Как пелось в одной песне: «Выборы, выборы, кандидаты… » и дальше концовка «запикивалась» громким пароходным гудком.

Примерно такой гудок, громкий и басовитый, я и услышал на набережной Невы, глядя, как пузатый буксир тяжело тянет за собой длинную баржу с песком. На реке началась навигация, погода на удивление радовала совсем весенним солнышком и неугомонная Стана потащила меня гулять по центру города. Мы прошли мимо Адмиралтейства, где позолоченный шпиль сиял в бледном свете мартовского дня, пересекли Александровский сад, увидели Медного всадника, застывшего в своём вечном движении.

Набережная, усыпанная гравием, была наполнена неторопливо фланирующей столичной публикой. Бонны в строгих платьях гуляли с воспитанниками, их голоса звенели в воздухе, смешиваясь с шумом города. Мужчины, завидев меня, поднимали свои котелки или цилиндры, их лица выражали почтение, а иногда и лёгкое любопытство. Я, как обычно, отвечал лёгким поклоном, проходящих женщин старался не разглядывать — Стана оказалась весьма ревнивой и у нас уже случилась пара неприятных сцен с объяснениями.

Княгиня потащила меня гулять не просто так. Крутя в руках кружевной зонтик, который, впрочем, не защищал ни от солнца, ни от легкого ветра,она выносила мне мозг на предмет совместной поездки в Европу. Её глаза, блестящие от предвкушения, горели особым огнём, когда она говорила о предстоящих демонстрационных полётах «Авиона» в столицах Германии, Франции, Англии и Австро-Венгрии. Стана уже знала о моих планах и её желание прокатиться вместе со мной было почти осязаемым — она хотела покрасоваться при дворах, пройтись по магазинам Елисейских полей и Бонд Стрит, купить себе новые платья, шляпки, перчатки, пополнить коллекцию драгоценностей. Я видел в её глазах эту детскую, почти наивную жажду праздника, лёгкости, беззаботности, которая так отличалась от моего собственного, куда более мрачного настроя.

«Выборы, выборы…». Как жаль, что я подписался на эту историю с Сенатом. Стать публичным политиком — это совсем другая история, чем быть просто «серым кардиналом» при царе. Другой уровень ответственности. И рисков тоже.

Плюс фактор даты. Выборы должны были состояться первого мая, и времени на подготовку оставалось катастрофически мало. Всего чуть больше месяца. Мое собственное выдвижение от Санкт-Петербургской губернии, казалось бы, должно было стать простой формальностью, но действительность, как всегда, оказалась куда сложнее — придется проводить предвыборную кампанию. Хотя бы в минимальном варианте. А значит, мне предстояло пройти через процедуру регистрации, дебаты, составление собственной программы.

Моё знание будущего, казалось бы, давало мне несомненное преимущество. Я знал о массированной рекламе в газетах, о предвыборных штабах с агитаторами, о красочных агитматериалах. Мой план был прост и эффективен: выкупить все рекламные полосы в ведущих столичных газетах до первого мая включительно. Пусть каждый житель Санкт-Петербурга, открывая утреннюю газету, видел моё имя, моё лицо, мои обещания. Пусть каждая афиша, каждый плакат, каждый листок, расклеенный на улицах города, рассказывал о моих планах, о позитивных переменах, которые ждут Россию. Я был готов потратить на это любые деньги.

Но одной лишь рекламы было мало. Нужна была программа. Популистская, конечно же. За все хорошее и против всего плохого. Обещания, которые, на первый взгляд, казались бы простыми и понятными, но в то же время затрагивали бы самые болезненные точки русского общества. Решение крестьянского вопроса — это было ключевое. Я уже разрабатывал проект переселенческой программы, но народу нужно было дать надежду здесь и сейчас. Политика протекционизма для промышленников — это было то, что хотели от меня Второв и Поляков. Крепкий хозяйственник — вот кто нужен стране. В голове даже пришел предвыборный лозунг: «добыл золото себе, добудет его и для всех».

Демагогия? Да, конечно. Но на нормальную, глубоко продуманную платформу сейчас просто не было времени. Мои конкуренты не дремали, и каждый день промедления играл против меня.

И вот тут начинались проблемы. Волков в частном порядке, по связям «пинкертонов» и Зуев по официальным каналам выдали мне весь расклад по губернии.

Первым проходным кандидатом был Владимир Дмитриевич Набоков. Юрист, общественный деятель, издатель, либерал-конституционалист. Он основал газету «Право», которая стала главным рупором интеллигенции Петербурга. У него уже была своя площадка для агитации, своя аудитория, свои сторонники. Зуев с любезной улыбкой сообщил, что слабо представляет, на чем его можно завернуть — вполне добропорядочный гражданин, без компромата. Набоков был уважаем в обществе, соответствовал всем критериям, которые предъявлялись в указе царя к кандидатам. Моя прямая атака на него могла обернуться скандалом и лишь укрепить его позиции. А косвенные методы могли быть восприняты как нечестная игра.

Вторым, а может быть, и первым по влиянию в столице, был Владимир Александрович Поссе. Журналист, редактор журнала «Жизнь», легальный марксист. Его популярность среди рабочих и части левой интеллигенции была огромна. Он уже успел призвать своих сторонников выходить на митинги, если его не утвердят кандидатом. Это был опасный человек, способный раскачать лодку, вызвать волнения. Его риторика, его социальные идеи, могли найти отклик у широких масс, особенно среди рабочих Петербурга, где социальное напряжение было огромным.

Зуев не знал, как утопить конкурентов, а вот глава министерства двора Фредерикс знал. Сразу после публикации указана и появлении слухов о моем выдвижении, объявился с предложением сорвать согласования конкурентов. Всего-то сто тысяч рублей. Слов нет! Наглость барона меня поразила. Он, кажется, совсем не понимал, что я не покупаюсь на такие дешёвые трюки. Это было не просто неэтично, это было глупо. Зачем использовать грязные методы, когда можно выиграть честно, по крайней мере, внешне? Придётся бороться всерьёз, используя все мои знания и опыт, а не подкуп и интриги.

Радовало то, что Николай, как я и просил, предусмотрел процедуру без ценза оседлости ещё для пятерых потенциальных кандидатов. Это означало, что помимо Питера, я мог выдвинуть своих соратников по Москве и Польше, создавая тем самым основу для своей будущей фракции в Сенате. Мой план заключался в том, чтобы собрать команду единомышленников, людей, которые разделяли бы мои взгляды на будущее России, которые были бы готовы поддерживать мои инициативы.

Я срочно позвал в столицу Полякова и Второва. Им предстояло баллотироваться от Москвы, используя свои связи и влияние в деловых кругах Первопрестольной. Они, как никто другой, понимали важность представительства крупного капитала в новом Сенате.

Кроме того, у меня были и другие, проверенные союзники. Адвокат Кони, прославленный юрист, философ Владимир Сергеевич Соловьёв, профессор истории Санкт-Петербургского университета Сергей Федорович Платонов. Они были верными союзниками ещё со времён митинга за манифест 1 февраля на Дворцовой площади. Их авторитет, их влияние на интеллектуальные круги Петербурга, были неоспоримы.

— Ты меня совсем не слушаешь! — обиженно надула губки Стана, прервав мои размышления. Её голос, до этого звонкий, теперь звучал с капризными нотками. — Неужели так сложно взять меня с собой в Европу?

Я тяжело вздохнул. Её несерьезность, её нежелание вникать в глубину моих проблем, иногда раздражали, но в то же время и привлекали. Она была словно яркая, экзотическая колибри. Легкая на подъем, заводная, но в то же время забывчивая, ревнивая… Другая моя жар-птица, Елизавета Федоровна, увы продолжала сидеть в московской клетке Великого князя Сергея Александровича. Писала мне письма и даже присылала с оказией небольшие, душевные подарки. Княгиня увлекалась вязанием — у меня появился шарф из верблюжьей шерсти, варежки из мериноса… Я тоже тайком отдарился. Дарить Лизе драгоценности смысла не видел — купил ей у букинистов первое издание Евангелия на русском языке. Книга была выпущена Российским библейским обществом пятьдесят с лишним лет назад и уже представляла собой настоящий раритет. Презент очень понравился набожной Елизавете, она даже заказала для Евангелия специальный переплет у московских мастеров.

— Одной дуэли с Джунковским мне было достаточно, — ответил я Стане, стараясь придать своему голосу максимально спокойный, твёрдый тон — Второй не нужно. Кажется, твой муж проживает во Франции?

Болезненная тема, Стана нахмурилась.

— Да, Георгий Максимилианович сейчас в Париже. Но поверь, у нас уже платонические отношения! Мы как брат и сестра.

Я четко понимал, что моё появление во Франции с супругой герцога было бы верхом неприличия, новым скандалом, который я сейчас, в преддверии выборов, позволить себе не мог. Вся эта сложная паутина связей, интриг, недомолвок, которая оплетала высший свет Петербурга, была всё ещё непривычна, но я учился и учился быстро.

— Дорогая, думаю, пока это будет преждевременно. Давай подождем.

Стана обиделась. Её губки вновь надулись, глаза потухли, и она, словно маленькая девочка, отвернулась, не желая продолжать разговор. Её обида была частично наигранной, я это чувствовал, но сейчас мне было не до тонкостей. Мои мысли вновь вернулись к выборам, к кандидатам, к той борьбе, которая предстояла мне в ближайшее время.

Перед отъездом в Европу я успел сделать два важных дела. Первое — создать предвыборный штаб с Кузьмой во главе. Под него купил целый 4-х этажный дом, по Фурштатской улице. Кирпичный, с высокими потолками и всеми хозяйственными постройками во дворе. Обошелся он мне в триста с лишним тысяч, но вложения того стоили. После выборов, я планировал создать собственную партию. И у нее уже будет готовая штаб-квартира.

Второе дело — разрыв дипломатических отношений с Китаем и совещание с Куропаткиным. Отзыв посла из Пекина пришлось со скандалом продавливать через МИД, ругаться с министром. Не обошлось без помощи Витте. Тот покряхтев, поддержал мою позицию. Благо уже накопилось много взаимных нот, демаршей и ситуация стала совсем невыносимой. В МИДе мне прямо намекнули, что если мы что-то планирует дальше делать с Поднебесной и вскрывать этот нарыв на наших границах — надо сколачивать коалицию. Благо ведущие колониальные державы тоже страдали от боксеров все больше и больше — из посольского квартала в Пекине белому человеку уже невозможно было выйти в туземный город без значительной охраны. Продолжались нападения и убийства на проповедников, торговцев, дипломатов…

А вот Куропаткин порадовал. Всю ситуацию он видел лучше меня, но пока просто не понимал масштабности задач, что перед ним стоят. Пришлось доносить.

Кабинет военного министра на Мойке встретил меня густой тишиной и запахом дорогого табака. Я стоял у высокого окна, глядя на свинцовые воды канала. Спиной я чувствовал его ожидание — Куропаткин замер за своим монументальным столом, ожидая непонятного. А может и неприятного. Внезапное совещание, да еще требование полной секретности…. На столе под лампой с зеленым абажуром лежала карта Маньчжурии, исчерченная его осторожными, несмелыми пометками.

— Я ознакомился с вашими соображениями по Китаю, Алексей Николаевич, — произнес я, не оборачиваясь. — Слишком мало и слишком поздно. Вот так можно охарактеризовать планы военного министерства.

Я услышал, как Куропаткин осторожно кашлянул.

— Ваше Сиятельство, мы должны быть осмотрительны, — его голос звучал оправдывающеся. — Мой план предполагает усиленную охрану железной дороги и точечное присутствие в крупных узлах. Мы не можем позволить себе восстановить против России все великие державы разом. В этом оркестре у нас пара скрипок играет, не больше.

Я резко развернулся, и мои сапоги скрипнули по паркету. Я в упор посмотрел на министра, видя в его глазах ту самую нерешительность, которая губит империи.

— Оставьте «весь мир» дипломатам, Алексей Николаевич. Это их работа — лгать и лавировать. Ваша работа — стальным кулаком проломить оборону китайцев. Мы стоим перед историческим моментом, который выпадает раз в столетие. Маньчжурия должна стать русской. Вся, до последней десятины. Никакой временной «охраны», железнодорожной стражи, никаких полумер. Полная аннексия и создание Новороссии. И я хочу видеть план, который обеспечит нам это на века.

Куропаткин тяжело вздохнул и, словно сдаваясь под моим напором, пододвинул к себе карту. Его палец нерешительно повис над желтым пятном китайских территорий.

— Полный захват? — он поднял на меня взгляд. — Это ввергнет нас в войну с Англией

— Не ввергнет. В ближайший год они будут заняты бурами. Две масштабные войны, на разных континентах им не потянуть.

— Что же… Если вы настаиваете на окончательном решении… Тогда забываем о Мукдене как о пределе наших мечтаний. Чтобы удержать этот край и отсечь его от влияния Пекина, нам придется оседлать Великую Китайскую стену, — продолжал Куропаткин, и его голос обрел профессиональную сухость. — Это единственный способ запечатать Манчжурию от внутреннего Китая. Мы превратим Шаньхайгуаньский проход в непроницаемую пробку. Нам придется возвести там линию современных фортов.

Я подошел ближе, опершись ладонями о край стола и нависая над картой.

— Продолжайте. Где пройдут остальные рубежи?

— На западе мы не остановимся в степях, — Куропаткин чертил линии с возрастающим профессиональным азартом. — Мы закрепимся по руслу реки Ляохэ и выйдем к предгорьям Большого Хингана. Это идеальный естественный барьер. С востока же нашим щитом станут реки Ялу и Туманная. Тут тоже потребуется возвести форты в местах переправ.

— Какие силы вам потребны, чтобы этот рисунок стал реальностью? — я смотрел прямо в его бледное лицо.

Министр зажмурился на секунду, что-то подсчитывая в уме.

— В мирное время — не менее ста двухсот тысяч тысяч штыков и сабель. Нам придется перебросить на Дальний Восток первый и второй Сибирские корпуса в полном составе. Пятьдесят тысяч солдат мы зарываем в землю вдоль Великой стены. Еще тридцать тысяч сабель забайкальских казаков уйдут на патрулирование Хингана. Сорок тысяч — на корейский рубеж вдоль Ялу. Остальное — в резерв и на охрану тыла в Харбине и Мукдене.

— Сроки? — коротко бросил я.

— Если государь даст отмашку в июне, то к августу мы раздавим организованное сопротивление в центре Маньчжурии. В сентябре полки должны войти в Шаньхайгуань. К первым заморозкам мы закончим зачистку от хунхузов и местных. Дальше я так думаю, нужно будет какое-то политическое решение. Возможно ли будет убедить Пекин полностью отказаться от Маньчжурии? Ханьцев то там совсем считай и нет.

Он снова замолчал, глядя на карту, которая теперь выглядела как план грандиозного раздела Азии.

— Это будет стоить два или три миллиона золотых рублей, — глухо добавил он. — Транссиб задохнется. Мы будем возить каждый патрон за тысячи верст.

Я выпрямился, чувствуя, как внутри разгорается торжество. План есть, осталось добиться его выполнения.

— Деньги — это забота Витте и моя. Маньчжурия окупит каждый вложенный рубль своим лесом, углем и золотом. Но главное — она даст нам господство в Желтом море. Ваш прежний план, Алексей Николаевич, я объявляю ничтожным. Принимайте этот. Готовьтесь к большой кампании.

Куропаткин долго молчал, его перо скрипело по чистому бланку с министерским гербом. Он писал быстро, сосредоточенно, словно боялся передумать.

— Я исполню, Ваше Сиятельство. Но я прошу вас… Нет, я требую. Этот план — с его новыми границами, огромными расходами и обязательством аннексии — должен быть лично утвержден Его Величеством. Я не сделаю ни одного приказа о передвижении войск, пока не увижу на этом листе высочайшее «Быть по сему». Ответственность перед историей знаете ли….

Я забрал карту с новыми пометками.

— Государь подпишет, — отрезал я, направляясь к выходу. — Готовьте детальный план и начинайте отдавать директивы в штабы. Не забудьте про действия тихоокеанской эскадры. Отсиживаться в Порт-Артуре я ей не дам.

Перед самым отъездом у меня состоялась встреча, которую я не мог проигнорировать, —в Мало-Михайловский дворец явился адмирал Чихачев. Вид у него был торжественный и одновременно просительный. Николай Матвеевич притащил на подпись свой многострадальный проект с ромбическим броненосцем. Я смотрел на чертежи, на эти причудливые обводы, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с горьким осознанием неизбежности политических компромиссов. По нашей договоренности с Витте, ни один новый проект — будь то военный или гражданский — дороже полумиллиона золотых рублей без моей подписи в работу в правительстве более не запускался. Это был мой финансовый поводок для амбиций ведомств, но сегодня мне пришлось его ослабить. У нас с Чихачевым была сделка — он сдал мне генерал-адмирала, я обещал реализовать его мечту. Самый мощные линкор в мире. Ага, у страны, бюджет которой на душу населения в два раза меньше, чем у Германии и Англии. Но договор дороже денег. Я скрепя сердце завизировал бумаги.

Разглядывая аккуратную подпись на бюджете проекта, я невольно перенесся мыслями в то будущее, которое пытался предотвратить. Даже через пятнадцать лет, к началу Первой мировой, ситуация на море останется для империи аховой, сколько бы золота мы ни вбухали в эти стальные коробки. На Балтике мы сможем выставить от силы четыре дредноута. Если напряжемся — пять. В то время как германский флот, пользуясь Кильским каналом как операционной линией, будет способен перебрасывать из Северного моря вдвое, втрое большее количество вымпелов всего за сутки. Это стратегический тупик.

Я прикинул в уме цифры будущих сводок: чудовищное отставание по легким крейсерам и почти десятикратный разрыв в количестве миноносцев. Флот, на который тратятся миллионы, в итоге превратится в «плавучую крепость», запертую в Финском заливе за минными полями и фортами Кронштадта. Да, береговая артиллерия Ревеля и Свеаборга не пустит немцев к столице, но боевая ценность таких морских сил стремится к нулю. Корабли будут стоять без дела, ржаветь в базах, а матросы от скуки и безделья станут благодатной почвой для революционной заразы. Флот обязан воевать, иначе он разлагается, превращаясь из опоры трона в его могильщика. И этот ромбический уродец, на который я только что дал добро, лишь увеличит расходы, не меняя сути: на Балтике нам суждено лишь огрызаться из-за минных заграждений, пока мы не найдем способ захлопнуть или уничтожить Кильский канал. В принципе заблокировать его брандерами-«утоплениками» можно. Но это будет очень сложная операция. Которая 100% пока недоступна наши зарождающимся спецслужбам.

Адмирал, не замечая моей мрачности, бережно забрал подписанные документы и просиял, словно получил орден.

— Благодарю вас, Ваше Сиятельство, — Чихачев позволил себе легкий поклон. — Не могу не высказать признательности за вашу решительность в деле с великим князем Алексеем Александровичем. Избавление ведомства от его… специфического надзора стало для всех нас глотком свежего воздуха. Теперь в Морском министерстве дела идут значительно быстрее, исчезла эта вечная волокита с согласованием каждого винтика через адъютантов Его Высочества. Ну и по средствам… хм… все стало сильно свободнее.

Я откинулся на спинку кресла, рассматривая адмирала. Он был крепким профессионалом, но старая школа тяготела над ним, как ядро на ноге каторжника.

— Это только начало, Николай Матвеевич, — произнес я, наблюдая, как он довольно попивает кофе напротив. — Порядок в делах требует ведомственных изменений, а не только смены лиц. Сообщаю вам конфиденциально: должность генерал-адмирала в ближайшее время будет полностью упразднена, как анахронизм. Управляющий морским министерством станет единоличным главой всего флота в статусе министра, с прямым подчинением премьер-министру и государю. Раз уж мы с вами нашли общий язык и вы понимаете необходимость жесткой финансовой дисциплины, я могу вас опять же конфедициально сообщить, что в Царском Селе рассматривается именно ваша кандидатура на эту новую должность. Адмирал Тыртов, при всем к нему уважении, слишком тесно связан с людьми Алексея Александровича, а мне нужны исполнители, смотрящие в будущее, а не оглядывающиеся на капризы великих князей.

Чихачев на мгновение замер, переваривая услышанное. Перспектива стать полноправным министром в обход старых дворцовых интриг была для него слишком заманчивой. Как говорится, старый конь борозды не испортит. Правда, и новой не вспашет. Но я со своими знаниями будущего четко понимал — флот нам ни на одном театре военных действий картины не сделает. Тут стоит задача не победить, а банально не обосраться, как с Цусимой и Порт-Артуром.

— Благодарю за доверие, господин граф, — Чихачев расплылся в улыбке. — Я готов служить делу.

— В таком случае, перейдем к делам насущным, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Кадровые вопросы — это важно, но флоту нужна проверка на прочность. Сейчас я сообщу вам секретные сведения, о которых вы, впрочем, можете и так догадываться. Весьма вероятна большая война с Китаем, причем события могут начать развиваться уже этим летом.

— Что же… к этому все идет — согласился адмирал, доставая из портфеля карту. Какой запасливый…

— Можете мне сообщить, какими силами мы располагаем на Дальнем Востоке?

— Ситуация, скажем так, далека от идеала, — тяжело вздохнул Чихачев. — В Порт-Артуре и Владивостоке мы имеем два полноценных броненосца — «Сисой Великий» и «Наварин». Далее семь крейсеров различных рангов, от броненосных до легких, и несколько мореходных канонерских лодок. Есть еще миноносцы, но их число невелико. Если китайцы решатся на активные действия, этого хватит, чтобы преподать им урок. Но против немцев в Циндао или англичан в Вэйхайвэйе. Не говоря уж о Гонкогне или Сингапуре. Но позвольте уточнить, какие именно задачи Его Величество планируете поставить перед флотом? Намечается крупная десантная операция? Силы китайского Бэйянского флота после поражения от японцев в девяносто пятом году крайне малы, они вряд ли рискнут выйти в открытое море.

Я нашел на карте очертания Ляодунского полуострова, взял в руки карандаш.

— Первая и самая важная задача флота — полный захват господства в Желтом море и заливе Печильи. Мы должны закупорить Бохайвань.

Чихачев нацепил очки, начал следить за моим карандашом.

— Разумно будет блокировать порты Дагу и Шаньхайгуань, — продолжил я, указывая на ключевые точки. — Это позволит нам отрезать Пекин от любого снабжения по морю и создаст постоянную, гнетущую угрозу высадки наших войск в непосредственной близости от китайской столицы. Императорский двор должен чувствовать наше присутствие не где-то в Маньчжурии, а у порога своего собственного дома. Для этой задачи ваши броненосцы можно использовать разве что в качестве прикрытия… Здесь идеально подойдут канонерские лодки типа «Кореец» или «Гиляк». У них малая осадка, они смогут оперировать на мелководье, подавлять форты Дагу и держать под прицелом устья рек.

— Англичане не позволят!

— Думаю, к лету они займут позицию нейтралитета. А может и вообще поучаствуют в войне. Разумеется, с собственными целями. Но они не будут нашими противниками.

— Это облегчает ситуацию

Адмирал задумчиво потер подбородок, его взгляд переместился на юг, к Шанхаю и Вэйхайвэю.

— А как же остатки китайского флота? У них остались современные крейсера, купленные в Германии и Англии уже после войны с Японией. «Хай-Тинь», «Хай-Чи» — это серьезные суда, они быстрее наших старых кораблей. Если они соберут их в кулак…

— Это второе, — перебил я. — Ликвидация любого вымпела, способного нести пушки.

— Боюсь, китайцы не дураки, — Чихачев скептически качнул головой. — После разгрома от японцев они стали осторожнее. Скорее всего, они вообще не вылезут из портов, будут стоять под защитой береговых батарей. Выкурить их оттуда — задача не из легких. Может быть, всё-таки десант? Захватить форты с суши?

— Ни в коем случае, — я отрезал эту мысль сразу. — Любая масштабная десантная операция в районе Чилийского залива немедленно спровоцирует Англию и Японию. Они спят и видят повод обвинить нас в попытке единоличного раздела Китая. Нам нужна морская блокада, а не оккупация побережья. Кроме того, в вашу задачу будет входить обеспечить перевозки всего необходимого из Владивостока в Порт-Артур должна идти как по часам, плюс постоянное крейсирование. Китайские порты должны быть заперты. Любое судно под китайским флагом — цель для досмотра или захвата.

— Амур?

Вот тут адмирал попал в самую болезненную точку. Поскольку железная дорога еще не достроена, Амур — единственная нормальная транспортная артерия. Китайцы это понимают и с началом войны к бабке не ходи, начнут перегораживать русло затопленными судами и обстреливать наши пароходы. Именно здесь будет решаться судьба логистики всей Маньчжурской армии.

— Потребуется ваше самое пристальное внимание — тут же согласился я — Речные канонерки и вооруженные пароходы должны конвоировать баржи с войсками и провиантом. Расстреливать береговые батареи и укрепления китайцев. Думаю, вам сразу после назначения, нужно собираться в командировку в Хабаровск. Требуется заранее провести учения.

Я вгляделся в карту.

— Вполне возможна, кстати, локальная десантная операция по Сунгари.

Чихачев вдруг энергично потер ладони, в его глазах появился блеск, которого я не видел даже во время обсуждения ромбических броненосцев.

— Наконец-то, — выдохнул он. — Наконец-то флот начнет действовать по-настоящему. Вы понимаете, граф, что последние полноценные боевые действия, в которых наш флот играл хоть какую-то решающую роль, велись во время Русско-турецкой войны? Это было больше двадцати лет назад! Целое поколение офицеров выросло на парадах и смотрах, не зная запаха пороха в настоящем деле.

— Именно так, — согласился я, складывая карту. — Армия и флот, которые не воюют, неизбежно разлагаются. Теряются боевые навыки, карьеру делают разные проходимцы.

Мы обменялись понимающими улыбками. Операция против Алексея Александровича прошла как по маслу…

— У вас, адмирал, будет уникальная возможность. Мы обкатаем в деле молодых офицеров, перебросим лучших людей с Балтийского и Черноморского флотов на Дальний Восток. Пусть учатся воевать в современных условиях, пока это еще небольшая война, а не мировая бойня. Пользуйтесь этой возможностью, Николай Матвеевич. Кадры, закаленные в Желтом море, станут костяком обновленного министерства.

— Думаете будет большая война?

— Уверен. Европа перенаселена, этот чайник уже очень сильно кипит и крышка на нем то и дело подпрыгивает. Пять, десять лет и ее сорвет окончательно.

Чихачев на мгновение замолчал, его лицо снова приняло мечтательное выражение, которое так часто встречается у военных моряков, грезящих о мощных эскадрах.

— Эх, нам бы еще чуть больше времени, — негромко произнес он. — Нам бы успеть получить «Петропавловск», «Полтаву» и «Севастополь». Эти броненосцы, строящиеся по американским и французским образцам, дали бы нам абсолютный перевес на Дальнем Востоке. С ними мы могли бы не просто блокировать порты, а диктовать условия всей Азии.

«Ага, и „Варяг“ в придачу, который в моей реальности стал символом героизма и технического несовершенства одновременно», — вздохнул я. Воспоминания о том, как эти корабли гибли в Цусиме и на внутреннем рейде Артура, отозвались резкой болью в висках. А ведь там погиб тот самый цвет военно-морской элиты, которую мы планировали обкатывать на русско-китайской войне. И не стоит забывать про Японию. Ее судостроительную программу нам тоже не превзойти ни при каких условиях. Значит, надо действовать тоньше и хитрее. Некоторые мысли на этот счет у меня были.

— Не успеете, — ответил я вслух, обрывая его фантазии. — Война не ждет, пока на верфях докрутят последние гайки. Учитесь довольствоваться тем, что есть под рукой. Для того чтобы усмирить китайцев и показать зубы англичанам, имеющихся сил вполне достаточно, если распорядиться ими с умом, а не по учебникам пятидесятилетней давности. И ваше главная задача — это Амур. Помните это.

Я посмотрел на часы. Пора было выдвигаться на вокзал. Чихачев все понял, встал, на этот раз вытянувшись во фрунт с подлинным военным почтением.

— Я всё понял, Ваше Сиятельство. План развертывания эскадры и инструкции для коменданта Порт-Артура будут готовы в ближайшее время. Передовой отряд в Хабаровск я направлю на днях, не дожидаясь моего назначения.

Это он мне так еще раз тонко напоминает.

— Вот что еще, Николай Матвеевич — вспомнил я про важный вопрос — Очень прошу уделить особенное внимание созданию морской разведывательной службы. Сейчас, как я знают у вас активно работает Военно-морской ученый комитет. Плюс атташе в разных странах и специальные офицеры при эскадрах. Но этого мало. Вы же видите, как быстро развивается прогресс, были же на демонстрационных полетах Авиона. А если запускать такой самолет с корабля катапультой? Сколько сведений он вам может собрать…

— Как же он будет садиться? — удивился адмирал

— На поплавках, потом затащите на борт краном.

— А если волнение?

— Николай Матвеевич, но даже в штиль морские самолеты открывают перед флотом огромные возможности!

Вот так и приходится раскрывать новые горизонты перед адмиралами…

— Да… Открыли вы мне глаза, граф. Прямо дух захватило, какие возмоности открываются — Чихачев уже буквально ел меня глазами! — Обещаю, флот не подведет!

Когда он вышел, я подошел к окну, глядя на проезжающие извозчичьи пролетки. Предстоящая кампания в Китае должна была стать не только инструментом расширения влияния России, но и огромным полигоном. Мне нужно было встряхнуть это застоявшееся болото, заставить адмиралов думать о тактике, а не о балах в Зимнем дворце. Впереди был Дальний Восток — земля, где азиатское коварство должно было встретиться со сталью русских штыков.

Мой отъезд из России в Европу превратился в мероприятие такого масштаба, что для него потребовался не просто вагон, а целый специальный поезд. Я не привык к такой помпезности, но здесь, в вариантов не было. Если ты хочешь, чтобы тебя принимали как вершителя судеб, ты должен выглядеть как человек, за которым движется мощь империи, — не только военная, но и технологическая, финансовая, политическая.

Подготовка состава заняла несколько дней. Я дал команду превратить унылые зеленые вагоны в нечто, заставляющее людей сворачивать шеи. По моему эскизу борта были разрисованы серебристыми силуэтами летящих самолетов — теми самыми двумя «Авионами», что сейчас покоились на открытых платформах, укрытые плотным брезентом. Это был мой летящий цирк, моя выставка достижений, которую я вез показывать кайзеру и миру.

Состав делегации подобрался пестрый и влиятельный. Во-первых, со мной ехал министр иностранных дел граф Муравьев. Его задача была простой и прагматичной: пока я буду очаровывать Берлин, Вену, Париж техническими новинками, он должен сколачивать коалицию против Китая. Нам нужны были гарантии невмешательства Германии, Франции и других европейских держав, а в идеале — их молчаливое одобрение наших действий в Манчжурии.

Во-вторых, в поезд буквально ввинтились Лазарь Поляков и Николай Второв. Эти двое, почуяв запах большой наживы, не могли оставить меня одного в Европе. Когда я вскользь упомянул о своих планах по скупке перспективных промышленных предприятий и патентов в Германии и Франции, их глаза загорелись тем самым недобрым блеском, который бывает у акул при виде раненого кита. Они тут же предложили проводить все операции через консорциум «Новая Россия». Я лишь пожал плечами — почему бы и нет? Мне нужны были те, кто будет вести нудную операционную деятельность, оформлять сделки и следить за юридической чистотой.

Чтобы укрепить финансовый тыл, я отправил молнию мистеру Дэвису в банк «Новый Орегон». Приказал ему немедленно выезжать в Берлин с ключевыми сотрудниками. Мы должны были встретиться там, подписать бумаги, а на обратном пути я планировал завезти их в Петербург и наконец, открыть полноценное отделение банка — благо подписанный Витте устав уже был у меня на руках. Мировая финансовая паутина начала плестись под моим чутким присмотром.

И, наконец, самая шумная часть делегации — «авиаотряд». На платформах ехали два «Авиона», а в вагонах расположились полковник Кованько, Клеман Адер и команда техников. К этому времени соратники уже совершили по три вполне успешных полета каждый, без авиапроисшествий и незапланированных посадок. Более того, они притащили прототип спасательного парашюта — громоздкую конструкцию из шелка, которую еще ни разу не решались испытать, но наличие которой грело душу. Мы несколько раз обсуждали всю технику прыжков — где размещать парашют в самлете, как он будте раскрываться… Пошив и перепошив неудачной версии занял несколько дней, финальный вариант мне показали в сложенном виде уже в вагоне.

На хозяйстве в Гатчине и на Волковом поле я оставил профессора Жуковского. Тот окончательно перебрался из Москвы со своими лучшими учениками, превращая Питер в центр мировой авиационной науки.

Путешествие до Варшавы напоминало триумфальное шествие. На каждом полустанке, в каждом уездном городе толпы народа высыпали на перроны. Люди смотрели на разрисованные вагоны, на диковинные очертания самолетов, которые мы освободили из под брезента, махали платками. Я выходил на площадку вагона, щурясь на весеннее солнце, и понимал, что эта визуальная пропаганда работает лучше любых газетных статей.

Смена паровоза заняла некоторое время, но я использовал этот перерыв, чтобы обсудить с Второвым детали предстоящих закупок — кто за что платит, график инвестиций, подбор промышленных площадок в России. Железнодорожный ритм успокаивал, стук колес настраивал на лад великих свершений. Мы пересекли границу Привислинского края, и пейзаж за окном начал неуловимо меняться — в нем стало больше того упорядоченного европейского лоска, который так контрастировал с бескрайними просторами внутренней России.

Варшава встретила нас настоящим столпотворением. Поезд медленно вползал под своды вокзала через живой коридор. Вспышки магния ослепляли, журналисты лезли под колеса, жандармское оцепление с трудом сдерживало напор толпы.

На перроне, в окружении блестящей свиты, нас ждал генерал-губернатор Александр Константинович Имеретинский. Светлейший князь выглядел именно так, как должен выглядеть настоящий аристократ старой школы: представительный, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами, в безупречном генеральском мундире. Несмотря на свои высокие чины — генерал-адъютант, генерал от инфантерии — он слыл человеком простым в обращении и удивительно вежливым. Я помнил его досье: во время «революции 1 февраля» Имеретинский повел себя как истинный дипломат. Он не лез на рожон, не делал резких заявлений в поддержку Великих князей, но и не позволял хаосу захлестнуть вверенный ему край. Он выждал, пока чаша весов склонится в мою сторону, и теперь приветствовал меня как старого друга.

— Добро пожаловать в Варшаву, Ваше Сиятельство, — произнес он, крепко пожимая мне руку. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась привычка командовать. — Город наслышан о ваших успехах, и признаться, мы все заинтригованы вашими «летающими машинами».

После официального приема и краткого отдыха князь лично вызвался показать мне город. Мы ехали в открытом экипаже, и Имеретинский, словно опытный гид, рассказывал о Варшаве с нескрываемой любовью.

— Если начинать наше знакомство с транспортных артерий, — начал он, указывая тростью в сторону вокзальных путей, — то отсюда расходятся нити, связывающие империю с сердцем Европы. Дорога на Петербург, по которой вы прибыли, — это наш становой хребет. Но не менее важны пути на Вену, Берлин, Львов, Бреслау и Торн. Варшава — это огромный перекресток, и мой предшественник, граф Гурко, приложил немало усилий, чтобы сделать этот перекресток достойным империи. При нем город расцвел: мы упорядочили кладбища, а английские инженеры по последнему слову техники возвели водопровод и современную канализацию. Это спасло нас от многих эпидемий. Три года назад мы запустили электростанцию, ввели электрическое освещение некоторых центральных улиц, а со следующего года планируем пустить трамвай. Мы не хотим отставать от Парижа или Лондона.

Я смотрел на проплывающие мимо фасады. Варшава действительно производила впечатление европейской столицы — чистой, шумной и нарядной. Я пригляделся к дамам. Среди славянок польки, пожалуй, выделялись какой-то особой грацией и тем самым европейским шиком, который здесь смотрелся естественно. Я поймал себя на мысли, что этот шик стоит здесь дешевле, чем в Петербурге: сказывалась близость границы и, как шепнул мне накануне Поляков, налаженные каналы контрабанды, с которыми Имеретинский боролся скорее для вида, понимая, что это часть местной экономики.

Мои мысли вились не вокруг предстоящих встреч с германскими промышленниками или тонкостей дипломатических переговоров по созданию коалиции против Китая. Тут все было понятно. Мои мысли возвращались к России, к одному тонкому письму, что лежало сейчас в моём внутреннем кармане.

Когда князь утомился от роли экскурсовода и замолчал, я достал конверт. Почерк, аккуратный и изящный, принадлежал Елизавете Фёдоровне. Я уже перечитал его десятки раз, но всякий раз, разворачивая тонкую бумагу, испытывал странное, почти болезненное притяжение. Строки, написанные ею, несли в себе не только информацию, но и нечто гораздо большее — отголосок её души, её тревог, её безысходности. Письмо было отправлено из Москвы в последний день марта.

Великая княгиня сообщала, что ее супруг — сам не свой. Он постоянно запирается в своём кабинете, не выходит на люди. Его адъютанты, эти прилизанные мальчики, которых он так привечал, теперь едва осмеливаются поднять на него глаза. Он несколько раз намекал Лизе, что готов подать в отставку, бросить всё и уехать за границу, подальше от всего этого. Но пока не решился — дескать, гнетет ответственность за Родину. Сторонники Сергея Александровича еще пока продолжают его подзуживать на разные нехорошие поступки, но их пыл подувял. В первую очередь он потерял поддержку в гвардии. Аристократы из офицеров открыто выражают недовольство тем, что он подставил своего адъютанта, этого несчастного Джунковского, под пули американского «ганфайтера». Говорят, что в этом не было чести.

— О вашем прошлом, Итон, — писала Лиза, — теперь широко известно в военных кругах. Не только в Москве, но и в Петербурге. Кто-то очень постарался. Раскопали даже старые архивные статьи о вашем прошлом, о Диком Западе, о ваших приключениях. Вас называют «американским ганфайтером», «метким стрелком». Говорят, вы опасный человек, что вы ни перед чем не остановитесь.

Заканчивалось письмо призывом быть очень осторожным в Европе. Ведь там теперь проживает так много моих недоброжелателей из опальных российских аристократов.

Эти слова вызвали во мне странное, двойственное чувство. С одной стороны, я понимал, что репутация опасного человека, работала на меня, укрепляя влияние, заставляя противников дважды подумать, прежде чем нападать. С другой стороны, я видел в этом и упрёк, и скрытую тревогу Елизаветы. Она видела меня не просто как политика, но как человека, который не боится крови, который готов идти до конца. Видимо, это ее пугало. Как и подвисшая ситуация с мужем… Фиктивным браком с которым она все больше и больше тяготилась.

Что я мог ей посоветовать? Бросить мужа, великого князя, и уехать в Питер жить с сестрой императрицей? Да, так существовали многие — далеко за примером ходить не надо. Например, Стана, чей муж герцог Лейхтенбергский уже давно покинул Россию, оставив жену одну. А она сама давно вела светскую, свободную жизнь, не слишком обременяя себя приличиями. Но Елизавета Фёдоровна — она была совершенно другой. Её чистота, её благочестие, её аристократическая гордость не позволили бы ей жить такой жизнью. Её моральные устои были слишком крепки, слишком глубоко укоренены.

Мог ли я предложить ей просто уехать из России, начать новую жизнь где-нибудь в Европе? Но кто бы ее принял к себе? Немцы? Австрияки? Увы, Лиза пустила в российскую землю слишком глубокие корни.

Мы проехали мимо Королевского замка, углубились в лабиринты Старого Мяста, пока не вышли на просторную Саксонскую площадь. В центре ее возвышался громадный православный собор Александра Невского. Это было величественное здание, купола которого буквально горели в лучах заходящего солнца. Но чуть в стороне, под сенью деревьев, стоял другой памятник — обелиск в форме тяжеловесной гранитной призмы.

Князь Имеретинский снова оживился, произнес:

— Посмотрите сюда граф. Эта надпись гласит: «Полякам, погибшим в 1830 году за верность своему Монарху».

Я вчитался в буквы на граните. Действительно…

— И какие же это поляки так отличились?

Имеретинский тяжело вздохнул.

— В 30-м году в Польше случилось очередное восстание. Как вы понимаете, призрак «Польши в границах семьдесят второго года» застил многим глаза…

— Да и сейчас застит. Простите, князь, я вас прервал, продолжайте!

— Так вот, у поляков тогда был и свой Сейм, Сенат, конституция с широкими правами. Градоначалие почти целиком состояло из местных. Но нет, восстали. И тут же потребовали от офицеров армии встать на их сторону. А это, как вы понимаете, нарушение присяги. Шесть генералов отказалось.

— Поляков?

— Да. Бесчестие хуже смерти. Их всех убили. Его Величество Николай I приказал возвести в честь них памятник.

Мы подошли ближе к собору — это была жемчужина архитектуры, символ русского присутствия, но в словах губернатора вдруг прорезалась странная нотка.

— А знаете ли вы, что говорят в народе? — он понизил голос. — Рассказывают, будто старец Иоанн Кронштадтский предрек этому храму горькую судьбу. Говорил он, что постройка сего собора принесет несчастье обоим народам. Коли храм будет разрушен, то такая же беда постигнет и Польшу с Россией.

— Разрушен? Эдакая красотища? Да кто же поднимет руку на такой храм?

Впрочем, Варшаву после восстания в еврейском гетто немцы почти полностью сотрут с лица земли.

— Это известно только Господу — князь перекрестился, я тоже.

Во время экскурсии Имеретинский, словно невзначай, заговорил о главном.

— Николай Александрович, город бурлит слухами о ваших аппаратах. Было бы великим жестом, если бы вы согласились провести демонстрационный полет здесь, в Варшаве. Это бы успокоило некоторые умы и показало силу нового правительства. Мы могли бы организовать это на Мокотовском поле, там достаточно места для разбега ваших «птиц».

Я задумался. Мокотовское поле — неплохой вариант. Полет в Варшаве — это политический манифест перед Берлином.

— Я согласен, Александр Константинович, — ответил я. — Скажу Кованько готовить машины. Но признайтесь: каковы настроения в городе на самом деле? Вы упомянули о некоторых умах'.

Губернатор пожал плечами, на его лице отразилась тень усталости.

— Ситуация сложная, скрывать не стану. В польском обществе по-прежнему сильны националистические и сепаратистские настроения. История с Финляндией и роспуском их сейма многих, конечно, отрезвила — они увидели, что Петербург более не намерен терпеть автономии, переходящие в открытую враждебность. Однако в новый Сенат, выборы в который вы инициировали, попытаются прорваться такие фигуры, которых там лучше бы не было. Радикалы, мечтатели о границах восемнадцатого века, те, кто спит и видит разрыв с империей.

Я посмотрел на князя, затем на толпу варшавян, гуляющих по площади. Они выглядели мирно, но я знал, как быстро такая толпа превращается в неуправляемую стихию.

— У вас есть все возможности их отсечь еще до начала выборов. Не мне вас учить, Александр Константинович. Используйте все возможные методы!

— Хорошо, граф, — мягко произнес он. — Я приложу максимум усилий!

Я кивнул, глядя на закат над куполами собора. Завтра нам предстояло показать Варшаве небо, а затем — путь лежал дальше, в Берлин, к кайзеру Вильгельму. И вот эта встреча не будет легкой прогулкой.

Варшавский триумф остался позади, оставив в памяти лишь рев толпы на Мокотовском поле и белое пятно собора Александра Невского на горизонте. Однако путь до Берлина оказался куда более тяжким испытанием, чем я предполагал. Виной тому был князь Имеретинский. Вечером после полета он закатил такой банкет, что даже привычные ко всему мои спутники дрогнули. Светлейший князь, будучи человеком старой закалки, считал, что дружба народов скрепляется исключительно хрусталем и бесконечными тостами «за процветание». Пили все. Водку, шампанские, моравские вина…

И утро в спецпоезде было хмурым. Голова гудела, словно внутри поселился тот самый ромбический броненосец Чихачева и методично бил всеми своими калибрами сразу. Муравьев заперся в своем купе, прикладывая к вискам холодный компресс, техники авиаотряда во главе с Кованько тихо поправлялись пивом в вагоне-ресторане. Адер спал беспробудным сном. Лучше всех, как ни странно, держались Поляков и Второв. Глядя на их бодрые, чисто выбритые лица, я в очередной раз убедился: старый русский капитал прошел такую школу выживания на купеческих пирушках, что никакое варшавское гостеприимство его не возьмет. Не зря русским гильдейским купцам даже полагался отпуск для запоя. Назывался он по «болезни души». Разрешалась «малая болезнь» — длительностью две недели. И «большая» — сроком в месяц. Мощь!

Германия встретила нас привычным порядком и пунктуальностью. Явно была дана команда с самого верха: «встречать по высшему разряду». В каждом городке, мимо которого мы проносились, на перронах стояли аккуратные группы бюргеров с флажками. В крупных узловых пунктах гремели оркестры, слышались четкие выкрики «Хох!», а местное начальство в остроконечных пикельхельмах вытягивалось во фрунт при виде нашего состава с нарисованными самолетами.

Берлин же впечатлил масштабом. На вокзале Фридрихштрассе яблоку негде было упасть, но при этом никакой давки. Прусские гвардейцы стояли каменными изваяниями, сдерживая толпу любопытных. Когда я спустился на перрон, оркестр грянул «Боже царя храни». И все по нотам, без фальши. Потом заиграл какие-то немецкие марши. Из группы встречающих отделился подтянутый офицер в штатском пальто, чья военная выправка выдавала его за версту. Ба… Знакомые все лица.

Это был мой старый знакомый, капитан Генрих фон Клауц, начальник тайной полиции Пруссии. Мы не виделись уже почти год, но общение наше всегда носило характер взаимного профессионального уважения. Уж очень бодро и с задоринкой он меня вербовал… А теперь смотрел снизу вверх.

— Рад видеть тебя, Генрих, — я пожал его сухую, крепкую руку. — Вижу, за порядком ты следишь всё так же ревностно. Все по высшему разряду, разве что красной дорожки не хватает…

— Так и ты, Итон, не царская особа — заулыбался глава тайной полиции. Его английский был совершенен, даже не чувствовалось акцента.

Мы отошли чуть в сторону, пока Муравьев и остальные занимались формальностями с встречающей делегацией.

— Кайзер в восторге от новостей из России, — вполголоса произнес фон Клауц. — Наше совестная работа по царским авуарам произвела на него глубокое впечатление. Посол в своих депешах превозносит ваше влияние на Его Величество. Опять же летающая машина…

— Надеюсь, этот восторг конвертируется в конкретные соглашения, — коротко произнес я.

— О, в этом не сомневайся! Кайзер ждет демонстрационного полета. После него в дворце состоится торжественный прием. Все предварительные пожелания по закупкам уже прошли через соответствующие ведомства и одобрены лично Его Величеством. Германия готова к сделке. Вы привезли чертежи Авиона и моторы?

— Да. Но сначала сделки по заводам

— Я это понимаю.

Мы еще раз пожали руки, разошлись к делегациям.

Я обернулся к Второву и Полякову, которые уже нетерпеливо переминались за моей спиной.

— Господа, запомните вон того господина, — я кивнул в сторону фон Клауца. — Это начальник тайной полиции Пруссии. Местный серый кардинал. Мы с ним обо всем договорились, нам дали зеленый свет.

— Немецкий семафор? — заулыбался Второв

— Именно он. Сделка по Цейсу одобрена, по Сименсу тоже. Торгуйтесь жестко, но подпишите все нужные документы.

Магнаты синхронно кивнули, и в их глазах вспыхнул тот азарт, который предвещал тяжелые времена для немецких промышленников.

Демонстрационный полет был назначен на следующее утро. Местом действия выбрали Темпельхофское поле — огромное плато, которое в будущем станет знаменитым аэропортом, а пока служило плацем для берлинского гарнизона. К десяти утра трибуны были забиты до отказа. В центре, под роскошным балдахином, расположился кайзер Вильгельм II с супругой и многочисленным семейством. Кайзер, облаченный в мундир гусарского полка, то и дело поглядывал в бинокль на наши «Авионы».

Я решил, что в этот раз за штурвал сяду лично. Кованько и Адер пытались протестовать, ссылаясь на свой опыт. Который превосходил мой ровно на один полет. Но я был непреклонен. Чтобы по-настоящему поразить Вильгельма — человека, влюбленного в технику и величие, — нужно было показать, что я не боюсь управлять самолетом.

Но я не был бы собой, если бы не придумал небольшой «спецэффект». Я распорядился изготовить длинный, метров десять, баннер из легкого шелка с изображением российского флага. По моей задумке, полотно должно было развернуться в воздухе после набора высоты и потом его можно легко сбросить с помощью специального отцепного механизма. Было гладко на бумаге, да забыли про овраги…

Мотор «Авиона» взревел, выплевывая сизый дым. Двигатель работал ровно, я дал им прогреться. Потом дал газ, и почувствовал, как машина устремилась вперед. Хвост самолета оторвался от земли, и через мгновение Темпельхоф начал проваливаться вниз. Толпа превратилась в пестрое море, а трибуна кайзера — в маленькую игрушечную коробку.

Сделав круг над полем на высоте двухсот футов, я понял — пора. Я дернул за рычаг.

В следующую секунду я едва не вылетел из кресла. Баннер развернулся, но я катастрофически недооценил его парусность. Вместо того чтобы красиво лететь сзади, полотно наполнилось воздухом, как гигантский тормозной парашют, и резко дернуло хвост самолета вниз. Нос «Авиона» клюнул, машина начала заваливаться в левый крен. Рули высоты стали каменными, управление почти перестало слушаться. Внутри у меня все похолодело, но я не впал в панику — добавил газу.

Если я сейчас рухну на глазах у всего Берлина, это будет конец не только моей карьеры, но и всех планов. Это будет конец России. Самолет трясло мелкой дрожью, материя баннера хлопала на ветру со звуком пушечных выстрелов. Отцепить его? Нет, потерплю еще.

«Спокойно, это просто аэродинамика», — скомандовал я себе, вцепившись в штурвал. Я выжал газ на максимум, заставляя мотор реветь на пределе возможностей, и одновременно резко бросил машину в противоположный вираж, используя вес двигателей как противовес. Самолет болезненно крякнул, но выровнялся. Я поймал тот угол атаки, при котором флаг вытянулся в струну, перестав «парусить».

