Ветер гнал низкие, рваные облака, со злым свистом путаясь в парусе «Плясуна». Лодка летела, задрав нос, и я чувствовал каждую её судорогу. Потесь гудела под ладонями, передавая дрожь реки прямо в кости. Дар звенел натянутой струной. Я спинным мозгом чуял тяжесть воды, течение и две огромные тени впереди. Они перли на нас, взламывая реку своими килями.

Ладьи шли борт о борт, наглухо перегородив протоку. Левая, флагман — здоровенная, как плавучий гроб. Вдоль планширя сверкает начищенная сталь щитов, на ветру бьется красный вымпел, а на форштевне скалится вырезанная из дуба песья морда. На палубе кольчуги блестят, как рыбья чешуя. Сразу видно не речная шваль с топорами по наши души пришла. Сорок рыл, не меньше, и каждый готов пустить нам кровь. Правая ладья поменьше, но от этого не легче.

— Кормчий…

Голос Гнуса дал петуха. Он сидел на носу, вцепившись побелевшими пальцами в ложе самострела, сам бледный, как утопленник.

— Вижу, — отрезал я, не сводя глаз с флагмана.

— Их двое! Ярик, они ж нас в щепу…

— Рот закрой и слушай! — рявкнул я так, что Гнус вздрогнул. — Стрелять будешь в кормчего. Того, что на флагмане, слева. Видишь его?

Гнус судорожно сглотнул и кивнул. На высокой корме флагмана здоровенный детина навалился всем весом на рулевое весло. Рядом с ним, широко расставив ноги, стоял воевода в шлеме с глухой личиной.

— Рыжий!

— А⁈ — Рыжий сидел как каменный истукан, только глаза дико метались от одной вражеской ладьи к другой.

— Бей в воеводу. В того, что в шлеме.

— Я не попаду, Ярик! — взвизгнул он. — Далеко! На волне качает!

— Будет близко! Так близко, что болт ему руками в глаз воткнешь! Жди моей команды и не вздумай дернуть рычаг раньше времени!

Расстояние таяло с пугающей скоростью. Княжеские ладьи росли, заполняя собой весь мир, заслоняя небо. Весла били по воде ровным ритмом — раз-два, раз-два. Я слышал, как надрывается их загребной.

На флагмане зашевелились лучники. Один вскинул лук, натягивая тетиву до уха.

— Не тратить стрелы! — хриплый рык воеводы перекрыл шум ветра и плеск воды. — На таран их! В щепу дави голодранцев!

Лучник с неохотой опустил оружие. Они даже не попытались разойтись, чтобы взять нас в клещи. Зачем утруждаться? Мы для них — просто мусор на воде. Комар, которого сейчас размажут и пойдут дальше.

Гнус тонко, по-собачьи заскулил.

— Тихо. Не нервничай. Соберись, Гнус. На тебя вся надежда, — процедил я сквозь зубы. — Держи цель.

Флагман надвигался. Я уже видел вырезанные клыки на деревянной песьей морде, пену, кипящую под массивным носом, и лица гребцов. Они скалились. Для них это была веселая забава — хрустнуть мелкую лодчонку и посмеяться над тонущими смердами.

Еще немного.

Я держал потесь прямо. Давай, поверь, что мы оцепенели от ужаса.

Ещё чуть-чуть.

— Ярик!!! — заорал Рыжий срываясь на визг. — УХОДИ!!!

Деревянный пёс разинул пасть прямо над нами, нависая, как скала. До удара оставались мгновения.

Я с ревом рванул на себя потесь, вкладывая в поворот всю массу тела, и бросил руль вправо.

«Плясун» вильнул, как заяц из-под лап борзой. Парус с пушечным хлопком перекинуло на другой галс, ловя ветер. Нас швырнуло вперед и вбок, выдергивая прямо из-под смертельного удара.

Мы проскочили в волоске. Огромное резное брюхо пса со свистом пронеслось почти над нашими головами, закрыв солнце. Стена ледяной пены из-под их форштевня ударила нам в лица, обдав с ног до головы. «Плясуна» дико накренило на разошедшейся волне, борт почти черпанул воду, но я намертво вцепился в потесь, чуть не сломав от натуги плечо и выравнивая киль.

Тяжелая туша ладьи пролетела мимо по собственной инерции — такую массу быстро не остановить.

Мы вынырнули прямо в десяти шагах от кормы. Их кормчий с открытым ртом таращился на нас, не понимая, как мы выжили. Воевода только начал удивленно оборачиваться.

Сюрприз, сволочи.

— БЕЙ!!!

Гнус спустил тетиву с щелчком и болт с хрустом вошел вражескому кормчему под ключицу. Здоровяка крутануло на месте и швырнуло на палубу, как куль с дерьмом. Огромная потесь флагмана, потеряв хозяина, бешено заметалась в воде.

Рыжий выстрелил мгновением позже. Его болт со свистом прошел в ладони от лица воеводы и со стуком впился в мачту прямо у него за спиной. Воевода в ужасе отшатнулся, рефлекторно хватаясь за шлем.

— Эй, пёс помойный! — заорал я во всю глотку, перекрывая шум реки. — Шлем сними, а то обоссышь изнутри!

Воздух над нами злобно свистнул.

Первая стрела с шипением ушла в воду в пяди от борта. Вторая с хрустом впилась в корму, зло задрожав оперением в ширине ладони от моего колена.

— Морды в палубу! Вниз! — рявкнул я, не отпуская бьющейся в руках потеси.

Гнус мешком рухнул на мокрое днище, Рыжий сдавленно пискнул и вжался в борт, стараясь слиться с деревом. Третья стрела с гудением прошила воздух прямо над их головами, чудом не зацепив мачту.

Я оглянулся через плечо. Флагман позади рыскал по течению, потеряв управление. Раненый кормчий валялся на палубе, заливая доски кровью, а кто-то из дружинников отчаянно пытался поймать взбесившуюся в воде потесь.

Воевода стоял на корме и смотрел прямо на нас. Даже сквозь прорези его глухого шлема я чувствовал этот взгляд. Прямо видел, как он просчитывает расклад. Мы оказались у него за спиной, прямо между ним и вторым ушкуем. Как заноза в заднице. Если он сейчас плюнет на нас и пойдет дальше по своему плану — мы просто ударим ему в спину арбалетными болтами, когда он сцепится с нашим «Змеем».

— Чего он телится⁈ — прошипел со дна лодки Рыжий, не поднимая головы. — Пусть валит уже своей дорогой!

— Не свалит, — процедил я, выравнивая курс.

— Это с хера ли⁈

— Потому что он не дурак и спину нам не подставит.

Будто в подтверждение моих слов, воевода яростно рубанул кулаком воздух. Его рык долетел до нас над черной водой:

— Разворот! За лодкой! Утоплю тварей, на ремни порежу!

— Ох ты ж Макошь милостивая… — Гнус осторожно высунул нос из-за борта. — Он за нами⁈

— За нами.

— А второй?

Я бросил взгляд на левый фланг. Второй ушкуй продолжал мерно идти к Гнезду. Их воевода даже голову не повернул на крик воеводы. Приказ есть приказ.

— Второй идет на «Змея». Один на один, — хищно оскалился я.

— Это ж хорошо? — Гнус вдруг истерично хохотнул, адреналин ударил ему в дурную башку. — Кормчий, это ж мы их разделили⁈ План сработал!

— Разделили.

— Ха! — Гнус ткнул скрючившегося Рыжего кулаком в бок. — Слыхал, рыжая твоя морда⁈ Разделили!

— Слыхал, — Рыжий трясущейся рукой потрогал свою щеку, уставился на кровь от царапины на пальцах и поднял на Гнуса безумные глаза. — Только теперь эта махина за нами гонится, дурень ты стоеросовый!

— Ну и чё? У нас парус!

— Как «чё»⁈ Тридцать весел, идиота кусок! Догонят и намотают кишки на мачту!

— Не догонят! — Гнус с надеждой уставился на меня. — Ярик, скажи ему, что не догонят!

Стрела ударил в мачту прямо над моей головой. Дерево жалобно крякнуло, древко стрелы загудело.

— Догонят, — холодно сказал я.

Гнус подавился воздухом и заткнулся.

Позади раздался слаженный «ух». Флагман закончил разворот. Тридцать длинных весел одновременно вспороли черную воду. Пена снова вскипела под их форштевнем, а деревянная песья морда уставилась нам в затылок, стремительно сокращая разрыв.

— Догонят? — еле слышно, одними губами переспросил Гнус.

— Догонят, если останемся на открытой воде тягаться с их веслами.

— А если не останемся? — сглотнул Рыжий.

Я стиснул зубы и всем весом навалился на потесь, направляя легкого «Плясуна» в сторону от основного фарватера, прямо к боковой протоке.

Рыжий проследил за моим взглядом, и остатки крови разом схлынули с его лица. Он стал белее паруса.

— Нет… Нет, нет, нет, Ярик… Ты же не…

— Заряжай самострел, — бросил я, не оборачиваясь.

— Там Быки!!! — сорвался на поросячий визг Рыжий, тыча пальцем в сторону протока впереди, откуда доносился непрерывный рев рвущейся о камни воды.

— Заряжай, я сказал.

— Да ты сдурел, Кормчий⁈ Туда даже по большой воде не ходят! Только на лодках маленьких! Там камни с дом размером! Там вода кипит, нас перемелет в щепу быстрее, чем эти ублюдки!

Вжжжих-хрясь!

Стрела пробила наш парус насквозь. Натянутая ткань громко лопнула, разойдясь длинной уродливой прорехой. Края пробитого холста бешено захлопали на ветру, выбивая из паруса тягу. Мы начали терять скорость.

Я повернул голову и посмотрел Рыжему прямо в его паникующие глаза.

— Рыжий, — мой голос был тихим, но прорезал грохот воды лучше любого крика. — Заряжай. Или берись за весла и греби руками. Выбирай.

Рыжий выплюнул длинное проклятие, поминая Велеса, речных водяников и блудную мать вражеского воеводы, но самострел всё-таки схватил. Сапог в железное стремя, кованый крюк на толстую тетиву. Он откинулся всем телом назад, багровея от натуги, пока замок наконец не щелкнул, фиксируя смерть на взводе.

— Я знал… — прохрипел он, тяжело дыша и утирая кровь с рассеченной щеки. — Я знал, Кормчий, что с тобой сдохну! Еще тогда знал, когда ты нас через Зубы тащил!

— Но всё равно полез ко мне в лодку.

— А куда деваться⁈ — он бешено оскалился, показывая зубы. — В Гнезде тоска зеленая! Тут хоть подохнем весело!

— Весело ему! — истерично взвизгнул Гнус, вжимаясь в доски днища. — Нас сейчас утыкают стрелами, как ежа!

Воздух снова злобно свистнул. Стрела с влажным хрустом вырвала длинную щепу в ладони от моей руки. Еще одина со стуком вошла прямо в мачту.

— Лежать, я сказал! Морды в палубу! — рявкнул я.

Они распластались на мокром дереве. Я остался сидеть на корме один, навалившись грудью на потесь. Я был идеальной мишенью на фоне рваного паруса, но руки намертво срослись с рулем.

А за спиной мерно, неотвратимо бухал ритм. Раз-два, раз-два. Тридцать глоток, ревущих в такт. Толпа закованных в железо мужиков, которым воевода уже пообещал мои кишки.

— Кормчий! — Гнус задрал перекошенное от ужаса лицо. — А если мы в Быках днище пропорем⁈

— Значит, пойдем кормить раков!

— А если эти княжеские псы за нами сунутся⁈

— Значит, раки сожрут их!

— А если…

— Гнус! Заткни рот и молись!

— Да кому тут молиться-то⁈

Очередная стрела с мерзким стуком вонзилась в палубу ровно между раздвинутых ног Гнуса. Тот по-бабьи взвизгнул и судорожно отполз к борту.

— Своей мамке молись! — дико заржал Рыжий, дрожащими руками прилаживая болт на ложе.

— Моя мамка сукой была!

— Вот ей и молись! Суки щенков своих не бросают!

Гнус зашелся хохотом, от которого даже у меня мороз пошел по хребту.

— Не бросают! Ха! Мы сейчас на куски разлетимся, а этот рыжий упырь шутки шутит!

— А чё делать-то⁈ Плакать⁈

Но его смех мгновенно утонул в нарастающем гуле. Излучина надвинулась с пугающей скоростью. Каменные берега резко сжались, превращая реку в узкое горло. Плакучие ивы хлестнули мокрыми ветвями по остаткам нашего паруса, словно пытаясь удержать. Течение подхватило легкого «Плясуна», как щепку, и с силой швырнуло вперед.

А за излучиной ревело так, что закладывало уши.

Гнус приподнялся на локтях, выглянул за борт, и смех его оборвался, словно ему перерезали горло.

— Макошь заступись…

Впереди, от берега до берега, река превратилась в сплошной кипящий белый ад. Черные, склизкие валуны торчали из бешеной пены, как гнилые клыки гигантского чудовища. Вода ревела, закручивалась в смертельные воронки, с пушечным грохотом разбиваясь о камни и взметая тучи ледяных брызг.

Вот они Быки.

Для моей плоскодонки с малой осадкой — трудно, но проходимо. Я знал здесь каждую подводную скалу, каждую струю. Я таскал здесь лодку с повязкой на глазах.

Но для неповоротливого княжеского флагмана, с его глубоким килем и размахом весел… Это была верная братская могила.

И воевода это наконец понял. Его отчаянный, полный бессильной ярости вопль прорезал даже шум:

— Стой!!! Табань, сучье вымя!!! Стой, речная крыса!!!

Я даже не обернулся. Смотрел только на кипящую смерть впереди.

— В доски вжаться! Держитесь насмерть!

Вода взорвалась вокруг нас белым кипящим адом, когда «Плясун» с разгону нырнул в ревущую пасть Быков.

Воевода орал: «Табань!», но попробуй останови деревянную махину, когда её уже подхватило бешеное течение. Флагман, грузно задрав форштевень, втащило в кипящую пасть Быков. Теперь у них оставался только один шанс выжить — идти по моему следу.

Первый валун вынырнул слева — черная, склизкая глыба, густо облепленная пеной. Я рванул потесь на себя, всем весом наваливаясь на руль, и «Плясун» послушно вильнул. Мы обошли камень так близко, что я мог бы плюнуть на его блестящую макушку. Брызги хлестнули в лицо, забиваясь в нос и рот.

— В доски вжаться! — заорал я, хотя в этом адском грохоте меня вряд ли услышали.

Течение подхватило плоскодонку, как сухую щепку, и швырнуло в самое пекло. Валуны торчали из воды со всех сторон, между ними клокотала яростная пена. Обычный человек увидел бы здесь только первобытный хаос и неминуемую смерть.

А я видел дорогу.

Дар пел в крови натянутой тетивой, и Река покорно отвечала ему. Через дрожащую потесь я спинным мозгом чувствовал скрытые камни и течения. Безопасная вена глубокого русла вилась между валунами, как скользкая змея, и мне оставалось только танцевать на ее спине.

Я мог бы рвануть вперед. Бросить шкот на ветер, поймать струю, и легкий «Плясун» полетел бы сквозь пороги стрелой, оставив тяжелый флагман далеко позади и вскоре мы бы выскочили на чистую воду невредимыми.

Но тогда они выживут. Выгребут, развернутся, уйдут зализывать раны и позовут на реку целую армаду.

Мне это не подходит. Мы должны похоронить их здесь.

Я чуть стравил шкот. Парус потерял плотность ветра и жалобно хлопнул. «Плясун» клюнул носом и замедлился. Совсем немного, на полвздоха. Но этого было достаточно.

— Кормчий! — сорванный голос Гнуса чудом прорезался сквозь рев воды. Он смотрел на обмякший парус дикими глазами. — Кормчий, ты чего творишь⁈ Ходу давай!

— Сиди и не рыпайся!

— Да они же нас нагоняют!

— Пусть нагоняют.

Гнус вытаращился на меня так, будто у меня прямо на глазах выросла вторая голова. Рыжий затравленно обернулся, глянул на здоровенную ладью за кормой, потом перевел взгляд на меня.

— Ярик… — прохрипел он медленно, словно пытался успокоить буйного юродивого. — Они совсем рядом и они, мать их, гребут, а мы тормозим. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И чего тогда⁈

— Веду их.

— Куда ведешь⁈ На тот свет⁈

— Туда и веду.

Рыжий открыл рот, судорожно глотнул воздух, снова закрыл. Потом безнадежно махнул рукой и отвернулся к набегающей пене.

— Блаженный… — простонал он, вжимаясь в борт. — Леший меня дернул с блаженным в одну лодку сесть…

Флагман с ревом вломился в пороги следом за нами.

Я услышал их даже сквозь грохот яростный мат воеводы и натужный скрип корабельного дуба. Тяжелая махина перла сквозь буруны, как взбешенный медведь за вертким зайцем.

Умный воевода. Я видел, как он вцепился взглядом в корму «Плясуна», как его второй кормчий с точностью повторяет каждый мой маневр. Логика у него работала железно: раз мелкая лодка прошла здесь и не разбилась — значит, фарватер относительно чист. Значит, можно идти след в след.

Он только не знал одной маленькой детали. Мой «Плясун» скреб воду пузом едва ли на ладонь, а его боевой ушкуй сидел в реке по пояс взрослому мужику.

Очередной валун вынырнул справа. Я обогнул его широким, издевательским полукругом, специально оставляя место. Флагман сунулся следом, закладывая вираж.

ХРЯСЬ!

Чудовищный скрежет дерева о камень ударил по ушам. Флагман чиркнул пузом по подводной скале, над которой мы только что проскользнули как пушинка. Послышался треск, дикая ругань. Ладью опасно накренило, но они соскользнули с камня. Дыры пока не было.

— Кормчий! — Гнус судорожно заёрзал на мокрой банке, то и дело оглядываясь через плечо. — Они ближе! Совсем на хвост сели!

— Вижу.

— Тридцать шагов, Ярик! Тридцать!

— Слышу.

— Так делай чего-нибудь, Велес тебя дери! — взвыл он, срываясь на истерику. — Чего ты выжидаешь⁈ Сидишь, как пень гнилой!

Я не удостоил его ответом. Навалился на потесь, мягко проводя «Плясуна» между двумя осклизлыми валунами, и тут же коротко вильнул, уходя с края прожорливого водоворота. Флагман позади с натужным скрипом повторил маневр. Их длинные весла с хрустом скребли по подводным камням, гребцы надрывно матерились.

Хорошо. Пусть думают, что загоняют нас в угол.

Очередная стрела злобно свистнула над самым ухом и с шипением вонзилась в пену прямо перед нашим носом. Их лучники отчаянно пытались пристреляться, но лодку дико мотало на порогах, палуба уходила из-под ног, и прицел безнадежно сбивался.

— Двадцать пять шагов! — истошно визгнул Гнус.

Еще одна стрела со стуком впилась в мачту.

— Двадцать! Ярик, они нас…

— Гнус.

— Чего-о-о⁈

— Заткни рот и считай свои шаги молча.

— Да как я заткнусь, Кормчий, когда они уже…

Рыжий коротко сунул ему локтем прямо под дых. Гнус поперхнулся воздухом, булькнул и согнулся пополам, хватаясь за живот.

— Сказано заткнись — значит, захлопни варежку, — прорычал Рыжий, не сводя безумных глаз с кипящей воды за бортом. — Дай человеку думать.

— К-какой думать⁈ — просипел Гнус, пуская слюни. — Нас сейчас на абордаж возьмут и на ремни порежут!

— Не возьмут.

— Да откуда ты знаешь, рыжая твоя морда⁈

Рыжий повернул голову и посмотрел на меня взглядом смертника. Потом усмехнулся, размазывая кровь по подбородку.

— Не знаю, но Ярик нас еще ни разу не угробил. Может, и сегодня пронесет.

— «Может»⁈ Ты сказал «может»⁈

— А ты чего хотел? Чтобы наверняка? — Рыжий сплюнул в воду. — Тогда тебе на ладью надо было проситься. А в эту посудину только дурни да покойники садятся.

Я рывком провел «Плясуна» сквозь узкий просвет между камнями. Дерево днища жалобно скрипнуло. Флагман вломился следом, как привязанный на невидимую цепь. Воевода больше не орал благим матом. Он стоял на самом носу, ухватившись за оскаленную песью морду, и смотрел на меня немигающим взглядом палача.

Стрела с визгом чиркнула в ладони от моей левой руки, вырвав щепу. Еще одна стрела скользнула между мной и Рыжим, сбрив тому пару волосков на виске.

— Десять шагов! — не выдержал Гнус, хватаясь за голову. — Леший тебя сожри, Ярик, десять шагов! Они весла сушат, багры готовят!

Я не слушал и смотрел только вперед.

Река вдруг начала расширяться. Каменные клыки порогов расступались в стороны, буруны вроде бы редели, открывая широкое русло, но прямо по центру, там, где вода казалась самой глубокой, река странно бугрилась. Она вспучивалась неестественным горбом, за которым клубилась белая пена.

Там пряталось кое-что большое и острое

Зуб.

Я знал о нем и шел к нему. Огромный валун, заточенный рекой как лезвие топора, скрытый под обманчивой толщей воды. Он вырастал из самого дна прямо посреди фарватера. Увидеть его неопытным глазом можно было только в последний, предсмертный миг, когда отворачивать уже поздно.

Я вел княжеский флагман прямо на эту плаху.

Воевода не знал про Зуб. Для него этот гладкий, стремительный водяной горб означал только одно — выход из проклятых порогов. Чистая, глубокая вода. Прямая дорога, где его тридцать весел наконец-то догонят нас. Он видел, что мы идем прямо — значит, там чисто.

Я, не дрогнув рукой, направил нос «Плясуна» точно в центр этой кипящей белой шапки.

— Ярик… — голос Рыжего вдруг потерял все краски, став тихим, скрипучим и до жути трезвым. — Ярик, что там под пеной?

— Там конец, — не оборачиваясь, бросил я.

— Чей конец, Кормчий?

Я не ответил.

Десять шагов до Зуба. Гнус вцепился в мокрый борт. Рыжий не отрываясь смотрел вперед, на неумолимо приближающийся водяной бугор, и его лицо медленно, словно у висельника, вытягивалось от ужаса.

— Там камень… — завороженно прошептал он, не веря своим глазам. — Огромный камень, мать твою, да⁈

— Держитесь за что приколочено, — рявкнул я сквозь зубы. — Сейчас будет трясти!

Я уже видел сквозь марево брызг — жуткую, непроглядно-черную тень, таящуюся прямо под тонкой толщей белой воды.

За моей спиной воевода издал торжествующий, раскатистый рев. Он окончательно поверил в свою победу. Он думал, что мы сдались и в панике бежим на спасительную гладь, где через минуту его дружинники зацепят нас баграми.

Пора

Я с рыком выдохнул, навалился на потесь всем своим весом, едва не ломая ребра о рукоять, и одновременно до хруста в плече рванул шкот на себя.

«Плясун» прыгнул.

Левый борт ушел под ледяную воду. Пробитый парус хлопнул, мгновенно теряя тягу. Плоскодонка визгнула и нас сорвало в неконтролируемый занос. Мы неслись боком, вслепую скользя по бешеной пене, как пущенный умелой рукой камень-блинчик. В этот миг наше плоское дно было единственным, что отделяло нас от смерти.

Зуб с хищным шипением пронесся мимо. Буквально в локте от нашего борта.

Гнус истошно заорал, захлебываясь брызгами. Рыжий намертво обнял мачту, зажмурив глаза. Река мощной волной захлестнула через накренившийся борт, мгновенно заливая палубу по щиколотку.

Проскочили.

Я, задыхаясь, обернулся через плечо.

Флагман, подгоняемый веслами, инерцией и течением, летел прямо на белую шапку пены. Их киль уже вспарывал воду ровно там, где мы только что скользили.

Воевода увидел черную тень Зуба в самый последний миг. Его торжествующий оскал разом сполз. Глаза под краем шлема расширились от ужаса, а рот разинулся в отчаянном, беспомощном вопле:

— ПРАВО!!! ПРАВО БЕРИ, СУЧЬЕ ВЫМЯ!!!

Волк

На берегу мужики только начали расходиться, когда серое брюхо неба вдруг распорола красная искра. Сигнальная стрела с яростным шипением прочертила дугу над протокой.

Волк увидел её первым. Его рука мгновенно легла на рукоять топора.

Толпу словно кнутом хлестнули. Женщины истошно заголосили, хватая в охапку сопливых детей и волоча их прочь от воды, за спасительный частокол. Мужики, только что мирно обсуждавшие обводы плоскодонки, ломанулись к оружейному сараю, сшибая друг друга плечами, выхватывая боевые топоры, рогатины и щиты.

Никто не знал, какая сволочь пожаловала в гости. Дозорный на вышке успел пустить лишь одну стрелу.

И сквозь этот гвалт, перекрывая бабий визг, ударил хлесткий голос Кормчего:

— Два ушкуя! Отваливайте, я уведу одного за собой!

Волк замер, сузив глаза.

Кормчий уже стоял на корме своей плоскодонки, у самого уреза воды. У его ног, намертво вцепившись побелевшими пальцами в лавки, сидели Гнус и Рыжий. Лица у обоих были цвета скисшего молока. Выглядели они так, словно уже померли, просто от ужаса забыли лечь в землю.

«Два ушкуя». Волк бросил взгляд на протоку. Там висела непроглядная пелена тумана. Ни черта не разглядеть даже на полсотни шагов, а этот тощий засранец орет так уверенно, будто лично каждому вражескому гребцу в глаза заглянул.

«Откуда, леший тебя дери, ты это знаешь⁈»

Волку до зуда в костяшках захотелось схватить Ярика за грудки, тряхнуть так, чтоб позвонки хрустнули, и рявкнуть в лицо: «Не брешешь⁈»

Но он лишь скрипнул зубами и промолчал, натягивая кольчугу.

Слова Кормчего сбывались каждый проклятый раз. Мель, ночной караван, проход через гиблое место вслепую… Этот заморыш чуял реку и смерть так, как другие чуют запах браги. Если он говорит «два» — значит, там две ладьи.

— Кормчий! — Бурилом, раскидывая паникующих мужиков, как слепых щенков, вылетел на мокрый причал. — Куда, мать твою⁈

— Отвлеку флагман! — крикнул Ярик, не дрогнув. — Пока они вместе, нашему «Змею» кишки выпустят! Выводите ушкуй на воду, Атаман! Готовьтесь к бою!

— На этой щепке отвлечешь⁈

— Моя щепка ходит против ветра, а их корыта — нет! Выводите «Змея»!

Бурилом смерил взглядом трясущихся Рыжего с Гнусом, потом посмотрел в холодные глаза Ярика.

— Иди, — глухо бросил Атаман.

Ярик одним ударом оттолкнул лодку и рванул шкот. Парус звонко хлопнул, ловя порыв ветра, и «Плясун» прыгнул в туман. Десять ударов сердца — и плоскодонка без следа растворилась в сером мареве.

Волк сплюнул в воду и поудобнее перехватил топорище.

Если Кормчий сегодня сдохнет — это будет паршиво. Кто тогда будет придумывать им новые, изощренные игрушки для убийства?

Волк зло мотнул головой, вытряхивая лишние мысли, и одним слитным движением перемахнул через борт «Змея».

— Шевелитесь! — рявкнул он во всю луженую глотку. — Шевелитесь, лапотники, мать вашу через колено! Кормчий там один под топоры пошел, а вы тут телитесь!

Бурилом удивленно обернулся. Волк, который обычно цедил слова сквозь зубы и лишний раз рта не разевал, сейчас орал как взбешенный десятник.

— На весла, я сказал! — прорычал Волк. Он сгреб за шкирку опешившего ватажника и с силой швырнул его прямо на банку, словно слепого котенка. — Он за ваши шкуры подыхать пошел, паскудники, а вы копошитесь, как вши в тулупе!

Ватажники оторопело вытаращились на него. В голосе Волка звенело такое бешенство, что суровые мужики молча похватали весла даже быстрее, чем от окрика самого Атамана.

— Слыхали Волка⁈ — громыхнул Бурилом, перехватывая инициативу. По его взгляду было ясно — эту вспышку он запомнит надолго. — Навались! Руби канаты! Отваливай!

Обрубленные канаты с плеском полетели в воду. Старый Щукарь навалился грудью на потесь, разворачивая нос «Змея» к стремнине. Его жилистые руки ходили ходуном от натуги. Весла вразнобой ударили по воде — как всегда бывает в первые гребки, пока гребцы не поймают единый ритм. Ушкуй качнулся и нехотя пополз вперед, отрываясь от спасительного причала.

Волк вцепился в борт, до боли вглядываясь вдаль. Расстояние сокращалось, утреннее речное марево расходилось, и теперь он своими глазами ясно видел то, о чем кричал Кормчий.

Два ушкуя. Точно два. Перли прямо на Гнездо.

Флагман — хищная тварь. Красные вымпелы с золотым шитьем трепал ветер, начищенные щиты вдоль бортов стояли сплошной стеной. На форштевне скалилась песья морда. Там сидела элита — Волк сразу признал их породу по одинаковой выправке, по дорогому блеску кольчуг и той наглой, хозяйской уверенности, с какой они резали воду.

Второй шел рядом. Этот был погрязнее: щиты на бортах разномастные, битые, железа поменьше, зато гребли слаженно. Наемники. Речные псы войны. Сорок клинков на одном, тридцать на другом. Против горстки оборванцев на их «Змее».

А между этой стальной лавиной и Гнездом метался «Плясун». Крохотный как оса перед двумя разъяренными волами.

Волк до хруста в пальцах сжал борт. Он смотрел, не моргая, как Кормчий ведет свою плоскодонку прямо в лоб головному флагману. Будто этот тощий выродок всерьез вознамерился протаранить махину, которая тяжелее его лодки раз в двадцать.

— Рехнулся… — сиплым голосом выдохнул стоящий рядом Лыко. — Чисто рехнулся. На том свете уже место себе застолбил…

Волк не ответил.

«Плясун» несся навстречу смерти. Дерзкий и мелкий, как брошенный в лоб великану камень. Волк заметил как на вражеском флагмане засуетились лучники, но вожак в глухом шлеме брезгливо отмахнулся — мол, не тратьте железо, раздавим килем. И лучники опустили оружие. Зачем стрелять в мошку, если ее можно размазать подошвой?

Дистанция таяла. Лодка Ярика летела прямо под деревянного оскаленного пса в распахнутую пасть. Волк перестал дышать.

А потом Кормчий вильнул.

«Плясун» рванулся в сторону в тот самый распоследний миг, когда между ним и смертью оставалось меньше длины весла. Прыгнул так резко, что Волку на секунду показалось, будто плоскодонка с треском переломилась пополам.

Но нет…

Лодка чудом проскочила перед самым носом ушкуя.

И тут же до них донеслись два сухих щелчка арбалетных замков.

Кто-то здоровый на корме флагмана вдруг мешком рухнул на палубу, а воевода шарахнулся в сторону, хватаясь за шлем, будто ему под личину залетел раскаленный уголь.

— Попал… — с хищным восхищением выдохнул Волк, чувствуя, как по жилам снова побежал огонь. — Попал, паскудник везучий.

Голос Кормчего долетел до них — слов было не разобрать, но дерзкий и обидный тон Волк узнал. Такой бывает у человека, который плюнул смерти в морду и хохочет, потому что ему уже нечего терять. «Плясун» вылетел за корму флагмана на чистую воду и пошёл к боковой протоке.

И флагман погнался за ним.

Тяжёлая махина начала разворачиваться, ломая строй, перекрывая обзор второму ушкую. Волк хмыкнул, глядя как вражеский Воевода ревёт на корме, размахивая руками и вёсла молотят воду вразнобой, пока новый кормчий ловит потесь вместо раненого.

Воевода клюнул на трёх оборванцев в лодке. Погнался за добычей, которая того не стоила, вместо того чтобы идти на Гнездо и раздавить ватагу одним ударом.

Два было. Стал один.

Волк выдохнул сквозь зубы и разжал пальцы.

Кормчий опять сделал невозможное. Откуда он знал, что их двое, когда дымка стояла и ни одна живая душа на берегу не видела дальше полусотни шагов — леший его разберёт, и Волк дал себе слово, что однажды вытрясет из этого заморыша правду, даже если придётся держать его за ноги над водой. Но это потом. Сейчас есть дело поважнее.

Второй ушкуй продолжал идти на Гнездо как будто ничего не произошло. Его воевода стоял на носу и даже головы не повернул вслед за флагманом.

В лоб — сомнут. Стенка на стенку — дохлое дело. Значит, бой будет нечестным.

Волк перевёл взгляд на самострелы, уложенные вдоль борта.

Четыре штуки. Новенькие, со стальными дугами, которые тускло поблёскивали в утреннем свете. Микула делал их все последние дни, ругаясь так, что куры во дворе перестали нестись, потому что бесноватый Кормчий придумал эту штуковину, которая пробивала щит.

Волк знал, что делать.

— Лыко, — позвал он.

Правая рука возник рядом мгновенно, словно ждал.

— Здесь.

— Бери Сивого и Брагу. Самострелы готовьте упор в борт. Стрелять только по моей команде, и если кто спустит раньше — я ему руки переломаю.

Лыко глянул на вражеский ушкуй, который рос на глазах, прищурился и перевёл взгляд на самострелы.

— Кого бьём?

— Корму. Кормчего на потеси и того, кто орёт громче всех. Вожака.

— Подпустим близко?

— На пятьдесят шагов, чтобы успеть несколько раз выстрелить.

Лыко присвистнул.

— Они нам сейчас полпалубы стрелами утыкают, — сплюнул он.

— Плевать, — оскалился Волк. — Стрелы не пробивают кольчугу, а болт — пробивает. Снимаем командиров. Без башки тело не воюет.

Лыко усмехнулся по-волчьи, показав щербатые зубы, кивнул и ушёл к борту. Через минуту трое бойцов белой кости выстроились вдоль планширя: Сивый облизнул пересохшие губы и устроил ложе поудобнее, Брага сплюнул за борт и потёр ладони, а Лыко просто стоял и щурился на приближающегося врага с тем выражением, с каким щурится охотник на крупную дичь, которая сама идёт на рогатину.

Волк взял четвёртый самострел и положил его на борт. Провёл пальцами по ложу, ощутил гладкое дерево и холод стальной дуги. Чужое оружие из головы приблуды, которого он привязывал к форштевню и рук кузнеца, который почти не спит последнюю неделю и посылает всякого, кто к нему обращается.

Лучшее оружие, что Волк держал в руках за всю свою паршивую жизнь.

Вражеский ушкуй шёл на них. Вёсла молотили воду слаженным ритмом, лучники на носу натягивали тетивы, и было видно, как солнце играет на наконечниках стрел.

Сто пятьдесят шагов. Сто.

— Ждём, — сказал Волк тихо, так, чтобы слышали только свои. — Пусть подойдут поближе.

Он положил палец на спуск и прищурился, ловя в прицел далёкую фигуру на корме вражеского ушкуя.

— А мы им покажем где раки зимуют.

Первые стрелы ударили в борт «Змея» на восьмидесяти шагах.

Звук был до одури знакомый — костяной стук, будто кто-то с размаху колотил тяжелой палкой по мерзлому забору. Смертоносное железо с вонзалось в доски и навешанные вдоль борта щиты. Стрелы торчали оперёнными щепками, мелко и злобно подрагивая на ветру, и издали казались почти безобидными. Одна с шипением прошла над головой Клеща и канула в воду за кормой, другая высекла искру из шлема Лыка и срикошетила в сторону. Третья с глухим хряском впилась в весло так глубоко, что гребец матюгнулся сквозь зубы: «Ах ты ж погань!», едва не выронив деревяху из рук.

— Морды в палубу вмяли! — рявкнул Бурилом с кормы, перекрывая свист ветра. — Пригнитесь, песьи дети!

Ватажники послушно втянули головы в плечи, прячась за спасительное дерево бортов.

Волк не пригнулся. Он стоял в полный рост, холодно щурясь на надвигающийся вражеский ушкуй через узкую щель между двумя щитами, и мерно считал шаги.

Семьдесят.

Лучники на носу вражеской лодьи натягивали тетивы стройно, без суеты, как люди, бравшие на абордаж не один десяток купеческих лодок. Стрелы летели стаей, со злым гулом, втыкаясь в дерево и со свистом прошивая воздух над головами ватаги. Рядом с Волком глухо рыкнул Брага — стрела порвала ему суконный рукав и глубоко чиркнула по предплечью. Брызнула кровь, но Брага только зашипел, поминая всех болотных тварей, и еще крепче вжал деревянное ложе своего взведенного самострела в планширь.

— Волк! — истошно, срываясь на визг, крикнул кто-то из молодых гребцов с первой банки. — Волчара, чего телишься⁈ В ежа превратимся! Бей их!

Волк даже ухом не повел.

— Ждём, — бросил он глухо, не отрывая взгляда от цели. — Ближе подпустим. Дадим этой швали поверить.

Шестьдесят шагов.

Залпы стали плотнее, вражеский вожак что-то яростно орал своим, и те били слаженно, по три-четыре стрелы разом, густо засевая палубу «Змея» от носа до кормы.

Древко с чёрным вороновым оперением с мерзким хрустом вошло в ключицу Ухвату, сидевшему на третьей банке. Здоровяк по-звериному взвыл, выронил весло, вцепился в торчащую деревяшку обеими руками и тяжело завалился на бок.

— Перун меня раздери! — взревел сосед, подхватывая брошенное весло и наваливаясь на него двойным весом. — Греби, братцы! Греби, не бросай ход!

Пятьдесят пять шагов.

Волк уже отчетливо видел их лица. Уверенные, сытые морды наемников. Они смотрели на «Змея» с тем брезгливым превосходством, с каким цепной волкодав смотрит на бродячую шавку. Они были уверены, что против них вышли речные оборванцы.

Пятьдесят. Идеально.

— Бей, — сказал Волк.

Он не кричал, но Лыко услышал, и Сивый услышал, и Брага с кровоточащей рукой услышал тоже — потому что у каждого из них уже сводило пальцы на рычаге.

Четыре замка щёлкнули разом.

Звук был сухой, безжалостный и короткий. Совсем непохожий на певучее гудение лука — скорее резкий треск, будто великан разом переломил четыре толстые сухие ветки. Граненые болты сорвались с направляющих с такой чудовищной скоростью, что глаз не успевал их уловить. Они мелькнули серыми росчерками и растворились в коротком пространстве между лодками.

А в следующий миг Волк с хищным удовлетворением увидел, как игрушки Кормчего собирают свою жатву.

Вражеский кормчий стоял на высокой корме, навалившись грудью на потесь. Арбалетный болт ударил ему в грудь, чуть левее середины. Острый граненый шип прошил толстый слой вываренной буйволиной кожи так легко, будто это была гнилая дерюга.

Кормчий даже не успел разинуть рот. Удар крутанул его и сбил с ног. Рулевое весло, внезапно лишившись хозяина, бешено мотнулось в сторону и со стуком снесло челюсть ближайшему гребцу.

Их вожак стоял на самом носу. Здоровенный, широкоплечий упырь в открытом железном шлеме и стеганом кафтане с нашитыми стальными бляхами. Он прикрывался щитом и яростно махал шипастым чеканом, что-то рыкая своим людям.

Болт пробил дерево щита насквозь и впился вожаку глубоко в бедро. Ноги у здоровяка подломились мгновенно, будто кто-то невидимый выбил из-под него колоду. Он с диким воплем рухнул на колени, выворачивая руку. Древко болта не выдержало и с сухим треском лопнуло. Здоровяк кулём ткнулся лицом в настил, а пробитый щит с торчащим из него окровавленным огрызком загрохотал рядом.

Третий болт достал лучника, вздумавшего отсидеться за щитом. Граненое жало ударило низом, прямо под обрез щита, прямо в колено.

Четвертый выстрел пропал зря — Сивый сдернул самострел, и короткий болт, зло свистнув над чужими шлемами, сгинул в серой дымке за кормой.

Три из четырёх. На пятидесяти шагах, с качающейся палубы — три из четырёх.

Вражеский ушкуй дрогнул. Это было видно сразу, как видно, когда лошадь спотыкается на полном скаку — мгновенная заминка, сбой ритма. Вёсла, которые секунду назад молотили воду слаженно, вдруг заработали вразнобой. Потесь болталась и нос корабля начал уходить вправо, подчиняясь течению. Воины на палубе озирались, пытаясь понять, что произошло. Они ждали свиста стрел, но ничего подобного не было: их вожак лежал лицом в доски, кормчий хрипел на корме, и никто не мог объяснить, какая сила их положила.

— Заряжай! — рявкнул Волк, и руки его уже делали то, чему он научился за эту неделю.

Ногу в стремя на носу самострела. Наклон вперёд, поясной крюк цепляет тетиву — он почувствовал, как стальная дуга поддаётся нехотя, потому что в ней запасено столько силы, что хватит пробить быка насквозь. Откинулся назад всем телом, и зацеп щёлкнул. Болт лёг в желобок. Ложе к плечу. Прицел.

Рядом щёлкали, заряжая, Лыко, Сивый и Брага.

Тридцать шагов.

Вражеский ушкуй продолжал сносить течением, на корме кто-то кинулся к потеси и пытался выровнять корабль, а лучники стреляли вразнобой, без команды, каждый сам по себе. Стрелы их ложились всё хуже — корабль рыскал и палуба ходила под ногами.

— Бей, — сказал Волк.

Второй залп на тридцати шагах — это уже было как бить в упор. Болт Волка ударил того, кто схватился за потесь, — молодой парень, без шлема, успел обернуться на звук и получил гранёный наконечник в бок, под рёбра. Железо пробило войлочный кафтан насквозь. Парня перекинуло через потесь и выбросило за борт. Он ушёл в воду без крика, только руки мелькнули над поверхностью и пропали.

Лыко положил второго лучника — болт вошёл в живот и согнул его пополам. Брага попал в щит. Болт пробил его и ранил руку бойца. Сивый промазал снова, и Волк подумал, что надо будет с ним отдельно поработать, если они все сегодня выживут.

Шесть человек за два залпа. Вожак, кормчий, второй кормчий, два лучника и один воин со щитом. Шесть из тридцати с лишним — командиры, рулевые, те, кто держал этот корабль единым целым.

На вражеском ушкуе начиналась свалка. Кто-то орал, чтобы перехватили потесь, кто-то пытался развернуть лучников в сторону «Змея», но лучники и так стреляли, а толку с их стрел было всё меньше — корабль мотало. Один воин в кольчуге вскочил на корму и заорал, пытаясь собрать людей вокруг себя. Волк подумал, что надо бы его снять третьим залпом, но расстояние таяло слишком быстро, и перезарядить они уже не успевали.

— Вёсла! — загремел Бурилом. — Навались, псы! Борт в борт, кошки готовь!

Гребцы рванули так, что «Змей» прыгнул вперёд, как собака, которую спустили с цепи. Двадцать шагов, пятнадцать, десять — вражеский ушкуй надвинулся стеной мокрого дерева, щитов и перепуганных лиц. Волк успел выстрелить ещё раз, последний, почти не целясь, от живота — болт ушёл в толпу на палубе и кого-то свалил, он даже не разглядел кого.

Удар.

Борта столкнулись с хрустом и скрежетом. Дерево врезалось в дерево, «Змей» содрогнулся от носа до кормы, и Волк едва устоял на ногах, вцепившись в борт. Железные кошки полетели через борт — Клещ метнул первую, Бугай вторую. Крючья вгрызлись в чужое дерево, верёвки натянулись, и корабли сцепились, как два зверя, вцепившихся друг другу в загривок.

— На борт! — проревел Бурилом, и его голос перекрыл всё — крики, лязг, плеск воды, хруст дерева. — На борт, ватага! Руби!

Атаман перевалился через планширь первым. Огромный, с боевым топором в правой руке и малым щитом в левой. Он обрушился на вражескую палубу как медведь, который вламывается в овчарню. Первый же удар его топора раскроил щит ближайшего воина от верха до умбона, второй удар смял шлем вместе с головой. Бурилом пошёл вперёд, работая топором широко и страшно, расчищая место для тех, кто лез следом.

За ним повалили ватажники — с рёвом, с матом, с топорами, ножами, кто с чем. Карабкались через борт, прыгали на чужую палубу, скользили по мокрым доскам и тут же бросались в драку. Кряж, здоровенный мужик с бородой до пояса, перемахнул через планширь с рогатиной наперевес и насадил на неё первого попавшегося. Клещ, уже истекающий кровью из рассечённого лба, бил коротким топором, быстро и зло, целя в шеи и подмышки, туда, где стёганка и кожа не защищали.

Волк бросил самострел на палубу «Змея» и вытащил топор.

Он лёг в руку привычно и правильно. Единственное наследство, которое Волк сохранил от прежней жизни, — всё остальное отняли, пропил, проиграл в кости, растерял по дорогам. А топор остался, потому что для воина топор — это рука, а руку не продают.

Он перешагнул через борт на вражескую палубу.

На него тут же вылетел дружинник — злой молодой парень с топором и щитом, в набивном кафтане с нашитыми железными бляхами. Парень ударил сверху, замахнувшись от плеча — сильно, широко, с разворота, чтобы разрубить от ключицы до пояса.

Волк даже не стал парировать. Шаг в сторону — чужой клинок свистнул мимо. Ответный порез по запястью — короткий, как росчерк. Пальцы разжались, топор грохнул на доски. Пока парень тупо смотрел на свою руку, Волк вбил ему острие под подбородок, над воротом кафтана.

Следующий был умнее. Щит, кистень, цепкий взгляд. Волк не стал ждать — ударил первым.

Удар в щит — отскок. В голень — отбит. Финт в голову и тут же — рубящий по руке с щитом. Топор рассек рукав стеганки и вошел в мясо. Воин дернулся, щит повис. Волк добил вторым ударом — под мышку, в незащищенный бок.

Вокруг кипела свалка. Наемники, потеряв командиров, бились зло, умело, но вразнобой — каждый сам за себя. Ватажники давили кучей. Наваливались по двое-трое, валили. В тесноте абордажа злость и численность били одиночное мастерство.

Волк шёл к корме. В голове — звонкая пустота. Только ритм боя. Шаг — удар. Блок — ответ.

У мачты возвышался Бурилом. Весь забрызганный красным, дышит тяжело, как загнанный конь. У ног — три трупа. Рядом Кряж тыкал во врагов обломком рогатины, как коротким копьем.

Последние пятеро сбились на корме. Прикрылись щитами, огрызались топорами и клевцами. В центре — тот самый десятник. Единственный, у кого в руке был меч. В глазах его читалась обреченность крысы, загнанной в угол.

Волк остановился в двух шагах.

— Бросай железо — будете жить.

Десятник сплюнул:

— Пошёл ты.

Волк пожал плечами. Кивнул Лыку.

Навалились вдвоем. Оттеснили его. Десятник оказался хорош — успел отбить удар Волка, но Лыко вогнал ему нож в бок, под ребра. Десятник охнул, согнулся. Волк добил ударом в горло.

Остальные наемники, поняв, что вожаки мертвы, с лязгом побросали оружие на залитые кровью доски.

Над сцепившимися кораблями повисла тишина. Её нарушал только плеск волны о борта да сиплые хрипы умирающих. Волк молча вытер окровавленное лезвие топора о штанину убитого под ногами и огляделся, оценивая цену победы.

Ватага недосчиталась четверых. Двое молодых, Лёд и Тёрка, лежали зарубленные у борта — Волк хорошо помнил их имена. Мох зарубил двоих прежде чем его проткнули насквозь. Раненых набралось с дюжину. Ухват со злобной руганью держался за древко стрелы, засевшей в плече, Кряж морщился, зажимая разрубленную через стеганку бочину, Клещ мотал на порезаную башку грязную тряпицу.

Но у чужаков дела обстояли куда паршивее. Четырнадцать мертвецов устилали палубу. Причем семеро легли от болтов. Восьмерых уцелевших сейчас вязали.

Больше трех десятков крепких, битых жизнью рубак было на этом княжьем ушкуе. И их строй смяли, раскатали за пару десятков вздохов только потому, что четыре деревянных самострела выкосили всю верхушку первым же залпом. Волк опустил взгляд на один из самострелов, лежащих на банке. Страшная вещь в умелых руках. Меняющая все уклады.

Он отвернулся от трупов и посмотрел вдаль. Утренняя дымка уже рассеялась.

— Атаман, — бросил Волк, не оборачиваясь. — Надо идти за Кормчим.

Бурилом подошёл сбоку, вытирая лицо.

— Думаешь, живой он еще?

— Если мертвый — мы сегодня проиграли, Бурилом, — ответил Волк, глядя на пустую воду. — Даже с этой богатой добычей.

Атаман глянул на своего цепного пса потемневшими глазами, скрипнул зубами и коротко кивнул.

— Щукарь! — рявкнул он на всю реку. — Разворачивай! Кошки руби! Идём за Кормчим! Приготовиться к бою!

Щукарь тут же навалился грудью на потесь. Волк одним прыжком перемахнул через борт обратно на палубу «Змея».

Где-то там, за дальним мысом, тощий заморыш на лодке-плоскодонке уводил за собой целый боевой корабль с элитой.

Надежды на то, что Малёк уцелеет, было с гулькин нос. Но если кто и мог обмануть саму смерть на этой реке — то только этот чертов колдун.

Ярик

Форштевень вражеского ушкуя с размаху влетел в Зуб. Грохот удара был такой, словно раскололась сама земля.

Всё это время я намертво сжимал потесь и смотрел за корму. Гнус с Рыжим тоже застыли, вытаращив глаза. Оторваться от этого зрелища было невозможно — так же, как невозможно отвернуться от ревущего лесного пожара или схода лавины.

Резная песья морда на носу флагмана лопнула, как гнилой орех. Корабельный дуб смяло, толстые доски обшивки с визгом разошлись веером, и чудовищный треск перекрыл даже шум быков. Ушкуй подбросило на водяном горбе, развернуло лагом и с размаху приложило о камень второй раз. Теперь с жутким хрустом лопнули шпангоуты.

Мачта качнулась, со свистом описала дугу и рухнула на палубу. Она прошлась по людям у борта, как коса по траве. Кого-то смело за борт, словно тряпичных кукол.

Вода хлынула в пробитое брюхо. Намертво севший на Зуб флагман начал крениться. Палуба стремительно уходила из-под ног, люди дико метались, скользя по мокрой древесине, сбивая друг друга и цепляясь за снасти.

А потом в воду посыпалась тяжелая гридь. Элита княжеского войска, ударный кулак воеводы. Все в полном железе, в кольчугах и шлемах. Когда нос окончательно смяло, а корму задрало вверх, они посыпались за борт, как горох. Кто-то прыгал сам, в слепой панике надеясь выплыть, кого-то спихнуло рухнувшей мачтой, остальные просто скатились по накренившейся палубе прямо в кипящую пену.

В тихом омуте у них еще был бы крохотный шанс: сбросить шлем, отрезать пояс, стянуть через голову стальную рубаху. Но здесь, в бешеной мясорубке Быков, где струя крутила и с размаху била о камни, они покойники. Пороги безжалостно глотали их одного за другим. Через десять ударов сердца на поверхности осталась только белая пена да щепки.

Толпа мужиков в железе пошли кормить раков за время, которого хватит лишь трижды набрать в грудь воздуху.

Я видел, как тонут люди. Баренцево море в прошлой жизни хорошо мне это продемонстрировало — человек уходит под лед, и ты стоишь на палубе, бессильный что-либо сделать. Но там убивал холод, а здесь их убило железо, которое должно было защитить от топора и стрелы. Железо, ради которого они продавали свою кровь и жизнь.

Рыжий рядом со мной сипло выдохнул:

— Камнем на дно…

Гнус молча таращился на тонущий ушкуй. Лицо у него стало цвета паруса, а кадык судорожно дергался, будто Гнус пытался проглотить ежа, застрявшего в горле.

Флагман окончательно лёг на бок. Река заливала его нутро всё быстрее. Те, кто уцелел, сигали в воду и из последних сил гребли к торчащим валунам. Эти были налегке, поэтому река их отпускала.

Вражеский воевода стоял на корме до последнего. Потом снял шлем и бросил его в воду. Шлем пошел ко дну камнем. Воевода вынырнул и загреб к черной макушке Зуба. Плыл он неловко, рывками, работая только одной рукой — вторую намертво прижимал к пробитому боку.

— Живучий упырь, — с невольным уважением процедил Рыжий, не отрывая взгляда от воды.

Гнус судорожно сглотнул и крепче вжал приклад самострела в плечо. Голос его мелко дрожал:

— Кормчий… может, добьем? Пока они в воде барахтаются?

Я холодно посмотрел на него. Тощий, насквозь промокший, трясущийся от адреналина и холода. Вцепился в свое деревянное ложе, словно оно могло спасти его от всех бед на свете.

— Болты побереги. Негоже подранков добивать, — отрезал я. — Они на голых камнях посреди стремнины. Без лодки и оружия. Река их сама стережет получше любого острога. Потом заберем.

Гнус опустил самострел, и по его бледному лицу было видно — он до одури рад этому запрету. Убивать безоружных в воде ему на самом деле не хотелось.

Рыжий с тревогой обернулся в сторону Гнезда. Там сейчас насмерть бился «Змей». И говорить ничего было не нужно — мы все понимали, что пока мы тут топили флагман, ватагу могли пустить на дно.

Течение успело протащить «Плясуна» ниже порогов, пока мы глазели на крушение. Я навалился грудью на потесь, закладывая крутой разворот, чтобы вывести плоскодонку из водоворотов и лечь на обратный курс.

И тут мы их увидели.

Ниже Быков, куда струя выплевывала всё, что не перемолола на камнях, торчал осклизлый валун. На нем, в полусотне шагов от левого берега, сидели выжившие чужаки. Человек пять или шесть. Мокрые, безоружные, они жались друг к другу, как озябшие воробьи, а ледяная вода зло облизывала камень со всех сторон, грозя слизать и их при первом же неверном движении. Те, кто успел скинуть железо, всё-таки выгребли.

Один из чужаков, молодой и широкоплечий, вскинул голову на скрип наших уключин. Лицо у него было разбито, на лбу запеклась черная корка. Он смотрел на нас с бессильной злобой, готовый рвать глотки голыми зубами, даже точно зная, что это конец.

Гнус снова дернулся к самострелу.

— Сказано — не трожь! — рявкнул я. — На весла налегайте! Парус порван, на рванине против струи не вытянем. Гребите, жилы рвите, если хотите узнать, уцелел ли наш Атаман!

Я выровнял руль и началась каторга. Каждая сажень против течения давалась с кровью. «Плясун» полз обратно к Гнезду, как раненый зверь. Гнус надсадно пыхтел, брызгая слюной и поминая всех речных жителей, Рыжий греб молча, стиснув зубы.

Мы прошли мимо того самого валуна в двадцати шагах. Широкоплечий проводил нас ненавидящим взглядом. Остальные даже голов не подняли — сидели, тупо уставившись в бурлящую воду, а один мелко трясся всем телом. И непонятно было, от ледяной воды его так колотит, или от пережитого ужаса.

Я лишь запомнил это место. Камень у левого берега, сразу за нижним перекатом Быков.

Мы вползали обратно, и с каждым гребком берега становились всё знакомее. Вот затопленная коряга, за которую старый Щукарь вечно цепляет свою лодку, когда латает сети. Вот песчаная отмель, а вот и мыс, за которым прятались наши причалы.

Рыжий увидел первым.

— Дым, — сказал он, и его весло замерло в руках.

Я привстал на корме и увидел тонкую серую полосу над деревьями, но это был печной дым из трубы кузницы Микулы, а на воде, в полуверсте от Гнезда, разворачивался «Змей».

Рядом с ним болтался опустевший чужой ушкуй.

— Наши! — выдохнул Гнус. Голос у него сломался на середине слова. — Наши, живые, леший их задери!

Рыжий ничего не сказал, но на лице его расплывалась такая счастливая улыбка, что рассечённая щека наверняка болела, но ему было плевать.

Нас заметили с палубы «Змея» одновременно с тем, как мы заметили их. Кто-то на носу заорал и замахал руками, потом подхватил второй, третий, и вот уже весь борт ушкуя орал и показывал на нас пальцами. Я заметил, как Щукарь на корме привстал, приставил ладонь козырьком, щурясь на воду, и его сухое старое лицо разъехалось в широкой ухмылке.

Вёсла «Змея» ударили по воде, и ушкуй пошёл нам навстречу.

Мы сближались быстро. Когда между лодками осталось шагов тридцать, огромный, забрызганный кровью Бурилом вышел на нос «Змея». Он смотрел на нас и качал головой, будто не верил собственным глазам.

— Кормчий! — проревел он, и голос его перекатился над водой. — Живой, паскудник⁈

— Живой! — заорал я в ответ. — Флагман на Зубе! Разбили мы его!

На палубе «Змея» стало тихо. Ватажники переглядывались, открывали рты, кто-то переспросил соседа, тот переспросил другого.

— Как — разбился⁈ — это Щукарь. В его голосе сквозило недоверие, будто я сказал ему, что рыба научилась летать.

— На Зуб навёл! Они за мной в Быки полезли и на Зуб сели на полном ходу! Тяжёлая гридь на дне! Горсика людей на камнях сидит!

Повисла тишина, а потом «Змей» разразился рёвом.

Орали все разом и рёв этот покатился по воде и ударился о берега. Ватажники колотили вёслами по воде, по бортам, друг друга по спинам. Кряж, с перевязанными рёбрами, схватил соседа в охапку и тряс его, как тряпку, и оба ржали, и оба были в крови.

Кто-то завыл по-волчьи, задрав башку, и вой подхватили ещё двое. Этот вой мешался с хохотом и руганью, и всё это вместе было похоже на безумие, но это было безумие людей, которые готовились умирать, а теперь поняли, что выжили.

— Кормчий! — орал Клещ с рассечённым лбом, свесившись через борт. — Кормчий, ты бешеный! Ты лучший, слышишь⁈

— Трое на лодке против сорока! — хохотал кто-то. — Трое! На скорлупке!

Гнус стоял на носу «Плясуна». Его рот растянулся до ушей, и он махал руками, как будто это он лично разнёс флагман по брёвнышку. Рыжий сидел на банке и скалился кривой ухмылкой. Молча показывал ватажникам кулак, и ватажники орали ему в ответ.

Бурилом дождался, пока рёв утихнет. Поднял руку, и палуба замолчала, потому что когда Атаман поднимает руку — молчат все, даже после победы.

