Гонг отзвучал, но на площади воцарилась неестественная тишина. Валлек не двинулся с места. Он стоял, расслабившись, его клинок по-прежнему покоился в руке, как продолжение конечности. Его прозрачная нить была абсолютно статична: холодный собранный поток, готовый в любую секунду сорваться в движение.

«Что, первый удар за мной? Надеюсь, ты понимаешь, что твоя или моя победа должна быть без многочисленных порезов. А то потом хрен кому докажешь, что мы нормальные».

Хотя… думаю, он понимал, что нельзя было показать нашу способность к регенерации. Официально драться с таким же, как и ты… было странным событием. Но азарт меня просто захлёстывал!

Он ждал. Ждал моего первого шага, моего решения, первой реакции, которую можно было бы зафиксировать и разложить на алгоритмы. Это был не вызов, а приглашение к началу эксперимента.

Игорь Баранов-младший эту паузу выдержать не смог.

Его истеричная, рвущаяся нить металась между нами. Он, видимо, ожидал, что мы кинемся друг на друга сразу, как звери, и его трусливая роль «третьего лишнего» как-то сама собой разрешится. Но хер ему по всей дворянской морде.

Молчание давило на него, ломало сценарий, в котором он, вероятно, видел себя хитрым победителем ослабленного меня.

— Чего вы замерли⁈ — его визгливый голос прорезал тишину, заставив часть зрителей вздрогнуть. — Драться, что ли, испугались? Или сговорились, предатели⁈

Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд, размахивая своей рапирой. Красивой, к слову, но в его руке она выглядела, как дорогая и бесполезная игрушка. Интересно, после дуэли, в случае моей победы, я смогу её забрать? Уж больно хорошо блестит…

Не то чтобы я был сорокой, но… хочется коллекционировать клинки. До того момента, как я вернусь домой. Если мой дом ещё жив…

«Чёрт, — невольно вспомнил про свой родной мир. — Может, Игнатий Сергеевич поболее Капризовой знает о системе? Может, то, что я видел, было тупо происком этого ядра? А на самом деле мой родной мир жив?»

В этот момент нить Баранова выбросила фонтан грязных искр: панической злобы, страха и полного непонимания происходящего. Он стал помехой. Шумом в эфире. Тем, что мешало концентрации, о которой говорил Валлек.

Решение созрело мгновенно, холодное и чистое, как вспышка. Если Валлек ждёт моего действия — он его получит. Но не прямую атаку на него. Это было бы слишком предсказуемо.

Я рванул с места не в сторону эстонца, а по широкой дуге, будто намереваясь проигнорировать его и сразу свести счёты с Игорем. Моё ускорение, усиленное системным навыком, было ошеломляющим даже для меня самого. Площадь превратилась в размытую полосу, зрители — в пятна цвета. Я видел, как бледное, перекошенное от неожиданности лицо Игоря приближалось, как его болотная нить сжалась в один ужасный кричащий узел.

Он инстинктивно вскинул рапиру для парирования, но это не имело никакого значения. Я и не целился в него.

Мой истинной целью был Валлек. Рассчитав траекторию, я планировал, пройдя в сантиметрах от Игоря, резко сменить угол и нанести удар эстонцу с фланга, пока тот, возможно, следил бы за прямой линией атаки.

В руке уже материализовался кинжал — не элегантный, как меч Валлека, но системный. Тот самый, новый, легендарный и до ужаса полезный. Всё должно было занять долю секунды. Но Валлек не был тем, кого можно застать врасплох такой очевидной уловкой. И мне это безумно нравилось!

«Давай! Эстонец!»

В тот миг, когда я был на пике скорости, почти поравнявшись с орущим Игорем, эстонец исчез. Не в инвентарь, а с места. Он не отшатнулся, не отпрыгнул — он просто плавно и беззвучно сместился вперёд и вправо, ровно на два шага, заняв позицию, которая идеально перекрывала мою задуманную траекторию смены вектора.

Это был не взрыв скорости, а абсолютно точное минимальное движение, сэкономившее ему энергию и поставившее меня в тупик. Моя атака на него была сорвана ещё до начала. А инерция и запланированный маневр сыграли со мной злую шутку.

Кинжал, уже занесённый для бокового удара по Валлеку, по инерции прочертил в воздухе дугу. Игорь, застывший в позе беспомощной защиты, оказался прямо на её пути. Лезвие, которое должно было войти в плоть системного, встретило гораздо меньшее сопротивление.

Раздался короткий влажный звук, больше похожий на хруст. Я ощутил в руке лёгкий, почти призрачный толчок.

«Хитро, Валлек, считай, избавился от помехи, не делая для этого ровным счётом ничего».

Голова Игоря Баранова-младшего, с лицом, застывшим в маске идиотского недоумения, на миг отделилась от плеч и отлетела в сторону. Тело задержалось на мгновение, затем рухнуло. На мраморе площади растеклось алое пятно. Его болотная нить не вспыхнула и не потухла — она просто разорвалась, как лопнувшая струна, и рассыпалась в ничто. На площади кто-то вскрикнул, кто-то ахнул, но основную толпу охватило шоковое гробовое молчание.

Я не смотрел на результат. Мой взгляд был прикован к Валлеку.

Он стоял на прежнем месте, лишь слегка развернув корпус ко мне. Его клинок был теперь наготове, но он не атаковал. Его паровая нить дрогнула один раз: короткий, чёткий импульс, который я, к своему удивлению, прочитал как «удовлетворение». Не от смерти Игоря, а от моего манёвра. Он получил свою первую точку данных: скорость, тактический замысел, готовность к нестандартному решению. И то, как я справился с его парированием.

Потому что его микросмещение было именно парированием: он парировал мою идею, мою атаку ещё до того, как она была нанесена, и использовал мою же инерцию, чтобы убрать помеху. Он заставил меня убить Игоря, даже не касаясь меня. Это был уровень мастерства, заставляющий внутренне замереть. Думаю, он был гораздо выше меня уровнем, и его класс был очень хорошо прокачан.

— Неплохой импульс, — тихо сказал Валлек, его голос был слышен мне сквозь нарастающий ропот толпы. — Но предсказуемая коррекция курса. Не концентрируйся на второстепенном. Теперь — только мы. Кстати, интересный кинжал.

— Награда, — усмехнулся я, не сводя с него глаз. — Ты же понимаешь, что мы не можем показать свою регенерацию?

— Понимаю, — улыбнулся в ответ он. — Поэтому всё решит один удар. Помни: нам не обязательно убивать друг друга.

И, наконец, он сделал свой первый шаг. Не рывок, а один-единственный невероятно быстрый выпад. Его клинок, бывший до этого статичным, прочертил в воздухе серебристую линию! Да-да, именно её! Скорость была ужасающей, плюс, как мне показалось, он использовал какой-то навык, как это делали мечники-охотники.

В общем, удар был непонятным. Кривым, как мне казалось, ибо он был нацелен не в сердце или горло, а в центр тяжести моего тела: в солнечное сплетение. Это был тестовый удар. Проверка моих рефлексов, защиты, понимания дистанции.

Игра началась по-настоящему.

Я, отбивая этот удар, чувствовал, как на смену первоначальному азарту приходит иное: глубочайшее ледяное уважение к инструменту в руках мастера. И дикое, всепоглощающее желание понять, как этот инструмент устроен, и сломать его логику.

Я отпрянул, позволив лезвию проскользнуть в сантиметре от корпуса, и кончик моего кинжала метнулся навстречу, целясь не в меч, а в кисть Валлека. Он даже не стал отводить руку — просто развернул запястье, и его клинок изогнулся в воздухе, приняв на себя мой удар с глухим, звонким лязгом.

«А вот это уже интересно! — внутри всё бушевало от удовольствия. — Что-то типа живого оружия? Я такое уже видел, правда, дома».

Искры брызнули из точки соприкосновения. Толпа ахнула единым приглушённым стоном. Это был не фехтовальный изящный звон, а грубый, мощный удар, сотрясший кости предплечья. Его паровая нить дрогнула вторым импульсом: «интерес».

Мы разошлись, сделав по шагу назад, описывая друг вокруг друга медленный круг.

Мрамор под ногами был скользким от крови Игоря. Зрители замерли, забыв дышать. Даже плачущие дамы смолкли, вперившись в площадь расширенными глазами.

Он атаковал снова. Не одиночным выпадом, а серией. Три удара, нанесённых с такой скоростью, что они сливались в одну сверкающую атаку.

Высоко-высоко-вбок.

Я парировал, отступая, чувствуя, как моё запястье немеет от мощи его ударов. Моя системная скорость спасала, но едва-едва. Я читал его намерения не по глазам — они были пусты и сосредоточенны, — а по микродвижениям его плеч, по лёгким колебаниям той ледяной статичной нити. И даже это не всегда помогало.

Четвёртый удар в серии был обманным.

Я клюнул, пошёл на отбив вправо, и в этот момент его лезвие, изменив траекторию с невозможной для физики плавностью, скользнуло по внешней дуге и чиркнуло по моему левому предплечью. Я не почувствовал боли — только резкий холод, а затем тепло. Полоска алого проступила на рукаве камзола, и на мрамор упало несколько тёмных капель. На площади всколыхнулся гул: первая кровь!

«Внимание! −30 единиц здоровья!»

«Ого, за царапину такой урон? Он явно выше сотого уровня!»

Кто-то вздохнул с облегчением: драка была настоящей, правила чести соблюдены. Кто-то, наоборот, замер в ещё большем напряжении: раз пролилась кровь, остановиться будет невозможно.

Я отскочил, разорвав дистанцию, и посмотрел на порез. Глубокая рана, мышечная ткань. Регенерация уже зудела, пытаясь стянуть края, но я тут же поднял голову, сосредоточившись на Валлеке. Он не воспользовался моментом для преследования.

Он стоял, опустив кончик клинка вниз, и наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах, мне показалось, мелькнуло что-то вроде одобрения. Он ждал моей реакции на рану. Ждал, замечу ли я боль, отвлекусь ли, испугаюсь ли. Я медленно вытер лезвие кинжала о бедро, смазав его собственной кровью. Уголки его губ дрогнули — почти улыбка.

— Не концентрируйся на второстепенном, — тихо повторил он свой совет, но теперь в его голосе был оттенок вызова.

Адреналин переплавился во что-то кристально-ясное. Боль была просто сигналом, фоновым шумом. Я перехватил кинжал обратным хватом, сменив стойку. Если он ждал предсказуемости — он её не получит.

Я рванул вперёд, но не по прямой. Используя всю мощь системного усиления, я сделал два длинных шага влево, затем резко оттолкнулся и, словно от стены, помчался вправо, пытаясь зайти с фланга.

Стремительность после очередного использования получила следующий уровень. И… скорее всего, для зрителей я просто превратился во вспышку!

Для зрителей, но не для системного. Он всё видел.

Валлек скользнул навстречу, его меч выписал короткую дугу, чтобы отсечь меня от траектории. Но это был мой обман. Я не планировал атаковать сбоку.

Вместо продолжения движения я в буквальном смысле рухнул вниз, присев почти до земли, и провёл кинжалом по широкой низкой дуге, целясь ему в подколенные сухожилия. Он не ожидал такой грубой, почти уличной тактики. Его парирование запоздало на долю мгновения.

Острый край моего лезвия коснулся ткани его штанов, прочертив по ней линию, и донёсся до меня лёгкий, едва уловимый звук разрезаемой кожи. Неглубоко, просто царапина. Но это был ответ. Паритет.

Мы вновь разошлись. Теперь на его отутюженных брюках красовалась тёмная полоска. Зрители уже не ахали. Они заворожённо наблюдали за этим обменом, где каждый удар был мыслью, каждое движение — фразой в смертельном диалоге. Никто не решался крикнуть или подсказать. Это был священный акт, понятный только двоим на площади.

Валлек посмотрел на свою порванную штанину, потом на меня. Его паровая нить вибрировала частыми короткими импульсами. «Анализ. Корректировка. Интерес. Удовольствие».

Он сделал то, чего я никак не ожидал. Отбросил изящную фехтовальную стойку, принял более устойчивую, почти брутальную позу, и его следующий удар был не колющим, а рубящим. Причём у него увеличилась скорость.

«И у тебя есть стремительность?»

Мощный, сверху вниз, всей силой корпуса. Я едва успел подставить кинжал, скрестив его с клинком в последний миг. Удар обрушился на меня, как молот, пригвоздив подошвы к мрамору. Звон был оглушительным. По моим рукам прошла волна онемения. Но я устоял, упёршись, чувствуя, как мрамор под ногами трещит.

Мы сошлись в клинче, лицом к лицу, давя друг на друга скрещёнными клинками. Я видел каждую морщинку в уголках его холодных глаз, чувствовал его ровное спокойное дыхание.

— Ты учишься быстро, — прошептал он так, что слышно было только мне. — Но система даёт только потенциал. Мастерство… другое.

— Покажи, — хрипло выдохнул я, с трудом держа напор.

Он оттолкнулся, разорвав клинч не назад, а в сторону, и тут же, используя инерцию, совершил молниеносный вращательный выпад. Меч просвистел, описывая сложную фигуру, и я понял, что не успеваю. Всё, что я смог, — это инстинктивно отклонить корпус. Лезвие просвистело у самого горла, оставив на коже тонкую горящую линию. Ещё одна царапина. На волосок от артерии.

Толпа застонала. Кто-то закрыл глаза. Кто-то, наоборот, впивался ногтями в ладони. Эта дуэль уже перестала быть просто поединком. Это было искусство на грани гибели, и каждый наблюдавший понимал, что присутствует при чём-то невероятном. Даже страх сменился ошеломлённым трепетом.

Я откатился, касаясь шеи. Пальцы стали мокрыми. Неглубоко, но показательно. И опять минус тридцать единиц здоровья.

Он мог убить. Но не убил. Он продолжал собирать свои данные, испытывать меня на прочность, на сообразительность, на волю. И в этом был его вызов. Я выпрямился, чувствуя, как порез на шее уже начинает зудеть: регенерация трудилась вопреки моей воле. Я встретился с ним взглядом и кивнул. Спасибо за урок. Теперь моя очередь.

Кровь на шее пылала холодным огнём, но адреналин превращал боль в чёткий фокус.

Валлек снова пришёл в движение, и это уже было нечто иное. Его скорость возросла кратно, словно до этого он лишь притворялся смертным. Теперь он был вспышкой, рассекающей пространство, и я отступал, парировал, уворачивался, повинуясь не зрению, а единственному якорю: его нити.

Она тянулась за ним, как шлейф, и её малейшее подрагивание, её резкий изгиб предшествовали удару на долю мгновения. Без этого маячка я был бы уже мёртв.

Его клинок был таким же быстрым, как и сам охотник, и я лишь успевал подставлять свой кинжал. Каждый блок отзывался в костях глухим гулом, каждый пропущенный на волосок удар оставлял на одежде и коже новую метку. Я был как лист в урагане, и моё единственное преимущество — чтение его нити — начало таять под напором его растущей чудовищной скорости.

Отчаянная мысль, крик души, родилась в этом хаосе. Я мысленно рванул туда, в глубину сознания, где дремал кое-какой белобрысый персонаж.

Мне не было смысла скрывать, что у меня есть навык призыва. Призыватели в этом мире были, и, раз уж я открылся миру как сильный охотник высшего ранга в восемнадцать лет, пускай знают, что на моей стороне ещё и призванное существо.

Пронзительное беззвучное требование: «СЕЙЧАС!»

Пространство передо мной, в самом эпицентре очередной серебристой вспышки, исказилось. И эльф материализовался не в стороне, а прямо на линии атаки Валлека. Мой эльф. Его обычно насмешливо-презрительное выражение лица сменилось на долю секунды шоком, когда перед самым его носом с режущим свистом пронёсся клинок, предназначенный мне.

Но он был воином, пусть и напыщенным.

Шок испарился быстрее, чем капля на раскалённом железе. Не говоря ни слова, даже не глядя на меня, он шагнул вперёд, и его собственный причудливо изогнутый клинок — кстати, я его не видел раньше — встретил следующий удар Валлека в воздухе.

Звон был иным: высоким, визгливым, почти живым.

Валлек отпрыгнул назад, впервые за весь бой совершив движение, похожее на отступление. Его бесстрастная маска дрогнула. В глазах вспыхнуло нечто острое: не удивление, а жгучий, неподдельный интерес.

Он видел перед собой не человека, а существо из иной логики, из иной материи. Нить за спиной Валлека завилась в тугую, напряжённую спираль, испуская частые аналитические импульсы. Эльф между тем не стоял на месте. Он влился в танец клинков с врождённой хищной грацией, его движения были лишены человеческой экономии: они были широки, неудержимы и смертельно точны.

Он атаковал не так, как я, не выискивая слабые точки, а обрушивая на противника целый каскад ударов, заставляя того отбиваться, отступать, ломать свой изысканный ритм. Давление спало. Я смог перевести дух, снова ощутив под ногами скользкий мрамор, а не пропасть.

Но Валлек адаптировался. Быстро. Шокирующе быстро.

Уже через три обмена он перестал воспринимать эльфа как слепую силу. Его движения вновь стали эффективными, выверенными. Он начал читать непривычную биомеханику эльфа, использовать её размах против него самого, уворачиваясь и контратакуя в моменты максимального раскрытия.

Сжав в потной ладони рукоять кинжала, я не бросился в гущу, а замер, сконцентрировавшись. Я перестал видеть два тела. Я видел две нити. И в хаотическом бешеном танце этих нитей я начал искать не точку для удара, а ритм.

Ритм Валлека, который он навязал эльфу. Паузу, которую он готовил для решающего выпада. Она должна была возникнуть, когда эльф, занёсшийся для очередного размашистого удара, на миг откроет корпус. Я увидел это за мгновение до того, как это случилось.

Нить Валлека сжалась в тугой узел намерения. Он делал вид, что уходит под удар эльфа, но его истинной целью был бросок под руку, укол в незащищённый бок. И в тот миг, когда эльф по инерции начал свой рубящий взмах, а Валлек, как тень, рванулся вперёд, я был уже там. Не сбоку, а снизу. Мой кинжал, брошенный со всей силой системного усиления, не летел в Валлека — он метнулся в точку в пустом пространстве, на траекторию его нити, прямо в то место, где через мгновение должно было оказаться его запястье. Это был удар не по плоти, а по будущему. По предсказанию.

Кинжал, свистевший в воздухе, встретил не плоть, а сталь. Валлек, будто предугадав невозможное, в последнее мгновение развернул запястье, и мой клинок со скрежетом ударил в гарду его меча, отскочив и с лязгом упав на мрамор. Но атака охотника была сорвана. Он отпрыгнул, и в его глазах, наконец, вспыхнуло нечто настоящее: не одобрение, а яростное, жадное любопытство.

— Ты видишь мой след, — не спросил, а констатировал Валлек, его голос прозвучал громко и чётко, заглушая шум площади. Но слышал это только я. — Это единственное объяснение тому, почему ты до сих пор не мёртв.

Эльф, кружась, встал между нами, его изогнутый клинок был направлен то на Валлека, то, казалось, на весь мир. На его лице играла гримаса презрительного восторга.

— Пафосные букашки! — его голос звенел, полный насмешки. — Ты, охотник, жужжишь, как механический шмель, пытаясь всё измерить. А ты, — он кивнул в мою сторону, не отводя глаз от противника, — мой якобы повелитель, бросаешься в бой, словно щенок, не ведая ни искусства, ни стиля. Я вынужден отбивать удары, предназначенные твоей неблагоразумной плоти!

— Заткнись и бей, — я проговорил сквозь зубы, подбирая кинжал. Боль была теперь лишь далёким фоном, вся моя сущность была сосредоточена на двух вибрирующих нитях: стремительной и чёткой у Валлека, дикой и хаотичной у эльфа.

— «Бей»? О, примитивность! Это не бой, это бессмысленная возня! — парировал эльф, но при этом его клинок слился с клинком Валлека в серии ударов, столь быстрых, что от них оставались лишь серебристые шлейфы в воздухе. — На моей родине такой поединок длился бы ровно столько, сколько нужно для сложения оды о его красоте!

Валлек, парируя безумный натиск эльфа, вдруг усмехнулся. Это был короткий сухой звук.

— Он прав в одном, — сказал охотник, и его меч, сделав мнимое отступление, провёл довод, оставив на причудливом доспехе эльфа длинную царапину. — Вы оба небрежны. Он — в своей гордыне. Ты — в своей ярости. Система даёт силу, но не мудрость. Ты научился видеть мой след, не знаю, правда, как… что за навык⁈

Их диалог проходил на фоне смертельного балета. Эльф, раздражённый царапиной, усилил натиск. Его атаки стали ещё более непредсказуемыми, он начал использовать не только клинок, но и свободной рукой делал сложные пассы, от которых воздух звенел, словно натянутая струна, мешая концентрации.

Валлек же, напротив, стал ещё спокойнее. Он не столько атаковал, сколько направлял, используя неистовую энергию эльфа против нас обоих. Он маневрировал так, что широкие взмахи эльфа заставляли меня отскакивать, ломая мой собственный ритм.

— Навык… — я вдруг осознал его слова.

Ну, не то чтобы осознал, а понял свой главный косяк. Надо смотреть наперёд. Не предугадывать, а видеть!

И в этот миг я её увидел. Мгновенную паузу, когда нить эльфа, завершая размашистый удар, на микросекунду обрывалась, а нить Валлека только готовилась сжаться для контратаки. Это была не точка в пространстве, а точка во времени.

Я не бросился вперёд. Я шагнул в эту пустоту. Мой окровавленный кинжал не наносил удар — он просто оказался на пути меча Валлека, который уже нёсся в открытый бок эльфа. Звон был тихим и глубоким, как удар по камертону. Я остановил лезвие, предназначенное не мне, в сантиметре от цели.

Все трое замерли. Эльф с изумлением смотрел на мой кинжал, преградивший путь смерти. Валлек медленно опустил оружие. Его нить пульсировала ровным, почти медитативным светом.

— Вот он, — тихо произнёс охотник. — Итог. Ты видишь мою атаку, предугадываешь её. Далее дуэль не имеет смысла. Я проиграю.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Савелий вышел из серого здания отделения «ОГО» в Петрозаводске, и холодный ветер с Онеги ударил его в лицо, словно пощечина. В кармане лежала повестка: не просьба, а требование явиться в налоговую на следующий день в девять утра. Это был уже третий вызов за неделю. Процесс, который он когда-то умело тормозил связями, теперь набирал скорость с пугающей прямолинейностью. Судебное решение по многомиллионному долгу перед его племянником было вопросом двух, от силы трёх недель. После него начнётся арест активов, счетов, всего.

Он сел в машину, но не завел мотор, уставившись в серое небо. Позади были полтора часа унизительного разговора с начальником петрозаводского филиала «ОГО», молодым карьеристом с пустыми глазами. Тот вежливо, но твердо дал понять: ситуация вокруг Александра Громова перешла из категории «семейных разборок» в статус «объекта интереса службы безопасности».

Все действия Савелия в отношении племянника теперь трактуются как прямая угроза племяшу. А это означало полное прекращение любого диалога и зелёный свет для ответных мер. Итог был прост: «ОГО» отныне рассматривало Савелия как проблему, которую нужно изолировать.

Савелий вздрогнул от вибрации телефона. Не Алина. Его личный помощник, голос сдавленный, почти шёпотом:

— Савелий Викторович, выходите. Тут… тут люди были. В кабинете. Ничего не тронули, но явно всё просматривали. И по базам… мне только что старый приятель из банка прозвонил. Поступил запрос на все ваши транзакции за последние пять лет. Официальный, из прокуратуры.

— Успокойся, — сипло сказал Савелий, глядя на капли дождя, поползшие по стеклу. — Собирай всё, что по бумагам на дачи в Ленобласти и на тот финский банк. Не по телефону. Встретимся через час у резиденции.

— Но… — в голосе помощника зазвенела паника. — Резиденция под наблюдением. Я видел, когда уезжал. У ворот чёрный внедорожник стоит второй день.

— Всё равно. Едем. Нужно забрать кое-что из сейфа. — Он бросил трубку.

Дорога к резиденции, обычно успокаивающая его видом высоких сосен и кованых ворот, сегодня казалась дорогой на эшафот. Он думал об Алине. Бал в Новгороде закончился вчера вечером. Она должна была выйти на связь ещё ночью или утром.

Молчание.

Он звонил десять раз: сначала прямо, потом через доверенных людей. Её телефон был выключен. Отель, где она бронировала номер, сообщил, что девушка сняла его, но неизвестно, ночевала или нет.

Никто из знакомых, кто был на балу, не видел её после полуночи. Только смутные слухи о каком-то инциденте с Александром.

Он уже почти подъехал, замедляя ход перед последним поворотом, когда его взгляд машинально выхватил знакомый силуэт ворот. И чужую машину.

Не чёрный внедорожник. Старый, видавший виды УАЗ «Патриот» грязно-зелёного цвета. И номера. Алтайские.

Савелий резко нажал на тормоз, съехал на обочину, за густой кустарник. Сердце заколотилось где-то в горле. Алтай.

— Сволочи, — прошипел он. — Поповы решили навестить, да⁈

Савелий выждал минуту, наблюдая из кустов. Из «Патриота» вышли три человека. Первый — высокий, широкоплечий, знакомый даже по силуэту: Кирилл Попов. За ним два бугая: один с бородой, напоминающей медвежью шкуру, другой — молодой, но с холодными пустыми глазами. Все они были одеты в простую, практичную одежду — камуфляжные штаны, плотные куртки, — будто готовились не к разговору, а к загону дичи.

Савелий, стараясь придать своему выходу из машины вид спокойной уверенности, подошёл к воротам.

— Кирилл Александрович, неожиданно, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Алтай, Петрозаводск — далековато, однако.

Попов медленно, оценивающе посмотрел на него, словно на тушку подстреленного зверя.

— Далековато, Савелий, — ответил он, растягивая слова. — Но долги — они как волки: по снегу да по любой дороге доходят. Особенно когда их подкармливают обещаниями, а не реальными деньгами.

Бородатый бугай хихикнул, молодой просто продолжал холодно смотреть.

— О неустойке я помню, — начал Савелий, пытаясь взять деловой тон. — Но сейчас ситуация… временные трудности. Завтра, после встречи в налоговой, всё уточним, найдём решение.

— Завтра, — произнёс Попов, сделав шаг вперёд. — У нас на Алтае говорят: завтра — это слово для тех, кто уже сегодня сидит в ловушке.

Он мягко, почти нежно положил свою огромную ладонь на плечо Савелия.

— Мы не налоговые, Савелий. Мы — простые. «Завтра» уже было. Мой брат Даниил из-за этой вашей отсрочки очень сильно нервничает.

Бородатый подошёл ближе.

— Ты думал, что мы в своих горах только маралов стреляем? — спросил он, и в его голосе звучала издёвка. — Мы ещё и долги выслеживаем. И выбиваем.

Он несильно, но очень точно ткнул пальцем в бок Савелия, именно в область почки. Боль, резкая и глубокая, пронзила тело. Савелий подавился стоном. С ходу понял, что его ударили навыком. Точечным.

— Вторую пока не будем, — сказал молодой охотник с пустыми глазами, изучая реакцию Савелия. — Для образности одной достаточно.

Попов продолжал, его голос стал тише, но каждое слово падало, как камень:

— У тебя сейчас, мы знаем, проблемы и с племянником, и с «ОГО», и с государством. Мы — проблема более простая и более прямая. Пять миллионов долга по контракту. Плюс миллион — неустойка, как в бумагах написано. Всего шесть. И мы их заберём. Не завтра. Сегодня. Или ты даёшь нам дорогу к твоим сейфам здесь, в этом вашем «дворце», или мы найдем свой путь. Без ключей.

Савелий, чувствуя ноющую, растущую боль в спине и холодный пот на шее, понимал, что любая попытка сопротивления или угрозы здесь бессмысленна. Эти люди были из другого мира — мира, где договоры исполняются силой, а сроки измеряются не календарными днями, а моментами, когда терпение ломается. Они сильнее не только физически. Они сильнее той шаткой конструкции лжи, полуправд и связей, на которой он балансировал последние годы.

— Кирилл Александрович, — выдохнул он, стараясь выглядеть сломленным и согласным, — я понимаю. Сегодня… но сегодня, прямо сейчас, нет такой суммы здесь. В сейфе есть часть, но не всё. И… мне нужно попасть внутрь по своим делам. Давайте так: я зайду, возьму то, что есть. Даю вам. Это будет… около полумиллиона. Остальное — завтра. После налоговой я выведу средства, даже если придется продать что-то срочно. Вы получите всё.

Попов внимательно посмотрел на него, потом на своих людей. Бородатый покачал головой:

— Недолюбливаю я это завтра…

— Знаю, — ответил Попов. — Но сегодня тут и внедорожники чёрные стоят, и прокуратура рыщет. Шум создавать не надо. Мы не «ОГО», мы бизнес простой, — он вернул взгляд к Савелию. — Окей, полмульта сейчас. И остальное — до конца недели. Не завтра, до пятницы. И не из налоговой, а из любого другого твоего места. Если пятница без остатка — мы вернёмся. И уже не для разговоров о почках. Для их удаления. Понимаешь?

— Понимаю, — быстро сказал Савелий, чувствуя, как подступает тошнота от боли и от этого унизительного животного страха.

— Иди, возьми. Мы здесь подождём, — указал Попов на «Патриот». — Долго не будем.

Савелий, шатаясь, открыл воротную калитку и пошёл по дороге к резиденции. Каждая ступенька отдавалась тупым ударом в спине. Он думал не о деньгах в сейфе, не о прокуратуре или «ОГО». Он думал только об одном: на хер. На хер этих Поповых, на хер налоговую, на хер сейф и эту резиденцию. Все эти годы он строил стену из денег, влияния, угроз — и вот теперь эта стена рухнула, и со всех сторон на него лезут те, кого он считал ниже, слабее, глупее.

Единственный выход, единственная щель в этой рушащейся стене — это Саша. Александр. Племянник, которого он преследовал, которого пытался сломать. Теперь нужно ехать к Саше. На поклон. Просить милости. Объяснять, что… что он готов отказаться от всего: от претензий, от борьбы. Или, если Саша отвернёт лицо, то тогда действительно — петля. Буквальная, из хорошего крепкого каната, в той же самой лесной глуши, откуда приехали эти охотники.

Внутри дома было пусто и холодно. Он быстро открыл сейф, взял пачку денег и несколько документов на иностранные счета. Вернулся к воротам, молча передал деньги Попову. Попов, не считая, положил пачку в свой рюкзак.

— До пятницы, Савелий Андреевич. Не забудь. Мы запоминаем дороги хорошо.

Савелий ничего не ответил. Он сел в свою машину, завёл двигатель и, не глядя на зелёный «Патриот», поехал обратно в город. Первая и единственная цель теперь — найти Александра. И сказать ему то, что никогда в жизни не говорил никому:

«Помоги. Я сдаюсь».

Он вложил меч в ножны за спиной. Шум площади, который для меня был лишь глухим фоном, внезапно ворвался в сознание: крики, возбуждённые возгласы, недоумение. Никто, кроме нас двоих, не понимал, что только что произошло. Для них это была просто внезапная остановка невероятного по скорости и ярости поединка.

— Дуэль окончена, — голос Валлека прозвучал над всей площадью холодно и бесстрастно. — Александр Громов успешно парировал мою завершающую атаку. Навык продемонстрирован. Я не вижу смысла сражаться до смерти с противником, который на данный момент сильнее меня.

Он повернулся и, не сказав мне больше ни слова, сделал шаг, а затем просто растворился в воздухе, словно его и не было. Остались лишь я, тяжело дышащий, с зудящим порезом на шее, и мой эльф, который с отвращением стряхнул невидимую пыль со своего доспеха.

— Пафосная букашка сбежала, не дождавшись финального куплета, — фыркнул он. — А ты… в следующий раз, если вознамеришься использовать меня как щит, предупреждай заранее. Моё терпение не безгранично, повелитель.

В эту же секунду система уведомила меня:

«Получение дополнительного подкласса „Дуэлянт“. Условие: победа в поединке против обладателей Ядра. Прогресс: ½».

Я вытер лоб тыльной стороной руки, оставив на коже мазок пота и запёкшейся крови.

— Щит? — хрипло процедил я. — Я думал, ты будешь рад размяться. На твоей родине, если я прав, развлечения обычно заканчиваются для кого-то кишками на ветру. А тут — только лёгкий стресс.

Эльф окинул меня взглядом, полным преувеличенного отвращения.

— На моей родине искусство убийства ценится выше, чем грубая сила. Здесь же я наблюдаю печальное зрелище: двое приматов, мечущихся в попытках предугадать движения друг друга. Один — словно скучный, предсказуемый метроном. Другой… — он сделал паузу, и его губы искривила язвительная ухмылка. — Другой — как пьяный медведь в посудной лавке, которому вдруг открылось божественное провидение. Жалко смотреть.

— Приятно осознавать, что я хоть кого-то развлекаю. Значит, скучный метроном оказался быстрее и умнее? Я, наверное, пропустил момент, когда он тебя победил.

Лицо эльфа на мгновение исказила гримаса. Он посмотрел на царапину на своём доспехе, будто впервые её заметив.

— Он не победил. Он… воспользовался твоей неуклюжестью. Ты мешался под ногами, как назойливый щенок, и отвлекал мёд от осознания истинного цветка!

Эльф провёл пальцем по бороздке на металле, и царапина исчезла, словно её и не было.

— В одиночку я бы сплёл из него изящный гобелен страданий минут за десять. Но в присутствии посторонних… мой творческий порыв был скован.

— Бедняга, — фыркнул я, выпрямляясь. Адреналин начинал отступать. — Значит, спасибо, что потерпел. Как компенсацию за моральный ущерб предлагаю тебе самостоятельно выбирать, в кого вонзить свою художественную душу в следующий раз. Если, конечно, объект будет достоин твоего высокого искусства.

Эльф задрал подбородок.

— Обещание, пахнущее ложью. Но я снизойду и приму его. Только потому, что зрелище твоего запоздалого прозрения было… отчасти забавным. Увидеть, как щенок вдруг осознаёт, где спрятана кость, — это трогательно!

Он осмотрелся вокруг, брезгливо морщась от криков толпы, которая начала осмеливаться подходить ближе.

— Атмосфера здесь становится невыносимо плебейской. Воздух пропитан страхом, глупостью и потом. Я удаляюсь.

Он не стал ждать ответа. Его фигура начала терять чёткость, расплываясь, как картина под дождём.

— Не зови меня для такой ерунды снова, повелитель, — его голос прозвучал уже откуда-то издалека, хотя губы ещё шевелились передо мной. — Следующий раз — или достойный противник, или эпическая битва. А лучше — и то, и другое. И… поучись, наконец, драться как следует. А то неловко даже смотреть.

С последними словами его образ окончательно растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дрожание пространства, похожее на марево от жары, да едва уловимый запах чего-то горького. Я остался один посреди площади, с кинжалом в руках, под прицелом сотни пар глаз, в которых читалось смятение, страх и зарождающееся обожание. А в ушах ещё звенел тот самый, тихий и глубокий, как удар по камертону, звон клинков.

Поднял голову и встретился взглядом с дворянами, часть из которых стояла, а вторая — до сих пор сидела. На лицах большинства читалось откровенное потрясение, уважение, даже страх. Они видели силу Валлека и то, что я устоял перед ней. Но был один взгляд, который жёг меня, как раскалённый шлак. Баранов.

Его лицо было искажено такой немой чистой ненавистью, что, казалось, вот-вот лопнут кровеносные сосуды на его висках. Его план провалился с оглушительным треском. Вместо того чтобы положить под меня свою дочь, он похоронит сына, а также потеряет часть авторитета.

Его пальцы впились в ножны на поясе так, что побелели костяшки. Он не сказал ни слова, просто фыркнул и, не глядя ни на кого, тяжёлой поступью направился к выходу. Следом за ним ушла дочь. Этот уход был красноречивее любой угрозы. Война была объявлена открыто.

И… мне она на руку! Выполню задание! Осталось всего шесть Барановых!

