Председатель комиссии развернул лист и поднял глаза на зал.

Двести человек не дышали. Я — тоже. Хотя полтора века учат контролировать дыхание, сердцебиение и выражение лица при любых обстоятельствах, этот момент был сильнее любой выучки. Сердце колотилось так, что знак седьмого ранга на лацкане, кажется, вибрировал.

— Комиссия рассмотрела все шесть работ, — произнёс председатель. Голос был ровным, официальным, размеренным — голос человека, привыкшего объявлять решения, от которых зависят судьбы. — И приняла единогласное решение.

Значит, без споров, без разногласий. Это само по себе было знаком — на конкурсах такого уровня единодушие случается редко. Либо одна работа настолько превосходила остальные, что спорить не о чем, либо…

Впрочем, я додумывать не стал. Потому что председатель продолжил.

— Прежде всего, комиссия отмечает исключительный уровень всех представленных работ. Каждая из шести является шедевром ювелирного и артефактного мастерства, достойным высочайшего признания. Работы, не занявшие призовых мест, будут преподнесены в дар членам свиты Его Величества императора Поднебесной и представителям китайской дипломатической делегации.

Милюков кивнул — сдержанно, с достоинством. Бертельс — тоже, хотя его кивок больше напоминал движение человека, проглотившего кость. Дервиз сидел неподвижно — невозмутимый, как часовой механизм собственного изготовления.

— Третье место, — председатель сделал паузу, достаточную для того, чтобы у всех присутствующих участился пульс, — присуждается работе «Меч Сына Неба». Автор — Грандмастер восьмого ранга Юрий Михайлович Бельский.

Аплодисменты. Бельский поднялся — по-военному, с прямой спиной и коротким поклоном. На его лице читалось сдержанное удовлетворение: третье место для мастера, чья специализация — оружие и доспехи, а не китайская культура, — результат более чем достойный.

— Второе место, — председатель перевёл взгляд, — присуждается работе «Небесный павильон». Автор — Грандмастер девятого ранга Григорий Константинович Осипов.

Осипов медленно поднялся и с достоинством поклонился. На его лице не было ни тени разочарования, ни грамма обиды. Для человека, который полвека назад уже был Грандмастером, второе место было не поражением, а — ещё одним достижением в коллекции, которая давно не помещалась на стену.

И если фаворит многих занял второе место, то первое…

Мир сузился до одной точки. До одного мгновения. До одного слова, которое ещё не было произнесено.

Председатель поднял лист чуть выше. Зал замер, как замирает маятник в верхней точке, прежде чем качнуться обратно.

— Первое место и главный приз Императорского конкурса ювелиров-артефакторов присуждается работе «Жемчужина мудрости».

Мне показалось, что на несколько мгновений я оглох. Кровь так стучала в ушах, что я едва слышал председателя.

— Автор — Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже, — продолжил он.

Секунда тишины… И зал — взорвался.

Аплодисменты обрушились, как лавина — с грохотом, с силой, с почти стихийным неистовством. Кто-то крикнул «браво» — и крик подхватили, повторили, умножили.

Великий князь Алексей Николаевич снова поднялся, чествуя победителя. Его супруга — следом. За ними — первый ряд, второй, третий…

Стоячая овация. В Георгиевском зале Зимнего дворца. Всё же времена изменились. В прошлой моей жизни это было трудно даже представить.

Я молча стоял рядом с отцом, пока он наслаждался заслуженным признанием.

Я просуществовал полтора века, и за это время испытал многое: радость и горе, триумф и поражение, любовь и потерю. Но сейчас я испытывал нечто новое. Не радость, а нечто глубже, шире. Ощущение, что все линии — все нити, которые я тянул, сплетал, связывал — наконец сошлись в одну точку. И эта точка — здесь. Сейчас. В этом зале, в этих аплодисментах, в этом моменте.

Василий Фридрихович Фаберже стоял прямо, руки вдоль тела, лицо — неподвижное, как маска. Но маска не держалась. Подбородок чуть дрогнул, а глаза заблестели — но не от слёз, а от света, который шёл изнутри. Того самого света, который горел в яйце при активации. Свет мастера, который создал лучшее в своей жизни — и услышал подтверждение от мира.

Лена… Моя несгибаемая, железная, деловая сестра — плакала. Открыто, не стесняясь, прижав папку с документами к груди. Слёзы катились по щекам, и она не вытирала их. Первый раз в жизни я видел Лену плачущей на людях. Папка с документами — сметы, сертификаты, контракты — была мокрой от слёз. Но Лена не замечала. Или не хотела замечать.

Председатель продолжил — когда аплодисменты стихли настолько, чтобы его было слышно.

— Победители будут награждены денежной премией в размере от двадцати до пятидесяти тысяч рублей, а также орденами. Ордена будет избраны лично его императорским величеством и вручены на отдельной церемонии. И главное: занявшим призовые места присваивается статус Поставщиков Императорского Двора.

Поставщик Императорского Двора.

Герб на вывеске, орёл на документах, приоритет при дворцовых заказах. Мы вернули себе то, что уже когда-то нам принадлежало.

Фуршет развернулся в Белом зале — шампанское, канапе, позолоченные стены и хрустальные люстры. Зимний дворец умел принимать гостей: даже лёгкий перекус здесь выглядел как коронация.

Мы с отцом и Леной стояли в центре зала и принимали поздравления. Чиновники, дипломаты, военные, дамы. Каждый считал своим долгом подойти, пожать руку, сказать несколько приятных слов.

Отец принимал их с достоинством — спокойно, без показной радости, без чрезмерных поклонов. Грандмастер, получивший заслуженное.

Я фильтровал поток: кого подпустить ближе, кого вежливо перенаправить к Лене. Сестра уже высушила слёзы — мгновенно, как хороший боевой маг восстанавливает щит после удара, — и снова перешла в рабочий режим. Раздавала визитки, записывала контакты, назначала встречи.

Конкуренты подходили по одному. Каждый — со своим весом, со своей интонацией.

Первым к нам приблизился легендарный Осипов.

Старик появился из толпы, как будто материализовался из воздуха. Подошёл к отцу, взял его руку двумя ладонями — жест уважительный, почти отеческий.

— Такому мастеру не стыдно проиграть, Василий Фридрихович, — произнёс он. — Ваше яйцо — вещь, которая переживёт всех нас. Наших детей и внуков тоже. Для меня большая честь быть вашим современником.

Отец ответил — и в его голосе была та же весомость:

— Ваш павильон, Григорий Константинович, заслуживал первого места не меньше. Признаюсь, мне было страшновато выступать после вас.

Осипов улыбнулся — мягко, по-стариковски.

— Как бы то ни было, я не в обиде. У меня было много призов и побед. Но пора и честь знать. Дорогу молодым!

Они обменялись рукопожатиями — два мастера, два девятиранговика, два человека, которые понимали друг друга лучше, чем кто-либо в этом зале. Потом Осипов кивнул и отошёл — растворился в толпе, как и появился.

Бельский подошёл с бокалом шампанского — как всегда, до зубного скрежета прямой и открытый.

— Поздравляю, Василий Фридрихович! Заслуженно, чёрт возьми. Когда ваше яйцо засветилось и явило свою истинную мощь, я понял — нам всем конец.

Он рассмеялся — громко, не стесняясь. Потом повернулся ко мне и пожал руку.

— А ваш отец — зверь, Александр Васильевич. Девятый ранг в пятьдесят два и первое место на конкурсе в один год. Это войдёт в историю.

Дервиз принял поражение так, как принимают погоду: без восторга, но и без обиды. Порядок есть порядок, и если Фаберже победили, то потому, что были лучше. Немецкая рациональность не позволяла обижаться на факты.

И, наконец, заявился Бертельс.

Я заметил его издалека. Николай Евгеньевич шёл через толпу с настолько благообразным выражением лица, что хотелось врезать.

Он протянул руку Василию.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Впечатляющая работа.

Ни капли яда, ни тени злости. Видимо, Ковалёв как следует его прижал.

Сам глава Гильдии подошёл последним — ждал, пока схлынет первая волна. Он отвёл меня в сторону, подальше от чужих ушей.

— Горжусь вами, господа, — сказал он просто. — Вся Гильдия гордится.

Потом наклонился к моему уху и добавил — тихо, только для меня:

— Вы были правы, что пришли ко мне тогда. Помните наш разговор?

— Помню, Иван Петрович. Репутация Гильдии — общее дело.

— Я принял меры.

— Я заметил. Благодарю.

Ковалёв кивнул и отошёл.

Лю Вэньцзе подошёл к нам с переводчиком — хотя понимал по-русски значительно лучше, чем показывал. Вероятно, сказалась дипломатическая привычка. Переводчик — это дополнительная секунда на обдумывание ответа.

— Император Поднебесной будет рад получить столь прекрасный дар, — передал переводчик. — Дом Фаберже оказывает честь обеим империям.

Китаец поклонился — неглубоко, но с уважением. Для человека с лицом нефритовой маски — это было равнозначно бурным рукоплесканиям.

Дома. Наконец-то мы были дома.

После Зимнего дворца, после Белого зала, после сотни рукопожатий и нескончаемого потока лиц, имён и комплиментов — тишина квартиры на Большой Морской была как бальзам на душу.

Марья Ивановна накрыла стол. Просто, без изысков: холодные закуски, чай, пирожки с капустой и мясом, нарезка сыров и ветчины из ближайшей лавки. После дворцовых канапе из лосося и паштета из фуа-гра домашние пирожки были именно тем, что нужно.

Семья собралась за столом. Сегодня мы никого не приглашали — все у смертельно устали. Хотя в ближайшем будущем придётся закатить праздник, иначе нас не поймут.

Но потом. Всё — потом. Сейчас мы ели из последних сил, чтобы после рухнуть спать.

— Я до сих пор не верю, — тихо произнесла мать. — Стою перед зеркалом — и не верю. Поставщики Императорского Двора… Снова!

— Убедишься, когда повесим герб на вывеску, — улыбнулся отец и взял пирожок. Руки, которые утром дрожали от волнения, теперь были спокойны.

Лена рассказывала о контактах с фуршета. Семь потенциальных заказчиков, три назначенные встречи, представитель торгового дома из Шанхая, который хотел обсудить возможности сотрудничества.

— Азиатский рынок — вещь в себе. Не всякому европейцу он открывается, — говорила она, загибая пальцы. — Это не просто заказы — это стратегическое направление на годы вперёд…

— Елена Васильевна, — мягко прервал отец. — Давай хотя бы сегодня без стратегических направлений? Дай отцу и брату просто поужинать…

Лена замолчала. Потом улыбнулась — виновато, по-детски, что было для неё в высшей степени нехарактерно.

— Прости, папа. Привычка.

— Привычка, которая нас кормит, — заметил я. — Но папа прав. Сегодня отдыхаем.

Мы ели пирожки и пили чай. Разговор тёк легко — о мелочах, о пустяках, о вещах, которые не имели отношения к конкурсу. Мать вспоминала, как Лена в детстве пыталась покрасить фортепиано. Отец рассказывал, как на своём первом экзамене в Гильдии от волнения перепутал корнеровую закрепку с крапановой и чуть не провалился. Лена — о том, как в университете на первом курсе сдала экзамен по бухгалтерии со шпаргалкой.

Потом разговор зашёл об ордене.

— Как вы думаете, какой дадут? — спросила Лена. Сестра не могла не спросить — деловая жилка требовала конкретики.

— Станислава, наверное, — сказал отец. Голос был нарочито равнодушным — слишком нарочито, чтобы обмануть кого-либо из присутствующих. — Самый распространённый для гражданских.

— Станислав — почётно, — согласилась мать. — Но…

— Но не даёт дворянства, — закончила Лена. То, что все думали, но никто не хотел произносить вслух. Суеверие мастеров: не говори о хорошем, пока не случилось.

— Анна второй степени — вполне возможно, — продолжила Лена, нарушая суеверие с непринуждённостью человека, который верит в таблицы, а не в приметы. — Даёт личное дворянство. Но не потомственное.

— А Владимир четвёртой? — тихо спросила мать.

Все молча переглянулись.

Орден святого Владимира четвёртой степени давал потомственное дворянство. Обычно вручался за многолетнюю государственную службу, не за единичный конкурс. Маловероятно. Но — возможно, если государь захочет.

Отец молчал. Пил чай, смотрел в чашку. Не участвовал в обсуждении — и я знал почему. Надеяться — страшно. Надеяться на то, что изменит всё, — ещё страшнее. Лучше молчать и ждать.

Я тоже молчал. Потому что если дадут Владимира — путь к Алле откроется. Лена с Денисом наконец-то перестанут таиться. А вся семья выйдет на новый уровень, и перед нами откроются небывалые перспективы.

А если не дадут…

Я отпил чай и отогнал мысль. Не сегодня. Сегодня — победа. Остальное — завтра.

— О чём задумался, Саша? — спросил отец, поймав мой взгляд.

— О будущем, — ответил я.

И это была чистая правда.

Семья вскоре разошлась. Отец заснул в кресле — не дойдя до спальни, прямо в костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Мать укрыла его пледом и не стала будить — мудрая женщина, которая знала: после такого дня человеку нужно спать там, где его настигнет сон.

Лена ушла к себе, а я вышел на балкон.

Начинались знаменитые Белые ночи. Петербург утопал в сумерках, несмотря на позднее время. Небо было серебряное, перламутровое, как жемчужина Февзи-бея. Прошёл лёгкий дождь, и асфальт блестел, отражая огни фонарей.

Я стоял на балконе и позволял себе редкость: просто быть. Не думать, не планировать, не просчитывать ходы на пять шагов вперёд. Просто — стоять, дышать, смотреть. Петербургский воздух пах дождём тополиными почками. Запах молодости и свободы.

Неожиданно телефон завибрировал в кармане. Я удивлённо вскинул брови и достал его из кармана.

На экране высветился неизвестный номер, но с международным кодом Китая.

— Слушаю.

— Господин Фаберже? — голос говорил по-русски, но с заметным акцентом. Мягким, певучим, с той характерной мелодикой, которая выдавала носителя китайского языка. — Александр Васильевич?

— Да, слушаю вас.

— Прошу прощения за столь поздний звонок. Моё имя — Лю Вэньцзе. Я имел честь быть в составе экспертной группы, присутствовавшей на сегодняшнем конкурсе.

Интересный поворот.

— Господин Лю, — ответил я. — Благодарю за звонок. Польщён вашим вниманием.

— Я хотел лично поздравить вас и вашего уважаемого отца с заслуженной победой, — голос Лю был тёплым, учтивым, с особой вежливостью. — «Жемчужина мудрости» — выдающаяся работа. Позвольте мне быть откровенным: за последние двадцать лет я видел многие произведения ювелирного искусства — в Пекине, в Шанхае, в Токио, в Париже. Но ничего, что было бы равным вашему артефакту.

— Вы очень добры, господин Лю.

— Я точен, — мягко поправил он. — Вы не просто создали артефакт — вы рассказали историю на языке, который поймёт каждый образованный человек в Поднебесной. Техника на высочайшем уровне, а артефактная составляющая… Могу с уверенностью сказать: мой повелитель будет глубоко тронут.

— Для нашей семьи это огромная честь, — ответил я. — Мы стремились создать нечто, достойное великой империи.

— И вам это удалось. Александр Васильевич, боюсь, я позвонил не только для того, чтобы выразить своё восхищение. я хотел бы просить вас о встрече. Приватной, если вы сочтёте это возможным.

Всё интереснее и интереснее…

— Разумеется, господин Лю.

— Видите ли, у меня есть нечто, что, полагаю, заинтересует Дом Фаберже. И, возможно, мы с вами сможем быть полезны друг другу. Я не стану утомлять вас подробностями по телефону — это разговор для личной встречи. Скажу лишь, что речь идёт о возможности, которая открывается нечасто. И которая, на мой взгляд, идеально совпадает с… направлением, в котором движется ваша семья.

Ох уж эта дипломатическая витиеватость. Искусство наговорить с три короба, ничего толком не рассказав.

— Когда и где вам будет удобно встретиться? — спросил я.

Ресторан «Нефритовый журавль» прятался на Литейном в глубине двора, за аркой, которую можно было пройти десять раз и не заметить. Никакой вывески на русском — только красный бумажный фонарь у входа и три иероглифа на медной табличке.

Место для знающих. В Петербурге было немало китайцев, но держались они особняком и предпочитали заведения подобного плана — случайно не найдёшь, столик не закажешь, и даже меню на русском там, как правило, не подавали.

Штиль припарковался у арки и окинул двор профессиональным взглядом: два выхода, окна первого этажа зарешёчены, один чёрный ход через кухню. Я видел, как он мысленно составил план эвакуации — за три секунды, не выходя из машины.

— Подожду у входа внутри, — сказал он.

— Ага, как обычно.

Внутри же «Нефритовый журавль» оказался совершенно другим миром.

Красные лакированные колонны, ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане. Фонари из тонкой рисовой бумаги давали мягкий, рассеянный свет, от которого всё вокруг казалось нарисованным цветной тушью. Мне в нос сразу же ударила неповторимая смесь запахов имбиря, соевого соуса, жасминового чая и других, неизвестных, пряностей.

Из колонок лилась негромкая музыка — пипа, китайская лютня. Мелодия тягучая, задумчивая, как река, которая не торопится к морю, потому что знает: море никуда не денется.

Штиль остался у входа. Администратор — китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера — поклонился и провёл меня через основной зал в глубину ресторана.

— Прошу за мной, почтенный гость, — проговорил он с сильным акцентом. — Вас уже ждут.

Мы миновали коридор с ширмами и оказались в другом помещении. Здесь зал был разделён на кабинки. Каждая — со своей дверью, латунным номером и, судя по всему, хорошей звукоизоляцией.

Администратор отворил тяжёлую резную дверь под номером «6» и с поклоном пригласил меня войти.

— Благодарю, — отозвался я и вошёл.

Когда дверь за мной закрылась, звуки ресторана мгновенно исчезли. Звукоизоляция и правда была на уровне.

Лю Вэньцзе ждал за столом. Он поднялся при моём появлении и даже позволил себе лёгкую улыбку.

Сегодня китаец выглядел иначе, чем на конкурсе: не наблюдатель, а хозяин, принимающий гостя. Тёмный костюм европейского кроя, но запонки — нефритовые, с тончайшей резьбой, которую я оценил профессиональным взглядом. Ручная работа, старая, дорогая. Этот человек знал цену хорошим вещам.

— Александр Васильевич, — он протянул руку. — Рад, что вы приняли моё приглашение. Прошу, располагайтесь.

Стол был уже накрыт — не для еды, а для чая. Особый глиняный чайник, пиалы без ручек, поднос из бамбука. Чайная церемония — или, по крайней мере, её сокращённая петербургская версия.

Лю разливал чай лично. Я оценил этот жест уважения и восхитился его точными и экономными движениями. Сорт чая, кажется, оказался улуном — тёмный, ароматный, с послевкусием, которое менялось с каждым глотком: сначала цветочное, потом медовое, потом — что-то дымное. Дорогой чай. Очень дорогой.

— Прекрасный чай, — заметил я. — Кажется, улун?

— Мне приятна ваша осведомлённость, господин Фаберже. Да, это улун из моих личных запасов, — Лю чуть улыбнулся. — Привожу из Фуцзяни. Там есть один мастер, который сушит листья на горном ветру. Только на восточном склоне, только в апреле, вот уже восемнадцать поколений.

За что я уважал Поднебесную, так это за семейную приверженность делу и трепетное отношение к традициям. У нас, Фаберже было всего пять поколений, и мы считались одной из старейших ювелирных династий в империи. А здесь — восемнадцать…

Восточное гостеприимство — дело неспешное и обстоятельное. Что у Османов, что у китайцев. Разговор начался с обмена комплиментами.

Лю говорил о конкурсе, о красотах Петербурга, о том, как его поразила Нева в белую ночь.

— Для меня большая честь быть консультантом Двора на этом конкурсе, — проговорил он, налив нам ещё чая. — Отчасти моя семья тоже имеет отношение к камнерезному искусству. Мой отец на досуге занимался резьбой по нефриту. Когда после отставки он вернулся в провинцию Хэнань, то уделял этому много времени. Так и умер за работой — буквально: заснул с резцом в руке и не проснулся.

Я покачал головой.

— Соболезную.

— О, не стоит. Это лучшая смерть для мастера, — заметил Лю без тени грусти. — Думаю, он был доволен уйти именно так. К тому же он успел доделать работу, над которой трудился полтора года…

А ведь Лю был во многом прав.

Подали блюда. Утку, нарезанную тонкими ломтиками с хрустящей кожицей, которые заворачивались в рисовые блинчики с зелёным луком и соусом. Маленькие прозрачные дим-самы с начинкой, которая просвечивала через тесто. Креветки в кисло-сладком соусе — яркие, пряные, с ароматом, от которого сводило скулы.

Лю рассказывал о каждом блюде — историю, традицию, символику.

— Утка в нашей стране считается символом верности верности. Дим-сам дословно переводится как «прикосновение к сердцу». А креветки символизируют счастье и изобилие…

Я слушал, ел и ждал. Преамбула рано или поздно закончится, а пока я наслаждался экзотической кухней. Признаюсь, я не был поклонником китайской стряпни, но своё очарование в ней было. И всё же привычный борщ, щи и пирожки Марьи Ивановны были мне гораздо ближе.

Наконец, Лю поставил пиалу на стол и промокнул губы салфеткой.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Я хочу сделать заказ у Дома Фаберже. Но это будет особый заказ. Тайный, если позволите.

Обычного заказа я от него и не ожидал. Реши Лю Веньцзель заказать какую-нибудь безделушку, он бы обратился к соотечественникам.

— Слушаю вас, господин Лю.

Он сложил руки на столе — жест, который я видел у дипломатов: открытые ладони, пальцы переплетены.

— Я служу моему повелителю, императору Поднебесной, в качестве советника по вопросам работы с Российской империей. Как вы понимаете, по долгу службы я имею дело с множеством документов, среди которых есть особенно важные. Их содержание не имеет значения для нашего разговора. Значение имеет одно: они не должны попасть в чужие руки. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Я молча кивнул.

— Шпионы — повсюду, Александр Васильевич. В Петербурге, в Пекине, в Лондоне, в Париже. Каждая великая империя следит за другой. Это — правила игры, и я их принимаю. Но мои документы должны быть за пределами этой игры.

Голос Лю был ровным, но в нём зазвучала нота, которой не было раньше. Не страх — нет. Лю не производил впечатления человека, который чего-то боится. Скорее — осознание. Трезвое, холодное осознание человека, который знает, что живёт рядом с пропастью, и привык к этому.

— Мне нужен особый ящик для хранения этих документов, — продолжил он. — Артефактный ящик. Но не просто защищённый, Александр Васильевич. Он должен стать… оружием. Крайней мерой на случай, если все другие меры не сработают.

— Что именно вы имеете в виду? — спросил я.

— Этот ящик будет храниться в защищённом сейфе. Но сейфы вскрывают, замки подбирают, охрану подкупают. Я хочу, чтобы тот, кто всё же преодолеет все барьеры и доберётся до ящика, — пожалел о своём решении и не добился успеха.

Он поднял руку, взглянул на висевшую под потолком камеру и сделал едва заметный жест.

Через минуту дверь тихо открылась, и в нашу кабинку вошёл слуга с кейсом. Небольшой металлический ящик сантиметров сорок в длину, двадцать в ширину. Но тяжёлый — слуга нёс его двумя руками. Кодовые замки, магическая изоляция — я чувствовал её даже с расстояния в два метра: плотная, многослойная, как стены Ранговой комиссии. Серьёзная вещь. Из тех, в которых перевозят не документы, а опасные материалы.

Лю набрал код. Восемь цифр — я не смотрел, но слышал щелчки. Замки разошлись, крышка поднялась.

Внутри в углублении из серого поролона, стоял прозрачный герметичный контейнер. Артефактное стекло с изоляционным покрытием. Стенки толстые — сантиметра полтора.

Через прозрачные стенки тускло поблёскивал камень.

Но я почувствовал его раньше, чем увидел.

Ледяная волна прошла через тело — от кончиков пальцев до затылка. Не боль, не жар — холод. Пустой, сосущий, голодный холод, как будто кто-то открыл дверь в комнату, где никогда не было тепла.

Моя рука дёрнулась от стола — рефлекс оказался быстрее мысли, быстрее воли. Тело отшатнулось, прежде чем мозг успел дать команду. Два метра расстояния, артефактное стекло, изоляция — а меня всё равно проняло.

Потому что я знал этот камень. Не этот конкретно — но этот вид. Эту породу. Эту силу.

Мёртвый камень.

Тёмный, почти чёрный сапфир. Без особого блеска, без игры, без переливов. Обычный сапфир — холодный синий, цвет зимнего моря, цвет глубины. Но он был похож на бездну Тартара. Как дыра в ткани реальности, в которую утекает свет, тепло, жизнь. Он не отражал лучи — он их поглощал. Он не мерцал — он зиял.

И от него шла волна. Даже через изоляцию контейнера, даже через два метра воздуха — лёгкая, на грани восприятия, но безошибочно узнаваемая. Холод. Пустота. Ненасытный голод. Камень, который не подпитывает стихии, а вытягивает жизненную силу при контакте.

В голове мгновенно вспыхнул образ. Лидия Павловна, её серое лицо, дрожащие руки, погасшие глаза. Месяцы неумолимого угасания из-за пробоины в энергетическом поле… Мы едва успели её спасти.

И вот — тот же камень. Другой экземпляр, но та же природа. Та же сила. Та же смерть.

— Вижу, что вы знакомы с подобными вещами, — тихо произнёс Лю, видя, как изменилось моё лицо.

— К сожалению, знаком, — ответил я.

— Мёртвый сапфир, — продолжил Лю спокойно, словно говорил о погоде. — Редчайший экземпляр. Добыт в горах Юньнани, в заброшенном руднике, где в древности добывали камни для императорских усыпальниц. Увы, на его счету уже появилось несколько жертв прежде, чем он попал ко мне. С тех пор он хранится в этом контейнере и ждёт мастера, способного с ним работать.

Лю достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Развернул — аккуратно, двумя руками. Положил передо мной.

— Я попытался изобразить то, что мне нужно. Прошу, Александр Васильевич, ознакомьтесь.

На листе дорогой бумаги тушью была нарисована схема. С иероглифами пояснений на полях, которые я понимал интуитивно. Чистая, точная работа — Лю рисовал не хуже, чем говорил.

Я взял схему и начал читать.

Итак, он и правда хотел засунуть мёртвый камень в ящик. Сам ящик должен быть размером двадцать пять на тридцать пять сантиметров — чтобы помещался стандартный лист бумаги. И высотой примерно пятнадцать.

Корпус — серебро 925-й пробы и рядом знак вопроса. Металл защиты, логичный выбор. Но я бы добавил дерево — некоторые породы древесины имеют хорошую изоляционную составляющую. И вот уже дерево можно усилить серебром. А для артефактных контуров можно проложить нити из других металлов. На дереве такая инкрустация будет смотреться изящно и прямо послужит функуиональности.

Внутри Лю хотел видеть две камеры. Основная, большая — для документов, с бархатной обивкой и уплотнителем. И ещё одна, малая, скрытая — для камня, в изолированном гнезде под двойным дном.

— Вы изучали артефакторику, господин Лю? — спросил я, всё глубже вникая в схему.

— На досуге, — отозвался китаец, подливая чай. — Увы, я лишён магического дара. Но мне всегда интересно изучать, как работают вещи и системы.

Видимо, свободного времени у господина Лю было немало, потому как схема казалась мне вполне рабочей. Тот, кто рисовал её, явно знал толк в построении базовых артефактных контуров.

Система триггеров предполагала три слоя. Первый — хитрый замок с магическим контуром. Каждое вскрытие ящика было сигналом для следующего контура. Второй контур — биометрический, настроенный на энергетическую сигнатуру Лю. Сила мёртвого камня должна была активироваться только в случае, если сигнатура открывшего не совпадала с сигнатурой владельца ящика.

Собственно, третий контур и активировал мёртвый камень: при несанкционированном вскрытии изоляция снимается, и камень выбрасывает волну силы в радиусе двух метров.

Я читал схему и с каждой строчкой понимал всё яснее: это — работа только для Грандмастера девятого ранга.

Для любого ранга ниже контакт с таким камнем был смертельно опасен — мёртвая энергия выжигала стихийный резерв, как кислота выжигает металл. Нужен был абсолютный контроль над всеми четырьмя стихиями, чтобы выстроить изоляционный контур вокруг камня и не допустить утечки во время работы. Одна ошибка — и мастер получит удар мёртвой энергией, от которого можно не оправиться.

— Вы хотите, чтобы этим занялся мой отец, — произнёс я. Не вопрос — утверждение.

— Василий Фридрихович — единственный мастер, которому я доверил бы эту работу, — ответил Лю. — Человек, создавший «Жемчужину мудрости», способен на всё. И — что не менее важно — я верю в его честь. Этот ящик будет содержать секреты, стоящие больше, чем жизни. Мне нужен мастер, который не продаст и не предаст.

— Даже если отец согласится, эта работа очень рискованная и отнимет много ресурсов. Мёртвый камень несёт смертельную опасность даже для девятиранговика, — напомнил я.

Лю кивнул.

— Разумеется, я это понимаю. Деньги не имеют значения. Назовите сумму — я приму. Это не вопрос торга, Александр Васильевич. Это вопрос доверия. А доверие не покупается.

Я отложил схему, откинулся на спинку стула и долго думал. Лю не торопил. Сидел неподвижно с пиалой в руках и ждал. Китайское терпение — оружие, которое не уступает мёртвому камню в эффективности.

С одной стороны, проект уникальный и захватывающий. Работа с мёртвым камнем — высший пилотаж артефакторного мастерства. Грандмастер девятого ранга — это территория на которую заходят десятки. Но работу с мёртвыми камнями осилят лишь единицы.

Это тяжелейшее испытание, но успешное выполнение такого заказа докажет — такому мастеру подвластно всё.

Но предложить отцу работать с мёртвым камнем после того, как он едва не потерял любимую женщину по вине такого же самоцвета… Всё равно что предложить человеку, чей дом сожгли, спалить свой новый дом.

Василий помнил серый цвет лица жены. Он сам сидел у её кровати ночами. Он прекрасно знал, что такое мёртвый камень, не из учебника — из личного кошмара.

— Есть ещё одна деталь, — добавил Лю, и его голос стал глубже, как будто слова наполнились дополнительным содержанием, как камни наполняются стихийной энергией. — Если Дом Фаберже согласится, я открою для вас двери, которые закрыты для всех иностранных мастеров.

Я поднял взгляд.

— Китайская аристократия — невероятно закрытый мир, Александр Васильевич. Туда не входят через рекламу, через торговые дома, через посольства. Туда входят через личные рекомендации и поручительство.

Мне было хорошо известно, с каким подозрением подданные Сына Неба относились к иноземцам.

— Являясь частью китайской аристократии, я обладаю знакомствами в высших кругах Поднебесной. И с удовольствием порекомендую вас. Заказы из Поднебесной обеспечат вашу мастерскую работой на годы. Может быть — на десятилетия…

Азиатский рынок. Тот самый, о котором Лена говорила за ужином, загибая пальцы. Стратегическое направление. Дверь, которую невозможно открыть снаружи. И Лю предлагал ключ.

Но ключ был сделан из мёртвого камня.

А мне предстояло решить, возьмём мы его или нет.

Я откинулся на спинку дивана и посмотрел на китайского чиновника.

— Господин Лю, я дам ответ в ближайшие дни. Мне нужно обсудить детали с отцом.

Лю кивнул — неторопливо, с той мягкой учтивостью, за которой пряталась сталь.

— Разумеется, Александр Васильевич. Но позвольте заметить: мне хотелось бы получить ответ в пределах двух недель. Обстоятельства… не позволяют затягивать.

Он не уточнил, какие именно обстоятельства, да это и не требовалось. Визит императора Поднебесной уже вовсю готовился. Документы, которые нужно защитить, наверняка касались протокола, дипломатических договорённостей, может быть — чего-то более деликатного. Лю торопился. Не показывал этого, но явно торопился. Я читал это в его глазах, как ювелир читает включения в камне: не на поверхности, а в глубине.

Итак, я выторговал нам две недели, чтобы принять решение, от которого зависело… многое. Это больше, чем просто заказ. Больше, чем деньги. Азиатский рынок на десятилетия. Репутация, которую невозможно купить.

Мы допили чай — финальную пиалу, ритуал завершения. Лю разлил последние капли с тем же безупречным жестом, что и первые: точно, экономно, красиво. Хозяин наливает в последний раз — гость допивает — все встают. Ритуалу тысячи лет, и за эти тысячи лет он не испортился. В отличие от большинства вещей.

— Благодарю за ужин и за доверие, господин Лю.

— Благодарю за то, что выслушали. И за честность — в наше время она ценнее самого редкого нефрита.

Мы обменялись поклонами. Лю проводил меня до двери кабинета.

На улице было свежо. Трамваи звенели на Литейном, голуби клевали что-то у скамейки, припозднившаяся старушка с авоськой переходила дорогу с решительностью танковой колонны.

Мальчишка-газетчик орал на весь проспект:

— Победа Фаберже! Императорский конкурс! Читайте «Вечерний Петербург»!

Я мысленно отметил, что лучшей рекламы не придумаешь, даже если заплатить. Нормальная жизнь. Нормальный мир. Мир, в котором многие и не знали о существовании проклятых камней, вытягивающих жизненную силу.

Штиль сел за руль. Молчаливый, невозмутимый, с газетой под мышкой — видимо, купил у того самого мальчишки. Но когда я подошёл, газета исчезла, а на её месте появился тот самый взгляд — короткий, цепкий, сканирующий.

Штиль не мог знать деталей моего разговора, но чувствовал состояние, как барометр чувствует давление. По моему лицу, по походке, по тому, как я сел в машину — резче, чем обычно, — он считал всё, что нужно: что-то произошло, что-то тяжёлое, что-то, о чём наниматель пока не хочет говорить.

— Домой, — сказал я.

Машина тронулась. Литейный — Невский — Большая Морская. Привычный маршрут, привычные повороты, привычные светофоры. Но привычное не успокаивало. Я смотрел в окно и видел не Петербург, а образы — один за другим, как кадры киноплёнки.

Мать. Серое лицо. Дрожащие руки. Потухшие глаза.

Чёрный сапфир в прозрачном контейнере. Дыра в реальности.

Схема Лю — тушь, иероглифы, три контура защиты.

Отец. Его руки — руки Грандмастера, которые за считаные недели назад создали шедевр. Те самые руки, которым теперь предлагалось взять в работу камень, едва не убивший его жену.

Как начать этот разговор? С чего?

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Мне нужно было переночевать с этим. Утро вечера мудренее. Даже если это утро не принесёт мудрости, оно хотя бы даст свежую голову. А свежая голова стоила дороже любого мёртвого сапфира.

Мастерская на Большой Морской больше не напоминала военный штаб. Теперь это было нормальное рабочее помещение.

Воронин уже разжёг тигель — пришло золото для очередной партии браслетов. Егоров перебирал камни для индивидуального заказа, сверяясь со спецификацией. Лидия Павловна сидела за своим столом с эскизами — вернулась к работе в полную силу, и кулон с изумрудом на её груди мягко мерцал зелёным светом.

Традиционное совещание проходило здесь же. Собралась вся команда: отец, мать, Лена, я. Из мастеров — Воронин и Егоров, начальники главных производственных цехов.

Лена председательствовала — с блокнотом, ноутбуком и выражением лица полководца, планирующего весеннюю кампанию. Конкурсный аврал закончился, но сестра не умела отдыхать. Она умела только переключаться между режимами: «авральный» и «стратегический». Сегодня был стратегический.

— Господа, ситуация следующая, — начала она, раскрыв ноутбук. — Победа на конкурсе увеличила поток заявок на сорок процентов за три дня. Это хорошая новость. Плохая — мы всё ещё не готовы к такому росту. Если не перестроимся в ближайшие две недели, потеряем клиентов. А терять клиентов после такой победы — преступление.

— Согласен, — кивнул отец. — Что предлагаешь?

— Перенастроить распределение ресурсов, пока мы налаживаем расширение. Модульные браслеты — наш основной хлеб. Спрос растёт по всем трём порядкам самоцветов, но неравномерно. Низший порядок увеличился на тридцать процентов: люди услышали о Фаберже и хотят приобщиться, пусть и на начальном уровне. Средний — на пятьдесят: купечество и среднее дворянство, для которых модульный браслет стал модным аксессуаром. А вот спрос на высший порядок неожиданно подскочил на все сто. После нашей победы на конкурсе аристократия решила, что носить Фаберже — снова признак хорошего тона.

Мы с отцом переглянулись и позволили себе усмешку. Такова уж любовь народа. Сегодня тебя обожают, завтра презирают, послезавтра снова любят. Смысла винить их нет. Но нужно пользоваться моментом.

Кузнецовы были готовы увеличить объём на двадцать процентов, Зотов — на тридцать. Нужно нарастить собственное производство без потери качества — а качество было нашей главной валютой. Имя Фаберже стояло на каждом изделии, как клеймо, и это клеймо означало: безупречно. Снизить планку — значит потерять то, ради чего работали пять поколений.

— Есть несколько новых индивидуальных заказов, — взяла слово Лидия Павловна. — Графиня Шувалова заказала ещё один комплект для какой-то девицы. Жена промышленника Абрикосова хочет парюру с аквамаринами. Цитирую: «Как у княгини Долгорукой, только лучше».

— И неожиданный запрос от Военного ведомства, — добавила сестра. — Защитные артефакты для офицерского состава, экспериментальная серия из пятидесяти штук, стандартизированные, с возможностью индивидуальной настройки.

После победы на конкурсе Фаберже стали модными даже у военных. Видимо, Рогозин — тот самый штабс-капитан с экзамена на седьмой ранг — рассказал кому-то из командования. Или кто-то из генералов увидел наше яйцо в Георгиевском зале и решил, что люди, делающие такие артефакты, справятся и с военным заказом. Логично.

— Военное ведомство — это серьёзно, — заметил отец, постукивая пальцем по столу. — Пятьдесят артефактов — это не просто экспериментальный заказ. Это потенциальный долгосрочный контракт. Берём.

Совещание заняло ещё час. Эффективный, конкретный, без лирики. Лена умела вести собрания, как Воронин умел паять: быстро, точно, без лишних движений.

Когда все разошлись — мастера к верстакам, мать к эскизам, Лена к телефону — мы с Василием остались одни.

— Отец, мне нужно рассказать тебе кое-что, — сказал я, садясь напротив. — И не уверен, что тебе это понравится.

Василий поднял голову от чертежей и по моему лицу понял — всё серьёзно. Он отложил бумаги и выпрямился в кресле.

— В чём дело, Саша?

Я рассказал о встрече с Лю Вэньцзенем и его предложении выполнить тайный заказ.

— Мёртвый камень? — переспросил Василий. — Ты не шутишь?

— Увы, нет. Лю настаивает на его использовании в артефакте.

Отец замер. Не вздрогнул, не отшатнулся — замер. Лицо его изменилось. Не гнев — боль. Старая, привычная, как перелом, который не болит в обычные дни, но напоминает о себе каждый раз, когда меняется погода.

Его руки, лежавшие на столе, чуть сжались. Костяшки побелели — на секунду, не дольше.

— Нет, — сказал он.

Я не стал спорить. Полтора века учат: первое «нет» — не всегда окончательное. Это рефлекс. Рука, отдёрнутая от горячего. Нога, шагнувшая назад от обрыва. Реакция тела, которое помнит боль и не хочет её повторять.

Но за рефлексом приходит мысль. А за мыслью — расчёт. И если дать человеку время, эмоции уступят рассудку. У людей, привыкших думать, — почти всегда.

А мой отец был человеком думающим. Иногда даже слишком много.

Я налил себе остывшего чаю и выглянул в окно. На Большой Морской шла обычная жизнь: таксист спорил с другим автомобилистом, дама в шляпке несла пуделя на руках — видимо, пёс отказывался идти по лужам, дворник мёл тротуар с философской неторопливостью.

Тишина в кабинете длилась несколько минут. Наконец, отец подошёл ко мне, и я увидел его глаза. В его глазах всё так же застыла боль, но рядом с ней появилось что-то ещё. Нечто, что я не раз видел у него за верстаком, когда он брался за особенно сложную работу.

Интерес. Профессиональный, непрошеный, неудобный — но неотвратимый. Как зуд, который невозможно не почесать.

— Мёртвый сапфир? — спросил он. И в самом вопросе уже был ответ: мастер начал думать. Не отец — мастер.

— Да. Тёмный, почти чёрный. Из провинции Юньнань.

— Размер?

Я описал — то, что разглядел через стекло контейнера. Крупный, примерно три на два сантиметра, овальный кабошон. Отец слушал — и с каждой секундой я видел в его глазах всё усиливавшуюся борьбу. Не между «да» и «нет» — между мастером и мужем, артефактором и отцом.

Мастер видел вызов. Работа с мёртвым камнем — вершина мастерства. Обуздать его, заставить служить, вплести в контур, подчинить — это было бы доказательством абсолютного превосходства.

Но Василий помнил, что сделал камень с его любимой женщиной, те бессонные ночи у её кровати, страх потерять её навсегда.

Я произнёс это осторожно, выверяя каждое слово:

— Обуздать мёртвый камень — это отчасти отомстить за то, что такой камень сделал с мамой. Взять то, что разрушает, и заставить служить. Превратить проклятие в инструмент. Научиться обращаться с ними так, чтобы больше ни один подобный самоцвет не смог нам навредить.

Василий вздрогнул. Кажется, я попал в цель. В ту самую мысль, которая — я это видел — уже прорастала в его голове. Месть камню. Подчинение. Победа мастера над стихией, которая чуть не победила его.

— Деньги? — спросил он хрипло.

— Не ограничены. Кроме этого, личные рекомендации от Лю для китайской аристократии. Тот самый азиатский рынок, о котором Лена так мечтает.

Отец молча смотрел на свои руки.

— Я лишь недавно взял девятый ранг, Саша, — наконец произнёс он. — У меня нет должной практики на этом уровне. Экзамен — это одно, даже конкурсное яйцо гораздо проще. Реальная работа с мёртвым камнем — совсем другое. Как сдать на права и гонять по горному серпантину — не одно и то же.

— Согласен.

— Мне нужна подстраховка, — продолжил Василий. — Кто-то рядом, кто удержит контур, если я ошибусь. Кто подхватит, если камень ударит.

Я кивнул. Именно к этому я и вёл.

— Кто-то из мастерской? — продолжил отец, и сам ответил: — Нет. Воронин и Егоров — максимум восьмой ранг. Для мёртвого камня этого недостаточно. Привлечь специалистов из Гильдии тоже не получится. Если господин Лю настаивает на сохранении тайны…

— Остаюсь только я, — произнёс я спокойно.

Василий покачал головой.

— Ты — седьмой ранг, Саша. Для ассистирования при работе с мёртвым камнем нужен минимум восьмой. Среднее владение четырьмя стихиями, включая воду. Без этого ты не сможешь удержать изоляционный контур, если камень ударит. А он ударит. Мёртвые камни всегда проверяют мастера на прочность. Это их природа.

— Я знаю.

— Раз знаешь, что тогда предлагаешь?

— Я могу сдать на восьмой ранг.

Отец пристально уставился на меня. Я видел, как его лицо прошло через несколько стадий — от удивления к недоверию, от недоверия к страху, от страха к тому контролируемому ужасу, который бывает у родителей, когда их ребёнок предлагает что-то безумно опасное, и они понимают, что отговорить не смогут.

— Ты с ума сошёл, — тихо сказал он. — Саша, ты лишь недавно взял седьмой. Между экзаменами на ранг должно пройти минимум полгода. И это не бюрократия, Саша. Не прихоть чиновников, не перестраховка трусов. Это физиология. Тело должно привыкнуть к нагрузке нового уровня. Стихийный резерв должен расти не скачком, а постепенно, как мышцы растут от тренировок. Связи между энергетическими каналами должны окрепнуть. Нервная система должна адаптироваться к новому объёму стихийной энергии.

Он прошёлся по кабинету — привычка, которая появлялась у него в моменты сильного волнения.

— Ты слишком быстро поднимаешься, Саша. За год — с четвёртого ранга до седьмого! Это… ненормально. Я горжусь тобой — ты знаешь. Но я боюсь за тебя. Боюсь, что ты выгоришь. Стихийное выгорание — не шутка. Я видел людей, которые поднимались слишком быстро: потеря контроля, срывы, в худших случаях — полная утрата магических способностей. Навсегда…

Отец был прав. Да, восьмой ранг — не шутка. Это среднее владение всеми четырьмя стихиями: земля, вода, огонь, воздух. Не абсолютный контроль — но способность управлять всеми четырьмя одновременно на уровне, позволяющем строить четырёхслойные конструкции и удерживать их под давлением.

Три стихии у меня были — и на уровне, значительно превышающем седьмой ранг. Земля — мой фундамент, сильнейшая стихия, на ней я стоял, как дом на скале. Огонь — вторая по силе, отточенная до бритвенной остроты. Воздух — подтянулся за последние месяцы, спиральный метод стал второй натурой.

Но четвёртая — вода — в этом теле была неосвоенной территорией. В прошлой жизни я владел водой на девятом ранге — чувствовал каждую каплю, каждый поток, каждую волну. Но прошлая жизнь — прошлая, и тело у меня новое. Знания остались в голове — но руки пока не были к ним готовы.

Мышечная память стихий — это не только голова. Это нервы, сосуды, энергетические каналы. Они должны привыкнуть к новому объёму, адаптироваться, окрепнуть.

— Месяц тренировок, — сказал я. — С Барсуковым. Фёдор Владимирович подготовил тебя к девятому рангу за полгода. У меня три стихии из четырёх — на уровне восьмого ранга. Нужно подтянуть только воду. Месяц — реально, если тренироваться каждый день по два-три часа.

Отец остановился у окна и повернулся ко мне.

— Допустим. Допустим, ты будешь готов через месяц. Физически, магически — допустим. Но по закону, Саша, — по закону — ты не имеешь права подаваться на следующий ранг раньше, чем через полгода после предыдущего. Ты сдал на седьмой в апреле. Восьмой — не раньше октября. Это правило Ранговой комиссии…

Он посмотрел на меня с выражением человека, который выложил козырного туза и ждёт, что оппонент признает поражение.

— И Лю хочет ответ через две недели, — добавил он. — Ты не успеешь взять ранг, чтобы мне помочь.

Да, звучало, как тупик.

Закон есть закон. Полгода между экзаменами — правило, введённое полвека назад после серии трагических случаев: трое молодых магов, поднимавшихся по рангам слишком быстро, получили стихийное выгорание. Один потерял способности навсегда. Другой — провёл год в лечебнице. Третий… о третьем предпочитали не вспоминать.

После этого Ранговая комиссия ввела обязательный интервал: полгода между экзаменами на любой ранг, начиная с пятого. Ниже пятого — можно хоть каждый месяц (низкие ранги не создают критической нагрузки на организм). Выше — только через шесть месяцев. Правило разумное, правильное, спасшее, вероятно, сотни карьер и десятки жизней.

Но в нашем случае — катастрофически неудобное.

Лю до октября ждать не будет. Визит императора состоится через несколько недель.

Тупик?

— Или всё-таки есть лазейка, — сказал я с той интонацией, которую отец уже научился распознавать: идея пришла, и она — дерзкая.

Василий посмотрел на меня. Настороженно, как смотрят на человека, который улыбается перед тем, как предложить что-то безумное.

— Какая лазейка, Саша?

Я улыбнулся.

— Расскажу завтра. Сначала мне нужно кое с кем связаться.

Утром за кофе я разложил перед отцом свои карты.

— Параграф сорок семь устава Ранговой комиссии, — сказал я, поставив перед ним кружку с кофе. — Примечание третье.

Василий посмотрел на меня с выражением человека, которому в семь утра предлагают решить задачу по высшей математике.

— И что там, в этом примечании?

— Цитирую: «Досрочная сдача экзамена допускается в исключительных случаях с личного разрешения члена Императорской фамилии, курирующего деятельность Ранговой комиссии». Конец цитаты.

Отец замер с чашкой на полпути ко рту.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Параграф введён в тысяча восемьсот восьмидесятом году, во время Туркестанской кампании, когда армии срочно потребовались боевые маги высших рангов. Но формулировка — универсальная. «Исключительные случаи» — без уточнения, какие именно. Военные, гражданские, дипломатические — не конкретизировано. Решение о том, является ли случай «исключительным», принимает курирующий член императорской фамилии.

— И кто у нас курирует Ранговую комиссию? — спросил отец, хотя, судя по его лицу, уже знал ответ.

— Великий князь Алексей Николаевич.

Племянник императора. Тот самый, кто трижды вставал во время нашей презентации и намекнул на орден. Тот, кто первым из императорской семьи встал на нашу сторону после скандала с артефактами для свиты государя. Тот, кто сделал несколько заказов и жаловал нам статус поставщиков своего двора.

Василий поставил фарфоровую чашку на блюдце. Медленно, аккуратно, как ставят хрупкий артефакт на бархатную подставку.

— Ты хочешь обратиться к великому князю? Напрямую?

— Через канцелярию, разумеется. Запрошу аудиенцию у его помощника — официально, по форме, с указанием причины. Никаких обходных манёвров, никаких звонков через знакомых. Прямая просьба — прямой ответ.

— Саша, это… дерзко.

— Дерзко — это попытаться сдать экзамен без подготовки. Попросить разрешения у человека, уполномоченного его давать, — это не дерзость. Это процедура. Записанная в уставе чёрным по белому, параграф сорок семь, примечание три.

Отец молча пил кофе и думал. Потом наконец-то кивнул. Одним движением, как ставят печать на документ.

— Звони.

И я, разумеется, позвонил.

Канцелярия великого князя ответила после второго гудка — деловым, вежливым голосом секретаря, который привык отсеивать девяносто процентов звонков за первые тридцать секунд.

— Канцелярия его Императорского Высочества Алексея Николаевича. Слушаю вас.

— Добрый день. Александр Васильевич Фаберже, Дом Фаберже. Прошу назначить аудиенцию с представителем Его Императорского Высочества по вопросу, касающемуся магической аттестации.

Повисла короткая пауза. Секретарь, конечно же, опознал фамилию. После конкурса «Фаберже» перестала быть просто фамилией — она стала новостным поводом.

— Господин Фаберже, я уточню, что можно сделать. Мы перезвоним вам в ближайшее время.

Я положил трубку и остался у телефона. Минута прошла. Потом две, три… Я сидел в кабинете, смотрел на первые наброски парюры для Абрикосовой и заставлял себя не барабанить пальцами по столу.

Лена заглянула:

— Ты чем-то озабочен, братец?

— Жду звонка.

Глаза сестры загорелись любопытством.

— От кого?

— Расскажу, когда перезвонят.

Лена фыркнула, пожала плечами и ушла — она знала, что выпытывать было бесполезно.

Четыре минуты. Пять.

Наконец, тишину кабинета пронзила трель телефона. Я тут же поднял трубку.

— Господин Фаберже? — Я узнал голос того же секретаря. — Его Императорское Высочество готов лично принять вас завтра в одиннадцать часов в своём дворце на Английской набережной. Просим прибыть заблаговременно, дабы пройти процедуру проверки.

— Благодарю, непременно буду, — отозвался я, положил трубку и выдохнул.

Личная аудиенция у великого князя. Не через секретаря, не через помощника, как это принято у столь высоких лиц.

Великий князь решил принять победителя конкурса сам. Либо это был знак расположения, либо — знак того, что вопрос магической аттестации великий князь считал слишком важным, чтобы делегировать.

В любом случае — дверь открылась. Оставалось войти и не споткнуться о порог.

Дворец великого князя отличался от Зимнего примерно так же, как деловой костюм отличается от парадного мундира: та же элегантность, но без излишеств. Жёлтые стены с белыми колоннами, строгие линии, ухоженный сад за оградой и исключительные меры безопасности.

Здесь почти не проводили пышных мероприятий, здесь жили и работали.

После проверки документа и автомобиля Штиль высадил меня у парадного входа и занял привычную позицию у машины.

Ещё два поста охраны, сканирование всеми возможными рамками и устройствами — и, наконец, я оказался в просторном холле.

— Александр Васильевич! Счастлив видеть вас снова!

По лестнице энергично спускался уже знакомый мне адъютант.

— Павел Константинович, благодарю за приём.

— Прошу за мной, — адъютант указал на лестницу. — Его императорское высочество скоро освободится.

Мы поднялись на второй этаж по роскошной мраморной лестнице и прошли через целую анфиладу роскошных комнат.

Дворец великого князя мне нравился: высокие потолки с лепниной, паркет из нескольких пород дерева, портреты предков на стенах — но без того подавляющего великолепия, которым славился Зимний. Здесь чувствовалась жизнь. На консоли в коридоре стояла ваза с живыми цветами — не дворцовая композиция, а домашний букет, собранный женской рукой. На подоконнике второго этажа лежала забытая кем-то детская книжка. Из-за приоткрытой двери доносился запах свежесваренного кофе, а в противоположном крыле гавкнула собака.

Дом. Не музей — дом. Но дом, в котором жили люди с фамилией, от которой у половины Европы дрожали колени.

Павел Константинович остановился перед массивной белой дверью, жестом попросил меня подождать, а сам, постучав, скользнул внутрь. Через несколько секунд он вернулся.

— Прошу, Александр Васильевич. Его императорское высочество готов вас принять.

Кабинет великого князя оказался просторным помещением, окна выходили на набережную. Книжные шкафы возвышались до самого потолка, и книги здесь не были декорацией. Многие корешки выглядели потрёпанными.

На стенах висели подробные карты, массивный письменный стол из красного дерева был завален бумагами, что выдавало не небрежность, а увлечённость работой. На столе я заметил фотографию в серебряной рамке — супруга, двое детей и три собаки.

Великий князь Алексей Николаевич поднялся из-за стола. Лицо — открытое, без надменности. Он был из тех Романовых, которые воспринимали своё положение как долг, а не как привилегию. Некоторые подданные даже сетовали, что не тот человек родился цесаревичем, намекая на любовь народа именно к племяннику государя.

Я поклонился.

— Александр Васильевич, — великий князь шагнул мне навстречу и протянул руку. Рукопожатие получилось крепким, деловым, без лишней церемонности. — Рад вас видеть. Присаживайтесь.

Жест в сторону кресла у стола. Адъютант принёс кофе — чёрный, крепкий, в маленьких фарфоровых чашках с императорским гербом. Великий князь пил кофе, как военный: быстро, без дегустации — только для бодрости.

— Ваше драконье яйцо произвело на меня неизгладимое впечатление, Александр Васильевич, — начал он. — Я рад, что комиссия приняла единогласное решение в вашу пользу. Скажу честно: когда ваш отец активировал артефакт и зал залило светом, я забыл о протоколе и встал. Моя жена до сих пор мне это припоминает.

Я позволил себе улыбку.

— Благодарю, Ваше императорское высочество. Для нашей семьи это высочайшая похвала.

— Но вы пришли не за похвалой, — великий князь поставил чашку и прямо взглянул на меня. Комплименты закончились, переходим к делу.

— Вы правы, Ваше императорское высочество. Я прошу вашего разрешения сдать экзамен на восьмой магический ранг досрочно, вне установленного шестимесячного интервала. Основание — параграф сорок семь устава Ранговой комиссии, примечание третье.

Великий князь приподнял бровь. Не удивление — скорее уважение к тому, кто знает устав лучше, чем большинство чиновников Ранговой комиссии.

— Вы хорошо знаете устав, молодой человек.

— Я стараюсь знать правила, прежде чем просить об исключениях, Ваше императорское высочество.

— Разумный подход. — Он допил кофе и откинулся в кресле. — Расскажите, почему я должен нарушить правила ради вас?

Я рассказал. Не всё — конфиденциальность заказа Лю была священна. Но достаточно, чтобы дать великому князю общую картину.

— Дом Фаберже получил предложение о сложном проекте, который требует участия мастера восьмого ранга. Мой отец ведёт проект, и мне необходимо ассистировать ему. Но для безопасной работы с материалами, задействованными в проекте, нужен минимум восьмой ранг. Заказчик настаивает на том, чтобы заказом занимались только Фаберже, что исключает возможность привлечь наших мастеров.

Великий князь не спросил, какой проект. Не спросил, какие материалы. Дипломатический такт — или военная интуиция, подсказывающая, что некоторые вопросы лучше не задавать, если не хочешь нести ответственность за ответы.

— Александр Васильевич, вы понимаете, почему существует правило шести месяцев? — спросил он вместо этого.

— Да, Ваше императорское высочество. Риск стихийного выгорания. Правило было введено для защиты магов от последствий чрезмерно быстрого подъёма по рангам.

— Вы даже историю знаете, — заметил великий князь. Не вопрос — констатация. — Значит, понимаете риски.

— Разумеется, понимаю. Полностью. И всё же прошу пойти мне навстречу.

Великий князь встал и подошёл к окну. За стеклом на солнце сверкали воды Большой Невы, а на противоположном берегу высилась громада Академии художеств. Солнечный день, обычный Петербург.

— Вам всего двадцать три года, Александр Васильевич. Седьмой ранг — это уже исключительно высоко для вашего возраста. Восьмой — уровень, которого большинство обладающих таким потенциалом магов достигают к сорока-пятидесяти годам. А многие — не достигают вообще.

Он повернулся ко мне.