— К борту, — велел он. — Принимай «Плясуна».

«Змей» подошёл, и ватажники перекинули верёвки, притянули нашу лодку борт к борту. Щукарь поймал конец и закрепил привычным движением.

Я шагнул на палубу «Змея». Меня качнуло, потому что после маленького «Плясуна» настил ушкуя казался огромным и слишком устойчивым. Бурилом стоял передо мной и смотрел сверху вниз, а в глазах плясало что-то тёплое.

— Ты, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только мы, — безумнее всех безумцев, которых я встречал за двадцать лет. Если ты ещё раз выкинешь такое без моего приказа, я тебя лично удавлю.

— Понял, Атаман.

— Ни хрена ты не понял, — он положил руку мне на плечо и сжал так, что я поморщился. — Молодец. А теперь рассказывай, пока идём обратно. Всё рассказывай, с самого начала.

Волк стоял у борта, скрестив руки, и молча скалился в улыбке.

— Атаман, — подал голос Клещ, прижимая окровавленную тряпку к рассеченному лбу. — А с княжьими недобитками на камнях что делать будем? Уйдут ведь. Может, сбегаем налегке?

Бурилом мотнул башкой.

— Не уйдут. И ушкуй я к порогам не погоню. У нас пол-команды в крови. Ухвату с Кряжем лекарь нужен, иначе Ухват до заката не дотянет. Вернемся в Гнездо, разгрузимся, раненых обиходим, а попозже я за этими псами лодки пошлю. Река их на камне крепче железных цепей держит.

Ватажники согласно загудели — рисковать добычей и жизнями своих из-за пятерых смертников дураков не было.

Трофеи с захваченного ушкуя вытащили на берег и разложили у костра, пока «Змей» входил в протоку к причалу. Работали молча, деловито — ватага знала, что добыча после боя это святое, и считать её нужно при всех и сразу, чтобы потом никто не говорил, что его обделили.

Я стоял рядом с Буриломом и смотрел, как Щукарь командует разгрузкой. Старик ходил вдоль разложенного добра, тыкал носком сапога в тюки, щупал оружие, пробовал на зуб наконечники стрел, и бормотал себе под нос, то одобрительно крякая, то сплёвывая с досадой.

Добыча была. Шесть боевых топоров хорошей ковки. Два десятка стрел с калеными наконечниками. Запас вяленого мяса и рыбы, мешок ячменя, пол мешка соли. Рогатины, засапожные ножи, поясные ремни с бляхами, три шлема с подшлемниками, кожаные наручи. Еще луки и другое оружие похуже.

И три старенькие кольчуги. Всего три.

Бурилом стоял молча. Лицо у него было такое, будто он пересчитал деньги в кошеле, а потом обнаружил, что половина — медь.

Волк подошёл, присел на корточки рядом с разложенным добром, взял одну кольчугу, встряхнул, посмотрел на свет. Кольца мелкие, плетение плотное, хорошая работа. Сунул палец в дыру под мышкой, где болт прошёл навылет, и усмехнулся.

— Моя работа, — сказал он с мрачным удовлетворением. Потом бросил кольчугу обратно на кучу и обвёл взглядом всё остальное. — Щукарь. Это всё?

— Всё, — Щукарь развёл руками. — Подчистую выгребли.

— Три кольчуги, — Волк поднялся. — Два дерьмовых шлема без личин, а из оружия только топоры достойные да кистени. Негусто, мда.

Щукарь пожевал губу и посмотрел на Бурилома, как бы спрашивая — ты объяснишь или мне?

— Вся тяжёлая гридь шла на флагмане, — сказал Бурилом спокойным голосом. — Ты и сам это знаешь, Волк.

— На том самом флагмане, — Волк медленно повернулся ко мне, — который наш Кормчий посадил на камни.

Повисла тишина. Ватажники, которые слушали разговор, переглядывались. Минуту назад они орали от радости и хлопали меня по плечам, а теперь до них начало доходить.

— Постой, — Клещ, с замотанной тряпкой головой, поднялся от костра. — Постой-постой. Кольчуги, шлемы, вся тяжёлая справа — это всё на дне? На Быках?

— На Быках, — подтвердил я.

— На тех самых Быках, где водовороты, камни и течение бешеное?

— На тех самых.

Клещ сел обратно и заковыристо выругался.

Волк смотрел на меня и ждал, что я скажу. Бурилом и вся ватага смотрела на меня и ждала. По их лицам я видел одно и то же — горечь людей, которые выиграли бой и потеряли добычу.

Кольчуга в этом мире стоила столько, сколько чёрная кость зарабатывала за год. На флагмане с десяток воинов было в полном доспехе, плюс серебро, плюс бог знает что ещё. Целое состояние, которого хватило бы, чтобы усилить боевую мощь ватаги и ещё осталось бы на прокорм до зимы.

И всё это лежало на дне реки, в самом паршивом месте, какое только можно придумать.

— Река взяла плату, — сказал Бурилом, и махнул рукой. — Мы живы, корабль цел, вражин побили. Это уже больше, чем я рассчитывал. А с Быков не достать. Там водовороты и камни. Неча туда соваться.

Ватага молчала. Бурилом был прав, и все это знали. От этого было ещё тошнее, потому что правда иногда бывает хуже вранья.

Волк тоже вздохнул и выругался под нос, признавая правоту Атамана.

Я слушал Бурилома и молчал. В голове зрел план, но перед тем как его озвучить, мне нужно было кое-что проверить.

— Атаман, — сказал я. — Дай мне немного времени.

Бурилом посмотрел на меня из-под бровей.

— Зачем?

— Проверить кое-что. Потом скажу. Если ошибусь — значит, ошибся, и забудем. Если нет — будет разговор.

Бурилом помолчал, покатал слюну во рту, будто пробуя мои слова на вкус.

— Недолго, — сказал он.

Я кивнул и пошёл к воде.

Сел на корточки, там, где течение протоки облизывало глинистый берег, и опустил весло как можно глубже.

Дар включился привычно, как включается слух, когда закрываешь глаза. Река раскрылась передо мной живой картой.

До Быков было саженей четыреста, обычная рабочая дистанция. Дар дотягивался без натуги.

Я «ощупал» Зуб. Прошелся по дну и за ним, в затишке, где течение ослабевало и закручивалось, образуя карман спокойной воды. Там я обнаружил то, что искал. Течение сбило тела в одно место и придавило к камням.

Я потянулся к другим валунам. За каждым крупным камнем — то же самое. Предметы на дне, прижатые течением к камню. Река рассортировала их по весу — самые тяжёлые осели ближе к Зубу, те, что полегче, снесло дальше вниз.

Четыре места, где река спрятала добычу вместо того, чтобы унести.

Бурилом подошёл сам. Видать, наблюдал. За ним подтянулся Волк, а за Волком, как всегда бывает в ватаге, потянулись остальные.

— Ну? — Бурилом остановился надо мной.

— Не унесла его река, а спрятала, — сказал я и ухмыльнулся глядя на Атамана. — И я знаю как его достать.

Бурилом молчал. Ватажники за его спиной зашевелились, переглянулись. На их лицах вспыхивала жадная искра надежды, которая загорается у людей, когда им говорят, что потерянное можно вернуть.

Щукарь загасил эту искру одним словом.

— Нельзя.

Он шагнул вперёд, расправил плечи и посмотрел на меня тем самым стариковским взглядом, которым смотрел всегда, когда считал, что я несу опасную дурь.

— Нельзя, Кормчий. Река взяла — значит, Реке принадлежит. На тех людях, что на дне лежат, — на них Мара уже руку положила. Кто у Реки ворует и с мертвецов снимает, — тот проклят будет. Сам сгниёт, и ватагу за собой утянет. Так деды говорили, и деды их дедов, и с тех пор ничего не поменялось.

Он говорил спокойно, как о вещах настолько железобетонных, что спорить с ними бессмысленно. Всё равно что спорить с тем, что зимой холодно. Ватага за его спиной молчала. По лицам было видно, что они с ним согласны, все до единого. Еще давеча эти люди готовы были бежать к Быкам за кольчугами, а сейчас стояли и смотрели в землю, потому что Щукарь произнёс слова, которые они все знали с рождения и в которые верили так же крепко, как в то, что солнце встаёт на востоке.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял нахмурившись. Явно взвешивал, как лучше поступить.

— Щукарь дело говорит, — сказал он негромко. — Против обычая не пойду, Кормчий. Удача дороже железа.

Я тяжело вздохнул. Кольчуги и шлемы на дне. Ватага в тряпье. Через месяц, может раньше, придут мстить за разбитый флагман и утопленную гридь. Это к бабке не ходи. Встречать их придётся в кожаных нагрудниках и с тремя шлемами на тридцать голов.

А они боятся проклятия.

В моём мире духи не водились, мертвецы не мстили, а река была просто водой, текущей сверху вниз. Вот только сейчас я стоял в их мире, и в их мире Мара, Река и гнев мертвецов были такими же настоящими, как течение и камни. Они в это верили, и переубедить их словами было так же невозможно, как объяснить темному мужику, что молния — это не Перунов гнев, а земля крутится вокруг солнца.

Здравый смысл здесь бессилен. Значит, нужно бить их же оружием.

— Ладно, — сказал я. — Понял тебя, Щукарь. Значит, Река запрещает. И Мара, Перун, и Велес, и все остальные.

Щукарь кивнул с суровым удовлетворением.

— Запрещают. Нечистое дело, Кормчий. Брось.

Я не бросил, а улыбнулся, и по тому, как дёрнулся Щукарь, понял, что улыбка вышла нехорошая.

— А скажи мне, старый. Есть такой бог, которому на чистоту плевать? Которому мертвецы — свои? Который над мёртвым железом и холодом хозяин?

Ватажники замерли. Щукарь побелел. Кто-то в толпе сглотнул так громко, что я услышал.

Они знали, о ком я говорю. Все знали. Просто никто не хотел произносить вслух.

Голос подал Гнус, так тихо, будто боялся, что имя само по себе может навлечь беду.

— Чернобог. Хозяин Нави.

Щукарь дёрнулся, как от удара, и ткнул пальцем в Гнуса.

— Типун тебе на язык, дурень! Не кликай Лихо! Нашёл кого звать!

— А я не звал, — огрызнулся Гнус. — Кормчий спросил, я ответил.

Ватажники загалдели, задвигались. Кто-то руками обережные знаки делал, другие уже плевали через плечо. Бурилом стоял молча и смотрел на меня с подозрением — умный мужик уже догадался, куда я веду, и ему это не нравилось. Но Атаман не остановил меня, потому что Бурилом был прагматик, а прагматик всегда дослушивает до конца.

— Чернобог, — повторил я, и берег притих. — Хозяин Нави. Владыка мёртвых, тёмного железа и зимней воды. Если светлые боги чистоплюи и их это дело не касается, — может, спросим у Тёмного? Может, он не откажет?

Щукарь взглянул на меня, и лицо его сделалось такое, будто я предложил ему прыгнуть в костёр.

— Ты рехнулся, Кормчий, — сказал он. В этот момент его голос впервые за всё время, что я его знал, дрогнул по-настоящему. — Ты рехнулся. С Навью торговать — хуже, чем у мертвецов красть. Это душу закладывать.

Я усмехнулся. Усмешка вышла злая и кривая.

— Душа моя при мне останется, а торговать — не красть, Щукарь. Красть — это брать без спроса, а мы предложим честный обмен.

— Какой обмен⁈ У нас ни золота, ни серебра, мы голые!

— У нас есть руки и топоры.

Я шагнул к старику ближе.

— Чернобогу не нужно золото, старый. Ему нужна жатва. Нужна кровь. Железо на дне лежит мертвым грузом, оно ржавеет, оно не «пьет». Мы возьмем его в долг, а долг вернем — мертвецами.

Щукарь замер с открытым ртом. До такого поворота даже его суеверный ум не доходил.

— В наймиты к Смерти пойти хочешь? — прошептал он, и в глазах его ужас смешался с каким-то болезненным восхищением.

— Хочу выжить. И чтобы вы выжили.

Я шагнул ещё ближе, глядя старику в глаза.

— Ты видел стяги на тех ушкуях? Золото на красном. Княжеские стяги, Щукарь. Думаешь, они нам это простят? Думаешь, не придут мстить за перебитую дружину?

Лицо Щукаря вытянулось и враз посерело. Ватага за его спиной притихла. Они гнали от себя эту мысль, надеялись на «авось пронесет», но я вытащил их страх наружу.

— Придут, — припечатал я. — Не с двумя ладьями, а с флотилией, и тогда нам никакие обереги не помогут.

Я обвел взглядом побледневшие лица.

— Так вот. Если для того, чтобы встретить их сталью, надо стать жнецом Чернобога — я им стану.

Я пошёл к воде. Ватага расступилась передо мной.

Никто не остановил. Щукарь открыл рот, но Бурилом положил ему ладонь на плечо. Старик промолчал, только губы его зашевелились, беззвучно шепча слова.

Берег здесь полого спускался к реке. Глина под ногами чавкала с каждым шагом, словно пыталась удержать, не пустить. Я дошёл до самой кромки, где черная вода лизала землю, и остановился.

За спиной была тишина. Люди молча стояли и смотрели мне в затылок. Я кожей чувствовал их взгляды. Для них я сейчас шагал прямиком в пасть к смерти.

Я в это не верил. Для меня это было скоморошество. Дешевая дурилка, чтобы успокоить напуганных мужиков. План был прост: крикнуть в пустоту, выдержать паузу и объявить, что «добро получено». Простая уловка.

— Эй, Хозяин! — крикнул я, глядя на темную рябь. — Слышишь меня? Мертвецам на дне сталь без надобности. Она там спит. А я — живой! Я могу пустить её в дело.

Кто-то за спиной тихо охнул.

— Давай сделку, Тёмный! — бросил я в пустоту. — Верни нам железо, а мы устроим тебе пир. Железо — в обмен на кровь врагов. Идёт?

Я опустил руку в воду.

Холод обжёг пальцы. Я скользнул Даром по течению к Быкам, нащупал железо. Ещё немного — и я вытащу руку, объявлю, что Тёмный молчит, а значит, согласен, и этот балаган закончится.

А потом Дар вдруг дрогнул и мягко коснулся холодом.

Вода вокруг пальцев загустела, налилась тяжестью, и всё перед глазами переменилось разом.

Я увидел утопленное железо так, словно оно лежало прямо передо мной. На моей ладони. Я видел каждую зазубрину на лезвии топора и как течение шевелит оборванный кожаный ремешок на шлеме. Пятна первой ржавчины на кольчужных кольцах.

Железо будто… ждало.

Холод проник под ребра. Прошел по позвоночнику ледяной иглой, тронул затылок и взорвался в голове. Мир стал резким, будто до этого я смотрел через мутную воду, а теперь вынырнул.

Я вдруг вспомнил это чувство. Оно уже приходило, когда я сознательно начал использовать Дар, но тогда я списал все на обычный холод, ведь сидел с ногами в воде. Сейчас списывать было не на что. Я стоял, оглушенный этой ясностью, а рука в воде горела, словно я только что пожал чью-то ледяную ладонь.

Или мне показалось? Ледяная вода, жилы на пределе… Дурная башка услужливо подсунула морок, который я ждал. Так бывает.

Только вот ватага за моей спиной не знала про такие шутки с головой.

Я вытащил руку из воды и выпрямился. Пальцы онемели, по запястью стекали капли, и каждая казалась тяжелее, чем положено обычной воде.

Обернулся.

На меня смотрели белые, серые, перекошенные лица. Щукарь стоял с раскрытым ртом и глядел на меня с ужасом. В глазах у него плескался страх. Он явно почуял то же, что и я.

— Договорились, — жёстко сказал я и стряхнул воду. — Хозяин согласен. Железо наше, но уговор вы слышали. Платить будем не своими душами, а чужими головами.

И тут тишину нарушил хрипловатый, спокойный голос:

— Головами?

Волк шагнул вперед. Он растолкал плечами замерших гребцов и встал напротив меня, хищно сузив глаза, в которых горел опасный огонёк. Ему, убийце, эта сделка была понятнее молитв.

Он весело оскалился.

— Головами — это мы можем. Это мы с радостью.

Он развернулся к ватаге, которая всё еще жалась друг к другу.

— Чего застыли, псы⁈ Слыхали? Нам Сам Чернобог ворожит! У нас теперь, считай, Смерть в союзниках!

Ватага выдохнула разом. Страх начал уходить, вытесняемый злым азартом. Мужики поняли: они больше не жертвы. За их спиной встало что-то страшное, но оно встало за них.

— Удачливый… — протянул кто-то из задних рядов с благоговением. — Ну и удачливый же Кормчий… С Чернобогом вась-вась…

Бурилом мгновенно оценил момент.

— А то! — рявкнул Атаман. Его голос перекрыл шум ветра. — С таким Кормчим нам сам леший не брат! Айда железо тягать, пока Хозяин добрый!

Он тут же переключился на деловой рык, рубя ладонью воздух:

— Волк! Бери людей. Сними тех с камня и вези сюда. Руки нам понадобятся.

Волк кивнул и двинулся выполнять, на ходу отдавая команды своим. Мимо меня он прошёл близко, плечо в плечо, нагло заглядывая в глаза. На его губах играла кривая, предвкушающая усмешка, а взгляд у него был как у подельника, с которым он только что сговорился ограбить самого бога.

— Будут тебе головы, Кормчий, — бросил он тихо, только для меня. — Уж это мы обеспечим.

И пошёл дальше, к лодкам, широким, уверенным шагом.

Щукарь подошёл последним. Мял шапку в руках, косился на бурлящую воду, но страха в нём уже было меньше, чем покорности перед неизбежным.

— Кормчий… — начал он. — Там ведь…

— Ветер, Щукарь, — оборвал я его и похлопал старика по плечу. — Просто ветер и течение.

Я посмотрел старику в глаза.

— Теперь работаем, Щукарь. Людей спасать надо. Иди, готовь невод. Железо само себя не вытащит.

Старик вздохнул, сплюнул через левое плечо, но спорить не посмел. Кивнул и поспешил к сараю.

Вскоре Волк привез пятерых с камня, мокрых, продрогших, со связанными руками. Их посадили на берегу рядом с шестерыми, которых взяли после абордажа, и Дарья вынесла котёл с кашей.

Пока Волк ходил за ними, Щукарь с парнями подготовили бредень, добавив к нему утяжеления.

Одиннадцать человек сидели у костра, подкрепляясь. Широкоплечий с камня сидел чуть в стороне от остальных. Жевал быстро, но глаза его при этом бегали по Гнезду, считали, запоминали. Сколько людей, где оружие, где лодки. Я узнал повадку — сам так делал в первый свой день здесь.

Когда котёл опустел, я подошёл. За спиной встали Кряж с самострелом и Лыко с топором.

— Ваш корабль лежит на Быках, — сказал я. — Ваша гридь на дне в полном доспехе. Вы будете помогать нам их вытаскивать.

Широкоплечий перестал жевать и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло любопытство. Остальные молчали. Потом заговорил пожилой гребец с рассечённой бровью — один из пленных после абордажа. Самый старший среди них и, видимо, самый упрямый.

— Мертвецов обдирать? — сказал он. В его голосе послышалась брезгливость пополам со страхом. — Своих мертвецов, которых вчера по имени звали? Боги такого не прощают, ушкуйник. Ни Перун, ни Велес, ни Река. Кто с утопленника снимает — тот проклят, и род его проклят, и дети его проклятые будут.

С ним дружно согласились остальные.

Я подождал, пока шум стихнет.

— Мой бог разрешил, — сказал я и улыбнулся.

Повисла тишина. До них дошло.

Пожилой гребец осёкся, молодой лучник рядом с ним побледнел. Они не знали подробностей, но зато они знали, какой бог разрешает обирать мертвецов.

Широкоплечий встал первым. Он один не побледнел и не отвёл глаза. Посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— Развязывай, — сказал он.

Остальные потянулись за ним, один за другим, потому что, когда один встаёт, остальным легче, особенно когда выбор между работой и смертью. Пожилой гребец встал последним, поджав губы, и всю дорогу до Быков не поднимал глаз от земли.

Мы добрались до порогов и начали работу сразу, потому что солнце уже клонилось к лесу, и мешкать было нельзя.

Я поставил «Плясуна» на якорь у Зуба и сел на корму с закрытыми глазами. Дар скользнул по дну, нащупал первый карман, обрисовал кучу железа, которая лежала за валуном, и я начал командовать. На берегах, по обе стороны протоки, стояли люди — по четверо на каждый конец бредня, пленные вперемешку с ватажниками, — и тащили сеть по дну на длинных верёвках, волоком, от камня к берегу. Остальные на лодках им помогали.

— Левые, вниз на три шага! Правые, держи натяг! Тяни!

Бредень шёл тяжело, скрёб по камням, цеплялся за валуны, и каждый раз, когда сеть застревала, я кричал с лодки, куда подать, где ослабить. Мужики упирались ногами в береговую глину, верёвки звенели от натуги, и бредень полз, сгребая со дна всё, что река спрятала в карманах.

Если не получалось работать им, брали кошку и зацепляли ей.

Первый заход дал два шлема, кучу топоров и кистеней, а еще тело в кольчуге. Когда бредень вытянули на берег и ватажники увидели мертвеца в доспехе, стало тихо. Бурилом кивнул, и Клещ, стиснув зубы, принялся стягивать кольчугу. Дело было паршивое — пришлось резать ремни ножом. Вскоре кольчуга легла на траву тяжёлой грудой.

Так мы перетащили бредень ко второму карману, потом к третьему, потом к четвёртому. С каждым заходом на берегу росла гора барахла.

Шлемов оказалось куда больше, чем кольчуг, потому что шлем носили многие, а полный доспех на флагмане был только у десятка лучших бойцов.

Широкоплечий пленник тащил лямку за двоих и смотрел на всех в ваташе между заходами тем же оценивающим прищуром.

К закату Гнус нашёл в очередном бредне кожаный мешок, заглянул внутрь и сел на землю, потому что ноги отказали. Серебро и два золотых перстня — казна десятника, а может, самого воеводы.

Итого к концу дня на берегу лежало: девять кольчуг, семнадцать шлемов, один меч — воеводин, потому что меч стоил как село и такую роскошь мог позволить себе только командир, — боевые топоры, кистени, чеканы, палицы и куча другого барахла.

Бурилом ходил вдоль добычи и трогал кольчуги.

— Девять, — сказал он. — У нас было три. Теперь двенадцать. Очень хорошо, Кормчий.

— Больше, чем хорошо. Двенадцать бойцов в железе, да наши, у кого кольчуги были. Ни у одной ватаги на реке столько нет, — ответил Волк и вытянул воеводин меч из ножен, провёл пальцем по лезвию и прищурился так, как другие люди смотрят на женщин.

— Хорошая ковка, — сказал он тихо. — Таким клинком глотку вскрыть моментом можно.

Он вложил меч обратно и посмотрел на Бурилома. В его взгляде читалось нетерпение, которое появлялось у Волка всякий раз, когда он чуял поживу крупнее, чем видел.

Бурилом сделал вид, что не видит вопрос во взгляде. Он присел на корточки, взял ближайший шлем, перевернул и обтёр тину ладонью. На затылочной пластине обнаружилась чеканная тамга. Трезубец с загнутыми концами, перечёркнутый чертой. Бурилом взял второй шлем, третий. На них была нанесена та же тамга.

— Волк, — позвал он негромко. — Видел такое?

Волк подошёл, глянул на чеканку, и улыбка сползла с его лица.

— Видел. Давно. Не помню где.

— На флагах у них было золото с красным, — Бурилом поднялся, отряхнул колени. — Половина князей ходит под золотом с красным. Я думал — посадская дружина, боярский разъезд. А тут тамга. Чей-то личный знак.

Он повернулся к пленным, подошёл к пожилому гребцу, присел перед ним и показал шлем, ткнув пальцем в чеканку.

— Чья тамга?

Гребец посмотрел на трезубец, потом на Бурилома, и лицо его разъехалось в торжествующей ухмылке человека, которому нечего терять и чьё последнее слово ударит больнее меча.

— А ты не знаешь, ушкуйник? Правда не догадался?

— Говори.

— Гридь князя Изяслава Мстиславича. Личная дружина. Мы за купца Куницу шли, которого вы ободрали. Князь велел найти и наказать.

Гребец помолчал, оглядел ватажников, которые стояли вокруг, и добавил с ласковой злобой:

— Вы его гридь утопили. Он придёт, и то, что он с вами сделает, вы запомните. Правда, ненадолго.

Тишина легла на берег. Бурилом поднялся. Шлем висел в его опущенной руке.

— Атаман, — сказал я. — Что за Изяслав?

Атаман взглянул на меня с тоской и обречённостью. Такого взгляда я никогда у него не видел.

— Князь это, Кормчий, местный. Сотни три копий, а то и больше. Мы его людей утопили. Когда он узнает — а он узнает, — то придёт сам. С войском, которое нашу ватагу сожрёт, не заметив.

— Лучше бы нас Чернобог проклял, — вздохнул Щукарь негромко. — Проклятие хоть пережить можно.

Ужин накрыли у большого костра, когда солнце село за верхушки сосен и от реки потянуло стылой сыростью. Мужики притащили от Дарьи и Зои один большой котел и поставили в центр пятака. Бурилом велел кормить всех из одного котла, а Бурилом зря ничего не велит.

Пленные ели рядом с ватажниками у одного огня. После половины дня на бредне, когда ты рвешь жилы и тащишь лямку плечом к плечу с человеком, который еще утром был твоим кровным врагом, граница между «своими» и «чужими» стирается, хочешь ты того или нет. Не до конца, конечно, но достаточно для того, чтобы сесть рядом и молча хлебать варево.

Я сидел чуть в стороне, грел озябшие руки о горячую глиняную миску и молчал. Меня колотило мелкой, противной дрожью. Она шла изнутри, из-под самых рёбер — оттуда, где сегодня днём шевельнулся холод, когда я сунул руку в черную воду Быков. Откат после использования Дара бывал у меня и раньше, но сегодня он был злее обычного. Я грел ладони и тупо ждал, пока ледяные тиски отпустят грудь.

Бурилом сидел у костра напротив и задумчиво крутил в огромных руках трофейный шлем. Огонь играл на чеканке, и выбитый на стали трезубец то вспыхивал красным, то гас. Атаман смотрел на него не мигая. Потом поднял глаза и обвёл цепким взглядом пленных.

Взгляд остановился на молодом, широкоплечем парне.

— Ты. Который с камня. Как звать?

Тот поднял вихрастую голову от пустой миски. Он сидел, обхватив колени, и глаза его, как всегда, быстро бегали.

— Бес.

— Прозвище?

— Единственное имя, которое знаю. Другого отродясь не было.

Бурилом коротко кивнул, принимая ответ.

— Расскажи мне про князя Изяслава, Бес. Сколько у него людей, сколько кораблей, где стоит.

Пожилой гребец, доскребавший кашу по соседству, дёрнулся и зло уставился на Беса — молчи, мол.

Бес его взгляда не заметил. Или сделал вид, что ему плевать.

— Изяслав сидит в Городце, — заговорил он спокойно, будто рассказывал байку про речные чудеса. — Дружина — пять сотен копий. Из них три сотни дружины, остальные — лучники, да обозные. На реке у него три боевых ушкуя и два десятка лодок поменьше. Было четыре, но один вы утопили. Держит торговый путь от самого Городца до низовий. Купцы ему щедро платят за безопасную проводку.

Он помолчал, а потом добавил:

— Но всей реки он не хозяин. Выше по течению, в Залесске, сидит князь Глеб. У того силы поменьше — сотни три мечей, — но стены дубовые крепкие и зубы острые. Они с Изяславом как два матерых волка над одной дохлой тушей: вроде и не грызутся в открытую, но стоит одному отвернуться — второй сразу клыками в хребет вцепится. Потому Изяслав основные силы при себе в остроге и держит, боится спину оголить. Если он всех своих псов на вас бросит — Глеб через день уже в Городце хозяйским вином обедать будет.

— Откуда знаешь? — Волк смотрел на Беса с недобрым прищуром.

— Полгода при его дружине на весле ходил. На том самом флагмане, который вы давеча на Зуб навели.

— И теперь князя продаёшь, — пожилой гребец всё-таки не выдержал. Голос у него сорвался на ненавидящий хрип. — Своих сдаёшь, паскуда. За миску похлебки, пес цепной.

Бес медленно повернулся к нему. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то настолько темное и страшное, что гребец невольно дернулся, но Бес тут же спрятал это за маской злой усмешки.

— Твоего князя, дядя. Не моего, — процедил он сквозь зубы. — Я ему крест не целовал, в дружину не верстался и серебра его не брал. Меня на ту банку силой кинули и в железо заковали. И князю твоему я отработал всё, до последней капли пота, ровно в тот самый миг, когда его слепой кормчий посадил нас брюхом на камень. Насилу из цепей выбрался. Или ты думаешь, я должен был на том валуне подохнуть во славу того, кто меня кнутом кормил?

Гребец побагровел от ярости, открыл рот, чтобы выплюнуть ругательство, но Кряж, сидевший по соседству, многозначительно положил ладонь на топор. Рот гребца закрылся сам собой.

Говорил парень жестко, как гвозди вколачивал. Я опустил взгляд на его запястья — там, под разодранными рукавами, бугрились старые, уродливые шрамы. Так кожу стирают только кандальные кольца.

Всё сходилось.

Пленник, чудом выживший в крушении. Только вот была в его глазах, когда он говорил о князе, одна странность. У этого парня был к Изяславу свой личный счет, о котором он пока предпочитал молчать. Я не стал лезть ему в душу. Враг моего врага сейчас был мне нужен живым.

— Дальше, — велел Бурилом.

— Воевода Ратша, его правая рука, вёл нас сюда, — продолжил Бес. — Ратша мёртв. Вы видели как он плыл, ну а я как он в воду ушел. Не доплыл, сволочь. Его меч мы со дна и выловили.

— Это хорошо, — Бурилом сказал это без капли радости, просто отметил факт. — Если Ратшу рыбы съели, Изяслав не узнает быстро. А когда узнает?

Бес пожал широкими плечами.

— Он чухнется только тогда, когда дружина в срок не вернется. Сколько на это уйдёт — не ведаю. Может, седьмица. Пока дойти к вам, пока Гнездо сжечь, пока назад выгрести, да еще с полоном…

Я слушал и быстро прикидывал в уме. Неделя. Полторы в лучшем случае. Потом дня три-четыре, пока Изяслав соберёт карательный отряд. Ещё столько же на обратную дорогу по реке. Итого — недели полторы-две, может, чуть больше, если погода испортится.

— Когда узнает, — хриплым голосом спросил Бурилом, — сколько псов приведёт?

— Сотню. Может, полторы. Ему больше на вольную ватагу не надо.

— Кораблями пойдёт?

— По реке. Изяслав дуром никогда не прёт, он воевать умеет. Сначала разведку пустит, потом ударит наверняка. Пощады не просите. Он за одного воеводу Ратшу пол-вашей ватаги в землю положит, а уж за утопленную гридь, за такой позор — тут и говорить нечего. Вырежет всех.

Костёр сухо трещал, рыжие искры летели в холодное небо. Ватажники замерли с деревянными ложками в руках. На их закопченных лицах проступало понимание скорого конца.

— Зачем всё это рассказываешь? — Волк смотрел на Беса в упор, не мигая. — Какой тебе с этого прок?

Бес ответил ему той самой дерзкой ухмылкой.

— А мне куда деваться, ушкуйник? На голом камне подыхать неохота было. К Изяславу сейчас вернуться — он мне первому голову снесет за то, что жив остался, когда его элита утонула. Вы меня кормите, значит, вам и служу. У бродников так испокон веков заведено — кто кормит, тому и верность. Пока кормит.

Волк фыркнул, но промолчал. Логика у него была железная, а Волк такое уважал, даже когда это исходило из рта семнадцатилетнего парня.

Бурилом отложил шлем в сторону, а ватага вокруг костра уже тревожно забурлила.

Первым не выдержал Морок. Голос у него был сдавленный, будто ему наступили сапогом на горло.

— Пять сотен, — простонал он, хватаясь за перевязанную голову. — Пять сотен копий, а нас горстка. Да старики.

— Сотню приведёт, — мрачно поправил Кряж. — Бес сказал — сотню.

— Бес сказал «может, полторы»! Ты уши прочисть, полторы сотни! Это пятеро в железе на одного нашего, Кряж! Пятеро на каждого!

— Да заткнись ты, — Кряж брезгливо поморщился. — Орёшь как баба на торгу, слушать тошно.

— А ты чего молчишь⁈ Ты не понимаешь, что нам всем конец пришел⁈

Я смотрел на них поверх глиняной миски и запоминал, кто как себя ведет. То, как люди встречают весть о скорой смерти, говорит о них многое.

Морок откровенно паниковал. Голос срывался, руки ходили ходуном, глаза затравленно метались от лица к лицу в поисках хоть кого-нибудь, кто похлопает по плечу и соврет, что всё обойдется. Таких, как Морок, в ватаге набралось ещё пятеро — тех, кого страх делает громкими.

Кряж держался, но по тому, как он сжал кулаки, было видно, что внутри у него кипит котел. Он злился. Для таких упертых быков, как Кряж, злость — это единственный способ не обделаться от страха.

Лыко молчал, глядя в огонь. Брага сидел рядом с ним и мерно, с сухим вжиканьем точил нож о камень — не потому что лезвие затупилось, а потому что ему жизненно необходимо было занять трясущиеся руки.

И тут заговорил Щукарь.

— Мужики, — сказал старик буднично. — Мужики, хватит голосить по-бабьи. Сядьте на задницы и раскиньте умом.

Ватага притихла. Щукарь обвел их выцветшими глазами, пожевал губу и заговорил:

— Я на этой реке полвека живу. Видал, как сильные ватаги гибнут из-за дурости, и видал, как слабые спасаются. Закон тут один. Когда на тебя идёт сила, которую в лоб не одолеть, — уходи. Не стой столбом, не геройствуй, а уходи. В Мшанские болота отсюда два дня ходу. Дорогу через топи знаю я один. Ни одна княжья дружина за нами туда в здравом уме не сунется, потому что в Мшанах и боевой конь увязнет, и тяжелый ушкуй на брюхо сядет. Тайные гати только местные помнят. Отсидимся там до глубокой осени, пока Изяслав не уймётся и не уйдет. Потом по первому снегу тихо снимемся на север, к вольным рекам, и начнём всё сначала.

Он говорил разумно и половина ватаги уже согласно закивала. Потому что слова старика звучали как долгожданное спасение — уйти в тень, спрятаться, переждать беду. Щукарь был старый и битый жизнью. Он пережил всех своих ровесников, и если он говорит «надо уходить» — значит, надо уходить.

— А Гнездо? — жалобно пискнул Гнус, и голос у него дрогнул. — А наш «Змей»? А кузня Микулы?

— Спалят, — Щукарь равнодушно пожал плечами. В этом коротком пожатии была вся горечь человека, который слишком привык терять всё нажитое. — Спалят и Гнездо наше, и кузню. Всё, что годами строили. «Змея» с собой уведём, если успеем. Дерево топорами заново срубим, были бы руки целы.

— А драгоценная соль? — не унимался Гнус. — А зимние запасы? А железо, которое мы сегодня кровью со дна подняли⁈

— Железо на горбу унесем, сколько сможем. Остальное в землю закопаем.

— В болоте⁈ Добрые кольчуги в гнилом болоте топить⁈

— Живой мужик без кольчуги всяко лучше, чем мёртвый мужик в кольчуге, — жестко отрезал Щукарь, и Гнус заткнулся, потому что крыть эту правду было нечем.

Щукарь предлагал единственно разумное решение — по меркам этого сурового века. Уйти в чащу, спрятаться, начать с чистого листа. Так веками делали все вольные ватаги, которым не повезло перейти дорогу большой силе. Так делали и так выживали — теряя всё нажитое непосильным трудом, и начиная с нуля, голые и нищие, на чужой реке.

Только вот я прекрасно знал, чем кончается такой побег. Кончается он тем, что через год от славной ватаги остается лишь горстка одичавших оборванцев, которых режет в лесу первый встречный отряд. Без крепкого острога, без упрямого Микулы и его жаркого горна, без моих дальнобойных самострелов и косого паруса на плоскодонке — мы просто стайка бродяг. Все мои задумки ради преимущества, которые я тут ковал — всё это превратится в ничто в тот самый день, когда мы трусливо уйдем в гнилые болота.

Бурилом молчал. Лицо у него было тёмное как осенняя озерная вода. Он внимательно слушал Щукаря. По его сжатым челюстям ясно читалось, что ему поперек горла то, что он слышит. Потому что Бурилом — матерый хищник, а хищнику бегство с поджатым хвостом всегда в тягость. Но он молчал, потому что Щукарь говорил горькое дело, и возразить старику было нечего.

Нечего, если ты мыслишь как обычный человек тринадцатого века.

Я покосился на пленных. Они сидели тихо и впитывали каждое слово. На морщинистом лице пожилого гребца вновь проступала гадкая, злорадная ухмылка, от которой нестерпимо хотелось дать ему в зубы. Он чуял нашу слабость, как бродячая собака чует страх прохожего. Если сейчас ватага решит бежать — пленные это запомнят и ночью от них можно будет ждать удара ножом в спину. Потому что люди, которые решили бежать, в глазах врага уже наполовину мертвы.

А вот Бес не ухмылялся. Он быстро переводил цепкий взгляд с Щукаря на Бурилома, потом на меня. В глубине его глаз плясало жгучее любопытство, какое бывает у человека, который ещё не решил, на чью сторону выгоднее встать. Он словно ждал, кто из нас скажет сейчас что-нибудь такое, ради чего стоит рискнуть головой.

— Ярик, — Волк резко повернулся ко мне, и голос его звеняще лопнул от злости, которую он еле сдерживал. — Ты чего затих⁈ Язык проглотил⁈ Или тебе дела нет, что нас тут всех как свиней вырежут?

Все разом повернули ко мне усталые, злые, до смерти напуганные взгляды. Пленные смотрели так же цепко. Вся поляна замерла, ожидая, что скажет тощий кормчий.

Я неторопливо доел остывшую кашу. Спешить мне было некуда. Когда ты зверски голоден и промерз до костей, каша — единственное настоящее, что есть в этом мире. А всё остальное — просто пустой речной шум.

Затем вытер рот тыльной стороной ладони. Со стуком поставил пустую миску на землю.

— А чего глотки рвать? — сказал я спокойно, оглядывая напряжённую ватагу. — Тут всё проще простого. Будем бежать — сдохнем. В болотах через год от нашей ватаги и памяти не останется. Будем прятаться — тоже сдохнем. Только чуть медленнее и позорнее.

— Так что ж нам делать⁈ — Щукарь нервно подался вперёд, и в его скрежещущем голосе я ясно услышал раздражение старика, которого зеленый щенок вздумал учить жизни. — Сдаваться на милость князю⁈

Я посмотрел ему прямо в глаза, и Щукарь внезапно осёкся. Потому что в моём взгляде, видимо, совсем не было того страха, который он ожидал там увидеть.

— Бить будем, — жестко припечатал я.

Сначала над костром повисла звенящая тишина, а потом её просто разорвало в клочья.

— Чем⁈ — истошно выкрикнул Щукарь. Он вскочил на ноги, яростно тыча узловатым пальцем в сторону темной реки. — Чем ты их бить собрался, Кормчий⁈ Голой задницей ежей давить⁈ У них полтысячи копий! У них тяжелая броня! Ты нас на верную бойню ведёшь!

— Рехнулся… — в ужасе прошептал Морок, пятясь от костра в темноту, будто я прямо сейчас собирался погнать его грудью на княжеские копья. — Точно, вконец рехнулся. Сначала с Чернобогом на берегу шепчется, теперь на самого князя с голой пяткой переть вздумал… Смерти он ищет! Своей и нашей погибели!

Ватага угрожающе зашумела. Мужики вскакивали с мест, громко возмущаясь. Тот липкий страх, который Щукарь пытался унять уговорами о побеге, теперь полыхнул, как смола, и превратился в чистую ярость. Им предложили пойти на убой, и им это очень не понравилось.

— А ведь дело говорит наш Малёк, — прозвучал насмешливый голос Волка.

Он сидел у бревна и ковырял ножом землю.

— Умом ты, Кормчий, может, и тронулся, — продолжил он, глядя исподлобья. — Но подыхать в болоте, глотая тину, мне тоже не по нраву. Только старый Щукарь кругом прав. Силой их не взять. Раздавят строем и не заметят, что по людям прошли.

— Силой не взять, — согласился я. Подождал, пока гул уляжется. Все замерли. Ждали моих слов. — И числом не взять. А вот хитростью — можно.

Я покосился на пленных. Старый гребец больше не скалился. Теперь он хмурился, прикидывая — пустобрех я или набитый дурак.

Бес уставился на меня во все глаза, забыв про миску. В его взгляде горел жадный азарт. Бурилом сидел неподвижно, но в глазах Атамана я разглядел интерес матерого зверя, которому предложили не поджимать хвост перед сворой, а рискнуть шкурой.

— Как их бить — я знаю, — отрезал я, пресекая новый ропот. — Но здесь…

Я обвел взглядом поляну. Десятки ушей, а ещё чужие среди них.

— … слишком людно. Пойдём, Бурилом. Разговор не для всех.

Я кивнул на темную избу, развернулся и пошёл прочь от огня, не оборачиваясь. Кожей чувствуя как взгляды сверлят мне спину.

Краем уха услышал, как позади с кряхтением поднялся Бурилом, а следом неслышной тенью скользнул Волк — этот никогда не пропустит разговор, где решается, кому жить, а кому гнить.

Я только что пообещал невозможное. Тридцать человек против полутора сотен в железе. Теперь придётся это выполнять.

Дверь хлопнула за нашими спинами, отрезав шум ночного лагеря.

В избе несло дымом, горькими травами и кожей. Лучина, воткнутая в щель над столом, чадила, отбрасывая на бревенчатые стены дерганые тени. Казалось, нас тут не четверо, а целая толпа беспокойных духов.

Бурилом опустился на широкую лавку, привалился спиной к стене и вытянул раненую руку, кривясь от боли. Волк мерил избу шагами: три шага до двери, разворот на каблуках, три шага к оконцу. Половицы под его сапогами жалобно скрипели. Щукарь забился в самый темный угол, оседлал чурбак и молчал. Только глаза поблескивали из-под кустистых седых бровей. Старик ждал. Он не понимал, зачем его позвали, после того как он при всей ватаге предложил уходить в болота.

Снаружи, пробиваясь сквозь толстые бревна, шумел ночной лагерь. Я разбирал отдельные выкрики: «князь», «сотня», «на убой».

Пусть шумят. Пусть выплескивают страх. Пока они воют на луну, мы будем думать, как эту луну спустить на землю.

Волк резко остановился прямо передо мной. Его глаза горели недобрым огнем. Он чуял кровь и с нетерпением ждал, что же я предложу.

— Ну? — бросил он, упирая руки в бока. — Говори, Малёк. Ты там у костра складно пел — бить будем. Кого ты бить собрался своей тощей рукой? Княжью дружину? Полтысячи копий в железе? Да нас в фарш порубят раньше, чем мы за топорища ухватимся!

Я усмехнулся и неторопливо сел на чурбак у стола. Мельтешить сейчас нельзя. Подвинул к себе обгоревшую лучину. Пусть подождет. Тишина в таких делах стоит больше крика.

— Не дружину, — сказал я, глядя на Атамана сквозь огонь. — Корабли.

Волк осекся, так и не выдохнув набранный в грудь воздух. Щукарь в своем углу заворочался, скрипнув деревом.

— У Изяслава под два десятка посудин, — продолжил я, с прищуром оглядывая мужиков. — Три больших ушкуя, остальные — средние и лёгкие лодки. Всё стоит в Городце. Вот их мы и пустим по ветру.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной кто-то из ватажников ругается матом, и как сипло, с присвистом дышит Щукарь.

— Сожжем, — медленно повторил Волк, будто пробуя это слово на зуб. — Корабли. В Городце. Прямо под носом у сотни гридней. Ты, Малёк, головой о банку не бился, когда мы на Зуб шли?

— Волк, — голос Бурилома прозвучал тихо, но Волк щелкнул зубами и заткнулся. — Не юродствуй.

Атаман цепко вглядывался в моё лицо. В его глазах читался интерес человека, который всю жизнь выживал чудом, и сейчас его чутье говорило — слушай этого тощего безумца.

— Дальше толкуй, Кормчий.

— Без лодок Изяславу до Гнезда быстро не добраться, — сказал я, поворачиваясь к Атаману. — По берегу, через леса и топи, он дружину не поведет — лошади ноги переломают, обозы увязнут. Пока новый флот срубит да смолой покроет — год пройдет. А то и два. К тому же князь Глеб из Залесска ждать не станет. Увидит, что Изяслав беззубый остался — сразу в горло вцепится. Не до нас ему будет.

Щукарь крякнул и вытер бороду пятерней.

— Складно плетешь, Кормчий. Как по писаному. Только как ты в Городец-то сунешься? Там дозоры на реке, стража на пирсах, там мышь не проскочит…

— «Змей» в Городец и не пойдет, — я оскалился. — Пойдем мы. Ночью и по воде.

Щукарь поперхнулся собственным вздохом. Волк уставился на меня так, будто у меня на лбу вырос третий глаз.

— По воде, — процедил Волк. — Вплавь. В весеннюю воду, от которой кости сводит через десять ударов сердца. Мимо стражи, к лодкам, которые элита стережет. И что потом, Малёк? Вынырнем и начнем зубами княжьи доски грызть⁈

Я позволил себе жесткую усмешку.

— Ты, может, и зубами будешь, если у меня огоньку не возьмёшь, — Волк хмыкнул, уставившись в мои глаза. — Мы огонь принесем. Такой огонь, который ни одна река не зальет.

Щукарь аж подскочил со своего места, едва не опрокинув чурбак.

— Огонь, который водой не зальешь⁈ — голос старика сорвался на хриплый сип. — Ты что несешь, Кормчий⁈ Сказки бабкины⁈ Такого отродясь не бывало!

— Бывало, — жестко припечатал я. — Ромеи на южных морях таким огнем целые флоты жгли. Смесь особая. Липнет к дереву намертво, жрет смолу и доски, горит жарче кузнечного горна. Водой польешь — только пуще займется, — я выдержал короткую паузу. — И я знаю, как это варево мешать.

Волк фыркнул так, что лучина на столе замигала.

— Ромеи! Которые тыщу лет как в земле сгнили! И ты, сопляк, значит, знаешь их секреты⁈

— Знаю. Дело нехитрое, если нужные камни добыть.

— А какие камни? — Бурилом спросил это так буднично, будто мы о починке невода толковали. Он один в избе не скалился и не дергался. Сидел и смотрел на меня, как смотрят на клинок — прикидывая, не сломается ли он о первый же костяк.

— Желтый камень нужен. Сера. Воняет тухлыми яйцами, когда горит. И селитра нужна — соль белая, горькая, язык холодит. Ее знахари от горячки дают, а алхимики в свои котлы крошат. И уголь жженый. Уголь-то мы нажжем, а вот соли с серой здесь нет.

— И где ты это возьмешь⁈ — Волк раздраженно взмахнул рукой, едва не зацепив потолочную балку. — У нас тут лес да гнилое болото! Комары да лягушки! Ни знахарей тебе, ни купцов! Может, тебе еще звезду с неба достать, чтобы князю в задницу засунуть⁈

Я промолчал. Волк был прав — в Гнезде таких редкостей не водилось. За ними нужно было идти к чужим людям.

Бурилом поскреб пальцами густую бороду. Глаза его сузились до узких щелок.

— Вольный Город. Устье, — глухо произнес Атаман. — Там торг не стоит. Хазары, свеи, ромеи недобитые — кого там только черт не носит. Тащат всякую дрянь со всего света. Если твоя белая соль где и есть, Кормчий, то только там.

Щукарь звонко хлопнул себя ладонью по колену.

— Горбун! — воскликнул старик. — Лекарь в Каменном конце, у кривого моста! Торгует мазями да порошками заморскими, гнида жадная. Цены дерет в три шкуры, но товар держит всякий. Ежели у кого эта дурь сыщется, так у него!

Атаман согласно кивнул. Видно тоже знал его.

Волк переводил ошарашенный взгляд с Атамана на Щукаря. До него только сейчас начало доходить, что это не пустой треп.

— Погодите… — Волк сглотнул, кадык на его шее дернулся. — Вы что, взаправду собрались? В Вольный Город идти? За какими-то порошками, про которые Кормчий сказки сказывает⁈

— А у тебя другой выход есть? — Бурилом поднялся с лавки. В его голосе залязгало железо. — В болота поведешь? Кору жрать? Или сядешь тут на задницу и будешь ждать, пока Изяслав придет и твою кишку на вертел намотает?

Волк стиснул зубы. Руки его сжались в кулаки, но он промолчал. Возразить Атаману было нечего.

— То-то же, — Бурилом снова посмотрел на меня. — Допустим, Кормчий. Дойдем мы до Города, купим твои камни. Сваришь ты эту грязь. Дальше-то что? Как мы к кораблям подберемся? Там дозоры не спят.

Я встал с чурбака. Подошел вплотную к столу. Нашел кусок угля, который Бурилом оставил после своих расчетов, и с сильным нажимом провел по доскам столешницы толстую кривую черту.

— Вот река. Вот Городец. Тут княжьи пристани. Три ушкуя стоят борт к борту. Ночью грилни спят. На самих лодках — по одному, максимум по двое сонных часовых.

— И что? — не унимался Волк. — Мы подплывем и вежливо попросим их сгореть?

— Мы оставим лодку выше по течению, чтобы видно не было, а к пристаням пойдем по воде.

Я начертил углем несколько маленьких квадратов вокруг кораблей.

— На плотиках.

Щукарь снова поперхнулся, закашлялся, застучав себя кулаком по впалой груди.

— Опять ты дурь городишь⁈ В воду⁈ Весной⁈ Да там через полверсты у тебя жилы узлом завяжутся! Ко дну пойдешь камнем!

— Никто нырять не будет, — отрезал я. — Сколотим из сухих жердей щиты в рост человека. Снизу — бревно-киль, чтобы на волне не крутило. Намажемся салом от холода. Ложишься на щит грудью, тело почти всё над водой. Ногами не бьешь — тихо подгребаешь руками. Темнота скроет.

Волк подался вперед, впившись взглядом в грязный стол.

— Подошел к ушкую, — продолжил я, постукивая углем по доскам. — Зацепил горшок со «смертью» под борт. Запалил — и тихо отходишь по течению. Пока искра до варева доберется, нас уже река на версту унесет. А когда жахнет… собирать им будет нечего.

Мужики оторопели, глядя на меня во все глаза.

Волк смотрел на мои чертежи. В его глазах недоверие медленно, с хрустом ломалось, сменяясь азартом, ради которого такие люди и живут.

— Сжечь флот Изяслава… — пробормотал он, облизнув пересохшие губы. — Прямо в его логове. Да об этом слепцы на торгах песни петь будут. Если выгорит — мы станем королями этой реки.

Бурилом смотрел на стол, на черные пятна, обозначающие горшки под княжьими бортами.

— Сколько людей надо на ночное дело? — спросил Атаман.

— Человек пять, не меньше. Горшков надо будет много. Одному не утащить. Но это всё потом, Атаман. Сначала — камни. Без камней и разговор пустой.

Бурилом коротко кивнул. Он оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

— Где ж мы так провинились, наймит Чернобогов, что нам тебя река принесла? — Атаман покачал головой. — Ты же наглухо дурной. Но… это выход. Если лодки спалим, время выгадаем, а там поглядим.

Волк хищно оскалился, обнажив крепкие зубы.

— А мне по нраву. Я лично с тобой на это дело пойду. Такую потеху я ни в жизнь не пропущу.

— Давайте решать, кто на торг пойдет, — прервал его Атаман. — Я — потому что барыгу Горбуна знаю, он только со мной дело иметь станет. Ты, Кормчий — потому что в порошках своих разбираешься, чтобы нас не обдурили. А Волк…

Атаман повернул голову и посмотрел на ушкуйника давящим взглядом.

— А Волк пойдет спину нам прикрывать. И чтобы я его тут одного не оставлял, пока в Гнезде моей руки нет.

Волк дернулся, словно его пнули под колено.

— А ватага⁈ Тридцать глоток без Атамана? А пленные⁈ Да они тут друг другу глотки перегрызут!

— Щукарь присмотрит, — припечатал Бурилом. — И дело у него будет такое, чтоб дурные мысли в голову не лезли.

Он повернулся к старику. Щукарь мгновенно подобрался.

— Слушаю, Бурилом.

— Трофейный ушкуй. Тот, что после абордажа взяли. Пока нас не будет — займешься им.

Щукарь кивнул, напряженно ожидая продолжения.

Я вмешался:

— Помнишь, Атаман, наш уговор? Если «Плясун» с косым парусом против ветра выгребет, поставим такую же снасть на большой боевой корабль.

Бурилом посмотрел на меня.

— Помню. Слово моё твердое.

— «Плясун» выгреб. Пора долги отдавать.

Щукарь хмыкнул, почесав узловатыми пальцами всклокоченную бороду.

— Ишь ты. Косой парус на ушкуй натягивать собрался.

— Косой парус — это половина дела, — я шагнул к старику. — Крылья нужны. Те самые боковые шверты, что не дают лодке боком по воде скользить.

Щукарь пожевал губами, прикидывая.

— Крылья… Такие же, как на «Плясуне» рубили?

— Такие, да не такие. Ушкуй в три раза тяжелее, его течением сносит как бревно. Лапы нужны здоровенные. В полтора роста мужика, из дуба. Дубина вытешет, он для первой лодки рубил, руки помнят. Микула в кузне оси железные скует и петли. А ты, Щукарь, парус сошьешь. Вместе кроили, сам знаешь как.

Старик покачал головой, но в глазах его зажегся тот самый блеск, который бывает только у хорошего мастера перед невозможной задачей.

— Парус я сошью, дело знакомое. И Дубина свои деревяшки вытешет. Только скажи мне на милость, Кормчий… На легком «Плясуне» эта твоя блажь еле поместилась, а ушкуй — зверь тяжелый, осадка глубокая. Не выйдет ли так, что мы этими крыльями ему борта выломаем к лешему?

— Не выломаем, — уверенно ответил я. — На тяжелом корабле этот рычаг как раз лучше работает. Ушкуй ляжет брюхом на воду, опустит крыло, упрется в реку и попрет как бык, хрен с курса собьешь. Вместо этих лап лучше бы киль, но тогда по мелководью не пройдём.

— Как бык, говоришь… — Щукарь с хрустом размял шею. — Ладно. Ты пока ни в чем не наврал, Кормчий. Сделаем твоего быка. Но учти — если эта скотина на первом же развороте кверху брюхом ляжет, я тебе лично уши тупым ножом отрежу.

— Договорились, — я усмехнулся, не отводя взгляд. — Уши мои, если облажаюсь.

Волк слушал наши корабельные споры молча. По его лицу было ясно, что половину слов про шверты и рычаги он не понимает, но лезть с вопросами не станет — гордость не позволяет ушкуйнику признаться, что тощий сопляк знает о кораблях больше него.

Бурилом грохнул здоровой ладонью по столу так, что лучина подскочила.

— Всё. Спели и хватит. Завтра на рассвете грузим серебро и выходим в Город. Щукарь — за старшего. Ватагу к топорам приставь, чтоб дурью не маялись. Пленных тоже к работе приставь по хозяйству.

Он поднялся во весь свой огромный рост.

— Эта задумка — чистое безумие, — сказал Атаман, глядя прямо на меня. — Но другого пути у нас нет.

Дверь избы хлопнула за нашими спинами, отрезав пропахший овчиной воздух от ночного холода.

Ватага у костров уже стихла. Люди устали бояться и разбредались по темным углам спать.

Я стоял на крыльце и вдыхал речной воздух. Где-то там, вниз по течению, ждал Вольный Город с его купцами и алхимиками. А выше, за порогами, стоял Городец, где князь Изяслав еще не знал, что его непобедимый флот скоро превратится в пепел.

Если я всё рассчитаю правильно.

А если нет — в пепел превратимся мы.

Я проснулся задолго до рассвета. Открыл глаза и долго лежал на нарах, вглядываясь в кромешную темень под закопченным потолком.

Вокруг храпели, сипло сопели и ворочались во сне уставшие мужики. Воздух в общей избе стоял такой плотный, что впору было топор вешать: несло чесноком и перегаром. Обычная ночь в холостяцкой берлоге, где попробуй встать по нужде в кромешной тьме — обязательно отдавишь кому-нибудь руку и получишь в рожу спросонья.

Я лежал, стараясь дышать через раз, и настойчиво крутил в голове мысли про трофейный ушкуй.

Косой парус и боковые деревянные крылья — это сильный козырь, мы это уже проверили. Лодка режет ветер надежно, но тяжелая ладья — не чета нашей легкой плоскодонке. Ей одного косого паруса на корме явно не хватит, чтобы уверенно выгребать против ветра и течения. Физику не обманешь: чтобы тащить такой вес против воли реки, тяга нужна колоссальная, иначе ушкуй просто будет кренить на борт.

И тут меня пробрало, будто окатило ледяной водой прямо из проруби.

На кой-ляд нам вообще убирать родной прямой парус? Мачта уже стоит, гнездо под нее вырублено намертво. Оставим его! Когда ветер задует в спину, по течению — поднимем эту квадратную дуру, пусть тащит нас вперед, для этого прямой парус и придуман. Переделать только его надо, чтобы работал эффективнее.

А косой поставим на корму, срубив вторую мачту. Вдобавок выпустим с носа длинную жердь и натянем еще один треугольный парус — кливер. Он будет ловить ветер первым, потянет нос за собой и не даст этой неповоротливой махине рыскать по волнам.

Я аж улыбнулся от предвкушения.

Три паруса. Двухмачтовое судно на речной воде. Никто от севера до самых южных степей такого еще не видел.

Я резко сел на нарах, скрипнув досками. Сосед сверху недовольно заворчал, даже не открывая глаз:

— Ляг, дурень… чего подскочил ни свет ни заря…

Я ничего не ответил, молча натянул обувку, подхватил рубаху и выскользнул из духоты наружу.

Небо на востоке едва начало наливаться серым свинцом, а над черной водой плотно висел густой белый туман из-за разницы дневной и ночной температуры. Днем стало тепло, а вот ночами еще холодало.