Уверен, снизу всё это выглядело как эффектная фигура высшего пилотажа. Никто на трибунах не догадался, что в эти десять секунд я был в шаге от встречи с предками. Штопор и все — на земле горит большой погребальный костер.

Когда я пролетел над трибуной с кайзером, буксируя за собой огромный российский флаг, Темпельхоф взорвался ревом, который перекрыл шум двигателей. Оценили!

Посадка прошла идеально. Перед ВПП, я дернул рычаг, сбрасывая полотнище, выровнял самолет. Он сразу стал слушаться штурвала, стало можно сделать змейку, гася скорость и высоту. Как только колеса коснулись травы, я заглушил моторы. К самолету уже бежала толпа народа. Повторялось «Волково поле».

Торжественный фуршет во дворце кайзера проходил в атмосфере почти эйфорической. Вильгельм, чьи усы были закручены вверх еще круче обычного, поднял сразу несколько тостов за русских авиаторов, потом еще отдельно наговорил кучу комплиментов.

— Это было великолепно,! Просто колоссально! — восклицал он, жестикулируя здоровой рукой. — Германия должна обладать такими машинами. Мы обязаны идти в ногу со временем. Я предлагаю вам немедленно открыть в Берлине завод по производству ваших «Авионов». Я готов предоставить землю, полностью освободить предприятие от налогов на десять лет и обеспечить государственные заказы. Что вы на это скажете?

Я слушал его, скрепя сердцем. С одной стороны, экспансия в Европу — это хорошо. С другой — я не хотел давать Германии такое мощное оружие слишком быстро. Но в этой игре нужно было чем-то жертвовать.

— Ваше Величество, я ценю ваше предложение, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — За сотрудничество немецкого и русского капитала!

Один тост, за другим, повторялся варшавская пирушка.

Пока мы праздновали наш промышленный союз, в соседних залах дворца шла куда более сложная и вязкая работа. Наш министр иностранных дел Муравьев пытался прощупать почву относительно Китая. Но здесь нас ждало разочарование.

Бернхард фон Бюлов, немецкий коллега Муравьева, был вежлив, но холоден — немцы наотрез отказались вступать в какую-либо коалицию против Пекина.

— Они не видят необходимости в резких движениях, граф, — докладывал мне позже Муравьев, когда мы остались одни. — Бюлов уверен, что «восстание боксеров» — это внутренняя смута, которая никогда не докатится до Пекина. Они считают наши опасения преувеличенными. К тому же, Германия крайне опасается реакции Лондона. Англичане ревностно следят за любым усилением русского влияния в Азии, и Вильгельм не хочет ссориться с Викторией из-за китайских дел. Мы здесь одни, Николай Александрович.

Я подошел к окну, глядя на огни ночного Берлина. Немецкий отказ был неприятен, но ожидаем. Они были только в начале колониальной экспансии, получили Циндао и еще его не «переварили». Что ж, если они хотят ждать — пусть ждут. Главное, чтобы не мешали. Нас устроит и дружественный нейтралитет.

— Ну что ж, граф, — произнес я, не оборачиваясь. — Если они не хотят идти с нами как союзники, они придут к нам позже как просители. Оставляем тут Второва и Полякова для переговоров, едем дальше.

— Во Францию? Или в Вену?

Тут тоже была свои дипломатические нюансы — кого предпочесть первыми? Пожалуй, пошлем сигнал Вене, они для нас на втором месте. Точнее на третьем, если считать Берлин.

Приезд в Париж оказался совершенно иным, чем наш визит в Германию. Если немцы встретили нас порядком, то Франция оказалось горящим костром, в который плеснули бензину.

Как только поезд, с лязгом и скрежетом, замедлил ход на перроне Северного вокзала, я понял — нас ждет беда. Или триумф. Среднего не дано. Толпа, заполнившая станцию, была не просто большой, она была живой, дышащей и пульсирующей массой. Сдерживающие кордоны полиции прогнулись, не выдержали….

— Господи помилуй, — прошептал Кованько, глядя на море шляп и кепок, рванувших к поезду.

Прежде чем мы успели сообразить, что делать, нас просто вынесло из вагонов. Оцепление прорвали в секунду. Рабочие в грязных балахонах, щеголеватые господа в цилиндрах и даже дамы в кружевах — все слилось в едином порыве. Меня подхватили чьи-то сильные руки, и я почувствовал, как отрываюсь от земли.

— Виват! Виват Адер! Виват героям! — ревело над ухом.

Адера, Кованько — всех нас вознесли над толпой. И скандируя Марсельезу, понесли на вокзальную площадь и дальше. Воздух был наэлектризован так, что покалывало кончики пальцев. Мы плыли по Елисейским полям, окруженные безумием обожания. Цветы летели с балконов, дамы бросали перчатки, мужчины вскидывали вверх трости. Казалось, весь Париж высыпал на улицы, чтобы приветствовать безумцев, решивших бросить вызов небесам.

Толпа, ширившаяся с каждым кварталом, пришла к Елисейскому дворцу. Рев был такой, что дрожали стекла в окнах.

Охрана дворца, явно не ожидавшая такого поворота событий, попятилась. Ворота распахнулись, и нас, уже изрядно потрепанных, но все еще возвышающихся над людским морем, внесли на площадь перед входом.

— Речь! Речь! — гремело со всех сторон.

На балкон вышел человек. Высокий, представительный, с седой бородой и усами, которые придавали ему вид важного, но благодушного льва. Это был Эмиль Лубе, президент Франции. На нем был строгий черный сюртук, а в петлице — алая ленточка ордена Почетного легиона. Его глаза, обычно спокойные и уверенные, сейчас бегали по площади, выражая крайнюю степень изумления и легкой растерянности. Он явно не был готов к тому, что его резиденция превратится в эпицентр стихийного народного ликования.

Нас опустили на землю прямо у ступеней. Президент, видя, что ситуация выходит из-под контроля, спустился к нам. Сопровождаемый переводчиком, он подошел почти вплотную.

— Господа, — произнес он, чуть запинаясь, его голос тонул в гуле толпы. — Франция восхищена вашим мужеством. Вы доказали, что человек может покорить воздух.

Переводчик быстро лопотал фразы на русский, но в них уже не было особой нужды — лица говорили сами за себя. Лубе, словно решив одним махом успокоить страсти и присвоить себе часть нашего триумфа, вдруг властно жестом подозвал помощника.

— Я объявляю вас, господа, кавалерами ордена Почетного легиона! — воскликнул он, и, прежде чем мы успели поклониться, помощник уже приколол к нашим сюртукам тяжелые, сияющие на солнце знаки отличия.

Лубе вернулся на балкон, поднял руки, требуя тишины. Ему подали рупор, наступило относительное затишье.

— Граждане! — проревел он, и усиленный голос, долетел до самых дальних рядов. — Я только что наградил этих храбрецов! Они — гордость нашего века!

Народ ответил таким воплем, что у меня заложило уши. Нужно было заканчивать это шоу, пока нас не раздавили в пылких объятиях. Я сделал знак Адеру, рупор уже передали ему. И это было ошибкой. Ибо французский инженер говорил долго, то и дело толпа парижан отвечала ему ревом и криками. Адер рассказал историю Авиона, мой вклад в первый полет, про Кованько и авиаотряд. Упомянул даже Жуковского и его работы, которые приблизили нас к небу.

— Завтра! — крикнул он, обращаясь к толпе. — Завтра на Марсовом поле мы покажем, на что способен наш аппарат!

Толпа взревела, но, наконец, начала осознавать: чудо будет завтра. Не сегодня. Люди стали постепенно расходиться, унося в себе искру этого дня.

Президент Лубе, увидев, что давление толпы схлынуло, облегченно выдохнул. Он достал надушенный платок и тщательно вытер влажный лоб. Взгляд его, все еще немного ошарашенный, снова упал на нас.

— Это было… утомительно, господа, — произнес он, уже тише. — Прошу вас, пройдемте внутрь. Нам нужно обсудить кое-какие детали.

Он жестом пригласил нас следовать за ним. Мы двинулись к дверям дворца, оставляя позади уходящую толпу, все еще скандирующую наши имена.

Долго нас Лубе не задержал. Еще раз поздравил с орденами, мы обговорили демонстрационный полет и фуршет после него. Адер отправился руководить разгрузкой Авионов, а потом домой к семье. Муравьев умчался в посольство, составлять телеграммы Витте и царю о нашем триумфе. А мы, с Кованько и техниками, усталые, но довольные поехали в особняк на площади Вандом. Тот самый, где начал свои спиритические сеансы Менелик. Его повторно удалось снять для нашей делегации — нам всем надо было прийти в себя после такой встречи, отдохнуть.

А уже ночью особняк подожгли.

Я проснулся от запаха гари. Резкий, едкий, мгновенно ударил в ноздри, заставляя глаза слезиться. Из под двери валил дым. Вездесущий, удушающий, он уже проникал сквозь щели под дверью, обволакивая комнату, делая воздух плотным и вязким.

Мозг, до этого затуманенный после тяжелого дня и выпитого шампанского, мгновенно прояснился. Пожар! Я, словно пружина, вскочил с кровати, чувствуя, как внутри меня все холодеет. Кованько! Техники!

Попытался выскочить в общий коридор второго этажа, куда вели спальни. Бесполезно. Он уже горел. Легкие тут же сковало спазмом, я закашлялся. Намочить полотенце водой и обмотать вокруг лица?

Я быстро, едва дыша, подскочил к окну. Оно было высоко, до земли метров восемь, но под ним, виднелся широкий выступ декоративного карниза. Риск был огромен, но оставаться в горящей комнате означало верную смерть. Я взглянул на первый этаж. Там уже бушевал настоящий огненный шторм. Языки пламени, словно хищные змеи, извивались, пожирая деревянные перекрытия, выбивая стекла. Воздух наполнился треском, криками, гулом, что заглушал все остальные звуки. Это был настоящий ад.

По площади к особняку бежали люди, тащили багры и ведра.

— Спокойно, Итон, спокойно, — скомандовал я сам себе. Паника — это смерть. Нужно действовать быстро и рационально. Я распахнул окно, цепляясь руками за подоконник, нащупал ногами карниз. Оперся на него. Дым уже сильно валил из под двери спальни, похоже она тоже занялась.

Начал двигаться вправо, осторожно переступая ногами. Чувствовал себя прямо человеком-пауком. Особняк был высоким, с большими потолками, окна второго этажа фактически находились на третьем, а может быть даже на 4-м. Спрыгивать вниз на каменную мостовую я не решался. Покалечусь.

Таким манером я добрался до следующего окна. Оно было открыто, в нем кашлял Кованько. Дым уже валил совсем так конкретно.

— Выбирайтесь на карниз, полковник! И поскорее.

Дальше уже два «человека-паука», распластавшись на стене, поползли к следующему окну. Тут была спальня техников. И их мы застали высунувшимися и кашляющим.

К этому моменту внизу собралась уже целая толпа парижан, кто-то притащил большое одеяло. Сразу несколько человек вцепилось в его края.

— Соте — кричали они

Не Бином Ньютона, понятно — предлагают прыгать. Что же… Делать нечего.

— Прыгаем, господа! — приказал я — Сначала вы, полковник.

— Нет, пусть первыми ребята — Кованько перекрестился, закашлялся.

Прыгнул первый техник, потом второй. Всех удачно поймали. Из окна уже вырывалось пламя, тянуть было нельзя. Прыгнул полковник. Его тоже поймали, но одеяло треснуло, порвалось.

— Граф, как же вы⁈

Кованько встал на ноги, приложил ладонь ко лбу. Меня и правда, в этих клубах дыма было видно плохо. Я все больше кашлял, думал прыгать уже без страховки. Сломаю ноги, черт с ними, жизнь дороже. А если позвоночник⁈ Решил двигаться дальше по карнизу к углу особняка. Окон на моем пути уже не было, но руками я чувствовал, как раскалилась стена.

На площадь примчалась пожарная команда, потом вторая. От бочек потянули рукава брандспойтов. У огнеборцев было свое натяжное спасательное полотно, которое они быстро развернулись под мной.

Ну, Господи, спаси! Я оттолкнулся ногами, в полете развернулся спиной вниз. Ба-ам! Попал точно, полотно спружинило.

Меня тут же вытащили, ощупали всего.

— Живой! Слава Богу! — меня тут же облапал Кованько. Сдавил так, что кости хрустнули. Здоровый черт…

Звон колоколов, крики, топот коней — все это сливалось в единый, оглушительный гул. Пожарные, в медных касках, с длинными рукавами, начали бороться с огнем, направляя мощные струи воды на пылающие стены. Лопнуло еще несколько окон, обдав мостовую внизу стеклами. Вода, словно живое существо, шипела, испарялась, но постепенно огонь начал отступать.

— Итон, — голос полковника был хриплым, — это… это было неслучайно. Входные двери особняка подперли снаружи.

Я лишь тяжело кивнул, его слова были лишь подтверждением того, о чем и я догадывался. Нас пытались убить.

Парижане принесли нам одежду, мы нацепили на себя чужие рубашки, штаны на лямках, какие-то пиджаки.

Наконец, огонь был локализован. Часть особняка, конечно, сгорела дотла, но центральная часть, слава богу, уцелела. Из разрушенного здания валил густой дым, а пожарные продолжали заливать тлеющие угли.

Затем, когда последние языки пламени были потушены, а дым медленно рассеивался, на площадь прибыли полицейские. Их элегантные синие мундиры с серебряными пуговицами резко контрастировали с грязными, прокопченными лицами пожарных. Они начали опрашивать свидетелей, оцеплять территорию.

К нам, сквозь толпу зевак, пробился высокий, подтянутый мужчина средних лет, с аккуратно подстриженными светлыми усами и проницательными, внимательными глазами. На нем был строгий черный сюртук, а в руках он держал кожаный портфель.

— Месье граф, — слава богу прибывший говорил по-английски. — Комиссар Главной полиции Парижа, Антуан Дюбуа. Что произошло? Меня подняли срочным звонком посреди ночи.

— Нас всех подняли — неуклюже пошутил я

Я коротко, но емко рассказал ему о поджоге, о запертых дверях, о том, как нам удалось выбраться. Дюбуа внимательно слушал, его взгляд скользил по моему лицу, словно он пытался уловить каждую деталь, каждую эмоцию. Буквально сканировал меня.

— Мы уже начали расследование, граф, — произнес он, закончив. — Допрашиваем свидетелей, ищем улики. Судя по вашему рассказу, это явно был поджог.

Он обошел здание, что-то разглядывая на земле под окнами, потом к нему подбежал подчиненный, передал записку. Лицо Дюбуа потемнело, он заспешил к нам.

— Ужасные новости, господа! Мастерские Адера, месье граф, — произнес он, тяжело вздохнув. — Там тоже пожар. И… и я боюсь, что есть жертвы. Ваш… ваш аэроплан, «Авион-4», сгорел полностью. Вместе с инженером.

Я впал в ступор. Адер. Клеман Адер. Мой инженер. Мой соратник. Мой друг. Он погиб. Он сгорел заживо, пытаясь спасти свое детище. Внутри меня все похолодело. Это было слишком. Слишком много потерь за одну ночь. Кто… Кто все это устроил⁉

Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна холодной, всепоглощающей ярости. Они перешли черту. Они посмели тронуть моих людей. Черт с ними с Авионами! Построим новые. Но Адер… Этого я им не прощу. Никогда.

— Я должен ехать туда, комиссар, — произнес я, мой голос был твердым, не терпящим возражений. — Немедленно.

— Мой фиакр к вашим услугам, месье граф, — ответил Дюбуа. Он, кажется, понимал, что я не буду ждать, что я не остановлюсь ни перед чем. Он дал распоряжение своим людям, и через мгновение мы уже все вместе, с Кованько и техниками мчали на окраину Парижа.

Город, до этого казавшийся таким мирным, таким спокойным, теперь был наполнен зловещими тенями, предчувствием беды. Фонари, освещавшие улицы, бросали причудливые блики на мостовую, создавая ощущение нереальности. Копыта лошадей стучали по камням, заглушая все остальные звуки. Я сидел, стиснув зубы, мой взгляд был устремлен вперед, к месту, где горел еще один мой мир.

Наконец, вдали показалось зарево. Яркое, зловещее, оно поднималось над крышами домов, окрашивая небо в алый цвет. Мастерские Адера.

Мы подъехали к месту пожара. Здесь царил хаос — огонь перекинулся на другие постройки, у пожарных было в разы больше работы. Но они справлялись. Толпа тут тоже была больше и полицейские, выстроившись в оцепление, постепенно ее оттесняли.

В центре этого хаоса стояла женщина в белой ночнушке. Её лицо, опухшее от слез, было искажено горем, а волосы растрепаны. Она рыдала, прикрывая лицо руками, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Жена Адера.

Рядом с ней, на земле, лежало тело, накрытое простыней. Из под нее выглядывали знакомые ботинки. Адер. Клеман Адер! Второе апреля, 1899 года. Дата, которая навсегда останется в моей памяти.

Я подошел к женщине, не зная, что сказать, как утешить ее. Внутри меня все сжималось от боли, от осознания непоправимой потери. Что я мог ей сказать? Что ее муж погиб, пытаясь спасти то, что мы строили? Что его смерть была не напрасной? Все эти слова казались пустыми, бессмысленными. Но ничего говорить не пришлось. Она сама бросилась мне навстречу, мы обнялись. Слезы потекли по щеке, потом по шее. Вдова плакала, не останавливаясь. А я только и мог, что поглаживать ее по спине.

Тем временем, мастерские потушили, сквозь толпу, пробились новые лица. Высокий, представительный мужчина, с роскошными седыми усами и аккуратно уложенными волосами. Его сопровождало сразу несколько человек.

— Месье граф, — произнес он, его голос был низким, полным сочувствия. — Этьен Ферри. Мэр Парижа. Со мной генерал Жан-Батист Флерио-Леско. Главный городской комиссар.

Я пожал руку низенькому «колобку», с большой проплешиной на голове.

— Мы заверяем вас, граф, — продолжил мэр, — расследование будет проведено быстро, честно и открыто. Мы найдем виновных, и они понесут заслуженное наказание. Президент республики уже в курсе. Он лично отдал приказы максимально быстро провести следствие.

Генерал добавил:

— Все силы парижской полиции будут брошены на раскрытие этого чудовищного преступления.

Мэр кивнул, затем, понизив голос, продолжил:

— Я уже телефонировал в отель Де л’Опера. Там для вас и вашей делегации забронированы номера за счет города. Прошу вас, не отказывайтесь. Вам нужен отдых, вам нужно прийти в себя. Если нужно, мы вызовем и врачей!

Я лишь тяжело кивнул, его слова были лишь формальностью, но я ценил их. Это было признание. Признание того, что я не одинок, что Франция со мной.

— К счастью, месье граф, — произнес Ферри, его голос стал чуть более бодрым, — один из ваших «Авионов» уцелел. Тот, что не успели разгрузить с грузовой платформы поезда. Он сейчас под усиленной охраной на Северном вокзале.

Это было единственной хорошей новостью за всю ночь. Один «Авион» уцелел. Значит, не все потеряно. Значит, мы сможем продолжить.

— Я назову его Клеман Адер

— Простите что?

— Он теперь не Авион, самолет будет носить имя инженера, который его создал!

Мэр и комиссар согласно закивали.

Я же вновь подошел к рыдающей вдове.

— Мадам Адер, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко, — я выражаю вам свои глубочайшие соболезнования. Ваш муж был блестящим инженером, великим человеком. Он погиб, пытаясь спасти свое детище. Я… я сделаю все возможное, чтобы помочь вам и вашей семье. Я оплачу все расходы по похоронам. И, разумеется, ваша семья не останется без средств. Мы позаботимся о вас.

Женщина лишь подняла на меня свои опухшие глаза, полные слез и горя. Она ничего не ответила, лишь кивнула, словно пытаясь ухватиться за любую соломинку, за любое обещание. Я сжал ее руку, пытаясь передать ей хоть часть своей поддержки.

Возле сгоревших мастерских появились газетчики, фотограф начал устанавливать треногу. Надо было уезжать. Мы сели в фиакр, направляясь в отель Де л’Опера. Дорога была долгой. Когда мы приехали, город уже начинал просыпаться, ночной мрак медленно отступал, уступая место бледным, серым краскам рассвета. В отеле, несмотря на ранний час, нас ждали встревоженные служащие. Они, кажется, уже знали о пожарах, о трагедии, и их лица выражали смесь страха и сочувствия.

Мы поднялись в свои номера, но уснуть было невозможно. Слишком много эмоций, слишком много мыслей, слишком много потерь. Я чувствовал, как внутри меня все кипит, как ярость медленно, но верно, заполняет каждую клеточку моего тела.

Мы с Кованько спустились в ресторан. Он был пуст, но взволнованные служащие, узнав нас, тут же открыли его, принесли бутылку коньяка и закуски. Мы сели за стол, в углу, где царил полумрак.

— За Клемана Адера, — произнес я, поднимая бокал. — За великого инженера.

Мы не чокаясь выпили. Коньяк провалился вниз огненной волной. Полковник тут же разлил по новой. И мы снова выпили.

— Граф, — произнес Кованько, его голос был глухим, — это… это Великие князья. Я уверен. Они хотели вас убрать. И они хотели уничтожить ваш… наше дело.

Я лишь тяжело вздохнул, его слова были лишь подтверждением моих собственных мыслей.

— Тоже так думаю, — ответил я, — это они. Они перешли черту. И они за это заплатят. Дорого заплатят. Война не щадит никого. И в этой войне мы не будем играть по их правилам.

Полковник дрожащими руками взял папиросу, размял ее и закурил. Я смотрел на ее медленно тлеющий кончик и внутри меня горел такой же огонь — холодный, беспощадный, готовый испепелить все на своем пути. Уничтожу! Ни перед чем не остановлюсь — сотру с лица Земли этих «генерал-адмиралов»…

— Граф, у вас сейчас такое лицо… — тихо произнес Кованько

— Какое?

— Страшное. Маска смерти.

Я встал, подошел к одному из зеркал, что украшало ресторан. Да… Копоть въелась в щеки, появились какие-то разводы. Прямо боевая раскраска индейцев. Я такие маски на лицах видел у банноков в Джексон-Хоуле…

— Что вы планируете делать? — поинтересовался Кованько, разливая по третьей

— Заручусь поддержкой Царского Села с утра. По телеграфу. Потом встречусь с утра с посольскими. Знаю, среди них есть сотрудники Охранки. Пусть установят слежку за Алексеем Александровичем и его братом.

— Владимир Александрович тоже в Париже?

— Да, приехал после отставки.

— И дальше что?

— Дадим время парижской полиции себя проявить. Убит Адер. Он теперь — национальный герой. И поверьте, полковник, они будут рыть землю.

Париж прощался с Клеманом Адером. Событие, которое могло бы стать лишь трагической страницей в истории авиации, усилиями французских властей и моей скромной персоны превратилось в общенациональную скорбь, сравнимую со смертью августейшей особы. С момента гибели Адера прошло всего два дня, и город, до этого бурлящий от весенней легкомысленности, погрузился в торжественный траур, объявленный президентом Лубе. На всех зданиях приспустили флаги, на флагштоках повязали черные ленты, а на улицах царила непривычная для Парижа тишина.

Траурная процессия двигалась медленно. От сгоревших мастерских Адера, где остались лишь оплавленные остовы и пепел, до самого Пантеона, путь был выстлан венками. Вдоль Елисейских полей, по набережным Сены, мимо Лувра и Нотр-Дама, сотни тысяч парижан стояли в скорбном молчании. Их лица, до этого полные праздного любопытства, теперь выражали глубокую печаль, а в глазах многих я видел искренние слезы. Это была дань уважения не только погибшему инженеру, но и идее, которой он посвятил свою жизнь — идее покорения неба, символу человеческого прогресса. Французская нация, опьяненная вчерашним триумфом и мгновенно отрезвленная катастрофой, теперь нуждалась в новом герое, новом мученике, и Адер, как никто другой, подходил на эту роль.

Кузов-катафалка, украшенный черными драпировками, был усыпан цветами — лилиями, розами, гвоздиками, их ароматы, смешиваясь с запахом ладана, витали в воздухе. За катафалком следовала вдова с детьми и президент Лубе, мэр, члены правительства. Их лица было серьезными, сосредоточенными, наверняка они в уме прокручивали траурные речи. Рядом шли представители дипломатического корпуса, генералы, ученые, артисты — весь цвет французской нации. Мы с Кованько шагали сразу за официальными лицами — тут был собственный порядок иерархии, который до нас донес специальный распорядитель.

Я понимал, что потерял не просто талантливого инженера, я потерял соратника, человека, который верил в мои идеи, который был готов идти за мной до конца. Адер ничего не боялся, для него не существовало слова «невозможно».

Церемония в Пантеоне была грандиозной. Его массивные колонны, строгие линии, величественные своды, расписанные фресками, создавали ощущение торжественности и вечности. Гроб Адера, покрытый трехцветным французским флагом, был установлен в самом центре, под куполом, где покоились величайшие сыны Франции. В воздухе витал тяжелый аромат благовоний, смешанный с запахом старого камня и человеческого пота. Звучала траурная музыка, орган наполнял зал глубокими, проникающими до костей аккордами, и каждое слово священника, его монотонный голос, казалось, лишь усиливал ощущение скорби.

После официальной части к кафедре вышел президент Лубе, его голос, до этого низкий, теперь звучал громко и четко, заполняя пространство Пантеона. Он говорил о Клемане Адере как о национальном герое, о его вкладе в науку, о его мечте, о его трагической гибели. В его словах звучала не только скорбь, но и призыв к единству, к продолжению дела Адера. Он говорил о будущем Франции, о ее величии, о том, что даже смерть не может остановить прогресс. Обещал назвать именем инженера один из центральных проспектов Парижа.

После президента подошла моя очередь. Я медленно поднялся на кафедру, чувствуя на себе сотни взглядов, устремленных на меня. Рядом встал переводчик. В этот момент я был не просто иностранцем, я был человеком, который стоял за идеями Адера, который верил в его мечту:

— Мы прощаемся с великим человеком, с провидцем, с тем, кто осмелился бросить вызов земному притяжению. Клеман Адер был не просто инженером, он был поэтом неба, который видел мир не таким, каким он есть, а таким, каким он должен быть. Его мечта — мечта о полете, о крыльях, способных поднять человека над землей — теперь принадлежит всем нам. Он погиб, пытаясь достичь этой мечты, но его смерть не будет напрасной. Его имя навсегда останется в наших сердцах, его идеи — в наших умах. Он показал нам путь, и мы должны идти по нему, несмотря ни на что. Пусть его душа покоится с миром, а его дух вдохновляет нас на новые свершения. Он верил, что небо не имеет границ, и мы — его наследники — докажем, что это правда.

Я закончил свою речь, и в зале повисла тишина. Затем раздались аплодисменты, сначала редкие, потом все более громкие, пока не превратились в оглушительный шквал. Я поклонился и, не оглядываясь, сошел с кафедры.

Французские власти, несмотря на все опасения и внутренние споры, все-таки решили произвести демонстрационный полет с французским флагом на баннере. Уцелевший второй «Авион», осмотрели техники, признали годным к полету. Полотно, шелковое, трехцветное, с золотыми лилиями, было сшито ночью в мастерской Парижской оперы. Я, конечно, предупредил о возможных авиационных эксцессах, ссылаясь на свой опыт в Берлине, где лишь чудо спасло меня от гибели, но властям нужна была демонстрация воли, символ того, что Франция не сдастся перед лицом трагедии.

И полет состоялся.

С погодой повезло — на следующий день после похорон установилась ясная, слегка ветренная погода. Мы с Кованько прибыли на Марсово поле, лично облазили 2-й Авион, все еще раз проверили. Центроплан был в порядке, механизм сброса баннера тоже работал безупречно. Ну а гарантий насчет мотора дать никто не мог — слишком несовершенными они еще были.

Я занял место в кабине, мотор самолета, словно чувствуя ответственность момента, завелся сразу, ровно, без сбоев. Разбег, отрыв, набор высоты — все шло штатно, без сучка и задоринки. Набрав высоту в сотню метров и покачав крыльями, я выпустил баннер. Французский флаг, огромный, развевался за самолетом, словно крылья, и толпа внизу, замерев на мгновение, взорвалась овациями. Я сделал «коробочку» — круг над Марсовым полем, демонстрируя устойчивость и маневренность аппарата. Флагу парусил, но терпимо — просто приходилось компенсировать снос по ветру ручкой. Затем, над центральной трибуной, где стоял президент Лубе, я отцепил баннер. Полотно, медленно, словно прощаясь, опустилось на землю, и сотни рук бросились к нему, пытаясь прикоснуться к символу новой эры. Я знал, что этот флаг тоже поместят в Пантеоне над могилой Адера.

Никакого торжественного фуршета по итогам полета, разумеется, не было. Лишь короткий, формальный прием в Елисейском дворце, где президент Лубе еще раз поблагодарил меня, пожал руку, а затем объявил о трех днях траура по погибшему Адеру. Париж замер, погруженный в скорбь, и я, утомленный, в окружении многочисленной охраны, отправился в свой отель отсыпаться.

На следующий день во французском обществе взорвалась настоящая «бомба». Утренние газеты вышли с сенсационной новостью: доблестной французской полицией схвачено аж шесть человек, подозреваемых в поджогах. Двое из них — русские, слуги великих князей Алексея Александровича и Владимира Александровича. Поймали их, как сообщалось, с помощью новомодного способа — служебных поисковых собак, которые, как оказалось, способны учуять запах керосина даже сквозь плотную ткань.

Сначала пойманные французы, из апашей, раскололись, выложив всю подноготную о найме, поджогах, и о своих иностранных подельниках. А затем и русские, сломленные допросами и давлением, признались. Приказы отдавал секретарь Алексея Александровича. Он же заплатил денег — больше ста тысяч франков. Кроме того, лично купил билеты на поезд, чтобы поджигатели могли скрыться из Парижа. Кассир его сразу опознал.

И вот тут началось самое интересное. Секретарь, этот крепкий орешек, не раскололся. Он, как сообщалось, настаивал на том, что поджег — была его личная инициатива, продиктованная личной неприязнью к графу ди Сан-Ансельмо. Разумеется, в это никто не поверил. Слишком уж много было совпадений, слишком уж очевидными были следы великих князей. Разразился еще больший дипломатический скандал. Между Парижем и Санкт-Петербургом начался обмен нотами.

Парижские власти, движимые возмущением и желанием показать свою принципиальность, пошли на беспрецедентные меры. Они заблокировали полицейскими виллу Флери, где остановились великие князья. Фактически, их посадили под домашний арест. Это был открытый вызов, пощечина русской аристократии, и я, признаться, наслаждался этим зрелищем. Получили то, что заслужили. Все гадали — арестуют ли их по-настоящему или они сумеют выкрутиться под соусом дипломатической неприкосновенности?

В этом новом пожаре меня пытались задействовать обе стороны. Французы, через комиссара Дюбуа, просили меня переговорить с секретарем, чтобы он дал показания на настоящих заказчиков. Царское Село, в свою очередь, паниковало. Через министра иностранных дел Муравьева, чья поездка в Париж фактически оказалась сорванной из-за этого скандала, меня умоляли повлиять на президента Франции Лубе, успокоить французов, замять дело. Писали все — царь, царица, Витте… На что я на встрече с Мурьевым лишь разводил руками, объясняя, что никаких способов повлиять на Елисейский дворец у меня нет. И вообще, я собираюсь в Англию. С новым демонстрационным полетом — получил личное приглашение английской королевы Виктории. Его передал посол Англии в Париже сэр Эдмунд Монсор. Такой бодрый старичок, который сетовал, что если бы не возраст — сам бы выучился на пилота. Поди плохо сесть на самолет и махнуть из Парижа в Лондон на выходные. Ладно, пусть из Кале в Дувр. Всего-то лететь 30 километров через канал.

Тут у меня, конечно, щелкнуло в голове. Смогу ли я перелететь Ла Манш на Авионе? Срок службы моторов мы увеличили, были еще неиспользованные двигатели…

С секретарем я все-таки переговорил. В полицейском участке на Кэ-де-Орфевр, где царила атмосфера напряженного ожидания и скрытого беспокойства, стоял запах сырости, хлорки и едкого табачного дыма. За окном бушевала гроза. Молнии, одна за другой, рвали небо, освещая на мгновение серые стены здания, а гром, раскатываясь по городу, заставлял дрожать стекла. Молоденький секретарь Дуров, сидевший напротив меня за металлическим столом, выглядел на удивление спокойно. Его лицо, чистое, без единой морщины, было обрамлено светлыми, аккуратно зачесанными волосами, а глаза — небесно-голубые, широко раскрытые — горели фанатичным блеском. В них читалась не столько злость, сколько слепая преданность, граничащая с безумием. Он был готов умереть за своих хозяев.

— Неужели ты думаешь, что твоя ложь кому-то поможет? — я начал с угроз, надеюсь в дальнейшем договориться. — Ты лжешь, и твоя ложь будет стоить тебе жизни. За убийство Адера тебя повесят.

Секретарь лишь слегка дернул уголком губ, его взгляд не изменился.

— Я говорю правду. Это была моя личная инициатива. Я ненавижу вас! Вы — лжец, проходимец. Через вас к царской семье проникает дьявол. Будьте вы прокляты! На страшном суде вас ждет ад…

Ого, да он еще и религиозный фанатик.

— Отличный мотив, конечно, на суде его и придерживайся. Авось, сработает. Хотя сомневаюсь, что французы поверят в эту сказку. Они — не дураки, Дуров. Они умеют считать, умеют складывать дважды два. Ну и думаю, что полицейские сейчас разрабатывают других слуг Александровичей.

Я наклонился вперед, глядя ему прямо в глаза, пытаясь пробить эту стену фанатизма.

— Наверняка кто-то что-то да слышал. Может еще какие-то записки передавали. И дипломатического статуса у них нет. Арестуют, кинут в тюрьму, там они все и расскажут наседкам. И тогда твоим хозяевам не удастся уйти от ответственности. Никто им не поможет. Ни Франция, ни Россия.

Дуров отвернулся, прикрыл глаза:

— Ничего я вам не расскажу! Горите в аду

— Это уж как Бог решит. Ты о маме своей подумай, о невесте, что осталась в Питере. Как тебя повесят, что с ними будет?

Картер утром прислал шифрованную телеграмму. Кое-что удалось выяснить об этом секретаре — была папочка на него в дворцовой полиции.

— Думаешь, Алексей Александрович о них позаботится? — продолжал я давить на Дурова — Он вообще хоть о ком-нибудь кроме себя заботился в жизни? Только хапал и хапал. Тебе то не знать…

Ага, забегали глазки. Задумался.

— Тебе сколько сейчас? Двадцать два? За помощь в убийстве Адера получишь пятнадцать лет каторги. Отбывать будешь во Французской Гвиане. Если не умрешь от тропической лихорадки, через десять лет попросить досрочного освобождения, как исправившийся, выйдешь на волю. Я оплачу твое возвращение на Родину. Буду все это время содержать твою мать. Положу ей на счет денег, будет жить на проценты от банковского вклада.

Я откинулся на спинку стула, наблюдая, как фанатичный блеск в его глазах медленно угасает. В этот момент он, кажется, впервые осознал всю глубину своего положения. И всю тщетность своей жертвы.

— Договор принесите показать мне! Пусть он будет… во французском банке.

— И?

Дуров тяжело вздохнул:

— Я дам показания. Действительно, есть еще слуги, которые слышали наш разговор насчет поджога. Оба дворецких Великих Князей.

Я улыбнулся. Теперь то точно посчитаемся!

— Договор завтра будет у тебя. Вспоминай детали — они понадобятся для протокола.

А протокол надо будет слить в газеты. Чтобы князья уже железобетонно не отвертелись…

Чтобы обезопасить себя и не подставиться перед Царским Селом я сделал две вещи. Первое — связался кодом с Картером, объяснил, что пора снова задействовать по-максимуму Менелика. Актер уже вполне владел русским, чтобы проводить сеансы самостоятельно, ему требовалось только инструкция. И я шифровой ее дал. Устраиваем спиритический сеанс с папой Николая — Александром III Так сказать, наша тяжелая артиллерия. Тот должен сообщить сыну, что за грехи надо отвечать и великие князья не выше закона. Тем более французского.

Второе, что я сделал — решился на перелет через Ла Манш. Рисковое мероприятие, но позволяет вернуть внимание общества, которое аплодирует аресту Александровичей и заключению их в тюрьму Санте, обратно к полетам.

Мы с Кованько плотно засели за карты, определили маршрут. Если лететь в ясный безветренный день, да расставить лодки с нанятыми рыбаками через каждые тысячу метров, которые одновременно могут служить спасательным средством, да указывать направления — риск минимален. Я также решил заказать пробковый жилет, который позволит держаться на воде в случае крушения.

— Насколько все это сейчас уместно? — сомневался Кованько — Муравьев потребовал нашего срочного отъезда из Франции из-за скандала с великими князьями.

— Так мы и уедем — успокоил я полковника — Я улечу, вы пароходом во Дувр. Там меня и встретите.

— Разве что так…

Скандал со снятием дипломатической неприкосновенности с Александровичей и их арестом, имел один долгосрочный плюс. А именно, потенциальный разрыв оборонного соглашения между Россией и Францией. Этот договор был невыгоден стране, вовлекал нас плотно в союз, который в дальнейшем превратится в Антанту. «Сердечное согласие» совершенно не было «по любви». Каждый пытался, найти свою выгоду, перебросить на другого все тяготы противостояния с Германией и Австро-Венгрией. Последняя и была нашим главным противником в Европе — вовсе не кайзер. Но мне представлялось, что эта империя — первая в очередь на развал. Уж слишком пестрая, многонациональная и многоконфессиональная. 20-й век ей и так не пережить. Хоть с Первой мировой, хоть без. Если потянуть с нейтралитетом, не вписываться за братушек славян, типа сербов и болгар, которые на протяжении всей истории нас легко сливали — вопрос с Австро-Венгрией решится сам собой. Разумеется, можно и тайком подлить бензинчика в этот костер — тайных операций спецслужб никто не отменял. Эта война ведется бесконечным фоном к любым взаимоотношениям государств.

Кале, небольшой портовый город, встретил нас ветром и запахом моря. Мы прибыли сюда на поезде под усиленной охраной. Народу собралось, яблоку негде упасть. Наш приезд, как я понял, не остался незамеченным. Утром, едва мы выехали из Парижа, я распорядился обзвонить все редакции, сообщить о наших планах. Пусть, знают, что «Русский Икар» готовится бросить новый вызов небу.

Возле отеля, где мы остановились, толпились журналисты, их блокноты и фотоаппараты были наготове.

— Месье граф! — кричали они. — Какова цель вашего полета?

— Вызов природе, господа! — ответил я, наслаждаясь их реакцией. — И дань памяти великому инженеру, Клеману Адеру, чье имя теперь носит наш летательный аппарат.

— А что англичане?

— Ждут нас! С нетерпением.

Я с Кованько дал большую пресс-конференцию. Выложили все на стол. Полностью рассказали про самолет, про технологии, про моторы. Объяснили про маршрут.

— Эти русские совсем спятили! — услышал я в толпе, кто-то ехидно захихикал.

— Господа, вы погибните! Перелететь Канал невозможно, даже для дирижаблей это опасно — какой-то энтузиаст из любителей начал нас поучать, встав в толпе. И это было даже хорошо. Можно побиться об заклад, получить отличную прессу.

Пока журналисты осаждали отель, Кованько и техники занимались подготовкой самолета на поле у маяка на мысе Гри-Не. Я им не мешал, полностью положившись на их профессионализм и дотошность. Занялся личной подготовкой — сходил по лавкам, купил толстый вязаный свитер, плотный моряцкий плащ. Кроме того, достал автомобильный очки-консервы.

Наутро я выглянул из окна — погода миллион на миллион! Высокая облачность, безветренно. Мы тут же выехали к мысу Гри-Не.

На поле уже толпился народ. Казалось, весь Кале собрался посмотреть на это зрелище. Прибыл даже мрачный Муравьев. Начал тут же мне выговаривать за князей, но я его оборвал:

— Никакого отношения к скандалу я не имею. Разве что, как потерпевший. Это дело французский властей, ведите переговоры с ними!

— А откуда у прессы протоколы допроса секретаря и слуг? Каждый божий день новые детали в газетах появляются!

— Точно не от меня. Я уже два дня, как в Кале. Вы вы бы, господин министр, мне спасибо сказали, вместо того, чтобы упрекать.

— Это за что же?

— Если полет удастся, внимание общественности будет отвлеченно от этого позорного дела. Ваши шансы договориться обо всем кулуарно, сильно вырастут.

Возле трибуны я увидел нотариуса и двух фотографов, нанятых Кованько. Их задача была запечатлеть каждый момент этого исторического события и заверить все должным образом.

— Господа, — я взобрался на трибуну, помахал всем рукой под вспышки фотоаппаратов, — сегодня великий день! Я докажу, что человек способен покорить небо. Я верю в гений французских и русских инженеров, в свою свою удачу. До встречи на том берегу.

Я облачился в свой «воздушный костюм» — свитер, плащ, очки, спасательный жилет набитый пробкой.

Сел в самолет, затянул ремни. Документы, деньги в золотых и серебряных монетах, нож — всё это было со мной, в карманах. Умом то я понимал, что тут везде цивилизация — хоть во Франции, хоть в Англии. Но чувствовал себя, словно космонавт и готовился к полету в неизведанное.

Вздохнул, перекрестился. Внутренний голос прошептал: «Что ты делаешь? Ты можешь разбиться. Это безумие». Глядя на далекую синь Ла Манша я почувствовал страх, холодный и липкий. Он прямо сдавил сердце. Но я тут же подавил его. Не время для слабости.

— От винта! — крикнул я, мой голос прозвучал громко и четко.

Техник крутанул пропеллер. Мотор чихнул, закашлялся, но затем, подхватив, загрохотал, набирая обороты. Я прогрел двигатель пару минут, убедившись в его стабильной работе, и взмахнул рукой.

— Поехали!

Авион, который теперь «Адер», с глухим стуком колес, легко начал разбег. Полоса укатанного поля, до этого казавшаяся бесконечной, теперь стремительно сокращалась. Я крепко сжал ручку управления, чувствуя вибрацию под пальцами. Колеса тяжело катились по земле, набирая скорость. Я же смотрел на спидометр. Есть 40 километров в час, пятьдесят!

Я плавно потянул ручку, аэроплан тяжело оторвался от земли. Это был не взлет, а скорее отскок, неуклюжий, резкий. Земля, до этого такая близкая, вдруг отдалилась, самолет начал набирать высоту. Серые скалы с маяком остались позади, а впереди расстилался пролив.

Первый раз меня тряхнуло как раз над линией прибоя. Мой давно забытый инстинкт самосохранения взвыл, требуя повернуть назад. Но я вовремя вспомнил, что учился летать только над сушей, а переход к воде — это всегда сильные завихрения в воздухе. Тут главное выдержать первую болтанку. Дрожащей рукой я выправил аэроплан и понемногу начал загонять его на высоту. Если что-то случится с мотором, то будет возможность спланировать. Куда-нибудь…

Когда «Адер» поднялся метров на триста, я огляделся. Главное — направление. Строго на северо-запад, к Дувру. Уйдешь влево — будешь вечно летать над Ла-Маншем между берегов, уйдешь вправо — Северное море большое, всех примет. Компас, который Кованько приспособил к приборной доске, показывал верный курс. Внизу жил своей жизнью Па-де-Кале. Суетились рыбаки, шлепали каботажники, их лодки казались крошечными коробочками. Я видел и первые спасательные лодки, расставленные по моему настоянию, с ярко-желтыми парусами в черную полоску.

Одна, две, три, четыре лодки-пчелки, дальше уже дымка, и не разглядеть. А совсем-совсем вдали блестели белые скалы Дувра. Солнце у меня за спиной, вот и еще один ориентир. Ничего, долетим.

Когда я прошел над первой лодкой, на ней запалили фальшфейер — сигнал остальным. Я порадовался, все работало. И терзавшие меня страхи отступили. Мотор работал стабильно, болтанка закончилась.

Я поерзал на сиденье — точно нужно было сделать нормальное кресло, вся задница затекла, а я и пятнадцати минут не пролетел. Самолет отозвался на мои шевеления рысканьем по курсу, пришлось сосредоточиться на управлении и терпеть.

Еще минут десять я летел совсем хорошо, изредка пошевеливая педалями или ручкой, парируя небольшие воздушные ямы и порывы ветра. Движок тянул ровно, английский берег все приближался, цепочка фальшфейеров за спиной догорала. Солнце, море внизу… Эх, красота! Только небо, только ветер, только счастье впереди!

Затем тряхнуло. Да так, что я чуть было не выпал из кабины. Вцепившись в ручку, я принялся выправлять аэроплан, но его мотало все сильнее и сильней. Воздух здесь, наверное, перебаламучен двумя потоками — с равнин Кента и с моря, — и нужно было забраться еще повыше. Удерживать ручку становилось все трудней и трудней. Еще немного — и меня просто вытряхнет к чертям собачьим. Я прибавил газу и с удивлением обнаружил, что начала расти температура масла. Стрелка ползла вправо, потом и вовсе застыла в красной зоне. Масло начало плеваться из мотора прямо мне в очки. Красота!

А потом мотор дал клина и перестал тянуть. Пых, пых, и дальше, судя по всему, бултых. Меня замотыляло из стороны в сторону, даже пару раз сбросило с курса. Я держался только мыслью, что до берега всего километра два-три, надо протянуть несколько минут, высота то есть! Просто потихоньку планирую. Или падаю? Хороший вопрос, ни разу не философский.

Я с ужасом считал, сколько я еще продержусь в воздухе, прежде чем рухну в море или на пляж (и еще неизвестно, что хуже), но уже показались скалы Дувра, над ними меня опять тряхнуло восходящим потоком.

Да так, что я взмыл над меловыми скалами и увидел за ними зеленые лужайки Норт-Даунс. Выше, выше, еще выше! Тянуть…

Две минуты! Всего две — и я над нормальной сушей! Поля, луга…

Теперь самое сложное — выбрать площадку для приземления и скинуть змейкой высоту.

Подо мной пронеслись какие-то дома, фермы, я выбрал лужок, начал на него заходить. А там коровы! Сразу не рассмотрел, а теперь уже поздно… Эх, мне бы гудок в самолет!

Впрочем, стадо заметив меня, дружно помчалось влево. А я дал крена и ушел вправо. Самолет коснулся травы колесами, дал козла, потом второго — скорость была все-таки великовата. Но ничего, приземлиться смог и даже ничего не сломал. Ни себе, ни самолету.

А от фермы уже бежали люди.

Я сидел в кабине, ощущая, как дрожь в руках постепенно утихает, а оглушительная тишина, сменившая рев заглохшего мотора, буквально давит на барабанные перепонки. Запах горелого масла и перегретого металла смешивался с невероятно густым, почти осязаемым ароматом свежескошенной травы и солеными брызгами Ла-Манша, который остался позади. Я медленно стянул очки, и посмотрел на коров, которые с флегматичным любопытством жевали жвачку, совершенно не осознавая историчности момента. Тишина длилась недолго, потому что со стороны ближайших фермерских построек, чьи добротные каменные стены виднелись за ровной изгородью, уже подбегала пестрая толпа народа, их голоса доносились до меня обрывками, сливаясь в нестройный гул.

Я с трудом перебросил затекшую ногу через борт кабины и спрыгнул на мягкий дерн, едва не упав от внезапной слабости в коленях после долгого напряжения. Толпа окружила мой побитый стихией аэроплан плотным кольцом, мужчины в кепках осторожно трогали полотно крыльев, женщины прикрывали рты ладонями, а мальчишки норовили заглянуть в самое нутро замершего двигателя. Вперед вышел грузный, широкоплечий мужчина в добротном сюртуке из грубого сукна, чье обветренное лицо и мозолистые ладони выдавали в нем человека, привыкшего к тяжелому труду на земле. Он остановился в паре шагов от меня, заложив большие пальцы за проймы жилета, и окинул мою фигуру, облаченную в кожаную куртку и перепачканные маслом штаны, внимательным взглядом.

— Джон Форман, местный арендатор этих земель. Они принадлежат его милости лорду Принстону, — представился он густым басом, в котором чувствовалась привычка распоряжаться. — А вы, должно быть, и есть тот самый русский граф, о котором трезвонят все газеты, граф ди Сан-Ансельмо?

Я невольно вскинул брови, удивленный тем, что в этой глуши, среди меловых скал и пастбищ, мое имя прозвучало так обыденно, будто я был местным почтальоном, а не первым человеком, перелетевшим пролив.

— Откуда вам это известно, мистер Форман? — спросил я, пытаясь стряхнуть с куртки налипшую пыль и оттереть очки от масла.

— Мы тут в Кенте не дикие люди, ваше сиятельство, — добродушно, но с легкой ноткой обиды ответил он, поправив воротник. — Газеты читать умеем, почту нам доставляют исправно, и вчерашние листки вовсю расписывали, как один отчаянный русский собирается на своем летающем аппарате пересечь канал именно в районе Дувра.

Я не смог сдержать улыбки и кивнул, подтверждая его догадку, что вызвало среди собравшихся настоящий взрыв эмоций.

— Да, это я, перелет завершен успешно, хотя мой мотор и решил уйти на покой чуть раньше, чем я планировал, — произнес я, и в тот же миг Форман обернулся к толпе, вскидывая руки вверх.

— Ура! — закричал он, и этот клич подхватили десятки глоток, после чего меня подхватили сильные руки фермеров и начали качать, подбрасывая к небу, которое еще полчаса назад было моей единственной опорой.

Когда меня, наконец, опустили на землю, слегка дезориентированного и окончательно оглохшего от криков, я спросил Формана о возможности найти ночлег, так как силы мои были на исходе.

— О чем речь, ваше сиятельство, остановитесь у меня на ферме, места хватит, а гостеприимство у нас в Кенте не хуже лондонского, — уверенно заявил он, распорядившись, чтобы аэроплан на руках оттолкали к его дому.