— Я видел много молодых людей, которые торопились. Одарённых, блестящих, полных энергии. Они поднимались быстро — слишком быстро. И некоторые из них… сгорели. Не метафорически, Александр Васильевич. Буквально. Стихийное выгорание — это не усталость. Это разрушение энергетических каналов. Необратимое, болезненное. Я не хочу, чтобы это случилось с вами.

Голос его был не угрожающим — заботливым. И от этого было труднее спорить. Угрозе можно противопоставить решимость. Заботе — только честность.

— Ваше императорское высочество, — я выбирал слова, как камни для закрепки: каждый должен лечь на своё место. — Я не тороплюсь ради честолюбия. Я тороплюсь ради дела. Мои три стихии — земля, огонь, воздух — уже значительно превышают уровень седьмого ранга. Мне необходимо подтянуть четвёртую — воду. Для этого я планирую тренироваться с Фёдором Владимировичем Барсуковым.

— Барсуков? — великий князь чуть оживился. Видимо, знал его — бывшие военные знали друг друга, особенно девятиранговики. — Серьёзный наставник. Насколько мне известно, он подготовил вашего отца к экзамену на девятый ранг.

— Именно так. За полгода. Для меня же задача проще: подтянуть одну стихию до среднего уровня, а не четыре. Месяц тренировок — и я буду готов.

Великий князь вернулся к столу. Сел, сложил руки, посмотрел на меня — долго, оценивающе. Не как начальник — как офицер, решающий, можно ли отправить солдата на опасное задание.

— Александр Васильевич, я — приверженец закона. Правила существуют не для того, чтобы их обходить. Они существуют для того, чтобы защищать людей. Даже от их собственных амбиций.

Тишина легла между нами, как свинцовая пластина. Я ждал — и не торопил. Одно из важнейших правил переговоров: когда собеседник думает — не мешай ему думать.

— Но я также понимаю, — продолжил великий князь, — что исключительные обстоятельства требуют исключительных решений. Ваша семья только что доказала, на что способна. И если вам нужен восьмой ранг для продолжения работы…

Он выдвинул ящик стола и достал лист бумаги — бланк с гербом дома Романовых и потянулся к перьевой ручке на малахитовой подставке.

— Я дам вам разрешение, — наконец, произнёс он. — Но с условиями.

Я кивнул. Условия — это нормально. Условия — это даже хорошо. Условия означают, что разрешение — реальное, а не формальное.

— Первое. У вас будет одна попытка. Только одна. Если вы не сдадите экзамен — следующая попытка не раньше, чем через полгода по стандартному регламенту. Без повторных просьб, без исключений, без апелляций. Одна попытка — и всё.

Жёстко, но справедливо. Великий князь не делал подарков — он давал шанс. Один шанс. Как в ювелирном деле: один удар молотка — и хрупкий камень либо встаёт в гнездо, либо раскалывается. Второго удара не будет.

— Второе. Я попрошу Ранговую комиссию назначить усиленный состав экзаменационной комиссии. Не три экзаменатора — пять. Включая представителя Военно-магической академии. Если мы делаем исключение из правил — экзамен должен быть безупречным. Никто не должен усомниться в его легитимности.

Пять экзаменаторов вместо трёх, включая военного. Это означало: экзамен будет труднее, чем стандартный. Пять пар глаз вместо трёх, пять мнений, пять требований. Но зато никто не скажет, что молодой Фаберже «купил» ранг через связи при дворе. Или что великий князь сделал фавориту послабление.

— Согласен, Ваше императорское высочество, — ответил я без колебаний.

— И третье. — Рука великого князя застыла с ручкой в воздухе. — Дата экзамена — на усмотрение комиссии, но не ранее, чем через четыре недели с даты моего распоряжения. Вам нужно время на подготовку, используйте его разумно. Я доверяю мнению Барсукова. Если он допустит вас до сдачи, досрочному экзамену быть.

Четыре недели. Месяц. Ровно столько, сколько я рассчитывал.

— Благодарю, ваше императорское высочество.

Великий князь писал — от руки, чётким офицерским почерком, без помарок. Каждая строчка, как линия на чертеже: точная, выверенная. Я читал вверх ногами:

Барсуков не стал тратить время на приветствия.

— Начинаем, — сказал он, когда я вошёл в тренировочный зал ровно в семь утра.

Стиль Барсукова. Минимум слов, максимум дела.

Зал уже был хорошо мне знаком — тот самый, где тренировался отец. Укреплённые стены, поглотители на потолке, свежие плиты на полу — после тренировок девятиранговиков их меняли с регулярностью шин на ралли. Усиленный двухслойный артефактный барьер по периметру. А позади него в углу — стойка с водой и внушительной стопкой полотенец.

Барсуков стоял в центре зала — в тренировочных штанах и простой футболке, с незажжённой трубкой в зубах. Лицо — непроницаемое, как у хирурга, готовящегося к операции.

Девятиранговик, подполковник, человек, который тренировал лучших в империи. Ему не нужно было производить впечатление — он знал себе цену. И цену своему времени.

— Четыре стихии одновременно, — скомандовал он. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — десять секунд. Приступайте.

Без разминки, без преамбулы. Сразу ныряем на глубину.

Мне это даже нравилось. Барсуков не щадил своих учеников, он проверял их на прочность. Как врач, который не спрашивает, где болит, а сразу нажимает туда, где больнее всего.

Я закрыл глаза, выставил перед собой руки и начал собирать стихии.

Земля отозвалась первой. Привычная, родная, как родной дом. Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой — ровной, плотной, без единой трещины. Замковый камень встал, как влитой. Земля — моя сильнейшая стихия. Здесь я ни на секунду в себе не сомневался.

Барсуков коротко кивнул. Дескать, принято, здесь всё ясно.

Следом я призвал огонь. Над аркой вспыхнул свод — раскалённая дуга оранжевого пламени, стабильная, ровная, как закалённое лезвие. Жар ощущался даже через барьеры.

Ещё один кивок.

Третья стихия. Спираль воздуха начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Метод, который я показал отцу и который он использовал на экзамене. Кокон встал — чуть вибрируя, чуть мерцая, но — встал.

Барсуков чуть прищурился. Не кивнул — но и не покачал головой. Воздух прошёл, но без восторга. Да, с ней у меня было чуть хуже, но планку я держал.

И, наконец, вода. Стихия, которую я знал в прошлой жизни лучше, чем собственное отражение, — и которую в этой почти не трогал. Праправнук с ней не дружил, в отличие от меня.

Я потянулся к ней. Разумом, памятью я знал всё: поток, давление, направление, контроль плотности, формирование щита. У меня за плечами была жизнь, сотни артефактов, тысячи часов работы с сапфирами и аквамаринами. Теория — безупречная.

Но руки Александра не отзывались.

Водяной щит начал формироваться — и сразу стало ясно: не то. Рыхлый, нестабильный, как стена из мокрого песка. Вода не слушалась — не потому что не хотела, а потому что тело не привыкло с ней обращаться. Энергетические каналы для водяной стихии были как новая дорога, проложенная, но не утоптанная. Мозг посылал команды — тело исполняло их с задержкой, неточно, приблизительно. Как новый работник, которому объяснили задачу, но который ещё не набил руку.

Всего три секунды — и щит начал расползаться. Концентрация на четвёртом элементе сбивала остальные три — земляная арка дрогнула, огненный свод мигнул, воздушная спираль потеряла ритм.

Всё рухнуло. С грохотом, паром и каменной крошкой. М-да…

Барсуков стоял в облаке пыли, невозмутимый, как гранитный утёс.

— Ещё раз, Александр Васильевич.

Вторая попытка оказалась успешнее. Водяной щит продержался пять секунд, прежде чем расползся. Третья — семь. Четвёртая — снова пять: усталость начинала грызть резерв. Пятая, шестая, седьмая превратились в качели. Тело привыкало, но медленно. Мучительно медленно.

За час с меня сошли семь потов. Рубашку можно было выжимать, руки дрожали от переутомления. Стихийный резерв был почти исчерпан. Каждое движение давалось с усилием, как будто воздух вокруг стал густым, как мёд.

Но всего за одно занятие я видел прогресс. К концу часа водяной щит держался девять секунд, а четырёхслойная конструкция — шесть. Не десять, которые требовал Барсуков. Но это было гораздо лучше, чем в начале.

— Хватит, Александр Васильевич, — сказал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Конструкция — та, что осталась, — осела мягко, как суфле. Даже разрушение было контролируемым — и это, пожалуй, было лучшим результатом дня.

Барсуков протянул мне бутылку воды. Я выпил залпом — полтора литра, как верблюд после перехода через пустыню. Утолив жажду, я опустился на скамейку у стены. Барсуков встал напротив, всё так же с незажжённой трубкой в зубах.

Барсуков думал — я видел это по его глазам: прищуренным, сосредоточенным, как у снайпера, оценивающего дистанцию.

— Огонь и земля, — наконец произнёс он, — вопросов не вызывают. Высокий восьмой, может быть, низкий девятый. Не мне судить потолок, но уровень отличный. Воздух — хватит на восьмой с запасом. Не роскошным, но достаточным.

Пауза. Трубка перекочевала из одного угла рта в другой.

— Вода — ваша главная проблема. Ваш ум всё понимает. Я вижу — вы пытаетесь делать правильно, и технически ваши попытки — грамотные. Но тело не выносит нагрузки четырёх стихий. Энергетические каналы ещё не привыкли. Это как заставить правшу писать левой рукой: голова знает буквы, а рука рисует каракули. Нужно время и тренировки. Много тренировок, Александр Васильевич.

— Месяца хватит? — спросил я. Прямо, без обиняков. Барсуков ценил прямоту.

Он помолчал. Долго — секунд десять.

— Если не будете халтурить и геройствовать, хватит. Не нужно пытаться прыгнуть выше головы раньше времени. Ваше тело — не враг, Александр Васильевич. Оно — инструмент. Тупой инструмент нужно точить, а не ломать.

Он быстро набросал программу занятий. Ежедневные тренировки: два часа утром — четырёхстихийные конструкции, основа экзамена, и час вечером — только вода: потоки, щиты, плети, контроль плотности и температуры. Выходной — воскресенье. Наращивание нагрузки — постепенное, на десять процентов в неделю. Не больше.

— И ещё, — добавил Барсуков. — Спать необходимо не менее семи часов. Лучше восемь, но я вашу породу знаю. Ешьте нормально, а не на ходу. Стихийный резерв восстанавливается во сне и при нормальном питании. Лишите организм сна — и через неделю выгорите. А мне потом объясняться перед великим князем, зачем я угробил наследника ювелирной династии и его фаворита.

— Я не фаворит великого князя, — возразил я.

— Вы — Фаберже. Победители императорского конкурса, получившие от великого князя личное разрешение на досрочный экзамен. В моей картине мира это называется «фаворит». Не спорьте с девятиранговиком, Александр Васильевич. Это вредно для здоровья.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что Барсуков был прав: спорить с ним было действительно вредно. Для здоровья. И для самооценки.

Домой я добрался к полудню — мокрый, вымотанный, с руками, которые отказывались держать что-либо тяжелее чайной ложки. Штиль помог подняться по лестнице — молча, без комментариев. Идеальный человек: видит, что хозяин едва стоит на ногах, и просто подставляет плечо. Без вопросов, без сочувственных взглядов.

Я ожидал найти дома тишину — или, в крайнем случае, Лену в комнате за ноутбуком. Вместо этого нашёл всю семью в гостиной. Всеобщее волнение электризовалось в воздухе.

— Что случилось? — спросил я, хотя по глазам отца уже понял: случилось нечто хорошее. Или, по крайней мере, важное.

Василий протянул мне конверт — большой из плотной кремовой бумаги, а на нём государственный герб, тиснённый золотом, и сургучная печать — тёмно-красная, с двуглавым орлом.

Министерство Императорского двора.

Конверт был уже вскрыт. Я осторожно достал письмо.

Гербовая бумага. Каллиграфический почерк — не машинный, а ручной, что само по себе говорило об уровне. Формулировки — те самые, которые не менялись поколениями:

— Его Императорское Величество Государь Император Всероссийский милостиво повелевает артефактору и ювелиру, Грандмастеру девятого ранга, Поставщику Императорского Двора Василию Фридриховичу Фаберже прибыть в Зимний дворец для аудиенции в назначенный день…

Дата, время прибытия, форма одежды, количество сопровождающих…

К письму приложена памятка — три страницы церемониала: как стоять, когда кланяться, что говорить, чего не говорить, куда смотреть, куда не смотреть, как принять награду, как отойти, как покинуть зал.

Инструкция была составлена с такой тщательностью, словно адресат — инопланетянин, впервые попавший во дворец. Впрочем, большинство награждаемых действительно бывали во дворце впервые, так что перестраховка была оправдана.

— Орден, — сказал я, возвращая письмо. — Церемония вручения.

— Именно, — кивнул отец.

Он старался говорить спокойно, но я видел, что Василий переживал. Руки чуть дрожали, но не от страха — от осознания. Государь император лично приглашает его в Зимний. Лично вручит награду. Полгода назад Василий Фаберже был мастером восьмого ранга, восстанавливающим репутацию после скандала. Сегодня его ждали в Зимнем дворце.

— Какой именно орден? — спросила Лена.

— Не сказано, — ответил я. — В письме — ни слова. Узнаем на месте.

Мать нарушила тишину:

— Василий может взять одного сопровождающего. Нужно решить, кого.

Мы с сестрой переглянулись и одновременно уставились на Лидию Павловну.

— Разумеется, ты, — сказал я.

— Нет, — отец покачал головой. — Это должен быть Саша.

— Я настаиваю, — сказала Лена. — Мужу полагается жена на церемонии. Так принято.

Я молча кивнул, поддерживая сестру.

— Так принято, когда нет других задач, — мать посмотрела на отца, потом на меня. И в её взгляде я увидел решение — принятое, окончательное, не подлежащее обсуждению. — Саша — наследник ювелирного дела. Придворные должны знать его в лицо. Двор — это связи, знакомства, возможности. Каждое появление при дворе — инвестиция в будущее семьи. Саша должен быть там. Не как сын, но как будущий глава Дома Фаберже.

Она помолчала. Потом добавила уже мягче, с улыбкой:

— А мы с Леной, даст Бог, ещё будем блистать на балах. Верно, Леночка?

— Если меня пригласят, — Лена пожала плечами. — Пока что меня приглашают только на совещания.

Я посмотрел на мать. Практичная женщина. Жена мастера, которая знала: дело — важнее гордости. Она заслуживала стоять рядом с мужем в Георгиевском зале, видеть, как государь вручает орден, чувствовать победу.

Но она отдавала это право мне. Ради семьи, ради общего будущего.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду я.

Как и ожидалось, отдохнуть мне не удалось.

Полторы недели прошли в двойном режиме: утром — Барсуков, днём — мастерская, вечером — домашние тренировки. Прогресс был — медленный, но стабильный. Водяной щит к концу первой недели держался двадцать секунд, четырёхслойная конструкция — четырнадцать. Тело привыкало, каналы «утаптывались».

Но сегодня в моём графике был перерыв. Сегодня мы ехали в Зимний дворец.

Утро было солнечным — июньский Петербург предстал в лучшем своём виде. Мы с отцом выехали в восемь — костюмы отглажены и накрахмалены, знаки рангов сверкали на лацканах, ботинки начищены до зеркального блеска.

Зимний дворец встречал приглашённых знаменитой имперской роскошью. Красная ковровая дорожка от входа, гвардейцы в парадных мундирах — зелёные с красным кители, золотые эполеты. Лакеи в ливреях, расшитых золотом, знамёна на стенах. Позолота, хрусталь, мрамор — всё сияло, всё блестело, всё было вычищено до состояния, при котором пылинка выглядела бы государственным преступлением.

Пройдя через несколько кордонов охраны и служащих со списками, мы оказались на Иорданской лестнице, и я невольно замедлил шаг.

Белый мрамор, колонны, позолоченная лепнина, потолочные фрески с ангелами и облаками. Лестница была создана для того, чтобы поднимающийся по ней человек чувствовал себя одновременно ничтожным и избранным. Архитекторы Зимнего умели производить впечатление, этого не отнять.

Под чутким руководством церемониймейстеров мы прошли через анфиладу парадных залов в самый большой, Георгиевский.

Три недели назад здесь стояли шесть демонстрационных столов, и наше яйцо заливало стены радужным светом. Сегодня здесь всё было иначе.

В центре на возвышении стоял трон государя, задрапированный красным бархатом. За ним — места для свиты. Сбоку расположили длинный стол с бархатной скатертью, на котором стояли десятки шкатулок. Десятки коробочек из бархата — тёмно-синего, с золотым тиснением.

Церемониймейстер — пожилой чиновник с бакенбардами, в мундире, увешанном орденами до такой степени, что мундир, казалось, носил ордена, а не наоборот, — перехватил нас у входа.

— Василий Фридрихович Фаберже? — он сверился со списком. — Превосходно. Пожалуйте за мной, я проведу финальный инструктаж.

Инструктаж был обстоятельным. Когда объявят твоё имя — выйти к возвышению, поклониться государю. Не кланяться слишком низко, но и не халтурить. Когда государь вручит орден, принять его нужно обеими руками.

— Вы должны сказать только: «Благодарю, Ваше Императорское Величество». Ничего больше, — наставлял служащий. — Затем поклонитесь ещё раз, начните медленно отходить и вернитесь на место. Ни в коем случае не поворачивайтесь к государю спиной, отходить надлежит вполоборота, лицом к трону…

— Думаю, я справлюсь, — сказал Василий.

Церемониймейстер посмотрел на него с нескрываемым скепсисом.

— Почтенный, я тридцать лет провожу эти церемонии, и каждый раз кто-нибудь падает в обморок, роняет орден или забывает поклониться…

— Скажите, — я понизил голос, — какой орден может быть пожалован моему отцу?

Церемониймейстер едва заметно пожал плечами.

— Я не владею подобной информацией, господин Фаберже. Ордена распределяет Капитул либо же лично государь. Но обычно гражданским лицам недворянского сословия жалуют Станислава третьей степени или Анну третьей степени.

Станислав третьей. Или Анна третьей. Начальные степени. Достойно, почётно — и безопасно. Ни тот, ни другой не давали дворянства для купеческого сословия.

Я знал орденскую систему — как знал всё, что касалось иерархии и правил империи. Награждение орденами, подразделявшимися на степени, производилось последовательно, начиная с низшей. Это правило имело редчайшие исключения — только по личной воле государя. Станислав третьей — низшая ступень. Потом — Станислав второй, Анна третья, Анна вторая… Длинная лестница.

Но подъём по этой лестнице последовательно может растянуться на десятилетия. Единственный способ перепрыгнуть через ступени — личное решение императора. Как параграф сорок семь с примечанием — только в орденской системе. Исключительный случай. Исключительный человек. Исключительная воля монарха.

Всё зависело от одного человека — от государя. И от того, насколько яйцо с драконом произвело на него впечатление.

В этот момент по залу прошла волна — как рябь по воде. Двери распахнулись. Лакеи выстроились. Гвардейцы вытянулись.

— Господа! — обер-церемониймейстер стукнул жезлом, хлопнул в ладоши, и его голос прокатился под сводами высокого потолка. — Прошу всех занять свои места! Его Императорское Величество прибудет через несколько минут!

Зал пришёл в движение. Пятьдесят человек — генералы, чиновники, учёные, меценаты — занимали места, а вдоль стен расположились придворные.

Я встал рядом с отцом. Василий выглядел спокойным — внешне. Но я видел: пальцы были сплетены так крепко, что костяшки побелели.

Боковые двери зала — парадные, двустворчатые, трёхметровые — начали медленно открываться…

Двери открылись — и Георгиевский зал благоговейно затих.

Трёхметровые створки разошлись одновременно — как занавес в театре, только театр был настоящим, а действующие лица — не актёрами. Впереди шагали два гвардейца с церемониальными алебардами — золочёными, бесполезными в бою, но впечатляющими.

За гвардейцами следовал распорядитель в мундире Министерства двора, расшитом золотом до состояния, при котором мундир весил, вероятно, больше самого распорядителя. За ним — свита: генерал-адъютанты с аксельбантами, статс-секретари, министр двора — дряхлый, но всё ещё величественный. Судя по всему, он организовывал дворцовые церемонии, когда нынешние генералы ещё ходили в кадетский корпус.

Вдоль стен выстроились придворные мужи в мундирах и дамы в придворных платьях. Это были особые наряды — со шлейфами, расшитые золотом и серебром, а головные уборы походили на кокошники. Даже женские наряды здесь подчинялись строгому регламенту. При этом дамы двигались с лебединой грацией, хотя каждое платье весило, наверное, килограммов пятнадцать. Я невольно восхитился: попробуй-ка сделать безупречный реверанс, когда на тебе полпуда парчи и три метра шлейфа.

И, наконец, вошёл сам государь.

Мужчина лет шестидесяти — высокий, статный, с военной выправкой, которой царская фамилия уделяла особое значение. На нём был мундир Преображенского полка — тёмно-зелёный, с красной подкладкой, с золотыми эполетами. Через плечо тянулась голубая лента ордена Андрея Первозванного, на груди горела бриллиантовая звезда. Седеющие волосы, аккуратно подстриженные усы, бакенбарды — по моде, которую Романовы сами же и задавали.

Лицо у него было властное, но не жёсткое. Не тиран, не деспот — правитель. Человек, который нёс на плечах ответственность за двести пятьдесят миллионов подданных. Глаза — серые, внимательные. Походка — уверенная, чуть замедленная. Государь шёл, глядя прямо перед собой, но можно было заметить, как он украдкой рассматривал собравшихся.

Все в зале одновременно склонились перед императором. Странное чувство: кланяться монарху, когда ты помнил его прадеда живым.

Государь поднялся на возвышение, но не сел на трон, а встал перед ним.

— Господа, — его голос был негромким, но отчётливым, и каждое слово доходило до последнего ряда без усилия. Акустика Георгиевского зала творила чудеса. — Я рад приветствовать вас в стенах Зимнего дворца. Сегодня мы чествуем тех, кто верно служил Отечеству и прославил Россию трудом, доблестью и талантом. Ваши заслуги — гордость нашей империи. И мой долг — выразить вам благодарность от лица государства и от себя лично.

Раздались короткие аплодисменты — сдержанные, согласно этикету. Здесь не хлопали в ладоши, как в театре, — здесь обозначали одобрение.

И церемония началась.

Впрочем, она куда больше походила на конвейер. Имперский, величественный, золочёный — но всё же конвейер.

Церемониймейстер — тот самый, бородатый, с орденами на мундире — занял место сбоку от трона и начал вызывать награждаемых зычным басом.

— Генерал-лейтенант Алексей Фёдорович Ермолин!

Грузный мужчина со шрамом через всю левую щёку вышел к трону, опираясь на трость. Он с трудом поклонился, но государь жестом велел ему не перетруждать больную спину. Один из помощников подошёл с подносом — на нём уже была открыта коробочка.

Государь взял с подноса орден — Георгий, белый крест с оранжевой лентой.

— За отличие в кампании на Кавказе и личную храбрость при защите рубежей империи.

— Служу Отечеству! — хрипло отозвался Ермолин, а затем, получив дозволение, попятился к стене.

— Полковник Дмитрий Сергеевич Волконский!

Ему достался Георгий четвёртой степени за личную храбрость при подавлении мятежа в Туркестане. Он был молод — лет тридцати пяти, с горящими глазами и рукой на перевязи. Видимо, храбрость обошлась недёшево.

Военные шли потоком — генералы, полковники, штабс-капитаны. Георгии разных степеней, Владимиры, Станиславы с мечами — военная разновидность, с перекрещёнными мечами под крестом. За каждым орденом была своя история, каждый нёс на себе отпечаток судьбы. Но формулировки звучали похоже: «за отличие», «за храбрость», «за верную службу».

Затем начали вызывать дипломатов.

Князь Нарышкин вышел к трону — пожилой, с седыми бакенбардами и осанкой человека, который привык смотреть сверху вниз, даже кланяясь.

Государь вручил ему орден Андрея Первозванного — высшую награду империи, голубую ленту и звезду с двуглавым орлом. Зал ахнул — даже придворные, привыкшие ко всему. По слухам, Нарышкин предотвратил войну с Османской империей, проведя серию тайных переговоров в Стамбуле. Я был готов в это поверить. За меньшее Андрея Первозванного бы не дали.

Государь произнёс для Нарышкина целую речь, и он отступил, светясь гордостью и достоинством.

Позже государь переключился на благородных дам. Для них существовали особые ордена.

— Княгиня Анастасия Дмитриевна Долгорукая, статс-дама Её императорского величества!

Княгиня Долгорукая, статс-дама императрицы, получила орден святой Екатерины второй степени за благотворительность. За десять лет в Новгороде на её деньги построили три больницы, дом престарелых, школу для талантливых детей и несколько детских садов.

Ещё одна — графиня, чьего имени я не расслышал — тоже получила Екатерину за организацию медицинской помощи в отдалённых районах Архангельской губернии.

Тяжёлые платья, грациозные поклоны. Удивительно, как женщины умудрялись не запутаться в шлейфах, пятясь от трона…

Мы молча ждали своей очереди. Вызывали чиновников — одного за другим. Станислав третьей, Анна третьей, Станислав второй «За усердие и старание на службе».

Профессор Академии наук получил Анну второй степени за вклад в развитие артефактной медицины. Я отметил: гражданский, явно не дворянин по рождению. И сразу вторая степень — значит, прыжки через ступени всё же случались. Но Анна второй степени давала только личное дворянство, а не потомственное.

Я украдкой считал оставшихся приглашённых. Двадцать. Пятнадцать. Десять. Фаберже — в конце алфавита, после «Т» и «У», среди немногих оставшихся. Время тянулось — медленно, как расплавленный металл.

Василий стоял рядом — неподвижный, с каменным лицом. Ещё пять человек. Четыре. Три…

Наконец, объявили имя отца:

— Артефактор и ювелир, Грандмастер девятого ранга, Поставщик Императорского Двора — Василий Фридрихович Фаберже!

Мы обменялись быстрыми взглядами, и я кивнул отцу. Момент истины настал!

Василий едва заметным движением поправил пиджак и отделился от толпы. Люди расступились, давая ему дорогу. Придворные с любопытством смотрели на выдающегося артефактора. Дамы тихо шушукались, одна указала на свой кулон. Я узнал его — наша работа.

Впрочем, не все были рады видеть Василия в этом зале. Я заметил, что несколько вельмож скривились при упоминании фамилии отца. Одним из них был барон Майдель, отец Эдуарда. Шрамы от ожогов на его лице зажили, но даже тот факт, что невиновность отца была доказана, не способствовала смене настроений барона.

Двадцать шагов от кресла до возвышения. Двадцать шагов, в которые вмещалась вся жизнь. И отец прошёл их уверенно, с достоинством, без суеты. Со знаком девятого ранга на лацкане и осознанием своей ценности.

Он молча склонился перед государем.

— Поднимитесь, Василий Фридрихович.

Отец выпрямился.

— Василий Фридрихович, ваша последняя работа — гордость всей нашей империи. «Жемчужина мудрости» — подлинный шедевр ювелирного и артефактного мастерства, который войдёт в историю и прославит Россию на весь мир. Мы гордимся мастерами, способными создавать такие произведения. Ваши талант, усердие, мастерство и преданность делу заслуживают высочайшего признания. Мы восхищаемся традициями вашей семьи, высочайшими стандартами работы и упорством, с которым вы защищали своё имя. Примите этот орден как знак признания ваших заслуг на высочайшем уровне.

Эти слова не казались шаблонными. Государь говорил лично, от себя, а не по бумажке. Это чувствовалось — и по тону, и по тому, как он смотрел на отца: не сверху вниз, а — прямо. Как на человека, которого уважает.

Адъютант с поклоном подал государю поднос с орденом. На бархатной подушечке, в тёмно-синем бархате…

Я вытянул шею, пытаясь рассмотреть, но с моей позиции было далеко, да и спины впереди сидящих закрывали обзор.

Блеск. Что-то красное. Крест? Да, определённо крест.

Анна. Но какой степени?

И тут я увидел ленту.

Красная. Широкая — сантиметров десять. Её полагалось носить через левое плечо.

И… звезду. Серебряную, восьмиконечную звезду государь закрепил отцу на правой стороне груди.

Первая степень…

Анна первой степени.

Мир вокруг словно остановился. Звуки исчезли. Лица замерли, как на фотографии. Время загустело и встало, как остывающий металл в форме.

Я знал орденскую систему лучше, чем многие чиновники Капитула. Анна первой степени — высшая степень ордена. Крест на широкой ленте через плечо, восьмиконечная серебряная звезда. Жалуется за выдающиеся заслуги перед империей.

За всю историю — единицам из гражданских не-дворян. Единицам.

И главное — Анна первой степени давала потомственное дворянство. Не личное — потомственное. Для всей семьи. Для отца, для матери, для Лены, для меня. И для наших детей. И для детей наших детей.

Зал вокруг меня зашумел, возвращая в реальность — тихо, сдержанно, как зал и полагалось в присутствии государя. Шёпот, шелест тканей, обмен многозначительными взглядами. Придворные переглядывались. Военные приподнимали брови. Дамы прикрывали лица веерами, чтобы скрыть удивление.

Первый орден — и сразу Анна первой степени. Для купца. Для ювелира. Такое было возможно только по личному распоряжению государя. Только по его воле, которая была выше любых правил, любых прецедентов, любых традиций.

Государь лично — лично! — накинул ленту на плечо отца, адъютант подал сопроводительные документы. Василий принимал их обеими руками, как учили, как требовал регламент, как делали все награждаемые до него.

Но я видел то, чего не видели остальные: отцовские руки — те самые, что несколько недель назад создали шедевр — не дрожали. Как будто орден, теперь лежавший у него на груди, дал долгожданный покой.

Государь добавил — негромко, но в тишине зала каждое слово было слышно до последнего ряда:

— Служите Отечеству и далее, Василий Фридрихович. Россия нуждается в ваших золотых руках и вашем даре.

Отец склонился. Произнёс — ровно, чётко, без дрожи в голосе:

— Благодарю, Ваше Императорское Величество. Счастлив служить Отечеству.

Он отступил — вполоборота, лицом к трону, как требовал церемониал. Двадцать шагов обратно — ко мне, к жизни, которая только что изменилась. Навсегда.

Я положил руку ему на плечо — на секунду, не дольше.

— Поздравляю, отец, — прошептал я. — Теперь ты дворянин.

— Теперь мы все дворяне, Саша.

Грандмастер девятого ранга, победитель императорского конкурса, кавалер ордена Святой Анны первой степени, потомственный дворянин Российской империи — сидел в кресле Георгиевского зала и не мог произнести больше ни слова.

Я понимал это чувство. Горло перехватило, глаза блестели. Трудно было поверить в то, что происходящее вообще реально.

Но всё было по-настоящему. Я молча стоял рядом.

Сделано. Потомственное дворянство. Купеческая семья Фаберже — отныне и навсегда — дворяне.

Новое сословие, новые дороги и возможности. Путь Дениса к Лене открыт. Мой путь к Алле… Что ж, просто не будет.

Но всё совершенно точно не было зря.

Государь вручил ещё несколько орденов — я их почти не заметил. Купец Плотников получил Станислава третьей. Какой-то чиновник — Анну третьей. Знаменитый инженер Куртыкин — Станислава второй. Слова благодарности, поклоны, пятящиеся шаги. Но после Анны первой для Фаберже весь остальной мир казался фоном.

Государь произнёс заключительные слова, давая понять, что аудиенция завершена. Свита выстроилась в чётком порядке, и процессия покинула зал через боковую дверь — так же торжественно, как вошла. Зал склонился — в последний раз.

Двери закрылись, и все в Георгиевском зале выдохнули. Пятьдесят новоиспечённых кавалеров расправили плечи, расслабили позы и начали дышать нормально.

Но долго наслаждаться моментом нам не дали.

Первыми на нас налетели придворные. Те, кто стоял вдоль стен и наблюдал: чиновники Министерства двора, офицеры, дамы. Подходили, поздравляли, представлялись, оставляли визитки.

— Василий Фридрихович, какая честь!

— Заслуженная награда!

— Анна первой степени — это же невероятно!

Каждый считал необходимым пожать руку, сказать несколько тёплых слов и невзначай упомянуть, что было бы замечательно обсудить возможный заказ.

Потрясающе, как быстро работала придворная машина. Два часа назад половина этих людей не воспринимала всерьёз фамилию Фаберже. Теперь же — «мы так восхищены вашим талантом, Василий Фридрихович».

Следом нас атаковали журналисты. Придворные репортёры, фотографы. Они наперебой задавали вопросы, пока мы пытались протиснуться к выходу.

— Что вы чувствуете, получив Анну первой?

— Ожидали ли вы такой награды?

— Это правда, что ваше яйцо стоило шестьдесят тысяч?

Я взял на себя роль фильтра и охранника одновременно. Лены не было, приходилось справляться самому.

— Благодарим за поздравления, господа. Мой отец глубоко тронут высочайшей милостью. Подробности — через нашу пресс-службу. Визитки? С удовольствием принимаем.

Дама в розовом — жена кого-то из директоров департамента — сунула мне визитку с таким напором, будто продавала страховку. Я поблагодарил, спрятал визитку во внутренний карман к остальным.

Наконец, толпа стала редеть, зал пустел. Награждённые расходились — к автомобилям, к семьям, к шампанскому, к обычной жизни, которая после двух часов в Георгиевском зале казалась непривычно тихой.

Мы с отцом направились к выходу. Василий шёл — с лентой через плечо, со звездой на груди, с грамотой в руке, с остатками влаги в уголках глаз. Потомственный дворянин Российской империи. Грандмастер. Человек, который вошёл в этот зал купцом — и выходил из него другим.

— Теперь точно нужно праздновать, — вздохнул отец. — И от нас ожидают, что мы закатим пышный приём.

Я кивнул.

— Возможно, придётся снова арендовать дворец у Белосельских-Белозерских… Даже на нашу усадьбу все приглашённые не влезут.

— Пожалуй. Приём должен быть достойным.

Мы как раз подошли к лестнице, когда нас неожиданно окликнул знакомый голос

— Господа Фаберже!

Мы с Василием одновременно обернулись.

Перед нами стоял церемониймейстер. Не тот, бородатый, что проводил инструктаж, — другой. Моложе, в мундире с серебряным шитьём, с безупречной осанкой и выражением лица, которое не допускало толкований: сейчас будет не просьба, а приказ.

— Прошу прощения, господа, — произнёс он ровным тоном. — Вас желают видеть. Прошу следовать за мной.

Мы с отцом переглянулись. Отклонить подобное приглашение было бы равноценно самоубийству, тем более для новоиспечённого дворянина. Нужно идти.

— Разумеется, — кивнул Василий с достоинством, которое выглядело естественным, хотя я знал, что внутри у отца сейчас бьётся сердце с частотой отбойного молотка. — Могу ли я осведомиться, с кем мы будем иметь честь беседовать?

Церемониймейстер лишь отступил в сторону и элегантным жестом указал на лестницу.

— Вы будете представлены высокопоставленному лицу, — произнёс он тоном, который не допускал дополнительных вопросов. — По дороге я вас проинструктирую. Прошу за мной.

Высокопоставленное лицо. Кто? Государь? Исключено. Великий князь? Возможно, но он бы прислал адъютанта, а не служителя Зимнего дворца. Кто-то из министров? Или — ещё кто-то, о ком мы не подозревали?

Мы двинулись за церемониймейстером вверх по Иорданской лестнице, но на площадке второго этажа он свернул не направо, к парадным залам, а налево. И дальше к неприметной двери, которую я бы не заметил и прошёл мимо.

В прошлой моей жизни её здесь не было.

Дверь эта была врезана в стену и размещалась вровень, без ручки снаружи — только датчик для электронного ключа, скрытый под декоративной розеткой. Церемониймейстер коснулся её ключ-картой, и дверь отошла внутрь.

За ней начинался другой мир.

Парадная часть Зимнего — это витрина. Позолота, мрамор, фрески, гербы и масштаб. Но за потайной дверью начиналась рабочая часть дворца — та, куда не водили экскурсий и где не принимали послов.

Коридор сузился, потолки не изобиловали лепниной. Позолота уступила место тёплому дереву и штофным обоям — тёмно-зелёным, с неброским рисунком. Паркет — простой, без мозаик, но ухоженный. Бра на стенах уже медные, а не золотые. Здесь даже пахло иначе: не церемониальным ладаном, а кофе, бумагой, старым деревом.

Это была бывшая жилая часть дворца — когда-то здесь размещались покои императорской фамилии. Теперь, когда семья государя постоянно жила в Аничковом дворце, эти комнаты использовались Двором для работы: канцелярии, кабинеты, приёмные для «непубличных» аудиенций. Старинные интерьеры позапрошлого века сохранились, но обрели другую функцию. Это был не дом — это был штаб. Мозг империи, скрытый за парадным фасадом.

На стенах видели ряды портретов министров, канцлеров и других видных деятелей. Строгие лица, ордена, мундиры.

Мы с отцом шли молча.

Наконец, церемониймейстер остановился у массивной дубовой двери с бронзовой ручкой и гербом Министерства Императорского двора. Постучал — негромко, определённым ритмом.

— Прошу, — раздалось из-за двери.

Церемониймейстер открыл, шагнул в сторону и жестом пригласил нас войти. Сам же он остался в коридоре. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком.

Кабинет был большой, но не казался парадным. Книжные шкафы до потолка, заставленные не декоративными томами, а папками с документами, справочниками и сводами законов. Два стола: один — приёмный, с креслами для гостей, другой — рабочий, заваленный бумагами и папками. На стене — портрет государя, карта империи с пометками цветными булавками и расписание — огромное, на четверть стены, исписанное мелким почерком. В тени в углу притаился здоровенный сейф.

За приёмным столом, в кресле с высокой спинкой, сидел человек, которого я узнал мгновенно. И — судя по тому, как чуть изменилось лицо отца, — Василий тоже.

Граф Николай Трофимович Баранов. Министр Императорского двора и один из самых влиятельных людей в империи.

Это был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, сухощавый, с аккуратной седеющей бородкой и проницательными карими глазами. Лицо — умное, подвижное, изрезанное морщинами вокруг глаз.

Он был происходил из знаменитой династии профессиональных придворных: его дед был обер-гофмейстером, прадед — управляющим дворцовой канцелярией. Барановы служили при Дворе, как Фаберже делали ювелирные изделия, — поколениями. Только их вотчиной были не камни и золото, а решения, указы и протоколы.

Василий был знаком с Барановым — ещё до начала всей этой истории, до скандала, до суда. Именно Баранов в своё время подписал размещение заказа на артефакты для флигель-адъютантов государя. Того самого заказа, который потом обернулся катастрофой: бракованные артефакты, обвинения в адрес Фаберже, скандал, отстранение отца. Заказ, из-за которого всё началось.

Баранов не был виноват — он подписывал размещение, а не исполнение. Но подпись стояла его — и это, вероятно, причиняло ему определённые неудобства. Особенно когда выяснилось, что виновен не Фаберже, а Пилин. Министр, чья подпись стоит на заказе, обернувшемся скандалом, — не лучшая визитная карточка.

И всё же поста он не лишился, пронесло.

— Василий Фридрихович, — Баранов поднялся нам навстречу. — Александр Васильевич. Благодарю, что задержались. Прошу, присаживайтесь.

На столике перед креслами уже дымился чай в фарфоровом сервизе. Баранов явно был человеком, который ценил время и не тратил его на церемонии, если можно обойтись без них.

— Прежде всего, — он сел и посмотрел на отца, — позвольте от всей души поздравить вас с орденом, Василий Фридрихович. Анна первой степени — награда, которую заслуживают единицы. Государь лично принял это решение, и, поверьте моему опыту, в этом решении не было ни грамма политической конъюнктуры. Только признание заслуг вашей семьи.

— Благодарю, ваше сиятельство, — отец слегка склонил голову. — Для нашей семьи это высочайшая честь.

Баранов кивнул — и я заметил в его глазах нечто, чего не ожидал. Облегчение? Нет — скорее удовлетворение. Как у человека, который видит, что ошибка, которую он невольно допустил, наконец была исправлена. И Баранов, чья подпись когда-то стояла на злополучном заказе, мог, наконец, вздохнуть спокойно.

— Боюсь, господа, я пригласил вас не только для поздравлений, — продолжил он, отпив чай. — Я уполномочен говорить от имени государя. И то, что я скажу, — не просьба. Это — задание, которое Его императорское величество считает важным для империи.

Голос Баранова изменился. Из вежливо-поздравительного стал деловым — жёстким, точным, как гравировальный штихель.

— Анна первой степени — не просто награда, — продолжал Баранов. — Это признание. И аванс. Государь видит в вашей семье больше, чем ювелиров. Он видит инструмент государственной политики.

Баранов встал и подошёл к карте на стене. Провёл пальцем от Петербурга до Пекина — через всю Сибирь, через Маньчжурию, через тысячи километров.

— Через три недели — торжественный приём императора Поднебесной. «Жемчужина мудрости» будет вручена на этом мероприятии. И государь желает, чтобы вы присутствовали. Не как гости, не как зрители — как мастера, изготовившие этот шедевр. Чтобы император Поднебесной увидел создателей дара. Чтобы мог задать вопросы, выразить восхищение, познакомиться. Лично.

Я мгновенно оценил масштаб ситуации. Присутствовать на государственном приёме — не просто почесть. Это — введение в высший круг. Тот самый круг, в котором решения принимаются между переменой блюд, между тостами и комплиментами. Круг, куда не попадают по деньгам или по заслугам. И только по приглашению монарха.

— Дипломатия через искусство — самая изящная форма политического взаимодействия, — продолжил Баранов, вернувшись к столу. — Государь часто повторяет: оружие пугает, деньги развращают, а искусство — восхищает. Восхищённый человек — не враг. Россия обладает сильнейшей армией, нефтью, огромной территорией. Но государь хочет, чтобы нас узнавали не только по грохоту орудий. Он хочет, чтобы наша империя ассоциировалось с мастерством. С красотой. С вещами, от которых перехватывает дыхание.

Баранов посмотрел на отца — прямо, оценивающе.

— Ваше яйцо — идеальный пример. Двести человек в Георгиевском зале затаили дыхание, когда оно засветилось. Это — сила. Не военная, не финансовая. Художественная, которая стоит выше политики. И государь хочет, чтобы эта сила работала на империю.

Он открыл ящик стола, достал тонкую папку в кожаном переплёте и положил перед нами.

— Здесь — предварительные материалы. Программа визита, протокол ужина, список приглашённых. Ваши имена уже в списке. К моменту начала официальных мероприятий ваша фамилия уже будет внесена в дворянские списки Санкт-Петербургской губернии. Один из моих помощников свяжется для уточнения деталей и передаст все необходимые инструкции.

Василий осторожно взял папку, не открывая её.

— Но это — ближайшая задача, — Баранов чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише. — Есть и перспектива. Государь обсуждал с великим князем Алексеем Николаевичем одну идею. Назовём её… «посольством мастерства».

Он сделал паузу, давая нам перевести дух и сделать по глотку чая.

— Это расширение полномочий Поставщиков Двора. Создание представительства лучших русских мастеров при иностранных дворах. Не торговые дома — именно представительства. С рекомендациями государя, с дипломатическим статусом, с правом работать на высшем уровне.

Баранов посмотрел на меня. Впервые за разговор — именно на меня, а не на отца. Оценивающий взгляд — как у ювелира, изучающего камень перед закрепкой.

— Дом Фаберже — первые кандидаты. Государь считает, что ваша семья обладает всем необходимым: мастерством, репутацией, характером. И — что немаловажно — молодым наследником, который способен вести дела на международном уровне.

Молодым наследником. Это обо мне. Министр Двора, говорящий от имени государя, только что назвал меня ключевой фигурой в государственной программе. Мне двадцать три года. И полтора века за плечами, о которых никто не знает.

Я молча отметил: предложение совпадало с тем, что говорил Лю Вэньцзе. Китайский рынок, рекомендации, пути к аристократии Поднебесной. И теперь — государь, с той же стороны, только замысел масштабнее. Два вектора, направленных в одну точку.

Случайность? В дипломатии случайностей не бывает.

Отец ответил первым:

— Николай Трофимович, для Дома Фаберже служить Отечеству — не обязанность. Это призвание. Мы будем счастливы послужить государю в любом качестве, которое он сочтёт нужным.

Я добавил — позволив себе чуть больше, чем протокол:

— Пока есть камни, металл и руки, способные с ними работать, — мы к вашим услугам.

Баранов посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, похожее на одобрение. Не восторг, не умиление — именно одобрение. Министр, выросший среди придворных, умел отличать пустые слова от весомых. И, видимо, мои показались ему ценными.

— Рад это слышать, — произнёс он со сдержанной улыбкой. — Государь будет доволен.

Он встал в знак окончания аудиенции. Мы поднялись следом.

— Ещё одно, — Баранов протянул руку сначала отцу, потом мне. — Передайте супруге мои искренние поздравления, Василий Фридрихович. Я знаю, через что прошла ваша семья. Заказ на артефакты для флигель-адъютантов — тот, что обернулся скандалом… — он чуть помедлил. — Я несу за это свою долю ответственности, хотя и не мог предвидеть последствий. Ваш орден в какой-то мере — облегчение и для меня.

Отец посмотрел на Баранова — долго, молча. Потом кивнул. Одно движение головы, в котором было больше, чем в любых словах. Прощение? Нет — понимание.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Баранов вызвал церемониймейстера звонком — тот мгновенно появился в дверях.

— Проводите господ Фаберже к выходу. И закажите им экипаж, если нужно.

— Благодарю, у нас свой автомобиль, — сказал я.

— Разумеется, — Баранов кивнул. — До встречи, господа.

На Иорданской лестнице было пусто. Все награждённые давно разъехались, журналисты — тоже. Мы спускались одни — два Фаберже, отец и сын, в парадных костюмах, с орденом и папкой, по мраморным ступеням Зимнего.

— Баранов, — произнёс отец негромко, когда мы прошли мимо последнего гвардейца. — Вот уж от кого не ожидал.

— Почему?

— Его подпись стоит на том злополучном заказе. Я думал, он нас ненавидит. Или, по крайней мере, предпочитает не вспоминать свою оплошность. Уверен, ему досталось после того случая.

— А он, оказывается, он нам сочувствовал.

Отец чуть усмехнулся.

— Баранов — не злой человек. Он осторожен. Из тех, кто предпочитает не рисковать. Но когда государь принимает решение, Баранов исполняет его безупречно. Это его талант — исполнять.

Я кивнул. Баранов — не лидер и не визионер. Он — механизм. Шестерёнка в государственной машине — но шестерёнка идеально отточенная, без люфтов, без заусенцев. Такие люди не меняют мир, но они поддерживают порядок. И без них мир развалится быстрее, чем без героев.

На улице нас тут же атаковал ветер с Невы. На Дворцовой площади прогуливались туристы, экскурсоводы с яркими флажками водили группы. А через дорогу, в саду у фонтана Адмиралтейства, вовсю цвела сирень, и этот насыщенный аромат сводил с ума. Обычный почти уже летний день. Город жил своей жизнью, и мы для него были просто песчинками.

Штиль ждал у машины. Он коротко посмотрел на ленту через плечо отца, на звезду на груди… И поклонился.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Анна первой степени — это достижение.

— Спасибо, господин Штиль.

Мы сели в машину. Двери закрылись, и нас окутала уютная тишина. Лишь тихий гул вентилятора разгонял воздух.

Отец заговорил первым:

— «Посольство мастерства». Звучит красиво. Но что это будет значить на практике?

— Что нас будут посылать за границу или заставят делать красивые вещи, чтобы создавать впечатление. С государственной поддержкой и дипломатическим статусом.

— То есть мы становимся… артефакторами на государевой службе, — заключил отец.

— Мы подданные государя. Мы и так у него на службе, — отозвался я. — Только не на жаловании, а на заказах. Разница — как между нанятым поваром и шефом, которого приглашают готовить для особых случаев.

Отец помолчал, потом улыбнулся.

— Что ж, мне нравится быть шефом.

Я улыбнулся, достал телефон и набрал Лену.

— Сестрица, готовь игристое. И блокнот — тебе понадобятся оба.

— Что случилось? — Лена чуяла новости, как акула чует кровь — за километр.

— Орден Анны первой степени. Потомственное дворянство. Аудиенция у министра Двора. Государственная миссия. И приглашение на приём в честь визита императора Поднебесной.

Секунд десять она молчала. Непривычно длинная для Лены пауза, которая обычно не молчала дольше двух секунд.

— Лена?

— Я здесь. Просто… села. Анна первой? Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Потомственное…

— Для всей семьи. Навсегда.

Лена всхлипнула. Моя железная, несгибаемая, деловая сестра, которая не плакала на совещаниях, почти не переживала на экзаменах и держалась, когда на нас столько раз нападали, — всхлипнула.

— Пошлю к мадам Лурье за игристым, — сказала она, собравшись. — Самым лучшим. Скажу Марье Ивановне, что нужен стол. И Денису позвоню, приглашу… Вы только приезжайте поскорее.

— Скоро будем, дорогая.

Я отключился и уставился в окно.

Штиль вёл машину по Невскому — ровно, спокойно, чуть медленнее обычного, стараясь не лавировать в вечно загруженном потоке. Видимо, понимал: некоторые моменты нельзя ускорять.

Я смотрел в окно. Петербург — солнечный, летний, прекрасный. Купола соборов блестели на фоне голубого неба, шпиль Адмиралтейства горел золотом, облака были белыми и лёгкими, как нефритовые облака на постаменте нашего яйца.

Всё сходилось. Все линии — переплетались. Орден, дворянство, государственная миссия, визит китайского императора, предложение Лю Вэньцзе, мёртвый камень, тренировки с Барсуковым, экзамен на восьмой ранг. Как контуры на чешуйках яйца: каждый отдельно — ничто.

Но вместе — шедевр.

Осталось только правильно всё настроить и заставить работать на нас.

Штиль подрулил к дому на Большой Морской, и я понял: новость нас опередила.

Дворник Степаныч — вечно угрюмый мужик с лицом, словно высеченным из карельского гранита, который за годы работы у нас ни разу даже не улыбнулся, — стоял у подъезда и скалился, щурясь от солнца и сверкая золотым зубом.

Событие такой же вероятности, как Штиль, читающий стихи. Или пролёт кометы. Впрочем, шансов, что над Петербургом пролетит яркая комета, было куда больше.

Значит, уже знает. В Петербурге новости разлетались быстрее штормового ветра: наверняка Лена побежала рассказывать матери, разговор услышал кто-то из слуг или конторских служащих, а там спустилось до мастеров — и вот, даже Степанычу кто-то шепнул.

Не стоит недооценивать слухи.

— Поздравляю, Василий Фридрихович, — Степаныч поклонился отцу с торжественностью, которой я от него не ожидал. — Слышал, орден получили. От самого государя. Анну жаловали, говорят…

— Да, первой степени, — отец кивнул, немало удивлённый реакцией дворника. — Благодарю, Степаныч,

— Заслуженно, — дворник кивнул с видом эксперта. — Ой, заслуженно. Я, вон, всегда говорил жене: Фаберже — это люди. Настоящие люди. У таких дворы мести не стыдно!

Я мысленно отметил: Степаныч «всегда говорил» — это, конечно, было преувеличением, но мысль в целом была правильная. Настоящие люди. Звучало хорошо.

Мы поднялись по лестнице. Дверь квартиры распахнулась, едва наши ноги ступили на этаж. На пороге стояла взволнованная Лидия Павловна.

В домашнем платье и накинутой на плечи шали, с влажными глазами и лицом, которое светилось так, что лампы в прихожей можно было выключить. Она не произнесла ни слова — просто шагнула навстречу мужу и обняла его.

Василий так и замер — с орденской коробкой в одной руке и папкой Баранова в другой. Обнять жену физически не мог. Я молча забрал у него и коробку, и папку, давая им возможность насладиться моментом. Отец обнимал мать крепко, долго, молча — как обнимают люди, которые прошли через все бурные потоки и, наконец, добрались до берега.

Мать плакала — тихо, счастливо, уткнувшись лицом в плечо мужа. И эти слёзы счастья были ценнее любого ордена.

Лена появилась из-за маминой спины — глаза успели высохнуть, но я заметил красноту. Вечный блокнот подмышкой, строгий костюм и причёска, но выражение лица у неё было совсем не деловое. Мягкое. Почти нежное. Сестра обняла отца, а потом меня.

— Игристое охлаждается, — шепнула она мне на ухо. — Стол будет готов через два часа, Марья Ивановна снова что-то задумала. И Денис будет к семи. А ещё я уже набросала предварительный план мероприятий на ближайший месяц. Двенадцать пунктов.

— Ты хоть когда-нибудь можешь перестать думать о работе? — улыбнулся я, обнимая сестру за плечи и разворачивая в направлении коридора.

— Не уверена. А нужно?

— Вообще-то да.

Собственно, те немногие моменты, когда Лена переставала быть машиной по стратегическому планированию, были связаны с Денисом. В его обществе сестрица наконец-то забывала о лежащей на её плечах ответственности и превращалась в женщину.

Хорошо бы видеть её такой почаще. Я всё ещё считал, что Лене не стоит взваливать на себя так много. Но сестрица жила с девизом: «если хочешь, чтобы всё было сделано хорошо, сделай это сам». Делегирование полномочий? Нет, не слышала.

Мы прошли в гостиную и расселись на диванах, вокруг журнального столика, как сидели сотни раз до этого. Но сегодня всё было иначе. Не мебель, не комната, не свет из окна. Мы стали другими. Семья, которая утром вышла из этого дома купцами, а вернулась дворянами.

Отец молча положил коробку с орденом на столик — успел снять его, пока мы ехали в машине. Мать смотрела на неё — как на новорождённого: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Покажи, — попросила она тихо.

Василий открыл коробку. Орденский знак — крест святой Анны первой степени лежал на синем бархате — красная эмаль, золотой ободок, бриллианты и рубины по углам. Рядом — серебряная восьмиконечная звезда, усыпанная бриллиантами. И — лента, красная, широкая, сложенная аккуратными петлями.

Мать протянула руку и коснулась звезды — кончиками пальцев, осторожно, как касаются святыни.

— Какая красивая, — прошептала она.

— Казённая работа, — не удержался отец. — Закрепка, конечно, крапановая, без фантазии. Эмаль — горячая, интересная, но слой тонковат. Мы бы сделали лучше.

Я рассмеялся. Мать — тоже. Лена фыркнула. Грандмастер девятого ранга оценивал орден из рук государя — как ювелирное изделие. Профессиональная деформация в чистом виде.

Через полчаса мы спустились в мастерскую и… попали в засаду.

Все сотрудники — от мастеров до счетоводов, от подмастерьев до продавцов из магазина — уже ждали. Стояли полукругом в главном зале у центрального верстака в рабочих фартуках и без, с выражениями лиц, в которых смешались гордость, радость и нетерпение.

Знали. Конечно, знали. В доме на Большой Морской такие секреты долго жить не могут.

Едва Василий переступил порог, раздались аплодисменты. Негромкие, рабочие, ритмичные — как стук молотков по наковальне.

В центре стоял Воронин. Видимо, его назначили главным делегатом — или он сам вызвался, что для робкого Воронина было бы равнозначно государственному перевороту в масштабах мастерской. Молчаливый человек, который тридцать лет общался преимущественно кивками, — стоял перед верстаком и готовился произнести речь.

Речь состояла из четырёх слов:

— Поздравляем, Василий Фридрихович. Заслуженно.

Егоров за его спиной одобрительно кивнул. Подмастерья захлопали громче.

— Василий Фридрихович, а покажите орден! — крикнул кто-то из молодых. — Интересно же, чего там Монетный двор изобразил!

Василий усмехнулся, достал коробку, открыл и поставил на верстаке. Крест и звезда засверкали в свете мастерских ламп — и произошло то, что я предвидел: мастера мгновенно забыли про торжественность и превратились в профессионалов, обступив верстак со всех сторон.

Егоров первым потянулся к кресту, достал лупу и начал изучать закрепку:

— Крапановая, четыре лапки. Стандарт. Можно было бы и получше…

Воронин взял ленту — потёр между пальцами, проверяя качество ткани. Кивнул — видимо, ткань его устроила. Один из подмастерьев — тот самый молодой, что просил показать орден, спросил:

— А артефактные контуры на ордене есть?

Я мысленно поставил парню пятёрку. Профессиональный интерес — лучший комплимент мастеру.

— Есть, — ответил я. — Базовая защита. Но контуры — простые, шаблонные.

— Мы бы сделали лучше, — заметил Егоров, не отрываясь от лупы. — И камни можно было бы подобрать поинтереснее…

— Мы бы сделали идеально, — поправил Воронин. — Василий Фридрихович, может, предложим государю хотя бы особо ценные ордена нашими силами делать? А то тут… ну не стыд, конечно, но и получше можно было расстараться…

Воронина аж понесло. День неожиданностей продолжался.

Когда мастера, наконец, наизучались и вернули орден в коробку, Воронин кивнул кому-то из подмастерьев. Тот нырнул в подсобку и вернулся с коробкой — плоской, обтянутой тёмным бархатом, и дрожащими от смущения руками протянул Василию.

Отец посмотрел на Воронина вопросительно.

— От всех нас, Василий Фридрихович, — пояснил Воронин. — На память.

И замолчал. Лимит слов на сегодня, видимо, был исчерпан.

Василий открыл коробку — и замер.