Я жадно вдохнул воздух — после избы он обжигал легкие чистой свежестью.

Ноги сами принесли к причалу. Там борт к борту стояли на швартовах «Плясун» и трофейный ушкуй. Рядом с боевой ладьей моя лодка казалась щенком возле матерого пса. Ушкуй был шире, длиннее, с высокими бортами. Отличная посудина для большой крови, а если сделать то, что я задумал…

Я подобрал из размытого кострища увесистый кусок угля, присел на корточки у самой воды и принялся размашисто чертить прямо на досках бывшего княжеского борта. Основная мачта по центру, вторая на корме, косой парус, длинный вылет жерди с носа под третий лоскут, широкие крылья по бортам.

Чудище на рисунке получалось знатное. Не корабль, а настоящий речной зверь, которого отродясь в этих водах не водилось. Этот зверь будет летать, и никто его не догонит. Мужиков только погоняю, чтобы оснастку выучили.

Закончив с чертежом, я отряхнул перепачканные углем пальцы и направился к избе Щукаря, стоявшей у самой кромки воды. Старик говорил, что так он лучше слышит дыхание реки. Я подошел к дубовой двери и требовательно постучал.

Тишина. Только вода плещет о сваи.

Я ударил кулаком сильнее.

— Щукарь! Вставай, старый, дело есть!

Изнутри донеслось ворчание, заскрипели половицы, послышались шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник Щукарь — всклокоченный, в одном исподнем, с лицом помятым и злым, будто его прямо с погоста подняли.

— Ты⁈ — старик вытаращил на меня красные со сна глаза. — Опять ты⁈ Малёк, ты людям спать вообще даешь, упырь ты ночной⁈ Солнце еще не встало!

— Пошли к причалу. Показать кое-что надо.

— К причалу⁈ В такую рань⁈ Сдурел вконец⁈

— Пошли, Щукарь. Дело не терпит.

Он смерил меня мрачным взглядом человека, который уже один раз повелся на мои посулы и до сих пор об этом жалел. Но тулуп на худые плечи всё же накинул и пошлепал следом по холодной росе, злобно бурча под нос про наглецов, которым шило в заднице покоя не дает, и про старых дураков, которые у них на поводу идут.

У причала он остановился, зябко кутаясь, и перевел взгляд на мой угольный чертеж на борту ушкуя. Его монотонное бурчание мгновенно оборвалось.

— Это что за пакость? — спросил он подозрительно тихо.

— Это ушкуй.

— Это не ушкуй. Это… это… — старик подошел ближе, вглядываясь в каракули. — Две мачты⁈ Три паруса⁈

— Три паруса, — спокойно кивнул я. — Прямой оставляем для попутного ветра. На корму рубим вторую мачту под косой. И треугольник с носа на натяжной жерди.

Щукарь медленно выпрямился и посмотрел на меня так, будто я только что прилюдно плюнул ему в похлебку.

— Малёк, — сказал он. Его задрожал от сдерживаемой ярости. — Малёк. Я тебе «Плясуна» простил. Парус твой косой простил, хоть все пальцы в кровь стер, пока его ладил. Лапы эти бесовы по бокам тоже простил, хребет надрывая. Думал, предел дурости достигнут, дальше некуда. А ты мне вот это⁈

— Щукарь, выслушай…

— Да ты издеваешься надо мной⁈ — старик яростно взмахнул руками. — Три паруса на одной речной лохани⁈ Да мы в снастях запутаемся, как слепые котята в сетях! Мачты друг об дружку колотить будут! Это ж не корабль, это Навь болотная! За что мне это наказание⁈ Мало мне было хлопот с одной лодкой⁈

Он подскочил ко мне, тыча узловатым пальцем в грудь, и его хриплый голос гулко разносился над сонной рекой.

— Полвека на воде! Строил, чинил, ходил с десятками кормчих! Думал, всё уже видел! А тут является щенок сопливый и говорит: давай, дед, переделай корабль, поставь тряпку с пузом! Поставил! Теперь ему три подавай! Завтра скажешь пять поставить⁈ Да я скорее сам с камнем на шее в воду прыгну, чем эту дурь строить начну!

— Щукарь, — жестко перебил я поток его слов. — «Плясун» ходит?

Он осекся, захлебнувшись воздухом.

— Ходит, — буркнул он нехотя, отводя взгляд. — Ходит, бес его дери.

— Против ветра режет?

— Режет.

— Лучше других?

Старик засопел, злобно запыхтел, но деваться против правды было некуда. Кивнул.

— Ну, лучше. И что с того?

— А то, что я знаю, что делаю. «Плясун» — лодчонка легкая, ему одной тряпки хватает, а ушкуй — здоровая туша. Ему три нужно, чтобы эту массу с места рвать. И он полетит, Щукарь. Ни одна княжья ладья нас не догонит.

Щукарь молчал. Смотрел на угольный рисунок, нервно жевал губами. Я ясно видел, как в нем сейчас бьются насмерть два человека: уставший старик, желающий покоя, и настоящий мастер, которому подкинули невозможную задачку.

— Нужен Атаман, — сказал я, отступая на шаг. — Пойду разбужу.

— Иди, — Щукарь махнул рукой, не отрывая взгляда от борта. — Буди. Пусть он тоже помучается, раз уж мне спать не дали.

Я направился к избе Бурилома. Подошел к двери и требовательно постучал. Тишина.

Постучал громче.

— Атаман! Бурилом! Выходи, дело есть!

Ни шороха, ни скрипа половиц. Будто изба пустая стоит, но я точно знал, что он там.

Я ударил кулаком со всей силы.

— Атаман! Открывай! Дело не ждет!

Молчание, а затем из глубины избы донесся угрожающий рык:

— Нету меня.

— Бурилом, я знаю, что ты там.

— Нету, говорю. Ушел в лес. На кабана. На три дня ушел.

— Атаман, открывай по-хорошему.

Раздался протяжный вздох, тяжело забухали шаги. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Бурилом — босой, в одних портках, с таким выражением лица, будто он прямо сейчас выбирал, за какую ногу меня поднять, чтобы разорвать пополам.

— Малёк, — выдохнул он. — Солнце еще не встало.

— Знаю.

— Мы вчера до полуночи глотки рвали.

— Знаю.

— Я глаза закрыл два часа назад.

— Знаю, Атаман, но дело важное. Пошли к причалу.

Бурилом смотрел на меня сверху вниз, явно прикидывая, стоит ли идти или проще свернуть мне шею прямо здесь и лечь досыпать.

— Щукарь уже там? — спросил он хрипло.

— Там.

— Орет?

— Орал знатно. Сейчас притих, рисунок изучает. Но это ненадолго.

Бурилом с силой потер лицо огромными ладонями, глухо зарычал что-то неразборчивое себе под нос и скрылся в темноте избы. Через минуту вышел — уже в сапогах с выражением вселенской скорби в глазах.

— Веди, — буркнул он. — Но если это опять твои байки про паруса…

— Про паруса.

— Малёк. Я тебя предупредил.

Мы подошли к причалу. Щукарь так и стоял у борта, буравя взглядом мой рисунок. По тому, как ходили желваки под его седой бородой, я понял — буря не улеглась, она просто копила силы для нового удара.

Бурилом встал рядом, молча окинул взглядом угольные каракули. Две мачты, три паруса, крылья по бортам.

— Это что за пакость? — спросил Атаман.

— Это, Бурилом, наша погибель, — Щукарь мстительно ткнул узловатым пальцем в борт. — Это конец мой пришел. Мало ему было легкой лодки, мало ему было лап этих поганых. Теперь ему две мачты подавай! Три паруса! На ушкуе, Атаман! На боевом корабле!

Бурилом медленно перевел взгляд на меня.

— Обоснуй.

— Прямой парус оставляем на месте, — спокойно начал я. — Он тащит при попутном ветре, когда дует прямо в спину. Доделаем его маленько. Пузо ему нужно, чтобы лучше ветер брал. На корме рубим вторую мачту поменьше, на нее вешаем косой, как на «Плясуне». С носа выпускаем прочную жердь и натягиваем треугольник. И боковые крылья делаем длиннее и шире.

— Зачем всё это?

— Затем, что ушкуй — не щепка. Он тяжелый и неповоротливый. Одного косого ему просто не хватит, чтобы переть против встречного ветра, а три паруса дадут такую жесткую тягу, что эта туша при попутном ветре полетит над водой как хищная птица. Ни один княжий корабль, обвешанный щитами и железом, нас не достанет.

Бурилом молчал, оценивающе разглядывая рисунок, а вот Щукарь молчать не собирался.

— Полетит! Как птица! — старик снова всплеснул руками. — Да ты слышишь его, Атаман⁈ Он мне вчера одно плел, сегодня уже другое в уши льет! Завтра что придумает⁈ Четыре мачты воткнуть⁈ Пять⁈

— Щукарь, угомонись… — начал я.

— Молчи! — старик аж затрясся от злости. — Я полвека на реке горбачусь! Ладьи конопатил, ушкуи строил! И ни один, слышишь, ни один мастер не додумался до такой дичи! Две мачты на реке! Три паруса! Да нас на первом же резком повороте ветром в узел завяжет и днище выломает!

— «Плясун» не завязался.

— «Плясун»! — Щукарь в бешенстве сплюнул на доски. — Лодчонка верткая! А это, — он изо всех сил стукнул кулаком по дубовому борту ушкуя, — туша тяжелая! Это зверь! Это…

— Навь, — тяжело проронил Бурилом.

Щукарь осекся на полуслове, моргая красными глазами.

— Чего?

— Навь, — повторил Атаман, и в его прищуренных глазах появилось предвкушение. — Чудище речное о трех головах. Доброе имя, но старик дело говорит, Кормчий.

Бурилом шагнул к борту, ткнув пальцем в мой чертеж.

— Как мы эту Навь на веслах потащим, если ветер скиснет? Твои мачты надо канатами распирать, к бортам вязать. Эти веревки все борта перекроют как тенёта. Мужикам весла всунуть некуда будет, не то что размахнуться.

Я кивнул. Атаман, в отличие от Щукаря, не истерил, а зрил прямо в корень.

— Перекроют, — согласился я, поднимая кусок угля. — Если мы весла поверх борта в уключины кинем, то да, но мы их поверх борта кидать не будем.

Я размашисто дорисовал на доске поперечный срез.

— Снаружи, вдоль бортов, прибиваем широкие толстые доски-полки. Русленя. И канаты, что мачты держат, вяжем к их краям. Веревки уйдут от мачты шире лодки, встанут шатром.

— А весла⁈ — зашипел Щукарь, у которого от злости начала дергаться щека.

— А весла пустим ниже. Прорубим в самом верхнем ряду досок весельные порты. Круглые дыры. Изнутри подошьем кожаными рукавами, чтоб речную волну не черпать. Мужики будут сидеть на лавках и махать веслами прямо сквозь борт. Веревки натянуты снаружи, весла гуляют под ними.

Щукарь с шумом втянул в себя столько холодного воздуха, что хрустнула впалая грудь.

— ДЫРЫ В БОРТАХ⁈ — заорал Щукарь так истошно, что с ближайших сосен с карканьем сорвалась стая ворон, а где-то у изб выронил деревянное ведро ранний водонос. — Ты умом тронулся, щенок⁈ Ты хочешь изрубить крепкий боевой ушкуй как решето⁈ Продырявить обшивку⁈ Да еще приколотить к нему снаружи доски, чтоб он растопырился на воде, как пузатая баба на сносях⁈ Боги, да он нас на дно пустит в первый же день!

Старик брызгал слюной, трясся и тыкал в меня кривым пальцем, разнося свой гнев на половину просыпающегося Гнезда.

Но Бурилом молчал. Атаман стоял, не отрывая взгляда от угольных линий на дереве. Для матерого речного волка, который всю жизнь грабил и убивал на обычных гребных ладьях, этот чертеж ломал всё, что он знал о кораблях, но его практичный ум уже сложил картинку воедино. Он представил, как канаты уходят в стороны, а под ними свободно взлетают длинные весла.

— Кормчий… — протянул Бурилом. Он повернул ко мне голову и посмотрел так, словно впервые увидел. В его глазах читалось неподдельное изумление человека, которому только что показали чудо.

— Веревки наружу… Весла сквозь дерево… Это ж как надо было мозги вывернуть, чтобы такое удумать?

— Это для того, Атаман, чтобы мы саму реку под себя подмяли, — без тени улыбки ответил я. — Что делают княжьи псы, когда ветер дует прямо в морду?

Бурилом нахмурился, всё еще переваривая устройство бортов.

— Известно что. Сворачивают тряпку. Садятся за весла и рвут спины, выгребая против течения и ветра. Скорость падает до шага.

— Верно. Они будут рвать спины, а мы нет.

Я хлопнул выпачканной в угле ладонью по борту.

— При встречном ветре мы опускаем в воду дубовое крыло, чтобы Навь не сносило боком. Поднимаем треугольники на носу и корме и идём зигзагом, от берега к берегу, прямо наперерез ветру. Пока княжьи псы будут рвать жилы на веслах, топчась на месте, наша ладья на этих парусах уйдет от них в точку. Мы теряем пару весел из-за мачт, Атаман, но забираем себе саму реку. Ну а если ветер вовсе скиснет — навалимся на весла. Порты в бортах дадут мужикам нормально грести, так что ход мы сильно не сбавим. Да, ушкуй потяжелеет из-за лишнего дерева, но тащить его по тихой воде будет можно.

Бурилом снова перевел взгляд на чертеж, а затем на окутанную туманом черную речную гладь. Он явно видел, как эта ощетинившаяся крыльями и шатрами канатов махина режет волну там, где остальные пасуют.

— Атаман! — в ужасе взвыл Щукарь, хватая Бурилома за край рубахи. — Ты же не всерьез⁈ Ты же умом понимаешь, что это бред полоумного⁈

— Я умом понимаю, что «Плясун» против ветра ходит уверенно, — Бурилом хмыкнул и весело посмотрел на Щукаря. — И понимаю, что это твоя работа, старый. Ты тогда ворчал точно так же, слюной брызгал, а потом взял топор, сделал на совесть, и оно пошло.

— То дело другое было! Один парус, лодка малая! А тут…

— А тут три. Справишься?

Щукарь отступил на шаг. Лицо его налилось дурной кровью, губы сжались в тонкую линию.

— Нет, — отрезал он. — Не справлюсь и браться не буду. Хватит с меня. Ищите другого дурака на это дело.

Бурилом молчал. Я тоже не вмешивался. Щукарь стоял, упрямо вздернув седую бороду, но в глазах его плескался страх перед невозможной задачей.

— Щукарь, — Бурилом шагнул к нему вплотную и опустил свою ладонь старику на плечо. — Послушай меня ушами, а не гордостью. Если наша задумка с Городцом сорвется — Изяслав придет сюда. С сотней отборных копий и карательным флотом. И если к тому дню у нас не будет корабля, способного перегнать его псов, — нам всем конец. Ватагу вырежут, Гнездо сожгут и тебя на кол посадят. Понимаешь?

Щукарь сглотнул, отведя взгляд на затянутую туманом реку.

— Ты лучший корабельщик отсюда и до самого моря, — добивал Бурилом. — Я это знаю, ты это знаешь. Если кто и сможет построить эту Навь, так чтоб она не развалилась, — то только ты. Больше некому рубить, Щукарь. Некому.

Бурилом вздохнул:

— А представь налет? Мужики без вёсел свежие подошли, отдохнувшие. Рубиться все сподручнее будет.

Река лениво плескалась о сваи, где-то в лагере хрипло заорал проснувшийся петух.

— Седмица? — выдавил наконец Щукарь.

— Седмица. Ровно столько, пока мы не отправимся на Городец.

— Дубина и Микула?

— Твои с потрохами. Остальных тоже бери в подручные.

Щукарь повернул голову ко мне. Взгляд у него был до жути злой.

— Уши, — процедил старик. — Оба твоих уха, Малёк. Если эта Навь перевернется кверху пузом — я их своими руками оторву и собакам скормлю. Запомни.

— Ты уже это говорил, Щукарь. Договорились, — я широко улыбнулся старику. — Если мы его построим — вся река охренеет, Щукарь.

Старик с досадой сплюнул в воду, резко развернулся и шаркая ногами, побрел к избам — будить кузнеца и плотника.

Бурилом смотрел ему в сгорбленную спину.

— Навь, — повторил он, словно взвешивая слово. — Ладно, Кормчий. Посмотрим, что из этого выйдет на большой воде.

— Выйдет, Атаман. Либо полетим, либо потонем.

— Слово твое я запомнил и старик запомнил. Надеюсь ты все продумал.

Тем временем Гнездо окончательно просыпалось. Из дверей изб выползали заспанные, помятые ватажники, ожесточенно чесались, зевали во весь рот, сплевывали на землю. Народ побрел к реке умываться холодной водой.

— Грузимся! — внезапно рявкнул Бурилом так, что у многих с похмелья зазвенело в ушах. — Шевелитесь, рванина! Солнце уже встало, а вы еще порты не подтянули!

Люди мгновенно засуетились. К сходням «Плясуна» потащили мешки и тюки. Для отвода глаз перед мытарями мы брали самый ходовой товар — соль, сушёную рыбу и кое-что из приличного трофейного железа. Мы шли в Вольный Город как зажиточные купцы, а не лесные тати с пустыми руками.

Я стоял у борта, проверяя отремонтированный парус, когда боковым зрением приметил Беса.

Пленный каторжник вкалывал наравне со всеми нашими. Никто его не гнал в шею, он впрягся сам, работая ловко и без лишней суеты, но я подметил, что он постоянно норовил оказаться рядом с Атаманом и, наконец, сделал свой ход.

Я отвернулся, сделав вид, что полностью поглощен узлами на веревке.

Бес отряхнул грязные ладони о штаны и целенаправленно направился к Бурилому.

— Атаман.

Бурилом обернулся, смерив парня взглядом.

— Чего тебе надо?

— Товар сбывать идете? — Бес кивнул на груженого «Плясуна». — В Устье?

— Допустим. Тебе-то какая печаль? Сиди ровно, пока кормят.

— Возьмите меня с собой.

Волк, увязывавший мешки неподалеку, поднял голову и радостно, по-волчьи оскалился.

— Тебя? Пленного? Ты, морда каторжная, совсем страх потерял? В Городе ты через пять минут страже в ноги упадешь!

Бес даже не скосил глаза в его сторону, упрямо глядя прямо на Атамана.

— Я Устье знаю от и до, — сказал он твердо. — Каждую улицу, каждый вонючий переулок. Помогу товар выгодно скинуть, чтоб вас там местные торгаши не обули как деревенских простаков. Где купить то, что вам нужно, — тоже знаю. Я там вырос, Атаман.

Я понял, что пора вмешиваться. Обернувшись, смерил Беса ленивым, откровенно презрительным взглядом и хмыкнул.

— Ты? Знаешь Город? — я качнул головой. — Да что ты там знать можешь, щегол придорожный? Корчмы у порта? Откуда бродяге без гроша в кармане знать серьезных людей и честные цены?

Лицо Беса мгновенно исказилось, глаза полыхнули жгучей обидой.

— Чего⁈ Да я…

— Того самого. В Устье каждый дурак дорогу по реке найдет. А толку с нее? Нам дело там сделать нужно, быстро и тихо. Какие у тебя дела, кроме как по корчмам шляться да от стражи таиться? Пустобрех ты.

— Да я в Устье каждую крысиную щель знаю! — Бес сделал быстрый шаг ко мне, кулаки его сжались, голос сорвался на злой, шипящий полушепот. — Я знаю Кривого, знаю Жмура, знаю, какими тайными ериками товар гоняют мимо мытных застав! Знаю, где ночная стража не ходит и какие ворота на ночь для своих приоткрытыми оставляют! Я…

Он резко осекся, с клацаньем захлопнув рот. Взгляд его метнулся к Бурилому, потом снова ко мне. По моим сузившимся глазам он понял, что только что сболтнул много лишнего.

— Мимо мытных застав, говоришь? — я удовлетворенно усмехнулся. — Тайными ериками в обход стражи? Вот это уже деловой разговор. Вот это нам и нужно.

Бес стоял неподвижно. Злость на его лице таяла, сменяясь горьким пониманием того, что его только что развели на банальное «слабо», вытащив самый главный козырь.

Я перевел взгляд на Атамана.

— Берем его, Бурилом. Проводник сам только что вызвался.

Бурилом посмотрел на Беса. Затем шагнул к парню, сграбастал его за плечо железной хваткой и рывком притянул к себе.

— Тайные тропы, значит, — пророкотал Атаман в самое лицо парняге. — Мимо мытарей. И молчал до последнего.

— Не спрашивали, — Бес дернул плечом, пытаясь сохранить остатки наглости. — Теперь спросили — ответил. Слово мое.

— Ответил, — Бурилом коротко кивнул. — Ладно, проводник. Грузись в лодку. Посмотрим в деле, чего твоё знание стоит.

Бес дернулся к борту, но Бурилом не отпустил хватку. Наклонился так, что они оказались нос к носу.

— Соврёшь хоть в малом — скормлю рыбам, — сказал Атаман тихо. — Понял?

— Понял, Атаман.

— Сбежать попробуешь — живьем скормлю.

— Понял.

— Слово лишнее на торгу скажешь, кому не надо, — на куски порежу. И рыбы еще плеваться будут, потому что ты им поперек горла встанешь. Дошло до тебя?

— Дошло.

Бурилом убрал руку с его плеча и качнул головой в сторону лодки. Бес молча перемахнул через борт на палубу и уселся под мачтой.

Волк, с интересом наблюдавший за этой сценой, подошел ко мне и с уважением покачал головой.

— Ловко ты его, Кормчий. Прям на слабо взял.

— Угу.

— Откуда знал, что он поведется и расколется?

— Угадал, — пожал я плечами. — На самом дне гордость — единственное, что остается. Ткни в нее побольнее, они сами все секреты и выложат.

Волк понимающе хмыкнул, признавая правоту, и полез следом на палубу.

Я остался на берегу последним. Солнце окончательно разогнало остатки утреннего тумана, и река заблестела холодным серебром. Впереди нас ждал Вольный Город с его тайнами, мытарями и нужными нам камнями.

Первый день выдался ветреным.

Мы отчалили от Гнезда, когда солнце ещё не встало над деревьями, и «Плясун» пошёл вниз по течению легко, играючи, будто соскучился по воде. Косой парус, который Щукарь латал после боя, пока мы вытаскивали железо со дна, — ловил ветер жадно, и лодка летела так, что брызги били в лицо.

Бурилом сидел на носу, привалившись спиной к борту. Волк устроился на корме, рядом со мной, и делал вид, что ему всё равно, хотя пальцы его то и дело хватались за скамью, когда «Плясун» кренился на волне. Бес сидел посередине, среди мешков с товаром, и глазел по сторонам, как ребёнок на ярмарке.

К полудню ветер усилился и начал крутить. Дул то в спину, то в бок, то вдруг стихал, и тогда парус обвисал тряпкой. Приходилось браться за вёсла. Потом ветер снова налетал порывом, «Плясун» рвался вперёд, и нужно было успевать перекладывать парус, ловить ветер, не дать ему вырвать снасть из рук.

— Слева заходит! — крикнул я. — Держись!

Волк вцепился в борт. Бурилом даже не шевельнулся — только глаза прищурил, глядя на воду. Бес открыл рот, хотел что-то спросить, но не успел.

Я поймал порыв и резко переложил потесь.

«Плясун» сильно накренился, так, что борт почти черпанул воду. Бес взвизгнул и вцепился в скамью обеими руками, глаза у него стали как плошки.

— Тонем! — заорал он. — Переворачиваемся!

Я не ответил. Левой рукой удерживая потесь, правой дёрнул верёвку — и шверт пошёл вниз. «Плясун» вздрогнул, упёрся в воду боковой лапой, выровнялся и рванул вперёд с такой силой, что всех вдавило в скамьи.

— Мать твою! — выдохнул Волк. — Предупреждать надо!

— Предупредил.

— «Держись» — это не предупреждение! Это…

Он не договорил, потому что «Плясун» снова лёг на борт, огибая отмель. Волку пришлось заткнуться и вцепиться в скамью, чтобы не вылететь за борт.

Бес сидел ни жив ни мёртв. Смотрел на меня так, будто я только что воду в вино превратил.

— Как ты это делаешь? — спросил он, когда лодка выровнялась. — Как она не перевернулась?

— Лапа, — я кивнул на шверт, опущенный в воду. — Упирается и держит. Чем круче крен, тем сильнее держит.

— Но… но ушкуй бы перевернулся! Любая лодка бы перевернулась!

— «Плясун» не любая лодка.

Бурилом хмыкнул с носа. Он один не хватался за борта. Сидел как сидел, только в глазах у него отражалось удовольствие человека, который смотрит на хорошую работу.

— Ты его ещё не видел, — сказал он Бесу. — Вот когда против ветра попрём — тогда посмотришь.

— Против ветра? — Бес вытаращился. — Это как?

— Увидишь.

После полудня ветер стих, и пришлось сесть на вёсла. Гребли по очереди — я и Волк, потом Волк и Бес, потом Бес и Бурилом. Атаман грёб одной рукой, потому что раненая ещё не зажила до конца, но даже одной рукой он тянул за двоих, и «Плясун» шёл ровно, споро, съедая версту за верстой.

К вечеру встречный ветер вернулся, но задул в лицо. Такой поганый ветрило, от которого обычные лодки встают колом и ползут на вёслах.

Я усмехнулся и развернул парус.

— Что ты делаешь? — Бес подался вперёд. — Ветер же встречный! Нас назад понесёт!

— Смотри.

Я положил «Плясуна» круто к ветру, почти боком. Парус натянулся, лодка накренилась, шверт врезался в воду и «Плясун» пошёл вперёд, наискось, разразая волну под углом.

— Это… это как? — Бес вертел головой, пытаясь понять, что происходит. — Мы же идём! Против ветра идём!

— Не против. Под углом. Сейчас повернём, пойдём под другим углом. Потом снова повернём. Змейкой.

Я переложил потесь, поменял шверты и «Плясун» развернулся, лёг на другой борт, и пошёл в другую сторону, всё так же против ветра.

Бес молча пялился на меня, ошеломлённый тем, что видит.

Волк тоже молчал. Он уже видел это раньше, но тогда это был короткий показ, а сейчас мы шли уже долго. Ветер дул в лицо и любая другая лодка давно бы встала, а «Плясун» летел вперёд.

Волчара о чем-то напряжённо думал.

— Если «Навь» так же пойдёт… — сказал он наконец, негромко, будто сам себе.

— Пойдёт. Ещё лучше пойдёт. Она тяжелее, меньше болтать будет.

Волк кивнул и отвернулся, но я заметил, как дёрнулся угол его рта в довольной усмешке.

К ночи мы прошли столько, сколько на вёслах прошли бы за два дня.

Бес сидел у мачты, кутался в рогожу и смотрел на меня так, будто увидел живого бога или злыдня.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Ты кто?

— Человек.

— Люди так не умеют.

— Теперь умеют.

Он помолчал. Потом сказал ещё тише:

— Талан у тебя, Кормчий. Большой талан. Я таких, как ты, не видел никогда.

Я не ответил. Смотрел на воду, на звёзды, которые высыпали над рекой, на огоньки далёкого берега.

Завтра к вечеру будем у Устья, а там — посмотрим.

К вечеру второго дня на горизонте показались огни рассыпанные по берегу, как угли из костра. Где-то они горели ярче, где-то тусклее, а над всем этим поднимались чёрные силуэты башен и крыш, едва различимые в сумерках.

— Устье, Вольный Город, — сказал Бурилом.

Я сбросил ход, и «Плясун» заскользил по воде тише, лениво покачиваясь на волне. Впереди, там где река расширялась и уходила в устье, виднелись мачты кораблей.

— Порт, — Волк сощурился, вглядываясь. — Большой.

— Большой, — подтвердил Бес. Он сидел на носу рядом с Буриломом и тоже смотрел на огни, только взгляд у него был настороженный, как у человека, который вернулся в места, где его не ждут. — Туда нам нельзя.

— Мытари? — спросил Бурилом.

— Мытари. Каждую лодку досматривают, каждый мешок щупают. Люди Изяслава там бывают, не часто, но бывают. Увидят чужих — начнут вопросы задавать, а мы врать складно не умеем.

— Ты умеешь, — буркнул Волк.

— Я умею. Вы — нет. По вам за версту видно, что не торговцы.

Волк дёрнулся, хотел огрызнуться, но Бурилом поднял руку.

— Дальше.

Бес помолчал, оглядывая берег. Потом указал куда-то влево, туда, где стена камышей темнела на фоне закатного неба.

— Там, — сказал он. — Видите, где камыш стоит стеной? За ним — Гнилая протока. Старое русло, заросшее. Контрабандисты им пользуются, чтобы мытарей обойти.

— И мы пройдём? — спросил я.

Бес повернулся ко мне. В сумерках лицо его было почти не видно, только глаза блестели.

— Днём — прошли бы. Я там сто раз ходил, каждую корягу знаю, но сейчас темнеет, а в темноте… — он покачал головой. — В темноте там смерть, Кормчий. Мели, топляки, коряги. Напорешься — и хорошо если просто днище пробьёшь, а можешь ведь и перевернуться, там течение хитрое.

— Можем до утра подождать, — сказал Волк. — Встать на берегу, переночевать.

— Нельзя, — Бес мотнул головой. — Здесь место открытое. Увидят с берега, начнут спрашивать, кто такие, чего стоим. Стража по ночам дозором ходит.

— Тогда что предлагаешь? — Бурилом смотрел на Беса в упор.

— Не знаю, Атаман. В порт нельзя, на стоянку нельзя, в протоку ночью нельзя. Куда ни кинь — везде клин.

— Что ж ты раньше не сказал, что нам переждать до утра надо⁈ — рыкнул Волк. — Что по протоке твоей ночью не пройти⁈ Сдать нас решил⁈

— Ничего я не решил. Думал засветло успеем. — вздохнул Бес. — Теперь нужно уходить и лодку прятать, утра дожидаться.

Повисла тишина. Волна плескала о борт, где-то в камышах квакнула лягушка. Огни Города мерцали на горизонте, такие близкие и такие недоступные.

Я смотрел на стену камышей. Протока была там, за ней — путь в Город, минуя мытарей и лишние глаза. Ночь, темнота, мели и коряги. Для любого кормчего — верная смерть.

Для любого, у кого нет Дара.

— Я проведу, — сказал я.

Бес повернулся ко мне.

— Чего?

— Проведу. Показывай, где вход в протоку.

— Кормчий, ты не слышал? Там в темноте…

— Слышал. Показывай.

Бес посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Бурилома, будто ища поддержки.

— Делай, как говорит, — сказал Атаман Бесу.

— Но…

— Делай.

Бес сглотнул. Посмотрел на камыши, на меня, снова на камыши.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно, Кормчий. Твоя голова, не моя. Держи левее, вон туда, где камыш ниже. Там вход.

Я развернул «Плясуна» и повёл его к стене камышей. Темнота сгущалась, последние отблески заката гасли на воде, а впереди чернела протока.

Волк сидел молча, вцепившись в борт. Бурилом смотрел вперёд, в темноту. Бес шептал что-то себе под нос.

А я опустил потесь глубже в воду и закрыл глаза.

Я чувствовал илистое, мягкое дно с ямами и буграми. Коряги — одна слева, в двадцати шагах, другая справа, глубже, третья прямо по курсу, но глубоко лежит, пройдём над ней. Ощущал течение — как оно вьётся между берегами, огибает препятствия и несёт нас вперёд.

— По малой вперед, — сказал я, не открывая глаз.

И «Плясун» скользнул в темноту протоки.

Темнота навалилась хоть глаз коли. Протока превратилась в чёрный туннель, стиснутый стенами камыша. Где-то впереди хлюпала вода, шуршали стебли, вскрикивала ночная птица.

— Левее надо, — голос Беса дрожал. — Кажется, левее. Или правее? Леший задери, не вижу ни хрена…

Я не ответил, полностью растворившись в карте реки.

Слева, в десяти шагах — топляк, старое бревно, вросшее в ил. Справа — отмель, песок, почти у самой поверхности. Прямо по курсу — глубоко, можно идти.

Я чуть шевельнул потесью, и «Плясун» послушно вильнул, обходя топляк.

— Куда ты⁈ — Бес вцепился в борт. — Там же… там…

— Тихо.

— Но я помню, там коряга…

— Была. Прошли.

Бес замолчал, дыша как загнанный заяц.

Протока вильнула влево, потом вправо, сужаясь. Камыши смыкались над головой, и стебли шуршали по бортам. Волк ругнулся сквозь зубы, отмахиваясь от них. Бурилом молчал.

Впереди показалась новая коряга. Большая, разлапистая, она торчала из дна как рука мертвеца с корявыми пальцами. Обойти слева нельзя из-за мели. Справа — узко, но можно. Я качнул потесь, и «Плясун» скользнул в просвет между корягой и берегом, едва не чиркнув бортом.

— Мать честная, — прошептал Бес. — Как ты это делаешь?

Я не ответил. Дар требовал сосредоточенности.

Протока петляла, извивалась, дно то уходило вглубь, то вздымалось отмелями.

— Это невозможно, — бормотал Бес. — Это просто невозможно. Тут днём-то напорешься, а он в темноте… как он…

— Заткнись, — прошипел Волк. — Мешаешь ему.

Бес заткнулся.

Время потеряло смысл. Может, прошёл час, может, два. Руки онемели на потеси, спина ныла, но я не разжимал пальцев. Дар тёк ровно, показывая мне препятствия на пути. Яма, отмель, коряга, чистый проход, снова коряга, снова поворот.

Бес давно перестал подсказывать. Сидел, вжавшись в скамью, и смотрел на меня как на нечисть или на существо, которое не должно существовать.

— Впереди что-то есть, — сказал вдруг Бурилом.

Я открыл глаза. Впереди, в просвете между камышами, мерцал слабый огонёк.

— Выход, — сказал Бес хриплым голосом. — Это выход. Там затончик, причал контрабандистский. Мы… мы прошли?

— Прошли, — сказал я.

— Как⁈ — Бес повернулся ко мне. — Как ты это сделал, Кормчий⁈ Я эту протоку десять лет знаю, я тут днём-то три раза на мель садился! А ты в темноте, вслепую…

— Не вслепую.

— А как⁈

Я не ответил. Как объяснить человеку, что ты чувствуешь воду? Что дно для тебя — как ладонь собственной руки, а коряги и мели кричат о себе громче, чем любой маяк?

Никак не объяснишь. И не надо.

— Талан, — прошептал Бес. — Это не талан, а что-то другое. Ты не человек, Кормчий. Ты…

— Человек, — сказал я. — Закрой рот и смотри вперёд. Мы ещё не пришли.

Бес закрыл рот, но смотреть вперёд он не мог. Сидел и на меня таращился со страхом. Только что знаки обережные не делал.

— Ты на меня так не смотри, — шепнул я ему с весельем в голосе. — А то хрен на лбу вырастет.

Бес икнул и поспешно отвернулся. Волк рядом хрюкнул в рукав от смеха.

И тут Дар дёрнулся, подсказывая о странной вибрации поперёк русла, от берега до берега, которой не должно быть.

Я резко воткнул потесь в дно и упёрся, замедляя ход. Лодка дёрнулась и замерла.

— Что? — Волк вскинулся, выдергивая весло из воды. — Что такое?

— Тихо.

Я принялся искать то, что меня насторожило. Течение здесь было слабым, но дерево передавало странное напряжение, идущее из глубины. Будто реку перечеркнули струной.

— Стоп, — шепнул я. — Веслами тихо.

Волк на носу и Атаман на банке замерли.

— Что там? — еле слышно спросил Бурилом.

— Звонцы.

Волк выругался одними губами, вглядываясь в темноту.

— Не вижу.

— И не увидишь, пока носом не ткнешься.

Воду глубоко внизу резала туго натянутая бечева. Она была натянута в двух пядях от ила — рассчитанная на то, чтобы зацепить перо руля.

Я скользнул чутьём и обнаружил деревянные колья, вбитые в дно по обоим берегам протоки. Высоты я их не мог определить, но то что они над водой торчали это точно, а еще гнулись к центру, словно на них что-то висело.

Вторая веревка висела. К бабке не ходи.

— Капкан двойной, — едва слышно выдохнул я, открывая глаза. — Местные не дураки.

— Чего там? — напрягся Волк.

— Одна бечева по дну идет, пузо ловить, а вторая натянута над самой водой. Насколько высоко не знаю. Чуть заденешь любую из них — и звонцы на берегу поднимут тревогу.

— Вот же… — начал было ругаться Волк, но я его осёк.

— Мачту долой. Быстрее давайте.

Волк и Атаман, без лишних вопросов, принялись за дело. Скрипнуло дерево, Мачта «Плясуна», освобожденная от креплений, легла на дно.

— Руль я сам выберу.

Теперь «Плясун» стал плоскодонкой, скользящей по поверхности, как лист.

— А теперь слушайте, — сказал я, перехватывая потесь. — Весла в воду не опускать, грести будем руками, от борта. Головы ниже борта. Смотрите в оба, ищите верёвку.

Волк кивнул и принялся пялится в темноту. Бурилом сжался на дне лодки.

Мы входили в зону ловушки.

Я чувствовал нижнюю бечеву. Если бы руль был опущен, мы бы уже звенели на всю округу. Сейчас же плоское днище «Плясуна» должно было пройти над ней с запасом.

— Дышите через раз, — шепнул я.

— Вижу бечеву, — прошипел Бурилом. — Аккурат в двух ладонях над бортом пройдёт. Ложитесь на дно. Живо.

Мы вмялись в мокрые доски. Нос лодки пересек невидимую черту, где стояли колья. Плоское днище скользнуло над нижней бечевой, а шнур верхней вынырнул из мрака прямо над нами.

— Волк, левее, — выдохнул я, не поднимая головы.

Ушкуйник чуть загреб ладонью воду, смещая нос. Лодка лениво качнулась, уходя на пол-локтя в сторону.

Черный шнур скользнул над самым ухом Волка, едва не чиркнул по широкому плечу Атамана и навис прямо перед моими глазами. Я вдавился затылком в корму, пропуская верёвку над собой. Шнур остался позади, растворившись в темноте.

— Прошли, — хрипнул Бурилом, когда мы отползли на десяток саженей.

Я снова опустил руль.

— Местные не дураки, — сказал я, вытирая пот со лба. — Кто не знает, влетели бы со всего маху.

Волк сел, отряхиваясь, и посмотрел на меня внимательным взглядом.

— Ты видел её, — утвердительно сказал он. — В полной темноте.

— Я чувствовал воду, — отрезал я, не желая вдаваться в подробности. — Смотрите вперед. Пришли.

Впереди проступили очертания причала и тусклый свет одинокого фонаря. Мы были у цели.

«Плясун» скользнул к причалу беззвучно.

Я разглядел сторожа ещё до того, как мы подошли к мосткам. Старик сидел на перевёрнутой бочке, кутался в рваный тулуп и держал в руках острогу. Голова его клонилась к груди.

Бес привстал на носу.

— Эй, Коряга! — крикнул он негромко. — Живой ещё, старый хрыч?

Старик подскочил так, будто его шилом ткнули. Острога полетела в одну сторону, шапка в другую, сам он чуть не свалился с бочки, замахал руками, хватаясь за воздух.

— Ы-ы-ы… кто⁈ Чего⁈ — он таращился на нас, хлопая глазами, лицо его сделалось белое как полотно. — Откуда вы… как вы…

— С реки, откуда ещё, — Бес ухмыльнулся. — Что, не узнал?

Коряга смотрел на него, на нас, на «Плясуна». Потом повернул голову к столбу с колокольчиками и уставился на них. Потом снова на нас.

— Вы как прошли? — голос его сел до сипа. — По воздуху, что ли?

— По воде, — сказал Бес.

— По воде⁈ — Коряга отшатнулся. — Звонцы же молчали! За много лет, ни одна душа не прошла, чтоб не звякнуло! Ни одна!

Он осёкся. Глаза его метнулись к избушке, где у стены стоял топор. Затем старик прыгнул сам, подхватывая оружие.

— Навьи! — заорал он, выставив топор перед собой. — Упыри! С того света явились!

Левой рукой он шарил по груди, нащупывая обереги. Наконец он нащупал связку костяных фигурок на засаленном шнурке и вцепился в них, бормоча под нос:

— Чур меня, чур… Перуне, отец громов, оборони… Велес, хозяин путей, закрой дорогу нечисти…

— Коряга, ты сдурел? — Бес поднял руки, показывая пустые ладони. — Это ж я! Бес! Помнишь меня?

— Бес⁈ — старик вытаращился на него. — Какой Бес⁈ Бес на Городец ушёл полгода назад! А ты… ты навья! Личину его надел! Не подходи!

Он взмахнул топором, и Бес отступил на шаг.

— Дед, успокойся…

— Не подходи, говорю! — Коряга пятился к избе, не сводя с нас глаз. Топор дрожал в его руке, обереги звякали на груди. — Живые так не ходят! Звонцы бы звякнули! Звонцы всегда звякают! Никто, слышите⁈ Никто не прошёл!

— Дед, убери топор, — Бес поднял руки ладонями вперёд. — Это я, Бес. Живой и тёплый. Можешь потрогать, если не веришь.

Коряга не опустил топор. Он стоял, прижавшись спиной к стене избы, и бормотал обережные наговоры, не сводя с нас глаз.

— Навьи тоже тёплые бывают, — просипел он. — Пока кровь чужую не выпьют. Я знаю. Бабка рассказывала.

— Твоя бабка, — Бес вздохнул, — была старая дура, пусть земля ей пухом будет. Навьи холодные, это все знают, а я тёплый и голодный. Жрать хочу так, что сейчас тебя съем, если ты нас в избу не пустишь.

— Не подходи!

— Дед, ну хватит уже…

— Коряга, — я шагнул вперёд, и старик вскинул топор выше. — Если бы мы были навьями, мы бы тебя уже сожрали. Пока ты спал на своей бочке. Так?

Старик моргнул. В глазах его мелькнуло сомнение.

— А мы не сожрали, — продолжил я. — Мы тебя разбудили. Вежливо. По имени позвали. Разве навьи так делают?

— Не… не знаю…

— Не делают. Навьи молча жрут, а мы разговариваем. И вообще, — я обернулся к Бурилому, — Атаман, может, и правда сожрём деда? Смотри, какой упитанный. На четверых хватит.

Бурилом хмыкнул.

— Костлявый он. Одни жилы. Давай лучше того, который помоложе.

— Это ты про меня, что ли? — Волк оскалился. — Сам себя жри, медведь старый.

— Я невкусный, потому что горький.

— А я, значит, вкусный⁈

— Ты нежный. Боярская косточка.

— Да пошёл ты…

Коряга смотрел на нас, и топор в его руке медленно опускался. Мы переругивались, толкались, и это было так по-человечески обыденно, что никакая нечисть так себя вести не могла.

— Вы… вы и правда живые? — спросил он наконец.

— Живее некуда, — Бес подошёл к нему и хлопнул по плечу. Коряга вздрогнул, но не отшатнулся. — Видишь? Тёплый. И воняю, как живой. Навьи не воняют, дед, а я воняю. Два дня в лодке, сам понимаешь.

— Воняешь, — согласился Коряга. Он принюхался, и лицо его чуть расслабилось. — Это да. Воняешь ещё как.

— Ну вот. А теперь убери топор и пусти нас погреться. Замёрзли как собаки.

Коряга помедлил. Посмотрел на топор в своей руке, будто удивляясь, как он там оказался. Потом опустил его и прислонил к стене.

— Ладно, — буркнул он. — Заходите. Только этого, — он кивнул на меня, — этого я всё равно не понимаю. Как он вас провёл? Звонцы же…

— Талан у него, — сказал Бес. — Большой талан. Не бери в голову, дед. Пошли в избу, там расскажу.

Изба у Коряги была маленькая, тёмная и воняла рыбой, но после ночи на воде и она казалась дворцом. Мы ввалились внутрь, расселись кто где — Бурилом на лавку, Волк на чурбак, Бес прямо на пол, привалившись к стене. Коряга засуетился, раздувая угли в очаге.

— Лодку спрятать надо, — сказал Бурилом. — Чтоб с воды не видать.

— Сделаем, — Коряга кивнул, не оборачиваясь. — Сарай у меня есть, старый. Туда затащим, сетями закидаем, никто не найдёт.

— Добро.

Отогревшись, мы вытащили «Плясуна» на берег и затолкали в покосившийся сарай. Завалили сверху старыми сетями, досками, всяким хламом, который у Коряги копился годами. Когда закончили, от «Плясуна» не осталось и следа — просто куча мусора в старом сарае, каких на любом берегу десятки.

— Вот, — я достал из мешка узел. Показал Коряге. — Держи, отец. За постой.

Старик уставился на узел. Вскинул взгляд на меня, а потом снова на узелок.

— Это что?

— Соль. Рыбу засолишь.

Коряга взял узелок трясущимися руками. Развязал тряпицу, поднёс к лицу. Понюхал. Лизнул крупинку и глаза у него стали влажными.

— Белая, — прошептал он. — Чистая. Выварка значить.

— Она самая.

— Да тут… тут… — он взвешивал узел на ладонях, — тут надолго хватит, если бережно! У меня лещи третий день тухнут, на рынке за щепоть серой дряни три шкуры дерут, а тут…

Он помолчал, потом сглотнул. Прижал узелок к груди и посмотрел на меня так, будто я ему жизнь спас.

— Боги тебя хранят, сынок, — сказал он тихо. — Вовек не забуду. У дочки же орава, а я помогаю вот, пока ноги носят…

Он спрятал соль за пазуху, поближе к телу, как прячут самое дорогое. Большой узел смешно оттопырил его рубаху. Этот старик будет молчать из благодарности, а благодарность, бывает, крепче любого страха.

— Нам в город надо, — сказал Бурилом. — Дорогу покажешь?

— Бес знает, — Коряга мотнул головой. — Он тут вырос. Проведёт. А я… я тут посижу. Постерегу добро ваше.

Он похлопал себя по груди, где лежал узел, и беззубо, счастливо улыбнулся, как ребёнок, получивший подарок.

— Пошли, — сказал Бес, поднимаясь. — До утра нам управиться надо.

Бес вёл нас через Посад. Факелы горели на перекрёстках, бросая рыжие пятна на деревянные настилы, которые местами утонули в грязи, а местами торчали из неё, как рёбра дохлой рыбины.

Везде пахло рыбой — сырой, вяленой, тухлой, копчёной. Рыбой и потрохами, рыбой и дымом, рыбой и человеческим потом. Я думал, что привык к запахам после Гнезда, но тут было что-то особенное. Такой концентрированный дух, что с непривычки аж слёзы из глаз вышибал.

— Нерест начался, — пояснил Бес, не оборачиваясь. — Рыба прёт со всей реки. Самое время ловить, солить, коптить. Только вот беда — соли нет.

— Совсем? — спросил Бурилом.

— Почти. Изяслав торговый путь держит, а с ним и соль. Что в город попадает — втридорога продают. Рыбаки воют, бабы ругаются, купцы наживаются. Обычное дело по весне.

Мы шли мимо покосившихся, вросших в землю домов с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём. Кое-где уже горел свет. Хозяйки выплёскивали помои прямо на улицу, не глядя, кто там идёт. Волк едва увернулся от зловонной струи и выругался сквозь зубы.

— Тише, — Бес обернулся. — Тут так принято. Не лезь в драку, нам светиться ни к чему.

Впереди показался перекрёсток. Факел на столбе горел ярче других, и в его свете я разглядел троих. Стражи в стёганках, с рогатинами, стояли у забора и лениво переговаривались.

— Стража? — спросил я тихо.

— Она, — Бес кивнул. — Не дёргайся. Они не шпионов ищут. Смотрят, чтоб пьяные драки не начинались. На нас им плевать.

Мы прошли мимо стражников, и те даже головы не повернули. Четверо угрюмых, молчаливых мужиков — таких тут полгорода. Кому до нас дело?

За перекрёстком потянулись лавки — закрытые ещё, но уже с признаками жизни. Несмотря на очень раннее утро, приказчики выносили товар, раскладывали на прилавках, переругивались с соседями. Разговоры долетали обрывками:

— … рыба прёт, а соли нет, хоть ты тресни…

— … Еремей цену опять задрал, паскуда, три куны за щепоть…

— … тухнет всё, тухнет, хоть плачь…

Бурилом переглянулся со мной. Я кивнул — понял. Наш мешок соли здесь на вес золота. Кривой заплатит щедро, потому что к утру наварит втрое.

Бес свернул в переулок, потом ещё в один, потом в третий. Дома здесь стояли теснее, улочки сужались, факелов становилось меньше. Темнота сгущалась.

— Кожевенный ряд, — сказал Бес. — Почти пришли.

Вонь тут стояла ещё крепче. Моча, дёготь, квасцы — всё от чего нормальный человек бежит, зажав нос, но Бес шёл уверенно, и мы шли за ним, стараясь дышать ртом.

— Хорошее место, — буркнул Волк. — Для покойников.

— Для дел, — поправил Бес. — Тут никто лишних вопросов не задаёт. Все свои.

Он остановился у неприметного подвала, постучал: три раза, пауза, два раза.

Через пару мгновений за дверью заскрипело, звякнуло, и в щели показался глаз.

— Кто? — голос был хриплый и недобрый.

— Бес. Кривой у себя? Скажи, гостей привёл. С товаром.

Глаз моргнул. Исчез. За дверью забормотали, зашаркали. Потом щёлкнул засов, и дверь приоткрылась.

На пороге стоял здоровый, лысый мордоворот с дубиной, с рожей, которую впору на ворота вешать вместо оберега от нечисти.

— Заходи, — буркнул он. — Кривой ждёт.

Подвал был низкий, тёмный и воняло в нём не лучше, чем на улице. Лучина чадила на столе, бросая тусклый свет на каменные стены, на бочки, громоздившиеся вдоль стен и связки шкур, свисавшие с потолка.

Кривой сидел за столом и чистил ножом вяленую рыбину.

Он был мелкий, жилистый, с лицом, которое будто кто-то смял в кулаке и забыл расправить. Левый глаз у него косил — отсюда, видать, и кличка. Но правый смотрел цепко и остро.

— Бес, — сказал он, не вставая. — Живой, значит, а я думал, тебя на Городце в землю закопали.

— Не дождёшься, — Бес ухмыльнулся. — Я живучий.

— Вижу. И компанию себе нашёл, — Кривой оглядел нас, задержался взглядом на Буриломе. На топоре у него за поясом, на шрамах, на руках, которые могли свернуть шею быку. — Серьёзную компанию.

— Мы по делу, — сказал Бурилом.

— Все по делу. Без дела ко мне не ходят.

Бурилом снял с плеча мешок. Бросил на пол, и мешок ударился о доски с глухим звуком.

Кривой посмотрел на мешок. Перевел взгляд на Бурилома и уставился ему в глаза не мигая.

— Что там?

Бурилом наклонился, развязал горловину. В свете лучины блеснуло белое, искристое.

Кривой встал. Подошёл, наклонился, запустил руку в мешок. Перебирал кристаллы пальцами. Лицо у него менялось — жёсткость уходила, на её место приползла жадность пополам с восторгом.

— Княжеская, — прошептал он. — Усольская выварка. Чистая какая, белая, ни песчинки.

Он поднял горсть, поднёс к лицу, понюхал. Лизнул. Глаза его заблестели.

— Вы где ж её взяли, бродяги? У самого Изяслава из-под носа увели? Товар-то с душком, — Кривой хитровато прищурился, вытирая перепачканные солью руки о грязный передник. — За такой мытари на кол сажают. Ладно, так и быть, заберу, чтобы вас выручить. Три гривны рубленого серебра за всё. Больше не дам.

Бурилом глухо зарычал, положил ладонь на рукоять топора и шагнул к столу, нависая над барыгой.

— Три гривны⁈ Ты белены объелся, гнида косая? Да тут чистой соли на все десять тянет! Я тебе сейчас этот мешок в глотку затолкаю…

— Погоди, — я положил руку на плечо Бурилома. Топор тут не помощник, барыгу надо бить жадностью.

Я облокотился на липкий деревянный стол и посмотрел Кривому прямо в глаза.

— Товар горячий, спору нет. Только другой соли в Устье сейчас днём с огнём не сыщешь. Весна, рыба дуром прёт. У рыбаков улов на глазах гниёт, им солить нечем. Они тебе за эту соль руки целовать будут и последние кошели выворачивать. Ты с этих мешков втрое наваришь до заката. Восемь гривен и расходимся краями. А не хочешь — мы прямо сейчас грузим всё обратно в лодку и идём к Жмуру. Бес сказал, он тоже соль возьмет и не поморщится.

При упоминании Беса и конкурента Кривой дёрнул щекой и скрипнул жёлтыми зубами. Удар попал точно в цель.

— Жмур вас мытарям сдаст за медную полушку, — прошипел он, но по глазам было видно: крючок заглотил. — Семь гривен и ни резаной больше! По миру пускаете, лесные тати…

— Семь, — кивнул я. — Рубленым серебром. Медь и порченую монету не суй, проверю каждую. Тащи.

Барыга тяжело вздохнул, всем видом показывая, как мы его разорили, вернулся к столу и со скрипом откинул крышку сундука, стоявшего в углу. Зазвенело серебро. Кривой вытащил горсть неровных рубленых кусков, со стуком бросил на стол, потом ещё горсть, потом ещё.

— Гривны, — процедил он сквозь зубы. — Рубленое серебро. Считай, раз такой недоверчивый.

Бурилом подошёл, хмуро посмотрел на кучу монет. Взял один тёмный кусочек, попробовал на зуб. Кивнул, пересчитал кучки и сгрёб серебро в кожаный кошель. Затянул шнурок и убрал за пазуху. Теперь у ватаги был капитал. Теперь можно было вести наши дела.

— Нам не только серебро нужно, — сказал я, не отходя от липкого стола. — Мы покупать пришли.

— И чего же вам надобно, лесные люди? — Кривой скрестил руки на груди, мигом забыв, что только что плакался о разорении. Теперь он снова был торгашом.

— Жёлтый камень. Сера.

Кривой хмыкнул, задумчиво почесав грязную щёку.

— Сера… Вон, бочонок в углу стоит, давеча кожемяки приволокли. Товар вонючий, но в хозяйстве нужный. Полгривны отсыплешь — забирай.

— Четверть, — отрезал я. — Она у тебя мышами смердит и влаги из подпола набрала, сушить замучаешься.

— Ладно, треть гривны, и сами со двора тащите, — скривился барыга. — Ещё чего?

— И ещё снежная соль. Селитра.

Кривой замолчал. Его глаза его сузились.

— Селитра, — повторил он медленно. — Интересный товар. Для потех огненных, да для окороков барских. Ты зачем её ищешь, молодой? Окорока солить собрался?

— Может, и окорока.

— А может, и не окорока, — осклабился Кривой, обнажив гнилые пеньки зубов.

Мы смотрели друг на друга. Я видел, как за его мутными зенками ворочаются мысли. Жёлтый камень и снежная соль — это рецепт огня. Он это понимал, но допытываться не стал. Знал речной закон: сунешь нос глубоко — останешься без носа.

— Селитры у меня нет, — отрезал он наконец, перестав лыбиться. — Товар редкий. Мне за такие порошки башку на плаху класть не с руки.

— А у кого есть?

Кривой помолчал. Почесал грязный подбородок, скользнув взглядом по кошелю на груди Атамана.

— Есть тут один… зелейник. Грек. Осел в Каменном конце, у старой башни. Дом у него крепкий, псы во дворе злые. У него любая отрава и любой порошок сыщется. Только он с вашим братом дела не ведёт. Нос воротит.

— Серебро язык развяжет, — сказал я.

— Серебро всё развяжет… если донесёте, — Кривой снова криво ухмыльнулся. — Грек с норовом, но попытайте удачу, раз так припекло.

Бурилом кивнул на бочонок в углу.

— Это сера?

— Она самая. Забирайте.

Волк подошёл, поднял бочонок, взвесил в руках.

— Благодарствую за торг, — сказал Бурилом.

— И вам удачи, — Кривой улыбнулся, и улыбка у него была такая, что хотелось проверить, на месте ли кошелёк. — Заходите ещё, если товар будет. Всегда рад хорошим людям.

Мы шли по переулку. Волк тащил бочонок на плече, ворча под нос про вонь, тяжесть и жизнь разбойничью, в которой приходится таскать всякую дрянь вместо того, чтобы сидеть у костра и жрать мясо.

Бес шёл впереди, показывал дорогу. Бурилом — рядом со мной. Атаман молчал, думал о чём-то своём.

Я же думал о Кривом.

Что-то мне в нём крепко не нравилось. Да, он торговался, выжимая из нас серебро, но эта его улыбочка на прощание… Я знаю таких барыг. Они скалят гнилые зубы только тогда, когда уже прикинули, как вернуть свои монеты обратно. Вместе с твоей головой.

Я замедлил шаг.

— Что? — Бурилом покосился на меня, тоже сбавляя ход.

— Не нравится мне тут, — тихо бросил я. — Тихо слишком.

Переулок был узкий. Стены клетей и высоких заборов стояли вплотную, окна слепые, ни одного луча света. Впереди — тёмный поворот. Сзади — ещё один. Самое место, чтобы пустить чужакам кровь.

И тут я уловил движение. Сзади, шагах в двадцати, от забора отделились три тени и шли, отрезая нам путь к отступлению.

— Не оборачивайтесь, — шепнул я. — Нас пасут. Трое на хвосте. Кажется, Кривой решил сэкономить.

Бурилом рыкнул, рука его сама скользнула к топорищу. Волк перехватил бочонок с серой в левую, освобождая правую.

Я глянул вперёд. Из-за тёмного угла бесшумно вынырнули ещё двое. Встали плечом к плечу, перегородив проход. В руках тускло блеснуло железо.

— Уже не пасут, Кормчий, — процедил Волк, скалясь в темноту. — В клещи берут.

Расчёт у Кривого был верный. В узком проходе нас просто зажмут с двух сторон и переколют, как свиней в загоне. В лоб переть нельзя.

Я лихорадочно стрельнул глазами по сторонам. Слева — высокий забор. Справа чернела узкая щель прохода между покосившимися клетями.

— Бес, — шепнул я. — Там что?

Тот скосил глаз во мрак.

— Тупик. Двор старого бондаря. Дом давно заколочен.

— Ныряем туда. Живо! Сами их встретим.