Ко мне уже шли люди: медик с аптечкой, пара охотников, смотревших на меня с новым, оценивающим интересом, а также Игнатий Сергеевич. Медик принялась обрабатывать порез на шее, её руки дрожали.

— Поздравляю, — сказал подошедший Игнатий. — За всю мою жизнь… Валлек ни разу не остановил испытание сам. Он либо завершал его, либо кандидат оказывался в реанимации. Вы… вы заставили его признать вашу силу. Это беспрецедентно.

Я лишь кивнул, экономя силы. Внутри всё дрожало от перенапряжения. Со стороны это, наверное, выглядело как стоическое спокойствие.

Игнатий Сергеевич смотрел на меня с нескрываемым любопытством, но в его глазах читалась и официальная одобрительная строгость.

— Совет уже проинформирован, — сказал он, понизив голос, чтобы не слышали окружающие. — Ваши успехи… впечатляют. Убийство Игоря Баранова, конечно, осуждается формально. Но поединок был славным. Скажите, вы — призыватель? Что это было за существо?

Я коротко кивнул, глядя поверх его плеча. Лгать открыто не хотелось, но подтвердить удобную для всех версию было разумно.

— Да. Один из навыков.

— А что, есть ещё существа? — в голосе Игнатия прозвучал неподдельный профессиональный интерес.

Я снова кивнул, односложно и окончательно, давая понять, что тема закрыта. И в этот момент я увидел её. В проёме между двумя дворянами, застыв в тени колоннады, стояла моя двоюродная сестра, Алина. Она смотрела прямо на меня, не улыбаясь, её лицо было бледным, а в глазах — смесь шока, ужаса и чего-то ещё, что я не сразу смог распознать.

— Погуляй, отдохни, и попозже нам необходимо переговорить, — сказал Игнатий, следуя за моим взглядом и тут же тактично отводя свой. — Для формального общения. Думаю, нам есть что обсудить. А сейчас… полагаю, вас ждут.

Я лишь кивнул ему в ответ и, отстранившись от медика, двинулся сквозь расступающуюся толпу к сестре. Шум вокруг затихал по мере моего приближения к ней. Она не сделала ни шага навстречу, будто вросла в каменные плиты. Когда я остановился в двух шагах, она вздрогнула, словно очнувшись.

— Саша… — её голос был едва слышен, хриплый от напряжения. — Это… это был ты? Тот, с кем мы росли?

Я не знал, что ответить. В её вопросе звучал не страх перед силой, а ужас от потери. Ужас от того, что человека, которого она знала, больше нет.

— В основном — да, — наконец, выдавил я, чувствуя, как адреналиновая дрожь сменяется ледяной усталостью. — Просто обстоятельства другие.

— Другие? — она резко выдохнула, и в её глазах блеснули слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — Ты убил человека, Саша! Я видела, с какой лёгкостью! Какие ещё нужны обстоятельства?

Она обхватила себя руками, будто ей было холодно. Я видел, как её взгляд скользнул по запёкшейся крови на моей шее, и она отвела глаза.

— Алин, ты очень многого обо мне не знаешь. Если учесть то, что натворил твой отец, — эти изменения мне были нужны. Для того, чтобы выжить.

— Что-что мой отец? — нахмурилась она. — Саша, я приехала сюда…

Я глубоко вздохнул. Усталость накатывала волной, но эту горечь нужно было выговорить до конца.

— Чтобы поддержать и посмотреть, как я тут выживаю, по просьбе твоего папы. Да?

— Да…

— Ну, значит, слушай. Савелий ждал, пока я пройду инициацию, чтобы потом я «трагически погиб» в разломе, выполняя свой первый контракт. Всё имущество, все акции отца перешли бы к нему как к единственному старшему близкому родственнику. Чисто, юридически безупречно.

Алина покачала головой, её пальцы впились в рукава её же собственного платья.

— Нет… Он говорил, ты сбежал после инициации из-за ссоры с кем-то! Он говорил, что ты связался с какой-то опасной группой… Он искал тебя! Нанимал людей!

«Баля… да какая же ты непробиваемая».

— Людей, которые должны были не найти, а прикончить, — мои слова прозвучали плоско и устало. — С тех пор я только и делал, что выживал и качался. Каждый день — бой, каждая ночь — ожидание нового удара в спину. От твоего отца. От Баранова, с которым Савелий, видимо, какое-то соглашение имел. От других дворян в Новгороде.

Она отшатнулась, будто я её ударил. Слёзы, наконец, покатились по её щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже.

— Зачем… зачем ему всё это? У нас же есть деньги, есть компания, зоны…

— Денег и власти всегда мало для таких, как он, — я почувствовал, как во рту пересохло. — А мой отец, его брат, был талантливее, удачливее и честнее. Это копилось годами. Я стал просто последним препятствием. Ты же сама говорила, что отец после смерти дяди стал другим. Жёстче, холоднее. Ты это видела.

— Я думала, это горе… — прошептала она, и её плечи сжались.

— Это не горе. Это его суть. И он использовал тебя, Алин. Твою веру в него. Твою доброту. Твоё желание помочь. Он знал, что если ты приедешь ко мне, попытаешься поговорить, то либо ты что-то узнаешь и сообщишь ему, либо… либо я тебе поверю и опущу бдительность. Потому что ты — единственный человек из прошлого, кому я мог бы поверить.

Я замолчал, давая ей впитать эту горечь. Шум площади окончательно отполз куда-то в сторону, превратившись в фон. Мы стояли в немом пузыре, где было только её предательское недоумение и моя выстраданная правда.

И… чёрт возьми, если тогда, когда я сбежал, мне было плевать на неё, то сейчас… из меня пёрло нутро этого тела. Что-то, сохранившееся от старого Саши Громова, требовало открыть ей глаза. Может быть, даже дело было в том, что я не знал, получится ли у меня вернуться домой. Точнее, есть ли мой дом до сих пор⁈

Она долго молчала, смотря куда-то мимо меня, в пространство, где рушился фундамент её мира. Потом медленно подняла на меня глаза. В них уже не было шока. Там поселилась пустота и новая, осторожная, почти что физическая боль.

— Что же теперь делать? — спросила она так просто, как будто речь шла о сломанной игрушке. — Дядя Дима всё это… рассказывал, но я не верила…

«Хм, быстро сложила два и два. Молодец».

— Ну, хочешь — можешь вернуться обратно в свой клан, дальше общаться с отцом. Решать тебе. Но знай: если ты сейчас поедешь к нему и скажешь, что виделась со мной, он выжмет из тебя каждую деталь. А потом либо снова использует, либо… изолирует. Потому что ты станешь для него угрозой, свидетелем, который понял слишком много. Можешь остаться здесь, в городе. Я помогу с жильём, с защитой. Могу принять присягу себе: ты всё же моя сестра. Но это дело твоё. Я ни на чём не настаиваю.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив размазанные следы туши. Жест был удивительно похож на мой всего несколько минут назад.

— Я… мне нужно подумать. Всё это… Я не могу просто…

Она не закончила, потерянно оглядываясь вокруг, будто впервые видя эту площадь, этих людей, этого окровавленного кузена с пустыми глазами, в которого превратился её весёлый двоюродный брат.

Я кивнул.

— У тебя есть время. Но не много. События теперь будут развиваться быстро. Баранов, я так понимаю, объявит мне войну. Твой отец, узнав о сегодняшнем дне, либо попытается в последний раз нанести удар, либо начнёт метаться, спасая шкуру. И то, и другое сделает его ещё опаснее.

Я сделал шаг назад, давая ей пространство. Моё тело ныло, разрез на шее пульсировал ровной навязчивой болью, но организм уже почти восстановился.

— Иди. Найди где-нибудь тихое место. Остынь. Решай. А я… мне ещё нужно разобраться с последствиями этого праздника.

Я видел, как в её глазах боролись здравый смысл и дочь Савелия Громова, которая только что получила доказательства, что её отец — монстр. Она ещё раз кивнула, уже ничего не говоря, развернулась и почти побежала, теряясь в боковых аллеях, как испуганная тень. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как камень холодной усталости опускается с плеч прямиком в душу. Одна битва была выиграна. Другая — только начиналась. И где-то на краю зрения мерцала надпись: «Прогресс: 1\2». Оставался всего один обладатель Ядра.

А ещё разговор с Игнатием Сергеевичем.

Эльдар Юрьевич Баранов. А-ранг

Эльдар Юрьевич стоял над бесформенным мешком из плотного брезента, и его ноги будто вросли в асфальт парковки, в ста метрах от Новгородского Кремля. Внутри был Игорь. Его сын. Тот, кто должен был унаследовать всё это: связи, дело, этот город, в конце концов.

Громов сделал это почти небрежно, одной рукой, без жалости. Унижение было тотальным. Убили не просто наследника — убили саму идею продолжения, выставили всю его ветвь слабой, нежизнеспособной.

— Ненавижу… — прошептал сам себе, поворачиваясь на пол корпуса, провожая взглядом отъезжающую машину с дочерью. — Как я вообще допустил это…

В голове метались обрывки мыслей, как крысы в запертом подвале. Прямое возмездие исключалось. Александр Громов был не просто силён — он был явлением, стихией, против которой обычное оружие и люди были бесполезны.

Бросить на него всех своих? Это даже не самоубийство, а просто глупый, бессмысленный жест, после которого род Баранова будет стёрт с лица земли окончательно. Объединиться с мудаком Громовым, Савелием Андреевичем?

Мысль вызывала тошноту.

Это он, старый хитрый лис, игрой против своего племянника спровоцировал этот конфликт, подставил весь род Барановых под удар. Идти к нему сейчас значило признать своё полное поражение и стать вечным должником. Значит, нужен был кто-то другой. Сторонняя сила. Человек или структура, для которой убийство Саши Громова было бы не самоцелью, а… выгодой. Или местью. Нужен был охотник на монстров, который сильнее этого монстра.

— Эльдар Юрьевич.

Рядом возникла тень. Иван Сергеевич, начальник его службы безопасности. Он прибыл по первому звонку, сразу, после дуэли.

— Машина подана. Тут… — он кивнул на мешок, — убрать?

— Куда? — глухо отозвался Баранов, не отрывая взгляда от серой ткани.

— В морг. К нашим. Чтобы не было вопросов.

— Каких вопросов, Вань⁈ Он погиб на дуэли! При свидетелях! Все всё видели! Оформлять нечего!

— Тогда… в дом? Для прощания.

Эльдар сглотнул комок, вставший в горле. Представить, что этот мешок внесут в просторную гостиную его дома, где на стенах ещё висят детские фотографии… Нет.

— Сделай проще. Крематорий. Без церемоний. Только свои. Чтобы прах был у меня завтра к полудню.

Иван Сергеич чуть заметно кивнул, не выражая ни удивления, ни одобрения. Профессионал.

— Приказ понял. А что с ответными мерами?

Вот он, главный вопрос. Тот, на который Эльдар не знал ответа. Но признаться в этом даже своему начальнику СБ было нельзя. Власть держится на уверенности.

— Пока — усилить охрану. Кто знает, что этому Громову в голову взбредет. Тройное кольцо вокруг дома. Никаких перемещений без твоего личного одобрения.

— А с самим Громовым то что?

— С самим… — Эльдар наконец оторвал взгляд от мешка и посмотрел в тёмное небо, — собирай всё. Все его связи, все проекты, всех, кто к нему ходит на поклон и кто от него шарахается. Особенно шарахается. Ищи точки давления. Не на него — на то, что его окружает.

— Это стратегия осады, — без эмоций констатировал Иван. — Длительная.

— У меня нет выбора, — сквозь зубы произнёс Баранов. — В лоб его не взять. Значит, будем копать под ним. И искать того, кто сможет взять.

— Кандидатов нет. В нашем кругу таких нет и не будет. Все либо боятся, либо надеются урвать свой кусок при нём.

— Значит, ищем не в нашем кругу. — Эльдар повернулся к нему, и в его глазах, потухших от горя, мелькнула жёсткая, холодная искра. — Есть наёмники. Есть те, кто из принципа воюет с такими, как он. Должны быть контакты. Люди, которые решают подобные проблемы. Не ищи убийцу. Ищи ликвидатора. Такого, которому сам Громов будет интересен как трофей.

Иван Сергеич молча запоминал.

— Риски огромные. Привлечение сторонней силы может разрушить все договорённости между кланами.

— Какие договорённости? — горько рассмеялся Эльдар. — Громов их сегодня растоптал вместе с моим сыном. Теперь война идёт по его правилам. А значит, и мы можем играть без правил. Найди мне этого человека. Цена не имеет значения. Я дам всё — деньги, информацию, укрытие. Но он должен быть гарантией. Абсолютной.

Иван кивнул и сделал шаг назад, растворяясь в сумерках, чтобы отдать тихие распоряжения по телефону. Эльдар остался один. Снова один.

Только теперь не с мечтами о величии, а с мешком, в котором лежало его будущее. Он медленно присел на корточки, положил ладонь на ткань. Не зарыдал. Слёз не было. Была только пустота, которую теперь предстояло заполнить одной-единственной мыслью, одной целью. Местью.

Но не яростной и немедленной, а холодной, выверенной, тотальной. Он поднялся, отряхнул ладони о брюки. Сейчас нужно было ехать домой. Смотреть в глаза дочери. Молчать. И думать. Искать в памяти все обиды, все старые долги, все тени прошлого, которые могли бы стать оружием против того, кто считал себя уже победителем. Дорога предстояла долгая, и первый шаг нужно было сделать прямо сейчас — оторвать ноги от этого проклятого асфальта и заставить себя двигаться.

Я повернулся от скрывшейся в переулке тени и столкнулся взглядом с Игнатием Сергеевичем. Он стоял неподалёку, у колоннады, делая вид, что изучает резной каменный узор. Я медленно направился к нему, отдаваясь на волю нарастающей усталости, которая теперь уже не была адреналиновой дрожью, а глубокой, костной тяжестью. Каждый шаг отдавался гулом в висках.

— Вы выглядите исчерпанными, Александр Сергеевич, — без предисловий констатировал он, когда я приблизился. Его голос потерял официальную одобрительную строгость, в нём звучала лишь холодная, аналитическая ясность. — Система вас не восстановила?

— Восстановила, — сухо ответил я. — Просто, морально устал.

— Но, полагаю, отдых придётся отложить. Вас ждёт разговор. Неофициальный. В моём кабинете.

Это не было предложением. Я кивнул, экономя силы на словах, и последовал за его неторопливой, размеренной походкой. Мы покинули площадь, где ещё толпились дворяне и углубились в лабиринт административных галерей Новгородского Кремля.

Звуки стихали, сменяясь эхом наших шагов по полированному камню. Вместо позолоты и ярких знамён здесь были строгие арки, голые стены и тусклые светильники, вмонтированные в потолок.

Кабинет Игнатия оказался такими же аскетичным, как и путь к ним: просторное помещение с огромным дубовым столом, заваленным бумагами, два кожаных кресла перед камином и высокие окна, выходящие на внутренний дворик-сад. Ничего лишнего, ничего, что говорило бы о личных привязанностях или слабостях. Он указал мне на кресло, сам занял место за столом, сложив пальцы домиком.

— Итак, — начал он, откинувшись на спинку. — Вы убили Игоря Баранова в санкционированном поединке. Формально — всё честно. Реальность, как всегда, слоистее. Баранов влиятелен. У него остались союзники, обязательства, долги — как финансовые, так и кровные. Смерть его сына создаёт вакуум. Вакуум, который Эльдар захочет заполнить. И ваша персона теперь находится в эпицентре этого циклона.

Я молчал, глядя на него. Он ждал реакции, ответа, но, не дождавшись, продолжил.

— Я впечатлён. И обеспокоен. Впечатлён силой, которую вы продемонстрировали. Обеспокоен её непредсказуемостью и происхождением. «Призыватель» — удобная легенда для толпы. Для меня этого недостаточно. Что это было за существо, Александр? И, что более важно, какова цена его призыва?

Его взгляд буравил меня. Лгать здесь было бессмысленно и опасно. Но и открывать всю правду — не хотелось.

— Цены нет, он просто мой навык, — ответил я на второй вопрос, уходя от первого. — У него есть своё время действия и свой откат.

— Похоже на правду, — Игнатий проследил за моим взглядом, оценивающе. — Но это не объясняет природу существа, я слышал его голос, он говорил с тобой. И Валлек тоже это слышал. Кто он?

— Просто навык.

— Громов, — он сощурился. — Я понимаю, что вы не хотите открывать всю правду, однако, мне важно знать, откуда появился этот эльф. Навык не разговаривает. А он — говорил.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в тишине кабинета.

— Просто навык, — повторил я, стараясь сохранить лицо.

Игнатий Сергеевич медленно выдохнул. Он не разозлился, не нахмурился — он выглядел так, будто наблюдал за котом, который упорно утверждает, что не стащил со стола колбасу, хотя половина её уже торчит из его рта.

— Александр Сергеевич, — произнес он с манерной, почти театральной печалью. — Когда ребёнок говорит «просто навык», это означает «я нашёл палку и научился ей размахивать». Когда взрослый мужчина, после того как вызвал из ничего эльфийскую тень, способную отправить в иной мир одного из лучших бойцов Эстонии, говорит «просто навык»… это означает «я вру».

— Я не вру, — сказал я. Голос звучал уверенно. — Это просто сложно объяснить.

— Попробуйте, — предложил он, раскрывая руки, как самый терпеливый и благожелательный учитель. — У нас есть время.

Он поднял одну из бумаг со стола, буднично просмотрел её и положил обратно. Этот простой жест был исполнен такого немого давления, что воздух в комнате казался гуще.

— Видите ли, — продолжал он, — Лицо этого твоего, призванного существа — мне знакомо. Детальное описание я читал в отчёте сестёр Покайло. В одном из тех, которые в дальнейшем — удалили из базы. Они как раз описывали тебя, то, как ты помешал им убить S-рангового босса из Белого Разлома, а затем, твоя пропажа. Этот эльф, — он нахмурился. — Тот самый босс?

Я смотрел на него несколько секунд, оценивая, насколько глубоко он уже копнул. Ложь становилась не просто бесполезной, но и смешной.

— Да, — наконец, сказал я, откидываясь в кресле. — Он и есть тот босс. Я его воскресил. Ну, не совсем воскресил… Скорее, арендовал. Бессрочно.

Игнатий Сергеевич замер. Его палец, постукивающий по столешнице, остановился.

— Воскресил, — повторил он без интонации, как бы пробуя слово на вкус. — Навыком. Значит, ты всё-таки не Призыватель.

— Не совсем, — подтвердил я, пожимая плечами. — Класс у меня есть. Но он… никак не объясняет способность призывать.

Моё заявление удивило его. Он округлил глаза, брови поползли вверх.

— Не может быть, — тихо произнёс Игнатий, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало нечто, кроме холодного анализа — лёгкое, почти научное изумление. — Система не работает таким образом. Ты либо маг, либо воин, либо следопыт, грубо говоря. Она даёт дерево навыков, развитие в одной области. Ты не можешь быть некромантом-призывателем и при этом… кто ты там ещё? Дуэлянт? Фехтовальщик? Я видел, как ты дрался.

— Могу, — просто сказал я. — Вот я.

Он встал и медленно подошёл к окну, глядя на тёмный дворик. Я молча сидел и ждал, в какую сторону повернётся разговор.

— Аномалия, — проговорил он, скорее для себя. — Чистейшая аномалия в привычной картине мира. Я повидал сотни системных охотников. Они, как ремесленники, оттачивают один инструмент. А ты… ты похож на дилетанта с волшебным ящиком, из которого в панике вытаскиваешь то молоток, то живую змею, то ядерную боеголовку.

— Спасибо за лестное сравнение, — пробурчал я. Усталость накатывала с новой силой, и эта беседа начинала напоминать вскрытие.

— Суть не в этом, — резко обернулся он ко мне. — Суть в том, что ты создал фактор полной непредсказуемости.

Игнатий вернулся к столу и сел, снова сложив пальцы.

— Хорошо. Допустим, я принимаю твою… уникальность. Но аномалии имеют свойство притягивать внимание. Системного внимания. Внимания таких же, как ты. Или таких, кто захочет эту аномалию препарировать. Ты можешь положиться только на этого эльфа? На свои случайные навыки?

— Пока хватало, — сказал я, но даже для моих ушей это прозвучало слабо.

Игнатий Сергеевич внимательно изучал моё лицо, ища следы обмана. Видимо, искренность последней фразы его удовлетворила. Он медленно кивнул.

— Ладно, с этим мы разобрались. И это приводит нас ко второй части проблемы. Я позвал тебя не просто так, и выставил против тебя сильного бойца — тоже.

Он откашлялся, поправил манжет, и его голос снова приобрёл ту самую официальную строгость, будто он зачитывал доклад совету.

— В ноябре, через три недели, будет совершено плановое проникновение в новый тип Разлома. Он откроется в сотне километров к северо-востоку от Ладоги. Его условное обозначение — Высший Разлом Ладога-1.

Я молчал, ожидая продолжения. Фраза «новый тип» повисла в воздухе тяжёлым, незнакомым звоном.

— Он не соответствует общепринятой классификации, — продолжил Игнатий, следя за моей реакцией. — Ни по энергетическому фону, ни по поведению. Он не S-ранга. Он… за его пределами. Предварительные сканы показали стабильность, но полное отсутствие данных о внутренней структуре. Все попытки дистанционного зондирования вернули белый шум. Единственный способ изучить его — отправить внутрь группу.

— Нахера? — сорвалось у меня, прежде чем я успел обдумать вопрос.

Усталость притупила здравый смысл. Игнатий Сергеевич усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Потому что таких Разломов, Александр Сергеевич будет больше. «Ладога-1» — первый в этом году, но не последний. Спутниковый анализ фиксирует аналогичные аномалии пространства ещё в трёх точках по всему миру. Они пока не появились, но тенденция очевидна. И если мы не пройдём их, когда эти «Высшие» начнут открываться пачками, то нас ждёт не просто поражение. Нас ждёт тихий, мгновенный конец, о котором остальные даже не успеют узнать.

В его словах была леденящая убедительность. Это был не голос параноика, а голос бухгалтера, который только что вывел окончательный баланс и увидел в нём неминуемое банкротство.

— Какие монстры там? — спросил я, уже зная ответ.

— Неизвестно. Но опыт подсказывает, что если есть новая «дверь», то за ней должно быть что-то новое. И это «что-то», с высокой долей вероятности, будет сильнее всего, что мы видели до сих пор. Обычным охотникам, даже элитным группам S-ранга, там может быть просто не по зубам. Нужен иной подход. Нужны… системные.

Он посмотрел на меня. Прямо, оценивающе.

— Меня заинтересовала твоя система и то, как ты ей пользуешься. Твой эльф — существо, явно вышедшее из системных глубин, возможно, понимающее их природу лучше нас. Твои собственные навыки — лоскутное одеяло, которое, против всякой логики, работает. Ты — непредсказуемый.

— И?

— И? — он нахмурился. — Побольше вежливости, Александр. Государство формирует специальную группу. Не из сильнейших в привычном смысле, а из тех, чьи способности позволяют адаптироваться к абсолютно незнакомым правилам. Тебя в неё предлагаю я.

Я ничего не ответил, ибо только что понял одну важную вещь. Он сказал — «Высший Разлом». Слова отзывались глухим эхом в потаённых закоулках памяти, куда я старался не заглядывать.

В моём мире… в том, прежнем, я был в таком. Только один раз. Умер там. И не я один.

И теперь, такой же разлом открывается здесь? В этом мире? Охренеть…

— Почему я должен согласиться? — голос мой звучал плоско и глухо.

Игнатий кивнул, как будто ожидал именно этого вопроса:

— По нескольким причинам, — ответил он, и в его глазах мелькнул тот самый холодный, расчётливый огонёк, который я начал узнавать. — Первая: официальная. Ты получишь полную реабилитацию. Ты станешь не просто свободен, ты станешь чист. Государство перестанет быть твоим потенциальным оппонентом и станет работодателем. Щедрым. Очень.

Он позволил этому осесть.

— Вторая причина, — продолжил Игнатий, — неофициальная и, полагаю, для вас более весомая. Вы сейчас — одинокий аномальный объект в поле, на которое уже наведены прицелы. А в спецгруппе, под крылом проекта «Ладога»… Вы становитесь ценным активом. Неприкосновенным. Ваши прошлые и будущие проблемы становятся проблемами государства. Мы их решаем. Взамен вы идёте в Разлом.

Логика была железной и циничной. Меня брали в оборот, но предлагали за это броню. Не самую комфортную, но реальную.

— Третья причина — уровень. Мы были в таком разломе дважды. И его прохождение-зачистка, даст то, что нужно.

Пожалуй, третья причина меня как раз и привлекала.

— Третья причина — уровень, — повторил Игнатий, словно подловив мою мысль. — Да, это главный магнит для всех, кого мы рассматриваем. «Высшие Разломы», не просто опаснее. Они… иначе распределяют вознаграждение. Система внутри них работает по неизвестным алгоритмам. Опыт, ресурсы, возможно, даже навыки — всё это может быть качественно другого порядка. Мы проникали в подобный объект дважды. Экспедиции были короткими, с минимальными потерями, но даже то, что участники получили на выходе, сделало их заметными фигурами. Взять того же Валлека.

— Кто в группе? — спросил я. — Если все такие уникальные и непредсказуемые, должно быть интересное собрание.

Игнатий Сергеевич сделал паузу, собираясь с мыслями, словно перебирая кандидатов в уме.

— Команда формируется под конкретную задачу, — начал он методично. — Пока, только ты и Валлек.

— И всё?

— Нет не всё, — грубо ответил Игнатий. — Нам стало известно о появление разлома только вчера.

— И это всё? — я не мог удержаться от скептицизма. — Никаких данных о монстрах, о географии, о цели? Неизвестно даже, кто будет в команде…

— Никаких данных, — подтвердил Игнатий, и в его голосе не было ни смущения, ни тревоги. — Только предположения, основанные на аналогии с двумя предыдущими проникновениями.

— Почему они появляются? — спросил я, надеясь хотя бы на гипотезу. — Если обычные Разломы — это, как я думаю, «пробоины» в нашей реальности от соседних, то эти…

— Мы не знаем, — Игнатий повторил, и это начало меня раздражать. — Их возникновение не коррелирует с активностью обычных Разломов, с геомагнитными или энергетическими всплесками. Они появляются как будто случайно, но с увеличивающейся частотой. Моя теория… — он замялся, будто решая, стоит ли делиться.

— Ваша теория? — я поднял бровь. — Вы же сказали, что не знаете.

— Я сказал, что мы не знаем точно. Но я имею предположение, основанное на диалоге с источником, — ответил он, и его глаза стали осторожными, будто он выдавал мне не информацию, а щепотку драгоценного порошка.

— Диалог с источником? — я почуял в этом что-то важное. — С каким источником?

Игнатий Сергеевич усмехнулся, тонко и беззвучно.

— Системой. Я поясню, но без деталей. Мой класс — «Белая Сова». Это не просто боевой, или поддерживающий класс… Это класс знания. Я — глобальная сила, способная получать информацию из… источника систем. Я могу задавать вопросы и получать ответы. Не всегда прямые, не всегда полные, но это единственный прямой канал коммуникации с тем, что принесло Систему в наш мир.

Я застыл, пытаясь переварить это. Он не просто знал больше других — он мог говорить с самой Системой? Или с тем, что её создало?

— Вы знаете, откуда она пришла? — спросил я, и голос мой стал тише, почти благоговейным.

— Знаю, — Игнатий отвёл глаза, будто избегая прямого ответа. — Но это не те знания, которыми можно делиться без последствий. Скажу лишь, что Система — не техническое явление. Она живая и всемогущая. И «Высшие Разломы» могут быть частью её… эволюции. Или тестирования новых условий. Именно поэтому их внутренняя логика нам недоступна — она пишется по мере нашего прохождения.

Меня охватило смешанное чувство — жгучее любопытство. Мы шли не просто в опасное место, мы шли внутрь живого, думающего механизма, который мог менять правила игры прямо во время игры.

— И вы спрашивали этот источник о «Высших Разломах»? Что он сказал?

Игнатий покачал головой.

— Он сказал: «Изучайте». Это не запрет, это приглашение. Но цена изучения, как вы понимаете, может быть любой. Именно поэтому группа должна быть гибкой и состоять только из системных охотников. Мировые лидеры скрывают появление «Высших Разломов». По понятной причине.

Я молчал, обдумывая. Это был не просто контракт. Это было предложение стать лабораторной мышью в самом масштабном эксперименте, который только могло представить человечество. Но мышьей под бронежилетом и с гарантией реабилитации.

— Если ваша система так могущественна, почему вы не можете просто получить всю информацию о Разломе заранее? — наконец высказал я очевидное противоречие.

Игнатий взглянул на меня так, будто я задал детский вопрос о том, почему солнце горячее.

— Моя система — знания, не управления, — пояснил он с легкой усталостью в голосе. — Я не могу изменить правила или получить данные, которые ещё не сформированы. «Высший Разлом» — это динамическая система. Она генерирует содержимое, возможно, в ответ на вход участников. Предварительные данные бессмысленны. Я могу только получать общие принципы и… предостережения.

— Предостережения? — я наклонился вперед. — Например?

— Например? — я наклонился вперед.

— Например, что некоторые цели внутри могут быть неочевидными. Или что цена отказа от выполнения системного задания может быть… абсолютной, — произнес Игнатий, и в его словах была странная отстраненность.

Мозг мгновенно скомкал эту информацию в конкретный, отвратительный вопрос.

— А если система в такой компании вдруг велит кому-то из нас убить остальных участников? Ибо штраф — смерть, — выпалил я, ощущая холодный ком в животе.

Игнатий Сергеевич усмехнулся. Не саркастически, а с легким, почти профессиональным удовлетворением.

— В теории такое возможно. На практике — маловероятно. Система внутри «Высших Разломов» склонна к созданию кооперативных, а не конфликтных сценариев. Она тестирует адаптивность групп, не их самоуничтожение. Но даже если подобный приказ появится… — он сделал паузу, давая словам вес. — Я способен его отменить.

Я охренел ещё сильнее. Просто физически ощутил, как сознание спотыкается на этом утверждении.

— Отменить… системное задание? — пробормотал я, не веря. — Это вообще возможно?

— Для большинства — нет. Для моего класса, в определённых условиях и с определёнными затратами — да, — пояснил Игнатий, складывая пальцы как будто в демонстрации тонкого инструмента. — «Белая Сова» не просто получает информацию. Она может, в ограниченном объёме, вмешиваться в её поток. Формировать запросы на пересмотр. Это не управление, это… арбитраж. Высокоуровневый диалог. Цена такого вмешательства для меня велика, но она гарантирует, что группа не будет разрушена внутренним противоречием системы.

В голове загорелась красная лампочка. Если он может отменять задания, значит, может и создавать их? Или хотя бы влиять на их содержание?

— Это делает вас не просто наблюдателем, а… администратором внутри системы, — медленно произнес я.

— Не администратором. Скорее, судьёй, — отрезал Игнатий, и в его глазах появилась тень, которую я не мог интерпретировать. — Но мои возможности имеют жесткие границы. Я лишь предоставляю иммунитет от наиболее очевидных системных ловушек.

— Значит, вы будете внутри с нами? — спросил я, уже предчувствуя ответ.

— Нет, — ответил он без колебаний. — Мое присутствие внутри «Высшего Разлома» невозможно. Моя связь с источником требует определённой… стабильности окружающего пространства. Аномальная реальность Разлома блокирует мои основные возможности. Я буду осуществлять поддержку и мониторинг из внешнего командного центра, расположенного в безопасной зоне на границе аномалии. Внутри вы будете автономны. Но мой канал для арбитража останется открытым.

Всё это звучало как чёткий, продуманный план. Но один вопрос продолжал сверлить меня изнутри.

— Почему Система допускает такое вмешательство?

Игнатий взглянул на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Потому что она живой организм. Внутри нас.

Он отпустил меня без дальнейших объяснений. Эти последние слова — «живой организм внутри нас» — повисли в тихом кабинете не разгадкой, а новой, более плотной пеленой тумана. Они не прояснили, а окончательно сместили всю картину.

Система — не внешний инструмент, не инопланетный артефакт и не божественная кара. Она — паразит? Симбионт? Часть чего-то большего, что уже давно стало частью нас самих?

Игнатий Сергеевич явно сказал всё, что собирался. Его остекленевший, отстранённый взгляд ясно давал понять: сеанс окончен. Я молча кивнул, поднялся и вышел, ощущая тяжесть не столько новой информации, сколько её бездонности. Каждый полученный ответ рождал три новых вопроса, каждый просвет в тумане открывал за собой ещё более непроглядную глубину.

И… чёрт, если Игнатий мог с ней «разговаривать», то кем она была?

Голосом? Иммунной клеткой? Раковой?

Мысль о том, что я только что общался не с человеком, а с чем-то вроде посредника между человечеством и вселившейся в него чуждой жизнью, стопорила весь мыслительный процесс.

«Да твою мать… как он это делал? Кто такая Система?»

Дверь захлопнулась за мной с тихим щелчком. Тишина коридора после насыщенного пространства кабинета давила на уши. Я шёл, почти не видя путь, сжав в кармане костюма кулаки.

«Живой организм внутри нас».

Эта фраза не хотела укладываться в голове, она была как осколок, который режет, какой стороной ни пытайся его повернуть.

Если система — часть нас, то «Высшие Разломы» были не вторжением извне, а чем-то вроде внутреннего кровоизлияния, прорывом этой «плоти» наружу. Или, что хуже, хирургическим разрезом, сделанным ею самой для каких-то собственных целей.

Мы, системные охотники, были тогда не солдатами на границе миров, а чем-то вроде антител или, что более вероятно, — питательной средой. Лабораторными крысами, чьи реакции эта сущность изучала, подкармливая нас силой в обмен на участие в эксперименте.

Всё, что я знал о мире, рушилось под тяжестью этой догадки. Магия Системы, монстры, разломы — всё это было не набором правил новой реальности, а симптомами. Признаками того, что человечество было колонизировано чем-то настолько глубоко и тотально, что даже самые могущественные из нас, вроде Игнатия, были лишь более продвинутыми носителями. Его «диалог с источником» звучал теперь не как сверхспособность, а как форма шизофрении, где один голос в голове убедил остальные, что он — Бог.

Коридор вывел меня во вспомогательный атриум, где из-за кадки с искусственной пальмой — да-да-да, именно пальмой! — на меня смотрели двое. Крог Дмитрий опирался о стену, сложив на груди руки. Рядом, словно тень, стояла его сестра Катя, её взгляд был острым и мгновенно сканирующим. Они не случайно здесь оказались. Они ждали.

Машина, чёрный внедорожник с глухими стеклами, стояла на паркинге. Мы сели. Дима за рулем, Катя рядом с ним, я на заднем сиденье, в тени. Двигатель заурчал, и это был единственный звук, который казался реальным в тот момент: низкий, механический, неоспоримый.

Дима попытался начать.

— Игнатий много не говорит, но когда говорит… это обычно меняет картину.

Он смотрел на меня в зеркало заднего вида, его глаза сейчас были осторожными, почти мягкими. Он видел состояние. Катя молчала, но её присутствие было таким же плотным, как туман в кабинете Игнатия Сергеевича. Она наблюдала. Они оба ждали какой-то реакции, слова, взрыва, чего угодно — знака, что я ещё функционален.

Я не сказал ничего. Слова были кусками бетона в горле.

Любая попытка произнести что-то превращала мысль в бессвязный шум, в тот хаос, который теперь был миром. Дима продолжал, пытаясь нащупать хоть какой-то контакт:

— Если ты теперь знаешь больше… это может быть опасно. Я состою в совете, не в основном, но всё же…

Я закрыл глаза. Не чтобы показать, что не слушаю, — просто чтобы прекратить поток. Свет фонарей, проникающий через стекло, резал даже через закрытые веки. Я не пытался думать. Я попытался просто захотеть уснуть.