Это было пресс-папье из цельного куска малахита — тёмно-зелёного, с характерными полосатыми узорами, которые делали каждый кусок малахита неповторимым.

Отполированное до зеркального блеска, тяжёлое, солидное — вещь, сделанная руками мастеров для мастера. На верхней грани красовалась золотая надпись, гравированная вручную:

«Василию Фаберже — напоминание о том, что невозможное возможно»

И ниже — дата. Сегодняшняя.

Отец взял пресс-папье в руки. Тяжёлое — малахит всегда весит больше, чем кажется. Гладкий, живой русский камень. Простая вещь — но в ней был весь характер мастерской: качество, точность и юмор. «Невозможное возможно» — девиз, который никто не произносил вслух, но которому все здесь следовали. Каждый день, каждый камень, каждый контур.

Василий долго молчал, но все в мастерской знали: если главный мастер молчит дольше трёх секунд, значит, тронут до глубины души.

— Благодарю, друзья, — наконец, произнёс он чуть хрипло. — Это… дороже любого ордена. Потому что орден дают сверху. А это — признание от своих.

Воронин кивнул, словно говорил: мы знаем, для того и делали.

— А теперь, — Василий поставил пресс-папье на верстак и выпрямился, — раз уж сегодня такой день — празднуем. Все. Распоряжаюсь: сегодня мастерская не работает. Закрывайтесь через пятнадцать минут.

Ответом ему был радостный гул. Лена подняла руку:

— Еда и напитки будут через двадцать минут. Я заказала из «Палкина» — мясное, рыбное, салаты, пироги. И лимонад. И кое-что покрепче — но в меру.

— Елена Васильевна, вы — наше главное сокровище, — сказал Егоров с несвойственной ему эмоциональностью. — Диамант вы наш! Я б и вам орден выхлопотал, кабы мог…

— Я знаю, — ответила Лена. — Но приятно слышать.

Столы сдвинули прямо в мастерской. Чистые верстаки накрыли скатертями. Через двадцать минут — как обещала Лена, минута в минуту — привезли еду.

Праздник получился рабочий, без церемоний, без длинных тостов. Люди, которые делали вещи руками, праздновали так же, как работали: конкретно, со вкусом и без лишних слов.

Вечером, оставив мастеров догуливать, мы поднялись в квартиру.

Марья Ивановна со своими помощницами уже накрывала стол в столовой — парадный, с фарфором и свечами, но без дворцовой помпезности. Жаркое с грибами, запечённая рыба, салаты, пирог с капустой и — вишнёвый торт, который Марья Ивановна пекла только по особым случаям. Аромат стоял такой, что хотелось сесть за стол немедленно и не вставать до утра.

Василий поставил коробку с орденом на каминную полку — рядом с семейной фотографией и знаком девятого ранга. Два символа, два достижения. Лидия Павловна тут же поправила коробку — на миллиметр вправо, чтобы стояла ровнее. Потом ещё на миллиметр влево. Потом — обратно. Материнский перфекционизм: орден, принятый из рук государя, должен стоять идеально.

Пока девушки Марьи Ивановны заканчивали со столом, мы расположились на диванах в гостиной.

— Расскажите, как всё прошло, — попросила мать.

Василий рассказал — коротко, без украшательств. Подробности можно будет прочитать в любой завтрашней газете.

— Вы встречались с министром Двора? — мать удивилась. — Тем самым Барановым?

— Именно. Нас приглашают на приём в честь императора Поднебесной. И есть кое-что ещё — но об этом позже.

— Позже — это когда? — Лена, разумеется, не могла ждать.

— Когда будет можно. — Отец посмотрел на неё не терпящим возражений взглядом. Лена вздохнула, но смирилась.

— Ладно, — она раскрыла блокнот. — Тогда давайте о практическом. Орден — это прекрасно. Но дворянство ещё нужно оформить, и это не просто даже в наше время…

Я кивнул. Лена была права — как всегда, когда дело касалось процедур.

— Первое, — начала она. — Родословная книга. Каждый потомственный дворянин записывается в родословную книгу губернии. У нас — Петербургская. Составляет книгу Дворянское депутатское собрание — комиссия из уездных депутатов во главе с губернским предводителем. Нужно подать доказательства — грамоту об ордене — и дождаться решения о внесении рода Фаберже в книгу.

— Сколько это займёт? — спросил отец.

— По регламенту — до трёх месяцев. На практике, учитывая, что орден — Анна первой степени по личному решению государя, — думаю, для нас всё сделают быстрее.

— Хорошо бы…

— Второе, — продолжала сестра. — Паспорта. На основании свидетельства собрания выдаются новые документы — с дворянским статусом. Для каждого члена семьи. Нынешние паспорта, где в графе «сословие» вписано «купеческое» станут недействительны. На замену документов даётся месяц с момента внесения фамилии в Родословную книгу…

— Это будет быстро, — отозвался Василий. — Документы сейчас меняют за пару недель.

— А ещё у нас будет право на собственный герб, — улыбнулся я. — Каждый дворянский род имеет герб, утверждаемый высочайшей властью. Он составляется Департаментом герольдии и вносится в Общий гербовник. Нужно разработать проект.

Лена подняла глаза от блокнота:

— Мама, это по твоей части. Нужен дизайн. Но такой, чтобы в Департаменте герольдии приняли.

Лидия Павловна кивнула — с тем выражением, которое означало: идея уже родилась, осталось перенести на бумагу.

— И четвёртое, — я обвёл взглядом семью. — Нужно организовать пышный приём по случаю получения ордена. Нас будут оценивать по тому, как мы его проведём, и ошибок быть не должно. Это официальное вхождение в сословие. Представление нашей семьи высшему обществу — уже не как ювелиров, а как дворян.

— Где предлагаешь? — спросил отец.

— Дворец Белосельских-Белозерских, — ответил я. — Мы его уже арендовали для презентации браслетов. Место проверенное, масштаб — подходящий. И символика правильная: дворцовый приём для новых дворян.

— Аренда — через Самойловых? — уточнил Василий.

— Через Аллу. Уточню, смогут ли её родственники снова предоставить дворец.

Отец кивнул. Мать посмотрела на меня — и в её взгляде мелькнуло нечто, что я предпочёл не интерпретировать. Впрочем, интерпретировать было нечего: Лидия Павловна знала о моих чувствах к Алле не хуже, чем я сам. Просто молчала. Ждала. Как и все в этой семье — ждала, когда будет можно.

Теперь — можно. Почти.

— Я всё уточню, — сказал я. — И всё организую.

— Саша всё организует, — подтвердила Лена. — А я составлю смету. И список гостей. И тайминг. И рассадку. И меню. И…

— Елена, — мягко прервала мать. — Может быть, сначала поужинаем?

Лена посмотрела на блокнот, потом на стол, потом на маму. Закрыла блокнот и убрала под подушку дивана. И улыбнулась — виновато, по-детски.

— Прости, мама. Привычка.

— Привычка, которая нас кормит, — повторил я фразу, ставшую семейной. — Но мама права. Сначала нужно поужинать. Кстати, скоро должен подъехать и Денис…

Меня взглянула на часы и нахмурилась.

— Четверть восьмого. Обычно Денис Андреевич не опаздывает…

Марья Ивановна заглянула из столовой, раскрасневшаяся, в накрахмаленном фартуке:

— Василий Фридрихович! Лидия Павловна! Прошу к столу! Всё готово, жаркое стынет, грех какой!

Семья поднялась. Мать взяла мужа под руку. Отец шёл с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они перестают думать о будущем и позволяют себе просто быть в настоящем. Редкая роскошь.

Марья Ивановна стояла в дверях столовой — как полководец у ворот крепости, готовый к финальному штурму. Стол за её спиной сиял фарфором и свечами. Запах жаркого обещал гастрономическое счастье.

Домашний вечер. Обычный — и необычный. Тот самый, который запоминается навсегда: не фейерверками, а теплом. Запахом еды, звоном бокалов, тихим смехом, прикосновением руки.

И в этот момент раздался дверной звонок.

Резкий, настойчивый. Не звонок почтальона, не звонок соседа. Длинный, уверенный — звонок человека, который знает, что ему откроют. И которому не терпится.

— Ушаков, полагаю, — сказал я.

Но Лена уставилась в телефон и покачала головой.

— Нет, не он. Денис только что написал, что задерживается и будет через полчаса.

Марья Ивановна с тихим ворчанием пошла открывать. Щёлкнул замок. Раздались голоса из прихожей — приглушённые, неразборчивые.

Потом торопливые шаги по коридору, Марья Ивановна заглянула обратно в столовую, нервно теребя пальцами фартук.

— Василий Фридрихович, тут люди пришли… Казённые…

Марья Ивановна произнесла «казённые» так, как произносят «чума» — шёпотом, с суеверным ужасом. Для Марьи Ивановны любой человек в форме или при должности был стихийным бедствием, с которым лучше не связываться. Исключение составлял только Денис Ушаков, да и его она побаивалась.

— Какие люди? — отец поднялся из-за стола.

— Из полиции, — Марья Ивановна понизила голос до шёпота. — Двое. Вежливые, но… строгие. Говорят, по важному делу. Просят принять.

Мы с отцом переглянулись. Мать замерла над накрытым столом. Лена подняла голову от телефона — она как раз набирала Денису сообщение.

Полиция. В день вручения ордена. После аудиенции у министра. После всего, через что мы прошли — после скандала, суда, нападений, погонь. После того, как мы, наконец, выбрались в высший свет.

Конечно, полиция. Нам ведь теперь будет скучно, ага.

— Пусть их проводят в кабинет, Марья Ивановна, — сказал я, опережая отца. — Предупредите охрану. Мы сейчас подойдём.

Кухарка кивнула и исчезла. Я повернулся к семье.

— Мама, Лена — оставайтесь за столом. Мы с отцом разберёмся.

— Я тоже пойду, — Лена уже поднималась.

— Нет, лучше останься здесь. Если понадобишься, я тебя позову.

Сестра нахмурилась, но подчинилась. В вопросах, связанных с правоохранительными органами, она доверяла моему чутью. Разумно, учитывая, что я общался с полицией чаще, чем хотелось бы, и каждый раз извлекал уроки.

Мы с Василием прошли по коридору и направились в рабочую часть квартиры. В кабинете нас ждали двое.

Первый — мужчина лет сорока пяти, среднего роста, с аккуратными усами и цепким взглядом, явно привыкшим подмечать детали. Пиджак у него был неброский, серый и явно недорогой, но обращался он с одеждой аккуратно. Ботинки тоже были начищены. Руки спокойные, сложены перед собой. Он с интересом разглядывал шкафы с папками и витрины с изделиями.

Второй был моложе, лет тридцати, белобрысый, с блокнотом и карандашом наготове. Помощник. Глаза внимательные, рот закрыт — классический второй номер, который слушает, пока первый говорит.

— Добрый вечер, господа, — первый поднялся и предъявил документ в кожаной обложке. — Следователь Завьялов, Сыскное отделение Петербургской полиции. Мой коллега, лейтенант Пичугин. Прошу прощения за визит в столь поздний час и без предварительной договорённости.

Тон у него был ровный, уважительный, но без подобострастия. Человек, привыкший разговаривать с людьми разного калибра — от извозчиков до вельмож.

— Добрый вечер, господа, — я пожал протянутую руку. — Александр Васильевич Фаберже. Мой отец — Василий Фридрихович. Чем мы можем помочь?

Завьялов бросил короткий взгляд на документ о жаловании Анны первой степени, лежавший на столе отца. Орден означал статус, статус означал осторожность в формулировках.

— Мы расследуем обстоятельства гибели иностранного подданного, — произнёс он. — Советника китайской дипломатической миссии господина Лю Вэньцзе. Он был обнаружен мёртвым сегодня утром в своём номере в гостинице «Европейская».

Мир не остановился. Не замер, не дрогнул, не покачнулся — как это бывает в романах. Мир просто стал другим. Как меняется вид за окном, когда гаснет последний фонарь: те же улицы, те же дома, но всё — в темноте.

Лю Вэньцзе был мёртв.

Человек, который несколько дней назад наливал мне улун из личных запасов. Который рассказывал об отце, умершем с резцом в руке. Который показал мне мёртвый сапфир в прозрачном контейнере и предложил заказ, способный изменить нашу судьбу.

Мёртв.

Я контролировал лицо — полтора века опыта не пропьёшь. Но рука, лежавшая на подлокотнике кресла, чуть сжалась. Завьялов это заметил. Разумеется, заметил. Он был из тех, кто замечает.

— Мы прорабатываем все контакты покойного в Петербурге, — продолжил следователь. — Ваша фамилия значится в его записной книжке. Номер телефона, дата — предположительно, вы встречались с ним несколько дней назад.

— Это так, — кивнул я. — Мы действительно встречались. Он пригласил меня поужинать.

Отец молчал. Он смотрел на Завьялова, и я видел, как за неподвижным лицом мастера работает мысль. Быстро, точно, безжалостно — как всегда.

Я повернулся к Василию.

— Отец, я побеседую с господами. Будь добр, возвращайся к маме. Объясни ей, что всё в порядке.

Отец помедлил — секунду, не дольше, словно сомневался, стоило ли оставлять меня наедине с этими зубастыми следаками. Потом кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Он понимал: подробности разговора с Лю были известны только мне, и лишние свидетели следствию ни к чему.

Мы остались втроём.

— Прошу, располагайтесь, господа. — Я занял место отца, а гостям предложил два кресла напротив. — Быть может, желаете кофе или чаю?

— Благодарю, Александр Васильевич, — покачал головой Завьялов и расположился в кресле напротив. — Мы бы не хотели отнимать много вашего времени. Как я понял, сегодня вы празднуете.

— Да, повод весомый.

— Мои поздравления.

— Благодарю.

Пичугин раскрыл блокнот на коленях и приготовил карандаш.

Я мысленно выстроил линию обороны. Говорить правду — но не всю. Не врать — но и не помогать больше необходимого. Коммерческая тайна — законное основание, а заказ Лю был именно коммерческой тайной. К тому же заказ, о котором не должен знать никто, — так хотел сам Лю.

— Александр Васильевич, расскажите, пожалуйста, об обстоятельствах вашего знакомства с господином Лю, — начал Завьялов. Тон нейтральный, деловой — стандартное начало.

— Мы познакомились на Императорском конкурсе ювелиров-артефакторов, — ответил я. — Господин Лю присутствовал в составе экспертной группы как консультант от китайской стороны. Наша семья победила в конкурсе — работа «Жемчужина мудрости» заняла первое место.

Пичугин записывал. Карандаш двигался быстро — наработанный почерк, стенографические сокращения. Профессионал.

— После конкурса господин Лю связался с вами?

— Да. Позвонил в тот же вечер. Поздравил с победой и предложил встретиться для обсуждения возможного заказа.

— Когда и где состоялась встреча?

— Через два дня после конкурса. Ресторан «Нефритовый журавль» на Литейном проспекте.

— Кто присутствовал?

— Только мы вдвоём. Обслуживал нас официант ресторана, его имени я не знаю.

— О чём именно шла речь? — Завьялов подался вперёд. — Какой заказ обсуждался?

— Прошу прощения, но я не могу в полной мере раскрыть содержание переговоров, — ответил я ровно. — Господин Лю настаивал на полной конфиденциальности. Это условие было озвучено в самом начале встречи. Могу лишь сказать, что речь шла о создании ювелирного изделия для личного пользования.

Завьялов посмотрел на меня — оценивающе, без давления. Опытный следователь не жмёт там, где чувствует стену. Он обходит. Или возвращается позже — с инструментами.

— Коммерческая тайна?

— Именно так. Готов подтвердить это в письменной форме, если потребуется.

— Хорошо. Скажите, в ходе встречи господин Лю упоминал кого-либо, кто мог бы желать ему зла? Угрозы, враги, конфликты?

Я задумался. Лю говорил о шпионах — «шпионы повсюду». Говорил о документах, которые не должны попасть в чужие руки.

— Нет, — ответил я. — Конкретных имён или угроз он не упоминал. Но он был… осторожен. Выбрал ресторан с хорошей звукоизоляцией, настаивал на приватности. Тогда мне показалось, что это дипломатическая привычка, а не страх.

Завьялов зафиксировал ответ взглядом — но не стал дожимать. Вместо этого задал ещё несколько вопросов: связывался ли Лю со мной после встречи, планировались ли дальнейшие контакты, знаком ли я с другими членами китайской делегации.

— Каким образом он погиб? — спросил я.

Завьялов посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Обстоятельства устанавливаются, — ответил он формулой, которая не сообщала ровным счётом ничего. — Скажу лишь, что мы рассматриваем все версии.

Все версии. В переводе с языка следствия — убийство не исключено. Или даже: убийство — основная версия, но мы не хотим, чтобы вы об этом знали.

Завьялов поднялся, протянул визитную карточку — плотный картон, строгий шрифт, номер телефона.

— Благодарю за сотрудничество, Александр Васильевич. Прошу быть доступным для возможных дополнительных вопросов. И рекомендую не покидать город в ближайшие дни.

— Не планировал, — ответил я.

Мы обменялись рукопожатиями. Пичугин закрыл блокнот, спрятал карандаш за ухо — жест, который разрушил весь его казённый облик и сделал похожим на мальчишку-газетчика.

Я проводил их до двери. Завьялов обернулся на пороге.

— Ещё раз прошу прощения за визит в такой день.

Он знал. Разумеется, знал. Следователь Сыскного отделения, который не знает, что происходит в Зимнем дворце, — профнепригоден.

— Благодарю, — кивнул я и закрыл дверь.

Семья ждала в гостиной. Ужин был забыт — стол в столовой стыл, жаркое Марьи Ивановны неумолимо превращалось из кулинарного шедевра в холодное месиво.

Я вошёл и сел в кресло. Четыре пары глаз уставились на меня с выражением, которое я уже научился распознавать: смесь тревоги, любопытства и готовности к худшему.

— Лю Вэньцзе мёртв, — сказал я без предисловий. Найден в гостинице «Европейская» сегодня утром. Следствие прорабатывает контакты. Мы были в его записной книжке.

Отец опустил глаза. Не от страха и не от горя — от понимания. Он уже знал, о чём я думаю. Он думал о том же.

— Мёртвый камень, — произнёс Василий негромко, но весомо, как произносят диагноз. — Кто-то знал о нём. И, возможно, решил заполучить его.

Мать побледнела. Разом, как выцветает ткань на солнце. Для Лидии Павловны слова «мёртвый камень» были не абстракцией, не геммологическим термином. Это были месяцы угасания, серое лицо в зеркале, дрожащие руки, которые не держали даже карандаша. Кулон с изумрудом на её груди тревожно мигнул, отозвавшись на состояние хозяйки.

— Василий, — мать посмотрела на отца. — Что за мёртвый камень? О чём вы мне не рассказали⁈

Отец переглянулся со мной. Я кивнул — смысла скрывать не было.

Василий рассказал — коротко, без лишних деталей. О встрече с Лю, о заказе, о чёрном сапфире из провинции Юньнань. Мать слушала молча, и с каждым словом её лицо становилось всё более неподвижным — маска, за которой пряталось нечто, не предназначенное для посторонних глаз. Даже для семьи.

— Выходит, заказ отменяется… — заключила Лена.

Само собой.

— Формально — да, — ответил я. — Заказчик мёртв, договора мы не подписывали, аванса не получали. Юридически мы свободны.

— А не формально? — уточнил отец.

— А не формально мы имеем проблему. И проблема — не заказ.

Я встал и прошёлся по гостиной. Привычка, которую унаследовал от Василия — или, точнее, которую разделял с ним. Думать на ходу.

— Лю мёртв. Камень — неизвестно где. Если убийца забрал контейнер — камень в изоляции, непосредственной угрозы нет. Если забрал сапфир без контейнера или контейнер повреждён — мёртвый камень на свободе. В Петербурге. Без изоляции.

— Господи… — прошептала мать.

— Следствие может не знать, что искать, — продолжил я. — Они видят убийство дипломата. Шпионаж, ограбление, политический мотив — стандартные версии. Но мёртвый камень — не их профиль. Они могут найти его случайно — или не найти вовсе. И тогда рано или поздно этот сапфир окажется в чьих-то руках. В руках человека, который не знает, с чем имеет дело.

— Или, наоборот, слишком хорошо понимает, — отозвался отец.

— Как было с мамой, — тихо сказала Лена.

— Как было с мамой, — подтвердил я.

Повисла тяжёлая, вязкая, тишина — как расплавленный свинец. Каждый в этой комнате помнил, что значит «мёртвый камень».

— Ты рассказал о камне следователю? — спросил Василий.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это уйдёт в протокол, а из протокола — дальше. Информация о мёртвом камне в чужих руках — опаснее самого камня. Начнётся охота. Охотники могут быть разные — от Гильдии до людей, которым камень нужен совсем для других целей. Чёрный рынок, шпионаж, оружие.

— Тогда что ты предлагаешь? — отец смотрел на меня тем взглядом, который я хорошо знал: оценка мастера, который принимает решение на основании всех факторов.

Я помолчал. Потом сел обратно в кресло.

— Пока — ничего. Наблюдаем. Ждём результатов следствия. Но если кто и должен знать об этой угрозе, так это Денис Ушаков.

— А если камень уже в чьих-то руках? — мать сжала руки на коленях.

— Мёртвые камни не умеют прятаться. Рано или поздно они себя проявляют.

Мать посмотрела на меня — и в её глазах было нечто, что я видел очень редко. Не страх. Не тревога. А усталость. Усталость женщины, которая слишком хорошо знала: в этой семье покой — понятие временное.

Пока все ждали прибытия Дениса, я вышел на балкон — тот же самый, на котором стоял несколько дней назад, когда Лю позвонил впервые.

Те же белые ночи, то же перламутровое небо, тот же запах дождя и цветущей липы. Город жил своей жизнью, и ему не было дела до дипломатов, мёртвых камней и проблем семьи Фаберже.

Я стоял и думал. Не планировал, не просчитывал — именно думал. Позволял мыслям течь свободно, как вода, которую я пока не научился контролировать.

Лю Вэньцзе мёртв. Убит — в этом я почти не сомневался. Дипломаты не умирают в гостиницах от естественных причин, а если и умирают, то Сыскное отделение не является на дом к их знакомым в день государственной церемонии.

Вопрос первый: кто это сделал?

Лю говорил о шпионах. Документы, которые он хотел защитить, — дипломатические, политические. Может быть — военные. Убийство ради информации? Возможно. Но тогда мёртвый камень — побочный трофей. Случайная находка. Убийца мог не знать, что это такое, и забрать контейнер как ценность — металлический кейс с кодовыми замками выглядит многообещающе.

А если убийство было совершено как раз ради камня?

Кто знал о нём? Лю. Его слуга, который принёс кейс в ресторан. И, возможно, ещё кто-то. Информация — как вода: всегда находит щели.

Если камень оказался в руках профессионала — плохо, но терпимо. Профессионал знает, с чем имеет дело, и не станет вскрывать контейнер голыми руками.

Если в руках дилетанта — катастрофа. Мёртвый сапфир размером с перепелиное яйцо, без изоляции, выбрасывает волну в радиусе двух метров. Любой, кто окажется рядом, потеряет силы. А если прикоснётся, то получит удар, сопоставимый с тем, что получила мать.

А если камень попадёт на чёрный рынок? Если, что хуже, его продадут как редкий тёмный сапфир? И новый владелец купит смерть, не подозревая об этом.

Наконец, тишину квартиры разрезала трель дверного звонка. Потерявшая аппетит семья вышла в прихожую. Я последовал за ними.

В дверях появился раскрасневшийся Денис с бутылкой дорогого французского игристого в одной руке и пышным букетом роз — в другой.

— Прошу прощения за опоздание! — Он первым делом вручил цветы матери, передал бутылку Лене и крепко пожал руку отцу. — Василий Фридрихович, мои искренние поздравления! Анна первой степени — это… Я даже не подберу слов. Горжусь вами. Горжусь, что знаком с вашей семьёй!

Отец кивнул — сдержанно, но тепло. Лена приняла бутылку и улыбнулась Денису так, как улыбалась только ему — мягко, без обычной деловитости. Мать прижала букет к груди и поблагодарила.

— Марья Ивановна, будьте добры, подогрейте ужин, — попросила мать.

— Уже бегу, Лидия Павловна, уже бегу, — кухарка исчезла в направлении кухни с решимостью полевого хирурга.

Денис повернулся ко мне — и осёкся. Улыбка сползла с его лица, как краска с мокрого холста. Он знал меня слишком хорошо. Знал моё «рабочее» выражение лица, знал «праздничное», знал «боевое». А сейчас видел то, которого не было ни в одной из привычных категорий.

— Саша, — произнёс он тихо. — Что случилось?

Лена тоже посмотрела на меня — и по её лицу я понял: сестра ждала этого момента. Ждала, когда я расскажу Денису то, о чём семья уже знала.

— Пойдём в кабинет, — сказал я. — Пока Марья Ивановна спасает горячее, нам нужно поговорить.

Денис кивнул. Без вопросов, без уточнений — он привык к тому, что разговоры в кабинете означали дела, не предназначенные для коридоров и столовых.

В кабинете я закрыл за нами дверь и жестом указал Денису на кресло — то самое, в котором час назад сидел следователь Завьялов.

— К нам сегодня приходили из Сыскного отделения, — начал я без предисловий. — Следователь Завьялов.

— Завьялов? — Денис чуть нахмурился. — Слышал о нём. Толковый мужик. Из лучших в Сыскном. С чем приходил?

— Китайский советник Лю Вэньцзе мёртв.

Денис замер. Не вздрогнул, не отшатнулся — замер, как замирает человек, услышавший звук, которого не ожидал. Потом медленно опустился в кресло.

— Тот, что был на конкурсе?

— Он самый. Найден мёртвым сегодня утром в гостинице «Европейская». Сыскное ведёт дело, прорабатывают контакты.

— Чёрт… — Денис потёр переносицу. — Убийство иностранного дипломата. Накануне визита императора Поднебесной. Это же…

— Именно. Но это не всё. — Я сел напротив и посмотрел ему в глаза. — Денис, то, что я сейчас расскажу, не должно выйти за пределы этого кабинета. Пока — никуда. Если, разумеется, ты не решишь иначе как глава Департамента.

Денис выпрямился. Лицо из встревоженного стало собранным

— Слушаю.

Я рассказал. Всё — от звонка Лю в вечер конкурса до ужина в «Нефритовом журавле». О заказе на артефактный ящик. О схеме с тремя контурами защиты. О том, что работа требовала мастера девятого ранга — и почему Лю выбрал именно нас.

А потом я рассказал о камне.

— Мёртвый сапфир. Тёмный, почти чёрный. Из провинции Юньнань. Лю хранил его в герметичном контейнере из артефактного стекла, с изоляционным покрытием, внутри кейса с кодовыми замками и магической изоляцией. Даже через два метра и все эти слои защиты я почувствовал его. Холод, пустота, голод. Ты знаешь, что это такое.

Денис знал. Он побледнел — так, как бледнеют от понимания, от осознания масштаба.

— Саша, — голос его стал хриплым. — Ты хочешь сказать, что в Петербурге находился неучтённый мёртвый камень? Без регистрации в Департаменте? Без…

— Я не знаю, были ли на него документы. Лю привёз его из Китая. Дипломатическим каналом, полагаю. Тут уже вопросы к твоей конторе…

— И теперь этот камень…

— Неизвестно где. Если убийца забрал контейнер целиком — камень в изоляции. Если нет…

Я не закончил. Не требовалось. Денис Ушаков, директор Департамента по контролю оборота магических артефактов, знал о мёртвых камнях не понаслышке.

— Мёртвый сапфир такого размера, — Денис заговорил медленно, как человек, проговаривающий вслух собственный кошмар, — без контейнера, в столице империи…

— Бомба замедленного действия, — закончил я за него.

Денис встал и прошёлся по кабинету. Привычка, которую я наблюдал уже не первый год, — Ушаков думал в движении, как и мы с отцом. Видимо, у людей, привыкших принимать решения, ноги работали синхронно с головой.

— Ты рассказал Завьялову? — спросил он.

— Пока нет. Решил сначала поделиться с тобой.

— И правильно сделал. Но и молчать нельзя. Каждый час, пока камень не найден, — это риск. Мне нужно знать: контейнер на месте или нет. Если Сыскное составило опись вещей из номера Лю — контейнер должен быть в списке. Металлический кейс с кодовыми замками — такую вещь не пропустишь.

— А если его нет в списке?

Денис посмотрел на меня — и в его глазах я увидел то, что видел нечасто: не тревогу, не страх, а холодную решимость человека, который понимает, что от его действий зависят жизни.

— Если его нет в списке, я подниму Департамент на поиск неучтённых опасных артефактов. Наши люди умеют работать, не привлекая внимания. Прочешем все каналы: ломбарды, скупки, чёрный рынок, ювелирные мастерские. Если камень всплывёт — мы его найдём.

— А если не всплывёт?

— Всплывёт. — Денис помолчал. — Но мне нужно от тебя одно, Саша. Полное описание камня. Размер, форма, цвет, характеристики контейнера. Всё, что ты запомнил. Это войдёт в закрытый розыскной лист — доступ только я и двое моих доверенных экспертов. Сейчас, пока Марья Ивановна разогревает жаркое.

Я описал. Подробно, с точностью, на которую способен ювелир с полуторавековым стажем.

Денис записывал в свой телефон — быстро, сосредоточенно. Когда я закончил, он перечитал записи, кивнул и убрал телефон.

— Завтра утром я свяжусь с Сыскным. Запрошу копию описи вещей из номера. У меня есть право — Департамент может затребовать информацию по любому делу, если есть основания подозревать наличие опасных артефактов. А основания у нас теперь есть.

Он направился к двери, но остановился на полпути и обернулся.

— Саша.

— Да?

— Заказ Лю. Ящик с мёртвым камнем. Вы ведь не успели его принять?

— Нет. Я должен был дать ответ в течение двух недель.

— Значит, юридически вы не связаны. Но… — он посмотрел на меня. — Если камень найдётся, кто-то всё равно должен будет с ним работать. Изолировать, нейтрализовать, утилизировать. Для этого нужен специалист. Мастер. Высшего уровня.

— Знаю. Именно поэтому мой экзамен на восьмой ранг никто не отменял.

Вторая неделя тренировок с Барсуковым напоминала подъём в гору по обледеневшему склону: каждый шаг давался с усилием, но вершина становилась ближе. И, что не менее важно, склон перестал быть незнакомым. Тело запоминало маршрут.

Утро начиналось одинаково: семь утра, тренировочный зал на Каменноостровском, укреплённые стены с поглотителями, восстановленные плиты на полу. Барсуков — в тренировочных штанах, с незажжённой трубкой в зубах и лицом хирурга, готовящегося к очередной операции. Ни приветствий, ни разминки, ни преамбулы. «Начинаем» — и поехали.

Сегодняшнее утро не стало исключением.

— Четыре стихии, — скомандовал Барсуков, едва я вошёл в зал. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — максимум. Приступайте.

Я закрыл глаза и начал собирать конструкцию.

Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой. Земля давно перестала быть вызовом.

Следом — огонь. Раскалённая дуга над аркой, стабильная, ровная. Жар ощущался даже через барьеры, но я контролировал температуру с точностью термостата. Огонь был моим вторым языком — не таким родным, как земля, но и им я владел в совершенстве.

Воздух… Спираль начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Кокон встал, чуть вибрируя на стыках с огненным сводом.

И, наконец, вода. Водяной щит начал формироваться. На этот раз — увереннее, чем неделю назад. Тело привыкало. Энергетические каналы, по выражению Барсукова, «утаптывались» — как тропинка в лесу, по которой ходят каждый день. Сначала продираешься через кусты, потом идёшь свободно, а ещё позже — бежишь.

До бега было ещё далеко, но и продираться я уже перестал.

Щит встал — рыхловатый, не идеальный, но встал. И, что главное, он держался. Я чувствовал, как четыре стихии вибрируют в моих руках, словно четыре струны одного инструмента, и если одна фальшивит — сбивается весь аккорд. Вода фальшивила — чуть-чуть, на грани восприятия, — но остальные три компенсировали. Двенадцать секунд. Тринадцать…

Четырнадцать.

На пятнадцатой секунде водяной щит начал подтекать. Я почувствовал характерное расползание — как мокрый песок, который медленно оседает, — и мягко, контролируемо отпустил конструкцию. Она осела без грохота, без пара, без каменной крошки. Ещё одна маленькая победа: даже разрушение стало аккуратным.

— Четырнадцать, — произнёс Барсуков, глядя на секундомер. Потом перевёл взгляд на меня. — Давайте воду отдельно.

Я восстановил дыхание и поднял водяной щит снова — уже без нагрузки остальных трёх стихий. Десять, двадцать, тридцать…

На сорок первой секунде щит дрогнул, но устоял. На пятьдесят третьей начал терять плотность. Я отпустил на пятьдесят четвёртой, не дожидаясь провала.

— Пятьдесят четыре, — Барсуков достал блокнот, в котором вёл записи с аккуратностью главного бухгалтера Государственного казначейства. — Уже значительно лучше, Александр Васильевич. Это хорошо.

Подполковник не разбрасывался похвалами, но его признание моего успеха дорогого стоило.

Мы сделали ещё три подхода — с перерывами по пять минут, в которые я выпивал по полбутылки воды и пытался не думать о том, что через два часа в мастерской меня ждут эскизы парюры для Абрикосовой.

— Хватит, — наконец, скомандовал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Рубашку можно было выжимать — с меня сошло столько пота, что хватило бы заполнить приличную лужу. Руки дрожали, но уже не так сильно, как неделю назад. Тело закалялось.

Барсуков бросил мне очередную бутылку воды. Я выпил её залпом и опустился на скамейку у стены.

— Фёдор Владимирович, — спросил я, отдышавшись. — Успею?

Барсуков посмотрел на меня — прищуренным, оценивающим взглядом охотника, определяющего расстояние до цели.

— Если не будете геройствовать и не свалитесь с температурой — успеете. Тело адаптируется быстрее, чем я ожидал. У вас есть… — он помедлил, подбирая слово, — интуиция стихии. Как будто руки знают, что делать, раньше, чем голова отдаёт команду. Я такое видел у людей, которые занимаются магией с детства. С трёх-четырёх лет. Но вы, насколько мне известно, начали позже.

Интуиция, хах! Если бы он знал, что за этой «интуицией» стояли годы практики в другом теле… Но он знать не мог — и не должен был.

— У меня хорошие учителя, — ответил я.

— Завтра у вас выходной, — продолжил Барсуков, убирая секундомер. — Спите, ешьте, не трогайте стихии. Организм должен отдыхать.

— Понял.

— В понедельник начнём наращивать давление. Добавлю внешние помехи во время удержания. Ветер, вибрация пола, звуковые удары. На экзамене комиссия может проверять устойчивость конструкции нештатными воздействиями. Особенно если в составе будет представитель Военно-магической академии — эти любят неожиданности.

— Значит, будем учиться работать под давлением, — улыбнулся я.

— И ещё, Александр Васильевич, — Барсуков впервые за утро посмотрел на меня не как инструктор, а как человек, которому и правда было не всё равно. — Вы последние дни рассеяны. Не критично, но я замечаю. Во время четвёртого подхода вы на две секунды потеряли фокус. Глаза стали стеклянными — как у человека, который смотрит в одну точку, а думает о другой. Это недопустимо.

Мёртвый камень. Лю. Следствие. Денис, который третьи сутки пытался получить опись вещей из гостиничного номера и натыкался на стену — Сыскное отделение не торопилось делиться информацией даже с Департаментом.

— Я учту, — ответил я.

— Учтите. На экзамене рассеянность стоит ранга. А в работе с мёртвыми камнями — жизни. — Барсуков произнёс это буднично, между делом, как человек, который не знал, насколько точно попал в цель.

Я кивнул, поднялся со скамейки и пошёл к выходу. В спину мне долетело:

— И ешьте нормально. Вы похудели на два килограмма за неделю. Организм не железный.

Откуда он знал про два килограмма, я решил не выяснять. Барсуков подмечал всё. Это входило в его профессиональные обязанности — или, по крайней мере, в его понимание этих обязанностей.

Домой я добрался к полудню. Мокрый, вымотанный, но в приемлемом состоянии — тело привыкало к нагрузкам, и теперь после тренировок я мог самостоятельно подняться по лестнице, не опираясь на Штиля.

Штиль припарковался у подъезда и молча подал мне бутылку с водой из бардачка. Я допил на ходу — третий литр за утро.

Степаныч, дворник, стоял у крыльца с метлой и поприветствовал меня кивком — куда сдержаннее, чем в день вручения ордена, но всё же. Дворник вернулся к естественному состоянию — гранитному равнодушию ко всему происходящему.

Лена перехватила меня в коридоре. Она стояла у двери кабинета с ноутбуком подмышкой и выражением лица, которое я научился читать мгновенно: новости, и не все из них приятные.

— Братец, тебе пришла записка. Доставили курьером сорок минут назад. Без обратного адреса, без подписи.

Лена протянула мне конверт. Плотная бумага, кремовая, дорогая — я узнал фактуру мгновенно. Китайская рисовая бумага высшего сорта, которую не купишь даже в лучшей канцелярской лавке на Невском. Такую привозят из Поднебесной и только под заказ.

Я надорвал край конверта и достал листок.

Внутри — одна строчка. Написана тушью, каллиграфическим почерком. По-русски, но с характерным нажимом кисти, выдающим руку, привыкшую к иероглифам. Штрихи — уверенные, без колебаний, без помарок. Человек, который это писал, владел кистью так же, как мои мастера владели штихелем.

«Завтра, шесть вечера. Журавль желает угостить ужином».

Ниже — единственный иероглиф. Тот самый, что красовался на медной табличке «Нефритового журавля».

— Кто-то приглашает меня на ужин, — сказал я, убирая листок в карман.

— Кто? — Лена скрестила руки на груди.

— Не знаю. Но, предположительно, кто-то из людей Лю Вэньцзеня.

— С чего ты взял?

— Кто-то знает о нашей встрече и хочет продолжить разговор в том же месте.

Лена задумалась. Я видел, как шестерёнки работали в её голове — быстро, точно, деловито. Моя сестра не была склонна к панике. Она была склонна к анализу.

— Это может быть ловушкой, — произнесла она наконец.

— Может. А может быть единственной ниточкой к мёртвому камню. Третий день тишина. Денис не может получить опись из Сыскного. Завьялов не перезванивал. Камень — неизвестно где. И вдруг — записка.

— И ты, конечно же, хочешь пойти, — вздохнула сестрица.

— Хочу.

— Один?

— Со Штилем.

Лена помолчала. Потом кивнула — коротко, решительно. Сестра не была из тех, кто пытается отговорить, когда понимает, что решение принято. Она была из тех, кто помогает это решение выполнить.

— Делай, что считаешь нужным. Но если не вернёшься к девяти — я звоню Денису, Завьялову, хоть самому великому князю, и вломлюсь в этот ресторан с охраной и адвокатом!

Я усмехнулся.

— Договорились. Но, думаю, это всё же не понадобится.

Штиль пил чай на кухне с Марьей Ивановной, что само по себе было событием почти невероятным. Кухарка, панически боявшаяся всех людей в форме и при должности, почему-то привечала нашего телохранителя. Возможно, дело было в том, что Штиль ел её пирожки с выражением лица, которое другие люди делали, лишь слушая Бетховена в филармонии.

Я показал ему записку. Штиль отставил чашку, взял листок — за край, не касаясь текста. Прочитал, перевернул, посмотрел на свет — видимо, проверял водяные знаки или скрытые надписи.

— Нет, — сказал он.

— Штиль…

— Анонимная записка. Без подписи, без печати, без обратного адреса. Приглашение в ресторан, где вы в последний раз встречались с убитым дипломатом. Александр Васильевич, это классическая вводная для засады.

— Я знаю, как выглядит засада, Штиль. Но мне нужно туда пойти.

— Зачем?

— Потому что в Петербурге бродит мёртвый камень, способный убить десятки, если не сотни, людей. Каждый день промедления — это риск. Я должен отработать все контакты.

Штиль молчал. Думал. Марья Ивановна тихо собрала чашки и исчезла — она безошибочно чувствовала моменты, когда нужно стать невидимой.

— Первое. Я иду с вами.

— Конечно.

— Второе. Группа 'Астрея’будет на подхвате.

— Хорошо, если тебе так спокойнее.

— Третье. Если что-то пойдёт не так — вы делаете то, что я скажу. Без обсуждений, без героизма. Если я говорю уходить, мы уходим. Немедленно.

— Ладно.

Штиль кивнул. Убрал один пирожок в карман и выпрямился.

— Я позвоню Милютину, — сказал он. — Группа будет готова.

И вышел из кухни — бесшумно, как всегда.

Идеальный телохранитель. Я бы не променял его на целый гарнизон.

Петербург жил обычной жизнью — трамваи звенели на рельсах, голуби клевали крошки у скамеек, ветер с Невы гнал по тротуарам обрывки газет. Обычный летний вечер.

Солнце висело высоко — белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень. Прохожие не спешили — лето, тепло, жизнь прекрасна. Дама в соломенной шляпке вела на поводке двух мопсов. Студент на скамейке читал книгу, заложив страницу травинкой. Старик продавал мороженое из тележки.

Штиль припарковался у арки во дворе «Нефритового журавля». Заглушил мотор, но не вышел — сначала окинул пространство цепким взглядом.

— Группа на месте, — он чуть коснулся наушника. — Ефимов — у арки. Козлов — у чёрного хода. Двое в резерве — на Литейном, серый фургон.

— Хорошо.

Я вышел из машины, пересёк двор — двадцать шагов по растрескавшемуся асфальту, мимо чугунной решётки и клумбы с чахлыми петуниями.

Красный бумажный фонарь у входа не горел. Тёмные окна, никакого движения за стеклом.

Ресторан не работал. Или — работал, но не для всех.

Я потянул дверь. Она подалась бесшумно, легко, как будто кто-то накануне смазал петли. За дверью — темнота. Не абсолютная — рассеянный свет проникал через окна, рисуя на полу прямоугольники серебристого света, — но достаточная, чтобы почувствовать: ресторан пуст. Или хочет казаться пустым.

Я вошёл и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть.

Красные лакированные колонны тускло поблёскивали в полумраке. Ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане — казались декорациями покинутого театра. Столики стояли пустые, без скатертей. Стулья — подняты на столы.

Ни музыки, ни запахов кухни, ни официантов. Мёртвый ресторан. Скелет красивого здания, из которого вынули жизнь.

Но не совсем мёртвый.

В глубине зала за ширмой мерцал свет. Тёплый, приглушённый — свет бумажного фонаря. Я уловил запах чая и двинулся вперёд мимо пустых столиков, барной стойки с опустевшими полками — бутылок не было, словно их вынесли или спрятали. Мимо стойки администратора — пустой, с потушенной лампой и стопкой визиток.

Шаги гулко отдавались в тишине. Я прошёл в дальний зал.

Дверь кабинки номер шесть была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет — бумажный фонарь, повешенный внутри, — и доносился запах жасминового чая.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кабинка была та же. Те же стены, обтянутые шёлком с пейзажами. Тот же стол — чёрное дерево, лакированное, с инкрустацией перламутром. Та же обивка сидений — тёмно-красная, бархатная, с золотыми кистями.

Но за столом сидел не Лю Вэньцзе.

Меня дождидался администратор ресторана.

Я узнал его мгновенно. Тот самый китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера. Среднего роста, худощавый, лет пятидесяти ищи чуть больше — в полумраке было трудно определить возраст. Аккуратная стрижка, гладко выбритое лицо, тонкие губы, внимательные глаза.

На столе стоял глиняный чайник, две пиалы без ручек, бамбуковый поднос и блюдце с засахаренным имбирём. Всё — как в прошлый раз. Точная копия сервировки. Не случайность — послание. «Я знаю, как это было. Я продолжаю.»

Китаец поднялся при моём появлении. Поклонился — глубже, чем полагалось бы администратору ресторана. Значительно глубже.

— Александр Васильевич, — произнёс он. По-русски, с акцентом — мягким, певучим. — Благодарю, что приняли моё приглашение. Прошу, садитесь.

Я сел напротив. Не торопился — дал ему начать. Первое правило переговоров: тот, кто говорит первым, обычно говорит больше, чем собирался. Второе правило: наблюдай за руками. Руки китайца были спокойны. Никаких суетливых движений. Руки человека, владеющего собой.

— Моё имя — Чэнь Вэйминь, — продолжил китаец, разливая чай. — Я работал с господином Лю. Не как администратор этого ресторана — хотя и эту роль я исполнял. Должность распорядителя была моей… как это по-русски… легендой? Прикрытием?

— Понятно, — кивнул я. — Вы были его человеком.

— Я был его левой рукой. В Поднебесной левая рука — рука тени. Та, которую не видят, но которая действует. Правая рука — для жестов. Левая — для дела.

Красивая метафора.

— Значит, ресторан — ваше прикрытие, — уточнил я. — «Нефритовый журавль» — не просто ресторан.

— Был. Это было место для конфиденциальных встреч. Господин Лю использовал его для бесед, которые не должны были попасть в поле зрения… заинтересованных сторон.

— А теперь?

— Теперь ресторан закрыт. Официально — на ремонт. Но без господина Лю в нём больше нет смысла. Я сохранил помещение и ключи. И воспользовался ими — чтобы пригласить вас.

Я взял пиалу, пригубил.

— Зачем?

Чэнь поставил свою пиалу и посмотрел на меня — прямо, без уловок, без дипломатического тумана. И в его глазах я увидел то, чего не ожидал. Не страх. Не расчёт. Вину. Тяжёлую вину человека, который не смог защитить того, кого был обязан беречь.

— Лю Вэньцзе убит, — произнёс он. Это был не вопрос. Утверждение. — И мёртвый камень похищен. Я помогал господину Лю транспортировать его из Юньнани. Господин Лю доверял мне больше, чем кому-либо.

Голос Чэня дрогнул — на секунду, не дольше. Контроль был великолепным, но трещина была. Я её видел. Я видел много людей, потерявших тех, кому они служили. Иные люди переживают потерю патрона тяжелее, чем потерю родственника.

— Я прошу вашей помощи, господин Фаберже. Вы — представитель великой династии артефакторов и прекрасно знаете, что будет, если реликвия господина Лю окажется не в тех руках. Этот сапфир был ввезён в вашу империю по дипломатическим каналам. Он не зарегистрирован в ваших государственных институтах. Вы понимаете, что это значит, Александр Васильевич?

Я нахмурился и стиснул кулак под столом. О, я понимал. Это означало, что всё гораздо хуже.

Администратор поднял на меня тёмные глаза.

— И я прошу вас найти этот мёртвый камень и обезвредить, пока он не погубил других людей. Пока он не испортил всё, к чему ваш и мой государи так долго стремились. На кону отношения наших империй!

Чэнь говорил — методично, подробно, без тумана. Левая рука покойного Лю Вэньцзе оказалась человеком, способным излагать факты с точностью хронометра.

— Господин Лю прибыл в Петербург за три недели до конкурса, — начал он, подливая чай. — Официально — как консультант по китайской культуре при экспертной группе. Неофициально — для подготовки визита императора Поднебесной. Работа, невидимая для публики, но необходимая для того, чтобы визит прошёл безупречно.

— И камень он привёз с собой?

— Да. Камень обычно хранился в сейфе его гостиничного номера, внутри кейса. Господин Лю не оставлял кейс без присмотра. В тот вечер господин Лю вернулся в номер около одиннадцати. Мы созванивались по телефону в одиннадцать тридцать. Он был спокоен. Сказал, что утром нужно обсудить программу приёма, и попрощался. Это был последний разговор.

— Когда его нашли?

— Горничная обнаружила тело в семь утра. Дверь номера была заперта изнутри. Никаких следов борьбы…

Чэнь не закончил. Допил чай и аккуратно поставил пиалу на бамбуковый поднос.

— Причина смерти установлена? — спросил я.

— Ещё нет. Но я разговаривал с портье, который дежурил ночью. Он сказал, что не видел никаких ран. Ни крови, ни синяков. Просто господин Лю лежал на кровати, как уснувший. А кейса… Кейса в номере не было.

— Значит, убийца знал о камне, — отозвался я.

— Именно. Это не случайный грабитель, залезший в номер за часами и деньгами. Это профессионал. Человек, который целенаправленно охотился за камнем. Документы из сейфа не пропали, — Чэнь сцепил пальцы. — Сейф был вскрыт, но все папки с дипломатическими материалами — на месте. Пропал лишь контейнер с мёртвым камнем.

Значит, не шпионаж. Забрали именно камень, за ним и пришли. И это сужало круг подозреваемых.

— Давайте определим, кто вообще знал о существовании камня у господина Лю, — сказал я. — Вы, он сам. Кто ещё?

Чэнь задумался. Я видел, как он перебирал в памяти людей — лица, имена, обстоятельства.

— В Поднебесной — трое. Придворный ювелир Чжан Ифэн, который оценивал камень по приказу господина Лю. Начальник рудника в Юньнани — человек по фамилии Хуан. И, вероятно, секретарь господина Лю в Пекине, Сунь Цзюнь, который оформлял дипломатическую почту.

— А здесь, в Петербурге?

— Здесь — я и вы, Александр Васильевич. — Чэнь посмотрел на меня — и, видимо, прочитал в моих глазах вопрос, который я не успел задать. — Переводчик, которого вы видели на конкурсе, ничего не знал. Он — обычный лингвист, и камень — не его уровень допуска. И, пожалуй, слуга…

— Тот, что приносил кейс в ресторан? — уточнил я.

— Ли Шаньцзюнь. Личный камердинер господина Лю. Служил семье Лю двадцать семь лет. Абсолютно преданный человек. Но — да, он, конечно же, знал о кейсе. Не о содержимом — об этом господин Лю ему не рассказывал. Ли знал только, что кейс важен и что его нельзя открывать.

— Где он сейчас?

— В посольстве. Под охраной. После гибели господина Лю посольство забрало всех его людей. Ли Шаньцзюнь — среди них.

Я мысленно подвёл итог. Круг осведомлённых: трое в Китае, двое в Петербурге — Чэнь и я. Плюс камердинер, который знал о кейсе, но не о содержимом. Информация — как вода: находит щели. Но щели здесь были узкие.

— От нас информация не утекала, — сказал я. — Мы с отцом никому не рассказывали.

— Я в этом не сомневаюсь, — кивнул Чэнь. — Господин Лю выбрал вас именно потому, что доверял вашей порядочности. Но кто-то всё же узнал. Вопрос — кто и как.

— Слежка? — предположил я. — Лю допускал, что за ним следят. Это стандартная практика для дипломатов.

— И решить забрать, — закончил Чэнь. — Но для этого нужно было знать, как вскрыть кейс. Восемь цифр кода. Магическая изоляция. Артефактные замки.

— Или заставить самого Лю его открыть.

Чай остывал в пиалах. Бумажный фонарь чуть покачивался от сквозняка.

— Александр Васильевич, — Чэнь заговорил тише, и его голос приобрёл ту особую интонацию, которая бывает у людей, принимающих решение, противоречащее всем их привычкам и инстинктам. — Я прошу вас помочь в поисках камня. Мне нужно уехать. Завтра. В Поднебесную.

Я приподнял бровь.

— Я обязан доставить документы господина Лю руководству. Лично, из рук в руки. Это не вопрос желания — это приказ, отданный ещё при жизни хозяина. «Если со мной что-то случится — всё передашь лично. Никаких посредников, никакой почты». Я должен исполнить его волю. Даже ценой того, что камень останется здесь.

— И вы хотите оставить поиски мне.

— Я хочу попросить вас. — Чэнь снова посмотрел на меня. — У Дома Фаберже есть связи, которых нет у меня. У вас есть положение, репутация, доступ к людям, которые могут помочь. У вас есть Департамент — господин Ушаков, если я правильно понимаю, ваш близкий друг. У вас есть знания о мёртвых камнях.

Он был прав. По всем пунктам. И он это знал — потому что Лю рассказал ему обо мне достаточно, чтобы нажать на правильные кнопки. Не манипуляция — точный расчёт. Левая рука знала своё дело.

— Лю Вэньцзеня не вернуть, — продолжил Чэнь. — Но господин не хотел бы, чтобы его камень стал причиной смерти невинных людей или дипломатического скандала. Мёртвый камень из Поднебесной, ввезённый по дипломатическим каналам, убивающий подданных Российской империи… Вы представляете, что будет, если это всплывёт? Накануне визита императора?

Я представлял. Слишком хорошо представлял. Газеты разорвут историю в клочья. Визит окажется под угрозой. Отношения между империями, которые строились годами, — рухнут за сутки.

— Хорошо, — сказал я. — Я помогу. Но буду с вами честен, господин Чэнь. Поиски камня — это не то, что можно провести силами одной семьи. Мне придётся задействовать не только личные связи, но и официальные структуры. Департамент по контролю оборота магических артефактов имеет полномочия и ресурсы для поиска опасных артефактов. Без них — как искать иголку в стогу сена.

— Огласка… — начал Чэнь.

— Я сделаю всё максимально тихо. Есть процедуры, позволяющие запустить поиск в закрытом режиме. Я их знаю. Но гарантировать полную тайну — не могу. Если камень всплывёт в неожиданном месте и кто-то пострадает — скрыть уже не получится.

Чэнь долго молчал. Потом кивнул — медленно, с тяжестью человека, отпускающего последний рычаг контроля.

— Я доверяю вашему суждению, Александр Васильевич. Делайте то, что считаете необходимым. Но прошу вас помнить: на кону отношения наших государств.

— И именно поэтому я буду действовать быстро.

Мы обменялись контактами — Чэнь записал мне свой номер телефона.

— Ещё одно, — Чэнь достал из внутреннего кармана небольшой конверт и положил на стол. — Деньги. На расходы, связанные с поисками. Здесь — двадцать тысяч рублей.

Я покачал головой.

— Оставьте. Это не вопрос денег, господин Чэнь. Это вопрос безопасности.

Чэнь посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, похожее на уважение. Не показное, не дипломатическое — настоящее. Уважение человека, который привык, что всё в мире покупается, — и встретил исключение.

— Господин Лю был прав, — тихо произнёс он. — Вы — тот человек, которому можно доверять.

Он поднялся. Я — следом. Мы поклонились друг другу — коротко, по-деловому, без китайских церемоний. Время церемоний прошло. Началось время действий.

Чэнь проводил меня к выходу через тёмный зал ресторана и остановился у двери.

— Удачи, Александр Васильевич. Журавль будет вас помнить.

— И я буду помнить, — ответил я. — Доброго пути, господин Чэнь.

Домой я добрался к восьми. Лена встретила меня в прихожей с телефоном в руке.

— Жив, — констатировал я. — Цел. Не отравлен, не похищен, не завербован.

— Кто это был?

— Человек Лю. Его… помощник. Рассказал подробности. Я обещал помочь.

Лена открыла рот — и закрыла. Потом вздохнула.

— Разумеется, ты обещал. Ты всегда обещаешь. Иди ужинать — Марья Ивановна оставила тебе тарелку.

Ужинать я не стал. Вместо этого поднялся в кабинет и достал телефон и первым делом позвонил Дяде Косте.

Константин Филиппович поднял трубку после второго гудка. Для человека, чей день начинался в полдень и заканчивался под утро, рабочий день был в самом разгаре.

— Александр Васильевич! — голос Дяди Кости звучал бодро и с характерной хрипотцой. — Какими судьбами? Надеюсь, звоните не для того, чтобы сообщить об очередном покушении? А то у меня запас валерианы не безграничен…

— Нет, Константин Филиппович. На этот раз — просьба. Важная.

— О! Просьба от Фаберже — это всегда интересно. Вы умеете делать мою жизнь ещё насыщеннее. Слушаю вас.

— Мне нужна информация с чёрного рынка. Конкретно — с рынка артефактов и самоцветов. Я ищу камень. Тёмный сапфир, почти чёрный, крупный — примерно три на два сантиметра. Овальный кабошон. Возможно, в металлическом контейнере, возможно — без. Утрачен владельцем всего несколько дней назад.

Дядя Костя взял паузу.

— Тёмный сапфир, — наконец, повторил он. — Крупный. Это редкая вещь, Александр Васильевич. Такие камни не появляются на Апраксине вместе с латунными брошками и палёным янтарём. Если он где-то всплывёт — это будет закрытый аукцион, частный дилер или чёрная скупка для коллекционеров.

— Именно. Поэтому я обращаюсь к вам, а не к участковому.

— Лестно. — Дядя Костя усмехнулся. — Но мне нужно знать больше. Почему вы его ищете? Этот камень — ваш? Украден?

Я задумался. Дядя Костя заслуживал хотя бы части правды. Врать ему было не только бесполезно — опасно. Человек, который двадцать лет контролировал теневую экономику Петербурга, чувствовал ложь, как барометр чувствует давление.

— Камень принадлежал китайскому дипломату. Который найден мёртвым в гостинице. Камень исчез. Константин Филиппович, этот камень опасен. Не в метафорическом смысле. Физически опасен. Помните историю с моей матерью?

— Мёртвый камень, — тихо произнёс Дядя Костя. И в его голосе не было ни иронии, ни бравады. Только понимание. — Вот оно что…

— Именно. Если этот сапфир попадёт к кому-то, кто не знает, что это такое, — люди пострадают. Мне нужно его найти раньше.

— Мёртвый камень — экспонат редчайший. Если он попал к людям, разбирающимся в артефактах, — они могут попытаться продать его через закрытые каналы. Коллекционерам, которые собирают редкости не для ношения, а для хранения.