Мы юркнули в тёмный провал ровно в тот миг, когда передние головорезы ускорили шаг. Тупик оказался крошечным, зажатым между тремя срубами. Под ногами чавкала жижа, да и воняло тут знатно. У стены валялась сломанная телега да пара рассохшихся бочек. Хорошее место для засады.

— Бурилом, — я говорил быстро. — В самый конец двора. Встанешь лицом к проходу. Ты наживка, они на тебя пойдут. Волк — слева, за телегу. Бес — справа, за бочки. Серу на землю брось. Я встану у самого входа. Пропускаем всех внутрь, и как только они кинутся на Атамана — бьём в спину.

— А если кто снаружи на стрёме останется? — рыкнул Волк, скидывая бочонок с плеча и выхватывая топор.

— Не останется. Жадные они. Чужое серебро делить — глаз да глаз нужен, каждый сам свой кусок рвать захочет. Прячьтесь!

Волк скользнул за телегу, слившись с темнотой. Бес присел за бочками. Я вжался спиной в бревна у самого входа, там, где тень была гуще всего. Нож в руке лежал ухватисто.

Шаги, хруст мусора и сиплое дыхание приближались.

— Сюда юркнули, я видел! — хрипнул кто-то за углом.

— В тупик? Во дурные…

— Тем лучше. Режем тихо, серебро забираем и ходу.

Во двор вошли все пятеро. Я оказался прав — ни одна крыса не захотела остаться снаружи и проворонить делёж. Шли уверенно, не таясь. Четверо лесных бродяг с мешком — лёгкая добыча для городских упырей.

Первым на середину двора вывалился здоровый, кряжистый мужик с рябой рожей. В кулаке он сжимал окованную железом дубину. Остановился, привыкая к темноте, и тут же увидел Бурилома. Атаман стоял в самом конце тупика. Расставив ноги и опустив руки вдоль тела. В этом мраке он казался не человеком, а разбуженным медведем-шатуном.

— О, гляди-ка, — Рябой хищно осклабился. — Один храбрый нашёлся. А дружки твои где? По щелям забились от страха?

Бурилом молчал, исподлобья глядя на бандюг.

— Чего язык в жопу засунул, дядя? — Рябой двинулся вперёд, и остальная четвёрка потянулась за ним, проходя мимо нас с Волком.

— Давай по-хорошему. Кошель с серебром на землю, мешки туда же, и можешь идти, куда шёл.

Атаман не шевелился.

— Не хочешь по-хорошему? — Рябой сплюнул и поудобнее перехватил дубину. — Ну, нам же проще.

Он сделал ещё шаг и тогда Бурилом атаковал. Атаман рванулся вперёд и врезался в Рябого прежде, чем тот успел хотя бы поднять свою дубину. Его кулак с влажным хрустом вошёл в лицо бандита. Рябой отлетел назад, сбив с ног того, кто шёл прямо за ним.

— Бей! — заорал я и метнулся из тени, всаживая нож в спину замыкающего.

Он охнул, согнулся пополам, и я толкнул его в сторону, чтобы не мешал.

Волк метнулся из-за телеги, свистнул топор, и один из бандитов осел в грязь с перебитой ключицей. Он тут же переключился на второго. Бес работал без лишнего шума. Краем глаза я зацепил, как он скользнул за спину второму, сверкнуло лезвие, и нападавший рухнул на колени, схватившись за горло.

Бурилом же просто ломал Рябого. Без оружия, одними кулаками. Схватил за шиворот, ударил об стену и бил снова, пока тот не перестал сопротивляться.

Драка закончилась так же быстро, как началась. Четверо лежали неподвижно. Рябой обмяк у забора, едва дыша. Бурилом стоял над ним, переводя дух.

— Кто послал?

Рябой захрипел, выплёвывая слова вместе с кровью:

— Кривой… велел серебро вернуть…

— Ясно.

Атаман сгрёб его за волосы и приложил затылком о стену. Бандит дёрнулся и затих.

— Отбегался, — Бурилом вытер руки о порты. — Прячьте их.

Мы оттащили тела в угол, наскоро закидали досками, сверху перевернули ломаную телегу. До утра не найдут, а к рассвету нас здесь уже не будет.

— Кривой своих псов до первых петухов прождёт, — я вытер нож о чужую рубаху и спрятал за пояс. — А как смекнёт, что дело тухлое, сразу в нору забьётся. Время пока есть.

— Значит, не стоим, — Атаман закинул бочонок с серой на плечо. — Веди, Бес, к своему барыге. Надо всё одним махом забрать и к Греку успеть, пока город не проснулся.

Бес повёл нас запутанными переулками. Город потихоньку просыпался. Изредка за высокими заборами брехали собаки да в подслеповатых окнах зажигались лучины.

— Далеко ещё? — не выдержал Волк.

— Да пришли почитай, — отозвался Бес. — Вон за теми складами Хромой сидит, скупщик ночной. Мужик он до чужого добра жадный, но если ударили по рукам — уговор держит. Я с ним лет пять дела крутил, пока на княжьи вёсла не загремел.

— А страже нас не продаст? — спросил я.

Бес усмехнулся:

— Стража с его руки кормится. Тронь Хромого — у половины Устья кошели похудеют, вой до небес поднимут.

Склады оказались приземистыми бревенчатыми сараями, вросшими в землю. Бес подошёл к двери, стукнул дважды, выждал и ударил ещё три раза. За досками зашаркали шаги.

— Кого там навьи несут? — раздался скрипучий голос. — Торг по солнцу! Проваливайте!

— Свои, Хромой. Бес пришёл.

За дверью наступила тишина. Потом напряженный голос проговорил:

— Брешешь. Говорили люди, Беса в Городце закопали. Князю чем-то не угодил.

— Хреново копали, значит. Открывай, старый, дело есть на серебро.

Загремел засов. В щели показалось морщинистое лицо с перебитым носом. Хромой окинул нас цепким взглядом, надолго задержавшись на перепачканной рубахе Атамана.

— В драке, что ль, были?

— Были да вышли, — отрезал Бес. — Чужая это забота, тебя не касается.

Скупщик пожевал губами, прикидывая, стоит ли с нами связываться.

— Заходите. Только уговор: если за вами хвост привязан — значит, вы на меня напали и силой сюда затащили. Я вас знать не знаю.

— Отрубили мы хвост, — спокойно ответил Бурилом. — Не трясись.

Внутри сарай оказался просторным. На полках от пола до потолка лежала всякая всячина: бочонки, верёвки, холсты, скобяной товар и железо.

Хромой уселся на табурет.

— Ночью торг с наценкой, сами понимаете. За риск беру. Чего надо?

— Струмент плотницкий, — Бурилом по-хозяйски огляделся. — Пилы, буравы, долота хорошие покажи.

Скупщик встал и со стуком выложил на стол железки.

— Пилы крепкие, полотно прямое, не гнутое. Буравы вот, разного размера. Долота в ящике, сами копайтесь.

Атаман проверил заточку на пиле, кивнул и отобрал нужное железо.

— Это забираю. Иглы, нитки льняные держишь?

— Шить, что ли, собрались, лесные? — усмехнулся Хромой.

— Бабам нашим надо.

— Да хоть паруса шейте, лишь бы платили. Вот короб, тут и нитки, и дратва крепкая.

Я прошёлся вдоль рядов, осматривая полки и кивнул на плотные рулоны в самом тёмном углу.

— Парусина?

Хромой обернулся, прищурился.

— Она самая. Прошлой осенью с купеческой ладьи сняли, а хозяин так и не сыскался.

— Оба забираем, — вставил Бурилом.

Скупщик присвистнул, переводя взгляд с пил на холсты.

— Судя по струменту да парусам, не избу вы, мужики, рубить собрались. Корабль строите?

— Избу, — не моргнув глазом ответил Атаман. — Большую. С мачтой, чтоб по весне летала. Ещё ткань давай. Обычную, на рубахи да на портки.

— Есть добрый лён, есть шерсть колючая, но тёплая.

— Всё давай. И жратвы собери, — подал голос Волк, вертя в руках точильный камень. — Крупа, сухари. Сало есть?

— Сало слегка лежалое, сухари каменные, зато в котле не разлезутся, — Хромой захромал вдоль полок, сваливая добро в кучу у двери. Глаза его разгорались — барыга уже прикидывал навар.

Он бросил мешок с ячкой на пол и покосился на Беса.

— А ты, Бес, как из петли-то выскользнул? — спросил скупщик как бы невзначай. — Говорили, Изяслав тебя на цепь посадил вёслами ворочать, пока не сдохнешь.

Бес криво усмехнулся, проверяя на крепость моток верёвки.

— Цепь сгнила, Хромой, а я нет. Сам же знаешь речной закон: меньше спрашиваешь — дольше небо коптишь.

— И то верно, — покладисто согласился барыга, отводя взгляд.

Пока они препирались, я бродил вдоль дальних стеллажей, разглядывая ножи, застёжки, костяные гребни и вдруг глаз зацепился за связку цветных лент, ярких как весенние цветы на фоне всей этой серой гнили.

Я остановился. Вспомнил Зою на берегу и то, как она сунула мне свой камешек на шнурке. Этот камешек до сих пор лежал у меня за пазухой, грел грудь.

— Хромой, — окликнул я. — Ленты почём?

— Да кому они тут сдались? — отмахнулся скупщик. — Бабы ко мне не ходят, а мужикам эта радость ни к чему. Валяются с зимы. Забирай так, в довесок к холстам.

Я сгрёб ленты и сунул за пазуху, поближе к оберегу. Прихватил ещё пару резных гребешков. Глупость, наверное. Ночь на дворе, в переулке трупы стынут, руки в чужой юшке, а я девчонке гостинцы выбираю, но почему-то хотелось привезти в Гнездо хоть что-то светлое.

— Ну, что имеем, — Хромой потёр сухие ладони, оглядывая гору товара у порога. — Струмент плотницкий, два рулона парусины, лён, шерсть, жратва, верёвки да по мелочи.

Скупщик зашевелил губами, старательно загибая узловатые пальцы.

— Шесть гривен рубленого серебра, — выдал он наконец, преданно глядя на Бурилома. — Товар знатный, отдаю почитай даром, из уважения.

Волк хрипло расхохотался.

— Шесть гривен? Ты, старый, видать, с печи ударился. Это ж краденое барахло, которое у тебя крысы жрут. Тебе оно за медяк досталось!

— Так риск же какой! — возмутился Хромой, всплеснув руками. — Торг ночной, стража по пятам ходит, того и гляди нагрянет!

— Стража, которая с твоей руки жрёт? — хмыкнул Бес. — Не юродствуй, Хромой. Мы эту присказку знаем.

Барыга кисло поморщился, поняв, что на жалость надавить не вышло.

— Пять гривен и ни резаной меньше. Я тоже кушать хочу.

— Три, — как топором отрубил Бурилом.

— Три⁈ — Хромой аж задохнулся, хватаясь за грудь. — Да я за три гривны только парусину отдам! А струмент? А сало? По миру пускаете, лесные!

— Четыре, — спокойно произнёс Атаман. — Четыре гривны, и мы у тебя до рассвета оставим наши мешки и вот этот бочонок. Заберём на обратном пути. За постой доплачу.

Хромой замер. Жадность в его глазах боролась с нежеланием уступать, но четыре гривны сейчас и плата за хранение — это лучше, чем остаться с носом.

— Четыре с половиной, — тоскливо выдавил он. — Исключительно ради старой дружбы с Бесом.

— Четыре, — повторил Бурилом. — И мы ещё вернёмся к тебе. С серебром.

Скупщик сдался. Тяжело вздохнул и кивнул. Атаман отсчитал куски серебра и выложил на стол. Хромой мигом их сгрёб, и его морщинистое лицо тут же разгладилось.

Он покосился на бочонок с серой, который Волк опустил в тёмный угол.

— Воняет-то как, — поморщился барыга. — Что там?

— То, что тебе лучше не открывать, — отрезал Бурилом. — Если стража всё-таки нагрянет…

— Не нагрянет, а если и сунутся — скажу, знать не знаю, чьё добро. Стояло тут до меня.

— Вот и славно.

Мы вышли за порог. Небо на востоке уже светлело.

— Теперь к Греку, — Бурилом поправил пояс. — Веди, Бес.

Бес вёл нас через город, и Устье менялось с каждым шагом.

Сперва мы месили грязь в кривых посадских переулках, пробираясь между покосившимися заборами, но чем дальше мы уходили от реки, тем выше становились тыны. Грязь сменилась плотно утоптанной землёй, а потом под подошвами и вовсе легла каменная мостовая.

— Каменный конец, — вполголоса пояснил Бес. — Тут мошна города звенит. Купцы, менялы да ростовщики. И стража здешняя — не посадская пьянь. Эти за своё жалованье глотки рвут исправно.

— Обойдём? — прикинул Бурилом.

— А то. Я тут каждую крысиную тропу помню.

Он свернул в проулок, потом в другой, ловко протиснулся через дыру в заборе, которую я бы в жизни не приметил. Мы лезли за ним через чужие дворы и задворки. Один раз пришлось замереть у стены — мимо прошел дозор. Двое стражников с факелами лениво брели по брусчатке, зевая и перетирая какую-то свою склоку.

Наконец Бес остановился у угла и кивнул в темноту:

— Вон там. Видите башню?

Я выглянул из-за угла.

Башня была старая, сложенная из потемневшего камня — такая и сотню лет простоит, и ещё столько же выдержит. К ней притулились настоящие хоромы в два яруса. Окна узкие, как бойницы, железные ворота кованые. Забор высокий, каменный, а поверху поблёскивают вбитые железные шипы. За забором яростно брехали цепные псы.

— Тут Грек и сидит? — Волк сплюнул на камни.

— Он самый. Живёт, паскуда, богаче иного боярина. Говорят, у него там наверху, в башне, варня. Мешает свои зелья, никого к себе не пускает.

— Охрана есть?

— Двое у ворот, ещё двое двор топчут. И псы. Гридню серебро сунешь — он отвернётся, а собаке монетой пасть не заткнёшь.

Бурилом прищурился, разглядывая ворота.

— В лоб не сунемся.

— Дохлое дело, — согласился Бес. — В ворота стучать — пошлют к лешему. Через тын полезем — псы поднимут лай, стража со всего конца сбежится.

— И чего делать? — хмыкнул Волк. — Сидеть под забором, пока он сам не соизволит выйти?

— Он из своей башни по целой седмице может носа не казать. Сидит, порошки толчёт.

Я смотрел на башню. В верхнем узком окне горел свет. Значит, не спит. Работает.

— Бес, — спросил я. — А чем этот Грек торгует?

— Да всяким. Зелья лечебные, мази от хворей, яды.

И тут я заметил дым. Из трубы башни потянулась струйка дыма, едкая даже на вид. В нос тут же шибануло кислятиной.

— Ну и несёт же от него, — Волк брезгливо сморщил нос.

— Варня работает, — пожал плечами Бес. — Соседи вечно на этот смрад жалуются.

Я смотрел на дым, и в голове складывалась картинка.

Грек не добывает селитру сам — он её перегоняет. Пытается вычистить ту грязную смесь, которую привозят с востока. И, судя по едкому дыму, он её безбожно пережигает. Даёт слишком много жару в печи. Соль горит вместе с примесями, и алхимик теряет добрую треть ценного сырья на каждой варке.

Занятно. За это можно зацепиться.

— Волк, — позвал я. — До того светлого окна камнем докинешь?

Волк прикинул на глаз высоту и расстояние.

— Докину. А на кой?

— Весточку передать надо. Записку.

— Записку? — Бурилом повернулся ко мне. — Какую ещё записку, Кормчий?

— Такую, Атаман, после которой он сам нам ворота откроет.

Я огляделся. Бес пошарил за пазухой и протянул мне обломок угля.

— Держи. А калякать на чём будешь?

Я молча оторвал лоскут от тряпки, которую таскал за пазухой. Пристроил ткань на колене и принялся выводить крупные буквы, чтобы можно было разобрать в полутьме.

— Чего пишешь-то? — Волк заглянул через плечо.

Я развернул лоскут:

«Знаю, как снег белым сделать. Без огня. Выходи.»

— Снег? — Волк почесал затылок. — Какой ещё снег, весна на дворе.

— Снежная соль. Селитра, — пояснил я. — Грек таскает её с востока вперемешку с грязью и песком, а я знаю, как её вычистить, не сжигая в печи. Если он настоящий зелейник, а не шарлатан — клюнет.

— И откуда ты такие мудрости ведаешь? — Бес смотрел на меня с подозрением. — Брешешь поди?

— Оттуда. Знаю и всё.

Я подобрал с земли подходящий голыш, плотно обернул его лоскутом и сунул Волку.

— Закинешь? Только в окно, а не в стену.

Волк привычно взвесил камень на ладони.

— Если промажу — псы взвоют, охрана всполошится.

— Вот и не промажь.

Волк усмехнулся:

— Не промажу.

Волк коротко размахнулся. Камень свистнул в посветлевшем небе, мелькнул на фоне башни и нырнул в узкую бойницу окна. Звона слюды не последовало — створку держали открытой, чтобы вытягивало ядовитый смрад.

Из башни тут же донёсся грохот падающего медного таза и такой витиеватый, многоэтажный мат, что даже Бес уважительно крякнул.

— Попал, — плотоядно ухмыльнулся Волк.

Мы ждали недолго. Стража у главных ворот только лениво переступила с ноги на ногу — видать, к воплям из башни давно привыкла.

Спустя некоторое время неприметная калитка в стене с треском распахнулась. Из неё вывалился Грек.

Он оказался всклокоченным, тощим стариком в прожжённом фартуке. Лицо его было морщинистое, как печёное яблоко, нос крючком, а в глубоко посаженных глазах плескалось безумие. В одной руке он сжимал мой лоскут, а в другой — здоровенный железный пест.

— Какая безмозглая собака мне чуть тигель булыжником не расколотила⁈ — рявкнул он скрипучим голосом, брызгая слюной. Акцент у него был лёгкий, но ругался он чисто по-нашему.

— Я, — я спокойно шагнул из тени.

Грек осёкся. Окинул цепким взглядом мою грязную обувку, рваную рубаху. Перевёл дикие глаза на здоровенного Бурилома, на Волка, на их топоры.

— Тати лесные, — сплюнул старик под ноги. — С железом припёрлись. Я вам что, меняла? У меня тут только говно летучее да отрава! Идите княжью казну трясите!

— Мы торговцы, — спокойно ответил я. — С предложением.

— Торговцы! — Грек истерично хохотнул и потряс моим лоскутом перед своим носом. — «Снег он без огня белым сделает!» Да я эту паскудную соль пять лет варю! И щёлоком её, и углём, и глиной, мать её перемать! Всю печь засрал, а она жёлтая, как моча больного мула! А тут вылезает из грязи щенок и говорит, что знает секрет!

— Знаю. И без печи твоей обойдусь.

Грек резко заткнулся и прищурился. Безумие в его глазах мгновенно сменилось на торгашескую смекалку.

— И скажешь мне? За просто так?

— За серебро и товар.

Старик пожевал губами. По глазам явственно читалось как его жрёт любопытство и жадность. С одной стороны — какие-то бродяги посреди ночи. С другой — годы впустую и угробленное сырьё. Жадность предсказуемо победила.

— Ладно, — буркнул он, пряча лоскут за пазуху и опуская пест. — Пойдём. Но один. Этих головорезов в мою варню не пущу, они мне там своими оглоблями все колбы перебьют к лешему.

Я переглянулся с Буриломом. Атаман смотрел на алхимика так, как смотрят на ядовитую гадину — не отводя пристального взгляда.

— Слушай сюда, зелейник, — Бурилом поднял руку и ткнул пальцем в сторону стражи у ворот. — Видишь факел на стене? Как только он прогорит вот до того железного кольца, мой напарник должен выйти. Ежели его не будет — мы твоих псов на ремни пустим, а башню по камешку раскатаем. Услышал меня?

Грек отмахнулся, будто от назойливой мухи:

— Да хоть подавитесь, — скривился он и пошаркал обратно к калитке, даже не оглядываясь.

Калитка за моей спиной закрылась с тихим скрипом и я остался один на один с сумасшедшим стариком.

Двор за высоким тыном оказался другим миром. Чистенько, облагорожено, дорожки мощеные камнем, у резного крыльца чистота. Пара здоровенных волкодавов вскинулась было с рыком, но старик коротко цыкнул. Псы тут же упали на брюхо, провожая меня жёлтыми глазами.

Грек повёл меня не к самой башне, а к приземистой каменной пристройке, прилепленной к её основанию. Оно и понятно: варить такую дрянь на верхнем ярусе — пупок развяжется воду да дрова наверх таскать. Башня старику нужна для «чистой» работы, а вся чёрная работа делается здесь, на земле.

Из широкой трубы пристройки валил тот самый жёлтый дым. Чем ближе мы подходили, тем плотнее становился смрад — резало нос едкой кислятиной, жжёным щёлоком и застарелым нужником.

— Сюда, — старик пнул почерневшую от копоти дверь и скрылся в полумраке.

Я шагнул следом, и меня тут же обдало влажным пеклом. Внутри всё тонуло в чаду от раскалённых углей. Жар стоял такой, что рубаха мигом прилипла к хребту.

Стены покрывала толстая корка сажи и белесых соляных потёков. Вдоль них выстроились пузатые дубовые бадьи и горы мешков с бурой трухой. На каменных очагах громоздились медные котлы, под которыми горело пламя.

Повсюду валялись глиняные воронки, деревянные черпаки и куски холстины. И только на грубом дощатом столе в самом углу тускло поблескивали дорогие колбы из стекла.

— Вот моё проклятие, — Грек обвёл рукой варню, и в его скрипучем голосе послышалась усталость. — Смотри, с чем я бьюсь.

Он подошёл к ближайшему мешку, запустил туда узловатую пятерню и вытащил горсть порошка. Сунул мне под нос: бурая, комковатая дрянь с чёрными вкраплениями.

— Навозная соль. Смерды скребут её по старым коровникам да хлевам. Грязь, конская моча, жир — всё в одной куче. Я плачу полновесным серебром, а получаю… вот это говно.

Он брезгливо стряхнул труху обратно и вытер ладонь о прожжённый фартук. Шагнул к очагу.

В пузатом медном котле булькало мутное, желтоватое варево. Алхимик зачерпнул ковшом, поднял на уровень глаз.

— Видишь эту желтизну⁈ — процедил он. — Песок и солому я отсеиваю, но навозная гниль и конский жир никак не убираются! Варево мутное, как мясная похлёбка! Я цежу через семь слоёв льна — семь! А толку? Холст не держит эту проклятую желчь, растворенный жир лезет через любую ткань. Кипячу, выпариваю, снова цежу — всё впустую. Кристаллы выходят жёлтые. Купцы морщат носы, платят вполцены, а я сжигаю половину сырья в печи на каждой варке!

Он в сердцах швырнул ковш обратно в котёл. Липкие брызги полетели на каменный пол.

— Много лет, — выдохнул он вдруг, глядя на пузырящуюся жижу. — Много лет бьюсь головой в стену. Сыпал уголь — не берёт. Глину — ещё хуже. Зола, известь, толчёная кость — ничего эту дрянь не жрёт.

Он медленно повернулся. В его выцветших, безумных глазах появилась отчаянная надежда.

— Ты написал на тряпке — без огня. Что это значит, лесной бродяга? Как можно выгнать желчь без жара?

Я смотрел на кипящий котёл, а перед глазами всплыла долгая зимовка во льдах. Наш судовой механик тогда от тоски гнал лютый первач. Спирт выходил мутным и вонючим, цедить его через марлю было дохлым делом.

И тогда старый хрыч брал обычные сырые яйца. Отделял желтки, а чистый белок вливал прямо в горячую жижу. Сворачиваясь от жара и спирта, белок работал как живая губка — втягивал в себя всю невидимую дрянь и муть. Связывал их и всплывал наверх грязной шапкой. Снимаешь её шумовкой — а под ней остаётся чистый продукт.

Химия для суровых работяг. Коагуляция, если по-умному.

А по-нашему — спасение для этого старого безумца.

Грек, почитай, кипятил чистое дерьмо. Жир и гниль в воде, никакой холст не задержит. Нужна приманка, которая соберёт всю эту дрянь прямо изнутри варева.

Я отвернулся от бурлящего котла и посмотрел на деда.

— Яйца есть?

Старик уставился на меня так, будто я с ним на другом языке заговорил.

— Чего?

— Яйцо тащи. Куриное. Сырое. Или кровь бычью, коли есть.

— Ты белены обожрался, лесной дурак⁈ — взвился Грек, брызгая слюной. — Я тебе кухарка, что ли? Какое, к лешему, яйцо⁈

— Тащи, говорю. Иначе так и будешь до смерти конскую мочу хлебать.

Алхимик заскрипел зубами, но рявкнул в темноту двора на каком-то своём, ломаном языке. Не успел я сосчитать до десятка, как в варню юркнул заспанный служка, сунул деду яйцо и испарился.

— На! — Грек зло сунул его мне. — Смотри у меня, щенок, ежели ты…

Я не слушал. Взял со стола пустую глиняную плошку. Аккуратно разбил скорлупу, перелил жёлток из половинки в половинку, а прозрачный белок спустил в плошку. Зачерпнул медным ковшом горячей, вонючей жижи прямо из котла и влил туда белок.

— Куда⁈ Ты мне рассол портишь! — взвыл дед, хватая меня за рукав.

— Глаза разуй и смотри, — я стряхнул его руку и сунул ковш поближе к углям.

Жижа забулькала. Белок, сперва разошедшийся прозрачными нитями, от жара начал стремительно сворачиваться и подниматься.

Грек заткнулся на полуслове. Его глубоко посаженные глаза полезли на лоб. Белые хлопья тянулись вверх, жадно вбирая в себя всю желтизну, муть и конский жир, которые дед не мог выцедить. Хлопья слипались в грязную пену, прущую наружу.

А под ней…

— Боги речные… едрить твою через колено… — выдохнул Грек, едва не засунув крючковатый нос прямо в кипяток.

Под грязной шапкой колыхалась прозрачная, чистая вода. Никакой желтизны.

Я подцепил деревянной ложкой плотную пену, сбросил этот комок грязи в ведро с помоями у очага. Сунул ковш старику под нос.

— Студи. Кристаллы выпадут белые. Как первый снег.

Грек вырвал у меня ковш дрожащими руками и с размаху сунул его в лохань с ледяной водой у стены. Зашипело. Старик навис над бадьёй, не дыша, глядя, как варево стынет и на медном дне стремительно нарастает иней белых кристаллов.

Алхимик трясущимися пальцами подцепил щепоть. Повертел перед глазами, понюхал, лизнул кончиком языка. Его затрясло.

— Белые… — голос его сорвался на сип. — Чистые… Да как… Да откуда ты, бесёнок лесной, это вызнал⁈

— Не твоя печаль, — отрезал я. — Секрет рабочий. Теперь о плате.

Грек оторвал безумный взгляд от ковша. В его глазах благоговение перед чудом билось с торгашеской хваткой.

— Чего хочешь? — каркнул он. — Серебра отсыплю! Говори цену!

— Вон те мешки, — я кивнул на гору бурой, неварёной селитры вдоль закопчённой стены. — Всё сырьё, что у тебя есть. Всё забираю.

Дед опешил, часто моргая.

— Сырьё? На кой-ляд тебе сдалось это говно?

— Моё дело. Секрет останется у тебя, клянусь рекой. Будешь один на всё Устье чистую соль гнать, озолотишься. А мне — мешки. По рукам?

В голове у старого прохиндея заскрежетали жернова. Сырьё смерды скребут по коровникам, оно стоит копейки, завтра ещё телегу привезут, а вот тайна белой соли — это конец его мучениям. Чистое серебро от княжьих лекарей да бояр.

Выбор очевиден.

— По рукам, чтоб тебя навьи драли! — выплюнул Грек и вцепился в мою ладонь своей костлявой, пропахшей пятернёй.

Я крепко сжал руку безумца, который всю жизнь бился головой в стену ради крупицы знания.

— Забирай, — Грек махнул в сторону сваленных мешков. — Все пять. Служка подсобит вытащить. И… — он пожевал губами, — ежели ещё что ведаешь… приходи. Я серебра не пожалею. Хорошо заплачу.

— Может, и приду, — ответил я. — Когда-нибудь. Только возьму уже не грязными мешками, а долей с прибытка, Грек.

Старик осклабился, обнажив зубы.

— Зубастый… Вот теперь я тебе верю. Приходи.

Я вышел из смрадной варни, щурясь от утреннего света. Солнце уже выкатилось из-за крыш, Каменный конец просыпался.

Заспанный служка, надрываясь, потащил первый мешок к калитке. Я подхватил второй, взвалил на плечо и шагнул следом.

Бурилом, Волк и Бес ждали в проулке, точно там, где я их оставил. Как только калитка скрипнула, Атаман шагнул навстречу, опустив руку на топорище.

— Ну что, Кормчий? Сладилось дело?

— Сладилось. Пять мешков соли. Забираем.

Волк присвистнул, глядя на тощего служку, который сгрузил один в пыль и тут же юркнул обратно за забор.

— Пять мешков? Ты что ему продал, Кормчий, душу бессмертную?

— Яйцо.

— Чего?

— Обычное куриное яйцо. Потом растолкую. Хватай добро, пошли отсюда, пока старик не опомнился.

Когда служка вынес все мешки, мы нагрузились и двинулись прочь от забора. За спиной яростно забрехали волкодавы — видать, почуяли, что чужаки уходят с добычей.

Бес шёл рядом, кряхтел под тяжестью мешка, косился на меня и сопел. Видно было, что молчание даётся ему тяжело. Наконец его прорвало:

— Слышь, Кормчий. Ты как это делаешь, а?

— Что именно?

— Да всё! Протоку впотьмах прошёл, где никто отродясь ночью не ходил. Старого зелейника вокруг пальца обвёл — его, который с нашим братом и говорить не станет, псами затравит! А тут он тебе чуть ноги не лизал, я ж видел, как он смотрел. Ты кто вообще такой будешь? Ты ж не просто рулевой, ты…

— Меньше знаешь — дольше небо коптишь, — оборвал я его старой речной поговоркой. — Учителя у меня хорошие были.

— Ну и как мы эту гору попрём? — Волк со стуком сбросил свой мешок на брусчатку на ближайшем перекрестке и вытер пот со лба. — У меня хребет не железный.

— У меня тоже, — буркнул Бес, разминая затекшие плечи. — До Хромого ещё топать и топать, а там бочонок серы, холстина, железо… Сдохнем по дороге, как мерины.

Я смотрел на нашу поклажу, а в голове летала простая мысль: глупо таскать груз на собственном горбу, когда можно переложить его на колёса.

— Телега нужна, — сказал я вслух.

— Телега! — Волк хмыкнул. — И где мы её добудем? Купим у первого встречного за серебро?

Бес вдруг оживился. Огляделся по сторонам, принюхался, как бродячий пёс, взявший мясной след.

— Погодьте-ка, — бросил он и бесшумно скользнул куда-то за угол.

Мы остались ждать. Где-то за высокими заборами скрипнуло дерево, звякнуло железо и вскоре из-за угла выкатилась двухколёсная ручная тележка. Бес толкал её перед собой, ухмыляясь во весь рот.

— Вот, — он остановил повозку рядом с нашими мешками. — Колёсный ход.

— Где взял? — Бурилом нахмурился.

— Одолжил.

— У кого?

— У одного доброго человека. Ему она пока не нужна.

— А этот человек знает, что одолжил?

— Узнает, — Бес беспечно пожал плечами. — Попозже. Когда зенки продерёт да во двор выйдет. У него там в сарае ещё парочка таких стоит, не обеднеет купчина.

Волк хрипло заржал:

— Одолжил! Ну ты и хорь, Бес.

— Я ж не украл, — Бес развёл руками с видом невинно оскорблённой девицы. — Украл — это когда с концами. А я верну. Может быть. Если вспомню, из какого двора выкатил.

— Хорош языками чесать, грузите, — скомандовал я, пряча усмешку.

Мы покидали мешки с селитрой в тележку. Ось жалобно скрипнула под тяжестью, но выдержала. Добротно было сработано — видно, тот самый «добрый человек» толк в вещах знал.

— Ну, — Бурилом взялся за оглобли, — пошли к Хромому, а там и домой.

До склада Хромого добрались без приключений.

Бурилом катил телегу, и колёса грохотали по камням мостовой, распугивая кур и заставляя прохожих шарахаться в стороны. На четверых мужиков с гружёной телегой никто не обращал особого внимания — мало ли кто что везёт по утреннему времени. Город просыпался, улицы заполнялись народом, и мы растворились в этой толпе, как капля в реке.

Хромой открыл сразу, будто ждал у двери. Оглядел нас, оглядел телегу с мешками, и глаза у него забегали. Видно считал, прикидывал, сколько мы наторговали за ночь.

— Вижу, дела у вас пошли, — сказал он, отступая в сторону. — Заходите, ваш товар в целости.

Бочонок с серой стоял там, где мы его оставили. Рядом — тюки с инструментом, рулоны парусины, мешки с крупой и сухарями. Хромой, при всей своей жадности, слово держал.

Мы перетаскали всё на телегу. Бурилом попробовал толкнуть — тяжело, но катится.

— Ну, бывай, Хромой, — сказал Атаман. — Может, свидимся ещё.

— Может, и свидимся, — Хромой ухмыльнулся как-то криво. — Ежели живы будете.

Он сказал это вроде бы походя, но меня резануло. И то, как бегали его мышиные глазки, и то, как торопливо он начал задвигать засов, едва мы выкатили телегу за порог.

Мы двинулись в сторону реки, уходя кривыми переулками.

И всё-таки что-то было не так.

Я огляделся — вроде ничего подозрительного, но чутьё, которое не раз спасало мне жизнь, свербело под рёбрами, не давало покоя.

— Атаман, — сказал я негромко. — Не нравится мне что-то.

Бурилом не обернулся, продолжая катить телегу, но я заметил, как дрогнули его плечи.

— Мне тоже. С самого склада чую. Будто глаза в спину.

Мы свернули в переулок, ведущий к реке. Здесь было тише, народу меньше, дома стояли плотнее. Хорошее место, чтобы срезать путь.

И хорошее место для засады.

Я увидел их, когда мы прошли половину переулка.

Впереди, там, где переулок выходил на улицу, стояли люди. Человек десять, а то и больше. Стояли молча, стеной, перегородив проход. В руках у них были дубины, цепы, топоры. Одеты крепко — кожаные фартуки, стёганки, у некоторых железные нашивки на груди.

Один из них держал факел. В переулке было еще темновато.

— Атаман, — сказал Волк негромко.

— Вижу.

Бурилом остановил телегу. Мы встали рядом с ним.

Я обернулся — и увидел то, чего боялся. Позади, отрезая путь назад, из-за угла выходили ещё люди. Пятеро, шестеро, семеро.

— Сзади тоже, — сказал Бес. — Человек семь. Обложили.

Мы стояли посреди переулка, с гружёной телегой, которую не бросишь. Из толпы впереди вышел человек.

Здоровый, широкий. Нос перебит, через все лицо тянется старый шрам. Он оглядел нас. Потом телегу с грузом.

— Значит, вы, — голос у него был низкий и хриплый. — Вы моих людей обидели. На моей земле, без спросу шорох навели. Пришли, кровь пролили, ушли — и думали, что так сойдёт?

Я шагнул к Бурилому, тронул его за локоть.

— Потяни время, — шепнул я одними губами.

Атаман не повернул головы, только чуть кивнул.

— Твои люди первые полезли, — сказал он громко. — Мы ссоры не искали. Они сами нарвались.

— Мне плевать, кто первый начал, — мужик сплюнул под ноги. — Это моя земля и порядки здесь я устанавливаю. Кто порядки рушит — платит.

Пока Атаман тянул время, приковывая их взгляды к себе, я сделал полшага назад, пряча руки за высоким бортом телеги. Нащупал вслепую бочонок с серой, бесшумно сдвинул крышку. Потом нашёл мешок с селитрой, развязал горловину. Зачерпнул горсть серы, горсть селитры, ссыпал в кожаный кисет на поясе.

— Чего хочешь? — спросил Бурилом.

Мужик криво усмехнулся одним углом рта.

— Всё. Серебро, товар, тряпьё. Телегу тоже.

— А ежели не отдадим?

— Тогда и животы ваши возьму. Вместе с потрохами.

Бурилом помолчал, будто раздумывая. Я затянул кисет, сунул в ладонь. Смесь была готова.

— Животы, говоришь, — Атаман почесал подбородок. — А ты прикинул, скольких положим, пока нас брать будете? Нас четверо, вас полтора десятка. Половину ваших в землю уложим, это я тебе как перед богами говорю.

— Может, и уложите, — мужик пожал плечами. — А потом мы вас всё одно на ремни порежем.

Он махнул рукой, и его люди двинулись вперёд. Тот, что с факелом, шёл впереди, и пламя чадило, бросая рыжие отсветы на стены.

Четверо против пятнадцати. В узком переулке.

Волк снял топор с пояса. Бес вытащил нож. Бурилом тоже вытащил топор.

Ох и жаркое будет утро.

Четверо против пятнадцати. В узком, провонявшем сыростью и помоями переулке, где двум телегам не разъехаться.

Вражеский главарь шел первым. Здоровенная дубина в его руке мерно покачивалась. Бандиты скалились. Они, наверняка, ждали, что мы сейчас начнём скулить, торговаться за жизнь или от отчаяния кинемся грудью на их железо.

Я медленно разжал пальцы, отпуская край телеги, и быстро пошел к нему, набычившись.

— Ты почему опоздал⁈ — рявкнул я так, что голос раскатился по переулку. — Я за что серебро плачу, падаль⁈ Где лучшие люди⁈ Ты этих убогих где нашёл⁈

Главарь завис. Его башка, заточенная под простую схему «бей-грабь», тупо не переварила этот приказной тон. Он ждал жертву, а на него орал хозяин. Дубина дрогнула и замерла. Он приоткрыл рот с гнилыми пеньками зубов и непонимающе оглянулся на своих — мол, мы переулком не ошиблись?

Этих мгновений мне хватило с головой. Я подошёл уже достаточно близко для своей задумки.

Рука метнулась от пояса и я швырнул открытый кожаный кисет прямо в чадящее пламя факела.

ВУХ!

Ослепительная бело-синяя вспышка выжгла темноту, словно в переулок ударила молния. Следом прозвучал сухой хлопок, и в плотный строй бандитов полетело облако вонючего дыма.

Передний ряд мгновенно побросал дубины и ножи. Местные волкодавы превратились в слепых щенков: они падали на колени, хватаясь за лица. Их глотки раздирало диким кашлем.

— Прорываемся! — заорал я во всю глотку. — Атаман, тарань!!! Не дышать!

Бурилом впрягся в оглобли, упёрся подошвами в склизкую грязь, взревел дурным рёвом и бросил телегу вперёд, разгоняя всё сильнее. Она на полном ходу влетела в ослепленную, харкающую толпу с жутким хрустом, работая как таран. Борта ломали ноги, расшвыривая бандитов по сторонам.

Мы рванули следом, врываясь в эту пробитую просеку, пока они не опомнились. Сзади заорали, да поздно.

Бес шёл первым. Здоровенный амбал, слепо машущий кистенем и размазывающий по роже сопли пополам со слезами, преградил ему путь. Бывший каторжник даже не стал уворачиваться — просто скользнул под замах и подсёк бандита под колено. Амбал начал заваливаться, и Бес вогнал свой узкий нож ему глубоко в бедро. Упырь даже не успел заорать, как Бес уже перешагнул через него.

Волк шёл замыкающим, прикрывая наши спины и работая топором. Короткий взмах — и удар обухом прямо в лицо бандиту свернул ему челюсть. Кто-то из самых ретивых попытался ухватить Волка за сапог, но так и остался выть на камнях с разрубленной ключицей.

Я бежал, перепрыгивая через скрюченные на земле тела и уворачивался от кашляющихся и матерящихся бандитов. До выхода из переулка оставалось десяток шагов.

И тут из жёлтого дыма вынырнула огромная тень главаря. Он слепо взмахнул своей ручищей-лопатой и вцепился мне в плечо. Пальцы сомкнулись как железный капкан. Ткань рубахи с треском лопнула, меня рвануло назад так, что хрустнули позвонки.

— С-сука лесная… — прохрипел он, брызгая мне в лицо слюной, и занес дубину для удара.

Уклониться я не успевал и тогда выбросил левую руку вперёд, снизу вверх, и всадил лезвие ножа ему под мышку. Лезвие со скрипом скользнуло по кожаной стёганке, но на два пальца вошло в плоть. Главарь взвыл скорее не от боли, а от бешенства, хватка на долю секунды ослабла. Я выкрутился из его лапы, оставив в ней кусок ворота, ударил ногой ему под колено и бросился в спасительнвй лабиринт посада.

Топот ног сзади прекратился. Преследователи не решились подойти к вонючему облаку.

— Сюда! Дворами! — рявкнул Бес, рискуя надышаться этой дрянью, и нырнул в узкую щель между гнилыми заборами.

Мы рванули за ним. Телега подпрыгивала на ухабах, выламывая руки. Позади, в сизом мареве переулка, остались только надсадный кашель и стоны.

Бес повёл нас не по прямой, а сразу нырнул в хитросплетение посадских дворов. Мы ломились по задворкам, петляя как зайцы. Волочить тяжеленную гружёную телегу по ухабам и тесным проходам было сущим адом. Мы рвали жилы, задыхались, но ход не сбавляли.

Вдруг телега ухнула вниз. Правое колесо с хрустом провалилось в глубокую промоину, скрытую в луже. Ось жалобно скрипнула. Я едва не вылетел вперед, навалившись грудью на борт. Бурилом выругался, с силой дёрнув оглобли на себя. Телега даже не шелохнулась. Сидела как влитая.

— Приплыли, — выдохнул Волк, озираясь с тревогой.

Сзади, со стороны переулка, откуда мы только что вырвались, уже слышались крики. Кто-то из бандитов очухался, продышался и теперь хрипло созывал остальных.

— Бросаем повозку! — Бес нервно дёрнул плечом, вглядываясь в темноту проулка. — На горб сколько унесем, остальное в грязь! Иначе нас тут прямо на этих мешках и порежут!

— Отставить! — рыкнул я, хватаясь за грязное колесо. — Без селитры нам всем на реке хана. Тянем!

Бурилом молча уперся сапогами в края ямы. Волк вцепился в задний борт, я и Бес облепили застрявшее колесо.

— И-и-и… взяли, — прохрипел Атаман.

Мы рванули. Дерево затрещало, глина громко чавкнула, неохотно отпуская обод, но колесо лишь провернулось на месте и село еще глубже. Руки безнадежно скользили по мокрой грязи.

Топот раздался совсем близко — буквально на соседней улице. Замелькали рыжие отсветы факелов по верхам заборов.

— Доски… ищите доски, — зашипел я, лихорадочно шаря глазами по двору. Волк метнулся к ближайшему плетню и вырвал толстую жердь. Подскочил к яме, с силой вогнал конец деревяхи под самое колесо, используя край промоины как опору.

— Навалились, — прошипел он.

Мы вчетвером повисли на рычаге и оглоблях. Жердь натужно затрещала, грозя лопнуть пополам.

— Давай, скотина деревянная, пошла, — тихо прорычал Бурилом.

Жердь выгнулась дугой, глина с мерзким хлюпающим звуком отпустила дерево, и тяжеленная телега выскочила на твердое.

— Ходу, ходу — выдохнул я.

Мы рванули дальше во мрак, толкая телегу.

Едва мы свернули за угол старого амбара, как в проулок, где мы только что буксовали, вывалилась тройка бандитов. Они тяжело дышали, злобно озираясь по сторонам, но мы уже успели раствориться в утреннем тумане.

Потом была гонка. Мы гнали и петляли так долго, что кровь в висках стучала набатом, но хвост сбросили. Нас спас утренний туман да десятки одинаковых кривых заборов. В какой проулок мы поосочилист, сходу было не разобрать.

Когда до двора Коряги оставалось совсем немного, Бурилом резко тормознул телегу у заброшенного сарая.

— Всё, приехали, — хрипло выдавил Атаман, утирая пот. — Колею до самых ворот доведём — спалим деда с потрохами. Телегу прячем тут. Дальше на своём горбу.

Спорить никто не стал. Мы загнали повозку за сарай и осели на сырую землю, жадно хватая ртами воздух.

Волк молча утирал рукавом разбитую скулу — кто-то всё же успел его зацепить в переулке. Бес сидел на корточках, сплёвывая слюну, и вдруг хрипло засмеялся. Смех его перерастал в истерику.

— Заткнись, — буркнул Волк. — Всю округу перебудишь.

— Да ты видел⁈ — Бес тёр слезящиеся глаза грязными пальцами. — Здоровенные лбы… Местные волкодавы! А скулили как щенки под забором! Кормчий, ты… — он уставился на меня безумными глазами. — Ты что за хмарь на них напустил? Ты колдун, что ли⁈

Бурилом тоже поднял на меня внимательный взгляд. Ему явно было интересно.

— Не магия это, — я перевёл дух, разминая отбитое Главарем плечо. — Смешал немного Грековой соли с серой. В огне эта дрянь вспыхивает ярче солнца, а дым выжигает нутро. Зелейник один научил. Голь на выдумки хитра, Атаман.

— Добрая выдумка, — Бурилом кивнул, принимая ответ. — Но этот упырь со шрамом нам её не простит. Грузимся. Дальше пёхом.

Груз пришлось перетаскивать партиями. Весь скраб мы бы за раз не унесли. Сваливали его возле калитки и шли снова.

Едва мы ввалились за калитку с последней партией, на пороге избы вырос сам бледный дед, с плотницким топором в трясущихся руках.

— Слыхал я… — выдохнул он. — Шумели вы знатно. Живые?

— Живые, но за нами идут, — я утёр едкий пот со лба. — Грузимся, мужики. Живо.

Мы вытащили лодку из сарая, скинули сети и сухую рогожу с нашего «Плясуна», и начали споро перекидывать добро в нутро.

Я первым делом принялся за мешки от Грека. Селитра боится воды как огня, тянет сырость. Если мешковина отсыреет на реке или днище зальёт — мы останемся без порошка, а значит, княжьи корабли жечь будет нечем. Вся эта беготня с алхимиком, перебитыми ногами в переулке и марш-броском по грязи окажется напрасным.

— Стели рогожу на дно! — скомандовал я вполголоса Бесу. — И сверху мешки укрывай в два слоя, чтоб ни капли не попало!

Вдруг дед захромал к нам и вцепился пальцами мне в рукав.

— Погодьте… — отчаянно зашипел он. — Слышите?

Мы замерли. С реки донёсся птичий пересвист. Через пару вдохов ему ответил другой — ниже по течению.

— Местные бандиты реку перетягивают, — дед мелко затрясся. — Поняли, видать, что вы к воде ушли. Сейчас лодки борт к борту поставят, канаты натянут. Сунетесь — расстреляют в упор. Переждите в подполе! Богами молю, затаитесь!

Бурилом мрачно глянул на деда.

— В подполе нас как слепых котят перебьют, а тебя на твоих же воротах вздёрнут, — отрезал Атаман и кивнул Бесу. — Вяжи его. Крепко, но чтоб кровь не стояла.

Бес мигом достал верёвку. Дед не сопротивлялся, только зажмурился, когда парень ловко заломил ему руки за спину и примотал к толстому опорному столбу сарая. Верёвка впилась, но дед лишь тихо крякнул.

— Прости, отец, — Волк шагнул к нему и ударил наотмашь по скуле.

Кожа лопнула, по подбородку Коряги потекла кровь.

— Скажешь, ворвались лиходеи, избили, связали. Понял? — рыкнул Волк, нависая над ним.

Коряга, морщась и сплёвывая кровь, судорожно закивал. Жить он хотел больше, чем держать обиду.

Я отвернулся от них и шагнул к берегу, опустил в воду весло поглубже и потянулся Даром. Напротив выхода из протоки течение вспарывали вёсла. Вражеские лодки выползали на стремнину, готовясь перекрыть фарватер.

Но заслон только строился. У нас есть окно, пока мышеловка не захлопнулась.

Я открыл глаза и криво усмехнулся, глядя на привязанного деда.

— Спасибо, Коряга. Ты правильный мужик, мы этого не забудем, но по подполам прятаться не станем. Хрен им в дышло, а не наше серебро.

Я резко повернулся к ватаге, переходя на деловой шёпот:

— Рвите дерюгу, тряпьё — всё, что есть! Туго мотайте уключины. Вёсла увязывать, чтоб ни стука деревяшки. Пойдём тише воды. Нас уже ждут, но проход я найду.

Мужики всё поняли влёт. Зашуршала рвущаяся ткань, и через пару десятков вдохов уключины были плотно, в несколько слоёв обмотаны грубым холстом, как и вёсла.

— На руках снесли, — скомандовал я одними губами. — Без единого всплеска.

Мы шагнули в воду по самые колени. Навалились плечами на борта и плавно, не поднимая волны, столкнули «Плясуна» с мостков в чёрную реку. Сырой туман, ползущий от воды, мгновенно укрыл нас сизой пеленой.

Я скользнул на корму и перехватил потесь.

— Гребём под водой. Лопасти не поднимать. Глаза на меня.

Дар привычно развернул карту дна. Я вёл лодку не к прямому выходу на стремнину, а вбок, вдоль берега, туда, где стена старого камыша и тальника казалась монолитной.

Даром я обнаружил залитую весенним половодьем канаву, забитую ивняком и переплетёнными корнями. В здравом уме ни один местный туда бы не сунулся — распорешь днище в щепки или застрянешь, но другого выхода нет.

Я чуял Даром, как впереди, на чистом фарватере, маячит ладья. Выход из затона был перекрыт.

— Правый борт, суши вёсла, — выдохнул я.

«Плясун» послушно довернул нос, вклинившист в сплетение кустов. Ветки с сухим шорохом огладили борта. Здесь нельзя грести — камыш и сушняк вокруг стояли плотной стеной, хрустнет ветка — и в нас полетят стрелы.

— За кусты тяните руками, — скомандовал я шёпотом. — Лезем за борт. Лодке поможем.

Мы беззвучно соскользнули в жижу по пояс. Грязь тут же чавкнула, жадно засасывая ноги. Холод обжёг нутро, перехватывая дыхание.

— Тяни… — выдохнул я одними губами.

Мы упёрлись плечами в борта. «Плясун» пополз в сплетение тальника. Мы шли по пояс в ледяной воде, стараясь двигаться как можно тише, пробираясь сквозь ветви и увязая в маслянистом иле. Ноги скользили.

Впереди под водой притаилась толстая колода. Я не успел предупредить — лодка ткнулась в неё килем со стуком. В утренней тишине над водой этот звук был слишком громким.

Мы замерли, боясь даже дышать.

Из тумана, со стороны чистой воды, тут же донёсся резкий голос:

— Слыхал? Хрустнуло чего-то в камышах…

— Крысы водяные, — лениво отозвался второй. — Или бобёр корягу гложет. Чего там ещё быть может? В этой каше только змеи плодятся.

— Глянуть бы…

— Ну лезь, раз охота в иле утопнуть. Сиди ровно, Зуб велел фарватер пасти, а не по топям лазать.

Мы выждали некоторое время. Дозорные, вроде угомонились.

— Дальше… — шепнул я.

Мы снова навалились, выталкивая гружёную лодку через ствол на одних жилах. Волк шёл первым, ладонями бережно раздвигая сушняк, чтобы ни одна сухая хворостина не треснула.

Грязь под ногами стала совсем зыбкой. Бес оступился, провалился в яму и ушёл почти по шею. Бурилом вовремя сцапал его за шиворот и выдернув обратно. Парень таращил глаза, но не издал ни звука.

Пядь за пядью мы протаскивали лодку через эту вязкую петлю. Сто шагов показались вечностью. Когда ил под ногами наконец сменился твёрдым песком, а ветви тальника поредели, я понял — выходим.

Мы ввалились на борт, мокрые насквозь, вымазанные чёрной грязью, воняющие речной гнилью. «Плясун» плавно выскользнул на чистую гладь большой реки, далеко ниже вражеского заслона.

— Обошли… — сипло выдавил Бурилом, утирая пот. — Велес меня раздери, Кормчий… Ну и жилу ты сыскал. По такой грязи… я уж думал, там и сгнием.

Я не ответил. Навалился грудью на потесь, вглядываясь в серое марево большой воды.

— Рано радоваться, — бросил я не оборачиваясь. — Эта посудина была только задвижкой на двери. Настоящая стена ждёт нас впереди.

Мы вышли на широкую воду.

Река здесь разливалась на добрую версту. В предрассветной сизой мгле я увидел огни — факелы на лодках, что встали поперек течения. Не стена ещё, но стреж перекрыли плотно.

Справа из тумана вдруг вынырнул дозор. Шесть вёсел, да трое на лавках, на носу — мужик с факелом. Шли ходко, прямо на нас, отрезая путь к стремнине. На вёслах от них не уйти — у нас лодка селитрой загружена.

— Мачту ставьте, — процедил я сквозь зубы. — Медленно, не суетитесь.

— Засекут, — рыкнул Волк, хватаясь за топор.

— Уже засекли. Волк, рожу попроще сделай. Атаман, поднимай лесину, пока я им зубы заговариваю. Мы рыбаки-дурачки, понятно? Бес, готовь шверт.

Дозорная лодка подошла почти вплотную. Огонь выхватил из мрака наши напряженные лица.

— Эй, на лодке! Куда прете по темному?

Я шагнул на самый нос, загораживая собой Бурилома с Волком, и растянул губы в блаженной ухмылке.

— Доброго утречка, дяденьки! — гаркнул я дурным, радостным голосом. — На лов идем! Батя мой да братья. Самый сезон же, лещ пошел жирный, косяком прет!

За моей спиной тихо, натужно скрипнуло дерево — Атаман выводил мачту в паз.

Дозорный с факелом нахмурился, вглядываясь в нашу осадку.

— Какой лещ? У вас посудина глубоко сидит. И где сети?

— Так мы хитростью берем! — я замахал руками, стягивая всё внимание на себя. — Веслом глушим! Вон, братка мой, — я ткнул пальцем назад, где Волк, ссутулившись, придерживал фалы паруса. — У него рука тяжелая. Как шлепнет плашмя по воде — лещ сам кверху пузом всплывает. Дедовский способ!

Дозорный уставился на Волка. Тот скрипнул зубами, но выдавил из себя кривую, дебиловатую улыбку и кивнул.

Мачта за спиной со стуком встала в гнездо. Я громко, надсадно закашлялся, заглушая звук дерева.

— Веслом бьете? — дозорный сплюнул в воду. — Ты меня за идиота держишь, смерд? А в мешках у вас что?

— Соль! — радостно доложил я. — Сразу и солим, чтоб не протухла. Вы б подвинулись, дяденьки, а то лещ уйдет…

Дозорный прищурился. Огонь факела качнулся, осветив пространство лодки дальше моего плеча. Мужик перевёл взгляд на поднятую мачту и собранный косой парус, который Волк уже держал наготове.

Шестеренки в голове бандита со скрежетом провернулись.

— Какая, нахер, лесина на лодке? — просипел он. — А ну стой… Парус чудной! Это они! Бери их!

Один из гребцов вскочил, замахиваясь длинным багром, чтобы зацепить наш борт.

— Парус! Шверт вниз! — заорал я во всю глотку.

Бурилом рванул с места. Он перехватил чужой багор на лету, рванул на себя и с хрустом впечатал кулак прямо в переносицу гребцу. Тот кулем рухнул в черную воду.

Бес выбил стопор, и деревянная лапа шверта ухнула в струю. Волк рванул фал. Треугольный парус взмыл вверх, громко хлопнул, ловя плотный ветер, и «Плясун» резко, с рывком ушел вперед.

— Уходят! Бей их! — надрывался дозорный, размахивая факелом впустую.

Но было поздно. «Плясун» под косым парусом летел по воде, оставляя за кормой пенный след. Вёсельная лодка отстала вмиг — против нашего паруса шансов у них не было.

— Порыбачили, — Волк зло оскалился, кладя весло на дно и доставая топор.

— Это только начало, — бросил я, вцепившись в потесь. — Мы спалились. Впереди вся их свора!

«Плясун» летел по воде, и ветер пел в вервях злую песню.

Я вцепился в потесь обеими руками, чувствуя, как лодка рвётся вперёд, будто застоявшийся конь. Парус натянулся тугой дугой, шверт резал воду, и берега проносились мимо чёрной полосой.

Позади нас орали. Впереди — тоже.

Факелы метались в предрассветной мгле, как бешеные светляки. Лодки разворачивались на перехват. Выгребали с обоих берегов, пытаясь взять в клещи и перегородить стреж.

— Много их, — буркнул Бурилом, оглядываясь.

— Прорвёмся. Куда мы денемся?

Волк сидел на носу, сжимая топор в кулаке, глаза его горели. Он ждал драки, как голодный пёс ждёт кости. Бес примостился у мачты, прикрывая собой мешки с селитрой, укрытые рогожей.

Ближайшая лодка с восемью вёслами резала нам путь слева. Гребцы налегали во всю дурь, пытаясь выйти наперерез.

— Догоняют, — процедил Волк.

Я чуть довернул потесь, и «Плясун» лёг круче к ветру. Лодка завалилась на борт, но скорость прыгнула вверх. Вражеская посудина слева начала безнадёжно отставать — не хватало им жил на вёслах против нашего паруса.

Но справа уже выныривала другая. Эти шли хитрее. Вышли из тумана наперерез и бросили вёсла, поджидая нас.

— Что удумали? — Бес вытянул шею.

Я понял раньше, чем увидел блеск металла.

— Кошка! Ложись!

Железный крюк свистнул над головами и с хрустом впился в борт «Плясуна». Верёвка натянулась струной. Мы дёрнули вражескую лодку за собой, нас жестко тряхнуло, гася скорость, и борта со страшным скрипом сшиблись вплотную.

— Руби! — заорал я.

Волк уже был на ногах. Топор сверкнул молнией, перерубая натянутую верёвку, но враги уже лезли на борт.

Первый бандит перемахнул через планширь. Здоровый бугай с ножом в зубах приземлился на банку, замахнулся, но Волк встретил его коротким ударом обуха в лицо. Хруст, кровавые брызги — тело отлетело назад и рухнуло в воду между бьющимися бортами.