Сделать это здесь, сейчас, в движущейся машине, между двумя людьми, которые были ближе всего к тому, что можно назвать друзьями, в этом новом мире. Захотеть, чтобы сознание отключилось, чтобы эта тяжесть, этот осколок в мозгу растворился хотя бы на несколько часов.

Мы ехали молча почти весь путь. Димa пытался вкидывать осторожные вопросы, как пробные шары:

— Что он сказал про Барановых?

— … м-м-м.

— Ты теперь в курсе про Совет?

Я отвечал односложно или просто мычал что-то невразумительное, глядя в тёмное окно. Его попытки были похожи на стук по бронебойной броне: глухой бесполезный звук. Катя, к моему удивлению, не вмешивалась. Она просто сидела, погружённая в свой телефон, но я чувствовал, что это погружение было фальшивым. Она слушала каждое моё дыхание.

Приехали к особняку Крога. Дима вырулил и заглушил двигатель.

— Ну, ты как… — начал он, оборачиваясь. — Может, чаю? Или чего покрепче?

— Дима, спасибо. Но сейчас — нет. Я просто… мне нужно переварить.

Он хотел что-то добавить, но лишь вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Но если что — звони. Кажется мне, что Игнатий Сергеевич тебя знатно запарил.

Я дошёл до двери своей комнаты, уже доставая ключ, когда услышал мягкие шаги за спиной. Катя. Она подошла так близко, что я почуял её запах: какой-то резкий, почти химический, как будто она пользовалась не обычным парфюмом, а чем-то из арсенала лаборатории.

— Саш, я думаю, тебе сейчас нужен собеседник, — произнесла она без предисловий.

Голос был низким, без эмоций.

— Хочешь, я побуду с тобой, пока ты засыпаешь? Или… поговорим?

Я повернулся к ней.

— Катя, знаешь что? Мне сейчас нужна не мудрость, а тишина. И твоя — в частности.

Она не отступила.

— Саш, после того… убийства ты в лице поменялся. Я видела, что тебе мало одного Игоря. Что ты хотел убить того эстонца, а его сдача — он просто забрал у тебя эмоцию… желание.

«Да твою мать, при чём здесь вообще эстонец? Знала бы ты, что узнал я, ты бы поседела, наверное».

Я вставил ключ в замочную скважину, дверь щёлкнула.

— Похер мне и на эстонца, и на Барановых.

Я зашёл внутрь и закрыл дверь, не дав ей сказать ещё что-то. Щелчок замка был самым удовлетворительным звуком за весь этот вечер.

В комнате было пусто и тихо. Я не включал свет, просто скинул с себя костюм и упал на кровать лицом в подушку. Мысли, конечно, не отступили — они кружили, как стервятники над дорогой, но физическая тяжесть тела постепенно перетянула.

Я провалился в какой-то липкий, тревожный полусон, где образы Игнатия и его «организма» смешивались с лицами Димы и Кати, превращаясь в одну бесформенную массу. Всё это было похоже на долгое падение в тёмную воду.

Ведь я стал ближе к правде. Возможно, скоро я узнаю, что такое система. Узнаю, как я попал в этот мир, узнаю, что с моим домом и… разумеется, пойму, что мне делать дальше.

Звонок разорвал эту воду, как раскалённая проволока. Я вынырнул из сна, сердце колотилось где-то в горле. На дисплее телефона светилось имя: Алина. Сестра. Я взял трубку, мой голос был хриплым.

— Алин? — выдавил я.

— Ты в порядке? — её голос был напряжённым, но без паники.

— В порядке? Ну, если считать время и то, что я почти что спал, то да, в порядке.

Она пропустила мой сарказм.

— Мне нужно встретиться. Не по телефону. Лично.

Я посмотрел на время, чтобы убедиться: мне не приснились часы.

— Алин, сейчас? В четыре?

— Не сейчас. Утром. Но как только ты сможешь.

Утро застало меня на кухне особняка. Я сидел над остывающей чашкой, глядя в окно на серый двор. Дима напротив молча листал ленту в телефоне, изредка покрякивая. Тяжёлая тишина вчерашнего разговора с Игнатием всё ещё висела между нами незримой стеной. Он бросал на меня осторожные взгляды, но лезть с расспросами не решался. Катя, к счастью, не появлялась.

Тишину разрезал резкий двухтональный звонок системы безопасности. Дима вздрогнул, поднял бровь, потом ткнул в планшет, лежащий на столе. На экране была видна камера у ворот: под зонтом, в строгом пальто, стояла Алина. Дима посмотрел на меня.

— Твоя?

— Двоюродная сестра, — кивнул я, не чувствуя ничего.

— Впустить?

— Думаю, придется.

Через десять минут в кухню вошла слуга, а за ней — Алина. Она была бледной, волосы, собранные в тугой узел, казалось, тянули кожу на висках.

Она кивнула мне, потом скользнула взглядом по Диме. Тот сделал вид, что углубился в телефон, но было ясно: он никуда не уйдет. Это его территория.

— Саш, — начала она, не снимая пальто. — Мне нужно поговорить. О семье.

— Говори, — ответил я, отодвигая чашку. — Дима в курсе дел. Можно при нём.

Алина глубоко вдохнула, словно готовилась нырнуть в ледяную воду.

— Я знаю, что сделал отец. Я знаю про договор с Барановыми, про то, что он хотел тебя… убить, чтобы завладеть долей. Я не оправдываю. Это подло. И глупо.

Дима перестал делать вид, что читает. Он смотрел на неё с откровенным, нескрываемым интересом.

— Я долго думала, — продолжала Алина, и её голос дрогнул. — Наш клан… Клан Карелия… он запятнан этим. Мы предали кровь. Мой отец — предатель. И я не хочу нести это клеймо. Я не хочу быть частью этого.

Она сделала паузу, глотая воздух, а затем выпрямилась, глядя мне прямо в глаза.

— Я, Алина Громова, дочь Савелия Громова, отрекаюсь от своего отца и клана Карелия. Я приношу тебе, Александру Громову, главе рода Громовых, клятву личной верности. Мой навык, мои связи, моя жизнь — в твоем распоряжении. Чтобы искупить вину моего отца. Мы… я готова служить тебе.

В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном моросит дождь. Как достало это… то дождь… то снег.

Дима медленно опустил телефон на стол. Его лицо было шедевром немого кино: сначала полное недоумение, потом попытка оценить масштаб идиотизма ситуации, и наконец — чистейший неподдельный ахер. Он перевел взгляд с Алины на меня, будто ожидая, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что это розыгрыш.

Я, честно говоря, тоже был недалек от этого состояния. В голове, ещё забитой вчерашними откровениями о «живом организме», эта мелодраматическая сцена с клятвами верности выглядела диким, почти пошлым фарсом.

— Алин… — начал я, чувствуя, как слова путаются. — Это что, средневековье? Ты в каких сериалах живешь? Клятва верности? Мне это не надо. Вообще. Совсем.

— Это не сериал, — отрезала она. — Это единственный способ сохранить честь. Отец… даже если попросит — я не вернусь к нему. Я не могу. Я хочу… мне нужно начать с чистого листа. А чистый лист для нашего круга — это верность сильнейшему в роду. То есть тебе.

— Сильнейшему? — я фыркнул, не сдержавшись. — Я хожу по краю, Алин. У меня в голове сейчас такое, что твой папин подлый договор кажется детской утренней сказкой. Мне не нужны слуги. Мне не нужны клятвы. Мне нужно, чтобы мир перестал разъезжаться по швам и чтобы люди перестали нести вот эту вот высокопарную хрень.

Дима тихо присвистнул, наблюдая за нашей дуэлью. Алина не отводила взгляда. Казалось, мой всплеск её только утвердил в правильности выбора.

— Тем более, — тихо сказала она. — Если надвигается катастрофа, то ты будешь в её эпицентре. Значит, тебе понадобятся те, кто будет верен не из выгоды, а по праву крови. Даже такой испорченной, как моя. Я не прошу места в твоём совете. Я прошу дать мне шанс эту кровь очистить. Хоть гонцом, хоть тенью.

Я сидел, переваривая эту чушь, когда щелчок двери заставил всех вздрогнуть. На пороге кухни замерла Катя в шёлковом халате и с чашкой в руках. Её взгляд, скользнув по Алине, по мне, по выражению лица Димы, стал медленно округляться, пока глаза не стали похожи на блюдца. Она всё слышала.

— Извините, что прерываю… семейный совет, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно говорят «я вижу инопланетянина на велосипеде». — Я… просто за кипятком.

Алина, не обращая на неё внимания, продолжала гнуть свою линию, будто заведённая.

— Клан Карелия спонсировался моим отцом последние пять лет. Схемы, фонды, офшоры. Я получила доступ ко всему. И я дала право выбора каждому, кто носит герб клана. Остаться или очиститься, принеся клятву новому главе Громовых. Пятеро уже здесь, в городе. Ещё сорок пять готовы прибыть в Великий Новгород в течение недели. Охотники: целители, танки, магические ДД. Они желают служить под твоим началом, Александр. Стать твоей гвардией.

В голове у меня что-то щёлкнуло. Словно тот самый щелчок замка вчерашним вечером, только наоборот — не освобождающий, а запирающий меня в очередной сумасшедшей реальности.

— Подожди, — я поднял руку, чувствуя, как начинает болеть висок. — Это что за святое место такое? Какое, твою м… очищение? Ты мне сейчас предлагаешь взять под крыло пятьдесят человек, которые только что предали своего патрона, пусть и подлого? По какому такому праву?

— По праву крови Громовых, — невозмутимо парировала Алина. — Ты — законный наследник. Клан Карелия был детищем моего отца, поверь, мы не только в разломы ходили, насколько мне известно. И люди… они хотят восстановить честь, служа тебе. Это не предательство. Это исправление пути.

Дима, до этого молча наблюдавший, как за теннисным матчем, тихонько присвистнул.

— Пятьдесят человек, Сань… Это много людей, — сказал он, уже не скрывая делового интереса. — Клан Карелия, конечно, не самый сильный в топ-лиге, но статистика у них всегда была очень хорошая. Низкие потери в разломах, высокий доход с рейдов. Это не зеленые новички, это обстрелянные кадры.

— И что? — я повернулся к нему. — Ты это серьёзно? Я должен стать… сеньором? Лордом-командующим? У меня своя голова квадратная от всего этого, а ты мне предлагаешь взвалить на неё ещё и ответственность за полсотни жизней? Я уже жалею, что объявил свой статус.

— А ты посмотри на это с другой стороны, — Дима отодвинул телефон и сложил руки на столе. — У тебя же есть эти… «зоны» в Новгороде. Четыре разлома, которые нужно постоянно мониторить и зачищать. Это расходы, Сань, огромные. А если там работают свои, присягнувшие лично тебе люди — это уже не расходы, а актив. Это потенциал, бюджет и безопасность в одном флаконе. От такого только дурак откажется.

Катя, наконец найдя в себе силы пошевелиться, медленно поставила пустую чашку на стол.

— Позвольте мне понять, — её голос звучал неестественно ровно. — Вы, Алина, только что публично отреклись от отца и клана, а теперь предлагаете Александру… целую частную армию? Взамен на что? Душевное спокойствие?

— Взамен на шанс, — холодно ответила Алина, впервые глядя прямо на Катю. — Я не прошу доверия. Его нужно заслужить. Мы предлагаем механизм. Механизм, который может принести пользу. Александр свободен принять его или выбросить на свалку. Но выбрасывать работающий инструмент в момент, когда враг у ворот… это нерационально.

«Враг у ворот».

Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и неоспоримая. Враг. Игнатий с его «организмом». Система. Барановы. Отец Алины. Всё это сплеталось в один тугой узел угрозы. И посреди этого хаоса мне подносили на блюдечке готовый отряд. Сомнительный, пахнущий средневековьем и семейными дрязгами, но… готовый.

Я посмотрел на Алину. На её бледное напряжённое лицо, на слишком тугой узел волос. Она не играла. В её глазах была та же потерянность, что и у меня, только вывернутая наизнанку — в фанатичное желание зацепиться за любую соломинку, обрести хоть какую-то новую опору. Даже если этой опорой буду я — полуразрушенный, с головой, забитой кошмарами.

— Допустим, — сказал я тихо, и все взгляды впились в меня. — Допустим, я не вышвыриваю это… предложение в окно. Что дальше? Они все приезжают в Новгород, строем? Где жить? На что? Кто командует? Ты?

— Я — лишь связующее звено, — покачала головой Алина. — У них есть свой староста, проверенный человек. Жилье и логистику мы обеспечиваем сами на первые месяцы из тех же фондов клана. Ты лишь даешь санкцию и ставишь задачи. И получаешь отчёты. И семьдесят процентов в семью от чистой прибыли с деятельности в закреплённых зонах.

Дима кивнул, оценивая. Катя всё так же смотрела на меня, и в её взгляде читалась смесь изумления, тревоги и какого-то странного нового уважения. Видимо, момент, когда тебе в четыре утра звонят, а в десять утра предлагают возглавить клан, производит впечатление.

Я потёр лицо ладонями. Взять клан, увеличить силу, контролировать больше территории. Стать частью этой машины, чтобы… что? Выжить? Разрушить её изнутри?

Я не знал. Но отказываться от реальной силы сейчас, когда всё вокруг рушится, было и правда сродни самоубийству.

— Хорошо, — выдохнул я, снимая руки с лица. В кухне повисла гробовая тишина. — Не «да». Не «принимаю». «Хорошо» — в значении «я не говорю нет». Пусть их староста свяжется со мной. Через тебя. Один разговор. Одна встреча. И я решу. И да, Алина… — я посмотрел ей в глаза. — Это не искупление. Это сделка. Ты мне — инструмент. Я тебе — крышу и цель. Никакой крови, никакой чести. Чистая прагматика. Договорились?

Она медленно кивнула, и в её напряжённой позе появилась едва заметная слабина — сброшенная гиря. Договорились.

Дима хмыкнул и снова взялся за телефон, но теперь его пальцы бежали по экрану быстрее: он уже что-то просчитывал. Катя молча развернулась и вышла из кухни, оставив дверь приоткрытой. Видимо, кипяток ей уже был не нужен. Мне же предстояло самое сложное: дожить до этой встречи и понять, не совершаю ли я самую большую ошибку в своей и без того стремительно летящей в тартарары жизни.

В общем, через час я уже стоял посреди будущего каркаса своего особняка, вдыхая запах свежего бетона и металла. Гулкая пустота недостроенных стен как-то успокаивала после кухонного безумия. Я пытался сосредоточиться на чертежах в планшете, но мозг упорно возвращался к Алине, к её «гвардии», к этому сюрреалистическому ощущению, что жизнь превратилась в плохо прописанную игру.

Рядом, опираясь на арматурный прут и с видом знатока осматривая перекрытия, маячила Капризова. На ней была обычная рабочая одежда, но даже в застиранной толстовке и потёртых джинсах она смотрелась так, будто сошла со съёмочной площадки какого-нибудь дерзкого архитектурного блога.

Со мной был и её «знакомый» — Игорь Потомака, тот самый магический танк. Он прибыл, как и договаривались ранее, «напоминать о договоре». Только теперь все договоры летели в тартарары.

— Вот и каркас пошёл, — философски заметила Катя, пнув бетонный блок носком ботинка. — Скоро и крышу начнём. А ты, я смотрю, уже и свитой обзаводишься. Сеньор.

Я фыркнул, но ответить не успел. Игорь, кряхтя, присел на корточки, чтобы получше рассмотреть схему фундамента, а потом поднял на меня честные, немного усталые глаза.

— Ну что, Саш, — начал он без предисловий. — Я понимаю, что договора между нами нет и не будет… но всё же… Зачистка сегодня, ближе к ночи. А-ранг. Ты же не откажешься поддержать старых друзей?

В его тоне не было давления, лишь деловая констатация. Ветер гулял по пустым проёмам будущих окон, и я почувствовал странную лёгкость. Ту самую, что приходит, когда с плеч сваливается гиря условностей.

— Игорь, — сказал я, откладывая планшет. — Был договор. Между Владимиром Войновым, частным лицом, и твоим кланом. Так?

Он кивнул, насторожившись.

— Так вот, — продолжил я, — Войнова больше нет, как ты знаешь. Понимаешь разницу? Тот парень, который мог тебе помогать за спасибо и приятную сумму, умер. Я же ничем тебе не обязан. У меня нет с тобой договора. Есть только память о том, что ты не сволочь и в бою надёжен. Но память — не контракт.

Потомака замер. Его добродушное лицо стало серьёзным, глаза сузились, оценивая. Он молча переварил сказанное. Потом он медленно выдохнул, и в уголке его губ дрогнула усмешка.

— Понял. Значит, так. Разговора не будет. — Он встал, отряхнул ладони о брюки. — Жаль. Твоё присутствие на А-ранге сильно бы упростило задачу. Без охотника твоего уровня риск потерь возрастает.

— Я и не пойду, — честно сказал я. — Хоть и хочу. Слишком много глаз сейчас смотрит в мою сторону. И слишком много дерьма в моей собственной голове.

— Что ж, — Игорь развёл руками, принимая правила игры. — Тогда, может, кого-нибудь из своих новоиспечённых выделишь? Слышал, у тебя теперь целая гвардия образуется. Хоть пару человек для поддержки. Мы бы закрыли слабые места.

Я посмотрел на Катю. Она наблюдала за нами, скрестив руки на груди, с тем самым выражением лица, которое я уже окрестил «опять эти ваши разломы». Но в её глазах читался интерес. Практический, деловой. Ей нужно было проверить свои силы после лишения системы.

— Ладно, — согласился я. — Катя с тобой пойдёт. Ей нужна практика. И ещё двоих своих выделю. Тоже В-ранг, но обстрелянные, из гвардии. С ними шансы у тебя вырастут.

Игорь явно обрадовался, но старался этого не показывать. Просто согласно крякнул.

— Спасибо, Саш. Выручил. Цена?

Тут я не удержался и позволил себе улыбнуться. Та самая лёгкость — знание, что ты больше не в клетке старых обязательств, — делала свое дело.

— Ну, раз уж я тебе не друг по старой памяти, а деловой партнёр, — начал я, глядя куда-то вдаль, на серое небо над стройкой, — то и считать будем по-деловому. Мои люди — мой ресурс. Риск — тоже мой. За их работу, за их безопасность, за то, что ты получаешь сбалансированную группу и повышаешь шансы на успех… Я думаю, пятьдесят процентов от чистого дохода с данжа — справедливо.

Катя тихо фыркнула. Игорь закатил глаза так, будто я попросил у него почку.

— Пятьдесят? Саш, да ты что! Это грабёж средь бела дня! Обычная ставка найма — двадцать, максимум — тридцать!

— Обычная ставка — когда нанимаешь наёмников, — парировал я спокойно. — А у тебя будет не просто наёмная сила, Игорь. У тебя будет личная гвардия главы рода Громовых. Это не только про урон и хил. Это про престиж, про доверие, про то, что за моими людьми стою я. И если с ними что-то случится из-за твоей ошибки, то следующий разговор у нас с тобой будет уже не о процентах. Так что пятьдесят — это я ещё по дружбе скидку даю.

Мы помолчали. Ветер свистел в арматуре. Игорь почесал затылок, потом тяжело вздохнул, но в его глазах я увидел не злость, а уважение. Он понимал игру. Понимал, что прежние правила кончились.

— Ладно, чёрт с тобой, — буркнул он. — Пятьдесят так пятьдесят. Но отчёт — детальный. И если там артефакт уникальный выпадет…

— Обсудим отдельно, — кивнул я. — Дай знать своему старосте, Катя свяжет тебя с моими людьми. Координаты, время — всё уточните.

Потомака кивнул, уже доставая телефон, чтобы что-то уточнить у своих. Я же отвернулся и сделал несколько шагов к краю площадки. Незаметно проверил через телефон статус его клана.

Статистика открытая, если знать. Картинка вырисовывалась неплохая: низкий уровень потерь, стабильный доход с рейдов, хорошая динамика роста рангов у основных бойцов. Никаких громких скандалов, никаких подозрительных сливов ресурсов. Пока что, во всяком случае.

«Молодец, — подумал я. — Держится на плаву без подлых интриг. На одной честной силе и расчёте. Возможно, у него будет будущее».

А будущее, как выяснилось, было сейчас дефицитным товаром.

Ко мне подошла Катя, встала рядом, следя за моим взглядом.

— Пятьдесят процентов — это жестоко, — заметила она беззлобно. — Потомака — мои друзья.

— Это реализм, — пожал я плечами. — Он заплатит безропотно. Потому что теперь я не просто сильный одиночка, которого можно позвать «на помощь». Я — фактор. И платить фактору надо дорого.

— И ты правда отпустишь меня с ними? — спросила она, и в её голосе прозвучала не неуверенность, а любопытство.

— Тебе надо размяться, понять, насколько сильно ты изменилась, — ответил я. — Да и посмотришь, что это за народ такой, моя новая «гвардия». На месте разберешься, кто чего стоит. Только смотри — вернись в целости. Мне потом с Игорем разбираться будет неудобно, если что.

Она хмыкнула, но в её глазах блеснул азарт. Игорь, договорившись по телефону, подошёл к нам, деловито потягиваясь.

— Всё, договорились. Встречаемся в восемнадцать у старых ворот. Твои люди уже на связи. Спасибо ещё раз, Александр Громов.

— Не подведи, — коротко бросил я ему в ответ.

Он кивнул, ещё раз окинул взглядом стройплощадку, будто оценивая масштабы будущей цитадели, и неспешно зашагал к выходу.

Я остался стоять там же, чувствуя, как бетонная пыль оседает на кожу, а в голове медленно раскладывается по полочкам новый статус-кво. Теперь у меня была не только проблема в лице Игнатия и системы, не только семейная заварушка с дядей и отрёкшейся кузиной. Теперь у меня были люди.

Пусть пока по сомнительной сделке, но они были. И это меняло всё. Отныне мои ошибки могли стоить жизни не только мне. И отныне у меня появлялись рычаги, чтобы эти ошибки не совершать. Или, по крайней мере, чтобы их последствия были не такими фатальными.

Катя тронула меня за локоть.

— Пойдём, — сказала она. — Тебя Ус ждёт.

Через полчаса я уже стоял в полутёмном кабинете будущего командного центра, слушая размеренный, лишённый всяких эмоций доклад Уса. Человек в чёрном тактическом костюме, с лицом, которое забываешь через секунду после того, как отводишь взгляд.

— Три территории «зон» освобождены по документам от аренды, — бубнил он, скользя пальцем по планшету. — Процедура формальная, но необходимая. Барановы ушли, не оставив комментариев. На местах оставлены минимальные посты: по два наших гвардейца совместно с бойцами «ОГО» на каждый объект. Защита базового уровня установлена. Финансовые затраты в пределах выделенного бюджета, резерв пока не трогали.

Он сделал паузу, перелистнув цифровую страницу.

— Четвертая территория, сектор «Дельта», будет полностью свободна через шесть дней, двадцать два часа. Там ситуация иная. Род Крыловых заключал соглашение о совместном использовании ресурсов ещё с вашим отцом. Глава их рода подтвердил: как только срок аренды истекает, все права автоматически переходят дому Громовых. Никаких препятствий с их стороны не предвидится. Он даже предложил помощь в логистике. А также выразили грусть, что не смог с вами пообщаться в Новгородском Кремле.

Я молча кивнул, глядя в запылённое окно на скелет своего особняка. Значит, земли возвращались. Юридически всё было чисто. Но пустующие «зоны» — это не актив, а обуза.

Их нужно охранять, содержать, вкладываться в инфраструктуру. Мне и вправду были нужны люди. Много людей. И не просто бойцы, а управленцы, логисты, аналитики. Те, кто превратит эти куски земли во что-то стоящее. Гвардия, которую я сколачивал из бывших охотников и клановцев, была лишь силовым каркасом. Нужна была плоть.

— Есть и другие данные, — голос Уса стал ещё более бесцветным, что сразу насторожило. Он переключил проекцию на стену. Появились сканы документов, логов транзакций, отрывки переписки. — В процессе аудита документов, переданных из архива вашего дяди, обнаружены систематические нарушения со стороны рода Барановых по договорам субаренды. Занижение отчётных объёмов добычи, сокрытие редких артефактов, перенаправление финансовых потоков через подставные фирмы. Ущерб оценён приблизительно. Сумма значительная. Но важно другое.

Он увеличил фрагмент. Был виден не договор, а что-то вроде служебной записки, пометка на полях, сделанная рукой управляющего Барановых: «Громов-старший не проверит, занят системными делами. Протокол „Тишина“ в действии».

— Они обманывали не вас, — констатировал Ус. — Они обманывали вашего дядю, пользуясь его погружённостью в клановые интриги и управление системой в целом. Но это лишь фон.

— Что ещё?

— За последний месяц зафиксировано четыре подтверждённых случая подготовки покушения на вас. Все нити, по нашим данным, ведут к структурам, аффилированным с Барановыми. Ещё три инцидента с высоким уровнем вероятности связывают с родом Самойловых. Цель была одна: ликвидация под видом несчастного случая.

В комнате повисла тишина, густая и тягучая, как смог. Я смотрел на эти строки, на эти даты. На свою жизнь, разложенную по полочкам в виде сухих строчек отчёта. Во мне не было гнева. Не было даже удивления. Был только холодный безошибочный щелчок, как при снятии предохранителя. Логический пазл, который я собирал все эти недели, наконец сложился в чёткую, неоспоримую картинку.

Миссия, которую я, выйдя из кабинета дяди, дал себе сам — «разобраться с Барановыми», — перестала быть абстрактной необходимостью. Она превратилась в конкретный технический план. Юридические документы, которые лежали передо мной, были не доказательством для суда. Они были приговором. Вынесенным мной.

Я медленно обернулся от окна к Усу. Его каменное лицо ждало.

— Всё ясно, — сказал я, и мой голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Это война. И они начали её первыми. Тот факт, что я выжил, — не их заслуга, а моя удача и их недоработка. Но игра в одни ворота заканчивается.

Он ждал, понимая, что это не конец разговора.

— Подготовьте всё, что у нас есть по Барановым. Я хочу знать, где они живут, дышат и где прячут своё самое ценное. Найдите мне точки приложения силы. Не для ответного удара на эмоциях. Для точечной хирургической операции по ликвидации угрозы. Раз и навсегда.

Ус кивнул, один-единственный раз. В его глазах наконец мелькнуло что-то, кроме профессиональной апатии: понимание.

— Это займёт время. У них серьёзная защита, — предупредил он.

— У меня его нет, — отрезал я. — Я буду действовать без наших людей. Объявлю войну с доказательствами перед ударом. Единолично.

Он снова кивнул, делая пометки. Я подошёл к столу и накрыл ладонью проекцию с доказательствами покушений, будто гася экран. Картинка исчезла, но ощущение — та самая ледяная тяжесть в солнечном сплетении — осталось.

Теперь всё было иначе. Раньше я отбивался. Выживал. Теперь у меня были люди, которые ждали приказа. Была земля, которую нужно было защищать. И были враги, которые поставили на карту мою жизнь.

Значит, и на кон в этой партии я мог поставить уже не только себя. Пора было заканчивать миссию. Пора было заканчивать войну, которую я даже не знал, что веду. И начинать свою.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Машина неслась по мокрой дороге в сторону Новгорода, но Савелий уже не видел Петрозаводск как точку возврата. Он видел только ловушку, которая сжималась со всех сторон.

«ОГО», прокуратура, налоговая — это были институты, они действовали по процедурам, с бумагами и предписаниями. Поповы были явлением природы: внезапным, неотвратимым и физически ощутимым. Боль в почке, тупая и глухая, служила постоянным напоминанием: пятница. До пятницы нужно было исчезнуть из этой области, из этой жизни, которую он сам построил и которая теперь его душила.

Он набрал помощника. Тот ответил сразу, голос был сдавленным, будто он говорил, прикрывая рот рукой.

— Всё собрал. Но… Савелий Викторович, здесь стало хуже. По базам движутся уже не запросы, а повестки. И не только по вам. По всем вашим закрытым фондам. Это уже не просмотр. Всё, вам крышка.

— Отправь всё, что собрал, на тот электронный адрес, который я указал. Сам уезжай. Сейчас. Не домой. Возьми деньги из резерва и вылетай в Минск, как мы обсуждали для крайнего случая. Жди там.

— Но как же вы? Громов…

— Александр Громов сейчас в особняке Крога. Я знаю. Я туда еду.

В трубке повисло тяжёлое молчание. Помощник понимал всё.

Савелий отключил телефон и увеличил скорость. Дождь усилился, превратившись в сплошную стену воды. Он проезжал знакомые районы, но теперь они казались декорациями к чужому спектаклю. Вот здание налоговой, где завтра должна была состояться его последняя попытка отбиться от обвинений в выводе активов.

Вот офис «ОГО», стеклянный и холодный, где молодой карьерист с пустыми глазами уже составлял рекомендацию службе безопасности. А вот и его собственная резиденция, которую он покинул час назад, теперь — просто точка на карте, где его ждали Поповы до пятницы.

Все эти точки соединялись в один замкнутый круг, выход из которого был только в одной, самой непредсказуемой точке: в особняке Крога.

Дождь хлестал по лобовому стеклу, сливая огни города в мутные разводы. Савелий свернул с центральной трассы на старую дорогу, ведущую к лесному массиву, где стоял особняк Крога. Мысль о том, что он едет к племяннику не как победитель, а как проситель, вызывала во рту вкус медной горечи.

Но это был единственный ход, который он не просчитал заранее, потому что никогда не считал его возможным. Александр был слабостью, ошибкой, которую нужно было устранить, а не спасательным кругом. Теперь этот круг был последним.

Он мысленно прикидывал остатки ресурсов. Зарубежные счета, которые ещё не успели заблокировать, но доступ к ним требовал времени и спокойной обстановки — двух вещей, которых не было. Номинальные директора его фирм уже давали показания или просто исчезли.

Те, кого он считал союзниками по «общему делу», либо молчаливо отворачивались, либо сами были под прицелом. Его стена рухнула, и за каждой щелью теперь следил кто-то: холодный взгляд аудитора, равнодушные глаза оперативника или тёмные пустые глаза молодого Попова, изучавшего реакцию на боль.

Машина вздрагивала на колдобинах лесной дороги. Боль в боку, куда ткнул пальцем бородатый бугай, пульсировала ровно и настойчиво, напоминая о тикающих часах.

«До пятницы».

Поповы не стали бы ждать. Они выследили бы его в городе, нашли бы по следам банковских операций или просто через старые связи в силовых структурах, которые он когда-то им же и подсказал. Они были охотниками. А он, С-ранг, превратился в загнанного зверя, которого загоняют в угол со всех сторон: одни — по букве закона, другие — по своим диким, но чётким правилам.

Через шесть часов впереди, в просвете между сосен, показались кованые ворота и охранный пост.

Савелий снизил скорость, подъезжая к шлагбауму. Стражник в тёмной форме, не походивший на типичного частного охранника, внимательно посмотрел на машину, на лицо водителя и что-то сказал в рацию. Савелий опустил стекло. Холодный влажный воздух ворвался в салон.

— Савелий Громов. К Александру Громову, — произнёс он, и его голос, обычно твёрдый и властный, прозвучал хрипло и устало.

Охранник кивнул без тени удивления или подобострастия, будто его просто предупредили об этом визите. Шлагбаум медленно пополз вверх.

Савелий въехал на территорию, и ворота закрылись за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он огляделся.

Здесь царил иной порядок: не показная роскошь его резиденции, а сдержанная, почти суровая функциональность. По периметру виднелись камеры, свет прожекторов выхватывал из темноты гравийные дорожки, кучу строгих зданий из тёмного камня. Это было не убежище. Это была крепость. И теперь ему предстояло просить политического убежища у коменданта, которого он сам же объявил врагом.

Он заглушил двигатель и несколько секунд сидел в тишине, слушая, как дождь стучит по крыше.

Выйдя из машины, он ощутил, как холодный дождь тут же промочил плечи. Шаги по гравию к массивной дубовой двери казались последней дорогой, которую он проходил как Савелий Громов — охотник, хозяин, игрок.

Следующий шаг нужно было сделать уже как проситель.

Он поднял руку к кнопке звонка на парковке, зная, что, когда Саша выйдет во двор, выйдет к воротам, Савелия ждёт не семейная сцена, а переговоры. И на этих переговорах у него не было ни рычагов, ни сил, ни даже права на достоинство. Только факт. И надежда на то, что кровь, которую он когда-то предал, окажется гуще той воды, что его теперь топила.

Весь следующий день я проторчал в «ОГО». Васильева выдавала информацию с такой скоростью, что я начал понимать, почему она до сих пор работает здесь.

— Твой дядя, — она откинула длинные волосы, не отрываясь от монитора, — это классический кейс самоубийственной агрессии. Он задолжал всем. Штрафы за нарушение регламента Данж-лиги, неуплата процентов по займам от клана «Ястреб», долги по аренде энергоядер у синдиката «Ковчег». Если он сегодня не выплатит очередный транш «Ястребам», его кредитный рейтинг опустят до нуля, и это даст право кредиторам требовать продажи его активов.

Я слушал, перебирая в руках ключ от особняка. Хотелось побыстрее пустить кровь Савелию. И это желание было адским! Так сказать, жажда ответа за те четыре покушения, что теперь лежали передо мной в папке.

— Самойловы, — Васильева щёлкнула языком и переключила вкладку, — другая история. Они не в долгах, они в трясине. Но не финансовой. У них кадровый кризис: три ключевых управленца за последний месяц перешли к Барановым, забрав с собой контракты. Они еле сводят концы с концами, держатся на старых запасах и двух сильных бойцах-одиночках, которых наняли на последние деньги.

— То есть нет смысла объявлять им войну?

— Разумеется! — воскликнула Васильева. — Александр, ваша кровожадность пугает меня! Поверьте, всё можно решить законным путём, без смертей!

«Ага. Щас».

— Если надавить через экономические каналы — предложить их клиентам ваши условия, только на десять процентов выгоднее, — они рухнут сами, без единой смерти. Судебные иски по нарушению пунктов старых договоров, которые мы можем инициировать, просто их добьют. Кровь тут не нужна. Нужна системная, скучная работа.

Она откинулась в кресле и посмотрела на меня поверх монитора. В её взгляде читалась не просьба, а констатация факта. Специалист давала оптимальное решение. Но во мне под слоем холодного расчёта клокотало иное. С Самойловыми можно было сыграть в бюрократию. С Барановыми — нет.

— Ладно, с Самойловыми разберёмся бумагами, — согласился я, и она чуть кивнула, удовлетворённо. — Теперь о главном. О Барановых. Всё, что есть.

Васильева вздохнула, но её пальцы вновь затанцевали по клавиатуре. На экране поплыли схемы, списки, планы поместий.

— Род Барановых. Ядро — пятьдесят три человека непосредственно на основной территории, их семейное гнездо в охраняемом посёлке «Бор» в тридцати километрах от города. Из них двадцать два — боевая гвардия, остальные — семья либо семейные управленцы среднего звена. В самом Новгороде у них ещё одиннадцать человек: представительство в бизнес-центре «Башня», квартиры в элитном доме на набережной.

В этот момент дверь в кабинет тихо скрипнула, и внутрь бесшумно вошли две фигуры. Сёстры Покайло. Одинаково строгие, в тёмной, не стесняющей движений одежде, с лицами, которые ничего не выражали и при этом запоминались сразу — холодной, отточенной красотой лезвия.

Они встали у стены, слившись с тенью, но их присутствие сразу изменило атмосферу в комнате, наполнив её тихим, готовым к действию напряжением.

— Продолжай, — сказал я. Покайло были здесь к месту.

Да и, в целом, меня уже задолбала слежка этих двух S-ранговых охотниц из «ОГО».

Васильева на секунду замерла, бросив взгляд на вошедших, но тут же собралась и продолжила, будто ничего не произошло. Её голос, однако, стал чуть более отчётливым, техничным, будто она читала доклад перед строгой комиссией.