— Такие каналы вам известны?

— Мне известно многое, что не следует знать порядочному человеку, — Дядя Костя хмыкнул. — Дайте мне три-четыре дня. Я наведу справки. Тихо, без шума. Если чёрный сапфир появился на горизонте — я об этом узнаю. Петербургский теневой рынок — не такой большой, как кажется. Все знают всех. И все любят хвастаться необычными приобретениями.

— Благодарю, Константин Филиппович. Буду ждать.

— Александр Васильевич.

— Да?

— Будьте осторожны. Мёртвые камни — скверная вещь. Я знавал одного человека, который нашёл такой на Урале. Через полгода его не стало. Не камень убил — убили за камень. Мёртвые камни не притягивают ничего хорошего.

— Согласен, — сказал я и повесил трубку.

Отца я нашёл в мастерской. Василий работал за верстаком, рассматривая под лупой эскиз парюры для Абрикосовой, и делал пометки на полях карандашом.

Грандмастер девятого ранга, кавалер ордена Святой Анны первой степени, а ныне ещё и потомственный дворянин Российской империи — в рабочем фартуке, с карандашом за ухом и лупой на лбу. Человек, для которого работа была не обязанностью, а способом существования. Как дыхание. Лишись его — и жизнь теряет смысл.

— Отец, — я сел напротив. — Нужно поговорить.

Василий отложил карандаш. По моему тону он понял: разговор будет не о парюре.

Я коротко рассказал о встрече с Чэнем. О том, что документы не тронуты, а камень — похищен. О просьбе Чэня и моём согласии помочь.

Василий слушал молча. Лицо его темнело с каждой минутой — не от гнева, а от понимания масштаба. Отец встал и прошёлся по мастерской. Остановился у витрины с инструментами, потрогал рукоятку любимого штихеля — машинально, как человек, который ищет опору в привычных вещах.

— Камень нужно искать, — сказал он. — Это очевидно. Вопрос — как.

— Я уже начал. Дядя Костя проверит теневые каналы. Денис — через Департамент. Но нужен системный подход. Не просто разрозненные попытки — а организованный поиск.

— Марго? — спросил Василий, и его тон сам по себе был ответом: он спрашивал не потому, что хотел подключить Маргариту Аркадьевну, а потому что хотел убедиться, что я не собираюсь этого делать.

— Нет. Марго — замечательный человек и великолепный знаток жемчуга. Но тайны она хранит примерно так же, как решето хранит воду. Через день весь ювелирный Петербург будет знать о мёртвом сапфире.

— Согласен.

— Есть ещё одна мысль, — я подвинул стул ближе. — Мы знаем, что убийца — профессионал. Он знал о камне и знал, как его использовать. Это значит, что он либо сам обладает знаниями о мёртвых камнях, либо работает на кого-то, кто обладает. Но использовать мёртвый камень по назначению — как артефактный материал — может только Грандмастер девятого ранга. Таких в империи единицы.

— А в Петербурге и того меньше, — подхватил Василий, и в его глазах загорелся огонёк, который я видел, когда мастер находил решение задачи. — Ты хочешь сказать, что если камень украли для работы, а не просто для коллекции…

— То рано или поздно заказчик обратится к Грандмастеру. А Грандмастеров девятого ранга в Петербурге можно пересчитать по пальцам одной руки. Осипов, ты, Ковалёв и ещё парочка.

— Значит, можно аккуратно прощупать через Грандмастеров, — Василий задумчиво постукивал пальцем по столу. — Но аккуратно, Саша. Если информация утечёт…

— Знаю. Будем осторожны.

Отец замолчал. Потом посмотрел на меня — долго, внимательно. Тем самым взглядом, которым он смотрел на камень перед закрепкой: оценивая прочность, чистоту и способность выдержать нагрузку.

— Ты взвалил на себя слишком много, Саша. Экзамен, тренировки каждый день, мастерская. И теперь ещё — поиски мёртвого камня, убийцы и бог знает чего ещё.

— Знаю.

— Мне не нужен герой, сын. Мне нужен здоровый наследник.

Я улыбнулся.

— Я здоров. Барсуков следит за моим состоянием, как наседка за цыплёнком. Если я похудею ещё на килограмм, он, кажется, лично начнёт меня кормить с ложки.

Отец усмехнулся — невесело, но всё же.

— Хорошо. Ищем камень. Но — организованно, системно и без самодеятельности. Я осторожно поговорю с Ковалёвым при случае. Ты — с Денисом. Дядя Костя — по своим каналам. Быть может, где-то нить и найдётся.

Денису я позвонил тем же вечером — после того как Лена всё же заставила меня поесть. Марья Ивановна оставила котлеты и картофельное пюре, и я отдал им должное, хотя аппетита не было. Тело требовало топлива, даже если голова была занята другим.

— Саша, привет! Как раз хотел тебе звонить. У меня новости, — Денис начал без предисловий. — Я получил опись вещей из номера Лю. Частично — Сыскное неохотно делится, но я надавил через статью семнадцать.

— И?

— Кейса в описи нет.

Я выдохнул, и так уже зная. Информация Чэня подтвердилась.

— Зато в отчёте есть интересная деталь, — продолжил Денис. — Причина смерти, кстати, предварительно — острая сердечная недостаточность. Кабы не пропавшие вещи, можно было бы сказать, что китайцу просто не повезло с сердцем.

— Но мы-то знаем больше, — напомнил я.

— Знаем.

— Денис, камень нужно искать. И для этого нужны полномочия Департамента.

— Согласен. Но мне нужна зацепка. Официальная зацепка, которую я могу положить на стол перед другими ведомствами.

— Я знаю процедуру, — ответил я. — Повод у тебя будет. Проверяй почту почаще.

Денис усмехнулся на том конце трубки.

— Жду.

Мы попрощались, и я сбросил звонок. А затем тут же пересел за стол.

Я очень хорошо знал процедуры и регламенты Департамента. И знал, чем законно зацепить его сотрудников.

Статья двадцать третья, часть один, параграф третий.

Я достал лист бумаги — обычной, из канцелярской пачки, без водяных знаков и монограмм. Взял ручку — не свою, а дежурную, из стаканчика на столе, которой пользовались все: никаких особенных чернил.

И начал писать.

Петербургское дворянское собрание располагалось на Литейном проспекте, в здании, которое само по себе служило памятником сословной иерархии.

Трёхэтажный особняк в стиле ампир — белые колонны, фронтон с гербом Санкт-Петербургской губернии, чугунная решётка у входа и два каменных льва, которые смотрели на посетителей с тем же выражением, с каким смотрели на просителей и во времена моей первой молодости: снисходительно, но без энтузиазма.

Здание выполняло несколько функций.

Здесь заседало Дворянское собрание — орган сословного самоуправления, который избирал уездных предводителей, рассматривал прошения о внесении в родословные книги, проводил сословные выборы и, в общем, занимался тем, чем занимаются все бюрократические структуры.

Здесь же располагалась канцелярия губернского предводителя дворянства и архив родословных книг — от Рюриковичей до жалованного дворянства, — в которые нам предстояло вписать фамилию Фаберже.

Мы прибыли втроём: я, отец и наш бессменный адвокат Данилевский. Стряпчий выглядел, как всегда, безупречно: тёмный костюм, очки в золотой оправе, портфель из крокодиловой кожи и готовность к любому повороту событий.

Василий был в парадном костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Орден мы оставили дома — являться в дворянское собрание с орденом на груди было бы дурным тоном. Достаточно было грамоты — той самой, подписанной рукой государя и скреплённой печатью Капитула.

Внутри здание оказалось именно таким, каким я его представлял: мраморные полы, портреты губернских предводителей на стенах, запах старой бумаги и полированного дерева. Канцелярия располагалась на втором этаже — просторная приёмная с дубовыми стойками, за которыми сидели чиновники в мундирах.

Нас принял титулярный советник Рябинин — мужчина лет пятидесяти, лысеющий, но с аккуратными старомодными бакенбардами. Кабинетик у него оказался скромный — маленький, заставленный шкафами от пола до потолка.

— Итак, господа, что у нас здесь…

Рябинин разложил перед собой наши бумаги.

Грамота об ордене Святой Анны первой степени — оригинал в кожаном переплёте, с государственной печатью. Метрические свидетельства на каждого члена семьи. Свидетельство о браке родителей. Выписка из купеческой гильдии — подтверждение прежнего сословия, выписка из Гильдии артефакторов, подтверждающая ранг и профессию…

Рябинин изучал документы с тщательностью ювелира и придирчивостью графолога. Данилевский сидел напротив с невозмутимостью сфинкса — он готовил эти документы лично и знал, что придраться не к чему.

— Документы в полном порядке, — наконец, произнёс Рябинин, аккуратно складывая бумаги в стопку. — Грамота подлинная. Метрики — в порядке. Основание для внесения рода Фаберже в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии — орден Святой Анны первой степени, жалованный лично Его Императорским Величеством…

— Каковы сроки рассмотрения? — спросил Данилевский.

— По регламенту — до трёх месяцев. Однако… — Рябинин замялся. Его пальцы, лежавшие на стопке документов, чуть дрогнули. Жест мелкий, но красноречивый: чиновник готовился сообщить нечто неприятное. — Однако я обязан вас предупредить. По вашему делу имеется возражение.

Мы с отцом удивлённо переглянулись.

— Возражение? — переспросил Данилевский.

— Одно из депутатских прошений оспаривает основания для внесения рода Фаберже в родословную книгу, — Рябинин говорил осторожно, подбирая слова. — Формулировка: «недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения».

Я почувствовал, как отец рядом со мной напрягся. Не вздрогнул, не выдал себя — просто стал жёстче, как металл, который закаливают в холодной воде.

— Кто подал возражение? — спросил я.

Рябинин поднял на меня глаза — и я увидел в них то, что видел у чиновников, зажатых между долгом и страхом: желание помочь и невозможность это сделать.

— Прошу прощения, Александр Васильевич, но я не имею права разглашать данную информацию. Таков регламент. Возражающая сторона имеет право на анонимность до момента официального рассмотрения.

— Анонимность? — Данилевский приподнял бровь. — Депутатское прошение может быть анонимным?

— Не анонимным — конфиденциальным, — уточнил Рябинин. — Имя заявителя известно комиссии, но не сообщается стороне, против которой подано возражение. Во избежание конфликтов, сами понимаете…

Во избежание конфликтов. Замечательная формулировка. Как будто конфликт не начался в тот момент, когда кто-то решил оспорить орден, жалованный лично государем.

— Возражение не блокирует процедуру, — поспешил успокоить Рябинин. — Но обязывает комиссию провести расширенную проверку. Это может увеличить срок рассмотрения. Вместо трёх месяцев — до шести. В некоторых случаях — до восьми.

Восемь месяцев вместо трёх. Кто-то хотел не остановить нас — а задержать. Набросать палок в колёса, которые только начали крутиться.

— Хочу заверить вас, — Рябинин понизил голос, — что орден Святой Анны первой степени, пожалованный лично государем, является одним из сильнейших оснований для внесения в родословную книгу. Комиссия будет объективна. Возражение будет рассмотрено, и… — он позволил себе полуулыбку, — я бы не стал излишне беспокоиться. Оснований для отказа я не вижу.

Утешение слабое, но хотя бы честное. Рябинин был из тех чиновников, которые не лгут — но и не говорят всей правды.

Мы поблагодарили его, получили расписку о принятии документов и вышли из кабинета.

На улице было солнечно и тепло — июньский Петербург не разделял наших тревог. Трамваи звенели, прохожие спешили по делам, цветочница на углу зазывала покупателей. Мы остановились у машины. Штиль ждал — как всегда, невозмутимый, с газетой, которую он, как всегда, не читал.

— Кто посмел? — спросил отец.

— Вопрос правильный, — кивнул я. — Кто в Петербурге настолько ненавидит нашу семью, чтобы оспаривать орден, пожалованный государем?

Данилевский крепче перехватил портфель.

— Я наведу справки. У меня есть контакты в канцелярии Дворянского собрания.

— Сколько это займёт времени? — спросил я.

Адвокат слегка улыбнулся.

— Два-три дня. Может быть, быстрее. Имя заявителя — не государственная тайна. Это внутренний документ Собрания, и доступ к нему имеют все члены комиссии. А члены комиссии — люди, и у людей бывают знакомые.

— Действуйте, — сказал я. — Чем скорее мы узнаем, кто за этим стоит, тем скорее сможем принять меры.

Данилевский кивнул, сел в свой автомобиль и уехал. Мы с отцом остались у машины.

Василий молчал. Смотрел на здание Дворянского собрания — на белые колонны, на каменных львов, на герб на фронтоне. Лицо его было неподвижным, как маска. Но я видел: костяшки пальцев побелели. Знакомый жест — сжатые кулаки. Контролируемая ярость мастера, который привык держать себя в руках.

— Отец, — сказал я тихо. — Мы справимся. Как всегда справлялись раньше.

Василий посмотрел на меня. Потом медленно разжал кулаки.

— Знаю, — ответил он. — Просто… я устал. Устал от того, что каждый наш шаг вперёд кто-то пытается превратить в два шага назад.

— Это Петербург, — напомнил я. — Здесь так было всегда. И полтора века назад — тоже.

Отец чуть усмехнулся. Он не знал, насколько буквально я это говорил. Но усмешка была — и это уже было хорошо.

Данилевский появился у нас вечером следующего дня.

Мы собрались в кабинете — я, отец, Данилевский. Лену я не стал звать: она в последнее время и так взвалила на себя слишком много, и новость о палках в колёса дворянства могла стать последней каплей. Сестрица заслуживала хотя бы несколько спокойных вечеров.

— Барон Антон Яковлевич фон Майдель, — произнёс Данилевский, раскрывая портфель и доставая бумаги. — Полагаю, это имя вам хорошо известно. Именно он подал возражение в комиссию три дня назад — то есть на следующий день после публикации списка награждённых в «Правительственном вестнике».

Я кивнул. Ожидаемо.

Барон Антон Яковлевич фон Майдель. Отец Эдуарда. Человек, который предлагал мне десять тысяч рублей за спасение жизни его сына и был оскорблён отказом.

Человек, получивший ожоги на лице из-за бракованных артефактов — и до сих пор считавший, что виноваты Фаберже, хотя наша невиновность была доказана судом.

Человек, чей сын проиграл мне дуэль.

Человек, чья мечта о помолвке Эдуарда с Аллой Самойловой разваливалась — и который, возможно, подозревал, что я имею к этому отношение.

Короче говоря — человек, у которого хватало мотивов, чтобы ненавидеть Фаберже так, как ювелир ненавидит зазубренный штихель.

— Формальное основание возражения? — спросил отец.

— «Недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения орденом Святой Анны первой степени», — процитировал Данилевский. — Барон утверждает, что победа на Императорском конкурсе не может считаться достаточным основанием для столь высокой награды. Ссылается на прецедент тысяча восемьсот девяносто второго года, когда орден был отозван у купца Зубатова после выяснения, что его заслуги были преувеличены.

— Зубатов тогда подделал документы, — я покачал головой. — Мы — победили на конкурсе при единогласном решении комиссии в присутствии двухсот человек. Это не одно и то же. Кроме того, орден нам пожалован личным решением императора.

— Разумеется, — Данилевский поправил очки. — Возражение барона не имеет юридической силы в строгом смысле. Орден пожалован лично государем, и оспаривать решение монарха — дело рискованное даже для дворянина. Но…

— Но оно может затянуть процесс, — закончил я.

— Именно. Комиссия обязана рассмотреть возражение, провести проверку, запросить дополнительные документы… Всё это — время. И барон это прекрасно знает. Ему не нужна победа — ему нужна задержка. Иными словами, он просто треплет вам нервы.

— И зачем ему это? — вздохнул отец, хотя прекрасно всё понимал.

— Месть, — ответил я. — Он понимает, что возражение не остановит наше дворянство. Но он может испортить нам праздник. Показать, что даже с орденом на груди мы для него — выскочки.

Данилевский перебирал бумаги. Отец смотрел в стену — туда, где висела старинная фотография мастерской.

— Стратегия противодействия, — сказал Данилевский, и его голос приобрёл тот деловой тон, который я больше всего ценил в нашем адвокате. — Возражение барона — бумажный тигр. Нам нужно ускорить процесс рассмотрения. Для этого необходима поддержка влиятельного дворянина, который мог бы замолвить слово перед комиссией. Не давить — именно замолвить. Показать, что род Фаберже имеет покровителей, и что возражение барона — личная вендетта, а не обоснованная претензия.

— И что же теперь, нам государю писать? — спросил отец.

— Не рекомендую, — Данилевский покачал головой. — Канцелярия Его Величества рассматривает обращения месяцами. Слишком много просителей, слишком мало времени. Мы скорее получим ответ от Дворянского собрания, чем из Зимнего.

— Великий князь? — предложил Василий, глядя на меня.

Я покачал головой.

Алексей Николаевич уже оказал мне великую милость — разрешение на досрочный экзамен. Являться к нему с очередной просьбой, не сдав ещё экзамена, — дурной тон. Великий князь дал мне шанс. Пока я этот шанс не реализовал — просить о новых одолжениях было бы… наглостью. А наглость — не лучшая стратегия в отношениях с императорской фамилией.

— Нет, — сказал я. — Великий князь так сделал для нас больше, чем мог.

— Тогда кто? — спросил отец.

— Графиня Шувалова, — ответил я без колебаний.

Данилевский чуть улыбнулся — одобрительно, как учитель, чей ученик дал правильный ответ.

— Наталья Романовна Шувалова, — повторил он. — Прекрасный выбор. Род Шуваловых — в первой части родословной книги, древнее дворянство. Графиня — родственница Эдуарда фон Майделя и прекрасно знает его отца. У неё есть выходы к нужным людям в Дворянском собрании, и она умеет действовать быстро. И, что немаловажно, она — ваш давний заказчик и покровитель.

— Я свяжусь с ней завтра, — кивнул я.

— Сегодня, — поправил Данилевский. — Каждый день промедления — день, который барон использует для укрепления своих позиций. Не давайте ему время, Александр Васильевич.

Адвокат был прав. Время — единственный ресурс, который нельзя восполнить. Ни деньгами, ни связями, ни орденами.

Данилевский ушёл, оставив копии документов. Я достал телефон и набрал знакомый номер.

— Дворец графини Шуваловой, — ответил знакомый голос Дуняши. — Слушаю вас.

— Добрый вечер. Александр Фаберже беспокоит. Могу ли я переговорить с её сиятельством? Дело срочное.

— Минуту, Александр Васильевич.

Через тридцать секунд в трубке раздался голос — резкий, бодрый, совершенно не старческий, несмотря на восемьдесят с лишним лет:

— Александр Васильевич! Какой приятный сюрприз. Надеюсь, вы звоните не для того, чтобы сообщить, что на Урале закончились изумруды?

— Это нам пока не грозит, ваше сиятельство. Я звоню по другому поводу. К сожалению, не столь приятному.

— Неприятности? — голос графини стал острее. — Рассказывайте. Я люблю чужие неприятности — они делают собственную жизнь интереснее.

Я коротко изложил ситуацию.

— Антон! — графиня фыркнула с такой силой, что, казалось, телефон вздрогнул. — Конечно, Антон. Кто же ещё! Этот человек — ходячее воплощение мелкой мстительности. Знаете, Александр Васильевич, я помню его ещё молодым офицерчиком. Уже тогда он был злопамятен и мелочен, как лавочник. Мой муж — покойный граф — говорил: «Антон Майдель обижается, как купец, а мстит, как дворянин: медленно, дорого и бессмысленно».

— Вы можете помочь, ваше сиятельство?

— Могу. И помогу. Более того — с удовольствием. — Графиня хмыкнула. — Председатель комиссии Дворянского собрания — Пётр Аркадьевич Строганов. Мы с ним знакомы… давно. Очень давно. Он был другом моего мужа — они вместе учились в Пажеском корпусе. Я позвоню ему завтра утром. Не просить — а сообщить, что возражение барона Майделя есть не что иное, как личная месть, не имеющая отношения к заслугам вашей семьи. Строганов — человек порядочный. Он не станет задерживать дело из-за капризов обиженного барона.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Не благодарите, пока результата нет. И, Александр Васильевич…

— Да, ваше сиятельство?

— Передайте отцу мои поздравления с орденом. Заслуженно. И скажите ему, что я намерена заказать у Дома Фаберже новый дамский комплект.

— Непременно передам, ваше сиятельство.

— Вот и славно. Спокойной ночи, молодой человек. И не переживайте из-за Антона Яковлевича. Я с ним разберусь.

Трубка щёлкнула. Графиня положила её с той же решительностью, с которой, вероятно, командовала прислугой, управляла имениями и приводила в трепет всех баронов на свете.

Утро следующего дня я уже был в тренировочном зале Барсукова.

Пятнадцать полноценных тренировок, литры пота, тонны упорства. И — видимый результат.

— Четыре стихии. Удержание на максимум, — скомандовал Барсуков, как обычно, без предисловий.

Я собрал конструкцию. Секунда. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять…

На двадцать шестой я почувствовал знакомое натяжение — вода начинала подтекать. Но вместо того, чтобы отпустить, я сжал контроль. Перераспределил давление. Компенсировал слабое место воздушным потоком — трюк, который придумал сам, на одной из вечерних тренировок. Вода стабилизировалась.

Тридцать пять…

Я отпустил конструкцию на сороковой секунде — контролируемо, чисто. Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня и кивнул с лёгким, едва заметным наклоном головы, который в исполнении Барсукова был эквивалентом стоячей овации.

— Сорок секунд, — произнёс он. — Стабильная четырёхслойная конструкция. С компенсацией через воздух — умно.

— Спасибо, Фёдор Владимирович.

— Благодарить будете, когда сдадите экзамен. Если темп сохранится — шанс у вас есть. Хороший шанс, но не стопроцентный. Экзамен — это не тренировочный зал. Там будет давление. Не моё — чужое. Пять пар глаз, каждая из которых ищет слабое место. И они его найдут. Ваша задача — чтобы это слабое место было недостаточно слабым для провала.

— Понял.

— Ещё три подхода.

Мы продолжили. Второй подход — тридцать восемь секунд. Третий — тридцать шесть: сказывалась усталость. Четвёртый…

На четвёртом подходе я собрал конструкцию, удержал тридцать секунд, но на тридцать первой что-то изменилось. Не в стихиях — во мне.

Резкая, острая боль вспыхнула в переносице, как будто кто-то ткнул промеж глаз раскалённой иглой. Мир перед глазами качнулся — влево, вправо, как палуба корабля в шторм. Я моргнул — и увидел красное. Красные капли на белых плитах пола.

Кровь хлестала из носа. Не капала, а именно хлестала потоком, как будто внутри прорвало плотину.

Конструкция рухнула — разом, неконтролируемо. Камни посыпались, огонь погас, вода растеклась, воздух рассеялся. Я покачнулся, но Барсуков мгновенно оказался рядом. Подхватил за плечо, усадил на скамейку, сунул мне под нос полотенце.

— Голову прямо. Дышите ртом.

Я прижал полотенце к лицу. Белая ткань мгновенно стала красной. Голова кружилась — не сильно, но ощутимо, как после трёх бокалов шампанского на пустой желудок. Перед глазами плыли чёрные точки.

Барсуков присел передо мной. Взял за запястье — проверял пульс. Лицо — напряжённое, сосредоточенное. Ни паники, ни суеты — военная выучка.

— Пульс учащённый, но ровный, — констатировал он. — Давление, скорее всего, подскочило. Кровотечение из носа — классический признак критической перегрузки стихийных каналов. Когда началось головокружение?

— На тридцать первой секунде, — ответил я через полотенце. Голос звучал гнусаво.

Барсуков нахмурился.

— Александр Васильевич, это первый сигнал. Тело просит вас остановиться. Энергетические каналы вышли на предел нагрузки. Ещё немного — и начнётся микроповреждение стенок каналов. А за микроповреждениями — каскадное разрушение. А за ним…

— Стихийное выгорание, — закончил я.

— Не обязательно. Но риск повышается. — Барсуков встал и посмотрел на меня сверху вниз — тем взглядом, который я видел у врачей, когда пациент пытается встать с постели раньше времени. — Тренировка окончена. Сегодня, завтра и послезавтра — полный отдых. Никаких стихий. Вообще никаких, включая зажигание свечей и создание лёгкого ветерка. Три дня абсолютного покоя.

— Фёдор Владимирович, у меня экзамен через…

— Через двенадцать дней. Я умею считать. И именно поэтому приказываю вам отдыхать. — Голос Барсукова стал жёстче. — Три дня отдыха сейчас — и вы восстановитесь. Продолжите тренироваться с кровотечением — и через неделю окажетесь в больнице, а об экзамене придётся забыть. И разрешение великого князя будет потрачено впустую. А я буду объяснять Алексею Николаевичу, почему допустил это.

Он был прав. Я это знал — и головой, и опытом полутора веков. Мёртвый камень может подождать три дня. Экзамен — тоже. Тело — нет.

Кровотечение остановилось через пять минут. Голова перестала кружиться ещё через десять. Но ощущение осталось — тупое, ноющее давление в переносице и висках, как будто кто-то надел мне на голову шлем на размер меньше.

— Спать, есть, гулять, — Барсуков перечислял, загибая пальцы. — Никакого кофе — он сужает сосуды. Никакого алкоголя. Много воды. Мясо, рыба, овощи. Фрукты. Если через три дня кровотечение не повторится, возобновим тренировки в щадящем режиме. По часу, не больше. И постепенно выйдем на прежний уровень к экзамену. А если повторится…

Барсуков посмотрел на меня. Молча. И в его молчании было больше, чем в любых словах.

— Не повторится, — сказал я.

Не потому, что был уверен. А потому, что альтернативы не было.

Три дня без магии оказались труднее, чем три недели тренировок. Тело, привыкшее к ежедневным нагрузкам, требовало стихий — как организм курильщика требует табака. Руки зудели, пальцы непроизвольно складывались в жесты формирования конфигураций, и я ловил себя на том, что тянусь к воде в стакане не рукой, а потоком. Приходилось себя одёргивать.

Барсуков был прав: отдых необходим. Каналы восстанавливались — давление в висках исчезло к концу второго дня, а утром третьего я проснулся с ощущением лёгкости, которого не испытывал две недели. Тело было благодарно. Тело умнее головы — это я понял ещё полтора века назад, но каждый раз забывал, увлекаясь работой.

Зато вынужденный простой позволил заняться делами, которые не требовали магии, — а таких накопилось предостаточно.

Утром третьего дня Дуняша — личная помощница графини Шуваловой — появилась на пороге нашей квартиры с конвертом. Небольшой, с монограммой графини — две переплетённые буквы «Н» и «Ш» под графской короной.

Внутри была записка. Я сразу узнал почерк Шуваловой — размашистый, уверенный, совершенно не старческий:

«Можете спокойно выбирать себе герб. Майдель вас более не побеспокоит. Н. Ш.»

Коротко и ёмко, по-шуваловски. Ни подробностей, ни объяснений — только результат. Как удар молотка по гвоздю: один раз, точно, по шляпке.

Я показал записку отцу. Василий дважды перечитал её и впервые за три дня улыбнулся — по-настоящему, без натянутости.

— Наталья Романовна — великая женщина, — произнёс он. — Передай ей мою благодарность. И скажи, что новый комплект будет лучшим в её коллекции.

— Непременно.

Мать, узнав новость, просияла. Лена достала блокнот и написала на первой странице: «Герб». Подчеркнула дважды.

Настало время его выбрать.

Специалиста по геральдике нашёл Данилевский через свои бесконечные контакты в петербургской бюрократии.

Фамилия специалиста была Зворыкин — Аркадий Петрович Зворыкин, действительный статский советник в отставке, бывший герольдмейстер при Департаменте герольдии Правительствующего Сената. Человек, который за тридцать лет службы составил, проверил или утвердил больше гербов, чем любой другой чиновник в империи.

Зворыкин прибыл к нам на Большую Морскую на следующее утро — аккуратный невысокий господин лет шестидесяти пяти с седой бородкой клинышком и круглыми очками, придававшими ему вид учёной совы.

Под мышкой он нёс потёртый кожаный портфель, набитый справочниками, и длинный тубус. Одет был скромно, но опрятно — тёмный сюртук, серый жилет, начищенные ботинки. Руки — маленькие, сухие, с пальцами, привыкшими к перу и тонкой работе.

Мы собрались в гостиной полным составом. Марья Ивановна подала чай с пирожными — Зворыкин оценил и то, и другое с видимым удовольствием.

— Итак, господа, — начал он, разложив на столе бумаги, справочники и альбом с образцами гербов. — Вам предстоит создать фамильный герб. Это — ответственное и, смею заметить, увлекательное дело! Герб — не просто картинка. Это — визуальная формула вашего рода, первое послание вашей семьи всему миру. Каждый элемент несёт значение, каждый цвет — символ, каждая фигура — смысл. Герб будет представлять вашу семью в Общем гербовнике, на документах, на печатях — возможно, столетиями. Поэтому подходить к нему нужно со всей серьёзностью.

— Мы готовы, — кивнул отец.

— Прекрасно. Тогда начнём с главного вопроса: что вы хотите выразить в гербе? Какие ценности, какие качества, какую историю?

Мы переглянулись. Мать заговорила первой:

— Нашу профессию. Мы — потомственные ювелиры и артефакторы. Пять поколений мы занимаемся созданием ценнейших изделий. Это — душа нашего рода.

— И преданность Отечеству, — добавил отец. — Мы служим империи своим мастерством. Орден Святой Анны, благодаря которому мы получили право на дворянство, — тому подтверждение.

— Стойкость, — дополнил я. — Наша семья не раз проходила через тяжёлые времена. И выстояла. Это должно быть отражено.

— И… преемственность поколений, — закончила Лена. — Мы — династия. Не просто мастера, а род мастеров.

Зворыкин кивал, делая пометки карандашом. Когда мы закончили, он снял очки, протёр их платком и водрузил обратно.

— Прекрасная основа! — воодушевился он. — Теперь позвольте мне объяснить правила, в рамках которых мы будем работать. Российская геральдика имеет строгий регламент, утверждённый Департаментом герольдии. Герб состоит из обязательных и необязательных элементов. Обязательный — щит, это основа любого герба. Всё остальное — шлем, намёт, щитодержатели, девиз — добавляется по желанию и в соответствии с рангом дворянства.

Он раскрыл альбом на странице с примерами.

— Для жалованного потомственного дворянства — а именно к этой категории вы относитесь — допустим, щит с фигурами, коронованный дворянской короной, шлем с намётом и девизная лента. Щитодержатели — фигуры по бокам щита — обычно полагаются титулованному дворянству: баронам, графам, князьям. Но, — Зворыкин поднял палец, — есть прецеденты, когда и нетитулованным дворянам разрешали щитодержателей. Это остаётся на усмотрение Департамента.

— Начнём со щита, — предложил я.

Консультант кивнул.

— Разумеется. Форма щита — французская, как принято в российской традиции: прямоугольный, с закруглённым основанием. Щит может быть разделён на поля — рассечён, пересечён, скошен. Такое деление позволяет разместить больше символов.

Зворыкин достал чистый лист и начал рисовать — быстро, уверенно, с мастерством человека, нарисовавшего тысячи гербов.

— Предлагаю следующую структуру. Щит, рассечённый надвое вертикально — правая и левая половины. Это позволит совместить два смысловых блока: профессию и служение.

Мы внимательно наблюдали за точными движениями его руки.

— В правой части, — он рисовал, комментируя, — я бы расположил символ вашего ремесла. В геральдике есть несколько традиционных фигур для ювелиров и мастеров. Рука с молотом — символ ремесла и труда. Или — наковальня. Но для артефакторов я бы предложил нечто более специфическое. Например — самоцвет. Огранённый камень в оправе — прямая отсылка к ювелирному делу. Или, если хотите подчеркнуть магическую составляющую, — четыре стихийных символа: пламя, волна, камень и спираль ветра.

— Самоцвет и четыре стихии, — оживился отец. — Это хорошо. Это — суть нашей работы.

— Для левой части, — продолжал Зворыкин, — государственное служение. Классический вариант — двуглавый орёл, но он зарезервирован для государственного герба и использовать его в родовой геральдике нельзя. Однако существуют аналоги: лев — символ храбрости и верности, грифон — защита и бдительность, единорог — чистота намерений. Для семьи, получившей дворянство за служение через мастерство, я бы предложил грифона — существо, сочетающее силу льва и зоркость орла. Стражник и защитник.

— Грифон мне нравится, — заметила мать. — Это красиво и символично.

— А стойкость? — спросила Лена. — Как её отразить?

— Стойкость можно выразить через тинктуры — геральдические цвета, — объяснил Зворыкин. — Лазурь — лазоревый цвет — означает верность, честность и безупречность. Золото — богатство, великодушие, постоянство. Чернь — то есть чёрный цвет — мудрость, скромность и вечность. Для ювелирного рода, я бы предложил лазоревое поле с золотыми фигурами — это сочетание и красиво, и символически насыщено…

Зворыкин тут же принялся рисовать второй вариант:

— А вот альтернатива… Щит, пересечённый горизонтально. Верхнее поле — лазоревое, с тремя золотыми самоцветами в ряд: символ трёх поколений мастеров, достигших вершин. Нижнее поле — чёрное, с золотым грифоном, держащим в лапе штихель — инструмент ювелира. Грифон — защита и стойкость, штихель — ремесло. Над щитом — дворянская корона. Девизная лента внизу.

— Пять поколений, — поправил я. — Не три. Мы — пятое поколение ювелиров.

Зворыкин кивнул.

— Тогда пять самоцветов. Или, что элегантнее, — пять звёзд. Пятиконечные звёзды в геральдике символизируют стремление к совершенству. Пять звёзд — пять поколений. Расположить их в ряд или дугой — на ваш выбор.

— А девиз? — спросил отец.

— Девиз помещается на ленте под щитом. Традиционно — на латыни, но допускается и на русском. Что бы вы хотели?

Мы задумались. Девиз — это квинтэссенция рода. Одна фраза, которая должна сказать всё.

— «Мастерством служим», — предложила мать.

— «Руками и сердцем», — сказала Лена.

— Коротко и сильно, — одобрил Зворыкин. — На латыни это будет «Arte et corde» — «Искусством и сердцем». Или «Manibus servimus» — «Руками служим». Есть также классический вариант — «Arte et labore» — «Искусством и трудом». Он широко известен и имеет достойные прецеденты.

— «Arte et labore», — сказал я. — Просто, точно, без вычурности. Нам не нужен лишний пафос.

Отец кивнул. Мать — тоже. Лена записала в блокнот.

— Итого, — Зворыкин подвёл черту, — я предлагаю два варианта для детальной проработки. Первый: рассечённый щит, правая половина — четыре стихийных символа на лазоревом поле, левая — золотой грифон на чёрном поле. Над щитом — дворянская корона с тремя листовидными зубцами. Внизу — лента с девизом «Arte et labore». Второй вариант: пересечённый щит, верхнее поле — лазоревое с пятью золотыми звёздами, нижнее — чёрное с золотым грифоном и штихелем. Та же корона, тот же девиз.

— Сколько времени потребуется на доработку? — спросил я.

— Два-три дня на детальные эскизы. Потом — ваше согласование. После согласования я подготовлю документы для подачи в Департамент герольдии. Рассмотрение в Департаменте — от месяца до трёх, но при наличии ордена Святой Анны первой степени обычно не затягивают.

— Прекрасно. Действуйте, — кивнул отец.

Зворыкин собрал свои справочники, бережно уложил эскизы в тубус, допил чай, съел ещё одно пирожное — видимо, на дорогу — и откланялся. Маленький аккуратный человечек с портфелем и тубусом, от которого зависело, как будет выглядеть наша фамилия в веках.

Полтора века назад уже имел императорский герб на вывеске магазина. И сейчас он у нас появился.

Впрочем, тот герб был другим. Герб поставщика Императорского двора. А этот — будет нашим. Новым. Первым для Фаберже-дворян.

После ухода Зворыкина мы не разошлись — слишком много нерешённых вопросов висело в воздухе, как пыль после строительства.

Лена первой перешла к следующему пункту повестки. Она раскрыла ноутбук, достала блокнот и положила на стол авторучку — боевое оружие стратега.

— Семья, — начала она тоном, который я слышал на производственных совещаниях, — давайте поговорим о приёме.

— Уже? — мать подняла голову от чашки.

— От нас ожидают объявления. Мы уже почти что получили потомственное дворянство, так что нужно действовать. Это не прихоть — это обязанность. Если мы не устроим праздник, нас сочтут либо скупыми, либо невоспитанными. Ни то, ни другое нам не подходит.

— Согласен, — кивнул отец. — Мы уже обсуждали это. Но тогда был только орден. Теперь — дворянство оформляется. И шуваловский «зонтик» ускоряет дело.

— Именно. Значит, приём нужно планировать уже сейчас. И первый вопрос — где.

— Дворец Белосельских-Белозерских, — сказал я. — Мы уже арендовали его для презентации браслетов. Место проверенное, персонал знакомый, масштаб подходящий. И символика правильная: дворцовый приём для новых дворян. Я свяжусь с Аллой Самойловой, чтобы подтвердить договорённости.

Лена кивнула и сделала пометку.

— Второй вопрос — формат мероприятия. Предлагаю торжественный ужин и бал. На сто — сто пятьдесят персон, не больше. Качество здесь важнее количества. Если говорить о том дворце, то ужин можно устроить в Белом зале, бал — в Мраморном.

— Список гостей? — спросил отец.

— Уже потихоньку составляю, — Лена раскрыла ноутбук и повернула экран к нам.

На экране уже была таблица — четыре колонки: «Имя», «Статус», «Приоритет», «Примечания». Сестра не теряла времени.

— Первая категория — обязательные. Те, кого мы не можем не пригласить, иначе обидим. Великий князь Алексей Николаевич с супругой — наш покровитель. Министр Двора граф Баранов — он лично нам поручил государственную миссию. Председатель Гильдии Ковалёв. Графиня Шувалова — наш постоянный заказчик и спасительница. Все наши партнёры и конкуренты — да, конкуренты тоже. Осипов, Бельский, Дервиз. Не пригласить — показать страх. Пригласить — показать силу.

— Бертельса тоже? — матушка приподняла бровь.

— Бертельса — обязательно, — Лена улыбнулась с хищностью, которая могла даже напугать. — Пусть пьёт наше шампанское и смотрит, как мы празднуем. Это лучшая месть.

— А ты кровожадна, сестрица, — улыбнулся я.

Впрочем, с Леной я был согласен. Бертельса стоило пригласить. Больше чудить он не станет, а мы покажем великодушие.

— Вторая категория, — продолжала она, — важные гости. Те, кого стоит пригласить для укрепления связей. Чиновники из Министерства двора — помощники Баранова, с которыми нам предстоит работать по «посольству мастерства». Военные — если будет контракт с Военным ведомством, полезно знать людей лично. Промышленники — потенциальные заказчики. И, разумеется, Денис Ушаков с семьёй. Коллеги по Гильдии туда же.

— Денис — в первой категории, — поправил я. — Он — не просто полезный контакт. Он почти — семья.

Лена слегка порозовела. Но кивнула и переставила строчку в таблице.

— Третья категория — приятные и полезные знакомства. Друзья, знакомые, люди, которых мы уважаем и которым хотим сделать приятное. Самойлова, Обнорский, если приедет. Барсуков — без него не было бы ни моего ранга, ни папиного. Марго — она нас обеспечивала жемчугом…

— И четвёртая категория, — Лена хитро улыбнулась. — Те, кого мы приглашаем, предполагая, что они откажутся. Но сам факт приглашения — жест вежливости, который запомнят.

— Вроде государя? — улыбнулся отец.

— Государь и государыня. Разумеется, они не придут. Но приглашение через канцелярию — протокольный реверанс, который покажет наше почтение.

Я мысленно отметил: сестра думала на три хода вперёд. Не ювелир — шахматист.

— Теперь — программа мероприятия, — Лена перелистнула страницу в блокноте. — Ужин, речи, тосты — стандартные. Бал — оркестр, танцы, шампанское. Но нам нужна изюминка. Нечто, что выделит наш приём из десятков подобных мероприятий, которые проходят в Петербурге каждый сезон. То, о чём будут говорить. То, ради чего придут даже те, кто обычно не ходит.

— Выставка наших работ? — предложил отец.

— Это уже было на презентации браслетов. Повторяться — дурной тон.

— Живая демонстрация мастерства, — сказала мать. — Василий мог бы показать работу с камнем. Прямо на глазах у гостей — создать что-нибудь.

— Рискованно, — покачал головой отец. — Работа с камнем требует сосредоточенности. Публика, шум, музыка — не лучшие условия.

— А если не полноценную работу, а мастер-класс? — предложила Лидия Павловна. — Короткий, зрелищный. Возможность самостоятельно создать небольшой, но памятный артефакт…

Идея была интересная. Показать высшему обществу не результат, а процесс. Не украшение на витрине, а руки мастера за работой. Это было… свежо. Необычно. И — при правильной подаче — незабываемо.

— Есть ещё вариант, — сказал я. — Благотворительный аукцион. Несколько изделий из нашей коллекции — не самые дорогие, но эффектные — выставляются на продажу. Вырученные средства идут на благотворительность. Детские дома, больницы, стипендии для молодых мастеров. Это и зрелище, и добрый жест, и освещение в новостях — журналисты любят благотворительность.

— Мне нравится, — Лена строчила в блокноте. — Аукцион и мастер-класс. Одно — для души, другое — для глаз. Вместе — убойное сочетание.

— И музыка, — добавила мать. — Нужен хороший оркестр. Струнный квартет для ужина, полный оркестр для бала. Я могу порекомендовать…

— Мама, ты великолепно играешь на скрипке, — напомнила Лена. — Может, выступишь? Одно выступление. Раньше ведь хозяйки дома нередко садились за инструмент…

Мать покраснела — впервые за долгое время. Потом улыбнулась:

— Если вы настаиваете… Могу сыграть Чакону Баха. Но чур Лена мне аккомпанирует!

— Семейное выступление, — я кивнул. — Мать и дочь. Это… сильно. И вполне в духе старых дворянских традиций.

Лена улыбнулась — мягко, без обычной деловитости. Редкий момент, когда сестра позволяла себе быть не стратегом, а дочерью.

— Хорошо. Итого: дворец Белосельских-Белозерских, сто пятьдесят гостей, ужин, бал, мастер-класс и благотворительный аукцион, семейное музыкальное выступление, оркестр, танцы… Список гостей — в работе. Примерные сметы составлю к завтрашнему утру…

Мы обсуждали детали ещё минут сорок — меню, цветы, оформление зала, дресс-код, рассадку. Мать настаивала на живых цветах — розы и пионы, белые и кремовые. Отец хотел, чтобы в зале были выставлены несколько наших лучших работ — не для продажи, а для атмосферы. Лена считала, что нужны фотографы — и не один, а три: для зала, для гостей и для закулисья.

— И пресса, — добавила она. — Но контролируемая. Два-три проверенных журналиста с аккредитацией. Никаких папарацци, никаких жёлтых газет. Только те, кому мы доверяем.

В этот момент зазвонил мой телефон.

Я посмотрел на экран. Номер знакомый — Дядя Костя.

— Прошу прощения, — сказал я семье и вышел в коридор.

— Александр Васильевич, — голос Константина Филипповича звучал иначе, чем обычно. Без привычной хрипотцы и без иронии. Так он говорил, когда дело было серьёзным. — Я нашёл кое-что интересное по поводу вашего камня. Нужно встретиться.

Дядя Костя ждал меня не в «Англетере», а на Апраксином дворе — в том самом кафе, с которого когда-то началось наше знакомство.

Видимо, информация была такого свойства, что Константин Филиппович предпочитал обсуждать её на своей территории, где каждый угол простреливался, каждый вход контролировался и каждый случайный посетитель проверялся на три поколения вглубь.

Штиль припарковался у знакомой арки. Со стороны Садовой улицы Апраксин двор выглядел почти респектабельно — витрины магазинов были начищены до блеска, сомнительные личности забились подальше во дворы, а запах свежего хлеба из пекарни на углу мешался с запахом кожи, табака и дешёвого одеколона.

Штрих — вечный ординарец Дяди Кости в неизменной кепочке, — встретил нас у входа в «Касабланку».

— Здрааавствуйте, Александр Васильевич, — протянул он гнусавым голосом и смерил моего телохранителя пристальным взглядом. — И тебе, бугай, не хворать. Шеф, эцсамое, ждёт.

Он провёл нас через зал кафе мимо столиков с клетчатыми скатертями прямиком в кабинет. Оставив Штиля и телефон двум громилам у дверей, я вошёл.

Дядя Костя сидел за столом в своём обычном облике: дорогой костюм-тройка, платиновые запонки, аккуратная стрижка и выражение лица человека, который знает больше, чем говорит. Это было его профессиональное качество — как у ювелира точность, а у снайпера терпение.

Перед ним на столе стоял ноутбук, и хозяин отставил его в сторону при моём появлении.

— Александр Васильевич, — Дядя Костя поднялся и пожал мне руку. — Присаживайтесь. Кофе? Штрих, организуй.

Штрих исчез и вернулся через минуту с подносом — три чашки, кофейник, сахарница. Кофе в «Касабланке», как и всегда, был превосходным.

— Итак, — Константин Филиппович вернулся на место и развернул ноутбук экраном ко мне. — По вашему вопросу нашлось кое-что интересное. Точнее — кое-кто.

— Слушаю.

Дядя Костя усмехнулся.

— Начну с того, что на чёрном рынке ваш сапфир не всплывал. Ни в Петербурге, ни в Москве, ни на закрытых аукционах в Европе — я проверил через свои каналы. Камень не продавали. Либо его ещё не выставляли, либо тот, кто его забрал, не собирается продавать. Второе — вероятнее.

Он открыл свёрнутое окно видеозаписи на весь экран. Запись стояла на паузе.

— Потому что человек, который убил ради камня, вряд ли станет его сбывать за деньги. Деньги — мотив воров. А здесь — что-то другое. — Дядя Костя сделал паузу, отпил кофе. — Но я нашёл другое. Не камень, а след того, кто мог его забрать.

Он нажал на клавишу, и видеозапись ожила.

Чёрно-белое изображение, зернистое, но достаточно чёткое. Камера наблюдения — судя по углу, установленная над стойкой регистрации в холле гостиницы. Временная метка в углу: 01:47.

— Ночь убийства того китайца, его отель.

На экране и правда был узнаваемый холл «Европейской». Пустой, тускло освещённый. Ночной портье за стойкой, полусонный.

Через главный вход вошёл человек среднего роста в тёмном плаще. Шляпа — классическая фетровая, была надвинута на лоб. Лицо оказалось в тени, размытое. Камера зафиксировала силуэт, походку, общие контуры, но черты были неразличимы.

Человек прошёл мимо стойки регистрации, не останавливаясь. Портье поднял голову, посмотрел — и вернулся к своему занятию. Не окликнул, не попросил документ. Значит, либо знал этого человека, либо принял за постояльца.

— Этот человек не зарегистрирован как гость «Европейской», — прокомментировал Дядя Костя. — Мои люди проверили через свои контакты в гостиничном бизнесе. В ту ночь в отеле было семьдесят два постояльца. Ни один из них не совпадает с этим силуэтом по росту, комплекции и времени прохода. Портье, с которым я побеседовал — за отдельную плату, разумеется, — вспомнил, что видел «какого-то господина», но решил, что тот идёт к кому-то из гостей. В дорогих гостиницах к ночным визитёрам привыкли — не все визиты носят деловой характер, если вы понимаете.

Я понимал.

— Камера зафиксировала его дважды, — продолжил Дядя Костя, перематывая запись. — Вход — в 01:47. Выход — в 02:31. Сорок четыре минуты.

Вторая запись — тот же холл, тот же ракурс, тот же человек шёл к выходу. Но теперь он нёс кейс. Я узнал его мгновенно — тот самый металлический кейс, который слуга Лю приносил в ресторан.

— Вошёл без кейса. Вышел с кейсом, — констатировал я.

— Именно, Александр Васильевич.

Дядя Костя остановил запись на моменте выхода и увеличил изображение.

— А теперь — деталь, ради которой я вас и позвал.

Он смог увеличить фрагмент, и сквозь крупное зерно я рассмотрел деталь на левой руке незнакомца. На безымянном пальце красовался перстень. Крупный, тёмный камень в массивной оправе. Изображение было зернистым и полуразмытым, но мне не нужна была лупа, чтобы увидеть главное.

Оправа. Характерная конструкция — четыре крапана, усиленные боковыми пластинами. Не декоративная, а функциональная. Оправа, рассчитанная на удержание камня при экстремальных нагрузках — ударах, вибрации, магических выбросах. Такие оправы обычно не делали для светских перстней. Такие оправы делали для боевых артефактов.

— Этот человек — маг, — произнёс я. — И перстень на его руке — боевой артефакт. Судя по конструкции оправы — военного образца.

Дядя Костя кивнул.

— Один из моих… консультантов — бывший оружейник из Военно-магической академии. Я показал ему увеличенный снимок, не объясняя контекста. Он сказал: «Похоже на стандартный защитный перстень офицерского состава. Серебро, камень — предположительно, турмалин. Изготовлен в казённых мастерских, вероятно, конец прошлого века или начало нынешнего. Такие выдавали офицерам от капитана и выше».

Военный маг. Офицер. С боевым артефактом на пальце. Человек, привыкший к оружию и умеющий убивать тихо.

— Записи уже у следователей, — добавил Дядя Костя. — Сыскное отделение забрало оригиналы на следующий день после убийства. Но мой человек в гостинице успел сделать копию до их приезда, и сейчас она у нас.

— Константин Филиппович, — я посмотрел на него. — Мне нужна эта запись.

— Разумеется. — Дядя Костя достал из кармана флешку и положил на стол. — Здесь — оба фрагмента. Вход и выход. Плюс увеличенные снимки перстня. Качество — уж какое есть. Камеры в «Европейской» не самые новые.

— Благодарю. Это — бесценно.

— Я так не думаю, — Дядя Костя усмехнулся. — Но будем считать, что и вы теперь должны мне услугу. Александр Васильевич, последнее. Если этот человек — действительно военный маг, то дело серьёзное.

— Я знаю, — ответил я. — И я намерен выяснить, на кого он работает.

В машине я позвонил Денису. Товарищ ответил почти сразу.

— Привет, Саша! Извини, у меня пока нет новостей, если ты по поводу…

— По тому самому, — сказал я вместо приветствия. — Нужно встретиться. Если возможно, сегодня.

Денис молчал ровно секунду.

— Приезжай ко мне домой. Итальянская, двадцать три, десятая квартира — ну, помнишь, наверное… Я только что вернулся со службы.

— Скоро буду.

Итальянская улица…

Я бывал у Дениса нечасто — раз пять за всё время нашего знакомства. Не потому, что нас что-то разделяло, а потому что Денис сам не любил принимать гостей дома. Он предпочитал бывать у нас, у собственных родителей, или обедать в ресторанах. Квартира для Дениса Ушакова была не домом, а скорее просто местом ночёвки. Перевалочным пунктом между службой и жизнью.

Штиль вскоре подрулил к доходному дому на Итальянской — респектабельному, шестиэтажному, с фасадом из серого гранита и чугунными балконами. Над парадным входом висела латунная табличка с названием управляющей компании и камера наблюдения.

Дом был из тех, которые не афишировали свою элитарность, но она была заметна в деталях: от начищенных бронзовых ручек на двери до швейцара в форме, вежливо преградившего нам путь.

— К Денису Андреевичу Ушакову, — сказал я. — Квартира десять.

Швейцар проверил список, позвонил наверх, получил подтверждение и пропустил нас с поклоном.

Мы поднялись по лестнице на третий этаж — лифты Штиль не любил, да и подъём на такую высоту был скорее разминкой. Дороговизна чувствовалась и здесь — мраморная лестница мраморная, с коваными перилами, хрустальные люстры даже на этажных площадках. На стенах и потолках — бережно восстановленная лепнина.

Дом дышал старым Петербургом — тем самым, который помнил ещё моё прошлое воплощение. Тогда на Итальянской жили чиновники и преуспевающие купцы. Теперь — чиновники высшего звена и крайне успешные предприниматели. Прогресс, как ни крути.

Мы остановились перед дверью десятой квартиры современным электронным замком, который смотрелся странно на фоне исторической резьбы. Денис открыл после первого звонка.

Он был в форменных брюках и рубашке с расстёгнутым воротником и закатанными рукавами. Ещё не успел переодеться.

— Заходите, — он пожал руку мне и Штилю и повёл нас по коридору. — Разуваться не нужно.

Квартира открылась перед нами во всём своём великолепии.

Интерьер был безупречен. Дизайнерский, продуманный, дорогой. Старый паркет из тёмного дуба, уложенный ёлочкой. Светло-серые стены с картинами в элегантных рамах, подсвечники из венецианского стекла, явно выполненные на заказ. Мебель была современная, лаконичная — из тех каталогов, где одно кресло стоит как месячная зарплата учителя. Освещение — правильное, мягкое, расставленное дизайнером с точностью осветителя в театре.

Но… всё без души. Здесь не было ни одной случайной мелочи, какие дают пространству жизнь. Ни брошенной на спинку кресла куртки, ни забытой на подоконнике книги, ни чашки с недопитым кофе. Идеальный порядок, который Денис, очевидно, не поддерживал сам — наверняка сюда каждый день приходила домработница.

Квартира-витрина, квартира-декорация. С первого взгляда она производила впечатление. Со второго — вызывала сочувствие.

У Дениса были деньги на приобретение собственного жилья — семья Ушаковых не бедствовала, да и жалованье исполняющего обязанности директора Департамента позволяло многое. Но Ушаков продолжал кочевать по съёмным апартаментам, как человек, который не нашёл своего места. Или ждал, когда это место появится.

Кухня оказалась просторной, с высокими потолками и окнами во двор-колодец. Современная техника — варочная поверхность, духовой шкаф, посудомоечная машина, огромный холодильник…

И кофемашина — итальянская, профессиональная, явно самый востребованный прибор в этом хозяйстве. У меня было устойчивое ощущение, что из всей бытовой техники Денис регулярно пользовался только ею. В холодильнике, подозревал я, можно было найти пару бутылок игристого, воду, лимон и сыр с истёкшим сроком годности.

— Кофе? — предложил Денис.

— С удовольствием, — ответил я. — И ноутбук. Хочу тебе кое-что показать.

Денис поставил чашки под кофемашину, нажал кнопку и достал из рабочей сумки ноутбук. Пока машина шипела и урчала, наполняя кухню запахом свежемолотых зёрен, я вставил флешку и проверил — прочиталась.

Денис поставил кофе передо мной и Штилем — чёрный, крепкий, неплохой, кстати, — и сел рядом. Я развернул ноутбук экраном к нему, нашёл файл и запустил.

— Камера наблюдения из холла «Европейской», — пояснил я. — Ночь убийства Лю Вэньцзеня. Здесь два любопытных фрагмента.

Я запустил запись. Денис молча просмотрел оба.

— Перемотай вход ещё раз, — попросил он.

Я перемотал. Денис наклонился к экрану.

— Походка, — сказал он. — Посмотри, как он идёт. Ровно, размеренно. Не торопится, не озирается. Руки — вдоль тела, не в карманах. Шаг — широкий, но контролируемый. Это не гражданский.

— Военный, — подтвердил Штиль. Впервые за весь визит он подал голос. — Строевая выучка. Причём офицерская, не рядовой состав. Разница тонкая, но заметна для тех, кто служил.

— Взгляните-ка на перстень, — я открыл увеличенные снимки. — Явно боевой артефакт, военного образца. Оправа рассчитана на экстремальные нагрузки. Такие делают в казённых мастерских.

Денис долго смотрел на снимок экрана, потом откинулся на стуле и потёр переносицу — жест, который я видел у него, когда новая информация не укладывалась в прежнюю картину.

— Я не могу его идентифицировать, — признал он. — Лицо нечёткое. Рост, комплекция — стандартные. Без особых примет. Могу только предположить, что это не случайный грабитель.

— Денис, — я сделал паузу. — Эту запись уже забрали следователи из Сыскного. На следующий день после убийства. Оригиналы — у них.

Ушаков нахмурился.

— Забрали, значит? Интересно. А я и не знаю.

— Именно.

Мы обменялись многозначительными взглядами.

— Они обязаны делиться материалами по запросу Департамента. Особенно после нашего официального вмешательства из-за анонимной… — он осёкся и покосился на Штиля.

— Штиль — свой, — сказал я. — Он знает всё, что нужно знать.

Денис кивнул — единственное подтверждение, которое требовалось.

— Я направил официальный запрос в Сыскное. Завьялов ответил, что дело засекречено и материалы предоставляются только по решению прокурора. Я подал ходатайство, но нам не имеют права отказать. Разрешение мы получили…

— Однако эта запись лежит у Завьялова в сейфе, и он не торопится ею делиться, — отозвался я.

— Не торопится, — Денис стиснул челюсти. — Но теперь у меня есть копия. И основания для более жёсткого запроса. Спасибо, Саша. Я разберусь с этим. Военный маг, убивший дипломата и похитивший мёртвый камень, — это не мелкое уголовное дело. Это — угроза национальной безопасности. Особенно за несколько недель до визита императора Поднебесной.

Лицо Ушакова стало жёстким — лицо директора Департамента, а не друга семьи. Таким я видел его редко.