Второй прыгнул следом — и напоролся на нож Беса. Бродник ткнул снизу вверх, точно под рёбра, и бандит сложился пополам, захлёбываясь криком.

— Ещё лезут! — рявкнул Бурилом.

Он стоял у борта как скала и просто вышибал дух из каждого, кто пытался зацепиться. Один получил кулаком в челюсть и полетел кормить рыб. Другой ухватился за борт — Атаман наступил сапогом на пальцы. Раздался вопль, а затем плеск.

Я навалился на потесь. Верёвка была перерублена, и «Плясун», поймав свежий ветер, со скрежетом оторвался от вражеской лодки, вырываясь на простор. Потеряв часть команды, бандиты уже не могли за нами угнаться.

— Отбились? — Бес с брезгливым вздохом обтёр окровавленное лезвие о штанину и поправил рогожу, укутывая мешки ещё сильнее.

— Гляди вперёд, — Волк кивнул на туман.

Там, прямо по курсу, вырастала огромная тень — баркас с окованным железом носом, шёл на вёслах, разогнанный в полную мощь, прямо нам в лоб.

Они шли на таран.

— Ярик! — заорал Бурилом. — Раздавят!

Отвернуть я не успевал — баркас вылетел слишком близко. Если врежется — разнесёт «Плясуна» в щепки вместе с нами и селитрой.

Я не стал дёргать руль. Дождался, когда между нами останется пара саженей, и железный нос опасно приблизится к нам.

— Держись! — крикнул я и рванул шверт вверх.

Деревянная лапа вылетела из воды. Плоскодонный «Плясун» мгновенно потерял опору под килем. Ветер с силой швырнул лодку вбок. Нас понесло под ветер, как скользящий по льду таз.

Мы с дрейфом ушли с линии удара, и окованный нос баркаса пролетел мимо — так близко, что я почуял запах дёгтя от его бортов и увидел ошарашенные рожи гребцов.

Мимо!

Как только нос врага проскочил, я вогнал шверт обратно в струю. Лодку жестко тряхнуло, «Плясун» снова обрёл зубы, зацепился за воду и рванулся вперёд, оставляя неповоротливый баркас далеко за кормой. Враги только начали судорожно табанить, ломая струю, а мы уже уходили на чистую воду.

Волк обернулся и издевательски помахал топором тем, кто остался глотать нашу пену.

— Промазали, псы подзаборные!

Рано обрадовались.

Не успели мы отойти на полверсты, как с берега донёсся резкий свист. Ему ответил другой, ниже по течению, потом третий.

— Кличут, — процедил Бес. — Передают весть по цепи.

— Пусть кличут. По воде не добегут.

И тут с высокого яра взлетела первая стрела.

Она прочертила дугу в сером небе. На конце её чадила щедро вымоченная в смоле пакля. Стрела ушла в воду далеко справа, зашипела и погасла.

— Лучники! — рявкнул Бурилом.

Я оглянулся. На круче, там, где река делала поворот, стояли люди. Десяток, не меньше.

Вторая стрела просвистела над головами и с сухим стуком вонзилась в толстую доску борта. Огонь лизнул смолёное дерево.

— Искры! — заорал Волк. — Тряпка займется или сера вспыхнет — на воздух взлетим!

Третья. Четвёртая. Стрелы летели густо, их огненные хвосты чертили в утреннем тумане дымные полосы.

— Под борт! — гаркнул я во всю глотку. — Под бортом прячьтесь! Рогожу на мешках держите крепко, чтоб ни одна искра не проскочила!

Мужики рухнули на дно. Бурилом своей тушей прикрыл бочонок с серой, Волк и Бес схватили рогожу и потянули, создав своеобразный тент.

Стрелы застучали по лодке. Тук, тук. Одна вонзилась в мачту, две ударили в толстый борт, но сырое от воды дерево так просто загораться не собиралось. Волк, не поднимая головы, дотянулся топорищем и сбил тлеющую стрелу в воду.

И тут прилетело.

Стрела ударила сверху. Пробила рогожу и с сухим треском вошла в мешок с селитрой. Горящая смола тут же лизнула сухую мешковину. Ткань занялась мгновенно. Пламя рвануло по ниткам вверх.

— Горим! — Бес отшатнулся, едва не вывалившись за борт.

Огонь жрал мешок. Взлететь мы не взлетим — не порох. Сама селитра не горит, но если от жара порошок растопится и смешается с пылающей мешковиной да смолёным днищем, огонь мы уже ничем не собьём. Лодка полыхнёт как кузнечный горн.

Я вцепился в потесь. Бросить руль нельзя — ветер тут же положит парус, и мы станем стоячей мишенью.

— За борт её! — заорал я.

Волк дернулся к стреле, но Бурилом успел первым. Атаман не стал суетиться. Он сгрёб древко своей лапищей под самой горящей паклей, с хрустом рванул стрелу из мешка вместе с куском тлеющей ткани и не глядя швырнул в реку. Огонь с шипением погас в воде.

Атаман отвалился на дно лодки, брезгливо отряхивая ладонь от копоти.

— Цело, — сипло выдохнул он. Кивнул на дыру в мешковине, под которой виднелся бурый порошок. — Едва не сгорели к лешему.

Стрелы всё ещё стучали по бортам, но берег уже уходил назад.

Я лежал грудью на потеси, стараясь слиться с кормой, правил в струю и считал удары сердца. Десять, двадцать, тридцать. «Плясун» шёл ходко. Берег уходил назад, лучники на яру отставали, их выстрелы всё чаще слепо шлепались в воду позади нас.

— Проскочили, — выдохнул Бес, приподнимая голову.

Я оглянулся. Стрелы кончились, но впереди, там, где река сужалась меж холмов, из тумана вывалились новые тени.

— Не кончается, — сплюнул Волк. — Сколько ж их тут?

С левого берега выгребали большие лодки, пытаясь запереть нам путь в узком месте. Мужики на них рвали жилы на вёслах, чтобы успеть перегородить реку. Ветер дул нам почти в лицо, и они были уверены, что мы упрёмся в их стену.

— Атаман! Волк! — бросил я, перехватывая руль поудобнее. — Ветер резать будем. К повороту!

Я с силой переложил потесь, и «Плясун» довернул носом, пересекая линию ветра.

— Перекидывай! — заорал я.

Рея со скрипом пошла над головами. Волк с руганью вцепился в непокорное дерево, переталкивая его на другой борт, а Бурилом с рёвом рванул на себя шкот. Косой парус захлопал, забился с треском — и вдруг снова надулся тугим камнем.

Подводный шверт застонал, разрезая плотную струю, не давая лодке соскользнуть вбок. «Плясун» резко накренился и рванул вперёд, уходя от засады по диагонали.

— Держи-и-и! — прохрипел Бурилом, вцепившись в натянутый как струна шкот так, что мышцы на руках затрещали. Мы пролетели первый отрезок и стали опасно приближаться к отмели.

— Поворот! Давай обратно!

Снова треск холста, суета на палубе, лодка переваливается на другой борт и теперь летела в противоположную сторону. Мы резали реку наискосок, но неумолимо продвигались вперёд, прорываясь сквозь невидимую стену встречного ветра.

Лодки позади нас начали сбавлять ход. Бандиты побросали вёсла, вылупив зенки на то, чего не могло быть. Парусная лодка, идущая наперекор ветру, — для речников с их прямыми, как мешок, парусами, это было за гранью здравого рассудка.

— Глядите! — донёсся истеричный вопль с ближайшей посудины. — Глядите, паскуды чего творят!

«Плясун» резал воду галсами, и с каждым нашим поворотом зазор между нами и погоней рос. Вёсельные лодки пытались угнаться, но куда им против ветра, который мы заставили работать на себя.

Я смотрел назад и видел, как они сдаются. Один за другим. Вёсла повисали над водой, лодки замирали. Люди на них провожали нас взглядом, полным злобы и суеверного ужаса.

— Уходим, — выдохнул Бес, сползая по мачте. — Уходим, Кормчий!

— Уходим.

Река впереди была чистой. Только серая вода, свист в вервях и рассветное небо, наливающееся холодной медью над дальним лесом.

Ветер стихал, переходя в ровную тягу. Я ослабил хватку на потеси. Руки тряслись мелкой дрожью. Пальцы свело так, что пришлось отрывать их от дерева по одному.

— Осмотр, — хрипло скомандовал я. — Что по дырам?

Волк поднялся с дна, пошатываясь. Обошёл борта.

— Семь стрел торчит. Две выше воды насквозь прошли. Если на борт завалимся — будем черпать воду.

— Заткни чем-нибудь. Хоть бы теми же древками от стрел. Бес, помогай ему. Тряпками обмотайте, потом смолой промажем.

Бес, всё ещё бледный, кивнул и бросился резать край рогожи на лоскуты. Волк работал молча, сноровисто орудуя топором — срубал древки стрел, вгонял в пробитые дыры деревянные клинья. Стук топора гулко разносился по просыпающейся реке.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман сидел, привалившись спиной к мачте, и тяжело дышал. Костяшки на его правой руке были сбиты в кровь — память о зубах того гребца с багром. Ладонь, которой он рвал горящую стрелу, была красной, но Атаман даже не чесался.

— Как сам? — спросил я.

Бурилом криво усмехнулся, стирая пот со лба.

— Бывало и похуже. Живы, Кормчий. Главное, товар сберегли.

Я кивнул. Перевёл взгляд на груз. Мешки лежали плотно. Бочонок с серой стоял целехонький. Цена этого груза теперь измерялась не в серебре. Она измерялась перебитыми костями в переулке, сорванными спинами и чужой кровью на ноже Беса. Мы вырвали эти камни зубами.

Волк закончил с пробоинами, откинулся на борт, вытирая рукавом мокрое лицо. Руки у него мелко дрожали — боевой хмель отпускал, оставляя сосущую пустоту.

Бурилом сидел неподвижно и смотрел на меня в упор.

— Ну, Кормчий, — сказал Атаман. Его голос прозвучал непривычно глухо. — Я думал, там нам и тризна. Твоя лодка — ведьма какая-то.

— Не ведьма, — я погладил потесь. — Плясунья.

Бес лежал на мешке с селитрой, глядя в светлеющее небо, и смеялся надтреснуто, как смеются те, кто только что чудом выскочил из петли.

— Домой? — спросил Волк, убирая топор за пояс.

— В Гнездо, — я направил карбас вниз по течению. — Варить «зелье» для князя.

Гнездо встретило нас шумом и толпой народа на берегу. «Плясун» тяжело ткнулся носом в доски причала, и ватага посыпалась на берег — перехватывать пеньку, глазеть на добычу или просто горланить, радуясь, что свои вернулись целыми.

Бурилом спрыгнул на настил. Толпа почтительно подалась назад.

— Атаман! Вернулись!

— Живые, слава богам!

— Разгружай! — рявкнул Бурилом. — Мешки в амбар, бочонок отдельно. И нежно мне, криворукие, добро ценное!

Мужики потащили мешки с вонючей селитрой, бочонок с серой, тюки с парусиной. Я стоял в стороне и смотрел, как наше дерьмовое, но бесценное сырье исчезает за толстыми дверями амбара. Выжили. Теперь дело за малым — сварить из этой грязи смерть. Всего-то.

Волк хлопнул меня по плечу и осклабился.

— Ну что, Кормчий, сдюжили?

— Сдюжили, — я коротко кивнул.

— Тогда я жрать. Брюхо к спине уже прилипло на ваших сухарях и сале.

— Ишь ты, сало ему не угодило! — возмутился Бес, который как раз дожёвывал последний кусок, отчего стал похож на чумазого хомяка. — На княжьих вёслах такая еда — праздник!

Пустой желудок меня тоже грыз изнутри. Из поварни тянуло наваристой похлёбкой, дымком и кашей. Я глянул на перемазанного грязью и чужой кровью бывшего каторжника.

— Пошли, Бес, — кивнул я на поварню. — На чурбаке сидеть не будешь.

Он недоверчиво моргнул, но спорить не стал, послушно поплелся следом.

Я толкнул дверь и шагнул в тепло.

Дарья стояла у горнила, орудуя ухватом. Рядом Зойка чистила корнеплоды. Обе разом обернулись.

Зоя вздрогнула, выронив нож на доски:

— Ярик! Живой!

— Живой, — я тепло улыбнулся. — А ты думала, утону?

— Я не думала, я… — она осеклась, спрятав радостную улыбку, и опустила глаза.

Дарья отерла пот со лба передником. Лицо у нее было уставшее, но глаза светились неподдельной радостью.

— Ишь, явился. Голодный, небось, как собака? — она перевела строгий взгляд на моего спутника.

Бес переминался с ноги на ногу у порога, ожидая, что сейчас погонят взашей — пленник же. Но Дарья женщина умная. Раз я его в поварню привел, да еще после такой мясорубки, значит, не просто так. Значит, свой.

— Но сперва вот, — я вытащил из-за пазухи плотный тряпичный сверток и положил на скобленый стол. — Глянь. Из города приволок.

Дарья развернула тряпицу. В свете очага тускло блеснула сталь настоящих игл, рядом легли крепкие льняные нитки. Дарья охнула, прикрыв рот ладонью. Стальные иглы здесь берегли пуще глаза.

— Боги милостивые… Ярик, да где ж ты…

— В городе выменял. Бери, в хозяйстве сгодятся.

Дарья сгребла иглы осторожно и бережно.

— Спаси тебя боги, мастер. Век не забуду. Третьего дня последнюю обломала, хоть иголками сосновыми рванье сшивай…

Поверх суровых ниток на столе остались лежать три шелковые ленты — красная, синяя и зеленая. Зоя смотрела на них, затаив дыхание.

— А это тебе, — я кивнул девчонке. — В косу вплетешь или куда там девки ленты вяжут.

Она подошла, осторожно потянула гладкий шелк кончиками пальцев. Подняла на меня глаза, и в них было столько искреннего счастья, что у меня в груди что-то дрогнуло.

— Спасибо, Ярик, — выдохнула она еле слышно.

— Носи на здоровье. Так что там с похлебкой, Дарья? Дела стынут.

— А ну стоять! — строго прикрикнула она, когда мы шагнули к лавкам. — В кровяке да саже за стол не пущу! Вон бадья в углу и чистый рушник, живо умываться, оба!

Мы послушно пошли плескаться. Вода смыла гарь и кровь. Бес тер лицо и шею так ожесточенно, словно пытался содрать с себя не только речную грязь.

Пока мы утирались льняным рушником, на столе появилось настоящее богатство. Дарья не поскупилась: выставила две глубокие миски с ухой, плошку с рассыпчатой кашей, щедро политой жиром, да деревянную тарелку с хрустящей квашеной капустой, присыпанной лучком.

Бес опустился на край лавки и смотрел на еду ошалело. Втянул носом кислый, пряный дух капусты, густой пар, и у него вдруг мелко задрожали губы. На княжьих галерах кормили баландой, а тут — чистый стол, рушник, горячая домашняя еда. Настоящий бальзам на израненную душу. Он робко взял деревянную ложку, словно боясь, что видение сейчас исчезнет.

Я тоже навалился на еду. Каша и похлебка легли в брюхо плотным, горячим комом. Жизнь сразу перестала казаться паршивой. Я вытер рот, отодвинул пустую миску и посмотрел на бывшего каторжника. Тот ел жадно, подбирая хлебным мякишем каждую каплю жира.

— Ты нам здорово помог, Бес, — негромко сказал я.

Он замер с хлебом у рта. Поднял на меня глаза.

— Если бы не твоё знание тайного пути и города, кормили бы мы сейчас речных раков, — я налил в кружки горячий взвар, придвинул одну ему. — Я долги помню. Надеюсь, и дальше сработаемся. Держись меня, Бес. Тебя здесь никто больше пленником не назовет.

Бес судорожно сглотнул. Кивнул, не найдя слов, и низко опустил голову над кружкой, прячая повлажневшие глаза. Но я видел, как расправились его плечи. Впервые за долгое время он перестал быть цепным псом.

Послы сытной еды я отправился к атаману, а Бес остался помогать женщинам и рассказывать о наших приключениях.

Дверь избы Бурилома была приоткрыта, изнутри тянуло запахами еды.

Я толкнул створку.

За столом сидели трое: Бурилом во главе, Волк по правую руку, Щукарь по левую. Атаман поднял на меня усталые глаза.

— А, Кормчий. Падай.

Я сел на скамью напротив Волка. Тот скупо дернул подбородком.

Щукарь буравил меня прищуренным глазом. Старик выглядел так, будто не спал с самой нашей отвалки. Видать, с кораблем намучился.

— Ну, — Бурилом оперся локтями о стол. — Добро доставили. Что дальше, Кормчий? Для чего мы чуть животы за этот навоз не положили?

Я не стал распинаться про серу, доли и силу пороховой мякоти. Алхимическая заумь им даром не нужна. Этим волкам нужен результат

— Атаман, — сказал я по-деловому. — Дай мне пустую бадью и мужиков на черную работу. Гнуса и Беса хватит. Дело будет грязное, вонючее. Мы на косе расположимся. И ещё женщинам и детям лучше на косу нос не совать. Дай мне время до заката, и я сделаю тебе смерть в горшке.

Бурилом замер, не сводя с меня задумчивого взгляда. Щукарь переглянулся с Волком.

— Смерть в горшке, — медленно, пробуя слова на вкус, повторил Атаман. — Это как?

— На пальцах не растолкую. Увидишь.

— А коли пшик выйдет?

— Не выйдет. Я знаю как делать надо.

Повисла тишина. Только свеча шипела, роняя капли на доски.

Бурилом наконец коротко кивнул.

— Забирай Беса и Гнуса. Бадью тебе мужики принесут. — Он подался вперед, нависая над столом, и посмотрел мне в глаза. — Мы за эти мешки под стрелами ходили, Кормчий. Спины рвали. Смотри, чтоб оно того стоило.

— Стоило, — отрезал я, не отводя глаз. — Сварю так, что княжьим псам тошно станет. Слово.

— Слово, — Атаман усмехнулся и устало откинулся на лавку. — Лады. Твори свое дело. Поглядим к вечеру, какую смерть ты из этой грязи достанешь.

Я встал и двинулся к двери. На пороге обернулся.

— К закату пусть ватага соберется на дальней косе. Покажу, как бьет громовая глина.

— Громовая глина? — Щукарь вскинул седую бровь.

— Мое название. Глина, что бьет страшнее грома.

Я вышел на воздух, не дожидаясь расспросов. За спиной Волк что-то глухо рыкнул, Щукарь хмыкнул. Время пошло.

Гнуса я перехватил на полпути к амбарам.

— Гнус. Стой.

Он дернулся. Явно хотел юркнуть за поленницу и затеряться, но понял, что уже попался и бегать поздно. Втянув голову в худые плечи, он неохотно подошел, затравленно стреляя глазами.

— Со мной пойдешь, — сказал я веско. — Дело есть. Для всей ватаги важное.

Гнус судорожно сглотнул:

— А… чего делать-то, Ярик?

— Рабочие руки нужны. Котелок у тебя варит, да и подсобить ты не дурак. Мне в этом деле верные люди требуются. Сам же видишь, как на тебя мужики теперь смотрят, после того как мы на «Плясуне» с чужим ушкуем сцепились?

Гнус замер. Страх перед моими мутными, опасными затеями боролся в нем с простой жаждой занять в стае место покрепче. Он медленно кивнул.

— Вот и давай еще одно дело сладим, — продолжил я. — Заодно ремеслу не лишнему поучишься, да и весу среди ватажников наберешь.

— Понял, — он торопливо закивал, и в глазах вместо загнанности появился азарт. — Всё сделаю, Ярик.

— Вот и добро, — я ободряюще усмехнулся. — Пошли за Бесом.

Беса я застал возле поварни. Он опять что-то хомячил, судя по оттопыренным щекам.

— Эй, — окликнул я. — Кончай просиживать штаны. Работа есть. Грязная, вонючая и дурная.

Бес сыто рыгнул и поднялся, утирая рот рукавом, и широко улыбнулся.

— Чего делать-то будем, Кормчий?

— Вместе со смертью смерть варить. Пошли к амбару, по дороге растолкую.

Гнус икнул и вытаращился на меня с ужасом. Кажется, он уже начал жалеть, что согласился.

Из амбара мы вышли груженые, как вьючные мулы. Я тащил мешок с добытой кровью селитрой, Бес волок здоровенный котел и бадью, а Гнус пыхтел под тяжестью бочонка с серой.

Я повел их на дальнюю косу — голую полоску песка и гальки в полуверсте от Гнезда. Место выбрал не просто так. Во-первых, ветер здесь постоянно тянул, он надежно сдует будущую едкую вонь прочь от жилых срубов. А во-вторых, если я где-то просчитаюсь и эта дрянь полыхнет раньше времени, на голом песке мы просто сгорим сами, а не спалим к лешему весь деревянный самострой вместе с женщинами и детьми. Лучшего места для наших грязных дел было не сыскать.

— Скидывай добро. Разводите костер, — скомандовал я, опуская мешок на песок. — И плоских камней из воды натаскайте, чтоб котёл устойчиво встал. А ты, Гнус, бери бадью и черпай воду из реки.

Бес и Гнус переглянулись, но лишних вопросов задавать не стали. Натаскали сухого плавника, запалили огонь.

Гнус сунул нос в мой открытый мешок, принюхался и тут же отшатнулся, скривив тощую рожу:

— Ну и смердятина… Воняет как из старого нужника.

— Хуже, — согласился я. — Это навозная соль. Из этого дерьма мы сейчас смерть и слепим.

Бес недоверчиво усмехнулся, глядя то на меня, то на вонючий порошок:

— Из говна — смерть? Ну ты и голова, Кормчий!

Я развязал горловину шире и вывалил бурую массу в котел. Комья земли, прелая солома, какая-то труха — на вид дрянь дрянью. Залил речной водой и впихнул посудину в самый жар.

— Мешай давай, — я сунул Гнусу деревянную лопатку. — Чтоб к дну не прикипело.

Варево начало нагреваться, забулькало. Едкая вонь поднялась над косой — теперь к запаху нужника примешался дух тухлых яиц и кислой гари. Глаза тут же заслезились. Бес отскочил шагов на пять, натянул ворот рубахи на нос и выдал такой многоэтажный загиб, что уши завернулись.

— Вот же ядрёно варево, Ярик! — прохрипел он. — Ты нас тут самих уморить вздумал⁈ Дышать же нечем!

Я усмехнулся, утирая слезящиеся глаза грязным рукавом:

— Дыши глубже, Бес. Это запах будущей победы. Ну, или выгребной ямы, тут уж как повезет. Терпи, скоро муть сойдет.

Гнус мешал варево, позеленев от натуги и вони.

— Шабаш, — я отстранил его от огня. — Теперь моя работа.

Из-за пазухи я достал три яйца, выпрошенных у Дарьи. Надколол первое о край котла, небрежно перелил желток в скорлупу и на горячий камень его выложил. Зажарится — съедим. Белок скинул прямо в кипящую жижу.

— Ты чего творишь? — вытаращился Бес, забыв про вонь. — Яйца-то за что переводишь⁈

— Зенки разуй и гляди.

Белок упал в кипяток и тут же начал меняться. Свернулся, пошел белесыми хлопьями и начал жадно вбирать в себя всю муть. Вся та грязь, что делала селитру бурой, намертво липла к белку, поднимаясь наверх черной, как деготь, шапкой.

— Ух тыж… — выдохнул Гнус, отступая на шаг. — Колдовство…

Я промолчал. Разбил второе яйцо, затем третье. Черная шапка росла на глазах, пухла, а под ней варево стремительно светлело. Я ухватил деревянный черпак и принялся аккуратно снимать эту грязь, швыряя ее на гальку.

В котле осталась только прозрачная, чуть желтоватая вода. Старый добрый способ очистки. Объяснять этим двоим про химию белка я не собирался — пусть считают меня хоть алхимиком, хоть лешим, целее будут.

— Снимаем, — скомандовал я, после того как мы съели поджаренные желтки.

Мы втроем стащили горячий котел с огня и перелили навар в неглубокое деревянное корыто, отсеивая осадок. Жижа парила на ветру.

— И чего теперь? — шмыгнул носом Бес.

— Ждем.

Мы уселись на бревна. Солнце ползло по небу, река лениво лизала берег. Варево остывало, и на краях корыта начало твориться чудо. Сперва легла тонкая белая наледь, а следом из жижи полезли длинные, острые иглы. Они росли прямо на глазах, сверкая на солнце. Чистые, как первый снег.

Гнус зачарованно потянул руку, но я жестко перехватил его запястье:

— Не лапай. Это селитра. Злая и чистая.

Бес присел на корточки, завороженно пялясь на кристаллы:

— Надо же… Из такой смердящей дряни — и такая чистота вышла.

— Угу. Теперь собираем.

Я осторожно соскреб белые иглы селитры в сухую деревянную миску. То, что надо.

Пока парни пялились на добычу, я вытащил из-за пазухи кусок толстой пеньковой веревки, локтя в три длиной, и бросил в еще теплые остатки мутного навара на дне корыта.

— А это на кой-ляд? — не понял Бес.

— Огневик, — коротко ответил я, утапливая пеньку палкой. — Нажрется соли, высохнет, и хрен её какой ветер задует. Будет тлеть ровно, медленно и жарко. Без неё наш громовой горшок так простым горшком и останется.

Я вытащил мокрую веревку и повесил сушиться на ветку. Курам на смех, конечно, но я-то знал, на что она способна.

— Ну что, бродяги, — я поднялся, отряхивая колени от песка. — Половина дела сделана. Гнус, бери топор, чеши к воде и руби сушняк. Иву или ольху. Будем легкий уголь жечь.

Гнус тяжело вздохнул, но спорить не посмел и уволокся в заросли.

Пока селитра сохла на ветру, мы запалили второй костер. Ветки пережигали под слоем дерна, без доступа воздуха. Уголь вышел на загляденье — черный, невесомый, рассыпающийся в пыль от малейшего нажима.

Бес тем временем подкатил бочонок. Выбил крышку, и над косой поплыл тошнотворный запах серы.

— Ну и смердятина, — он с отвращением сплюнул в песок. — Кормчий, ты точно ведаешь, чего творишь?

— Ведаю. Тащи ступки и песты.

Ступки мы приволокли заранее, так что вскоре всё было готово к замесу.

— А теперь слушайте в оба, — я навис над ними, сбавив голос до страшного шепота. — Сейчас будете молоть серу и уголь. Каждый свое, не смешивая. И главное правило: толкём только деревом. Камнем нельзя, потому и ступки с пестами мы деревянные взяли. Чиркнешь случайно камнем о камень, высечешь искру — сгорим быстрее, чем успеем обгадится. Усекли?

Гнус побледнел и судорожно сглотнул:

— Усек, Кормчий. Без камней.

Бес только хмуро кивнул и взялся за пест.

Работа закипела. Гнус толок ивовые головешки — черная пыль взметнулась облаком, оседая на потных лицах, забиваясь в ноздри и глотку. Бес остервенело крошил желтые куски серы, роняя слезы от едкой химической вони. Я тем временем перетирал высохшие селитряные иглы в отдельной миске до состояния тончайшей белой пудры. Это была самая важная часть.

Солнце уже начало клониться к лесу, когда мы закончили.

— Готово, — Гнус отер лицо рукой, размазав угольную сажу в сплошную черную маску. Глаза на этом фоне блестели жутко и дико. — Дальше чего?

— Дальше — мешаем смерть.

Я поставил перед собой широкую бадью. Сыпал не мерными чашами, а на глаз, но рука не дрожала. Память из прошлой жизни услужливо вытащила из тумана обрывок старой книжной страницы. Точных долей я вслух не называл — местным эти цифры ни к чему, тут нужно понимать саму суть.

Много селитры — это дыхание взрыва. Угля поменьше — пища для огня. Серы совсем немного — для злости и того самого мгновенного жара, что сцепит их вместе. Белое, черное и желтое легли в бадью слоями. Бес и Гнус пялились не моргая.

— Воды дай, — я зачерпнул из принесенного котелка и скупо плеснул на пыль. — Только смочить. Начнешь тереть насухую — эта дрянь полыхнет прямо в руках.

Смесь потемнела, слиплась. Я запустил ладони в бадью, медленно и жестко перетирая комки. Вышла черная каша, смердящая так, что не описать словами.

— Решето.

Гнус торопливо сунул мне сито. Я зачерпнул горсть черной грязи и с силой продавил ее сквозь ячейки на расстеленную дерюгу. На ткань посыпались плотные, влажные крупинки — пороховые зерна.

— Это и есть смерть? — Гнус опасливо покосился на черную россыпь.

— Почти. Пусть на ветру провялится.

Я достал из мешка крепкую, толстостенную глиняную крынку с узким горлом. Поставил на песок. Следом вывалил куски желтой серы и темные комья сосновой смолы, щедро перемешанные с мелкой речной галькой.

— А это на кой-ляд? — нахмурился Бес. — Смерть же вон, на дерюге сохнет.

— Голый порошок в горшке просто бабахнет. Громко, страшно, но доску не прожжет, — хмыкнул я. — А нам корабли жечь. Если взрывом раскидает во все стороны горящую смолу с серой — эта дрянь прилипнет к дереву. Водой не зальешь, хрен потушишь. Дерево займется как солома. А галька нужна, чтоб горшок наверняка в пыль разнесло.

Парни переглянулись. До них, кажется, только сейчас дошло, какого демона мы тут лепили весь день.

— Смерть в горшке, — жестко кивнул я. — Такого угощения Изяслав ещё не жрал.

Зерна подсохли быстро. В крынку я плотно, не жалея, набил куски смолы и серы с галькой. Сверху засыпал зернами пороха. Вдавил в узкое горло высохшую селитряную пеньку — огневик. Оставшуюся щель туго забил паклей.

— Бес, тащи вар.

Он метнулся к костру, где в котелке уже булькала жидкая смола для герметичности, и щедро залил горловину черным варевом.

Я поднял крынку, взвесив ее в руке. Тяжелая, пузатая, с торчащим мышиным хвостом фитиля. С виду — бабий горшок под простоквашу.

— Шабаш, — сказал я, отряхивая черные руки. — Пошли к Атаману. Пусть собирает стаю.

К закату на дальнюю косу стянулось почитай всё Гнездо.

Ватага пришла первой. Мужики сбились в толпу и переговаривались, косясь то на меня, то на пузатую крынку в моих руках. Следом подтянулись мастеровые: Дубина, Микула-кузнец и прочий люд. Дальше женщины — Дарья впереди всех, за ней остальные, пряча за подолами мелюзгу.

Бурилом стоял особняком. Рядом замерли Волк и Щукарь.

— Назад, — рявкнул я так, чтоб перекрыть шум ветра. — Все за бугор. Женщины, мелюзга — еще дальше, к самым ивам. Живо!

Толпа неохотно заворочалась, недовольно гудя.

— С чего бы? — крикнул кто-то. — Мы поглазеть пришли!

— Из-за насыпи поглазеешь. Сунешься ближе — башку оторвет.

— Брехня, бабий горшок какой-то…

— Этот бабий горшок, — я поднял запечатанную крынку над головой, — сейчас разнесет старый челн в щепу. И спалит то, что останется. Кто хочет проверить на своей шкуре — стой где стоишь. Остальные — за бугор!

Повисла недоверчивая тишина. Бурилом хмуро дернул подбородком, и толпа нехотя потекла за песчаный гребень, к ивняку. Женщины уволокли детей подальше. Ватажники залегли за насыпью, выставив макушки. Волк пристроился рядом с Атаманом, щурясь с хищным любопытством.

На открытой косе осталась только рассохшаяся долбленка, наполовину вросшая в песок. Ее выкинуло сюда еще давно, и с тех пор она гнила, превращаясь в труху. Нынче ей выпало послужить в последний раз.

Я подошел к гнилушке, поднял аккуратно опустил крынку под лолку. Плотно обложил бока сырым песком, чтобы не завалилась набок.

— Кормчий! — гаркнул Бурилом из-за насыпи. — Чего телишься⁈

— Обожди! — крикнул я, не оборачиваясь.

Без суеты достал кресало и кусок сухого трута.

Высек искру. Трут занялся красным глазком. Я ткнул тлеющий огонек прямо в торчащий мышиный хвост фитиля.

Вываренная пенька не дала пламени — она яростно зашипела, заплевалась едкими белыми искрами. Огонек стремительно побежал по шнуру к смоляной пробке, пожирая его с жадным треском.

До взрыва оставалось несколько ударов сердца.

Я опустил лодку и развернулся к толпе:

— В УКРЫТИЕ!!! — заорал я. — ПАДАЙ В ГРЯЗЬ, МАТЬ ВАШУ!!!

И сам рванул с места так, что песок брызнул из-под ног. Бежал, спиной чуя, как догорает смерть. Успел долететь до насыпи и рухнуть за нее, глядя на лодку. Рядом пыхтел Бес.

Шипящий огонек нырнул под смолу.

Слепящая вспышка, а потом сухой треск ударил по перепонкам.

Я вжался в песок, закрыв голову руками. Над спиной со свистом пронеслось каменное крошево. Следом на берегу зашлёпало. Я поднял голову, сплюнул скрипящий на зубах песок, щурясь от серного дыма, и уставился на берег.

Долбленку выпотрошило. Взрыв разворотил брюхо, выломал шпангоуты, раскидав вокруг щепу. Остатки лодки полыхали. Взрыв раскидал во все стороны кипящую смолу с серой. Черные кляксы впились в дерево, брызнули на песок и упали прямо в реку. На поверхности воды с шипением плясало пламя. Огонь жрал смолу прямо на волнах, и река не могла его затушить.

Из-за насыпи донесся сдавленный вскрик, а следом — трехэтажный, искренний мат. Ватага посыпалась из укрытия.

— Мать твою за ногу… — выдохнул Дубина, ошалело таращась на горящую воду. — Оно в реке горит!

— Гляньте сюда! — заорал кто-то из мужиков, указывая на сосну шагах в тридцати. В ствол, пробив толстую кору, впился кусок камня. — Нас бы в решето пустило!

— Чернобогово варево… — крестились женщины, пятясь обратно к деревьям.

Только малышне было весело. Они воспринимали всё как интересную игру и уже носились вокруг, норовя подцепить палкой горящую смолу.

Я поднялся на ноги. Губы сами собой расползлись в оскале. Сзади захрустел песок — Бурилом перевалил через насыпь. Следом двинулся Волк.

Атаман замер в трех шагах от пылающего остова. Жар бил в лицо, но Бурилом смотрел, как огонь прогрызает дерево насквозь. Волк опустился на корточки возле куска борта, отлетевшего на десяток шагов. Ковырнул ножом. В доску на два пальца вглубь впился острый голыш.

— Камень, — сипло выдохнул Волк и поднял на меня взгляд. — Оно плюется камнями, Малёк… Такая дрянь щит навылет прошьет и кости в кашу смелет.

— А огонь речной водой хрен зальешь, — гулко добавил Бурилом. — Бадью выплеснешь — только по палубе разнесет.

— Ну и дрянь ты наварил, Кормчий, — Волк оскалился. — Чистая смерть.

Бес и Гнус жались позади. Гнуса била дрожь, а бывший каторжанин с ужасом пялился на свои черные от сажи пальцы.

— Мать честная… — выдавил Бес. — Мы же это… пестами долбили. Голыми руками в бадье мяли…

— И дальше мять будете, — отрезал я, подходя к ним вплотную. — Без искры грязь смирная, но чиркнешь рядом кресалом — хоронить будет нечего. Раскидает по кустам вместе с лодками. Усекли?

Они судорожно закивали.

Бурилом оторвал взгляд от костра. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Гнуса с Бесом.

— У нас Кормчий со смертью рука об руку ходит, — громко, так, чтобы слышала вся притихшая ватага, произнес Атаман. — А теперь, выходит, и вы тоже. Не испугались с такой дурью возиться. Молодцы. Добро потрудились.

Гнус выпятил впалую грудь, мгновенно забыв про дрожь. Бес вытер черные руки о штаны и коротко, с достоинством кивнул. Быть отмеченным Атаманом перед всей стаей — это дорогого стоило.

Бурилом подошел ко мне вплотную.

— Сколько наваришь? — спросил он.

— Селитры хватит на пять средних бочонков, — прикинул я. — Там дури будет раз в тридцать больше, чем в этой крынке. И еще горшков двадцать слепим, палубы издали закидывать.

Ладонь Атамана опустилась мне на плечо. Пальцы сдавили ключицу.

— Вари свою пыль, Кормчий. Изяславу гостинцев добрых свезём, — процедил Бурилом. — А сейчас пошли в избу. Будем рядить, как эту смерть князю за пазуху засунуть.

В избе Атамана было тепло и пахло овчиной. Сквозь натянутый на крохотное оконце бычий пузырь едва сочился мутный, серый свет, не способный разогнать тени по углам.

Мы расселись вокруг стола. Бурилом привычно занял место во главе, по правую руку от него по-хозяйски устроился Волк, а по левую мрачной тенью замер Щукарь. Я же опустился на скрипучую лавку как раз напротив Беса. Тот ссутулился над столешницей, уставившись в одну точку. Его черные от угля пальцы всё ещё мелко подрагивали — картина горящей на реке воды никак не шла у него из головы.

Бурилом, не проронив ни слова, придвинул к нему увесистую деревянную кружку. Бес вцепился в неё обеими руками, словно утопающий за брошенную веревку, припал губами к краю и выхлебал кислое пойло до самого дна в несколько жадных глотков. Затем тяжело выдохнул и утер пену грязным рукавом.

— Полегчало? — сухо поинтересовался я.

Бес медленно поднял на меня мутные, усталые глаза.

— Чего тебе надо, Ярик? Я к Атаману не вхож, а значит позвал ты меня неспроста.

— Правды, — я уперся локтями в доски стола. — Мы знаем, что ты бывший каторжанин, и свою спину на княжьих веслах рвал. Вместо того, чтобы не лезть в наши дрязги и сидеть себе смирно, ты повел себя иначе. Выложил всё про князя, резал с нами людей в городе. Сегодня своими руками месил смерть, прекрасно зная, что мы пойдем жечь княжий флот. И ты даже не подумал сбежать.

Я подался немного вперед, ловя его взгляд.

— Наемники и случайные попутчики за чужую идею в пекло не лезут. В пекло по доброй воле лезут только мертвецы и мстители. За что ты готов сдохнуть, Бес? Чем тебе лично Изяслав так поперек горла встал? Про вёсла не говори мне. Многие бегут с галер и даже не мечтают отомстить хозяевам, а если и мечтают, то до дела не доходит.

В избе повисла тишина. Щукарь хмуро почесал всклокоченную бороду. Волк неторопливо достал из ножен нож и принялся с легким хрустом точить палочку, не сводя с Беса немигающего взгляда.

Бес долго молчал. Он безотрывно смотрел на пустое дно своей кружки, а кадык на его тощей шее нервно дергался. Когда он наконец заговорил, голос его звучал глухо, будто доносился из-под земли.

— У меня брат был. Младший. Стёпка звали.

Он тяжело сглотнул, собираясь с мыслями, словно каждое слово давалось ему с боем.

— Батя мой задолжал княжьим мытарям. Не помню уже сколько серебра, да это и неважно. Зима тогда выдалась лютая, весь скот пал. Платить нам было нечем, вот мытари и забрали нас обоих в счет долга. Сказали, мол, отработаете на княжьей ладье, пока всё не закроете. Нас кинули на весла и приковали одной цепью за ноги к деревянной банке.

Голос Беса надломился, превратившись в хриплое карканье.

— Стёпке всего двенадцать вёсен исполнилось. Он там и года не вытянул. Жилы себе порвал, а потом лихорадка его сожрала. Когда он преставился, я просил надсмотрщика отдать тело. Хотел, когда к берегу пристанем, земле его предать по-людски, по обычаям старых богов. И знаешь, что эти мрази сделали? Отбили кувалдой замок на цепи и просто выкинули малого за борт. Прямо на корм рыбам. На моих глазах.

Бес резко вскинул голову и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд зашуганной, побитой собаки исчез без следа. Там, на самом дне расширенных зрачков, тлела такая черная, лютая ненависть, что от неё впору было прикуривать фитили.

— Я четыре долгих года на той цепи гнил, — процедил он сквозь зубы. — Четыре года смотрел на эту проклятую воду и думал только об одном. Мытари, надсмотрщики, тот сытый сотник, который ладьей командовал — это всё верные псы Изяслава. Они все кормятся с его руки. Я хочу видеть, как горит его флот. Хочу слышать, как эти твари воют, когда твой огонь начнет жрать их заживо прямо на палубах. Хочу, чтобы Князь умылся кровью и подавился пеплом.

Бес с силой ударил, перемазанным сажей кулаком по столу. Доски жалобно скрипнули.

— Я помогаю вам, чтобы убивать княжьих людей, Кормчий. И если твоя серая пыль мне в этом поможет — я буду жрать её пригоршнями.

Никто из ватажников даже не шелохнулся.

Бурилом только одобрительно крякнул. Волк перестал ковырять щепку — он безошибочно почуял в Бесе своего. Такого же загнанного зверя, живущего одной лишь кровью и неоплаченными долгами.

Я медленно кивнул. Месть — самый надежный якорь в этом проклятом мире. Она держит людей куда крепче, чем звонкое золото, страх или пустые клятвы.

— Добро. Спалим их всех, — ровным голосом сказал я. Подвинул к Бесу кусок чистой бересты и бросил сверху обгорелую головешку из очага. — Тогда бери уголь. Рисуй Городец. Показывай, где стоят княжьи корабли и как устроена их охрана.

Бес сгрёб бересту и низко склонился над столешницей.

— Вот тут Городец, — он с хрустом впечатал чёрную полосу в доски. — Пристань длинная, плотно забита ладьями. А вот тут река делает узкий залив.

Уголь скрипел по дереву. Бес вбивал линии с такой злобой, что крошились края головешки. Похоже, крепко въелась в его шкуру эта пристань.

— Вход на ночь перекрывают толстой цепью. По берегам — две башенки. На них караул. Четверо псов.

Я внимательно смотрел на угольные черты. Узкое горло, перечеркнутое цепью. Прямо за ней, по центру, Бес нарисовал три больших княжьих ушкуя. Бурилом навис над столом.

— Ну, Кормчий. Пыль твою громовую мы сегодня видели. Выкладывай. Как мы это добро под стражей к кораблям потащим?

Я забрал у Беса остаток головешки. По спине пробежал холодок предвкушения — план, который я крутил в голове последние дни, теперь складывался в идеальную картину.

— Ночью рать спит в городе, — я обвел три больших ушкуя жирным кругом. — Корабли пустые, на них только ночная стража. Как я и говорил, без флота Изяслав к нам по болотам не пройдет. А эта их цепь нам только на руку. Они сами заперли свои ладьи в клетке.

Я оглядел внимательно слушающих мужиков и начал рубить суть:

— Сколотим четыре небольших плотика из сухостоя. Вымажем сажей и сами вымажемся, чтоб в темноте не отсвечивали. На них положим пять бочонков с нашей смесью, но просто так их в воду не пустишь. Бочонки мы обмотаем пеньковыми канатами и щедро, в три слоя, зальем варом. Смола не даст порошку отсыреть, даже если волна плеснет.

— А к кораблям как крепить будешь? — прищурился Волк. — Их по воде болтать будет. Уплывут.

— Не уплывут. Микула скует нам железные крючья и ввяжет их в канаты на бочках, — я усмехнулся. — По воде пойдут четверо или пятеро пловцов. Подведем плоты под самые борта княжьих флагманов. Цепляем железные крючья прямо за доски обшивки у самой ватерлинии, запаливаем фитили и уходим.

Я ткнул перемазанным в угле пальцем в горло залива.

— Бочки будут висеть прямо на бортах. Когда рванет — днища им вырвет с мясом. Эти три остова мгновенно пойдут на дно и перекроют выход к цепи остальному флоту.

Волк выдернул нож из стола.

— А остальные? Если загорится, из Городца сбежится гарнизон. Они попытаются растащить ладьи или потушить!

— Выхода из залива уже не будет, хотя они попытаются, — мой голос лязгнул железом. — Они бросятся в воду спасать добро и вот тогда вступаете вы с Атаманом.

Я отложил уголь. Схватил деревянную ложку и кусок сыромятного ремня. Быстро намотал ремешок на черенок, сделав на конце широкую петлю.

— После взрыва вы подойдёте и встанете на «Плясуне», шагах в восьмидесяти. Горшок рукой так далеко не кинешь — пупок развяжется, поэтому делаем посошную пращу.

Я положил кусок угля в ремень и махнул ложкой.

— Вместо ложки возьмём шест в полторы сажени. Праща будет одна, чтоб вы на лодке друг друга не перекалечили оглоблями. Один кладет смерть в петлю и дает огонь, второй берет шест двумя руками, делает замах и бьет. Потом меняетесь. Праща позволит бросать горшки кучно. Вы засыплете эту запертую шелупонь огнем. Те, кто прибежит с берега спасать ладьи, сгорят вместе с ними.

Тишина наступила такая, что стало слышно, как с шипением горит свеча. Бурилом дышал тяжело. Волк стиснул рукоять ножа, впившись взглядом в рисунок Беса.

— Мы придём, сожжём их к лешему и уйдем, — рыкнул я, оглядывая по очереди мужиков.

— Запереть в углу и сжечь всё дотла… — хрипло выдохнул Атаман. Он оскалился, и в этом оскале читалась ярость загнанного медведя, который нашел способ сломать охотнику копье. — Люто. Изяслав утром выйдет на берег, а там одни головешки плавают. Оставим суку на берегу выть! Только кто в воду ледяную пойдет бочонки вязать?

— Гнус, Рыжий, Бес и я, — отрезал я.

Щукарь подавился воздухом. Бурилом сдвинул брови так, что они сошлись в одну черную черту:

— Ты белены объелся, Ярик⁈ Ты со своим тощим хребтом там окочуришься быстрее, чем доплывешь! Сдохнешь и всё дело на дно утянешь!

— Выдержу, — я встретил его давящий взгляд, не моргая. — У нас нет права на осечку. Если хоть один фитиль зальет волной, если крайние корабли не рванут — Изяслав спасет флот и придет сюда. Я не доверю свой огонь чужим рукам.

Бурилом заиграл желваками. Он смотрел на мою впалую грудь, но видел перед собой Кормчего, который готов зубами грызть, лишь бы обескровить врага.

— Сам в ледяную воду лезешь… — прорычал Атаман с невольным уважением. Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пустая кружка. — Ладно! Быть по-твоему! Завтра начинаем тесать шест и варить пыль. Скоро Князь останется без ног!

Бурилом выдохнул и опустился на лавку. Доски жалобно скрипнули под его тушей.

— Слова сказаны. Теперь дело за мозолями. Кормчий, режь работу на куски.

Я кивнул и ткнул пальцем в Волка.

— На тебе и Атамане — шест для пращи. Дуб или ясень, прямой, в полторы сажени. На конец насадите кожаную петлю из толстой сыромятины. И начинайте кидать камни.

Волк оскалился:

— Камни-то на кой?

— Глаз набить. Праща — не лук, с первого раза в цель не положишь. Берёте булыжники весом с горшок и швыряете в реку. К седмице вы должны класть камень в старую лодку на воде с восьмидесяти шагов. Не рядом с ней, а прямо в неё.

— Это мы выдюжим, — Бурилом хрустнул кулаками. — Дальше.

Я повернулся к Бесу. От его черных рук всё ещё тянуло кислым серным духом.

— Ты, Гнус и Рыжий берете дальний сарай. Тот, что на отшибе. Будете бить пыль. Работать только по солнцу, ночью чтоб духу вашего там не было. Внутрь с железом и кремнем не заходить, ножи оставлять за порогом. Замес делать, как я учил — уголь и серу в труху, потом селитру. Одно неверное движение, Бес и вас по кустам раскидает. Помни об этом и контролируй. На тебе всё это дело, пока я занимаюсь другим.

Бес сглотнул, лицо у него стало серым, как зола.

— Сделаем чисто, Кормчий.

— Во что паковать эту дурь будем? — хмуро встрял Щукарь. — В Гнезде столько пустой посуды не сыщешь. Бочонки нужны, кувшины крепкие.

Я посмотрел на старику:

— У нас в Гнезде Пахом-гончар живёт, так?

— Жив хромой. Бабам плошки лепит да корчаги.

— Запрягу его по полной. Мне нужно двадцать горшков с толстыми стенками, в палец толщиной. Бочонки либо готовые возьмём, если есть, либо Дубина справит. Пять штук, небольших, чтоб один человек в воде удержал.

Бурилом хлопнул ладонью по колену, подводя черту:

— Стало быть, так. Я и Волк — шест и камни. Ну и плотиками заёмемся. С килем ты говорил? — я кивнул. — Бес с парнями — смерть толкут. Щукарь — с кораблём работать продолжает. А ты, Кормчий?

— А я буду над вами стоять, чтоб никто не накосячил и работать там, где буду нужнее всего.

Волк криво усмехнулся:

— Пот ручьями потечет.

— Лучше пот сейчас, чем кровь через седмицу, — отрезал я. — Если Князь придёт раньше, вашу работу можно будет пустить на растопку.

Бурилом поднялся, подпирая макушкой потолок.

— Слышали Кормчего? За дело, рванина. Пока солнце высоко.

Мы все поднялись, собираясь разойтись, но Щукарь глухо кашлянул, останавливая ватагу. Он смотрел на меня, и лицо у него было по-мужицки цепким, въедливым.

— Обожди, Атаман, — проскрипел старик. — Бочонки, плотики, крючья — всё это ладно. Только скажи мне, Кормчий, одну вещь. Ты подумал, чем пловцы твои эту смерть поджигать будут?

Бурилом, уже взявшийся за кольцо двери, замер. Волк обернулся, нахмурив брови.

— Подумал, — спокойно ответил я, не отводя глаз.

— Да ну? — Щукарь подался вперёд, ткнув в мою сторону узловатым пальцем. — Вода ледяная. Вы до княжьих ушкуев доберётесь мокрые насквозь. Допустим, жиром намажетесь, чтоб не околеть, но волна в харю плещет, с рук течёт. Огниво намокнет, трут в кашу раскиснет. Твой фитиль от одной капли пшикнет. Мокрая верёвка — мёртвый заряд. Как огонь-то добыть?

Щукарь откинулся на стену с мрачным торжеством человека, который вовремя заметил гнилую доску в днище.

— Вся твоя бойня, Кормчий, на одном огоньке держится. Не будет огонька — не будет взрыва. А в воде огня не бывает. Мокрым кремнем искру не высечешь. Это любой сопляк знает.

Мужики разом помрачнели. Вода убьет огонь раньше, чем огонь убьет корабли.

— Мать твою… А ведь дед дело говорит, — Бурилом отпустил дверное кольцо и шагнул обратно к столу. — И как быть? Может, жаровню с углями на отдельной лодке потащим? Под рогожей спрячем от брызг?

— Какая лодка, Атаман? — нахмурился Волк. — Сказано же — пловцы пойдут. Лодку с пирсов стража враз срисует, особенно если оттуда дымком потянет.

— А если трут под шапку спрятать? На голову смоляной колпак натянуть? — встрял Бес.

— Охолоните, — я поднял руку, обрывая этот суматошный галдеж. — Жаровни и колпаки нам не помогут. Огонь пойдет вместе с пловцами, прямо по воде. Готовый. Но спрятанный.

Щукарь недоверчиво хмыкнул.

— За пазухой, что ли? Он тебе порты прожжет или от речной воды вмиг отсыреет. Прятать-то во что будешь? В деревяшку сунешь — прогорит дотла. В железо — заржавеет махом, да и не скует Микула такую мелочь быстро.

— Значит, найду то, что не горит, не ржавеет и воды не боится. И засуну туда искру, которая сможет дышать даже под волной, — жестко отрезал я, поднимаясь из-за стола. — У нас седмица сроку. За это время я сделаю вам такой огневик, с которым хоть на дно ныряй. А вы занимайтесь своим делом.

Бурилом посмотрел на меня и в его взгляде читалось доверие к мастеру, который уже доказал свою силу.

— Добро, Кормчий. Мы за железо и дерево беремся, ты — за огонь. Разбейся в лепешку, но сделай его. Иначе нам всем на той реке лежать.

Он шагнул к выходу, пригнувшись под притолокой. Волк и Бес скользнули следом.

Мы остались вдвоем со Щукарём. Старик медленно поднялся, со стоном держась за поясницу.

— Ну смотри, Ярик, — проскрипел он уже без всякой издевки, просто как уставший дед. — Задачку ты себе взял мудреную. Ищи свою незримую броню.

Привет, ребята. С сегодняшнего дня и до окончания тома главы будут выходить через день. Автору нужно отдохнуть и накопить глав, а также поработать с сюжетом 3 тома. Спасибо за понимание

Мы вышли от Атамана на залитую весенним солнцем улицу. Пошел нерест, и вся ватага высыпала к воде: мужики деловито смолили перевернутые долбленки, женщины прямо на берегу распутывали и штопали длинные сети. Вся ватага готовилась к лову. Воздух пах речной тиной, рыбьей чешуей и горячим дегтем.

— Ну, Кормчий, — Щукарь прищурился на слепящее солнце и вытер пот со лба. — Выкладывай, чего ты там Атаману наплел? Бочонки-то мы свяжем, пупок не развяжется, а вот поджигать ты их как собрался? Из лука горящей стрелой, как в сказках бают?

— Сказки бабам оставь, старик. Нужен огневод. Шнур, который горит под водой. Чтоб огонь по нему полз, как змея, и не гас, хоть ты его на самое дно омута брось.

Щукарь крякнул и остановился как вкопанный.

— Под водой? Ишь ты, прыткий какой. Ты, часом, белены по весне не обожрался? А ещё чего тебе? Может, щуку научить по небу летать или медведя крякать?

— С щуками потом разберемся, — отмахнулся я. — А медведя сам учи, тебе по возрасту положено.

Мы как раз поравнялись с широким навесом, где кряжистый плотник Дубина тесал запасные весла. Рядом на потемневших кирпичах чадил небольшой костерок — чумазый подмастерье грел в закопченном котле древесную смолу для пробивки лодейных швов.

— Чего разоряетесь, как бабы на торгу? — Дубина с маху воткнул топор в колоду и вытер потные руки о порты. — Старик вон аж раскраснелся весь. О чем спор, Кормчий?

Я шагнул под навес. Вытащил из-за пазухи короткий обрезок льняной ткани, зачерпнул из припасенного свертка щепотку пороховой мякоти, насыпал в ткань и туго свернул трубочкой.

— Вот, гляди. Порох внутри, льняная оплетка снаружи. Подожжешь — огонь быстро поползет по нутру, но стоит речной волне хоть раз лизнуть ткань — всё. Порох отсыреет, скиснет, и пойдем мы все ракам на корм. Нам броня нужна.

— Ну так измажь варом лодейным, умник. Делов-то, — пожал плечами плотник, кивнув на костерок. — Вон, в котле кипит. Воду держать будет, мы ей днища кроем, и ничего не киснет.

— Днище у тебя деревянное, Дубина, ему гнуться не надо, а смола остынет и колом встанет, — я покачал головой. — Нам шнур гибкий нужен. Завяжешь ты мне смолу в узел?

— А ты не умничай. Ты макни и погляди, — хмыкнул Дубина, скрестив на широкой груди руки.

Я взял кусок пустой веревки, макнул в кипящее черное варево и бросил в деревянную бадью с ледяной водой, что стояла у верстака. Выждал пяток вздохов. Вытащил, помял в руках. Шнур встал колом, превратившись в черную палку. Стоило согнуть его чуть посильнее — смола сухо хрустнула, покрылась частой сеткой трещин и отвалилась кусками, обнажив беззащитную пеньку.

— Дерьмо сухое, — констатировал я, отбрасывая испорченный кусок.

— Оно самое, — покладисто согласился Дубина. — Хрустит, как кости под сапогом. Я ж тебе сразу сказал — для досок оно хорошо, а гнуть не выйдет, но ты ж у нас Кормчий, тебе своими руками пощупать надо.

Я посмотрел на этого шутника и покачал головой:

— У самого вёсла кривые, а всё шутки шутишь.

Дубина нахмурился оглядел весло и расплылся в улыбке, поняв что я шучу.

Щукарь с мрачным удовлетворением сплюнул под ноги:

— Дурное это дело, Малёк. Вода с огнем от сотворения мира грызутся. Нет в мире огня, что с водой дружит. И не тебе их мирить.

На шум подошел Кряж, тащивший на плече мокрую сеть. Скинул ношу на песок, стер со лба пот и сунул любопытный нос к бадье, разглядывая плавающие ошметки смолы.

— Воска пчелиного вам надо, умники, — авторитетно заявил он. — Он мягкий, воду как гусь отталкивает. Бороду вон помажь — ни в жизнь в реке не намокнет.

Идея была толковая. Я молча сорвался с чурбака и рванул к общинной поварне.

Внутри было жарко, как в преисподней, пахло вареной рыбой, укропом и печеным луком. Дарья с раскрасневшимся от жара лицом орудовала у печи ухватом, тягая чугунки.

— Воск есть? Пчелиный! — с порога бросил я.

Она вытерла руки о замызганный передник и сурово свела брови, уперев кулаки в бока.

— Ишь, чего захотел, прыткий. Воск ему! Он нынче дорог, бабы по крохам на свечи берегут да суровые нитки вощить. За него у купцов серебром плачено. Тебе на кой-ляд это добро?

— Дело горит, Дарья. На защиту припас ладим. Княжьи ладьи жечь.

Она замерла. Вздохнула, цокнула языком, поворчала для порядка:

— Ох, доиграетесь вы с Атаманом… Мужицкие игрища, а бабам потом слезы лить. — Но ухват отложила и полезла в дубовый ларь у стены. Выудила желтый ком, пахнущий медом, знойным летом и пылью. Достала нож и аккуратно отковырнула кусочек с грецкий орех, не больше. Сунула мне в ладонь.

— Держи, окаянный. И смотри мне, не изведи попусту! Узнаю, что ради баловства сжег — ей-богу, этим самым ухватом хребет переломаю.

Коротко кивнув, я помчался обратно к навесу и протянул добычу плотнику. Дубина уважительно хмыкнул, взвесив желтый орешек на мозолистой ладони.

— Уломал-таки, — усмехнулся он. — Ну, гляди.

Плотник отщипнул крохотную крошку, с ноготь величиной, и бросил в малую плошку с горячей смолой. Переводить дорогой припас зазря в Гнезде дураков не было. Размешал щепкой. Желтое неохотно растворилось в черном, пустив сладковатый дымок.