— Их оборотный капитал защищён диверсификацией и офшорными схемами, добраться до него через стандартные процедуры — задача на годы. Их сила — в людях и репутации. Глава семьи, Эльдар Юрьевич Баранов, держит всё на трёх китах: абсолютная лояльность клана, железный контроль над всеми контрактами Данж-лиги в нашем регионе и неформальный авторитет «старого волка». Он не нападает первым.

— Ага, как же.

— Он ждёт, когда противник совершит ошибку, а потом зажимает его в тиски законными методами, имея в резерве нелегальный силовой удар. Как с вашим дядей, — она перевела дух. — Прямое силовое противостояние с ними, учитывая их ресурсы и подготовку гвардии, оценивается аналитическим отделом как самоубийственное. Плюс ко всему — не совсем законное. Так что год на выигранное против них дело — не думаю, что потребуется больше времени.

— Незаконное? — нахмурился я. — Лейтенант Васильева, у меня, да и у вас, есть подтверждения тому, что они пытались меня убить. Я по закону дворян имею право объявить им войну. Если вы знаете этот закон.

— Знаю, — кивнула та. — За сутки до первого столкновения, но смысл? Вы можете сделать всё куда правильнее!

— Хрена с два, — не выдержал я. — Прямо сейчас. Что мне нужно сделать, чтобы объявить им войну? Только сделать заявку в приложении? Верно?

Ответом был короткий кивок.

— Верно, — подтвердила Васильева, и в её голосе зазвучала отчаянная профессиональная надежда. — Но вы же не станете этого делать! Александр, подумайте. Вы только что получили титул и состояние, пусть и с долгами. Дайте нам время! «ОГО» может…

— Может завалить их бумажками на год вперёд, я уже понял, — перебил я, доставая из кармана коммуникатор. Экран холодно заблестел. — Слушайте, Анна, я ценю вашу работу и поддержку. Но, как говорится, есть нюанс.

Я ткнул пальцем в иконку приложения «Дворянский Протокол» с гербом страны.

— Они пытались убить меня четыре раза. Не бумажками, а вполне себе серьёзными охотниками. И знаете, что самое весёлое? — Я поднял на неё взгляд, пока приложение загружалось. — Если бы я был чуть менее везучим, вы сейчас разбирала бы не их схемы, а моё дело о непредумышленном убийстве и передаче наследства в пользу ближайшего кровного родственника. Им бы оказался, кстати, всё тот же дорогой дядюшка. Цинично, правда?

На экране появилась заставка, затем — иконка Face ID. Через мгновение появилась блокировка, которая тут же разблокировала доступ к приложению. Затем раздался роботизированный голос от какой-то там Алисы:

— Распознавание личности подтверждено. Добро пожаловать, Александр Сергеевич Громов. Хотите найти нужную услугу? Если да, просто продиктуйте! Наша современная система позволяет расшифровать…

Васильева издала звук, средний между стоном и вздохом загнанного зверька. Она обернулась к сёстрам Покайло, ища поддержки. Та, что стояла слева, Светлана, едва заметно покачала головой. Не в смысле «не делай», а в смысле «бесполезно».

Её сестра, Виктория, просто смотрела на мои руки, оценивающе и без эмоций, будто вычисляя траекторию, по которой телефон полетит в стену, если она решит его отобрать.

— Система, — чётко произнёс я, — я, Александр Сергеевич Громов, на основании статей 7–12 «Кодекса дворянской чести и разрешения конфликтов», а также имея на руках вещественные доказательства четырёх попыток покушения на мою жизнь, зафиксированные «ОГО» под номерами… — я бросил взгляд на Васильеву.

— … 447/ДВ, 448/ДВ, 449/ДВ и 450/ДВ, — машинально, скрипящим от напряжения голосом выдала она.

— … имею намерение объявить состояние кровной вражды и тотальной войны клану Барановых, — закончил я.

«Значит, у меня сутки на подготовку. Сначала уничтожу башню, затем пойду в их поместье».

— Вещественные доказательства приняты и подтверждены через подключение к базе «ОГО». Основания достаточны. Пожалуйста, подтвердите биометрией и сформулируйте объявление для внесения в реестр. Учтите, что после внесения изменение статуса возможно только через процедуру примирения, гарантированную «ОГО», либо в случае прекращения существования одной из сторон.

Я улыбнулся в камеру и покрутил башкой, чтобы приложение считало мою биометрию. Васильева же вскочила с кресла.

— Александр! Есть же процедура ультиматума! Вы можете дать им двадцать четыре часа на публичные извинения и выплату контрибуции! Это хоть как-то отсрочит…

— Отсрочит? — переспросил я, глядя, как экран замигал зелёным. — Лейтенант Васильева, они не из тех, кто извиняется. Они из тех, кто, получив ультиматум, за эти самые сутки стянет все резервы и нанесёт удар такой силы, что от моего особняка, который, к слову, ещё не достроен, останется мокрое место. А потом предъявит алиби крепче брони. Нет уж. Пусть всё будет честно. Война так война.

— Вы сводите на нет всю мою работу! — в голосе лейтенанта впервые прозвучала настоящая, неподдельная обида. — Я тут сижу, выискивая лазейки, слабые места, а вы… вы просто лезете в лоб!

— Товарищ лейтенант, — сказал я, уже открывая пункт с записью и расшифровкой голосового сообщения. — Ваша работа бесценна. Теперь я знаю, куда именно лезть в лоб. Это большая разница.

Я поднёс телефон к губам. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только едва слышным гудением серверов. Даже сёстры Покайло замерли.

— Объявляю состояние тотальной войны клану Барановых во главе с Эльдаром Юрьевичем, — мои слова звучали чётко и глупо, как заклинание из дешёвой игры. — Все договоры аннулируются, все обязательства — кроме данных государственным институтам — прекращаются. Цель — полное подчинение или уничтожение вражеского рода. Да будет так.

Я убрал палец с кнопки записи. Раздался мягкий звонок, затем послышался голос некой Алисы:

— Объявление внесено в реестр. Статус конфликта обновлён. Уведомление направлено стороне Барановых, в региональное отделение «ОГО» и в Государственную канцелярию. И да пребудет с вами сила, Александр Сергеевич Громов. Следующее обязательное обновление статуса — через семь дней. Всего доброго.

Приложение приняло моё заявление. В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина. Васильева опустилась в кресло. Она смотрела на меня не с ужасом, а с каким-то запредельным профессиональным разочарованием, как гроссмейстер на игрока, который вместо многоходовочки взял и съел ферзя простой пешкой.

— Ну вот, — хлопнул я в ладоши, слишком бодро для момента. — Теперь я официально уничтожу этих паразитов. Поздравляйте.

Первой заговорила не Васильева, а одна из сестёр — Светлана. Её голос был низким, ровным и безразличным, как прогноз погоды в аду.

— Наше задание — обеспечить вашу безопасность и по возможности направить конфликт в правовое русло. Вы только что сделали второе невозможным. Это осложняет первое.

— О, — обернулся я к ней. — А мне казалось, ваше задание — следить, чтобы я не сбежал из особняка Крога, не ушёл из поля зрения «ОГО» и не устроил резню в центре города. Два из трёх пунктов я ещё не нарушил. Дайте срок.

— Резня, — произнесла вторая сестра, впервые за сегодня, — это нерациональное расходование ресурсов. Война, объявленная по всем правилам, — тоже, но это хоть как-то структурирует хаос. Теперь мы знаем, что они будут действовать открыто. Это плюс.

Васильева фыркнула, будто услышала анекдот не по адресу.

— Плюс? Виктория, вы шутите? Теперь вся их гвардия получит законное право стереть его с лица земли в любом месте и в любое время, кроме, условно, больниц и зданий «ОГО»! Им даже не придётся маскировать это под несчастный случай!

— Это честно, — пожал я плечами, вставая. — А теперь, раз уж я обрёк себя на славную гибель, предлагаю сменить обстановку. Анна, скиньте мне всё, что у вас есть по их объектам в городе. Особенно по той самой «Башне». И по посёлку «Бор». Любые планы, любые данные по охране, расписания мусоровозов, что угодно.

— Я не могу! — воскликнула она. — Это теперь противостояние! Моё содействие одной из сторон будет расценено как…

Она замолкла на миг, набирая побольше воздуха в лёгкие:

— … как вмешательство в частный конфликт дворянских домов и повлечёт за собой дисциплинарное преследование вплоть до увольнения, — закончила она, глядя на меня уже без всякой надежды.

Я молча постоял секунду, потом кивнул.

Ну что ж. Хрен с вами. Понял. Не говоря больше ни слова, я встал, развернулся и вышел из кабинета.

В коридоре было пусто и тихо, только мои шаги отдавались по полированному полу. Я достал телефон и, не останавливаясь, набрал сообщение Крогу:

«Начал войну с Барановыми. Всю гвардию вывожу к своему особняку на усиление периметра. Сам заеду сегодня вечером — поболтать».

Отправил. Ответ пришёл почти мгновенно: просто «Принято».

Двери главного входа Новгородского «ОГО» мягко разошлись передо мной. Я вышел на улицу и вдохнул полной грудью. Воздух был холодным, свежим и отчаянно реальным после стерильной атмосферы казённых помещений.

Конец октября в Новгороде — время жёсткое и честное. Серая хмарь нависла над городом, пахло прелой листвой, влажным асфальтом и далёким, но уже ощутимым запахом грядущего снега. Скоро всё завалит белым, чистым, безразличным покрывалом. Идеальный фон для начала всего этого цирка.

И знаете, что я почувствовал? Не страх, не азарт, не легкомысленную браваду. Я почувствовал… наконец-то, чёрт возьми, простор.

Долго я ждал этой возможности, сам толком не понимая, чего жду. Меня кидало из стороны в сторону с самого момента «пробуждения»: то задания системы, то интриги дяди, то прокачка, то вся эта муть с дворянством, которое оказалось не романтическими рыцарями, а бухгалтерами с лицензией на убийство.

Я был как щепка в потоке — полезная, но не имеющая собственного курса.

А сейчас? Сейчас поток, можно сказать, закончился. Я вышел в открытое море. И пусть оно полно акул — зато я сам капитан своего ёба… сраного корабля.

Война с Барановыми — это не отклонение от курса. Это и есть мой курс.

Первый, который я выбрал сознательно и по-взрослому, без оглядки на какие-то там «квесты» или мнение системы. Я навёл порядок в своей голове.

Приоритеты теперь кристально ясны. Шаг первый: уничтожить Барановых. Они — открытая, признанная угроза, гнойник, который нужно выжечь.

Шаг второй: загнобить Самойловых.

Шаг третий: дядюшка, конечно, отполз в тень, но оставлять его в живых — непростительная наивность.

Это старая подлая крыса, и она будет ждать момента, чтобы вцепиться в горло. А после этого… после этого наступит тишина.

Я смогу спокойно, без оглядки обосноваться в этом городе. Достроить свой особняк. Разобраться, наконец, что за хрень такая эта «система», которая вставила меня в этот мир, и что вообще здесь происходит.

Можно будет не метаться, не отбиваться от случайных угроз, а копать вглубь. И, что самое главное, можно будет наконец перестать постоянно думать обо всех этих дворянских кодексах, рейтингах, обязательствах и прочей мишуре, которая прикрывает простой закон силы. Сделаю, что должен, и заживу своей жизнью. Без поводка.

Я от души зевнул, стоя на ступенях, и посмотрел на мрачное здание «ОГО» за спиной. Васильева там сейчас, наверное, рвёт на себе волосы, составляет рапорт о моём самоубийственном идиотизме.

Пусть.

Её работа — искать законное основание для всякой ерунды. Защищать город от монстров после просранных разломов. Моя работа сейчас — стать таким законом, против которого лазеек нет.

Простым, грубым и неотвратимым, как удар кувалды. Я спустился по ступеням и направился к машине Васи. Первый выстрел в этой войне прозвучал не из оружия, а из голосового помощника в приложении. Но это только начало. А вечером надо будет обсудить с Крогом, как лучше всего разнести их проклятую «Башню» так, чтобы обломки упали ровно на головы тех, кто её построил. Мысль об этом грела лучше любой куртки.

Машина Васи стояла там же, где я и просил его подождать: на особой укромной парковке для «гостей с особенными статусами». Я сел на пассажирское сиденье, молча кивнул, и Вася понял меня без слов. И когда он завёл двигатель, я открыл приложение.

Статус конфликта уже изменился: вместо нейтрального белого теперь горел угрожающий багрово-черный, а рядом мелким шрифтом: «Объект № 1024 (Громов А. С.) — в состоянии активной тотальной войны с кланом Барановых. Все договоры аннулированы. Режим повышенного внимания».

— Повышенного внимания, — усмехнулся я.

Теперь каждый дворянский дом в городе будет смотреть на меня либо как на опасного психа, либо как на потенциального союзника в делёжке имущества Барановых после его предстоящей гибели.

— Ну что, Александр Сергеевич? — спросил Вася, плавно выводя машину в поток. — Долго вы там были. Всё в порядке?

Я взглянул на его невозмутимое лицо в зеркале заднего вида. Он смотрел на дорогу, но уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку.

— В порядке, — ответил я, глядя, как за окном проплывают мокрые серые фасады. — Объявил тотальную войну Барановым. По всем правилам, с биометрией и красивым объявлением. Теперь мы с ними официально пытаемся друг друга укокошить.

Машина на секунду слегка дёрнулась, будто Вася на миг забыл, как работает руль.

— Войну, — повторил он без интонации. Промолчал, проехал метров двести, аккуратно перестроился. — Так. То есть теперь они могут… ну, вообще всё?

— Всё, что не нарушает уголовный кодекс для обычных граждан и не происходит в зданиях «ОГО» или больницах, — кивнул я. — Честно и открыто. Романтично, правда?

— Понял, — Вася кивнул. — А сам-то план какой, Александр Сергеевич?

— План есть, — сказал я, глядя на свой телефон, где уже начинала формироваться первая схема одного из объектов Барановых. — Но, ты уж прости, с тобой я это обсуждать не буду.

По двору особняка Димы в боевой экипировке расхаживали люди из моей гвардии, смешанные с людьми Крога. Они не просто шарахались, они общались, поглядывая на схемы в планшетах: изучали схемы, обсуждали сектора обстрела, проверяли оборудование. Видно, моё сообщение было воспринято со всей серьёзностью.

В приёмном зале, который уже больше походил на штаб, царила оживлённая, но не хаотичная атмосфера. Катя Капризова восседала на одном из диванчиков, как хозяин дома, с планшетом в руках, куда она что-то быстро вносила.

Напротив неё с невозмутимым видом древнего монаха сидел Ус — начальник службы безопасности моего рода. Он методично перебирал какие-то бумаги, но его глаза, острые и быстрые, постоянно сканировали комнату.

Игорь Семёнович, начальник СБ Крога, стоял у огромной карты города, на которой уже были отмечены объекты Барановых. Он что-то пояснял Кате, но его голос был таким тихим и размеренным, что слова доносились лишь как отдельные обрывки:

— … подходы… резервные группы… инженерный анализ…

«Охренеть, они без меня подготовку начали? Зачем?»

И вот в этом мужском, сугубо прагматичном пространстве, как яркая и несколько неуместная птица, сидела представительница рода Романовых.

Я её не знал. Но по гербу на нагрудном кармане понял, откуда она.

— Александр Сергеевич, — произнесла она, прежде чем я смог что-то сказать. — Меня зовут Анна Дмитриевна Романова. Я — племянница главы рода Романовых. Охотница В-ранга.

— Приятно, — сухо ответил я.

— Поздравляю с решительным шагом. В нашем кругу давно не видели таких… жестов.

Катя бросила на неё взгляд, в котором читалось «Да замолчи ты уже». Но Романова продолжала:

— Мы связались с Дмитриев Анатольевичем Крогом сразу после обновления статуса в системе. Романовы, как вы знаете, имеют определённые… пересекающиеся интересы в уничтожении Барановых. Ваша война, если она будет проведена эффективно, может создать для нас очень удобные вакантные позиции. Мы хотели предложить вам информационную поддержку. Не прямое вмешательство, конечно, это против кодекса. Но данные о перемещениях их ключевых лиц, схемы поставок на их объекты… Это могло бы быть полезно.

— Эффективно? В смысле? — не понял я. — Не понял только одного: почему вы мне не позвонили напрямую? А сразу приехали?

— Я позвал, — ответил за неё Крог. — Так сказать, я решил тебе немного помочь, как друг. Собрать информацию.

— Эффективно, — продолжила Анна, — значит не более чем за четыре недели!

Девушка была высока и стройна, с гладко зачёсанными в тугой пучок пепельно-русыми волосами, что лишь подчёркивало красивые черты лица. Её деловой костюм на вид стоил больше, чем хорошая машина. А вот её слова о четырёх неделях звучали не как сомнение, а как констатация промышленного норматива.

Я медленно прошёл к карте, кивнул Игорю Семёновичу, и лишь затем обернулся к ней. В уголке рта дрогнула непроизвольная усмешка.

— Четыре недели? — произнёс я с искренним удивлением, глядя то на неё, то на Крога. — Анна Дмитриевна, вы меня, кажется, слегка оскорбляете. Я не собираюсь затевать сезон охоты. Я планирую уничтожить их за один вечер.

В комнате на секунду повисла тишина, которую нарушил лишь сухой одобрительный щелчок Уса, раскладывающего бумагу. Катя перестала стучать по планшету и подняла на меня взгляд.

Анна Романова приподняла одну бровь. В её глазах промелькнул не интерес даже, а профессиональное любопытство, словно она изучала редкий, потенциально полезный, но опасный экземпляр.

— Один день, — повторила она без тени иронии, как будто проверяя терминологию. — Невозможно. Даже для объявленной тотальной войны. Вы понимаете, что это означает полный паралич их структуры в течение нескольких часов и физическую ликвидацию ключевых звеньев управления? Риски ошибки при таком темпе приближаются к ста процентам.

— Риски учитываются, — парировал я, чувствуя, как в голосе проступает сталь. Именно для этого здесь и собрались все эти люди. — А ошибки… Их будет совершать как раз противник. Когда он начнет метаться, пытаясь понять, откуда и куда бьют. Ваша информационная поддержка могла бы быть полезной именно для этого, чтобы сократить этот день до нескольких решающих часов. Но мне нужны не архивные данные, а актуальные потоки. Координаты, маршруты, статусы «в сети» их верхушки — прямо сейчас.

Игорь Семёнович тихо хмыкнул у карты, а Ус, наконец, оторвал глаза от бумаг и устремил их на Романову. Его молчаливый взгляд был красноречивее любых слов: «Ну что, охотница В-ранга, вы в игре или просто за информацией приехали?»

Крог, скрестив руки на груди, наблюдал за ней с едва заметной улыбкой. Он-то знал цену словам Романовых: они никогда не делали ничего просто так. Их «информационная поддержка» всегда имела длинные щупальца и далеко идущие последствия.

Я сел в свободное кресло, чувствуя, как всё внимание в комнате сместилось на меня и Анну.

— Информационная поддержка, — повторил я. — И что вы хотите взамен? Право первого отказа на их логистические объекты после того, как я их, как вы выразились, «эффективно проведённой войной» освобожу?

Анна Романова мягко кивнула.

— Разумеется, нет, мы не вступаем в вашу войну. Мы просто хотим получить контракты на объекты, которые станут вашими. Конечно же, в аренду. Наша сторона заинтересована техническим парком Баранова и готова выкупить уцелевшую технику.

Катя решила вмешаться, её голос звучал сухо и без церемоний:

— Господин, прежде чем вы согласитесь на что-либо, послушай наш анализ. «Башня» — это не просто здание. Это их командный центр, полный серверов, архивов и, по нашим данным, небольшого, но очень хорошо защищённого арсенала. Штурм в лоб — это гарантированные высокие потери среди мирных жителей даже при успехе. Игорь Семёнович предлагает альтернативу.

Игорь Семёнович, не отрываясь от карты, добавил:

— Нам нужно исключить потери мирных. Сами понимаете…

— Обычных людей мы защищаем, — согласился я. — Жертвы среди персонала «Башни» недопустимы. Мне нужно уничтожить только охотников и наёмников Барановых, которые там есть. Я это вполне могу сделать.

— Но, — не согласился тот. — Можно сделать всё гораздо проще, чтобы не выискивать цели в тесном помещении! Вы можете уничтожить систему кондиционирования и очистки воздуха на нижних технических уровнях. Автоматические системы безопасности «Башни» в таком случае начнут процедуру принудительной эвакуации ключевого персонала по стандартным, заранее известным маршрутам. Персонал «Башни» уйдёт, а вот Барановы — останутся, они будут понимать, что это вы. Так проще!

Я слушал, чувствуя странное удовлетворение. Это не была бравада Васильевой с её «лазейками». Это был холодный, технический план уничтожения. Практичный и безопасный для невиновных.

— Хорошо, — сказал я. — Работаем по вашему плану с «Башней». Анна Романова, ваши данные ныне не нужны.

Анна не смутилась, её улыбка лишь стала чуть более официальной.

— Прямота — это тоже форма честности, Александр Сергеевич. Мы это ценим. Однако мы располагаем данными не только по «Башне». Можно начать, например, с текущего расположения Эльдара Юрьевича Баранова и его ближайшего круга.

— Допустим, — усмехнулся я. — Дальше что⁈

— А дальше — данные я уже передала вашему вассалу, — она кивнула на Капризову. — Пускай она и продолжает.

Катя снова взглянула на свой планшет и добавила, уже адресуя мне и Усу:

— Теперь о посёлке «Бор». Это не просто резиденция. Это, по сути, укреплённая деревня, где живут члены семьи и их наиболее доверенные слуги. Штурм будет ещё более затратным.

— Не для меня.

— Не для нас с вами, господин, — парировала Капризова. — Я же правильно понимаю, гвардия останется для охраны строящегося особняка?

— Верно, — кивнул я.

Катя молчала секунду — слишком долго для её обычно мгновенных реакций. Затем её глаза медленно, почти с физическим усилием перевели взгляд от планшета на меня. В них читалось не просто непонимание, а расчёт: быстрая холодная оценка рисков, которую она, как мой вассал, обязана была сделать.

«Один? На „Бор“?» — этот вопрос висел в воздухе между нами — неозвученный, но предельно ясный.

Игорь Семёнович, Ус, даже Анна Романова — все они застыли в той же немой статике. Практичный план по «Башне», предложенный начальником СБ Крога, звучал как операция спецназа, требующая координации, ресурсов, времени.

Мои слова превращали это в блицкриг, в акт почти индивидуальной силы. Для них это было либо безумием, либо признаком чего-то такого, о чём они не знали. Я видел, как Ус, мой начальник безопасности, почти незаметно напряг мышцы шеи, готовый возразить, но сдержавшийся: дисциплина и странная, уже укоренившаяся уверенность в моих решениях остановили его.

Я не дал им времени на вопросы. Кивнул Кате коротким повелительным движением головы: «Иди за мной».

Повернулся и пошёл к выходу из зала, не оглядываясь. Через мгновение её шаги, быстрые и чёткие, зазвучали позади. Мы прошли через приёмную и вышли на улицу.

Холодный промозглый воздух обжигал лицо после тепла особняка. Ветер гнал по двору листья и пыль. Катя остановилась рядом, не спрашивая, просто ожидая. Я повернулся к ней, глядя на серые стены соседних зданий.

— «Бор» — херня, — сказал я тихо. — Одной моей скорости хватит, чтобы изничтожить охрану до того, как они успеют понять, откуда пришёл удар. Там нет укреплений, способных остановить то, что я могу сделать. Их расчёт — на массу, на численность. Мой расчёт — на точность и на абсолютное превосходство в одном месте в один момент времени.

Катя взглянула на меня, её лицо было серьёзным, без тени сомнения теперь.

— Как ты сходила в Разлом? — спросил я, уже переходя к другому.

— Тяжко без системы, — ответила она прямо. — Но я определённо S-ранговая. Сильная S. Без моего прошлого статуса, но с тем, что осталось… я могу держать периметр вокруг особняка против любого отряда Барановых, кроме, возможно, их главного ударного звена.

— Думаю, что самим особняком буду заниматься я, — продолжил я. — У меня задание убить ещё шесть охотников рода Барановых. Так что на тебе — охрана, контроль над ситуацией. Дальше я сам.

В этот миг, как будто по сигналу, из двери особняка вышел Крог. Он двигался спокойно, его лицо было странно нейтральным, без обычной полуулыбки. Он направился прямо к нам, шагая по мокрому газону.

— Короче, Саш, — произнёс он, остановившись в метре от меня. — У тебя гость.

Мысли пронеслись со скоростью света: они не могли напасть так быстро — не по правилам, не после официального объявления. Но гость… «Пришёл просить пощады?» — первая, почти насмешливая гипотеза.

Крог, видя мой взгляд, добавил тихо, почти конспиративно:

— Там твой дядя. Один, без охраны.

Слова «твой дядя» не значили для меня ничего родственного. Они значили «утырок». Один из тех, кого я должен был убить. Один из тех, чьё имя стояло в списке обязательств. И он пришёл сам. Один.

Во мне тут же вскипел гнев. Не хаотичный, не бешеный, но холодный и концентрационный, как сплав перед закалкой.

И лёгкая ухмылка, непроизвольная, появилась на моих губах. Это не улыбка. Это признак того, что все сложные планы, все расчёты, все договоры с Романовыми и подготовка штаба — всё это вдруг стало абстрактным фоном.

Реальность сконцентрировалась здесь, в этом промозглом дворе, в факте: один из тех, кто должен быть уничтожен, пришёл сам, без защиты на территорию, где я уже объявил войну. Это было либо высшей степенью наглости, либо высшей степенью глупости.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Дверь открылась не сразу. Савелий стоял под дождём, и вода уже затекала за воротник. Наконец, массивное полотно отворилось бесшумно, но на пороге никого не было. Внутри виднелся просторный холл, освещённый приглушённым светом бра, и две фигуры, выходящие из глубины коридора на улицу.

Они встали, поговорили о чём-то, и появилась третья, после чего они направились в его сторону.

Он узнал его мгновенно, хотя и не видел несколько месяцев.

Александр шёл в центре, и от одного его вида по спине Савелия пробежали ледяные мурашки. Это был не юнец, которого он помнил.

Широкие плечи, скрытые тёмным свитером, тяжёлая, без суеты поступь. Лицо, потерявшее последние следы юношеской мягкости, было спокойным и совершенно закрытым. Восемнадцать лет. Единственный S-ранг в роду Громовых, аномалия, сила, вырвавшаяся за все мыслимые пределы.

Савелий всегда считал это абстракцией, технической характеристикой в досье. Теперь он видел это воплощённым — и его охватил животный, первобытный страх, от которого свело скулы. Этот страх смешался с жалкой лихорадочной надеждой: он должен всё понять.

Он, Савелий, всё осознал. Он готов на коленях просить прощения, отдать остатки империи, стать тенью. Лишь бы эта сила стала его щитом.

Люди остановились в десяти метрах. Александр смотрел прямо на него, и Савелий видел это, несмотря на расстояние. Всё же он был охотником С-ранга и далеко не слабаком, хоть практики у него давно не было.

Во взгляде Саши не было ни злорадства, ни любопытства. Была лишь холодная констатация факта.

— Слышал такую пословицу, дядя? — голос Саши был ровным, тихим, но Савелий Андреевич его прекрасно слышал, словно племянник говорил совсем рядом. — Нет тела — нет дела.

Савелий почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он попытался уловить смысл, но мозг, привыкший к сложным схемам, отказался обрабатывать эту простую и страшную формулу.

«О чём речь? Что за тело?» — пронеслось в панике.

И в этот миг у ног Александра из самой тени материализовался огромный пес. Шерсть цвета запёкшейся крови, белые как мел глаза. Чудовище возникло из ничего и, не издав звука, уставилось на Савелия, обнажив клыки.

В следующую секунду пространство дрогнуло.

Александр просто растворился на том месте, где стоял. Воздух не шелохнулся, не было ни звука, ни вспышки. Он исчез — и возник прямо перед дядей, в полушаге.

Савелий даже не успел дрогнуть. Он лишь почувствовал странное тепло в центре груди, короткий, почти нежный укол. И увидел лицо племянника вблизи.

Глаза. В них не было ни ненависти, ни гнева. Там была лишь абсолютная, бездонная пустота. И в этой пустоте Савелий с ужасом понял: это не его племянник.

Тот мальчик, которого он когда-то знал, исчез. Перед ним стояло что-то иное. Нечто, принявшее человеческий облик, но живущее по законам, которые Савелий никогда не поймёт.

За пониманием пришла боль.

Острая, разрывающая, исходящая из той самой точки тепла. Медленно, против воли, его голова склонилась. На мокром от дождя пальто чуть левее грудины уже расползалось пятно. Из его центра торчала рукоять узкого кинжала. Простого инструмента.

Мысль перед смертью была кристально ясной и невыносимо обидной:

«Я не заслужил этого. Не так. Не от него. Не сейчас».

Это была не сожаление о содеянном, а яростное несогласие с самой формой финала. Его жизнь, его борьба, его падение — всё это не могло завершиться вот так, немым уколом в темноте под дождём.

Собрав последние силы, уже падая, он шипел, захлёбываясь собственной кровью, прямо в бесстрастное лицо убийцы:

— Надеюсь… ты сдохнешь… малолетний ублюдок!

Он не услышал ответа.

Не увидел, как Александр, не глядя на тело, развернулся и пошёл обратно к особняку, а красный пёс, фантомно мигнув, оказался рядом, нюхая то ли лицо, то ли плечи Савелия.

Мир для Савелия Андреевича Громова сжался до холодной тяжести гравия под щекой, стука дождя по камням и далёкого, удаляющегося звука шагов. Последним, что умерло в нём, была не боль, а осознание полного, абсолютного фиаско. Он проиграл даже право на достойную смерть.

Савелий смотрел на меня. Я чувствовал волну от него: вибрацию паники, отчаяния и этой жалкой липкой надежды. Это же показывали нити моего навыка.

Он всё «осознал». Он «готов». Он хочет искупления и прощения.

Его нити почти что кричали, они бились о мой барьер, как мотыльки о стекло. Это было противно. Не эмоционально, а на более глубоком, почти тактильном уровне. Загрязнение.

Я видел каждую каплю на его лице, каждую прожилку в его широко открытых глазах. Он пытался прочесть во мне что-то: раскаяние, гнев, хотя бы память. Он искал в моём лице того мальчика. Его не было. Тот мальчик умер в той же мгновенной беззвучной пустоте, когда его тело занял я.

— Слышал такую пословицу, дядя? — мой голос был просто инструментом, передающим информацию в воздушную среду. — Нет тела — нет дела.

Он не понял. Конечно. Его мозг, заточенный под интриги и двойные сделки, искал подтекст, ловушку, юридическую каверзу. Он не мог принять формулу такой, какая она есть: чистой, неопровержимой и окончательной. Пока он судорожно соображал, я вызвал Чогота.

Из тени, которая стала на мгновение гуще чернил, материализовался Шарик. Не с рыком, не со вспышкой. Он просто занял пространство, которое уже было ему предназначено. Его белёсые глаза уставились на цель.

Я не «двигался» в обычном смысле. Пространство между мной и Савелием перестало быть препятствием. Это была не скорость. Это был вопрос приоритета. Моё присутствие здесь было отменено — и в тот же миг утверждено там. Воздух не успел сомкнуться за мной. Я уже стоял перед ним, чувствуя исходящий от него запах страха, дорогого одеколона и мокрой шерсти.

Я посмотрел ему в глаза. В них был ужас, но не от ножа, который уже был в моей руке, а от понимания. Он увидел Пустоту. Не эмоцию, а её отсутствие. Фундаментальный факт. Он понял, что ведёт диалог не с человеком, а с принципом. И принцип этот был безжалостен.

Удар был техничным. Точно между рёбер, под углом, к сердцу. Минимальное усилие. Максимальный эффект.

Кинжал вошёл почти беззвучно, встретив лишь краткое сопротивление ткани и плоти. Тепло передалось на рукоять. Я почувствовал, как сбивается, спотыкается и гаснет хаотичный энергетический узор, что был Савелием Андреевичем.

Он начал падать, что-то хрипя. Слова долетели до меня обрывками: «…малолетний ублюдок».

Я не стал смотреть, как он упал. Это было ненужно. Я уже чувствовал, как жизнь покидает его, превращаясь в холодный инертный материал. Я развернулся и пошёл назад в дом. Шарик остался у тела.

«Сожри. Все. Кости, зубы, ткань, металл. Чтобы не было и намёка на его присутствие здесь!» — отдал мысленный приказ Чоготу.

Чувство лёгкого удовлетворения, тёплой волной донеслось обратно по связи. Не эмоция, а отчёт о принятой задачи.

А меня… чёрт возьми, меня отпустило. Не знаю, был ли внутри меня тот, старый Саша Громов. Но я был уверен: он благодарен мне за эту работу. Минус одна проблема, которая портила мне жизнь. И Шарик, который сделает так, словно этой проблемы никогда и не было.

Шарик работал быстро и тихо, с характерным для него практичным подходом к потреблению. Когда я вернулся к Капризовой и Крогу, а на это мне потребовалось пять секунд медленного шага, на газоне уже не было ничего, кроме следа от влажного тела. Они стояли, не двигаясь, глядя на то место, где минуту назад находился Савелий.

Катя первая перевела взгляд на меня. В её глаза я читал не осуждение, а чисто операционный анализ: оценку рисков, вероятные следствия, необходимость действий по сокрытию. Но даже этот холодный расчёт был нарушен: в глубине её взгляда плескалось что-то близкое к изумлению.

Крог же выглядел так, будто его профессиональный мир вдруг рухнул, открыв простую, дикую пустоту. Его лицо потеряло всякую нейтральность: оно было теперь просто белым, с двумя яркими точками расширенных зрачков.

— Саш… — начал он, и его голос звучал странно, почти хрипло. — Это… это убийство. На моей территории!

Я посмотрел на него, затем на Катю — и позволил лёгкой улыбке тронуть губы. Не той, что была перед ударом, а другой, почти добродушной.

— Да, — согласился я спокойно. — Убийство. Чёткое, техничное, без лишнего шума. Минус один охотник из моего личного списка.

— Саша, это подсудное дело! — выпалил Крог, его руки слегка дрожали. Он явно пытался собрать в голове все нормы, все кодексы, всё, что должно было сейчас происходить. — Это не просто нарушение правил, это — уголовно наказуемое деяние на территории частного владения! Тебя могут…

— Кого могут? — перебил я мягко. — Тело есть? Нет. Его зубы, кости, пуговицы от пальто и даже молекулы дорогого одеколона — всё отсутствует. Чогот — специалист по утилизации. Высокого класса.

Катя молчала, её пальцы сжали планшет так, что экран чуть скривился.

— Нет тела — нет дела, — произнес я снова, как объясняя ребенку простой физический закон. — Это не философская концепция, Дим. Это практическое руководство к действию. Если нет материального доказательства, то нет и предмета для разговора.

Крог открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Он выглядел как человек, который пытается запустить сложный софт на древнем простом компьютере. Его мозг, отточенный для схем и многоходовок, не справлялся с этой прямой одномерной логикой.

— Но… но моральный аспект… репутация… другие охотники… — он выдавал слова, как обрывки программного кода, не складывающиеся в выполняемую команду.

— Моральный аспект, — повторил я, уже поворачиваясь к особняку, — заключается в том, что один из тех, кто должен быть уничтожен, пришёл на поклон к тому, кого пытался убить. Это было либо глупостью, либо наглостью.

Катя вдруг заговорила, её голос был низким, но твёрдым:

— Господин… а что, если ваше существо… не до конца утилизировало? Микрочастицы, биологические следы…

Я взглянул на след на газоне, который уже начинал сливаться с общей влажной землей.

— Шарик — не животное, Катя. Он — инструмент с определённой функцией. Его функция — полная абсорбция. Если бы он был склонен к небрежности, я бы его не использовал. Он съел даже металл от часов и пряжку от ремня. Ветер сейчас рассеивает последние запахи.

Крог, кажется, начал приходить в себя: не к согласию, но к признанию факта. Его профессиональный ум переключился на оценку ситуации.