— Я подниму этот вопрос на уровень министерства, — пообещал он. — Если Сыскное не хочет делиться — я пойду через голову. Статья семнадцать даёт мне право на доступ к любым материалам, связанным с опасными артефактами. И мёртвый камень — более чем достаточное основание.

Мы допили кофе, я посмотрел на часы — четверть двенадцатого. Пора было ехать. Завтра днём меня ждала мастерская, а вечером — домашняя тренировка. Барсуков разрешил возобновить занятия в щадящем режиме с завтрашнего дня.

Я поднялся, и Штиль, словно тень, последовал за мной.

— Спасибо за кофе. Мы поедем.

— Саша, — Денис убрал чашки в мойку и вышел нас проводить. — Будь осторожен. Если этот человек — военный маг, значит, он способен отследить тех, кто его ищет. Не высовывайся.

— Высовываться — не мой стиль, — ответил я.

— Ну да, конечно. То-то ты с Обнорским не высовывался!

— На этот раз не буду, — пообещал я. — Мне сейчас лишний шум не нужен.

Перед выходом я решил воспользоваться уборной. Денис махнул рукой — вторая дверь направо.

Ванная комната оказалась такой же стильной и безжизненной, как вся квартира. Мрамор, хромированные краны, зеркало в полный рост, полотенца — белоснежные, аккуратно сложенные домработницей. И подсветка, от которой кожа выглядела загорелой, даже если последний раз ты видел солнце при царе Горохе.

Я вымыл руки и потянулся к полотенцу. И замер.

На стеклянной полочке под зеркалом, рядом с флаконом мужского парфюма и бритвенным станком, лежала серёжка.

Одна.

Маленькая, изящная. Золото, крапановая закрепка. Камень — зелёный, тёмный, с характерным бархатистым блеском.

Изумруд.

Я знал эту серёжку. Знал, потому что делал её сам. Точнее — воспроизвёл по образцу, созданному полтора века назад моими собственными руками в прошлой жизни.

Серьги из фамильного комплекта Фаберже с уральскими изумрудами. Комплект, который Лена надевала на бал у графини Шуваловой. Комплект, который хранился в семейной шкатулке на Большой Морской.

Серёжка моей сестры. В ванной моего лучшего друга.

Я постоял ещё секунду перед зеркалом в ванной Дениса, глядя на серёжку. Потом взял её — осторожно, двумя пальцами, как берут вещественное доказательство, и положил во внутренний карман пиджака.

— Всё в порядке? — спросил Денис в коридоре, когда я вышел.

Я посмотрел на него. Мой лучший друг, надёжный товарищ. Человек, которому я доверял жизнь — свою и своей семьи. Человек, который даже преследовал убийц по ночным шоссе и стоял рядом, когда всё рушилось.

И который, судя по всему, всё-таки не устоял перед искушением.

Сказать? Не сказать?

Нет, пока рано. Не все разговоры нужно начинать вести немедленно, не все отношения требуют скорейшего выяснения. Некоторые требуют подготовки и холодной головы. Я был рассержен, но сейчас гнев только навредит.

И, прежде чем обвинять Дениса, нужно поговорить с Леной.

— Да, всё в порядке, — ответил я ровно. — Просто устал за сегодня. Спасибо за кофе. До встречи, Денис.

Мы пожали руки. Обычное рукопожатие — крепкое, товарищеское. Ни тени подозрения в его глазах. Либо он не знал о серёжке, либо не думал, что я её найду. Второе — вероятнее. Ванная комната — не самое очевидное место для обыска, особенно когда гость приходит неожиданно и чтобы обсуждать убийство дипломата.

Скорее всего, Денис просто забыл, что серёжка осталась на полочке.

В машине Штиль молча завёл мотор. Ничего не спросил, хотя я ловил на себе чуть обеспокоенные взгляды в зеркале заднего вида. Идеальный человек.

— Домой, пожалуйста, — сказал я и закрыл глаза.

Дома было тихо. Вечерний свет косыми лучами ложился на паркет коридора, из кухни доносился запах свежей выпечки — Марья Ивановна, как всегда, колдовала у плиты.

— Александр Васильевич! — кухарка выглянула из кухни с мукой на щеке. — Скоро будет вечерний чай. Пирожки с вишней, как вы любите!

— Благодарю, Марья Ивановна. Скоро подойду. Сперва переоденусь.

Я прошёл по коридору. В мастерской горел свет — мать работала над эскизами, склонившись над кульманом с карандашом. Кулон с изумрудом мягко мерцал на её груди и гармонировал с зелёной шалью. Лидия Павловна была поглощена работой и не заметила меня — хороший знак. Когда мать рисовала с такой сосредоточенностью, это означало, что она чувствует себя хорошо.

Из кабинета отца доносился его голос — разговаривал по телефону:

— Да, я понимаю, что процедура долгая. Но мне нужны сроки. Аукцион по имуществу Савельева… Да, именно так. Когда будет объявлена дата?

Дела… Обычные дела необычной семьи, которая одновременно оформляет дворянство, готовит приём на двести персон, ищет мёртвый камень, тренируется к экзамену и пытается выкупить конфискованную собственность беглого преступника.

Нормальная жизнь Фаберже. Скучать никогда не приходится.

Лена была в своём кабинете — маленькой комнате рядом со спальней, которую она превратила в командный пункт: стол с ноутбуком, стеллаж с папками, доска с графиками на стене. Сестра сидела за столом, уставившись в экран, и быстро печатала — видимо, составляла очередную смету или список.

Я вошёл, прикрыл за собой дверь и повернул ключ в замке.

Щелчок замка прозвучал в тишине, как выстрел. Лена подняла голову от клавиатуры. Удивлённо посмотрела на запертую дверь, потом — на меня. И отодвинула клавиатуру.

— Саша? Что-то случилось?

Я подошёл к столу. Сел на стул напротив — тот же, на котором сидели мастера, когда Лена обсуждала с ними условия заказов. Спокойно, без суеты.

— Я сегодня был у Дениса, — сказал я. — Дома. На Итальянской.

Лена моргнула. Один раз — быстро, как вздрогнувшая птица. Едва заметное движение, но я его поймал.

— У Дениса? — она приподняла бровь — с деланным удивлением, которое было чуть менее убедительным, чем обычно. — Он же никогда никого не приглашает.

— Я привёз ему запись с камеры наблюдения. По делу Лю. Константин Филиппович нашёл кое-что интересное для расследования.

— И как? — Лена старалась звучать не заинтересованно. Голос ровный, руки спокойны. Но одно плечо чуть поднялось — защитный жест, который Александр знал с детства. Так Лена реагировала, когда ожидала неприятного вопроса.

— Запись интересная. Расскажу позже. Но я пришёл к тебе не за этим.

Я достал из кармана серёжку и положил на стол перед сестрой рядом с клавиатурой. Золото мягко блеснуло в свете настольной лампы. Изумруд — тёмный, бархатистый — смотрел на Лену, как маленький зелёный глаз.

— Кажется, ты кое-что забыла у Дениса. В следующий раз будь аккуратнее.

Лена побледнела. Медленно, как от корней волос к подбородку — бледность расползалась по лицу, как мороз по оконному стеклу. А в следующий миг — покраснела. Мгновенно, как вспышка, от щёк до ушей.

Она протянула руку к серёжке — и тут же отдёрнула, словно та била током. Пальцы сестры дрогнули и сжались в кулак.

— Это не то… — голос её был хриплым. — Не то, что ты думаешь. Между нами ничего не было, если ты об…

— О чём ты думала, когда шла к нему домой? — перебил я. Негромко, но жёстко. Шёпотом, чтобы не услышали ни мать через стену, ни слуги из кухни. — А если за вами следили? Если кто-то видел, как ты входишь в дом Дениса? А если журналисты пронюхают? Один фотограф, одна публикация в жёлтой газете — и всё, Лена. Всё! Ты ставишь на кон не только свою честь, но и честь Ушаковых. Директор Департамента, принимающий незамужнюю барышню Фаберже у себя ночью, — это проблемы для его карьеры. И для нашей репутации.

Лена сжала губы. Я видел, как в её глазах вспыхнул огонь — тот самый, фирменный, который горел на совещаниях, на переговорах, во время войн с Хлебниковым. Огонь, который означал, что сестра просто так не сдастся.

— Я не «барышня», — начала она. — И я имею право…

— Права ты имеешь, а вот благоразумие — ноль, — отрезал я. — Лена, мы ещё не дворяне. Мы ещё не вписаны в родословную книгу. Церемония не проведена. Документы ещё в процессе оформления, и пока мы — просто купцы. У нас хватает завистников и недоброжелателей, которые спят и видят, как Фаберже оступятся. Барон Майдель только что попытался оспорить наше право на дворянство — и это лишь первый, о ком мы знаем! Ты хочешь дать им ещё один повод?

Сестра молчала. Огонь в глазах не погас, но… притих. Как огонь в камине, когда кончаются дрова, но угли ещё жарко тлеют. Не потому, что она согласилась, — а потому что знала: я прав. И это было хуже всего.

— Ты мне лекцию читаешь, — сказала она тихо. — А сам? Ты и Алла Самойлова?..

Она замолчала под моим тяжёлым взглядом. Я не повысил голос, не нахмурился — просто посмотрел. Тем взглядом, которым полтора века назад смотрел на мастеров, пытавшихся оправдать брак.

— Я хотя бы не ставлю Аллу Михайловну в неловкое положение, — сказал я ровно. — И не даю поводов уличить нас в чём бы то ни было. Мы с Аллой не встречаемся наедине у неё или у меня дома. Мы не оставляем улик в ванных комнатах. Мы — ждём. Как и договаривались.

Лена опустила глаза. Подбородок дрогнул — один раз, коротко, как дрожит стрелка барометра перед грозой.

— Я была у Дениса только один раз, — сказала она. — Один! Мы ужинали в ресторане на Малой Садовой — отмечали победу и орден. А потом Денис предложил выпить кофе. Точнее… я сама пошутила, что он никогда не приглашает к себе. Неудачно пошутила. А он взял и предложил подняться…

Она помолчала.

— Мы выпили кофе. И немного игристого. Разговаривали. О работе, о будущем, о… — она сглотнула. — О нас. Потом я спохватилась и уехала. Было поздно, и я боялась, что домашние хватятся.

— И серёжка?

— Замок, видимо, подвёл, — Лена покраснела ещё сильнее. — Я заметила, что одной не хватает, только дома. Подумала, что обронила в машине или в офисе. Перерыла всё — не нашла. А искать у Дениса… побоялась привлечь внимание.

Я не стал спрашивать, при каких обстоятельствах надёжный замок серёжки, рассчитанный на повседневное ношение, мог «подвести». Замки таких серёжек не подводят сами по себе. А вот когда серёжку снимают — или когда кто-то обнимает так, что мочка уха задевает за плечо…

— Лена, — я понизил голос ещё на тон. — Я не твой враг. Я — твой брат. И я хочу, чтобы вы с Денисом были счастливы. Хочу — искренне, от всей души. Но сейчас нужно перейти последний рубеж, дворянство почти у нас в руках. Осталось совсем немного. И именно сейчас — в эти недели, в эти дни — нам всем нужно быть безупречными. Без единого пятнышка, без единого повода для сплетен.

Лена подняла на меня блестящие глаза. Лена не плакала. Но влага была — на самом краю, на грани, как роса на лепестке, которая вот-вот скатится.

— Я устала ждать, Саша, — прошептала она. — Так устала… Денис готов сделать предложение хоть завтра. Да, его отец… ты же знаешь, граф Ушаков — человек старых правил. Но Денис говорит, что попытается его убедить. Что дворянство всё изменит. Что нужно просто дождаться…

— И вы дождётесь, — сказал я. — Осталось немного. Герб уже в работе. Шувалова убрала Майделя. Документы — в комиссии. Как только всё будет оформлено — пожалуйста, пусть Денис разговаривает с отцом. Пусть наши отцы обсуждают этот вопрос. Но до тех пор — ни единого повода. Слышишь? Ни единого.

Лена долго молчала. Потом кивнула — медленно, неохотно.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Саша. Я буду осторожнее.

— Не «осторожнее». Безупречна. Как бриллиант без включений.

— Как бриллиант, — повторила она с тенью улыбки. — У тебя даже метафоры всегда ювелирные.

— Профессиональная деформация.

Я поднялся, подошёл к сестре и положил руку ей на плечо.

— Я за тебя, Лена. Всегда. Но сейчас у нас последняя проверка на выдержку. И все Фаберже должны её пройти.

Лена накрыла мою руку своей. И сжала — крепко, коротко.

— Знаю, Саша. И… Спасибо, что не сдал меня. Ни тогда, ни сейчас. — Она обернулась ко мне. — И знай, что Денис… Он и правда порядочный человек.

— Знаю. Иначе я бы уже его прикончил.

Лена внимательно посмотрела мне в глаза.

— Порой я не понимаю, где в твоих словах шутка, а где правда… — Она встрепенулась и поправила волосы. — Ладно, иди. У тебя — тренировки, экзамен и мёртвый камень. А у меня тут сметы, список гостей и расчёт веса пятиярусного торта. Каждому своё…

Я усмехнулся, повернул ключ, открыл дверь и вышел.

В коридоре пахло вишнёвыми пирожками.

Неделя пролетела как один день — или, точнее, как семь дней, каждый из которых был набит до отказа. Утром Барсуков, днём мастерская, вечером — домашние тренировки. А ночью — сон, короткий и тяжёлый, больше похожий на падение в бездну.

Барсуков разрешил возобновить полноценные тренировки на четвёртый день отдыха — после того, как я прошёл его персональный «тест на вменяемость»: водяной щит в изоляции, без нагрузки от других стихий, на десять секунд. Кровотечения не было. Головокружения — тоже. Каналы восстановились.

— Начинаем в щадящем режиме, — предупредил Барсуков. — По часу. Никаких подвигов.

Щадящий режим Барсукова — это привычный тренировочный ад, просто по сокращённой программе. Час вместо двух, три подхода вместо пяти. Но зато учитель включил в него новые помехи — ветер, вибрация пола, звуковые удары.

Барсуков бил по полу тяжёлыми стихийными ударами, создавая вибрацию, которая сбивала земляные конструкции. Свистел артефактным свистком, от которого закладывало уши. Направлял безжалостные потоки воздуха в лицо — холодные и резкие, как пощёчина.

Всё, чтобы заставить тело и разум удерживать концентрацию в любых условиях.

В первый день с помехами четырёхслойная конструкция продержалась двадцать две секунды. Второй — двадцать восемь. Третий — тридцать пять. Тело вспоминало, каналы — работали, стихии — слушались.

Вот и сейчас Барсуков перешёл к делу без прелюдий:

— Четыре стихии. Помехи — полный набор, — предупредил он. — Ваша задача — максимальное удержание.

Я собрал конструкцию из всех стихий, добавив пару энергетических контуров для надёжности.

Но не успел я закольцевать стихию, как Барсуков ударил землёй по полу. Вибрация прошла через ноги, через арку, через всю конструкцию. Я компенсировал — укрепил основание, добавил массу. Моя земляная стена устояла.

Раздался свист — резкий, пронзительный, почти болезненный для барабанных перепонок. концентрация чуть сбилась, воздушный кокон дёрнулся — спирали потеряли ритм. Я вернул их — усилием воли, перераспределением потока. Секунда — и кокон снова вращался ровно.

Всё это время поток холодного воздуха бил мне в лицо. Огненный свод мигнул — температура упала от внешнего охлаждения. Я добавил жара. Свод стабилизировался.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок…

Ну же, держать! Держать конструкцию!

На сорок пятой Барсуков ударил стихиями снова — сильнее, чем в первый раз. Пол треснул, вибрация прокатилась волной. Земляная стена дрогнула, один из камней основания дал трещину. Я залатал — мгновенно, рефлекторно, не думая. Руки уже сами знали, что делать.

Пятьдесят. Пятьдесят пять…

Шестьдесят!

На шестьдесят первой секунде я отпустил конструкцию — контролируемо, чисто, без единого осколка.

Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня. И сделал то, чего я не видел за все недели тренировок.

Он улыбнулся.

Не усмехнулся, не кивнул — улыбнулся. Одними уголками губ, едва заметно, но — улыбнулся. В исполнении Барсукова это было равнозначно тому, чтобы пуститься в пляс.

— Шестьдесят одна секунда, Александр Васильевич, — произнёс он. — Четырёхслойная конструкция с полным набором помех. Стабильная компенсация по всем точкам воздействия.

— Достаточно? — спросил я.

— Достаточно для сдачи. — Барсуков убрал секундомер и посмотрел на меня тем взглядом, который я видел у него в первый день: оценивающим, но теперь — с другим выводом. — Вы значительно улучшили свои показатели, Александр Васильевич. Физически, технически. Вода уже не ваше слабое место. Она — вполне рабочая стихия. Не блестящая, не виртуозная — но рабочая. Этого хватит.

И всё же в его глазах я читал и сомнение.

— Но? — спросил я.

— Экзаменаторов будет пятеро, включая представителя Военно-магической академии. Они будут давить каждый по-своему. Один будет придираться к технике. Другой — проверять вашу стрессоустойчивость и концетрацию. Попытается вывести из равновесия психологически. Пять экспертов, Александр Васильевич. Пять разных углов атаки. Не дайте им себя сломать.

— Не дам, — пообещал я.

Барсуков кивнул. Достал из кармана конверт и протянул мне.

— Что это?

— Моё заключение. Рекомендация допуска к экзамену на восьмой магический ранг. Подписано мной, как наставником, с указанием результатов тренировок и динамики прогресса. Без этого документа Ранговая комиссия не примет вашу заявку с учётом особого статуса.

Я взял конверт. Плотный, с личной печатью Барсукова. Весомый документ. Документ, который говорил: «Этот человек готов. Я за него ручаюсь».

— Благодарю, Фёдор Владимирович.

— Пока не за что благодарить. Вы сами сделали всю работу. Я только показал вам дорогу.

Он протянул руку, и я пожал её.

— Теперь вы можете подать документы в Ранговую комиссию, — сказал Барсуков. — Распоряжение великого князя, моя рекомендация, ваше прошение. Комиссия назначит дату в течение трёх рабочих дней.

— Поеду сегодня же.

Я переоделся и вышел из зала с заветной рекомендацией в кармане. Штиль ждал у машины.

— В Ранговую комиссию, — сказал я, садясь на заднее сиденье. — Подаём документы на экзамен.

Штиль кивнул и завёл мотор.

Одна попытка. Пять экзаменаторов. Без права на ошибку.

Но у меня за плечами были месяцы тренировок, полтора века опыта, семья, которая верила, и мастер, который за меня ручался. И кровь Фаберже.

Пора принять вызов.

Ранговая комиссия располагалась на Васильевском острове, в здании, которое помнило ещё петровские времена.

Массивное строение в три этажа, колонны у входа, герб над парадной дверью и два гранитных грифона по бокам крыльца, которые смотрели на посетителей с выражением совершенного равнодушия.

В этом здании полтора века назад решались судьбы чиновников, а теперь решались судьбы магов. Впрочем, бюрократия осталась прежней — сменились только вывески и формулировки, а суть не изменилась ни на йоту.

За стойкой приёмной сидела пожилая чиновница — строгая женщина в тёмном платье, с очками на цепочке и высокой причёской. Я встречал её на предыдущих экзаменах — и каждый раз она смотрела на посетителей с выражением цербера. Перед ней стоял стакан с остывшим чаем и лежала стопка бланков.

В приёмной, помимо меня, маялись ещё трое: молодой человек с нервным лицом и папкой документов, седой господин в мундире, явно военный маг, и полная дама с ребёнком лет двенадцати, который тоскливо ковырял ботинком плинтус. Стандартный набор — экзаменуемые, аттестуемые и родители вундеркиндов.

— Добрый день, — я положил на стойку свои документы. — Александр Васильевич Фаберже. Прошение о допуске к экзамену на восьмой магический ранг. Досрочная сдача.

Чиновница подняла глаза от бумаг и уставилась на меня поверх очков как на балаганного шута.

— Досрочная сдача? — переспросила она тоном, в котором было столько скепсиса, что хватило бы на целую академию. — Молодой человек, между экзаменами на ранг, начиная с пятого, должно пройти не менее шести месяцев. Это правило введено для защиты здоровья магов и не допускает…

— Исключений, — закончил я. — За исключением тех случаев, которые предусмотрены параграфом сорок семь устава Ранговой комиссии, примечание третье. Досрочная сдача допускается с личного разрешения члена Императорской фамилии, курирующего деятельность комиссии.

Я достал из кармана первый конверт и положил перед ней.

— Распоряжение великого князя Алексея Николаевича. Извольте ознакомиться.

Женщина осторожно, кончиками пальцев, взяла конверт, словно в том могли быть споры сибирской язвы. Открыла — аккуратно, ногтем, не разрывая бумагу. Достала лист, развернула…

И замерла, побледнев.

Я наблюдал, как её глаза — привычные к тысячам казённых бумаг, заявлений, справок и прошений — расширились за стёклами очков. Она перечитала текст. Потом ещё раз. Потом зачем-то подняла лист к свету, словно искала водяные знаки. И, наконец, посмотрела на печать, проверяя подлинность.

— Одну минуту, — произнесла она внезапно севшим голосом. — Я должна… показать это руководству.

Она исчезла за одной из дверей в коридоре. Дверь хлопнула, каблуки застучали по паркету, и через секунду из глубин здания донёсся приглушённый голос: «Пётр Сергеевич! Пётр Сергеевич, вы должны это видеть!»

Молодой человек с нервным лицом посмотрел на меня с нескрываемым любопытством. Военный маг — тоже, но сдержаннее. Полная дама — с опаской, словно от меня исходила невидимая угроза. Ребёнок продолжал ковырять плинтус.

Минуты через три чиновница вернулась, но не одна. За ней, слегка запыхаясь, шагал начальник канцелярии, коллежский асессор Пахомов — круглолицый, лысеющий, с аккуратными бакенбардами. За Пахомовым, в свою очередь, маячил ещё один чиновник — помоложе, с блокнотом и карандашом, — видимо, помощник или секретарь.

— Господин Фаберже? — Пахомов протянул руку. — Пётр Сергеевич Пахомов, начальник канцелярии. Прошу, пройдёмте ко мне, здесь не место для решения таких вопросов. Дарья Григорьевна, будьте добры, распорядитесь насчёт чая!

Мы переместились в кабинет Пахомова — небольшой, но обжитой: шкафы с папками до потолка, неизменный портрет государя на стене, фотография жены и трёх детей на столе, настольная лампа с зелёным абажуром и запах трубочного табака, который Пахомов, судя по мундштуку на подоконнике, курил у открытого окна, когда никто не видел.

Чай появился мгновенно — чиновница, видимо, осознала, что день перестал быть обычным, и включила режим гостеприимства, о существовании которого я прежде не подозревал.

Пахомов тем временем изучал мои документы с тщательностью, которой позавидовал бы судебный эксперт.

— Документы в полном порядке, — наконец произнёс он, откладывая бумаги с явным облегчением. — Распоряжение — подлинное. Стало быть, вы, Александр Васильевич, имеете право на удовлетворение своей просьбы о досрочной сдаче на восьмой ранг…

— Когда ближайшая возможная дата экзамена? — спросил я.

Пахомов раскрыл толстый ежедневник — исписанный от корки до корки, с закладками, стикерами и пометками разноцветными чернилами. Провёл пальцем по странице, перелистнул, провёл снова.

— Ближайшая экзаменационная сессия для высших рангов — через две недели. Восьмой ранг — третий день сессии.

— Прекрасно.

— Однако, — Пахомов поднял палец, — есть организационный момент. В распоряжении великого князя указан усиленный состав экзаменационной комиссии — пять человек вместо стандартных трёх, включая представителя Военно-магической академии. Обычно мы формируем комиссию из наших штатных экзаменаторов, представителя Академии нужно запрашивать отдельно. Это — согласование, переписка, утверждение кандидатуры…

— Сколько времени?

— При обычных обстоятельствах — неделя-две. Но при наличии распоряжения великого князя, — Пахомов слегка улыбнулся, — Уверен, Академия не станет затягивать. Думаю, трёх-четырёх дней достаточно.

— Значит, успеваем.

— Вполне. Я внесу вас в список кандидатов сегодня же и направлю запрос в Академию. Вам пришлют официальное уведомление с датой, временем, местом проведения и перечнем требований к экзамену на восьмой ранг.

Он протянул мне расписку о принятии документов.

— Благодарю, Пётр Сергеевич.

— Удачи, Александр Васильевич. — Пахомов поднялся и пожал мне руку. — Восьмой ранг в двадцать три года — это… впечатляюще. Я работаю здесь пятнадцать лет и могу по пальцам одной руки пересчитать кандидатов вашего возраста на такой ранг. Впрочем, после победы на Императорском конкурсе я перестал удивляться всему, что касается вашей семьи…

Дома Лена уже ждала — в прихожей, с блокнотом и выражением лица полководца перед битвой.

— Как в комиссии?

— Записали. Экзамен через две недели.

— Отлично. А теперь мне нужна твоя помощь! Через час у нас встреча с Викторией Сабуровой. Помнишь её?

Конечно, помнил. Виктория Андреевна Сабурова — организатор мероприятий, которая помогала нам с презентацией модульных браслетов во дворце Белосельских-Белозерских.

Профессионал высшего класса. Женщина, способная организовать государственный приём на пятьсот персон на зависть Министерству Двора — был бы бюджет.

— Помню, разумеется. Но зачем тебе я на встрече?

— Потому что Виктория явно была впечатлена твоей выходкой, когда меня похитили. Твоё присутствие может положительно сказаться на итоговой смете, — улыбнулась сестра. — И, честно говоря, ты лучше меня разбираешься в том, что производит впечатление на аристократов. Я умею считать деньги, а ты умеешь их тратить так, чтобы все ахнули.

Спорить я не стал. Переоделся, выпил чашку кофе, и мы поехали.

Кафе «Северное сияние» расположилось на Владимирском проспекте, недалеко от Невского. Заведение было из тех, куда ходят не ради кофе, а ради атмосферы: высокие потолки с лепниной, мягкие кресла, живые цветы на каждом столике и негромкая фортепианная музыка.

Интерьер — скандинавский минимализм, смягчённый петербургской роскошью: светлое дерево, латунные детали, витражные вставки в окнах. Кофе, впрочем, тоже был хорош, а десерты заслуживали отдельной оды. Алла Самойлова хвалила это место у себя в соцсетях.

Виктория уже ждала за угловым столиком, развернув перед собой целый полевой штаб: ноутбук, планшет, два телефона, стопка визиток и толстый ежедневник в кожаном переплёте.

Высокая стройная блондинка лет тридцати пяти, в деловом костюме цвета морской волны с шёлковым платком на шее. Лицо у неё было приятное, энергичное, из тех, что вызывают доверие с первого взгляда.

— Александр Васильевич! Елена Васильевна! — она поднялась нам навстречу. — Рада вас видеть снова. Поздравляю с орденом и дворянством — я читала во всех газетах! Какое событие!

— Благодарю, Виктория Андреевна, — я пожал протянутую руку. — Именно по этому поводу мы и здесь.

Лена заказала зелёный чай с жасмином. Я — двойной эспрессо. Виктория — латте с лавандой, что вызвало у меня привычное внутреннее содрогание: лаванда — прекрасный цветок, но в кофе ей не место. Впрочем, о вкусах не спорят, особенно с человеком, от которого зависит успех вашего мероприятия.

Когда напитки принесли, Лена раскрыла блокнот и перешла к делу.

— Виктория Андреевна, нам нужен приём. Торжественный ужин и бал по случаю получения потомственного дворянства семьёй Фаберже. Масштаб — до двухсот гостей. Уровень — высший. Среди приглашённых будут великий князь, министр Императорского двора, генералитет, аристократия, дипломатический корпус.

Виктория слушала и делала пометки на планшете. Не перебивала, не уточняла на ходу — сначала выслушала полностью, потом задавала вопросы. Правильный подход.

— Место проведения — дворец Белосельских-Белозерских, — продолжила Лена. — Мы уже работали там на презентации браслетов, там всё знакомо. Я предварительно согласовала с хозяевами — они готовы предоставить дворец. Нужно уточнить даты и условия, но глобальных препятствий нет.

— Белосельские-Белозерские — великолепный выбор, — улыбнулась Виктория. — Я не раз там работала и знаю каждый угол. Белый зал идеален для ужина: вместимость до двухсот персон при банкетной рассадке, акустика прекрасная. Мраморный зал подойдёт для бала: паркет отличный, колонны создают естественные зоны, есть выход на террасу для тех, кто захочет подышать. Зеркальная галерея — для фуршетной зоны и, если хотите, выставки ваших работ. А Дубовый можно использовать как комнату отдыха.

— Хорошо. Теперь программа, — Лена перелистнула страницу. — Ужин, речи, тосты — это стандартно. Но нам нужна изюминка. Нечто, что выделит наш приём из десятков подобных мероприятий и заставит гостей запомнить этот вечер. Мы продумали три элемента.

— Первый, — вступил я. — Мастер-класс от фирмы моего отца. Короткая демонстрация ювелирного мастерства перед гостями и возможность сделать собственный артефакт на память.

Виктория подняла глаза от планшета — и я увидел, как в них загорелся тот самый огонёк, который загорается у профессионала, когда ему предлагают нетривиальную задачу.

— Мастер-класс Грандмастера девятого ранга… — повторила она. — Александр Васильевич, это не просто изюминка — это бомба! Для аристократии, привыкшей покупать всё готовое, это будет откровением…

— Именно на это и расчёт, — кивнул я. — Такое они запомнят.

— Технически, — Виктория уже рисовала схему на планшете, — я предлагаю организовать мастерскую в Дубовом зале. Верстак, инструменты, хорошее освещение…

— Освещение — критично, — заметила Лена. — Ювелирная работа требует направленного света. Блики и тени недопустимы.

— Направленные софиты с рассеивателями, — Виктория кивала, записывая. — Холодный свет, чтобы не искажал цвет камней. Мой осветитель — Карл Модестович — лучший в городе. Он ставит свет для выставок в Эрмитаже, так что опыт работы с ювелирными изделиями у него есть. Справится.

— Второй элемент, — продолжил я. — Благотворительный аукцион. Несколько наших изделий — не самые дорогие, но эффектные — выставляются на продажу. Вырученные средства направляются на благотворительность: стипендии для молодых мастеров из небогатых семей, поддержка детских приютов и больниц для незащищённых слоёв населения.

— Прекрасно, — Виктория одобрительно кивнула. — Журналисты обожают благотворительность — им есть о чём писать, а семья Фаберже получает репутацию не только мастеров, но и меценатов. Сколько лотов планируете?

— Пять-семь, — ответила Лена. — Стартовые цены — от пяти сотен.

— Я могу пригласить профессионального аукциониста, — предложила Виктория. — Есть один — Аркадий Львович, работал на благотворительных вечерах у Юсуповых. Умеет подогревать зал, создавать азарт. С ним лоты уходят за двойную-тройную цену.

— Зовите, — кивнул я.

— Третий элемент, — сказала Лена, и в её голосе появилась нота, которую я слышал редко: нежность. — Семейное музыкальное выступление. Наша мать сыграет на скрипке, а я — за фортепиано. Одна пьеса. Короткая, но…

— Личная, — закончила Виктория. — Семья Фаберже — не просто ювелиры, а люди с душой. Идеально, Елена Васильевна. Аристократия ценит именно это — личное, настоящее, не купленное за деньги. Мать и дочь, скрипка и рояль — это образ, который запомнится надолго. Что планируете исполнить?

— Чакону Баха, — ответила Лена.

Виктория одобрительно хмыкнула.

— Серьёзный выбор. Величественный… Для новых дворян — правильный тон: не легкомысленный вальс, а классика, достоинство, глубина. Рояль во дворце есть — хороший, настроенный. Но нужно проверить акустику зала с живым звуком. Предлагаю репетицию за два дня до мероприятия…

Мы перешли к деталям — и следующий час пролетел, как десять минут. Виктория работала быстро и с профессионализмом, который вызывал уважение.

По меню она предложила три варианта: классический русский, французский и комбинированный. Лена настаивала на русском с французскими элементами, и тут я согласился. Виктория предложила конкретного повара — Николая Петровича из ресторана «Палкин», который уже готовил для нашей презентации.

— А десерт? — уточнил я. — Нужен ли? Всё же это не свадьба…

— Торт! — сказала Лена с таким выражением, будто это было очевидно, как таблица умножения. — Большой. Красивый. В несколько ярусов. С нашим гербом — когда он будет утверждён.

— Кондитерская «Норд», — Виктория записала. — Лучшие свадебные и парадные торты в городе. Могут сделать пять ярусов с ручной отделкой из марципана и съедобного золота. Герб — без проблем, им нужен только эскиз.

Виктория показала на планшете несколько концепций — от пышной барочной до минималистичной. Мы остановились на элегантной классике: живые цветы — белые розы и кремовые пионы, свечи в высоких канделябрах, минимум позолоты.

Струнный квартет мы выбрали для ужина, а полный оркестр для бала.

— Кто открывает бал? — спросила Виктория.

— Отец с матерью, — ответил я без колебаний. — Потомственные дворяне Фаберже. Первый танец — их.

— А второй?

Я помолчал. Второй танец — традиционно для наследника с дамой. Алла? Теоретически — идеально. Но слишком рано.

— Решим ближе к дате, — ответил я.

Виктория закрыла планшет и подвела итог:

— Мы с командой подготовим три варианта комплексных предложений — с полной разбивкой по статьям. Бюджеты — от среднего до премиального. Отправлю через три дня.

— Благодарю, Виктория Андреевна, — Лена протянула руку. — Как всегда — безупречно.

— Стараюсь. — Виктория улыбнулась и начала собирать вещи. — Это будет красивый вечер. Я чувствую.

Мы расплатились и вышли из кафе. Владимирский проспект жил обычной жизнью — машины, прохожие, трамваи. Солнце уже клонилось к западу, но летние сумерки были ещё далеко — белые ночи потихоньку вступали в силу.

Штиль припарковал машину через дорогу, и я собирался сперва подбросить Лену до дома, а потом поехать на Литейный по магазинам — следовало забрать партию самоцветов среднего порядка.

Я сделал шаг к переходу — и остановился.

На нашей стороне тротуара стоял чёрный автомобиль. Казённый номер, тонированные стёкла, натёртый до блеска кузов, какой-то пропуск на лобовом стекле…

Передние двери открылись одновременно — синхронно, как по команде. Из машины вышли двое.

Не полицейские — это парочка не носила форму. Но и не гражданские. Выправка выдавала их с головой: прямые спины, развёрнутые плечи, контролируемые движения.

Костюмы — тёмные, почти одинаковые, хорошего кроя, но без индивидуальности. Форменная одежда для тех, кому форму носить нельзя, но привычка — сильнее. Лица — нейтральные, без выражения, глазу не за что зацепиться. А вот глаза цепкие, холодные.

— Александр Васильевич? — окликнул один из них.

Штиль тут же перегородил им дорогу. Я заметил, как его пальцы сложились в привычный жест концентрирования стихийной энергии, но магию он пока не применял. Впрочем, двое незнакомцев не обратили на него никакого внимания.

Один был постарше, лет сорока пяти, с короткой стрижкой и тонким шрамом на подбородке. Второй — моложе, тридцать с небольшим, светловолосый, с серыми глазами — холодными, как воды Балтики.

Они направились прямо ко мне. Не к Лене — ко мне. Сестру они тоже полностью проигнорировали, как проигнорировали бы фонарный столб или урну для мусора. Это задело Лену — я видел, как её плечи напряглись, а подбородок поднялся.

— Александр Васильевич Фаберже? — повторил старший.

Я знаком велел Штилю подождать.

— С кем имею честь? — ответил я.

Старший достал удостоверение — быстро, отработанным жестом. Раскрыл, показал — и убрал, не давая рассмотреть подробности. Красная обложка с золотым тиснением, фотография, печать. Мелькнула надпись, которую я не успел прочитать целиком — только первое слово.

Но этого слова хватило, чтобы понять: дело серьёзнее, чем я думал.

Штиль тоже опознал корочку, метнул на меня короткий взгляд и покачал головой. С этими шутить нельзя.

— Нам необходимо с вами переговорить, — произнёс старший. — Прошу пройти с нами.

Лена шагнула вперёд.

— Ну уж нет! Простите, а вы кто такие? По какому праву вы…

Старший даже не повернул головы в её сторону. Смотрел на меня, только на меня. Как будто Лены не существовало.

— Александр Васильевич, — повторил он. — Это не займёт много времени. И, уверяю, это в ваших же интересах. Вопрос касается недавнего инцидента в гостинице «Европейская». Полагаю, вы понимаете, о чём идёт речь?

Штиль напрягся ещё сильнее, но я лишь коротко кивнул. Эти люди были из Особой канцелярии — подразделения, которое занималось вопросами государственной безопасности. И нужно быть полным идиотом, чтобы с ними ссориться.

— Лена, — сказал я тихо. — Поезжай домой со Штилем. Скажи отцу, что я задержусь.

— Саша, ты не можешь просто…

— Если не вернусь или не выйду на связь через два часа, звони Денису. И Данилевскому. В этом порядке.

— Два часа, — повторила Лена сквозь зубы. — Ни минутой больше. И если они тебя хоть пальцем…

— Не волнуйся, — сказал я и повернулся к старшему в костюме. — Всё будет в порядке. Господа ведь просто желают со мной побеседовать?

— Именно так, Елена Васильевна, — старший наконец-то обратил на неё внимание. — Исключительно беседа ради прояснения некоторых обстоятельств.

Я повернулся к чёрной машине и улыбнулся старшему:

— Тогда извольте, господа.

Я сел в машину и бросил взгляд через заднее стекло.

Лена так и стояла на тротуаре — маленькая фигурка в деловом костюме, с телефоном в побелевших пальцах. Она рвалась за машиной — это было видно по напряжению всего тела, по тому, как она подалась вперёд, как вскинула руку.

Штиль стоял рядом, положив ладонь ей на плечо и что-то говорил. Лена замерла, перестала рваться, но телефон в её руке уже светился экраном набора. Но я знал: сестра будет считать каждую секунду.

Машина вывернула на Владимирский и влилась в поток. Лена исчезла из вида.

В салоне стояла тишина.

Старший, со шрамом на подбородке, смотрел в окно без интереса к пейзажу. Младший, светловолосый, спокойно рулил в потоке. Ни один из них не считал нужным развлекать меня беседой. И правильно. Зачем тратить слова здесь, если всё будет сказано там.

Я откинулся на спинку сиденья и позволил себе думать.

Особая канцелярия. Структура, о которой в обществе предпочитали не говорить вслух — как о неприличной болезни или дальнем родственнике в тюрьме. Все знали о её существовании, но упоминать всуе считалось дурным тоном. Отчасти потому, что люди из Канцелярии были повсюду и нигде одновременно. Отчасти потому, что те, кто попадал в поле их зрения, редко рассказывали об этом за чаем.

Это ведомство занималось государственной безопасностью в самом широком смысле: контрразведка, защита высших лиц империи, предотвращение заговоров и диверсий. Тихие люди в скромных костюмах, которые делали тихую работу, чтобы громкие события не происходили. Или, если уж происходили, — чтобы виновные были найдены, прежде чем успеют замести следы.

Их интерес ко мне мог означать только одно: моя деятельность по поиску мёртвого камня не осталась незамеченной. Копия записи с камеры наблюдения, визит к Денису, анонимное донесение в Департамент, разговор с Дядей Костей — где-то я наследил достаточно, чтобы эти люди решили побеседовать. Вопрос: побеседовать — или допросить?

Впрочем, у Канцелярии эти понятия зачастую были синонимами.

Машина свернула на Суворовский проспект. Широкая, прямая улица — как линейка, приложенная к карте города. Деревья вдоль тротуаров отбрасывали длинные тени.

Водитель замедлил ход и свернул во двор.

Я ни разу там не бывал раньше, но здание Особой канцелярии было именно таким, каким я его и представлял. Четырёхэтажная махина из серого гранита, с узкими окнами в глубоких нишах и чугунной решёткой у входа. Ни вывески, ни таблички. Только номер дома — латунные цифры на камне, и те казались не указателем, а предупреждением.

Мы вышли из машины. Старший жестом указал на дверь.

— Прошу, Александр Васильевич.

Вежливо, без нажима, без конвоирования. Но я не обольщался: вежливость этих людей была профессиональным инструментом, а не проявлением расположения.

Внутри здание подтвердило первое впечатление. Холл — просторный, с гранитным полом и высоким потолком, но без единого украшения. Ни портретов, ни знамён, ни гербов.

На проходной старший показал удостоверение, кивнул на меня. Офицер что-то записал в журнал и нажал кнопку — дверь щёлкнула, пропуская нас.

Мы поднялись на третий этаж по гранитной лестнице — широкой, с чугунными перилами. Ступени были стёрты посередине — тысячи ног за десятилетия. Интересно, сколько из тех, кто поднимался по этим ступеням, спускались обратно в хорошем расположении духа?

В коридоре все двери оказались одинаковыми, только таблички с номерами позволяли их различать.

Старший толкнул дверь с номером «303» и пропустил меня вперёд.

Кабинет оказался именно тем, чем я ожидал: помещением, которое, по сути, являлось допросной с улучшенным дизайном. Мебели — минимум: стол, четыре стула, металлическая настольная лампа. Окна были закрыты плотными шторами, хотя на улице ещё было светло. На стене — часы. Больше ничего. Ни картин, ни фотографий, ни шкафов с папками.

Стол стоял не по центру, а ближе к окну — так, чтобы свет лампы падал на лицо гостя, а лица хозяев оставались в полутени. Старый приём, работающий безотказно.

— Прошу, присаживайтесь, Александр Васильевич, — старший указал на стул по эту сторону стола. — Желаете кофе?

— Благодарю, я уже выпил в кафе.

Принимать угощение от людей, которые собираются тебя допрашивать, — значит признать, что вы на равных. А мы не были на равных. Они были на своей территории, я — на чужой. Это следовало помнить.

Старший сел напротив. Младший занял стул чуть поодаль, у стены, — с блокнотом и ручкой.

— Позвольте представиться как следует, — старший достал удостоверение и раскрыл его передо мной. На этот раз — медленно, давая рассмотреть. — Подполковник Крылов Сергей Михайлович. Особая канцелярия Его Императорского Величества. Мой коллега — капитан Нечаев Андрей Викторович.

Нечаев коротко кивнул, не отрываясь от блокнота.

— Чем могу быть полезен, Сергей Михайлович? — спросил я, устраиваясь на стуле. Спина прямая, руки на столе — открыто, спокойно. Когда тебя допрашивают, худшее, что можно сделать, — выглядеть виноватым. А второе по значимости — выглядеть беспечным.

Крылов положил руки на стол.

— Наш интерес к вам, Александр Васильевич, связан с вашим знакомством с советником китайской дипломатической миссии. Господином Лю Вэньцзе. Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились и что вас связывало.

Я сделал паузу в одну секунду, взвесил варианты и принял решение.

Этим людям лгать нельзя. Канцелярия наверняка знала больше, чем я. Они не пришли бы ко мне, не собрав предварительно всю доступную информацию. Каждый мой ответ будет сверяться с тем, что у них уже лежит в папке. Любое расхождение — красная метка. Любая недомолвка — повод для следующего визита, уже куда менее вежливого.

Единственный разумный путь — сотрудничать. На благо моей семьи.

— Мы познакомились на Императорском конкурсе ювелиров-артефакторов, — начал я. — Господин Лю присутствовал в составе экспертной группы как консультант от китайской стороны. Наша семья победила — работа «Жемчужина мудрости» заняла первое место.

Нечаев записывал — быстро, бесшумно. Ручка двигалась по бумаге, как конёк по льду.

— После конкурса Лю позвонил мне, — продолжил я. — В тот же вечер. Поздравил с победой и предложил встретиться. Сказал, что у него есть предложение, которое может заинтересовать Дом Фаберже.

— Когда и где состоялась встреча? — спросил Крылов. Голос — ровный, без акцентов. Как метроном.

— Через два дня в ресторане «Нефритовый журавль» на Литейном. Мы ужинали вдвоём.

— О чём шла речь?

— Лю Вэньцзе хотел сделать частный заказ. Тайный, как он выразился. Он сказал, что речь идёт о создании артефактного ящика для хранения особо важных документов.

Лица обоих «особистов» не выражали ровным счётом ничего — безупречный профессиональный контроль. Но я заметил: как только я произнёс слово «заказ», в глазах Крылова мелькнуло нечто. Не удивление — интерес. Острый, сосредоточенный. Как у охотника, когда в кустах мелькнёт добыча.

— Расскажите подробнее, Александр Васильевич, — попросил Крылов, чуть наклоняясь вперёд. — Какой именно заказ хотел поручить вам господин Лю?

— Артефактный ящик с тройной системой защиты. Магический замок, биометрический контур, настроенный на энергетическую сигнатуру владельца. И — третий контур, активирующий защитный механизм при несанкционированном вскрытии.

Я помолчал, собираясь с духом, но продолжил:

— В качестве основного элемента защиты Лю намеревался использовать мёртвый камень. Тёмный сапфир из провинции Юньнань. Он показал мне камень в герметичном контейнере из артефактного стекла, внутри кейса с кодовыми замками и магической изоляцией.

Крылов не шелохнулся. Но его взгляд стал другим — плотнее, тяжелее. Как воздух перед грозой.

— Выходит, вы знали, что Лю Вэньцзе обладает мёртвым камнем, Александр Васильевич?

— Знал.

— И вы взяли этот заказ?

Я покачал головой.

— Нет. Задача была исключительно сложной. Работа с мёртвыми камнями — высший уровень артефактного мастерства, требующий сил Грандмастера девятого ранга и ассистента не ниже восьмого. Я попросил время на обдумывание. Лю дал мне две недели.

— И вы не успели ответить?

— Не успел. Лю погиб раньше. После его смерти, как вы понимаете, вопрос отпал сам собой.

Крылов смотрел на меня — долго, пристально. Я выдержал этот взгляд, не отвёл глаз, не дрогнул.

— Что вам известно о самом камне? — спросил он.

— Я видел его недолго и через стекло контейнера. Крупный, примерно три на два сантиметра. Овальный кабошон. Но даже через двойную изоляцию я почувствовал его силу. Камень очень мощный.

— Проверяли ли вы документы на камень?

— Нет. Но непременно проверил бы, если бы мы согласились взять заказ. Регистрация опасных артефактов — обязательное условие для любой легальной работы. Фаберже работают только в рамках закона.

Крылов и Нечаев переглянулись. Коротко, почти незаметно — но я поймал этот взгляд. Нечаев едва заметно кивнул. Они о чём-то условились — видимо, убедились, что я не лгал. Или, по крайней мере, моя версия совпадала с тем, что они уже знали.

Крылов подался вперёд через стол. Его голос стал тише:

— Ваше счастье, Александр Васильевич, что вы сразу не согласились взять этот заказ. Иначе вы могли бы оказаться на месте Лю Вэньцзе.

— Прошу пояснить, Сергей Михайлович.

Крылов ответил не сразу. Вместо этого повернулся к Нечаеву, и тот молча протянул ему папку — тонкую, серую, без надписей. Крылов раскрыл её и достал фотографию.

Чёрно-белый снимок. Портрет. Я узнал его мгновенно.

Чэнь Вэйминь. Худощавое лицо, тонкие губы, внимательные глаза.

— Вам знаком этот человек, Александр Васильевич?

— Да. Это Чэнь Вэйминь. Он представился мне левой рукой Лю Вэньцзе. Работал как администратора ресторана «Нефритовый журавль». После гибели Лю связался со мной и пригласил на встречу — в тот же ресторан.

— И что он вам рассказал?

— Что мёртвый камень похищен. Что документы Лю не тронуты — забрали именно камень. Чэнь попросил меня помочь с поисками. Сказал, что вынужден уехать в Поднебесную — выполнить последнюю волю Лю по передаче документов.

Крылов слушал, не перебивая. Когда я замолчал, он откинулся на стуле и вздохнул — негромко, почти по-человечески. Первое проявление эмоций за весь разговор.

— И вы оказались весьма деятельным на этом поприще, — произнёс он с интонацией, в которой странным образом сочетались укор и уважение. — Связались с Константином Филипповичем Гробарёвым через теневые каналы. Получили копию записи с камеры наблюдения из гостиницы «Европейская». Направили анонимное донесение в Департамент по контролю оборота магических артефактов. Передали запись директору Департамента лично в руки. Видимо, и в ювелирах живёт неистребимая тяга к приключениям…

Он знал всё. Каждый мой шаг, каждый контакт, каждый звонок. Я мысленно восстановил хронологию и понял: они следили за мной. Не за мной лично — за ситуацией. За всеми, кто соприкасался с делом Лю. И мои метания по городу в поисках камня были для них открытой книгой.

Крылов поднял на меня взгляд. Тёмные глаза — спокойные, без злости, без угрозы.

— Александр Васильевич, мне придётся рассказать вам нечто, что изменит ваше представление о произошедшем. Прошу выслушать внимательно.

Я кивнул.

— Лю Вэньцзе, — начал Крылов, — не был тем, кем представлялся. Он не являлся преданным слугой императора Поднебесной. Он вместе со своим окружением, включая Чэнь Вэйминя, работал на группу заговорщиков, стремившихся свергнуть действующего китайского императора.

Меня как обухом по голове ударило, но Крылов продолжал, не давая мне опомниться.

— Заговорщики планировали покушение на императора Поднебесной, — продолжил Крылов ровным голосом. — Здесь, в Петербурге, во время государственного визита. Лю Вэньцзе и его люди были направлены в Россию задолго до конкурса — под прикрытием дипломатической миссии. Они действительно в ней состояли, но китайская политика крайне неоднородна. Задача Лю Вэньцзеня состояла в организации этого покушения.

Он сделал паузу и посмотрел на меня, оценивая реакцию.

— Артефакт, который Лю хотел заказать у вашей семьи, предназначался не для хранения документов. Шкатулка должна была попасть в руки лично императору Поднебесной.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Не от страха — от ярости. Глухой, тяжёлой, каменной ярости, которая поднималась откуда-то из глубины и заполняла грудную клетку, как раскалённый металл заполняет форму.

— А тот, открыв её… — Крылов позволил себе печальную полуулыбку, — сами понимаете, что должно было случиться дальше. Биометрический контур, настроенный на сигнатуру Лю, не распознал бы энергетику императора. Третий контур активировал бы мёртвый камень. И Сын Неба получил бы удар мёртвой энергией в упор…

Он не закончил. И не нужно было.

— Мастерство Фаберже, — произнёс я, и собственный голос показался мне чужим, — хотели использовать как орудие убийства.

Крылов кивнул. Без драматизма, без пафоса — просто подтвердил факт.

— Именно так, Александр Васильевич. Заговорщикам нужен был мастер, способный работать с мёртвым камнем. Мастер безупречной репутации, чьё изделие не вызвало бы подозрений при дворе. И мастер, который не знал бы истинного назначения артефакта. Ваша семья подходила по всем параметрам.

Меня передёрнуло, как от удара током. Одно наше согласие — и Дом Фаберже стал бы соучастником покушения на главу иностранного государства. И после того, как всё всплыло бы — а всплыло бы непременно, — никакие ордена, никакое дворянство, никакие связи не спасли бы нас от уничтожения…

Я стиснул кулак под столом. Костяшки побелели, ногти впились в ладонь. Но лицо я держал.

— Я ничего не знал об истинных намерениях Лю, — сказал я. — Он представил заказ как частное дело. Ящик для хранения тайных документов — его личная защита от шпионов. Так он объяснил.

Крылов кивнул.

— Мы в этом не сомневаемся. Лю Вэньцзе был профессионалом. Его легенда была безупречна. Ваша семья стала мишенью не потому, что вы что-то сделали, а потому, что вы — лучшие в своём деле. И именно это привлекло заговорщиков.

Он помолчал. Потом добавил — тише, и в его голосе я впервые услышал нечто, отдалённо похожее на сочувствие:

— Мастера вроде Фаберже рано или поздно рискуют стать пешкой в чужих интригах. Талант привлекает внимание. К счастью, наше ведомство тоже не зря ест свой хлеб. Заговор был вычислен. Однако… — Крылов позволил себе едва заметную паузу, — вы оказались очень настойчивы в поисках, Александр Васильевич. Когда вы добыли копию записи с камеры наблюдения и отправились с ней к директору Департамента… Увы, нам пришлось вмешаться. Ваша активность грозила привлечь ненужное внимание к операции, которая ещё не была завершена.

Я начал понимать. Фрагменты, разбросанные по последним неделям, складывались в картину — как осколки мозаики, которые по отдельности ничего не значат, но вместе образуют изображение.

Завьялов, не желавший делиться материалами. Сыскное отделение, тянувшее с ответом на запросы Департамента. Стена, в которую раз за разом упирался Денис. Это была не бюрократическая волокита. Канцелярия контролировала расследование, не позволяя информации просочиться раньше времени. А мы — я, Денис, Дядя Костя — лезли в это дело, как слоны в посудную лавку, рискуя спугнуть тех, кого Канцелярия ещё не успела взять.

Я поднял голову и посмотрел на Крылова.

— Как погиб Лю Вэньцзе?

Крылов выдержал мой взгляд. Ни тени смущения, ни колебания.

— При сопротивлении попытке изъять незарегистрированный артефакт высочайшего уровня опасности, — произнёс он и больше не сказал ничего.

Картина достроилась.

Заговор вычислили. Канцелярия установила слежку за Лю и его людьми. Первым делом решили изъять мёртвый камень — самоцвет такой мощности представлял угрозу вне зависимости от планов заговорщиков. Лю понял, что его раскрыли. И решил живым не даваться.

После того, как заговор вскрылся, ни здесь, ни в Поднебесной его не ждало ничего хорошего.

«Острая сердечная недостаточность» в предварительном заключении Сыскного — вот что бывает, когда боевой маг Канцелярии применяет силу к человеку, оказавшему сопротивление.

— А камень, — спросил я. И это было единственное, что меня по-настоящему волновало. — Мёртвый сапфир. Он изолирован?

Крылов посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, чего не ожидал. Понимание. Он знал, почему я спрашиваю. Знал про мою мать. Знал, что для меня мёртвый камень — не абстрактная угроза, а личная, пережитая, оставившая шрамы.

— Об этом не стоит волноваться, Александр Васильевич, — ответил он. — Мёртвый камень изъят в ночь операции и находится под надёжной охраной в специальном хранилище. Камень никому не навредит.

Я выдохнул. Это было главное. Всё остальное — политика, заговоры, дипломатические скандалы — было проблемой людей в тёмных костюмах. Моей проблемой был камень. И он больше ею не являлся.

— Благодарю, — сказал я. И впервые за весь разговор голос прозвучал не настороженно, а искренне.

Крылов кивнул, закрыл папку, аккуратно выровнял её на столе.

— Александр Васильевич, у меня более нет к вам вопросов. Ваши показания совпадают с имеющейся информацией. Мы удовлетворены вашей откровенностью и благодарим за сотрудничество.

Он помолчал. Потом добавил — уже другим тоном, почти доверительным:

— Однако у меня есть просьба. Если вашу семью снова попытаются втянуть в работу, которая покажется вам сомнительной или выходящей за рамки обычных заказов… Прошу вас сначала проконсультироваться с нами.

Он достал из внутреннего кармана визитку и положил передо мной. Плотный белый картон, строгий шрифт. Ни герба, ни эмблемы — только имя, звание и номер телефона.

— Иногда мы бываем не менее полезны, чем владельцы кафе на Апрашке, — Крылов позволил себе тень улыбки. — И значительно менее обременительны в плане ответных услуг.

Я взял визитку, посмотрел на неё — секунду, не дольше. Потом убрал во внутренний карман пиджака.

— Благодарю, Сергей Михайлович, — сказал я. — Учту.

Казённый автомобиль остановился у подъезда. Водитель — невзрачный человек с военной стрижкой — молча кивнул мне на прощание. Я вышел, и чёрная машина растворилась в потоке, как и появилась: бесшумно, незаметно, словно её и не было.

На крыльце стоял Степаныч с метлой. Дворник проводил казённый автомобиль взглядом, в котором читалось крайнее неодобрение.

Дверь квартиры распахнулась раньше, чем я успел вставить ключ. Видимо, за моим приближением следили.

В прихожей было тесно, шумно и тревожно. Отец стоял у телефонного столика с трубкой в руке — не звонил, а просто держал, как человек, который вот-вот наберёт номер. Мать сидела на банкетке у зеркала. Лена была тут же — с телефоном в одной руке и блокнотом в другой. Штиль стоял чуть поодаль, у вешалки — лицо каменное, руки вдоль тела, но по напряжению плеч было видно: он был готов действовать в любой миг.

Марья Ивановна выглядывала из кухни, держась за дверной косяк, как за спасательный круг.

— Жив, — сказал я с порога. — Цел. Не арестован, не завербован, не отравлен.

Семья выдохнула. Сначала мать, потом Лена, потом отец. Василий медленно положил трубку на рычаг, и я заметил, как его пальцы разжались — он держал её так крепко, что костяшки побелели.

— Саша, — мать поднялась и обняла меня, потом отступила и посмотрела в глаза — проверяя, точно ли всё в порядке. — Что это было? Мы чуть с ума не сошли…

— Марья Ивановна, — я повернулся к кухарке, — будьте добры, чаю. Покрепче. И, если осталось что-нибудь из закусок…

— Господи, Александр Васильевич, да у меня всё готово, я ж два часа как пироги из печи вытащила! — Марья Ивановна исчезла в кухне с решимостью канонира, которому, наконец, скомандовали «огонь».