Снова макнули веревку, остудили в ледяной воде. Я с замиранием сердца согнул шнур. Воск трескался не так охотно, тянулся, словно жила, но на сильных сгибах всё равно полезли мелкие белесые заломы. Вода дырочку всегда найдет, ей только дай слабину.

— Просачивается влага, — Щукарь безжалостно растер побелевший сгиб большим пальцем, показав темную, мокрую нить. — Дрянь твой воск, Кормчий. Сам по себе он, может, и держит, а в варе со смолой всё одно ломается. Как сухую глину медом ни мажь — горшок не слепишь.

Я уселся на чурбак, тупо глядя на испорченную веревку. Нужна упругая, пластичная обмазка, которая не боится ледяной воды и не лопается при сгибе. Знания из прошлой жизни тут пасовали — резины, полимеров и силиконовых трубок под рукой не было, приходилось выкручиваться с тем, что есть.

— Слышь, Кормчий, — Дубина вдруг почесал затылок, задумчиво разглядывая свои загрубевшие руки. — А жир если?

— Какой тебе жир? — сварливо буркнул Щукарь. — Медвежий? Или за барсуком по лесам с рогатиной побежишь?

— Рыбий. Вонючий самый, из требухи, — не обратив внимания на старика, сказал Дубина. — Путина же идет! Бабы им руки мажут, чтоб кожа от ледяной речной воды не трескалась и не сохла, как кора. Он в воде не расходится, и на холоде колом не встает, всегда мягкий.

Я уставился на плотника.

Жир в смолу? Смола дает жесткий каркас и непроницаемость. Воск — плотность и липкость. А рыбий жир не даст этой корке задубеть. Сделает её мягкой, как выделанная сыромятная кожа. Как я сам не допер?

— Дубина, — я медленно поднялся с чурбака. — Ты гений.

— Я плотник, а не гений какой-то, — хмыкнул он, не поняв мудреного слова. — Эй, малец! — посмотрел он на своего чумазого подмастерье, что крутился у котла. — Метнись до коптильни, там в колодах этого рыбьего пота полно. Кружку зачерпни. Да мухой ко мне.

Мальчишка сорвался с места и вскоре приволок деревянную кружку с рыбьим жиром, смердящим так, что мухи на лету в обморок падали. Дубина, даже не поморщившись, щедро плюхнул вонючую слизь в кипящий котелок со смолой и остатками воска. Варево страшно забулькало, зашипело, плюясь черными каплями. Под навесом поплыл такой тошнотворный смрад тухлятины, что у меня моментально заслезились глаза, а Щукарь закашлялся, отгоняя вонь рукавом.

— Ну и дух… Как в нужнике у лешего, — прокряхтел старик.

— Зато дело верное, — Дубина подцепил щепкой тягучую, глянцево-черную массу. — Готово. Давай свою кишку, Кормчий.

Я быстро свернул чистую трубку из льна, густо насыпал туда пороху и накрепко завязал ниткой концы. Осторожно, чтобы не обжечь пальцы, обмакнул в смердящее варево, вытащил. Мастика легла толстым, ровным слоем, стекая черными каплями. Бросил шнур в бадью.

Выждал с десяток мучительно долгих ударов сердца. Вытащил.

Черная корка блестела на весеннем солнце, вода скатывалась с нее крупными, круглыми каплями, даже не цепляясь. Я с силой надавил пальцем — упруго. Медленно согнул шнур пополам, скрутил в кольцо, растянул обратно.

Ни единого хруста или трещины. Оболочка гнулась вслед за тканью, словно живая, скользкая змеиная чешуя.

— Щукарь, — хрипло сказал я, чувствуя, как в груди разгорается дикий азарт. — Вышло.

Старик взял шнур, недоверчиво помял в мозолистых пальцах, попытался расковырять ногтем, понюхал.

— Вроде держит, — неохотно, но с пробивающимся уважением признал он. — Змея знатная. Броня что надо. Только в избе ты Атаману две вещи обещал, Кормчий. Искру ты в чем на реку потащишь? Дедовское кресало над волной не пляшет. Сам знаешь.

Дубина, до этого молча протиравший лезвие топора ветошью, согласно крякнул:

— Дело старик говорит. Если вы эту дрянь на борт чужой ладьи ночью потащите, там сухого места не сыщешь. Брызги да сырость кругом. В чем огонь прятать будешь, чтоб не задохнулся?

Я не стал разводить руками. Эта задача давно крутилась у меня в голове.

— Искра нам не сгодится, — ответил я. — Пока высечешь, пока трут раздуешь — трижды увидят и пристрелят. Нам нужен готовый, спящий огневик. Если кусок толстой пеньки выварить в остатках моей земляной соли, из которой мы порошок толкли, она гореть открытым пламенем не станет. Будет тлеть красным жаром, и хрен её просто так затушишь.

— Допустим, — Дубина почесал густую бороду. — Засунешь ты её за пазуху, а она тебе порты прожжет до самых мудей или от пота вмиг отсыреет. Прятать во что будешь? В деревяшку — прогорит дотла. В железную трубку — Микула-кузнец такую мелочь до морковного заговенья ковать будет, да и заржавеет она махом. Глина — хрупкая, расколется, если пузом на борт навалишься.

Я обвел пристальным взглядом наш навес. Дерево, стружка, обрезки кожи. Нужно что-то прочное, как камень, что не горит, не боится воды и валяется под ногами у каждого. Взгляд зацепился за тощего дворового пса, увлеченно грызущего что-то в весенней грязи у соседнего барака.

— Кость, — выдохнул я.

Мужики непонимающе уставились на меня.

— Малец! — я обернулся к чумазому подмастерью Дубины. — Давай сюда.

Тот вытер нос рукавом и с готовностью подскочил ближе.

— Метнись за поварню, к помойной яме. Собери пацанов, сколько найдешь на берегу. Наберите мне костей. Главное, бери с ног, трубчатые. Чтоб толстые были, прямые и пустые внутри. Справишься?

Мальчишка просиял от того, что ему доверили настоящее мужицкое дело. Сунул два грязных пальца в рот, выдал пронзительный, заливистый свист, и от лодок к нему тут же слетелась стайка такой же мелкой, босоногой шпаны. С гиканьем и боевыми криками эта орава рванула за поварню, на ходу подбирая хворостины, чтобы отгонять дворовых псов от заветной ямы.

Я усмехнулся им вслед и пошел собирать свое добро. Сперва заглянул в амбар за мешочком с селитрой, а на обратном пути завернул к жилищу Щукаря. Под стрехой там как раз вялилась связка нашей недавней весенней добычи — мелкая, твердая как камень соленая рыбешка, которую мы со стариком насушили впрок. Я срезал ножом пяток хвостов и сунул за пазуху.

Вернувшись под навес, бросил в котелок с кипятком щедрую горсть белых кристаллов и сунул туда толстый обрезок пеньковой веревки.

Пока варево булькало, пропитывая волокна солью, из-за угла с победным воплем вылетела наша разведка. Малец бежал впереди, гордо оттопырив подол длинной рубахи, в котором брякали мослы. За ним пыхтели еще трое пацанов, перемазанных землей.

Они сгрудили свою добычу прямо на край верстака. С пяток здоровенных, чисто обглоданных коровьих костей.

— Добро, воины, — я перебрал кости, отбрасывая пару кривых и треснувших. Выбрал самую ровную, толщиной в два моих пальца. — Удружили. Держи законную плату.

Я вытащил из-за пазухи сушеную рыбу. Мелочь, зубы сломаешь, но для местной пацанвы лакомства лучше и не сыскать.

Глаза у мальца загорелись. Он жадно сгреб рыбешку, тут же честно поделил между своими, и орава с довольным гомоном умчалась за поленницу грызть соленую добычу.

— Дубина, — я положил кость на колоду. — Руби суставы с обоих концов, чтоб трубка вышла.

Топор ухнул дважды, отсекая широкие мослы. Тонким сапожным шилом Дубина выскреб остатки нутряной слизи и костного мозга, промыл костяную трубку в кипятке и бросил в теплую золу сушиться.

— Теперь чопики, — скомандовал я. — Вытеши две деревянные затычки из дерева. Одну посадим наглухо, на ту же смолу с жиром, а вторую подгони так, чтоб входила плотно, со скрипом, воду не пускала, но вытащить можно было зубами. И в этой второй пробей шилом крохотное отверстие. Прямо с игольное ушко, не больше.

Щукарь, внимательно следивший за каждым моим движением, прищурился.

— Дырка на кой-ляд? Вода ж затечет.

— Если закрыть со всех сторон — тлеющая пенька внутри быстро сожрет весь воздух, задохнется и потухнет, — ответил я, вытаскивая горячую, вываренную веревку и растягивая её у огня для быстрой просушки. — А через крохотный прокол вода не просочится. Зато дышать огневик понемногу сможет.

Работа закипела слаженно. Дубина орудовал ножом виртуозно, стружка летела во все стороны. Вскоре передо мной лежала гладкая, пожелтевшая от огня костяная трубка. Один конец забит просмоленной деревяшкой. Второй закрыт тугой пробкой с едва заметным проколом.

Пенька к тому времени высохла, встав колом и покрывшись белесым налетом соли. Я поднес её край к углям костерка. Веревка занялась мгновенно, но открытого пламени не дала. На конце расцвел яркий рубиновый огонек. Подул влажный речной ветер — огонек лишь разгорелся яростнее, с легким шипением рассыпая мелкие искры.

Я сунул тлеющую пеньку в костяную трубку и с силой вогнал верхний чопик.

— Смотри, старик.

Мы замерли, склонившись над костью. Из крохотной дырочки в деревянной затычке потянулась тонкая, едва уловимая струйка сизого дыма. Верёвка не тухла.

Я перехватил кость рукой, поднес ко рту. Зажал торчащий чопик зубами и резко дернул вниз. Пробка выскочила. Внутрь кости хлынул свежий весенний воздух, и спрятанная там пенька мгновенно вспыхнула красным глазом, готовая делиться огнем.

— Достал, открыл зубами, дунул, прижег шнур, закрыл, — я проделал всё это за пару вздохов, снова туго вогнав затычку на место. Кость приятно грела ладонь. — Хоть в ливень, хоть по горло в ледяной воде.

Щукарь завороженно смотрел на костяной футляр в моей руке. Дубина крякнул, машинально вытирая лезвие ножа об онучу.

— Драконий зуб, мать его… — пробормотал плотник. — Ты, Кормчий, точно с навью знаешься.

Я угрюмо усмехнулся и спрятал костяную зажигалку за пазуху.

— Навь тут ни при чем. Только правильный расчет и тяжелый труд. Малец!

— Ась? — чумазый подмастерье вытянулся по струнке, глядя на меня теперь с откровенным благоговением.

— Беги за Атаманом и Волком. Скажи, пусть идут сюда. Сейчас бочку с водой выкатим и проверять будем всё вместе.

Мальчишка привел Бурилома и Волка быстро. К их приходу мы со Щукарём и Дубиной уже выкатили на середину двора здоровенную, в рост человека бочку, и до краев налили её мутной речной водой.

Атаман шагнул под навес, заслонив широкими плечами солнце. Волк бесшумной тенью встал рядом. Оба молчали, глядя на меня. Они пришли смотреть не на фокусы, а на то, выживет ли их ватага через неделю.

Я молча взял длинный черный шнур, покрытый рыбной мастикой, и сразу опустил один его конец глубоко в воду, оставив на воздухе только короткий огрызок. Достал из-за пазухи костяной футляр.

Поймал взгляд Бурилома.

Зажал деревянный чопик зубами и рванул. Пробка выскочила. Я выдохнул и с силой дунул в открытое горло кости — внутри яростно, с треском вспыхнул красный глазок тлеющей селитряной пеньки.

Прижав раскаленный огневик к сухому, ничем не обмазанному срезу шнура, я дождался резкого шипения. Порох жадно сожрал искру, плюнув белым дымом.

Не теряя ни единого вздоха, я сунул руку в ледяную воду, топя само место стыка.

Вода сомкнулась над горящим концом.

Секунду ничего не происходило. Волк презрительно скривил губы, Щукарь напрягся. А потом вода в бочке задрожала.

Из-под черной, извивающейся под водой оболочки вырвался толстый пузырь сизого дыма. За ним второй, третий. Вода вокруг шнура забулькала, закипела, словно туда сунули раскаленный стальной прут. Огонь яростно грыз порох прямо внутри смоляной кишки, пробивая себе дорогу вперед, несмотря на толщу воды.

Дым рвался на поверхность крупными белыми шарами, лопаясь с влажным бульканьем. Я отпустил шнур, и он змеей забился на дне бочки, извергая из себя гарь и ярость.

Бурилом подался вперед, вцепившись пальцами в край бочки. Волк неверяще уставился на кипящую воду, забыв закрыть рот.

Огонь дошел до конца шнура. Под водой, на самом дне, глухо, как в животе у кита, ухнул хлопок. Вода в бочке вскипела, выплеснувшись через край грязной волной.

Я спокойно вытер мокрую руку о штаны и поднял глаза на Атамана.

— Огонь, который не боится воды. Как и обещал.

Бурилом перевел взгляд с дымящейся бочки на меня. В его глазах плескалось удивление. Атаман с облегчением выдохнул, словно сбросил с плеч камень, и широко оскалился.

— Вот это дело… — хрипло произнес он, хлопнув ладонью по мокрому краю бочки. — Вот теперь я в твоей задумке, Кормчий, уверен накрепко. Вода нам больше не преграда.

Он повернулся к Дубине со Щукарем и глаза его блеснули:

— Ну что, мужики. Работаем дальше. Варите своих черных змей да драконьи зубы. Соберем для князя Изяслава такие гостинцы, что он ими до самой преисподней давиться будет!

Пока Атаман с Волком переваривали увиденное чудо подводного огня, Гнездо продолжало жить своей привычной весенней жизнью.

У берега кипела грязная работа. Мужики столкнули на воду три долблёнки и выгребали на стремнину, разматывая за собой длинные сети. Весенний лов пошёл щедрый — рыба набивалась в ячею так плотно, что лодки возвращались к берегу с опасно просевшими бортами.

Женщины на песчаной косе споро потрошили добычу. По локоть в рыбьей крови и скользкой требухе, они перекликались через головы друг друга, и голоса их звучали довольно:

— Нюрка, соли тащи! Из того бочонка, что Атаман вчера выкатить велел!

— Да тащу я, тащу! Руки-то не казенные, вон лещ какой тяжеленный пошел!

— Ты щедро сыпь, не жалей! Нынче соли вдоволь. На всю зиму рыбы навялим, с голоду не опухнем!

Детвора деловито сновала под ногами. Никто не ныл и не прохлаждался — пацанята с натужным кряхтением таскали деревянные бадьи с водой, помогая матерям промывать улов. Девчонки помогали чистить и укладывать рыбу. Собаки крутились тут же, с рычанием выхватывая брошенные в песок потроха. Воздух был хоть топором руби — пахло речной тиной, свежей кровью и дымом от коптилен.

Я оставил Щукаря с Дубиной доделывать новую партию костяных запалов и пошёл через Гнездо, высматривая нужного мне человека. Мимо грузно протопал Микула-кузнец, волоча на плече связку железных обручей — значит, Атаман уже загрузил кузню работой.

Из-за угла поварни выскочил вихрастый пацан. Он волок огромную, не по росту, охапку колотых дров. Ноги в растоптанных башмаках разъехались на весенней грязи, и малец с разбегу влетел прямо в меня, с грохотом рассыпав поленья.

Пацан испуганно сжался, втянув голову в плечи, явно ожидая затрещины за неуклюжесть.

— Тише, малец, не расшибись, — я мягко перехватил его за худенькое плечо, удерживая на ногах. Присел на корточки и помог собрать раскатившиеся дрова обратно в охапку, отряхивая их от налипшей грязи. — Дарье тащишь?

— Ага, Кормчий… — шмыгнул носом пацан, глядя на меня огромными глазами. — Печь гаснет, велела мухой лететь!

— Молодец, хвалю за прыть, — я похлопал его по спине. — Но под ноги смотри, река торопливых не любит. Иначе и лоб расшибешь, и дрова утопишь. Беги давай.

Он просиял, перехватил охапку покрепче и умчался к поварне.

Я же свернул к дальнему краю Гнезда, где жалась к склону покосившаяся землянка с чёрной от копоти трубой. Здесь жил Пахом. Мужик лет пятидесяти, сухой, как прошлогодняя ветка, с руками, в которые глина въелась на всю оставшуюся жизнь. Когда-то он был знатным гончаром в большом городище, но потом то ли долги, то ли чужая кровь на ноже пригнали его сюда, к речным разбойникам. Теперь он лепил для Гнезда горшки, миски и прочую нехитрую утварь.

Пахом сидел у входа на чурбаке и мерно крутил ногами гончарный круг, вытягивая из кома серой глины пузатый кувшин. Рядом, на широкой доске, сохли на весеннем солнце свежие миски.

— Здоров, Пахом, — я остановился над ним, загородив солнце.

Гончар поднял голову, щуря выцветшие глаза. Пальцы его продолжали скользить по мокрой глине, не сбивая ритма.

— И тебе не хворать, Кормчий. С чем пожаловал?

Я присел на корточки рядом с кругом и вытащил из-за пазухи кусок бересты, на котором угольком жирно вывел рисунок. Толстостенный пузатый горшок размером с три мужских кулака.

— Вот таких надо много. Штук двадцать точно. Так быстро, как только сможешь вылепить и обжечь.

Пахом остановил круг. Обтер мокрые руки о грязный передник, взял бересту. Долго вертел её, задумчиво жуя губами. Затем посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула затаенная тревога.

— Это для чего такая лепка, Кормчий?

— Для дела. Для выживания стаи.

— Для какого такого дела горшки с такими стенками дурными? — он ткнул заскорузлым ногтем в угольный рисунок. — Тут же глины в два пальца толщиной, не меньше. Под зерно не годятся — тяжелые, руки оборвешь. Под воду тоже — горло узкое, ни налить толком, ни выпить.

— Мне эти крынки нужны, чтобы громовую смесь тула насыпать. Сделать такие сможешь?

Пахом помолчал. Снова посмотрел на рисунок, потом на меня. Облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

— Слепить-то слеплю, Кормчий. Руки помнят, глина есть. Только вот какое дело…

Он замялся, и я увидел, как на его худой, жилистой шее нервно дернулся кадык.

— Говори прямо.

— Глину дурной силой не возьмёшь, — Пахом положил бересту на колено и развёл руками. — В ней много воды сидит, иначе она не лепится. Если сырой, толстостенный горшок в раскаленную печь сунуть — вода внутри закипит дурниной. Пар из нутра рванёт так, что разнесёт твой кувшин в пыль, только черепки горячие полетят. Я так по молодости полпечи угробил, когда торопился к ярмарке.

— И что делать?

— Сушить. Долго и нудно сушить в тени, под навесом, чтоб вода сама по капле ушла. Седмицу лежать будут, не меньше. А коли стенки в два пальца, как ты просишь — и того дольше. Там воды больше, и сидит она глубоко, в самой сердцевине.

У меня в груди неприятно похолодело. Седмица. Семь долгих дней на сушку. И это минимум. Учитывая толщину, они недели две сохнуть будут. У нас нет этого времени.

— Быстрее никак нельзя? В золе прикопать, на солнце выставить? — спросил я, хотя по его лицу уже читал приговор.

— Никак, — Пахом упрямо покачал головой. — Руби мне башку, Кормчий, хоть на ремни меня режь — быстрее не выйдет. Это не моя дурь, а земля так устроена. Против неё не попрёшь.

Где-то за спиной хрипло заорал петух. Солнце грело макушку, от реки тянуло уловом. Я молча смотрел на гончара, а мысли лихорадочно бились в черепе.

Он не врал и не пытался набить цену. Природу вещей не обманешь. Вода в глине — это закон. Если при нагреве ей некуда деваться, она превращается в пар и разрывает горшок изнутри.

Если некуда деваться…

А если дать ей выход?

Из-за моей спины выросла тень.

Волк подошел неслышно и остановился над съежившимся гончаром.

— Ответишь за свои слова, Пахом? — Волк чуть наклонился, заглядывая гончару в выцветшие глаза. — Потому что нет у нас этой седмицы.

Пахом сглотнул, вжимая голову в худые плечи, но Волк не дал ему вставить и слова.

— Пока ты свои горшки в теньке сушить будешь, княжьи люди придут, — продолжил Волк. — И нас всех тут на колья посадят. Всю деревню. Ватагу, и баб, и сопляков. От тебя сейчас всё зависит, Пахом. От тебя и от твоих горшков. Не слепишь вовремя — мы все покойники.

Гончар аж посерел. До него вдруг дошла вся чудовищная тяжесть того, что мы просили. На его гончарный круг только что положили жизни всего Гнезда.

— Я бы рад, Волк… — сухие губы Пахома задрожали, он умоляюще посмотрел сначала на десятника, потом на меня. — Жизнью клянусь, рад бы! Да только вода в толстой глине закипит дурниной. Порвет горшок в пыль, если сырым в лютый жар сунуть. Хоть прямо тут меня режьте, быстрее земля сохнуть не станет.

Волк перевел взгляд на меня.

— Что делать будем, Кормчий? Без этих твоих горшков мы княжьи ладьи не спалим. С пустыми руками на кольчужников полезем?

Я не ответил. Сидел на корточках рядом с Пахомом, смотрел на сырой серый ком, и в голове моей лихорадочно крутилась мысль.

Вода кипит. Пар рвёт стенки изнутри. Потому что ему некуда деваться. Глина плотная, она держит пар внутри стеной, и он разносит кувшин в клочья.

А если сделать так, чтобы пару было куда выходить?

Я поднял с земли кусок глины, с силой размял в пальцах. Вязкая, липкая, тяжелая от воды, но если замешать в неё то, что при обжиге сгорит дотла и оставит пустоты… Свищи, через которые пар сможет выйти наружу, как дым через трубу, не разрывая горшка…

Солома нужна, вот что. Сухая солома выгорит начисто, оставив после себя только пепел и дырки.

Но одной соломы мало. Она сделает горшок ноздреватым, как губка, и он просто осядет и развалится в печи под собственным весом. Нужно что-то ещё, что-то жесткое. То, что уже не боится огня и будет держать форму, как костяк, пока сырая глина вокруг сохнет и каменеет.

И тут меня осенило.

Печной бой. Черепки. То, что в моем мире называли шамотом. Жжёная глина, перемолотая в мелкую крошку. Она уже прошла через огонь, в ней нет ни капли воды. Если замешать эту крошку в сырую массу, она станет каменным скелетом горшка.

— Пахом, — я резко повернулся к гончару. — Ты когда-нибудь замешивал в сырую глину битые черепки?

Старик моргнул, переводя дух.

— Черепки? Ну… бывало дело. Когда глина чересчур жирная попадалась. Подмешивал толчёный бой, малую горсть, чтоб миски не трескались. А что?

— А если добавить много? Половину на половину — сырая глина и толчёные черепки?

Пахом нахмурился, забыв про страх. Ремесленник в нём взял верх.

— Вполовину? Не пробовал так отродясь… Но думка здравая. Черепок — он уже мёртвый, жара не боится, воды не пьет. Если его так густо замешать, масса колом встанет, воду быстро отдаст…

— А если ещё сухой соломы мелко порезать и туда же вмять?

— Соломы? На кой-ляд?

— Солома сгорит в печи и оставит пустоты в стенках. Через эти пустоты твой пар от сырой глины выйдет наружу, не разрывая горшка!

Пахом смотрел на меня, открыв рот. В его выцветших глазах медленно разгоралось понимание. Он знал глину лучше, чем я когда-либо буду знать и нутром чуял, что эта безумная задумка сработает.

— Печной бой, резаная солома и глина… — пробормотал он, разглядывая свои грязные ладони. — Месиво выйдет грубое, шершавое, на вид — погань редкостная. За такой горшок на торгу в морду плюнут. Но если ты прав, Кормчий… Если в самый лютый жар сунуть…

— Я прав, — отрезал я и поднялся на ноги. — Но надо проверять.

Я повернулся к главному бойцу.

— Волк, собирай своих людей. Сила нужна. Мне нужны битые горшки — всё, что есть в Гнезде. Треснутые корчаги, черепки. Всё, что уже побывало в огне. И кувалды тащите — будем бить всё это в мелкую крошку.

Волк хмуро и брезгливо скривился.

— Черепки по помойкам собирать?

Он сверлил меня взглядом несколько долгих ударов сердца. Затем рыкнул с усмешкой:

— Сделаем.

Он круто развернулся и зашагал прочь, на ходу выкликая своих бойцов.

Через малую четверть у землянки Пахома собралась хмурая толпа.

Волк привел своих. Десяток крепких лбов привыкших играть топорами, а не ковыряться в грязи. Впереди переминался с ноги на ногу здоровенный детина по прозвищу Лыко. Он пришел с кувалдой. Остальные тоже притащили кто обух, кто толстое полено.

— Слушайте все, — я обвел их внимательным взглядом, пресекая любой шепоток. — Нужно собрать по всему Гнезду битую глину. Осколки мисок, старые кирпичи, треснутые корчаги — всё, что уже побывало в огне. Тащите сюда.

Мужики переглянулись. Лыко недоуменно почесал затылок под глубоко посаженной шапкой.

— Черепки? Это те, что бабы на помойные ямы кидают?

— Они самые.

— И на кой-ляд нам этот мусор, Кормчий? — подал голос другой боец, шрамированный мужик с кривым носом. — Мы что, посуду клеить будем? Бабье дело какое-то.

— Мы будем бить их в пыль, — отрезал я, ткнув пальцем в сторону пустой доски у гончарного круга. — Из этой крошки Пахом вылепит нам толстые кувшины, которые не разорвет в печи. В эти кувшины мы будем громовую смесь набивать. Понятно?

Упоминание громовой смеси подействовало безотказно. Кривые усмешки разом слизнуло с лиц. Эти люди своими глазами видели, что сделал один горшок со старой лодкой.

— Ну, коли для дела… — Лыко перехватил свой киян поудобнее.

Бойцы разошлись по Гнезду. Скоро со всех сторон посыпалась забористая ругань. Лыко басил где-то за углом, кто-то из дружинников лаялся с женщиной, не желавшей отдавать надтреснутую, но любимую корчагу.

Пока они собирали мусор, я присел рядом с Пахомом.

— Слушай внимательно. Замес будет как решили: половина твоей обычной глины, а половина — этот толчёный бой. Бить будем в мелкую крупку, чтоб под пальцами почти не ощущалось. И сухой соломы туда вмять, не жалея.

— Сколько соломы брать? — гончар собрался и готовил глину.

— Горсть на каждый ком. Чтобы соломины прямо торчали из стенок.

Пахом кивнул, машинально разминая в пальцах влажный серый комок.

— Смесь выйдет лютая… — пробормотал он. — Тяжелая, грубая. Горшки получатся ноздреватые, как пемза, и шершавые.

— Мне с них воду не пить. Мне надо, чтоб они держали начинку и не лопались в огне.

Вскоре к землянке потянулись первые сборщики. Лыко приволок в подоле рубахи целую гору битой посуды с помойки. Шрамированный притащил старую корчагу. Женщины, прослышав, что бойцы Волка зачем-то потрошат помойки, из любопытства потянулись сами, неся битые миски и печные обломки.

Когда куча разномастных черепков выросла мне по колено, я поднял руку.

— Хватит. Теперь — бить.

Я расстелил на земле толстую дерюгу и сгрёб на неё первую порцию обломков.

— Толочь в муку, — скомандовал я мужикам. — Начали!

Лыко крякнул, размахнулся и со стуком опустил свой деревянный молот на кучу. Черепки хрустнули, брызнув во все стороны осколками, и над дерюгой тут же поднялось облако сухой пыли.

Мужик закашлялся, сплевывая рыжую слюну.

— Тьфу, дрянь! В самую глотку лезет!

— Бей давай, не ной! — рявкнул Шрамированный, опуская свое бревно рядом.

Работа закипела. Деревянные обухи мерно ухали, перемалывая глину. Хруст стоял такой, будто великаны жевали кости. Облако рыжей пыли повисло над землянкой, толстым слоем оседая на потных лицах и бородах.

Спесивая «белая кость» стремительно превращалась в чумазых, рыжих истуканов. Они злились, плевались, ворчали, но били. Никто не хотел умирать на княжеских копьях.

— Бабье дело, мать его… — сипел Лыко, с размаху обрушивая киян. — Посуду толочь. Скажи кому — на смех поднимут.

— Зато башка на плечах останется, — огрызнулся кто-то из его товарищей из пыльного облака. — А кто засмеётся — тому этот горшок прямо в пасть и засунешь.

— Оружие вы куете, Лыко, а не бабьим делом маетесь, — бросил я, шагнув ближе к пыльному облаку.

Кияны на мгновение замерли. Чумазые мужики исподлобья уставились на меня.

— Когда громовая земля внутри полыхнет, этот горшок лопнет, — не повышая голоса, но веско продолжил я. — И каждый острый черепок, каждую крошку, что вы сейчас толчете, швырнет во все стороны не хуже стрелы. Мясо до костей высечет. Сами видели, что от лодки осталось, так там крынка обычная была толщиной всего ничего. Так что бейте злее, мужики. Вы сейчас княжьим людям смерть месите.

Лыко переглянулся с товарищами, стер грязным рукавом пот со лба, оскалился и перехватил рукоять поудобнее.

— Слыхали Кормчего? — рявкнул он. — А ну, навались! В пыль стереть!

Деревянные обухи с удвоенной яростью обрушились на глину.

Я стоял рядом с Пахомом и следил за помолом. Гончар то и дело запускал руку в рыжую кучу, растирал крошку между пальцами, хмурился.

— Крупно еще, — выносил он приговор. — Вон те острые куски в тесте мешаться будут, руки в кровь издерут.

— Слыхали⁈ — кричал я сквозь пыль. — Мельче бей! Чтоб как крупа была!

К закату солнце стало красным от висящей в воздухе пыли. Дерюга была полна. У нас набралось три ведра мелкой, шершавой крошки. Дружинники Волка побросали дубины, тяжело дыша и растирая гудящие поясницы.

Пахом не стал ждать. Он высыпал жженую крупку в большое деревянное корыто, навалил туда же сырой глины и щедро плеснул речной воды. Затем бросил туда две огромные охапки мелко посеченной соломы и полез в корыто по локоть.

Месил он с натужным кряхтением, выворачивая неподатливую массу. Его узловатые пальцы ломали глиняное тесто, выдавливая лишний воздух, вминая жесткую крошку и солому в серую жижу. Я помогал по мере сил, ну и Лыко взялся. Втроём дело споро пошло.

Наконец, Пахом с выдохом вырвал руки из корыта и обтер их о дерюгу.

— Готово дело, — сипло сказал старик. — Лютое месиво вышло. Жирное, но колом стоит.

Он сел за свой круг, бросил на него ком и толкнул ногой маховик.

Грубая, усеянная соломой глина ложилась под пальцы неохотно, сопротивляясь. Это была уже не та покорная смесь, к которой привык мастер. Медленно, с натугой, на круге начал вырастать толстостенный, пузатый горшок с узким, коротким горлом.

Первый. За ним второй.

К тому моменту, когда над рекой сгустилась ночная темень, перед землянкой на досках стояло восемь сырых кувшинов, с торчащими во все стороны желтыми соломинами. Выглядели они паршиво, но когда я осторожно обхватил один из них ладонями, он оказался удивительно крепким. Стенки не «дышали» и не проминались под пальцами, как у обычной сырой лепки. Шамот держал форму.

Пахом вытер пот со лба, оставляя грязную полосу, и с затаенной тревогой посмотрел на меня.

— Вылепил, Кормчий. Теперь в печь?

— В печь, Пахом, — ответил я. — Разжигай горн.

Деревня постепенно затихала. Женщины загнали мелюзгу по избам, мужики разбрелись кто куда — одни завалились спать, отдав все силы тяжелому дню, другие пошли сменять дозорных, третьи цедили остатки браги у тлеющих костров. От реки тянуло стылой сыростью, где-то в лесу монотонно ухала неясыть, а цепные псы время от времени взбрёхивали в темноту.

И только у землянки Пахома яростно ревел огонь.

Гончарный горн был старым, сложенным из дикого камня и щедро обмазанным глиной. С низким жерлом и короткой трубой. Пахом раскочегарил его, и теперь внутри горело ровное пламя. Жар от него обжигал даже с пяти шагов, мгновенно высушивая губы и стягивая кожу на лице.

Восемь сырых горшков стояли на доске у самого зева печи. Пахом смотрел на них так, как смотрят на собственных детей, которых своими же руками отдают на плаху.

— Не по ремеслу это, Кормчий, — прохрипел он, не сводя глаз с огня. — Всю жизнь я горшки сушил перед обжигом. Батя мой так делал, и дед его учил. А тут — сырую землю прямо в пекло. Сердце кровью обливается.

— Понимаю, Пахом, — я положил ладонь на его плечо. — Но другого пути нет. Если твое месиво сработает — мы успеем наделать припасов к сроку. Если нет…

Я не договорил. Если нет — вся задумка пойдет прахом, и против княжеского флота мы выйдем с голыми руками.

В круг света шагнул Бурилом. Атаман встал у самого жара и молча уставился в ревущее пламя. Чуть позади него маячил Волк. Десятник застыл на границе света и тени, и отблески огня плясали в его глазах.

— Ну, Пахом, — Атаман коротко кивнул на доску с нашими поделками. — Твое время. Чего тянуть.

Я отступил на шаг, уступая место мастеру.

Хромой гончар мгновенно преобразился, вся его суетливость исчезла. Он натянул толстые, задубевшие рукавицы из грубой сыромятины, привычным движением обмотал нижнюю половину лица мокрой тряпицей и перехватил обеими руками длинные, потемневшие от огня клещи.

Сноровисто подцепил первый сырой горшок. Шагнул к раскаленной пасти, присел, щурясь от жара, и плавно задвинул нашего уродца в самое сердце горна.

— Пошел, родимый, — донеслось из-под мокрой тряпки.

Он отпрянул, выдохнул раскаленный воздух и тут же взялся за следующий. Один за другим Пахом отправил все восемь сырых заготовок в ревущее пламя.

Закончив, гончар положил на землю раскалившиеся на концах клещи, и со скрипом задвинул заслонку жерла, разом отрезая нас от невыносимого пекла.

Теперь оставалось только ждать.

Мы стояли у горна втроём — я, старый гончар и Атаман. Волк так и остался маячить в темноте за спиной. Из сонного Гнезда доносились редкие ночные звуки: скрип калитки, кашель, далекий плеск воды о борта долбленок. Но здесь, у печи, весь мир сжался до рёва пламени.

Пахом стоял неподвижно, вцепившись пальцами в грязный передник, и беззвучно шевелил пересохшими губами — то ли молился речным духам, то ли проклинал меня за угробленный труд.

Время потекло медленно. Я начал считать удары собственного сердца. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Горн гудел ровно, белое пламя пожирало дрова, и пока ничего не происходило.

Бурилом переступил с ноги на ногу.

— Долго еще пытать будем? — нетерпеливо спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я, не сводя глаз с заслонки. — Если должно рвануть — рванёт в первые минуты, как только влага внутри закипит. Если продержатся дольше — значит, выстоят.

— А если…

Он не договорил.

Из-под заслонки донёсся резкий, сухой щелчок, пробившийся даже сквозь шум огня — будто кто-то с силой переломил ветку.

КРАК!

Пахом охнул и отшатнулся. Я застыл на месте, перестав дышать. Бурилом резко подался вперёд, вглядываясь в щель горна.

Тишина. Только рев пламени.

И следом — КРАК!

Второй щелчок. Такой же сухой и страшный.

Затем третий.

— Полопались… — сипло выдохнул Пахом. Плечи старика поникли. — Всё зря, Кормчий. Рвёт их в труху…

Я не ответил. Стоял, вцепившись пальцами в бедро, и ждал. Четвёртый? Пятый? Сколько их там лопнет, все восемь?

Внутри горна вдруг протяжно зашипело. Из узкой трубы над печью, перекрывая дым, резко ударил белый клуб пара. Гул пламени внутри изменился, стал тяжелее, будто огонь захлебывался.

Мы стояли во тьме у раскалённого камня и не знали — уцелело ли в этом пекле хоть что-то, или наша надежда сжечь княжеский флот прямо сейчас превратилась в груду бесполезных черепков.

Ночью я почти не спал.

Лежал на своей кровати в общей избе, вслушиваясь в храп и сопение ватажников, а в ушах снова и снова слышались те два сухих щелчка из горна. Два горшка из восьми — это четверть. Лишь бы не больше. Если будет больше и такой брак пойдёт и дальше, нам не хватит тары для всего пороха. Придётся выдумывать что-то новое.

Заснул я только под утро, когда за мутным бычьим пузырём в оконце небо начало наливаться серым молоком рассвета. И тут же, как показалось, чья-то рука затрясла меня за плечо.

— Кормчий, подымайся. Пахом кличет. Печь остыла, пора смотреть.

Я с трудом продрал глаза и увидел над собой встревоженную рожу Гнуса. Парень переминался с ноги на ногу, и по его лицу было видно, что он тоже не спал — ждал, как и все, кто знал про наше ночное испытание.

Натянув обувку, вышел в рассветную прохладу. Весенний воздух был сырым и свежим, от реки тянуло туманом, где-то за избами надрывался петух, перекликаясь с другим на дальнем краю Гнезда. Женщины уже громыхали вёдрами у колодца, переругиваясь спросонья, и откуда-то тянуло дымком — видать, Дарья растапливала печь в поварне.

У землянки Пахома уже собрался народ. Бурилом стоял у печи. Рядом маячил Волк, поигрывая рукоятью ножа, и глаза его поблёскивали нетерпеливым огнём. Сам гончар топтался у остывшего горна, не решаясь прикоснуться к заслонке. Его губы беззвучно шевелились — гончар творил молитву.

Печь остыла. Угли за ночь прогорели и подёрнулись серым пеплом, но от закопчённых камней всё ещё тянуло сухим жаром, а воздух над низкой трубой дрожал и переливался.

— Ну, — сказал Бурилом. Его голос прозвучал неожиданно громко в утренней тишине. — Открывай давай, чего душу тянешь.

Пахом судорожно вздохнул, пробормотал что-то про Сварога-заступника и взялся обеими руками за заслонку. Плита поддалась не сразу, присохла за ночь к краям жерла, но гончар налёг плечом, и она отошла в сторону с протяжным скрежетом.

Пахом сунулся к жерлу, щурясь и прикрывая лицо рукавом, потом отпрянул и потянулся за своими клещами.

— Вижу черепки, — сказал он. Голос его упал до хриплого шёпота. — Два точно разнесло в пыль, по всей печи раскидало.

Я пока не напрягался. Два это не все. Для испытания приемлемые потери.

— А остальные?

Пахом не ответил. Он осторожно просунул клещи в горячее нутро печи и начал выгребать содержимое наружу. Первый горшок. За ним второй. Третий. Я считал, разглядывая получившуюся тару.

Четыре. Пять. Шесть.

Шесть горшков лежали на земле перед нами. Пахом выгреб следом кучу острых черепков — всё, что осталось от двух лопнувших. Я поднял один осколок, повертел в пальцах. Толстый, с рваным краем, покрытый копотью и пеплом, с крупными порами там, где выгорела солома.

— Эти два сверху лежали, — сказал Пахом, вытирая закопчённые руки о передник. — Жар на них ударил первым и слишком резко. Влага из середины черепка не успела выйти через поры, вскипела и рванула изнутри. Надо глубже класть, ближе к углям, где прогрев идёт ровнее и мягче.

Я отбросил черепок и опустился на корточки над целыми горшками. Они всё ещё были слегка тёплыми и медленно остывали, отдавая накопленный за ночь жар весеннему воздуху. Я взял один горшок, поднял к глазам, взвесил на ладони.

Тяжёлый, увесистый, ладно лёг в руку. Грубый и шершавый, как точильный камень. Стенки бугрились там, где вкрапления печного боя вышли наружу при обжиге, и были испещрены мелкими оспинами от выгоревшей соломы — будто кто-то истыкал сырую глину сотней тонких веточек. Горшок на вид был уродлив. Ни один гончар не выставил бы такое на ярмарке.

Я постучал по нему костяшками пальцев.

— Держит, — сказал я, и улыбнулся. — Ну вот видишь, Пахом? А ты боялся.

Пахом взял другой горшок, покрутил в узловатых пальцах, постучал, понюхал, провёл заскорузлым ногтем по пористой поверхности. Лицо его постепенно разглаживалось, и в выцветших глазах загорелся огонёк профессиональной гордости, который всегда горит в глазах мастера, когда его работа удалась.

— Печной бой сработал, Кормчий, — сказал он уже уверенным голосом. — Вишь, какие поры пошли по всему черепку? Солома выгорела дотла, оставила ходы для пара. Он вышел наружу, не разорвав стенок изнутри. А крошка из старых горшков держит форму, не даёт глине садиться и трескаться при сушке. Добрая вышла смесь, Кормчий. Грубая, страшная на вид, но добрая.

Бурилом шагнул вперёд, протянул руку, и я отдал ему горшок. Атаман покрутил его, подбросил, поймал, примерился, будто собирался швырнуть кому-то в лоб.

— Тяжёлый, — процедил он сквозь зубы. — Увесистый, зараза. В голову прилетит — череп проломит и без всякой смеси громовой.

— А когда внутри она рванёт, эта шершавая дрянь разлетится на сотню осколков, — я ткнул пальцем в оспины на стенках. — Каждая пора, каждая выгоревшая соломинка — это слабое место, по которому стенка треснет при взрыве. Осколки выйдут острые, рваные, полетят во все стороны. Идеальная рубашка для наших бомб, лучше и не придумаешь.

Бурилом оскалился, и в утреннем сером свете этот оскал был по-настоящему волчьим.

— Шесть из восьми выжили, — сказал он. — Для первой пробы пойдёт. Сколько ещё налепишь, Пахом? Только честно говори, без хвастовства.

Гончар почесал затылок, прикидывая в уме.

— Если печного боя ещё натолчём и глины свежей накопаю — штук по десять или пятнадцать в день смогу выдавать, это точно. Обжигать буду с вечера, к утру будут готовы. За пять дней наберётся полсотни, если только не сдохну раньше.

— Не сдохнешь, — Бурилом хлопнул его по плечу, да так, что гончар покачнулся и едва устоял на ногах. — Помощников тебе дам, сколько скажешь. Черепки бить, глину месить, воду таскать — всё будет. Ты, Пахом, нужное дело делаешь. Такое дело, за которое тебя люди потом долго вспоминать станут.

Пахом только кивнул молча, но я видел, как расправились его сутулые плечи, как поднялась голова и по-другому заблестели глаза. Вчера он был никем — бывший гончар, доживающий свой век на задворках ватаги, полезный только тем, что мог слепить миску для каши или горшок для щей. А сегодня он стал мастером, без которого не обойтись, человеком, от умения которого зависела победа над самим князем.

Я осторожно поставил горшок на землю рядом с остальными пятью и поднялся на ноги, отряхивая колени.

— Эти шесть я сегодня набью смесью, — сказал я Атаману. — А там Пахом новые партии подгонит, дело пойдёт.

— Добро, — Бурилом кивнул. — Делай своё дело, Кормчий, а я пойду к Щукарю, погляжу, как он там с парусами управляется.

Он развернулся и зашагал прочь, впечатывая сапоги в утоптанную землю. Волк скользнул за ним бесшумной тенью. У горна остались только мы с Пахомом и шесть уродливых горшков — первые ласточки той огненной смерти, которую мы готовили для княжьего флота.

После того как Бурилом ушёл, я отнёс горшки в дальний сарай, где Бес с Гнусом и Рыжим уже возились с пороховым замесом, и отправился в поварю. В животе урчало так, что хоть волком вой. На душе было хорошо. Шесть горшков из восьми — это победа. Теперь дело за малым: набить их и запечатать.

Но сначала — жратва. Самому поесть и парням пайку принести, коли мы одна команда теперь.

Поварня встретила меня духом варёной рыбы, печёного лука и свежего хлеба. Дарья орудовала у печи, помешивая что-то в большом котле, а Зоя сидела у окна и споро чистила репу, складывая очистки в деревянную лохань. Обе подняли головы, когда я вошёл, и обе заулыбались. Дарья широко, по-матерински, а Зоя робко, опуская глаза и тут же снова поднимая их на меня.

— О, явился, полуночник, — Дарья отложила ложку и упёрла руки в бока. — Я уж думала, ты там у горна и помер вместе с горшками. Садись давай, накормлю, а то на тебя смотреть страшно — одни глаза на лице остались.

Я сел на лавку у стола, и через минуту передо мной стояла миска ухи, от которой поднимался ароматный пар. Рядом лежал толстый ломоть ещё тёплого хлеба. Дарья плеснула в кружку кисловатый и терпкий взвар из сушёных ягод.

— Ешь давай, — она села напротив, подперев щёку кулаком. — И рассказывай, чего вы там с Пахомом намудрили. Всё Гнездо обсуждает, а толком никто ничего не знает.

— Горшки делали, — я зачерпнул ухи, обжёгся, подул. — Особые. Для дела.

— Для какого такого дела горшки среди ночи жечь? — Дарья прищурилась. — Бабы болтают, что ты там колдовал у печи, огонь из ничего вызывал. Одна божилась, что своими глазами видела, как из трубы искры летели до самого неба.

— Не колдовал. Работал.

— Ага, работал он, — Дарья хмыкнула, но в глазах её плясали весёлые огоньки. — Знаешь, что про тебя в Гнезде говорят?

Зоя оторвалась от репы и тоже посмотрела на меня. По её лицу было видно, что ей очень хочется вставить слово, но она не решается.

— Ну, расскажи, — я отломил кусок хлеба и макнул в уху. — Интересно послушать.

Дарья подалась вперёд и понизила голос, хотя в поварне кроме нас никого не было.

— Народ на два лагеря разбился, Ярик. Одни говорят, что ты колдун, что Чернобог тебе ворожит. Помнят, как ты на берегу жнецом к нему нанимался, все ж видели, как ты слова говорил. Мол, с тех пор тебе всё удаётся, потому что тёмный бог за тобой стоит.

Она сделала охранный жест.

— А другие?

— А другие говорят, что ерунда это всё, — Дарья усмехнулась. — Что ты просто башковитый и удачливый, и никакого колдовства тут нет. Что караван с солью ты учуял, потому что глаза на затылке, а не потому что Чернобог нашептал. И княжьих утопил, потому что умелый.

— И кого больше? — спросил я, прихлёбывая уху. — Тех или этих?

— Поровну, считай. Но знаешь что интересно, Ярик?

Дарья откинулась назад и окинула меня оценивающим взглядом.

— И те, и другие тебя теперь уважают. Раньше ты был кто? Заморыш, а теперь?

Она махнула рукой куда-то в сторону Гнезда.

— Теперь с тобой Атаман советуется при всех. Волк тебя слушает, хоть и скалится по привычке. Даже кольчужники его перестали на тебя волком смотреть. Раньше они от чёрной кости нос воротили, сам знаешь, а теперь — ничего, притёрлись. Вчера видела, как Лыко с Гнусом у колодца воду вместе набирали и ржали над чем-то. Раньше такого не было.

— Это война так сплачивает, — сказал я. — Когда впереди общий враг, свои дрязги забываются.

— Может, и война, — Дарья кивнула. — А может, и ты. Ты ведь ни перед кем не гнёшься, Ярик, но и не задираешься попусту. С мужиками работаешь наравне, в грязь лезешь, руки не бережёшь. Люди это видят и ценят.

Зоя наконец не выдержала:

— Дарья правду говорит. Про тебя хорошее говорят, Ярик. Даже те, кто колдуном считает — и те с уважением. Боятся немного, но уважают.

Я посмотрел на неё, и она порозовела, но взгляда не отвела. Осмелела девка за последние дни, это хорошо.

— А ещё соль, — добавила Дарья, поднимаясь и возвращаясь к своему котлу. — Ту, что с княжьего купца взяли, когда ты караван учуял. Помнишь?

— Помню.

— Так вот, эта соль нас сейчас и спасает. Нерест же идёт, рыбы — завались, лодки с уловом еле до берега догребают. А солить чем? Раньше соли в Гнезде было — кот наплакал, половину улова пришлось бы сразу есть, пока не протухла. А теперь — вон, бочки за бочками набиваем. На всю зиму хватит, да ещё и на обмен останется.

Она помешала варево и добавила через плечо:

— Так что, колдун ты там или не колдун, а Гнездо тебе благодарно. И я благодарна. И Зойка вон тоже, хоть и молчит как рыба.

Зоя покраснела и уткнулась в свою репу. Я заметил, как её губы тронула легкая улыбка.

Я доел уху, допил взвар и поднялся из-за стола.

— Спасибо за обед, Дарья, и за новости. Слушай, налей мне еще три миски с собой. Там Рыжий, Гнус и Бес варево мешают, с утра маковой росинки во рту не было.

— Еще чего удумал! — Дарья уперла руки в крутые бока. — Буду я посуду по всему Гнезду собирать. И так дел по горло. Зови своих оглоедов сюда, пусть на крыльце поедят, а то грязные поди как черти, припрете мне в избу свою смолу, вонять неделю будет.

Она махнула на меня полотенцем:

— Ну и в обед приходите — пирогов со свежей рыбой напеку. Заслужили.

Я кивнул и вышел в яркое весеннее утро. От реки тянуло свежестью, стучали топоры, женщины перекликались у мостков.

Парни нашлись на косе. Воняло там знатно — селитру очищать не щи хлебать. У Гнуса от копоти лица было не видать, Рыжий зло матерился, а Бес хмуро толок пестом смесь.

— Хорош дышать гарью, — бросил я. — Дарья есть зовет.

Дважды повторять не пришлось.

Спустя десять минут мы сидели в ряд на широком деревянном крыльце поварни. Дарья вынесла миски с наваристой ухой и ломти ржаного хлеба. Парни мели еду так, будто неделю не ели — только деревянные ложки стучали.

— Лютая дрянь выходит, Кормчий, — прочавкал Гнус, вытирая рот тыльной стороной ладони и оставляя на щеке сажный след. — У меня аж глаза режет. Если оно так же рванет, как воняет, княжьим псам не поздоровится.

— Рванет, — коротко ответил я.

Рыжий выскреб остатки юшки куском хлеба и отправил в рот.

— Народ ходит, косится, — негромко сказал он, глядя на пустую миску. — Зубами скрипит, что Атаман нас от лова освободил и к тебе приставил алхимичить.

— Пусть скрипит, — хмыкнул Бес, облизывая ложку. — Его дружинники с утра сети тягают да бревна таскают, а мы вроде как при важном деле. Как «белая кость», мать их.

Они коротко усмехнулись. Парни всё ещё привыкали к тому, что перестали быть тягловым мясом на самом дне ватаги. И им это чертовски нравилось.

Я дождался, пока они дожуют хлеб.

— Набили брюхо? Поднимайтесь. Горшки сами себя не начинят.

Дальний сарай стоял на отшибе, у самого частокола, и это было хорошо.

Когда мы с Атаманом выбирали место для работы с порохом, я сразу указал на эту покосившуюся постройку. Бурилом поначалу скривился — мол, там же ветер гуляет, как в чистом поле, — но я объяснил: нам нужна вентиляция, чтобы пороховая пыль не скапливалась под потолком, и нужно расстояние от жилых изб, чтобы в случае чего рвануло только нас, а не всё Гнездо. Атаман понял сразу и больше не спорил.

Сейчас вокруг сарая прохаживались двое ватажников из проверенных — Лыко и ещё один, чьего имени я так и не запомнил. Оба с наказом никого не подпускать ближе чем на двадцать шагов и гнать в шею любого, кто сунется с огнём или железом.

Я кивнул им на входе и толкнул скрипучую дверь.

Внутри было сумрачно, пахло серой. Сквозь щели в стенах пробивались косые лучи солнца, и в этих лучах плясали пылинки, золотые и невесомые.

— Всё готово, Кормчий, — Бес окинул рукой подготовленную смесь. — Порох просеян, шнуры нарезаны, мастика ещё тёплая. Можем начинать.

— Железо убрали?

— Всё убрали, — Гнус похлопал себя по бокам. — Даже ножи у Лыко оставили, как ты велел. Голые, как младенцы.

— Хорошо. Тогда слушайте, как будем работать.

Я присел рядом с ними и взял в руки пустой горшок.

— Помните, из чего Пахом их лепил? — я постучал костяшкой по шершавому боку. — Они внутри ноздреватые, с пустотами от сгоревшей соломы. Если голый глиняный бок в реку сунем, вода через стенки просочится вмиг. Так что сначала делаем им броню.

Бес подтащил от костра лохань с мастикой. Воняло от неё знатно. Я взял клещи, ухватил пустой кувшин за горловину и аккуратно, по самое горлышко, окунул его в черную жижу. Вытащил, дал стечь. Глина впитала первый слой. Я окунул его второй раз и поставил на доску. Когда вар застыл, пузатый шершавый уродец превратился в гладкое, блестящее черное яйцо.

— Вот теперь можно начинять, — сказал я, когда мы обварили тару. — Сначала засыпаем тертую смолу с серой, — я показал на небольшой кожаный мешочек. — А уже затем — саму громовую смесь. Только деревянным совком, а не руками — руки потеют, влага нашему пороху первый враг.

Сначала всыпали смолу с серой. Затем Бес взял совок и осторожно зачерпнул из мешка чёрную зернистую массу. Порох зашуршал, ссыпаясь в толстостенный горшок, и по сараю поплыл знакомый кислый запах.

Я взял пучок сухой пакли и начал аккуратно, но плотно утрамбовывать заряд.

— А железяки сыпать не будем? — спросил Гнус, кивая на угол, где валялся ржавый лом и гнутые гвозди. — Чтоб им там пуза подырявило?

— Нам ладьи жечь надо, а не людей дырявить, — отрезал я. — Толстый черепок сам по себе как шрапнель сработает, но главное — когда оно рванет, взрыв раскидает горящую смолу по всем доскам. Дерево вспыхнет так, что никакими ведрами не зальют.

Гнус сглотнул и на всякий случай отодвинулся от горшка подальше, будто тот мог полыхнуть прямо сейчас.

— Теперь самое важное, — я взял один из водонепроницаемых шнуров, которые мы делали вчера со Щукарём. — Наша «черная змея». Вставляем её вот так, чтобы конец торчал из горла на две ладони. Я аккуратно пропустил шнур сквозь паклю, утапливая его прямо в пороховую мякоть.

— Готово. Теперь запечатываем вход, — я зачерпнул деревянной лопаткой мастику, которая уже слегка подостыла и загустела, и залепил горло горшка вокруг торчащего шнура.

— Плотно, — приговаривал я. — Очень плотно. Если у фитиля останется хоть одна дырочка, вода просочится внутрь и порох отсыреет. Тогда вся работа — псу под хвост.

Когда горло было залеплено, я поднял горшок и осмотрел со всех сторон. Чёрная пробка слилась с панцирем, шнур торчал достаточно, чтобы ухватить зубами костяной запал и поджечь.

— Теперь проверка.

На улице стояла бадья с водой. Я вышел и полностью опустил нашего обваренного уродца в воду, придерживая так, чтобы над поверхностью торчал только кончик фитиля. Бес и Гнус затаили дыхание. Прошло пять ударов сердца. Десять. Двадцать. Ни одного предательского пузырька не поднялось от черных боков к поверхности. Мастичный панцирь держал воду.

— Годится, — я вытащил горшок и поставил его в сторону. — Первая готова. Давайте остальные.

Работа пошла. Я обваривал горшки, Бес засыпал смолу и порох, Гнус трамбовал паклю, я вставлял шнуры и запечатывал горла мастикой. После каждого горшка — обязательная проверка в бадье. Вонь серы и плавленой смолы стояла такая, что глаза слезились, но мы не останавливались.

К тому времени, как солнечные лучи сместились от одной щели к другой, все шесть горшков были готовы. Они стояли в ряд на верстаке — гладкие, чёрные от мастики, с торчащими хвостами огненных змей. Смерть в глиняной скорлупе, ждущая своего часа.

— Шесть штук, — сказал Бес, вытирая руки о тряпку. — Маловато будет для княжьего флота, Кормчий.

— Это проба. Завтра Пахом новую партию горшков обожжёт, послезавтра — ещё одну. Через пять дней у нас будет двадцать таких гостинцев. Хватит на все ушкуи Изяслава.

Гнус смотрел на гранаты с суеверным страхом, который никак не мог скрыть.

— И мы это руками мешали, — пробормотал он. — Каждый день мешаем. А оно вон какое…

— Оно смирное, пока огня нет, — я хлопнул его по плечу. — Ты уже два дня с громовой смесью возишься и до сих пор цел. Значит, всё делаешь правильно. Продолжай в том же духе, и будешь жить долго.

Я собрал готовые гранаты в плетёную корзину, переложив их соломой, чтобы не побились друг о друга. Вынес наружу, в яркий свет, и Лыко с напарником уставились на меня с настороженным любопытством.

— Это что, Кормчий? — спросил Лыко, кивая на корзину.

— Это то, чем мы будем жечь княжьи корабли, — ответил я. — Не подходи близко и не вздумай ронять, а то от тебя даже сапог не останется.

Лыко побледнел и отступил на шаг. Я усмехнулся и понёс корзину к сараю, где мы собирались хранить весь наш огневой запас.

Шесть гранат — это только начало, но начало хорошее.

Дверь этого сарая была крепче, чем у рабочего, и запиралась на железный замок. Я отпер его, занёс корзину внутрь и аккуратно выставил гранаты в ряд на широкой полке, переложив каждую пучком сухой соломы.

Затем вышел, захлопнул дверь и продел дужку замка в железные петли. Провернул упор, подёргал — держит хорошо, даже топором не враз вырубишь.

И тут меня будто кольнуло в затылок.

Ощущение было странным — словно кто-то провёл по загривку холодным пальцем. Волоски на шее встали дыбом, и между лопаток пробежал неприятный холодок, хотя весеннее солнце жарило вовсю и спина моя была мокрой от пота. Я знал это чувство — так бывает, когда кто-то смотрит на тебя слишком пристально, с недобрым интересом.

Я резко обернулся, пригнувшись и положив руку на рукоять ножа.

Никого.

Гнездо жило своей обычной жизнью, и ничего подозрительного в этой жизни не было. Мимо протопал мальчишка, волоча за собой вязанку хвороста. Две женщины у колодца переругивались из-за очереди, размахивая руками и поминая чьих-то криворуких родственников. Рябой мужик сидел на чурбаке у своей избы и чинил рваную сеть, ковыряясь в ячеях костяной иглой.