Мужчины дружно взялись за конструкцию, бережно перемещая мой аппарат по полю, словно это была драгоценная реликвия, а не куча дерева и перкаля. Праздник начался стихийно, столы выносили прямо во двор фермы, застилая их грубыми льняными скатертями, и вскоре вся округа наполнилась ароматами жареного мяса и свежего хлеба. Джон Форман, как выяснилось, был вдовцом, но хозяйство в его доме вели две взрослые дочери, настоящие красавицы с крепкими фигурами и здоровым румянцем на щеках. Старшая, Сара, обладала копной каштановых волос, веснушек и смотрела на мир с веселым вызовом, в то время как младшая, Элизабет, отличалась более мягкими чертами лица и золотистыми локонами, выбивавшимися из-под чепца. Обе они были одеты в традиционные платья с тугими лифами, которые подчеркивали их статность, а глубокие декольте, едва прикрытые легкими косынками.

Двор быстро заполнился соседями, пришедшими поглазеть на «летающего графа», и вскоре в воздухе зазвенели кружки с темным, густым элем, а на тарелках горой выросли куски сочного ростбифа и пастушьего пирога — запеченой картошки с фаршем. Форман, восседавший во главе стола, сообщил мне, что последний поезд на Лондон уже ушел, а следующий будет только завтра в обеденное время, так что торопиться было некуда.

— К завтрашнему дню здесь наверняка соберется вся столичная пресса, — заметил он, протягивая мне кружку пива. — А пока нам нужно известить мир, что вы живы и здоровы.

Я взял обрывок бумаги и набросал короткие тексты телеграмм для ведущих изданий, включая «Таймс» и «Дейли Мейл», указав точные координаты своего приземления и адрес фермы Формана. Еще одну телеграмму я отправил на французский адрес Кованько. Мальчишка-посыльный тут же умчался в сторону ближайшего телеграфа, а я, наконец, смог расслабиться, чувствуя, как хмельной эль приятно растекается по жилам, снимая остатки стресса. Дочки Формана подсели ко мне с двух сторон, их близость и запах полевых цветов, исходивший от одежды, действовали на меня опьяняюще. Сара со смехом подливала мне пива, а Элизабет, касаясь своим плечом моего, спрашивала о том, не страшно ли было лететь над бездной, где только чайки могли составить мне компанию.

Вечер опускался на Кентские холмы, окрашивая небо в пурпурные и золотистые тона, во дворе заиграла скрипка, и начались танцы, в которых участвовали все от мала до велика. Я отдыхал душой, чувствуя себя невероятно комфортно среди этих простых, искренних людей, чьи интриги ограничивались лишь спорами о цене на зерно или видами на урожай хмеля. В ответ на их расспросы я начал рассказывать о своем прошлом, которое теперь казалось мне сном из другой жизни, далекой и суровой. Я пересказывал им истории о бесконечных просторах американского фронтира, где закон часто заканчивался там, где начиналась прерия, и где верный револьвер на поясе был единственным гарантом безопасности. Мои слушатели замерли, когда я описывал пыльные улицы маленьких городков, выжженную солнцем землю и лихорадочный блеск в глазах людей, одержимых поисками золота в холодных ручьях Клондайка. Я говорил о кострах под звездным небом, о предательстве и верности, о том, как металл меняет человеческие судьбы, превращая бедняков в королей и наоборот.

Мой голос звучал негромко, но в наступивших сумерках его слышали все, и даже старые фермеры перестали стучать кружками, завороженные картинами далекого мира, который я рисовал словами. Я уже заметно захмелел, и когда звезды окончательно заняли свои места на небосклоне, Сара и Элизабет подхватили меня под руки, чтобы проводить в отведенную мне комнату на втором этаже дома. Мы поднимались по скрипучей деревянной лестнице, и я невольно обеих прихватил за попка. На что они только весело рассмеялись.

В комнате пахло сушеной лавандой и свежим сеном, большая кровать с высокой периной манила своим уютом, обещая долгожданный покой. Элизабет поправила подушки и с улыбкой пожелала мне доброй ночи, задержав свою руку в моей чуть дольше, чем того требовали приличия, после чего вышла, тихо прикрыв дверь.

Однако Сара осталась, она не спешила уходить, медленно развязывая ленты своего чепца и отбрасывая его на стул, ее взгляд стал томным и глубоким в свете единственной свечи. Она подошла ко мне вплотную, и я почувствовал жар ее дыхания, ее пальцы ловко расстегнули верхние пуговицы моей куртки, проникая под ткань и касаясь кожи. Платье Сары, и без того не слишком скромное, скользнуло вниз с ее плеч, открывая взору пышную грудь с темными сосками, которая тяжело вздымалась от частого дыхания. Мы повалились на мягкую перину, и мир окончательно перестал существовать, сузившись до размеров этой комнаты, до вкуса ее губ, пахнущих элем и медом.

Награда нашла героя!

Ее величество королева Виктория меня разочаровала. Нет, я не испытывал иллюзий относительно абсолютной добродетели или неземной мудрости монархов, но та спесь и высокомерие, которая мне была продемонстрирована, заставила пожалеть о том, что я вообще согласился на перелет через Ла-Манш в Англию.

Торжественный прием в Виндзоре оказался общим. Вместо ожидавшейся мною приватной аудиенции или хотя бы камерной встречи, я очутился в толпе таких же гостей, как и я сам. Помимо меня были приглашены члены Королевского авиационного общества: лорд Баден-Пауэлл, Эрик Брюс и другие фанаты небы, чьи лица светились энтузиазмом и предвкушением. Да, с ними перед приемом мы очень душевно поговорили, я поделился секретами пилотирования, конструкции самолета — все-равно утаить это все невозможно. Меня даже приняли в почетные члены общества. Но простите, какое отношение они имели к первому полету? Никакого. Все это были в основном фанаты дирижаблей, до появления Авиона некоторые из них вообще отрицали возможность существования летающих аппаратов тяжелее воздуха. Целые монографии писали. Теперь, конечно, резко перековались…

Тем не менее их позвали вместе со мной, правда орденом Бани наградили только меня. Нас всех, «покорителей неба» или тех, кто себя к таковым причислял, подпускали поцеловать ручку королеве через одного, и даже пришлось ждать в небольшой очереди. Каждый шаг по мраморным полам, каждый миг ожидания в этой пестрой толпе, лишь усиливал мое ощущение чужеродности и скрытой враждебности этого мира.

Пока я ждал своей очереди, рассматривал прием, на котором присутствовали все ключевые фигуры британского истеблишмента. Их мундиры, усыпанные орденами, и вечерние платья, расшитые драгоценными камнями, создавали ощущение незыблемой власти и богатства. Премьер-министр Маркиз Солсбери, высокий, с надменным лицом и внимательными глазами, неторопливо беседовал с кем-то возле трона. Его фигура, словно высеченная из камня, излучала спокойную уверенность, привычку к власти, но в то же время я чувствовал в нем скрытую усталость, бремя ответственности, лежащей на его плечах. Министр колоний Джозеф Чемберлен, напротив, был более подвижен, его взгляд скользил по залу, цепляясь за лица, оценивая и взвешивая каждого. Он казался более прагматичным, более энергичным, чем его премьер, человеком, который не привык откладывать дела в долгий ящик. Ну и более молодым.

Торжественный прием во дворце, с его сверкающими люстрами, шелковыми драпировками и золоченой лепниной, должен был символизировать незыблемость Британской империи, ее мощь и величие, но для меня он казался лишь пышной декорацией, за которой скрывалась обыденная борьба за власть и влияние.

Королева Виктория, когда я, наконец, подошел к ней, сидела на небольшом троне, вся в черном траурном платье, ее лицо было отекшим и утомленным. Маленькая, почти незаметная, она казалась символом уходящей эпохи, живым воплощением старого, уходящего мира. Ее взгляд, бесцветный и равнодушный, скользнул по мне, не задерживаясь. Она произнесла буквально два слова, дала руку для поцелуя, Солсбери вручил мне орден, поздравил. Сказал, что нам надо переговорить после приема и торжественного ужина, я разумеется, согласился. Таким людям не отказывают. После чего уступил место у трона следующему в очереди.

На торжественным ужине опять присутствовал один я от лица всей русской делегации. Ни Муравьева, ни Кованько. Хотя обы прибыли в Лондон, о них сообщили в министерство двора. Но нет, приглашение выдали только мне. Министр иностранных дел явно обиделся. Он еще не отошел от тяжелых парижских дел, а тут новый удар — англичанка гадит. Кованько же обижаться времени не было — он с техниками отправился на ферму Формана за самолетом. Авион Адера надо было осмотреть, поставить новый мотор и погрузить на грузовую платформу поезда, что шел до ближайшего торгового порта. Заодно Александр Матвеевич повез бархатную коробочку с бриллиантовым браслетом Саре. Его я купил перед приемом и попросил полковника тайно вручить девушке. Мне было очевидно, что с Сарой мы уже больше не увидимся, хотелось как-то отблагодарить за чудесную ночь…

Но и Кованько и Муравьев мало что потеряли. Торжественный ужин прошел все также натужно и без души. Формальные тосты, поздравления и вот королева Виктория, встает, мы тоже подскакиваем, после чего он ни говоря не слова уходит. Я же, глядя на ее удаляющуюся фигуру, чувствовал лишь легкое облегчение. Чем меньше таких формальностей, тем лучше.

Но и после ее ухода, увы, атмосфера не стала более живой. Все очень чопорно, пафосно. Разговоры все какие-то неживые, бесконечный смол-толк. Как в том анекдоте — нельзя разговаривать с незнакомыми о Боге, деньгах и сексе. Боже, как меня затрахали эти дешевые разговоры…

Ключевая встреча состоялась с Солсбери уже в курительной комнате после ужина. Это было большое, но уютное помещение, с горящим камином, и картинами на стенах, изображающие сцены охоты, старинные пейзажи… Все это создавало атмосферу уединения и конфиденциальности. Премьер-министр, неторопливо потягивая коньяк из хрустального бокала, внимательно слушал мои общие фразы о перспективах авиации, о технических новшествах, которые я привез с собой. Потом перешли к политике. Он осторожно, словно опытный рыбак, забрасывал удочки, пытаясь выяснить степень моего влияния при русском дворе, уточнить позиции по Китаю. Его слова были вежливы, но в то же время холодны и расчетливы, каждое из них имело свой скрытый подтекст. Маркиз был человеком старой школы, привыкшим к тонкой дипломатической игре, где прямота считалась слабостью.

На встрече присутствовал и Чемберлен. Как только премьер откланялся, пошел более прямой и откровенный разговор.

— Маркиз Салсбери является сторонником концепции «блестящей изоляции»,— пояснил он мне, раскуривая сигару. — Он считает, что Британия должна стоять в стороне от европейских дел и просто доминировать на море. Наше главное богатство — это колонии и морская торговля. И пока им ничего не угрожает, мы не станем вмешиваться в европейские проблемы.

Что же… Это было обнадеживающе.

— Китай же входит в зону ваших интересов?— прямо спросил я, глядя ему прямо в глаза, стараясь понять его истинные мотивы. — Не может быть такого, что вы не озабочены ситуацией вокруг ихэтуаней?

— Мне поступали тревожные сведения на этот счет,— согласился Чемберлен, его лицо стало чуть более серьезным. — Но наши возможности там ограничены. Сейчас наши главные силы сосредоточены на других направлениях.

Он не стал вдаваться в детали, но я прекрасно понимал, о чем идет речь. Чемберлена больше волновала проблема Трансвааля и Оранжевого государства. Назревала война, к которой английское общество относилось весьма поверхностно — шапками закидаем. Причина конфликта была понятно — буры считали, что они независимые, а Британия, конечно же, что является их сюзереном, а тамошние жители — просто строптивые вассалы. Но дело было, конечно, не в суверенитете или вассалитете, а в золоте. В Трансваале нашли крупнейшее в мире месторождение желтого металла — Витватерсранд. И лондонский Сити, эта ненасытная акула мирового капитализма, жаждал контроля над этим ресурсом. Раз уж мы прохлопали Аляску и Клондайк, так отыграемся в южной Африке.

Буры же, словно нарываясь, в прошлом месяце охладили британских золотоискателей огромным налогом на добычу и вывоз желтого металла, тем самым лишь ускорив неизбежное. Британский комиссар Альфред Миллер уже выставил президенту Крюгеру ультиматум: дать избирательные права британцам, что фактически, как я понимал, приведет к захвату власти в республиках. Судя по передовицам газет, эта история волновала английское общество наравне с Авионом и перелетом через Ла-Манш.

Я посмотрел на Чемберлена, затем на Маркиза Солсбери, который вновь подошел к нам. Их лица, до этого скрытые маской светской вежливости, теперь выражали легкую усталость. Я понимал: им сейчас не до Китая. Их взгляд был устремлен на юг, туда, где золото и кровь смешивались в едином, бурлящем потоке. В принципе, это было не так уж и плохо — у нас будет полный карт бланш на все действия в Китае. Кроме Японии, нам будет некому помешать. Мне оставалось только договориться о демонстрационном полете «Русского Авиона» над Темзой и откланяться с приема, оставляя их наедине с их золотыми войнами и имперскими амбициями. Мои же амбиции, как я чувствовал, были куда масштабнее.

На следующий день в Лондоне зарядил типичный английский дождик, который сменил плотный столичный смог. Он плотно укутал набережные Темзы, превращая очертания Вестминстера в призрачные тени. Я думал с утречка прогуляться по городу, посмотреть на живописные достопримечательности типа Биг-Бена и Таура, но не судьба. А к обеду в «Савой», где я остановился, приехала большая американская делегация. Поднявшись на четвертый этаж в конференц-зал с видом на реку, я застал мистера Дэвиса и его спутников за изучением разложенных на массивном дубовом столе карт и графиков. Мой управляющий выглядел заметно посвежевшим, несмотря на длительное трансатлантическое плавание, в его облике появилось нечто от уверенного в себе капитана индустрии.

Дэвис поднялся мне навстречу, его ладонь была сухой и крепкой, а взгляд — предельно сосредоточенным.

— Ваша сиятельство, позвольте поздравить вас с великолепным достижением. Весь Нью-Йорк говорит о рекордах Авиона — меня завалили просьбами организовать ваш визит.

— Боюсь в ближайшее время это невозможно.

— Понимаю. Ко мне в офис перед самым отъездом приехали братья Райт из Дейтона. Они тоже пытались построить летательный аппарат, безуспешно. Очень хотят с вами встретится.

Дэвис передал мне визитки авиационных первопроходцев, которым я перешел дорогу.

— Отпишите им, что летом открывается под Петербургом институт воздухоплавания. Буду рад встретится с ними там.

Директор банка покивал, перешел к знакомству с командой. Топ-менеджмент Нового Орегона сильно разросся.

— Это Мистер Маркус Торн и мистер Сайлас Вейн, наши новые вице-президенты, отвечающие за инвестиционный департамент и работу с государственными бумагами — начал представлять Дэвис новичков. Те вставали, кланялись — Из Европы прибыли мистер Штайнер, возглавивший наш берлинский филиал, и Руперт Дадли. У Руперта есть русские корни, как и у вас, ваше светлость, он знает язык, сможет курировать наши интересы в Петербурге.

Я коротко кивнул каждому, отмечая про себя их выправку и тени усталости под глазами — верный признак того, что Дэвис не давал им пощады в работе. Мы расположились в глубоких кожаных креслах, и на стол легла первая кипа документов, скрепленных тяжелыми печатями.

— Начнем с дел насущных, граф, — Дэвис перешел на более деловой тон, пододвигая ко мне папку с личной пометкой Генри Форда. — Здесь письма от нашего детройтского затворника и подробный план-график строительства завода. Судя по темпам закупки станков и найма персонала, первый серийный автомобиль сойдет с конвейера уже в мае этого года. Форд пишет, что вага система разделения труда, принцип конвейера дает поразительные результаты даже на этапе тестирования. Темпы выпуска продукции утраиваются по сравнению с обычным производственным процессом.

Я быстро просмотрел документы, вскрыл письма Форда. Проглядел их. Дело развивалось и развивалось быстро. Остальных участников консорциума удалось заставить внести патенты в новое предприятие, регистрация всех прав уже была завершена. Два цеха проивенстированы полностью, все технические сооружения и здания вроде общежития, столовой, складов тоже находились в финальной стадии. Я довольно потер руки. Тут все шло, как запланировано, даже с опережением графика.

Я внимательно просмотрел реестр зарегистрированных патентов, которыми занималось мою бюро в Нью-Йорке. Мы фактически монополизировали несколько ключевых узлов трансмиссии и систему зажигания. Это была хорошая новость, но следующая папка заставила меня на мгновение забыть о чае, который бесшумно подал официант.

— Это отчет по банку за последние два квартала, — Дэвис внимательно следил за моей реакцией. — Чистая прибыль составила чуть более пятисот сорока тысяч долларов.

Я отложил документ и посмотрел на него в упор, пытаясь найти в цифрах подвох или ошибку.

— Пятьсот тысяч за полгода? При всем моем уважении к вашим талантам, мистер Дэвис, откуда взялись такие цифры? Мы ведь только начали агрессивную экспансию, а наши основные активы вложены в производство, которое еще не дает отдачи. Точно ли здесь нет ошибки в расчетах?

Директор позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.

— Ошибки нет, граф. Во-первых, мы продолжили получить доходы по итогам крайне удачных вложений в облигации САСШ перед началом войны с Испанией. Во-вторых, перед отъездом вы посоветовали присмотреться к акциям велосипедных компаний. Там действительно, оказался пузырь. Я взял на себя смелость зашортить бумаги крупнейших велосипедных предприятий не только в Лондоне и Берлине, но и на Уолл-стрит. Когда паника началась, мы просто фиксировали прибыль. Кроме того, крайне удачные вложения в облигации железнодорожных компаний Южной Америки, которые мы вовремя перепродали на пике слухов о новых концессиях.

— Поразительно, — я снова заглянул в отчет. — Какова сейчас общая численность персонала банка?

— С учетом новых филиалов в Вашингтоне, Сиэтле и Лос-Анджелесе — уже более пятисот человек, граф. Мы растем быстрее, чем успеваем арендовать или строить офисы.

Я достал из внутреннего кармана чековую книжку и быстро написал цифру, показал ее ошарашенному директору.

— Это ваш личный бонус, Дэвис. И передайте Реджинальд Торну, что я ценю его работу, он тоже получит премии. Как и весь дилинг. Но расслабляться некогда. Мы в Петербурге открываем консорциум «Новая Россия». Мои партнеры — господа Второв и Поляков — уже начали подыскивать площадки под Москвой, там будет возведено сразу несколько заводов и фабрик. Мне нужно, чтобы наш банк обеспечил им полное сопровождение и финансирование. В частности, потребуется ваша помощь в выкупе нескольких перспективных производств в Германии и Бельгии. Оборудование, технологии, специалисты — нам нужно всё, что может ускорить индустриализацию этого региона.

— Я выезжаю в Берлин завтрашним вечерним поездом, — кивнул Дэвис, пряча чек в карман жилета. — С нашей стороны задержки не будет. Хотел бы переговорить насчет политики. Деньги, которые по вашему распоряжению банк направил в предвыборный фонд Теодора Рузвельта, принесли плоды. Он стал губернатором штата. Теперь у нашего банка есть весьма существенные преференции от властей Нью-Йорка. Выгодные подряды, аукционы по земле… И Рузвельт лично интересовался вами, граф. Он очень хочет познакомиться с вами.

— Передайте мистеру Рузвельту мои поздравления, — я откинулся на спинку кресла. — Как только я улажу дела в России, я немедленно выеду в Штаты и встречусь с ним. Но сейчас у меня, образно говоря, все горит. Мы стоим на пороге большой войны с Китаем. Восстание ихэтуаней — это лишь верхушка айсберга, скоро страну великие державы будут делить Поднебесную. Мой вам совет: начинайте продавать в короткую государственные облигации Китая. Они скоро превратятся в мусор. Вместо этого покупайте долговые бумаги России. Заработаем в два конца.

Дэвис рассмеялся, и его смех подхватили остальные члены делегации.

— После ваших прогнозов по американо-испанскому конфликту, сэр, я готов поставить на ваши слова даже свою шляпу. Мы начнем ротацию активов на следующей неделе.

— Хорошо. И теперь к самому главному, — я выложил на стол объемистую папку, которую до этого держал при себе. — Это проект, который может показаться вам безумным с точки зрения немедленной выгоды, но он критически важен для будущего. Мне нужно, чтобы вы зафрахтовали около ста, ста пятидесяти крупных грузовых пароходов на всё лето на тихоокеанском побережье. Порты Сан-Франциско, Сиэтла, Ванкувера…

Дэвис нахмурился, перелистывая список грузов, который я ему передал. Его брови ползли вверх с каждой секундой.

— Полмиллиона печек-буржуек? — прочитал он вслух. — Сотни тысяч плугов, сеялок, миллионы топоров, пил, стамесок… Пшеница, рожь, овес — тысячи тонн посевного материала. Граф, это не список товаров, это снабжение целой армии! Ничего себе заказец… Кто же всё это будет финансировать?

— Мы, — отрезал я. — Банк выделит целевой кредит специально созданному Переселенческому обществу. Это общество, в свою очередь, будет выдавать беспроцентные или крайне дешевые ссуды крестьянам. Не деньгами — инструментами и посевным материалом. Мой план состоит в том, чтобы за ближайшие годы переселить на Дальний Восток несколько миллионов русских людей из центральных губерний. Нам нужно закрепить эти земли за собой не только штыками, но и плугами.

Дэвис недоуменно покачал головой, вглядываясь в цифры логистических затрат.

— Но зачем, граф? — в его голосе слышалось искреннее непонимание прагматичного американца. — Где здесь выгода для банка? Эти крестьяне не вернут кредит ни за год, ни за десять лет. Риски колоссальные: болезни, климат, логистика через полмира. Это благотворительность в планетарном масштабе. Зачем нам тратить с таким трудом заработанные деньги на то, чтобы перевезти миллионы бедняков в Маньчжурию? Где здесь профит?

Я подошел к окну. Внизу по набережной катились кэбы, а туман над Темзой на мгновение разошелся, открывая вид на темную, холодную воду. Я вспомнил учебники истории из своего прошлого — те, в которых рассказывалось о поражении в грядущей войне, о революциях и о том, как легко великая империя может рассыпаться в прах, если ее окраины остаются пустыми и беззащитными.

Я обернулся к Дэвису и горько усмехнулся.

— Видите ли, мой дорогой друг, в этой жизни далеко не всё определяется сиюминутной выгодой или процентами по облигациям. Иногда приходится рисковать и ставить все на «зеро». Считайте, что переселенческая программа — это мое «зеро», которое может и принесет краткосрочные финансовые убытки… зато потом окупится сторицей.

Возвращаться в Россию я решил все-таки через Вену, хотя первоначальный план предполагал остановку в Берлине для личного контроля над деятельностью Второва и Полякова. Впрочем, обдумав все, я пришел к выводу, что мистер Дэвис и его обновленная команда банкиров вполне способны справится с текущими задачами в германской столице без моего непосредственного участия. Вена же манила не только своим стратегическим положением на дипломатической карте Европы и возможностью провести важный зондаж в отношении австро-венгерской позиции по Китаю, сколько одни важным делом.

Я все отчетливее понимал, что тема затянувшихся спиритических сеансов и мистических откровений в Петербурге начала себя исчерпывать, становясь опасной в своей предсказуемости. Менелика следовало аккуратно и без лишнего шума эвакуировать обратно домой к семье, организовав его исчезновение так, чтобы оно выглядело естественным завершением его миссии — ушел странствовать в иные измерения. Иначе августейшая семья, перенасытившись эзотерическими истинами, могла окончательно потерять интерес к личности медиума. Или не дай бог вообще его разоблачить. Благо Менелик все лучше и лучше говорил по-русски. На смену ему должен был прийти человек совершенно иного склада — ученый, чьи идеи обладали бы магнетизмом тайны, но при этом имели под собой некое подобие научной базы, способной надолго завладеть умами Николая и Александры Федоровны.

Этим человеком в моем плане должен был стать Зигмунд Фрейд, который в нынешнем 1899 году еще оставался фигурой малоизвестной широкой публике и находился в состоянии затяжного конфликта с официальным научным сообществом Вены. Он как раз заканчивал свой фундаментальный труд о толковании сновидений, и его теории о подсознательном, о скрытых пружинах человеческой психики и влиянии детских травм на взрослую жизнь казались мне идеальным инструментом для того, чтобы занять внимание царицы на ближайшие несколько лет. В ее снах и воспоминаниях можно было копаться бесконечно, а сложность и новизна психоанализа гарантировали, что при дворе не останется места для различных проходимцев и «святых старцев», которые могли бы «поломать» мою игру. Если мне удастся переманить этого великого психиатра в российскую столицу, я смогу выстроить надежный заслон, при котором появление любого подобия Распутина станет физически невозможным из-за плотной интеллектуальной опеки.

Судя по отчетам, которые я получил обратившись к «Пинкертонам», сейчас Фрейд жил весьма скромно в своей квартире на Берггассе, принимая немногих пациентов с неврозами и борясь со скепсисом коллег. Поэтому предложение крупного государственного контракта и личные гарантии широкого издания его книг в России должны были привлечь внимание ученого. Я планировал представить это как научную экспедицию или долгосрочный курс консультаций для высшей аристократии, прекрасно понимая, что возможность получить неограниченные ресурсы для исследований и признание на самом высоком уровне станет для амбициозного доктора решающим аргументом.

Поезд, в составе которого находилась специальная грузовая платформа с тщательно зачехленным «Авионом-Адером», втягивался под величественный дебаркадер Вестбанхофа с положенными торжественными свистками, оглашавшими огромное пространство из стекла и железа. Архитектура вокзала своей характерной треугольной крышей вызывала в памяти очертания московского Манежа, однако это мимолетное сходство мгновенно разрушалось при взгляде на массивные восьмигранные башни по бокам и пристроенные с обеих сторон флигели, в которых располагались службы путейского ведомства. Стоило составу окончательно замереть, как над перроном грянул торжественный марш в исполнении военного оркестра, звуки которого многократно усиливались эхом под высокими сводами.

Встреча была организована с истинно имперским размахом — вдоль платформы выстроилось плотное оцепление из гвардейцев в парадной форме, чьи начищенные кирасы и шлемы отражали скудный свет, пробивавшийся сквозь закопченные стекла крыши, а полиция вежливо, но решительно сдерживала толпу любопытствующих обывателей. Все это в лучшую сторону отличалось от чопорной сдержанности англичан. Я мысленно поставил австриякам несколько плюсиков.

От императорского дворца для сопровождения нашей делегации был прислан флигель-адъютант Его Величества, подполковник барон Максимилиан фон Вальдбург. Это был худощавый мужчина лет сорока с безупречной выправкой и тонкими, словно высеченными из мрамора чертами лица. Его бледность выгодно оттеняли аккуратные серебристые бакенбарды. Прямо на зависть всем мужчинам. К моему глубокому удивлению, барон заговорил на чистейшем русском языке, практически лишенном иностранного акцента.

— Второй иностранный в университете плюс практика — честно признался барон после моего прямого вопроса

— Позвольте приветствовать вас в столице нашей империи, граф, — произнес он, слегка щелкнув каблуками и прикладывая руку к козырьку. — Его Величество Франц Иосиф выразил надежду, что ваше пребывание в Вене будет не только плодотворным с точки зрения демонстрации достижений в сфере авиации, но и приятным. Я назначен вашим личным проводником и помощником на все время визита, и моя задача — сделать так, чтобы вы ни в чем не испытывали нужды.

Я поблагодарил барона, отметив про себя, что его назначение было далеко не случайным: человек с таким знанием языка и придворного этикета должен был стать не просто экскурсоводом, но и внимательным наблюдателем за каждым моим шагом. Не из разведки ли он?

Мы направились к выходу, где нас ждала кавалькада роскошных экипажей, готовых везти нас через весь город.

Весенняя Вена встретила нас ласковым теплом и тем особенным ароматом цветущих каштанов, который, казалось, пропитал собой даже вокзальный воздух, обычно пахнущий лишь углем и машинным маслом.

Путь к отелю пролегал по знаменитой Рингштрассе, которая в этот утренний час была заполнена фланирующей публикой. Дамы в изысканных шляпках и с кружевными зонтиками неспешно прогуливались вдоль фасадов Ратуши и Парламента, а офицеры в разноцветных мундирах многочисленных полков империи придавали толпе пестроту и блеск. Молодая листва каштанов образовала над бульваром зеленый шатер, сквозь который просеивались солнечные лучи, рисуя на мостовой причудливые узоры. Вена казалась городом, не знающим тревог, погруженным в вечный праздник жизни, где звуки катящихся кэбов и цокот копыт смешивались с далеким перезвоном церковных колоколов.

Мы с полковником Кованько остановились в «Бристоле», роскошном отеле, расположенном прямо напротив здания Венской оперы. Из окон наших номеров открывался великолепный вид на монументальный портик театра, украшенный аллегорическими статуями, и мы, переглянувшись с Александром Матвеевичем, твердо пообещали, что мы обязательно выкроим время в нашем плотном графике, чтобы посетить одно из представлений.

Вечер того же дня был посвящен торжественному приему в Хофбурге, зимней резиденции Габсбургов. Величественные залы дворца, освещенные тысячами свечей, вставленных в хрустальные люстры, поражали воображение богатством отделки и строгостью церемониала, который оттачивался веками. Нас провели через бесконечную анфиладу комнат, где на стенах висели портреты предков правящей династии, пока мы не оказались в главном приемном зале, где уже собрался цвет австрийской аристократии и высшего чиновничества.

Император Франц Иосиф стоял в окружении своих приближенных, сохраняя в свои семьдесят лет удивительную прямоту спины и ясность взгляда. На нем был скромный мундир фельдмаршала, украшенный лишь орденом Золотого руна, что резко контрастировало с пышностью нарядов гостей. Рядом с ним находился Франц фон Тун унд Гогенштейн, министр-президент Цислейтании, человек с усталым лицом и глубокими морщинами на лбу, которые выдавали груз ответственности, лежащий на его плечах в эти непростые для Австро-Венгрии годы межнациональных трений. Именно он был главным мотором всей этой двуединой империи и после того, как его «уйдут» дела со славянскими соседями станут совсем тухлыми.

Когда пришла моя очередь быть представленным монарху, я склонился в глубоком поклоне, чувствуя на себе вежливый, но изучающий взгляд императора.

— Мы много слышали о ваших успехах в области воздухоплавания, граф, — проскрипел Франц Иосиф, подавая мне руку для краткого рукопожатия. — Отрадно видеть, что технический прогресс находит таких энергичных сторонников в России. Ваш летательный аппарат — это вызов самой природе.

— Благодарю за высокую оценку, Ваше Величество, — ответил я, стараясь сохранять должную степень почтительности. — Однако я должен заметить, что все достижения в этом деле были бы невозможны без мастерства тех, кто готовит и проектирует эти машины.

В отличии от англичан, на прием был приглашен Кованько, его представили императору после меня.

— Для полета укатана взлетная полоса в Тюркеншанце — вмешался в разговор министр-президент Цислейтании — Там есть высокие холмы, с них удобно взлетать. В случае необходимости, можно приземлиться в воды Дуная и спастись пилоту.

Мы с Кованько переглянулись. Плохая примета заранее такое обсуждать. Тем более Александр Матвеевич попросил ему уступить роль в этом «австро-венгерском» спектакле и я согласился. Не все на себя тянуть одеяло.ь

— Хочу сообщить Вашему величеству, что на предстоящем демонстрационном полете пилотировать аппарат будет полковник Кованько.

Император благосклонно кивнул, оценив этот жест скромности, и перевел разговор на общие темы.

Позже, во время фуршета, я попытался осторожно прозондировать почву в беседе с Францем фон Туном относительно ситуации в Китае и возможных совместных действий на Дальнем Востоке. Я говорил о необходимости защиты европейских интересов в Пекине и о том, что австро-венгерский флот мог бы сыграть более заметную роль в регионе. Однако министр-президент слушал меня с вежливой улыбкой, за которой скрывалось полное отсутствие интереса. Австро-Венгрия практически не имела классических заморских колоний, сосредоточившись на экспансии в Европе и Китай совсем не попадал в планы Габсбургов. Да и флота у австрияков было кот наплакал.

После приема я решил пройтись до отеля пешком, отпустив экипаж и наслаждаясь прохладой весенней ночи. Два охранника шли вперед и сзади, но нужны в них совершенно не было. Вокруг царил мир и покой. Вена в этот час была особенно прекрасна: в парках, мимо которых я проходил, все еще играли небольшие оркестры, исполняя легкие произведения Моцарта и вальсы Штрауса, а звуки скрипок таяли в вечернем воздухе, создавая атмосферу меланхоличного уюта. Я ловил себя на мысли, что мне хотелось бы задержаться здесь подольше, затеряться среди этой пестрой толпы, где слышались немецкая, венгерская, чешская и польская речь, наблюдать за красивыми женщинами разных национальностей, чьи глаза блестели в свете уличных фонарей, и смотреть, как темные воды Дуная несут свои тайны мимо древних стен города.

Но работа не ждала, и завтрашний день обещал быть заполненным подготовкой к полету и новыми встречами, которые могли оказаться куда более сложными, чем сегодняшний светский раут. Я вошел в холл гостиницы, где сонный портье выдал мне ключ от номера. Узнав меня, он подобрался, на неплохом английском произнес:

— Господин граф, вас дожидается знатная дама! Из России. Сняла весь седьмой этаж.

Ого! Кто это у нас так шикует? Портье передал мне запечатанный конверт. Я его вскрыл. И нашел там записку от… Станы. Великая княгиня инкогнито приехала в Вену!

После того, как схлынули первые восторги от встречи, пришлось извиняться перед Кованько, что не могу составить компанию, вести Стану в оперу. А потом в «Захер» кушать знаменитый торт, пить не менее знаменитый кофе. Который по мне не сильно то отличался от обычного. Сделали себе пиар на голом месте…

— Значит, ты следила по газетам за моим европейским вояжем — я запил кофе обычной водой, которую здесь подавали вместе с напитком, уточнил — И поняла, что моя следующая остановка — Вена?

— Именно так! — заулыбалась «черногорка», кокетливо облизывая губы. Вот ведь чертовка и никого не стесняется!

— Прекрати!

— Я так по тебе скучала!

— На нас люди смотрят

— Это потому, что ты во всех газетах!

— Нет, это ты разоделась как на прием в Хофбург.

Стана и правда выдала максимум возможного — потрясающее лиловое платье с низким лифом, большим шлейфом, шляпка со страусиными перьями…

— Как же тут хорошо! — Стана переключилась на окружающий пейзаж в окне — Здесь всё устроено с таким умом и достоинством. Город, дороги, правосудие, даже отношение к женщинам… Разве можно представить, чтобы у нас дама так свободно сидела в кофейне?

— Их процветание — буркнул я — Лишь изнанка нашей нужды. Цесарцы веками благоденствует, эксплуатируя тех же славян как рабочую силу низшего сорта. Богатство всегда рождается из чьего-то разорения.

— Это не Маркс? — проявила любопытство княгиня.

— Нет, Прудон.

— Ты заговорил как заправский анархист, — Стана удивленно взглянула на меня. — Предлагаешь всё отобрать и поделить?

— В том и беда, что передел — это путь к братоубийству и смерти государства. Это как «сухой закон»: благими намерениями только множишь пороки.

— Что же делать?

— Встряхнуть нашу элиту. Отечественная аристократия так рвется в этот «цивилизованный рай», что забывает о собственном доме. Деньги — в берлинских банках, дети — в Сорбонне, старость — в Ницце. Лакейская философия: служить чужим интересам, лишь бы пустили в прихожую.

— Ну теперь то новый избранный Сенат как все благоустроит в России!

— Шанс есть — пожал плечами я, кивнул на «парадиз» за окном — Вон, у австрияков парламент, у немцев рейхстаг… Работают, пускают свежую кровь по венам страны. И все расцвело.

— Ну дай Бог и у нас так будет — послушно согласилась Стана — Пойдем завтра на концерт? Сам Иоганн Штраус дирижирует увертюрой в оперетте «Летучая мышь»!

На Штрауса конечно, надо было сходить. Когда его еще увижу вживую…

— Пойдем!

Полет Кованько заставил меня изрядно поволноваться еще задолго до того, как первые солнечные лучи попытались пробиться сквозь плотную пелену облаков. С самого утра над Веной нагнало тяжелую серую хмарь, а порывистый ветер как бы спрашивал — вы точно решитесь подняться в небо? Погода формально оставалась летной, но общая тенденция к ухудшению условий не вызывала у меня ничего, кроме глухого раздражения и желания немедленно отменить все запланированные демонстрации.

Я подошел к Александру Матвеевичу, который в это время методично проверял натяжение тросов на «Авионе», и тронул его за локоть, пытаясь привлечь внимание к очередному резкому порыву ветра, взметнувшему пыль у края взлетной полосы.

— Полковник! Посмотрите на барометр. Давление падает, а порывы становятся все более непредсказуемыми. Давайте я сегодня подниму машину вместо вас, у меня все-таки чуть больше опыта в управлении этим капризным аппаратом при боковом ветре.

Кованько разогнулся, вытер руки ветошью и посмотрел на меня своим спокойным, чуть усталым взглядом, в котором, тем не менее, читалась железная решимость человека, привыкшего доводить начатое до конца.

— Благодарю за заботу, граф, но я не могу позволить себе такую слабость. Как я буду в дальнейшем учить других пилотов и командовать авиационным отрядом, если спасую перед первым же серьезным испытанием на глазах у всей почтенной публики? Ведь на трибунах будет сам император!

Ну да… Чинопочитание у нас в крови.

Я попытался привести еще несколько аргументов, указывая на то, что «Авион» Адера обладает избыточной парусностью и крайне чувствителен к любым изменениям воздушной среды, но Кованько лишь покачал головой.

— Ничего страшного не произойдет, я не собираюсь устраивать цирковое представление с крутыми виражами. Сделаю стандартную «коробочку», пройду по периметру поля на безопасной высоте и совершу посадку без каких-либо резких движений.

На Тюркеншанце к полудню собралось огромное количество народу, превратив окраину парка в подобие шумного муравейника, расцвеченного яркими платьями дам и строгими мундирами офицеров. Прибытие императорской четы вместе с наследником престола вызвало волну почтительного шепота, прокатившуюся по рядам зрителей, и добавило ситуации еще большего официоза, который сейчас казался мне совершенно лишним. Мы с механиками закончили устанавливать конус-колдун — длинную полотняную трубу, которая должна была указывать пилоту точное направление ветра у самой земли. Ветер дул почти строго вдоль взлетной полосы, что давало некоторую надежду на благополучный взлет и посадку, хотя его порывистый характер продолжал вызывать у меня опасения.

Еще раз внимательно осмотрев все узлы управления и убедившись, что двигатель работает ровно, Кованько наконец занял свое место в кабине «Авиона». Машина задрожала, наполняя воздух характерным треском и запахом касторового масла, после чего медленно покатилась по траве, постепенно набирая скорость. Я замер у края поля, непроизвольно сжимая кулаки и провожая взглядом этот «Авион», который сейчас казался мне слишком хрупким на фоне свинцового неба и нарастающего ветра.

В какой-то момент, когда самолет уже набрал достаточную высоту и начал закладывать первый вираж для выполнения намеченной «коробочки», я увидел, как сильный порыв ветра ударил в левое крыло. На вираже «Авион» внезапно начал заваливаться на бок, его крыло опасно накренилось к земле, и на мгновение мне показалось, что штопора уже не избежать. Ведь мы даже не учили, как из него выходить! Сердце пропустило удар, а в голове мелькнула мысль о том, что конструкция просто не выдержит такой нагрузки и сложится, превратившись в груду обломков. Однако Кованько проявил удивительное хладнокровие: он не стал паниковать, а четким, выверенным движением выправил машину, удерживая ее в горизонтальном полете и постепенно возвращая на заданный курс.

Ко мне подошла Стана, взяла за руку. Видимо почувствовала мое напряжение. Она постоянно щебетала, задавая бесконечные вопросы, которые в другое время могли бы показаться мне любопытными, но сейчас лишь раздражали своей наивностью и полным непониманием опасности ситуации.

— Итон, скажи, может ли женщина со временем стать пилотом и управлять такой грандиозной машиной? — она заглядывала мне в лицо, пытаясь поймать мой взгляд, в то время как я не отрывал глаз от удаляющегося силуэта самолета. — Мне кажется, в этом есть некое высшее проявление свободы, когда ты можешь подняться над суетой города и смотреть на всех с высоты птичьего полета.

— Мне некогда, прости!

Я вырвал руку, отошел от обиженной княгини. Самый ответственный момент.

Я видел, как Кованько заходит на посадку, делая змейку и сбрасывая высоту вместе со скоростью. Ну же! Приземление получилось жестким и не совсем точным: самолет коснулся травы с сильным перелетом, после чего последовал долгий и тревожный пробег по всей длине взлетной полосы. Правда без «козления». Колеса подпрыгивали на неровностях грунта, а хвост машины опасно вилял из стороны в сторону, пока наконец аппарат не замер у самого конца поля, подняв небольшое облако пыли.

Толпа, до этого момента наблюдавшая за действом в напряженном молчании, мгновенно пришла в движение и с радостными криками побежала следом за остановившимся самолетом. Люди размахивали шляпами, выкрикивали поздравления и пытались прорваться сквозь оцепление, чтобы поближе рассмотреть героя сегодняшнего дня. Кованько медленно выбрался из кабины, снял шлем и, несмотря на бледность лица, ответил на овации легким поклоном.

Я подошел к нему, чувствуя, как по спине стекает холодный пот, и протянул руку, помогая ему спуститься на землю.

— С благополучным возвращением, Александр Матвеевич, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Это был весьма поучительный полет, особенно тот момент на втором развороте.

Полковник посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тень того самого страха, который он так успешно скрывал от публики.

— Да, граф, в какой-то миг я уже прощался с этим грешным миром, но машина оказалась на удивление послушной. Спасибо, за столь прочную конструкцию!

— Адера надо благодарить

Я вытер пот со лба и посмотрел на ликующую толпу, которая уже подхватила Кованько на руки, чествуя его как первого покорителя венского неба. В этот момент я отчетливо осознал одну простую истину, которая станет моим девизом на долгие годы вперед. Лучше сто раз слетать самому, принимая на себя все риски и неся ответственность за каждое движение штурвала, чем стоять на земле и в бессильном оцепенении смотреть, как летают другие, не имея возможности вмешаться и помочь в критическую секунду.

Я шел рядом с толпой, что несла полковника, чувствуя, как ко мне постепенно возвращается спокойствие, и уже прикидывал в уме насчет парашютов. Пора уже их испытать — будет хоть какая-то возможность спастись в воздухе.

На торжественный фуршет, организованный по случаю успешного полета Кованько, я оставаться не стал, хотя Стана и пыталась удержать меня, красноречиво описывая достоинства венской кухни и важность светских контактов с высшей аристократией империи. У меня на этот день была запланирована встреча совсем иного рода, которая в перспективе могла иметь для будущего России куда более глубокие последствия, чем даже появление собственного воздушного флота. Оставив Александра Матвеевича купаться в лучах заслуженной славы под присмотром министра иностранных дел, я нанял кэб и велел везти меня в девятый район Вены, на Берггассе, 19.

Именно здесь, в обычном на первый взгляд доходном доме, проживал и принимал пациентов человек, чье имя в моем времени стало нарицательным. Но сейчас, в 1899 году, Зигмунд Фрейд был известен лишь узкому кругу специалистов и считался скорее амбициозным чудаком, чем основателем новой религии под названием психоанализ.

Мой визит, однако, осложнился тем, что доктор, несмотря на предварительную договоренность, был занят — его прием затянулся сверх положенного времени. Горничная в накрахмаленном чепце вежливо пригласила меня подождать в приемной. Устроившись в глубоком кресле с высокой спинкой, я невольно стал невольным слушателем драмы, разворачивающейся за закрытыми дверями кабинета. Сквозь дубовую створку доносились приглушенные, но отчетливые всхлипы, переходящие в неконтролируемые рыдания, и женский голос, захлебывающийся от обиды и невысказанной боли, повествовал о каких-то невыносимых душевных муках.

Доктор Фрейд отвечал ей спокойным, низким голосом, в котором слышалась та специфическая профессиональная выдержка, что способна утихомирить даже самую сильную бурю человеческого отчаяния. В конце концов он убедил даму, что сегодняшний приступ — лишь временное обострение, которое требует дальнейшей проработки на следующем сеансе. Когда дверь наконец отворилась, из кабинета вышла молодая женщина с совершенно опухшим от слез лицом, прижимая к груди скомканный кружевной платок и не глядя по сторонам.

Я невольно проводил ее взглядом и тут же зацепился за одну деталь, которая мгновенно переключила мой мозг из режима сочувствия в режим аналитика. На даме был надет безупречный по крою, но чудовищно тугой корсет, который стягивал ее талию до такой степени, что каждое движение казалось механическим и вымученным. При русском дворе, благодаря моим настойчивым советам, царица и большинство фрейлин уже начали постепенно отказываться от этого пыточного инструмента, переходя к более свободным фасонам, но здесь, в Вене, мода всё еще диктовала свои беспощадные условия.

Глядя на ее неестественно прямую спину и то, как тяжело вздымалась ее грудь при каждой попытке сделать глубокий вдох, я внезапно осознал всю абсурдность происходящего. Вот она, едва ли не главная причина половины всех «женских истерий», с которыми доктор Фрейд пытается бороться с помощью разговоров о детских травмах и подавленном либидо. Постоянное сжатие внутренних органов, невозможность полноценно насытить кровь кислородом, хроническое сдавливание диафрагмы — всё это создает в организме состояние непрекращающегося физиологического стресса, который психика интерпретирует как ощущение вечного заточения и надвигающейся катастрофы. Бесконечные обмороки и нервные срывы были прямым следствием неудобной одежды, превращавшей жизнь женщины в ежедневный подвиг выживания в тесной клетке из китового уса.

— Прошу прощения за задержку, граф, — раздался сухой, но энергичный голос, и я обернулся, увидев в дверях хозяина кабинета.

Зигмунд Фрейд выглядел именно так, как на своих самых известных портретах, хотя в его движениях было гораздо больше жизни, чем на застывших снимках будущего. Его борода была аккуратно подстрижена, а глаза смотрели на мир с такой проницательностью, что казалось, он способен видеть скелеты не только в моем шкафу, но и в шкафах моих далеких предков.

— Проходите, пожалуйста. Надеюсь, ожидание не было слишком утомительным. Кофе, чаю?

— Нет, спасибо. Я не надолго.

Мы прошли в кабинет, который больше напоминал музей археологии, чем медицинский кабинет — повсюду стояли статуэтки древних богов, египетские амулеты и стопки исписанной бумаги. Фрейд усадил меня напротив себя, предложил сигару, от которой я тоже вежливо отказался, и сразу же попытался перейти к делу. Но нет, Фрейд начал расспрашивать меня насчет сегодняшнего полета, о котором уже гудела вся Вена.

— Должен признаться, граф, ваш опыт в качестве пилота меня крайне интересует, — он выпустил струю сизого дыма, задумчиво глядя на кончик сигары. — Расскажите, что чувствует человек, добровольно лишающий себя опоры под ногами и поднимающийся в стихию, которая веками считалась прерогативой богов и птиц? Ощущаете ли вы при этом расширение границ своего «я» или, напротив, вас охватывает первобытный ужас перед бездной?

— Это скорее похоже на концентрацию всех чувств в одной точке, доктор, — ответил я, стараясь не вдаваться в излишний пафос. — В кабине самолета нет места для философских размышлений, там есть только борьба за равновесие и попытка подчинить себе потоки воздуха, которые постоянно пытаются тебя уничтожить.

Мы немного поговорили о самоощущениях пилота, Фрейд даже что-то записал. И наконец, я смог перейти к делу.

— Россия сейчас находится в поиске новых путей развития, в том числе и в области медицины духа, если можно так выразиться. Я уполномочен передать вам официальное приглашение посетить Санкт-Петербург. Царская семья готова обеспечить вам полную финансовую поддержку исследований и гарантировать издание ваших трудов на разных языках большим тиражом.

Фрейд заметно удивился, его брови взлетели вверх, а рука на мгновение замерла с сигарой на полпути к пепельнице.

— Это весьма лестное и неожиданное предложение, граф, — медленно произнес он, тщательно подбирая слова. — Однако что именно вызывает такой интерес к моей скромной персоне со стороны российского престола? Уж не связано ли это с определенными… ментальными проблемами внутри правящей династии? До меня доходили слухи о чрезмерной нервозности некоторых членов вашей императорской семьи и их увлечении мистицизмом.

Я позволил себе легкую, едва заметную улыбку, стараясь сохранить нужную степень уклончивости. Зачем вот так сходу рассказывать про истерики Аликс и мистицизм Николая?

— В любой семье, доктор, а тем более в той, что несет на себе бремя управления огромной страной, всегда найдется место для душевных терзаний. Я бы не стал называть это «проблемами» в клиническом смысле, скорее речь идет о необходимости профессионального взгляда специалиста, вроде вас. Я предлагаю вам изучить этот вопрос самому на месте, не полагаясь на слухи, которые часто распространяют люди, далекие от истины.

Фрейд задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, его взгляд стал еще более сосредоточенным.

— Россия — это огромный социальный эксперимент, и ваши люди обладают уникальной душевной организацией, сочетающей в себе крайний рационализм и глубочайшую склонность к саморазрушению. Это заманчиво, граф, очень заманчиво. Но я должен завершить свои дела здесь, прежде чем решаться на столь масштабное путешествие.

— Подумайте над моим предложением, доктор, — я поднялся со своего места, протянул Фрейду свою визитку. — Поверьте, визит в Россию придаст вашим исследованиям новое ускорение. И в профессиональном сообществе тоже.

Спускаясь по лестнице, я чувствовал, что семена были посеяны в благодатную почву. Теперь оставалось только ждать, когда амбициозный доктор Фрейд созреет и сам упадет в мои руки.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ ВЕДОМОСТИ

14 апреля 1899 года

ТРИУМФ РУССКОГО ГЕНИЯ: НОВОЕ ПОКОРЕНИЕ ВОЗДУШНОЙ СТИХИИ НА ВОЛКОВОМ ПОЛЕ! УРА, ГЕРОЯМ!