— Но, чёрт возьми, это же покойный глава рода!

— Остатки его семьи теперь будут заняты другим, — сказал я, уже направляясь к особняку. — Поисками тела, наследством и паникой. А не мной. И это прекрасно.

Катя и Дима молчали. Молчание было лучше любого одобрения или осуждения: оно означало принятие новой реальности, где законы писались не людьми в кабинетах, а пустотой и зубами Чогота.

Я улыбнулся им на прощание — той же самой: лёгкой и бесстрастной, — и шагнул внутрь дома. Шаги по мраморному холлу звучали слишком громко в этой внезапной тишине. Я не спешил. Мне нужно было побыть в покое, разобраться в собственной голове. Или, точнее, убедиться, что там всё в порядке.

Я сел на этот стул, спиной к окну. Дождь прекратился. Тишина стала абсолютной, и в ней начали звучать мысли.

Я вспомнил путь. Не к этой комнате, а к этому моменту. Тот мальчик, Саша Громов, которого они когда-то пытались убрать как лишнюю ветку на семейном древе, — он действительно умер. Не в больнице, не от их наёмников. Он умер в тот миг, когда пустота приняла его как проводника. Впустила в тело меня, охотника S-ранга, Эймона.

Она не просто дала силы — она очистила. Выжгла всё лишнее: страх, сомнения, эту дурацкую надежду на то, что «может, они поймут». Она оставила только меня: человека из другого мира, с холодным расчётом и пониманием простого правила: если что-то представляет угрозу, это что-то нужно устранить. Полностью. Без остатка. Без тела.

Савелий был угрозой. Не потенциальной — активной. Он пришёл на эту территорию не с миром, а с желанием найти рычаг давления, слабость. Он увидел не человека, а инструмент в руках того мальчика, и решил, что этот инструмент можно сломать. Его ошибка была фундаментальной: он думал, что играет в политику. А игра уже давно перешла в физику. В физику исчезновения.

Чёрт. А ведь должно быть совестно.

Я убил человека. Не в бою, не в ответной атаке. Я убил его, как операцию: холодно, технично, без лишнего шума. И сейчас, сидя в этой комнате, я проверяю себя на наличие вины, страха, отвращения.

И натыкаюсь только на… удовлетворение. Чистое, почти механическое. Задача выполнена. Объект устранен. Риск минимизирован.

Это странно.

Не потому, что я стал монстром: монстры обычно эмоциональны, они любят кровь и страх. Я стал чем-то другим. Инструментом, который сам себя направляет. Система не подавила мои чувства — она их упразднила, как ненужные переменные в уравнении. Эмоции мешают точности. Мешают скорости принятия решения. Мешают этой абсолютной безжалостной логике, которая теперь управляет каждым движением.

Я взглянул на свою руку — ту, которая держала кинжал. Она была чистой. Ни пятен, ни следов. Как будто ничего и не произошло. Но произошло. И мир теперь немного другой: в нём нет Савелия Андреевича Громова. Его место заняла пустота, и эта пустота — моя территория.

Вот и весь путь.

От мальчика, который боялся и надеялся, к принципу, который просто действует. И это не изменение — это переход в другую категорию существования. Мне не должно быть совестно. Совесть — атрибут человека, который верит в правила, в общество, в возможность исправить ошибку. У меня нет ошибок. У меня есть только результаты. И сегодняшний результат — идеальный.

Я услышал тихий звук снаружи: шаги. Катя, вероятно. Она не войдет. Она просто будет стоять там, охраняя эту новую реальность, которую мы создали сегодня. И Крог, наверное, уже в своем кабинете, лихорадочно просчитывает юридические риски отсутствия тела. Они адаптируются. Они становятся частью системы.

А я остаюсь здесь, в центре этой системы. И чувствую только одно: лёгкое, почти невесомое удовлетворение. Как после хорошо выполненной работы. И понимаю, что это — не эмоция. Это — отчёт.

«Ассоциация государственной службы высших охотников страны. АГСВОС»

Звонок поступил на специальную линию в час, когда большая часть мира уже спала или занималась делами, далёкими от вопросов системного существования и дворянских разборок.

Линия была предназначена для экстренных сообщений от лиц, имеющих прямой доступ к малому Совету или аналогичным структурам по всему миру.

Дмитрий Анатольевич Крог, член малого Совета дворян Новгорода, использовал её по назначению, хотя голос его был не экстренным, а, скорее, вымученно-формальным, как у человека, докладывающего о катастрофе, которую нельзя назвать катастрофой из-за отсутствия видимых разрушений.

Оператор, молодой сотрудник без системы, но с железной дисциплиной, перенаправил звонок в зал совета АГСВОС.

Зал был не похож на обычные государственные учреждения: здесь не было ни пафосных портретов, ни роскошной мебели. Это была большая, почти пустая комната с полированным бетонным полом, голыми стенами и шестью креслами, расположенными по кругу.

В каждом кресле сидел человек — или то, что внешне выглядело как человек. Все шесть были S-ранговыми охотниками, обладателями систем различного типа и происхождения.

Они представляли не страны в политическом смысле, а, скорее, зоны влияния и баланса сил между системными сущностями. Россия, США, Китай, Европейский Союз (как единый блок), Ближневосточный сектор и так называемая «Свободная зона» — регионы, где системные охотники действовали вне четких государственных рамок.

Диалог начался после того, как голос Крога, записанный и очищенный от эмоциональных помех, прозвучал в центре зала.

— … заявляю о событии, произошедшем на территории моей резиденции. Дворянин Александр Сергеевич Громов, также известный как охотник S-ранга, час назад физически уничтожил главу своего рода, Савелия Андреевича Громова. Применено было холодное оружие. После уничтожения объект был… утилизирован вспомогательной сущностью… Шариком, как заявил Громов. Тело, материальные следы отсутствуют полностью. Свидетелей события, готовых дать официальные показания, нет. Я не буду свидетельствовать против Александра Громова. Моя цель — информировать Ассоциацию о факте изменения статуса внутри одного из дворянских родов и о потенциальном… нарушении неписаных правил сосуществования.

После окончания записи в зале на несколько секунд повисла тишина. Затем её нарушил представитель Европейского блока, Эрик фон Штауфен. Его голос был сухим, без интонаций.

— Интересно. Утилизирован. Это новый термин для отчётности. Предлагаю добавить его в словарь процедур.

Представитель США, Марк Спенсер, известный под прозвищем «Анализатор», усмехнулся, но усмешка была беззвучной, лишь слегка изменилась геометрия его лица.

— Крог сообщает не о нарушении. Он сообщает о решении проблемы. Главу рода устранил представитель того же рода. Формально — внутренние дела семьи. Если нет тела и нет свидетелей, то нет и инцидента для нашей юрисдикции. Он просто хочет, чтобы мы знали.

— Знать — это одна функция. Предвидеть — другая, — сказала представитель Китая, Ли Цянь.

Она почти никогда не говорила первая, но её комментарии всегда были итоговыми.

— Александр Громов, согласно последним данным, является участником операции Ладога-1. Мы не можем вмешаться в данный конфликт. По крайней мере, сейчас.

Представитель Ближневосточного сектора, известный только как Аль-Хадим, покачал головой. Его движения были всегда медленными и вескими.

— Если каждый системный охотник начнёт решать внутренние конфликты методом полной физической утилизации без следов, это приведёт к хаосу в наблюдаемом социальном слое. Дворянские структуры, несмотря на их архаичность, являются частью баланса. Их внутренние войны должны оставаться внутренними, но видимыми. Невидимые войны становятся войнами против всех.

— Баланс, — произнёс представитель «Свободной зоны». — Баланс уже нарушен. Действием Громова. Системный не имеет права убивать так нагло на чужой территории. Есть правила. В каждой стране свои, но они похожи.

Марк Спенсер переключил внимание на данные, всплывающие перед ним в виде световых проекций.

— Если каждый начнёт действовать по примеру Громова, нам придется постоянно заниматься не прогнозированием угроз, а уборкой невидимого мусора, — сказал Спенсер, пальцы его почти незримо дёргались, сортируя потоки информации. — Однако данные по «Ладоге-1» приоритетны. Вмешательство в миссию чревато непредсказуемыми последствиями для глобальной стабильности. Громов является ключевым элементом. Его удаление или даже публичное осуждение со стороны Ассоциации может привести к коллапсу операции. Мы вынуждены терпеть.

Эрик фон Штауфен склонил голову набок.

— Формулирую. Мы имеем факт: S-ранг устранил политическую фигуру в своём роде без следов. Мотив: предположительно, личный конфликт. Нет доказательств, нет заявителя, нет нарушения публичного порядка. Есть только сигнал от третьей стороны, предупреждающий о смене власти. Вывод: инцидент не подпадает под мандат Ассоциации по вмешательству. Однако он создаёт прецедент скрытой ликвидации. Рекомендация: внести Александра Громова в список наблюдения категории «Альфа» по всем секторам. Усилить мониторинг его активов и контактов. Ответные действия отложить до завершения «Ладоги-1».

Ли Цянь мягко добавил:

— После «Ладоги» ему потребуется напоминание о правилах.

Аль-Хадим тяжело вздохнул:

— Я согласен с тем, чтобы не вмешиваться в дело Громова сейчас. Но мы должны создать видимый ответ.

Представитель «Свободной зоны» резко встал с кресла. Его фигура на мгновение потеряла чёткость, будто расфокусировалась.

— Игры в намёки. Весь ваш баланс — это игры. Решение простое: задокументировать, повысить уровень наблюдения, закрыть тему до конца операции. Всё остальное — от страха. А страх — плохой советчик для тех, кто должен держать мир от падения в бездну. Сейчас — другие приоритеты! Можем связаться с той стороной, попросить Игнатия Савельевича проконтролировать ситуацию!

В зале снова воцарилась тишина, на этот раз насыщенная неслышным гулом аналитических систем и неозвученными противоречиями.

— Согласны.

Каждый из шести понимал: Александр Громов только что провёл красную линию и стёр её за собой. Они не могли отреагировать сейчас, но равновесие, хрупкое и основанное на взаимном сдерживании, дало первую, почти невидимую трещину.

И следующий, кто решится переступить, будет уже оглядываться не на писаные законы, а на безнаказанность русского охотника. Работа Ассоциации отныне заключалась не в том, чтобы наказать его, а в том, чтобы не дать этой безнаказанности стать новым правилом игры.

На следующий день в особняке пахло кофе, духами Кати Крог, которая за каким-то хреном сидела с нами в гостиной, ну и, разумеется, скрытым напряжением. Напряжением окружающих меня людей, но никак не моим. Я не волновался, знал: всё пройдёт как по маслу.

До момента «Икс», до официального начала моего соло-штурма «Башни», оставался ровно час. И этот час был заполнен последними приготовлениями, которые больше напоминали сборы спортсмена перед решающим забегом, чем подготовку к войне.

Катя Капризова, стоя у широкого стола, щёлкала планшетом с такой скоростью, будто от этого зависела жизнь всей планеты. На экране телевизора, куда дублировалась картинка с её планшета, плавала схема «Башни» с обновлёнными данными от Игоря Семёновича.

— Все мирные сотрудники получили автоматическое SMS о внеплановой проверке систем пожаротушения с рекомендацией покинуть здание на два часа, — отчеканила она, не глядя на меня.

— Неплохо, — согласился я. — Я тут вспомнил, что у меня хакер есть… поздновато, правда, но, может, позвать?

— Справимся своими силами, — парировала Капризова. — В общем, сигнал будет имитироваться через их внутренний сервер.

— Получится? — задумчиво спросил Крог.

— Да. Уже делали тестовые запросы — всё отлично. По данным Леонида Аркадьевича Уса, произошла симуляция заявок в такси. Так что вся парковка у башни забита частниками и официалами. Если будет взрыв, — она покосилась на меня, — или начнут вылетать окна, обычные люди тут же уедут.

— Остаются только службы безопасности, — поддакнул Ус. — И, предположительно, шестнадцать охотников Барановых. Их последние локации — технический уровень минус три, арсенальная, центральный командный пункт на двадцатом этаже и личный этаж Эльдара Баранова на сороковом.

Я слушал этот отчёт, стоя у окна и наблюдая, как утреннее солнце отражается в стеклянных гранях одного из корпусов на территории особняка Димы. Мысли текли спокойно, почти лениво.

В целом, подготовка стоящая. Капризова и мои люди отработали на твёрдую пятерку с плюсом: прикрыли тылы, создали идеальный фон. SMS-оповещение для мирных сотрудников, такси, которые одновременно являются и помехой, и системой эвакуации…

Умно. Чисто.

Я не фанат излишней суеты, но тут суеты не было — был чёткий, выверенный алгоритм. И главное — я не наврежу невиновным, обычным людям. Ни один клерк, ни одна уборщица или охранник, который просто работает за зарплату, не пострадает. Моё дело — шестнадцать профессионалов и их босс. Такой расклад меня устраивал. Более того — он был единственно правильным.

Катя Крог, отодвинув пустую кофейную чашку, взглянула на меня с тем особым хищным любопытством, которое в ней всегда читалось.

— В принципе, мне нравится, — сказал я, не отрываясь от вида за окном. — Ничего лишнего. Мирные сваливают, такси их увозят, мы остаёмся лицом к лицу с проблемой. Классика. А что по полиции? Городская полиция будет реагировать на звонки о стрельбе в «Башне»?

Ус, стоявший чуть поодаль, кашлянул в кулак.

— Уже отработано. Через пятнадцать минут после сигнала о проверке систем на соседней улице начнутся «масштабные антитеррористические учения» с блокпостами и перекрытиями. Все звонки из квартала будут перенаправляться в наш офисный центр, который подтвердит учения и попросит граждан не паниковать. У нас есть окно на целый час.

— Целый час, — усмехнулся я. — Мне хватит пяти минут. Но ладно, запас карман не тянет. Ладно, есть данные по тому, кто из Барановых будет там?

— Да, — она переключила картинку на экране телевизора. — По последним данным, внутри в момент начала операции будут находиться девять человек гвардии, два инженера, обслуживающие серверные на техническом уровне, и ключевая фигура — Артём Баранов, двоюродный брат Эльдара. Охотник В-ранга.

— Именно он осуществляет оперативное руководство на объекте сегодня, — продолжил Ус. — Сам Эльдар Баранов, как мы и предполагали, находится в своём загородном доме. Он станет следующей целью, после того как мы завершим работу здесь.

Я внимательно изучал лица, появившиеся на экране. Артём Баранов — мужчина лет сорока с зелёными глазами и привычным цветом волос, характерными для всей этой семьи. Его профиль был дополнен краткой, но ёмкой справкой: бывший офицер, отвечал за логистику и распределение ресурсов, известен своей дисциплиной и отсутствием склонности к импровизации.

Больше двухсот ходок в разломы. Тридцать четыре несчастных случая. Дважды попадал под следствие, есть криминальное прошлое. К слову, почти на всю семью Барановых было дело или что-то в этом духе, кроме самой дочери Баранова.

Остальные в «Башне» — типичные охотники от D-ранга до С. Но без выдающихся индивидуальных характеристик. Инженеры — просто технический персонал, их нейтрализация не должна представлять проблемы.

— Гвардия распределена, как уже сказал Леонид Аркадьевич, — продолжила Капризова. — Три человека на минус третьем, четыре в арсенальной на минус втором, два в командном пункте. Артём Баранов, согласно его типовому расписанию, должен находиться в центральном командном пункте на двадцатом этаже в течение первых тридцати минут после начала рабочего дня. Затем он обычно перемещается для личной проверки технических уровней. Это даёт нам чёткий вектор.

Я отвернулся от экрана и взглянул на собравшихся. Катя Крог продолжала изучать меня с тем же неиссякающим интересом. Ус стоял неподвижно, его лицо было сосредоточенным. Капризова ждала дальнейших указаний или вопросов.

Ну а Дима… как мне казалось, был слегка отстранён. Он просто наблюдал и изучал тактику, которую вели мои люди. Не знаю, может, он пытался понять, как я действую, а может, запоминал на будущее. Не на самое хорошее, возможно.

— План остаётся неизменным, — сказал я, возвращаясь к окну. — Я войду через главный вход после того, как последнее такси заблокирует въезд на парковку. Системы оповещения уже будут имитировать сбой, мирные сотрудники уйдут. Моя задача — последовательно пройти от технических уровней до командного пункта, нейтрализовать сопротивление и встретиться с Артёмом. Две минуты на путь, две минуты на работу. Всё остальное — ваша задача: обеспечить информационную блокаду, контролировать полицейский фон и быть готовыми к эвакуации, если что-то пойдет не по сценарию. Но ничего не пойдет не по сценарию.

Я не собирался устраивать спектакль или демонстрацию силы. Просто работа, которую нужно выполнить. И все окружающие, от Капризовой до Уса, понимали это. Здесь не было пафоса, только холодная, выверенная реальность предстоящего действия.

Время тянулось невыносимо медленно, как будто кто-то специально замедлил ход часов в последние минуты перед прыжком. Я стоял на парковке перед «Башней». В воздухе пахло бензином и сыростью — обычные запахи, которые сегодня казались странно символичными.

Я взглянул на смартфон. На экране, рядом с чистой, минималистичной схемой здания и счётчиком общего времени операции, тихо отсчитывались последние секунды.

Десять… девять… восемь…

В этот момент я почувствовал привычное, почти физическое ощущение: мир замирает перед началом действия, как будто делает последний вдох.

Семь… шесть… пять…

Четыре… три…

И тут прямо перед глазами, перекрывая схему и таймер на телефоне, всплыло полупрозрачное голубое окно, знакомое до боли и одновременно невозможное здесь. Текст в нём горел нестандартным, чуть ядовитым золотым шрифтом.

Внимание! Побочное задание. Новая цель: Закончить войну с Кланом Барановых. Лимит: 24 часа. Дополнительное условие: Взять в вассалы охотника семьи Барановых, владеющего Ядром.

Награда:???

Штраф: отсутствует.

Два… Один…

Старт.

Но мой внутренний отсчёт захлебнулся. Я замер, уставившись в пустоту перед собой, куда только что проецировалось это… сообщение. В ушах зазвенела абсолютная тишина, заглушив даже отдаленный гул города.

Кто-то из Барановых… с Системой?

Эльдар? Нет, слишком прямой, он — чистая грубая сила и воля.

Артём? Дисциплина и отсутствие импровизации — не самые характерные черты для избранных Системой, но… кто его знает.

А если не они? Дочь?

О ней почти ничего не известно. В голове молниеносно пронеслась мысль: а что, если это ловушка самой Системы, какой-то её новый, доселе невиданный глюк? Но «взять в вассалы» — это специфическое условие. Оно пахло не глюком, а чьим-то очень личным квестом.

— Всё в порядке? — в ушном мини-динамике раздался ровный голос Капризовой. — Вы на месте. Начинайте движение.

Её голос вернул меня в реальность парковки, в запах бензина и скрип шин последнего такси, отъезжающего отсюда. Я сделал глубокий вдох.

Эпичность момента, которую я сам себе накручивал секунду назад, треснула и дала серьёзную течь. Вместо чистого, почти спортивного азарта появился едкий привкус сложной, многоходовой игры, где часть правил только что неизвестно кто поменял.

«Взять в вассалы»…

Это ж не просто пристрелить. Это надо найти, договориться, а потом ещё и удержать. За двадцать четыре часа. Пока я буду вычищать «Башню», Эльдар в загородном доме может получить любую информацию и сделать что угодно: смыться, закопаться…

Я тронулся с места, шаги по асфальту стали твёрже, осознаннее.

Юмор ситуации заключался в том, что план, который минуту назад казался безупречным и окончательным, моментально устарел. Он был хорош для карательной операции, но не для вербовки.

Теперь нужно было не просто нейтрализовать Барановых и их гвардию, а прочесать оба места с совершенно новой целью: выявить аномалию. И сделать это так, чтобы никто, особенно сам кандидат в вассалы, не понял, что он раскрыт.

А ещё — не убить его по ошибке.

Старая добрая работа «кто в лес, кто по дрова» превращалась в ювелирную операцию по извлечению алмаза из бронированного сейфа, который при этом активно отстреливается.

Я подошёл к парадным стеклянным дверям. Они были разблокированы: сигнал о проверке систем сработал.

В огромном пустом холле горел только дежурный свет. Моё отражение в полированном граните пола дробилось на сотни частей.

«Ну что ж, — подумал я, чувствуя, как по лицу расползается скорее усталая, чем героическая усмешка. — Добавим в наш чёткий алгоритм немного здорового бардака».

Эпично? Нет. Забавно? Чертовски.

Вместо простого пути «снизу-вверх» теперь предстояло танцевать с бубном, пытаясь вычислить, кто же здесь, среди этих бетонных стен и стальных нервов, является тем самым тайным игроком. И какого хрена Система решила всучить его именно мне.

Дверь за моей спиной тихо закрылась, отсекая внешний мир. Тишина в холле была гулкой, давящей. Где-то в глубине здания уже должны были засечь несанкционированное проникновение. Но первый выстрел, первый крик тревоги — это уже не просто начало штурма.

План «А» полетел к чертям, не проработав и пяти секунд. Мысли о вассалах, ядрах и внезапных квестах нужно было грузить в дальний угол и ставить на паузу. Сейчас — только скорость. Я выдохнул и активировал навык.

Мир застыл, превратившись в высокодетализированную диораму. Пылинки зависли в косых лучах света из холла.

Я миновал стойку ресепшн, свернул к лестничному колодцу на технические этажи. Дверь была тяжёлой, но в упругой неподвижности мира я просто приложил руку, и замок поддался с визгом металла по металлу.

Лестничный пролёт. Трое у арсенала. Самый простой путь.

Я вошёл в их «пространство». Один, с кружкой, смотрел на индикатор на стене, который ещё не успел замигать. Удар ребром ладони в основание черепа — тихий, сухой щелчок в абсолютной тишине. Он начал падать бесконечно медленно. Второй — с рацией у рта. Удар в висок, расчёт на смещение мозга. Третий, только начавший оборачиваться на странный шум, которого в его реальности ещё не было. Два быстрых удара в горло и солнечное сплетение. Они сложились, как манекены.

Поток времени едва дрогнул, забирая каплю ресурса навыка. Минус три.

Далее — серверная. Они так и не услышали, как открывалась дверь в их мир. Первый — перелом шейных позвонков. Второй — удар ногой в коленную чашечку сбоку с последующим захватом головы и резким поворотом. Третий — у панели. Его пальцы так и не коснулись кнопки. Я отвёл его руку в сторону и нанёс точный удар возникшим в руке кинжалом прямо в сердце.

Шесть тел. Меньше чем за условную секунду внешнего времени.

Навык отключился с едва уловимым «щелчком» в сознании, и мир рванул вперёд, навёрстывая упущенное. Воздух с шумом ворвался в лёгкие. Послышался глухой стук падающих тел — негромкий, приглушённый ковролином и расстоянием. Из арсенала донёсся звон разбившейся кружки. Потом — тишина, ещё более зловещая, чем до начала.

Я замер, прислушиваясь. Ни криков, ни сигнализации. Первый рубеж взят. Чисто, быстро, без лишнего шума. По старому плану — я молодец. По новому раскладу — я только что мог укокошить потенциального носителя Ядра, даже не поговорив с ним.

Эта мысль вызывала не панику, а сухое, едкое раздражение. Как будто тебе подсунули сапёрный миноискатель и велели искать спрятанный алмаз, запретив при этом наклоняться.

Хотя… Система же ничего мне не сказала. Да и среди них не было никого из рода. Потому что счётчик охотников по старому заданию так и не изменился: 4 из 10.

Следующая точка — командный пункт на двадцатом. Там Артём и два гвардейца. Артём — маловероятный кандидат, но проверять надо. Значит, его нужно не просто устранить, а постараться взять живым и немного поговорить. Это усложняло задачу на несколько порядков.

Я двинулся к лифтам. Они, конечно, были отключены. Лестница на двадцать этажей — отличная кардиотренировка в перерыве между убийствами. Пока бежал, мозг лихорадочно перебирал варианты.

«Взять в вассалы» — звучало как команда из стратегии. Но на практике это означало найти человека, показать ему, что ты сильнее и можешь его уничтожить, а потом предложить сделку, от которой он не сможет отказаться. И всё это — в разгар боевых действий в его же доме. Блестящая логистика.

На пятнадцатом этаже я услышал шаги сверху.

Остановился. Двое. Спускались быстро, но без особой тревоги: видимо, стандартный обход после «сбоя систем». Я отошёл в боковой коридор — офисную зону с кучей перегородок. Идеальное место для тихого, интимного разговора.

Когда первый гвардеец появился в проходе, я просто шагнул к нему из-за угла. Его глаза расширились, рука потянулась к кобуре. Мой удар в горло заглушил любой крик. Я поймал его падающее тело и использовал как щит, разворачиваясь ко второму. Тот уже успел выхватить пистолет. Выстрел грохнул в замкнутом пространстве оглушительно.

Пуля ударила в бронежилет моего бессознательного «щита». Я двинулся вперёд, бросив тело в сторону, и нанёс удар ногой по руке с оружием. Пистолет со звоном отлетел в стену. Последовал быстрый, жёсткий болевой приём, и второй гвардеец, захлёбываясь, осел на пол.

Я склонился над ним, прижав колено к груди.

— Где Артём? — спросил я ровно, без угрозы в голосе. Просто деловой вопрос.

— К… командный пункт… — выдавил тот.

— Один?

— С… Степановым…

— Спасибо, — кивнул я и аккуратно, но быстро сломал ему шею.

Оставив двоих в коридоре, я снова рванул вверх по лестнице. Мысли работали чётко, отсекая всё лишнее.

Сейчас — Артём. Нужно взять его с минимальным шумом, попытаться выяснить про носителя. А потом…

Потом решать, что делать с загородным домом Эльдара. Потому что если носитель Ядра не здесь, то он с высокой вероятностью именно там. И у Эльдара будет не час, а считаные минуты на реакцию, как только связь с «Башней» прервётся.

Юмор ситуации окончательно перешёл в циничный внутренний смешок. Вместо стремительного спецназовского рейда получалась какая-то абсурдная спецоперация по похищению талантов. И всё это — под аккомпанемент условной «Системы», которая свалила на голову квест, как соседскую кошку, и теперь наблюдала со стороны, почёсывая за ухом.

Дверь на двадцатый этаж была не просто заперта — она была укрепленной, с внушительной панелью контроля. План «А» — тихое проникновение — окончательно канул в Лету с того момента, как на пятнадцатом этаже грохнул выстрел. Сейчас работал план «Б», он же — «грубая сила с элементами надежды на чудо».

Я отступил на пару ступеней, оценивая крепость. Активировал навык. Мир снова замер, но на этот раз я не стал входить в полный ступор — лишь замедлил его до состояния густой патоки. Ресурс тёк быстрее, но это было необходимо.

Два мощных, сконцентрированных пинка ногой в область замка в замедленном времени звучали как противный скрежещущий вой металла. В реальном времени это слилось в один оглушительный удар-хлопок. Дверь прогнулась внутрь, сорвавшись с верхней петли. Я влетел в проём, пока обломки ещё падали, и мой взгляд мгновенно зафиксировал обстановку.

Командный пункт был похож на скромную биржевую площадку: мониторы, часть из которых погасла, столы, кресла. У дальней стены, спиной к окну с панорамой ночного города, стоял Артём. Рядом с ним — тот самый Степанов, уже поднявший компактный автомат, который подсвечивался символами на корпусе.

Видимо, он один из охотников. Кстати… моё мнение, ну, лично… охотники с оружием типа пистолетов и автоматов, которые типа магические, как по мне, херня полная. Тот же охотник с луком, например, гораздо более серьёзный противник. Потому что на стрелы есть навыки, на пули — нет. Смешно? Вот и мне смешно.

Артём же просто смотрел. Не в панике, не в ярости. С недоумением, переходящим в ледяное, чистое понимание. В его руке был не клинок охотника или что-то другое боевое, а планшет. Он выглядел как бухгалтер, застигнутый врасплох во время аудита.

«Ну что ж, Артём, — промелькнула мысль. — Сейчас мы с тобой быстренько поговорим. Аккуратно».

Степанов открыл огонь. Короткая очередь. В моём замедленном восприятии траектории пуль растянулись в чёткие пунктирные линии. Я не стал уворачиваться — просто сместил корпус, позволив двум пулям войти в стену. Третья просвистела у виска. Шаги — быстрые, как скольжение. Расстояние до Степанова — три метра. В нормальном времени это заняло бы долю секунды. В моём — растянулось на три чётких такта.

Первый такт: отвод ствола рукой вверх. Второй: удар основанием ладони в кадык. Третий: захват головы и резкий, но контролируемый поворот на сто восемьдесят градусов. Хруст, тихий, как сломанный карандаш в вакууме. Тело Степанова начало медленное нелепое падение.

Навык отключил.

Звуки налетели снова: грохот падения тела Степанова, звон гильз по полу, немного сбитое дыхание — моё собственное. Артём даже не шелохнулся. Он опустил планшет на стол. Выражение на его лице было красноречивым: «Вот и всё».

Не страх воина, а полный ахер. Он не видел моих движений, но видел результат. Наверное, даже не успел обдумать, мол, что произошло…

— Ты… — начал он.

Я не дал договорить. Мне нужен был он живой, но в первую очередь — безопасный и неспособный на глупости. Подход был стремительным. Его рука всё же дернулась к поясу — видимо, за спрятанным ножом.

Моя реакция была отработана до автоматизма: захват запястья, болезненный залом за спину, толчок грудью в стол. Он ударился о столешницу, воздух с силой вышел из его легких со звуком «уфф».

Я прижал его коленом в спину, быстро и профессионально обыскал. Кинжал, какой-то рунный камень, телефон, две колбы с непонятной жижей. Всё полетело на пол.

— Спокойно, Артём, — сказал я почти приятельским тоном, не ослабляя хватку. — Не геройствуй. Мне нужна информация, а не твоя жизнь. Если будешь умницей — можешь даже выжить.

Он не ответил. Просто лежал, тяжело дыша. Я ослабил давление, позволив ему перевернуться на спину. Он смотрел в потолок, его лицо было бледным.

— Кто в твоем клане обладает чем-то… необычным? — спросил я, опускаясь на одно колено рядом с ним. — Системой. Знаешь же, что это такое?

Артём медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах читалось непонимание.

— О чём ты? — голос его был хриплым, но чистым от паники. — Какая система… ты вообще кто⁈

— Громов. А ты скажи: знаешь про систему? Это спасёт тебе жизнь!

— Ты чё, млять, несёшь? — прохрипел тот. — Какая система? Компьютерная? Я, твою мать, менеджер, а не…

Он врал. Или нет? Его реакция была слишком искренней — это была растерянность не того, кто скрывает, а того, кто просто не понимает вопроса.

Разочарование было острым, как щепка под ногтем. Я потратил время, силы, рисковал, пытаясь аккуратно взять потенциального «вассала», а он оказался просто педантичным менеджером в семейном бизнесе. Почти жалко.

— Жаль, — сказал я вслух, вставая. — Значит, ты мне не нужен.

В его глазах мелькнула надежда, мгновенная и наивная. Он, наверное, подумал, что его оставят в живых. Но старый контракт никуда не делся. Четыре из десяти. Он был пятым. Просто задание.

Мой кинжал материализовался в ладони. Артём увидел это. Надежда в его глазах погасла, сменившись пустым, почти что обидным недоумением. Он даже рта открыть не успел.

Один быстрый точный удар под рёберную дугу, прямо в сердце. Клинок вошёл бесшумно, встретив лишь краткое сопротивление плоти и хряща. Я задержал его на мгновение, дав каналам кинжала сделать свою работу, затем вытащил. Крови почти не было — всего несколько капель, тёмных, как смола.

Он просто выдохнул. Тихий, сдавленный звук. Его взгляд затуманился, уставившись куда-то мимо меня, в потолок. Я наблюдал, как последняя искра сознания гаснет в его зрачках.

Не триумф, не сожаление. Просто констатация факта. Пятый.

Счетчик в углу зрения дернулся: 5/10.

А вот задание «Найти носителя Ядра» так и висело нетронутым. Значит, здесь его нет. Логично.

Я встал, дав лезвию раствориться. Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием какого-то уцелевшего монитора. «Башня» была чиста. Все оперативные цели ликвидированы. От звонка Капризовой до этого момента прошло… что, три минуты? Может, четыре. Неплохо для импровизации. Я активировал связь.

— Дело сделано. «Башня» нейтрализована. Цель «А» не обнаружена. Перехожу к локации «Б». Ожидаю данных по объекту.

В трубке воцарилась тишина, настолько густая, что её можно было резать. Потом послышался резкий непроизвольный вдох.

— Господин… Вы… всё? Уже? — голос Капризовой был далёк от привычной ледяной собранности.

В нем слышалось чистейшее, неподдельное изумление. Я даже представил, как она, наверное, бросила взгляд на часы или на экран с телеметрией, не веря своим глазам.

— Прошло три минуты сорок секунд с момента вашего входа. Сигналы тревоги не активированы. Статус целей… подтверждается. Как вы…

— Сама знаешь, как, Катя, — сухо оборвал я её. — И правильное планирование. Теперь сосредоточься. Загородный дом Эльдара. Нужна вся информация о том, что там сейчас творится.

— Слушаюсь. Данные стекаются. Но, господин, с учётом вашей… скорости… Эльдар даже не в курсе, что произошло… Обратная связь с его людьми должна быть минут через пятнадцать-двадцать.

— Значит, у меня есть дополнительное время, прежде чем он одумается и поймёт, что я уже ударил, — заявил я, направляясь к окну. — Действую прямо сейчас.

Отключив связь, я решил, опять же, экономить время. Ногой, с помощью навыка усиления, разбил бронированное стекло. И прыгнул — не как человек паук или супер герой, нет. Понимал, что, несмотря на свою силу и ранг, могу тупо разбиться.

В общем, застопорил падение, пробивая остальные стёкла, но уже снаружи «Башни», замедляя своё падение.

Падение превратилось в серию резких контролируемых рывков. Каждое бронированное окно, мимо которого я пролетал, я встречал ударом ноги или согнутого локтя, превращая падение в череду оглушительных взрывов и коротких замедлений.

Осколки, сверкающие на солнце, летели вниз вместе со мной, словно свита. Улица стремительно приближалась, но последний удар по гигантской неоновой вывеске, закреплённой на фасаде, погасил основную скорость. Я приземлился в глубокий присед на асфальт. Пружинящий удар амортизировали колени. Сверху дождём посыпались мелкие стекла и пластик.

В ушах слегка звенело от перепадов давления, но тело работало чётко, как швейцарский механизм. Капризова уже ждала, её голос вновь обрёл привычную оперативную чёткость, хотя фоном ещё читалось потрясение.

— Данные по загородному комплексу Эльдара. Тепловизионные снимки пять минут назад. В главном доме — тринадцать тёплых целей. Охрана по периметру стандартная: шесть человек, патрулируют по графику. Пока никаких вызовов извне. До его особняка полчаса езды.

Эльдар Юрьевич Баранов. А-ранг

Коньяк был старый, армянский, тёплый и абсолютно не лез в глотку. Эльдар Юрьевич сидел в кресле у камина, не зажигая огня, и вполуха слушал взволнованный голос из трубки.

Говорил друг из Барнаула, Серёга. В своём привычном стиле: трещал как сорока. Он был взволнован очевидным: клан Громова, война, непонятки в бизнесе…

Баранов мысленно усмехался. Громов Саша — выскочка S-ранга, громкий, наглый. Словно пена на волне. А Барановы — сама волна, глубокое и холодное течение. Пусть суетятся. Ему есть чем ответить этому убийце.

— Понимаешь, Эд, — неслось из трубки, — я тут Поповых подключил. Сильный род, связи у них, как щупальца, везде. Выдвинулись к вашему Громову-младшему, будут беседовать насчёт его дяди-урода. Думаю, тот одумается, как давление почувствует. Всё же Поповы…

— Поповы, — лениво перебил Баранов, делая глоток, — это хорошо. Спасибо, Серёг. Пусть беседуют. Этой малолетке нужно просто… обозначить иерархию. Чтобы он понял, где его место на этой лестнице. А место его — на несколько пролётов ниже.