Я медленно обвёл взглядом двор, стараясь уловить источник того неприятного внимания, которое почуял секунду назад.

Вон у поварни толпятся женщины, ждут своей очереди к Дарье за хлебом. Вон у реки мужики смолят перевёрнутую долблёнку, и дым от костра тянется к небу ровным сизым столбом. Между избами прошёл кто-то, мелькнул и скрылся за углом.

Крыв.

Я узнал его по походке — после нашей драки он так и не оправился до конца, хромал и волочил левую ногу. Упал он после того низко, почти на самое дно — теперь таскал воду, колол дрова, делал всякую чёрную работу, на которую раньше и не посмотрел бы.

Мог это быть он? Мог стоять где-то в тени и сверлить мне спину ненавидящим взглядом?

Не факт. Скорее всего, мне просто померещилось. Два дня почти без сна, вонь серы и смолы в лёгких, глаза красные от дыма — немудрено, что чутьё начало давать сбои. Тело устало, нервы на взводе, вот и чудится всякое.

Но проверить не помешает.

Я снова повернулся к двери сарая и сделал вид, что проверяю замок, а сам незаметно выдернул из рассохшейся доски щепку и осторожно вставил её в щель между дужкой замка и железной петлёй. Щепка легла плотно и если кто-то попытается отпереть или сбить замок — она выпадет, и я это увижу.

Простая секретка, но надёжная — если завтра щепки на месте не окажется, буду знать, что кто-то совал нос куда не следует.

Я отошёл от сарая и направился к бочке, чтобы смыть с рук и лица пороховую копоть. Ощущение чужого взгляда не возвращалось. Скорее всего, просто усталость.

Но руки сами проверили, на месте ли нож.

На всякий случай.

Утро выдалось стылым. Сизый речной туман еще плотно лежал на крышах Гнезда, когда я сидел за столом в поварне.

Здесь было тепло, пахло протопленной печью и наваристой кашей. Дарья гремела, орудуя ухватом, а Зоя молча поставила передо мной глиняную кружку с горячим ягодным взваром. Девчонка снова бросила на меня быстрый взгляд из-под опущенных ресниц, чуть задержалась рядом, протирая и без того чистый стол, и упорхнула к бочкам с соленой рыбой.

Я не спеша выскребал деревянной ложкой остатки каши, наслаждаясь редкими мгновениями покоя, когда дверь со скрипом отворилась.

В поварню вместе с клубами холодного тумана ввалились Щукарь и Дубина.

Оба выглядели так, словно их протащили на веревке по речному дну, а потом вываляли в костре. Руки по локоть черные от смолы, глаза красные от бессонницы и едкого дыма. От них несло свежей сосновой стружкой, кислым потом и таким мощным духом вареного дегтя, что перебило все запахи еды.

— Здорово, — сипло прохрипел Щукарь, утирая нос грязным рукавом, а потом схватил мою кружку с взваром и выхлебал половину. — Ну что, доедай, беда на наше Гнездо свалившаяся. Пошли.

Я отложил ложку и вытер губы.

— Готово?

— Сладили мы всё, — буркнул из-за его плеча Дубина, поигрывая топором с коротким топорищем. — Всё подготовили с утра. Пошли собирать твое чудо-юдо.

Щукарь допил взвар.

— Мужики твою лохань уже Навью прозвали, Кормчий. Как Атаман её тогда назвал, так и прозвали.

— Всё таки Навью? — я усмехнулся, поднимаясь из-за стола. Навь — мир мертвых, злые духи. Звучало как раз так, как надо.

— А кем же еще? — хмыкнул плотник. — Уродливая выходит посудина. Лес из настила торчит, крылья по бокам, как у нетопыря. Чисто Навь во плоти. Давай, пошли, мужики у стапелей уже ждут.

Я кивнул женщинам, благодаря за завтрак, и шагнул в промозглый утренний туман. Благо, старое моё шмотье было уже на мне, чтобы новье не пачкать

Трофейный княжий ушкуй вытянули носом на раскисшую отмель, подложив под плоское днище бревна-катки. Вокруг кипела работа. Мужики переругивались, скользя сапогами в речной грязи. На берегу лежали свежевытесанные мачты, бухты новой пеньки и сбитые из дуба щиты-шверцы.

— Давай, пошла родимая! — крякнул Лыко, упираясь плечом в ствол новой главной мачты.

Лесина была толщиной в ногу крепкого мужика. Четверо ватажников подхватили ствол и потащили её на палубу по наклонным доскам.

Я стоял в стороне, направляя работу. Пока от меня требовались только подсказки.

— Стой! — крикнул я, когда они занесли мачту над палубой. — Щукарь, направляй в гнездо!

Дед ловко перехватил основание и направил его в вырубленный в киле деревянный башмак.

— Взяли! Дружно! — рявкнул Дубина.

Мужики одновременно ухнули, поднимая лесину торчком. Мачта заскрипела и со стуком уселась на свое место. Плотник тут же подскочил с деревянной киянкой и начал с размаху вбивать по кругу дубовые клинья, фиксируя ствол. Удары разносились над рекой, как выстрелы.

— Сдвинули на шаг к носу, как ты и велел, Кормчий, — Дубина отер пот со лба. — Только сдается мне, нос мы перегрузим. Она волну рыть будет.

— Не будет. Мы корму загрузим. Волоките вторую!

Ватажники зашумели. Поставить две мачты на речной ушкуй — это в их понимании шло вразрез со всем привычным укладом.

— Две лесины на одну лохань? — пробасил Лыко, с сомнением качая головой. — Она же от ветра перевернется нахрен! У нее днище плоское, не удержит столько холста.

— Удержит. Для этого Клыки есть, — я кивнул на дубовые щиты, лежащие на песке. — Тащите их сюда. Микула петли выковал?

Вместо ответа со стороны кузни донесся такой многоэтажный рев, что даже чайки над рекой заткнулись.

— А чтоб вас всех немочь скрючила да чирьями обнесло, иродово семя! — гремел из-за открытых дверей осипший от жара и копоти голос Микулы, сопровождаемый яростным звоном молота по наковальне.

— Я вам кто, мерин двужильный⁈ Самострелы им гни, кольчуги на их сытые пуза латай, а теперь еще и для лохани этой проклятой пуды железа подавай! Чтоб вам эти петли поперек глотки встали да ржавчиной поросли! Песье вымя! Собачья сыть! В гробу я видал ваши выдумки, у меня от горна уже борода тлеет, кровопийцы!

Мужики у стапелей переглянулись и уважительно хмыкнули — кузнец загнул от души, с огоньком.

Следом за этой тирадой из кузни выскочил закопченный подмастерье, волоча связку железа — петли и толстые железные штыри.

— Крепим по бортам, — я подошел к ушкую, постучав костяшками по борту. — Дубина, сверли борт. Петли будем насквозь прошивать штырем, а изнутри, чтобы дерево не промяло, подложите под штырь железные бляхи, и загибайте конец намертво, чтоб ни на волос не шаталось, когда на эти щиты вода надавит!

Заскрипели новенькие сверла, вгрызаясь в сухое дерево. Мужики заколачивали железо в неподатливый дуб. Под ударами кувалд железные штыри пробивали борта, крепо стягивая петли, на которых повисли боковые шверцы — «клыки». Сейчас они были подняты и торчали над палубой, словно сломанные крылья.

Когда туман над рекой рассеялся, обе мачты уже торчали в небо, а к носу приладили бушприт — короткое крепкое бревно, выставленное вперед, как копье.

Но самое сложное было впереди.

— А теперь вяжем путы, — сказал я, поднимаясь на палубу и кидая мужикам бухту толстого каната, щедро пропитанного дегтем.

Щукарь вытащил из мешка круглые деревянные чурбачки с дырками — юферсы, наспех выточенные Дубиной.

Я собрал мужиков, хмуро разглядывающих этот лес торчащего дерева. Лыко, Бугай и Клещ топтались у борта, с подозрением косясь на мотки свежей пеньки.

— Слушайте сюда. Это вам не одного плясуна на единственной палке тягать, — я похлопал по толстому канату. — Лесин теперь две, плюс носовой рог. Оттяжек втрое больше. Крепим хорошо, чтоб мачты нам головы не проломили, когда ветер ударит. А вот это, — я взял веревку потоньше, — ужище или шкот. Вожжа для косого паруса. За нее мы будем ловить ветер, как я на Плясуне делаю.

Я подозвал здоровенного Бугая.

— Бери канат. Продевай через деревяшку вот эту. Тяни! Сильнее, ты лесину ворочаешь или девку за косу держишь? Пупок не жалей! А теперь вяжи узел. Нет, не так, это ты для прямого паруса вяжешь, а здесь натяг под углом пойдет — вырвет с мясом! Клещ, иди сюда, смотри на мои пальцы, ты ухватистый.

В моем теле не было дури, чтобы натянуть эти канаты до звона, но узлы я помнил прекрасно. Вбитая в подкорку наука сейчас стоила десятка сильных рук. Я показывал им мертвые петли, стяжки и хитрые морские узлы, которые не развяжутся под боковым ветром, но которые можно скинуть одним коротким рывком.

До самого обеда над берегом стояла сплошная ругань. Мы резали, тянули, пропускали вожжи через юферсы и перевязывали оттяжки. Руки у парней с непривычки покрылись красными волдырями, жесткая пенька до мяса драла кожу. Но ушкуй постепенно обрастал паутиной. Вожжи, оттяжки, крепежные концы — всё это переплеталось в сложную снасть. Одно дело — тянуть прямое полотно по ветру, и совсем другое — управлять тремя парусами, которые должны ловить ветер сбоку.

— Тенета паучьи, мать их, — сплюнул Лыко, брезгливо разглядывая стертые в кровь ладони, привыкшие к рукояти топора, а не к смоле. — Мы в этих кишках сами перевешаемся. Забудешь в горячке, за какую вожжу дергать — и всё, к праотцам.

— Забудешь — я тебе это до смерти вспоминать стану и ночью буду еще приходить, заставлять все это заново вязать, — пообещал я, стирая пот со лба. — В бою думать некогда будет. Будете дергать то, что скажу.

Я окинул взглядом нашу работу. Навь была готова. Щетинистая, непривычная глазу, стянутая жилами канатов, она ждала своего часа.

— Добро, — я хлопнул по борту. — Щукарь, сталкивайте её в воду. Пора учиться ходить по-новому.

— Раз-два, взяли! — дурным голосом заорал Дубина.

Десяток спин изогнулись дугой. Мужики уперлись плечами в борта ушкуя, увязая в прибрежном песке. Под плоским днищем истошно заскрипели катки. Тяжелая от нового дерева лохань неохотно подалась вперед.

Еще рывок. Еще один. С громким всплеском Навь рухнула брюхом в холодную воду, подняв тучу брызг. Лодку качнуло так, что мачты угрожающе скрипнули.

Я запрыгнул на палубу вслед за Щукарем. За нами, тяжело дыша, ввалились Бугай, Клещ и Лыко. Воин брезгливо отряхивал грязь с портов, косясь на путаницу снастей над головой.

На берегу начала собираться толпа. Ватага бросала свои дела и стягивалась к мосткам. Пришел Атаман, возвышаясь над остальными, как медведь над стаей дворняг. Рядом с ним, кривя губы в усмешке, стоял Волк.

— Клещ, Бугай — на ужища задней мачты! — скомандовал я, занимая место у рулевой потеси. — Лыко, встань к левому клыку. Дубина, Щукарь — на нос, к поводку. Ждать моего слова!

Я положил ладони на отполированное дерево рулевого весла. Лодка качалась, течение лениво тянуло ее от берега. Порывистый речной сквозняк бил прямо в скулу.

— Поднимай холст! — рявкнул я. — Передний и задний! Быка не трогать!

Скрипнули деревянные векши. Мужики навалились и по мачтам поползли полотнища косых парусов. Ветер тут же ударил в них, попытался вырвать. Холст захлопал с таким грохотом, будто рядом забили в десяток барабанов.

— Держи вожжи! — заорал я, перекрывая гул ветра. — Натяг давай! Бугай, тяни, мать твою!

Бугай зарычал, намотав ужище на огромный кулак, и потянул так, что канаты зазвенели. Косые паруса перестали хлопать и надулись тугими пузырями.

И в тот же миг Навь показала свой дурной нрав.

Ветер ударил в холст сбоку с такой дурью, что ушкуй резко накренился. Настил ушёл из-под ног. Речная вода с шипением лизнула борт, грозясь перехлестнуть через край.

— Переворачиваемся! — истошно заорал Клещ, бросая веревку и хватаясь за мачту.

На берегу кто-то радостно гикнул. Волк заржал, тыча в нас пальцем. Они ждали, что уродец пойдет ко дну.

— Стоять! — мой голос резанул по ушам. — Лыко! Руби клык! В воду его!

Воин, едва удерживаясь на скошенной палубе, вышиб ногой деревянный стопор. Тяжеленный дубовый щит со свистом рухнул вниз и с грохотом вонзился в воду вдоль борта.

Удар был такой, словно мы наскочили на подводный камень.

Навь вздрогнула всем корпусом. Лесины жалобно застонали, но клык вгрызся в воду, не давая плоскому днищу скользить вбок. Крен остановился в пяди от того, чтобы зачерпнуть реку бортом.

А потом произошло то, во что никто из них не верил.

Ветру, не сумевшему опрокинуть лохань, пришлось толкать ее туда, куда пускал руль. Дурь сквозняка выдавила лодку вперед. Как скользкую семечку из пальцев.

Навь рванула.

Вода под форштевнем вскипела белой пеной. Одно дело — когда я на легком вертком «Плясуне» резал ветер, это ватага уже видела. Но чтобы здоровенный боевой ушкуй, утяжеленный лишним лесом, приобрел такую звериную прыть — в это ни один речник не верил до последнего. Мы шли вперед. Против ветра. Наискось к течению.

Я налег на потесь, чувствуя, как она дрожит под руками — лодка была живой, тугой, как натянутая тетива.

— Смена галса! — скомандовал я. — Лыко, готовь другой клык! Перекидывай холст!

Мы заложили поворот. Еще один. Резали реку крест-накрест, неумолимо забираясь всё выше по течению, туда, куда раньше ползли бы на веслах.

Страх на палубе смыло ледяными брызгами и диким азартом.

— Прёт! Мать честная, прёт, окаянная! — дурным голосом заорал Бугай. На его лбу вздулись вены, он вцепился в ужище стертыми в кровь руками, но на лице цвела сумасшедшая ухмылка.

— Против течения режем! Как ножом! — вторил ему Клещ, ошалело глядя на бурлящую за бортом воду.

Лыко, едва удерживая равновесие у борта, дико скалился, подставляя лицо ветру. Для него, привыкшего догонять врага натужным скрипом весел, эта пузатая корова только что превратилась в голодного волка.

— Да мы так любой струг догоним! — рыкнул воин. — В клочья порвем!

Но пора было показать им всё, на что способен этот уродец.

Я заложил крутой вираж.

— А теперь — по ветру! — заорал я во всю глотку. — Бугай, Клещ, роняй косые! Поднимай клыки! Дубина, распускай Быка!

Настил затрясся от шагов. Лесины скрипнули, ушкуй послушно развернулся носом по течению, ловя ветер прямо в корму. Косые полотнища с шелестом рухнули вниз, а вместо них на главной мачте Дубина с Щукарем сорвали стопоры главного паруса — Быка.

Мы сделали не старый, привычный глазу речников квадратный лоскут. Щукарь по моему наказу сшил исполинское пузо, вдвое шире прежнего, пустив в дело весь холст.

На обычном ушкуе такой парус просто выломал бы мачту с корнем при первом же крепком порыве, но у нас она была закреплена надёжно. Необъятный парус с рокотом рухнул вниз, мгновенно надуваясь.

Ушкуй словно чудовищным пинком под зад ударили.

Палуба рванула из-под ног. Клещ сдавленно охнул и рухнул на задницу. Бугай едва успел вцепиться в борт, чтобы не улететь в воду.

Главная мачта застонала так, что у меня зубы свело.

— Вырвет! Лесину вырвет! — истошно завопил Дубина, бросаясь от мачты.

Но те самые оттяжки, на которые мужики ругались всё утро, зазвенели, натянувшись как тетива самострела, и удержали мачту.

Навь вздрогнула и понеслась по реке с такой скоростью, что берега смазались. Течение и попутный ветер слились воедино, помноженные на площадь огромного паруса. Вода за кормой вскипела буруном, заливая настил белой пеной.

— Летим! Летим, Перунова сила! — пронзительно закричал старый Щукарь. Дед стоял на самом носу, раскинув руки, и хохотал как полоумный, глотая речную воду и ветер. — Эй, да река! Мать глубокая! Доля лихая, да смерть синеокая!

— Ну и дурь! — ревел Лыко, вцепившись в снасти. — Да от нас сам леший теперь не уйдет!

Лохань летела над водой так, что потесь едва не вырвала мне руки из суставов. Я навалился всем весом на руль, направляя лодку к мосткам, и скомандовал рубить тягу загодя, пока мы не разнесли причал в щепки.

— Сбрасывай Быка! — рявкнул я. — Бугай, Клещ — багры товсь! Концы на берег!

Лишенный тяги парус с треском обвис. Я крутнул руль, подставляя борт течению и гася остатки хода. Навь по инерции плавно скользнула по глади воды и со скрипом притерлась боком прямо к бревнам мостков. Бугай с Клещом тут же кинули канаты опешившим мужикам на причале. Чисто подойти получилось.

На палубе Клещ разразился такой забористой, многоэтажной бранью, что уши завернулись. В этой брани не было ни капли злости, а только щенячий восторг. Бугай тяжело дышал, разглядывая свои ладони так, словно видел их впервые, и довольно скалился.

А вот на берегу стояла гробовая тишина. Слышно было только, как тяжело дышат ошалевшие от адреналина мужики на палубе, поскрипывают натянутые жилы снастей да плещется взбаламученная вода у бортов.

Я молча накинул стопорную петлю на руль, смахнул со лба пот и перевел взгляд на Атамана.

Бурилом долго смотрел на корабль. На мокрую палубу, на огромный сброшенный холст, на частокол канатов, который удержал немыслимую тяжесть, и на то, как ювелирно я подвел эту тушу к берегу. Потом он поднял взгляд на меня. В его глазах горел хищный, жадный огонь вожака, который понял, какое оружие только что попало ему в руки.

— Ты не соврал, Кормчий, — так что услышали все, произнес Атаман. — Она режет ветер, а по ветру летит, как пущенная стрела.

К вечеру ветер стих, но Гнездо продолжало гудеть.

Ватага праздновала. На берегу разожгли большие костры, над огнем шкварчала рыба, по рукам гуляли глиняные корчаги. Мужики, даже те, кто утром плевался в сторону Нави, теперь наперебой орали, хвастаясь друг перед другом, как мы резали воду и как лохань летела против течения. Атаман выкатил три бочонка из личных запасов — невиданная щедрость.

Я сидел у огня на перевернутой колоде.

Ноги гудели, ладони горели огнем, спину ломило так, будто по ней прошлись дубиной. Триумф триумфом, но тощее тело брало свое — я вымотался до дна. Я жевал рыбёшку. запеченную на палочке, запивая её простой водой, и смотрел на отблески пламени на лицах ватажников.

Вдруг из темноты бесшумно вынырнула тень.

Я невольно подобрался, опуская ладонь на рукоять ножа, но тут же расслабился. Это был Бес.

Он присел рядом на корточки, обгладывая свою рыбёшку.

Парень не смотрел на меня. Делал вид, что просто присел перевести дух, глядя в сторону костров.

— Сладили? — негромко спросил я.

— Сладили, Кормчий, — так же тихо, едва шевеля губами, ответил Бес. — Горшков много набили.

Он замолчал, нервно ковыряя щепкой землю. Я знал эту повадку. Так ведут себя люди, которые принесли дурную весть и не знают, как с нее начать.

— Говори как есть, — бросил я.

Бес сглотнул, бросил быстрый взгляд по сторонам и придвинулся ближе.

— Дело есть, Кормчий. Гнилое дело. Мне этот Хромой поперек горла встал. Крыв который.

Я перестал жевать. В памяти тут же всплыло то липкое ощущение чужого взгляда между лопатками у порохового сарая.

— Продолжай.

— Он же вроде мусор убирает да сети чинит, на дне самом ползает, — зашептал Бес, дыша мне в плечо. — А я за громовой смесью к сараю когда шёл, срезал путь через дальние мостки… и приметил его. Он у лодки рыбацкой крутился.

— И что? Сети там забыл?

— Если бы сети, Кормчий, — Бес понизил голос до едва различимого. — Я в тени стоял, смотрел. Он уключины жиром мазал. Густо так втирал, чтоб дерево об дерево ни звука не издало. Потом весла под лавку сложил и рогожей прикрыл. Подготовил, значит.

Я почувствовал, как остатки усталости смывает злостью.

— Ты уверен, Бес?

— Я на княжьей каторге таких насмотрелся, Кормчий. Я этот взгляд нутром чую. Он лодку к ночному рывку готовит. У него глаза человека, который собрался бежать. Сегодня ночью.

Всё в моей голове сошлось одно к одному.

Чужой взгляд у сарая с готовыми бомбами. Смазанные салом уключины, чтобы уйти по воде без единого скрипа. Большая рыбацкая лодка. И загнанный в угол бывший кормчий, которому в ватаге светит только мыть котлы до конца своих дней.

Ему некуда бежать одному в дикие леса, а значит, он собирался бежать не в лес. Он собирался к князю.

Но с пустыми руками к Изяславу не приходят — за это сразу сажают на кол, а значит Крыв нашел себе пропускной билет.

Какой? Все просто — оружие, которое рвет законы воды. Горшок со «смертью», который он выкрадет из моего сарая, чтобы купить себе жизнь и княжью милость.

Или я остановлю эту крысу сейчас, или поутру князь получит в руки наш главный козырь.

Я медленно поднялся с колоды.

— Гнус с Рыжим где? — спросил я тихо.

— В сарае сидят, караулят. Как ты и велел, ни на шаг не отходят.

— Пошли к ним. Говорить будем.

Я развернулся и зашагал прочь от праздничных костров.

За кузней было темно.

Костры на берегу ещё догорали, оттуда доносились песни и хохот — ватага праздновала первый выход Нави, но здесь, в тени между закопчённой стеной кузни и покосившимся сараем, царила совсем другая атмосфера. Мы стояли впятером, и от нашего дыхания поднимался пар в прохладном ночном воздухе.

Волк, которого я решил привлечь к делу, прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди и только глаза поблёскивали, отражая далёкий свет костров. Гнус топтался рядом, зябко кутаясь в драную овчину и то и дело бросая тоскливые взгляды в сторону праздника, где наверняка ещё оставалась рыбёшка. Рыжий молчал, привалившись к углу сарая, и ковырял ногтем щепку от доски — парень был из тех, кто говорит мало, но слушает внимательно.

Бес стоял передо мной и нервно мял в руках шапку.

— Рассказывай, — велел я. — Всё, что видел. С самого начала.

Бес сглотнул и заговорил, понизив голос почти до шёпота, хотя рядом никого не было.

— Я к сараю ходил за солью для варева, срезал путь через мостки и увидел Крыва. Он у лодки рыбацкой возился, думал, что его никто не видит. Уключины жиром мазал, густо втирал, чтобы вёсла ни звука не издали. Потом вёсла проверил, сложил их под лавку и рогожей накрыл. А ещё раньше я его у пленных видел, он с ними шептался, когда думал, что никто не смотрит.

Волк хмыкнул, и в этом звуке было столько презрения, что Бес осёкся на полуслове.

— И ты хочешь, чтобы я поверил ему, Ярик? — Волк оттолкнулся от стены и шагнул к Бесу, нависая над ним как туча. — Ты сам недавно на княжьем ушкуе вёслами ворочал. Откуда мне знать, что это не ты с Крывом сговорился, а теперь на него же и валишь, чтобы подозрение отвести?

Бес побледнел так, что это было видно даже в темноте.

— Я на каторге брата потерял, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, я к князю побегу? К тем, кто Стёпку за борт выкинул, как дохлую собаку?

— А мне почём знать, был ли у тебя брат вообще? Может, ты нам тут сказки плетёшь, а сам…

— Хватит, — оборвал я, и оба замолчали. — Волк, я понимаю твои сомнения, но подумай головой, а не задницей. Крыв — битый мужик, он знает, что ему в ватаге дорога только вниз. Атаман его на дно опустил после нашей драки, и подняться ему уже не дадут. Что ему остаётся?

Волк нахмурился, но промолчал, и я продолжил:

— Бежать в лес? Там его волки сожрут раньше, чем он до ближайшего жилья доберётся. Остаться здесь и гнить на побегушках до конца дней? Крыв слишком горд для этого. А вот к князю прийти — это другое дело.

— Изяслав сажает на кол таких, — возразил Волк. — Крыв не дурак, он знает, что его там ждёт.

— Если придёт с пустыми руками — сядет на кол, а если принесёт князю наше оружие? Горшок с громовой смесью, от которой лодки в щепки разлетаются? Думаешь, Изяслав не простит ему всё на свете за такой подарок?

Волк замолчал. Он был упрям, как все старые бойцы, но дураком никогда не был.

— Допустим, — сказал он наконец. Голос его был всё ещё недовольным, но уже без прежней злобы. — Допустим, ты прав. Что предлагаешь?

Гнус выбрал этот момент, чтобы подать голос:

— Может, хватит тут шептаться, как бабы на базаре? Пойдём к Атаману, пусть он решает. Это его дело, не наше.

— Атаман сейчас спит, — сказал я. — И будить его с догадками я не собираюсь. Если Крыв невиновен, мы зря поднимем шум и выставим себя дураками, а если виновен — он учует тревогу и затаится. Нам нужно взять его с поличным.

— И как ты собираешься это сделать? — спросил Волк.

Я огляделся по сторонам, прикидывая диспозицию. С одной стороны — частокол и дальние сараи, с другой — тропа к реке и причалы. Если Крыв решит бежать, у него два пути: либо к «Плясуну», либо к большой лодке, если поднимет пленных.

— Расставим посты, — сказал я. — Гнус, ты сядешь на тропе между сараями и рекой. Если кто-то пойдёт ночью — увидишь. Рыжий, ты караулишь у порохового сарая. Если Крыв полезет за горшком — там его и возьмём.

— А ты? — спросил Волк.

— Я с Бесом буду у воды, в ивняке у самого берега. Если он всё-таки доберётся до лодки — мы его встретим. А ты ближе к другой стоянке сядешь, чтобы «Плясуна» видеть.

Волк помолчал, взвешивая предложение.

— Ладно, Кормчий, — сказал он наконец. — Будь по-твоему, но если твой каторжник нас дурит, и мы зря проторчим всю ночь, я тебе это припомню.

— Договорились, — кивнул я. — Занимайте позиции. И тихо, чтобы никто в Гнезде не заметил.

Гнус что-то проворчал себе под нос, но послушно двинулся в сторону сараев. Рыжий молча кивнул и растворился в темноте, как призрак. Волк задержался на мгновение, буравя меня взглядом, потом хмыкнул и пошёл к берегу, на ходу проверяя нож за поясом.

Мы с Бесом остались одни.

— Спасибо, Кормчий, — тихо сказал он. — Что поверил.

— Не благодари раньше времени, — я похлопал его по плечу.

Бес кивнул, и лицо его стало решительным.

— Он выйдет, — сказал он. — Я таких насмотрелся на каторге. Он выйдет.

Я не стал спорить. Повернулся и зашагал к реке, где нам предстояло провести долгую ночь.

Сарай у самой воды был старый, покосившийся, с дырами в крыше, сквозь которые виднелось ночное небо.

Мы с Бесом устроились у щели в стене, через которую просматривались мостки и кромка воды. Я привалился спиной к бревну, накинув на плечи рогожу. Бес сидел рядом, уставившись в темноту немигающим взглядом. Рыбацкая лодка покачивалась у причала, и рогожа на вёслах лежала нетронутой.

Волк засел отдельно, в ивняке у мостков. Растворился в темноте так, что его было не различить.

Время тянулось как смола.

Луна выныривала из-за облаков и пряталась снова. Река казалась чёрной. Где-то плеснула рыба, скрипнула ветка под ветром, залаяла и смолкла собака. Костры в Гнезде давно прогорели, и над берегом стояла плотная тишина.

Прошёл час. Другой. Третий. Ноги затекли, спина ныла, холод пробирался под одежду. Бес сидел неподвижно и только иногда поворачивал голову на какой-то звук.

Мостки оставались пустыми.

Вскоре темнота начала сереть. За частоколом заорал петух, и ему ответил другой. Небо над рекой наливалось розовым.

Крыв не пришёл.

Снаружи захрустели шаги, и в дверном проёме вырос Волк. Он отряхнул росу с плеч и посмотрел на нас так, что Бес невольно отвёл глаза.

— Ну что, умники? — голос Волка был как наждак. — Побежал ваш Крыв? Дождались?

Он сплюнул на земляной пол и шагнул к Бесу.

— Я, значит, всю ночь в кустах мёрз, жопу отморозил, а этот засранец дрыхнет себе в тепле и в ус не дует. Ты мне, каторжник, лапшу на уши вешал? Время моё тратил?

Бес молчал, сжав челюсти. Он знал, что оправдываться сейчас — только хуже делать.

— Может, ты с ним заодно, а? — Волк навис над ним. — Может, это ты нас в сторону увёл, пока Крыв своё дело делал?

— Волк, заканчивай. Хватит, — сказал я.

Волк повернул ко мне голову.

— Чего хватит? Он нам всем ночь испортил своими байками. За это отвечать надо.

— Ответит, но не сейчас и не тебе. Ты, Волк, нормальный вроде, но иногда шлея тебе под хвост как попадёт, так хоть отливай. Бес нам в городе помогал. В бою спина к спине стоял. Или ты забыл? Стал бы он напрасно бучу поднимать? А если бы пошёл Крыв что тогда? — я глянул на Волка.

Волк прищурился, и несколько ударов сердца мы смотрели друг на друга. Потом он хмыкнул, отступил на шаг и махнул рукой.

— Ладно, Кормчий. Вы можете хоть все ночи здесь просидеть, но я больше вам помогать не стану. Бывайте.

Он развернулся и вышел из сарая, громко хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха.

Мы с Бесом остались одни. За стеной разгоралось утро, и река блестела под первыми лучами солнца.

— Он побежит, Кормчий, — сказал Бес тихо. — Я знаю, что видел.

— Верю, — ответил я. — Пошли спать. Подумать надо как его брать.

Гнус и Рыжий ждали нас у колодца.

Оба выглядели так, будто их всю ночь волочили по грязи, а потом ещё и побили для верности. Гнус был зелёный от недосыпа, под глазами набрякли мешки, а драная овчина на плечах промокла от утренней росы. Рыжий смотрелся получше, но тоже не сахар.

Едва завидев нас с Бесом, Гнус рванул навстречу. Лицо его перекосило от злости.

— Ну что, дождались⁈ — он ткнул пальцем в грудь Бесу. — Побежал твой Крыв⁈ Я всю ночь в кустах просидел, комарьё сожрало, а этот хромой ублюдок дрыхнет себе в тепле!

Бес молчал, глядя куда-то мимо Гнуса.

— Ты нам байки травил, паря! — Гнус схватил его за грудки и встряхнул. — Лапшу на уши вешал! Мы тебе поверили, как дураки, а ты…

— Отпусти, — сказал я негромко.

Гнус обернулся, и в глазах его полыхнула обида.

— А ты, Кормчий, тоже хорош! Притащил этого… — он сплюнул под ноги, подбирая слово, — … этого перебежчика, и мы должны ему верить⁈ Да он, может, Крыва подставить решил!

— Это Волк уже говорил, — ответил я. — У тебя что-то новое есть?

Гнус задохнулся от возмущения, но сказать ему было нечего. Он разжал пальцы и отступил на шаг, тяжело дыша.

— Ты, Гнус, следи за языком, — я ткнул пальцем ему в грудь. — Мы одно дело делаем, а ты оскорбления кидаешь как помелом машешь, — я хмуро смотрел ему в глаза. — Я б на месте Беса тебе уже рожу-то набил. А если окажется, что прав Бес? Ответишь за оскорбления?

Гнус надулся. Понимал, что лишнего спорол, но и заднюю включать ему не хотелось. Наконец, он выдохнул.

— Извини, Бес. Я не со зла. Просто… обидно вот так просидеть…

Бес хмуро глянул на него и ничего не ответил. Только головой покачал

Рыжий стоял в стороне, молчал и смотрел на Беса с прищуром, будто прикидывал, врёт тот или нет.

— Идите спать, — сказал я. — Оба. Толку от вас сейчас никакого, только злость одна.

Гнус открыл рот, собираясь возразить, но Рыжий положил ему руку на плечо и мотнул головой в сторону изб. Гнус скрипнул зубами, бросил на Беса ещё один взгляд и пошёл прочь. Рыжий двинулся следом, и вскоре они скрылись за углом поварни.

Мы остались вдвоём.

— Пошли, — сказал я Бесу. — Надо кое-что проверить.

Мы дошли до порохового сарая молча. Гнездо просыпалось — где-то скрипнула дверь, забрехала собака, женщина заругалась на детей. Обычное утро, как будто и не было этой бессонной ночи.

Я присел на корточки и разглядел щель между дужкой и петлёй.

— Видишь? — я ткнул пальцем в щепку, торчавшую ровно так, как я её вставил. — Не тронуто. Сюда он не совался.

Бес стоял рядом, сжав кулаки. Парень злился — на себя, на Крыва, на всю эту проклятую ночь, которая ничего не дала, кроме позора и насмешек.

— Сука, — процедил он сквозь зубы. — Я же видел. Своими глазами видел, как он уключины мазал.

Он резко развернулся и пошёл вокруг сарая, пиная по дороге комья земли и какой-то мусор. Я не стал его останавливать — пусть выпустит пар, иначе взорвётся в неподходящий момент.

Бес скрылся за углом, и несколько мгновений было тихо. Потом оттуда донёсся его напряжённый голос:

— Кормчий. Иди сюда. Быстро.

Я обошёл сарай и увидел Беса. Он стоял на коленях у задней стены, там, где доски снизу подгнили от сырости, и пальцем водил по щели между ними.

— Гляди, — сказал он, когда я подошёл.

Одна из досок была сдвинута в сторону. Не сильно, но щель между ней и соседней зияла явственно. Земля под доской была примята.

— Он был здесь, — выдохнул Бес. — Сука, он был здесь, Кормчий. Пока мы у реки сидели, он с другой стороны зашёл. Или до этого лазил в сарай, отодвинув доски, а не через дверь.

Я присел рядом, провёл пальцем по царапинам. Свежие, это точно.

— Значит, нору проделал себе и решил наши горшки умыкнуть, — сказал я, прошел в сарай, пересчитал горшки, потом вернулся. — Возможно, он провозился, понял, что не успеет до рассвета, и ушёл. Или засаду почуял и решил не рисковать.

— Но он приходил! — в голосе Беса звенело торжество, смешанное со злостью. — Я не врал, Кормчий! Он готовит побег, я же говорил!

— Говорил, — я поднялся и отряхнул колени. — И оказался прав, но об этом пока никому ни слова.

Бес посмотрел на меня с непониманием.

— Почему? Гнус там языком чешет, что я байки травлю. Надо ему показать…

— Не надо. Чем меньше народу знает, тем лучше. Крыв хитрый, он может услышать, что его раскрыли, и тогда либо затаится, либо рванёт прямо сейчас, пока мы не готовы. Нам нужно, чтобы он думал, что засада провалилась и все успокоились.

Бес помолчал, переваривая. Потом медленно кивнул.

— Понял. Значит, пусть Гнус думает, что я трепло. Ну ничего, подождём.

— Именно. Сегодня ночью сядем у воды, только ты и я. Крыв увидит, что у сарая никого, лодки без охраны, и решит, что путь свободен. Тогда мы его возьмём. Можно было бы у сарая его подловить, но он же отбрешется. Не поверят нам.

Бес оскалился, и в глазах его загорелся голодный огонь.

— Возьмём, Кормчий. На этот раз возьмём.

— Иди спать, — сказал я. — Несколько часов хотя бы. Ночь будет длинной.

Бес ушёл уверенной походкой человека, который знает, что прав, и которому не терпится это доказать.

Я остался у сарая, глядя на сдвинутую доску. Крыв приходил. Значит, придёт снова.

К полудню я поспал от силы пару часов, но больше валяться не мог — голова гудела от мыслей, и тело само просилось на воздух.

Выбравшись из душной избы, я услышал странный звук — короткий свист, а потом далёкий всплеск где-то на реке. Следом прозвучала раскатистая ругань Бурилома, такая забористая, что даже вороны на соседней берёзе притихли и уставились вниз с любопытством.

Я пошёл на звук и вышел к причалам.

«Плясун» покачивался на воде в десятке шагов от берега. На палубе стоял Атаман, широко расставив ноги для устойчивости, и сжимал в руках длинный шест. Волк сидел на корме, придерживая потесь, и скалился так, что зубы блестели на солнце.

— Да не так, медведь косолапый! — орал с берега Щукарь, приложив ладони ко рту. — Ты его за спину заводи, а потом бей вперёд, как топором по бревну! Сверху вниз, сверху вниз!

Бурилом зарычал что-то неразборчивое, завёл шест за плечо и рубанул им воздух. Кожаная петля на конце раскрылась, и горшок вылетел из неё, описал кривую дугу и шлёпнулся в воду шагах в двадцати от лодки, подняв жалкий фонтан брызг.

— Тьфу, пропасть! — Атаман швырнул шест на дно лодки. — Что за дурость⁈ Я топором человека надвое разваливаю, а эта палка меня слушаться не желает!

— Потому что ты дёргаешь, — крикнул Щукарь. — Не дёргай! Плавно веди, а в конце хлёстко бей! Кольцо само соскочит, когда надо!

Я спустился к мосткам, где была привязана долблёнка, и погрёб к ним. Волк заметил меня первым и махнул рукой.

— О, Кормчий! Давай сюда, полюбуйся на нашего Атамана. Он уже шестой горшок топит, и ни один дальше тридцати шагов не ушёл.

Я перебрался на палубу и поднял шест. Дерево, гладко оструганное, в полторы сажени длиной. На конце — зарубка, за которую цеплялось кольцо кожаной петли. Один конец петли был привязан к древку, а второй держался только на этом кольце. Дёрнешь резко — кольцо соскользнёт с зарубки, петля раскроется, и всё, что в ней лежало, полетит вперёд.

Рядом на дне валялись кривые горшки — брак от Пахома, набитый сырым речным песком. По весу точно такие же, как боевые, с начинкой.

— Покажи, как надо, — буркнул Бурилом, отступая в сторону. — А то этот дед с берега только орать горазд, а сам небось и поднять эту дуру не сможет.

Я взял одну болванку и уложил её в петлю. Примерился. Лодка покачивалась на волне, и это добавляло сложности — на твёрдой земле было бы проще, но в бою они будут стоять на палубе, а значит, и учиться надо на воде.

Я завёл шест за спину, чувствуя, как тянет руки тяжесть горшка на конце. Потом качнулся вперёд и плавно ударил, но с нарастающим ускорением, как бьют колуном по чурке. Сверху вниз, от плеча через всё тело.

В нижней точке кольцо соскочило с зарубки, петля раскрылась, и болванка ушла вперёд. Она свистнула, набирая скорость, описала пологую дугу и плюхнулась в воду далеко за пределами того места, куда попадал Бурилом.

Волк присвистнул и привстал с кормы.

— Это сколько будет? Шагов сорок?

— Около того, — я вернул шест Атаману. — И это я с моими силёнками. Ты, Бурилом, если поймёшь движение, будешь класть на сотню. Главное — не дёргать. Веди плавно, набирай скорость, и в конце хлёстко, как плетью. Кольцо само соскочит, когда древко пойдёт вниз.

Атаман принял шест и посмотрел на него как охотник смотрит на новый лук, который ещё не приручил, но уже чует в нём силу.

— Ещё раз покажи, — сказал он. — Медленно. Где замах начинать и когда бить.

Я взял другую болванку и стал показывать, разбивая движение на части. Шест за спину, вес на заднюю ногу. Потом качаешься вперёд и бьёшь, перенося вес на переднюю ногу. Руки идут из-за спины сверху вниз, как при рубке дров. В конце, когда шест уже почти вертикально, кольцо само слетает с зарубки, и вся сила уходит в снаряд.

Бурилом слушал, кивал, щупал пальцами зарубку и кольцо. Потом взял шест, уложил болванку в петлю и попробовал снова. На этот раз движение вышло чище — он не дёрнул, а провёл, и горшок улетел шагов на сорок, может, чуть больше.

— Уже лучше, — Волк поднялся и потянулся к шесту. — Дай-ка мне теперь.

Они принялись метать по очереди горшки и камни, и с каждым броском дело шло всё лучше. Лодка покачивалась, добавляя сложности, но оба быстро приноровились держать равновесие и бить в момент, когда палуба шла вверх, а не вниз. Щукарь орал с берега указания и отмечал места падения, выкрикивая расстояние.

На берегу начала собираться толпа. Мужики, женщины, детвора — все глазели на невиданную забаву, и когда очередной горшок или камень рассекал воздух и падал в воду, поднимая столб брызг, детишки визжали от восторга.

— Это что ж такое будет, Кормчий? — спросил кто-то из толпы. — Горшки во врага швырять?

— Горшки, — усмехнулся я. — Только начинка в них будет погорячее каши.

Народ притих. Все видели, что стало с лодкой на косе, когда рванул первый горшок с громовой смесью. Теперь они смотрели на летящие болванки другими глазами.

Бурилом метнул очередную, и на этот раз она ушла далеко — шагов на шестьдесят, не меньше. Атаман заревел от восторга и потряс шестом над головой.

— Вот так! Вот так надо, псы! Ещё немного — и буду класть куда захочу!

Я перебрался обратно в долблёнку и погрёб к берегу. У меня были другие дела.

Вечером Бес ждал меня за кузней, как договаривались. Он тоже немного поспал, и глаза его уже не были такими красными, хотя усталость никуда не делась.

— Готов? — спросил я.

— Готов, Кормчий. Что берём?

— Самострелы и один горшок на всякий случай.

Бес кивнул. В его глазах мелькнуло понимание. Если Крыв пойдёт к лодке один, мы возьмём его тихо, но если он поднимет пленных и попробует угнать рыбацкую лодку, самострелами толпу не остановишь.

— Сегодня ночью садимся у самой воды, — сказал я. — Только ты и я. Крыв думает, что засада провалилась и все успокоились. Он выйдет.

— Выйдет, — согласился Бес. — Крысы всегда бегут. Рано или поздно.

Мы разошлись готовиться.

Облака закрыли луну и из-за этого ночь была темная хоть глаз коли. Мы с Бесом сидели в прибрежном ивняке. Речная вода плескалась в десяти шагах.

Совсем недалеко от места нашей засады покачивалась рыбацкая лодка. Пронизывающий холод вытягивал остатки тепла из затекших мышц. Взведенный самострел лежал на коленях. Деревянный приклад упирался в живот. Я кутался в овчину и поглаживал пальцами металл спускового рычага. Рядом покоился боевой горшок со смесью. Этот смертоносный снаряд оставался моим последним доводом на случай провального расклада.

Костяная трубка грела грудь сквозь ткань рубахи. Спрятанная от воды и ветра веревка тлела внутри. Я трижды проверил эту нехитрую конструкцию перед выходом. Если горшок нам понадобится, а мы его не запалим, то вся возня будет напрасной.

Бес сидел справа. Он дышал настолько тихо, что я скорее угадывал его присутствие по легкому напряжению воздуха. Только иногда во тьме поблескивали его глаза, когда он поворачивал голову ко мне.

Бес чуть пошевелился и огладил приклад своего самострела.

— Кормчий, — едва слышно прошептал он. — Диковинная штука. Я о таких только слышал. Ваша работа?

— Придумка моя, — тихо ответил я. — Само оружие вместе с мужиками сладили.

Бес удивленно выдохнул.

— Думу думаю, — кое слышно произнес каторжник, глядя на темную реку. — Ты зачем с этими разбойниками сидишь? У тебя золотые руки и голова. Мог бы давно уйти. Наловил бы ценной рыбы, продал на городском торге или в найм пошел к богатому купцу. Жил бы сыто. Зачем тебе с разбойниками сидеть? Головой рисковать.

Я издал короткий смешок.

— Жить сыто и спать сладко под чужой крышей? — спросил я. — Куда я уйду, Бес? Кто я в этом диком мире без собственной силы? Никто. Одиночка здесь — это легкая добыча. Да ты и сам это знаешь. Если я приду к знатному боярину или купцу со своим талантом, он не станет мне другом, а наденет на мою шею железный ошейник и заставит работать до самой смерти за корку хлеба.

Бес внимательно слушал.

— Мне не нужна чужая конура, — продолжил я, очень тихо. — Мне нужна верная стая. Я не собираюсь вечно прятаться по кустам. Каждая моя придумка — это кирпичи в стене моей будущей власти. Я вооружу парней меткими самострелами, дам им огненное зелье и построю флот, равного которому не видела эта река.

Бывший каторжник округлил глаза, переваривая мои слова.

— Мы взяли княжью соль всего один раз, — сказал я, глядя в сторону причалов. — И теперь Изяслав пустил по нашему следу речных псов. Ты сам ворочал веслами на его кораблях и знаешь их звериную хватку. Прятаться в болотах бессмысленно. Единственный способ выжить и взять своё — это выйти на юг и самим стать хищниками. Мы будем брать богатых бусурманских купцов. Мы заберем их звонкое золото. Я стану новой силой на этих берегах, а Бурилом и остальные парни станут моими клыками.

— Я видел, как ваша «Навь» вчера шла, — прошептал он. — Она против ветра летела как бешеная птица. Щукарь до сих пор через плечо сплёвывает, когда на нее смотрит. Но бусурманы на огромных ладьях ходят. У них наемная стража в стальных доспехах стоит. Как мы их возьмем?

— Скорость и огонь, — ответил я. — «Навь» даст нам маневр. Мы будем бить оттуда, где нас не ждут. Самострелы, огненное зелье скорость и напор. Мы будем бить и уходить, Бес.

Бес долго молчал. По камышам прошел резкий порыв ветра.

— Я разных людей видел, — наконец произнес он. — Слабые гнули спину под чужим кнутом. Сильные сами брали власть. Ты высоко метишь, Кормчий. С таким дерзким размахом мы либо речными владыками станем, либо наши пустые головы на острых кольях украсят частокол.

Он повернулся ко мне.

— Ты единственный, кто поверил моим словам про Крыва, — твердо сказал Бес. — Ты меня прикрываешь и взял в команду. Я тебе верный долг отдаю. Куда ты пойдешь, туда и я шагну. К бусурманам, в саму бездну неважно. Пока я жив, моя спина прикроет твою спину.

Я молча кивнул, принимая этот мужской обет.

Остывшие костры давно прогорели. Запах золы смешивался с речной сыростью. Небо над лесом сохраняло черноту, но я кожей чуял близкий рассвет. Время тянулось бесконечно. На стремнине изредка плескалась крупная рыба. Больше ничто не нарушало тишину.

Звук пришел со стороны дальних сараев. Размокшая земля зачавкала под множеством ног. Люди ступали осторожно и шли от изб прямо к нам. Я перестал дышать. Бес подобрался и перехватил самострел поудобнее.

Луна, на пару мгновений выглянула из-за туч, залив берег бледным светом. Из тьмы вынырнули человеческие тени.

Впереди прихрамывал Крыв. Предатель опирался на деревянную палку. За ним шли остальные. Я принялся считать. Один второй, третий. Одиннадцать. Всех вывел, сука.

Двое из них тащили на горбу мешки, в которых при каждом шаге стучала обожженная глина.

Тварь хромоногая. Всё-таки нашел способ вытащить и, судя по натужному дыханию носильщиков, спер не один горшок, а штук десять. Решил притащить Изяславу целый арсенал, чтобы жизнь свою поганую подороже продать.

До воды оставалось шагов двадцать. Крыв, по-змеиному зашипел, подгоняя толпу:

— Шевелитесь, псы, пока пастухи дрыхнут. Резвее грузимся, за перекатом воля.

Я медленно поднял самострел. Деревянный приклад привычно уперся в плечо. Одиннадцать отчаявшихся рыл шли против нас двоих. Я не собирался отдавать им наше оружие.

Гранёным жалом болта поймал грудь носильщика, который тащил мешок с огневым запасом. Мои пальцы легли на рычаг. Я выдохнул воздух и плавно нажал.

Тетива сухо щелкнула. Приклад привычно толкнул плечо. Стальной болт со свистом ушел во тьму. В этот миг идущий впереди пленный споткнулся о прибрежную корягу. Он качнулся вбок и полностью загородил собой носильщика. Болт вошел ему под ключицу. Мужик коротко всхлипнул, рухнул на колени и завалился лицом в прибрежную грязь.

— Засада! — взвыл Крыв. — К лодке, живо!

Слева раздался второй щелчок. Болт ударил в грудь второму носильщику. Мужик дернулся всем телом, выронил мешок и упал ничком. Горшки в мешке опасно громыхнули. Не побились бы.

Первый носильщик бросился в сторону кустов. Он пытался обойти нас и проскочить к лодке.

Из ивняка с рыком вылетела знакомая фигура. Я с удивлением опознал Гнуса. Он с налету ударил беглеца рогатиной в грудь. Мужик охнул и повалился навзничь, уронив свою ношу. Глиняные горшки опасно и громко стукнули друг о друга.

Рыжий выскочил следом с топором наперевес. Второй пленный кинулся на него с голыми руками. Рыжий коротко взмахнул и мужик осел на землю, схватившись за развороченное бедро.

— Куда попёр, гнида⁈ — прохрипел Гнус, выдёргивая рогатину из тела. — Это наше добро!

Я оторопело смотрел на них, пытаясь понять, откуда они взялись. Эти двое должны были дрыхнуть в избе после провальной ночи.

Но времени на раздумья не оставалось. Крыв и выжившие пленные ломились к лодке. Они расталкивали друг друга локтями и скользили в грязи. Хромой ублюдок первым добежал до берега, рыбкой перевалился через борт и хрипло заорал, подгоняя остальных. Княжьи люди посыпались за ним следом.

Им оставалось оттолкнуться от берега на стремнину и все.

Самострел тут не пляшет. Семь здоровых рыл против одного болта. Пока натяну тетиву — они уйдут в туман.

Моя рука сама нырнула за пазуху. Костяная трубка прыгнула в ладонь. Я рванул деревянную пробку зубами, резко дунул в отверстие. Спрятанная веревка вспыхнула багровым глазом.

— Бес, бери горшок! — рявкнул я.

Парень понял всё влет. Он подхватил глину с земли обеими руками. Я ткнул раскаленным трутом прямо в шнур торчащий из горловины. Фитиль яростно зашипел, плюнув мне в лицо снопом едких искр. В нос ударила кислая вонь.

— Пошел! — выдохнул я.

Бес рванул с места как спущенный с цепи волкодав.

Крыв на корме уже орал «Толкай!», когда Бес вылетел из ивняка на открытый берег. Его ноги молотили по мокрому песку, поднимая грязь. Шипящий шнур в его руках разбрасывал рыжие брызги огня, освещая искаженное злобой лицо бывшего каторжника.

Лодка оторвалась от берега.

Бес с разбегу влетел по колено в ледяную воду.

Крыв обернулся. Увидел несущегося к нему Беса с огнем в руках и истошно заорал, замахнувшись веслом.

Но Бес успел. Он примерился и с силой швырнул шипящий горшок прямо в середину лодки, в самую гущу перепуганных людей.

— Ложись! — заорал я дурным голосом.

Бес пластом рухнул в воду, инстинктивно закрыв голову руками. Я тоже вжался в холодный прибрежный песок, крепко зажмурился и на всякий случай разинул рот, ожидая удара.

Рвануло не сразу. Прошла пара томительных мгновений, пока огонь с фитиля добрался до пороховой мякоти, а затем ночную тишину разорвал мощный грохот.

По ушам ударило знатно — в голове мгновенно поселился противный, тонкий звон. Лицо обдало горячим воздухом и вонью паленой шерсти, а следом в грязь вокруг нас зашлепали куски лодки и земли.

Я приподнялся на локтях и потряс гудящей головой. Судя по силе хлопка, да не одного, а трех, ударивших по очереди, и количеству огня, Крыв и его псы успели распихать пару украденных горшков со «смертью» себе за пазухи, чтобы уж наверняка унести добро. Брошенный Бесом горшок просто запалил эту пороховую бочку, и они сработали один за другим.

Деревянную посудину разворотило в хлам. По воде быстро расплывались огненные пятна горящей смолы, выхватывая из темноты рваные обломки бортов и мертвецов.

Сизый дым плыл над самой водой, едко воняя кислым пороховым перегаром.

— Бес! — крикнул я, пытаясь перекричать звон в собственных ушах.

У самой кромки воды зашевелилась темная фигура. Бес медленно поднялся на колени, отплевываясь от грязной воды. Парень мотал головой, как оглушенный пес, но был жив и цел.

Я перевел взгляд на догорающие в воде обломки. Искать там Крыва бессмысленно. Жадная крыса сама прижала к груди свою погибель, и река с готовностью забрала этот долг, не оставив предателю даже могилы.

Хлопнули двери, заголосили со страху женщины, испуганно заплакали дети и следом берег содрогнулся от топота десятков ног, спешащих к воде.

Первым из темноты выскочил Бурилом.

Атаман несся босиком, в одних портках, сжимая в кулаке топор. Борода всклокочена, глаза дикие, на широкой груди блестит холодный пот. За ним, путаясь в ногах и на ходу натягивая порты, валила ватага. Волк вылетел в одной длинной рубахе, держа свой верный нож. Дубина волок по земле деревянную колоду. Лыко выскочил голый по пояс, зато с рогатиной наперевес. Всё Гнездо, разбуженное ночным грохотом, высыпало к реке.

Бурилом резко осадил шаг у самой кромки воды. Он уставился на догорающие обломки, на изувеченные куски тел, которые медленно крутило на стремнине, на рыжие пятна горящей смолы. Потом перевел взгляд на меня — чумазого и оглушенного, сидящего в прибрежной грязи.

— Вы чего тут устроили, поганцы⁈ — заревел Атаман так, что с далеких деревьев с шумом сорвались ошалевшие птицы, которые не успели свалить после взрыва. — Нас княжья рать жжет⁈

Я попытался встать, но ноги слушались плохо. В ушах всё еще стоял противный, тонкий звон, и яростный рык Бурилома доносился будто сквозь плотный войлок.

— Рыбу глушили, Атаман, — сипло выдавил я, кивнув в сторону дымящейся воды. — Вон, друзья наши, оглохли вконец.

Бурилом проследил за моим взглядом. Увидел месиво, покачивающееся в свете догорающей смолы. Лицо его медленно каменело, пока до него доходил смысл увиденного.

— Это кто ж там плавает? — спросил он уже тише и опустил топор.

— Крыв, — зло сплюнул Гнус, выбираясь из прибрежных кустов. — И княжьи пленные. Эта падаль хромая хотела к Изяславу сбежать, да наше огненное зелье прихватить.

Волк протолкался вперед, хмуро разглядывая то, что осталось от большой лодки. Посмотрел на Беса, который сидел по пояс в ледяной воде и всё ещё тряс контуженной головой. Потом на меня и снова на черную реку.

— Вы их прямо на воде рванули? — спросил ушкуйник. В его голосе проскользнуло невольное уважение.

— Бес рванул, — я кивнул на парня. — Рука у него верная.

Бурилом молчал, тяжело дыша и переваривая услышанное. Ватага за его спиной тоже притихла, с ужасом глядя на то, что «смерть» Кормчего делает с людьми и крепким деревом.

— Там еще двое немножко живых, — подал голос Рыжий, кивнув в сторону тропы. — Одного Кормчий из самострела снял, другого Гнус рогатиной приложил. И мешки с горшками целые, мы отбили.

Атаман посмотрел на связанных беглецов, на спасенные горшки, потом снова перевел взгляд на дымящуюся реку и на нас с Бесом. Грудь его дернулась. И вдруг он раскатисто расхохотался. Эхо его смеха покатилось над темной водой.

— Рыбу глушили! — выдохнул он, утирая лицо свободной рукой. — Ну ты и сукин сын, Кормчий. Знатно вы порыбачили!

Рассвет наползал медленно, будто сама заря не хотела смотреть на то, что творилось у берега.

Останки лодки покачивались на мелкой волне, путаясь в камышах и прибрежных корягах. Кое-где ещё тлели куски дерева, и над рекой стоял удушливый дух — несло горелой смолой, жжёной серой и тошнотворно-сладким запахом палёного мяса.

На берегу царила суета. Мужики, матерясь, лезли в воду с баграми и рогатинами, цепляя то, что осталось от лодки и беглецов.

— Тащи, леший тебя дери! — хрипел Дубина, выдирая из камышей почерневший кусок борта.

— Сюда давай! И падаль эту цепляй, пока на стремнину не унесло! — рявкнул Лыко, подцепляя крюком кусок чьей-то одежды.

Мужики зло сплёвывали в воду, проклиная Крыва и его жадность.

Атаман с Волком тем временем обследовали на берегу мешки, набитые глиняными горшками. Они подбирали их прямо там, где упали убитые Гнусом и Рыжим носильщики.

— Осторожнее, — рыкнул я, подходя ближе. — Не дрова кидаете. Надеюсь, целы наши горшки. Если глина побилась — весь труд насмарку.

— Не учи, Кормчий, — огрызнулся Волк, бережно опуская свою ношу на землю. — Не звенело внутри, мы аккуратно несли.

Я стянул верёвку с горловины первого мешка и запустил руку внутрь. Горшки сидели плотно, переложенные соломой. Я достал один, осмотрел. Трещин вроде бы нет. Понюхал горловину — кислым не тянет, значит, наше зелье не просыпалось. Добро уцелело.

— Сколько там? — спросил Бурилом, вырастая за спиной.

— В этом восемь, — я затянул узел и потянулся ко второму мешку. — Сейчас погляжу.

Во втором оказалось девять штук. Итого семнадцать горшков из тех двадцати, что парни успели налепить. Одним мы лодку подорвали, а два рванули вместе с Крывом и его псами. Сволочи сами себе погребальный костёр сложили.