'Вчерашний день, без сомнения, будет вписан золотыми буквами в летопись не только нашего славного Отечества, но и всего человечества, ибо мы стали свидетелями события, граничащего с подлинным чудом. Столица наша, привыкшая к торжествам и блеску, еще не знала такого стечения народа и такого единодушного восторга, какой вызвал приезд и последующее выступление графа ди Сан-Ансельмо, вернувшегося из Вены после своего триумфального европейского турне.

Главное действо развернулось пополудни на Волковском поле, где подле временно сооруженных трибун, оставшихся еще после предыдущего полета, собралось, по самым скромным подсчетам, более пятидесяти тысяч человек. Взоры всех были устремлены на изящную, похожую на гигантскую летучую мышь машину — «Авион Адера», доведенный нашими инженерами и мастерами до совершенства. Ветер, столь капризный в наших широтах, к полудню милостиво стих, оставив лишь легкое движение воздуха, едва колеблющее флаги на трибунах.

Ваш покорный слуга, занимая позицию в непосредственной близости от взлетной полосы, имел честь наблюдать все приготовления. Полковник Кованько, чье хладнокровие стало уже притчей во языцех, занял место пилота, проверяя рычаги с той методичностью, с какой искусный скрипач настраивает свой инструмент перед сложным концертом. Граф же, облаченный в особый кожаный костюм и со странным мешком за спиной, ко всеобщему удивлению, расположился на крыле, цепляясь за специальные скрепы, прикрученные к кабине. До самого последнего оставалось для многих загадкой до самого последнего мгновения.

Рокот мотора разорвал тишину поля, и машина, вздрогнув всем своим легким телом, устремилась вперед. Оторвавшись от земли с необычайной легкостью, аппарат начал набирать высоту, описывая широкие круги над замершей в оцепенении толпой. Мы видели, как на высоте около ста саженей граф, перебрался на самое крыло самолета. Зрители ахнули, многие дамы закрыли лица, не в силах созерцать столь явное пренебрежение к опасности.

И тут произошло немыслимое. В тот момент, когда самолет проходил прямо над центром поля, фигура графа отделилась от крыла и камнем рухнула вниз. Крик ужаса пронесся над Волковским полем, но он длился лишь секунду. Над падающим человеком внезапно расцвел огромный шелковый купол, похожий на диковинный белый цветок. Падение мгновенно замедлилось, превратившись в плавное, величественное парение. Граф медленно опускался на траву, слегка покачиваясь под своим чудесным «зонтом», пока Кованько продолжал победный полет в вышине.

Едва ноги героя коснулись земли, как оцепенение толпы сменилось неистовством. Прорвав цепи полиции, люди бросились к месту приземления. Вашему корреспонденту, благодаря проворству и удаче, удалось первому пробиться к графу и застать его в тот момент, когда он освобождался от ремней своей удивительной системы.

— Господин граф! — воскликнул я, задыхаясь от бега и восторга. — Газета «Ведомости» и вся Россия жаждут знать: как возможно столь дерзкое и прекрасное деяние? Откуда пришла к вам мысль о сем «зонтике спасения»?

Граф, ничуть не смущенный пережитым падением, оправил свой костюм и ответил с той спокойной улыбкой, что так импонирует всем, кто его знает:

— Мысль эта, милостивый государь, не нова, ибо еще великий Леонардо помышлял о средствах замедления падения. Однако современная авиация требует не просто идей, но инженерной точности. Идея парашюта, как я его называю, продиктована самой логикой воздухоплавания: пилоту необходим шанс на спасение в случае поломки машины. Мы работали над конструкцией складного купола несколько месяцев, подбирая шелк нужной плотности и систему строп, способную выдержать вес человека. Кожаный ранец, который вы видите у меня за спиной, скрывал в себе сложенную материю, готовую в любой момент раскрыться навстречу воздушному потоку.

— Позвольте спросить, — не унимался я, — неужели вы сразу решились на столь рискованный прыжок? Это ведь требует недюжинного мужества и веры в расчеты.

— Отнюдь, — граф последовательно излагал факты, пока толпа вокруг нас смыкалась все плотнее, и полиция с трудом удерживали напор любопытных. — Научный подход не терпит безрассудства. Первые опыты мы проводили в глубокой тайне, дабы не будоражить умы преждевременными надеждами. Была сконструирована модель, которую мы тестировали, сбрасывая обыкновенную овцу с большой высоты. Для чистоты эксперимента мы применили принудительное раскрытие: парашют соединялся с точкой сброса специальным тросиком, который вытягивал купол из сумки. Бедное животное, к слову сказать, совершило три приземления без всякого вреда для своего здоровья, после чего мы перешли к испытаниям с манекенами, и лишь убедившись в полной надежности механизма, я счел возможным явить его публике. Животное, кстати, после финального теста было передано в авиаотряд в качестве заслуженного ветерана науки, где оно, я надеюсь, наслаждается покоем.

— А как же будет развиваться наши летательные аппараты дальше? — я едва успевал записывать его слова в блокнот, локтями удерживая позицию под натиском восторженной публики. — Что ждет нас после сегодняшнего триумфа? Каковы пределы человеческого дерзновения?

Граф на мгновение обратил взор к облакам, где «Авион» Кованько уже заходил на посадку, описывая прощальную дугу над полем, и в его глазах промелькнул блеск человека, видящего грядущее сквозь завесу лет:

— Сегодняшний полет — лишь первый робкий шаг ребенка, начавшего ходить. Авиация неизбежно станет быстрым, надежным и массовым средством передвижения. Мы построим огромные летательные аппараты, способные перевозить десятки пассажиров через океаны и горы со скоростью, недоступной ни одному курьерскому поезду. Воздух перестанет быть преградой, он станет мостом между народами, стирая границы и сокращая расстояния до нескольких часов пути. А парашют, который вы видели сегодня, станет обязательной принадлежностью каждого небесного странника, гарантируя пусть не полную, но относительную безопасность. Мы стоим на пороге эры, когда человек будет чувствовать себя в самолете так же естественно, как на палубе океанского лайнера.

В этот момент толпа окончательно захлестнула нас, и голос графа потонул в море восторженных выкриков. Гимназисты, невзирая на строгие правила приличия, подхватили графа на плечи, а дамы осыпали его лепестками роз, не давая более возможности для продолжения беседы. Спустя несколько минут на поле приземлился и полковник Кованько, чей полет был признан верхом пилотажного искусства; его приветствовали не менее бурно, как истинного соратника в деле покорения небес.

Завершая сей краткий отчет, я не могу не отметить, что мы живем в дивное время, когда сказки становятся явью на наших глазах. Россия, благодаря таким людям, как граф ди Сан-Альмо и полковник Кованько, не просто догоняет Европу — она задает тон всему просвещенному миру в самых смелых начинаниях.

Слава русским героям неба!', репортер Демьян Баженов.

Возвращение в Петербург в этот раз напоминало затянувшийся финал бенефиса: шлейф славы тянулся за мной, как тяжелый бархатный плащ, расшитый золотом, но под этим плащом я все отчетливее чувствовал холодную изморозь тревоги. Чтобы встряхнуть это сонное болото и окончательно утвердиться в статусе «человека будущего», я решился на новый эпатаж — прыжок с парашютом прямо на Дворцовую площадь.

Это было эффектно, признаю. Тень от раскрытого купола, на мгновение накрывшая трибуны на Волковом поле, рев толпы, задравшей головы к небу, и мягкое приземление…. Новые восторги, бесконечные приемы, фуршеты, где шампанское лилось рекой, а тосты в мою честь становились всё длиннее и бессмысленнее. Ура-ура, граф Итон снова на коне, точнее — на небесах. Но за этим фасадом триумфа скрывались проблемы, которые на меня обрушили, как только снял летный комбинезон и облачился в цивильный костюм.

Первым, кто вылил на меня ушат ледяной воды, оказался генерал Зуев. Да, полковнику дали новое звание, не может министр МВД ходить в старых погонах. Мы встретились в моем кабинете в Мало-Михайловском дворце, заваленном поздравительными адресами, которые я даже не успевал вскрывать. Он выглядел так, будто не спал неделю, а его обычно безупречный мундир казался на размер больше — чиновник осунулся и помрачнел.

— Поздравляю с удачным турне, ваше сиятельство, — хмуро произнес он, присаживаясь на край кресла. — Но боюсь, на земле у нас кочки поопаснее воздушных ям. Граф Толстой официально выдвинулся по Тульской губернии.

Я замер с сигарой в руке. Масштаб личности Льва Николаевича был таков, что его участие в выборах превращало их из административной процедуры в крестовый поход.

— Лев Николаевич? Решился-таки выйти из своего яснополянского затворничества?

— Именно. И он соответствует всем цензовым требованиям. Если мы попробуем снять его с выборов сейчас, как неблагонадежного — а об этом у меня есть сигналы от православных иерархов — поднимется такой скандал… Его популярность в губернии абсолютна. Он заберет место сенатора — я в этом не сомневаюсь.

Я встал, глядя в окно на серую Неву. По реке плыли кораблики, над дворцом Меншикова виднелись какие-то флаги.

Толстой в Сенате — это как пороховая бочка с фитилем в арсенале. С одной стороны — мощнейший авторитет. С другой, к бабке не ходи, будут скандалы. И первый случится 100% как только мы начнем войну с Китаем.

— Пусть забирает, — наконец произнес я. — Нам нужна в Сенате фигура, которую нельзя купить или запугать. Пусть пишет свои открытые письма — это лучше, чем если он будет подстрекать народ из подполья. Встряхнем нашу бюрократию.

Зуев кивнул, но радости в его глазах не прибавилось.

— С Тулой ясно. Но вот Москва… Великий князь Сергей Александрович продолжает свой тихий бунт. Он фактически бойкотирует выборы. Комиссии не сформированы, списки кандидатов — пустые листы. Полиция просто не разрешает предвыборные собрания. Я пытался назначать своего обер-полицмейстера, но все погрязло в согласованиях. Москва рискует остаться вовсе без сенаторов, что превратит всю реформу в фарс.

— Его нужно снимать с поста генерал-губернатора, — жестко сказал я. — Иначе он задушит все наши начинания в колыбели. Он считает Москву своей вотчиной, но это часть России, и законы там должны быть общеимперские, а не великокняжеские.

— Снимать? — Зуев горько усмехнулся. — Государь изволил отбыть на «Штандарте» в плавание. Семейные прогулки в шхерах, тишина, покой, чаепития на палубе. Он не хочет даже слышать о новых конфликтах внутри семьи.

— А Витте?

— Сергей Юльевич при всей своей энергичности опасается вступать в открытую конфронтацию с великим князем. Он же у нас мастер лавирования…

Я чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Империя стояла на пороге тектонических сдвигов, а ее капитан уехал кататься на яхте, старпом самоустранился, наблюдая, чем все кончится.

В тот же вечер я засел за письмо Елизавете Федоровне. Писать приходилось эзоповым языком, маскируя политический зондаж под светскую переписку и заботу о здоровье. Я завуалированно спрашивал о настроениях в первопрестольной, о том, насколько велика поддержка ее супруга среди горожан и, что важнее, среди военного гарнизона. Я пытался нащупать почву: что произойдет, если замена губернатора станет неизбежной? Будет ли Москва стоять за своего князя до конца, или это лишь видимость преданности? Я добавил в письмо немного «перца», намекая на то, что застой в Москве играет на руку тем силам, которые хотят видеть Россию слабой. Я спросил прямо: «Есть ли в городе люди, готовые служить закону выше, чем человеку?».

На следующее утро меня ждал еще один «подарок» — на этот раз от Куропаткина. Военный министр выглядел изможденным, его мундир был расстегнут на верхнюю пуговицу — неслыханная вольность.

— Железнодорожные пробки, граф— жаловался он, нервно тыкая карандашом в карту Транссиба. — Перевозка войск к Хабаровску и далее на Квантун застопорилась. Составы стоят в чистом поле по тридцать часов. Паровозы ждут угля, который тоже застрял где-то под Иркутском. Солдаты бьют баклуши на станциях, начинается пьянство и брожение. Пропускная способность магистрали оказалась крайне недостаточной. Войска мы может к июню и перебросим, но вот тяжелые орудия, снаряды, пулеметы, что вы закупили в Германии… Боюсь, все затянется до июля.

Мы обсуждали логистику будущей войны с Китаем, и картина вырисовывалась безрадостная. Беда-беда. Логистика — это кровеносная система войны, а у нас случился тромбоз. Если мы не наведем порядок на железной дороге сейчас, то к началу конфликта наши войска окажутся разбросанными по всей Сибири, как четки со порванной нитки. Нужно срочно создавать специальные военно-транспортные комиссии, которые будут «проталкивать» военные грузы. Но всё упиралось в нехватку кадров и тотальное воровство на местах.

К вечеру голова гудела так, будто я сам был тем самым паровозом, застрявшим в снегах Сибири. Чувствуя острую необходимость в какой-то физической разрядке, я отправился в компании Кузьмы в Царское село проведать Менелика с Картером.

А после быстрой инспекции спустился в подвалы Александровского дворца. Там, по особому распоряжению, был оборудован первый в России боулинг — «кегельбан на американский манер». Николай его уже успел опробовать, остался доволен.

Помещение было длинным, с низкими сводчатыми потолками, дорожки оказались выложены из отборного клена, идеально отшлифованы. Специально обученные люди из лакеев дворца — «пинбои», молчаливые и быстрые, — юрко сновали в конце дорожек, расставляя тяжелые деревянные кегли после каждого броска. Вдоль стен стояли дубовые скамьи с кожаными подушками и небольшие столики для прохладительных напитков.

Сегодня моими партнерами по игре были Калеб и Кузьма. Эфиоп, облаченный в простой, но ладно скроенный европейский костюм, растерял всю свою экзотику, давно обвыкся к дворцу. Даже уже покрикивал властно на слуг на русском. Он уже играл с царем в боулинг, все, что мне оставалось — показать Кузьме как бросать шар и мы начали.

Первый тур выиграл Калеб, второй тоже он. Потом я приноровился, начали получаться «страйки».

— Ты выглядишь так, будто хочешь убить эти кегли, а не сбить их, Итон, — заметил Менелик, взвешивая в руке черный блестящий шар. Его голос звучал глухо под низкими сводами.

— Почти угадал, — согласился я, понизил голос. — Послушай, Менелик, я в Вене предпринял ряд шагов к тому, чтобы досрочно закрыть твой контракт. Скорее всего в мае ты уже сможешь вернуться домой.

Уже в Питере меня нагнала телеграмма от Фрейда. Психиатр согласился на мое предложение и скоро у царской семьи должен был появиться новый фаворит.

Гул на стапелях Балтийского завода стоял такой, что закладывало уши. Это не был просто шум стройки — это был рев зарождающейся мощи, металлическое дыхание империи, решившей вернуть себе океан. Огромный остов будущего ромбического линкора, окутанный лесами, возвышался над трибуной, как хребет доисторического левиафана. В воздухе пахло мазутом, каленой сталью и той специфической невской сыростью, которая пробирает до костей даже в погожий день.

Атмосфера была торжественной и одновременно напряженной. Тысячи рабочих в замасленных кепках сгрудились у подножия стапеля, их лица, исчерченные морщинами и копотью, казались высеченными из того же металла, что и шпангоуты корабля. На трибуне — цвет флота и чиновничества. Золотое шитье адмиральских мундиров слепило глаза под вспышками магниевых ламп репортеров. Журналисты из «Нового времени» и «Петербургского листка» суетились, устанавливая свои громоздкие камеры, стараясь поймать в кадр морского министра, адмирала Чихачева и, разумеется, меня. Я уже перед началом митинга дал небольшие комментарии в статьи утренних газет, теперь меня ждало еще интервью с либеральной «Россией», чьи тиражи росли прямо на глазах.

Адмирал Чихачев заканчивал свою речь. Его голос, привыкший перекрывать шторм, гремел над толпой:

— … и посему сей корабль станет не просто щитом морских рубежей наших, но символом единения технической мысли и державной воли! Мы обязаны этим триумфом неустанному попечению Его Императорского Величества и, бесспорно, деятельной поддержке графа ди Сан-Альмо, который пожертвовал значительные суммы на строительство этого стального гиганта!

Я привычно кивнул, готовясь к дежурным аплодисментам, но Чихачев вдруг не сошел с трибуны. Он выдержал паузу, поднял руку, призывая к тишине.

— Однако, господа, одних линкоров мало. Стране нужны люди, способные ее защитить не только в морском бою, но и в залах законодательных! Грядут выборы в Сенат, первые в нашей истории. И я, как старый моряк, скажу вам прямо: на капитанский мостик империи должны встать те, кто знает цену делу. Прошу вас оказать полное доверие графу ди Сан-Альмо! Без него не было бы ни этого линкора в его нынешнем блеске, ни новых заказов для нашего флота!

По толпе пронесся гул. Это было неожиданно — прямолинейная агитация в разгаре официальной церемонии. Я почувствовал на себе взгляды директоров завода: их лица вытянулись. Чихачев явно пошел ва-банк, не согласовав эту эскападу ни с министерством, ни с заводским начальством. Впрочем, три дня назад на Волковском поле уже случилось нечто подобное.

Тогда, при закладке первого камня главного цеха авиазавода, Кованько тоже не удержался. Он сорвал голос, призывая военных и профессуру со студентами голосовать за «людей прогресса». И речь выдал примерно такую же. Мол, мы стоим возле истоков новой отрасли промышленности и технологий. Кто как не граф, который и сам совершил первый полет, может нам помочь в новом правительстве? Все на выборы, все голосуем за графа. Административный ресурс во всей ее красе. Призвали голосовать за меня на своих предприятиях также Второв с Поляковым. Новые заводы еще, купленные у немцев,бельгийцев и французов еще не начали поступать в Россию, но и тех, где владельцами были мои партнеры — было предостаточно.

Но если митинг на аэродроме был наполнен энтузиазмом первооткрывателей, то последовавшая за ним встреча со студентами Авиационного института оставила неприятный привкус.

Николай Егорович Жуковский умолял меня зайти к ребятам. «Они — наше будущее, граф! Им нужно услышать вас!»

Лучше бы они меня не слышали. Та встреча в аудитории прикладной физики превратилась в судилище. Студенты, в поношенных тужурках, лихо заломленных фуражках, не интересовались ни подъемным силом крыла, ни аэродинамикой. Они дышали леворадикальными идеями, как эфиром.

— Манифест первого февраля — это лишь полумера, Ваше Сиятельство! — выкрикнул тогда один из них, субтильный юноша с копной нечесаных волос. — Вы дали нам Сенат, но это лишь первый шаг к крушению дряхлой монархии! Россия должна стать президентской республикой, как Франция! Самодержавие — это тормоз, который мы скоро сорвем с петель истории!

Ему вторили:

— Требуем передать кабинетные земли в пользование крестьян!

— Даешь отмену выкупных платежей!

Жуковский пытался модерировать это общение в стиле лозунгов, вставлял робкие замечания о науке и прогрессе, но его голос тонул в едких замечаниях о «тирании» и «народном представительстве». Я же старался сохранять ледяное спокойствие. Объяснял, что британская корона прекрасно уживается с прогрессом, что конституционная монархия — это стабильный каркас, позволяющий государству не рассыпаться при первой же тряске.

Но я видел — они не слушали. Россия 1899 года продолжала казаться мне огромным, перегретым котлом с наглухо привинченной крышкой, которая уже начала подпрыгивать под давлением пара. С выборным Сенатом и ответственным правительством мы немного ослабили винты. Но как стравить «социальный пар» без взрыва я не представлял.

Но здесь, на Балтийском заводе, передо мной стояли не теоретики из аудиторий, а практики. Люди, с копотью на руках, обветренными лицами… С ними можно и нужно по-другому.

Я поднялся на трибуну. Тишина наступила мгновенно — только где-то на Неве гуднул буксир.

— Братья! — мой голос разнесся над стапелями, усиленный мощной акустикой цеха. — Адмирал говорил о пушках и броне. Но я хочу сказать о вас. Сила России не в стальных листах, а в тех, кто их клепает. Мы строим новый мир, но этот мир не должен стоять на костях рабочих! Я иду в Сенат не ради власти, а ради дела. И я обещаю вам: моим первым законопроектом, который я внесу — станет реформа рабочего труда!

Я увидел, как шеренга директоров во главе с владельцем завода, бароном Гинцбургом, синхронно подалась вперед. В их глазах застыл немой вопрос: «Ты что несешь, граф⁈»

— Мы установим минимальный размер почасовой оплаты! — продолжал я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Каждый из вас будет иметь обязательную медицинскую страховку за счет предприятия! И я добьюсь введения обязательного оплачиваемого отпуска для каждого мастерового и рабочего России! Мы запретим детский труд и дадим женщинам отпуск по беременности и родам!

Наступила секундная, звенящая пауза. А потом раздались аплодисменты. Они были не громовыми — рабочие словно не верили своим ушам. Это были «бедные», неуверенные хлопки людей, которые слишком часто слышали обещания и слишком редко видели их исполнение.

Я бросил взгляд на Гинцбурга и его клику. О, эти лица стоило видеть! Смесь недовольства и недоумения. Эти господа только что поняли, что я для них опаснее любого революционера со студенческой скамьи. Те хотели разрушить строй, а я предлагал залезть в их карманы ради спасения этого самого строя.

Я уже знал, кто станет моим главным оппонентом. Крупный промышленник, «ситцевый король» и владелец чугунолитейных заводов Савва Иванович Мамонтов-младший (племянник того самого Саввы) или, что вероятнее, Николай Августович фон Мекк. Как выяснил Картер, они планируются объединится под знаменами «Союза промышленного развития». К ним примкнет и энергичный Павел Рябушинский. Эти люди не пожалеют золота на предвыборную агитацию, на покупку газетных полос и создание образа «графа-фантазера», который хочет разорить отечественную промышленность ради несбыточных утопий.

Я спустился с трибуны под аккомпанемент вспышек фотокамер. Завтра все газеты Петербурга выйдут с заголовками о моем нынешнем выступлении.

— Вы только что объявили войну всему капиталу империи, граф, — тихо сказал мне Чихачев, когда мы шли к каретам.

— Нет, адмирал, — я посмотрел на серые волны Невы. — Я только что попытался купить для империи еще несколько лет спокойствия. Если перехватить повестку у левых, то Сенат сможет стать по-настоящему представительным, отвечать запросам общества. Вы же не можете не замечать бедственного положения рабочих и крестьян!

— Они нанесут удар по вашему банку!

— Это будет затруднительно. Он пока частный, акции не обращаются на бирже. Значительных займов у меня тоже нет.

— Зато есть консорциум Новая Россия! Сколько предприятий вы купили в Европе? Пять? Шесть?

— Ну считайте — начал загибать я пальцы — Оптический завод у Цейсов. Фабрику взрывателей у бельгийского Сольвея. Химическое предприятие у Дюпон. Телеграфный завод у Сименс.

— А чем все закончилось с Максимом?

— Его визит пока отложен — идут сложные переговоры с Англичанами. Торгуемся

Я тяжело вздохнул. Пулеметы были нужны как воздух. А еще несколько патронных заводов к нему. Но покупка военного производства всегда сложная задача. Туляки уже были у меня, предоставили свои расчеты. В принципе производство пулеметов можно было запустить и без Максима. И тут уже была большая политика — кинуть англичан или все-таки попытаться договориться?

Предвыборный митинг перед зданием школы землемеров уже практически закончился — выступил я, Плевако, на трибуну взобрался градоначальник Санкт-Петербурга. Генерал-губернатор Николай Петрович Трубецкой говорил сложно, путаясь в цифрах — все-таки не мальчик уже, 72 годика! Я уже пожалел, что позвал его, но поддержка местных властей тоже была важна.

Внезапно в боковом проходе появился высокий старик. Он шел неспешно, опираясь на суковатую палку, одетый в простую серую блузу, подпоясанную ремнем, и высокие сапоги. Но это не была смиренная походка крестьянина. За ним следовала внушительная свита: какие-то дамы в строгих платьях, двое молодых ребят. Но центром этой системы, ее солнцем, был он. Седая борода, густые брови, из-под которых смотрели глаза, видевшие, казалось, само сотворение мира.

Я узнал визитера. Лев Николаевич Толстой! Собственной персоной. В Петербурге. На моем митинге.

Я спустился к самому подножию трибуны, жестом велев Кузьме с работниками штаба не мешать. Охрана оттеснила учеников, мы пожали с Толстым руки. Глыба. Матерый человечище — иная мысль в голову просто не шла. От него исходила такая плотная, почти физическая энергия авторитета, что мой графский титул и все ордена на мгновение показались театральной бутафорией.

— Лев Николаевич, — я склонил голову в знак искреннего почтения. — Какими судьбами в наших болотах? Предвыборная поездка? Вам-то, полагаю, трибуны не нужны. Думаю, жители тульской губернии уже, считай, вас избрали в Сенат.

Толстой остановился, оперся на палку обеими руками и посмотрел на меня с легким прищуром. В углу его рта затаилась едва заметная, горькая усмешка.

— Шутите, граф, всё шутите. Не хотел я в этот ваш Сенат, ох не хотел. Работу заканчиваю, роман «Воскресенье»… Душа требует тишины и ясности, а не этих политических плясок. Но Софья Андреевна настояла. Сказала: «Лев, если ты там не будешь, они опять всё вывернут по-чиновничьи, без правды». Вот и решился.

Он тяжело вздохнул, оглядывая притихший зал.

— Приехал в Петербург за правдой, да только двери здесь туго открываются. Хотел узнать, можно ли с нашего брата писателя цензурную удавку снять? Не хочу я «Воскресенье» за границей печатать, не для англичан или французов оно писано — для нас, для русских.

— И что же? Не сложилось с цензорами:

— Требуют показать поперву роман то! Я к премьеру попытался записаться на прием. Ан нет, Сергей Юльевич оказался «чрезвычайно занят». Государственные дела, дескать, дебет с кредитом не сходятся. Не принял.

Вот же хитрован Витте! Знает уже небось, что тут хорошая такая мина зарыта. В «Воскресенье» Толстой нехило так прикладывает власть и православную церковь. Не одобришь? Поссоришься со всей либеральной общественностью. Что чревато перед выборами. Одобришь? Ополчатся иерархи. Что тоже чревато. Куда ни кинь — везде клин.

— Ну и добрые люди шепнули: «Ступайте к графу ди Сан-Альмо. Он теперь в столице такие узлы развязывает, что и министрам не снилось». Вот я и здесь.

Я невольно рассмеялся, хотя мне было совсем не смешно.

— Вопросов на меня свалилось столько, Лев Николаевич, что часов в сутках катастрофически не хватает. Скоро буду просить Циолковского изобрести способ замедления времени.

Толстой обернулся к рядам будущих землемеров, которые всё еще стояли, вперив в него взгляды.

— А скажите мне, граф, зачем вам их столько? — он кивнул на учащихся. — У нас в губернии тоже школу такую открыли. В народе говорят, что это неспроста — дескать, земельную реформу готовите. Неужто решитесь на отмену выкупных платежей? Народ-то ждет. Земля — она божья, а люди на ней в долгах, как в шелках, задыхаются, стонут.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Это был опасный разговор. Здесь, в зале, полном молодежи, каждое мое слово могло стать заголовком в завтрашних газетах.

— Всё это, Лев Николаевич, будет решать новый Сенат, — твердо ответил я. — И земельный вопрос, и отмену платежей. Мы не можем больше латать старый кафтан, пришло время кроить новый. То же касается и цензуры. Если мы хотим созидать великую страну, нам нужны мыслящие граждане. А мыслящему человеку кляп не положен. Избирайтесь в Сенат, Лев Николаевич! Ваше слово там будет весить больше, чем в любом вашем романе.

Толстой долго молчал, вглядываясь в мое лицо, словно пытался прочесть там скрытый умысел. Потом медленно кивнул.

— Сенат… Посмотрим, не станет ли он очередным департаментом для перекладывания бумаг. Но за приглашение спасибо. Пойдем, друзья, — обратился он к своей свите, — не будем мешать графу.

Он развернулся и так же неспешно пошел к выходу. Глядя ему в спину, я почувствовал странную смесь восхищения и тревоги. Такой человек в Сенате — это и благословение, и проклятие одновременно. Он не пойдет на компромиссы. Он будет рубить правду-матку, не взирая на лица.

Но, пожалуй, именно такие «неудобные» люди и нужны были сейчас России, чтобы она не уснула в своем сытом довольстве перед лицом надвигающейся бури.

— Пахнет предательством, Картер, — я усмехнулся, складывая донесение, которое мой начальник службы безопасности и по совместительству заместитель главы дворцовой полиции положил мне на стол. — Или, что еще хуже, семейным примирением.

Картер, затянутый в безупречный английский сюртук, который сидел на нем так же естественно, как вторая кожа, лишь сухо кивнул. Его осведомители сработали чисто. Императорская яхта «Штандарт» совершила незапланированный маневр. Николай II, официально наслаждавшийся морским воздухом вдали от столичной суеты, «заглянул на огонек» к Аландским островам. А именно — в Кастельхольм, где в это время вдовствующая императрица Мария Федоровна изволила отдыхать от петербургских интриг.

— Они провели вместе четыре часа, граф, — добавил Картер. — На берегу. Без свиты и охраны.

Я чувствовал, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. Мария Федоровна — женщина умная, властная и, в отличие от своего сына, обладающая стальным стержнем. Если она вызвала Ники на ковер в таком режиме секретности, значит, речь идет не о выборе новых сервизов для Аничкова дворца.

— Готовьте экипаж. Едем в Царское Село, — бросил я. — Пора навестить нашего самодержца, пока он не натворил дел, за которые нам всем придется платить кровью.

Царское Село встретило меня обманчивым спокойствием. Зеленая листва уже везде тронула парки, и Александровский дворец в лучах заходящего солнца выглядел как декорация к идиллической пасторали. Но внутри воздух был наэлектризован.

Менелик, мой «придворный медиум» и по совместительству один из самых эффективных каналов связи, перехватил меня в боковой галерее. Он выглядел бледнее обычного, его черные глаза лихорадочно блестели. Мы нырнули в нишу за тяжелой бархатной портьерой.

— В семье разлад, Итон, — прошептал он, едва шевеля губами. — Сегодня утром в малых покоях кричали так, что лакеи в коридоре крестились. Государь и Александра Федоровна… Говорили на повышенных тонах. Царица в истерике.

Я прикинул в уме сроки. Конец второго триместра. Токсикоз?

— Нервы?

— Больше чем нервы, — Менелик покачал головой. — Она обвиняет его в слабости. В том, что он идет на поводу у «этой датчанки», имея в виду вдовствующую императрицу. Николай заперся у себя. И он вызвал меня.

Я прищурился.

— Спиритический сеанс?

— Да. Но тайный. Категорически только он и я. Без фрейлин, без свиты. Он хочет задать вопрос духам.

— Иди, — я сжал его плечо. — Запоминай каждую интонацию. И сразу ко мне. Я буду в гостевых покоях, займусь письмами.

Ожидание всегда было самой сложной частью моей работы в России. Я сидел за массивным бюро, перебирая корреспонденцию, но мысли постоянно возвращались к Николаю. Этот человек обладал фатальной способностью принимать самые неверные решения в самые неподходящие моменты. Только мы вроде бы повернули историю в правильную колею, придумали, как вовлечь элиту в управление страной, дать политические высшему классу. И на тебе, опять снова здорово.

Мое внимание привлек конверт с гербом великой княгини Елизаветы Федоровны. Женщина почти святой жизни, застрявшая в кошмаре брака с Сергеем Александровичем. Я вскрыл письмо.

«Дорогой граф…» — почерк был неровным, кое-где виднелись следы высохших слез. — «Мой супруг стал сам не своим. Москва превратилась в гнездо заговора. Сергей тайно собирает гвардейских офицеров, верных только ему. Он говорит о „спасении престола от проходимцев“. Итон, я боюсь за вас. Он одержим ненавистью. Ваша фотография, вырезанная из газеты, висит в его тире на мишени. Он стреляет в неё каждый вечер, до тех пор, пока от вашего лица не остается клочьев бумаги. Он словно помешан на графе ди Сан-Альмо…»

Я отложил письмо и потер переносицу. Похоже, у меня тут намечается полноценный мятеж. Сергей Александрович, ослепленный злобой и жаждой власти, готов на открытое выступление. А Николай в это время общается с духами, как бы получше вернуть дядьев обратно в Россию. Прекрасная диспозиция. У меня прямо опускались руки от всего этого.

Дверь тихо скрипнула. В комнату скользнул Менелик.

— Всё, — выдохнул он, опускаясь в кресло. — Он потребовал прямого ответа. Без иносказаний.

— Говори, — я налил ему воды, Калеб выхлеб ее в один присест.

— Мария Федоровна подготовила план, — Менелик жадно отпил. — Речь о Великих князьях, Александровичах, тех, что сидят под домашним арестом во Франции. Она не может смириться с их «пленением». Её люди подкупили начальника французской охраны поместья. Сумма астрономическая. Сегодня вечером, когда в Париже будет глубокая ночь, их должны тайно вывести через оранжерею. Там будет ждать нанятый экипаж.

Я подался вперед.

— Маршрут?

— Гавр. Там их ждет шхуна под датским флагом. Она должна вывезти их в Данию, к родственникам императрицы, а оттуда — триумфальное возвращение в Россию. Николай хотел знать у духов: удастся ли побег?

— И что ты ему ответил? — я затаил дыхание.

— Я сказал, что Духи видят чистый путь. Что препятствий нет. Он был счастлив, Итон. Подарил вот это

Калеб показал мне портсигар с драгоценными камнями и вензелем.

— Ты всё правильно сделал, — я кивнул, хотя в мозгу уже начался лихорадочный расчет.

Оставить всё как есть? Позволить Александровичам бежать? Это катастрофа. Если они вернутся в Россию, они станут знаменем для всех недовольных аристократов. Сергей Александрович со своими гвардейцами немедленно присоединится к ним. Это прямой путь к гражданской войне или, как минимум, к дворцовому перевороту, который отбросит мои планы на десятилетия назад. Россия утонет в крови и внутренней грызне.

Сдать побег французам? Это риск. Как они отреагируют? Если станет известно, что информацию слил я, работать с Николаем уже не получится. Но если французское правительство само «случайно» пресечет попытку… Это даст им козырь в переговорах с Петербургом и удержит ситуацию в узде. Как бы тут пройти между Сциллой и Харибдой?

Я посмотрел на Менелика. Его работа здесь закончена. Теперь он — живая улика.

— Твой контракт закончен, — жестко произнес я. — Ты сегодня же отправляешься домой.

Менелик вскинул брови:

— Так внезапно? Это из-за сеанса?

— Риски стали слишком высоки. Если что-то пойдет не так, ты окажешься под ударом первым. Люди Картера вывезут тебя тайно из страны, гонорар я переведу на твой счет завтра утром. Собирайся. И чтобы ни одна душа, ни один лакей тебя не видел.

Когда он ушел, я вызвал Картера. Объяснил ситуацию.

— Вывезти то мы вывезем… Но главное дело будет в Москве, а не во Франции.

— Я это понимаю. Но французский «нарыв» мы вскроем быстрее. Вели подать экипаж, я возвращаюсь в столицу.

Вечерний Петербург проносился мимо размытыми огнями. Я велел гнать машину, выжимая из мотора всё возможное. Мне нужна была аудиенция, на которую не записываются заранее.

Французский посол, господин Гастон Карлер, уже планировал отходить ко сну — вышел ко мне в халате.

— Граф? Так поздно?

— Экстренная ситуация.

— Что же… прошу!

Мы прошли в его кабинет. Я не стал тратить время на реверансы.

— Я знаю, что ваше правительство начало делать запасы пулеметов Гочкис модели Mle. На это выделены значительные фонды, и об этом уже начали просачиваться слухи в прессу. Ваше военное министерство в восторге от этой игрушки.

Посол прищурился, сонливость с него как рукой сняло.

— Допустим. Но это внутренние дела Франции. К чему вы клоните?

— Я хочу сделку. Я выкуплю все произведенные на данный момент пулеметы и все запасы патронов к ним. Лично. И французское правительство даст на это добро, минуя все бюрократические проволочки.

Гастон рассмеялся, хотя глаза его оставались холодными.

— Вы с ума сошли, граф? Продать новейшее вооружение частному лицу? Это невозможно. Даже для вас.

— Взамен, — я понизил голос, — я сообщу сведения, которые спасут ваше правительство от грандиозного международного позора. Сведения, которые стоят больше, чем вес этих пулеметов в золоте.

— Какие сведения? — Бомпар подался вперед.

— Сначала свяжитесь с Парижем по телеграфу. Мне нужно принципиальное согласие президента на сделку. Как только вы покажете мне подтверждение, я сообщу секретные сведения. У вас есть час. После этого сведения станут бесполезными.

Посол колебался ровно десять секунд. Моя репутация человека, который слов на ветер не бросает, сработала лучше любых угроз. Он ушел к телеграфу.

Я ждал, меряя шагами кабинет. Перед глазами стояла мишень в тире великого князя Сергея. Фотография из газеты. Мятеж в Москве, побег в Гавре… Все нити сходились в один узел, и я держал нож, готовый его разрубить.

Через полчаса Бомпар вернулся. В руке он сжимал лист бумаги.

— Париж дает предварительное согласие, при условии, что информация действительно критическая. Телеграмма от Елисейского дворца. Теперь я слушаю вас.

Я подошел к карте на стене и ткнул пальцем в побережье Нормандии.

— Сегодня ночью, через три часа, Великие князья — Владимир Александрович и Алексей Александрович предпримут попытку побега из-под домашнего ареста. Начальник охраны поместья подкуплен. Экипаж доставит их в Гавр, где в порту их ждет шхуна «Альбатрос». Если они покинут территориальные воды Франции, ваше правительство будет выглядеть либо соучастником заговора императрицы Марии Федоровны, либо кучкой некомпетентных идиотов, у которых из-под носа уводят главных заключенных Европы, повинных в гибели великого французского инженера и авиатора Клемана Адера.

Гастон побледнел. Он мгновенно осознал масштаб катастрофы.

— Я сейчас все сообщу президенту!

— Действуйте, — я поправил манжеты. — И помните о пулеметах. Завтра мои агенты явятся в военное министерство и на заводы Гочкиса для оформления всех документов.

— Граф, — посол посмотрел на меня с невольным уважением. — Вы страшный человек. Вы продали французскому правительству их собственные секреты за их же оружие.

Я вышел на крыльцо. Закат над Невой был кровавым. Где-то там, во Франции, жандармы уже седлали коней. А в Царском Селе Николай II, вероятно, даже не будет ложиться — ожидая сведений насчет спасения дядьев. Он не знал, что Духи иногда ошибаются.

Сделка с французами была лишь первой частью ночного гамбита. Вторая ждала меня в здании МВД на набережной Фонтанки.

МВД в этот час напоминало затаившегося зверя. Окна светились лишь в нескольких кабинетах, и один из них принадлежал Зуеву.

Часовые меня узнали, пропустили без слов. Секретаря уже не было, поэтому приемную я тоже миновал беспрепятственно.

Дверь кабинета распахнулась беззвучно, Зуев сидел за столом, заваленным бумагами, в расстегнутом мундире. Его глаза были красными от бессонницы, а в пепельнице высилась гора окурков. Запах крепкого табака стоял такой, что можно было вешать топор.

— Так поздно и на работе, Дмитрий Петрович? — я бросил перчатки на край стола.

— Что случилось, граф? На вас лица нет

— В Москве готовится вооруженный мятеж, — отрезал я, садясь напротив. — И это не студенческие посиделки с чтением Маркса. Заговорщики собираются, подвозят оружие, вербуют офицеров. Гвардия, Зуев. Те, кто присягал на верность императору и стране.

Зуев закурил, медленно выпустил струю дыма. Его лицо не дрогнуло.

— Вы опоздали с новостями, граф. Примерно на неделю.

Он открыл ящик стола и выложил передо мной пухлую папку с грифом.

— Организация «Святая Русь». Наши агенты внедрены в самое ядро. Извольте ознакомиться.

Я быстро перелистывал донесения, и внутри у меня всё больше холодело. Это было профессионально. Четко. Масштабно.

Адреса явочных квартир… Склады в Лефортово… Копия плана восстания.

— Ну надо же… Левое крыло резиденции генерал-губернатора на Тверской? Ого, Сергей Александрович размахнулся. Ничего не боятся, встречаюсь прямо у Великого князя. Подвалы Чудова монастыря под арсенал? Какое благочестие.

Я наткнулся на одну из записок наружного наблюдения и невольно усмехнулся:

— «Некоторые встречи проводят в Английском клубе за игрой в крикет». Какие эстеты! Мятеж под стук деревянных молотков.

Я захлопнул папку и в упор посмотрел на Зуева.

— Если у вас всё это на столе, почему вы до сих пор не реагируете? Почему не было арестов?

Зуев отвел взгляд, рассматривая трещину на потолке.

— Подготовка на начальном этапе, граф. Они ждут крупную партию оружия. Ждут приезда преданных Сергею Александровичу гвардейских офицеров из Иркутска и Хабаровска. Их главная цель — Петербург, захват железных дорог и телеграфа. Рывок к Царском селу. Но здесь, в столице, базы у них еще нет. Я хотел дождаться, пока крысы соберутся в одном подвале, чтобы накрыть всех разом.

— Вы играете с огнем, — я ударил ладонью по папке. — У них должен быть свой человек при дворе. Или в самом правительстве. Кто-то, кто обеспечивает им прикрытие здесь, в Петербурге. Подготовку в столице должен кто-то вести! Ну же, Зуев, мы в одной лодке. Если мятеж удастся, вы будете первым, кого вздернут на фонаре у этого самого подъезда. Кто это?

Зуев молчал долго. В тишине кабинета было слышно, как тикают настенные часы, отсчитывая последние часы империи. Наконец он выдохнул, и это имя прозвучало как смертный приговор:

— Барон Фредерикс.

Я выругался про себя, используя самые грязные обороты, которые знал.

Вот же каналья! Старый лис… И нашим, и вашим, и всем угодить. Я-то думал, что мы с ним обо всем договорились, что играем «на одну руку». А он, оказывается, расчищает место для нового хозяина Кремля. Видимо, обещания Сергея Александровича показались ему весомее моих гарантий.

Я встал и начал мерить кабинет шагами. Фредерикс — это серьезно. Это доступ к телу государя, это знание каждого шага охраны, это легитимность любого переворота.

— Пора браться за вилы, Зуев, — я остановился у окна. Солнце окончательно село, но кровавый отблеск был еще виден — Ждать больше невозможно. Нужно давить мятеж в зародыше.

Зуев поднялся, застегивая мундир. Его лицо снова превратилось в маску государственного чиновника, готовящегося к экзекуции.

— У меня есть сводный отряд. Проверенные люди, не связанные с гвардией. Но в Москве… там вотчина великого князя.

— Значит, надо ехать к Куропаткину. И просить войска.

Зуев кивнул. В его глазах наконец-то мелькнула искра азарта — того самого, который бывает у охотника, загнавшего крупного зверя.

— Дайте мне два часа, граф. К утру мы будем на вокзале.

Я вышел из кабинета. Впереди была Москва — город сорока сороков. Где-то там Елизавета Федоровна молилась перед иконами, а её муж расстреливал мой портрет в тире.

Время дипломатии закончилось. Начиналось время свинца.

Паровоз, окутанный тяжелыми клубами грязно-серого пара, стоял на путях дальнего полустанка, тяжело отдуваясь, точно загнанный зверь, в то время как холодный предрассветный ветер с Невы доносил со стороны пустых полей запах сырости и близкого дождя. На платформе, освещенной лишь несколькими тусклыми керосиновыми фонарями, царило сосредоточенное оживление, лишенное, впрочем, обычной вокзальной суеты, поскольку каждый здесь знал свое место и задачу. Рота жандармов, одетая в серые походные шинели, которые в полумраке казались почти черными, методично грузилась в вагоны, и ритмичный топот их сапог по настилу сливался с металлическим лязгом сцепок и глухим ропотом голосов.

Особое внимание привлекали теплушки, в которые по узким деревянным сходням заводили лошадей; животные нервничали, кося глазами на шипящий паровоз, и их тяжелое дыхание вырывалось из ноздрей белыми столбами пара, смешиваясь с туманом. Жандармы действовали уверенно и жестко, не давая коням заупрямиться, и вскоре из глубины вагонов донеслось характерное ржание и стук копыт о деревянный пол, перемежаемый командами унтер-офицеров.

Я стоял под навесом станционного здания, наблюдая за тем, как четверо солдат, напружинив спины, затаскивали в товарный вагон тяжелый пулемет Гочкис на массивной стальной станине. Матово блестевшее вороненой сталью оружие выглядело здесь инородным и зловещим, особенно в окружении штабелей ящиков с патронными лентами, которые грузили следом с такой осторожностью, будто в них находился хрупкий фарфор, а не свинец и порох.

— Генерал, объясните мне, откуда здесь все это богатство? — спросил я Зуева, кивнув в сторону очередного пулемета, скрывшегося в недрах вагона. — Насколько мне известно, подобные излишки в нашем ведомстве не числятся, а армейские склады обычно охраняются куда ревностнее, чем карманы честных обывателей.

Зуев, стоявший чуть поодаль и внимательно следящий за заполнением накладных, обернулся ко мне, и на его лице, обычно непроницаемом, промелькнула едва заметная, торжествующая улыбка.

— У нас свои каналы, ваше сиятельство, — ответил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение человека, который сумел провернуть сложнейшую операцию в обход всех официальных бюрократических препон. — В наше время связи и личные обязательства значат куда больше, чем официальные предписания, особенно если знать, на какие рычаги нажимать в нужный момент.

Ну что же… Министру МВД вряд ли кто-нибудь откажет.

Зуев подошел ближе, потирая озябшие руки, и в его глазах, отражавших слабый свет фонаря, я увидел вопрос, который мучил его с того самого момента, как мы покинули Петербург.

— Как все прошло с Куропаткиным? Удалось ли вам добиться от него того, на что мы рассчитывали, или военный министр предпочел остаться в стороне от этого предприятия?

— Алексей Николаевич проявил неожиданную для него оперативность, — произнес я, наблюдая за тем, как последний ящик скрывается в вагоне. — Он выделил три роты из московского гарнизона, причем отобрал самых надежных людей, которые не станут задавать лишних вопросов, когда придет время действовать. Телеграмму с приказом он отправил лично командиру, минуя штабных генералов и бесконечную канцелярию.

— Кому?

— Полковнику Никонову. Будет встречать нас на вокзале.

Зуев на мгновение задумался, глядя на то то, как жандармы закрывают тяжелые двери теплушек, и на его лбу прорезалась глубокая складка, характерная для моментов напряженного раздумья.

— Боится утечки, — сделал он лаконичный вывод, и в этом слове было больше понимания ситуации, чем в долгом докладе.

— Опасается, — поправил я его, поскольку между простым страхом и осознанной осторожностью опытного чиновника лежит огромная пропасть, заполненная годами интриг. — Куропаткин прекрасно понимает, что в случае успеха он разделит с нами лавры спасителя отечества, а в случае провала — мы станем теми, на кого можно будет свалить всю вину.

Зуев сделал шаг ко мне, и его голос стал почти шепотом, хотя вокруг нас не было никого, кто мог бы подслушать наш разговор среди шума паровоза и лязга железа.

— Граф, а что если… все пойдет по плохому варианту? Со стрельбой и…

Он замолчал, не решаясь произнести то слово, которое уже висело в воздухе, тяжелое и холодное, точно чугунное ядро.

— Пушками? — закончил я за него, и мой собственный голос показался мне чужим в этой предутренней тишине. — Значит, такая судьба России, генерал. В этой стране ничего не рождается в тишине и покое; здесь все великое и значимое всегда проходит через кровь и через боль, и мы с вами не первые и не последние, кто берет на себя смелость делать этот выбор.

В этот момент со стороны подъездных путей послышался шум приближающегося экипажа, и вскоре к платформе подкатила тяжелая карета, запряженная парой вороных коней. Ее сопровождала пролетка с охраной. Дверца распахнулась, и на перрон вышел Витте, чье появление в этом богом забытом месте в столь неурочный час выглядело почти нереальным.

Я наблюдал за тем, как он приближался к нам, и в неверном свете фонарей его лицо, обыкновенно выражавшее лишь государственную озабоченность, теперь казалось восковой маской; он был смертельно бледен, а под глазами залегли темные круги, свидетельствовавшие о многих часах бессонницы. Когда он подошел ближе, я отчетливо почувствовал резкий запах спиртного, который не мог скрыть даже холодный утренний ветер; похоже, премьер-министр пытался найти в алкоголе ту уверенность, которой ему так не хватало в последние дни.

— Господа, что происходит⁈ — напряженно поинтересовался он. Пулеметы и выстроившиеся у вагонов жандармов.

— Скорее всего мятеж, господин премьер-министр, — ответил я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он осознал всю серьезность ситуации, от которой уже нельзя было отмахнуться привычными докладами.

— Я еще не утвержден, — буркнул Витте, нервно поправляя воротник пальто и стараясь не смотреть на пулеметные станины. — Формально я не имею полномочий отдавать подобные распоряжения, и любые мои действия могут быть истолкованы как превышение власти.

— Гвардейские офицеры, примерно сто человек, дезертировали из своих полков, — произнес я, игнорируя его формальные возражения. — Они едут в Москву из Иркутска или, что более вероятно, уже прибыли на место и готовят выступление, которое может опрокинуть все ваши надежды на мирное реформирование империи.

Зуев, почувствовав момент, сделал шаг вперед и протянул Витте пухлую папку с донесениями.

Премьер-министр принял папку, открыл ее прямо там, под тусклым светом фонаря, и принялся быстро просматривать листы, испещренные донесениями агентов и перехваченными телеграммами. Я наблюдал за его реакцией: по мере чтения его глаза буквально лезли на лоб, дыхание становилось прерывистым, а бледность лица сменилась каким-то землистым оттенком.

— Это же… это настоящая войсковая операция! — выдохнул он, поднимая на меня взгляд, полный нескрываемого ужаса.

— Не нами начатая, — резко обрезал я его, не давая скатиться в привычные сетования на жестокость нравов. — Мы лишь реагируем на угрозу, которая стала явной и осязаемой. И я повторю то, что уже говорил ранее: мы все в одной лодке, Сергей Юльевич, и если эта лодка пойдет ко дну, не будет иметь значения, кто из нас был официально утвержден, а кто — нет.