Мы перебрались в гостиную. Я сел в кресло и посмотрел на семью. Четыре пары глаз. Тревога, любопытство, готовность к худшему…

— Меня пригласила на беседу Особая канцелярия, — начал я без предисловий. — Подполковник Крылов и штабс-капитан Нечаев. Разговор касался Лю Вэньцзе и мёртвого камня.

— Особая канцелярия?.. — отец произнёс это тихо, как произносят диагноз. — Значит, Штиль был прав… Но что им от тебя понадобилось, Саша?

— Правда. Они хотели знать, что мне известно о Лю и его заказе. И — рассказали правду в ответ.

Марья Ивановна появилась с подносом — чайник, чашки, пироги, бутерброды и вазочка с вареньем. Домоправительница поставила всё на столик, бросила на меня взгляд, полный материнской тревоги, и бесшумно исчезла. Она безошибочно чувствовала моменты, когда кухня была важнее гостиной, и моменты, когда нужно стать невидимой.

Я отпил чаю и начал рассказывать.

Про заговорщиков, стремившихся свергнуть китайского императора. Про покушение, которое планировалось в Петербурге во время государственного визита. Про артефактный ящик, который должен был стать орудием убийства. И про то, что Лю собирался передать шкатулку лично императору Поднебесной.

— Биометрический контур был бы настроен на сигнатуру Лю, — объяснил я. — Император, открыв ящик, активировал бы мёртвый камень. И получил бы удар смертельной силы.

Тишина, наступившая после моих слов, была физически ощутимой.

Отец побледнел. Не просто побледнел — посерел, как серела мать в те страшные месяцы, когда мёртвый камень медленно вытягивал из неё жизнь. Василий Фридрихович сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

— Если бы мы согласились… — начал он.

— Если бы мы согласились, — закончил я за него, — Дом Фаберже стал бы невольным соучастником покушения на правителя иностранного государства. Но факт остался бы фактом. Изделие Фаберже, убившее императора Поднебесной. Представь газетные заголовки.

Василий сжал кулаки. Костяшки побелели, вены вздулись на тыльной стороне ладони. Контролируемая ярость мастера, который понял, что его инструмент — его дело, его руки, его имя — чуть не превратили в погибель.

— А ведь он так убедительно рассказывал про отца-резчика, — добавил я. — Про нефрит, про восемнадцать поколений… Даже я ему поверил. Лю был профессионалом, и его легенда была столь же безупречной. Именно поэтому он и выбрал нас — потому что знал: порядочных людей легче обмануть, чем циников.

Лена молчала, словно окаменела. Лицо стало маской, глаза — двумя тёмными точками, в которых горел холодный огонь. Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда обнаруживала ошибку в чужом контракте или ловила поставщика на обмане. Взгляд человека, который просчитывает последствия и выстраивает защиту.

— А Чэнь Вэйминь? — спросила она. — Тот, что пригласил тебя в ресторан?

— Из той же компании. Тоже заговорщик.

— А камень? — спросил отец. — Где же камень?

— Изъят. Находится в хранилище под охраной.

Лена кивнула — коротко, деловито. Потом открыла блокнот и написала на чистой странице: «Усиленная проверка заказчиков — подготовить новый регламент».

— Нам повезло, — хрипло сказал отец. — Чудовищно повезло. Если бы мы сразу согласились…

— В любом случае, — я достал из кармана визитку особиста и положил на стол, — вот контакты подполковника Крылова. На случай если к нам снова обратятся с заказом, от которого пахнет неприятностями. Крылов рекомендовал консультироваться с Канцелярией, прежде чем принимать решения. Думаю, совет разумный.

Отец взял визитку, повертел в пальцах и положил обратно.

— Хорошо, — произнёс он. — Будем осторожнее. Но сначала — перекусим. Тебе нужно нормально есть, Саша. И нормально спать.

Я не сопротивлялся. Будет обидно провалить экзамен из-за того, что не хватит физических резервов.

Через несколько дней господин Зворыкин явился к нам с тубусом, портфелем и горящими глазами.

Маленький аккуратный человечек расположился за столом в гостиной, извлёк из тубуса три листа плотного ватмана и разложил их перед нами с торжественностью, с которой ювелир выкладывает бриллианты на бархат. Марья Ивановна подала чай с пирожными — Зворыкин, как и в прошлый раз, оценил их с видимым удовольствием.

— Итак, господа, — он надел очки, протёр их, снова надел. — Мы создали три варианта вашего герба. Все они соответствуют регламенту Департамента герольдии, все — геральдически корректны, все готовы к утверждению после вашего выбора.

Он представил нам первый эскиз. Рассечённый вертикально щит: правая половина — лазоревое поле с четырьмя стихийными символами, левая — чёрное поле с золотым грифоном. Щит увенчивала дворянская корона с тремя листовидными зубцами. Внизу тянулась лента с девизом «Arte et labore».

Я посмотрел на второй лист. Это был пересечённый горизонтально щит: верхнее поле — лазоревое с пятью золотыми звёздами в дугу, нижнее — чёрное с золотым грифоном, держащим в лапе штихель. Та же корона, тот же девиз. Пять звёзд — пять поколений мастеров.

И третий — компромиссный, как выразился Зворыкин: четверочастный щит с малым щитком в центре. В щитке — золотой самоцвет в оправе на лазоревом поле. Четыре четверти: грифон, стихийные символы, звёзды, скрещённые штихели. Плюс корона и девиз — всё, как на предыдущих.

Семья склонилась над эскизами и ожидаемо начала спорить.

— Третий — перегружен, — сказал отец, качая головой. — Четверочастный щит хорош для древних родов, у которых много веков истории и полсотни гербовых фигур. У нас — пять поколений мастеров, но первое — дворянское. Нам нужна простота. Герб должен быть читаемым даже на перстне.

— Но первый — слишком строгий, — возразила мать. — Четыре стихийных символа красивы, но на расстоянии сливаются в абстракцию. А грифон в противоположной половине выглядит одиноким. Нет гармонии.

— Второй мне нравится больше всех, — сказала Лена, изучая эскиз с практичностью человека, который уже прикидывал, как он будет смотреться на визитках, бланках и фирменной упаковке. — Пять звёзд запоминаются. Да и грифон со штихелем говорит о нас всё. И масштабируется хорошо: хоть на вывеску, хоть на конверт…

— Согласен с Леной, — кивнул я. — Второй. Но с доработкой. Аркадий Петрович, можно ли добавить один элемент?

Зворыкин поднял брови.

— Разумеется. Какой именно?

— Самоцвет. Один, в центре щита, на линии пересечения — между лазоревым и чёрным полями. Огранённый камень в оправе. Маленький, но заметный. Как точка, в которой сходятся обе половины: мастерство и служение.

Зворыкин задумался. Потом медленно кивнул — с тем выражением, которое бывает у профессионала, когда ему предлагают решение, до которого он сам не додумался.

— Самоцвет на линии деления… Это нестандартно, но допустимо. И символически — точно. Камень как сердце герба. Сердце ювелирного рода.

— Мне нравится, — мать улыбнулась. — Камень в центре. Должно смотреться красиво.

Отец посмотрел на эскиз, потом на меня.

— Просто, точно и без лишнего, — произнёс он. — Годится.

Зворыкин уже рисовал — быстро, уверено, карандашом поверх второго эскиза. Самоцвет лёг на линию пересечения полей, как замковый камень в арку. Пять звёзд над ним, грифон со штихелем под ним. Корона, Лента со словами «Arte et labore».

— Прекрасно, — Зворыкин отступил на шаг и оценил результат, наклонив голову, как художник перед холстом. — Это будет достойный герб. Я подготовлю чистовой эскиз в цвете и документы для подачи в Департамент герольдии. Учитывая ваш орден и покровительство графини Шуваловой, рассмотрение не затянется.

— Когда будут готовы документы? — спросила Лена.

— Три дня на чистовик. Ещё день на оформление бумаг. Итого — четыре дня, и я подам пакет в Департамент.

— Кстати, — Зворыкин снял очки и протёр их платком, — мне стало известно, что дата церемонии внесения вашей фамилии в родословную книгу определена. Двадцать пятое июня. Церемония состоится в Дворянском собрании на Литейном, в присутствии предводителя губернского дворянства.

Итак, двадцать пятое июня. Официальная дата, когда Фаберже перестанут быть купцами и станут дворянами. Окончательно и бесповоротно.

Лена тут же записала дату в блокнот.

— Значит, приём — двадцать восьмого, — сказала она. — Три дня после церемонии. Достаточно, чтобы нам отдышаться, и достаточно близко к дате, чтобы наши гости не забыли о поводе для мероприятия.

Зворыкин допил чай, съел последнее пирожное, бережно уложил эскизы обратно в тубус и откланялся.

Герб был выбран. Дата — назначена. Оставалось подготовить приём, сдать экзамен и не умереть от переутомления.

Сущие пустяки.

Следующие дни Лена провела в режиме, который я мысленно окрестил «генеральный штаб перед наступлением».

Её кабинет — маленькая комната рядом со спальней — превратился в командный пункт: на стене висела здоровенная доска со схемами банкетной рассадки и списками гостей, стол был завален папками, а ноутбук то и дело грозил взорваться от обилия поступающих сообщений и открытых вкладок в браузере.

Владельцы дворца Белосельских-Белозерских подтвердили за нами бронь. Алла снова помогла — связалась с управляющим, согласовала даты и даже выбила скидку на аренду.

Список гостей перевалил за двести. Меню было согласовано с Николаем Петровичем из «Палкина». Оркестр найден, фотографы наняты, пресса аккредитована, Виктория Сабурова уже работала с декораторами.

Но за всем этим стояла одна Лена. И двадцати четырёх часов в сутках ей отчаянно не хватало. Ведь помимо организации приёма на ней висела куча обязанностей по семейному делу…

Сестра старалась не показывать своего переутомления, но меня было не так-то просто обмануть. Сестра похудела из-за того, что-то и дело не успевала нормально поесть. Не критично, но заметно — скулы обострились, ключицы проступали под вырезом блузки.

Под глазами залегли тени, которые Лена маскировала косметикой. Она засыпала за ноутбуком и просыпалась за ноутбуком, таща чёртову машину в кровать. Завтракала кофе, обедала кофе, ужинала — если не забывала — чем-нибудь, что подсовывала Марья Ивановна.

Я нашёл её в кабинете в десять вечера. Лена сидела за столом, уставившись в экран, правая рука механически постукивала ручкой по блокноту. Левая лежала на клавиатуре. Глаза были открыты, но взгляд — расфокусированный, как у человека, который смотрит не на экран, а сквозь него.

— Лена.

Она вздрогнула, несколько раз моргнула и выпрямилась.

— Саша? Ты что-то хотел?

Я вошёл, прикрыл дверь и сел на стул напротив.

— Когда ты в последний раз спала больше пяти часов?

— Спала? — она посмотрела на меня так, будто я спросил, когда она в последний раз летала на Луну. — Не помню. Позавчера, кажется. Или… нет, это было в среду. Сегодня ведь пятница?

— Суббота.

— Ой! Суббота… — она потёрла глаза. — Ладно, суббота. Значит, у меня двое суток до встречи с флористом…

— Лена, ты выдыхаешься.

— Я в порядке.

Я покачал головой.

— Нет, ты не в порядке. Ты похудела. У тебя тени под глазами. Ты забыла, какой день недели. И ты стучишь ручкой по блокноту уже три минуты, не написав ни слова.

Сестра опустила глаза на блокнот. Посмотрела на ручку в своей руке. Потом — на меня. И в её взгляде мелькнуло то, что я видел крайне редко: нежелание спорить.

— Я просто… очень устала, — тихо сказала она. — Но если я остановлюсь — кто подхватит? Виктория делает свою часть, но координация — на мне. Списки — на мне. Согласования — на мне. Рассадка — это вообще кошмар, Саша, ты не представляешь: посадить великого князя рядом с Ковалёвым, но не рядом с Бертельсом, и при этом развести Шувалову и Долгорукую, потому что они не разговаривают с Пасхи…

— Делегируй, — сказал я.

— Кому⁈ — Лена всплеснула руками. — У меня нет помощников. Есть Виктория, но она — организатор мероприятия, а не мой личный ассистент. Есть мама, но она занята эскизами и репетициями. Есть ты, но ты… — она осеклась.

— Я через три дня сдаю экзамен на восьмой ранг, — закончил я. — Знаю. И именно поэтому говорю тебе: тебе нужны помощники. И не один, а сразу двое. Один для дел нашей фирмы, второй — по мероприятиям. Толковые, организованные, способные вести переписку, составлять списки, контролировать поставщиков. Люди, которым ты сможешь доверить рутину и сосредоточиться на главном.

— Саша, мы не можем нанимать людей так поздно…

— Можем. Данилевский найдёт. У него контакты в каждом кабинете Петербурга, от дворников до статс-секретарей. Двоих толковых помощников с опытом он подберёт за сутки.

Лена молчала. Я видел, как в ней боролись два начала: перфекционизм, который кричал: «никто не сделает так, как я», и здравый смысл, который шептал: «ещё неделя в таком темпе — и ты впадёшь в кому».

Перфекционизм был громче, но здравый смысл, судя по всему, убедительнее.

— Лена, — я понизил голос. — Если ты свалишься — никто всё это не подхватит. Потому что вся полная информация — только у тебя в голове. Все списки, все договорённости, все нюансы. Ты — единственная точка, на которой всё сходится. Это недопустимо. Не для бизнеса — для семьи.

Сестра посмотрела на меня — долго, пристально. Потом глубоко вздохнула, признавая мою правоту.

— Хорошо, — сказала она, отставив клавиатуру. — Двое помощников. Но я сама их выберу и проверю! И если хоть один окажется бестолковым…

— Договорились. Я позвоню Данилевскому утром.

— Позвони сейчас, — поправила Лена. — Утром у меня встреча с кондитерской «Норд» по поводу торта. Пять ярусов, герб из марципана, съедобное золото. Если я забуду ещё и это…

— Иди спать, Лена. Торт подождёт.

Сестра посмотрела на экран ноутбука. Потом на блокнот. Потом — на меня. И медленно закрыла крышку.

— Может ты и прав… Я действительно уже ни черта не соображаю… Спокойной ночи, Саша.

— Спокойной ночи.

Она поднялась, собрала блокнот, ручку, телефон — весь арсенал полевого командира — и направилась к двери. На пороге сестра обернулась.

— Саша.

— Да?

— Сдай этот проклятый экзамен, пожалуйста.

Я проснулся за секунду до будильника от той особенной, звенящей тишины, которая бывает перед пробуждением города.

Ещё не пели птицы, не шуршали мётлами дворники, даже трамваи не дребезжали. Часы на тумбочке показывали четыре сорок три. Я лежал и смотрел в потолок, морально готовясь принять сегодняшний бой.

Я встал, умылся, оделся. Тёмный костюм — не парадный, но и не повседневный. Знак седьмого ранга на лацкане. Если всё пройдёт как надо, к вечеру он будет заменён на другой.

Если…

В столовой уже горел свет. Марья Ивановна — в накрахмаленном фартуке, с раскрасневшимися щеками — накрыла стол так, словно ожидала не одного человека, а роту гвардейцев. Овсяная каша на молоке, яичница с колбасками, свежий хлеб, масло, творог… И тарелка с пирожками — горячими, только из печи. Кажется, с повидлом.

— Марья Ивановна, — я укоризненно посмотрел на домоправительницу. — Зачем же было подниматься в такую рань?

Женщина оскорблённо подбоченилась.

— Как это, Александр Васильевич⁈ Чтобы я — и отпустила вас на пустой желудок в такой ответственный день? Ну уж нет! — она встала рядом, скрестив руки на груди. — Уж извольте поесть нормально! Мой покойный муж, царствие ему небесное, всегда говорил: сытый солдат — живой солдат! А у вас сегодня настоящий бой.

Я не стал спорить. Марья Ивановна была права — организму нужно топливо. Стихийный резерв восстанавливается при нормальном питании, Барсуков повторял это на каждой тренировке. Я съел и кашу, и яичницу, и даже два пирожка. Не потому, что хотел — потому, что так надо.

Отец появился, когда я допивал кофе. Василий был уже одет в привычный скромный костюм, но со знаком девятого ранга на лацкане.

Он подошёл, остановился напротив и молча протянул мне руку.

— Удачи, сын. Уверен, что не желаешь, чтобы мы тебя сопровождали?

— Спасибо отец, но вы нужнее здесь, в мастерской и магазине. Теперь всё зависит только от меня.

Василий кивнул и отошёл к окну.

Мать вышла в коридор, когда я надевал ботинки. Лидия Павловна была в домашнем платье, с распущенными волосами — видимо, только что проснулась. Кулон с изумрудом мягко мерцал на груди — ровно, в ритм сердцебиения.

Она подошла, положила ладони мне на плечи и поцеловала в лоб. Не сказала ни слова — только посмотрела в глаза. И в её взгляде я увидел то, что видел всегда: безусловную веру. Не в мои способности, не в мой ранг. В меня.

Лена появилась последней, уже одетая. Тени под её глазами стали чуть меньше, чем неделю назад. Её новые помощники уже приступили к работе, и сестра хотя бы начала спать по шесть часов вместо четырёх. Для Лены уже прогресс.

— Подожди, — она остановила меня у двери и протянула что-то маленькое и металлическое.

Это была основа модульного браслета Фаберже — без элементов, камней, артефактных контуров. Просто полированная сталь, гладкая и тёплая от руки сестры.

— На удачу, — сказала Лена.

Я надел этот стальной браслет на левое запястье рядом с часами.

— Спасибо, сестрёнка.

— Иди, — Лена отступила. — И не вздумай провалиться. У меня в плане приёма написано: «Александр Фаберже, восьмой магический ранг». Если придётся переделывать все двести приглашений — я тебя убью.

— Учту, — усмехнулся я.

Марья Ивановна перехватила меня у самой двери. Крепкая рука домоправительницы легла мне на плечо, и она трижды перекрестила меня — широко, истово, с выражением лица, которое не оставляло сомнений: высшие силы только что получили приказ, и ослушаться его было бы весьма неразумно.

— С Богом, Александр Васильевич!

Я спустился по лестнице. Утренний Петербург встретил солнцем и лёгким ветром с Невы. Тополя шелестели, голуби клевали крошки у скамейки, дворник Степаныч мёл тротуар, отгоняя воробьёв.

Штиль ждал у входа.

— Доброе утро, Александр Васильевич.

— Доброе, Штиль. Поехали.

Мы сели в машину и тронулись. Большая Морская — Невский — через Дворцовый мост на Васильевский. Маршрут, ставший привычным за эти месяцы.

На середине Невского телефон завибрировал в кармане. Я достал его и посмотрел на экран.

Сообщение от Аллы Самойловой:

«Удачи сегодня, Александр Васильевич. Я знаю, что у вас всё получится. Надеюсь скоро увидеться»

Я набрал короткое «Спасибо», убрал телефон и позволил себе улыбку.

Здание Ранговой комиссии встретило меня как старого знакомого.

В вестибюле было пусто — мой экзамен поставили на восемь утра, раньше обычного. Меня сразу же приметила дежурная за стойкой — та самая Дарья Григорьевна, строгая женщина с очками на цепочке.

— Александр Васильевич, вас ожидают. Экзаменационный зал номер один, второй этаж.

Зал номер один. Не стандартная аудитория — главный экзаменационный зал, где принимали экзамены на высшие ранги. Я здесь ещё не бывал: пятый, шестой и седьмой сдавал в залах поменьше.

Я направился к лестнице — и остановился.

У подоконника, скрестив руки на груди, стоял Барсуков. Фёдор Владимирович был в штатском — тёмный костюм, белая рубашка, начищенные ботинки. И в кои-то веки без трубки.

— Фёдор Владимирович?

— Проходил мимо, — буркнул Барсуков с интонацией, которая не оставляла сомнений: он приехал сюда специально. — Решил заглянуть.

Ну да, конечно, случайно оказался на «Ваське» в восемь утра.

— Благодарю за поддержку, — улыбнулся я.

Барсуков кивнул. Потом шагнул ближе и произнёс — негромко, быстро, как отдают приказ перед боем:

— Помните. Важна стабильность, а не рекорды. Компенсация через воздух, если вода поплывёт. Контролируемый сброс — лучше отпустить чисто на пятьдесят девятой, чем развалиться на шестьдесят первой. И не вздумайте геройствовать.

— Понял, Фёдор Владимирович.

— Понял он… — проворчал Барсуков. — Идите уже. И не посрамите моё имя.

Мы пожали руки, тренер повернулся и пошёл вверх по лестнице. Наверняка там была оборудована комната для наблюдения.

Я нашёл дверь с табличкой «Экзаменационный зал № 1. Высшие ранги», и возле неё меня уже ждал Пахомов. Круглолицый начальник канцелярии крепко ухватился за папку с какими-то документами.

— Александр Васильевич! Доброе утро. Комиссия в сборе, можно начинать. Прошу за мной.

Он распахнул передо мной дверь, и я вошёл, оглядываясь по сторонам.

Круглое помещение метров двадцати в диаметре, с куполообразным потолком. Стены были усилены тройным слоем поглотителей. На полу — артефактные плиты, которые выдерживали нагрузку до девятого ранга включительно, но позволяли активировать стихии. По периметру мерцал защитный барьер, отделявший импровизированную арену от остального пространства.

За барьером на возвышении стояли пять кресел. А на них восседали пять человек, от которых зависело моё будущее.

В центре — председатель комиссии Дмитрий Алексеевич Воронцов. Мужчина за шестьдесят с коротко стриженными седыми волосами и лицом, словно вырезанным из белого мрамора. Глаза у него были тёмные, тяжёлые. Знак девятого ранга блестел на лацкане, но ему не нужен был знак, чтобы внушать уважение. От него и так веяло могуществом.

Справа от Воронцова расположились двое штатных экзаменаторов восьмого ранга. Первый — худощавый мужчина лет пятидесяти с тонкими пальцами и очками в золотой оправе, похожий на университетского профессора. Второй — крепкий, бритый наголо, с загорелым лицом и цепким взглядом: бывший полевой маг, судя по выправке.

Слева от Воронцова восседал полковник Зимин, представитель Военно-магической академии. Боевик девятого ранга.

Зимин был моложе Воронцова — лет сорока пяти, не больше. Среднего роста, поджарый, с короткой стрижкой и непроницаемым лицом. На мундире я заметил планки орденов — Георгий четвёртой степени, Станислав с мечами, ещё что-то, что я не успел рассмотреть. Боевой офицер, не кабинетный. Он смотрел на меня, как хирург смотрит на пациента: без эмоций, без предубеждений, оценивая лишь ситуацию, с которой придётся работать.

А в пятом кресле сидел человек, которого я узнал мгновенно.

Павел Константинович. Адъютант великого князя Алексея Николаевича.

Великий князь прислал своего человека. Не просто подписал распоряжение и забыл — прислал доверенное лицо, чтобы тот лично присутствовал на экзамене и доложил о последствиях принятого решения.

Павел Константинович встретился со мной глазами и коротко кивнул.

Я встал в центре арены, словно камень на ювелирном верстаке под лупой мастера.

Воронцов поднялся.

— Кандидат — Александр Васильевич Фаберже, действующий седьмой магический ранг. Экзамен на присвоение восьмого магического ранга. Досрочная сдача по распоряжению его императорского высочества великого князя Алексея Николаевича. Теоретическая часть на экзамене восьмого ранга не предусмотрена — только практическая.

Он обвёл взглядом комиссию — каждого из четверых, включая Павла Константиновича. Все кивнули.

— Приступаем, — Воронцов сел обратно в кресло и сложил руки на подлокотниках. — Первое задание. Комплексная четырёхстихийная конструкция: земляное основание, огненный контур, воздушная оболочка, водяной защитный слой. Все четыре элемента должны работать одновременно, поддерживая друг друга. Минимальное время удержания — одна минута. Сброс — контролируемый. Начинайте.

Одна минута. Шестьдесят секунд. Три тысячи шестьсот ударов сердца, если пульс — шестьдесят. У меня сейчас был ближе к восьмидесяти, но это нормально. Адреналин — не враг, если его контролировать.

Я закрыл глаза, выдохнул и начал призывать стихии.

Земля. Моя стихия, мой фундамент, моя опора.

Я потянулся к ней — не руками, не мыслью, а самой сутью себя. Тем, что было во мне полтора века и не исчезло, даже когда сменилось тело. Чувство камня, чувство веса, чувство структуры.

Плиты пола дрогнули. Камень отозвался — послушно, мгновенно, как тренированная собака на свист хозяина. Два столба поднялись по бокам — ровные, гладкие, без трещин — и сомкнулись аркой наверху.

Раскалённая дуга вспыхнула над аркой — оранжевая, ровная, стабильная. Жар ощущался даже за барьером — я видел, как один из штатных экзаменаторов чуть отклонился назад. Температура — под контролем. Пламя не расползалось, не мигало, не дымило. Чистый, управляемый огонь.

Третий элемент.

Воздушная спираль начала закручиваться вокруг конструкции от основания к вершине. Витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Кокон окутал конструкцию, вибрируя чуть слышно, мерцая на стыках с огненным контуром.

И — вода.

Вот оно. Момент истины. Стихия, ради которой я вставал в семь утра, тренировался до кровотечения из носа, провёл три дня на принудительном отдыхе. Стихия, которая решит — пройду или нет.

Я закрыл глаза, убрал мысли, убрал страх. Убрал всё — кроме ощущения.

Вода — это не стена. Вода — это река. Она не держит форму сама по себе — она принимает форму, которую ей дают. Не заставляй её быть стеной. Позволь ей быть рекой, не ломай её суть — просто направь русло.

Водяной щит начал формироваться. Не рывком, не усилием — плавно, как поток. Вода поднималась от пола, обволакивала конструкцию изнутри, заполняла пространство между земляным основанием и воздушным коконом. Не рыхлая, не мутная — плотная, текучая, живая.

Четыре стихии зазвучали одновременно.

Я открыл глаза. Секунды шли. Десять. Двадцать…

Тридцать секунд. Вода чуть дрогнула — на левом фланге, там, где щит касался земляного основания. Я усилил поток, перенаправил давление. Щит стабилизировался. Мелкая коррекция, почти незаметная — но я знал: комиссия видит всё. Пять пар глаз, каждая из которых натренирована замечать мельчайшие отклонения.

Сорок. Пятьдесят…

Вода держалась. Не идеально — я чувствовал лёгкую вибрацию на стыках, как чувствуешь еле заметный люфт в механизме. Но держалась. Секунда за секундой, удар сердца за ударом.

Пятьдесят пять. Шестьдесят.

Минута!

Я не стал ждать ни секунды дольше. Не потому, что не мог — мог, резерв позволял ещё секунд двадцать. Но Барсуков был прав: стабильность, не рекорд. Минута — минимум. Я дал минуту. Чисто, ровно, без провалов.

Я отпустил конструкцию. Контролируемо — элемент за элементом. Сначала вода: щит осел, впитался в пол. Потом воздух: спираль размоталась, ветер рассеялся. Огонь погас — мягко, без искр. И наконец — земля: арка разомкнулась, камни опустились на место, плиты встали ровно.

Я стоял в центре арены, опустив руки, и смотрел на комиссию.

Воронцов с непроницаемым лицом сделал пометку в блокноте. Штатные экзаменаторы коротко переглянулись. Один кивнул другому. Зимин не шевельнулся. Сидел как сидел, — со сложенными руками и стальным взглядом.

— Хорошо, — произнёс Воронцов. — Второе задание. Вам предстоит повторно возвести четырёхстихийную конструкцию и удерживать её в условиях внешнего противодействия. Члены комиссии будут создавать помехи различного характера и интенсивности. Минимальное время удержания — одна минута. Оценивается стабильность конструкции, скорость реакции на воздействия и общий контроль.

Он посмотрел на меня без малейшего снисхождения.

— Приступайте.

Повторная сборка конструкции стоила мне дороже, и они это знали. На то и был расчёт. Резерв уже не был полным — первое задание съело процентов двадцать. Не критично, но ощутимо. Как бегун после первого круга: ноги ещё несут, но лёгкость ушла.

Я собрал конструкцию заново. И как только последняя стихия заняла своё место в конструкции, комиссия ударила.

Не по очереди, как можно было ожидать, нет. Разом, словно по негласной команде. Четверо из пяти экзаменаторов — все, кроме Павла Константиновича, который был наблюдателем, — одновременно выпустили стихийные импульсы.

Воронцов ударил землёй. Пол подо мной дрогнул — волна вибрации прокатилась от стены к стене, и мои земляные столбы качнулись, как деревья в бурю. Трещина побежала по замковому камню арки.

Штатный экзаменатор в очках — огнём. Не прямое пламя, а тепловая волна: плотная, невидимая, удушающая. Температура вокруг конструкции подскочила, мой огненный контур начал разбалтываться — внешний жар нарушал внутренний баланс.

Второй штатный — воздухом. Двойной удар: порыв ветра в лицо и одновременно — вакуумный карман справа, который начал высасывать мою воздушную спираль, как пылесос.

Зимин ударил водой. Импульс был тонкий, точный — не грубая сила, а хирургическое вмешательство. Он направил водяной поток прямо в стык между моим щитом и земляным основанием — туда, где я дважды за первое задание делал коррекцию. В слабое место, Зимин его заметил.

Четыре удара обрушились одновременно по всем четырём стихиям конструкции, и та дрогнула — вся разом, как корабль, по которому ударила волна. На секунду мне показалось, что всё вот-вот рухнет — прямо сейчас, не продержавшись и десяти секунд.

Руки сработали раньше мозга. Земля — укрепить основание, добавить массу, заделать трещину в замковом камне. Огонь — перестроить контур, вывести баланс, компенсировать внешний жар снижением собственной температуры. Воздух — перенаправить спираль, замкнуть вакуумный карман встречным потоком. Вода — усилить щит на стыке, перелить давление с проблемного участка на соседние.

Конструкция устояла. Дрожала, вибрировала, стонала — но устояла.

Помехи не прекращались. Воронцов добавил — передо мной прошла вторая волна вибрации, гораздо сильнее первой. Пол под ногами ходил ходуном, как палуба в шторм. Я расставил ноги шире, упёрся и удержал земляные столбы. Трещина поползла снова, я её залатал.

Двадцать секунд. Штатный экзаменатор в очках поменял тактику — вместо тепловой волны швырнул три огненных шара. Маленькие, точные, направленные в разные точки моего контура. Я погасил два, третий пробил контур, и огонь мигнул — всего на полсекунды. Полсекунды, в которые воздушная спираль, лишённая теплового потока, начала замедляться.

Компенсация! Воздух — ускорить вращение за счёт собственного резерва. Огонь — восстановить контур, закрыть пробоину. Три движения одновременно, три стихии, три коррекции за секунду.

Тридцать секунд.

Зимин ударил снова — на этот раз с хитрецой. Не одиночный водяной импульс, а двухстихийный: вода и земля одновременно. Грязевой поток, тяжёлый и вязкий, ударил в основание моей конструкции снизу.

Я почувствовал, как мой водяной щит дрогнул — чужая вода тянула его, как магнит тянет железо. Резонанс. Зимин использовал частотный резонанс, чтобы раскачать мой щит изнутри. Военная техника, не академическая. Грязный приём — но эффективный. О таких моментах и предупреждал Барсуков, к таким он меня и готовил.

Я переключил щит с пассивного удержания на активное течение. Чужой поток вошёл в мой щит и растворился в нём, как ручей растворяется в море. Щит качнулся, но устоял.

Сорок секунд.

Резерв сгорал быстро — каждая компенсация стоила энергии, каждая коррекция отнимала силы. Я чувствовал, как запас тает — ещё не катастрофически, но ощутимо.

Сорок пять. Воронцов и штатные экзаменаторы усилили давление. Три помехи одновременно: вибрация, огненные шары, воздушные порывы. Я парировал — быстро, жёстко, на пределе. Конструкция тряслась, как дом в землетрясение, но держалась. Трещины появлялись и заделывались, огонь мигал и восстанавливался, вода подтекала и уплотнялась.

Пятьдесят секунд. Десять секунд до минимума. Десять секунд — и задание выполнено. Каждая секунда — как шаг по канату над пропастью. Один неверный — и вниз.

Пятьдесят пять…

И в этот момент Зимин поднялся с кресла.

Остальные экзаменаторы сидели — работали с места, посылая импульсы из кресел, из-за барьера. Но Зимин — встал и вышел из-за барьера прямо ко мне.

Я увидел, как его руки пришли в движение. Пальцы сложились в конфигурацию, которую я узнал мгновенно и от которой внутри всё похолодело.

Четырёхстихийное боевое заклинание. Не помеха — удар. Не проверка — атака. Земля, огонь, воздух, вода — все четыре стихии, сплетённые в единый разрушительный импульс. Девятый ранг, боевой офицер, кавалер Георгия.

Заклинание сорвалось с его рук — и полетело прямо в мою конструкцию.

Время словно замедлилось.

Четырёхстихийное заклинание Зимина летело в мою конструкцию с той неотвратимой размеренностью, с которой падает нож гильотины. Я видел его: плотный сгусток энергии, в котором переплетались все четыре стихии — земляная тяжесть, огненный жар, воздушный вихрь, водяной напор. Не четыре отдельных импульса — единый снаряд, в котором каждая стихия усиливала другую.

Боевое заклинание девятиранговика. Полковник Зимин не шутил.

У меня была всего секунда, чтобы отреагировать. Мозг работал на предельной частоте, перебирая варианты с невероятной быстротой.

Защищаться? Нет. Конструкция — не щит. Она не предназначена для отражения атак. Она предназначена для удержания. Значит — удержать. Нужно не отбить удар, а принять его. Поглотить, распределить нагрузку по всем четырём стихиям.

Я стиснул зубы и вложил всё, что у меня оставалось, в одно мгновение.

Землю — уплотнить. Столбы арки стали толще, плотнее, монолитнее. Камень сжался, как кулак, повышая плотность. Замковый камень — по которому трещина ползла уже дважды — я укрепил двойным слоем, вбив в него остатки земляного резерва.

Огонь — сфокусировать. Рассеянная дуга над аркой сжалась в тонкую, раскалённую нить — вдвое горячее, вдвое плотнее.

Воздух — закрутить. Спираль циркуляции ускорилась, витки сжались, вращение стало бешеным. Кокон превратился из оболочки в почти что центрифугу — любой внешний импульс, попавший в спираль, будет закручен и рассеян.

Вода — и вот здесь я сделал то, чему не учил Барсуков. То, что пришло не от тренировок, а от полутора веков интуиции. Вместо того чтобы укреплять щит, я сделал его текучим. Совсем текучим — не рекой, а водоворотом. Воронкой, которая не отталкивает удар, а втягивает его, закручивает и гасит внутри себя.

Заклинание Зимина ударило.

Пол под ногами качнулся, стены зала загудели, защитный барьер вокруг арены полыхнул голубым. Где-то в глубине здания, кажется, зазвенело стекло.

Удар пришёлся по всей конструкции разом. Земляные столбы треснули — не по поверхности, а глубоко, до основания. Огненная нить мигнула и едва не погасла. Воздушная спираль сбилась с ритма, витки разошлись. Водяной щит — мой водоворот — принял на себя основную массу удара и завертелся бешено, как волчок.

Конструкция… просела. Не рухнула — просела. Как дом, у которого подкосились стены, но фундамент ещё держит. Арка наклонилась, огонь мерцал, воздух хрипел, вода бурлила.

Держать!

Я держал. Не думая, не считая, не анализируя — просто удерживал контуры. Каждая мышца, каждый нерв, каждый энергетический канал был натянут до предела. Руки дрожали — мелко, часто, как струны, по которым ударили слишком сильно.

Секунда. Две. Три…

Заклинание Зимина было сильным — но не бесконечным. Оно было не потоком энергии, а разовым импульсом, пусть и чудовищной мощности. Импульс — это волна. Волна бьёт — и уходит. Нужно пережить удар, а потом быстро восстановить то, что осталось.

Кажется, у меня получилось.

На четвёртой секунде давление начало ослабевать. Заклинание израсходовало свою энергию, разбившись о мою конструкцию, как волна о волнорез. Не бесследно — волнорез потрескался, покосился, едва стоял. Но всё же устоял.

Я начал восстановление. Быстро, судорожно, латая дыры. Некрасиво, неаккуратно, но эффективно. Земля — выправить столбы, залатать трещины. Огонь — раздуть нить обратно в дугу. Воздух — вернуть ритм спирали. Вода — успокоить водоворот, перевести обратно в щит.

Пять секунд. Шесть. Семь…

Конструкция выпрямилась. Медленно, неуклюже, как боксёр, встающий после нокдауна. Не такая ровная, как до удара, не такая стабильная — но стоящая. Живая, крепкая.

Я отпустил её — контролируемо, по элементам. Как в первом задании, только руки дрожали сильнее, а дыхание стало хриплым.

В зале воцарилась тишина.

Я стоял в центре арены, мокрый от пота, с гудящей головой и пульсом за сотню. Руки висели вдоль тела, пальцы подрагивали. Резерва у меня осталось — процентов на тридцать пять, может, тридцать. Тело ныло, как после длинного забега.

Зимин стоял в трёх шагах от барьера. Смотрел на меня — спокойно, невозмутимо и молча. Потом он медленно кивнул, повернулся, прошёл за барьер и сел обратно в кресло.

Видимо, этот этап я всё же прошёл.

Воронцов выждал небольшую паузу. Достаточно, чтобы я перевёл дух, но, увы, недостаточно, чтобы восстановиться.

— Третий этап, Александр Васильевич, — произнёс он. — Разрушение. Перед вами будут возведены три четырёхстихийные конструкции возрастающей сложности. Ваша задача — разрушить каждую из них четырёхстихийным заклинанием. На каждую конструкцию даётся не более трёх попыток и не более тридцати секунд общего времени. Заклинание разрушения должно задействовать все четыре стихии одновременно.

Он кивнул второму штатному экзаменатору — бритому, крепкому, с загорелым лицом.

Тот поднялся, вышел в зал и встал напротив меня. Руки пришли в движение. Бывший полевой маг работал быстро: десять секунд — и перед нами выросла четырёхстихийная конструкция. Не арка, как моя, а куб: земляные стены, огненная сердцевина, воздушная прослойка, водяная оболочка. Стандартная экзаменационная конструкция, средней прочности.

— Первая конструкция, — объявил Воронцов. — Приступайте.

Я оценил цель. Куб стоял ровно, стихии были сбалансированы, но без излишнего усиления. Конструкция восьмого ранга — крепкая, но не запредельная. Как замок с хорошим засовом, но без дополнительных запоров.

Нужно разрушить её четырёхстихийным ударом. Все четыре стихии одновременно — это ключевое условие. Нельзя просто сломать землю или погасить огонь по отдельности. Нужен единый импульс, в котором каждая стихия работает синхронно.

Я собрал заклинание. Земля — ударная волна, направленная в основание. Огонь — термический импульс, бьющий в сердцевину. Воздух — вакуумный хлопок, вырывающий прослойку. Вода — давление, сжимающее оболочку.

Четыре стихии, сплетённые в одно. Как четыре нити, скрученные в канат.

Я выпустил заклинание.

Удар был точным. Не мощным — точным. Я бил не в лоб, а в стык между земляной стеной и водяной оболочкой — туда, где два элемента соединялись. Слабое место любой конструкции — стыки. Ювелир это знает лучше, чем кто-либо.

Конструкция экзаменатора вздрогнула. Стык лопнул, водяная оболочка хлынула внутрь, огненная сердцевина зашипела от контакта с водой, воздушная прослойка схлопнулась, земляные стены просели — и куб развалился. Обломки осели на пол с глухим стуком.

Ха, с первой попытки! Секунд за двенадцать.

Экзаменатор бросил на меня короткий взгляд и начал возводить вторую конструкцию. На этот раз он работал дольше. Добавил усиление на стыках — видимо, учёл, куда я бил в первый раз. Конструкция получилась плотнее, массивнее. Не куб — сфера: ни углов, ни рёбер, ни очевидных слабых мест.

— Вторая конструкция. Приступайте.

Я ударил — тем же четырёхстихийным заклинанием, в ту же точку, проверяя реакцию конструкции. Удар скользнул по поверхности, как молоток по гладкому камню: огненный контур треснул, водяная оболочка прогнулась, но земля и воздух удержали. Конструкция пошла рябью, но устояла.

У меня в запасе было ещё две попытки и секунд двадцать времени.

Я перестроил заклинание. Убрал боковой удар, он бесполезен против сферы. Вместо этого нужно давление. Со всех сторон одновременно: земля сжимает, огонь раскаляет, воздух выкачивает, вода просачивается. Не молоток — пресс.

Я перестроил стихии в заклинании и выпустил их.

Сфера загудела. Давление нарастало — я видел, как поверхность конструкции пошла волнами, словно стенки воздушного шара, который сжимают руками. Земля трещала, огонь мерцал, воздух свистел. Водяная оболочка начала протекать — моя вода просачивалась внутрь, разъедая связки между стихиями.

На двадцать третьей секунде сфера лопнула. Не развалилась — именно лопнула, и я едва успел пригнуться от пролетевшего над головой осколка. Элементы разлетелись в стороны, барьер полыхнул, поглощая остатки конструкции.

Со второй попытки. Двадцать три секунды из тридцати. Неплохо пошло!

Экзаменатор кивнул и шагнул назад, уступая дорогу поднявшемуся со своего места… Зимину.

Разумеется, Зимин, кто же ещё… Третья конструкция — самая сложная, и поставить её должен был сильнейший. А сильнейшим в этой комиссии был не Воронцов — был Зимин. Не зря же его сюда притащили.

Зимин работал молча, сосредоточенно. Его конструкция росла перед моими глазами — и с каждой секундой я понимал всё яснее: это не экзаменационная задача. Это — вызов.

Зимин возвёл нечто, чему я не сразу подобрал название. Четырёхгранная пирамида — но с вогнутыми гранями и скрученным основанием. Стихии в ней переплетались не послойно, как в стандартных конструкциях, а спирально — каждый элемент прорастал сквозь другой, как корни дерева прорастают сквозь камни. Земля была не основанием, а каркасом. Огонь — не сердцевиной, а связующим элементом. Воздух и вода — не оболочками, а прожилками, пронизывающими всю структуру.

Военная конструкция. Одна из тех, какие используют для защиты укреплений и командных пунктов.

И создана она была на верхнем силовом пределе восьмого ранга. Ещё чуть-чуть — и это был бы девятый, и разрушить её мог бы только девятиранговик.

Зимин отступил и посмотрел на меня. Без злости, без снисхождения, без провокации. Просто посмотрел — как мастер, положивший перед учеником задачу и ожидающий решения.

Он был здесь не для того, чтобы завалить меня. Он был здесь для того, чтобы доказать: если Фаберже получит восьмой ранг досрочно, по распоряжению великого князя, — этот ранг будет настоящим. Не подарком, не одолжением, не послаблением. Чтобы любой скептик захлопнул рот и не посмел обвинить великого князя в фаворитизме.

Зимин легитимизировал экзамен. И цена этой легитимности — конструкция, стоявшая передо мной.

— Александр Васильевич, — обратился Воронцов, — приступайте.

Тридцать секунд. Три попытки. И мой магический резерв, который таял, как весенний лёд.

Я собрал четырёхстихийное заклинание — то же, что использовал против сферы. Давление со всех сторон, пресс, сжатие. Вложил всё, что мог, и выпустил.

Удар обрушился на пирамиду — и… ничего. Совсем ничего. Заклинание ударило в спиральную структуру, прокатилось по переплетённым стихиям, как вода по маслу, — и рассеялось. Конструкция Зимина даже не дрогнула.

Пирамида стояла как стояла: монолитная, спокойная, насмешливая в своей неуязвимости.

Девять секунд потрачено. Двадцать одна осталась. Две попытки.

Я стиснул зубы. Думай. Не бей — думай. Грубая сила не работает. Давление не работает. Спиральная структура гасит внешнее воздействие, распределяя его по всему объёму. Как пружина — чем сильнее давишь, тем сильнее она сопротивляется.

Пружина! Вот оно.

Резонанс. Тот самый приём, который Зимин использовал против меня двадцать минут назад. Частотный резонанс, который раскачивает конструкцию изнутри, а не снаружи. Он использовал его против моего водяного щита — и я запомнил. Не просто запомнил — проанализировал и понял принцип. Если конструкция — пружина, то не нужно давить на неё. Нужно раскачать — найти собственную частоту и бить в такт.

Я изменил структуру заклинания. Это должен быть не совсем удар, а пульсация. Четырёхстихийная, ритмичная, нарастающая. Земля — низкочастотная вибрация. Огонь — пульсирующий жар. Воздух — ритмичные толчки. Вода — волна, бьющая с нарастающей амплитудой.

Я бил и слушал. Бил — и считал. Искал частоту, как ювелир, который простукивает камень, ища трещину, и по звуку определяет, где слабина.

Пирамида загудела. Резонанс нашёлся, частота совпала. Вибрация прокатилась по спиральной структуре, как дрожь по телу. Земляной каркас заскрипел, огненные связки замигали. Воздушные прожилки завибрировали, сбивая ритм. Водяные вкрапления вздулись пузырями…

Конструкция Зимина треснула. Одна трещина — тонкая, как волос…

Но конструкция не рухнула, зараза такая! Она оказалась достаточно гибкой, чтобы погасить резонанс, прежде чем он стал разрушительным. Пружина прогнулась — но не сломалась.

— Десять секунд! — предупредил Воронцов.

Резерв был на исходе. Я чувствовал дно — то самое ощущение, когда стихийная энергия уже не течёт, а сочится по капле.

Девять секунд. Осталась одна попытка.

Я вложил в неё всё. Не остаток резерва, а весь остаток: до капли, до искры, до последнего дуновения. Четыре стихии, сплетённые не в удар и не в пульсацию, а в нечто третье. То, чему я не знал названия.

Резонанс — но не внешний. Внутренний. Я не раскачивал конструкцию Зимина — я проник в неё. Мои стихии вошли в его стихии через трещину, как ключ входит в замок. Земля — в его земляной каркас. Огонь — в его огненные связки. Воздух — в его воздушные прожилки. Вода — в его водяные вкрапления…

Я усилил поток оставшихся стихий и… разорвал её, как лёд разрывает полную бутылку в морозильнике.

Пирамида Зимина замерла на мгновение — и рассыпалась. Не лопнула, не развалилась — именно рассыпалась, как замок из песка, из которого вынули центральную башню. Стихии, лишённые связей, осели на пол — камнем, паром, дуновением, влагой.

— Двадцать восемь секунд!

Я успел. Успел за две секунды до конца.

Я опустил руки. Тело качнулось — вперёд, назад, как маятник. Ноги ещё держали, но стали ватными. Дыхание сбилось и стало рваным, хриплым, а сердце колотилось, как у напуганной птицы. Перед глазами плыли тёмные круги.

Зимин стоял у обломков своей конструкции и смотрел на меня. Лицо его не изменилось, осталось всё таким же бесстрастным и непроницаемым. Но в глазах — я мог поклясться — мелькнуло нечто. Не удивление. Не восхищение. Признание. Тихое, почти незаметное признание одного профессионала другим.

Он кивнул, уже второй раз за экзамен. И, повернувшись, сел в кресло.

— Практическая часть экзамена завершена, — голос Воронцова донёсся до меня как через толщу воды. — Комиссия удаляется для совещания. Ожидайте в зале.

Пять кресел опустели. Экзаменаторы поднялись и вышли через боковую дверь. Павел Константинович последовал за ними. Дверь закрылась.

Я остался один.

Вокруг меня развернулась картина разрушения — трещины на плитах, деактивированные барьеры. И тишина. Только в ушах гремел — собственный пульс, который никак не хотел успокаиваться.

Я сделал шаг — и мир качнулся. Я остановился, выдохнул. Подождал, пока головокружение пройдёт, и посмотрел вниз.

На серых плитах пола алели две капли. Кровь снова пошла носом. Вовремя, чёрт возьми!

Как тогда, на тренировке — когда Барсуков приказал три дня отдыхать. Тот же симптом: критическая перегрузка стихийных каналов. Тело справилось, но на самом пределе. Ещё одно заклинание — и каналы могли бы не выдержать.

Я достал из кармана платок и прижал к носу. Кровь остановилась быстро, но это был сигнал. Тело прекрасно послужило мне и выдержало экзамен, но теперь требовало заслуженного отдыха.

Я убрал платок и вытер пол, а затем сел здесь же — прямо посреди зала, скрестив ноги. Закрыл глаза и дышал, восстанавливаясь. Пульс понемногу замедлялся, головокружение отступало. Тёмные круги перед глазами таяли.

Минуты тянулись, как расплавленный металл.

Я не считал минуты, не пытался угадать, о чём совещается комиссия. Просто сидел и дышал. Потому что всё, что зависело от меня, — уже было сделано. Теперь слово за ними.

Наконец, боковая дверь открылась.

Я поднялся — быстро, ровно, без покачиваний. Тело уже слушалось. Не идеально, но слушалось.

Пять человек вернулись и заняли свои места. Воронцов остался стоять с листом бумаги в руках.

— Решение экзаменационной комиссии. По результатам практического экзамена, проведённого в усиленном составе по распоряжению его императорского высочества великого князя Алексея Николаевича, комиссия единогласно постановляет: присвоить Александру Васильевичу Фаберже восьмой магический ранг.

Единогласно!

Все пятеро — включая Зимина.

Я не вздрогнул, не закричал от радости и даже не улыбнулся. Сил на эмоции не осталось. Лишь слегка склонил голову:

— Благодарю почтенных членов комиссии.

— Поздравляю, Александр Васильевич, — Воронцов сложил лист. — Документы о присвоении ранга будут подготовлены в течение трёх рабочих дней. Знак нового ранга — получите в канцелярии.

Он протянул руку, и я пожал её — крепко, хотя пальцы ещё немели. Потом обменялся рукопожатиями со штатными экзаменаторами. Зимин подошёл последним и пожал мне руку коротко, крепко, без лишних слов.

— Хороший разрушающий приём, — произнёс он. — С внутренним резонансом. Где учились?

— Подсмотрел у вас принцип, — ответил я.

Зимин посмотрел на меня — долго, пристально. Потом уголок его рта чуть дрогнул — первое и, вероятно, единственное проявление эмоции за весь экзамен.

— Наглец, — сказал он. Без злости, без укора. Скорее — с одобрением.

Адъютант великого князя Павел Константинович подошёл последним.

— Его императорское высочество будет доволен, — сказал он тихо. — Поздравляю, Александр Васильевич. Вы оправдали доверие.

Я поблагодарил его и повернулся к выходу. Осталось дойти до машины, а там можно будет рухнуть на заднее сидение и отключиться до самого дома.

У двери я поднял голову.

Наверху на галерее второго яруса — узком балконе, опоясывавшем зал под куполом, — стоял Барсуков. Он смотрел на меня сверху вниз, скрестив руки на груди. Когда наши взгляды встретились, он кивнул.

Я кивнул в ответ и всё же выдавил из себя усталую улыбку.

Впервые за месяц я проснулся в полдень.

Тело приняло решение за меня: будильник прозвенел в семь. Не приходя в сознание, я выключил его, перевернулся на другой бок — и провалился обратно в долгожданный целебный сон. Без сновидений, без тревоги, без привычного ощущения, что снова нужно вставать, куда-то бежать и непременно успеть, иначе всё рухнет. Просто темнота и покой.

Стихийные каналы благодарно приходили в норму, как и отдохнувшие мышцы после долгого напряжения. Давление в висках, преследовавшее меня всю последнюю неделю, исчезло. Руки не дрожали. Голова была ясной и лёгкой, и магическое «похмелье» понемногу отступало.

За завтраком, который был для домочадцев обедом, собралась вся семья.

Марья Ивановна, узнав, что «Александр Васильевич наконец-то изволили выспаться», приготовила для меня стол, достойный именин: мои любимые блины-налистники с творогом и сметаной, каша, варёные яйца, свежий хлеб, масло и неизменные пирожки. Кухарка стояла рядом и лучилась удовлетворением.

Семья же за обе щёки уплетала щи и картофельное пюре с биточками. Голод у родни был зверский, что говорило об активной работе.

— Отец, — сказал я, намазывая масло на хлеб, — после трапезы я хотел бы заглянуть в мастерскую. Посмотреть, как дела с парюрой для Абрикосовой, проверить наработки по тому военному заказу…

Не дав мне договорить, Василий поднял руку — жест, который я видел у него, когда он останавливал подмастерьев, лезущих к верстаку без разрешения.

— Нет, Саша, — отрезал он. — Ты отдыхаешь. У меня в мастерской есть Воронин и Егоров, и они прекрасно справляются. Парюра — на мне. Военный заказ — под контролем. Ты в ближайшее время мне не нужен.

Вот это новости!

— Но…

— Саша, — отец строго посмотрел на меня, и я понял, что спорить будет трудно. — Ты вчера едва не залил кровью экзаменационный зал Ранговой комиссии. Барсуков всё видел и позвонил мне. Он рекомендовал минимум неделю без стихий. Так что ты будешь отдыхать. Это не просьба, сын. Это приказ главы семьи.

Я повернулся к Лене в надежде найти союзницу.

— Могу помочь с организацией приёма. Рассадка гостей на банкете, меню, логистика…

Сестра оторвалась от телефона, на котором листала новости, и посмотрела на меня с выражением, которое я видел у неё, когда кто-то пытался вмешаться в идеально выстроенный процесс.

— У меня два новых помощника, Саша. Оба, стоит отметить, толковые. Один координирует поставщиков, второй ведёт переписку с гостями. Виктория Сабурова работает с декораторами. Всё идёт по графику, всё под контролем. Спасибо, конечно, но если ты влезешь сейчас, ты только собьёшь мне систему. А я лишь недавно всё наладила…

— Матушка? — обратился я к Лидии Павловне, как к последней инстанции. На неё была вся надежда.

Она улыбнулась с обезоруживающей мягкостью и положила приборы.

— Эскизы для Шуваловой я закончила вчера. Встреча с графиней назначена на следующую неделю. Репетиция с Леной у нас завтра. Мне ты тоже пока не нужен, родной. Отдыхай с чистой совестью.

Я обвёл взглядом стол. Да они все сговорились!

Отец был невозмутим и твёрд. Мать едва заметно улыбалась, а Лена уткнулась обратно в телефон, делая вид, что происходящее вообще её не касалось. Марья Ивановна ловким движением положила мне на тарелку ещё один пирожок.

Меня только что отстранили от всех дел. Единогласно. Без права апелляции!

У Александра Фаберже, одного из самых молодых обладателей восьмого магического ранга, сына победителя Императорского конкурса, наследника ювелирной династии… впервые за несколько месяцев образовались выходные.

И я понятия не имел, что делать с этим свободным временем.

Семья разошлась по кабинетам, причём так быстро, словно они боялись, что я упаду кому-нибудь из них на хвост. Отец отправился в мастерскую. Мать — наверх к художникам, а Лена — в свой кабинет за компьютер и к бесконечным спискам.

Марья Ивановна откланялась и позвала своих девиц, чтобы убрали со стола. Штиль невозмутимо читал газету в холле, попивая чай.

Я остался в одиночестве и пересел на диван в гостиной с чашкой остывшего кофе и ощущением, что у меня внезапно отняли руль на полном ходу.

Все последние месяцы я жил как сжатая пружина. Конкурс, скандал, суд, тренировки, экзамены, мёртвый камень, заговорщики, допросы, дворянство. Каждый день — аврал, каждый час — решение, каждая минута — действие. И вдруг… ничего.

Свободное, будь я проклят, время.

Свободное время — худший враг деятельного человека. Хуже мёртвых камней, хуже заговорщиков, хуже экзаменаторов девятого ранга. С камнями и экзаменаторами понятно, что делать. Есть задача, есть решение, есть результат. А что делать трудоголику со внезапно освободившимся временем — загадка посложнее.

Тренироваться мне было нельзя. Никакой магии минимум неделю, это я и без Барсукова понимал. Значит, и над артефактами работать не получится — любая серьёзная ювелирная работа с камнями требовала стихий.

Завалиться к Денису — не вариант: тот был на службе до позднего вечера, Департамент не знал выходных. Гулять по Петербургу? Можно, но одному — скучно, а компанию найти не так-то просто. Клиентов у меня было много, а друзей — маловато.

— Вот же задачка, — вздохнул я и залпом допил остывший кофе.

Оставалось одно — рисовать эскизы новых артефактов и украшений. Карандаш и бумага стихий не требовали, а идеи, копившиеся в голове последние недели, просились наружу.

Новая серия модульных браслетов, например. Концепция артефактного кольца с четырёхстихийным контуром — для военного заказа. Эскиз серёг для Аллы — с аквамаринами, в той технике, которую…

Телефон завибрировал на столе так сильно, что чашка с блюдцем задребезжали.

Я посмотрел на экран и не сдержал улыбки. Сообщение от Аллы Самойловой. Неужели мысли всё же имели свойство материализовываться?

«Добрый день, Александр Васильевич, — прочитал я. — Поздравляю с блестящей сдачей экзамена. Новость уже облетела весь Петербург! Сегодня вечером состоится торжественное открытие литературного музея князей Волконских на Мойке, 12. У меня есть дополнительный пригласительный. Если вы свободны — буду рада вас видеть…»

Нет, магия точно выходит за рамки стихий.