— Но он уже объявил тебе войну!

— Разберусь, — лениво парировал Баранов. — И не из такой задницы вылезали.

Мысли текли вяло и плавно, как коньяк в стакане.

Война? Какая война. Это просто небольшой административный конфликт. Недоразумение. Громов зарылся, ему скоро намекнут, он подожмёт хвост. Всё идёт так, как и должно идти. У Саши просто нет столько средств, чтобы вести войну между дворянами на протяжении двух-трёх недель.

Он ещё ребёнок, глупый, наглый, агрессивный. И всё!

Эльдар Юрьевич уже представлял, как через пару дней к нему приползёт с извинениями этот выскочка, понимая, что не вывозит всю бюрократию войны. Да и людей у него толком то нет.

Возможно, даже придётся простить. Великодушие — тоже признак силы.

В этот миг дверь в кабинет с такой силой распахнулась, что массивное полотно ударилось о стену. На пороге стоял начальник службы безопасности рода, Заверин. Лицо его было цвета мела, на лбу — крупные капли пота. Он не докладывал. Он выпалил.

— Все наши люди в «Башне»… Убиты. Все!

Эльдар Юрьевич подавился. Едкий коньяк ударил в нос, хлынул через край губ. Он закашлялся, давясь и алкоголем, и этой чудовищной фразой. «Башня» — их главный офис, цитадель, двадцать этажей стали и стекла. Там всегда находилось не меньше десяти человек охраны, не считая административного персонала.

— Как… — хрипло выдавил Баранов, вытирая подбородок платком. — Как все? Диверсия? Штурм?

— Нет штурма, — голос Заверина срывался. — Камеры… Камеры зафиксировали только одного. Показываю.

Он шагнул к панели на стене, его пальцы дрожали, когда он запускал запись. На экране возникло дрожащее изображение камеры наблюдения с внешнего фасада. Свет солнца, освещённые окна. И вдруг — движение.

Человек в тёмной одежде не падал, а летел вниз по вертикали стеклянного небоскрёба, словно паук-скакун. Но не спускался на верёвке. Он спрыгивал с верхних этажей, и в момент падения его кулак или пятка обрушивались на оконное стекло очередного этажа. Стекло рассыпалось бриллиантовой пылью, а фигура, использовав удар как точку опоры, меняла траекторию, замедлялась. Промежутки между «нырками» — секунды.

— Это… он зачистил «Башню» за три минуты, — прошептал Заверин. — Внутри… внутри камеры почти не работают. Те, что есть, показывают… одно и то же. Короткие вспышки, падающие тела. Он один. Он всех.

Эльдар Юрьевич смотрел, и его внутренняя уверенность, эта каменная платформа, на которой держалось всё его существование, дала глубокую трещину. Это было не нападение врага. Это было явление стихии. Не войны кланов, а тотального уничтожения. Громов не прислал банду. Он выпустил какого-то внутреннего дьявола, какую-то машину для убийства, против которой двери и вооружённые люди — просто картонный декор.

Холодная ярость, острее и чётче любого алкоголя, пронзила мозг. Баранов вскочил, смахнув со стола стакан. Хрусталь разбился о паркет.

— ВСЕХ! — заорал он так, что, казалось, задрожали стены особняка. — Немедленно собрать всех, кто есть! Каждого человека! Стянуть все группы из города, с периметра, поднять резерв! Всё оружие! Здесь, в особняке, через час! Это уже не игра! Это…

Он не договорил. В этот самый миг, будто в ответ на его приказ, тишину ночи за окнами разорвал пронзительный, нарастающий вой. Сирена. Система внешнего периметра. Кто-то только что нарушил главную границу. Они уже здесь.

Эльдар Юрьевич Баранов замер, глядя на экран, где застыл последний кадр: тёмная фигура на фоне разбитого стекла, готовящаяся к следующему прыжку в бездну.

Коньячная теплота в груди окончательно сменилась ледяным ожогом животного ужаса. Особняк, ещё секунду назад бывший неприступной крепостью, вдруг почувствовался как стеклянная ловушка.

Команды, которые он только что отдавал, казались теперь бессмысленной суетой. Как можно собрать людей против того, что за три минуты очистило двадцать этажей? Но делать было нечего. Оставался последний, глухой инстинкт крысы, загнанной в угол: собрать всех в кучу и оскалить зубы.

Заверин уже кричал в рацию, его голос перекрывал вой сирены. Эльдар медленно, будто против воли, повернулся к окну. За чёрными квадратами парка мелькали огни фар — его люди, спешащие на зов. Но между деревьями, в глубокой тени, ему померещилось движение — не горизонтальное, а стремительное, по вертикали ствола старой сосны. Просто тень. Наверное, просто тень. Он схватил со стола тяжёлую зажигалку, сжимая её в потной ладони.

Ждать. Осталось только ждать, когда эту дверь, ту самую, что только что распахнул Заверин, откроет совсем чужой человек. Враг.

И коньяк, стоявший на столе, больше не манил. Он выглядел теперь как бесполезное, жалкое снадобье против того леденящего ужаса, что наступал из ночи.

— Доклад, Эльдар Юрьевич! — в кабинет, не дожидаясь ответа, влетел ещё один человек из гвардии, молодой, с глазами, полными паники. — По периметру… Их, кажется, двое! Второй… он работает с воротами.

Баранов не успел даже открыть рот. Из рации в руке Заверина, словно желая подтвердить слова, вырвался истеричный, обрывающийся на полу звуке крик одного из часовых у главного въезда.

Потом — короткая, тупая серия ударов, звук ломаемого металла и тишина. Полная, мертвая тишина, в которой даже сирена казалась уже просто фоном.

— Внешняя охрана у ворот… — охранник прошептал, будто сам не веря тому, что говорит. — Их было шесть. За минуту. Минуту, Эльдар Юрьевич! Ничего не осталось. Камеры показывают… показали одного. Он просто подошёл и… начал. Без оружия. Как будто рвал бумагу.

Заверин, всё ещё прижавший рацию к уху, медленно опустил руку. Его лицо было теперь не просто белым — оно выглядела серым, как пепел.

— Группы из города, — сказал он голосом, в котором не осталось ничего, кроме автоматизма. — Они не успеют. Что-то с внешней связью…

Эльдар Юрьевич почувствовал, как под ложечкой завязывается холодный, тугой узёл. Он посмотрел на разбитый стакан на паркете, на бесполезную зажигалку в своей руке. Великодушие, холодное течение, административный конфликт…

Все эти красивые слова теперь висели в воздухе, как запах разлитого коньяка, смешанный с запахом собственного страха. Он представил Громова-младшего — глупого, агрессивного ребёнка, как он думал час назад. Этот ребёнок, очевидно, нашёл себе какую-то очень специфическую игрушку. Или две.

— Так, — Баранов выдавил из себя, пытаясь вернуть хоть тень контроля. — Особняк. Все, кто уже внутри, на позиции. Ворота заблокировать, всё, что можно. Ждём.

Охранник, принесший доклад, кивнул и выбежал, но его плечи были ссутулены, будто он уже ожидал удара сзади. Заверин беззвучно открыл ящик в столе, достал два магических пистолета, один протянул Баранова. Эльдар взял его, ощутив неожиданную, почти комическую тяжесть в руке. Он никогда не носил оружие сам. За него это делали другие.

Вой сирены резко оборвался. Тишина, наступившая после, была хуже любого звука. Она была густой, налитой ожиданием. Теперь они слушали — слушали ночь, парк, особняк. И в этой тишине, откуда-то со стороны террасы, послышался новый звук. Не крик, не лязг — четкий, ритмичный, как работа станка. Методичное, неспешное разрушение бронированных французских окон.

Загородный комплекс Эльдара Баранова не был особняком в пафосном понимании. Это была крепость, стилизованная под современный минимализм. Высокий бетонный забор, плавно переходящий в глухие стены основного здания, больше походил на периметр секретного объекта.

По углам — камеры с круговым обзором, их объективы, покрытые гидрофобным слоем, тускло блестели в предрассветной мгле. Тепловые датчики вдоль ограждения, скорее всего, и звуковые сенсоры. Шесть фигур в режиме реального времени отображались на планшете Капризовой: два у ворот, четверо двигались по установленному маршруту вдоль стен, снаружи. График был жёстким, без сбоев. Профессионалы, но не охотники. Просто хорошо оплачиваемая охрана.

— Связь с их центром управления уже разорвана, — тихий, ровный голос Капризовой звучал в микрофоне. — Эфир заглушён. Они успели вызвать людей, но они в городе. У вас, господин, есть время!

— Понял. Убиваем людей на стенах, проходим ворота. Дальше — я сам. Фоновый шум и любое движение снаружи — на тебе. — Подтверждаю.

Охрана у восточной стены, двое, шли размеренным шагом, дистанция между ними — три метра. Ветер гулял по полю, пригибая траву и маскируя лёгкий звук приземления.

Первый даже не успел среагировать на тень, упавшую сверху. Удар ребром ладони в основание черепа, резкий и глухой, сработал как выключатель. Его тело сложилось, не успев издать звука.

Второй обернулся на шорох, рука потянулась к кобуре. Расстояние я закрыл одним стремительным шагом-рывком. Левой рукой — жёсткий блок на запястье, ломающий хватку, правой — контролируемый, сокрушительный удар в гортань.

Я не стал ждать, пока он рухнет, уже оттолкнувшись от его заваливающегося тела в сторону следующих двух целей у северного угла.

Мой внутренний хронометр отсчитывал секунды. Угловая вышка. Один из охранников стоял, прислонившись к бетону, курил. Второй что-то говорил в рацию, получая в ответ лишь шипение заглушки.

Первому я сломал шею простым и быстрым движением — захват головы сзади, резкий поворот. Сигарета упала в мокрую траву. Второй, опустив рацию, увидел меня. Его глаза расширились, пальцы инстинктивно расстегнули кобуру.

Бесполезно.

Мой удар ногой в коленную чашечку раздавил сустав с характерным хрустом, следующий, уже сверху вниз, основанием кулака — обрушился на темя. Он рухнул как подкошенный. Десять секунд. Шесть целей нейтрализовано. Тишину нарушали лишь треск сломанной рации и завывание ветра.

Ворота представляли собой массивные створки из композитного материала, почти наверняка с броневым сердечником.

Замок — электронный, с запасным механическим дублёром. Ломать его было глупо и шумно. Я подошёл к контрольной панели сбоку, вырвал защитный кожух. Провода вспыхнули коротким замыканием под лезвием моего клинка, который я использовал как отвёртку.

Магнитные защёлки с глухим стуком отключились. Одним плечом я толкнул левую створку, она с негромким скрипом подалась внутрь, ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть. Пейзаж внутреннего двора открылся передо мной: гравийные дорожки, минималистичный сад камней, подсветка, встроенная в землю, и главное здание — низкое, растянутое, с панорамным остеклением, которое сейчас было тёмным и слепым.

Хотя… а зачем мне ворота? Можно было просто перепрыгнуть стену…

— В доме тринадцать целей. На территории, ещё десять. Девять сосредоточены в восточном крыле — казарма или комната охраны. Три в центральной части — вероятно, технический персонал. Одна цель в западном крыле, в изолированном помещении. Эльдар. Движения нет, — отчеканила Капризова. — Системы внутренней безопасности активны. Датчики движения в холлах.

— Держи каналы открытыми. Начинаю зачистку.

Периметр был чист, если не считать шести тел у стен. Двинулся к восточному крылу, где, по данным Капризовой, кучковалась основная масса. Мысли текли с холодной, почти механической ясностью.

«Зачистка».

Звучало как дезинфекция. Уничтожение биологического мусора. Эти люди выбрали не ту зарплату. Не ту семью.

Подойдя к приземистому строению, похожему на гараж или котельную, услышал приглушенные голоса. Не тревогу, а скорее спор — почему молчит связь с постами. Дверь была не заперта.

Открыл её, шагнул внутрь. Девять пар глаз уперлись в меня. В комнате, заставленной мониторами, койками и столом с картами, на секунду воцарилась тишина, густая, как кисель. Потом всё завертелось. Трое рванулись к оружию, висящему на стене. Четверо замерли в нерешительности. Один, молодой, с круглыми глазами, просто поднял руки. А девятый, коренастый мужчина с сединой на висках, медленно отодвинулся от консоли и тяжело вздохнул.

— Громов? — спросил он устало, глядя мне прямо в лицо. Я кивнул, не опуская клинок. — Ну что ж, — мужик махнул рукой в сторону тех, кто тянулся к стволам. — Ребята, защитить семью!

Те, кто рвался к оружию, застыли. Один из них, с пистолетом уже в руке, смотрел то на меня, то на своего старшего. Его пальцы разжались, и оружие со стуком упало на пол.

— Вас нанял Эльдар? — уточнил я, не меняя позы.

Старый охранник горько усмехнулся, кивнув на мониторы, где замерли пустые ракурсы периметра.

— Нет. Нас наняла компания «Щит-Безопасность». Контракт с господином Барановым. Мы просто работаем. И мы знаем, кто вы.

В его голосе не было страха, лишь усталое принятие. Я оценил ситуацию. Эти люди не были фанатиками, готовыми умирать за дворянина. Они были наёмными исполнителями, чей контракт внезапно превратился в смертный приговор. Моя первоначальная задача — «зачистка» — вдруг показалась абсурдной расточительностью. Убивать их было бессмысленно, как ломать инструмент.

— Сложить оружие. Лечь лицом в пол, руки за голову, — скомандовал я, и голос прозвучал хрипло от напряжения.

Те, кто ещё стоял, послушно опустились. Только седой не спешил.

— Мы не будем мешать. У нас тоже есть семьи, — тихо сказал он, прежде чем занять указанную позу.

Я быстрыми движениями убил двоих, что первыми бросились к стене с оружием — точные, контролируемые удары по затылку. Остальным просто связал руки кабелем с мониторов. Смысл убивать, если сопротивления нет? Они — функция, а я пришёл устранять причину.

Мысль мелькнула с сухой иронией: зачищаю периметр, а один, оказался Барановым. Система только что уведомила, что осталось устранить четырёх из этого гнезда. Прикольно. Почти как выполнение плана по квоте, только квота — целая семья.

Я вышел из «гаража», оставив позади тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием связанных мужчин. Ветер теперь казался ледяным.

Главное здание стояло как чёрный монолит, и лишь в одном окне на втором этаже мерцал тусклый синий свет — вероятно, дежурное освещение серверной. Подойдя к панорамному окну на первом этаже, я оценил его.

Оно было явно бронированным: толстая рама, едва заметное зеленоватое свечение по периметру — признак датчиков удара и, возможно, защитной системы, реагирующей на прикосновение. Простого броска камнем или даже выстрела было мало. Вздохнув, я сосредоточился.

Внутри всё замедлилось. Мир свелся к точке контакта. Я почувствовал, как мышцы спины и плеча становятся тугими, как стальные тросы, как дыхание превращается в холодный поток энергии.

«Усиление.»

Удар кулаком с разворота, с отдачей всего веса тела пришёлся не в центр стекла, а в угол рамы, в самое уязвимое место любого окна, даже бронированного.

Раздался не звон, а глухой, мощный хлопок, будто лопнул огромный пузырь. Стекло не рассыпалось, а вся панель целиком, вместе с рамой, вылетела внутрь помещения, сокрушая подоконник и тяжёлые барные стулья.

Сработала сигнализация — оглушительная сирена взорвала тишину, по периметру окна вспыхнули аварийные красные огни. Но было уже поздно.

Я перелез через подоконник, встал среди обломков и осколков, которые хрустели под ногами, как лёд. Холл был огромным, пустым и тёмным, освещённым теперь лишь моргающими тревожными маячками.

Сирена резала воздух, превращая пространство в хаос звука и мигающего красного света. В холодной ясности моего сознания это было лишь фоном, помехой, которую я отметил и отфильтровал.

Датчики движения в холле уже зафиксировали меня, но их данные сейчас уходили в никуда — Капризова держала эфир глухим. Мое внутреннее ускорение, холодный ток по нервным путям, еще не было запущено.

Я просто стоял, оценивая планировку: широкий коридор уходил вправо, к восточному крылу, где, согласно данным, находилась казарма, налево — к центральным помещениям и западному крылу, где прятался Баранов.

Первые появились из правого коридора.

Не охранники частники, родовая гвардия. Двое, одетые в тёмную униформу с эмблемами рода. Их лица были сосредоточены, руки не тянулись к оружию, а складывались в странные, ритуальные жесты.

Маги.

«S-ранговые? Нет, маловероятно. У него в роду таких нет. Они не опасны». — пронеслось в голове.

Их пальцы вспыхнули, и в темном холле, освещенном лишь аварийными огнями, зародились и выплеснулись в мою сторону два фаербола. Не огромные сгустки пламени, способные испепелить стену, а скорее ускоренные, плотные снаряды огня, размером с футбольный мяч. Они летели по прямой, с характерным шипящим свистом.

Логика, сухая и математическая, мгновенно просчитала варианты. Принять на грудь, используя усиление? Да, я выдержу. Но это будет потеря энергии, крохи здоровья, которые могут потребоваться позже, если в глубине дома окажется что-то серьезнее.

Рисковать ресурсом ради демонстрации неуязвимости было глупо. Экономика сил — основа профессионализма.

Я активировал «Ускорение».

Мир замер. Сирена превратилась в протяжный, низкий гул. Красные мигающие огни стали статичными точками. Фаерболы, которые летели с скоростью хорошей пули, теперь казались медленно плывущими, яркими сгустками, оставляющими в воздухе видимые, как в замедленной съемке, волны горячего воздуха. Я не уходил в сторону. Я просто двинулся вперед, под них.

Время для окружающих сжалось до мгновения. Для меня — растянулось, предоставив пространство для действий. Пока первый фаербол проходил место, где была моя грудь, я был уже в полуметре ближе к магам.

Мой клинок материализовался в правой руке из инвентаря. Я, щёлкнул указательным пальцем левой руки — привычка, перед замесом.

Первый маг, тот, что слева, закончил жест, его глаза отражали приближающиеся огненные шары и… мое внезапное исчезновение из их траектории. В его взгляде застыло непонимание, а просто физиологическая реакция замешательства — мозг не успел обработать изменение данных.

Я не стал использовать сложные приемы. Экономия.

С размаха, почти горизонтально, клинок прошел по его горлу. В моем замедленном мире это выглядело как плавное, почти хирургическое движение, затем — медленно расширяющаяся темная линия на его шее, и уже начало каскада физиологических реакций: запрокидывание головы, спазм мышц. Я не наблюдал. Я был уже рядом со вторым.

Второй маг начал инстинктивно отшатываться, его руки пытались сложиться в новый защитный жест, возможно, щит или взрыв. Бесполезно.

Мой левый кулак, с активированным «Усилением», прошел через его начинающуюся, еще не сформированную энергетическую защиту как через туман. Удар пришел в солнечное сплетение. Он согнулся, воздух вырвался из него со звуком, похожим на ломающуюся пластику. Я не добивал, не было смысла, сломал все кости. Он рухнул на пол, уже не представляя угрозы.

Ускорение отключилось. Мир вернулся к обычной скорости с резким, почти физическим толчком.

Для двух магов, для возможных наблюдателей из глубины коридора, все произошло в одно мгновение: я стоял, фаерболы пролетели через пространство, где я был, и врезались в противоположную стену, оставив два черных, дымящихся пятна на бетоне, а сами маги — один уже лежал без движения, второй падал, хватаясь за горло, из которого хлестала темная жидкость. Сирена продолжала резать слух.

Я двинулся по коридору, к восточному крылу. Там уже была активность. Слышны были не крики, а скорее организованные приказы, попытки построить оборону.

— Он здесь! В главном холле! Цэшки, готовсь! — голос был полон не страха, но оперативной тревоги.

Дверь в казарму или комнату охраны была не просто закрыта — она была забаррикадирована изнутри. Я услышал звук перемещаемой мебели, металлический лязг. Они пытались создать точку сопротивления. Моя логика, холодная и ясная, оценила это как тактическую ошибку. Они заперлись в ловушке.

«Усиление» активировалось снова, но теперь не локально, для удара, а распределенно, наполняя мышцы спины, плеч, ног. Я сделал два шага назад, оценил точку — не сама дверь, укрепленная, а участок стены рядом с ней, бетонная панель. Внутренний хронометр отсчитывал секунды. Задержка означала риск организованного ответа, возможное использование ими гранат или спецсредств через окна.

Разбег был коротким. Удар плечом, весом всего тела, усиленный до предела, пришел не в дверь, а в стену. Бетон не вздыбился и не рассыпался, он — проломился. Раздался не глухой стук, а скорее тяжелый, влажный хлопок, будто ломалась огромная кость. Панель вывалилась внутрь помещения, не как осколки, а как единый, тяжелый блок, сокрушая стол и часть баррикады. В образовавшийся пролом я шагнул, прежде чем пыль и обломки бетона упали.

Комната была полна людей. Не девять, как предполагала Капризова по тепловым датчикам, а больше. Они были в различной степени готовности: некоторые в полной экипировке, с щитами и клинками, другие только тянулись к расположенному на койках оружию. Блок стены, влетевший внутрь, вызвал мгновенный хаос. Но не панику.

Командир, мужчина с короткой стрижкой и холодными глазами, уже кричал, пытаясь восстановить порядок:

— Бафы, контроль! Не кучкуемся!

Его профессионализм был очевиден, но бесполезен против ускорения. Я активировал его снова, как холодный выключатель в мозгу. Их мир замедлился.

Я выбрал ключевые точки: командир, который пытался организовать ответ, два человека с луками, уже готовые к стрельбе… а также ещё один, пытавшийся что-то скастовать, проводя ладонью по своему мечу. Дорогому на вид, кстати.

Движения были экономичными, почти скупыми. Кинжал работал как часть тела. Командир — удар не в грудь или голову, а точный разрез по бедренной артерии, быстро выводящий из строя без необходимости смертельного удара. Лучникам досталось попроще — быстрые, контролируемые удары в горло или по рукам, ломающие хватку и возможность стрельбы. Охотник с магическим клинком — просто сбит с позиции ударом ноги в грудь, его оружие отлетело в сторону.

Когда ускорение отключилось, в комнате было уже не пятнадцать готовых бойцов, а хаос: несколько человек лежали или сидели, хватаясь за кровоточащие раны, другие, не пострадавшие физически, были в состоянии психологического шока — их командир рухнул, ключевые стрелки были нейтрализованы в мгновение ока.

Они видели не последовательность действий, они видели результат: я стоял среди обломков стены, и вокруг него их товарищи падали или уже лежали, как будто по мановению невидимой руки.

Один из них, молодой, с широкими глазами, просто сказал, его голос дрожал не от страха, а от невозможности понять:

— Что ты такое?

Я проигнорировал вопрос. Мое внимание было уже на следующем шаге.

Я прошелся по комнате быстрыми, методичными шагами. Моя задача здесь была не полное истребление, а устранение ключевых активов и подавление воли к сопротивлению. Поэтому я добивал лишь тех, на чьей униформе был вышит родовой герб Барановых — три волчьих клыка на черном поле. Их было трое.

Остальные, наемники или младшие члены семьи без геральдики, получали тяжелые, но не смертельные ранения: переломы, глубокие порезы на конечностях. Они не были моей целью. Каждый крик, каждый стон работал на общую картину хаоса, ломая любые попытки организоваться.

Перед глазами, в холодной синеве интерфейса, которую видел только я, плавающие цифры обновились.

Осталось трое для выполнения задания.

Видимо, где-то в западном крыле, в сердце этого укрепленного гнезда.

Сирена, наконец, умолкла, заглушенная, видимо, кем-то внутри. Ее сменила тревожная, пульсирующая тишина, нарушаемая только хрипами раненых и далеким, приглушенным гулом голосов из других частей здания. Красное аварийное освещение погасло, и через несколько секунд щелкнули, заливая пространство резким белым светом, основные люстры. Кто-то вручную перевел объект на резервное питание, пытаясь вернуть контроль.

Это было ошибкой.

Свет обнажил весь масштаб разрушений в комнате: развороченную стену, баррикаду из сломанной мебели, лужи крови и людей, не способных подняться. Он выхватил и меня, стоящего в центре этого, с клинком, с которого медленно стекала темная капля.

Я двинулся дальше, оставив комнату в состоянии шока и физического разгрома.

В центральной части, вероятно, были кухня, прачечная, может быть серверная. Три тепловые цели, как сказала Капризова. Я встретил первую — женщину в униформе службы, вероятно, техничку или повара. Она вышла из боковой комнаты, ее лицо было белым от ужаса, руки держали поднос, который она, видимо, собирала, когда началась тревога. Она увидела меня, и ее реакция была чисто человеческой: она замерла, поднос дрожал в ее руках.

Я прошел мимо.

Убивать ее было бессмысленно. Она не представляла угрозы. Она была просто элементом системы, как охранники на периметре. Но ее крик, если она решит кричать, мог быть проблемой. Я не сказал ничего. Я просто посмотрел на нее, и в моем взгляде было не угроза, а просто информация:

«Я здесь. Ты видишь меня. Любой звук будет означать для тебя конец».

Она поняла. Она молча отступила назад в комнату, и я услышал звук закрывающейся на замок двери.

Две другие цели в центральной части оказались мужчинами, вероятно, техниками или системными администраторами. Они находились в серверной комнате, откуда ранее мерцал синий свет. Когда я открыл дверь, она не была забаррикадирована, они сидели за консолями, пытаясь, вероятно, восстановить связь или понять причину сбоев. Их профессионализм был в другой области. Они увидели меня, и их реакция была не борьбой, но попыткой диалога.

— Мы не… мы просто обслуживаем системы, мы не охрана… — начал один, его голос был высоким, полным напряжения.

Я оценил их. Ни оружия, ни подготовки к бою. Они были функцией, как и другие. Убивать их было нецелесообразно.

— Сидите. Не двигайтесь. — сказал я, мой голос был сухим, без эмоций, просто инструкция.

Они послушались, замерли на своих стульях.

Теперь путь был чист к западному крылу, к изолированному помещению, где, по данным Капризовой, находилась главная цель — Эльдар Баранов. Движения нет. Он либо прятался, либо готовил что-то, либо просто ждал. Моя задача была близка к завершению. Периметр зачищен, внутренние силы нейтрализованы или подавлены. Остался только центр, причина этой операции.

Проход в западное крыло оказался не простой дверью, а тяжелой бронированной плитой, отведенной в стену. Я шагнул внутрь, и пространство, открывшееся передо мной, было не комнатой, а целым залом — тренировочной площадкой или церемониальным помещением. И оно было заполнено людьми.

«Чё за херня?» — холодная мысль прорезала оперативный анализ.

Двадцать человек, минимум. Все в тренировочной форме, но на каждом — нашёптанный герб с волчьими клыками. К тому же, у всех — одинаковые лица!

«Какого чёрта?»

Я стоял в проломе, а они уже были в движении, не хаотичном, но организованном. Тепловые датчики Капризовой их не показали. Почему?

Было только две причины: зал имел изоляцию не только физическую, но и энергетическую, возможно, встроенные в стены блокирующие матрицы, скрывающие их присутствие от внешнего сканирования.

И вторая… это навык того самого — носителя ядра. Системного среди Барановых. Но кто⁈

У дальней стены, я увидел Эльдара. Рядом с ним — молодая женщина, его дочь и ещё двое мужчин, один средних лет, другой — почти моей возрастной группы. Четыре Барановых. Четыре цели с гербами. Мне нужно было только три. Значит, кто-то из них был не просто целью по списку, а к моей дополнительной задачей — тот, с ядром. С системой, как у меня.

— Что ж, — голос Эльдара Баранова прозвучал в наступившей тишине сухо и без тени паники. Он сделал шаг вперед, его пальцы неторопливо выбили пепел с кончика дорогой сигары. — Добро пожаловать в самое сердце логова. Ты, конечно, впечатляешь. Добрался сюда быстрее, чем мы ожидали. Но у каждой крепости есть свой последний рубеж. И свой последний страж.

Он выдохнул струйку дыма, его глаза, холодные и оценивающие, упёрлись в меня.

— Ты думал, мы просто будем сидеть и ждать, пока какой-то ребёнок с сомнительными планами перережет всю нашу охрану? — Эльдар усмехнулся, кивнув в сторону двадцати безмолвных двойников. — Среди нас тоже есть свой… S-ранг. Так что сдавайся, ублюдок. У тебя есть пять секунд, чтобы положить оружие.

Мой взгляд скользнул по его спутникам. Средних лет мужчина — дядя или советник, нервно сжимал рукоять меча.

Парень моего возраста, вероятно, сын или племянник, пытался выглядеть грозно, но в его позе читалась лишь вымученная бравада.

И она — молодая женщина, лет двадцати. Юля. Я её уже знал. Она стояла чуть позади отца, её лицо было спокойным, почти отрешённым.

Она не произнесла ни слова, лишь её пальцы слегка шевелились, будто перебирая невидимые нити. И в ответ на это движение все двадцать двойников синхронно сделали шаг вперёд, их тени слились в одну угрожающую массу.

«Иллюзия? Нет, — аналитический отдел моего сознания выдал мгновенный отчёт. — Слишком плотные тепловые следы, слишком реальный звук дыхания. Не фантомы. Это материальные копии. Навык дублирования или создания големов с низкой автономией. Они — её глаза, её руки. Каждый удар по ним — это удар по её концентрации. Ключ — она. Она — системная».

Пять секунд истекли. Эльдар махнул рукой. Двойники пришли в движение. Не как толпа, а как отлаженный механизм. Первая линия из шести тел бросилась вперёд, пытаясь захватить, окружить, задавить массой.

Я активировал «Ускорение». Мир сполз в тягучую медлительность. Я двинулся навстречу, не отступая к пролому. Моей целью была не оборона, а прорыв сквозь этот живой барьер к источнику.

В замедлении они были похожи на неуклюжие манекены. Клинок прочертил дугу — первым трём он прошёл по горлу, четвёртому и пятому вскрыл грудь. Шестого я просто сбил с ног ударом кулака в висок.

Но в тот момент, когда первые копии начали падать, я почувствовал лёгкий, едва уловимый толчок в сознании — будто кто-то дёрнул за невидимую струну. Это была её сила. Она не просто создавала копии — она управляла ими, чувствовала через них. Каждое уничтоженное тело было для неё уколом.

Я отключил «Ускорение», сохраняя энергию. Внешнему наблюдателю это выглядело как одно плавное движение: я шагнул вперёд, и шесть тел рухнули одновременно, распадаясь на груду темного, похожего на мокрый песок, вещества. Но на их место уже шла вторая волна.

Эти были вооружены — в их руках материализовались копии клинков, топоров, дубин. Их атака была скоординированной: двое били в ноги, трое — на уровне груди, ещё один пытался зайти сбоку. Они не обладали мастерством, но их было много, и они не боялись смерти.

Я пустил клинок в работу, включив «Усиление». Парад ударов, блок, подсечка, точный укол в глазницу. Ещё три копии рассыпались. Но один топор всё же прошел по касательной, оставив горящую полосу на левом предплечье. Боль была острой и ясной.

Но запас жизненных сил тут же восстановился.

«Ладно».

Значит, их оружие тоже обладало некой степенью реальности.

Я продолжил движение, становясь осью смертельного вихря. Каждый мой шаг вперёд оплачивался парой царапин, каждый поворот — новым выбросом адреналина. Двойники падали десятками, но их не убывало. С краёв зала из тени материализовались новые, пополняя строй. Юля стояла неподвижно, лишь на её лбу выступила лёгкая испарина.

«Бесконечно она так не сможет, — холодно отметил я. — У любой системы есть предел расхода энергии. Но у меня он тоже есть».

Нужно было менять тактику. Я сделал вид, что споткнулся о тело одного из двойников, позволив ещё двоим схватить меня за руки сзади. В тот же миг третий занёс копию меча для удара в спину. Эльдар на другом конце зала одобрительно хмыкнул. Это была его ошибка — он принял инсценировку за провал.

Я снова активировал «Ускорение». Вывернулся из захвата, сломал руки удерживающим меня копиям, а клинок в моей руке описал молниеносную вертикальную дугу, рассекая нападающего спереди пополам. Не останавливаясь, я рванулся вперёд, к группе из четырех, прикрывавшей прямую линию к Юле. Используя их же тела как живые щиты и опоры для толчка, я проломил эту линию за три секунды. Теперь между мной и семьёй Бараных оставалось всего пять метров и три последних двойника.

И вот тут я увидел момент слабости. Юля, видя, как я стремительно приближаюсь к её истинному телу, инстинктивно отпрянула на шаг. И все двадцать оставшихся в зале копий синхронно дёрнулись, их движения на мгновение потеряли плавность, став резкими и судорожными. Это и был разрыв в её концентрации. Её система дала сбой под давлением.

Я не стал добивать последних двойников. Вместо этого я выключил «Ускорение» и швырнул клинок. Не в неё. В Эльдара.

Клинок не встретил никакого препятствия. Эльдар не пытался уклониться или блокировать. Он стоял, как будто и не верил, что я кинусь на него. Остриё прошло точно через центр его груди, вышло из спины и с глухим стуком вонзилось в каменную стену зала. Он качнулся, сделал шаг назад, его рука с сигарой медленно опустилась.

Через мгновение кинжал вновь оказался в моём инвентаре. Я вызвал его и с лёгкой усмешкой покосился на ничего не понимающего Баранова.

— Так… вот… почему ты такой, — он произнёс это тихо, больше для себя, и начал медленно опускаться на колени. — Ты как Юля…

Средних лет мужчина рядом с ним, тот, что сжимал рукоять меча, завопил что-то нечленораздельное и бросился на меня, забыв про всё на свете. Его атака была грубой, эмоциональной, бесполезной.

Я встретил его движением, которое убило его в секунду: клинком в основание шеи. Хруст, тихий и влажный, был ответом. Он упал рядом с Эльдаром, уже ничего не видя.

Парень моего возраста, сын или племянник, застыл от страха. Его взгляд метался между двумя телами и мной.

— Последний, — прошептал я, сверяясь с заданием перед глазами. — Прощай.

Мой удар был быстрым и точным: кинжалом в висок. Он рухнул без звука и всхлипа.

И тогда осталась только она. Юля. Все её двойники мгновенно рассыпались, превратившись в пыль, которая закружилась в воздухе и исчезла. Она стояла перед мной, лицо всё такое же отрешённое, но в глубине глаз что-то изменилось — не страх, не гнев. Это было что-то другое.

Эльдар, уже сидя на полу, одной рукой поддерживая себя, другой всё ещё пытаясь найти сигару в складках одежды, посмотрел на свою дочь. Его голос был уже тихим, шелестящим, как опавшие листья.

— Юля… всё теперь… твоё… не дай ему…

Он не закончил. Его тело осело окончательно, дыхание остановилось.

«Уничтожить 10 охотников рода Барановых. Срок действия не ограничен. Выполнено: 10/10».

Внимание! Получен пассивный навык: картограмма.

Но в момент, когда я прочитал уведомление, начало что-то происходить. Сначала появилось свечение в глазах девушки, затем оно начало «гореть» всё ярче и ярче…

А потом этот свет вырвался из её глаз, сливаясь с Юлиным собственным силуэтом.

И мир взорвался в белой вспышке.

Сознание разорвалось между двумя точками. Первая — здесь, сейчас, в белом огненном вихре, вырвавшемся из глаз девушки и поглотившем всё: зал, тела, свет, звук. Физическая боль была мгновенной, как если бы каждую клетку одновременно пронзили какой-то хернёй. Системный интерфейс показал что-то о катастрофическом снижении жизненных сил, но буквы были смазанными.

Вторая точка — там, прежде, в прошлом мире. Память.

Я стоял в круглом зале с полированным чёрным камнем, под куполом, изображающим звёздную карту моей галактики. Я, S-ранг под номером семь, Эймон. Вокруг, по кругу — девять других силуэтов. Десять сильнейших из доступного человечеству эшелона.