— Его величество нам не простит подобного обращения с его дядей и гвардейскими офицерами, — произнес Витте, и в его голосе прозвучала искренняя тревога за собственное будущее. — Вы понимаете, что там, среди заговорщиков, полно дальних родственников Романовых? Это же удар по самой основе престола, по семейным узам, которые для государя значат едва ли не больше, чем законы государства.

— А что делать? — я пожал плечами, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. — Нарыв надо вскрывать немедленно, пока инфекция не разошлась по всему организму. Если мы промедлим, этот гной потечет по всей стране, от Кронштадта до Владивостока, и тогда мы в нем просто утонем, господа, даже не сомневайтесь в этом. Разного рода радикальные социалисты и без того только и ждут удобного момента; если они увидят, что можно безнаказанно поднимать мятеж и что власть слаба настолько, что не может справиться с собственными офицерами, полыхнет так, что мало не покажется никому из присутствующих.

Витте долго молчал, глядя на папку в своих руках, затем на жандармов, которые уже закончили погрузку и теперь замерли в ожидании отправления поезда. В его глазах боролись страх за свою карьеру и осознание того, что иного пути просто не существует. Наконец, он тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч непосильную ношу, и его лицо приобрело выражение трагической решимости.

— Ладно, с Богом, — произнес он надтреснутым голосом, осенил крестным знамением вагоны с жандармами и, не оглядываясь, быстро пошел к своей карете, спотыкаясь на неровностях платформы.

Когда стук копыт его лошадей затих вдали, я повернулся к Зуеву, который все это время стоял неподвижно, точно изваяние.

— Дмитрий Петрович! Советую дойти до телеграфного аппарата здесь, на вокзале, — распорядился я, чувствуя, как время начинает ускорять свой бег. — Надо послать телеграммы в отдел цензуры МВД,

— Пока не решится все в Москве, предлагаю на день, два приостановить выход всех общероссийских газет. И прекратить международного телеграфное сообщение.

Зуев посмотрел на меня с некоторым сомнением, и в его взгляде я прочитал немой вопрос, который он не решался произнести вслух.

— Думаете, все будет так плохо? — спросил он наконец.

— Уверен, — ответил я, глядя на то, как паровоз выпускает последнюю струю пара перед отправлением. — Тишина — это лучшее оружие в такие моменты; пусть лучше страна гадает о причинах отсутствия новостей, чем захлебывается в панике и слухах, которые мы не сможем контролировать или сможем, но очень слабо.

Зуев сходил к телеграфу, вернулся, мы зашли в вагон и паровоз дал длинный, пронзительный гудок, который эхом отозвался в пустых полях. Эшелон медленно, с натужным скрипом, тронулся с места, увозя в рассветные сумерки людей и пулеметы, которым предстояло решить судьбу империи.

Стук колес отдавался в висках мерным, тяжелым ритмом, словно огромный метроном отсчитывал последние часы перед чем-то страшным и неведомым. За окном вагона проносились серые, еще не до конца одетые в зелень перелески и унылые полустанки. Зуев сидел напротив меня, прислонившись затылком к обивке дивана, и его лицо, обычно непроницаемое и суховатое, сейчас казалось серым от скопившейся усталости и тусклого света. Он медленно достал массивные часы на цепочке, посмотрел время.

— Прибудем ночью, в час или два — негромко произнес он, и в его голосе я услышал ту самую обреченность человека, который уже не принадлежит самому себе, а лишь следует за ходом запущенного механизма.

— Самое лучшее время для штурма перед рассветом — отозвался я, доставая из портфеля бутылку французского коньяка — По чуть-чуть, для снятия напряжения.

Зуев покивал, кликнул проводника. Тот мигом накрыл нам стол — рюмки, лимончик.

Я смотрел на него и видел перед собой не всесильного главу МВД, а измотанного служаку, который внезапно осознал, что мир вокруг него рушится, и на его обломках возводится нечто совершенно невообразимое. Зуев взял дольку лимона, осторожно обмакнул ее в сахарную пудру и, не глядя на меня, продолжил свой внезапный порыв откровенности, который случается только в поездах или перед лицом неминуемой опасности.

— Я уже, честно сказать, готовился к отставке. Неудобный я человек, граф, без высоких покровителей в Царском Селе, без умения вовремя склонить голову перед нужным великим князем. Обычный служака. И вот, приехали вы, и всё поломали, перевернули с ног на голову, заставили меня чувствовать себя актером в каком-то грандиозном и пугающем театре.

— Скорее уж драматургом или сценаристом — хмыкнул я

— Может быть… Сцены меняются одна за другой, декорации трещат, и я едва успеваю вникнуть в один документ, как на стол ложатся два новых, один удивительнее другого. Выборный Сенат, Лев Толстой, принимаемый в Питере с почестями, великие князья, спешно пакующие чемоданы для эмиграции… Это похоже на горячечный бред, но это реальность. Кто вы на самом деле, граф? — Зуев внезапно подался вперед, и его взгляд, острый и пытливый, впился в мое лицо, пытаясь отыскать там ответ, который я не собирался давать.

— Нам пора пить на брудершафт — усмехнулся я, стараясь перевести разговор в менее опасное русло, хотя понимал, что его подозрительность — это лишь обратная сторона его верности делу.

В дверь купе осторожно, но настойчиво постучали, и, не дожидаясь приглашения, внутрь вошли двое подчиненных Зуева. Первый, ротмистр Воронин, был мужчиной лет сорока, с густыми, тронутыми сединой усами и шрамом, пересекавшим левую бровь, что придавало его лицу постоянно хмурое, почти угрожающее выражение. Второй, поручик Соколов, казался совсем юным, с тонкими чертами лица и беспокойными глазами, которые постоянно сканировали пространство, словно ожидая нападения из каждого угла. Они коротко доложили о размещении команды в соседних вагонах и о проверке караулов на тормозных площадках.

— Садитесь с нами, господа — я жестом указал на свободные места, видя, как они в замешательстве переглянулись с Зуевым.

Жандармы, после короткого кивка своего начальника, пристроились на краю диванов, кликнули вестовых. Те принесли снедь, которая, судя по всему, была куплена в станционном буфете во время последней стоянки. На столе появились завернутые в грубую серую бумагу вареные яйца, пупырчатые соленые огурцы, от которых сразу пошел резкий уксусный дух, и две крупные жареные курицы, чья золотистая кожа еще сохраняла остатки тепла. Это была та самая классическая дорожная еда, которую ели в российских поездах сто лет назад и, уверен, будут есть еще сто лет спустя, несмотря на смену режимов и правителей. Я разлил коньяк по стаканам, и мы выпили первые рюмки быстро, почти не закусывая, словно пытаясь смыть дорожную пыль и внутреннее напряжение.

Я начал расспрашивать офицеров об их службе, о том, как им живется в корпусе жандармов, и их ответы были пропитаны горечью.

— Нас ведь все презирают — глухо произнес Воронин, очищая яйцо и аккуратно складывая скорлупу на газету. — Я начинал в армейском полку, воевал в Средней Азии, имел уважение среди сослуживцев и награды за храбрость. Но стоило перейти в корпус, как всё будто отрезало. Бывшие товарищи, с которыми одну флягу делили под обстрелом, теперь при встрече на улице глаза отводят и руки не подают. Считают нас ищейками, предателями чести.

Поручик Соколов лишь молча кивнул, подтверждая слова старшего товарища, и я увидел, как в его глазах вспыхнула застарелая обида человека, которого лишили признания в собственном кругу.

— Теперь все поменяется — заверил я их, глядя прямо в глаза Воронину. — Поверьте моему слову, господа, скоро вы рассчитаетесь по полной с этими гвардейцами, что воротят нос от синего мундира. Они поймут, что реальная власть и порядок держатся на таких, как вы. Больше они нос задирать не будут, когда увидят, кто на самом деле наводит порядок в обновленной империи.

Зуев, внимательно слушавший наш разговор и прихлебывавший коньяк маленькими глотками, вдруг повернулся ко мне, и его лицо снова обрело деловую сосредоточенность.

— Одним кнутом мы не справимся, граф. Это я вам как старый жандарм говорю. Как говорил Наполеон — штыками армии можно сделать все, кроме одного. На них нельзя сидеть. Нам нужен пряник. Причем такой, чтобы его вкус почувствовали все сразу.

— Какой именно пряник вы предлагаете? — внутренне согласился я, понимая, к чему он клонит.

— Всеобщая амнистия — твердо произнес Зуев. — Я тут подготовил бумаги по главным сидельцам, по тем, чьи имена на слуху у интеллигенции и рабочих. Нам нужно показать, что новый Сенат начинает с милосердия, а не с плахи.

Он протянул мне толстую кожаную папку с гербом департамента полиции. Я открыл ее и начал перелистывать страницы, чувствуя, как история страны, которую я пытался переписать, оживает в этих сухих строчках полицейских досье. Среди множества имен я искал тех, кто мог бы стать символом, но при этом не представлял немедленной угрозы нашему новому порядку. Владимир Ульянов, находившийся в это время в ссылке в Шушенском, попался мне на глаза, но я лишь мельком взглянул на его фотографию. Слишком мелкая фигура пока, провинциальный юрист с радикальными замашками. Мой взгляд скользил по спискам тех, кто томился в казематах и за полярным кругом в 1899 году.

Первым в списке значился Герман Лопатин, легендарный революционер, один из основателей «Народной воли» и первый переводчик «Капитала» Маркса на русский язык, который уже пятнадцатый год гнил в Шлиссельбургской крепости. Вторым шла Вера Фигнер, «венера революции», чей арест в свое время стал концом целой эпохи террора. Ее досье было пухлым от донесений о слабом здоровье и несгибаемой воле. Далее шел Михаил Новорусский, приговоренный по делу о покушении 1 марта 1887 года, человек блестящего ума, превратившийся в тюрьме в выдающегося естествоиспытателя. Я читал биографии — сухие сводки о заговорах, бомбах, подпольных типографиях и десятилетиях, проведенных в одиночных камерах. Это были люди, чьи жизни были перемолоты государственной машиной, но чей дух так и не был сломлен.

Наконец, мой взгляд остановился на последнем досье в папке. Николай Морозов. Вот его жизнеописание — готовый сценарий для приключенческого романа. Родился в 1854 году в Ярославской губернии, сын помещика и крепостной крестьянки. Из гимназии исключили за неуспеваемость, стал одним из руководителей «Народной воли». Он знакомился с Марксом в Лондоне, печатал прокламации в подпольной типографии, готовил покушения на Александра II. В 1882 году его приговорили к пожизненному заключению. 25 лет он провел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и в Шлиссельбургской крепости. Там, в каменном мешке, Морозов не просто выжил. Он выучил 11 языков, написал десятки научных трудов по химии, физике, астрономии, математике, истории. Большая часть опубликована в ведущих европейских журналах.

Я поднял глаза на Зуева, чувствуя, как внутри нарастает волна искреннего изумления.

— Этого человека надо отпускать первым — произнес я, постукивая пальцем по фотографии Морозова, с которой на меня смотрел человек с глубоко посаженными, пронзительными глазами. — Какой позор, что ученый такого масштаба, способный принести империи величайшую славу, сидит в каменном мешке среди крыс.

— Именным указом — согласно кивнул Зуев, забирая папку. — Я подготовлю бумаги немедленно. Это будет отличное начало для работы нового Сената.

Поезд резко дернулся на стрелке, и стаканы на столе звякнули. За окном синие сумерки окончательно поглотили мир, и только редкие огни далеких деревень напоминали о том, что жизнь продолжается, пока мы здесь, в тускло освещенном купе, решали судьбы людей, ставших легендами еще при жизни.

Дальний перрон Николаевского вокзала встретил нас мертвенной, давящей тишиной. Лишь тяжелое, надсадное хрипение паровоза разрывало этот вакуум, напоминая о том, что мир еще существует и у нас тут не «ночь, улица, фонарь, аптека».

Светильники на перроне горели тускло, едва пробивая густую, липкую тьму. Из этой тени, чеканя шаг, навстречу нам выдвинулась группа офицеров. Впереди шел плотный, широкоплечий человек с жестким лицом. За ним темными силуэтами замерли сотни солдат со скатками и винтовками за плечами.

Военный коротко козырнул, его голос прозвучал сухо и мрачно:

— Полковник Терехов. Прибыл по приказу военного министра в ваше распоряжение. Со мной три роты запасного полка московского гарнизона.

Мы представились, попросили полковника пока выстроить солдат.

Я чувствовал, как воздух вокруг наэлектризован. Зуев стоял рядом со мной, бледный, но решительный. Пока особая рота жандармов начала выгрузку — глухо стучали копыта выводимых из вагонов лошадей, лязгал металл пулеметных станков, — мы отошли чуть в сторону.

— Я не стал ставить в известность Трепова, — негромко произнес Зуев, глядя на суету солдат. — Он человек великого князя Сергея Александровича. Упредил бы. Тогда всё прахом.

— Правильно сделали, — кивнул я, проверяя, легко ли выходит кольт из кобуры. — Поставим в известность по факту уже. Как и договаривались сразу идем к Гостиному двору на Ильинке, дальше к особняку генерал-губернатора.

План, который мы выкристаллизовали в поезде, был прост и жесток. Две роты должны блокировать Чудов монастырь. Это гнездо заговорщиков было складом оружия и их базой внутри Москвы. Оставшиеся силы, включая жандармов с пулеметами, — на Тверскую. Решить миром, если получится. Но если нет…

Мы вернулись к Терехову, рядом с ним стояло четверо штабс-капитанов и несколько поручиков. В их глазах читалось недоумение, переходящее в тревогу.

— Господин министр, — Терехов снова козырнул. — Что происходит? В телеграмме Куропаткина никакой конкретики. Только приказ поступить под ваше начало.

Зуев взглянул на меня, перекладывая груз ответственности на мои плечи:

— Граф ди Сан-Альмо всё объяснит.

Я вышел вперед. Офицеры сгрудились вокруг, их лица в неверном свете фонарей казались восковыми масками.

— Господа офицеры! — я говорил громко, чтобы слышали и солдаты в строю. — Отечество в опасности. В Москве зреет мятеж. Часть гвардии и высших чинов, включая окружение генерал-губернатора, вовлечены в заговор против Государя и государственного строя. Речь идет о перевороте, который должен начаться в ближайшие часы.

Тишина стала абсолютной. Штабс-капитаны переглянулись. Кто-то нервно крутил ус, кто-то приоткрыл рот, не веря ушам. Для них, привыкших к размеренной гарнизонной службе, слова о мятеже в самом сердце империи звучали как бред сумасшедшего.

— Не может быть… — прошептал один из поручиков. — Великий князь?

— Слушайте боевой приказ! — отрезал я, не давая сомнениям укорениться. — Две роты под вашим командованием, полковник Терехов, отправляются к Чудову монастырю. Блокировать всё: парадный вход, ворота, черный ход. Никого не впускать и не выпускать!

— И монахов⁈ — ахнул Терехов. — Помилуйте, граф, Пасхальная неделя! Службы…

— Вы что, не понимаете серьезности ситуации⁈ — я рявкнул так, что паровозный пар, казалось, вздрогнул. — Ваших солдат сегодня убивать будут! Из окон келий по вам ударят в упор! Советую сразу рыть окопы и готовиться к стрелковому бою. Надеюсь, до пушек не дойдет!

До всех наконец дошло. Лица офицеров из растерянных стали суровыми. Зуев распорядился выделить полковнику нескольких надежных жандармов из «особых», которые были полностью в курсе дела.

Я повернулся к оставшимся офицерам.

— Представьтесь.

Вперед вышли двое. Один — долговязый, с тонкими чертами лица и умными, чуть ироничными глазами — штабс-капитан Лермонтов. Дальний родственник поэта, судя по фамилии. Второй — коренастый, с кулаками размером с пивную кружку и густыми рыжими бакенбардами — штабс-капитан Рощин. Видно, что служака, из тех, кто не рассуждает, а исполняет. Глаза стеклянные, скажу штурмовать — явно не будет рассуждать.

— Идете за мной, — скомандовал я.

— Куда, ваше сиятельство?

— Пока на Ильинку.

На часах было пять утра. Москва только начинала ворочаться и просыпаться. Мы выступили с вокзала колонной. Шаги сотен сапог гулко отдавались от стен домов на Мясницкой. Позади рот ехали на лошадях жандармы. Город был синевато-серым в предрассветных сумерках. Редкие дворники, вышедшие с метлами, замирали, глядя в испуге на военную колонну, на лошадей, на вьюках которых везли разобранные пулеметы. В этой процессии было что-то зловещее, фронтовое.

Мы вышли на Лубянскую площадь, проследовали через ворота в стене Китай-города и оказались на Ильинке. У Гостиного двора жизнь уже кипела. У биржи толпились ломовые извозчики, шла погрузка, слышалась ругань и ржание коней.

Зуев, не теряя времени, взобрался на одну из телег.

— Слушать всем! — закричал он, перекрывая шум толпы. — Я министр внутренних дел генерал Зуев! Власти реквизируют повозки для нужд армии. Город в опасности, готовится мятеж! Лично выпишу расписки каждому!

Толпа заволновалась. Возчики — народ тертый, распискам верили слабо, но вид солдат с винтовками наперевес и хмурых офицеров действовал лучше любых слов. Солдаты начали забирать груженые телеги под узцы.

— Куда муку-то⁈ — кричал какой-то купец. — У меня поставка в лавки!

— К особняку генерал-губернатора поедет твоя мука, — бросил я, проходя мимо.

Мы забрали сорок шесть телег. В основном с булыжниками для мостовых. Но были с зерном, мукой и даже мясными тушами. Это была внушительная колонна.

Колонна двинулась на Тверскую. Я подозвал Лермонтова и Рощина, развернув карту на одной из телег.

— Рощин, берете десять телег и свою роту. Блокируете внутренний двор особняка и задние ворота. Ни одна мышь не должна проскочить.

— Будет сделано, ваше сиятельство, — басом ответил крепыш.

— Лермонтов, вы с жандармами и остальными силами выходите на саму Тверскую, к парадному входу. Мешки — на землю, телеги — в ряд.

— Понял, — Лермонтов усмехнулся, глядя на мешки с мукой. — Своеобразный «гуляй-город» получается, ваше сиятельство. Так наши предки воевали.

Я посмотрел на часы. Почти шесть утра.

На Тверской было еще пусто — только дворники мели мостовую. К Зуеву тут же подбежали двое городовых.

— В чем дело⁈ Стой!

Увидев министра, они опешили и вытянулись во фрунт, козыряя.

— Какая охрана у особняка сейчас? — быстро спросил Зуев.

— Пост из трех полицейских снаружи, ваше превосходительство. Сзади, у служебного входа, двое из охранного отделения.

— Зови их сюда немедленно! — распорядился Зуев.

Я тем временем работал. Несколько отделений солдат с пулеметами под командованием жандармских унтеров я направил в дома напротив и в соседние здания. Тверская была заблокирована с двух сторон.

Солдаты действовали споро. Мешки с мукой летели на мостовую, выстраиваясь в плотные брустверы. Телеги ставили внахлест, под их днища сваливали булыжники, ими же обкладывали мешки, создавая надежные укрытия от пуль. Два пулемета «Гочкис» заняли свои позиции на флангах нашего импровизированного укрепления, их вороненые стволы хищно смотрели в сторону парадных дверей особняка.

Я стоял в центре Тверской, глядя на величественный фасад дома генерал-губернатора. Город за моей спиной начинал просыпаться, не подозревая, что судьба России решается здесь и сейчас.

Внезапно в окнах особняка мигнул свет. Сначала в левом крыле, потом в правом. Тусклое свечение заполнило окна второго этажа, потом третьего. Затем ярко вспыхнул свет в кабинетах, чьи окна выходили на колоннаду.

— Началось, — прошептал я.

Заговорщики проснулись. Но теперь правила игры диктовал я. Глядя на наш «гуляй-город», я чувствовал странное спокойствие. Мы не просто строили баррикады — мы ставили заслон хаосу. И если для спасения империи мне придется превратить Тверскую в поле боя, я сделаю это, не дрогнув. Лишь бы удалось вытащить Лизу и детей брата Сергея Александровича, что воспитывались в доме генерал-губернатора.

Свет в окнах особняка разгорался всё ярче, и теперь в прямоугольниках рам я отчетливо видел движение. Это не были слуги, допивающие утренний чай. Фигуры в мундирах, блеск погон, характерные очертания винтовок — на Тверской, в самом сердце Первопрестольной, вырастала крепость. Их становилось всё больше: офицеры занимали позиции у подоконников, прикрываясь тяжелыми портьерами.

Я обернулся к ближайшему жандарму, молодому парню с широко открытыми от напряжения глазами.

— Дай шашку, — коротко бросил я.

Он послушно протянул оружие. Я достал из кармана чистый белый платок, нацепил его на острие и высоко поднял над головой, мерно покачивая из стороны в сторону.

Секунды тянулись, как застывающая смола. Наконец, в одном из центральных окон второго этажа, прямо над парадным входом, мелькнуло белое пятно — кто-то в ответ замахал скатертью.

— Что же… Идем разговаривать, — Зуев тяжело вздохнул, поправляя портупею. В его голосе не было страха, только бесконечная усталость человека, который до последнего надеялся избежать братоубийства.

Мы двинулись вдвоем через пустую мостовую. Москва, обычно шумная и суетливая, сейчас казалась вымершим городом из апокалиптического сна. Гулкие шаги наших сапог по булыжнику дробились о фасады домов.

Я невольно поднял взгляд на второй этаж. И тут сердце пропустило удар. В одном из боковых окон, чуть в тени, я увидел знакомый силуэт. Лиза. Она стояла у самого стекла, бледная, прижав руки к груди. Наши взгляды встретились всего на мгновение. Я коротко махнул ей рукой — жест, который мог означать и «всё будет хорошо», и «прощай». Зуев, шедший на полшага впереди, этого не заметил.

— Граф, если они сейчас откроют огонь, нас положат на месте, — проговорил я. Дмитрий Петрович обернулся, с удивлением посмотрел на меня.

— Вон сколько их на этажах. У каждого «мосинка». Мы как на ладони.

— Что вы, граф! — Зуев чуть заметно качнул головой. — Великий князь — человек чести. Огонь по безоружным парламентариям… Нет, не верю.

— Своего адъютанта подослать ко мне с вызовом на дуэль у него подлости хватило, — напомнил я, чувствуя, как внутри закипает холодная злость.

— Это могла быть инициатива самого адъютанта, — возразил Зуев, хотя в его голосе не было уверенности. — Ревность, преданность… люди совершают глупости.

Так, в негромком споре, мы дошли до широкого крыльца. Большая, массивная дубовая дверь медленно отворилась. Навстречу нам вышли двое.

Центральной фигурой был сам великий князь Сергей Александрович. Сухопарый, с аккуратной бородкой, в идеально сидящем мундире, он источал ледяное презрение. Рядом с ним шел высокий, стройный кавказец. Его черкеска была затянута так узко, что казалось, он не дышит, а тонкие усики и горящий взгляд выдавали в нем человека, живущего войной. Оба были при оружии: кобуры револьверов на поясах были открыты.

— Меня вы знаете, ваше императорское высочество, — Зуев первым нарушил тишину, вытянувшись во фрунт, но без лишнего подобострастия. — Генерал Зуев, министр внутренних дел. А это — советник Его Величества, граф ди Сан-Альмо.

Мы обменялись короткими, сухими поклонами. В воздухе пахло грозой.

— Ротмистр Кавалергардского полка князь Дато Орбелиани, — представил князь своего спутника.

Орбелиани смерил меня вызывающим взглядом. Его правая рука небрежно легла на рукоять кинжала, висевшего на поясе. Он чуть заметно поигрывал им, словно проверяя, легко ли клинок выходит из ножен.

— Что это все значит, Дмитрий Петрович? — Сергей Александрович обвел рукой Тверскую, где за баррикадами из мешков с мукой и камнями замерли солдаты.

— Попытка мятежа, — коротко произнес Зуев. — У нас есть неопровержимые доказательства, что офицеры, собравшиеся в вашем особняке, прибыли в Москву тайно, без разрешения полкового начальства. Фактически — дезертировали с целью…

— Как вы смеете нас оскорблять⁈ — вспыхнул Дато. Он говорил на безупречном русском, почти без кавказского акцента, но с той особой страстью, которая не терпит возражений. — Здесь собрались лучшие сыны империи, верные присяге и Государю! О каком мятеже вы бредите?

Сергей Александрович поднял руку, останавливая ротмистера. Его глаза сузились.

— Я не признаю власти вашего «ответственного правительства», Зуев. И этого вашего премьер-министра — тоже. Манифест от первого февраля был вырван у моего августейшего племянника силой и обманом. Это незаконный акт, разрушающий основы самодержавия. Я требую немедленно восстановить телеграфную связь с Царским Селом. Я должен лично списаться с Его Величеством.

— Связь будет восстановлена только после того, как порядок в Москве будет полностью гарантирован, — твердо ответил Зуев. — Пока же вы — заложник собственной гордыни, ваше высочество. Откройте двери, сдайте оружие.

Великий князь перевел взгляд на меня. Его губы искривились в презрительной усмешке.

— И вы привели с собой этого человека? Авантюриста, проходимца без рода и племени. Вы ему доверяете судьбу России?

Я позволил себе легкую улыбку.

— Ваш адъютант, ваше высочество, уже имел возможность меня так аттестовать на приеме в Петербурге. Напомнить, чем всё закончилось?

— Со мной стреляться! — Дато шагнул вперед, его лицо исказилось от ярости. Кинжал наполовину вышел из ножен. — Я князь Орбелиани! Мой род древнее ваших купленных титулов!

— У вас будет возможность настреляться вволю, ротмистр, — я оборвал его, даже не глядя в его сторону. Мой взгляд был прикован к великому князю. — Подумайте о женщинах, Сергей Александрович! В этом доме находится ваша супруга, великая княгиня Елизавета Федоровна, слуги…

— Я защищаю их от хаоса, который несете вы! — выкрикнул князь.

— Мы предлагаем вам сдаться, — Зуев закончил мою мысль. — Сложить оружие и выйти. Я обещаю вам честное рассмотрение вашего дела и личную безопасность для всех присутствующих.

Сергей Александрович рассмеялся — сухим, безрадостным смехом.

— Сдаться? Вам? Никогда.

— Ах, да, — добавил я, решив выложить последний козырь. — Чудов монастырь тоже блокирован. Мы знаем о всех ваших планах и тайных убежищах.

Дато и Сергей Александрович на мгновение переглянулись. В глазах ротмистера промелькнуло беспокойство, князь же лишь сильнее сжал челюсти. Они поняли: эффект внезапности утерян.

— У вас есть ровно один час, — сказал я, глядя на часы. — Час времени, чтобы выпустить из особняка женщин, детей и прислугу. После этого времени любые переговоры прекращаются. Если начнется штурм — вся кровь, которая здесь прольется, ляжет лично на вас, ваше высочество. И история не забудет, кто именно принес войну в свой собственный дом.

Я развернулся, не дожидаясь ответа. Зуев последовал за мной. Мы шли обратно к «гуляй-городу», чувствуя на своих спинах сотни прицелов. Каждый шаг давался с трудом, но я не оборачивался.

Я подошел к штабс-капитану Лермонтову.

— Готовьтесь, — бросил я. — Чуда не будет. В семь мы идем внутрь.

На горизонте занималась заря, окрашивая небо над Москвой в кроваво-красные тона.

Ждать и догонять — самое паскудное и выматывающее дело на свете. В ожидании время превращается в вязкую смолу, которая облепляет тебя, лишая воли к движению, а в погоне оно, наоборот, несется вскачь, рассыпаясь искрами из-под копыт.

Я вернулся с Зуевым на наши позиции. Усталость навалилась свинцовым грузом, и я без церемоний опустился на пыльный мешок с зерном, прислонившись спиной к другому. Жандармское оцепление замерло в тягучем бездействии, солдаты продолжали делать в нашем гуляй-городе брустверы, уводили лошадей.

Какое решение примет Сергей Александрович? Человек, чье упрямство граничило с безумием, сейчас взвешивал на весах свою гордость и чужие жизни. А Лиза? Вдруг она сама не захочет уйти? Женская верность — штука иррациональная, порой она крепче гранитных стен этого особняка. Мысль о том, что через час этот нарядный дом превратится в мясную лавку, жгла меня изнутри. Тревога когтями скребла под ребрами: если Великий князь решит стоять до конца, я сам поведу людей на этот штурм, и Лиза мне этого не простит никогда. Но и позволить ему превратить Москву, а потом и всю Россию в поле боя я не мог.

Мои размышления прервал шум подъезжающего экипажа и резкий, командный голос. На позиции прибыл обер-полицмейстер Москвы Дмитрий Трепов. Внешне он до странного походил на покойного государя Александра II: тот же разлет густых бакенбард, тот же надменный прищур.

— Что здесь происходит, господин министр⁈ — Трепов сразу перешел на повышенный том, едва соскочив на мостовую. Его бас, казалось, заставил задребезжать стекла в соседних лавках. — Почему Тверская перекрыта войсками?

Зуев подошел, смерил обер-полицмейстера взглядом. В его глазах блеснула холодная сталь. — Дмитрий Федорович, умерьте пыл, — чеканя слова, ответил генерал. — Это не полицейская облава на карманников. Это операция столичного жандармского управления по прямому указу из Петербурга. И я настоятельно предупреждаю: полиции здесь делать нечего. Ваше вмешательство сейчас — это прямая угроза государственной безопасности.

Трепов побагровел. Его ноздри раздувались от ярости. Он перевел взгляд на меня, сидевшего на мешках в своем помятом дорожном костюме.

— А этот… господин что здесь делает? — Трепов брезгливо ткнул в мою сторону перчаткой. — Иностранец при штурме резиденции Великого князя? Это же международный скандал!

— Граф уже давно российский подданный и даже избирается в Сенат

— О да, представляю, что будет с отечественным парламентом, когда в него попадут такие персоны.

Я даже не удостоил его взглядом. Пусть Зуев лается с этим сановником, у меня были дела поважнее. Я достал из кожаного портфеля бумаги Морского ведомства, которые выхлопотал у адмирала Чихачева. Торпеды. Мое «завтра», которое должно было наступить уже сегодня. Пока Зуев уводил кипящего Трепова в сторону, я погрузился в чтение. В документах сухим канцелярским языком был изложен тернистый путь русского «самодвижущегося минного оружия».

Производство торпед в России началось с контракта с их изобретателем Уайтхедом. Р. Уайтхед взял на себя обязательства приготовить для Русского правительства сто мин, и первая партия поступила в 1876–1878 годах. Технология пристрелки тогда была проста: на пристани замечали момент вылета по секундомеру и ждали сигнала с плота. Сама торпеда Уайтхеда, принятая на вооружение, состояла из девяти частей, включая боевое отделение с 25 кг пироксилина и гидростатический аппарат. В дальнейшем производство локализовали на заводе Лесснера и Обуховском заводе. В настоящий момент на вооружение принята новая торпеда под литерой B: калибр 381 мм, длина 5.18 метров, вес 430 кг, боевая часть 64 кг. Дальность хода — почти километр при скорости 25 узлов. Отработанное и доступное по цене оружие. Которое надо просто доставить к кораблям противника.

Я закрыл глаза, представляя карту мира. Война с Китаем была лишь прелюдией. На горизонте отчетливо маячил оскал Японии. Островная империя закупала новейшие броненосцы в Англии, да и свои строила в разы быстрее, чем неповоротливая российская промышленность. Догнать их в линейном флоте было невозможно — у нас просто не было столько времени и золота. Нужен был асимметричный ответ. Дешевый, быстрый и смертоносный.

Торпедоносцы. Подлодки строить долго, сложно, и переправлять их на Дальний Восток — та еще морока. Но авиация… Если построить на Волковом поле, где уже заложили фундаменты цехов первого авиазавода и летной школы, большие машины. Не хрупкие этажерки, а мощные центропланы. Четыре подвесных мотора, широкое крыло и гондола, способная нести под брюхом полноценную морскую торпеду. Перегнать их своим ходом на Восток или привезти в разобранном виде куда проще, чем тащить стальные гробы подлодок.

Я перевернул один из листов Морведа и огрызком карандаша начал набрасывать схему. Широкий центроплан, ферменные конструкции, точки крепления сброса под гондолой. Нужен будет специальный прицел, но этим пусть занимаются у Жуковского и Чихачева. Если поднять в воздух десяток таких машин, никакой «Микаса» не спасет японцев. Один удачный пуск — и миллионы фунтов стерлингов уходят на дно.

Время, однако, бежало неумолимо. Я взглянул на часы — стрелка приближалась к роковому пределу. Надо еще чем-то заняться, чтобы не сойти с ума. Разобрал оставшуюся корреспонденцию, что мне передали в Питере. В портфеле лежало письмо от Форда. Старина Генри приглашал в Штаты на выпуск первого серийного автомобиля, но жаловался на трудности: нехватка деталей, капризные инвесторы, поломки. Рядом — скорбное послание от вдовы Клемана Адера. Она не знала, что делать с мастерскими, где создавался «Авион», — французское правительство охладело к проекту, денег не было. Письма от Дэвиса — описание новых зарегистрированных патентов, сметы и счета по заказам для программы освоения Дальнего Востока. Всё это требовало моего внимания, но сейчас казалось чем-то из другой жизни.

Я поднял голову. Внутри особняка губернатора кипела работа — но не созидательная. Офицеры Сергея Александровича заколачивали окна первого этажа досками, баррикадировали проемы. Везде горел свет, в окнах мелькали стволы винтовок.

Черт! Умоемся же мы сегодня кровью.

Подошел Зуев. Его лицо осунулось.

— Каков план штурма, граф? — спросил он, глядя на особняк.

— Подавим фронтальные окна огнем пулеметов. Не давать им высунуться. В это время подрываем главную дверь. Сформируйте штурмовые группы из ваших жандармов. Армейцев держите на подавлении. Лошадей всех увели?

— Увели. Но как же Елизавета Федоровна?

— Я не знаю. Для меня все это также мучительно, как и для вас!

Стрелка неумолимо бежала к назначенному сроку. И вдруг тяжелая дубовая дверь особняка скрипнула и медленно отворилась. На крыльцо вышла женщина. Лиза. На ней была простая темная шаль и чепец, скрывающий лицо. За ними семенили испуганныслужанки, лакеи в ливреях… Всего восемь человек. Маленький островок жизни в океане надвигающейся смерти.

Я сорвался с места, не чувствуя ног.

— Сюда! — закричал я. Они сначала пошли быстрым шагом, потом побежали.

Как только Лиза увидела меня, и её самообладание рухнуло. Она отпустила руки детей, бросилась навстречу, её лицо было мокрым от слез:

— Итон! — она буквально рухнула мне в ноги на глазах у замерших солдат. — Умоляю вас! Не делайте этого! Не стреляйте! Сергей… он болен, он не в себе! Там же люди! Итон, остановите это!

Я поднял её с колен. Сердце сжалось от её рыданий. Жандармы и офицеры вокруг демонстративно отвернулись. Видеть плачущую Великую княгиню было выше их сил. Да и моих тоже. Я видел, как слуги и гувернантки вместе с одним из жандармов идут вниз по Тверской, прочь от «гуляй-города».

— Итон, умоляю, решите всё миром! — она снова зашлась в плаче, вцепляясь в мой пиджак. — Вы же можете!

Я скрипнул зубами.

— Как решить миром⁈ Вы же все сами видели. Сколько их там?

— Дато говорил восемьдесят шесть человек. Еще с полусотню в Чудовом монастыре. Ждут приезда оставшихся. Кажется, двадцати гвардейских офицеров.

И как только они собирались таким числом брать власть? Или у них есть еще сторонники в Питере?

— Все вооружены до зубов, военные профессионалы! Они не сдадутся просто так — я пожал плечами — Прошу вас! Идите к детям. Вы сейчас нужным там.

— Я очень прошу!

— Какие у них планы?

— Если не удастся решить все миром — будут прорываться к казармам московского горнизона. Попытаются поднять войска.

Дальше понятно. Вокзалы, почты, банки…

По лицу Великой княгини текли слезы. В глазах стояла такая мука, что я сдался.

— Ладно. Давайте попробуем снова поговорить. Вразумить.

Я посмотрел на Зуева — тот был занят инструктажем штурмовых групп. Я снова взял шашку с привязанным платком. Мои шаги по пустынной мостовой звучали как удары молота по гробу. Мне помахали опять белым из окон, я поднялся на крыльцо. Дверь открылась, и снова вышли двое: Сергей Александрович и этот его неотлучный демон-грузин с кинжалом на поясе. Любовник его?

— Опять вы, мистер-кухмистер? — голос Великого князя был полон ядовитой насмешки. Это он меня поваром обозвал? — Зачем явились?

— Ваша супруга в безопасности, — холодно ответил я, стараясь сохранять спокойствие под градом его оскорблений. — Она умоляла меня сохранить вам жизнь. Только ради неё я здесь. Сергей Александрович, это последний шанс. Сложите оружие. Город захлебнется кровью, и первой она потечет из этого особняка. Не будьте безумцем.

— Вы смеете поучать меня? — Великий князь сделал шаг вперед, его лицо исказилось от презрения. — Вы, ничтожный авантюрист, возомнивший себя вершителем судеб? И моя жена… она слишком добра к таким подонкам, как вы.

— Лиза… хочет мира, — я невольно сорвался на её имя, и это стало искрой в пороховом погребе.

— Лиза⁈ — взревел Сергей Александрович. — Как ты смеешь называешь мою жену по имени⁈

Он схватился за Нагаз за поясом. Одновременно с ним грузинский князь, словно пружина, метнулся вперед, выхватывая кинжал. Блеск стали у самого моего горла — выпад был стремительным. В этот момент во мне проснулось то, что я взращивал годами на Диком Западе. Рефлексы ганфайтера сработали прежде, чем я успел подумать.

Я резко отшатнулся назад, уходя от лезвия кинжала. Тяжелый «Миротворец» сам прыгнул мне в руку. Бах! Первая пуля вошла точно в лицо грузинскому князю. Его голова мотнулась назад, и он рухнул навзничь, не успев закончить выпад.

Бах! Я перевел ствол. Сергей Александрович уже наводил на меня свой револьвер, но я был быстрее. Пуля раздробила ему правую кисть. Оружие выпало, он взвыл от боли. Но, надо отдать ему должное, он не сдался. Окровавленной левой рукой он попытался подхватить револьвер с пола.

Бах! Третья пуля прошила его левое предплечье.

Я краем глаза увидел движение в глубине прихожей. К двери бежали вооруженные люди — офицеры князя. В прошлом веке были декабристы, а у нас сейчас апрелисты. Я понял, что времени у меня — секунды. Высунув руку через плечо скорчившегося от боли Великого князя, я выпустил оставшиеся три патрона в дверной проем, целясь в тех, кто бежал к нам. Кого-то зацепило, кто-то отпрянул.

Я прижался спиной к холодному камню стены особняка, уходя с линии огня. В этот момент за моей спиной ад разверзся по-настоящему.

— Огонь! — донесся крик Зуева.

Звон разбитых окон первого этажа слился в один нескончаемый грохот. Сотни выстрелов жандармов и солдат, от фасада здания полетели осколки кирпичей, из особняка отвечали и мощно. Сергей Александрович, зажимая раненые руки и что-то крича от боли, пошатываясь, нырнул внутрь прихожей, спасаясь от свинцового ливня своих же сторонников.

Я нырнул с крыльца вниз, за каменную балюстраду, чувствуя, как над головой свистит свинец. А затем, перекрывая хаос одиночных выстрелов, заговорил наш главный аргумент. Тра-та-та-та-та-та! Первая очередь пулемета вспорола воздух, выбивая каменную крошку над входом и знаменуя начало конца.

На каждый вопрос есть четкий ответ:

У нас есть «максим», у них его нет.

Примерно это я подумал, когда грохот выстрелов над головой внезапно сменил тональность. К сухому треску винтовок и отрывистому «лаю» одиночных выстрелов добавился тяжелый, размеренный стук, от которого, казалось, завибрировал сам воздух.

— Твою мать! — выдохнул я, сильнее вжимаясь в холодный камень стены.

Я не ошибся. Из окна второго этажа, выбив остатки стекол, высунулся характерный кожух «Максима». Заговорщики не просто подготовились — они превратили резиденцию в крепость. У них был пулемет. И почти сразу появился «Максим» на первом, справа от входа. Сначала одна свинцовая метла стеганула по площади, выбивая каменную крошку и фонтанчики пыли. Потом вторая. Я увидел, как расчет нашего «Гочкиса», только что бодро поливавшего фасад, буквально смело. Офицер и двое солдат повалились на мостовую, превратившись в неподвижные кули серого сукна. Остальные брызнули в стороны, ныряя за «гуляй-город» — наши передвижные щиты, которые теперь казались жалкими поделками из фанеры против такой мощи.

Ситуация из бодрого штурма превращалась в кровавую баню. Стрельба на подавление со стороны жандармов шла теперь только из окон соседних домов, но «Максимы» из резиденции уверенно доминировали в этой дуэли. Единственное, что нас спасало — камни для мостовой, наваленные в повозки. Их «Максимы» пробить не могли. А вот брустверы из мешков с зерном дырявили только так.

Я быстро оценил свои собственные шансы. Добежать до «гуляй-города»? Смертный приговор. Пулеметчик срежет на полпути, даже не вспотев. Свернуть за угол? Там уже кипел свой ад, слышались крики и выстрелы. Позади резиденции, судя по «тра-та-та», ситуация была не лучше. Я оказался в «мертвой зоне», которая с каждой секундой становилась всё более живой и опасной.

Единственный путь вел внутрь. Парадная дверь, массивная, дубовая, всё еще была распахнута — видимо, в суматохе её просто не успели или не смогли закрыть.

Я выдохнул, чувствуя, как адреналин жжет вены. Пальцы привычно и быстро перезарядили Кольт «Миротворец». Щелчки барабана в этой канонаде были едва слышны, но я чувствовал их подушечками пальцев. Рывок!

Я пролетел вдоль стены, стараясь не задевать выступы, и прижался к косяку парадного входа. Сердце колотилось в горле. Быстро, буквально на долю секунды, заглянул внутрь.

Дзынь! Пуля выбила щепу из дверной рамы в паре сантиметров от моего уха. Я едва успел отдернуть голову. Там, в глубине холла, на полу распластался стрелок с винтовкой, карауля вход.

— Вот же дурак! — прорычал я.

Дуэли на равных — это для романов. В жизни побеждает тот, кто не подставляется. Не высовываясь сам, я просто сунул руку со стволом револьвера за косяк и, ориентируясь на память о расположении стрелка, выпустил все шесть пуль в направлении второго входа и вестибюля. Бамм-бамм-бамм! Грохот в замкнутом пространстве ударил по ушам.

Послышался стон, переходящий в булькающий хрип. Попал.

Я тут же спиной сполз по стене, выщелкивая пустые гильзы. Вставил свежие патроны. На всякий случай продублируем. Повторил процедуру «слепой» стрельбы, чуть сменив угол. Снова хрипы. Нет, ребята, тут дуэлей я устраивать не буду, у меня на это времени нет.

Перезарядился в третий раз. Теперь — пан или пропал. Я рванулся внутрь низким перекатом, уходя с линии возможного огня. Лопатки ощутили жесткость пола, я вскочил на колено, держа выход под прицелом.

У входа в агонии корчился гвардеец. Мои пули разворотили ему грудь. Рядом валялась Мосинка и Наган. Я быстро подобрал револьвер, выудил из карманов убитого горсть патронов. Теперь я был вооружен по-македонски, хотя Наган с его тугим спуском я всегда недолюбливал. Но в тесном коридоре любая лишняя пуля — это шанс.

Я заглянул в вестибюль. Просторный, с невероятно высокими потолками, он казался сейчас декорацией к театру смерти. Пол, выложенный плиткой с четким геометрическим узором, блестел от натертого воска, но этот блеск теперь перекрывался пороховой гарью, висевшей в воздухе сизыми пластами. Пахло жженой кордитом и медью.

В конце вестибюля за массивной стойкой швейцара кипела работа. Молодой гвардеец, бледный до синевы, лихорадочно запихивал патроны в ленту пулемета. Винтовка висела у него за спиной, мешая движениям. Еще двое подтаскивали тяжелый патронный ящик.

— Бросайте оружие! — рявкнул я, выходя из тени колонны.

Если бы они были умнее — бросили бы. Но они были фанатиками. Всё произошло по классике: гвардейцы синхронно дернулись к кобурам, пытаясь выхватить свои револьверы.

Три выстрела слились в один рваный раскат. Кольт в правой, Наган в левой. Три трупа. У гвардейца у стойки голова мотнулась назад, окрашивая обои за спиной в багровый цвет. Двое у ящика рухнули прямо на него.

Я поморщился. Спуск у Нагана был действительно дубовым, еле выстрелил. Нужно брать поправку.

Куда дальше? Передо мной была развилка. Парадная лестница манила на второй этаж, к пулемету. Коридор направо, коридор налево. Грохот шел отовсюду.

Я решил идти налево. В голове всплыла старая шутка: «Если мужчина четыре раза сходит налево, то, по законам геометрии, он вернется домой». Домой мне хотелось очень сильно, но путь лежал через вооруженных до зубов гвардейцев в кабинетах чиновников.

Я шел быстро, не давая им опомниться. Первая дверь — ногой распахнуть! Двое у окна, палят по площади. Я не стал играть в благородство. Две пули в спины. Они даже не поняли, от чего умерли. Потом самое противное. Контроль — добить в головы.

Второй кабинет — еще двое. Один пытался перезарядиться, второй обернулся с безумными глазами. Ему первая пуля, потом выстрелил прямо в глаз первому. Новый серо-красный фонтан из головы на обои. С трудом сдержав тошноту, бегу в третий и четвертый кабинеты. Больше в крыле не было.

Третий и четвертый кабинеты я «зачистил» на одном дыхании. Совесть молчала. Эти люди решили, что могут вершить судьбы империи кровью, и теперь они платили своей. Итого еще восемь гвардейцев остались остывать на дорогих коврах.

Я вернулся к вестибюлю, перевел дух и почти сразу рванул в правый коридор. Там тоже было четыре двери. Из первой доносилось характерное стрекотание — «Максим», судя по всему, подавлял «гуляй-город».

Я уже занес ногу, чтобы выбить дверь, как она распахнулась сама. Навстречу мне, едва не столкнувшись лбом, вылетел офицер. Очень похожий на убитого Дато — грузин, статный… Я не стал ждать приветствий и нажал на спуски обоих револьверов.

Бах! Бах!

Пуля из Кольта вошла ему в живот, из Нагана попал в грудь. Любой другой человек рухнул бы на месте, но грузин был сложен из стали. С хриплым рыком, он бросился на меня всем весом.

Я не успел отскочить — пол, натертый воском, сыграл злую шутку. Ноги поехали, и мы оба рухнули вниз, причем князь оказался сверху. Револьверы вылетели из рук, со звоном улетая куда-то под банкетку.

Пальцы у грузина были железные и холодные, сомкнулись на моем горле.

— Граф… крыса… — прохрипел он. Изо рта у него пошла кровавая пена, окрашивая его щегольские усики и подбородок в красное.

Он давил все слабее, мы смотрели друг другу в глаза — я с яростью выживания, он — с угасающим пламенем ненависти.

Секунды тянулись как часы. Внезапно хватка полностью ослабла. Глаза грузина остекленели, он завалился набок, испустив последний, свистящий вздох.

Я судорожно глотнул воздух, кашляя и пытаясь прийти в себя. Тело гвардейца придавило меня, тяжелое и мертвое.

— Где патроны к пулемету⁈ У нас заканчивается лента! — из кабинета выскочил еще один гвардеец, весь в пыли и копоти.

Он замер, увидев лежащего меня и мертвеца. Его рука дернулась к кобуре. Она была явно новой, и меня спасло то, что клапан заело. Он судорожно пытался её расстегнуть, пальцы его дрожали.

Я рванулся в сторону, пытаясь вылезти из-под туши грузина. Мой «Миротворец» лежал в паре метров.

Кто быстрее? Боже, помоги! Мне, не ему…

Гвардеец наконец справился с застежкой, его Наган уже начал выходить из кобуры. Я совершил рывок, который в обычных условиях стоил бы мне вывиха плеча. Пальцы коснулись холодной рукояти Кольта.

Вскинуть, взвести курок второй рукой, выстрел!

Пуля 45-го калибра вошла гвардейцу точно в лоб, выбив из головы всё то, что он считал правдой. Он рухнул назад, затылком ударившись о косяк.

Я вскочил, подхватил второй револьвер и ворвался в кабинет. Пулеметчик стоял спиной ко мне, приникнув к прицелу «Максима». Он так увлекся стрельбой, что даже не обернулся. Я уложил его одним выстрелом в затылок.

Тишина в комнате после грохота пулемета показалась оглушительной. Я подошел к «Максиму». Кожух был горячим, пахло кипящей водой и маслом. Схватившись за станину, я поднатужился — пулемет был тяжелым, зараза — и рывком выбросил его из окна. Тяжелая махина с грохотом рухнула на мостовую, стрельба слева от «гуляй-города» начала затихать.

Дальше зачистил кабинеты вдоль коридора, там оказалось всего трое гвардейцев. Один, последний, был совсем молоденький, кровь с молоком. Когда я вошел, он перезаряжался.

— Бросай! — крикнул я, указывая на Мосинку. Но он продолжал засовывать обойму. Руки у него ходили ходуном, он неотрывно смотрел на меня безумными глазами.

— Тебе не обязательно умирать! Бросай

Обойму перекосило, но он пихал и пихал ее.

— Подумай о родителях!

Я сильно сомневался, что у гвардейца была жена или дети. Совсем пацан.

— Я буду верен присяге! Будь ты проклят

Наконец, обойма вошла.

Дожидаться, пока он закроет затвор, я не стал. Выстрелил в сердце.

Гвардеец, схватился за грудь, покачнулся. На лице появилась полуулыбка. Как у Моны Лизы да Винчи. С этой улыбкой он упал на пол, засыпанной гильзами, дернулся раз, другой. Умер. Я подошел к нему, постоял над телом. Потом закрыл рукой глаза. Было страшно. Такой бойни в моей жизни еще не было. Вернулась тошнота, я почувствовал, что меня вот вот вывернет. Глубокий вдох, второй….

Наконец, немного отпустило.

Я высунулся в окно и отчаянно замахал рукой.

— Зуев!

Мой голос тонул в общем шуме, но я продолжал звать генерала.