Мойка, 12… Дом, где жил и скончался поэт Пушкин. Владельцы здания, князья Волконские, давно решили превратить его в публичный музей. Несколько лет шли работы, и вот, наконец-то проект был готов.

Почему бы и нет?

Событие культурное, светское, абсолютно приличное. Идеальный повод для встречи с Аллой на публике: литературный вечер, сотня гостей, фуршет. Никаких поводов для сплетен. Просто два знакомых человека оказались на одном мероприятии.

Алла тоже думала на ход вперёд, за что я всё больше уважал девушку.

Я набрал ответ:

«С благодарностью принимаю ваше приглашение, Алла Михайловна».

Телефон снова моргнул:

«Мой курьер привезёт пригласительный через час».

Кажется, вынужденный выходной может оказаться не таким уж бессмысленным…

К половине шестого я был готов. Тёмно-синий костюм — не парадный, но достаточно элегантный для светского мероприятия. На лацкане красовался знак восьмого ранга, полученный в канцелярии Ранговой комиссии. Новенький, блестящий, непривычно тяжёлый. Или мне казалось, что тяжёлый — после того, что пришлось вынести, чтобы его получить.

Лена перехватила меня в коридоре — как всегда, с блокнотом.

— Куда собрался?

— Открытие литературного музея на Мойке у князей Волконских.

Сестра приподняла бровь, но быстро прикинула, что к чему, и хитро улыбнулась.

— Алла пригласила?

Я не ответил, но и не нужно было. Лена читала меня, как раскрытую книгу.

— Правильно, — сказала она. — Светский выход нового дворянина — верный ход. Покажись, познакомься, произведи впечатление. И передай Алле Михайловне мои наилучшие пожелания.

— Непременно.

— И, Саша…

— Да?

— Серьги, которые ты для неё рисовал в блокноте на прошлой неделе… Прости, я случайно подглядела. С аквамаринами, каплевидные, в оправе-лепестке. Красивая работа. Они же для неё, да?

Я посмотрел на сестру. Лена улыбалась — открыто, без деловой хищности. Просто как сестра, которая радуется за брата. Излишне любопытная сестра…

— Да, это один из вариантов. У Аллы именины через месяц. А, как известно, лучший подарок — тот, что ты сделал своими руками.

— Особенно если ты — потомственный ювелир, — хихикнула девушка. — Иди уже. Но не задерживайся допоздна — завтра утром у нас примерка платьев для приёма, понадобится мужская оценка.

Штиль подал машину к подъезду. До Мойки было рукой подать — каких-то десять минут пешком, но на подобные мероприятия прибывать на своих двоих было не принято.

А жаль. Потому что мы застряли в пробке на узкой набережной, и вместо десяти минут проторчали на участке все двадцать.

Петербург, впрочем, вовсю наслаждался коротким северным летом. Прохожие гуляли вдоль набережных под крики чаек и зазывал, приглашавших туристов покататься по рекам и каналам. Кафе выставили столики на тротуары, солнце висело ещё высоко — белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень.

Наконец, Штиль остановился перед зданием номер двенадцать на набережной Мойки.

Дом, знакомый каждому образованному человеку в империи. Жёлтый фасад, белые колонны, скромные ворота во двор… Здесь Александр Сергеевич Пушкин провёл последние месяцы жизни. Здесь писал, здесь принимал гостей, здесь умирал после той злополучной дуэли. Эти строгие стены помнили и зенит и закат солнца русской поэзии.

Князья Волконские всё-таки сделали благое дело — пусть теперь гимназисты бесплатно смотрят на кабинет, в котором работал Пушкин, а студенты пишут научные работы, опираясь на живые источники.

А ещё всякое благое дело в Петербурге служило поводом устроить светский раут.

У ворот стояли распорядители в тёмных костюмах. Я предъявил пригласительный — плотную карточку из кремовой бумаги с гербом Волконских и золотым тиснением. Распорядитель кивнул и пропустил меня во двор.

— Прошу, Александр Васильевич…

Двор украсили в честь открытия. Гирлянды из бумажных фонарей — белых и золотых — тянулись от стены к стене. Вдоль аллеи стояли сервированные для фуршета столики: с шампанским и закусками Оркестр на верхнем ярусе играл классику. Запах летних цветов смешался с ароматом духов и шампанского.

Публика, впрочем, собралась интересная. Были здесь и академики в сюртуках с орденами, и литераторы в причудливых поношенных сюртуках, дамы в вечерних платьях, военные в мундирах, чиновники в штатском. Дворяне, меценаты, издатели, журналисты… Сотни полторы человек — достаточно для камерной атмосферы, но не слишком много для толкотни.

Я взял бокал шампанского у стола и обвёл двор взглядом.

Аллы уже была здесь.

Она стояла у фонтана в центре двора. На ней было тёмно-изумрудное платье с открытыми плечами длиной до щиколоток. Простое по крою, но именно эта простота подчёркивала то, что не нуждалось в украшениях. Волосы девушка собрала в высокую причёску, открывая шею. На шее блестела тонкая золотая цепочка с кулоном. Серьги — маленькие капельки, с зелёными камнями. Не наши — я бы узнал.

Несмотря на всю скромность наряда, выглядела Алла так, что у меня на миг перехватило дыхание.

В этот момент Алла заметила меня и сдержанно улыбнулась. Однако глаза — глаза улыбались по-настоящему.

Я подошёл и поклонился — формально, как того требовал этикет.

— Алла Михайловна. Благодарю за приглашение.

— Александр Васильевич, — она протянула руку для приветствия. — Рада, что вы смогли прийти. Позвольте представить вас моим знакомым.

Мы влились в группу стоявших у фонтана с бокалами. Алла представляла каждого и явно чувствовала себя в светском обществе как рыба в воде. В отличие от меня. Я все эти светские рауты не особо любил, хотя и признавал их пользу для дела.

— Моя добрая подруга, графиня Ольга Дмитриевна Ростовцева, — представила Алла.

Это была девушка лет двадцати пяти, рыжеволосая, с веснушками и живыми серыми глазами. Из тех, кого называют обаятельными и харизматичными, а не красотками, — но обаяние порой ценнее красоты.

— Очарован, — я слегка поклонился девушке.

— А это княжна Анна Сергеевна Дулова, — продолжала Алла.

Тоненькая брюнетка с бледным лицом и тёмными глазами слегка склонила голову. Глазищи у неё были и огромные. Пожалуй, самые большие из всех, что я видел за обе жизни. И в них читалась та особая меланхоличная поэтичность, которую петербургские барышни так отчаянно любили.

— Ротмистр Голицын, адъюнкт Академии художеств Перовский, надворный советник Куприянов…

Полезное общество. Имена я запоминал мгновенно — привычка, выработанная за полтора века общения с клиентами, партнёрами и врагами.

— Фаберже? — графиня Ростовцева оживилась. — Те самые Фаберже? Которые выиграли конкурс?

— Те самые, — улыбнулся я.

— Боже мой! — она повернулась к Дуловой. — Анна, это тот самый Фаберже! Помнишь, мы читали в «Петербургских ведомостях»? Яйцо с драконом, орден Святой Анны, дворянство…

Княжна Дулова уставилась на меня огромными глазами, и в них мелькнул интерес, который не имел ничего общего с меланхолией.

— Это правда, что вы получили восьмой ранг в двадцать три года? — спросила она. — Об этом сегодня говорит весь город.

— Правда, — подтвердил я. — Но слукавлю, если скажу, что экзамен дался мне легко.

— Легко! — Ростовцева рассмеялась. — Это прелестный ответ. Обычно мужчины хвастаются подвигами, а вы явно не стремитесь красоваться перед дамами… Алла, где ты его нашла?

Алла лишь улыбнулась и сделала глоток игристого.

Вопросы посыпались на меня, как горох из порванного мешка. О конкурсе, о яйце с драконом, о мастерской, о семье.

Графиню Ростовцеву интересовало, можно ли заказать браслет. Княжну Дулову — как работают стихийные контуры в ювелирных изделиях. Ротмистра Голицына — художественная составляющая работ Фаберже, и не слышал ли я о выставке современного прикладного искусства.

Я отвечал — легко, с юмором, дозируя информацию. Не слишком много — чтобы не выглядеть хвастуном. Не слишком мало — чтобы не казаться скрытным. Золотая середина, которую прошлый опыт придворного общения позволял нащупать безошибочно.

Фамилия Фаберже работала. Конкурс, орден, грядущее дворянство, восьмой ранг в двадцать три — всё это складывалось в образ, который притягивал людей. Не потому, что я был особенным — потому что история была особенной. Купеческая семья, поднявшаяся до дворянства мастерством и упорством. Это восхищало одних и раздражало других — но никого не оставляло равнодушным.

Алла стояла рядом — близко, но не слишком. Она не вмешивалась в разговор, не перетягивала внимание на себя, не демонстрировала близости. Просто была рядом. И этого было достаточно.

Постепенно круг общения расширился. Графиня Ростовцева представила меня своему дяде — сенатору Ростовцеву, пожилому мужчине с пышными бакенбардами. Сенатор оказался коллекционером антикварных часов и, узнав, что я — Фаберже, немедленно начал расспрашивать о возможности заказать каминные часы с артефактными элементами.

Через него я познакомился с советником Куприяновым из Министерства финансов — сухим, педантичным чиновником, который интересовался артефактными системами безопасности. Затем — с князем Волконским, хозяином вечера, который выразил желание заказать несколько ювелирных изделий для коллекции.

Через час я обнаружил, что внутренний карман моего пиджака был набит визитками, как кошелёк купеческого сынка — купюрами. И что устал от разговоров больше, чем от экзамена.

Я отошёл к боковому входу — передохнуть, выпить чистой воды и побыть минуту в тишине. Вечерний свет ложился на стены двора, на мраморную статую фонтана, на лица гостей. Оркестр заиграл Моцарта. Шампанское искрилось в бокалах. А цветы на клумбах пахли так дивно, что хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться моментом.

Алла подошла — тихо, как подходят люди, которые чувствуют, когда ты хочешь побыть один, но всё равно подходят, потому что знают, что их не прогонят.

— Устали? — спросила она.

— Немного. Вчерашний экзамен даёт о себе знать.

Самойлова улыбнулась.

— Вы прекрасно держитесь. Оля Ростовцева в восторге. Дулова, кажется, влюбилась. Впрочем, она у нас натура увлекающаяся, хотя все её увлечения остаются исключительно платоническими… А дядюшка Оли уже, наверное, поручил своему секретарю прошерстить все каталоги часов Фаберже…

— С часами будет непросто. Он хочет каминные часы с особой подсветкой, чтобы каждый час сопровождался световым представлением. В последний раз моя семья делала что-то подобное полвека назад.

— Кошмар, — Алла тихо рассмеялась. — Но уверена, вы справитесь.

Я посмотрел на неё. Вечерний свет делал её лицо мягче, теплее. Изумрудное платье оттеняло глаза, а небольшой кулон на шее мерцал в такт дыханию.

— Алла Михайловна, — произнёс я. — Благодарю за этот вечер. Для нашей семьи и для меня лично каждое такое знакомство бесценно.

— Знакомства — это хорошо, — она чуть наклонила голову. — Но я пригласила вас не только ради знакомств.

Она не договорила, да это и не требовалось. Мы стояли рядом — близко, ближе, чем позволял этикет, но недостаточно близко, чтобы это заметил кто-либо, кроме нас.

— Скоро, — сказал я тихо. — Скоро всё изменится. Двадцать пятого — церемония дворянства. Двадцать восьмого — приём. После этого…

— После этого, — повторила она. И улыбнулась.

Мы просто молча стояли, и это мгновение было совершенным, волшебным.

А потом всё резко закончилось.

Он появился со стороны главного корпуса, и гости с почтением расступались, давая ему дорогу.

Я увидел его и сразу узнал.

Среднего роста, худощавый, немного загорелый и заметно похудевший — скулы обострились, лицо стало казаться ещё жёстче. Он обвёл двор взглядом — быстро, цепко, как человек, который привык сканировать помещение на предмет угроз и знакомых лиц.

Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул в знак приветствия. Алла рядом со мной смертельно побледнела.

Эдуард фон Майдель вернулся из Поднебесной.

Эдуард неторопливо шёл через двор. Гости перед ним расступались — не из страха, а из вежливости: Майдели были пусть и молодым, но уже хорошо известным родом, а Эдуард в последнее время мелькал в газетах в связи с дипломатической миссией в Поднебесной.

Я молча наблюдал, как он приближается. Последний раз мы виделись перед его отъездом. Тогда Эдуард был другим: усталым, встревоженным и одновременно воодушевлённым новыми перспективами. Сейчас он изменился — осанка, взгляд, манера держаться. Что-то в нём стало жёстче и одновременно спокойнее. Как клинок, который закалили и отшлифовали.

Поднебесная его переделала. Точнее, благодарить стоило старших патронов по дипломатической миссии.

Алла стояла рядом со мной и, кажется, забыла дышать. Я чувствовал её напряжение в воздухе между нами. Побледневшие щёки, сжатые губы, пальцы, стиснувшие хрустальную ножку бокала.

Эдуард остановился в двух шагах от нас и поклонился — безупречно, по всем правилам этикета.

— Алла Михайловна, — произнёс он с лёгкой полуулыбкой. — Рад вас видеть. Вы прекрасно выглядите.

Алла чуть склонила голову и тоже выдавила из себя улыбку, зная, что все вокруг смотрели на нас.

— Эдуард Антонович, какая приятная встреча! — Она подала ему руку для приветствия. — Не ожидала встретить вас в Петербурге.

Майдель слегка сжал её пальцы в своих и почти сразу же выпустил.

— Я и сам не ожидал оказаться здесь так скоро. Но порой служба преподносит приятные сюрпризы.

Он повернулся ко мне и демонстративно протянул руку для рукопожатия. Я отметил этот жест — обращение как с равным на публике. Что ж, спасибо, Эдуард. Такое признание мне сейчас пригодится.

— Александр Васильевич. Примите мои поздравления с восьмым рангом. Впечатляющее достижение.

— Уже наслышаны? — я уверенно пожал протянутую руку.

— Разумеется! Мало кто получает столь высокий ранг всего в двадцать три…

Мимо нас прошёл официант, и Эдуард подхватил сразу три бокала для нас.

— Благодарю, Эдуард Антонович. Слышал, ваша миссия в Поднебесной тоже проходит успешно. Поздравляю и вас.

— Всё это меркнет перед достижениями вашей семьи, — отозвался Эдуард и поднял бокал. — Я хочу выпить за ваше скорое дворянство. За Орден Святой Анны первой степени. Редчайшая честь. И я уверен, что ваш отец её заслужил.

Последние слова он произнёс громче, словно желал, чтобы все вокруг это услышали.

Неужели младший Майдель научился вести собственные игры? Хотел насолить отцу? Или считал правильным укрепить дружбу со мной?

Что ж, артефактор — человек полезный, и Эдуарда я за это осуждать не мог. И всё же мне казалось, что в словах и отношении младшего Майделя ко мне был не только лишь расчёт.

Алла молча подняла бокал, присоединяясь к тосту. Другие гости в саду зазвенели хрусталём.

— За честь, оказанную Его императорским величеством семье Фаберже! — провозгласил князь Волконский.

— Благодарю, — кивнул я.

Все выпили, а в нашем маленьком кругу повисла пауза. Алла воспользовалась ею мгновенно.

— Прошу меня простить, господа, — она изобразила идеальную светскую улыбку. — Боюсь, меня ждёт княжна Дулова, я обещала ей представить одного поэта… Эдуард Антонович, я безмерно рада вас видеть. Александр Васильевич — до скорого.

— Конечно.

Она кивнула нам обоим и отошла — не торопясь, с достоинством, но достаточно быстро, чтобы было ясно: оставаться рядом с двумя мужчинами, между которыми когда-то стояла дуэль, она не намерена.

Мы проводили её долгими взглядами. И, кажется, оба подумали об одном и том же — но, разумеется, промолчали.

— Игристое здесь неплохое, — заметил Эдуард, делая глоток. — Не «Вдова», но не менее примечательное… Болконские — известные русофилы и не признают французских вин. Кстати, Александр Васильевич, вы знали, что у хозяйки вечера свои виноградники в Крыму? И сейчас мы пьём результат её, так сказать, хобби…

— Согласен, весьма приятное, — отозвался я. — Полагаю, в Поднебесной вы успели соскучиться по родной кухне.

Эдуард усмехнулся. Усмешка тоже была новой: не язвительной, не высокомерной, а почти весёлой.

— Знаете, китайский чай — это целая вселенная! Там есть сорта, от которых голова идёт кругом, а ноги отказываются слушаться. Называется «вкушать нефритовый туман». Поэтичная нация. Даже опьянение у них — форма искусства.

Мы стояли у бокового входа — двое мужчин, ведущих светскую беседу. Со стороны казалось, что не происходило ничего необычного — просто двое знакомых встретились на приёме. Разве что на нас глазели чуть пристальнее из-за случившейся некогда дуэли. Но, убедившись в том, что мы не собираемся снова обнажать сабли, гости вскоре оставили нас в покое.

— Надолго в Петербурге? — спросил я.

— Всего на пару дней, увы, — Эдуард покрутил ножку бокала в пальцах. — Привёз отчёт о деятельности нашей дипломатической делегации на территории Поднебесной. Нужно представить его руководству, согласовать ряд вопросов… А потом — обратно.

— В Пекин?

— Сначала в Шанхай. Оттуда — уже в Пекин для сопровождения императорской делегации. Мне оказана честь быть в составе группы сопровождения с российской стороны.

Глаза Эдуарда при этих словах загорелись. Я знал этот огонь: видел его у отца за верстаком, у Лены за ноутбуком, у Барсукова во время тренировок. У каждого — свой, но суть одна: человек делает то, для чего создан, и это заметно.

Эдуард фон Майдель, бывший повеса и дуэлянт, неожиданно нашёл себя в дипломатии. Кто бы мог подумать.

— Сопровождение императорской делегации — серьёзная ответственность, — заметил я. — Поздравляю, Эдуард Антонович. Это большая честь.

— Да, — он кивнул. — Большая. И очень интересная служба. Поднебесная — удивительная страна. Другие правила, другие ценности. Там я понял… — он помолчал, подбирая слова, — что мир значительно больше, чем Петербург и его салоны.

Я молча отпил игристого. Эдуард, которого я увидел меньше года назад, никогда бы не произнёс подобной фразы. Тот Эдуард считал, что мир заканчивается за Обводным каналом, а всё за его пределами — варварство, недостойное его внимания.

Поднебесная, кажется, его и правда переделала.

Мы помолчали. Оркестр перешёл от Моцарта к Шуберту, гости перемещались по двору — от стола к столу, от группы к группе. Бледный свет белых ночей ложился на лица и стены, превращая двор почти что в театральную декорацию.

Эдуард чуть повернул голову — в сторону фонтана, где стояла Алла в окружении знатных девиц. Он взглянул на неё коротко, без тоски и повернулся ко мне.

— Как она? — спросил он негромко.

Вопрос мог означать что угодно. Как её здоровье? Как дела? Счастлива ли? Мне пришлось выбрать ответ, который не сказал бы слишком много и не сказал бы слишком мало.

— Хорошо, полагаю, — ответил я. — Мы почти не общались всё это время. Были слишком заняты — каждый своим делом.

Эдуард кивнул. Потом огляделся по сторонам и, убедившись, что нас не подслушивали, уставился на меня.

— Александр Васильевич, я не слепой. И не дурак, хотя когда-то давал основания думать иначе.

Он сделал паузу и отпил из бокала.

— Я вижу, как она на вас смотрит, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — И я… пожалуй, рад. Алла заслуживает человека, который будет ценить её не за приданое и не за фамилию. А вы, судя по всему, именно такой человек. Но я должен вас предупредить.

Я чуть наклонил голову.

— О чём же, Эдуард Антонович?

— Мой отец смирился с решением графини Шуваловой только внешне. — Младший Майдель покачал головой. — Я хорошо его знаю, к сожалению для себя и к счастью для вас. Мой отец не из тех, кто отступает после первого провала. Уверен, он затаился, чтобы всё равно добиться своего в нужный момент.

— Предположим.

— Если он узнает, что между нами с Аллой что-то или кто-то стоит, то может пойти на самые решительные меры. Я не желаю этого для вас и считаю себя обязанным предупредить.

— Благодарю за совет, Эдуард Антонович, — сказал я. — Учту. Мы с вашим батюшкой уже имели возможность познакомиться, и я понял, что просто не будет.

— Будьте осторожны, — повторил Майдель. — Я сейчас буду далеко и не смогу влиять на его решения. Хотел бы — но не могу. У нас… сложные отношения.

Это было мягко сказано. Судя по тому, что я знал о семье Майделей, «сложные отношения» означали нечто среднее между холодной войной и вооружённым перемирием. Отец — властный, злопамятный, обиженный. Сын — вырвавшийся из-под контроля, нашедший свой путь. Классическая история, старая как мир.

— Что бы он себе ни думал… за ваш успех в Поднебесной, — я поднял бокал.

— И за ваш — в Петербурге, — Эдуард поднял свой.

Звон хрусталя утонул в музыке Шуберта. Два человека, которые когда-то скрестили сабли на дуэли, теперь пили за успех друг друга.

Жизнь, определённо, умеет шутить.

Через несколько дней я сидел в машине, которую Штиль вёл по хорошо знакомому маршруту — в Гильдию артефакторов.

Тело восстановилось. Неделя отдыха от магии и тренировок сделала своё дело. Каналы наполнились, резерв снова стал похож на реку, а не ручей. Даже Барсуков не нашёл причин запрещать мне возвращаться к обычной жизни.

Я ехал и думал.

Общий магический ранг и гильдейский квалификационный статус — две разные вещи. Связанные, но разные. Как правая и левая рука: обе нужны, обе работают, но каждая — по-своему.

Общий ранг — это магия. Стихии, конструкции, мощность, контроль. Сколько энергии ты можешь пропустить через каналы, как быстро формируешь заклинания, как долго удерживаешь конструкции. Чистая сила и техника.

Гильдейский статус — это признание твоего мастерства. Здесь во главе угла всегда ремесло. Умение создавать артефакты — от простых защитных амулетов до сложнейших многоконтурных изделий. Знание материалов, камней, металлов. Понимание стихийных взаимодействий не в боевом, а в прикладном контексте. Способность вложить магию в предмет так, чтобы он работал годами — стабильно, надёжно и, главное, безопасно.

Маг восьмого ранга мог не быть Грандмастером-артефактором. Бывали случаи — и немало, — когда сильный маг проваливался на гильдейском экзамене, потому что умел разрушать, но не умел создавать. Или создавал — но грубо, без тонкости, без понимания материала.

На экзамене в Ранговой комиссии я защищал честь великого князя, оказавшего мне доверие. На экзамене в Гильдии я буду защищать честь семьи Фаберже. Честь пяти поколений мастеров.

И, положа руку на сердце, я даже не знал, что из этого более ответственная задача.

Штиль остановился у знакомого здания. Я выбрался из машины, взглянул на герб Гильдии — и решительно потянул дверное кольцо на себя.

В канцелярии Гильдии меня встретила секретарь — молодая женщина в строгом платье, с причёской, которая была строже платья.

— Александр Васильевич Фаберже. Прошу принять документы на квалификационный экзамен. Статус Грандмастера, восьмой гильдейский ранг.

Секретарь приняла папку, пролистала документы и подняла на меня глаза.

— Минуту, Александр Васильевич. Я должна уведомить председателя.

Она исчезла за дверью, а через минуту на пороге появился Иван Петрович Ковалёв собственной персоной.

Глава Гильдии выглядел, как всегда: строгий костюм, седеющие виски, аккуратная бородка и взгляд человека, который на своём посту видел всё и давно перестал удивляться. Но сегодня в его глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление. Или даже на озабоченность.

— Александр Васильевич, — он протянул руку. — Прошу, зайдите ко мне. Думаю, нам стоит поговорить.

Кабинет Ковалёва был мне знаком — просторный, с книжными шкафами, портретами великих мастеров прошлого на стенах и высокими окнами. На столе лежали образцы работ учеников, документы, лупа на подставке и неизменная чашка чая.

Ковалёв сел за стол и жестом указал мне на кресло напротив.

— Квалификационный экзамен на статус Грандмастера… — произнёс он, глядя на мои документы. — Восьмой гильдейский ранг. Александр Васильевич, вы отдаёте себе отчёт в том, что просите?

— Полностью, Иван Петрович.

— Позвольте мне всё же прояснить ситуацию, — Ковалёв откинулся в кресле. — Грандмастер — это высший квалификационный статус в нашей Гильдии. Присваивается мастеру, продемонстрировавшему способность создавать многоконтурные артефакты высочайшей сложности с использованием всех четырёх стихий. Экзамен включает теоретическую часть — знание материалов, стихийных взаимодействий, техник безопасности. И практическую — создание артефакта заданного типа в ограниченное время, под наблюдением квалификационной комиссии.

Я коротко кивнул.

— Мне известна процедура, Иван Петрович.

— Мне известно, что она вам известна, — Ковалёв позволил себе тень улыбки. — Но я обязан напомнить: квалификационный экзамен на Грандмастера — не экзамен на общий магический ранг. Там — стихии, мощность, контроль. Здесь — тончайшее мастерство. Умение работать с материалом, способность вложить магию в предмет… Это — другой навык.

— Я артефактор в пятом поколении, Иван Петрович. Мне ли не знать.

— Именно поэтому я и беспокоюсь, — Ковалёв нахмурился. — Ваш отец — Грандмастер, который недавно получил девятый ранг. Высший статус! Ваш дед работал с артефактами всю жизнь. Фамилия Фаберже — синоним качества и верности мастерству. И если вы провалите экзамен, это ударит не только по вам. Это ударит по всей вашей семье. По репутации, которую строили пять поколений…

Он помолчал, потом добавил уже мягче, с заботой:

— Вам всего двадцать три года, Александр Васильевич. Вы только что получили восьмой общий ранг — блестяще справились, я слышал. Но между получением ранга и квалификационным экзаменом должно пройти время. Месяцы, иногда даже годы. Мастера используют его, чтобы адаптировать новые стихийные возможности к ремеслу. Научиться применять силу не для разрушения, а для созидания. Это — процесс, и его нельзя ускорять.

— Иван Петрович, — я подался вперёд. — Вы же видели «Жемчужину мудрости». Вы видели наши модульные браслеты. Вы знаете качество работы нашей мастерской. Я готов к экзамену. Моя теоретическая подготовка безупречна, а практические навыки… — я чуть улыбнулся, — немного не соответствуют ожидаемым в моём возрасте.

Ковалёв оценивающе посмотрел на меня, и я почувствовал себя зажатым в закрепку самоцветом, в котором эксперт аукциона пытается найти изъяны.

— Если вы сдадите, — произнёс он медленно, — вы станете самым молодым Грандмастером за всю историю Гильдии. Двадцать три года. Рекорд принадлежит Степану Ильичу Корзунову — он получил статус в двадцать восемь. Это было сорок семь лет назад. С тех пор никто даже близко к такому не подходил…

— Я знаю.

— И вас это не смущает?

— Меня смущает только одно — задержка. Каждый день без статуса Грандмастера — это день, когда я не могу работать на полную мощность. Мне нужен этот статус для работы над сложными проектами. Не ради рекордов — ради дела.

Ковалёв молча барабанил пальцами по столу, размышляя, давать ли мне зелёный свет. Наконец, он вздохнул, принимая решение, с которым не вполне согласен, но которое считал неизбежным.

— Когда вы будете готовы, Александр Васильевич?

— Через неделю.

— Через неделю… — Ковалёв повторил, словно пробуя слова на вкус. Вкус ему не понравился, но он проглотил.

Он выдвинул ящик стола, достал бланк и заполнил его аккуратным почерком.

— Приказ о проведении индивидуального квалификационного экзамена на статус Грандмастера восьмого ранга, — произнёс он, ставя подпись. — Кандидат — Александр Васильевич Фаберже. Через семь дней.

Он протянул мне копию. Я взял её, сложил и убрал во внутренний карман.

— Благодарю, Иван Петрович.

Ковалёв поднялся. Протянул руку — и, пожимая её, посмотрел мне в глаза.

— Жду вас через неделю, Александр Васильевич. Но помните — поблажек не будет. Вы — Фаберже, и спрос с вас выше, чем с кого бы то ни было. Ваш отец создал шедевр, который восхитил всю империю. Комиссия будет ждать от вас уровня, соответствующего этому имени. Не ниже.

— Я понимаю, Иван Петрович.

— Именно поэтому я и беспокоюсь. Икар стремился к солнцу — и все помнят, чем это закончилось…

Экзаменационный зал Гильдии артефакторов совсем не был похож на арену Ранговой комиссии. Никакого купола, никаких защитных барьеров, никаких плит, рассчитанных на смертоносные боевые заклинания.

Это было просторное помещение с высокими окнами, через которые лился ровный северный свет. Вдоль стен стояли рабочие верстаки с полным набором инструментов: штихели, надфили, тигли, горелки, лупы, зажимы. В центре же был главный верстак, за которым предстояло работать мне. Рядом — небольшой столик с материалами, пока накрытый тканью.

Здесь, в этой мастерской, создавали, а не разрушали. И создавали порой самые важные вещи в своей жизни.

За столом для экзаменаторов собрались трое.

Ковалёв, председатель Гильдии, расположился в центре, как и полагалось ему по статусу. И хотя в обычной жизни он проявлял ко мне расположение, сейчас в его глазах нельзя было увидеть ни тени снисхождения. Сегодня Иван Петрович был не наставником и не союзником — лишь строгим экзаменатором.

Справа от него сидел Осипов. Грандмастер девятого ранга, старейший действующий мастер Гильдии, человек, чьи работы при жизни не раз выставлялись в Эрмитаже и мировых музеях. Само его присутствие на моём экзамене уже было большой честью.

Слева от Ковалёва расположилась Елизавета Аркадьевна Варламова из Москвы. Единственная женщина-Грандмастер девятого ранга в истории Гильдии. Специалист по защитным артефактам, автор стандартов безопасности, которыми пользовалась вся империя.

Это была невысокая дама лет шестидесяти, сухощавая, с седыми волосами, собранными в строгий узел, и цепкими глазами. О ней говорили, что она видит малейшие дефекты в артефактах, как рентген видит кости.

Комиссия, перед которой не стыдно. И которую не обманешь.

— Доброе утро, Александр Васильевич, — Ковалёв кивнул. — Приступим. Первая часть -экзамена — теоретическая, письменный экзамен. Вы должны дать развёрнутые ответы на двадцать вопросов. Время на работу — час. Бланки перед вами.

Теоретическая часть заняла у меня всего тридцать семь минут. Не потому, что я торопился — просто хорошо знал ответы. Свойства металлов и сплавов, стихийные взаимодействия в артефактных контурах, классификация самоцветов по порядкам, техники безопасности при работе с камнями высшего порядка, формулы расчёта стихийного баланса, протоколы настройки биометрических контуров.

Я сдал бланк. Комиссия проверяла ответы минут десять. Ковалёв читал, Осипов кивал, Варламова хмурилась — но скорее по привычке, а не из-за недовольства.

— Теоретическая часть — безупречно, — объявил Ковалёв, откладывая бланк. — Все двадцать ответов верны. Переходим к практической части.

Он поднялся, подошёл к столу с материалами и снял ткань.

— Ваше задание на сегодня — создать защитный артефакт высшего порядка, задействующий все четыре стихии на уровне восьмого магического ранга. Артефакт должен обеспечивать равномерную защиту владельца от воздействия всех четырёх стихий. Соблюдение равного баланса стихий в артефакте обязательно. Отклонение более чем на пять процентов между стихиями станет основанием для снижения оценки.

Он указал на стол.

— Перед вами все доступные материалы. Серебро девятьсот двадцать пятой пробы, самоцветы высшего, среднего и низшего порядка, стандартный комплект инструментов и приборов. Комиссия будет оценивать расчёт баланса стихий, качество ювелирной работы, точность артефактных контуров, стабильность и эффективность готового изделия. Постарайтесь справиться за пять часов.

Пять часов… Вполне достаточно для опытного мастера. Должен успеть.

— Приступайте, — Ковалёв вернулся за свой стол.

Я подошёл к столу с материалами и начал ревизию.

Серебро — три слитка, общим весом граммов пятьдесят. Более чем достаточно для любого ювелирного изделия. Рядом, под лампой, был бархатный лоток с самоцветами. Каждый камень лежал в отдельной ячейке.

Я начал перебирать камни, оценивая набор. И с каждой секундой понимал всё яснее: комиссия не собиралась делать экзамен лёгким.

Огонь представляли только два рубина. Хорошие, чистые, насыщенного цвета. С огнём точно проблем не будет, но с остальным…

Для стихии воздуха мне дали один небольшой алмаз. Зато было несколько топазов и опал. И даже горный хрусталь — самоцвет низшего порядка. Несколько камней на одну стихию — разных порядков, разной силы. Придётся думать, как их сочетать.

Со стихией воды ситуация была похожая — один сиротливый сапфир и камни порядков пониже. Я взял сапфир, повернул к свету и нахмурился. Камень был бледноватым, с лёгким молочным оттенком. Не дефект — просто слабый экземпляр. Процентов восемьдесят от магической силы хорошего сапфира, быть может, даже семьдесят пять.

Зато камни среднего порядка не подкачали — на бархате лежали два отменных аквамарина. Но берилла не было. Зато из самоцветов низшего порядка мне дали кианит и лабрадор. Что ж, здесь придётся думать ещё больше.

Я взглянул на лоток в поисках камней земной стихии — и тяжело вздохнул.

Изумрудов не было. Ни одного. Средний порядок представляли два крупных турмалина и один аметист поменьше, а низший — два дымчатых кварца и два агата. Нефрита — не было. Зато в боковой ячейке нашлась неплохая благородная шпинель, универсальный усилитель среднего порядка.

Я поднял голову и посмотрел на комиссию. Ковалёв безмятежно пил чай из кружки с подстаканником, Осипов делал вид, что дремал. Лишь Варламова приподняла бровь — дескать, покажи теперь, стоишь ли ты звания Грандмастера.

— Задача ясна. Приступаю, — сказал я.

Это и есть экзамен на Грандмастера: когда работаешь не с идеальным набором материалом, а решаешь задачу, опираясь на то, что есть. В реальной жизни даже у высококлассного мастера не всегда есть нужные камни, а запрос клиента решить нужно. И уважающий себя Грандмастер всегда должен найти решение.

Я сел за верстак, достал лист бумаги и карандаш. Прежде всего нужно всё рассчитать.

Система порядков работала просто: камень высшего порядка — условная единица стихийной силы. Средний порядок — примерно сорок процентов от силы высшего. Низший — двадцать. Универсальный усилитель увеличивал силу соседних камней на определённый процент в зависимости от собственного порядка.

Итак…

Огонь: два рубина — две единицы. Чисто, просто, красиво. С огнём всё в порядке. Суммарная сила — 2,0.

Воздух: алмаз (1,0) плюс топаз (0,4), плюс опал (0,4), плюс горный хрусталь (0,2). Итого — 2,0. Совпадение с огнём идеальное. Значит, будем придерживаться этой величины. Комиссия, видимо, решила не усложнять мне жизнь по всем стихиям, а только по двум.

Земля… Эх, без изумруда. Зато два турмалина по 0,4 и один аметист (0,4), плюс два дымчатых кварца по 0,2) и два агата тоже по 0,2. Итого — 2,0…

Нет, стоп. Шесть-десятых плюс четыре-десятых плюс ноль-четыре… Я пересчитал. Без усилителя — 2,0. Со шпинелью, если разместить её рядом с турмалинами, — усиление на пятнадцать процентов для соседних камней. Турмалины дадут 0,46 каждый вместо 0,4. Итого — 2,12. Чуть выше, чем у огня и воздуха. Придётся калибровать контуром, чтобы свести к двум.

С водой тоже было сложно. Сапфир слабый — 0,75 вместо 1,0, плюс два аквамарина по 0,4, один кианит по 0,2, плюс лабрадор 0,2. Итого — 1,95. Чуть ниже двух. Разница — пять сотых. В пределах допустимых пяти процентов, но на грани. Рискованно. Если контур ляжет не идеально — баланс нарушится.

Я посмотрел на цифры, потом на камни — и снова на цифры.

Решение напрашивалось само собой — аккуратно добавить шпинель. Если разместить усилитель между земляными и водяными камнями, она усилит и те, и другие. Земля чуть снизится. Шпинель работает на ближайших соседей — если убрать её от турмалинов, их усиление пропадёт. А вода чуть поднимется — аквамарины получат усиление.

Я перерисовал схему. Шпинель расположим между аквамаринами и агатами. Турмалины — подальше…

Итак, в итоге получается…

Земля — 2,0 ровно. Вода — аквамарины с усилением дают 0,46 каждый, итого сапфир (0,75) + аквамарины (0,92) + кианит (0,2) + лабрадор (0,2) = 2,07. Чуть выше, но в пределах допуска. А если ослабить контур на водяном участке на три процента…

Я считал минут десять. Карандаш летал по бумаге — цифры, формулы, стрелки. Наконец, формула сошлась. Четыре стихии, сбалансированные в пределах двух процентов. Огонь — 2,0. Воздух — 2,0. Земля — 2,0. Вода — 2,03. Отклонение — полтора процента. В три раза меньше допустимого.

Я отложил карандаш, посмотрел на комиссию и кивнул сам себе. Головоломка решена. Осталось собрать артефакт.

Серебро плавилось в тигле — медленно, тягуче, превращаясь из матового слитка в жидкое зеркало. Я контролировал температуру стихийным чутьём: девятьсот шестьдесят градусов — точка плавления серебра. Ни градусом больше, ни градусом меньше. Перегрел — металл станет пористым. Недогрел — плохо зальётся в форму.

Форму я выбрал заранее — круглую, для кулона диаметром около семи сантиметров. Достаточно большой, чтобы вместить все камни, но не настолько, чтобы выглядеть громоздко. Кулон, а не брошь или перстень: площадь поверхности позволяла разместить камни с правильными интервалами, а круглая форма была идеальна для равномерного распределения стихийной энергии. Нет углов — нет мёртвых зон.

Серебро потекло в форму — тонкой сияющей струйкой. Я залил ровно, без пузырей, без каверн. Дал остыть — не полностью, а до рабочей температуры, когда металл ещё пластичен, но уже держит форму.

А потом начал работу, которую любил больше всего на свете.

Штихель лёг в руку привычной тяжестью. Первые надрезы — контуры будущих гнёзд для камней. Я размечал по схеме: центральный круг для шпинели, вокруг неё — два кольца. Внутреннее — для камней высшего и среднего порядка. Внешнее — для низшего.

Каждое гнездо вырезалось вручную, серебро послушно поддавалось.

Рубины встали первыми — напротив друг друга, на двенадцать и на шесть часов. Красные, горячие даже на вид, как угли в камине. Алмаз я установил на три часа, в окружении топаза, опала и горного хрусталя. Это у нас воздушная группа.

На девять часов была водяная. Сапфир в центре — бледноватый, но всё ещё сапфир, всё ещё царский камень. Два аквамарина по бокам, а кианит и лабрадор пониже.

Земляная группа оказалась самой многочисленной. Два турмалина, аметист, два дымчатых кварца, два агата. Семь камней вместо одного изумруда. Как семь пехотинцев вместо одного рыцаря — не так эффектно, но в сумме порой не менее боеспособно.

И в центре — шпинель. Тёмно-серая, с характерным «грозовым» оттенком. Камень-мост, камень-связующее. Я посадил его в центральное гнездо, чуть утопив — так, чтобы он пересекался и с земляной, и с водяной группами.

Кулон лежал на верстаке и уже сейчас выглядел как ювелирное изделие — но ещё не как артефакт. Пока это была просто красивая оправа. Тело без души.

Душу мы сейчас вдохнём.

Я взял тончайший гравировальный штихель — «нулёвку», как называли его в мастерской: инструмент для работы, которую видно только под лупой — и начал наводить контуры.

Здесь ошибок быть не могло. Контуры — это маршруты, по которым потечёт стихийная энергия. Каждая линия — канал. Каждое пересечение — узел. Каждый поворот — распределитель, балансировщик. Ошибка в одной линии — и весь контур заработает неправильно.

Первый контур — огненный. От рубинов протянулись две симметричные линии. Изгибы я делал плавные, без острых углов. Линии сходились к центру, проходили через шпинель и расходились к внешнему кольцу, образуя замкнутый контур.

Следом я начал рисовать воздушный контур. От алмаза протянулась спираль — она закручивалась вокруг огненного контура, не пересекая его, но идя параллельно на расстоянии трёх десятых миллиметра. Точность, при которой рука не имеет права дрогнуть.

От напряжения у меня свело мышцы шеи — пришлось отложить штихель, встать и размяться. Но вскоре я вернулся за рабочее место.

Теперь земляной контур. Я вёл широкие, глубокие каналы. От турмалинов, аметиста, кварцев, агатов — к шпинели в центре и обратно. Земля не терпит суеты: каналы должны быть основательными.

И, наконец, последний контур. Самый сложный, потому что вода — текучая, изменчивая, непредсказуемая стихия. Контур для воды я гравировал не линиями, а волнами — тончайшими синусоидами, которые словно повторяли движение реки: изгиб, прямая, изгиб, прямая. От сапфира — через аквамарины — к шпинели — и обратно, замыкая круг.

Четыре контура, четыре стихии. Четыре слоя гравировки, наложенных друг на друга — как четыре карты, совмещённые на одном листе. Каждый слой виден отдельно, но вместе они образуют единую систему.

Я работал молча, сосредоточенно. Не замечая времени и комиссии, не замечая ничего, кроме металла под штихелем и камней в оправе.

Последний этап — настройка. Защитный артефакт должен работать не абстрактно, а на конкретного владельца. Биоэнергетическая привязка через органический материал: волос, капля крови, обрезок ногтя. Артефакт считывает энергетическую сигнатуру владельца и настраивается на неё.

Я поднял голову от верстака.

— Господа, на кого из членов комиссии настраивать артефакт?

Ковалёв и Осипов переглянулись. Варламова чуть приподняла бровь.

— На меня, — сказал Ковалёв и поднялся. Он подошёл к верстаку, ловко выдернул один волос из бороды и протянул мне.

— Благодарю, Иван Петрович.

Я заложил волос в центральное гнездо — под шпинель, в крошечную камеру, которую предусмотрительно оставил при изготовлении… И замкнул гнездо.

Теперь — активация.

Я направил стихийную энергию по каналам. Камни в артефакте чуть засветились — каждый своим цветом. Двадцать огней в серебряном круге. Затем я активировал настроечный контур. Энергия прошла через волос Ковалёва, считала сигнатуру — и артефакт тихо зазвенел. Не слышимо, а ощутимо: вибрация, которую чувствуешь не ушами, а кожей.

Готово.

Я снял кулон с верстака и положил на бархатную подложку.

— Артефакт закончен, — сказал я. — Защитная функция, четыре стихии. Настроен на Ивана Петровича Ковалёва.

Комиссия подошла к верстаку. Три Грандмастера девятого ранга склонились над моей работой, как врачи на консилиуме.

Осипов взял лупу и начал изучать гравировку. Его старческие пальцы двигались медленно, но точно — он проводил по каждому контуру, проверяя глубину, ширину, точность. Губы беззвучно шевелились — считал узлы, пересечения, распределители.

Варламова достала собственный инструмент и тоже принялась изучать кулон. Её лицо оставалось непроницаемым — что было скорее хорошим знаком: плохие новости Варламова, судя по всему, выдавала мгновенно.

Ковалёв стоял чуть в стороне и смотрел не на артефакт, а на меня. И взгляд у него был задумчивый, оценивающий. Он смотрел не на артефакт, а на мастера.

Осмотр занял минут пятнадцать. Потом Осипов выпрямился, положил лупу и кивнул Ковалёву. Варламова убрала свои инструменты.

— Качество гравировки — высочайшее, — произнёс Осипов. — Глубина контуров — стабильная, без провалов. Пересечения — чистые. Балансировка стихий — в пределах нормы. Отклонение…

Он посмотрел на свои записи.

— Полтора процента. По водяному контуру.

Полтора процента. Именно столько я и рассчитал. Формула сошлась.

— Переходим к практической проверке, — объявил Ковалёв. Он взял кулон и надел на шею — серебряная цепочка, входившая в комплект материалов, легла на ворот рубашки. Кулон оказался на груди, там, где и должен быть защитный артефакт.

— Григорий Константинович, — Ковалёв обратился к Осипову. — Прошу вас.

Осипов вышел на середину зала. Встал в трёх метрах от Ковалёва. Поднял руки — и я ощутил колебание в воздухе.

Он выпустил огненный импульс — не боевой, конечно, но тоже весьма ощутимый. Тепловая волна направилась прямо в грудь Ковалёва. Следом — земляной толчок, вибрация пола, направленная вверх, через ноги, в тело.

Кулон на груди Ковалёва вспыхнул. Рубины загорелись алым, турмалины — зелёным. Стихийная энергия удара вошла в артефакт, прокатилась по контурам, была поглощена камнями и рассеяна через внешнее кольцо. Ковалёв стоял как стоял — ни покачнулся, ни вздрогнул.

— Елизавета Аркадьевна, — председатель комиссии повернулся к Варламовой. — Будьте любезны.

Варламова не стала утруждать себя предупреждениями. Ударила сразу — двойным импульсом: водяной поток в грудь и воздушный порыв в лицо, одновременно.

Кулон снова активировался. Сапфир полыхнул синим, алмаз — белым. Аквамарины засветились бирюзовым, шпинель в центре замерцала розовым, связывая все контуры воедино. Водяной поток отклонился — не исчез, а именно отклонился, словно натолкнулся на невидимую стену и обтёк Ковалёва с двух сторон. Воздушный порыв рассеялся на подлёте, разбившись о спиральный контур.

Ковалёв улыбался — чуть-чуть, одними уголками губ.

— Комбинированный удар, — попросил он. — Все четыре. Одновременно.

Осипов и Варламова переглянулись. Потом ударили вместе — четыре стихии, четыре импульса, со всех сторон, разом.

Кулон вспыхнул всеми двадцатью камнями одновременно. Серебряный круг засиял, как полная луна. Четыре контура работали синхронно, шпинель в центре пульсировала, распределяя нагрузку между стихиями и выравнивая баланс.

Удар растёкся по артефакту и, поглощённый, ушёл в стороны. А Ковалёв так и стоял — невредимый и явно довольный результатом.

Осипов опустил руки. Посмотрел на Варламову. Та коротко кивнула. Осипов повернулся к Ковалёву:

— Артефакт работает, — констатировал он. — Стабильно по всем четырём стихиям. Баланс в норме. Поглощение — в пределах расчётных значений для артефакта, созданного Грандмастером восьмого ранга.

Ковалёв снял кулон и положил на верстак, потом повернулся к Осипову и Варламовой. Три Грандмастера обменялись молчаливыми взглядами — обсуждение не нуждалось в том, чтобы быть озвученным вслух.

— Комиссия приняла решение, — Ковалёв повернулся ко мне. — Александр Васильевич, вы получаете квалификационный статус Грандмастера восьмого ранга.

На секунду я замер. Да, я не сомневался в своих возможностях, и работа мне была знакома. Но всё равно почему-то чувствовал себя гимназистом, впервые победившим на школьной олимпиаде.

— Поздравляю, Александр Васильевич, — Ковалёв протянул руку. — Самый молодой Грандмастер в истории Гильдии. Двадцать три года! Рекорд Корзунова побит на пять лет…

Словно во сне, я пожал его руку. Осипов подошёл следом и положил мне руку на плечо.

— Мне выпала удивительная судьба — наблюдать за взлётом семейства Фаберже! — сказал он. — Сначала ваш отец, теперь и вы. Поздравляю, Александр Васильевич!

Варламова лишь кивнула.

— Гравировка — безупречная, — сказала она. И, помедлив, добавила: — Давно не видела такого почерка. Последний раз встречала подобный стиль… — она нахмурилась, вспоминая, — в музее Гильдии. На работах Петра Карла Фаберже.

Я улыбнулся.

— Моя семья ревностно чтит традиции.

— Уверен, ваш прадед гордился бы вами, Александр Васильевич, — произнёс Ковалёв.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я знаю.

Никто в этом зале не понял двойного смысла. Никто и не должен был. Но я — знал.

И только что доказал — в который раз, — что мастерство не умирает.

Утро выдалось тёплым и солнечным, как по заказу. Петербург словно решил не портить нам праздник: на небе не было ни облачка, и даже ветер с залива, казалось, немного утих.

Я лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине квартиры. На стене мягко тикали часы, с Невского доносился звон трамваев.

Казалось бы, обычное утро. Но для семьи Фаберже оно было судьбоносным.

Всё должно было пройти гладко. Данилевский подтвердил: документы были в порядке, возражение Майделя отклонено, комиссия приняла решение. Но в Петербурге, где интриги были любимой дворянской забавой, нужно быть готовым к любому повороту.

Забавно. Живу уже вторую жизнь, а всё равно нервничаю перед важными событиями, как подмастерье перед первым экзаменом. Некоторые вещи не уходят ни с возрастом, ни с опытом.

Семья собиралась с тщательностью, какую я наблюдал разве что перед вручением ордена.

Василий надел любимый парадный костюм — тёмно-синий, безупречного кроя, сшитый у лучшего портного на Невском. Знак девятого ранга сверкал самоцветами на левом лацкане пиджака. Орденская лента Святой Анны первой степени протянулась через правое плечо, звезда ордена сияла на груди.

— Василий, — мать подошла и смахнула невидимую пылинку с его плеча. — Ты выглядишь великолепно.

— Нервничаю, — признался отец. — Всё должно быть идеально.

— Мы все сегодня нервничаем, — мать улыбнулась и поцеловала его в щёку. — Но мы — Фаберже. Мы всегда добиваемся того, чего хотим. И сегодня заберём своё.

Лидия Павловна была в новом платье — светло-кремовом, с высоким воротником и длинными рукавами. Кулон с изумрудом мерцал на груди, отзываясь на волнение хозяйки — огонёк то разгорался, то чуть притухал.

Моя несгибаемая, железная сестра не изменила себе и выбрала элегантный тёмный костюм, разве что шёлковая блузка с бантом выдавала её праздничный настрой.

Сам я надел тёмный костюм с однотонным галстуком, добавил на лацкан знак Грандмастера восьмого ранга. А стальной браслет-заготовку надел на левое запястье рядом с часами. На удачу.

Штиль подал машину к подъезду. Степаныч стоял у крыльца — в чистой рубашке, без метлы, что само по себе было событием вселенского масштаба.

— Доброго пути, господа, — пробасил он.

Мы сели в машину, и Штиль тронулся. По дороге я смотрел в окно и думал.

Полтора века назад я был поставщиком Двора. Гордился императорским гербом на вывесках, был знаком со многими венценосными особами. Но дворянином, увы, так и не стал.

Пётр Карл Фаберже оставался купцом и мастеровым, пусть даже одним из самых знаменитых на материке. Сословная стена — штука крепкая, даже если кажется невидимой. Я мог создавать шедевры для королей и аристократов, но не мог войти в их мир как равный.

Сегодня эта стена должна была рухнуть.

Телефон в кармане завибрировал. Я достал его — номер Данилевского.

— Пётр Алексеевич?

— Александр Васильевич, доброе утро, — голос адвоката звучал деловито, но я уловил в нём нотку напряжения? — Я уже у здания. Есть небольшая деталь… Не критичная, но вам следует знать.

Я напрягся.

— Слушаю.

— Состав комиссии сегодня расширен. Помимо предводителя дворянства и двух штатных членов присутствует секретарь канцелярии губернатора. Видимо, губернатор решил прислать наблюдателя…

— Это нормально?

— Не совсем, но и ваш случай не является обычным… Полагаю, губернатор перестраховывается. Не волнуйтесь, все наши документы в идеальном порядке. Но будьте готовы к тому, что процедура может занять чуть больше времени. Секретарь канцелярии — человек педантичный.

— Благодарю, Пётр Алексеевич. Мы уже в пути, скоро будем.

Михайловская площадь была залита солнцем, а в воздухе витал медовый аромат липы.

Здание Дворянского собрания стояло на северной стороне площади — строгое, величественное, без излишеств. Сразу видно — строили его для людей, которым не нужно доказывать свою значимость архитектурными изысками. Потому что это было записано в родословных книгах.

Я взглянул на здание и улыбнулся. Если всё пройдёт гладко, мы войдём в это здание купцами, а выйдем дворянами.

Данилевский ждал у входа. Он заметил нас издалека и шагнул навстречу.

— Доброе утро, господа, — Данилевский пожал руку сначала отцу, потом мне. — Все документы я проверил дважды. Все формальности соблюдены.

— Стало быть, можно входить? — спросил отец.

— Можно и нужно, — Данилевский кивнул. — Но ещё одно, Василий Фридрихович. Рябинин — тот самый титулярный советник, который принимал ваши документы, — сказал мне по секрету, что на церемонию пожаловала графиня Шувалова.

— Лично? — я приподнял бровь.

— Лично.

Это было сильно. Графиня, которая решала вопросы одним телефонным звонком, не сочла зазорным приехать лично, чтобы присутствовать при внесении нашей фамилии в родословную книгу. Жест, который стоил дороже тысячи поздравительных открыток.

Мы поднялись по широким ступеням. Швейцар в ливрее с позументами распахнул тяжёлые дубовые двери.

Внутри здание поражало. Широкая мраморная лестница с коваными перилами, хрустальные люстры под высокими потолками, портреты видных деятелей на стенах…

Я поймал себя на том, что замедлил шаг, стараясь прочувствовать это место. Здание Дворянского собрания помнило великих людей, балы, на которых танцевали Пушкин и Лермонтов. Помнило музыку Листа и Берлиоза, которые лично играли на вечерах…

Сегодня оно запомнит ещё одно имя. Наше.

Нас встретил распорядитель — молодой человек в мундире, с аккуратными манерами и списком в руках. Он сверился с бумагами, кивнул и провёл нас через анфиладу малых залов к главному.

Это был, пожалуй, один из красивейших залов Петербурга. Белые колонны с золотыми капителями подпирали расписной потолок, хрустальные люстры бросали радужные блики на мраморные стены, ряды кресел с бордовой бархатной обивкой спускались амфитеатром к кафедре.

Зал был заполнен меньше, чем наполовину — церемония внесения в родословную книгу не требовала аншлага. Но человек шестьдесят всё же присутствовали: члены комиссии, приглашённые дворяне. Я обвёл зал взглядом, ища знакомые лица.

Шувалова была здесь. Графиня расположилась в первом ряду, прямая, как колонна, в тёмном платье с кружевным воротником, и с вечной своей тростью. Позади старухи сидела верная Дуняша.

Барона Строганова я тоже сразу узнал. Пётр Аркадьевич, предводитель дворянства, сидел за кафедрой на небольшом возвышении. Это был пожилой, но импозантный мужчина с седыми бакенбардами и прямой осанкой.

Секретарь канцелярии губернатора оказался худощавым мужчиной лет пятидесяти в тёмном костюме. Лицо у него было скучающее, словно он сожалел о необходимости тащиться в центр в такую рань.

У дальней стены я заметил титулярного советника Рябинина — чиновника, который принимал наши документы. Мы встретились взглядами, и он слегка кивнул мне в знак приветствия.

Нас провели в первый ряд к четырём креслам, подписанным нашими именами. Данилевский расположился позади, во втором ряду.

Зал затих.

Строганов неторопливо взошёл на невысокую кафедру и обратился к собравшимся:

— Господа, приветствую! Сегодня Петербургское Дворянское собрание проводит очередное заседание комиссии по внесению в родословную книгу. На повестке — единственный вопрос…

Он раскрыл папку.

— Прошение о внесении рода Фаберже в шестую часть дворянской родословной книги Санкт-Петербургской губернии. Основание: орден Святой Анны первой степени, пожалованный лично Его Императорским Величеством Василию Фридриховичу Фаберже за выдающиеся заслуги в области ювелирного и артефактного мастерства, среди коих — победа на Императорском конкурсе ювелиров-артефакторов, статус Поставщика Императорского Двора…

Строганов методично перечислил заслуги нашей семьи, а затем перевернул страницу.

— Комиссия рассмотрела все представленные документы, включая грамоту о награждении, метрические свидетельства всех членов семьи, выписки из купеческой гильдии и Гильдии артефакторов…

Предводитель поднял глаза от папки и обвёл зал взглядом. Медленно, словно хозяин, осматривающий владения, в которых давно не был.

— Комиссией также было рассмотрено поступившее возражение…

Я почувствовал, как отец рядом со мной задержал дыхание. Лидия Павловна молча сжала его руку.

Все присутствующие знали, о каком возражении идёт речь. Все знали, кто его подал.

— Однако возражение было отклонено комиссией по причине недостаточной весомости приведённых аргументов, — закончил Строганов.

Мать закрыла глаза на секунду. Отец чуть разжал кулаки. Лена коротко кивнула и принялась крутить кольцо на пальце — она часто так делала, когда нервничала.

— В связи с присутствием наблюдателя от канцелярии губернатора, комиссия считает необходимым подчеркнуть, — продолжил Строганов, — что внесение рода Фаберже в родословную книгу производится на основании ордена, пожалованного лично Его Императорским Величеством. Данное основание не может быть оспорено. Любые попытки подвергнуть сомнению волю государя недопустимы и впредь будут рассматриваться как проявление неуважения к власти правящего монарха.