— Семнадцать, Атаман, — доложил я, поднимаясь с колен. — Хватит на наше дело. Припухли бы мы, если бы часть побилась.

Бурилом кивнул, но широкое лицо его оставалось мрачным, как осенняя туча.

Чуть поодаль сидел Гнус и хмуро разглядывал свою руку. Рукав рубахи был располосован от локтя до самого запястья. В прорехе багровела длинная резаная рана, уже затянувшаяся тёмной кровяной коркой.

— Это откуда прилетело? — спросил я, кивнув на порез.

Гнус сплюнул.

— Тот пёс княжий, которого я рогатиной в грудину приложил. Думал, он дошёл уже, а он живучий оказался. Крыв ему засапожник сунул, видать. Я к нему нагнулся проверить, дышит или нет, а он из-под себя железо выхватил и полоснул снизу вверх. Чуть кишки мне не выпустил, тварь.

— И что с ним?

— А что с ним, — Гнус пожал плечами, кривясь от боли. — Рыжий ему топором башку успокоил. Теперь точно не дышит.

Рыжий молча кивнул, со спокойным лицом.

Я перевёл взгляд на второго пленного, который лежал у самого берега с моим болтом под ключицей. Он уже не шевелился. По восковой бледности заострившегося лица было ясно — отмучился. Видать, гранёное железо порвало важную жилу, и пока мы возились с мешками в темноте, мужик тихо истёк кровью в прибрежную грязь.

Допрашивать некого. Да и о чём спрашивать? Что хромой ублюдок Крыв подбил их на побег? Мы это и так поняли.

— Добро несите в тепло, — приказал Бурилом, отворачиваясь от реки. — Горшки в сухое место, под замок. Потом пересчитаем ещё раз. И Беса уводите, пока он в воде совсем не околел и дуба не дал.

Я повернулся к парням.

— Гнус, Рыжий. Берите мешки, — скомандовал я. — Знаете что делать.

Рыжий молча закинул топор за пояс и бережно подхватил мешок потяжелее. Гнус, кривясь от боли в располосованной руке, ухватил второй здоровой пятерней.

Пока они брали мешки, я подошёл вплотную.

— А теперь скажите мне, — негромко произнес я, поравнявшись с ними. — Вы какого лешего приперлись на берег? Вы же сами на Беса плевались, мол, байки он травит и брешет не по делу.

Гнус хмыкнул, осторожно переступая через склизкую корягу.

— Спали мы, как же. Я на лавке ворочался, злоба брала, а этот, — он кивнул на идущего рядом Рыжего, — вообще уселся в темноте и топор точить начал. Вжик-вжик, аж по мозгам скребет. Ну я не выдержал, говорю: чего мы тут сидим, пока вы там на берегу мерзнете? А вдруг каторжник правду сказал, и Крыв правда пойдет? Бросить вас вдвоем… Не по-братски это, Кормчий. Одним делом теперь повязаны.

Рыжий кивнул, подтверждая слова друга, и перехватил мешок поудобнее. Я усмехнулся про себя. Эти двое, ворчливые и упрямые, оказались настоящими боевыми братьями, которые своих в беде не бросают.

Мы остановились на полпути, оборачиваясь к реке. Там, у самой кромки ледяной воды, стоял промокший до нитки Бес. Его била крупная дрожь. Толпа ватажников, сбежавшаяся на взрыв, расступалась перед ним, но мужики смотрели уже не как на чужака или презренного портового раба. В их взглядах читалось признание. Они поняли, что этот худой, трясущийся от холода парень только что спас их Гнездо от княжьего удара.

Из толпы шагнул Волк. Опытный ушкуйник, который называл его пустобрёхом, подошел вплотную. Бес напрягся, исподлобья глядя на бойца, но Волк хмуро посмотрел на догорающие на волнах обломки лодки, потом перевел взгляд на Беса.

— Прав ты оказался, — громко, так, чтобы слышала вся притихшая ватага, произнес Волк. — И рука у тебя не дрогнула с огнем в реку прыгать. Зря я на тебя наговаривал. Достойный поступок.

Волк протянул свою ладонь. Бес на мгновение опешил, не веря своим глазам, а затем крепко пожал её. Топор войны зарыт.

В избе Атамана было тепло и сумрачно.

Бес стоял у печи, прижавшись спиной к горячим камням. Мокрая одежда парила, от парня поднимался сизый дымок, будто он сам вот-вот займётся огнём. Зубы его мелко стучали, и он никак не мог унять эту дрожь, хотя жар от печи шёл такой, что впору было отодвигаться.

Бурилом сидел за столом, упершись локтями в тёмные от времени доски. Перед ним стоял ковш с брагой, но Атаман к нему не притрагивался. Он смотрел на Беса.

Волк притулился у стены, скрестив руки на груди. Я стоял у двери, привалившись плечом к косяку.

Тишина висела долго. Только дрова потрескивали в печи да стучали зубы Беса.

— Мог ведь сбежать, — наконец сказал Бурилом, цедя слова. — Суматоха, темень, все на берег глядели. Нырнул бы в кусты и был таков. Или с Крывом договориться мог, а потом от них подальше дёру дать. Почему с горшком полез?

Бес перестал трястись. Он поднял голову и встретился взглядом с Атаманом. Лицо у парня было серым от усталости, губа распухла там, где он её прокусил при взрыве, но глаза смотрели твёрдо.

— Куда бежать, Атаман? — спросил он хриплым голосом. — За лес? В первом же селе мытари петлю на шею накинут. К князю? Там меня ждёт кол или обратно на цепь, вёслами ворочать до смерти. Мне некуда бежать. Везде для меня одна дорога — в землю.

Он замолчал, сглотнул, собираясь с мыслями.

— А тут Кормчий мне поверил, когда свои же в рожу плевали. Кормил меня от пуза как своего. Сказал — ты мой человек, я тебя в обиду не дам. Первый раз за три года кто-то мне такое сказал. Обратился не как псу или скотине гребной, а как к человеку.

Бес перевёл взгляд на меня и улыбнулся с благодарностью.

— Кормчий мне горшок в руки сунул и сказал — беги. Я и побежал. Не думал даже. Он сказал, я сделал. Вот и вся недолга.

Бурилом молчал, не отводя взгляда от Беса. Потом кивнул, будто услышал то, что хотел услышать.

Волк оттолкнулся от стены и шагнул к бадье, что стояла в углу. Зачерпнул полный ковш браги, подошёл к Бесу и молча сунул ему в руки. Парень принял, глядя на Волка с непониманием, но тот уже отвернулся и вернулся на своё место у стены.

До Беса, наконец, дошло. Ковш из рук Волка означает, что Бес больше не пленник и не чужак. Теперь он ватажник, свой человек, которому доверяют спину в бою.

Бес поднёс ковш к губам и выпил одним глотком, не отрываясь. Потом утёр рот тыльной стороной ладони и поставил ковш на лавку. Руки у него больше не тряслись.

Бурилом допил свою брагу, грохнул ковшом об стол и поднялся.

— Лыко, — рыкнул он в сторону двери. — Бей в било. Зови всё Гнездо. Пора говорить о деле.

Било тревожно и резко зазвенело над Гнездом, созывая народ.

Ватага стягивалась к поляне у большого кострища. Ночной грохот поднял всех на ноги, и каждый понимал — просто так, по холодку, Атаман сход не собирает.

Я стоял у края поляны, плечом к плечу с Волком и Бесом. Гнус с Рыжим притулились чуть поодаль. Народу набилось много. Всё село пришло. Хмурые мужики с топорами за поясом, испуганные бабы, угрюмые старики. Детвору разогнали по избам. Разговор пойдёт такой, что детским ушам слушать негоже.

Бурилом вышел вперёд и встал у кострища. Он долго молчал, обводя ватагу тяжёлым взглядом. Ждал, пока стихнет шепоток и все уставятся на него.

— Вы все слышали ночью гром, — голос Атамана разнесся над поляной. — И многие видели огонь на воде. Хватит шептаться по углам. Говорю как есть. Крыв оказался гнидой. Выкрал из сарая огненное зелье и хотел уйти к Изяславу — купить себе жизнь. Кормчий с Бесом их перехватили. Лодку разнесло в щепу, Крыв и его псы пошли на корм ракам.

Толпа зашумела, запереглядывалась. Микула, стоящий близко, грязно выругался. Бурилом поднял ладонь, призывая к тишине.

— Но это только начало. Вы последние дни видели как мы лепим горшки. Щукарь с мужиками строил новый корабль. Никто из вас не знал для чего это все. Знали только, что князя бить. Теперь слушайте как это будет. Мы идём на «Плясуне» в Городец.

Толпа замерла.

— Подойдём по воде и закидаем княжьи боевые ладьи огненными горшками прямо в порту. Оставим Изяслава беззубым.

Тишину нарушил истошный бабий ах. Даже бывалые ватажники оторопели. Мужики переглядывались так, будто Атаман только что предложил им голыми руками медведя удавить.

— В Городец⁈ — выкрикнул из толпы хромой дед Силантий, стукнув клюкой о землю. — Да вы ж там ляжете все! Там гридней тьма! На верную смерть идёте!

— Не перебивай, отец! Дослушай сначала! — рявкнул Бурилом. Атаман обвёл толпу взглядом, вынуждая притихнуть.

— Да, в самое пекло! Потому что если мы их не сожжем сейчас, то скоро они придут сюда! Сожжём флот — выбьем нам отсрочку. У князя руки будут связаны, ему лодки по новой рубить придётся. Но это только отсрочка! Он обиду не забудет и как только построит первые корабли — обязательно придёт, — мужики закивали, соглашаясь с Атаманом. — Пока он зализывает раны, мы сразу идём на Прорву.

Народ оторопел еще больше. По глазам вытаращенным и открытым ртам это легко читалось. Одна новость веселее другой.

— Ищем проход, — чеканил Бурилом. — Режем бусурман, берём своё золото и ищем новое место для Гнезда. У нас будет на это время. Как вернёмся с добычей — вот тогда грузим скарб, баб, детей и уходим отсюда навсегда.

Ропот толпы мгновенно перерос в яростный, отчаянный гвалт.

— Избы бросать⁈ — взвыл один из мужиков, выступая вперёд и потрясая кулаками. — Мы их годами рубили! Пупы рвали! Да бабы с дитями в лесу от хворобы передохнут, пока мы новые венцы класть будем!

— Всё нажитое прахом! — подхватил кто-то из толпы, яростно сплёвывая. — Куда бежать-то, Атаман⁈ В болота⁈

— Да мы там с голоду сдохнем быстрее, чем от княжьих мечей!

Бурилом набрал в могучую грудь воздуха, чтобы рявкнуть, но тут встрял один из «белой кости». Он выскочил вперёд, тыча пальцем в нашу сторону.

— И на дело вы с кем идёте⁈ — заорал он, брызгая слюной. — Кормчего берёте — ладно, у него талан! Но Беса⁈ Каторжника портового⁈ Да он нас продаст первому же гридню в Городце за ломоть хлеба! Вы нам тут смерть пророчите, избы велите бросать, а сами с предателем в одной лодке плывёте!

Толпа загудела пуще прежнего, мужики угрожающе придвинулись. Бес побледнел и сжал кулаки, но он не отступил ни на шаг.

— Пасть закрой! — рыкнул Бурилом, перекрывая шум. — Бес ночью с огненным горшком на Крыва прыгнул! Своей кровью верность умыл! Он теперь ватажник, и кто попрекнёт его — будет со мной говорить! С топором в руке!

Гвалт чуть стих, но напряжение висело в воздухе. Страх потерять дома стоял поперёк горла, мешая им думать. Я скользнул взглядом по толпе и наткнулся на Дарью. Она стояла белая как полотно, комкая край платка. Рядом жалась Зоя. Её огромные, потемневшие от ужаса глаза, смотрели прямо на меня. Они обе взирали на этот бунт, понимая одно: мы уходим в самое пекло.

Я понял, что одного Атамана сейчас мало. Страх нужно бить надеждой. Угрозы Бурилома их не утешат, когда придётся бросать родные углы.

Я сделал шаг вперёд.

— Слушайте меня! — мой голос резанул по напряжённой тишине.

Ватага замерла. Народ на меня вытаращился с удивлением. Слово я ещё не брал никогда, но пришло время.

— Да, пупки развяжутся новые срубы ставить! — сказал я жёстко, глядя прямо в злые, усталые лица. — Да, придётся грызть землю. Но я даю вам слово, что найду вам такое место, куда ни одна княжья пакость на сто вёрст не пролезет! Хорошее место, раздольное! Мы не зря идём сначала сами! Добычу возьмём, место найдем и только тогда о переезде думать станем!

Я прошёлся взглядом по первым рядам.

— Найду заводь или остров в камышах, о котором даже лешие не знают! И проведу вас туда. Мы переедем только один раз! Один раз надорвём спины, поставим частокол, наладим жизнь, и больше ни одна тварь нас с места не сдвинет! Ни князь, ни бусурман. Слово Кормчего!

Я подождал, когда они переварят то, что я сказал.

Люди замерли, переглядываясь. Взгляды из затравленных становились упрямыми. Люди принимали тяжёлую реальность.

Бурилом посмотрел на меня с одобрением и повернулся к старому корабельщику.

— Щукарь.

Старик вздрогнул.

— Если мы не вернёмся, — голос Атамана стал безжалостным. — Если через две седмицы нас не будет… Значит, мы легли костьми. Пеплом пошли. Тогда ты берёшь Гнездо, грузишь всех в лодки и уводишь людей в леса. Ждать нельзя будет ни дня. Понял меня?

Щукарь медленно сглотнул и сдёрнул шапку.

— Понял, Атаман. Сделаю.

Горькая правда окончательно придавила ватагу к земле, но бунт угас. Люди смирились. Это был план смертников, которые покупали жизнь для остальных своей кровью.

— Лодку веду я, — Бурилом обвёл толпу взглядом. — Кормчий правит парусом и зельем. Волк идёт с нами и Бес тоже. Но на дело нужны ещё двое. Шестеро на «Плясуне» в самый раз.

Он замолчал. Я шагнул к Атаману и нашёл взглядом Гнуса с Рыжим. Они стояли плечом к плечу, переминаясь с ноги на ногу.

— Вы двое ночью не сдрейфили, — обратился я к парням. — Пришли сами, залегли в грязь и спину нам прикрыли. Мешки со «смертью» спасли.

Гнус почесал старый шрам на шее, Рыжий сжал топорище. Они чуяли что я сейчас скажу.

— Я хочу видеть вас на палубе, когда мы войдём в Городец, — закончил я. — Пойдёте со мной чужие корабли жечь?

Вся ватага смотрела на них. Одно дело — рубить воров на своём берегу, другое — лезть к князю под топоры.

Гнус посмотрел на Рыжего. Тот коротко кивнул.

Тогда Гнус харкнул прямо под ноги. Усмехнулся кривой ухмылкой, обнажив зубы.

— Двум смертям не бывать, Кормчий, а княжью кровь я пустить завсегда рад. Мы идём.

Толпа выдохнула. Жребий брошен. Шестеро уходят на смерть.

— Готовимся до полудня! — Бурилом повысил голос, подводя черту. — Выходим засветло. Щукарь — проверь «Плясуна» от киля до мачты. Дубина — снаряди горшки в короба, переложи соломой, чтоб не звенели. Остальные — под ногами не путайтесь!

Гнездо высыпало к причалу. Женщины сбились кучкой у поварни, детвора жалась к материнским подолам, мужики толпились на берегу, переговариваясь вполголоса. Все смотрели на мостки, где мы готовили «Плясуна» к походу.

Легкая и ходкая лодка с задранным носом и косым парусом, свёрнутым на мачте, покачивалась у причала. К корме Щукарь уже привязал две долблёнки-волокуши. В самом «Плясуне» шестерым и так тесно, а груз, который мы брали с собой, места требовал немало.

Гнус тащил первый короб с горшками, пыхтя и ругаясь вполголоса. На середине мостков он притормозил и окликнул Беса, который шёл следом:

— Эй, портовый! Гляди под ноги, а то горшок уронишь — прямо тут до Городца долетим, без лодки.

— За своими руками следи, лесовик, — ухмыльнулся Бес. — Я на каторге бочки таскал, которые тебя бы пополам сложили.

— Ну да, ну да. А чего ж тогда такой тощий?

— Это чтобы в щель любую пролезть. Тебе не понять.

Гнус заржал и чуть не выронил короб. Волк тут же рявкнул с кормы:

— Хватит лясы точить! Гнус, ты смерть несёшь или девок на ярмарке веселишь? Шевели копытами!

— Слушаюсь, батюшка-десятник, — Гнус отвесил шутовской поклон, едва не макнув короб в воду. — Как прикажете, так и сделаем!

Волк сплюнул за борт, но я заметил, как дёрнулся уголок его рта. Нервы у всех были натянуты, и мужики сбрасывали напряжение как умели — через зубоскальство.

Я стоял на берегу и проверял костяные трубки. Шесть штук, по числу бойцов. Каждую осмотрел, проверил затычки. Если хоть одна треснет или отсыреет в дороге — в нужный момент огня не будет, а без огня наши горшки просто глиняные черепки.

Рыжий работал молча. Он укладывал в волокушу бочонки, пролитанные смолой и обмотанные пенькой. К каждому Дубина принайтовал железные крючья, выкованные Микулой специально для этого дела. Зацепить за борт княжьего ушкуя, поджечь фитиль и прыгать в воду.

Гнус возвращался за вторым коробом и по пути задел Рыжего локтем.

— Подвинься, дылда, пройти дай.

Рыжий поднял голову и молча посмотрел на него. Гнус тут же поднял руки.

— Всё, всё, молчу. Работай, мастер золотые руки.

— То-то же, — буркнул Рыжий и вернулся к бочонкам.

Это была первая фраза, которую я от него за утро услышал. Рыжий парень молодой, тихий, но что-то в его глазах заставляло даже матёрых ватажников выбирать слова, когда с ним говорили.

Волк проверял узлы, которыми волокуши крепились к корме «Плясуна». Дёргал, тянул, ворчал себе под нос.

— Бес! Это ты вязал?

— Я.

— Тяни крепче, мать твою. Ты смерть вяжешь, а не девке косу плетёшь.

— Так я ж девкам кос и не плёл, — хмыкнул Бес, затягивая узел потуже. — Некогда было, всё больше цепями гремел.

— Вот и хорошо, — Волк дёрнул верёвку ещё раз и удовлетворённо кивнул. — Теперь держит.

Ватага стояла на берегу и смотрела. Никто не лез помогать с горшками и бочонками. Бурилом ещё с утра отрезал: смертельный груз таскают только те, кто с ним в бой пойдёт. После этого между нами шестерыми и остальным Гнездом будто черта легла. Мужики топтались поодаль, понимая, что мы сейчас возимся со своей собственной смертью, и соваться в это дело не след.

Бурилом стоял у самой воды, заложив руки за спину. Лицо его было спокойным, будто мы собирались на рыбалку, а не в княжью пасть, но я подмечал, как он время от времени сжимает кулаки за спиной.

Гнус притащил последний короб и мешок с припасами, в котором лежал толчёный уголь и горшок с жиром, мазаться перед тем как в ледяную воду полезем. Сунул всё это под лавку «Плясуна», выпрямился и хлопнул в ладоши.

— Ну что, братцы-смертнички? Погрузились. Можно и помирать идти.

— Типун тебе на язык, — беззлобно отозвался Волк. — Помирать он собрался. Сначала князю кровь пустим, а там поглядим.

— Так я и говорю — сначала пустим, потом помрём. Всё по порядку.

Я убрал трубки в мешок и обвёл взглядом наш маленький флот. «Плясун» с косым парусом, две волокуши на привязи, гружённые семнадцатью горшками и бочонками. Этого должно хватить, чтобы отправить на дно весь княжий флот.

— Добро, — сказал я. — Пойду попрощаюсь. До полудня ещё есть время.

В поварне пахло дымом и варёным мясом.

Дарья стояла у печи, орудуя ухватом. Услышав скрип двери, она обернулась, и на мгновение в глазах её мелькнула грусть, но уже в следующий миг лицо её стало привычно-ворчливым, и она грохнула миску на стол так, что каша едва не выплеснулась через край.

— Садись, — буркнула она. — Ешь давай. Одни мослы торчат, смотреть страшно. Как ты потесь держать будешь, если тебя первой волной за борт смоет?

— Не смоет, — я сел на лавку и взял ложку. — Я цепкий. А мужикам есть чего?

— Отнесла уже, — буркнула Дарья. — Цепкий он. Все вы цепкие, пока молодые.

Каша была густой и ужасно вкусной. Я ел неторопливо, прекрасно понимая, что это, может быть, последняя горячая еда на ближайшие дни.

Дарья возилась у печи, гремела горшками, перекладывала что-то с места на место. Всё это было ненужной суетой, я это видел и прекрасно понимал. Она просто не могла стоять без дела, пока я сидел тут и ел её кашу перед тем, как уйти туда, откуда можно не вернуться.

Зоя сидела в углу на лавке, тихая, как мышь. Руками она теребила край передника, а её глаза были огромными и испуганными. Она смотрела на меня и молчала. Да только в этом молчании крика было намного больше.

— Вот, — Дарья сунула мне в руки узелок. — Сухари и соль. И чтоб мешок вернул, он новый совсем. Понял?

— Верну.

— То-то же.

Она отвернулась к печи, и плечи её дрогнули. Дарья вцепилась в край столешницы на пару мгновений, но голос её остался спокойным, когда она заговорила снова:

— Ты там поосторожнее, Кормчий. Гнездо без тебя осиротеет. Кто нам ещё такие байки травить будет?

— Вернусь — ещё расскажу. Про такое, что и не поверите.

— Ага, — она хмыкнула, всё ещё стоя спиной ко мне. — Ты сначала вернись.

Я доел кашу и поднялся из-за стола. Дарья наконец обернулась, и глаза у неё были красными, хотя щёки оставались сухими. Крепкая женщина. В этом Гнезде слабых не держат.

— Присмотри за моими пожитками, — сказал я. — Там в мешке кое-что ценное есть. Если что — Зое отдашь.

Дарья сглотнула и кивнула.

— Присмотрю. А теперь иди уже. Нечего тут рассиживаться, дел у тебя по горло.

Она отвернулась к печи, загремела чугунками. Давала мне время попрощаться с Зоей без лишних глаз.

Я подошёл к лавке, где сидела девчонка. Она подняла на меня глаза, и губы её задрожали.

— Ярик, — прошептала она одними губами. — Ты вернёшься?

— Вернусь.

— Обещаешь?

Я не стал обещать. Вместо этого поднял руку и приложил ладонь к груди, туда, где под рубахой висел на шнурке её камешек. Зоя увидела этот жест, и глаза её заблестели. Она судорожно кивнула.

Дарья всё ещё гремела у печи, спиной к нам.

Зоя вдруг вскочила, бросилась ко мне и отчаянно обняла до хруста в рёбрах, уткнувшись лицом мне в грудь. Я почувствовал, как дрожат её плечи и заполошно бьётся сердце. А потом она отпрянула так же резко, как и кинулась, и отступила на шаг, глядя на меня огромными мокрыми глазами.

Я ничего не сказал. Просто кивнул, подхватил узелок с сухарями и вышел из поварни в яркий весенний день.

У причала меня ждала лодка, груженная смертью.

В полдень мы шестеро стояли у «Плясуна». Бурилом впереди, за ним Волк, потом я, Бес, Гнус и Рыжий. Лодка покачивалась на воде, волокуши с грузом оттягивали корму. Парус был свёрнут, вёсла уложены вдоль бортов. Всё готово.

Солнце стояло высоко и припекало почти по-летнему. Хороший день для начала пути и плохой день для прощания.

Бурилом шагнул вперёд и обвёл взглядом толпу. Люди смотрели на него молча, ждали. Атаман был не из тех, кто толкает долгие речи, и все это знали.

— Сказать хочу одно, — голос его разнёсся над притихшим берегом. — Мы идём делать дело. Вернёмся — будет о чём внукам рассказать. Не вернёмся — значит, такая доля.

Он помолчал.

— Пока нас нет — слушаться Щукаря. Он за старшего.

Бурилом повернулся к старику. Щукарь стоял чуть в стороне от толпы, сжимая в руках шапку. Лицо у него было серым и осунувшимся, будто он за одну ночь постарел на десять лет.

Атаман подошёл к нему вплотную. Два старых волка стояли и смотрели друг другу в глаза. Слова тут были лишними — они всё понимали и без слов.

— Пара седмиц, старый, — сказал Бурилом негромко, но в тишине его услышали все. — Не придём спустя этот срок — бери Гнездо и уводи в леса. Ждать дольше не смей.

Щукарь сглотнул. Кадык на его жилистой шее дёрнулся вверх-вниз.

— А если…

— Никаких если, — отрезал Бурилом. — Две седьмицы или меньше даже. Потом уходите. Это приказ.

Он протянул руку. Щукарь помедлил мгновение, потом вскинул свою. Они сцепились предплечьями и на миг замерли так.

— Присмотри за ними, — сказал Бурилом ещё тише, так что слышали только они двое и я, потому что стоял рядом.

— Присмотрю, — хрипло ответил Щукарь. — Ты только вернись, слышишь? Мне твоё место без надобности.

Бурилом усмехнулся одними губами и разжал хватку. Щукарь отступил на шаг и стянул шапку, снова комкая её в руках.

Атаман повернулся к нам:

— Грузимся.

Но тут толпа расступилась. Вперёд молча шагнули двое — огромный Дубина и кузнец Микула.

Дубина бережно, двумя ручищами, держал старую, потемневшую от времени братину, окованную медью.

Он шагнул ближе и протянул Атаману чашу.

— Это старая братина, — прогудел он так, что слышно стало на всём берегу. — Из неё ещё первые ватажники пили, когда Гнездо только рубили. С сухого горла в навь не уходят. Выпейте за удачу. И чтоб мы вас живыми дождались.

Бурилом кивнул. Взял братину обеими руками. Обвёл взглядом берег, Гнездо, каждого из нас. Поднёс чашу к губам и сделал глоток. Утёр усы тыльной стороной ладони и молча передал Волку.

Волк выпил, дёрнув кадыком. Сунул мне.

Брага оказалась злой, с привкусом горьких трав и мёда. Она обожгла горло и упала в живот горячим углем. Я выпил и протянул чашу Бесу.

Бывший каторжник замер. Он смотрел на чашу так, будто ему княжий венец протянули. Пить из дедовской братины на глазах у всего Гнезда — это окончательное и безоговорочное признание. Теперь и у него будет своя стая.

Бес бережно взял чашу, выпил и сунул Гнусу.

— Чтоб они нашим огнём умылись, — зло выдохнул Гнус, утирая рот рукавом.

Рыжий принял братину последним. Допил остатки, а последние несколько капель смахнул на землю и в реку — речным духам на откуп.

Бурилом забрал пустую посудину и вернул её Дубине.

— Добро, — сказал Атаман и поправил топор за поясом. — А теперь грузимся.

Он первым ступил на борт. «Плясун» качнулся под его тяжестью, осел на корму и тут же выровнялся. Атаман прошёл на нос и встал там, широко расставив ноги, глядя вперёд, на реку.

Следом полез Волк. За ним Бес. Гнус хлопнул Рыжего по плечу и кивнул на борт — давай, мол, я последний. Рыжий молча перешагнул через планширь и сразу сел к веслу.

Я задержался на мостках. Обернулся.

Ватага стояла на берегу плотной толпой. Щукарь впереди, шапку в руках мнёт. Дубина рядом, хмурый как туча. Лыко, кузнец Микула, ещё с десяток мужиков. Бабы позади, детвора жмётся к ногам. Тишина висела тяжеленная, словно они не нас провожать пришли, а на тризну.

И где-то там, с краю, две фигуры стоят — Дарья и Зоя. Девчонка смотрела на меня не отрываясь. Губы её едва заметно шевелились.

Я коснулся груди там, где под рубахой лежал её камешек. Зоя увидела. Коротко кивнула.

А потом я обвёл взглядом ватагу снова и улыбнулся им.

— Чего застыли⁈ — крикнул я, выдёргивая их из оцепенения. Мой голос хлёстко разнёсся над водой. — Чего рожи смурные повесили? Не надо нас заживо хоронить! Приведу я их обратно целыми, слово Кормчего! А вы тут без дела не сидите. Готовьте Навь, правьте броню и самострелы! Нас ещё Прорва ждёт!

Толпа вздрогнула. Кто-то из мужиков одобрительно крякнул, Дубина расправил плечи и осклабился. Мужики запереглядывались, пихая друг друга локтями.

— Кормчий! — окликнул Бурилом с носа. В его голосе послышалось одобрение. — Хватит языком чесать. Отваливаем.

Я шагнул на борт и прошёл к корме. Положил ладони на затёртую до блеска потесь. Дерево привычно и ухватисто легло в руки.

— Отдать концы! — рявкнул Атаман.

Лыко и ещё двое мужиков проворно скинули верёвки, упёрлись баграми в борт «Плясуна» и разом надавили, крякнув от натуги. Лодка дрогнула и пошла прочь от причала.

— Вёсла на воду!

Гнус и Рыжий опустили лопасти и налегли. «Плясун» рыскнул влево, я твёрдо подправил потесью, и лодка выровнялась, забирая к стремнине. Волокуши со смертельным грузом потянулись следом, переваливаясь на волне.

Берег начал отдаляться. Толпа на причале становилась всё меньше.

Течение подхватило нас, Гнус с Рыжим нашли ровный ритм, и с каждым гребком Гнездо уходило всё дальше.

Поворот реки надвинулся быстро. Лесистый мыс вырос по правому борту, закрывая собой избы, сараи и людей на мостках. Последним скрылся тонкий сизый дым от поварни.

Река несла нас вперёд. Впереди Городец, княжий флот и жаркое дело.

Жребий брошен.

«Плясун» шёл тяжело.

Связанные лодки с грузом тянули корму вниз, и лодка сидела в воде глубоко. Косой парус ловил слабый ветер и тащил нас еле-еле. Слишком много веса висело на привязи.

Семнадцать горшков и четыре бочонка. Смерть, упакованная в глину и дерево, щедро залитая смолой и укрытая дерюгой. Одна случайная искра и мы все взлетим на воздух, не успев даже выругаться напоследок. Да плотики еще. Четыре штуки.

Протока вилась между берегов, заросших ивняком и маленькими деревцами. Ветви смыкались над головой, ветер здесь гулял плохо, путался в листве и терял силу. Я то и дело подправлял потесь, ловя каждый порыв, выжимая из паруса всё, что можно.

Бурилом сидел на носу, хмуро всматриваясь вперёд. Волк устроился на корме и время от времени оглядывался, проверяя, как идут на буксире плотики с нашей смертью. Гнус с Рыжим держали вёсла наготове на случай, если ветер совсем стихнет.

Тягучую тишину нарушал только скрип снастей да легкий плеск воды под форштевнем.

— Слыхал я, — вдруг негромко подал голос Гнус, мечтательно глядя на небо, — что за морем купцы вино пьют не из деревянных кружек, а из стекла. Тонкого такого, прозрачного, как первый лёд. И бабы у них там в шелках ходят, да таких легких, что весь отрез в одном кулаке спрятать можно…

Рыжий тихо хмыкнул, не выпуская рукояти весла:

— Тебе бы, Гнус, всё шелка щупать да стекло лизать. Ты на буксир наш лучше оглянись. У нас вон сзади целый воз знатных «заморских пряностей» болтается. Как на подводный камень наскочим — вмиг сам в стекляшку превратишься. И звенеть над рекой будешь долго.

Волк на корме оскалился, оценив незамысловатый юморок. Он медленно провел пальцем по лезвию ножа, не спуская глаз с Гнуса.

— Ага, и лететь над водой будешь весь в красных шелках. Заморский купец, мать твою… — Он помолчал, разглядывая Гнуса, и вдруг добавил уже тише, угрюмо кивнув на буксир: — Но если эту дрянь князю под брюхо засунем и сами живы останемся… Может, и увидим когда-то стекло это. С бабами.

Гнус судорожно сглотнул. Шутка проняла его до костей, но последние слова Волка заставили его впалую грудь чуть расправиться. В глазах снова появился азарт, смешанный со страхом. Он крепче перехватил весло, покосившись на укрытые дерюгой бочонки.

— Умеете вы, дядьки, душу порадовать, — хмуро буркнул он и принялся подгребать вместе с Рыжим, так как ветер что-то совсем ослаб.

Бес по-прежнему молчал, вжавшись в борт, но губы его дрогнули в невеселой усмешке.

К вечеру протока начала расширяться. Берега разошлись, заросли поредели, и впереди заблестела открытая, просторная вода. Мы подошли к главной реке.

— Стой, — негромко сказал Бурилом.

Волк сбросил парус. «Плясун» по инерции скользнул ещё немного и замер.

Впереди, за последними камышами, лежала широкая вода, просматриваемая на версту в обе стороны.

— В камыши, — скомандовал Атаман. — Ждём темноты.

Гнус и Рыжий взялись за вёсла и загнали «Плясуна» в густые заросли недалеко от устья протоки. Камыши сомкнулись над головами, надежно скрывая нас от чужих глаз. Лодки подтянули поближе и тоже спрятали.

Мы расселись по лавкам, стараясь не шевелиться. Солнце садилось, тени от деревьев тянулись по воде черными щупальцами.

— Слушайте сюда, — Бес сел поудобнее и понизил голос, хотя вокруг на версту не было ни души. — Я три года по этой реке на цепи ходил. Знаю, как княжьи воду стерегут.

Гнус хмыкнул.

— Ну давай, просвети нас, тёмных.

— Всю реку они не кроют, кишка тонка, — Бес не обратил внимания на подначку. — Но ближе к Городцу заставы стоят. Ночью княжьи псы не плавают. Зачем гонять ладьи по темноте, брюха пороть, если можно сидеть на месте и слушать?

— Как это — слушать? — нахмурился Рыжий.

— А вот так. Выбирают узкие места, где река сжимается. Горлышки. Жгут на берегах огромные костры, чтобы стрежень светился как днём. Мышь не проскочит. А на границе света и тени ставят на якорь карбас. На нём стража сидит молча. Просто слушают реку.

Волк задумчиво потёр подбородок.

— Слушают, значит. Всплеск весла, стук уключины?

— Всё слушают, — кивнул Бес. — Кашлянешь, скрипнешь доской — туда сразу полетят стрелы. А с берега сорвётся дежурный отряд.

Бурилом слушал молча, уперев локти в колени.

— Сколько таких горлышек до Городца?

— Два. Одно на полпути, второе — перед самым портом.

— И как мимо них проползти? — подал голос Гнус. — По воздуху перелететь?

— Идти там, куда свет от костров не достаёт, — Бес пожал плечами. — Под самым берегом, в самой тени, по мелководью. Только там коряги, топляки, камни. Обычная лодка в темноте днище распорет на первой же сажени.

Все посмотрели на меня.

— Проведу, — коротко сказал я.

Гнус хотел что-то вякнуть, но Бурилом его опередил.

— Хватит лясы точить. Уключины салом мажьте. Когда стемнеет — выходим. Грести будем в полсилы, если ветра не будет. Лопасти из воды не вынимать. Ни звука, ни слова. Ясно?

Мужики закивали. Гнус достал из-под лавки берестяную плошку с салом и принялся смазывать деревяхи и железо. Жир чавкал под пальцами, и вскоре вся лодка провоняла прогорклым духом. Зато теперь вёсла ходили беззвучно.

Солнце село окончательно. Сумерки сгустились в непроглядную темноту.

— Пора, — сказал Бурилом.

Я сел на корме, взялся одной рукой за потесь. Дно реки тут же легло перед мысленным взором. Песчаные отмели, черные топляки, ямы. Всё как на ладони.

— Прямо двадцать гребков, — тихо сказал я. — Потом левее, под самый берег. Там глубина в сажень, пройдём чисто.

Гнус и Рыжий налегли на вёсла. «Плясун» бесшумно выскользнул из камышей во мрак.

Первая ночь прошла как в тумане.

Темнота стояла такая плотная, что я не видел Гнуса, сидящего в трёх шагах от меня. Только слышал, как он тяжело дышит, и чувствовал, как тихо вздрагивает лодка от толчков вёсел. «Плясун» полз по воде медленно, осторожно, как слепец по незнакомой улице.

Через потесь река рассказывала мне всё. Я шептал команды, и Гнус с Рыжим послушно ворочали вёслами, направляя лодку.

К рассвету небо на востоке начало сереть. Бурилом тихо скомандовал искать место для дневки. Я нащупал узкую, неприметную протоку, уходящую в лес. Мы завели туда «Плясуна» вместе с лодками и потратили ещё с полчаса, забрасывая их сушняком и лапником так, что со стороны всё выглядело как обычный залом из плавника.

Шагов через сто от берега Волк нашёл сухую яму под корнями вывороченной бурей сосны. Мы попадали на прелую хвою и мгновенно вырубились.

Разбудил меня Бес, когда солнце уже перевалило за полдень. Бурилом сидел у края ямы и смотрел в лес, прислушиваясь.

Настало время обеда. Рыжий вдруг полез в свой мешок и вытащил небольшой закопченный котелок.

Гнус поперхнулся и вытаращился на него.

— Ты совсем рехнулся? На кой-ляд ты посудину пер, пуп рвал? Воду пустую кипятить? У нас из жратвы только рыба сухая да сухари, их не варят.

Рыжий даже ухом не повел. Молча отложил котелок, копнул ножом труху под гнилым бревном и набрал в горсть земляных червей. Следом выудил из-за пазухи моток лески с крючками. Срезал первую попавшуюся прямую ветку лещины, быстро привязал снасть и, не говоря ни слова, протянул эту импровизированную удочку мне.

Гнус хохотнул было, собираясь выдать очередную колкость, но я уже взял палку со снастью. Хорошее дело Рыжий придумал. Молодец.

Я спустился к воде. Присел на корточки над темным омутком. Насадил червя, а левую руку по запястье опустил в речную воду и закрыл глаза. Протока мгновенно ожила. Три прохладные тени стояли прямо под топляком у берега, ещё две крупные ходили кругами правее.

Я просто опустил леску прямо под корягу, у которой сидел, точно на голову рыбине. Поплавок из коры дернулся и тут же с концами пошел на дно.

Я резко дернул палку вверх. На крючке забился здоровенный, горбатый окунь, разбрызгивая воду.

Гнус так и остался сидеть на прелой хвое с открытым ртом. Смешок застрял у него в горле.

— Вот жеж ты нечисть… — выдохнул он ошалело, пялясь на бьющегося в траве окуня. — Да как так-то⁈ Слово ты, что ли, рыбье знаешь? Или коренья какие в воду кинул?

Я усмехнулся, ловко снимая трепыхающуюся добычу с крючка.

— Рыбачить уметь надо, хомячина. Это тебе не сало в поварне трескать. Воду чувствовать надо.

Волк, наблюдавший за нами с края ямы, хохотнул, поигрывая ножом.

— Ишь ты. Малёк-то у нас добытчик, оказывается. Ты, Гнус, смотри в оба и учись, а то так и сдохнешь с пустым брюхом у полной реки.

— Да ну вас, — огрызнулся Гнус, обиженно засопев, но глаз от воды не отвел, завороженный процессом. — Просто повезло сдуру. Прямо под нос ей сунул. Сейчас полдня с пустой палкой просидит.

Я молча обновил наживку, сместился чуть в сторону и опустил леску правее. Снова резкий рывок, едва поплавок коснулся воды. Серебристая тушка ударила хвостом по прибрежной грязи. Потом ещё одна.

Бурилом одобрительно крякнул сверху:

— Таскай, Кормчий, покуда клюёт. Рыжий, берись за нож, не спи.

Через четверть часа на траве били хвостами пять рыбин. Рыжий принял улов и принялся споро потрошить, даже глазом не моргнув. Он всё знал с самого начала. Наблюдательный засранец.

Костер развели тайный — выкопали узкую, глубокую ямку, обложили камнями и нажгли сухого плавника. Жар от него шел сильный, а света и дыма почти не было. Уха вышла знатная. Мы хлебали её по очереди прямо из котелка, обжигаясь и переговариваясь тихим шепотом.

— Эй, Бес, — Гнус облизал губы. — А в Прорве, говорят, рыба с человека ростом. Брешут?

— Может и брешут, а может и нет, — пожал плечами он. — Сам не видал, но старые гребцы баяли, что сомы там лодки хвостом переворачивают.

— Вот бы вытащить такого, — мечтательно протянул Гнус. — Кормчий его подсечёт, а я уж тут на подхвате буду глушить палкой.

— Палкой? — Волк фыркнул. — Да такая рыбина тебя схарчит вместе с твоей палкой, — Волк вытер нож о штаны. — Сначала дело сделаем, а потом хоть на водяного с острогой ходите.

Вторую ночь мы шли так же — во тьме, на ощупь, крадучись по мелям. Днём снова прятались в лесу, спали в ямах, ели рыбу. Говорили мало, берегли силы и нервы. Напряжение росло с каждой пройденной верстой. Смерть в деревянных бочонках, болтающихся позади лодки, давила на плечи.

Первое горлышко мы увидели на исходе третьей ночи.

Река здесь сжималась земляными тисками. Высокие крутояры нависали над ней козырьками, подмытые весенними паводками. Прямо на этих выдающихся лбах ревели два огромных костра, швыряя искры в черное небо. Из-за нависшей земли желтый свет падал отвесно, заливая лишь стремнину. Фарватер сверкал как вычищенная медь, и посреди этого светового пятна покачивался на якоре княжий карбас.

А вот под самыми обрывами, куда свет не доставал, лежала непроглядная темень. Голоса стражи плыли над водой. Кто-то рассказывал похабную байку про бабу из посада, другой громко ржал в ответ.

— Стой, — одними губами прошептал Бурилом. Гнус и Рыжий замерли. «Плясун» остановился. Бочонки на волокушах ткнулись в корму.

Я вгляделся во мрак. По центру — световой капкан, туда соваться верная смерть, а вот справа, под самым обрывом, где старые ивы полоскали ветви в воде было очень темно. Карта реки показывала, что там мелко, дно усеяно топляком и острыми камнями, способными распороть днище. Гиблое место. Дозорные туда точно не сунутся. Нависший берег укроет нас от чужих глаз, а яркий огонь костров окончательно ослепит стражу на карбасе.

— Правее бери, — шепнул я. — Под самый крутояр.

Гнус и Рыжий бесшумно опустили вёсла в воду. «Плясун» пополз к спасительной тени.

Мы скользнули под нависающие ветви и узловатые корни, торчащие из обрыва. Здесь было так темно, что я не видел собственных пальцев на потеси.

— Левее, — шептал я, нутром чуя речное дно. — Ещё левее. Стоп. Топляк. Обходим справа.

Мы ползли, извиваясь между невидимыми преградами. До освещенного карбаса оставалось саженей сорок. Гридни пялились на светлый фарватер, костры слепили им глаза, и мы для них были просто куском берегового мрака.

Я уже думал, что проскочили, когда сверху, прямо над нашими головами, раздался яростный лай.

Пёс надрывно брехал прямо над нами. Следом послышались голоса, топот ног, звякнуло железо.

Мы обмерли. Гнус застыл с веслом в воде, не дыша.

— Да уймись ты, дурень! — донеслось сверху раздраженно. Звякнула цепь.

Пёс продолжал рваться вниз, скуля и захлебываясь лаем. Он чуял нас. Чужой пот, страх и кислый запах серы прямо под обрывом.

— На бобров брешет, — лениво сказал второй голос. — Или на выдру. Тут их полно под корнями.

— Бобры ему, ишь ты… Жрать хочет, вот и дурит. Пошли, нечего тут торчать, зябко.

Шаги начали удаляться. Лай сменился обиженным скулением и вскоре смолк совсем.

Я медленно, со свистом выдохнул. Оказывается, всё это время грудь была стянута так, что ребра трещали.

Бурилом убрал руку с топора.

— Гребём, — одними губами скомандовал я.

Лодка снова скользнула во мрак, оставляя позади костры, карбас и стражу, которая так и не узнала, как близко только что прошла смерть.

К исходу четвертой ночи река раздалась вширь.

Дно резко ушло вниз, течение замедлилось, а потом из-за поворота и стены леса, небо осветило жёлтое зарево.

Городец.

— Стой! К берегу! — резко прошипел Бурилом.

Мы в несколько мощных гребков вогнали «Плясуна» в заросли ивняка, не доходя до открытой воды, откуда порт был бы виден как на ладони. Если мы увидим их огни — они увидят наш силуэт на темной воде.

Я шарил даром в воде, ища слепую кишку, о которой мы говорили на военном совете в Гнезде.

— Сюда, — я направил лодку в узкую, затянутую ряской и камышом промоину.

Здесь воняло тухлой водой, илом и гниющими водорослями. Комары немедленно облепили лица, звеня в ушах, но место было идеальным. Непролазный коряжник в полуверсте ниже Городца. Отсюда до княжьего флота было рукой подать.

— Приехали, — тихо сказал Атаман, спрыгивая в прибрежную грязь по колено. — Выгружаем.

Мы молча принялись отвязывать канаты. Смертоносный груз прибыл в логово зверя. Осталось провести разведку, а потом уж начинать потеху.

Я посмотрел на высокий яр, чернеющий впереди. Оттуда, с обрыва, порт должен быть как на ладони.

Мы замаскировали лодки и поползли к яру.

Звёзды давали достаточно света, чтобы различать силуэты. Луг тянулся от ивняка до обрыва шагов на двести — открытое место, где нас могли заметить, если бы кто-то догадался посмотреть в эту сторону. Поэтому мы ползли.

Трава была мокрой от вечерней росы. Холодная влага тут же пропитала рубаху и я почувствовал, как по животу побежали струйки воды. Локти вязли в земле, колени скользили по грязи. Где-то справа в лесу ухнула сова.

— Чтоб тебя, пернатая тварь, — прошипел Гнус за моей спиной. — Чуть сердце не выскочило.

— Заткнись и ползи, — буркнул Волк.

Мы двигались медленно и осторожно. Шестеро теней в ночи, скользящих к обрыву. Бурилом пыхтел где-то позади — Атаман был здоровым мужиком, и ползать на брюхе ему было непривычно. Бес замыкал и двигался практически бесшумно.

До края яра оставалось шагов тридцать, когда из-за земляного гребня показались первые огни гавани.

Волк вскинул кулак. Ватага разом замерла, вжавшись в мокрую траву.

Внизу, на дощатом пирсе, от факела отделилась фигура. Стражник неспешно зашагал к краю мостков. Он остановился у самой воды, повернувшись лицом к нашему обрыву и спиной к свету.

Хуже не придумаешь. Огонь теперь светил ему в затылок, и глаза гридня быстро привыкали к темени. Мы были высоко и далеко, но проползи мы ещё хоть сажень — он бы точно уловил наше движение на фоне ночного луга.

Я распластался в грязи, вжимаясь щекой в сырую землю и стараясь не дышать.

Стражник внизу неторопливо завозился с поясом. В ночной тишине, которую вода усиливала и разносила с пугающей ясностью, отчётливо послышался журчащий звук.

— Отливает, — одними губами прошептал Волк.

Мы лежали, не шевелясь. Стражник закончил своё дело, поправил штаны и побрёл обратно к факелам, насвистывая что-то себе под нос.

— Поползли, — шепнул я, и Волк кивнул, махнув рукой остальным.

Немного погодя снизу, от самой воды, отчётливо донеслись голоса.

— … а я ему говорю — куда ты лезешь, рожа немытая? Это ж княжий припас, не твоим рылом хлебать! — голос говорящего был грубым.

— И чего он?

— А чего он. Утёрся и пошёл. Куда ему против меня.

Послышался смех, а потом встрял другой голос, постарше и построже:

— Хватит зубы скалить. Воевода узнает, что вы тут лясы точите вместо службы — шкуру спустит.

— Да ладно тебе, Михей. Кто тут ночью сунется? Рыбы, что ли?

— Рыбы не рыбы, а служба есть служба. Вон, лучше проверь, как там канаты на «Соколе». Воевода велел трижды перевязать.

Послышалось ворчание и шаги по доскам. Стража расходилась по мосткам. Я добрался до куста бузины на самом краю обрыва и осторожно выглянул из-за веток.

Порт лежал внизу как на ладони.

Бес не соврал — гавань и вправду напоминала кувшин. Широкое пузо, образованное излучиной берега с одной стороны и деревянными причалами с другой. Мостки выдавались в воду, создавая укрытую от течения заводь. Горловину этого кувшина перегораживала цепь толщиной в руку. Она была натянута между двумя башнями на концах пирса, провисая до самой воды.

Внутри кувшина теснились корабли.

Три больших ушкуя стояли с краю у главного причала, борт к борту. Здоровенные посудины, но флагман в середине перекрывал их размерами. Он был вдвое больше нашего «Змея». За ними, ближе к берегу, сбились в кучу посудины поменьше. Я считал их, шевеля губами — семнадцать, может, восемнадцать, они стояли так плотно, что в темноте было не разобрать, где кончается одна и начинается другая.

На пирсах горели факелы. Стража расхаживала по мосткам — я насчитал шестерых, может, больше. Двое торчали у самой цепи, ещё четверо бродили между кораблями. На башнях тоже маячили фигуры — по двое на каждой.

Бурилом подполз, лёг рядом и смотрел вниз, прищурив глаза.

— Хорошо окопались, суки, — пробормотал он наконец. — Цепь, башни, охрана. Муравейник целый.

Волк, лежавший слева, вдруг ткнул его локтем.

— Атаман, глянь на их пуза.

Я присмотрелся. В свете факелов видно было плоховато, но то что осадка у кораблей как у груженых я разглядел.

— Гружёные, — хрипло выдохнул Бурилом. — Под самую завязку.

Бес вытянул шею, и лицо его стало серым.

— В набег собрались. На настилы глядите. Тюки, бочки, щиты по-походному… Значит, уйти могут к утру.

Мы переглянулись. План «сидеть и ждать тумана три дня» сдох, не успев родиться. Хотелось бы дождаться тумана или дождя, но видно не судьба.

— Бес, — тихо позвал я. — Показывай, что знаешь.

Бес кивнул и вытянул руку.

— Вон та башня слева — видишь, на ней что-то блестит? Это колокол. Если стража тревогу поднимет, вдарят в набат. А там, за амбарами, — он повёл пальцем вправо, — казарма стоит. Длинный барак видишь? Там человек тридцать спит, не меньше. Может, сорок.

— Ещё что?

— Вон тот сарай, что ближе к воде — там снасти хранят, канаты, паруса запасные. А тот, что дальше, с железной дверью — это склад с оружием. Копья, щиты, топоры. Охраны на нём нет, но дверь заперта на засов. Ночью туда не ходят.

— А колодец где?

— Вон там, у казармы. Видишь сруб? Утром там очередь стоит, все воду таскают.

Внизу снова заржали. Молодой стражник, видать, рассказывал очередную байку.

— … а она ему — это не капуста, дурень, это моя свекровь!

Хохот разнёсся над водой. Один из стражников согнулся пополам, хлопая себя по коленям.

— Идиоты, — пробормотал Волк. — Ржут, как кони.

— Пусть ржут, — сказал я. — Чем громче ржут, тем меньше слышат.

Гнус тихо хмыкнул.

— А жратва у них, гляди, хорошая. Вон, миски пустые у костра валяются. Небось кашу с мясом лопали, не то что мы — рыбу да сухари.

— Ничего, — Бес оскалился в темноте. — Скоро им эта каша поперёк горла встанет. Вместе с дымом.

Мы лежали и смотрели, запоминая каждую деталь, потому что вскоре нам придётся идти вплавь, пробираясь мимо постов.

— Вон там, — я ткнул пальцем в темноту слева от причалов. — Видите? Факелы туда не достают. Тень от того амбара падает прямо на воду.

— Вижу, — Бес проследил за моим пальцем. — Чернота сплошная. Оттуда можно подобраться.

— Ты оттуда и пойдёшь, к крайнему ушкую.

Бес кивнул, прикидывая расстояние.

— А под цепь как? — нахмурился Волк. — Там у башни двое торчат постоянно.

— А мне под цепь без надобности, — хмыкнул Бес, не отрывая взгляда от гавани. — Я тут три года пузом по этим доскам ползал, каждую дыру знаю. Гляди на мостки. Сваи видишь? Между ними щели в локоть шириной. Я худой, я протиснусь.

— Там мелко, — заметил Волк. — Тяжело будет с бочонком.

— Потерплю. Зато незаметно. Подплыву вдоль берега, в тени, нырну меж свай и вынырну уже внутри кувшина. Если только не застряну…

Гнус не удержался:

— Ты? Застрянешь? Бес, в тебе жира меньше, чем в постной каше. Между сваями ещё и место останется.

— Зато я плаваю лучше тебя, — огрызнулся Бес беззлобно. — Ты вон гребёшь, как топор по дну скребёт. Бульк-бульк, и на дно.

— Это я-то топор? Да я на реке вырос, с пяти лет плавал!

— На реке он плавал. А я видел, как ты в Гнезде у берега барахтался. Курица в супе и та ровнее ходит.

Волк тихо хмыкнул.

— Хватит лаяться. Оба поплывёте, там и поглядим, кто топор.

Я повёл пальцем вправо.

— Гнус, твой заход отсюда. Видишь старую иву, что над водой нависает?

— Которая кривая, будто её молнией шарахнуло?

— Она. Под ней черно, хоть глаз выколи. На тебя одного в самый раз. Плывёшь вдоль берега, под ветками, и выходишь к цепи вон там, где столб покосился. Стражи там нет.

— Пролезу, — Гнус почесал затылок. — А бочонок?

— Бочонок толкаешь перед собой на плотике. Он в воде легче, чем на суше.

Бурилом сверлил взглядом порт.

— А вы с Рыжим?

Я показал на камыши, росшие у самого мыска. Они шли почти до самого причала.

— Мы заходим оттуда. За камышами не видно ни черта, а между ними вон протока небольшая вьётся, видишь? Нам с Бесом или Гнусом идти не с руки. Заметят.

Волк покачал головой.

— Там глубоко, Бес?

— Сажени полторы. Им хватит, — прошептал Бес.

— А обратно как? — спросил Гнус. — Повесили, запалили, а дальше?

— Под воду уходим, — ответил я. — На плотиках назад соваться нельзя. Чуть спину над водой покажешь — с башен стрелами как ежа утыкают. Плотики там бросаем. Сами глубоко ныряем и уходим вплавь, в тени от корабельных днищ. Пока они от вспышек слепнуть будут и по мосткам метаться, мы уже в темноту отгребём. Как отгребете, к стрежню плывите. Атаман с Волком подарочки им закинут и вас подберут.

Бес задумчиво кивнул:

— Добро. А бочки вешать когда? Мы ж поврозь разойдёмся. В тени ни зги не видать. Если один раньше искру высечет и фитиль зашипит — остальных стража тут же срисует. Знак нужен.

— Мы с Рыжим идём под средний ушкуй, — сказал я, глядя на парней. — Нам плыть дальше всех и путь самый гнилой. Вы двое, как доберётесь до места — ждите. Вам с ваших мест будет видно как мы с Рыжим от этого мыска подгребать будем. Вот как подгребем, так вместе и пойдем бочки цеплять каждый на свой корабль.

— А запаливать когда? — нахмурился Бес. — Если разом не полыхнём, нас поодиночке перебьют. Знак какой дашь?

— Никаких знаков, — отрезал я. — Орать нельзя, стучать по днищу — стражу всполошим. Сделаем иначе. Как увидите, что мы с Рыжим к среднему ушкую подошли и под борт скрылись — начинайте считать про себя. Ровно тридцать неспешных вдохов. За это время мы как раз крючья накинем.

Гнус пошевелил губами, прикидывая время.

— На тридцатом вдохе дуете в трубки, жгёте фитили и сразу уходите на дно. Разом запалим, разом уйдем.

Волк потёр подбородок, одобрительно хмыкнув:

— Верно придумано, хоть и опасно. Ну а мы с Атаманом добавим им огоньку и заодно ваш отход прикроем. Помнишь, Бурилом, как ты первые десять бросков в воду положил?

Бурилом хмыкнул.

— Помню. И как ты ржал — тоже помню. А потом сам три раза подряд промазал.

— Было дело, — Волк оскалился. — Зато потом наловчились и на восемьдесят шагов клали в яблочко.

— Тогда и с семидесяти положите, — сказал я. — Как рванёт — налегаете на вёсла и входите во-он туда, где ивняк тень создает. Там до пуза шагов семьдесят и будет. Оттуда и начнёте порт крыть. Можно и с открытой воды, но я бы поостерёгся.

Бурилом кивнул.

— Когда выходим? Хорошо бы хоть тумана дождаться.

Я посмотрел на небо. Звёзды мерцали ярко, ни облачка.

— Сейчас выходим. Ждать нельзя. Если протянем — время потеряем. Жаль тумана нет, но и надеяться на него нельзя.

— Ты ещё радугу закажи, — хмыкнул Волк.

— Не помешала бы.

Бес тихо рассмеялся.

— Радугу. Ночью. Ты, Волк, совсем того?

— А чего? Кормчий у нас и не такое может. Рыбу голыми руками достаёт, через топляки в темноте проводит. Может, и радугу…

— Радугу не могу, — сказал я. — А вот туман бы не помешал, но и его не могу. А Гнуса мы капустой не кормили.

Гнус фыркнул, а мужики улыбнулись нехитрой шутке.

Я уже собирался сказать — пора, ползём обратно к лодкам готовиться, — когда внизу, на мостках, снова послышались шаги. К стражникам подошёл старший.

— Чего встали как пни? — рявкнул он. — Канаты на «Соколе» проверили? Припас тогда проверяйте. На заре отваливаем!

Мы замерли. Гнус побледнел, что это стало видно даже в темноте.

— На заре, — прошипел он. — Вот же пакость, а.

Бес сплюнул.

— Суки. Ещё бы день промедлили — и мы бы сюда зря тащились. Жгли бы пустой порт.

— Тихо, — оборвал Бурилом. — Боги так распорядились. Значит, ладим дело сейчас.

Гнус выматерился — тихо, но от души.

— Вот же падлы. Не могли на денёк попозже собраться.

— Возвращаемся к лодке.

Бурилом молча развернулся и пополз обратно, к ивняку, где ждали лодки.

Остальные потянулись следом.

Конец второго тома.

Спасибо за то, что проживаете вместе со мной эту историю;)

Следующий том по ссылке: https://author.today/reader/579870