Наконец, стрельба на площади на мгновение стихла. Из-за остова «гуляй-города» высунулась знакомая фуражка. Зуев увидел меня, лицо его просветлело, он махнул в ответ рукой, мол, вижу тебя!

— Где штурмовые группы⁈ Заходите через окна! — крикнул я, указывая вбок на пустой теперь коридор первого этажа.

Зуев вместо ответа показал пальцем вверх. Я проследил за его жестом. Из окна этажом выше продолжал работать второй «Максим» заговорщиков. Он методично подавлял «Гочкис» жандармов в здании напротив, не давая им поднять головы.

Я грязно выругался. Первый этаж был мой, но «крепость» всё еще неприступна. Сложилось шаткое равновесие.

— Значит, второй этаж — пробормотал я, вытирая пот со лба. Попал в переплет…

Я мерил шагами пустой вестибюль, стараясь не поскользнуться на паркете, густо залитой русской кровью. В ушах всё еще стоял звон после недавней перестрелки, а во рту поселился кислый, металлический привкус пороховой гари.

Патроны к Кольту заканчивались, я убрал в его кобуру, вооружился Наганом Дато. Револьвер князя был не чета рядовым — золотая насечка, перламутровые щечки, но механизм всё тот же, тугой и надежный. Я быстро набил барабаны, чувствуя, как пальцы подрагивают от избытка адреналина.

Обшаривая углы в поисках чего-нибудь полезного, я наткнулся на тяжелый деревянный ящик, задвинутый за массивную дубовую тумбу. Сбив каблуком крышку, я чуть не присвистнул. Пироксилиновые шашки. Рядом, в отдельной кожаной сумке, лежал моток бикфордова шнура.

Вот она… Гренадерская доля.

Я вытащил одну шашку, взвесил на руке. Серое, невзрачное вещество, способное разнести комнату в крошки. И тут же меня захлестнула волна злости. Господи, ну почему у царской армии до сих пор нет нормальных ручных гранат? Динамитные шашки, шнуры — это же каменный век! Пока ты это всё соберешь, подожжешь и кинешь, противник успеет выкурить папиросу и трижды тебя застрелить.

'Клянусь, — пообещал я сам себе, нарезая ножом короткие куски шнура, — если выживу в этой заварухе, первым делом займусь разработкой нормальной гранаты с терочным или ударным запалом. Нельзя так воевать в конце девятнадцатого века. Это же издевательство над здравым смыслом.

Впрочем, кажется, нормальной гранаты сейчас нет ни в одной армии мира.

Я вставил короткие шнуры в шашки. Длина — всего пара дюймов. Рискованно? Да, чертовски. Если рука дрогнет или шнур прогорит быстрее, я превращусь в облако кровавого тумана. Но врываться на второй этаж просто так, с двумя Наганами наперевес, когда там наверняка засели пулеметчики — спасибо, дураков нет. Умирать героем в мои планы на этот вечер не входило.

На улице стрельба усилилась. Зуев, видимо, решил пойти в ва-банк, отвлекая внимание заговорщиков на «гуляй-город». Звуки выстрелов сливались в один нескончаемый гул, в котором тонули крики и команды. Стены резиденции подрагивали от бьющих пуль.

У подножия парадной лестницы я заметил осколок большого зеркала. Подобрал его, вытирая пыль рукавом. Старый трюк, но в таких условиях — бесценный инструмент.

Я начал подниматься по первому пролету. Каждый шаг отзывался в висках гулким ударом сердца. Лестница была широкая, мраморная, открытая — идеальное место для расстрела. Дойдя до площадки между этажами, я замер, вжимаясь в стену. Аккуратно, на кончиках пальцев, выставил осколок зеркала за угол, ловя отражение верхней площадки.

В прямоугольнике мутного стекла я увидел их. Трое. Гвардейцы в расстегнутых мундирах, лица серые от пыли и копоти. Они сидели за импровизированным бруствером из мебели и лихорадочно снаряжали пулеметные ленты из открытых ящиков. Один из них что-то крикнул в глубину коридора, указывая на окно.

— Ну, господа заговорщики, — прошептал я, доставая спички, — сейчас будем уравнивать шансы.

Я взял первую шашку. Мои руки, к удивлению, перестали дрожать. Наступила та странная фаза ледяного спокойствия, когда мозг работает как вычислительная машина. Чирк спички — звук показался мне громче пушечного выстрела. Кончик шнура зашипел, выпуская струйку едкого дыма.

Я смотрел на бегущий огонек, обливаясь холодным потом. Секунда, две… Огонь подбирался к самой шашке. В голове тикал невидимый метроном. Если кинуть слишком рано — успеют отбросить или убежать. Если слишком поздно…

Когда до шашки остался едва ли дюйм, я резко выпрямился и маятниковым движением запустил пироксилиновый «подарок» вверх по лестнице, целясь точно в середину площадки.

Шашка описав короткую дугу, перелетела через перила верхней площадки, упала в ноги защитникам резиденции. Один из гвардейцев дёрнулся в последний момент — поднял глаза, увидел, — и даже успел открыть рот, чтобы крикнуть. Но крикнуть он уже не успел.

Грохнуло так, что мир на секунду оглох.

Меня приложило волной о стену. Кисть руки с Наганом онемела, в ушах зазвенело, словно внутрь черепа залезли пьяные колокольные звонари и начали лупить по билам чем попало. Штукатурка с потолка посыпалась серым хрустящим снегом мне на плечи, за воротник. Я привалился к стене, тряхнул головой — и увидел, как по ступеням сверху, подпрыгивая и глухо стукаясь, как большой неудобный мяч, катится прямо на меня голова усатого гвардейца. Отдельно от тела. С широко раскрытыми удивлёнными глазами, словно в последнюю секунду жизни этот человек успел поразиться тому, что с ним вообще такое происходит.

Голова докатилась до площадки между этажами, мягко ударилась о мой сапог и замерла. Глаза продолжали смотреть прямо перед собой. Я невольно сделал полшага назад.

Русые волосы, до синевы бритые щеки. Лет двадцать пять, не больше.

— Господи, — пробормотал я, чувствуя, как внутри что-то подступает к горлу. — Господи…

Снизу загрохотали сапоги — множественные, тяжёлые, не в такт, — и по лестнице первого этажа в вестибюль ввалилось человек шесть или семь солдат, с трёхлинейками наперевес. Впереди бежал молоденький поручик — усики тонкой ниточкой над верхней губой, фуражка сдвинута на затылок, из-под неё выбивается залихватский русый чуб, как у гоголевского героя. Увидев меня на площадке, они на секунду вскинули винтовки — штыки блеснули в свете ламп, — но тут же опустили. Кто-то из них узнал.

— Это граф! Свой!

Поручик, тяжело дыша, забежал за угол лестницы, и его взгляд упал прямо на то, что лежало у моих ног. Бедного малого сразу повело. Он остановился на полушаге, покачнулся, рот у него открылся, и я увидел, как он медленно бледнеет — сначала под глазами, потом по всему лицу. Опытный глаз военного врача поставил бы ему диагноз мгновенно.

— Ох, — выдохнул он.

Потом согнулся пополам, уперся рукой в мраморные перила лестницы — и его вырвало. Прямо на ступень, на собственный сапог, на край ковровой дорожки.

Я молча стоял и ждал, пережидая когда перестанет звенеть в ушах.

Один из солдат быстро подошёл к подножию лестницы, отогнул край ковровой дорожки от стены, подцепил его и решительно набросил на голову. Потом выпрямился, повернулся ко мне и молодцевато откозырял.

— Фельдфебель Гришин. 1-й гренадерский Екатеринославский Императора Александра II полк. Вторая рота.

— Вольно, — машинально ответил я.

Поручик, закончив с приступом — лицо у него стало ещё белее, чем до этого, — выпрямился, вытер рот тыльной стороной перчатки, и пошатываясь, сделал два шага вперёд. Изо всех сил стараясь сохранять лицо.

— Поручик Волин, ваше сиятельство, — голос у него дрогнул, и он прокашлялся. — Прошу прощения. Первый раз… такое.

— Ничего, поручик, — сказал я тихо. — Со всеми бывает. И даже не в первый раз.

— Отделение приказом нашего штабс-капитана поступает в ваше распоряжение, граф.

— А жандармы?

Поручик посмотрел на меня, и в его глазах что-то качнулось.

— Их срезали из пулемёта. Со второго этажа. Тех, кто шёл в первой штурмовой группе. Человек десять положили сразу, как они подбежали к крыльцу. Мы — вторая волна. Смогли пробиться только потому, что этот их пулемет заклинило на минуту. Нам хватило.

— Понятно.

Наверху, этажом выше, снова заработал «Максим». Сухое, упругое, размеренное «так-так-так-так» — словно кто-то очень методичный стучал молотком по железному листу. Пули шли в сторону улицы — в «гуляй-город». В каждой этой очереди был шанс, что где-то там, снаружи, падает ещё один русский солдат. Или жандарм. Вот же суки!

Засиживаться нельзя.

— Слушай приказ, — я повернулся к солдатам, голос у меня окреп сам собой. — Заходим на площадку второго этажа. Быстро, рывком. Ты, ты и ты, — я ткнул пальцем в троих ближайших, включая фельдфебеля, — со мной направо по коридору. Поручик, берёшь остальных и идёшь налево. Кладете всех, кого обнаружите — мирных тут нет, их выпустили. Все ясно?

— Ясно, ваше сиятельство! — рявкнули в разнобой.

— Тогда — вперёд.

Я выдернул из кобуры второй Наган — тот, князевский, с перламутровыми щёчками, — взял в левую руку. В правой остался тот, что попроще. Два ствола. Как учил меня когда-то старый шериф Мак-Кинли в той далёкой дикой жизни: «Парень, если дело серьёзное — бери два. Хорошо смеётся тот, кто стреляет много и последним».

Мы двинулись наверх.

Солдаты шли за мной на полкорпуса сзади, прижимаясь к стене. Я слышал их хриплое дыхание, позвякивание фляги на ремне.

На площадке второго этажа повалялись тела тех троих, которых я разметал взрывом. Один — тот, без головы, — лежал у самого окна. Второй — скрюченный, с разорванным в клочья мундиром, ещё подёргивался. Третий лежал на спине, уставившись открытыми глазами в потолок, и на его губах застыла какая-то нехорошая, почти довольная улыбка — словно он за секунду до смерти успел подумать о чём-то приятном. Последнему, видимо, повезло с осколком в висок — быстрая смерть. Даже не успел испугаться.

Но стоило нам выбежать на площадку и повернуть в холл второго этажа — как мы столкнулись с ними.

Тоже троица. В расстёгнутых мундирах лейб-гвардии Семёновского полка, с Наганами в руках. Видимо, услышали взрыв и побежали на помощь пулемётчикам. Мы выскочили из-за угла — они вывернули из-за противоположного. Расстояние — шагов шесть, семь, не больше. В упор.

Они среагировали первыми. Вернее, средний из них — коренастый, с чёрной бородкой, с погонами подпоручика. Его рука дёрнулась вверх с револьвером.

— Бей!

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Залпом хлопнули выстрелы — все сразу, с обеих сторон. Я пригнулся — нет, не пригнулся, я рухнул. Прямо вниз, перекатом. Уйти с линии огня, ударяясь локтями и коленями о паркет, но оказаться на метр ниже, там, где никто не ищет цели.

Я покатился по полу, на секунду потеряв ориентировку. Мимо меня, пролетела со свистом пуля. Услышал я и другое — два вскрика. Сзади. Кто-то из моих солдат рухнул — с тем характерным звуком, с которым падает человек, получивший пулю в грудь.

С пола — так-так, — я выстрелил снизу вверх, перекатываясь на живот. Из обоих наганов сразу. Целил в животы.

Двое сложились с криками. Один из них — тот самый подпоручик с бородкой — упал на колени, роняя револьвер. Второй завалился на бок, схватившись за простреленное бедро. Третий — самый высокий, из дальних, — успел отпрыгнуть к дверному косяку.

Фельдфебель Гришин за моей спиной оказался расторопнее всех. Он вскинул свою трёхлинейку от бедра и одним выстрелом снял высокого — пуля вошла тому прямо под ключицу и вышла между лопаток, оставив на белой стене позади длинный красный росчерк, словно кто-то провёл кистью художника.

Я поднялся на колено. Подпоручика с бородкой я добил в голову одним выстрелом из Нагана. Второго, с раненым бедром, Гришин хладнокровно приколол штыком.

Оборачиваюсь — лежат двое моих. Один, молоденький рядовой с испуганным лицом (он так и не понял, что умер), смотрит в потолок с дыркой в груди. Второй, постарше, хрипит на полу, из угла его рта тянется тонкая кровавая нитка. В лёгких клокочет. Волин присел над ним на секунду, потом поднялся и коротко покачал головой. Безнадёжно.

— Вперёд, — выдохнул я поручику. — Дальше. Не стоим.

Следующие минут десять слились для меня в один сплошной багровый туман.

Коридор. Двери. Дверь — удар сапогом Гришина. Комната пуста. Следующая.

Дверь — удар ногой. Выстрелы изнутри, свист пуль, пыль с косяков. Стреляю высунув снизу руку.

Следующая дверь — заперта. Высаживаем вдвоём с рядовым Барсуковым. Внутри — никого, только опрокинутый письменный стол и разбросанные бумаги с двуглавыми орлами.

Следующая. Это какой-то чиновный кабинет — с резным шкафом, с картой Московской губернии на стене, с зелёным сукном на столе. За столом, за опрокинутым шкафом, отстреливаются трое. Двое офицеров и один, судя по одежде, штатский. Мы вваливаемся, падаем, стреляем из всех стволов. Трёхлинейки бухают часто и страшно. Наганы хлопают суше. Через минуту — тишина. Только у в ушах звенит.

К моменту, когда мы добрались до конца коридора, у меня за спиной оставалось зачищенных три помещения и шестеро убитых гвардейцев. Один из моих рядовых — Барсуков — был легко ранен в предплечье, но оставался на ногах. Второй — тот, что постарше, с седыми висками, — шёл молча, со ствола винтовки у него капала кровь со штыка.

Обстановка становилась всё роскошнее. Паркет — уже не дубовый, а наборный, с узорами из драгоценных пород. Стены — с шёлковой обивкой кремового цвета, с позолоченными багетами. По бокам коридора встретились две бронзовые вазы в человеческий рост — греческие, видимо, или их имитация. Я на ходу толкнул одну сапогом — не для баловства, а чтобы убедиться, что за ней никого нет.

И тут я понял, куда мы вышли.

В конце коридора — двойные дубовые двери с резными гербами, перед ними — небольшая приёмная, обитая малиновым бархатом. На стене приёмной, прямо над креслом секретаря, в массивной раме красного дерева — портрет царской четы. Николай II, в полковничьем мундире, с небольшой бородкой, строго смотрит куда-то в сторону. Александра Фёдоровна рядом — с холодным, безупречным лицом. За ними, на заднем плане, виден эскиз Петропавловской крепости.

Кабинет генерал-губернатора Москвы.

Из-за тяжёлых дубовых дверей бил «Максим».

Так-так-так-так-так.

Прицельно, вбок, в окно. Тот самый пулемёт, который давил жандармов в «гуляй-городе» и в доме напротив.

Я дал знак остановиться. Фельдфебель кивнул, солдаты прижались к стенам приёмной — один слева, другой справа. Я аккуратно подкрался к дверям. Створки были массивные, с бронзовыми ручками в виде львиных голов.

В этот самый момент одна из створок дрогнула. Приоткрылась на ладонь. Выглянуло чумазое лицо гвардейца — без фуражки, с растрёпанными русыми волосами, — и глаза его округлились. Он увидел нас.

Створка захлопнулась мгновенно. Я услышал — отчётливо, через дверь, — как он крикнул внутри кабинета:

— Сергей Александрович, они уже здесь! В приёмной!

Потом — скрежет. Глухой скрежет металла о паркет. Чьи-то матерные голоса:

— Тащи его к дверям! К дверям, я сказал!

— Да подожди ты, тренога застряла, зацепило!

— Тяни, тяни, быстрее!

Они тащили «Максим» к дверям. Собирались открыть и садануть прямо по приёмной, чтобы смести нас одной очередью.

— Ваше сиятельство, — шёпотом спросил Гришин, побелев. — Что делать? Отступаем? Нас тут всех покрошат из пулемёта. Тут же коридор прямой, укрытий нет. Прошьют в секунду.

Я посмотрел на него.

— Фельдфебель, я слова «отступаем» не знаю. Его нет в моём лексиконе.

Я вытащил из-за пояса последнюю шашку с коротким шнуром — буквально в ноготь длиной.

Спичка чиркнула о шершавую стену коридора. Огонёк на кончике шнура зашипел.

Я считал про себя. Раз. Два.

Ровно в момент, когда дверь кабинета распахнулась — широко, полностью, — я швырнул шашку в открывшийся проём. Шашка пролетела через дверной проём по низкой дуге и ударилась о ножку пулемётного станка.

— Ложись!!!

Мы упали плашмя, закрыв головы руками. Я успел увидеть только один кадр: за дверью, в трёх метрах, в облаке клубящегося дыма — бородатое лицо офицера с раскрытым ртом, в глазах — понимание. Он всё понял за эту долю секунды.

ГРРРОХ!

Второй раз за полчаса мир оглох. На сей раз — по-настоящему, до звёздочек перед глазами, до горячего свиста в ушах, до кислого вкуса крови в горле. Взрывная волна выбила из приёмной всё стекло, что было в оконных рамах, сорвала со стен портрет Александры Фёдоровны — он с грохотом упал на паркет и раскололся надвое, — и приложила меня лицом об ковёр.

Я поднялся на четвереньки, кашляя. Лёгкие были забиты гарью. Вокруг клубился серо-белый дым, сквозь который пробивались языки живого пламени — занялись портьеры в кабинете, вспыхнула обивка стен, задымился паркет.

— Вперёд, — просипел я. — В кабинет.

Ворвался первым. Наган в правой руке, в левой — платок ко рту, чтобы не задохнуться. Дым ел глаза, но сквозь него было видно достаточно.

Пулемёт — тот самый «Максим», — валялся на боку с погнутым стволом, тренога перекошена, кожух треснул, из пробоины вытекала на паркет вода. Рядом — трое тел в гвардейских мундирах. У одного — вместо лица сплошное красное месиво, у другого — оторвана кисть правой руки, и он лежит, уставившись в потолок открытыми, ничего не видящими глазами. Третий — в дальнем углу, у окна, — лежит изломанный, как сломанная кукла: видимо, его отбросило волной через всю комнату.

А четвёртый был у самого стола.

Живой. Ещё живой.

Он лежал на спине, возле массивного письменного стола красного дерева, на который упал сорванный взрывом подсвечник. Мундир его был разорван на животе — из распахнутой раны вываливались сизые, блестящие, ещё живые кишки. Он пытался — медленно, беспомощно, уже совсем без сил, — запихать их обратно руками. Но перевязанные руки слушались плохо. Меня поразили белые лайковые перчатки, теперь темно-красные.

Я сделал шаг вперёд. Сквозь дым, сквозь клубы пыли и копоти, я узнал его.

Холёное сухое лицо. Аккуратная бородка, слегка опалённая снизу. Голубой мундир с генерал-адъютантскими эполетами. Орден Андрея Первозванного…

Великий князь Сергей Александрович Романов.

Мой враг, который час назад стоял на крыльце и называл меня подонком и ничтожным авантюристом.

Он открыл глаза. Взгляд у него был мутный, уплывающий, но в нём ещё теплилось сознание.

— Гришин! — крикнул я. — Туши, туши огонь! Срывай портьеры! Быстрее, иначе нас всех тут поджарит!

Солдаты начали сбивать огонь шинелями. Я бросился к князю, ухватил его за плечи мундира — скользко, всё в крови, руки не держат, — и потащил по полу к дверям. Он застонал, глухо, сквозь зубы. Голова моталась по паркету.

— Будь ты проклят… — прохрипел он. — Антихрист!.

— Молчите, — рявкнул я, волоча его через порог в приёмную. — Сейчас позову доктора…

— Лиза… где Лиза?.. — он кашлянул, и изо рта пошла пена с кровью. —

— В безопасности.

— Она… она любит тебя? Мне доклад…ой, боже, как больно… о письмах…

Я не ответил. Уже в 4 руки мы вытащили его в приёмную, подальше от огня. Я уложил его на ковёр, кишки вываливались наружу — сизые, блестящие, отвратительно живые. Их было слишком много, и ни один хирург мира, ни английский, ни немецкий, их уже обратно не уложит.

— Будь… проклят… — прошептал Сергей Александрович. Его глаза начинали заволакиваться плёнкой. — Ты и всё твоё… потомство… на семь колен…

— Ваше высочество, — сказал я тихо, нагнувшись к его уху, чтобы солдаты не слышали, — я не хотел этого. Клянусь, я делал всё, чтобы вы сдались. Я предлагал три раза. Жизнь, честь, суд. Вы сами выбрали этот путь. Не я.

— Ты… разрушил… империю…

— Империю разрушили вы, ваше высочество. Вместе с братьями.

Великий князь дёрнулся в последний раз — хотел ещё что-то сказать, — но изо рта хлынула уже не пена, а тёмная венозная кровь. Глаза закатились. Он обмяк. Один последний, тихий, свистящий выдох — и всё.

Огонь в кабинете уже трещал вовсю, Гришин с солдатами отчаянно пытался сбить пламя с портьер, которые горели как факелы. Дым полз по потолку приёмной плотным жирным облаком.

— Вниз его! — крикнул я. — Берите, несём его на площадку!

Не хватло еще, чтобы труп великого князя сгорел.

Солдаты подхватили Сергея Александровича — за плечи и за ноги. Я шёл первым, с Наганом наперевес, прикрывая группу. Мы вернулись к площадке второго этажа, и там уже были наши — снизу поднимались жандармы, серые мундиры, звёздочки на погонах… Вооружены до зубов, лица мрачные. Часть из них подхватила великого князя и понесла дальше, вниз. Другие — я насчитал человек пятнадцать, — пробежали мимо меня наверх, на штурм третьего этажа. Там шла стрельба. Но уже вяло, без огонька.

Ко мне подошёл жандармский офицер. Молодой, румяный, с решительным лицом.

— Корнет Степанов, ваше сиятельство!

— Сформируйте команду из десяти человек, — приказал я, вытирая рукавом копоть со лба. — Срочно тушить правый коридор. В генерал-губернаторском кабинете пожар, надо погасить, пока не полыхнуло на весь этаж. Берите вёдра, брезент, что найдёте.

— Так точно! — козырнул он и с ходу начал выдёргивать из строя людей.

Я повернулся в сторону левого коридора. Оттуда всё ещё доносились редкие выстрелы — Волин с его людьми зачищал кабинеты с противоположной стороны. Там шла какая-то своя, уже не моя, битва. Я постоял, прислушался. Потом медленно, держась за стену, пошёл вниз, к лестнице.

Ноги не слушались. Голова гудела. Контузия, должно быть. Я вытер пальцем ухо — на подушечке осталась красная полоска. Из уха всё-таки подтекало. Ну ладно, жив — и ладно.

Вниз я спустился уже совсем медленно, по перилам.

На первом этаже всё было другим. Здесь уже были наши. Военные, жандармы, пара санитаров с носилками. У входа в вестибюль стоял Зуев — живой, цел, только фуражка потеряна где-то, и седые виски в копоти. Увидел меня — и лицо у него преобразилось. Он быстро пошёл навстречу, мы столкнулись в центре вестибюля, и он обнял меня — крепко, неловко, чего я от него, если честно, не ожидал.

— Граф, вы живы. Слава Богу. Слава тебе, Господи, живы!

— Живой, — я обнял его в ответ. — Живой, Дмитрий Петрович. Где князь?

Зуев отступил на полшага, и я увидел, как у него опустились плечи. Он молча кивнул мне на середину вестибюля.

Там, на полу, возле мраморной колонны, лежало тело, накрытое солдатской шинелью. А чуть в стороне, прикрытое куском скрученной ковровой дорожки, — то, что я узнал по очертанию. Голова. Та самая. Которую я видел на лестнице полчаса назад.

— Какое несчастье! — сказал Зуев негромко. — Вам придется дать пояснения. Письменные.

— Конечно.

Я кивнул. Внутри у меня уже ничего не шевельнулось. Ни удовлетворения, ни торжества, ни даже облегчения. Пусто.

— Пойду, — сказал Зуев, — распоряжусь. Надо узнать, что с Чудовым монастырём. Терехов должен был послать вестового.

— Идите, Дмитрий Петрович.

Он пошёл, а я остался. Подошёл к накрытому шинелью телу. Постоял. Потом присел на корточки — колени дрогнули, но я устоял, — и откинул край. Лицо великого князя выглядело спокойным. Мёртвые лица почти всегда выглядят спокойными. Все гримасы, все страсти, вся жизнь стекает с них быстро, как капли ртути с гладкого стекла.

Я смотрел на него и думал.

Вот он, тот, из-за кого всё это началось. Крест империи, столп старого режима, несгибаемый апологет самодержавия. Человек, который не признал ни Манифеста, ни ответственного правительства, ни нового Сената. Человек, который собирался пойти на своего собственного племянника с армией и восстановить «истинный порядок». Ещё час назад он стоял на крыльце этого дома, сухой и презрительный, и бросал мне в лицо слова «авантюрист» и «подонок». А теперь он лежит под шинелью, и его больше нет.

Русская история полна такими событиями. Полчаса и вот эпоха абсолютной монархии закончилась.

А Лиза?

Лиза, которая полтора часа назад кидалась мне в ноги, умоляла спасти его…

Что теперь будет с ней? Любила ли она Сергея Александровича или нет?

А я теперь был тот, кто его убил. Формально — тот, кто бросил в его кабинет ту самую пироксилиновую шашку. Тот, кто руководил тут всем. Пусть я старался спасти — но Лиза узнает только одно: мужа убили во время штурма, которым командовал граф Ди Сан-Альмо.

Возненавидит ли она меня? Или простит, как ей велит вера? Даже если разумом она все поймёт, что иначе было нельзя — сердцу не прикажешь.

Прощай, Лиза. Прощай, моя случайная и несбывшаяся любовь.

Где-то у меня над головой ещё шла стрельба. На третьем этаже, на четвёртом. Резиденция генерал-губернатора ещё огрызалась — видимо, там засели самые отчаянные, те, кто понимал, что пощады уже не будет. Слишком многие погибли с обеих сторон. Редкие хлопки выстрелов, глухие разрывы — похоже жандармы нашли мой ящик с шашками. Но, слава богу, уже без пулемётного лая. Хребет сопротивления был сломан.

Ко мне подошёл санитар — молодой парень в белом халате с красным крестом на рукаве.

— Ваше сиятельство, вы ранены? У вас из уха кровь.

— Контузия, кажется. Посмотрите, если не трудно.

Он усадил меня на мраморную ступень у подножия лестницы — ту самую, на которую полчаса назад выблёвывал свой чай с французской булкой бедный поручик Апраксин. Санитар быстро, ловко осмотрел мне голову, поводил пальцами перед глазами, пощупал затылок, надавил за ушами. Потом удовлетворённо кивнул.

— Лёгкая контузия, ваше сиятельство. Полежите денька два, воздержитесь от спиртного. Дня через три будете как новенький.

— Спасибо.

Он выдал мне марлевый тампон и пошёл дальше — к тем, кому было хуже. Их вокруг было много. Санитары сновали туда-сюда, носилки поднимались на второй этаж и спускались с ранеными.

Пожар наверху, судя по всему, удалось сбить — запах гари постепенно начал вытесняться запахом мокрого дерева. Жандармы нашли где-то бочки, таскали воду ведрами, заливали.

Я сидел на ступеньке, прижав к уху марлевый тампон, и смотрел, как стекает кровь по белой мраморной плитке в щель у основания колонны. Кровь была разных людей — моих солдаты, восставших гвардейцев, возможно, отдельной струйкой затекала и кровь великого князя — я уже не различал, какая чья.

Всё.

Конец эпохи. Конец одного Романова. Скорее всего — начало нового времени в России.

Только если всё прошло хорошо у Терехова в Чудовом монастыре. Если там тоже сдались. Если этот маховик, который мы с Зуевым раскрутили, не пойдёт вразнос.

— Граф…

Я поднял глаза. Передо мной стоял Зуев. И с одного взгляда на его лицо я понял, что случилось что-то очень, очень плохое.

На министре не было лица. Совсем. Щёки обвисли, губы были сжаты в тонкую серую линию. Он стоял передо мной не генерал-победитель, а смертельно уставший человек, на плечи которого только что свалился ещё один, последний и самый тяжёлый груз.

— Что? — я медленно поднялся со ступеньки. — Что случилось? У Чудова прорвались?

— Нет, — он мотнул головой. — У монастыря всё мирно. Как только стало ясно, что резиденция пала, заговорщики открыли ворота, сдали оружие. Там обошлось без единого выстрела.

— Тогда что?

Зуев сглотнул. Видимо, подбирал слова.

— Восстановлена зарубежная телеграфная связь. С полчаса назад. Пришла первая депеша.

— И?

Он шагнул ближе. Голос понизил до почти шёпота.

— Итон. Ночью, при прорыве охраны из французской виллы… парижская полиция в темноте застрелили великих князей Владимира Александровича и Алексея Александровича. Вместе со слугами. Наповал.

Я смотрел на него, и мне показалось, что на секунду шум в ушах из-за контузии превратился в рёв — настоящий, густой, как вода в водопаде. Я услышал свой собственный голос — откуда-то со стороны, глухо, словно он принадлежал не мне:

— Вы шутите

— Я не шучу такими вещами, граф.

— Оба дяди государя?

— Оба.

Я медленно сел обратно на ступеньку. Тампон выпал из руки, кровь снова потекла по шее.

За одни неполные сутки были убиты трое из четырёх родных дядей царствующего императора. Владимир Александрович. Алексей Александрович. Сергей Александрович.

Звон в ушах не проходил. Он пульсировал в такт сжимающемуся сердцу, превращая окружающие звуки в невнятное, ватное месиво. Штурм закончился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь едкую гарь, осевшую на языке, и тяжелую, липкую тишину, которая бывает только на месте недавнего побоища.

Я сидел на ступеньке главной лестнице, осколки хрустальных люстр хрустели под сапогами солдат, точно кости.

Зачистка подходила к концу. Стрельба уже прекратилась, из глубины коридоров начали выносить первых раненых. Их стоны тонули в высоких сводах резиденции, отражаясь от стен, изрешеченных пулями. Тела убитых выносили следом — их складывали в ряд в правом и левом коридоре, накрывая чем придется: шинелями, скатертями, какими-то портьерами.

Пленных было не так много. Всего шестеро. Их вели под конвоем, со связанными руками, измазанных в саже и крови. Они не выглядели как гордые заговорщики или идейные борцы — просто испуганные, сломленные люди, чудом выжившие в этом аду. Я скользнул по ним взглядом, не чувствуя ни злости, ни торжества. Теперь их ждет суд и даже трудно сказать, чем все кончится. Точно разжалованием, каторгой. Может отделаются ссылкой.

Внезапно тяжелые дубовые двери, которые держались на честном слове, распахнулись. В дом ворвался уличный воздух, а вместе с ним — Лиза. Ее сопровождал бледный, кусающий губы обер-полицмейстер Трепов.

— Ваше императорское высочество! Умоляю, не надо!

Но Лиза вырвала локоть из захвата Трепова, прорвалась внутрь. Плащ распахнут, волосы выбились из-под чепца, на лице — маска застывшего ужаса. Она замерла на пороге, часто и прерывисто дыша, ее взгляд метался по залу, пока не остановился теле.

Я встал, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Ох, боже ты мой… Я примерно представлял, что сейчас произойдет, но был не в силах это предотвратить.

Лиза медленно, словно во сне, пошла вперед. И вот она остановилась в двух шагах от тела и посмотрела на меня. В ее глазах застыл немой вопрос, мольба, надежда на то, что всё это — лишь дурной сон.

Я не выдержал этого взгляда. Медленно отвел глаза в сторону, уставившись на щербину от пули в мраморной колонне. Это и был ответ.

Лиза опустилась на колени рядом с трупом мужа, ее пальцы, тонкие и дрожащие, вцепились в край ткани. Она рывком откинула его. Вскрик, больше похожий на хрип, вырвался из ее груди, и она зарыдала. Это были не те благородные слезы, что льют в театрах, а страшные, надрывные рыдания человека, у которого только что вырвали кусок души. Она припала к телу, содрогаясь всем существом.

Я сделал шаг к ней, желая поддержать, увести, закрыть собой от этого ужаса — навстречу мне выдвинулся Трепов. Но в этот момент Лиза, ослепленная горем, неловко качнулась в сторону. Ее рука задела край ковра, которой было накрыто голова гвардейца. Ткань соскользнула, открывая страшную картину с открытыми глазами.

Лиза замерла. Рыдания оборвались мгновенно, сменившись мертвенной тишиной. Она смотрела на открывшееся лицо, и в ее расширенных зрачках отразилось нечто такое, что заставило даже меня содрогнуться.

Ее лицо стало белее извести. Она попыталась что-то сказать, секунду спустя ее веки дрогнули, и она начала заваливаться назад.

Я успел подхватить ее прежде, чем она ударилась о пол. Она была пугающе легкой и холодной.

— Врача! — рявкнул Трепов, и его голос прозвучал неожиданно мощно в наступившей тишине.

Из группы санитаров, возившихся с ранеными у входа, выделился невысокий, коренастый человек в забрызганном кровью халате.

— Доктор Баталов — представился он — Из Павловской больницы.

— Срочно займитесь ее высочеством — бросил подошедший Зуев, он встал между мной и Треповым. Во избежание…

Баталов быстро проверил пульс, приподнял веко, осмотрел зрачки.

— Шок, господин генерал. Нервный срыв большой силы. Ей нужно дать сильное успокаивающее, и немедленно. Тут обычный пустырник или валерьяна не помогут.

— Что у вас есть?

— Есть морфий. Только надо колоть, когда очнется. Обязательно под дальнейшим присмотром. Везем в Павловскую?

Я на секунду замешкался, глядя на бледное, беззащитное лицо женщины, ставшей мне такой близкой.

— Везите, — выдохнул я. — И как очнется — пусть будет под постоянным наблюдением. Она не должна возвращаться сюда.

Баталов кивнул и жестом подозвал санитаров с носилками. Пока Лизу бережно укладывали и накрывали одеялом, я стоял, не шевелясь.

Потом как унесли княгиню, подошел Зуев.

— Граф, что теперь делаем? — спросил он, понизив голос. — Толпа на площади растет. Жандармы с трудом сдерживают репортеров. Если не дадим нашу позицию сейчас, завтра город захлебнется в слухах. Да и вся страна тоже.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как боль в ухе нарастает — Скомандуйте оцеплению пропустить журналистов. И отмените запрет на выход газет. Срочно. Вечерние выпуски должны выйти и в Москве и в Питере. Никаких домыслов — только факты о подавлении мятежа.

— Я так думаю, надо послать официальные телеграммы Витте и Его Величеству.

— Опишите ситуацию как она есть — согласился я — Ничего не приукрашивайте, они должны понимать масштаб катастрофы.

Зуев сокрушенно покачал головой, оглядывая коридор, заваленный телами.

— Ох, что сейчас начнется, граф! Тут два князя, три графа, один остзейский барон… Родня в Петербурге завтра на дыбы встанет. Это же политическое землетрясение.

— Значит, будем учиться ходить при землетрясении

Зуев ушел, а ко мне снова подошел Баталов.

— Граф, у вас из уха кровь течет. Похоже, барабанную перепонку задело. Я вас перевяжу — доктор уже лез в свою сумку. — Сядьте.

Он достал чистую марлю, смочил ее каким-то пахучим составом и ловко вставил тампон в ухо. Затем начал быстро обматывать голову бинтом. — Нужно зафиксировать, чтобы не выпал. Вид, конечно, не для парада…

Мой выход на крыльцо резиденции напоминал выход гладиатора на арену, кишащую голодными зверями. Стоило массивным дверям распахнуться, как Итона ослепил каскад вспышек магния. Дым от фотоаппаратов моментально смешался с пороховым маревом, создавая сюрреалистичную картину.

Толпа репортеров, сдерживаемая плотной цепью жандармов с винтовками наперевес, заволновалась. Десятки блокнотов взметнулись в воздух, карандаши замерли в ожидании.

— Господин граф! Это правда, что в резиденции находился штаб мятежников?

— Граф, что происходит⁈ Это восстание⁇

Я разглядел в толпе насупленного «дядю Гиляя», кивнул ему.

— Где великий князь с семьей⁇

Рядом со мной встал Зуев, крикнул.

— Тишина!

Гул постепенно стих, сменившись нервным перешептыванием и вспышками фотоаппаратов.

— Господа представители прессы, — я постарался говорить максимально уверенно. — Сегодня была поставлена точка в попытке государственного переворота. Группа гвардейцев, изменивших присяге и долгу перед Отечеством, забаррикадировалась в резиденции генерал-губернатора. Вооруженные до зубов пулеметами, динамитом… Мы предлагали им сдаться. Они предпочли бой.

— Кто возглавлял их?

— Мне горько говорить об этом — я тяжело вздохнул — Возглавлял их Его высочество Сергей Александрович.

Дружный «ох» в толпе.

— Никто из гражданских лиц, из семьи Великого князя не пострадал. Они были выведены из здания до начала штурма. Сам Великий князь погиб во время боя. Как и его адъютанты. Всего около сорока военных. Пятеро сдались, есть раненые.

— Но там были офицеры элитных полков! — выкрикнул молодой репортер. — Как вы объясните расстрел аристократии?

Я сфокусировал на нем взгляд, и журналист невольно отступил на шаг, прижимая блокнот к груди.

— После манифеста 1-го февраля перед законом все равны. Есть законопослушные граждане, а есть изменники. Сегодня закон восторжествовал. Жестко? Да. Но это единственный способ сохранить страну от хаоса.

— Что с пленным? — спросил кто-то из задних рядов — Как отреагирует Его Величество?

— Следствие разберется — коротко произнес Зуев, игнорируя вопрос про Николая — Сейчас изменники дают показания. Также, как и те, кто сдался в Чудовом монастыре. Дальше решать будет суд.

— Правильно ли я понимаю — поинтересовался Гиляровский — В Чудовом монастыре была вторая база заговорщиков?

— Именно так — я порадовался, что термин заговорщки пошел в массы — Отберите трех репортеров, сможете зайти внутрь и посмотреть, сколько оружия было у гвардейцев тут.

Вспышки зачастили вновь.

— На сегодня пока все — холодно произнес Зуев — Дальше мы дадим больше сведений по мере того, как следствие продвинется в своем расследовании.

Штаб сводного отряда жандармерии и московского гарнизона, располагался прямо напротив резиденции генерал-губернатора — в Тверской полицейской части. Оттуда солдаты вели огонь по зданию, с пожарной каланчи вели наблюдение.

Мы миновали оцепление, прошли сквозь толпу, которая смотрела на нас, как на покойников. Голова гудела словно трансформатор. В правом ухе под бинтом тампон. Слышал я в основном левым, и весь мир от этого казался слегка скошенным, перекошенным, словно картина в раме, которую толкнули.

— Граф. — Зуев приостановился на углу. Поглядел на меня сбоку. — Может быть, всё-таки в Павловскую? Доктор сказал — два дня надо отлежаться.

— Дмитрий Петрович, в больницу — это значит, что я выйду из игры на сутки, а то и на двое. А день сейчас — это всё… — Я мотнул головой в сторону резиденции генерал-губернатора и тут же пожалел: в голове ёкнуло, перед глазами поплыли разноцветные мухи. — К нам сейчас пол-Петербурга едет. Я лягу, меня не дай бог чем уколят и завтра проснусь в тюрьме.

Зуев крякнул, но не возразил. Он сам всё понимал.

Внутри Тверской части стоял тот особый шум, который бывает только в штабе, неожиданно превратившемся из захолустья в центр империи. Вчера в этом коридоре, наверное, дремал околоточный над «делом о пропавшей свинье в Каретном ряду». Сегодня — на входе караул, табачный туман до потолка, шинели на крюках в три слоя, чьи-то сапоги в углу, чьи-то полевые сумки на лавках. По коридору пробежал писарь с пачкой бумаг, прижимая её подбородком, чтобы не рассыпать. Из дальней комнаты доносилось мерное стрекотание — два, нет, три телеграфных аппарата работали наперебой. Где-то надрывно звонил телефон. Кто-то рыкнул: «Да поднимите же кто-нибудь!»

Народ — жандармы, армейские, городовые в форме московской полиции, штатские из охранного — толкались плечо в плечо, разминались в коридоре боком. Все, увидев Зуева, вытягивались. Я ловил на себе короткие взгляды — не любопытные, нет: оценивающие. Так смотрят на человека, который сегодня решал чужие судьбы и завтра, возможно, решит и твою.

— Дмитрий Петрович! — К нам кинулся какой-то ротмистр с папкой. — Из Питера депеша, срочная. И от Витте. И от государя.

— Все три сразу?

— Так точно. С разницей в семь минут.

Зуев молча взял папку. Кивнул мне на боковую дверь:

— Идёмте.

В кабинете околоточного, наспех очищенном для нашего штаба, на столе стоял чайник со свистком, лежали карты Москвы, и в углу висел портрет государя.

Зуев плюхнулся на стул, разложил телеграммы веером.

— Вот. Его Величество срочно выехал в Москву. Литерным. С минимальным сопровождением. — Он постучал пальцем по бумаге. — И требует, чтобы всё расследование было передано лично Трепову. Немедленно.

Я молча взял вторую депешу. Длинные, аккуратные строчки чиновничьего стиля. Витте.

«…В связи с экстренными обстоятельствами выехал в Первопрестольную. Всё дознание по делу о мятеже надлежит выполнять лично министру МВД»

Я перечитал. Потом перечитал ещё раз.

— Одним поездом выехали? — спросил я наконец, сообразив главное.

Зуев посмотрел на меня очень внимательно. Он понял, что именно я спрашиваю.

— Кажется, разными. — Он провёл пальцем по верхним строчкам обеих депеш. — Государь — литерным, через Тверь, отправление в шесть утра. Витте — обычным курьерским, отправление в семь сорок. Между ними почти два часа.

Я выдохнул. Не понял в первый момент даже, что задержал дыхание.

— Значит, поживём ещё.

— Поясните, — попросил Зуев, хотя по глазам было видно — он уже сам пояснил себе.

— Если бы они ехали одним поездом, — медленно начал я, — это означало бы, что они спелись. Витте переметнулся обратно в их лагерь и Манифест отменят.

Мы помолчали. За дверью застрекотал телеграф. Заорал телефон, его кто-то поднял.

— Но раз они едут разными поездами, — продолжил я, — значит, согласия между ними нет. Я бы на вашем месте кинул все силы на то, чтобы узнать, не был ли Трепов в курсе заговора.

Зуев потёр лицо ладонями. Я видел, что у него тоже всё держится на одном только характере.

— Если хоть один, любой подпоручик даст на него показания, что да, был на встречах, участвовал — сразу арестовывайте обер-полицмейстера. Чтобы он был в кандалах к приезду царя.

— Вы хотите повысить ставки?

— Именно. Николай не любит решать. Если он сдаст Трепова, то все, мы победили. Манифест в силе, ответственное правительство, выборный Сенат и далее по списку.

— Зрите прямо в корень!

— И запросите Витте срочно по телеграфу. Подтверждение по Трепову. Прямой вопрос: согласны ли вы с распоряжением Его Императорского Величества о передаче следствия обер-полицмейстеру Москвы? Пошлите телеграмму немедленно — она догонит его на каком-нибудь полустанке. В Бологе, или Твери. Еще до приезда премьера будет известна его позиция.

— И?

— И если он ответит «согласен» — наши дела плохи. Тогда они с государем все-таки спелись, и Витте просто едет ставить точку. А если граф ответит «возражаю» или «прошу обождать до моего приезда» — значит, он играет свою партию. И тогда мы ещё поживём.

Зуев кивнул. Снял пенсне, потёр переносицу пальцами, надел обратно.

— Сделаю.

— И последнее. — Я тяжело сел на свободный стул, вытянул ноги. — К приезду государя — а он будет здесь часов через пятнадцать-семнадцать, не позже — мы обязаны иметь полные показания. Все, кто сдался в Чудовом монастыре. Все шестеро, что взяты здесь живыми. Все, кто причастен. Полные протоколы, по всей форме. Имена в столице. Связи в гвардии. Кто из петербургских знал. Кто давал деньги. Маршруты, явки, склады. Всё. К утру протокол должен быть таким, чтобы комар носу не подточил.

— Понимаю.

— Если будут запираться — выбивайте. — Я посмотрел Зуеву в глаза. — Жёстко. Сейчас не до тонкостей. Государь приедет, ему положим на стол стопку показаний с подписями и датами.

— Я понял, граф. — Зуев встал. — Идите ложитесь. Я распоряжусь.

— Куда ложиться?

— Тут, в части. На каланче, внизу. Там у пожарных — раньше была — комната отдыха ночной смены. Сейчас смена вся на пожаре, комната пустая. Койки, рукомойник, отхожее место. Я уже распорядился — постелили. Идите.

Я хотел возразить, но не нашёл сил даже на это.

Каланча гляделась изнутри как корабельная мачта, поставленная стоймя в кирпич: винтовая железная лестница, узкие пролёты, на каждой площадке — окошко, и в окошке — кусок города в синей мгле сумерек. Подниматься не пришлось — комната отдыха оказалась внизу. Низкий потолок с балками, четыре железные койки вдоль стен, сложенные на них серые шинельные одеяла. У окна — стол, на столе — медный чайник. В углу за фанерной перегородкой — рукомойник и нужник.

Пахло табаком и сапожной ваксой. Прямо как в армии, в казарме.

Я стащил сапоги — на это сил хватило в обрез. Поднёс к рукомойнику ладонь, плеснул в лицо. Вода была ледяная, с привкусом железа. Утёрся полотенцем — серым, грубым.

Сел на койку. Койка скрипнула.

И вот тут меня настигло.

Я лёг на спину. Закрыл глаза.

И сразу — лица.

Двое мертвых пулемётчиков, катящася по лестнице голова, великий князь у себя в кабинете с кишками наружу. Пироксилиновая шашка не оставляет места воображению.

И Лиза. Лицо Лизы, когда соскользнул угол ковра. Её расширенные зрачки. Тишина после оборвавшегося рыдания.

«Прощай, моя случайная и несбывшаяся любовь».

Я открыл глаза. Уставился в потолочную балку. Балка была старая, в чёрных трещинах, и в одной трещине жил паук — я видел тонкую серебристую нить, тянущуюся в угол.

Сон не шёл.

Шестьдесят с лишним.

Эта цифра всплыла откуда-то из-под кожи и засела между лопатками. Зуев сказал — больше шестидесяти жандармов и солдат погибло при штурме с нашей стороны. В полтора раза больше, чем заговорщиков. Шестьдесят человек, которых ещё утром можно было бы остановить на улице, спросить, который час, угостить папиросой. И они бы ответили. И прикурили. И пошли бы дальше. А вечером их положили рядами в коридоре резиденции и накрыли скатертями и коврами.

Что же будет, когда начнётся настоящая война?

А она начнётся. Русско-японская — вот-вот. Девятьсот четвёртый, девятьсот пятый. Потом четырнадцатый. Потом семнадцатый, и пошло-поехало.

И все эти войны для русского солдата начнутся одинаково: с того, что из десяти человек девять не умеют толком обращаться с оружием, которое им выдали. И из десяти офицеров девять никогда в жизни не видели, как штурмуют окопы. И это при условии, что мы успеем подготовится, не будет ни снарядного, ни патронного голода.

Я долго лежал и смотрел в балку.

Вот в чём странная, обидная штука. Там, в моей памяти из-за грани, у меня лежали обрывки прочитанного, услышанного, виденного — про две войны. Про ту, которую империя в итоге проиграет, не дойдя до Берлина — её прикончат не немцы, её прикончит собственный тыл. И про ту, которую другая, уже совсем другая Россия, через двадцать с лишним лет выиграет, дойдёт до Берлина — но какой ценой.

И самое смешное: солдат Первой войны воевал против той же самой немецкой армии — лучшей армии мира на тот момент — почти на равных. Лодзь, Брусиловский прорыв — там русские били немцев и австрийцев при примерном равенстве сил. А кое-где даже уступая в артиллерии. И умудрялись побеждать. Соотношение потерь — приблизительно один к одному с небольшим перекосом в пользу противника. По меркам мировых войн — почти прилично.

А потом — другая армия, советская, числом в три раза больше, с танками, которых у немцев не было и снилось, — и катастрофа сорок первого. Миллионы пленными за полгода. Немцы дошли до Москвы, до Волги… И только потом, через четыре года, через горы трупов — Берлин.

Почему же так? Что было у того, царского, солдата, чего не оказалось у того, советского?

Офицер был. Настоящий. Не в одну смену прошедший корпус, академию, полевые лагеря, реальные кампании. Унтер был — крепкий, грамотный, с двенадцатью годами службы за плечами. Русский унтер шестнадцатого года — это, между прочим, тот ещё кадр, лучший младший комсостав Европы. А в сорок первом — что? Лейтенант после трёхмесячных курсов. Сержант после месяца.

Вот что, чёрт возьми, бесило меня сейчас, лёжа на чужой пожарной койке в Тверской части.

Шесть десятков убитых жандармов и солдат — в бою, которую можно было кончить вдвое меньшей кровью, если бы у нас был хоть один взвод, обученный по-человечески штурму помещения. Хоть один. Чтобы знал, как входить в комнату, как идти по коридору тройками, как обходить углы, как кидать гранат, которых еще и нет, а не лезть на него грудью, потому что «солдат должен быть храбрым».

Никто не умеет. Никто. Военные приучены к ровному строю в чистом поле и к штыковой атаке на заранее обнаруженного противника. А пулемёт — это для них пока экзотика, дорогая игрушка, которую держат при штабе и приказывают «беречь». А ведь скоро пулемёт станет царём поля. Через десять лет на Сомме за сутки лягут двадцать тысяч англичан — все от пулемётов и снарядов.

И с этой армией Россия пойдёт на японцев. А потом на немцев….

Я перевернулся на бок. Койка снова заскрипела.