Мы не говорили. Обменялись лишь взглядами, полными холодной решимости и той своеобразной печали, которая свойственна лишь тем, кто знает стоимость своего следующего шага. Цель была единственной: Высший Разлом. Мы шли туда не для победы. Мы шли для понимания. И затем… бесконечность поглотила нас.

— Эймон… — донеслось до меня, прежде чем белый вихрь опять всё поглотил.

Я не «проснулся». Я материализовался. Сначала была боль, глухая и распределённая, как после длительного удара током. Затем — ощущения: сырость земли под спиной, запах прелой листвы и чего-то металлического, туманного.

Я открыл глаза. Серое небо. Не просто облачное — серое, как монохромный экран, без солнца, луны, различимых источников света. Свет был рассеянным, равномерным, исходящим от самой атмосферы. Я лежал на спине.

Поднял голову. Вокруг лишь лес.

Деревья были высоченными. Ни птиц, ни звуков животных.

Система появилась перед глазами прежде, чем я смог подняться. Интерфейс всплыл перед глазами:

«Внимание! Критический уровень здоровья: 25%»

«Внимание! Восстановление…»

Я сглотнул комок крови, кажется, стоявший в горле, и медленно поднялся на одно колено.

Тело отзывалось тупой глубокой болью, будто меня перемололи в гигантской мельнице. Взгляд упал на левую руку: кожа от запястья до локтя была покрыта паутиной тонких, светящихся слабым серебристым светом трещин.

Я сконцентрировался.

«Восстановление активировано. Текущий уровень здоровья: 31%… 34%…»

Процесс шёл, но медленнее, чем обычно. Как будто сама атмосфера этого места оказывала сопротивление. Я ощупал карманы, нашёл телефон. Экран откликнулся на прикосновение, но вместо привычной полоски связи в углу горел безрадостный значок «Нет сигнала».

Ни спутниковой сети, ни локальных вышек — ничего. Я засунул устройство обратно. Паники не было. Была холодная, методичная оценка. Нужны были данные.

Я встал в полный рост, прислушиваясь к тишине. Она была абсолютной, давящей. Ни шелеста листьев, ни жужжания насекомых, ни отдалённых голосов. Я осмотрелся. Лес состоял из деревьев незнакомого вида: стволы чернильно-чёрные, гладкие, будто отполированные, а листва — густого неестественного зелёного оттенка, неподвижная в безветрии.

Воздух был прохладным, влажным и странно «плоским» на вкус — лишённым привычных запахов жизни. Инстинктивно я попытался сориентироваться, вызвав в уме «карту», ту самую новую пассивную способность, даже не зная, как она работает.

Перед глазами, прямо поверх реального пейзажа, вспыхнули другие линии. Бледно-голубые, полупрозрачные. Они складывались в схематичное трёхмерное изображение местности вокруг меня в радиусе примерно пятидесяти метров. Рельеф, деревья, крупные камни — всё было отмечено. Но на этой карте не было ни единой подписи, ни узнаваемых условных знаков.

В углу интерфейса навыка «Картограмма» мигал статус: «Локация: Не определена. Картографирование: 0,7%».

Значит, так. Этот навык не просто показывал готовую карту — он сканировал и строил её с нуля, и эта территория была ему абсолютно неизвестна.

Я сделал несколько шагов вперёд, к ближайшему дереву. На голографической проекции перед глазами тут же появилась более чёткая модель этого ствола, а процент картографирования подполз к 0,8.

Медленно. Очень медленно. Я начал двигаться, выбирая направление почти наугад, если не считать слабого, едва уловимого спада местности в одну сторону. Моей целью сейчас был не выход — его не существовало в понятных координатах, — а сбор информации.

Каждый шаг расширял голубое полупрозрачное поле «Картограммы» вокруг меня. Лес, казалось, был бесконечным. Однообразные чёрные стволы, мертвенная зелень крон, мох под ногами странного фиолетового оттенка. Я шёл десять минут, двадцать. Уровень здоровья стабилизировался на восьмидесяти семи процентах и, похоже, застыл на этой отметке.

Восстановление, видимо, достигло своего потолка в данных условиях. И вдруг «Картограмма» дрогнула. На её краю, примерно в сорока метрах впереди и слева, проекция местности исказилась.

Вместо чётких линий деревьев и грунта появилась зона беспорядочного мерцания, а затем проступил контур — правильный, прямоугольный. Рукотворный. Я замер, затем бесшумно ускорился, используя остатки сил не на рывок, а на максимальную тишину перемещения.

Через несколько минут я вышел к краю небольшой прогалины. И остановился. В центре поляны стоял объект. Это была не постройка в привычном смысле. Скорее — конструкция.

Три матово-серые, без единого шва или стыка, металлические колонны, каждая около трёх метров в высоту, образовывали равносторонний треугольник. Внутри этого треугольника висел, не касаясь земли, абсолютно чёрный куб ребром примерно в метр. Он не отражал свет. Он поглощал его, представляясь дырой в реальности. От всей конструкции не исходило ни звука, ни тепла, ни каких-либо излучений, которые могла бы уловить моя обычная сенсорика. Но «Картограмма» явно его фиксировала, обводя дрожащим контуром.

Я не стал приближаться.

Опыт подсказывал, что неизвестные артефакты в неизвестных мирах редко бывают гостеприимными. Я обошёл поляну по краю, давая навыку время зафиксировать объект со всех сторон. Процент картографирования перевалил за единицу.

Я уже хотел двигаться дальше, оставив куб позади, когда на краю «Картограммы» появились три красные точки. Они возникли резко, словно материализовались из воздуха, в тридцати метрах от меня и немедленно начали быстрое движение в мою сторону. Холодная собранность мгновенно сменила раздумья.

«Враг. Цель. Данные».

Я отскочил за ближайший чёрный ствол. Через пару секунд в прогалину вышли трое. Гуманоиды, но с явными искажениями. Рост под два метра, кожа землисто-серого с зеленцой оттенка, массивные челюсти с торчащими вверх клыками. Одеты в грубые, сколоченные из кусков кожи и странного тёмного металла доспехи. В руках — подобия топоров с широкими, тупыми на вид лезвиями.

Орки. Классика, до боли знакомая, но здесь, в этой мёртвой тишине, они выглядели не разломным антуражем, а чем-то чужеродным и неправильным.

Они не рычали, не переговаривались. Шли целенаправленно, их маленькие запавшие глаза тупо уставились на висящий куб. Полное игнорирование окружения.

Я затаил дыхание, оценивая ситуацию. Трое, возможно, не единственные. Атаковать первым? Рисковать, не зная их сил? Пока они не видели меня. Но «Картограмма» показывала только этих троих.

Решение пришло само, когда один из них, видимо, вожак, тяжёлой поступью направился прямо к треугольнику из колонн. Его рука в грубой рукавице потянулась к чёрному кубу.

Я выдвинулся из-за дерева. Первый удар — кинжалом в основание черепа ближайшего охранника, того, что стоял ко мне левым боком. Лезвие вошло точно в щель между шлемом и наплечником с тихим хрустом. Тело начало падать. Я уже рванулся ко второму, используя инерцию, чтобы вонзить клинок ему под ребро, в область сердца. Второй орк лишь хрипло выдохнул, захрипел и осел.

Вожак обернулся. Его лицо, покрытое шрамами, не исказила ярость. Только пустое, почти машинное удивление. Он занёс топор. Его атака была мощной, но медленной, топорная, без искусства. При этом он пробормотал:

— Кавабанга!

Я уклонился и в ответ нанёс свой собственный удар — в горло. Клинок прошил грязную кожу, перерезал всё, что нужно. Орк схватился за шею, из раны хлынула густая тёмная кровь. Он покачнулся, рухнул на колени, затем на бок.

Тишина вернулась. Я стоял среди трёх тел, слушая, не появятся ли новые красные точки. Ничего. Ветер не шумел. Я вытер клинок о мох и ждал. Ждал, когда трупы растворятся в светящейся пыли, как это обычно бывает с мобами после смерти.

Так было всегда. Минута. Две. Они не исчезали. Они просто лежали там, распространяя медный неприятный запах крови. Тяжёлые, материальные, настоящие.

Это было… не по правилам. Ибо я думал, что попал в место по типу Белого Разлома. Но нет.

— Опять типа проклятья? — задумчиво пробормотал, глядя на трупы.

Я пнул ногой ближайшее тело — то самое, что первым получило клинком в шею. Оно лишь безжизненно перекатилось. Ни намёка на дигитализацию.

«Чёрт побери», — мысленно выругался я.

Мне внезапно стало не по себе. Куда, интересно, делись тела Баранова и Юли? Они тоже остались лежать в том зале, или белая вспышка стёрла и их тоже? Вопросов становилось больше, чем ответов.

Пошевелив плечами, как бы отвечая себе «не знаю», я решил не задерживаться. Трупы могли привлечь кого-то или что-то ещё. Я бросил последний взгляд на чёрный куб — он висел, безмолвный и равнодушный, — и двинулся прочь, вглубь леса, стараясь идти как можно тише.

«Картограмма» методично расширяла свой охват, но ландшафт не менялся: те же чёрные деревья, тот же фиолетовый мох, та же давящая тишина. Здоровье так и оставалось на восьмидесяти семи процентах. Я шёл, настороженно следя за голографической проекцией, ожидая появления новых красных меток.

И они не заставили себя ждать.

Через полчаса неторопливого продвижения на краю сканирования, теперь уже с другой стороны, вспыхнуло сразу пять точек. Они не стояли на месте — двигались рассеянным строем, явно прочёсывая местность. На сей раз я не стал ждать. Риск быть окружённым в этой глуши был слишком велик. Я нашёл немного более открытое место среди деревьев, где мои движения не будут скованы, и приготовился.

Они вышли из чащи почти одновременно.

Такие же серо-зелёные, тяжёлые, с топорами и теперь ещё с парой щитов. Увидев меня, они не закричали. Они просто ускорились, их движения стали резче, целенаправленнее. Первый бросился в лобовую, занося топор над головой. Я сделал шаг в сторону, позволив лезвию рассечь воздух в сантиметре от плеча, и ответил мгновенным ударом в подмышечную впадину, где кожа тоньше. Орк зарычал, но не остановился. Второй уже заходил с фланга.

Это был не бой, а работа. Холодная, расчётливая, без лишних движений.

Я использовал их массу и неуклюжесть против них самих. Уклон, парад, точный укол в глазницу, в горло, в сустав. Моё тело помнило всё: каждую схватку в Разломе, каждый бой на аренах старого мира. Здесь не было зрелищных приёмов, только эффективность. Хруст костей, хлюпающие звуки, тяжёлые падения. Через две минуты все пятеро лежали на земле. Я стоял, переводя дыхание, кинжал в руке был липким от тёмной крови.

И снова — ничего. Ни вспышек света, ни исчезновений, ни уведомлений системы.

Пять новых тел, которые теперь будут вечно лежать в этом странном лесу, если только их не утащит какой-нибудь ещё более странный зверь. Я чувствовал лёгкую тошноту — не от убийства, а от этой нарастающей абсурдности. Ни Юли, ни объяснений, ни системы, которая выдала бы хоть какое-то уведомление. Только «Картограмма», медленно, со скоростью ростка, пробивающего асфальт, увеличивающая свой процент. Сейчас он был 1,1.

«Отлично, — подумал я с горькой иронией. — Попал в ебе… в какую-то жопу».

Я двинулся дальше, оставляя за собой тихие поляны с растущей коллекцией трупов. Нужно было найти хоть что-то — руины, надпись, любой след разумной деятельности, кроме этих немых колонн и кубов. Или хоть кого-нибудь живого, способного на диалог.

Хотя, судя по всему, диалог здесь явно не в почёте. Только красные точки на карте и тупая молчаливая агрессия. Похоже, этот мир говорил со мной на одном-единственном языке. Что ж, этот язык я знал в совершенстве.

Еще через час ходьбы я заметил, что лес наконец-то начал меняться. Чёрные деревья стали реже, уступив место зарослям колючего кустарника цвета ржавчины, а воздух, оставаясь безжизненным, стал ощутимо холоднее.

«Картограмма» показывала 1,7%.

Я уже начал подумывать, что этот мир — просто бесконечная унылая процедурная генерация, когда впереди, метрах в ста, проекция навыка зафиксировала крупный неподвижный объект. Не прямоугольный, как куб, а скорее органический, большой и одинокий. И вокруг него — ни одной красной точки.

Подойдя ближе, я увидел волка. Но такого, каких не бывает даже в самых эпичных разломах ранга B-S. Он был размером со слона, шерсть — ослепительно-белая, сливающаяся с инеем, покрывшим землю вокруг.

Он лежал, свернувшись кольцом, и спал, а из полуприкрытой пасти медленно выдыхался легкий морозный туман. Сам факт того, что здесь, в этом стерильном мире, нашлось что-то столь однозначно живое и при этом не пытающееся меня немедленно разрубить, вызвал у меня лёгкий шок.

Я замер, наблюдая.

Зверь не был похож на моба — в нём была спящая, неосознанная мощь, грация хищника, а не запрограммированная агрессия орков. Босс, не иначе. Но «Картограмма» упрямо обводила его контур стандартным голубым, без красной отметки. Значит, пока не враг.

Я решил обойти. Опыт с кубом и орками научил: лишнее внимание к аномалиям тут до добра не доводит. Я сделал первый осторожный шаг в сторону, и под ногой с тихим хрустом сломался замёрзший сучок.

Белые веки волка мгновенно распахнулись. Глаза были синими, как глубокий лёд, и абсолютно разумными. В них не было звериной ярости — только холодная, оценивающая концентрация. Он поднялся, неспешно, потягиваясь, как домашний пёс, и я почувствовал, как температура вокруг упала ещё на несколько градусов. Иней на земле пополз к его лапам, превращаясь в хрустальные узоры.

«Эх, — мелькнула мысль. — А ведь хотелось как лучше».

Волк не зарычал. Он просто открыл пасть, и между клыков с тихим шипением начал собираться сгусток искрящегося бело-голубого света.

Я прыгнул в сторону как раз в момент, когда на месте, где я стоял, взметнулся столб ледяных шипов, выросших из земли. Не просто лёд, а нечто плотное, с режущими гранями. Значит, у него были навыки. Магические.

Это меняло дело. Пока я перекатывался, волк уже сделал резкий выдох, и веер ледяных осколков расцвёл в воздухе, накрывая площадь. Бежать было некуда — я пригнулся, подставив спину, ощущая, как несколько кристаллов впиваются в кожу с болезненным холодом. Здоровье дёрнулось и упало до восьмидесяти шести процентов.

«Серьёзно?» — мысленно фыркнул я. Не смертельно, но неприятно.

Атаки были красивыми, эффектными. Прямо как у босса.

Волк, видя, что заклинания не положили меня на месте, с рычанием, наконец-то похожим на звериное, рванул вперёд. Он был быстр, не в пример топорным оркам. Но его прыжок был прямолинеен, рассчитан на то, чтобы придавить массой и вцепиться в горло.

Классика. Я не стал отскакивать. Вместо этого я сделал короткий шаг навстречу, входя под траекторию его полёта, и вложил весь вес тела в удар кинжалом вверх, под основание челюсти, где шерсть была короче, а кожа, вероятно, тоньше.

Лезвие вошло глубоко, встретив на выходе из верхней части черепа твёрдое сопротивление. Лёд в его пасти захрустел и погас. Мы рухнули вместе, он сверху, но я успел выдернуть клинок и откатиться из-под тяжёлого, бьющегося в конвульсиях тела.

Он умер быстро. Без эффектных фраз, без превращения в светящуюся пыль.

Просто лёг, и синие глаза потухли. И снова — тишина. Я отряхнулся, вытащил из-под кожи пару мелких ледяных осколков, которые уже таяли.

Здоровье медленно поползло обратно к восьмидесяти семи процентам. И тут я, наконец, обратил внимание на то, что подсознательно отмечал краем зрения всё это время. Тот самый, почти забытый за непривычной реальностью, ползунок опыта. Он был. Бледный, едва заметный, висящий в углу моего внутреннего взора, там, где и раньше. И он сдвинулся. Совсем чуть-чуть, может, на миллиметр. Но факт был налицо: за убийство волка я получил опыт.

Это было одновременно обнадёживающе и безумно. Обнадёживающе, потому что означало, что правила игры, хоть и сильно видоизменённые, всё же существовали. Значит, это было что-то типа Разлома. Механика прогресса, пусть и в урезанном, примитивном виде, работала.

Безумно — потому что какой, к чёрту, Разлом совмещает в себе примитивных немых орков с топорами и магического элементального волка?

Обычно в одном подземелье, если уж на то пошло, прослеживалась логика: или орда нежити, или логово зверей, или лабиринт, населённый гоблинами. Здесь же была какая-то солянка, сборная солянка из обрезков разных вселенных, лишённая всякого смысла и связности.

Орки, которые вели себя как запрограммированные болванчики, и волк, явно обладающий зачатками магии стихий. Что дальше? Гоблин на механическом пауке? Дракон, вооружённый плазменной пушкой?

«Забавно, — беззвучно усмехнулся я, вытирая клинок о чистый участок волчьей шерсти. — Попал не просто в жопу, а в жопу к сценаристу-шизофренику. Или к очень ленивому демиургу».

Я оглядел тушу. Ни лута, ни внутренностей, из которых можно было бы вынуть магический кристалл. Только тело, которое, я был почти уверен, тоже не собиралось исчезать.

Значит, опыт — единственная валюта в этом забытом богом месте. И его давали совсем немного. Чтобы заполучить уровень при такой скорости, нужно было перебить, наверное, целую армию этих орков и с десяток таких волков. Перспектива так себе, особенно учитывая, что цели для этого уровня у меня не было. Ни навыков для разблокировки, ни статов для повышения. Просто пустой, бессмысленный прогресс-бар.

С другой стороны, сам факт его наличия давал слабую надежду. Если есть опыт, значит, в теории, может быть и рост.

Может быть, когда-нибудь, если процент «Картограммы» дойдёт до ста, или если я убью достаточно существ, произойдёт что-то? Типа — вернусь домой?

Я тронулся с места, оставив белого волка замерзать в его же собственном инее, и снова погрузился в однообразие чёрного леса, теперь уже с новой целью: найти следующую красную точку и проверить, насколько ещё подвинется этот бледный насмешливый ползунок.

Ещё через пару часов бесцельного блуждания, когда процент «Картограммы» дополз до 2,3, а однообразие чёрных стволов начало всерьёз угрожать психическому здоровью, я решил, что хватит это терпеть. Если этот мир упорно не хотел предоставлять информацию, её нужно было вытащить насильно. Или хотя бы попробовать.

Я остановился на относительно чистой поляне, мысленно нащупал знакомое, но давно не использовавшееся существо. Сосредоточился и мысленно произнёс:

«Выползай, белобрысый, дело есть».

В полутора метрах от меня воздух задрожал, и из него, будто отряхиваясь от невидимой паутины, материализовалась высокая изящная фигура. Аранис. Мой личный эльф-утырок, вестник и, по его же собственным заверениям, «хранитель мудрости забытых эпох».

Он был одет в белоснежные одежды, которые здесь, среди всеобщей черноты и уныния, выглядели вызывающе чисто и не к месту. Его длинные серебряные волосы были убраны в сложный узел, а на лице застыло выражение глубокой, почти трагической укоризны.

— Опять, — произнёс он, и его бархатный голос прозвучал так, словно он констатировал факт вселенской катастрофы. — Ты вторгаешься в поток моих размышлений, чтобы выдернуть меня в… это. — Он медленно, с отвращением дворника, обнаружившего на идеальном асфальте непонятное пятно, обвёл взглядом поляну, чёрные деревья и фиолетовый мох. Его тонкий нос сморщился. — Где, позволь спросить, на сей раз? И пахнет здесь… пустотой. Это оскорбительно для обоняния.

— Рад видеть тебя тоже, — процедил я, чувствуя, как привычная раздражённая ухмылка сама тянется к губам. — Местные достопримечательности: вон там, за поворотом, лежит волк размером с хату. Белый, магический. И ещё с десяток орков в разных направлениях.

Аранис не удостоил мой репортаж вниманием. Он сделал несколько шагов, присел, коснулся пальцами мха, потом поднял голову к небу, которого не было видно за кронами. Его глаза цвета старого серебра сузились. Он провёл рукой по воздуху, и на мгновение кончики его пальцев очертили слабую светящуюся траекторию.

— Мы не в Разломе, — заявил он, наконец, и в его голосе впервые прозвучала не просто брезгливость, а нечто похожее на озадаченность. — Эфир здесь… мёртвый. Или спящий. Он не резонирует, не откликается. Он просто есть. Статичный фон. Я такого не видел.

— Вот и отлично, — сказал я. — Значит, ты не знаешь, где мы. А я-то надеялся на твою бесполезную энциклопедическую мудрость.

— Моя мудрость, — парировал Аранис, вставая и с достоинством отряхивая несуществующую пыль с рукава, — не предназначена для навигации в патологических аномалиях. Это место… оно нелогично. Оно собрано из обрывков. Чувствуется след насильственного смешения, но без творческого начала. Как если бы ребёнок, не понимающий функций органов, слепил тело из случайных частей разных животных.

— По части тел из разных животных — ты попал в точку. Орки с топорами и ледяной волк-переросток. Что скажешь?

— Ничего, — холодно ответил эльф. — Это не имеет смысла. Значит, у создателя этого места либо не было цели, либо цель лежит за гранью нашего понимания. Мне это не нравится. Здесь нет гармонии. Нет истории, записанной в камне и энергии. Есть только… нагромождение.

Я решил копнуть в другом направлении. Раз уж он здесь и всё равно недоволен, можно было задать вопросы, на которые он обычно отмалчивался.

— Ладно. Тогда, может, вспомнишь свою историю? — спросил я, делая вид, что внимательно изучаю свои ногти. — Я как-то провалился в проклятье Белого Разлома. Там, знаешь, местные шептались о тюрьме. Мол, оттуда в мой мир выползали твари из Белого Разлома. Ну, как ты. Интересная тема, да? Не попадалось тебе в твоих бесконечных блужданиях по потокам эфира что-нибудь подобное? Может, сам сидел?

Аранис замолчал. Его лицо стало совершенно непроницаемым. Он смотрел куда-то в пространство за моим плечом, и его взгляд был настолько отстранённым, что я почти физически почувствовал, как между нами вырастает ледяная стена.

— Тюрьма, — повторил он без интонации, растягивая слово. — Примитивное понятие для ограниченных умов, привыкших мыслить в категориях стен и решёток. Существуют иные формы изоляции. Забвение, например. Или вечное повторение одного и того же незначимого момента. Или… помещение в реальность, лишённую смысла и связей, где само время течёт иначе. — Он перевёл на меня свой ледяной взгляд. — Но это всё философские абстракции. Не имеющие отношения к моему прошлому. Я не был заключённым. У меня не было причин для этого.

Он говорил это слишком гладко, слишком отрепетированно. И эта маленькая пауза перед фразой «не имеющие отношения к моему прошлому» была красноречивее любой исповеди.

— А как ты попал в мой мир, когда я тебя убил?

— Открыл разлом в своём мире, — холодно заявил он. — Мы разные, мы отличаемся по всем параметрам, но разломы в моём мире тоже есть.

— А где твой мир?

— Не твоё дело, — резко парировал он. — Не твоего ума уж тем более.

— В общем, моё дело или нет, но ты здесь. И пока я не разберусь с этим местом, ты будешь моим компаньоном. Без вариантов.

Аранис выдохнул так, словно его оскорбили самым фундаментальным образом.

— Я не «компаньон». И я не намерен бродить с вами по этой… патологической пустоте. Возвращайте меня обратно.

— Хрен, — коротко ответил я, сделав шаг в сторону. — Ты здесь потому, что я вызвал. Будешь рядом, а потом, может быть, отпущу. Когда мне станет скучно. А пока — марш за мной. И можешь продолжать кривить губы.

Эльф молчал минуту, явно оценивая степень своего бессилия. Затем, с выражением глубоко несчастного существа, приговорённого к каторге, он сделал несколько шагов, стараясь держаться на расстоянии, как будто я был источником заразы.

Его брезгливые комментарии о «грубой энергетике места» и «деградации эфирной структуры» я игнорировал, сосредоточившись на «Картограмме». Она упрямо ползла:

2,4%… 2,5%…

Когда цифра достигла 2,6%, всё резко изменилось.

Сначала в углу зрения вспыхнула не одна, а целая россыпь красных точек: сгусток, хаотичное скопление меток. А затем сквозь привычную гнетущую тишину прорезался звук. Отборный, крепкий, многоэтажный русский мат, перемежаемый диким, почти нечеловеческим воем отчаяния и ярости.

Я остановился. Аранис, забыв о своей надменности, напрягся, его серебряные глаза мгновенно стали острыми и внимательными.

— Это… не местное существо, — произнёс он тихо, снова проводя рукой по воздуху. — Эфирный след… грубый, яркий, эмоционально заряженный. Исключительно человеческий. И рядом с ним — что-то другое. Хаотичное, агрессивное, но тоже не природное для этой пустоты. Они вклинились здесь, как гвозди в мягкое дерево.

Матерная тирада внезапно оборвалась, перейдя в сдавленное:

— Отстань, тварь! А, сука…

Затем — звук ударов, металлический лязг и тот самый вой, теперь уже явно исходящий от чего-то большого и физического.

— Интересно, — сказал я, чувствуя, как усталость и раздражение моментально сменяются холодным сосредоточенным любопытством. Новые красные точки не просто стояли — они двигались, сталкивались, разделялись. Там была драка. И в ней участвовал ещё один человек.

Аранис, вопреки ожиданиям, смотрел в сторону звуков, и в его позе читалась не брезгливость, а аналитический интерес.

— След охотника, как у тебя.

— Тогда давайте посмотрим, — я уже бежал, ориентируясь по сгустку точек и продолжающимся звукам битвы.

Эльф последовал за мной без видимого удовольствия, но со странной готовностью. Его белые одежды мелькали между чёрных деревьев, как призрак.

Мы вышли к краю небольшого обрыва. Внизу, в котловане, покрытом тем же фиолетовым мхом, разворачивалось настоящее побоище.

Человек — коренастый, в потёртой, но явно неместной одежде, с коротким, похожим на тесак мечом в руках — отбивался от трёх… существ. Они были похожи на тех орков, но не совсем. Крупнее, с более выраженной мускулатурой, и в их движениях было не топорное упрямство, а свирепая скоординированная агрессия. Их кожа была тёмно-серой, почти каменной, а глаза горели жёлтым умным огнём. Это не болванчики. Это были воины.

И один из них, самый большой, явно руководил действиями, отдавая короткие хриплые команды на языке, похожем на ломаный гроул. Человек, отбиваясь, продолжал материться, но его движения были профессиональными: увороты, блоки, точные, экономичные удары. Он был в своей тарелке. Но против трёх — и явно уставший — он проигрывал.

— Орки-воины, — констатировал Аранис, стоя рядом. — Эволюционировавший социальный вид.

Внизу один из орков, воспользовавшись моментом, рубящим ударом сбил меч человека в сторону. Тесак, звякнув, отлетел в мох. Человек, не потеряв темпа, рванулся в сторону, но второй орк уже заходил на него сбоку, а третий, командир, готовил мощный удар двуручным топором.

Ситуация становилась фатальной. Я взвесил варианты. Красные точки. Конфликт. Новый элемент. И возможность получить информацию.

— Ладно, — сказал я, вынимая кинжал. — Пора вмешаться.

Я уже готов был спрыгнуть вниз, выбирая цель для первого удара, как человек в котловане, уворачиваясь от топора командира, резко развернулся лицом в нашу сторону.

Его взгляд на долю секунды скользнул по обрыву. И в этот миг грязь, пот и ярость словно испарились с его лица, обнажив знакомые грубоватые черты. Квадратная челюсть, шрам через бровь, коротко остриженные волосы.

Витя Воронцов. Человек, которого я лично убил больше месяца назад после того, как он, одурманенный своей системой, вызывал Белые Разломы.

Я чувствовал, как холодная волна прошла по спине.

Труп не может материться и отбиваться от орков в параллельной реальности. Не может.

Он тоже меня узнал. Его глаза, широко распахнутые, на секунду потеряли фокус, отражая чистейшее немое недоумение.

«Ты?» — словно прочёл я по его губам.

Этого мгновения хватило. Топор командира, описывая дугу, врезался ему в плечо. Раздался глухой мокрый звук, и Витя с подавленным стоном рухнул на колени, хватаясь за рану. Кровь хлынула между его пальцев.

Инстинкт сработал раньше сознания.

Я спрыгнул в котлован, приземлившись на мягкий мох в нескольких шагах от орка-командира. Тот, почуяв новую угрозу, развернулся ко мне, издав низкое рычание. Его жёлтые глаза оценивающе скользнули по мне, затем по Аранису, который остался наверху, наблюдая с ледяным, бесстрастным интересом.

— Белобрысый, прикроешь сверху! — бросил я, не оборачиваясь.

Эльф ничего не ответил, но краем глаза я заметил, как его пальцы сложились в странную витиеватую фигуру.

Я не стал фехтовать. Вместо этого я рванулся вперёд — не на орка, а мимо него, к тому, кто сбил Воронцову тесак. Мой кинжал вошёл под челюсть второго воина с тихим хрустом. Существо захрипело, рухнув, заваливаясь на своего собрата.

Командир, разъярённый, взмахнул топором. В этот момент с обрыва, будто белая молния, ударил тонкий сноп серебристого света. Эльф швырнул что-то по типу кинжала.

Хм, странно, я не видел у него в вооружении ничего, кроме клинка.

В общем, орк взревел от боли и неожиданности, топор упал на землю вместе с отрубленной рукой. Мне хватило секунды, чтобы, выдернув кинжал из первого трупа, броситься на него. Клинок вошёл до рукояти. Тёплая тёмная кровь обожгла руку.

В котловане воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием и тихим прерывистым стоном Воронцова. Я поднялся, отряхиваясь. Аранис медленно спустился по склону, его лицо выражало теперь не брезгливость, а холодное любопытство.

— Ты знаешь это существо, — заявил он, глядя на Воронцова. Это не было вопросом.

— Знаю, — хрипло ответил я, подходя к Вите.

Он сидел молча, его лицо было белым как мел, но глаза, полные боли и невероятной злобы, сверлили меня.

— Он мёртв, — пробурчал я эльфу. — Должен был быть мёртв.

— Очевидно, смерть — понятие относительное, — философски заметил Аранис, рассматривая рану. — Сквозное рассечение плечевой мышцы и, вероятно, ключицы. Он истечёт кровью в течение двадцати минут. Меньше, если продолжит напрягаться.

— Помоги ему, — приказал я, чувствуя, как внутри всё замерло и похолодело.

Вопросов было больше, чем ответов, и Воронцов был ключом. Единственным ключом.

— Я не лекарь, — парировал эльф, но в его тоне послышалась странная нота.

Нежелание, но и… интерес. К ситуации. К нарушению естественного порядка. Он присел рядом с Воронцовым, его тонкие пальцы коснулись окровавленной ткани.

— Используй свой навык, — велел я.

— Не могу, — отпрянув от Воронцова, заявил Аранис. — Навык можно использовать только на вас, господин.

Я посмотрел на Араниса с тем же выражением, с каким смотрят на очень красивый, но абсолютно бестолковый инструмент.

— Бесполезный ты кусок эльфийской работы, — процедил я, срывая с себя пояс и начиная стягивать куртку, чтобы сделать жгут. — Мог бы и сообразить, что, если я ему помогу, он мне всё расскажет. А расскажет он мне — узнаешь и ты. Эволюция, социальность…

В этот момент Воронцов, который до этого только хрипел, заговорил. Его голос был хриплым от боли, но слова вылетали чётко, пробиваясь сквозь стиснутые зуба.

— Ты… — он кашлянул, и на губах выступила розовая пена. — Ты же тоже сдох. Да? И оказался… в этой… х…

Я туго затянул импровизированный жгут выше страшной раны, и Витя взвыл, но не от боли, а от ярости.

— И врагу не пожелаешь… — он захрипел, впиваясь в меня взглядом, полным такой первобытной ненависти, что даже орки показались бы милыми ручными хомячками. — Встретиться с тобой, ублюдок. Опять ты. Опять!

— Рад взаимности, — отрезал я, проверяя жгут. Кровотечение, кажется, замедлилось. — Значит, помнишь. И то, что было, и то, что я тебя отправил к праотцам. Отлично. Значит, поговорим.

— О чём, сволочь? — Воронцов попытался дёрнуться, но его тело уже слабело. — О том, как ты меня… убил? Или о том, что тут… орки говорящие? Я месяц по этой дыре шляюсь, думал, уже всё видел… а тут ты. Верхушка айсберга из дерьма.

— Итак, — я проигнорировал его слова. — Ты — мёртв. Это стопроцентная информация. Твои брат и сестра — тоже. Вопрос номер один — система при тебе?

— Чё⁈ — его лицо покраснело, н сжал кулаки и как мне показалось — был готов прыгнуть на меня. — Чё ты сказал?

— Система, — повторил я, пристально глядя на него.

Его лицо, искажённое болью и злобой, было красноречивее любых слов. Ненависть в его глазах была старой, проверенной, словно он копил её все эти недели, проведённые в этом месте.

— Ты пришёл сюда с системой? Был у тебя интерфейс? Навыки? Что-нибудь?

— Там, было, — прошипел он, закашлявшись. — Всё было. Пока я не очнулся здесь. На спине, в этой же лиловой хрени. Голова раскалывалась, будто по ней проехал асфальтоукладчик. А в глазах — тишина. Ни окон, ни цифр, ни этого… голоса. Пусто. Как будто я провод, и меня не выдернули из розетки, а обрезали сам кабель.

«Хм, голоса? У него был голос? Наверное — это хреново, когда система с тобой говорит. Хотя, — я выдохнул. — Игнатий Сергеевич вроде как общается со своей системой. Может по такому же принципу? У него, и у Воронцовых она просто другая?»

Он замолчал, переводя дух. Взгляд его потерял фокус, уносясь куда-то в прошлое.

— Первые дни думал, что это наказание. Ад, так сказать, индивидуальный. Потом понял — хрен там. Просто другое место. Только вот правила тут… другие. И местные жители — не товарищи.

— Подробнее, — я присел на корточки, мысленно велев эльфу — сторожить нас.

— Подробнее, — передразнил Виктор. — Сначала эти, мелкие, злые, в лохмотьях — как гоблины из дешёвого сериала америкосов. Потом волки, но не волки — глаза светятся, шкура от удара клинка звенит, как боссы из разломов. Видел и каменных големов, бродящих у подножия чёрных скал. А ещё… — он запнулся, и в его взгляде мелькнуло что-то, кроме ненависти. Осторожность. — Других. Людей. Охотников, как я. Как ты. Мельком, вдалеке. Никто близко не подходит. Все держатся поодиночке, словно чумы боятся. Или знают что-то, чего я не понимаю.

«Интересно, — я продолжал думать, параллельно анализируя его слова. — Чёрные скалы, до этого, была поляна, значит это место не однообразно. Что-то типа чужого, дикого мира? Хотя… он сказал про других людей. И что это тогда? Где я? И как тут оказался?»

Вызвал на миг интерфейс системы и мельком взглянул на задание по «вассалам». Оно было ещё активно. Надо было это сделать чуть раньше, чтобы ответить себе на главный вопрос: Юля жива. Пока ещё жива. И если она здесь, что ж, надо найти.

— А система не вернулась? Ни намёка? — спросил я, наблюдая за каждым его мускульным подёргиванием.

— Ни хрена, — Воронцов горько усмехнулся, и это движение заставило его скривиться от боли. — Только свои старые навыки, заученные до автоматизма. Да вот этот тесак, что с собой принёс. Больше ничего. Чувствую иногда… эхо. Будто на том конце провода кто-то есть, но линия мертва. А ты что, со своей системой? — Его взгляд стал пристальным, изучающим, будто он пытался разглядеть в моих глазах отблеск интерфейса.