Это было публичное предупреждение — не нам, а тому, кто подал возражение. Барон Майдель только что получил от губернского предводителя дворянства недвусмысленный сигнал: ещё одна попытка решить личный вопрос за счёт Собрания — и последствия будут серьёзными.

Графиня Шувалова в первом ряду чуть шевельнула тростью и позволила себе улыбку. Довольную, как у кошки, получившей свою миску сливок. И я почему-то не сомневался, что Строганов позволил себе это публичное заявление именно после общения с Шуваловой.

Строганов закрыл папку.

— Решением комиссии род Фаберже вносится в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии как жалованное потомственное дворянство по ордену.

Он посмотрел в нашу сторону.

— Василий Фридрихович, прошу вас подойти.

Отец поднялся. Я видел, как его плечи расправились, словно с него сняли тяжёлый груз. Он шёл к кафедре — прямой, спокойный, с орденской лентой, переброшенной через плечо.

На кафедре лежала огромная книга. Большой фолиант в кожаном переплёте с серебряными уголками и застёжками, чуть потемневшими от времени.

Родословная книга Санкт-Петербургской губернии — документ, которому было больше двухсот лет. В нём значились фамилии, которые в разные годы определяли судьбу империи: Шереметевы, Юсуповы, Голицыны, Строгановы, Волконские. Тысячи имён, тысячи судеб, тысячи историй — героических, трагических, великих и ничтожных.

И сейчас в эту книгу впишут нашу фамилию.

Строганов раскрыл книгу на нужной странице. На столе лежало перо — настоящее, гусиное, с бронзовым держателем — и чернильница из тёмного стекла. Всё как в старые времена!

— Василий Фридрихович, прошу вас расписаться здесь.

Отец взял перо. Я видел, как его пальцы на мгновение дрогнули. На одно-единственное мгновение. Потом он посмотрел на страницу книги, и рука успокоилась.

Перо скрипнуло по бумаге. Василий привык писать перьевой ручкой, но с гусиным пером всё было сложнее. Он медленно выводил буквы, стараясь делать почерк красивым.

Зал молчал. Шестьдесят человек смотрели, как купец ставит подпись в дворянской книге. Да, не всем членам высшего общества понравился этот социальный лифт. Но пусть попробуют поспорить с государем, если истории со старшим Майделем им оказалось мало.

Строганов подошёл, убедился, что чернила высохли и лишь затем закрыл фолиант и застегнул серебряные замки. Металлические язычки тихо щёлкнули.

— От имени Петербургского Дворянского собрания, — Строганов выпрямился и посмотрел на зал, — поздравляю род Фаберже с внесением в дворянскую родословную книгу. Отныне и навечно вы — потомственные дворяне Российской империи.

Раздались сдержанные аплодисменты. Шувалова, правда, не аплодировала — вместо этого старуха ритмично стучала тростью по паркету.

— Благодарю, господа, — сказал Василий, когда шум утих. — Обещаю не посрамить сословие.

Мать взяла его за руку, Лена встала рядом. И я — тоже.

Официальная часть завершилась, и начались поздравления. Один за другим подходили представители фамилий разной величины, чтобы засвидетельствовать почтение. Даже Тимофеев отметился — подошёл, сухо пожал руку отцу и произнёс пару дежурных фраз.

Графиня Шувалова подошла последней. Опираясь на трость, она встала перед отцом и посмотрела на него снизу вверх — маленькая, сухонькая, но энергии в этой старушке хватило бы на троих бравых гренадёров.

— Василий Фридрихович, — произнесла она. — Мой покойный муж говорил: «Настоящее дворянство — не в крови. Оно в руках, в голове и в сердце». Вы — живая иллюстрация его слов, и я рада, что государь по достоинству оценил ваши заслуги.

— Благодарю, ваше сиятельство, — отец поклонился. — За всё, что вы для нас сделали.

— Пустяки, — графиня махнула рукой. — Непременно явлюсь на ваш приём. И покажите мне уже новый комплект, а то, сдаётся мне, о нём совсем позабыли. Ладно, Дуняша, пойдём, у меня разыгрался аппетит!

Она развернулась и пошла к выходу, стуча тростью по паркету.

На улице нас ждали журналисты.

Мы сфотографировались у колонн: семья в полном составе, потом — отец отдельно, с орденом. Разумеется, всё внимание было приковано к Василию — журналисты брали комментарии и договаривались об интервью для своих изданий.

Я, впрочем, тоже ответил на несколько вопросов — коротко, по делу, без лишнего пафоса. Данилевский стоял рядом и держал ухо востро, готовый вмешаться, если вопросы выйдут за рамки приличий.

— Александр Васильевич, что вы чувствуете, став дворянином? — спросил корреспондент.

— Ответственность, — сказал я в камеру. — Дворянство — это не только привилегия, но и обязательство. Мы продолжим делать то, что делали всегда: работать, верно служить Отечеству и государю. Только теперь — с новым статусом и новыми возможностями.

Наконец, нам удалось отвязаться от журналистов. Штиль подогнал автомобиль прямо к выходу.

В машине Лена вытащила планшет и мгновенно переключилась в рабочий режим.

— Итак, — произнесла она тоном полководца, объявляющего диспозицию. — Статус получен, через три дня состоится приём. Виктория уже на месте, координирует декораторов.

— Что с гостями? — спросила Лидия Павловна.

— Пригласили двести три персоны. Подтвердили участие сто девяносто один. Отказались — семеро. Не ответили — пятеро, но я на них особо и не рассчитывала. Меню согласовано с Николаем Петровичем. Торт пока в работе. Оркестр приедет завтра на репетицию. Аукционист подтвердил договорённость. Семь лотов для благотворительного аукциона уже отобраны…

Лена закрыла блокнот и посмотрела на нас.

— Вопросы?

— Когда ты спишь? — спросил я.

— Шесть часов. Иногда семь, — она позволила себе улыбку. — Помощники справляются. Ты был прав, Саша. Делегирование — полезная штука.

Отец улыбнулся.

— Ну что ж, осталось пережить приём. А после этого можно снова вернуться к нормальной жизни и спокойно работать.

Мы с Леной переглянулись.

— Эх, папа, сдаётся мне, что спокойной жизни у нас теперь точно не будет, — сказала сестра. — Впрочем, я уже привыкла к постоянным приключениям…

Сегодня дворец Белосельских-Белозерских сиял, пожалуй, даже ещё ярче, чем в день презентации модульных браслетов.

Виктория и её команда потрудились на славу: парадная лестница была застелена ковровой дорожкой, у входа уже дежурили два лакея в ливреях с серебряными подносами для визиток.

Над главным входом красовалось полотно с нашим гербом, и смотрелся он так уместно, словно стоял здесь столетиями.

— Когда мероприятие закончится, нужно привезти его к нам, — сказала Лидия Павловна, остановившись перед входом. — Разместим герб на нашем здании. Теперь имеем право…

Виктория встретила нас в фойе с планшетом в руках, гарнитурой в ухе и уже привычным выражением озабоченности на лице.

— Всё готово, господа, — доложила она. — В Белом зале будет накрыт ужин на двести персон. В Мраморном зале, где будет проходить бал, подготовили паркет. Лоты для аукциона уже разместили в Зеркальной галерее, чтобы гости успели хорошенько их рассмотреть и заинтересоваться… В Дубовом зале также всё готово к проведению мастер-классов. Верстаки расставлены, материалы подготовлены, ваши мастера прибудут через двадцать минут. Пока всё идёт по графику…

— Были проблемы? — спросил я.

— Всего одна, — улыбнулась женщина. — Флорист привёз белые розы вместо кремовых. К счастью, я всё поменяла за сорок минут.

— Спасибо, Виктория Андреевна. Без вас мы бы пропали.

— Как и без Елены Васильевны, — устало улыбнулась Виктория. — Я лишь исполняю её поручения.

Лена, стоявшая рядом, скромно улыбнулась.

Семья разошлась по залам для последней проверки. Я прошёлся по Белому залу — взглянул на столы, фарфор, хрусталь, свечи в высоких канделябрах. Живые цветы превращали зал из обычного дворцового помещения в изысканный зал. Даже карточки рассадки гостей выглядели элегантно, но дорого.

Мраморный зал полностью оборудовали для бала. Паркет блестел, колонны из розового мрамора уходили к расписному потолку. Оркестр настраивал инструменты, и обрывки мелодий летали по залу, как пение птиц в лесу.

В Зеркальной галерее я обнаружил семь изделий Дома Фаберже под стеклянными колпаками с подсветкой. Браслет с рубинами, колье с аквамаринами, брошь в виде стрекозы, запонки с турмалинами, миниатюрное яйцо-сюрприз, настольные часы с гильошированной эмалью и главный лот — диадема с александритами. Правда, бразильскими, а не уральскими. Магической силы эти самоцветы не несли, но смотрелись дивно.

Да, пришлось как следует распотрошить кладовые, зато вырученные с аукциона деньги пойдут на благое дело. Начинать жизнь дворян с щедрого пожертвования было хорошим тоном, и от нас этого ожидали.

В Дубовом зале уже расставили три верстака и разложили инструменты. Мастера доставали из ящиков заготовки из металлов и лотки с камнями низшего порядка. Я не был готов давать более сильные самоцветы в руки людей, мало соображавших в артефакторике. А для сувенира сгодится и камень низшего порядка.

Наконец, убедившись, что всё было в порядке, я вернулся к семье. Вчетвером мы встали у зеркала и взглянули на своё отражение.

Василий был во фраке с орденской лентой и Святой Анной. Знак девятого ранга сверкал на лацкане, ловя блики хрустальных канделябров. Грандмастер, кавалер ордена, дворянин. Хозяин вечера.

Лидия Павловна прекрасно смотрелась в платье из серебристого шёлка с небольшим шлейфом. На её шее сверкало колье с бриллиантами из семейной коллекции. Серьги-подвески качались при каждом движении, бросая радужные блики на плечи. Артефактный кулон с изумрудом она спрятала под одеждой.

Лена выбрала тёмно-серое вечернее платье, строгое и элегантное, как всегда. На запястье она надела наш модульный браслет, шею оставила открытой, зато выбрала длинные серьги с сапфирами и бриллиантами, которые спускались почти до самых плеч.

— Чудно выглядишь, — я улыбнулся ей в зеркале.

— Ты тоже, братец.

Я тоже был во фраке с белой рубашкой и чёрным галстуком-бабочкой. На лацкане, как и у отца, красовался знак Грандмастера восьмого ранга.

— Сейчас начнут съезжаться гости, — сказал отец. — Готовы?

— Готовы, — ответили мы хором.

Гости, памятуя о важности пунктуальности, хлынули потоком.

Мы встали у на вершине парадной лестницы — Василий и Лидия в центре, я справа, а Лена — слева.

Первыми по давно сложившейся традиции прибыли князья Дивеевы — они всегда приезжали на мероприятия одними из первых. Советник императора по экономическим вопросам был мужчиной грузным, седовласым, с тяжёлым подбородком. Его супруга была увешана фамильными бриллиантами с ног до головы.

— Василий Фридрихович! Безмерно рад, крайне рад! — князь Дивеев пожал руку отцу с энтузиазмом, в котором в равных долях сочетались искренность и расчёт.

— Большая честь принимать вас, Владимир Анатольевич, — отозвался отец с лёгким поклоном. — Прошу, наслаждайтесь вечером.

Следом прибыла молодая чета Долгоруких под присмотром княгини Анастасии Дмитриевны, статс-дамы самой императрицы. За ними появились Волконские. Князь, хозяин недавно открытого литературного музея, с дочерью Дарьей, которая, судя по телефону в руке, уже планировала очередной пост в свой светский блог.

Почтила нас и княгиня Юсупова — правда, одна, без сопровождения. Княгиня Татьяна Борисовна была одной из богатейших женщин империи и обладательницей внушительной коллекции работ Фаберже. Не пригласить её было бы кощунством.

— У меня уже семнадцать ваших изделий, Василий Фридрихович, — проговорила она с чарующей улыбкой. — Полагаю, сегодня станет восемнадцать. Или больше…

— Строгановы! — шепнула Лена.

Я снова натянул любезнейшую из улыбок. По лестнице поднимались предводитель дворянства с супругой.

— Ваше благородие, благодарю за честь, — кивнул отец, пожимая барону руку.

— Не мог не ответить на столь заманчивое приглашение, — отозвался Строганов. — Сожалею, что в прошлый раз не оказался на вашем приёме…

Баронесса Строганова тем временем шепнула матери:

— Непременно загляну к вашим мастерам — мне давно хотелось увидеть своими глазами, как делают артефакты!

А когда в зал вошла графиня Шувалова, на несколько мгновений всё стихло. Эта маленькая женщина обладала таким величием, что даже придворные из свиты государя понижали голос в её присутствии.

Графиня окинула зал взглядом — придирчивым, как инспектор, проверяющий казарму, — и явно осталась довольна.

— Достойно, — бросила она мне, проходя мимо. — Но шампанское я ещё не пробовала.

— Будет исправлено, ваше сиятельство.

Я тут же жестом велел лакею подать Шуваловой бокал.

Коллеги по Гильдии прибывали группами. Ковалёв в сопровождении супруги, Осипов в старомодном сюртуке.

Бельский хлопнул отца по плечу и гаркнул:

— Ну, Василий Фридрихович, гуляем! За Анну первой степени и ваш новый статус!

Он тут же залпом, опрокинул бокал в себя и сразу же взял с подноса лакея следующий.

Наш бывший конкурент Дервиз и придворный ювелир императрицы Дюваль появились вместе. Вслед за ними явились Сазонов и Савин, но молодые мастера явно чувствовали себя не в своей тарелке и смущались. Заметив это, Осипов пригласил их в свой круг.

Бертельс прибыл последним из гильдейских — видимо, долго сомневался, идти или нет.

— Поздравляю, Василий Фридрихович, — произнёс он с улыбкой, которая стоила ему, вероятно, нечеловеческих усилий. — Заслуженная награда за несколько поколений труда.

Отец пожал ему руку.

— Благодарю, Николай Евгеньевич. Рад видеть вас среди гостей. Надеюсь, вечер вам понравится.

— Не сомневаюсь. Благодарю.

Я всегда говорил, что великодушие победителя — это лучшая месть. И Василий, судя по всему, придерживался того же мнения.

Наши мастера — Воронин, Егоров, Лебедев — прибыли и сразу же скрылись в Дубовом зале, готовить мастер-классы. Мастера не любили парадных выходов и экскурсий по производству, но ради такого вечера были готовы на всё.

Были среди гостей и купцы, и промышленники.

Абрикосов с супругой, которая заказала у нас парюру с аквамаринами и постоянно писала на почту, спрашивая, получится ли закончить её раньше срока. Николай Холмский привёз из Москвы родителей, но отец моего ученика смотрел на пышное празднество с некоторым неодобрением.

Явились Елисеевы, Морозовы, сын Третьякова, младший Путилов. Купеческий Петербург пришёл посмотреть на то, как один из своих перешагнул сословную границу. Кто-то взирал с восхищением, другие — с завистью. И большинство надеялись, что настанет и их черёд.

Овчинниковых Василий встретил сам и лично провёл для партнёра экскурсию по дворцу.

Я уже начал думать, что Денис, будучи в заботах о Департаменте, совсем позабыл о приёме, но, наконец, прибыл и он.

И не один.

— Ой… — Лена побледнела. — Андрей Сергеевич тоже здесь…

Денис приехал с обоими родителями. Редчайшее явление! Старшие Ушаковы уже лет десять жили порознь, хотя и не расторгали брак — слишком уж много мороки. Вместе они появлялись разве что на особо важных мероприятиях. И мне, признаюсь, польстило, что отец Дениса согласился на совместный выход ради нас.

Граф Ушаков-старший был из тех, о ком говорят «старая школа»: немногословный офицер со взглядом, способным заставить замолчать кого угодно. Графиня же была дамой крайне эмоциональной.

— Ваше сиятельство, — Василий слегка поклонился отцу Дениса. — Большая честь видеть вас на этом вечере.

Андрей Сергеевич коротко кивнул.

— Давно не виделись, Василий Фридрихович. Дела, уж извини. То Кавказ, то персы. Почти не бываю в Петербурге…

Денис поздоровался со всеми, а потом не удержался и снова взглянул на Лену.

— Елена Васильевна, вы прекрасно выглядите. Могу ли я надеяться на танец?

— Конечно, если, конечно, программа бала это позволит…

— Программа позволит, — сказал я. — Я проверял.

Лена метнула в мою сторону взгляд, способный расплавить металл. Я отвернулся с невинным видом.

Ушаковы как раз прошли дальше на фуршет, когда на лестнице появились Самойловы.

Лена метнула на меня тревожный взгляд.

— Чёрт. Они ведь не подтвердили, что придут…

— Это не проблема, — ответил я.

Я тоже предполагал, что Самойловы не придут. В прошлую нашу встречу с родителями Аллы мне ясно дали понять, чтобы я держался подальше. Да, меня это не остановило, но с тех пор кое-что явно изменилось.

Они поднимались по лестнице с дежурными светскими улыбками. Я же не мог оторвать глаз от Аллы. Она всегда была хороша, но сегодня — особенно. Платье цвета старого золота дивно ей шло.

— Василий Фридрихович, — граф Самойлов протянул руку, — поздравляю вашу семью с получением ордена и дворянства.

— Благодарю, Михаил Игнатьевич. Для нас большая радость видеть вас среди гостей.

Графиня Самойлова сдержанно поздоровалась с матерью. Они обменялись комплиментами, словно знали друг друга годами, но я знал, что всё это — лишь светская игра.

Алла поздравила моих родных и подошла ко мне.

— Александр Васильевич. Поздравляю вашу семью. Чудесный вечер.

— Благодарю, Алла Михайловна. Рад, что вы смогли прийти.

— Не представляете, чего мне это стоило…

Эдуард фон Майдель появился позже — в отлично сидящем мундире, загорелый, даже с каким-то озорным блеском в глазах. Однако за ним на расстоянии нескольких шагов шёл барон Антон Яковлевич фон Майдель.

Вот же зараза… Не пригласить его я не мог, а он взял и принял приглашение. И это после того, что устроил в Дворянском собрании!

Старший Майдель был в придворном мундире. Шрамы от ожогов ещё проступали на левой щеке, несмотря на месяцы лечения. Он демонстративно проигнорировал меня, но подошёл к Василию:

— Поздравляю.

Да уж, скупой человек скупо во всём.

— Благодарю, Антон Яковлевич, — с безмятежностью ответил ему отец.

Майдель-старший кивнул и прошёл мимо — в зал, к шампанскому и знакомым.

Эдуард, проходя мимо меня, чуть задержался и шепнул:

— Надеюсь, надолго он не останется…

Гости рассредоточились по залам. Игристое текло рекой, оркестр играл Штрауса, в Зеркальной галерее публика толпилась у витрин с аукционными лотами.

Когда большинство гостей заняло свои места с бокалами в руках, отец поднялся на небольшую сцену в Мраморном зале.

— Дорогие гости, — начал он. — Благодарю вас за то, что вы здесь. Для нашей семьи ваше присутствие — высочайшая честь. Выше любого ордена, выше любого ранга.

Он обвёл зал взглядом.

— Мы — ювелиры и артефакторы. Мы привыкли работать руками, а не говорить речи, поэтому я буду краток. Мы безмерно благодарны Его императорскому величеству за оказанное доверие. И мы продолжим делать то, что делали всегда: создавать вещи, которые служат людям.

Раздались сдержанные аплодисменты. Отец подождал, пока они стихнут, и продолжил:

— Сегодня вечером мы приготовили для вас кое-что особенное. В Зеркальной галерее вы уже видели наши работы — семь изделий, которые будут выставлены на благотворительный аукцион. Все вырученные средства пойдут на стипендии для молодых мастеров из небогатых семей, помощь детским приютам и городским больницам. Но это не всё.

Он кивнул в сторону соседнего зала.

— А тем, кто хочет не только владеть артефактами, но и попробовать их сделать, сегодня мы предоставим такую возможность. В Дубовом зале наши мастера помогут каждому желающему создать своими руками артефакт на память. Простой, но настоящий.

Гости оживились. Я видел, как загорелись глаза у дам — и, что интереснее, у некоторых мужчин тоже. Идея создать что-то своими руками оказалась безотказной приманкой для людей, привыкших покупать всё готовое.

— А теперь, прошу, наслаждайтесь вечером, — завершил отец. — Ужин будет подан в девять, бал начнётся в десять. От лица всей семьи Фаберже благодарю вас за поддержку.

Отец спустился со сцены под звуки аплодисментов.

Лена тут же исчезла — координировать подготовку аукциона. Я же направился в Дубовый зал. Эта часть приёма была под моей ответственностью.

Возле трёх верстаков уже ждали Воронин, Егоров и Лебедев. Четвёртый предназначался для меня. На каждом столе был набор инструментов, заготовки из серебра и золота и лотки с самоцветами низшего порядка: горный хрусталь, лунный камень, агат, яшма, сердолик, кианит, халцедон. Простые камни, безопасные, не требующие высокого ранга для работы.

Процесс был максимально упрощён: гость выбирал заготовку — кольцо или кулон, — затем камень, а мастер помогал закрепить, нанести простейший артефактный контур и активировать. Десять минут — и у человека в руках была вещь, сделанная почти что собственноручно. Не шедевр, конечно. Но шедевры были выставлены в соседнем зале, а здесь дарили эмоции.

Первые гости потянулись в Дубовый зал с любопытством туристов, забредших в неизвестный музей.

Княжна Дулова выбрала серебряный кулон и лунный камень. Егоров помогал ей с терпением, достойным буддийского монаха.

Графиня Ростовцева захотела кольцо с сердоликом и сама взяла в руки штихель, едва не проткнув Воронину палец.

— Ой, простите, пожалуйста! Я не думала, что он такой острый…

— Ничего, ваше сиятельство, бывает. Давайте нанесём узор вот здесь…

Барон Штиглиц заинтересовался процессом с деловитостью промышленника и спросил, нельзя ли заказать подобный мастер-класс для корпоративного мероприятия. Его молодая супруга тем временем примеряла все заготовки и никак не могла решить, что же выбрать.

Княжна Дарья Волконская фотографировала каждый этап на телефон — снимала контент для своего блога.

— Прошу прощения, Александр Васильевич, вы освободились?

Княжна Зоя Сапега подошла к моему верстаку, когда я закончил помогать жене промышленника Путилова.

Я поднял взгляд на девушку.

— Да, ваше сиятельство. Желаете сделать артефакт на память?

Светловолосая красавица улыбнулась.

— Я хочу попробовать. Если вы не против помочь лично…

— Разумеется, Зоя Станиславовна. Что хотите создать?

— Пожалуй, кольцо, — она посмотрела на лотки с камнями. — Золотое. И… — её пальцы порхнули над камнями, как над клавишами фортепиано. — Кианит. Да, они всегда мне нравились.

Интересный выбор. Кианит — камень воды, синий, неброский, но с характером. Не самый очевидный для кольца, но в её случае — правильный. Я помнил, что Зоя была лекарем. Видимо, инстинктивно тянулась к водяной стихии, столь важной для целителей.

— Прекрасный выбор, — кивнул я. — Приступим?

Я вложил заготовку в зажим и показал Зое, как держать штихель: под углом тридцать градусов, с опорой на мизинец, лёгким давлением, без рывков.

— Вот так, — я направлял её руку. — Плавно, словно пишете записку. Линия должна быть ровной, без нажима.

Зоя оказалась способной ученицей — руки у неё были лёгкие, точные. Она вырезала гнездо для камня аккуратнее, чем некоторые подмастерья на первом году обучения.

— У вас хорошая рука для артефактора, — заметил я. — Уверенная.

— Семь лет со скальпелем, — она улыбнулась. — После скальпеля штихель кажется даже мягким…

Я закрепил кианит в гнездо, нанёс простейший контур и активировал. Камень мигнул синим и успокоился.

— Готово, — я снял кольцо с зажима и протянул ей. — Ваше первое ювелирное изделие, Зоя Станиславовна. На память об этом вечере.

Она надела кольцо на безымянный палец левой руки и посмотрела на свет. Кианит слегка переливался оттенками синего.

— Красиво получилось, — произнесла она. Потом посмотрела на меня — прямо, открыто. — Спасибо, Александр Васильевич. Это было… неожиданно увлекательно. Я и не думала, что ювелирное дело может быть таким захватывающим.

В её глазах мелькнуло нечто — не кокетство, не флирт, а искренний интерес. К делу, к мастерству, к человеку, который стоял за верстаком. Интерес умной женщины, привыкшей оценивать людей не по титулам, а по тому, на что они способны.

— Если это вам интересно, как-нибудь приходите в нашу мастерскую, — сказал я. — Покажу настоящий процесс от эскиза до готового изделия.

— С удовольствием, — Зоя улыбнулась и отошла, но я заметил, как она оглянулась.

Мастер-класс продолжался. Гости создавали изделия для себя и в подарок близким, и, кажется, этот процесс многих по-настоящему увлёк.

Виктория появилась в дверях Дубового зала и подошла ко мне.

— Александр Васильевич, через двадцать минут начнётся аукцион.

— Хорошо.

— Есть ещё кое-что…

Я отошёл от верстака, сняв на ходу фартук.

— В чём дело?

— Только что к главному входу прибыл экипаж с гербами Романовых…

Я вышел из Дубового зала и торопливо направился к парадной лестнице.

В этот момент двери парадного входа распахнулись, и в холл высыпали гвардейцы в форме Преображенского полка. Сомнений быть не могло — к нам пожаловал член императорской фамилии.

Следом за гвардейцами в холле появился хорошо знакомый мне человек — адъютант великого князя Павел Константинович. Выходит, его императорское высочество всё же принял приглашение.

— Александр Васильевич, добрый вечер. — Адъютант кивнул мне, пока я спускался по лестнице. — Их императорские высочества Алексей Николаевич и Мария Александровна оказали этому дому честь.

— Благодарю, Павел Константинович.

Адъютант отошёл в сторону, и в распахнутые двери величаво вошла очень красивая пара.

Великий князь Алексей Николаевич появился мундире Преображенского полка с аксельбантами. Под руку он вёл супругу, которую раньше я видел лишь на фотографиях и видеозаписях. Великая княгиня Мария Александровна оказалась невысокой миловидной блондинкой с мягкими чертами лица и лучистыми глазами. На женщине было длинное синее бархатное платье и жемчужный комплект украшений.

Я тут же поклонился.

— Ваше императорское высочество…

Великокняжеская чета остановилась напротив меня.

— Александр Васильевич, очень рад быть сегодня гостем вашей семьи, — кивнул племянник государя. — Моя супруга, Мария Александровна.

Я склонил голову перед женщиной, и она наградила меня улыбкой.

— Я наслышана о ваших успехах, Александр Васильевич. И не только на ювелирном поприще…

Великий князь повернулся к адъютанту:

— Мы присоединимся к гостям. Прошу, Александр Васильевич, ведите.

Да уж, великий князь на приёме у вчерашних купцов — серьёзное заявление. После такого визита столичной аристократии хочешь не хочешь, а придётся с нами считаться.

Родители встречали важных гостей у входа в зал. Отец глубоко поклонился, а мать присела в безупречном реверансе.

— Ваше императорское высочество. Принимать вас на этом вечере — величайшая честь для нашей семьи.

Великий князь позволил себе лёгкую улыбку, пока его супруга с любопытством осматривала убранство зала.

— Василий Фридрихович, Лидия Павловна, мы с Марией Александровной хотели лично поздравить вашу семью. Сожалеем, что явились без предупреждения. Ведь, насколько мне известно, мой секретарь отказал в визите. Однако планы внезапно изменились, и мы решили прибыть. Но так даже интереснее, вы не находите?

— Как бы то ни было, мы счастливы принимать вас.

Великая княгиня протянула руку матери.

— Лидия Павловна, вечер кажется прекрасным! И дворец великолепен. А цветы — просто чудо. Я очень люблю розы и пионы. В нашей летней резиденции есть прекрасный сад, там много редких сортов пионов. Я распоряжусь прислать несколько экземпляров для вашей дачи…

Мать расцвела. Цветы были её идеей — и одобрение великой княгини стоило всех многочисленных споров с Леной, которая пыталась экономить на бюджете.

— И мы с удовольствием примем участие в аукционе, — добавил великий князь. — Слышал, у сегодня на торги выставлены работы нескольких поколений мастеров? Редкая возможность заполучить часть истории вашего дома.

— Именно так, ваше императорское высочество, — кивнул я. — Аукцион начнётся через несколько минут.

— Прекрасно.

Гости расступились. Великий князь и великая княгиня прошли через Мраморный зал к Зеркальной галерее, и за ними, словно кораблики за ледоколом, потянулись остальные.

Аукционист уже занял место за кафедрой. Аркадий Львович был известным профессионалом в кругах ценителей антиквариата. Этот энергичный мужчина обладал почти сверхъестественным даром разжигать в публике азарт. За его спиной на специально подготовленных постаментах под лампами светились семь лотов.

— Господа! — Аркадий Львович ударил молотком, и зал затих. — Я счастлив провести для вас благотворительный аукцион Дома Фаберже! Сегодня мы увидим семь уникальных изделий работы трёх поколений мастеров. Все вырученные средства будут направлены на стипендии для молодых мастеров-артефакторов и поддержку детских приютов и городских больниц. Итак, начинаем!

Он сделал эффектную паузу.

— Лот первый! Браслет из красного золота с бирманскими рубинами. Год создания — тысяча девятьсот пятьдесят первый, мастер — Фридрих Агафонович Фаберже, внук основателя династии. Обратите внимание на четыре прекрасных рубина в классической закрепке. Вес каждого камня — около одного карата. Стартовая цена — пятьсот рублей!

— Пятьсот пятьдесят! — тут же откликнулся кто-то из зала.

— Шестьсот! — тут же поднял барон Штиглиц.

— Семьсот! — Абрикосова, видимо, решила, что парюра с аквамаринами — это хорошо, а браслет с рубинами — ещё лучше.

— Семьсот пятьдесят!

— Восемьсот!

— Девятьсот!

Штиглиц снова поднял руку:

— Тысяча двести!

Зал ахнул. Аркадий Львович расплылся в триумфальной улыбке.

— Тысяча двести — раз! Тысяча двести — два! Тысяча двести — продано! Браслет с рубинами уходит барону Штиглицу и его очаровательной супруге! Поздравляю, ваше благородие!

Штиглиц кивнул и с нежностью взглянул на молодую жену. Та смотрела на своё запястье, явно представляя, как будет смотреться обновка.

— Вашему вниманию представлен второй лот! — продолжал аукционист, и подсветка вспыхнула ярче. — Колье-ривьера с уральскими аквамаринами. Тысяча девятьсот тридцать второй год, мастер — Агафон Карлович Фаберже. Серебро, шестьдесят аквамаринов весом от полукарата до восьми. Стартовая цена — семьсот рублей!

Юсупова подняла руку первой, и после пяти минут торгов за тысячу четыреста рублей она получила восемнадцатый предмет авторства Фаберже в свою коллекцию.

Брошь в виде стрекозы ушла Долгорукой за тысячу сто. Княгиня прижала коробочку к груди с таким выражением, словно получила не ювелирное изделие, а орден за многолетнюю службу.

— Лот четвёртый! — Аркадий Львович повысил голос. — Запонки с турмалинами. Тысяча девятьсот шестьдесят третий год, работа мастера Анны Хольминг. Элегантный комплект, достойный аристократа. Стартовая цена — триста пятьдесят рублей!

— Четыреста, — негромко произнёс голос из первого ряда.

Зал замер. Все повернулись к голосу — и обнаружили, что номер поднял великий князь.

Аркадий Львович оказался профессионалом: не растерялся, не замер — лишь позволил паузе длиться на секунду дольше обычного.

— Четыреста от его императорского высочества! Кто больше?

Повисла обречённая тишина. Ну кто станет торговаться с членом императорской семьи?

— Четыреста — раз! Четыреста — два! Четыреста — продано!

Великий князь принял коробочку с запонками и повернулся к супруге.

— А вы, душа моя, говорили, я ничего себе не покупаю…

Великая княгиня рассмеялась, и этот смех — лёгкий, живой — разрядил зал. Гости заулыбались, и напряжение, вызванное присутствием монаршей особы, немного отступило.

Яйцо-сюрприз ушло Волконскому за тысячу шестьсот — князь боролся с Сазоновым, который, видимо, решил купить работу, чтобы изучить технику. Но проиграл, хотя принял это с достоинством.

Настольные часы с гильошированной эмалью эксклюзивом не были. Ставки начались вяло — четыреста пятьдесят, пятьсот, пятьсот пятьдесят. И вдруг тишину зала разрезал голос:

— Семьсот.

Руку поднял Осипов. Старейший мастер Гильдии, легенда артефактного дела.

— Фаберже лучше всех в империи умеют делать технику гильоше, — пояснил он.

Никто не стал перебивать. Аукционист зафиксировал ставку, и часы ушли Осипову.

— Господа, седьмой лот! Последний и главный! — Аркадий Львович набрал полные лёгкие воздуха. — Диадема с бразильскими александритами в стиле ар-деко! Тысяча девятьсот семьдесят шестой год! Работа двух мастеров — Василия Перхина и Фридриха Агафоновича Фаберже! Платиновое кружево, двадцать четыре чистейших бразильских александрита, бриллиантовая россыпь. Эксклюзивное изделие, господа! Стартовая цена — две тысячи рублей!

Диадему выставили на отдельном постаменте, и свет заиграл в камнях — александриты переливались от жёлто-зелёного к ало-пурпурному.

— Две двести! — выкрикнула Юсупова.

— Две пятьсот! — тут же перебила Шувалова.

— Две восемьсот! — Не сдавалась Юсупова.

— Три тысячи! — вмешалась Долгорукая. Княгиня явно вошла во вкус после покупки стрекозы.

— Три пятьсот! — перебила Шувалова и стукнула тростью о пол.

— Четыре тысячи! — и снова Юсупова. Голос княгини стал стальным. Татьяна Борисовна не привыкла проигрывать.

— Четыре пятьсот! — Долгорукая, побледнела, но не желала уступать.

Зал гудел. Аркадий Львович дирижировал торгами с мастерством виртуоза — подогревал, подзадоривал, выдерживал паузы.

— Четыре тысячи пятьсот от княгини Долгорукой! Кто больше? Дамы, господа, это уникальная диадема, работа двух великих мастеров, вторая половина двадцатого века, подобных нет ни в одной коллекции…

— Шесть тысяч, — спокойно произнёс великий князь.

В Зеркальной галерее воцарилась тишина.

Великий князь поднял руку так небрежно, словно иной клерк заказал кофе с собой по пути на службу. Великая княгиня рядом с ним слегка покраснела, но улыбалась.

Юсупова посмотрела на великого князя, перевела взгляд на диадему, потом снова — на великого князя. И медленно опустила руку. Торговаться с Романовым за ювелирное изделие можно — но выглядеть жадным в присутствии племянника императора не хотел никто.

— Шесть тысяч — раз! Шесть тысяч — два! Шесть тысяч — продано! Диадема с александритами уходит его императорскому высочеству! Господа, благодарю вас за великолепные торги. Уверен, эти лоты станут украшением вашей коллекции…

Раздались овации. Великий князь принял диадему и тут же возложил её на голову супруге. Мария Александровна засияла — александриты вспыхнули алым и пурпуром, бриллианты засверкали, отразив свет люстр, и великая княгиня стала похожа на королеву из сказки.

Что ж, Дом Фаберже начинал дворянскую жизнь так, как и полагалось: с щедрости.

После аукциона гости перешли в Белый зал на банкет.

Двести приглашённых расселись за идеально сервированными столами. Серебряные блюда, фарфоровые сервизы, хрустальные бокалы, пять перемен блюд… Подавали устричный суп, стерлядь по-царски, телятину с трюфелями… Словом, меню, достойное привередливой аристократии.

Я сидел между графиней Ростовцевой и князем Волконским и вполуха слушал рассказ Волконского о том, как он нашёл оригинальное перо Пушкина при реставрации кабинета. Ростовцева, со своей стороны, рассказывала о планах открыть благотворительный фонд и интересовалась, не согласится ли Дом Фаберже стать попечителем.

Отец произнёс тост и поблагодарил гостей, великий князь тоже сказал несколько слов. Потом тосты пошли один за другим: Ковалёв, Осипов, Строганов, даже Бертельс осмелел после пары рюмок и выдавил из себя нечто комплиментарное.

Торт внесли под аплодисменты, и я понял. Почему Лена так на нём настаивала. Это было пятиярусное чудо из кондитерской «Норд», украшенное нашим гербом из марципана и съедобного золота на верхнем ярусе.

Мать разрезала первый кусок — как полагалось хозяйке. Зал гудел, как улей — довольный, сытый, размягчённый шампанским и хорошей кухней. А я поглядывал на часы: десять вечера. Время бала.

Оркестр в Мраморном зале заиграл полонез — это был сигнал к началу.

Гости потянулись в танцевальный зал. Всё пространство ожило, наполнилось движением, светом, шелестом платьев и звоном фужеров. Оркестр играл величественную мелодию, как и полагалось для открытия бала.

По протоколу бал должны были открывать хозяева вечера — Василий и Лидия Павловна. Но присутствие великого князя внесло корректировки.

Алексей Николаевич подошёл к матери и протянул руку.

— Лидия Павловна, окажете мне честь?

Мать на мгновение замерла — глаза расширились, щёки вспыхнули. Великий князь приглашал её на первый танец. Её — жену ювелира, бывшую купчиху…

— Почту за величайшую честь, ваше императорское высочество, — она присела в реверансе и приняла его руку.

Одновременно великая княгиня повернулась к Василию.

— Василий Фридрихович?

Отец поклонился и подал руку великой княгине. Две пары вышли в центр зала. Оркестр перешёл от полонеза к вальсу — венскому, лёгкому, кружащему.

Гости впились глазами в эту картину и не смели даже кашлянуть. И теперь уже точно не посмеют обсуждать наш статус.

Когда танец закончился, зал взорвался аплодисментами. Оркестр тут же заиграл следующий вальс, и пары начали выходить на паркет.

Денис подошёл к Лене и протянул руку. Лена с улыбкой приняла приглашение, и они закружились среди других пар.

Граф Ушаков-старший стоял у колонны и наблюдал. Лицо его оставалось каменным, руки были сложены за спиной. Вряд ли он догадывался о чувствах своего сына к моей сестре, но даже танец, кажется, не особо одобрял. Денису придётся приложить много усилий, чтобы выбить из отца согласие…

А вот графиня Ушакова, напротив, улыбалась. Немного лукаво, с хитринкой, как улыбаются женщины, которые давно знают то, что мужчины ещё только начинают понимать.

Я подошёл к Алле, воспользовавшись тем, что её родители беседовали с Долгорукими на другом конце зала.

— Алла Михайловна. Окажете ли вы мне честь?

— С удовольствием, Александр Васильевич.

Мы вышли на паркет. Музыка несла нас, а моя партнёрша танцевала так легко и изящно, что мне было достаточно только чуть направлять её. Казалось, ноги девушки едва касались пола.

Алла была очень близко. Тонкая рука на моём плече, моя рука на её талии. Десять сантиметров между нами — формально допустимые, но наполненные таким напряжением, что воздух мог бы загореться.

— Ваши родители всё же пришли, — сказал я тихо. — Как вы их убедили?

— Сказала, что после факта моего с вами сотрудничества будет сложно объяснить наше отсутствие, — она чуть улыбнулась. — Матушка долго думала. Но отец со мной согласился и настоял.

— Графиня Самойлова — мудрая женщина. Я в этом не сомневался.

— Она согласилась после того, как узнала, что на вашем вечере будут Майдели, — Алла посмотрела мне в глаза. — Она не оставляет попыток сблизить нас с Эдом…

Я усмехнулся. Что ж, матушка Аллы была человеком упорным, но хватит ли ей опыта и сил тягаться с самой графиней Шуваловой? Потому как у старухи тоже явно были планы на сегодняшний вечер и Эдуарда.

Шувалова сидела на стуле у дальней колонны. Рядом с ней я заметил девушку, которую до этого приёма не видел. Невысокая и миловидная, светловолосая, с россыпью веснушек на носу и застенчивой улыбкой. На неё было простое платье — нежно-голубое, без тяжёлых драпировок и жемчугов. Рядом с Шуваловой в её тёмном платье с кружевами она выглядела, как незабудка рядом с розой.

Графиня что-то говорила девушке, потом повернулась и жестом подозвала… Эдуарда фон Майделя.

Эдуард подошёл и поклонился Шуваловой. Графиня представила ему девушку — я не слышал слов, но видел жесты: рука, указывающая на Эдуарда, рука, указывающая на девушку.

Эдуард повернулся к незнакомке. Она протянула руку — робко, чуть опустив глаза. Он наклонился — и я увидел, как на его лице промелькнул интерес.

Они тоже вышли на паркет. Танцевали осторожно, неторопливо, но разговаривали с явным интересом. Шувалова наблюдала из-за колонны с улыбкой кошки, проглотившей канарейку.

— Кажется, планам вашей матушки угрожает эта девица, — улыбнулся я, когда мимо нас прокружились Эдуард с «незабудкой».

Алла улыбнулась.

— Это Настенька Горчакова, — шепнула мне Алла, перехватив мой взгляд. — Протеже графини. Тихая девушка из хорошей семьи, любит лошадей и собак. У них живописное имение в Тверской губернии. И, кажется, графиня решила, что именно такая девушка нужна Эду…

Я посмотрел на Эдуарда. Парочка перестала танцевать и отошла к окну, продолжая разговор.

— Кажется, графиня, как всегда, права, — заметил я.

— Хорошо, если так…

Вальс закончился. Я хотел проводить Аллу к стульям, где отдыхали дамы, но она покачала головой.

— Здесь душновато. Я бы немного прогулялась.

Мы вышли в зеркальную галерею, где ещё несколько гостей переводили дух после вальса. Алла остановилась у витрины, где ещё недавно красовалась диадема с александритами.

— Пойдём, — сказал я тихо. — За мной.

Она посмотрела на меня — и всё поняла. Девушка молча протянула мне руку, вверяя себя мне.

Мы вышли из галереи в боковой коридор. Прошли мимо лакеев, цветочных композиций, мимо портретов Белосельских-Белозерских, которые смотрели на нас со стен с аристократическим безразличием. Я свернул на узкую служебную лестницу.

— Куда мы идём?

— Ты сказала, что тебе душно…

Третий этаж для приёмов не использовали, и сейчас он пустовал — только несколько помещений использовали как склады. Но я знал, что дверь в конце коридора выходила на небольшой балкон.

Я потянул ручку на себя, и на нас дохнула северная летняя ночь.

Петербург распластался внизу — огромный, тихий, мерцающий огнями. Белые ночи отступали: небо потемнело до глубокого синего, почти чёрного, но на западе, у горизонта, ещё тлела узкая полоска янтарного света.

Внизу из распахнутых окон Мраморного зала, доносилась музыка — оркестр играл что-то медленное, романтическое. Голоса гостей сливались в далёкий гул, похожий на шум моря.

Мы стояли на балконе — вдвоём, впервые за долгое время по-настоящему наедине.

Алла стояла у перил и смотрела на город. Ветер чуть шевелил её волосы, отливавшие тёмным золотом в свете фонарей. Платье сливалось с вечерним светом, и казалось, что Алла сама была соткана из этого света.

— Красиво, — сказала она тихо.

Я стоял рядом. Всего полшага — и мы бы соприкоснулись плечами. Полшага, которые полтора века назад были бы непреодолимой пропастью. Но сегодня — сегодня пропасти не было.

— Ты красивее, — ответил я.

Алла повернулась ко мне. Глаза — тёмные, глубокие, с отблесками ночного города. Губы — чуть приоткрытые. Ни удивления, ни смущения — только ожидание. Тихое, терпеливое ожидание, которое длилось месяцы.

Я поднял руку и коснулся её щеки. Кончиками пальцев — легко, осторожно, как касаются драгоценного камня перед тем, как взять в работу. Кожа была тёплой, мягкой. Алла чуть наклонила голову, прижимаясь к моей ладони.

— Саша, — прошептала она.

Не «Александр Васильевич». Не «господин Фаберже». Просто — Саша.

Я наклонился — медленно, давая ей время отступить, отвернуться, сказать «нет». Она не отступила. Не отвернулась.

Её губы были тёплыми и мягкими. Мир сузился до этого балкона, до этих перил, до этих двоих. Петербург, дворец, двести гостей, аукцион, бал, великий князь — всё исчезло, растворилось, перестало существовать. Осталось только тепло её губ и биение двух сердец, которые наконец нашли общий ритм.

Мы стояли на балконе — и сам город, казалось, притих, чтобы не мешать нам.

Внизу стих оркестр, на небе догорали белые ночи,. И начиналось что-то новое — хрупкое, драгоценное и безумно важное.

Первое утро после триумфа — всегда особенное время. Тело ещё помнит напряжение, но разум уже освободился от кучи вчерашних забот. Я всегда любил это ощущение покоя и лёгкого тумана в голове после любого испытания, которое успешно оказалось позади.

Вот только Фаберже — семья, для которой испытания никогда не заканчиваются. Задачи лишь сменяют друг друга, но конца и края им не будет видно никогда.

Два дня после приёма мы отдыхали. Или, точнее, делали вид, что отдыхаем: отец всё равно провёл половину воскресенья в мастерской, Лена сидела за ноутбуком, а мать в перерыве между вязанием и вышивкой набрасывала эскизы для будущих работ.

Я оказался единственным, кто действительно почти бездельничал. Читал, отвечал на накопившиеся письма, гулял со Штилем по набережной и даже спал по девять часов. Но к утру понедельника я ощутил привычный рабочий зуд на кончиках пальцев. Магический резерв пришёл в норму, и пора было возвращаться к привычной жизни.

Семья собралась за завтраком в полном составе, и впервые за многие дни никто не торопился, не хватал бутерброд на бегу. Чувствуя наше лёгкое опустошение, Марья Ивановна позаботилась о длинном плотном завтраке — напекла блинчиков и сырников, сварила яйца, поставила свежий хлеб с маслом и вареньем.

Неизменный кофейник на пару литров напитка венчал композицию, и я тут же потянулся к нему. Без кофе я функционировал вполсилы.

В углу тихо работал телевизор. До раздражения бодрый диктор рассказывал о погоде, пробках на Московском проспекте и визите делегации из Франции, которая эти пробки и создала.

— Иногда мне кажется, что им стоит сделать особое шоссе для всех этих важных гостей, — вздохнула Лидия Павловна, намазывая для отца бутерброд. — Люди опаздывают на работу, дышат выхлопными газами в пробках… Почему бы им не пользоваться, не знаю, например, вертолётами?

Василий улыбнулся и оторвался от свежей газеты — привычка, которую не могли вытеснить ни телевизор, ни интернет. Отец был ретроградом и до сих пор верил бумаге больше, чем экранам. За что его крайне ценила Марья Ивановна — наша домоправительница могла придумать сто способов использовать в хозяйстве старую бумагу.

— Боюсь, на всех вертолётов не напасёшься, — вздохнул он и принял из рук супруги бутерброд. — Спасибо, душа моя.

Я невольно залюбовался на эту картину. Они были вместе больше четверти века, но до сих пор отношения родителей были пронизаны нежностью и заботой. Сдуть пылинку, незаметно подлить горячего чаю, подоткнуть одеяло или набросить на плечи шаль — эти приятные мелочи, пожалуй, и поддерживали любовь.

— Ого, — произнёс Василий, перевернув страницу «Петербургских ведомостей». — Нас похвалили…

Он развернул газету и положил на стол, чтобы все видели. Я прочитал заголовок:

«НОВЫЕ ФАБЕРЖЕ: ДВОРЯНСТВО, БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ И ТАНЦЫ С ВЕЛИКИМ КНЯЗЕМ»

Сам текст статьи занимал примерно половину полосы, зато фотографий было много. Я узнал стиль одного из приглашённых фотографов. На первом снимке была изображена вся наша семья в Белом зале, на второй — великокняжеская чета, причём Мария Александровна позировала в новой диадеме с александритами. Ещё на нескольких фотографиях появились Шувалова, Юсупова, Штиглиц с супругой… И, разумеется, несколько фотографий с бала.

— «Семья Фаберже, недавно получившая потомственное дворянство по ордену Святой Анны первой степени, устроила приём, который, без преувеличения, стал событием сезона», — процитировал журналиста отец. — «Присутствие великого князя Алексея Николаевича с супругой придало вечеру особый статус. Благотворительный аукцион собрал внушительную для частных мероприятий сумму — более четырнадцати тысяч рублей…».

— Почти двадцать, — поправила Лена. — С учётом дополнительных пожертвований, которые сделали после аукциона.

— Хорошая сумма, — кивнул отец. — На стипендии молодым мастерам и несколько приютов хватит с запасом. Нужно сделать это доброй традицией.

— Нам сам Бог велел, — отозвался я. — Создать несколько украшений много времени не займёт, но выхлоп от их продажи получится внушительный.

Василий улыбнулся.

— Тогда решено. Сделаем такие аукционы ежегодными.

Мать тоже улыбнулась и подлила всем кофе. Лидия Павловна выглядела отдохнувшей, и я был готов отдать голову на отсечение, что идея ей понравилась. Как и приёмы в целом. На мероприятии она блистала, словно была для них рождена.

— Ещё пишут о мастер-классе, — продолжил Василий. — «Возможность создать артефакт собственными руками вызвала живейший интерес у гостей. По словам барона Штиглица, подобный формат мог бы стать новым направлением для корпоративных мероприятий». Штиглиц у нас, видимо, уже бизнес-план составляет…

— Пусть составляет, — сказал я. — Мы готовы обсудить.

Отец хмыкнул и прочитал ещё абзац.

— «Особо отмечаем выступление Лидии Павловны и Елены Васильевны Фаберже: Чакона Баха в исполнении матери и дочери стала, безусловно, эмоциональной кульминацией вечера». — Василий посмотрел на мать и сестру. — Если бы они не отметили это, то стали бы моими личными врагами. Вы, девочки мои, были великолепны.

Мать порозовела. Лена — тоже, хотя попыталась это скрыть, уткнувшись в телефон.

— Это была мамина идея, — сказала сестра. — Я лишь аккомпанировала.

— Ты аккомпанировала так, что сам Осипов прослезился, — заметил я.

— Осипов любит музыку и может расчувствоваться от любого хорошего исполнения. Наверное, возраст…

Я грозно уставился на сестру:

— Научись ты уже принимать комплименты, Лена!

Родители рассмеялись.

— А ведь Саша прав, Леночка, — заметила Лидия Павловна. — Ты в упор отказываешься признавать свои многочисленные достоинства… Хотя всем они очевидны.

Лена смутилась окончательно и спрятала нос в чашку.

После завтрака сестра перехватила меня в коридоре.

— Братец, есть минута?

— Для тебя — целых две.

— Зайдёшь ко мне?

— Конечно.

Мы перешли в кабинет Лены, и я отметил, что за последние дни он вернулся в нормальный вид.

Теперь это не был островок суши посреди шторма и хаоса. Доску со схемами рассадки сняли, а вместо неё висел привычный график заказов на ближайший квартал. Бумажные завалы перекочевали в архивные папки или в шредер, а на столе у монитора снова стоял любимый Ленин кактус.

Помощники Кирилл и Максим работали в соседней комнате: их тихие разговоры были слышны через стену, перемежаясь стуком клавиш.

— У нас непростая ситуация по заказам, — Лена открыла таблицу на компьютере. — После приёма поступило уже одиннадцать новых запросов, и все от влиятельных лиц. Я ожидала чего-то подобного, но всё же… Штиглиц хочет обсудить корпоративный мастер-класс и заодно заказать ещё комплект для жены. Графиня Ростовцева требует встречу, чтобы обсудить совместное попечительство фонда и заказать браслет. Сенатор Ростовцев всё ещё хочет те часы с артефактной подсветкой. Волконский хочет организовать в своём новом музее выставку старинных предметов и просит в аренду несколько вещиц из нашей коллекции…

— Добро пожаловать в высший свет, сестрица, — улыбнулся я.

Лена подняла бровь и тяжело вздохнула.

— Такими темпами мне понадобится больше двух помощников… Плюс наши текущие заказы в процессе: парюра Абрикосовой почти готова, осталась финальная закрепка. Военный заказ — пятнадцать из пятидесяти артефактов сделаны, остальные пока в работе. Их курирует отец. По новому комплекту для Шуваловой мама закончила эскизы, но ехать к графине тебе. Ты явно нашёл с ней общий язык. Ну и ещё несколько мелких заказов — браслеты, кулоны, стандартный поток для модульной коллекции…

Я прикинул полный перечень работ и понял, что сестра не справляется. Нужно подхватывать знамя.

— Где я буду полезнее всего?

— Парюра, — без колебаний ответила Лена. — Финальная закрепка и настройка — как раз работа для Грандмастера. Отец занят военным заказом, у него каждый день расписан. Если ты возьмёшь на себя остаток работ по Абрикосовой, то освободишь его.

— Договорились. Начну сегодня.

— Справишься? Ты ведь только получил Грандмастера…

Я с готовностью кивнул.

— Там ничего сложного, да и основную работу сделали. На днях я видел изделие, там работы на несколько дней, если не отвлекаться.

— Хорошо, записываю на тебя. — Лена вписала моё имя в графе проекта. — И ещё кое-что…

Я посмотрел на неё. Сестра отложила клавиатуру и подняла на меня глаза.

— Спасибо, Саша, — сказала она тихо. — За то, что посоветовал взять помощников и заставил меня учиться делегировать полномочия. Без этого я бы и правда свалилась и точно запорола дело, но благодаря твоим советам справилась.

— Ты в любом случае бы справилась, — отозвался я и взял её за руку. — Но наверняка ценой здоровья. Я не хочу, чтобы работа тебя убила.

— Возможно, — она улыбнулась. — В любом случае — спасибо. Я редко даю это понять, но ты очень хороший брат. Правда, порой невыносимый до ужаса, но хороший…

Я широко улыбнулся.

— Принимаю как комплимент.

— Это и есть комплимент. А теперь иди работать, пока Абрикосова снова не начала обрывать мне телефон…

Я обнял сестру и вышел из кабинета. Отец с матерью уже разошлись по мастерским, и я собирался пойти к Егорову, чтобы обсудить закрепку. Внутри меня всё ликовало, и настроение было таким, что хотелось скакать вприпрыжку.

Наконец-то нормальная жизнь мастера, по которой я успел соскучиться. Самоцветы, металлы и контуры…

Я уже переодевался в рабочий фартук, когда в дверях мастерской возник Штиль.

— Александр Васильевич, прошу прощения. Явился человек из Министерства императорского двора. Просит встречи с вами и Василием Фридриховичем.

Нормальная жизнь, говорите? Просто работать? Наивный.

— Иду, — вздохнул я.

Гостя уже проводили в кабинет отца. Это был подтянутый мужчина средних лет в строгом тёмном костюме. На лацкане пиджака я заметил значок с гербом Министерства.

Он слегка поклонился при нашем появлении.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич. Позвольте представиться, Николай Севастьянович Климов, помощник министра императорского двора графа Баранова. Прошу прощения за визит без предупреждения — к сожалению, дело не терпит отлагательств.

— Располагайтесь, Николай Севастьянович, — отец указал на кресло. — Чаю? Кофе?

— Благодарю, но лучше сразу к делу, — Климов сел в гостевое кресло и положил на колени тонкую кожаную папку с тиснением герба Министерства. Мы с отцом устроились напротив.

Климов раскрыл папку.

— Полагаю, вы помните разговор с графом Барановым после вручения ордена, — начал он. — О государственном визите императора Поднебесной и роли Дома Фаберже в культурной программе.

— Разумеется, — кивнул отец.

— Прекрасно. Его сиятельство поручил мне довести до вашего сведения, — Климов извлёк из папки лист бумаги с гербом и печатью, — что в рамках подготовки к государственному визиту императора Поднебесной, Министерство императорского двора организует выставку отечественного ювелирного искусства. Выставка разместится в парадных залах Зимнего дворца и станет частью культурной программы визита. Её цель — продемонстрировать иностранным гостям высочайший уровень русских мастеров.

Он положил лист перед отцом.

— Указом министра императорского двора создана комиссия по отбору экспонатов для выставки, в которую включены вы с Александром Васильевичем. Комиссии поручено отобрать не менее пятидесяти предметов, представляющих все основные направления русской школы.

Я молча слушал. Ну и ну…

— Завтра в полдень в Зимнем дворце состоится первое заседание комиссии, — продолжил Климов. — Встреча с графом Барановым лично. Он изложит детали, обсудит критерии отбора и сроки. Василий Фридрихович и Александр Васильевич, ваше присутствие обязательно.

Мы с отцом переглянулись и одновременно кивнули друг другу.

— Непременно будем, — ответил Василий.

— Прекрасно.

Климов помолчал, потом добавил — уже не официальным тоном, а чуть мягче:

— Граф Баранов просил передать, что рассматривает эту выставку как первый шаг к реализации проекта «посольства мастерства». Если выставка произведёт впечатление на императора Поднебесной — а граф уверен, что произведёт, — это откроет путь к постоянному сотрудничеству отечественных и китайских специалистов по новым направлениям.

Помощник министра оставил папку на столе и поднялся.

— Благодарю за уделённое время, господа. Документы остаются у вас — для ознакомления и подготовки к заседанию.

Спокойная работа, говорите?

Ну уж нет, судьба приготовила нам кое-что поинтереснее.