Если у меня будет хоть какая-то власть, хоть какой-то рычаг — после того, как сегодняшняя пыль уляжется — то одно из первых дел будет вот это. Школа. Не академия, нет, академий и так хватает. Школа младших командиров нового образца. Где будут учить пулемёту, фугасу, штурму здания, окопу, маскировке, разведке боем. Тому, что в моей памяти из-за грани было названиями невзрачных слов: тактика малых групп, инженерное обеспечение, огневой контакт. Слова, за каждым из которых — десятки тысяч несостоявшихся похорон.

Если я доживу до завтра, конечно. Если Витте ответит «возражаю».

С этой мыслью я попытался ещё раз заснуть.

Не вышло.

Лежал, слушая шум в ушах, считал балки. Балок было семь. Считал гвозди в одной балке. Гвоздей было четыре. Вспомнил, что не написал телеграмму в Питер. Артуру, Картеру, Кузьме… Это был ключ, который повернулся во мне и заставил наконец встать.

Я сел на койке. Натянул сапоги. Голова всё ещё гудела, но это была уже привычная взлетно-посадочная полоса аэропорта, как фон. С этим шумом можно было жить.

Вернулся в полицейскую часть, мне даже козырнул караул. В коридоре стало тише — часть народа разошлась по комнатам, кто-то спал прямо на лавках, накрывшись шинелью. Дежурный жандарм у входа вскочил, вытянулся.

— Где телеграф?

— Налево, ваше сиятельство. Третья дверь.

Телеграфная — крохотная комната с двумя аппаратами на крепких дубовых столах. За одним сидел молодой ротмистр жандармерии в расстёгнутом вороте, перед ним лежала пачка бланков. За вторым — пожилой телеграфист в форме почтового ведомства, с зелёным козырьком на лбу. Аппараты стрекотали, лента ползла, наматываясь в пружинистые катушки на полу.

— Мне нужна закрытая линия, — сказал я. — На Петербург, Мало-Михайловский дворец.

Ротмистр, увидев меня, мгновенно подобрался.

— Сейчас, ваше сиятельство.

Сначала я списался с Кузьмой. Узнал, что с сыном, усилена ли охрана дворца… Кузьма меня успокоил, в столице все спокойно, Ваня с нянькой, во Мало-Михайловском аж девять охранников из отставников сменами бдят.

Потом я кодом переписался с Артуром в Царском. Тот мне подтвердил, что царь срочно выехал в старую столицу, с ним поехала Александра Федоровна. Все-таки Лиза ее сестра… Хотя Николай был против. На эту тему вышел знатный скандал. Аликс дохаживает последние месяцы перед родами, в поезде ее могло растрясти. Но кто в семье главный было известно… Поэтому императрица отправилась вместе с Николаем.

К аппарату в Царском позвали Картера. У него я уже кодом запросил насчет Калеба.

Аппарат застрекотал — в этот раз ответ пришёл быстро, минуты через две.

«Большой друг здоров. Уехал к тёще. Тёща довольна. Пишет — погода хорошая».

Я выдохнул.

«Уехал к тёще» — это значило: Менелик пересёк границу. Пересёк благополучно. «Тёща довольна» — это польский маршрут. «Погода хорошая» — никакого хвоста.

Итак Калеб уже не в России.

Я прикрыл глаза. Откинулся на спинку стула.

Что же…

Хоть какие-то хорошие новости. Теперь осталось встретить приезжающего Фрейда. И пристроить его во дворец. Это Картер с Артуром могут сделать и без меня.

Ответ Витте пришёл под утро.

Я дремал в койке пожарных, то просыпаясь, то проваливаясь в сон. — ночью мучили кошмары. Часов в шесть, еще даже рассвет не начался, пришел Зуев, толкнул меня в плечо. Лицо у него было такое, какое у людей делается, когда они хотят улыбнуться, но не позволяют себе.

— Граф, вот ответ.

Я взял ленточку. Она была короткая и злая.

«Категорически возражаю. Генерала Трепова — немедленно в отставку за допущенные провалы. Дознание поручаю министру внутренних дел. Витте».

Я перечитал три раза. Каждое слово в этой телеграмме весило как медный пятак, и в сумме получалось пуда полтора политического золота. «Категорически возражаю» — это был не ответ Витте чиновника. Это был ответ Витте политика, почуявшего что-то такое, чего раньше не позволял себе чуять. «Немедленно в отставку» — он не просто отказывался передавать дело Трепову, он сам, своей собственной волей, выкидывал его из игры.

Я свернул ленточку. Посмотрел на Зуева.

— Не переметнулся.

— Не переметнулся, — эхом повторил он.

— У вас картбланш.

— И полдня все правильно оформить… Мы успеем.

И вот тогда у меня внутри что-то наконец отпустило. Не на миг — основательно, как будто кто-то подрезал натянутую слишком долго струну, и она с тихим звоном повисла. Я сел на стул и глубоко вздохнул. Сергей Юльевич почуял запах. Самый главный запах в политике — запах власти, оставшейся без хозяина. За одни неполные сутки империя лишилась трёх дядей государя — Сергея здесь, в Москве, Владимира с Алексеем — в парижской ночи, на чужой вилле. Я и сам не до конца ещё осознал, что натворил. Романовых первой величины осталось — Павел Александрович. А он ничего не решает и мало в чем участвует. Государь же еще пока молод, мягок, слаб характером и сейчас мчится сюда литерным, чтобы что-то спасать, и сам ещё не знает — что именно и от кого.

Витте увидел эту картину одной из первых и понял, все, власть окончательно у будущего сената и правительства.

— Дмитрий Петрович, — сказал я, и голос у меня сел до сипа, — поздравляю. Мы победили.

Зуев посмотрел на меня сверху вниз — и впервые за наше с ним знакомство я увидел в его глазах что-то совсем не служебное. Не благодарность даже. Что-то более тяжёлое и более простое. То, с чем человек смотрит на товарища, с которым только что вместе уцелел.

Государь прибыл в Москву к полудню.

Литерный поезд тихо встал у Николаевского вокзала, перрон был оцеплен густо — гвардейский Семёновский полк, личный конвой из казкков, жандармы. Государь вышел в шинели без эполет и в чёрной траурной повязке на рукаве. Лицо — жёлтое, как старая слоновая кость. Глаза — пустые. Свита — половина в траурных лентах, половина просто в чёрном. За ним вышла Аликс. Вся зеленая, еле идет. Две фрейлины рядом — справа и слева. Зуев подошел, поклонился, коротко доложил. По мне мазнули взглядами, но не подозвали, я тоже ломиться вперед не стал. Захотят поговорить — найдут возможность.

Никаких речей, никаких почётных караулов с оркестром. Сразу — в две разные кареты и в Кремль.

Резиденцию Сергея Александровича Николаю показали тем же вечером. Постоял у крыльца, где все было в засохшей крови — её не успели смыть. Перекрестился. Свита крестилась за ним. Император обошёл уцелевшее левое крыло — медленно, останавливаясь у каждой обугленной двери. Поднял голову на провалившуюся часть крыши, пожал все-таки разгорелся и затронул часть здания.

В кабинете дяди — том самом, где я бросил пироксилиновую шашку — он не задержался. Вошёл, постоял минуту, кивнул свитским на запертый сейф, до которого еще не успели добраться жандармы. Или не захотели? Я посмотрел на Зуева, тот отвел взгляд.

Свитские сразу начали суетиться, нашелся и ключ, документы из открытого сейфа сразу передали Николаю. Вот такое расследование…

В тот же вечер по империи объявили день траура. Газеты, едва успевшие выйти с заголовками о мятеже, перестроились на ходу — на первых полосах появились чёрные рамки, портреты трёх погибших Великих князей, скорбные передовицы. Колокола в московских церквях звонили низко, мерно, по-погребальному. По всей Тверской — черные ленты на дверях лавок, у фонарей. Лоточники в Охотном ряду торговали с чёрными бантами на воротниках. Внешне — все было почти искренне. Внутренне — Москва шепталась, ахала, передавала из лавки в лавку, что да как, и каждый шептавшийся клялся, что знает «всю правду». Вчерашние газеты с рассказом о мятеже продавались втридорога.

Витте приехал шестью часами позже государя — обычным курьерским, тоже со свитой. И сразу с вокзала — не в Кремль, не во дворец, не на молебен по погибшим родственникам государя.

К нам.

В Тверскую полицейскую часть.

Это было таким сильным жестом, что у меня у самого, человека битого и циничного, под ребром что-то ёкнуло, когда мне доложили. Он этим жестом сказал всё, что нужно было сказать вслух, — и не произнёс ни единого слова.

Сергей Юльевич вошёл без стука, сел на тот же стул, на котором ночью сидел Зуев. Сложил руки на коленях. Помолчал. Потом тяжело выдохнул и произнёс — не зло, нет, скорее с той интонацией, с какой пожилой бухгалтер закрывает тетрадь в конце разорительного квартала:

— Ну и дел вы натворили, граф…

Я не стал спорить.

Дальше мы говорили долго, втроём. Об амнистии — Витте считал, что нужна частичная, иначе Россия захлебнётся в показательных процессах и мы получим из гвардейцев новых мучеников, которых не хотим. Зуев упирался: если амнистировать захваченных в резиденции и в Чудовом монастыре — это вопрос времени, когда появятся новые заговорщики. Я слушал и молчал, потому что устал говорить. Сутки почти без сна, гудящая голова давали себя знать так, что я держался уже не на воле и не на нервах, а на каком-то третьем, ещё более глубоком резерве, которому название я не знал. Перед глазами иногда расходились круги. В правом ухе звенело. Я смотрел на Витте и видел его как бы сквозь тонкую плёнку воды.

— Сергей Юльевич, — сказал я в какой-то момент, перебив его, — мы все в одной лодке. Все трое. Если эта лодка перевернётся — никто не выплывет. Поэтому будем грести в одну сторону. Я за амнистию, думаю, Зуев справится. Как выберем Сенат, страну станет сильно труднее раскачать на новое восстание. Будет легальный способ повлиять на власть, донести свои взгляды до верхов. Создавай свою партию, побеждай на выборах…

— Вы, все-таки, за партийную систему?

— Ко второму Сенату да.

Витте посмотрел на меня внимательно. Долго. Потом коротко кивнул:

— Хорошо, так и поступим.

Государь меня в тот день не принял. Я просил аудиенции — Николай ответил запиской: «Позже». Не «нет», не «никогда», не «передайте графу, что я возмущён», — просто «позже». В этом «позже» было всё: и обида, и страх, и неуверенность…

По Трепову, впрочем, он воевать не стал. Витте подал документ, государь подписал не глядя. Бывший обер-полицмейстер Москвы к утру был разжалован и отправлен куда-то в Калугу в ссылку.

Государь же тем же вечером отбыл в Кремль — в соборе Архангельском, в усыпальнице, ему предстояло поминание убиенного дяди.

Пресса разделилась на два лагеря. «Московские ведомости» вышли с передовицей, которая завуалированно поддержала подавление восстания. «Листок» тоже — там большим репортажем отметился Гиляровский. Тон был больше грустный. Русские люди убивают друг друга, почему нельзя договориться?

«Слово» же поставило фотографию обугленной резиденции на всю первую полосу, без подписи — только число и слово «Москва». «Новое время» Суворина — это уже было совсем не «новое», это была траурная истерика старой партии: передовица, где между строк читалось обвинение лично в мой адрес, хотя ни моего имени, ни намёка на американское прошлое там не было.

Вопросов задавали много, ответов почти не давали. Кто отдал приказ о штурме? — официально приказ отдал министр внутренних дел Зуев. Кто командовал на месте? — командовал лично министр. Какова роль графа Ди Сан-Альмо? — присутствовал в качестве советника при штабе. Что с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной? — находится в Павловской больнице под наблюдением врачей, состояние удовлетворительное. Будут ли преданы суду гвардейские офицеры, участвовавшие в мятеже? — следствие установит, намеки об амнистии.

Каждый ответ порождал три новых вопроса, которые подробно обсасывали журналисты.

Я сидел в Тверской части и читал газеты — целыми пачками. Иностранцы тоже мощно прошлись по нашим делам, через сутки привезли свежую прессу из Франции, Германии…

И на третий день я не выдержал, поехал к Лизе.

Левое крыло Павловской больнице на Большой Серпуховской встретила меня тишиной. Не той, в которой обычно лежат больные, — а особой, начальственной, в которой лежат особенные пациенты. В коридорах было пусто, у дверей палаты стояли двое в штатском, с цепкими глазами. Из охранки. Меня узнали, кивнули, пропустили без вопросов.

В палате было светло. Большие окна, белые занавеси, в углу икона с лампадкой — кто-то позаботился. Лиза сидела в кресле у окна, в простом тёмном платье, без украшений, очень бледная, с тёмными тенями под глазами. Волосы убраны в строгий узел. Руки — на коленях, сложены, как у послушницы.

Рядом с ней сидела Ее величество — Александра Федоровна. Одна из фрейлин читала им книгу. Какую-то жалостливую, обе женщины плакали тихо, без всхлипов, просто слёзы катились и катились.

Я поклонился, увидел, как фрейлина тихо выскользнула из палаты. Тихо поздоровался.

И вот тут на меня обрушилось.

Не сразу. Сначала была минута тишины — Лиза подняла на меня глаза, и в них было всё, чего я больше всего боялся: и горе, и упрёк, и какая-то совершенно детская обида. Государыня не подняла глаз. Государыня сидела в профиль ко мне и не смотрела совсем.

А потом Лиза заговорила.

— Как же вы могли допустить подобное, граф? — голос её был тихий, почти ровный, и от этой ровности — страшнее, чем от крика. — Как? Это же страшный грех. Великий пост, убийство стольких людей.

— Ваше высочество…

— Не надо. — Она подняла руку. — Не надо мне сейчас ничего объяснять. Я была там, я видела.

— Я дважды ходил к нему на переговоры, — я говорил тихо, в пол, не поднимая глаз. — И вы это знаете! Лично. Дважды. Предлагал сложить оружие. Гарантировал жизнь. Гарантировал суд. Во второй раз, ваше высочество, — этот князь, грузинский, князь который при нём был, вытащил кинжал и ткнул в меня. На глазах у Сергея Александровича. И тот его не остановил!

Лиза опять заплакала. Я молча стоял, ждал.

— Был такой… да, был. — Она утёрла слёзы. — Он последние дни словно с цепи сорвался. Я говорила Сергею…

— Элла, — тихо сказала государыня, не поворачивая головы. — Пожалуйста!

Александра Фёдоровна наконец повернулась ко мне. Глаза у неё были красные, совсем не царские.

— Граф. — Голос её был сдавленный. — А почему нельзя было вызвать государя? Он бы приехал. Он бы сам поговорил.

— Ваше Величество, у нас не было времени…

— Митрополита Московского! — перебила Лиза. — Владыку Сергия! Он же святой человек, он бы пошёл к мужу, муж его слушал бы. Вы могли. Вы могли, граф!

Я промолчал. Мог бы, но тогда всю историю замотали и эта мина так бы и лежала под государством.

— И вы сами все решили, — тихо сказала государыня. — Вы один.

— Я не один, Ваше Величество. Я — с министром внутренних дел и с Сергеем Юльевичем Витте. Он все знал.

Лиза рыдала уже навзрыд. Александра Фёдоровна обнимала её — насколько позволял живот, — и сама плакала тихо, скупо, сдержанно, только слёзы катились. Я стоял посреди палаты слушал, как плачут две женщины, у которых я отнял мужа и свояка.

— Я, пожалуй, пойду.

Никто не ответил.

— Простите, ваше высочество. Если сможете. Ваше Величество — я поклонился. Никто не повернулся и не ответил мне.

Потом наступила тишина, обманчивая, почти противоестественная для всего, что произошло за эти дни. Государь сидел в Кремле, не выходил, ни с кем, кроме самого узкого круга, не разговаривал. Витте распоряжался по всем фронтам — печать, дипломатия… Зуев — по линии полицейской. Я же был как старый солдат, который сделал свой выстрел и теперь смотрит, попал или нет.

Похороны Сергея Александровича прошли скромнее, чем полагалось бы при прежнем порядке вещей. В Архангельском соборе Кремля, при пустом почти народе — допускали только по особым билетам. Государь стоял у гроба, неподвижный, тёмно-серый, как монумент. Лиза была — приехала из больницы, под руку с сестрой, в чёрном вуалёвом покрывале до полу. Я не приехал. Меня не звали, и я бы не пошёл, даже если бы позвали. Похоронили Великого князя в Архангельском соборе, рядом с Иваном Калитой, Дмитрием Донским и первыми Романовыми.

Парижских сидельцев — Владимира и Алексея — похоронили почти одновременно в Петропавловском соборе. Скромно и без шумихи.

Следствие шло — но как-то странно. Ни шатко ни валко, как любил говорить Зуев. Допрашивали сдавшихся, оформляли протоколы… Никаких громких арестов в Петербурге. Никаких показательных шагов. Витте и Зуев сознательно тянули — давали стране устать, давали газетам выписаться, давали времени поработать на нас.

И время, как ни странно, работало.

Газеты к концу первой недели стали сдержаннее. Заголовки помельчали, передовицы поскромнели. Появились первые попытки осмыслить случившееся не как катастрофу, а как «трагический эпизод», после которого всё вернётся в свою колею. Колея в России — великая сила, она затягивает любую яму, даже такую глубокую.

А потом наступила Пасха.

И церковный праздник всё сгладил.

Великая Суббота, страстная служба, ночь Воскресения — Москва вышла на улицы со свечами, и в этой реке огоньков растворялось что-то очень важное. Не горе — нет, горе оставалось. Но оно становилось общим, привычным, годовым, как становится годовым любое горе после Пасхи. Россия — страна, в которой Пасха умеет лечить даже политические катастрофы, потому что Воскрешение Христа больше любой политики.

Освящение куличей и яиц — на всех московских папертях, во всех приходах, у всех домов. Дворники в Тверской части — мои недавние «соседи» — выставили стол прямо во дворе, расстелили рушник, разложили куличи и крашенки. Жандармы и солдаты подходили со своими узелками, батюшка с ближайшей церкви ходил между ними и кропил. Меня тоже окропил — я подставил голову, перекрестился, как полагается. Боль в правом ухе уже почти прошла, бинт я снял на прошлой неделе.

Государь стоял на пасхальной службе в Успенском соборе Кремля. С чёрной повязкой на рукаве, но уже в обычном мундире. Христосовался с митрополитом, с приближёнными, с гвардейскими офицерами. На улицу вышел при звоне всех московских сорока сороков на крыльцо, поклонился всем.

Лиза была там же. В чёрном — но уже без вуали. Под руку с сестрой. Я видел её мельком, через головы свиты. Она не оглянулась.

Христосовались — все. Зуев со мной — троекратно, без церемоний, по-русски. Витте — по-петербургски, сдержанно, сухо, но и с ним — всё-таки тоже трижды. И каждое «Воистину Воскресе» в эти дни звучало в Москве не просто как ответ, а как тихий сговор: что бы ни случилось — мы живы, мы дома, мы у себя.

Через два дня после Пасхи государь засобирался в Петербург. Он должен был — обязан был — присутствовать на пасхальных приёмах в столице, на парадах, на тех тысячах официальных церемоний, которые составляют жизнь императора. Дольше тянуть с возвращением в столицу было нельзя.

Государь уехал литерным.

Лиза собралась за ним — её забирала к себе сестра. Александра Фёдоровна не хотела оставлять её одну в Москве. Перевозили в Царское Село. С детьми брата Сергея Александровича — Павлом и Марией.

Я узнал об отъезде Лизы за час. Поехать на вокзал — не поехал. Стоять там в толпе и смотреть, как она садится в вагон, не оглядываясь, — этого я бы не выдержал. Отправил телеграмму Картеру: «Прошу прислать букет белых лилий на Николаевский вокзал к литерному поезду. Без записки».

Зуев с Витте отбывали в тот же день — обычными поездами, на час позже государя. Я ехал с министром МВД.

Последний раз поднялся на каланчу Тверской части. Постоял у окна, глядя на резиденцию через площадь. Резиденция была чёрная, провалившаяся местами, но уже не дымилась. Над ней висело холодное московское апрельское небо — без снега, без дождя, с редкими просветами голубого. Москва выживет. Москва — она такая, она всё переживёт.

Я спустился вниз, кивнул дежурному жандарму, вышел во двор. Извозчик уже ждал.

— На Николаевский, — сказал я.

Сын меня узнал не сразу. Он сидел на руках няньки, грыз какую-то игрушку — у него резались зубы. От меня, должно быть, ещё пахло поездом, паровозной гарью, и когда я взял его на руки, он заплакал. Но я продолжал его держать, несмотря на осуждающий взгляд няньки. Потом поцеловал в макушку, вернул обратно.

И в этот же момент появился дворецкий:

— Ваше сиятельство, простите, что прерываю, но это срочно. Полчаса назад звонили из дворцовой канцелярии.

— От кого?

— Барон Фредерикс. Просили немедленно связаться.

Снял трубку телефона на стене, попросил барышню соединить.

Фредерикс ответил сразу. Голос его был тихий и настойчивый, такой, каким он обыкновенно обсуждал с государем дела особой деликатности.

— Граф. Слава богу, вы в столице.

— Что случилось, барон?

— Менелик Светлый. Он пропал.

— Когда?

— Позавчера утром. Позавтракал в своих покоях, отослал прислугу, лёг. А потом исчез. Испарился. Государь и государыня в крайнем волнении. Вернулись из Москвы, а его нет. Ее величество плачет, граф, представьте себе. Она просит сеанса немедленно. А сеанса — некому проводить.

Я молчал секунду. Потом — очень спокойно, как будто я уже был готов к этому разговору с дороги:

— Боюсь, барон, он ушёл странствовать.

— Куда?

— В этом деле нет конечного адреса. Менелик однажды сказал мне, что когда его позовут высшие силы, он встанет и пойдёт. И никто не сможет его задержать. Похоже, его позвали.

В трубке стало тихо. Я слышал, как ворочаются шестеренки в голове Фредерикса.

— Что же делать, граф?

— Пусть ищут — в столице, в окрестностях, в монастырях. Если найдут — хорошо. Не найдут — значит, действительно ушёл.

— А государыня?

— А государыне нужен другой человек. Надежный друг.

— Кто же?

Я взял паузу. Такие вещи нельзя говорить с разбегу. Их надо аккуратно класть в чужую голову, чтобы они там прижились как своя мысль.

— В столицу приезжает с визитом профессор медицины из Вены. Очень крупный учёный, — медленно сказал я — Доктор Зигмунд Фрейд. Слышали о таком?

— Не припомню.

— Поверьте мне, барон, скоро о нём будут говорить во всём мире. Психологические науки — это совершенно новая область. Болезни души, тревога, нервные расстройства, сны как ключ к подсознанию… Государыня страдает не только за родню, как и положено благочестивой женщине, но и от — простите, я говорю как друг семьи — от нервов. Ей нужен не очередной мистик. Ей нужен врач, который умеет лечить душу.

— Граф, я не уверен, что Их Величества готовы…

— Барон, выслушайте меня. Менелик был великолепен в своём роде. Но он сейчас, как вы сами говорите, исчез. Спирит пришёл, спирит ушёл. Это естественно для людей такого склада. А профессор Фрейд — это надёжно. Он медик. У него имя в Европе. Государыне будет с кем поговорить — и не о духах покойного дяди, а о её собственных тревогах. И, поверьте мне, это ей сейчас нужнее.

— Я… подумаю.

— Барон. — Я понизил голос. — Профессор приезжает совсем скоро. Возьмите на себя смелость организовать его представление государю.

Было понятно, что барон сомневается. Ищет выгоду. Но я ещё не закончил.

— Барон, — сказал я тем же ровным тоном. — И ещё одно. По поводу тех протоколов… с допросов в Москве.

— Каких протоколов⁈

Ага, клюнула рыбка. Вон как возбудился…

— Там, кажется, фигурировали ваши контакты с покойным Сергеем Александровичем и с некоторыми другими Великими князьями. Я смотрел эти бумаги вчера. Это, разумеется, гнусный поклёп. Какие-то злопыхатели, пытающиеся очернить ваше честное имя. Это же ведь поклёп, барон, не правда ли?

— Разумеется поклеп! Я требую…

— Не надо ничего требовать. Протоколы будут уничтожены…

Тут я сделал паузу.

— Когда приезжает профессор? — почти сразу спросил барон

— Завтра

— Послезавтра он будет представлен императорской семье!

— Значит, мы поняли друг друга.

— Поняли, граф.

— Прекрасно. Жду.

Я положил трубку. Постоял у аппарата.

Одна проблема — решена. И решена, как любил говорить Зуев, на круг — то есть с двойным эффектом. Государыня получит своего нового исповедника, более удобного, чем африканский альбинос. Николай не получит какого-нибудь мутного Распутина. Все в выигрыше. Я тоже. У царской семьи будет меньше времени мешаться под ногами нового политического процесса. А он набирал ход…

Утро дня выборов мы встретили в МВД. В министерстве был подготовлен специальный зал, с многочисленными телеграфными аппаратами, чиновниками и огромной картой Российской империи с прикреплёнными по всем губерниям булавками — синими, красными и зелёными.

Синие — где выборы шли, по донесениям с мест, спокойно.

Красные — где были проблемы.

Зелёные — где результаты уже начали поступать.

К утру преобладали синие. К полудню — стали добавляться зелёные. Красные — тоже росли, и за каждой красной булавкой стояла отдельная история, чаще всего о раздолбайстве и головотяпстве. Урок Сергея Александровича губернаторы усвоили. Прямого противодействия, за исключением Царства Польского не было, предвыборные участки открылись, комиссии приступили к работе.

Витте приехал в полдень. Без свиты, в простом тёмном сюртуке, с папкой под мышкой. Он сел в кресло у окна, положил папку себе на колени и сказал:

— Ну-с, господа. Будем выбирать сенат.

Я сидел напротив, у телеграфного аппарата, лента вылезала из аппарата непрерывно, тонкая, бумажная, с короткими сообщениями: «Орёл — спокойно, явка высокая%, Орловская дума…», «Тифлис — порядок, явка большая, очереди на участках, две жалобы на национальной почве…», «Тобольск — задержка вскрытия урн, повреждены печати…».

Зуев стоял у карты, где чиновники переставлял булавки.

Молодой адъютант, поручик жандармерии Симоньянц, сидел на стульчике у двери и работал курьером — как только приходила длинная депеша, он бежал с ней к Витте, тот читал, делал пометки и отдавал обратно мне или Зуеву.

К полудню картина начала проясняться. И было в этой картине ровно столько хорошего и плохого, сколько и должно быть в любых первых выборах, какие проводят впервые в жизни большой страны, привыкшей жить без них.

— Воронеж, — Зуев читал ленту, — Никаких эксцессов. Председателем избирательной комиссии был протоиерей Воскресенского собора, и это, по донесению пристава, помогло удержать в порядке даже самых горячих.

— Хороший старик, — заметил Витте. — Я с ним пересекался по железнодорожным делам в восемьдесят восьмом. Его слово в Воронеже стоит дороже губернаторского.

— Полтава, — Зуев перешёл к следующей ленте, — тоже хорошо. Там у нас прошёл Драгоманов-младший. Юрист, умеренного толка, преподаёт в местном университете.

— Слышал, — кивнул Витте.

— Казань — с приключениями. На участке номер три в татарской слободе сорвали голосование. Какой-то умник распустил слух, что бюллетени помечены, и через них русские власти узнают, кто что думал. Часть избирателей разошлась. Жандармы пристава успокоили толпу, объяснили процедуру, голосование возобновилось через два часа. Явка низкая, но участок засчитан.

— Издержки, — пожал плечами я.

— Самара. — Зуев чуть поморщился. — Тут совсем нехорошо. Председатель уездной комиссии в Бузулуке оказался ставленником Великого князя Сергея Александровича — был назначен ещё прошлой осенью. Узнал о смерти своего покровителя, запил и не явился на участок. Тот был долго закрыт. Урны вскрыли с трёхчасовым опозданием, заместитель председателя оказался не в курсе процедуры. Часть бюллетеней потеряли — буквально потеряли, при перевозке между участком и канцелярией. Перевозил, кстати, тот же запойный председатель, его силком подняли, отлили водой.

— Где он сейчас?

— Под арестом. По телеграмме от начальника жандармского управления.

— Бюллетени?

— Часть нашлась. Часть — нет. Потеряно около двух тысяч голосов. Но в общей картине губернии это не критично — там и без них всё ясно.

Я кивнул. Это была одна из тех проблем, которые я предвидел. 78 губерний, 21 область, 2 округа… Огромная страна, с большими проблемами. В каждом уезде может найтись запойный председатель, вредитель, который против выборов…

С этим ничего не сделать. Это, к сожалению, входит в стоимость представительской системы.

— Минск, — продолжал Зуев. — Чисто.

— Вильна?

— Считают.

— Варшава?

Зуев чуть задержался с ответом.

— В Польше все плохо. Националисты блокируют участки, выборы считай, сорваны.

Мы повздыхали. Тоже ожидаемо. В Польше пришлось выводить войска из казарм, в Варшаве казаки дважды разгоняли толпу на центральной площади. Там выборы оказались сорваны, кандидатов от Польши в Сенате не будет. Как и от финской губернии. Там тоже народ устроил молчаливый бойкот. Правда без волнений, урок прошлого года усвоили хорошо.

— Рига проголосовала, — Зуев вернулся к карте. — Прибалтийские немцы организованно выбрали своих. Прошёл барон фон Мейендорф. Латыши — тут, кажется побеждает Чаксте, юрист. Умный человек, я с ним знаком.

— Знаю, — кивнул Витте. — Полезный.

— Кавказ. — Зуев сделал паузу. — Кавказ это Кавказ.

Мы все коротко переглянулись.

— Тифлис — относительно спокойно. Явка низкая, но засчитана. Прошёл Чхеидзе — социал-демократ умеренного толка, грузин, юрист. И социалист…

— Социал-демократ?

— Умеренный, — пожал плечами Зуев.

— Ну, посмотрим.

Сенат получался невероятно пестрым. Как и сама страна.

— Туркестан. Ташкент — прошли двое, оба русские чиновники, представители русской диаспоры. Местные узбеки и киргизы голосовать почти не пришли, посчитали это «нашим» делом.

— Самарканд, Бухара, Хива?

— Хивинский хан и бухарский эмир выборы у себя не проводят, — терпеливо объяснил Зуев, — поскольку являются вассальными правителями, и их представительство в Сенате обеспечивается отдельным указом.

— Да, помню.

— Сибирь, — Зуев перешёл к восточной части карты. — Тобольск — прошёл купец Колокольников. Известный благотворитель, либерал, член местной думы. Томск — прошёл профессор университета, юрист. Вообще, много адвокатов разных избрали, бывших судей… Чита — выбрали атамана Мациевского, выдвинутый казачьим войском. Мне кажется, тут не все чисто…

Я только пожал плечами. С местным админ.ресурсом мы ничего сделать не могли. Тем более и сами им пользовались.

Зуев перешёл к столице.

И вот тут меня заела особая, личная заинтересованность.

— Петербург. — Он чуть улыбнулся. — Граф, поздравляю! Прошли с запасом.

— Сколько?

— Пятьдесят семь процентов. Второй за вами — профессор Набоков. Двадцать один процент. Остальное распылилось.

Я выдохнул. Это был хороший результат — слишком хороший, если честно. Я закладывал на сорок пять, может быть сорок восемь. Пятьдесят семь означало, что петербургский избиратель проголосовал за меня не как за «графа Ди Сан-Альмо», а как за человека, которого знают по лицу и по делам последних месяцев. По Манифесту. По февральской истории. По недавнему мятежу в Москве, газеты в столице успели напечатать ту фотографию, где я с забинтованной головой выхожу на крыльцо губернаторской резиденции. Меня узнавали и дали на выборах мандат. Теперь придется его отработать!

Зуев продолжал читать ленту. К вечеру — список членов Сената, более-менее обозримый, начинал складываться. Картина получалась пёстрая, но в целом — обнадёживающая.

Из двухсот восьми мест, отведённых Манифестом и дополнительными указами на формирование Сената около шестидесяти кресел заняли умеренные либералы разного оттенка — от земских деятелей до профессоров. Сорок дворян. Еще около тридцати — представители крупного капитала: купцы, промышленники, банкиры, промышленные магнаты вроде Морозовых, Полякова, Тагиева, Гучкова, Алексеева, Второва. Тут мне кое-кто был обязан, либо был встроен в консорциум Новая Россия. К удивлению прошли и представители духовенства — двадцать два человека. И кстати, не только православные, были католики, лютеране, мусульмане.

Плюс двадцать шесть сенаторов — национальных представителей из окраин: рибалтийские немцы, грузины, армяне, татары, евреи. Левыми можно было определить около двенадцати человек. Тут сработали цензы. Все остальное — сборная солянка, которую даже описать сложно.

— Господа, — сказал Витте, отложив папку, — у нас Сенат.

Зуев перекрестился.

Я не перекрестился — но молча, медленно выдохнул.

Поздним вечером в кабинете на Фонтанке остались только мы трое.

Стрекот телеграфного аппарата к ночи стих — не до конца, но почти. Курьеры за день стоптали сапоги, последние ленты приходили из самых дальних углов: Ташкент, Иркутск, Архангельск. Симоньянц, окончательно осоловевший, сидел у двери и борол сон героическими усилиями.

На карте империи булавок было уже больше двухсот. Зелёных — большинство. Красных оставалось всего несколько, и большинство этих красных были «технические» — где результат не мог изменить общей картины.

Витте поднялся со своего кресла. Подошёл к окну. Постоял, глядя на чёрную Фонтанку с редкими отражениями газовых фонарей.

— Поздравляю, господа, — сказал он, не оборачиваясь.

— Поздравляю, Сергей Юльевич, — отозвался я.

— Поздравляю, граф, — повернулся он ко мне. — И вас, Дмитрий Петрович.

Зуев крякнул.

— Меня — в особенности. Я ведь в эту авантюру с вами влез, граф, без всякой надежды дожить до сегодняшнего вечера в добром здравии.

— Однако дожили.

— Однако дожил.

Я тоже встал. Подошёл к карте. Провёл пальцем по линии Урала, потом по Транссибу, потом по дальневосточному берегу.

— Господа, — сказал я. — Выборы можно публиковать.

— Завтра утром, — кивнул Витте. — Я подготовлю текст для официального вестника.

— Согласен.

— И ещё одно, — Витте посмотрел на меня. — Граф. Государь о вашем избрании уже знает. Он не возражал.

— Это всё, чего я мог желать.

— Он, кажется, понял, что отменить Манифест уже невозможно.

— Нам нужен орден Сенета. Вручить его величеству за номером 1.

Витте чуть улыбнулся уголками губ. Эта улыбка много чего значила.

Я подошёл к телеграфному аппарату, погладил ладонью его лакированный бок. За сегодняшний день он отстрекотал больше, чем за весь свой предыдущий жизненный путь, и теперь стоял, тёплый, как живое существо после долгой работы.

— Дмитрий Петрович, — сказал я. — Симоньянца отпустите домой. Он с утра здесь.

— Уже, — Зуев махнул рукой. — Сейчас отправлю.

— И сами езжайте.

— И сам поеду.

Вышел в коридор. Спустился по широкой министерской лестнице — ступени старые, скрипучие, помнящие столько ног, что мои в этом списке уже не считались.

На улице меня ждал экипаж. Кучер, увидев меня, тронул вожжи.

— Куда, ваше сиятельство?

Я постоял минуту, глядя в чёрное петербургское небо. Над Фонтанкой висел редкий майский туман, и в нём фонари казались жёлтыми пятнами без формы.

Где-то в пяти верстах отсюда, в Мало-Михайловском дворце, спал сын. Где-то в Царском Селе бодрствовала Лиза, в трауре, рядом со своей беременной сестрой. Где-то в Берлине пересаживался на парижский поезд задумчивый Менелик, который оказался куда умнее, чем все, кто его держал при дворе, — потому что вовремя ушёл. Смогу ли я так же соскочить?

И где-то на польской границе въезжал в Россию профессор Зигмунд Фрейд, ещё не знавший, что уже завтра он будет будет беседовать с государыней всея Руси о её снах.

— В Мало-Михайловский, — сказал я кучеру.

Экипаж тронулся, и я откинулся на спинку.

У России теперь был Сенат.

Завтра об этом узнает страна.

Зал старого Сената на одноименной площади поутру выглядел так, будто ему наконец вернули его настоящее имя.

Я поднялся по широкой мраморной лестнице — той самой, по которой когда-то всходили синодальные иерархи и сенаторы екатерининской чеканки, — и остановился на верхней площадке. Перед центральным залом — высокие двустворчатые двери красного дерева, отполированные до зеркального блеска. Над ними — двуглавый орёл, успевший получить новую позолоту: Витте распорядился, чтобы орла обновили специально к открытию. Старая местами облезла, и это было бы дурной приметой.

В зале стоял тот особый утренний гул, какой бывает только в помещении, ещё не привыкшем к своей новой роли. Сенаторы съезжались с раннего утра.

Тот был большой, овальный, с амфитеатром мест, поднимающимся ярусами от центральной трибуны. Стены — белого мрамора с золотыми пилястрами. Потолок — высокий, расписанный по екатерининскому образцу аллегорическими фигурами: Закон, Правосудие, Истина, Милосердие. Я задрал голову, посмотрел на Истину — у неё был отколот кусок щеки, видимо, ещё с прошлого века. Реставраторы в спешке не успели поправить. Что ж, это даже символично: истина в этом зале будет — но с изъяном.

В центре зала, на возвышении, стояло председательское кресло — высокое, дубовое, без всякой особой роскоши. Его специально выбрали из старых синодальных кладовых — Витте настоял, чтобы не было ни малейшего намёка на трон. По бокам — два кресла поменьше, для заместителей председателя — выражаясь правильно — товарищей. Напротив, чуть ниже — трибуна.

В партере и на ярусах — двести с лишним мест, обтянутых тёмно-зелёным сукном. На каждом месте — табличка с фамилией. Я нашёл свою — третий ряд от центра, справа: «граф Ди Сан-Альмо, Санкт-Петербургская губерния». Рядом — Набоков. Через одно место — Кони. Дальше — Платонов и Родичев. По моей просьбе, нашу четвёрку, дружную еще со времен создания движения 1 февраля — или как нас называются «февралисты» — посадили вместе, не разбрасывая по залу. Это было сделано умышленно: чтобы видно было, что мы — группа.

Позади нас сел не кто-нибудь, а сам Лев Толстой. Седой, бородатый, в чёрном простом сюртуке. Правда, не лаптях — в хороших ботинках.

Я смотрел на него снизу — и не сразу даже узнал. Он был похож на самого себя с фотографий и одновременно — совсем не похож. Фотографии передавали бороду и взгляд, но не передавали того воздуха вокруг него, который заметили все, едва он вошёл. Зал стал тише. Сенаторы оборачивались. Кто-то подходил здороваться, кто-то стоял на расстоянии, не решаясь. Толстой кивал, отвечал, говорил что-то короткое и тут же опускал глаза в зал, как будто ему было неловко от этого внимания.

Семьдесят с лишнис лет, — подумал я.

— Господа! — на трибуну поднялся Витте — Позвольте поздравить вас с избрание в новый Сенат Российской Империи!

На балконе оркестр заиграл гимн «Боже царя храни», мы все встали. После того, как он закончил, Витте, откашлявшись, предложил избрать временный Совет Сената из 12 старейших и опытных членов, который уже в свою очередь определит регламент работы, процедуру избрания председателя и его товарищей. И тут же зачитал фамилии. В списке я обнаружил себя, Толстого, Кони, еще полдюжины знакомых персон.

Хитро. Без дебатов, наскоком, пока новоизбранные сенаторы еще не отошли от открытия сессии. Тут же поставил на голосование.

Я первый поднял руку, соседи следом. А там и все присоединились.

— Единогласно — констатировал Витте — Прошу членов Совета пройти на второй этаж и приступить к работе. Остальных сенаторов прошу не расходиться.

Заседание Совета Сената проходило в малой ротонде на втором этаже, наверху. Длинный овальный стол, двенадцать кресел, графин с водой, стаканы и часы на стене — вот и вся обстановка. Окна выходили на площадь, и сквозь стекло был виден кусок Невы и шпиль Адмиралтейства.

Толстой заходил последним, а мы дружно так расселись вокруг стола, оставив ему место во главе. И надо сказать, граф быстро сориентировался — повернулся к Кони, произнес:

— Анатолий Федорович, вы больше других знаете о юридических процедурах. Прошу вас, посвятите нас в курс дела.

— Господа. Прежде всего нам надлежит определиться с двумя вещами. Первое — кто будет вести наше первое общее заседание. По статусу старейшего среди нас и по общему авторитету мы предполагаем просить графа Льва Николаевича Толстого исполнить обязанности председательствующего на сегодняшнем общем собрании. Это не означает избрания его председателем Сената на постоянной основе — этот вопрос мы будем решать отдельно, после регламентных процедур. Только сегодня.

Все посмотрели на Толстого.

Он молчал секунд десять. Потом — с той тяжестью, с какой говорят пожилые крестьяне, обдумавшие фразу прежде, чем её произнести, — сказал:

— Господа, я согласен. Только потому, что я понимаю: отказаться было бы хуже, чем согласиться. Если мы все пришли сюда, значит, мы все пришли работать. И я тоже.

Кони кивнул.

— Благодарим, Лев Николаевич. Второе — регламент.

Дальше пошло обсуждение, в которое я почти не вмешивался. Регламент мы с Зуевым и Витте согласовали ещё за две недели до выборов, показали тому же Кони. Он еще внес правок. По сути, это был адаптированный регламент европейских парламентов с поправками на русские реалии: трёхдневная неделя заседаний, кворум — две трети, обязательное наличие протокольной службы, процедура запросов в правительство, процедура внесения законопроектов, процедура утверждения бюджета и правительства. Возможность создания фракций уже в нынешнем Сенате. Которые потом можно развернуть в партии, когда будет принят соответствующий закон. Кони изложил всё это короткими, ясными формулировками, и единственное, на чём задержались — это вопрос о публичности заседаний.

— Я предлагаю, — сказал Набоков, человек напористый и склонный с первой минуты тянуть одеяло, — все заседания Сената сделать открытыми для прессы. Без исключений.

— Это невозможно, — возразил митрополит Кони негромко. — Будут вопросы, которые требуют конфиденциальности. Особенно по делам внешним и церковным.

— А я согласен с Александром Ивановичем, — вступил Платонов. — Без открытости Сенат превратится в новый ареопаг, закрытый и непонятный народу. Нам нужно доверие.

— Нам нужно дело, — мягко сказал Толстой. — А доверие приходит за делом, а не до него.

Я молчал. Это был спор, в котором я заранее знал, что произойдёт: компромисс. И компромисс действительно произошёл — после двадцати минут спора решили: основные заседания — открытые, для прессы и публики, с галерей. Заседания специальных комитетов — закрытые. Заседания, посвящённые внешним делам и государственной обороне, — тоже закрытые. Это устроило всех.

— Комитеты, — продолжил Кони, переходя к следующему пункту.

И вот тут мы тоже работали по заранее заготовленной схеме. Витте предложил восемь комитетов, я добавил девятый, мы согласовали с Зуевым десятый. Итого — десять постоянных комитетов:

— по бюджету и финансам

— по законодательству

— по иностранным делам

— по внутренним делам

— по обороне

— по железным дорогам и путям сообщения

— по торговле и промышленности

— по народному образованию

— по делам национальностей и вероисповеданий

— по сельскому хозяйству и крестьянскому вопросу

Толстой слушал. Иногда кивал. Один раз поднял палец.

— А по делам бедных у нас будет комитет?

Все посмотрели на него.

— Я имею в виду, — пояснил он, — призрение, благотворительность, попечение о нуждающихся. Ночлежные дома. Сиротские приюты. Беднейшие сельские школы. Богадельни. У нас много людей, которым правительство просто-напросто не помогает, а помогать должно. Иначе зачем мы тут все собрались?

Несколько секунд в ротонде стояла тишина.

— Лев Николаевич совершенно прав, — сказал я первым. — Я предлагаю учредить одиннадцатый постоянный комитет. По делам общественного призрения.

— Принято, — сказал Кони, делая пометку.

И мы пошли дальше.

Третьим вопросом — после процедуры председательствующего и комитетов — был вопрос об обращении к государю. Тут я уже подготовился.

— Господа, — сказал я, доставая из папки бумагу. — Сегодня утром, через барона Фредерикса, мне передали приветственную телеграмму Его Императорского Величества по случаю открытия Сената. Позвольте я её зачитаю.

Я зачитал.

«Первому Сенату Российской Империи. Приветствую членов вновь учреждённого Сената и желаю вам плодотворной работы на благо Отечества. Уверен, что ваш мудрый труд послужит укреплению нашей великой державы и благополучию всех её подданных. Николай».

Коротко, по-протокольному, без всяких сантиментов. И главное — государь признал Сенат. Николай обратился к нему как к важнейшему учреждению.

— Текст телеграммы, — продолжил я, — будет приобщён к протоколу первого заседания и зачитан публично перед началом общего собрания. Возражения есть?

Возражений не было. Были предложения. Составить в адрес Государя ответное торжественное послание, направить делегацию в Царское село.

И мы спустились в зал.

Там уже Кони объявил о выборах временного председателя, предложил ему сказать речь сенаторам:

— Слово предоставляется графу Льву Николаевичу Толстому.

Зал замолчал.

Толстой встал со своего места в верхнем ряду и медленно стал спускаться по ступеням амфитеатра. Шаги были тяжёлые — годы не лгут, восемьдесят семь это в семьдесят с лишним леи, — но осанка прямая.

Он подошёл к трибуне. Положил на неё руки. Постоял. Оглядел зал. Зал смотрел на него. Двести с лишним пар глаз.

— Господа, — сказал он наконец. Голос — не молодой, конечно. Хрипловатый, тихий. Но в зале было такая тишина, что было слышно каждое слово. — Я не оратор. Никогда им не был и не буду. Поэтому прошу прощения, если буду говорить просто.

Помолчал.

— Мы собрались здесь сегодня по причине, которой ещё год назад никто из нас не мог бы и представить. Российская империя получила Сенат. Не тот старый, что был назначаемым органом при государе. А выборный. Новый. Сенат, в который пришли люди по воле своих избирателей, по воле городов, уездов, губерний— всей нашей огромной, разной страны.

Снова пауза.

— Господа, нас здесь двести с лишним человек. Одни — петербургские чиновники с двадцатилетним стажем. Другие — купцы, четвёртые — учёные, пятые — священники, шестые — графья, да дворяне. Не хватает крестьян и рабочих, ну да это дело поправимое. И это — Россия. Вся наша Россия, какая она есть. Не та, что в петербургских салонах, и не та, что в умных книжках. А вот эта — настоящая.

Кто-то на ярусах глубоко вздохнул.

— И теперь нам предстоит, — он понизил голос, — научиться разговаривать друг с другом.

Толстой посмотрел в зал.

— Это, господа, — самое трудное. Это труднее любых законов. Это труднее любых бюджетов. Потому что у каждого из нас в голове своя Россия. У купца — одна. У крестьянина — другая. У офицера — третья. У учёного — четвёртая. У горного инженера — пятая. И каждый из нас уверен, что его Россия и есть настоящая, а все остальные — недоразумение.

Он покачал головой.

— А ведь они все настоящие. Все. Ни одну отбросить нельзя.

Помолчал.

— И вот теперь нам предстоит научиться — не уговаривать друг друга, нет. Уговорить такого, как я, восьмидесятилетнего, никто не уговорит. Я это про себя знаю и за других тоже знаю. Никого тут никто не переубедит. А вот — слушать друг друга. Это можно. Этому можно учиться. Слушать и решать сообща. Всем миром.

Он развёл руками — не пафосно, по-крестьянски.

— У нас впереди очень много работы, господа. Очень много. Я не льщу никому и не льщу себе. Россия больна. Деревня в долгах, неграмотна. Города — в нищете и в кабаках. Школы — на одного из десяти. Больницы — на одну на уезд. Война — с Китаем, вон она, на пороге. Нотами обмениваемся, да дипломатов отзываем. У нас вся страна — как мужик, который после пожара сел на пепелище и не знает, с какого угла начинать заново строиться. Вот мы ему и должны помочь.

— Поэтому, — он снова положил руки на трибуну, — я обращаюсь к вам со словами, которые в моей старой деревне говорят, когда выходят на сенокос: «Засучим рукава, господа». Засучим рукава. И возьмёмся за работу.

— Я всё, господа. Спасибо.

Поклонился — низко, в пояс, по-крестьянски. И медленно пошёл обратно на своё место.

И вот тогда зал поднялся.

Хлопали стоя, негромко, не аплодисментами в зале театра, а тем тяжёлым, сосредоточенным хлопаньем, какое бывает в церкви после проповеди, тронувшей за самое дно.

Толстой шёл по ступеням амфитеатра наверх — медленно, не оглядываясь, не благодаря, не кланяясь. Как будто хотел поскорее убраться с этой трибуны и забыть, что он был на ней.

Вечером того же дня мы сидели в кабинете Витте на Мойке.

Втроём — Витте, Зуев, я. Графин с коньяком. Сигары. Пара бокалов. Часы на каминной полке тикали мерно.

— Ну-с, господа, — сказал Витте, — теперь надо решать главное.

— Председатель, — кивнул Зуев.

— Председатель, — кивнул я.

Витте отпил коньяка.

— Господа, я скажу прямо. Я против Толстого.

Я ожидал этого. И ждал сразу — ещё с утра, когда Толстой выступал в зале и я видел лицо Витте на ярусе. Сергей Юльевич смотрел на Толстого с выражением, которое у него означает «и зачем мне этот геморрой».

— Почему? — спросил я, хотя знал ответ.

— Авторитет — да, — Витте поставил бокал. — Авторитет колоссальный. Имя — на весь мир. От Лондона до Сан-Франциско, от Стокгольма до Токио. Если мы сделаем Толстого председателем Сената — об этом заговорит вся Европа. На один только этот факт у нас прибавится дипломатического капитала на год вперёд.

— Так в чём проблема?

— В том, — Витте посмотрел мне в глаза, — что контролировать его невозможно.

Я промолчал. Зуев тоже промолчал.

— Я объясню, — продолжил Витте. — Лев Николаевич — человек гениальный, но непредсказуемый. Завтра он скажет в зале такое, что государь разорвёт пополам Манифест. Послезавтра — такое, что от нас отвернутся французские банкиры. Через неделю — такое, что Святейший Синод объявит нас всех еретиками. И мы ничего не сможем с этим сделать. На него нет рычага. У него нет ни долгов, ни любовниц, ни сыновей в гвардии, ни недвижимости, которую можно отнять. Он — свободный человек. А свободный человек на посту председателя Сената — это политическая катастрофа.

Я слушал.

— Вы читали его последний роман?

— «Воскресение»?

— Именно. — Витте кивнул. — Мне тут на днях сделали копию с редакторского экземпляра. Из «Нивы». Так вот, господа, скажу честно: когда он выйдет — церковь встанет на дыбы. Святейший Синод будет требовать запретить. Государыня будет рыдать. Его Величество будет в ярости. Это будет такая буря, что наше равновесие может рухнуть в тот же день. И председатель Сената — автор этого романа? Сергей Юльевич, я даже представить не могу.

Я кивнул, признавая аргумент. Это был сильный аргумент. «Воскресение» я в общих чертах помнил из своего «прошлого». Помнил сцену литургии. Помнил, как церковь приняла этот роман. Помнил отлучение Толстого через два года. И, кстати, сам факт отлучения.

— Подумайте вот еще о чем, — добавил Витте, — он же не остановится. У него сейчас пишутся ещё какие-то трактаты против частной собственности. Председатель Сената — против частной собственности? Господа, нас купцы и промышленники за это съедят за неделю. Морозов со Второвым первые.

Я усмехнулся. Это было тоже верно.

Помолчали.

— Сергей Юльевич, — сказал я наконец. — Я понимаю всё, что вы говорите. Я согласен с каждым словом. Но другого Толстого у меня для вас нет.

Витте поднял голову.

— То есть?

— Я говорю, — медленно повторил я, — что другого человека такого масштаба в нашем Сенате нет и не будет. Если мы с вами поставим председателем кого-то менее весомого — Сенат не услышит сама страна. Председательство будет техническим, тут же начнутся склоки и протесты. А нам сейчас, на первом году, нужно не техническое председательство, а такое, к которому страна — и Россия, и Европа, — будет прислушиваться. Чтобы первые шаги Сената имели вес. Чтобы первые законы получили моральную силу. Это даст только Толстой.

Витте молчал.

— А насчёт неуправляемости, — продолжил я, — мы всё устроим. Толстого нельзя контролировать в столице. Зато его можно загрузить.

— Как?

— Очень просто. Россия большая. Сенат должен видеть Россию. Пусть Толстой прокатиться по стране. С первой же недели — в Польшу, в Варшаву, где у нас сорвались выборовы. Нужно проводить довыборы — пусть едет, договаривается на месте, разговаривает с поляками. Ему как раз польский вопрос близок — он много раз о нём писал. Это — раз. Затем — Кавказ. Там тоже все может полыхнуть. Кто, как не Толстой, к кавказским старейшинам поедет? Он эту страну понимает, кто написал «Хаджи-Мурат»? Это — два. Затем — Сибирь. Председатель Сената объехал хотя бы Тобольск, Иркутск — это огромный политический ход, такого не делал никто. Это — три. Плюс благотворительный комитет, который он сам себе только что выпросил, — он его потянет, сам, своими руками, ездя по приютам и ночлежкам. Это — четыре.

Я остановился, чтобы закусить конъяк лимончиком.

— Сергей Юльевич, — продолжил я, — Толстой будет в столице, может быть, шесть-семь месяцев в году. Не больше. Остальное время он будет в разъездах — со славой, с прессой, с фотографами. А председательствовать в его отсутствие будут заместители.

Витте поднял бровь.

— Тогда вы идёте его заместителем. — Он посмотрел на меня. — Лично.

— Согласен.

— И ещё один заместитель. Какой-нибудь юрист, что смыслит в законах.

— Кони. Кони — идеален. Он юрист, красноречивый, спокойный, его в стране уважают. И он не претендует на лидерство. Он будет вести заседания в отсутствие Толстого, не пытаясь стать вторым Толстым.

— Согласен.

Зуев слушал нас и кивал.

— То есть схема, — он поднял палец, — следующая. Председатель Сената — Толстой. Авторитет, имя, моральный вес. Реальная работа в Петербурге — на двух заместителях. На графе и на Кони. Толстой — в разъездах, при первом удобном случае. По польскому вопросу, по кавказскому, по сибирскому, по благотворительному. Да и заграницу можно его послать. Каждый раз — в сопровождении кого-нибудь из ваших, граф, людей, чтобы он не сказал лишнего. И каждое его заявление, прежде чем уйти в прессу, проходит через канцелярию Сената.

— Именно, — подтвердил я.

— А если он откажется?

— Не откажется. Он сегодня сам сказал: «работать будем». Он чувствует, что это его последнее большое дело. Он его не упустит.

Витте задумался.

Долго.

Потом откинулся в кресле. Снял пенсне. Протёр стёкла платком. Снова надел.

— Ладно, — сказал он. — Пусть Толстой. Но, граф, я предупреждаю: первая же его выходка — и мы ставим вопрос о замене.

— Не будет выходок, — твёрдо сказал я. — Толстой умный. Он понимает, что согласился — значит, согласился играть по правилам.

— Дай-то бог.

Он встал, подошёл к графину, налил всем по последней порции коньяка. Поднял бокал.

— За Сенат, господа.

— За Сенат, — отозвались мы с Зуевым.

Чокнулись.

И в этот момент — в кабинете на Мойке, при тиканье каминных часов, при отблесках свечей в гранях бокалов — я понял одну простую вещь.

Дело сделано.

Не до конца, конечно. Завтра ещё голосование по председателю в самом Сенате. Послезавтра — формирование комитетов. Через неделю — первые рабочие заседания, первый бюджет и утверждение правительства. Через год — кто его знает что.

Но главное — сделано.

Голосование за председателя прошло наутро третьего дня.

Сенаторы, рассевшись по своим местам, выслушали Набокова, который от имени Совета внёс на голосование три кандидатуры: Толстого — председателем, меня и Кони — заместителями. Альтернатив не выдвигали — мы накануне обошли всех ключевых людей, и негласный консенсус был достигнут. Но процедуру пришлось соблюсти как полагается. Тайное голосование, бюллетени, урна, комиссия.

Считали долго и Толстого избрали почти единогласно. Сто девяносто шесть «за» из присутствовавших ста девяносто восьми. Двое — против; кто именно, осталось тайной. Наверняка кто-то из правых консерваторов посчитал его опасным еретиком, и был, в сущности, недалёк от истины.

Меня — сто семьдесят один. Кони — сто восемьдесят четыре. Это было ожидаемо: я для многих сенаторов всё ещё оставался ганфайтером с тёмным прошлым, как бы я ни заработал свой графский титул. Двадцать с лишним голосов «против» — это была, в общем, нормальная цифра. Я бы удивился меньшей.

Набоков объявил результаты. Зал поаплодировал — сдержанно, без восторга, по-сенатски. Толстой встал со своего места, медленно сошёл вниз и занял председательское кресло — высокое, дубовое, с резной спинкой. Я и Кони — два кресла поменьше, по бокам.

Толстой сидел в этом кресле так, будто никогда никаких кресел в его жизни не было — ни этого, ни какого-либо другого. С прямой спиной, чуть наклонив голову, серьёзный, без всякого торжества. Зал смотрел на него — и в этом взгляде была странная смесь почтения и любопытства. Такого председателя у этой страны ещё не было никогда.

Я наклонился к нему слегка:

— Лев Николаевич. Поздравляю.

Он повернул ко мне голову.

— Граф. И вас.

— Спасибо.

Кони объявил перерыв на час, и сенаторы потянулись из зала — кто в кулуары, кто в буфет, кто покурить на лестнице.

Мы с Толстым вышли последними. У двери в кулуар я придержал створку, пропуская его вперёд. В коридоре стояли двое жандармов почётного караула — формальность, на которой настоял Зуев: председатель Сената и его заместители теперь имели право на государственную охрану. Толстой посмотрел на жандармов с лёгкой укоризной, но ничего не сказал.

Мы прошли в малую гостиную — одну из тех, что были оборудованы за последнюю неделю специально для членов Совета. Тёмные кожаные кресла, стол со светлой скатертью, графин с водой, поднос с печеньем. На стене — портрет Екатерины Второй. Толстой посмотрел на портрет, чуть усмехнулся.

— Старая знакомая.

— В каком смысле, Лев Николаевич?

— Мой прадед при ней служил. — Он сел в кресло у окна, медленно, аккуратно, как пожилой человек. — Только тогда сенаторов государыня сама назначала, а теперь — вот, выбирают.

— Изменения.

— Да. Изменения.

Помолчали. Вошёл лакей с самоваром, поставил на стол, разлил чай. Толстой поднял свою чашку, подержал её в ладонях, не отпивая. Сидел и смотрел на пар.

— Граф, — сказал он наконец, поднимая глаза. — Скажите мне прямо.

— Слушаю.

— Уж больно у вас грозная репутация.

Я кивнул. Этого разговора я ожидал — может быть, не сегодня, может быть, через неделю, но ждал.

— Я слышал о вас многое. — продолжил он, — Дикий Запад. Стрельба. Дуэли. Москва — резиденция губернатора, штурм, под сотню убитых. Великие князья — три за сутки. Я уж не говорю про февраль и Манифест. Всякое слышал. И не от газет — от людей, которых уважаю.

— И что вы хотите спросить?

— Простой вопрос. Как мы с вами работать будем? Я — старый. И, главное, я не стрелок и не интриган.

Я улыбнулся.

— Лев Николаевич. Вы граф и я граф. Будем работать по-графски.

Он коротко, негромко рассмеялся.

— По-графски. Это вы хорошо придумали.

— Если серьёзно — по-разному. Где надо тихо — там тихо, и вы там не нужны вовсе. Где надо громко — туда вы, уж будьте любезны. И в первую очередь в Польшу. Вы единственный, кого они послушают.

— Вы прямо говорите, без экивоков. Ценю.

— Я с вами могу только прямо. Иначе бессмысленно.

— Правильно.

Снова молчание. Самовар тихо шипел на столе.

— Хорошо, граф, — сказал он наконец. — Я понял. Я согласен работать по такой схеме. С одним условием.

— Каким?

— Меня не использовать втёмную. — Он поднял на меня глаза. — Если вы решите послать меня куда-то — вы скажете мне, зачем. Не «Лев Николаевич, поезжайте в Варшаву разговаривать с поляками». А «Лев Николаевич, мы хотим, чтобы вы поехали в Варшаву и сделали то-то, потому что нам нужно вот это». Если я согласен — еду. Если не согласен — не еду. Но в темноте — не работаем.

— Согласен.

— Точно?

— Лев Николаевич, я и сам так предпочитаю. Втёмную долго не работают — рано или поздно человек узнает, что им играли, и тогда обижается так, что лучше бы его вообще не использовали. Я с вами буду открыт.

— Хорошо.

Он протянул руку. Я пожал. Рука у Толстого была сухая, жилистая, с длинными пальцами — крестьянская и одновременно барская. Рукопожатие — твёрдое, уверенное.

— Тогда работаем, граф.

— Работаем, граф.

Через час карета — большая, парадная, с двуглавым орлом на дверце — повезла нас в Зимний. Толстой и я сидели рядом на заднем сиденье. Кони не поехал — он остался в Сенате, готовить вечернее заседание по комитетам. Предстаяла драка за посты председателей и так легко, как с Толстым там не получится.

Карету покачивало. Утренний Петербург был в обычном своём майском виде — мокрый, с мокрым ветром с реки. На Невском у Гостиного двора стояла толпа — газеты только что вышли с заголовками о вчерашнем избрании, и народ обсуждал. У одного из лотков нас узнали; кто-то крикнул «Ура Толстому!».

— Лев Николаевич, — начал я, — пока мы едем, давайте обсудим, насчет правительства.

— Будете продвигать Витте?

Я задумался на секунду. Не потому, что не знал ответа, — а потому, что хотел дать его правильно.

— Лев Николаевич. Коней на переправе не меняют.

— То есть — будете.

— Да.

— Он вор. Плюс интриган!

— А кто не вор? — пожал плечами я — Вон даже Великие князья с флота столько покрали, что бриллиантами любовниц завалили. Да, Витте — не идеален. У него свои недостатки, и я их знаю не хуже, чем вы. Брал — да, наверное, и сейчас берёт. Хитёр. Скользок. Ловок. Договорится с любым, если ему это выгодно. Но — он работает. Он знает, как укрепить рубль, как договориться с французскими банкирами, как запустить железные дороги, как разговаривать с Берлином. Сейчас, после Москвы, после Парижа, после всего, что мы натворили за эти недели, — нам нужно, чтобы хоть кто-то наверху спокойно вкалывал без нервотрепки и свистопляски. Любое действующее правительство сейчас лучше, чем хаос и безвластье. Мы хаоса уже накушались, Лев Николаевич. На годы вперёд.

Он молчал, слушая. Кивал.

— А потом?

— А потом — посмотрим. Может, через год Витте сам себя изживёт. Может, придёт человек посильнее. Может, обстоятельства изменятся. Я не загадываю на годы вперёд. Я загадываю на месяцы.

— Понимаю.

Помолчал.

— Граф, — сказал он, — а что вы говорите — обстоятельства изменятся? Какие?

— Война, Лев Николаевич.

Он повернулся ко мне. Карета покачнулась на неровности.

— Какая война?

— С Китаем.

— С Китаем⁈

— С ним. Это пока никто открыто не говорит, но — она уже идёт, по сути. Просто не названа войной.

Толстой нахмурился.

— Расскажите.

Я выдохнул и стал рассказывать — коротко, как умел, без лишних подробностей, потому что времени до Зимнего оставалось минут пятнадцать.

— Хунхузы. Это китайские разбойники, вооружённые шайки, по сто-двести человек. Промышляют в Маньчжурии давно, но в последний год активизировались. Нападают на наши поезда на КВЖД — на Китайско-Восточной железной дороге. Жгут станции. Грабят грузы. Убивают рабочих и охрану.

— Дорожная стража?

— Стража есть. Но её мало. Пять тысяч человек на тысячу с лишним вёрст пути. Каждый раз — отбиваются с потерями. А этим летом нападений стало, по сводкам, в три раза больше, чем в прошлом году.

— Ясно.

— Плюс ихэтуани.

— Это кто?

— Повстанцы в самом Китае. Антииностранное движение. Считают, что все беды Китая — от европейцев. Нас, японцев, англичан, немцев, американцев — всех под нож. Они уже нападают на миссионеров, на железные дороги, на телеграф. В Пекине беспорядки. Пришлось эвакуировать наших дипломатов и торговцев, их сажают в поезда и везут до Тяньцзиня, оттуда морем во Владивосток.

— Боже мой…

— Благовещенск тоже задело. Несколько обстрелов из-за Амура — кто стрелял, толком не разобрать. То ли китайская армия с того берега, то ли всё те же хунхузы и ихэтуани. А может и все вместе, кто их там разберет… Граница проницаемая, китайская сторона не контролирует своих. Пора вводить войска. Они уже, кстати, выдвигаются. Из Забайкалья, из Приамурья, гвардия из столицы. По приказу нового военного министра. Если мы не введём войска, потеряем КВЖД. А с ней — всё, что там вложили, миллионы рублей. Да и людей наших там много легло…

Толстой долго молчал. Я видел, как у него двигаются жилистые пальцы — он сжимал и разжимал кулак. Потом — тихо, твёрдо, не глядя на меня:

— Я против войны, граф.

— Я знаю.

— Я в принципе против. Любой. Любой войны. Ни одна война не стоит ни одной человеческой жизни.

— Я знаю, Лев Николаевич.

— А с Китаем — особенно. Это огромная страна. Сотни миллионов человек. Вы знаете, что у них будет, когда мы их попробуем «навести порядок»? Они нас возненавидят. На сто лет. На двести. И будут правы. Потому что пришли мы, а не они к нам.

Я молчал. Спорить мне не хотелось. По существу он был прав. Но земельную реформы не провести без масштабной переселенческой программы. А она в свою очередь невозможна без Манчжурии. Ее захват, выселение оттуда местных на юг — вопрос выживания России. Иначе ее порвет революционная масса бывших крестьян.

— Надо дело решать миром, — сказал он. — Переговорами. Дипломатией. Войну начинают, когда не хватает мозгов на разговор.

Толстому надо было пообещать. И не потому, что я хотел его обмануть. А потому, что — съезжу. Действительно съезжу, посмотрю, попробую. Если получится хоть что-то выторговать миром — я выторгую. Если не получится — войну я не остановлю, но хотя бы Толстому смогу сказать: я попробовал.

Это будет не ложь. Это будет — попытка.

Зимний встретил нас шиком и лоском — мраморная лестница, лакеи в золотых ливреях, почти не отличимые от мебели. Высокие двери, открывающиеся бесшумно. Камер-фурьер, ведущий нас по бесконечной анфиладе залов.

Нас провели в Малахитовую гостиную — не самый большой, но один из самых красивых залов дворца. Все было сделано из уральского камня — колонны с золочёными капителями, камины, даже столики столики. Огромные зеркала. На потолке — лепнина с гирляндами и амурами. По стенам — портреты императоров. Александр Третий смотрел сурово. Александр Второй — задумчиво. Николай Первый — холодно.

Толстой обвёл взглядом зал и тихо сказал, мне на ухо:

— Малахит у них, наверное, на тысячу крестьянских дворов.

— Может, и больше, Лев Николаевич.

— Тише. Камер-фурьер услышит и доложит.

— Я-то уж, граф, ничего не боюсь.

Двери открылись, вошел царь. Государь выглядел — плохо. Я не видел его, по сути, целую неделю — с тех пор, как он приехал в Москву и не пожелал меня принять. И эта неделя его — постарила. Лицо осунулось. Под глазами — тёмные круги, не серые даже, а лиловые, как от тяжёлой бессонницы. Кожа — желтоватая, тонкая. Усы и борода — аккуратно подстрижены, но в них уже отчётливо проступила седина, которой неделю назад почти не было. Военный мундир сидит, как чужой.

В глазах — пустота. Та особая, замороженная пустота, какая бывает у людей, которые не справляются с собственной жизнью.

Я мысленно ругнулся.

Это уже не государь, который противостоял нам в феврале. Это — государь, оставшийся без трёх дядей, без привычной опоры, без понимания, что делать дальше. Это император, который дрожащей рукой, с похмелья подписывает то, что ему подсовывает Витте, и потом сидит у окна и смотрит на Неву.

Толстой это тоже увидел. Я почувствовал, как он рядом со мной чуть приостановился — на полшага, на полсекунды. И тоже всё понял.

Мы подошли. Поклонились — как полагается.

— Ваше Императорское Величество. Имею честь представить Ваше Императорскому Величеству избранного Сенатом Российской Империи председателя — графа Льва Николаевича Толстого.

Государь чуть наклонил голову. Постарался улыбнуться. Улыбка вышла бледная, тонкая.

— Граф. — Он протянул руку. — Я очень рад вас видеть.

Толстой пожал руку. Я заметил, что государь чуть вздрогнул — у Толстого рукопожатие было крепкое, а государь, видимо, ожидал старческое, дряблое.

— Ваше Величество, — сказал Толстой, — я благодарю вас за то, что вы согласились нас принять.

— Это мой долг.

Помолчали. Государь, кажется, забыл, что нужно сказать дальше. Я мягко вступил.

— Ваше Величество, позвольте от имени Сената поблагодарить вас за приветственную телеграмму. Она была зачитана при открытии и вошла в первый протокол.

— А… да. Да, конечно. — Государь рассеянно кивнул. — Барон мне напомнил про послание Сенатру. Я… рад, что она вам пригодилась.

— Очень пригодилась, Ваше Величество.

Он посмотрел на Толстого. Долго.

— Лев Николаевич, — сказал он, — я надеюсь, что вы… на этом посту… поможете России.

— Постараюсь, Ваше Величество. На сколько хватит сил.

И вот тут случилось то, чего я не ожидал. Государь медленно — не очень-то решительно, но всё-таки — поднял правую руку. Перекрестил Толстого. Потом — меня.

— Дай вам Бог, господа. Россия… в трудном положении. Помогите ей.

Толстой склонил голову. Я тоже.

Восток горел.

Не метафорически — натурально, до рези в глазах. Солнце выкатывалось из Жёлтого моря медленно, тяжело, словно ему самому было жалко того, что оно сейчас осветит. Свет шёл низкий, плоский, ложился на воду длинной золотой дорожкой — и по этой дорожке, прямо по середине жёлтой ослепительной пыли, шла японская эскадра.

Я в первый раз в жизни видел её всю целиком — с двух километров высоты, с борта тяжёлого четырёхмоторного торпедоносца. И, признаться, было от чего вздрогнуть.

Впереди, тонкой подвижной нитью, рассыпалась цепь миноносцев. Их было штук двенадцать, дымящих, маленьких, с белыми бурунами у форштевней. Они шли веером, охраняя главные силы, и их трубы оставляли в безветренном утреннем воздухе длинные плоские шлейфы — будто кто-то провёл по морю грифельным карандашом. За миноносцами, в кильватере, держали строй главные силы. «Микаса» — флагман, я узнал его сразу по двум массивным трубам, по приземистой башне, по характерному силуэту, который мы зубрили на схемах в Порт-Артуре. За «Микасой» шёл «Асахи» — почти такой же, чуть короче, чуть аккуратнее, с тем же английским почерком ньюкаслских верфей. Дальше — «Фудзи» и «Ясима», старшая пара, отслужившая своё ещё против Бэйянского флота в девяносто пятом, но всё равно опасная: двенадцатидюймовые орудия не стареют. Замыкали колонну «Сикисима» и «Хацусэ» — недавние, английские, с барбетами вместо башен, узнаваемые издалека. А следом — броненосные крейсера. Три или четыре силуэта, сливающиеся в общую графитовую массу: «Идзумо», «Адзума», «Якумо» — точно сейчас не разберу. Дальше были только бронепалубные.

Шесть броненосцев в одной колонне. Это была вся ударная сила Соединённого флота. Вся, какую Япония собирала десять лет, выпрашивая кредиты в Сити, перезанимая в Париже, продавая внутренние займы своим же крестьянам. Всё, что Англия любовно строила, — все здесь.

И всё это шло на Порт-Артур.

— Курс двести семьдесят, тысяча двести метров, скорость сто тридцать, — голос штурмана Рудова справа звучал в коротко, по-деловому. — Колонна — на десять часов. Ход у них узлов двенадцать, не больше. Расходимся под прямым углом. Кого первым, граф?

Я слегка довернул штурвал.

— Все, по плану. «Микасу», конечно. Кого ещё?

— Понял. Передаю по звену.

Штурман — молоденький лейтенантфлота Илья Рудов, с тонким смешным носом, с веснушками, у которого жена осталась в Кронштадте на восьмом месяце, — щёлкнул переключателем дребезжащего «искрового» аппарата. Прыгнул горбатый разрядный треск. Звено из шести машин шло за нами клином: четыре справа уступом, один слева внизу, я — на острие. Каждый аппарат нёс под брюхом по одной торпеде Лесснера, под литерой «Г». Шестьдесят четыре килограмма пироксилина заключенные в корпус длиной пять метров. Дистанция хода — около тысячи метров, скорость двадцать пять узлов. Никто и никогда в этом мире не сбрасывал её с воздуха в боевой обстановке. Никто, кроме нас, и не пробовал. Двадцать восемь учебных пусков, восемнадцать удачных, шесть полууспешных, четыре утопленных торпеды на дне Талиенванского залива.

Сегодня — девятнадцатый удачный должен случиться. Обязан!

Я выровнял машину. Восход бил мне в правый бок, левая щека была ещё в холодной утренней тени. Внизу, под крылом, медленно проплывала маслянисто-оловянная вода Жёлтого моря с длинной зыбью. Ветер ровный, юго-восточный, узлов восемь — ничего особенного. Двигатели «Аист-1» работали на крейсерском, гудели низко, согласованно. Поршневые «звёзды» Жуковского в исполнении Луцкого, по семьдесят пять сил каждая, четыре штуки. Суммарно триста сил — фантастика для моего родного двадцать первого века не сказать, что бы какая, а тут — летающая бомба, гордость русского машиностроения, четырех лет сумасшедшей гонки.

Японцы нас, скорее всего, уже видели. Но что они могли разобрать в восходящем солнце? Точки в небе, странный гул. Они ещё не знали, что́ им сейчас прилетит.

— На боевом, — сказал я. — Звено — за мной. Атакуем парами. Я — флагман, второй — «Асахи». Третий — «Фудзи». Дальше по очерёдности. Не толпитесь, дайте торпедам разойтись.

— Принято.

Минуты три у меня было. Три минуты до того, как машина окажется на дистанции сброса. Мысли всегда лезут в самый неподходящий момент — когда нечего делать и все уже определено — голова сама начинает листать прожитое.

Война с Поднебесной началась 1 июня 1899 года. Без манифеста на площадях, без молебнов и слёз — просто в полдень министр иностранных дел Муравьев вручил китайскому посланнику ноту, предложил покинуть страну в течении двух дней. И тут же, через час, из-за Забайкалья пошла на Хайлар группа Ренненкампфа — три бригады при ста двенадцати орудиях, два казачьих полка прикрытия. Из Благовещенска через Амур переправились войска Линевича — десант даже не обстреливали, канонерки амурской флотилии разрушили все береговые укрепления и батареи японцев.

Я настаивал, чтобы Куропаткин не повторял ошибку всех русских кампаний — не разрозненные группы, а две главные оси. Северная — на Цицикар и далее на Харбин. Южная — на Мукден и далее на Шаньхайгуань.

Сражения. Их было четыре крупных, не считая мелких стычек.

Первое — на реке Нонни, в начале июля. Корпус Ренненкампфа в коротком встречном бою рассеял армию цзянцзюня Шоу-шаня — китайский генерал-губернатор Хэйлунцзяна попытался дать нам бой по-старому, плечом к плечу, против шрапнельных батарей. Кончилось так, как должно было кончиться. Шоу-шань угробил армию, войско его рассыпалось до Цицикара. Это была не победа, это была демонстрация: «не лезьте, китайцы, у нас другая эпоха». Сам он получил шелковый шнурок от императрицы, на котором послушно удавился.

Второе — Харбинское. Это было хуже. На КВЖД, в районе моста через Сунгари, стояли наши инженерные роты с дорожной стражей, и им пришлось двое суток держать круговую оборону против шеститысячной массы ихэтуаней при поддержке регулярной пехоты. Пока Линевич не подошёл из Гирина с восемью батальонами, они уже доедали последний хлеб. Я тогда сидел в Благовещенске у телеграфа всю ночь, и читал ленту сам, по слогу: «Вода поднимается… раненых не вмещаемся… патронов на четверть запаса». Линевич успел. Едва-едва. Потом мы с Куропаткиным вписали в его представление к Георгию слово «своевременно»; на самом деле — на честном слове, еще бы день и все закончилось совсем плохо.

Третье — Ляоянское. Это уже август, конец. К тому моменту наша южная группа вышла к Мукдену, и здесь, под Ляояном, мы встретили армию двух цзянцзюней — Юань Шикая и Сун Цина. Их было около сорока тысяч, наших — двадцать восемь, но у нас была современная артиллерия и пулеметы. Бой шёл двое суток, потом Куропаткин отдал приказ перейти в общее наступление, и пошли в атаку девять полков в одном эшелоне, с штыковым ударом на левом фланге. Юань ушёл с остатками штаба на юг, за Великую стену. Сун Цин погиб у своей батареи, его солдаты отступали в полном порядке, и за это я их потом приказал не трогать — пусть уходят, лучше пускай уходят, чем огрызаются. Ляоян был наш к восьмому сентября.

Четвёртое — самое тихое, и в моих глазах, может быть, самое важное. Это был не бой, это был выход. Двенадцатого сентября казачьи разъезды Ренненкампфа, обогнув с севера предгорья Большого Хингана, вышли к Шаньхайгуаньскому проходу — туда, где Великая стена обрывается в море. И там, у самого ворот в собственно Китай, наши разъезды встретили германский разъезд. Немцы шли с юга. Вальдерзее, командовавший союзной экспедицией, спешил на Пекин — и к нашему удивлению, как и было задумано — повернул на Пекин. Мы — нет.

Это был сложный момент. Дипломатам пришлось сильно постараться, объясняя немцам, французам и англичанам, почему нам не нужна столица. Пусть союзники поделят между собой это сомнительное удовольствие — штурмовать город, договариваться с императрицей. Нам не нужен Пекин. Нам нужна Маньчжурия.

И мы её получили — всю, без единого исключения. От Хайлара на западе до Хунчуня на востоке, от Айгуна на севере до Шаньхайгуаньского прохода на юге. Три провинции — Хэйлунцзян, Гирин, Фэнтянь. Триста семьдесят шесть тысяч квадратных вёрст. Население на момент начала кампании — около десяти миллионов, по большей части ханьцы, пришедшие сюда при последних маньчжурских правителях. И Куропаткин, и я понимали, что главное в этой войне — не взять Пекин, а удержать Маньчжурию. Взятие Пекина — это слава одной кампании. Удержание Маньчжурии — это судьба империи на сто лет вперёд.

Пока в Пекине Вальдерзее и Гасе торговались с императрицей Цыси, и пока в Тяньцзине толпились немецкие и английские морские пехотинецы, мы делали то, что от нас никто не ждал: рыли. Мы рыли с пятнадцатого сентября. Ещё не была подписана китайская капитуляция, ещё посла нашего в Пекине не вернули из эвакуации, а уже три инженерных бригады работали в устье Ялу. Форт в Тюренчене, с бетонными казематами. Высоты вдоль правого берега Ялу, шесть мелких фортов, замкнутые в один укреплённый район. Нумерация — от первого, у самого устья, до шестого, на повороте реки. Калибры — шестидюймовые в башенных установках, двенадцатидюймовые береговые, поодиночке, в длительной фортификации. Командир — генерал-майор Кондратенко. Тот самый Кондратенко, который в моей прежней реальности оборонял Порт-Артур и погиб от случайного снаряда. Я его перевёл сюда — целым, и желательно надолго.

Второй узел — устье и русло Сунгари в районе впадения её в Амур, у Лахасусу. Тут было сложнее. Сунгари — большая, широкая, тут больше была ставка на флотилию и канонерские суда. Я лично на Адере 5 смотрел все эти позиции в начале октября — летал на по кругу, потом сел прямо на новом полевом аэродроме у Лахасусу. Тогда это было ещё корявое, грязное село; сейчас, через год, там уже стоит русская крепость с гарнизоном в три тысячи штыков, плюс речная флотилия — шесть канонерок.

Третий узел — Большой Хинган. Этот хребет был нашим главным козырем на западе. Гряда до тысячи восьмисот метров высотой, крутые склоны, мало проходов. Мы оседлали эти проходы — три главных и четыре второстепенных. Оседлали батареями, скрытыми в скале, с подведённой узкоколейкой.

Четвёртый — линия Фэнхуанчэн—южный Мукден. Это наш южный пояс. Форты у Фэнхуанчэна перекрывают сухопутную дорогу с Кореи — на случай, если японцы всё-таки соберутся высадиться там и пойти на нас по суше. Проходы к югу от Мукдена закрыты заставами и небольшими крепостями. Каждые двадцать вёрст — телеграф, пушки и пулемётный взвод. Не бог весть какие силы по отдельности, но в совокупности — стенка, через которую без большой армии и большой крови не перейдёшь.

И ещё — это уже моя личная фишка, если позволите такое слово, — я приказал строить аэродромы. Не один, не два, а шесть. Рассеянных по всей Маньчжурии: при каждом крупном форте. И не просто площадки — а укрытые ангары с земляной обваловкой, склады горючего в подземных цистернах, мастерские, спальни для пилотов. Это было дорого. На бюджетом комитете в Сенате Витте чуть не получил инфаркт, когда я в первый раз огласил смету.

Пока в Пекине шли переговоры — а они шли долго, неспешно, в духе китайской традиции, и Цыси, тонкая старуха с железной волей, торговалась за каждый ляан и каждый уезд, — мы у себя в Маньчжурии успели сделать ещё одно дело, без которого вся военная победа стоила бы немного. Мы начали выселение.

Я не люблю это слово. Оно мрачное, бюрократическое. Но другого нет. Десять миллионов ханьцев, пришедших сюда за два предыдущих века, — слишком много, чтобы их «русифицировать»; недостаточно, чтобы их не замечать.

Это не была идиллия. По сводкам Куропаткина за сентябрь—ноябрь девятисотого из Маньчжурии вышло около шестисот тысяч человек, переселённых принудительно, четыре с половиной миллиона — добровольно. Пять тысяч расстреляно или повешено по решениям военно-полевых судов: грабители, насильники, поджигатели, убийцы наших солдат и инженеров на КВЖД. Крови было много. Я об этом помню. Я об этом знаю.

И на освободившиеся земли мы посадили русских.

Манифест от двадцать пятого октября девятисотого года, подписанный — после долгих, отдельных, нервных уговоров — Николаем, объявлял Маньчжурию территорией особого статуса, открытой для внутренней колонизации. Тем, кто переселяется в Маньчжурию, в Забайкалье или на Дальний Восток на постоянное жительство, государство предоставляло: шестьдесят десятин пахотной земли на главу семьи, плюс по десять десятин на каждую душу мужского пола в семье. Двадцать лет — освобождение от подушной подати, от поземельного налога и от рекрутской повинности (но не от добровольной службы и не от мобилизации в случае войны). Бесплатный проезд от места выхода до места поселения по железной дороге, плюс продовольствие в дороге. Подъёмные — сто рублей серебром на семью, плюс беспроцентный заём в Крестьянском поземельном банке до пятисот рублей, на десять лет, на постройку дома и обзаведение скотом. Бесплатный лес по таксе — два кубических сажня на семью. Освобождение от выкупных платежей за земли в местах выхода. Кооперативные семенные ссуды.

Казакам — дополнительно: сто двадцать десятин на двор, плюс пенсион выслуги за охрану границы. Старообрядцам — тоже особо: гарантия свободы исповедания и свобода от полицейского надзора, что для них значило больше любой десятины.

И они поехали. Боже мой, как они поехали. Я смотрел из окна вагона — стоя на Чите-станции в сентябре девятьсот первого, — на эшелон, идущий мимо. Сорок два товарных вагона, в каждом — по две семьи с детьми, узлами, коровами, козами. Бабы у окошек крестились на встречные церкви. Мужики курили в тамбурах. Дети таращились на меня — на «графа», стоящего на платформе в шинели с серебряными пуговицами. По сводкам Министерства земледелия за два года переехало два миллиона триста тысяч человек. По моим прикидкам — все три миллиона, считая с обозом и беспаспортными. И поток не иссякал.

Это и была наша главная победа — хотя бы немного разгрузить центральную Россию. Больше не будет того голодного крестьянского мужика, у которого нет своей земли, нет надежды, нет завтрашнего дня. Будет другой мужик — тот, у которого шестьдесят десятин в Маньчжурии, ружьё на стене, сын в гимназии в Харбине и Образ Николая Чудотворца в красном углу. И этот мужик не пойдёт в Питер рушить дворцы.

Я в это верил тогда. Я в это верю сейчас.

— На курсе! Прямо пятьсот, открываем бомболюк?

Голос Рудова вырвал меня из вагона на читинской станции и швырнул обратно в кабину. Я увидел перед собой стрелку альтиметра — четыреста семьдесят, скоро пятьсот. Дальномер показывал двадцать восемь кабельтовых до «Микасы» — около пяти километров, ещё много.

— На глиссаде, — сказал я в трубку — Открывай

Я нажал левый рычаг сектора газа, чуть-чуть, на четверть. Машина повела нос вниз. Высота начала плавно уменьшаться: четыреста, триста пятьдесят, триста. Нужная высота сброса по нашим испытаниям — восемнадцать—двадцать пять метров. Скорость — не выше ста сорока. Дистанция до цели в момент сброса — пятьсот—семьсот метров. Это всё мы знали наизусть.

Внизу подо мной, на серой воде, начали проступать детали японских кораблей. Я уже видел флагмана — «Микасу» — целиком: длинный, серый, с чёрным дымом из обеих труб, с белой носовой вспученной струёй. Он держал двенадцать узлов. И шёл прямо. Он не маневрировал. А зачем? Японцы еще ничего не понимали.

Они ещё не знали, что им сейчас прилетит.

Я снова нырнул в воспоминание. Не от страха — от нежелания думать о том, что́ через минуту оторвётся от моей машины и пойдёт к их машине, к их башне с двенадцатидюймовой орудиями, к их матросам, спящим, может быть, в трёх метрах от ватерлинии.

Эти четыре года — между капитуляцией Цыси седьмого октября девятисотого и сегодняшним августовским утром четвёртого года — спрессовались во мне в один бесконечный рабочий день. Я на самом деле жил в поезде. Большой шесть-вагонный салон-литер, выкрашенный тёмно-зелёным, с серебряным двуглавым орлом на бортах; внутри — кабинет, спальня, банный купе с настоящей чугунной ванной, телеграфный аппарат, вагон-ресторан с тяжёлым столом красного дерева, и купе для Кузьмы, нянек с сыном и охраны. Месяц в Петербурге — я товарищ председателя Сената, заседания, бюджеты, проекты законов, доклады, аудиенции у Никсы. Которому Аликс родила Анастасию в сентябре девятисотого — девочку, опять девочку. Тогда же — это уже из частной хроники, личное — наша августейшая чета полностью ушла во внутреннюю жизнь, в детей, в богослужения. Сеансы с Фрейдом, спокойная семейная жизнь без политики и трагедий.

После месяца столицы я загружался обратно в литер и ехал на восток. Два-три месяца Дальнего Востока: Иркутск, Чита, Хабаровск, Благовещенск, Харбин, Мукден, Порт-Артур. Везде дела, везде стройки, везде ругань с подрядчиками. Я изучил Транссиб так, как никто. Я знал, на каких станциях нет воды для паровоза, на каких — нет приличного буфета, на каких — телеграф работает с перебоями. Я выгонял трёх начальников станций за хамство и одного — за взятки. Я посадил начальника инженерного управления железной дороги — за откаты подрядчикам. На этом месте сейчас сидит честный малый, инженер-полковник Юрий Кончи, грузин по матери, перед которым подрядчики ходят на цыпочках.

И на фоне этой бесконечной гонки — авиация. Жуковский. Мой Николай Егорович, мой ушастый, лохматый, с косматой бородой Жуковский. Если бы у меня был выбор, кому я в этой жизни поставил бы памятник первым — после Адера, разумеется, — это был бы он. Мой профессор аэродинамики, мой друг, мой бесценный «папа» русской авиации.

Это он по моему заказу построил к началу девятьсот третьего первый прототип торпедоносца. На полноценном стендовом моторе — четырёхтактном, бензиновом, семидесятипятисильном. Машина была похожа на наш сегодняшний «Аист»: монопланное центральное крыло с подкосами, четыре мотора в гондолах под крылом, фюзеляж — закрытая гондола, экипаж два человека. Веса — около двух с половиной тонн. Нагрузка — одна торпеда «B». Размах верхнего крыла — двадцать восемь метров. Скорость — не выше ста двадцати. Посадочная — около шестидесяти. Для девятьсот первого года это было непредставимо. Не существовало нигде в мире ничего подобного.

Лето девятьсот третьего. Сормовские испытания на Волге. Я лично хотел сам провести первый сброс торпеды. Мы со штурманом зашли над Волгой на курсе с севера, поймали глиссаду на восемнадцати метрах над водой, и я нажал рычаг сброса. Машина подскочила, как лошадь, у которой со спины внезапно сняли всадника. Но мы удержали. Торпеда упала в воду с лёгким плеском. Прошла под водой сорок метров. И — воткнулась в старую полузатопленную баржу. Не сработала.

Мы провозились с ней до сентября. Мы поняли, что нужны два разных усовершенствования. Первое — стабилизатор сброса, маленький деревянный «крылышко» спереди торпеды, которое, отламываясь при ударе об воду, переориентировало её ось. Второе — более жёсткое крепление маховика гирокомпаса в боевой части. Ну и третье — высота сброса. Не двадцать пять, как мы пробовали поначалу, а именно от восемнадцати до двадцати двух. Меньше — отскок, больше — перелом стабилизатора при ударе о воду.

К ноябрю девятьсот третьего мы делали семь удачных сбросов из десяти. И тогда я подписал заказ на серию — двенадцать машин на Волковом авиазаводе, плюс двенадцать торпед серии «Г» на Лесснеровском заводе, специально доработанной воздушной модификации, с усиленным корпусом боевой части. Всё это на средства консорциума «Новая Россия». Витте подписывал сметы красным цветом — это значило «согласовано, но без энтузиазма». Я их все равно проводил.

Это лето я не люблю вспоминать. У Лизы кончился траур.

По русским обычаям, светский траур по супругу длится год; полный траур — полтора. Елизавета Федоровна ушла у религию, начала ездить в паломничества… И ее траур продлился несколько лет.

Я приехал к ней в августе, в Царское село. Лиза вошла в простом тёмно-сером платье, без всяких регалий, без украшений, с иконкой Спасителя на груди.

— Граф, — сказала она. — Я знала, что вы приедете. Я даже знала, зачем.

Я стоял у окна. Сквозь него вползала предгрозовая духота.

— Лиза, — сказал я. — Я приехал просить вашей руки. Я так больше не могу жить!

Она опустила глаза. Но не в смущении — а так, как опускают взгляд монахи перед иконой, чтобы лишний раз не отвлекаться от того, что внутри.

— Граф, — сказала она спокойно, — Ничего не получится.

Я молчал.

— На вас грех убийства, — продолжила она. — Я знаю, вы скажете, что это был бой, что Сергей сам выбрал свою судьбу. Я всё это слышала. Я всё это понимаю. Я даже, кажется, простила вас — насколько я вообще способна простить. Но — выйти замуж за человека, на котором лежит этот смертный грех… Я не могу, граф. Я бы просто не смогла молиться рядом с вами. Я бы помешала и себе, и вам.

— Лиза… — начал я, и осёкся, потому что говорить было не нужно.

— Я уже выбрала — с кем мне быть., — сказала она тише. — С Тем, Кто введет меня в жизнь вечную…

Тогда я сделал то, чего раньше никогда не делал. Я подошёл, опустился на одно колено, взял её руку — она не отняла, — поднёс к своему лбу. Не к губам, нет. Ко лбу. Подержал секунд пять. Потом встал.

— Помолитесь обо мне, — сказал я.

— Я о вас молюсь, граф. Каждый вечер.

Я ушёл в работу. Это, в общем, единственное, что человек может сделать в такой ситуации, — уйти в работу. Партия имени Первого февраля — это её рождение, лето и осень девятьсот второго. Создавали мы её спешно, сразу после того, как я лично понял, что Сенат без партий — это оркестр без нот: каждый играет своё, никакой музыки. Мы собрали всех умеренных конституционалистов: Витте, Кони, профессуру, инженеров, промышленников, часть земцев, часть военных. Программа — конституционная монархия, всеобщее, но цензовое, избирательное право, отмена выкупных платежей, всеобщее бесплатное начальное образование, переселенческая программа.

Параллельно — заводы. Их было полдюжины, если считать главные. Автомобильный «Русмобиль» в Колпино — выпускает первые серийные в России легковые автомобили под маркой «Волга» и грузовые «Витязь». Моторный — в Москве, Лефортово, выпускает звезду Жуковского, авиационный — Волковский, под Питером, тот самый, где собирают «Аист-1», — сегодняшнюю мою машину. Оптико-механический — в Туле, выпускает дальномеры и прицелы для флота и авиации. Радио-телеграфный — в Кронштадте, в сотрудничестве со Степаном Поповым, выпускает «искровики» для кораблей и наземных станций (в этом году впервые поставили «искровик» на самолёт). Пироксилиновый — на Урале, Чусовой, выпускает взрывчатку для торпед и снарядов. Шесть заводов — это «Новая Россия», частный консорциум с государственным участием.

К декабрю девятьсот третьего стало совсем горячо. Англичане щедро финансировали Японию — кредиты под четыре с половиной процента, неслыханная щедрость. С верфей Виккерса и Армстронга в Японию ушли два новых броненосца — «Касуга» и «Ниссин», итальянской постройки, перекупленные в последний момент. Японцы строили флот — мы строили торпедоносцы. Японцы строили армию — мы строили линию фортов от Шаньхайгуаня до Лахасусу.

К зиме девятьсот четвёртого стало ясно, что войны не миновать. Англо-японский договор, подписанный в январе, прямо называл Россию противником. Берлин, изначально нам сочувствовавший, вдруг тоже начал двусмысленно молчать. Париж — да, Париж, в результате очень тонкой дипломатической работы, обещал нейтралитет, благосклонный к нам.

Я держал «Микасу» точно по носу. Он рос на лобовом стекле, как раздувающийся шар. Я уже видел его антенну, его боевые марсы, его развевающийся на гафеле японский флаг, его офицеров в белом на верхнем мостике — крошечные белые точки, повёрнутые лицами в нашу сторону. Они нас, конечно, видели. Они, видимо, наконец, поняли — что-то непонятное приближается. Но что они могли сделать? Орудия главного калибра не наводятся в небо. Их девятидюймовки тоже. Их пятидюймовки противоминного калибра — да, могли бы попробовать, но это все требовало предварительных учений. А никто к такому не готовился.

Восемьдесят метров. Шестьдесят. Сорок.

— Ровный курс, ровный, ровный… — забормотал я себе под нос, как заклинание. — Рудов, готов?

— Готов!

Двадцать пять метров. Двадцать.

Дистанция до «Микасы» — около семисот пятидесяти метров. Я на глиссаде, скорость сто двадцать восемь, высота восемнадцать.

Идеально.

— Начинаю отсчёт. Девять. Восемь.

Я облизал губы.

— Семь. Шесть. Пять.

Я держал штурвал двумя руками. Машина шла как по струне.

— Четыре. Три.

«Микаса» — огромный, сейчас он закрыл собой полнеба, серый, грозный, обречённый.

— Два. Один. Сброс!

Штурман рванул рычаг. Я почувствовал, как машина прыгнула на пол-метра вверх — освобождённая от торпеды. Я тут же дал газ и потянул штурвал на себя — уходить, уходить, уходить, выше и в сторону.

— Есть выход! Вижу след!

Я бросил взгляд через левое плечо. Белая полоса от воздушного следа торпеды резала тёмную утреннюю воду. Прямая, ровная, идущая точно куда нужно, точно в борт. Я заметил, как на «Микасе» вдруг забегали белые точки — поняли.

Удар был страшный. Вода рядом с бортом «Микасы» вспучилась гигантским белым колоколом — будто море вдохнуло. Колокол этот рос, рос, рос, и поднялся выше первой трубы, выше мостика, до самой клотиковой антенны. Только потом, уже в кабине, до меня дошёл низкий, утробный, непохожий ни на что грохот — будто кто-то уронил наковальню в железный колодец. И тут же еще один, более мощный взрыв. Из носового погреба поднялся гигантский сноп пламени — сдетонировали снаряды главного калибра. Палуба бака превратилась в гейзер пылающего металла.

«Микаса» оседал носом с креном направо.

Я заложил левый вираж. Ушёл вверх, на трист пятьдесят метров. Услышал в трубке трещащий, торжествующий голос ведомого — пилота Корсакова:

— Атакую «Асахи»!

Я обернулся. Корсаков шёл за мной, с уступом, чуть выше. Его «Аист» нырнул, выровнялся на двадцати метрах. Я видел, как у него под брюхом мелькнула продолговатая тень, отделилась от фюзеляжа — мелькнула серебристым отблеском в утреннем солнце — и ушла вниз. Через две секунды — высокий тонкий всплеск у правого борта «Асахи». «Асахи» затрясся, вздрогнул, осел носом — но не так катастрофически, как «Микаса».

Бубнов на третьей машине зашёл на «Фудзи». Ему повезло меньше — торпеда после сброса повернула чуть-чуть влево, и попала не в борт, а в скулу. Боевая часть сработала, но «Фудзи», старшая лошадь, успела повернуться к удару носом, и взрывом ему оторвало форштевень и носовое орудие — но это было по нему как пулей по слону.

Свечников — на «Ясиму». Его попадание было лучшим из всех. Он сбросил с высоты в шестнадцать метров, с дистанции в шестьсот, идеально. Торпеда вошла «Ясиме» точно под броневой пояс. Через тридцать секунд после взрыва «Ясима» взорвался — погреб боеприпасов. Я видел этот взрыв с высоты — гриб дыма поднялся на двести метров, на триста; кусок брони — кусок бортовой брони размером с целую крестьянскую хату — взлетел над водой, перевернулся в воздухе и шумно ухнул обратно в море.

Котов вышел на «Сикисиму». Промахнулся. Торпеда прошла под килем. Котов ушёл в сторону, прокричал в трубку: «Виноват!».

Никольский — пятый, нет, шестой по очереди, — вышел на «Хацусэ». Сбросил на восемнадцати, по уставу. Попал в район кормы. Взрывом «Хацусэ» вышибло руль и оба гребных вала; корабль пошёл на циркуляцию, неуправляемо, замолкли его машины. Он стал большим стальным гробом.

В семь ноль пять утра я встал в общий круг — над всем строем. Сверху, с пятисот метров, было видно всё.

«Микаса» уже не было. Флагман затонул в восемь пятьдесят семь. Огромная воронка в воде, где он только что был, расходилась медленными концентрическими кругами; в ней плавали обломки, спасательные плотики, сотни голов в воде, которых затягивало на глубину.

«Ясима» исчез спустя десять минут.

«Асахи» оседал, кренился, медленно, с достоинством, на правый борт. Спасательные катера — японские миноносцы, как раз — подходили к нему, снимали команду.

«Хацусэ» крутился по воде, описывая широкие круги, без хода и без управления — циркуляция всё уменьшалась, корабль выгорал внутри, моряки на шлюпках эвакуировались.

«Фудзи» уходил на юг, к Чемульпо, оторванным носом вперёд. Дойдёт. Японцы хорошо умеют тащить домой подбитые корабли.

«Сикисима» прикрывал отход. Один — против всех.

Я на мгновение закрыл глаза. И мне впервые за много лет привиделось — наяву, как Нина улыбается мне с фуры в Донецке, подмигивает. Спокойно, по-домашнему. И говорит: «Молодец, Андрюша. Ты все сделал правильно. Ты настоящий Меткий стрелок! Теперь можно отдыхать».