— Работает, — коротко кивнул я, не вдаваясь в подробности о «Картограмме» и двух с половиной процентах. — Но здесь она… глючит. Не могу до конца восстановиться, почему-то. Есть ряд ограничений, но вот этот лоб, — махнул на эльфа, — Призвался без проблем. Да и системный магазин работает. Так что…

— Системный магазин? — искренне удивился тот, и его глаза расширились, словно я рассказал про волшебный родник в центре этой лиловой пустыни. — У меня был только базовый интерфейс, задания, навыки… Магазина не было. Может, потому что я был новичком? Или система другая… уровень…

— И⁈

— Скажи, пожалуйста… Войнов…

— Громов, — поправил его я. — Я не Владимир Войнов, а Александр Громов.

Тот меня, казалось, даже и не слышал.

— Еда… у тебя можно в магазине купить еду⁈

Хм…

Я вызвал интерфейс, пролистал вниз, за пределы разделов с оружием, модулями и материалами. И там, в самом низу, почти незаметно, была скромная категория «Потребности».

Открыл. Список был короткий и утилитарный: «Миска горячего супа (говяжий) — 1 кредит», «Кувшин чистой воды — 1 кредит», «Фруктовый сок (смесь) — 1 кредит», «Хлебная лепешка — 1 кредит». Никаких описаний, никаких бонусов. Просто еда.

Я никогда не заглядывал туда, потому что в разломах охотники, обычно, питались своими пайками, а «еда» из мобов была отравленной или просто биомассой, непригодной для человека. Это я познал ещё в своём прошлом мире.

— Охренеть, — выдохнул я сам себе. — Реально есть.

Виктор наблюдал, затаив дыхание. Его ненависть и агрессия мгновенно испарились, сменившись животным, почти детским ожиданием. Он даже приподнялся, опираясь на локоть, и его руки дрожали.

— Слушай… — его голос стал тихим, срывающимся. — Я последний раз… жрал три дня назад. Мясо того волка, что ты видел. Не знаю, как здесь, но оно было… нормальным. Не отравился. Но оно было жестким, пахло грязью, и я чуть не сдох, пока добывал его. Здесь нет ничего. Ни растений, ни плодов. Только эти скалы, эта лиловая дымка и монстры. Продуктовых магазинов… ты понял. Если добыл — то и съел. А если не добыл…

Он замолчал, и его взгляд опустился. Гордый, злой Виктор Воронцов, который готов был прыгнуть на меня с кулаками, теперь выглядел как изможденный побитый пёс, умоляющий о куске.

Я удивился, конечно. Не только от его состояния, но и от самого факта. Это место было не просто другим «разломом». Здесь действовали другие правила. Биология другая. Монстры… были частью экосистемы? Их можно было есть?

Да и вообще, разлом ли это?

— Чё тут думать, — сказал я грубо, скрывая странный приступ щемящей жалости.

Я выбрал две миски супа, два кувшина воды и один кувшин сока. Пять кредитов. Система списала, и в моём инвентаре, возникли пять простых предметов: две глубокие миски с парящим густым супом, два простых кувшина и один с узором.

Я взял одну миску и кувшин воды, вызвал, так сказать, они материализовались в руке и протянул их Виктору. Он схватил их так быстро, что я отдернул руки, опасаясь, что он и миску съест. Но он просто прижал миску к груди, вдыхая запах настоящей, человеческой еды.

Его глаза затуманились. Он не сказал «спасибо». Он просто начал есть, жадно, крупными глотками, не обращая внимания на температуру, на меня, на эльфа, который стоял в стороне и наблюдал с непроницаемым выражением.

Я взял свою миску и сок. Суп был простым, говяжий, с картошкой и луком. Самый обычный. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по измученному телу. Сок был сладким, кисловатым, похожим на смесь яблока и апельсина. Настоящий.

Ну и…

Моё здоровье восстановилось до 91%. Охренеть. Реген едой!

Виктор опустошил свою миску до последней капли, выпил всю воду, а затем уставился на кувшин сока рядом с моими ногами. Я молча протянул ему его. Он взял, выпил половину залпом, потом остановился, будто вспомнил что-то. Его лицо, еще красное от боли и злости, теперь стало более человеческим. Он выдохнул.

Аранис, всё это время, молча наблюдавший с видом учёного, рассматривающего дерущихся насекомых, вдруг сделал лёгкое движение рукой.

— Его жизненная сила восстанавливается после твоей еды, — констатировал он бесстрастно. — Еда ускоряет процесс. Ты получил ответы. Он знает не больше твоего. Предлагаю оставить его и двигаться дальше. Эти существа, — он кивнул на трупы орков, — могли быть не одни.

— Помолчи, а, — буркнул я, но мысль эльфа была верна.

Воронцов реально восстанавливался прямо на глазах, его лицо приобретало живой оттенок. Однако просто так оставлять его я не собирался. Он был куском пазла, выпавшим из другой игры. И таким куском не разбрасываются.

— Слушай, Витя, — я наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза. — Ты сказал — видел других. Они выглядели… как обычно?

Он медленно перевёл на меня взгляд.

— Выглядели… как люди. Измотанные, грязные. Один, помню, в доспехах, похожих на рыцарские, типа тех пафосных утырков из богатых семей. Другой — в камуфляже, с автоматом. Все они смотрели… пусто. Будто выжжено внутри. Ни злобы, ни страха. Пустота. Меня это напугало больше, чем волки.

Его веки дрогнули, он с трудом удерживал сознание.

— А потом… я увидел свет. Далеко, на горизонте. Как вспышку. Не белую, которую давали мои разломы, а… золотистую. Тёплую. Побежал на него. Думал, выход. А прибежал — тут эти трое уже ждали. И понеслась…

Золотистый свет. Это было новое. Ничего подобного «Картограмма» не фиксировала, или я просто не находился достаточно близко.

— Золотой свет, — повторил я. — Других людей с пустыми глазами. И никаких признаков системы. А своих… брата, сестру… после того, как всё случилось, не видел? Сразу, когда очнулся тут или позже?

Виктор замер, миска в его руках дрогнула. Он смотрел куда-то поверх моей головы, в лиловую мглу, и его лицо постепенно окаменело.

— Нет, — хрипло ответил он. — Ни разу. Очнулся один. Всегда был один. Там, в том хаосе, когда ты… — Он сглотнул, судорожно, и его взгляд наконец упал на меня. В нём не было уже прежней ярости, только усталая пустота и горькое понимание. — Ты убил их, да? После того, как я… ушёл. Система появилась и у них?

Я молча кивнул, один раз, коротко и чётко. Лгать сейчас было бы глупо и жестоко. Он и так всё знал.

— Пришлось, — добавил я тихо, но твёрдо. — Иначе они бы доставили много проблем. Твой дар перешел сначала к брату, а после его смерти к сестре.

Он закрыл глаза, долго вздыхал. Казалось, с этим выдохом из него уходило последнее призрачное тепло, последняя связь с тем миром. Когда он снова открыл их, в глубине зрачков осталась лишь холодная, отстранённая решимость выживающего зверя.

— Значит, они могут быть здесь, как и я. Хрен его знает, как эта штука работает. — он откашлялся. — Я знаю только, что сам я точно был мёртв. Чувствовал, как всё гаснет, как рвётся последняя нить. А потом — этот лиловый ад. Значит, смерть — не конец. По крайней мере, для таких, как мы. Для системных.

Я задумался, разминая онемевшую ногу. Его слова ложились на уже готовые подозрения. Я был уверен в одном — я не умирал. Я провалился в это место с критическим запасом здоровья, в состоянии на грани, но не за ней.

Значит, попасть сюда можно и живым. Но Виктор был именно мёртв.

— Есть теория, — начал я медленно, собирая мысли вслух. — Это место… оно как кунсткамера для таких, как мы. Сборник отходов системы. Одних сбрасывает сюда после смерти, чтобы переработать или просто изолировать. Других, вроде меня, затягивает по ошибке, как мусор в сливную воронку. Свалка.

Воронцов слушал, не перебивая. Даже Аранис, обычно бесстрастный, слегка наклонил голову, словно ловя каждое слово.

— Золотой свет, который ты видел, — продолжил я. — Это может быть всё, что угодно. Выход. Ловушка. Источник. Центр этой… свалки. Если другие люди шли на него, значит, он либо манит, либо сулит что-то. Еду. Безопасность. Ответы.

Я встал, отряхиваясь:

— В любом случае, сидеть здесь бессмысленно. Эти трое, — я пнул ботинком труп орка, — явно не высший пилотаж местной фауны. Скоро придут другие. Или начнётся что-то похуже.

— Куда тогда? — спросил Виктор. Его голос был уже твёрже. Еда и вода сделали своё дело, вернув ему часть сил и, что важнее, способность мыслить.

— К свету, — просто сказал я. — Раз уж ты его видел, значит, направление есть. Ты в состоянии идти?

Он попытался встать, опёрся на стену, лицо исказилось от боли, но он удержался на ногах. Его рука инстинктивно потянулась к тесаку, валявшемуся рядом.

— Дам тебе пару часов на восстановление, — решил я, вызвав из магазина ещё одну лепёшку и протягивая ему. — Потом двинемся. А пока — рассказывай всё, что видел за эти недели. Каждый камень, каждую тварь, каждую странность. Даже самую мелкую. Всё может быть важно.

Пока Виктор, уже менее жадно, ел лепёшку и, запивая водой, начинал свой монотонный, прерываемый кашлем рассказ о лиловых дюнах, чёрных скалах, воющих по ночам ветрах и странных, будто вырезанных из обсидиана, руинах, я снова погрузился в интерфейс.

Задание «Вассалы» всё ещё висело в списке, не серым, а активным. Значит, Юля жива. Где-то здесь. Возможно, также потеряна и напугана.

Она должна была выжить. Я посмотрел на Виктора. Он был врагом. Убийцей. Но здесь, в этом лиловом аду, все прежние ярлыки теряли смысл. Он был куском пазла, свидетельством, ресурсом. И, возможно, временным союзником.

Пока наши цели совпадали — найти выход, понять правила этого места, выжить — он мог быть полезен. А там… там видно будет.

— Ладно, — прервал я его рассказ о каменных големах. — Пока хватит. Отдыхай. Я проверю периметр.

Я кивнул Аранису, и эльф бесшумно растворился в тени, чтобы занять позицию на возвышении. Сам же я отошёл к краю расщелины, всматриваясь в бесконечную, мерцающую лиловую даль. Где-то там был золотой свет. Где-то там могли быть другие. И где-то там была Юля. Осталось только дойти.

Игнатий Сергеевич. Охотник:???

Кабинет в Садковой башне Новгородского Кремля был погружён в тягостную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем маятниковых часов. Игнатий Сергеевич откинулся в кресле, его пальцы медленно перебирали невидимые нити навыка, который видел только он.

Доклад Дмитрия Крога «пестрил» разными нитями вероятности: обрушение особняка, отсутствие тел, ощутимая пустота там, где ещё два дня назад кипела война.

Эстонец Валлек стоял у окна, наблюдая, как серое небо давит из себя снег.

— Война закончилась, — наконец произнёс Игнатий, и его голос прозвучал не как констатация, а как вопрос к самому себе. — Но её окончание напоминает… не то, что мы привыкли видеть. Барановы уничтожены. Весь род — вычеркнут. Однако исчезновение Саши и Юли… не дают поставить на этом точку. Громов и Баранова Юля, как я считаю — ещё живы.

Он провёл ладонью по полированной поверхности стола, будто стирая пыль с карты невидимых владений. Вероятности расходились веером, но несколько нитей оставались упрямо прочными, почти осязаемыми.

— Война закончилась, — повторил он, на этот раз обращаясь к Валлеку и Крогу. — Где Громов?

Дмитрий Крог, ёжась под этим вопросительным взглядом, развёл руками.

— Технически, Игнатий Сергеевич, мы прочесали всё. Завалы, подземные ходы, которые удалось найти. Ни тел, ни следов организованного отхода. Только… пустота.

Валлек оторвался от окна и сделал несколько шагов по комнате, его молчание было напряжённым, мыслящим.

— Может, была и третья сторона? Тот, кто обладает авторитетом, чтобы ставить такие условия и гарантировать такое… исчезновение?

Игнатий Сергеевич медленно встал. Он подошёл к одной из полок, где среди исторических справочников и технических отчётов стояли несколько старых, толстых папок с рукописными пометками на корешках.

— Дмитрий, выйдете пожалуйста.

Дмитрий Крог замер на мгновение, его лицо выразило столь красноречивую смесь недоумения и «лёгкого ахера», что даже маятник часов, казалось, сбился с ритма. Но дисциплина, сработала быстрее мысли.

Он лишь кивнул, резко, почти по-военному, и вышел, притворив за собой тяжёлую дверь с мягким, но окончательным щелчком. В кабинете воцарилась новая тишина — уже не тягостная, а сосредоточенная.

— Третья сторона, — произнёс Игнатий Сергеевич, возвращаясь к столу, но не садясь. Он смотрел на эстонца, вживляя в тот взгляд всю тяжесть неозвученных подозрений. — Крог, выполняя свой долг информирования, доложил об инциденте в его особняке очень серьёзным людям. Мы перехватили его донесение, но… пропустили дальше. Так было надо. В том донесении он чётко указал: Александр Громов ликвидировал своего дядю, Савелия Громова. Не в пылу боя. Убил, после чего убрал следы с противоестественной, пугающей тщательностью.

Валлек медленно покачал головой, его скуластое лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плавала тень несогласия.

— Слишком прямолинейно, Игнатий. Эти «серьёзные люди»… если бы они вмешались, мы бы уже обсуждали не исчезновение, а официальные похороны с оркестром и последующим закрытием всего нашего направления. Громов для «Ладоги» — уникальный ресурс. Да, нестабильный. Да, почти неуправляемый. Но ключевое слово — «почти». Высшее начальство это понимает. Они не стали бы его просто изымать, создавая такой шум. Нет. Там, в особняке, произошло что-то иное. Что-то, что вынудило или позволило Громову и Барановой… выпасть из всех вероятностей. Не изъяться, а именно выпасть.

Игнатий Сергеевич хмыкнул, сел в кресло и откинул голову на высокую спинку, уставившись в потолочный светильник.

— И что ты предлагаешь? Рыться в завалах с лупой? Мы это уже прошли. Крог прочесал всё, что можно. Там чисто. Слишком чисто.

— Нематериальные завалы, — тихо, но чётко возразил Валлек. Он снова подошёл к окну, будто ища в падающем снеге подтверждение своим словам. — Энергетические. Остаточные следы системного вмешательства. Если Громов действовал на пределе, если он рвал что-то действительно масштабное, след должен был остаться. Не для наших приборов. Но для того, кто видит иначе.

В кабинете повисла пауза, настолько плотная, что тиканье часов стало похоже на удары молотка.

— Чёрная Сова, — без эмоций констатировал Игнатий.

Ему резко не понравилось это звучание. Сама мысль о привлечении этого… специфического актива из таллиннского резерва вызывала у него почти физическое отторжение. Её методы были не просто не академичны — они бросали вызов самой логике мироустройства, в которое Игнатий предпочитал верить.

— Она найдёт ответы там, где мы видим только пустоту, — не оборачиваясь, сказал Валлек. — Она посмотрит на то, что осталось от поля событий. Не на кирпичи и кровь, а на шрам в самой ткани происшедшего. Это даст нам понимание. Было ли это внешним изъятием, внутренним срывом или… переходом.

— Понимание, — с горечью повторил Игнатий. — Её «понимание» обычно порождает втрое больше вопросов, чем было, и требует отмыть руки с хлоркой после отчёта. Она видит слишком много. Иногда — то, что видеть не нужно никому.

— А альтернатива? — наконец обернулся Валлек. В его голосе не было вызова, только холодная констатация. — Мы можем продолжать гадать, рассылая агентов на всероссийский квест по поиску призраков. Или ждать, когда Громов объявится сам, возможно, уже с новыми хозяевами или с такими изменениями, что мы не сможем с ним работать. Сове нужно лишь место и разрешение взглянуть. Она не будет вмешиваться. Только диагностика.

Игнатий Сергеевич долго молчал. Он снова перебирал в уме нити, но те, что касались Чёрной Совы, были всегда тёмными, скользкими и неприятно тёплыми на воображаемом ощупь. Однако нить с Громовым и Барановой была вовсе не тонкой — она была оборвана, и этот обрыв резал ладонь, грозя потерей контроля над всей тканью.

Рискнуть или смириться с пустотой? Пустота в их деле была хуже любой, даже самой чудовищной конкретики. А Ладога-1 не ждала. Осталось чуть больше двух недель, до Высшего Разлома. И Громов нужен был ему.

— Ладно, — выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция перед неизбежным. — Звони в Таллин. Договаривайся о её выезде на место. Но только на осмотр. Никаких… самостоятельных действий. И чтобы её отчёт шёл исключительно через тебя. Я не хочу, чтобы эти визионерские бредни разошлись по всем инстанциям. Крогу и другим — ни слова. Говорим, что привлекаем узкопрофильного специалиста по нестандартным материальным следам. Понятно?

— Понятно, — кивнул Валлек, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть облегчением.

Он уже доставал телефон, когда Игнатий добавил, глядя ему прямо в спину:

— И помни, если после её визита у нас начнутся… ты сам прекрасно понимаешь, что — отвечать будешь ты. Лично. Своей, весьма рациональной, эстонской душой.

Валлек лишь слегка вздрогнул плечами, но не обернулся, уже набирая номер. А Игнатий Сергеевич снова откинулся в кресле, закрыв глаза. Часы тикали, отмеряя секунды до момента, когда в их чётко выверенную, пусть и кровавую, реальность должен был войти тот, кто видел мир как лабиринт из теней и светящихся нитей судьбы. Он почти пожалел, что выгнал Крога — теперь не с кем было разделить это тяжёлое, щемящее предчувствие.

Мы двигались вдоль гребня чёрной скалы, стараясь не вырисовываться на фоне лилового неба. Виктор шёл следом, уже твёрже, но каждый его шаг отдавался тихим стоном. Аранис то исчезал впереди, то появлялся ниоткуда, молча указывая направление.

— Впереди что-то есть, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. — Не монстры. Движется. Один.

Мы залегли за груду щебёнки. Вскоре в поле зрения действительно показалась фигура. Мужик в потрёпанном, но функциональном тактическом жилете, с карабином в руках. Шёл осторожно, озираясь.

Лицо загорелое, жёсткое. И самое главное — в его движениях не было той странной, вынужденной скованности, которая была у Воронцова и, наверное, у меня. Он выглядел… как дома.

— Стой! — крикнул я, поднимаясь во весь рост и наводя на него тесак. — Кто такой? Говори!

Он резко развернулся, карабин взлетел к плечу. Его глаза скользнули по мне, по Виктору, за моей спиной. Он что-то пробурчал себе под нос. Я не расслышал, но язык был однозначно не наш.

— Русский? Английский? — попробовал я снова.

В ответ — лишь короткая, отрывистая команда, явно недружелюбная.

Польский? Чешский? Хрен его знает. Но тон был универсален: «отвали».

Он начал отступать, не опуская оружия. И в этот момент из-за соседней скалы вышли ещё двое. Одеты схоже, такие же цельные, собранные, с карабинами. Все трое мгновенно сгруппировались.

— Твою мать! — выдохнул Виктор. — Охотники. Только не наши.

— Три на три, — процедил я. — Шансы есть. Аранис, по флангу…

Не успел я договорить. Сзади, откуда мы только что пришли, раздались ещё шаги. Быстрые, тяжёлые. Я обернулся. Ещё двое. Другие. Камуфляж другого покроя, лица другие. Один что-то крикнул первому, и по акценту я наконец опознал язык — немецкий. Идиллическая картина: три поляка перед нами, два немца сзади. Все с железом, все смотрят на нас как на дичь помельче, которая сама прыгнула в котёл.

Пятеро. Против нас троих, один из которых — полуживой инвалид. Легко.

Первый выстрел прогремел с немецкой стороны. Не по нам — предупредительный, над головой. Очевидно, предлагали сдаться. Видимо, для чего-то живьём. Аппетитная перспектива.

Виктор повалился рядом, бело-зелёный от боли. Аранис не стал прятаться. Он просто… растворился. И появился уже позади одного из поляков, и его длинный клинок беззвучно вошёл под лопатку в поисках сердца. Тихий, эффективный, эльфийский беспредел.

Началась свалка. Немцы открыли шквальный, магический огонь по нашему укрытию, поляки, ошалев от потери товарища, кинулись ко мне. Я выставил кинжал, чувствуя, как активировалась «стремительность». Мир замедлился. Вижу: поляк слева заносит приклад для удара, справа — целая очередь в мою сторону. Мозг рассчитал траекторию на уровне рефлекса.

Я присел, приклад прошелестел над головой, и я, не вставая, рванул кинжалом по ногам второго. Лезвие прошло через тактический ботинок и кость как через масло. Крики. Кровь, густая и тёмная, брызнула на лиловый песок. Справа — ещё один выстрел. Я катился по земле, камни резали спину, но пуля лишь обожгла рукав.

Слышу сзади рык Виктора. Оказалось, к нему подобрался один из немцев, решив добить слабого. И ошибся. Воронцов, даже полумёртвый, был как раненый кабан. Он вцепился в ствол, повалил немца на себя, и они закатились за камни в клубке из воплей, ударов и хруста.

Аранис, как тень, резал второго поляка. Тот отстреливался наугад, паникуя, но эльф был неуловим. Немец, что стрелял по мне, перезаряжался. Мгновение. Этого хватило.

Я рванул с места, не по прямой, а зигзагом. Пять шагов — и я уже рядом. Он увидел меня, глаза округлились, попытался развернуть карабин. Мой кулак встретил его челюсть с глухим, мокрым щелчком. Он рухнул.

Огляделся. Аранис заканчивал своего. Из-за камней выполз Виктор, весь в крови, но не своей, с окровавленным ножом немца в руке. Под ним ничто не шевелилось. Тишина, нарушаемая лишь хрипами раненного поляка с перерезанными ногами и тяжёлым дыханием.

Кровавая баня. Пять тел.

Отдышавшись, начал обыскивать. Немцы — ничего особого, патроны, шоколад, фляги, неработающие телефоны. А вот у поляков… в нагрудных карманах нашлось то, что заставило сердце ёкнуть. Небольшие, ламинированные карточки. Фото. Имя. И надпись: «Licencja łowiecka. Ranga: B». И дата выдачи. Прошлый год.

Я показал карточки Виктору. Он взял одну, повертел, посмотрел на фото сурового мужика с усами.

— В-ранг, — хрипло сказал он. — Из Польши. Они реально здесь. Из нашего мира.

— Слабо, для системного, — подытожил я. — Хотя, ты тоже, вроде, С был? Или В?

— Неважно, — отрезал Воронцов. — Одно знаю точно — они с нашей планеты. И вероятно, погибли, когда только начали осваивать эту хрень. Поэтому — тут.

— Угу, — кивнул я. — Любопытно вот ещё что. После смерти здесь, где они оказываются?

Вопрос был интересным, но отвечать на него было пока некому — кроме вечно молчаливого Араниса. Мы собрали все мало-мальски полезное: воду, еду. Виктор взяд магические карабины. Видимо понимал, что в ближнем бою — ему жопа.

Странно только, что не понимал другого — он не охотник — магические стрелок, а ДД ближнего боя. Магический карабин в его руках — палка.

Шли дальше, гробовое молчание нарушали только шаги да прерывистое дыхание Виктора. Он держался из последних сил, но я видел — его свечка догорает.

Мы спустились в каньон, где черный камень сменился чем-то вроде базальта, испещренного синими, жильными прожилками. Аранис, шедший впереди, вдруг замер, подняв руку. Он не указывал на что-то конкретное, скорее, на пространство перед нами в целом.

— Земля мертвых ходит.

«Поэт, твою мать.»

И она «пошла». Не с рыком или воплем, а с противным, скрипучим шелестом, будто тысячи сухих насекомых поднимаются из-под камней. Из теней, из трещин в базальте, поползли фигуры. Не скелеты в голливудском стиле, а нечто худшее. Противники были похожи на людей, по своей форме, только были полностью черными, глянцевыми и двигались с неестественной, прерывистой резкостью. Вместо глаз — впадины с тусклым синим свечением. Их было много.

— Костяшки! — хрипло выдохнул Виктор, поднимая немецкий карабин. — Как в разломе в Питере…

Первая волна накатила почти сразу. Виктор открыл огонь короткими очередями. Магические пули, казалось, пробивали нежить, но не останавливали — только замедляли, выбивая сколы и осколки. Аранис встретил их тихо, его клинок описывал сложные траектории, и черные головы летели на землю, рассыпаясь в прах. Но на место срубленных тут же выползали новые.

Я врубил «стремительность» и «усиление» почти одновременно. Мир сплющился, замедлился.

Я ринулся не в самую гущу, а на фланг, где нежить пыталась обойти нас по стене каньона. Мой кинжал работал как гильотина. Я не рубил — я срезал, как серпом колосья. Черные тела распадались.

Оглянулся на секунду. Виктор отстреливался до последнего патрона, затем, сгорбившись, бросил карабин и взялся за свой тесак. Он отбивался, как раненый медведь, круша черные фигуры мощными, но уже тяжелыми ударами. И в этот момент из самой гущи теней выдвинулась другая фигура.

Высокая, в обрывках того, что когда-то могло быть роскошной мантией, с короной из черных кристаллов на черепе. В одной руке — посох, увенчанный синим черепом. В другой — какой-то шар, а может и огонь. Я даже понимал, кто перед нами.

Лич.

Он даже не взглянул на Араниса, режущего его пехоту, или на Воронцова. Его пустые глазницы были направлены на меня. Посох поднялся. Я успел выключить «стремительность» — она пожирала драгоценное время навыка, оставив только «усиление».

Рванул в сторону, откатываясь за глыбу базальта. Туда, где секунду назад был я, ударила синяя молния. Камень не взорвался — он просто исчез, испарился кубометр породы, оставив после себя идеально гладкую, дымящуюся впадину.

— Виктор! Отходи! — заорал я, но было поздно.

Лич махнул рукой с темным шаром в сторону Воронцова. Тот как раз добивал очередного скелета. Шар не полетел — он просто перестал быть в руке лича и возник уже перед грудью Виктора.

Ни звука, ни вспышки. Просто мгновенное, абсолютное исчезновение части материи. Воронцов замер, глядя на дыру размером с футбольный мяч в своей груди, откуда было видно черный камень позади него. Он качнулся, беззвучно шевеля губами, и рухнул. Всё. Никакого пафоса, никаких последних слов. Просто стерли с доски.

Я ничего не испытал после смерти Воронцова. Наверное, и так знал — что он мёртв. Был, мертвецом, точнее. Да и мои вкаченные характеристики, давным-давно убивали во мне человечность.

Лич повернулся ко мне. Я снова активировал «стремительность».

Нельзя было дать ему время на еще одно такое «стирание». Я побежал не прямо на него, а по стене каньона, используя «усиление», чтобы делать невозможные прыжки с уступа на уступ, меняя вектор раз за разом. Синие молнии били следом, испаряя камень, но отставая на доли секунды.

Мой план был прост: подобраться вплотную.

Его магия была дальнобойной и страшной, но в ближнем бою, с посохом и этими костлявыми пальцами, у меня был шанс. Аранис, будто прочитав мысль, сменил тактику. Он не стал прорываться ко мне через толпу — он начал методично, с безумной скоростью, редеть ряды нежити вокруг лича, отвлекая часть его внимания на защиту.

Одного прыжка хватило. Я сбил с ног скелета-телохранителя возле «босса» и оказался в трех шагах от него. Он взметнул посох, чтобы ударить, но я был уже рядом. Мой кинжал сошелся с древком посоха. Раздался звук, похожий на хрустальный гонг. Древко треснуло. Синее пламя в черепе вспыхнуло и погасло.

Лич отшатнулся.

В его движениях впервые появилось нечто, похожее на реакцию — не боль, а ярость оскорбленного божества. Его рука с когтями рванулась мне в лицо. Я уклонился и нанес ответный удар — не лезвием, а локтем с «усилением» в висок черепа. Кость треснула, корона слетела. Он зарычал как псина. Как самая настоящая псина.

И тут я совершил ошибку. Увлекся. Попытался добить. На долю секунды замешкался, выбирая точку для смертельного удара. Этого хватило. Его вторая рука, все еще сжимающая остатки темного шара, ткнулась мне не в грудь, а в живот.

В общем…

Боль была не физической. Это было ощущение, будто все клетки тела одновременно кричат от ужаса распада. Меня швырнуло на десять метров, я ударился спиной о скалу и рухнул на камни.

Здоровье, которое я отслеживал упало примерно на десять процентов. Но хуже было другое — ощущение внутренней хрупкости, трещины в самой жизненной силе. Лежать и стонать хотелось невыносимо.

Лич поднялся. Его посох был сломан, но он сам был еще далеко не побежден. Он поплыл ко мне, чтобы добить. А Аранис был слишком далеко, его снова окружили вновь поднявшиеся скелеты.

Умирать я не собирался.

Пока лич плыл ко мне, я вновь запустил навык стремительности. Мир, как и всегда, погрузился в сироп. Подняться я уже не успевал, но смог откатиться в сторону, в узкую расщелину, куда его тщедушная фигура вряд ли пролезла бы.

Он махнул обломком посоха, и синий разряд прошёл в сантиметре от моей головы, оплавив камень. Но это был его последний выстрел. Со стороны, откуда я уже не ждал помощи, метнулась тень.

Аранис, пожертвовав всей своей избыточной элегантностью, влетел в стену скелетов, как таран. Его клинок, описав короткую дугу, снёс голову личу.

Тело замерло, пошатнулось и рассыпалось в груду чёрного пепла, который тут же развеял сквозняк каньона. С его исчезновением остальная нежить замерла на месте, а затем начала беспорядочно валиться на камни, обращаясь в пыль.

Я выполз из расщелины, опираясь на кинжал.

«Стремительность» отключилась, и волна тошноты и пульсирующей боли в животе накатила с новой силой. Десять процентов здоровья — это, оказывается, очень много, когда тебя тронула магия стирания. Аранис, подойдя, смотрел на то место, где был Воронцов. Там лежал только его тесак да пятно пепла.

— Помер дважды, — произнёс я, больше для констатации факта.

— Теперь — навсегда, — холодно отозвался эльф. Он осматривал каньон, его тонкие ноздри вздрагивали от отвращения. — Это место… оно неправильное. Скверна здесь иная. Глубже.

— Похоже на твой курорт? Скелеты, личи… обычное дело для ваших гостеприимных ледяных гор?

Он повернул ко мне своё бесстрастное лицо. В его глазах мелькнуло что-то вроде презрительного любопытства.

— Форма — подобна. Суть — нет. Там, откуда я родом, нежить порождается проклятиями, разложением маны или ритуалами некромантов. Она пахнет тленом, медленной смертью. Эта… — он мотнул головой в сторону исчезающих останков, — пахнет пустотой. Абсолютным ничто. Как высушенная и перетёртая в порошок смерть. И здесь нет неба.

Я посмотрел вверх. Он был прав. Тяжёлый купол «неба» нависал над каньоном, бездонный и безликий. Ни просветов, ни намёка на светило. Просто бесконечная твердь. То алая, то серая.

— У вас, значит, с небом всё в порядке? Солнышко, облачка барашками?

— Небо моей родины никогда не бывает пустым, — произнёс он с надменной, почти обидной уверенностью, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Оно живёт. В нём есть течение магических потоков, отсветы Великих Сфер. Облака — это дыхание мира. Здесь его нет. Здесь нет дыхания. Только каменный саркофаг.

Я усмехнулся, хотя смеяться было больно.

— Понял. У вас небо — с пафосом и спецэффектами. А здесь — бюджетный антураж для уровня «промежуточная локация». Может, это и есть твой мир, просто очень неудачный его уголок? Где-то на задворках, где даже облака сэкономили?

Он не удостоил мою иронию ответом, лишь отвернулся, продолжая изучать стены каньона с синими прожилками.

— Нет. Это не мой мир. И не ваш. Это… иное. Свалка. Сюда стекаются обрывки реальностей, которые не смогли удержаться в своих потоках. Осколки. Как те охотники с их карточками. Как лич, чья магия отдаёт древним ужасом моих гор, но суть её чужая. Как я. И как ты.

— Значит, свалка, — кивнул я, с трудом разгибаясь. Боль в животе медленно отступала, оставляя после себя тупую ломоту и странную пустоту, будто внутри что-то проржавело. — Логично. Куда ещё девать весь этот брак мироздания? Некондиционные личи, орки, охотники с просроченными карточками… И я, видимо, тоже в эту же категорию попадаю. Приятно сознавать, что твоё существование — это космический производственный брак.

Аранис бросил на меня взгляд, в котором читалось холодное презрение ко всему сущему, и в особенности — к моей способности шутить в подобной ситуации.

— Твоя способность видеть повсюду дешёвый фарс лишь подтверждает мою теорию, — произнёс он, и его голос, чистый и звонкий, как удар лезвия о лёд, разрезал мёртвую тишину каньона. — Только на свалке может родиться столь плоский взгляд на вещи. В моём мире каждое явление, будь то зарождение нежити или полёт ворона, имеет глубину, историю, отзвук в песне мироздания. Здесь же всё — бутафория. Даже смерть. Она не завершает путь, она просто… стирает рисунок с уже исписанного пергамента. Это оскорбительно.

— О, прости, оскорбил твою эльфийскую эстетику, — фыркнул я, поднимая тесак Воронцова. Оружие было тяжёлым, неуклюжим и бесполезным для меня. Выбросил в сторону. — Значит, у вас там смерть — это с печальной музыкой, лебединой песней и глубоким философским смыслом? А здесь просто — бац! — и тебя нет. Никакой поэзии. Ну, знаешь, мне кажется, это даже честнее. Никакого пафоса. Просто конец. Как отключить свет в комнате.

— Это не честность. Это убожество, — отрезал Аранис, начиная медленно двигаться вниз по каньону, и мне пришлось, ковыляя, плестись следом. — В убожестве нет ни честности, ни лжи. Есть лишь отсутствие. Отсутствие вкуса, отсутствие силы, отсутствие неба. Посмотри вокруг. Камень. Пыль. Вечная, не меняющаяся твердь вместо небосвода. В моих горах небо никогда не бывает статичным. Оно дышит, переливается всполохами северного сияния, по нему плывут туманы, рождённые дыханием спящих драконов. Оно рассказывает истории. А это… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — это крышка гроба. Инфернальная, бесчувственная крышка.

Мне стало искренне весело. Его надменное негодование было настолько чистым, неомрачённым даже тенью сомнения, что это напоминало возмущение аристократа, внезапно оказавшегося в деревенском нужнике.

— Погоди-ка, — сказал я, едва сдерживая хохот, который мог спровоцировать новый приступ боли. — Давай я правильно пойму твою высокую мысль. Тебя, повелителя ледяных пиков и певца драконьих туманов, больше всего бесят тут не личи, стирающие людей в порошок, не полчища скрипучей нежити, а… плохой вид из окна? Потому что небо не дышит правильным образом? Серьёзно? У нас тут парню дыру в груди проели, а ты ноешь про отсутствие эстетики в атмосферных явлениях!

Он остановился и обернулся. Его серебристые, без единой морщины, черты лица казались высеченными из того же мёртвого камня, что и стены каньона. Но в глубине холодных глаз бушевала настоящая, живая буря оскорблённого достоинства.

— Ты цепляешься за частность, потому что не способен увидеть целое, — произнёс он с ледяным спокойствием, от которого по спине пробежали мурашки. — Гибель твоего сородича — лишь частное проявление общего закона этого места. Здесь всё устроено так, чтобы отрицать саму суть жизни. Жизнь — это сложность, это поток, это история и дыхание. Смерть в моём мире — часть этого потока. Она имеет смысл и форму.

— И бла-бла-бла…

— Здесь же смерть — это просто дырка в реальности. Пустота. И небо — такое же. Оно не дышит, потому что этому миру нечем дышать. Ему нечего рассказать. Оно — воплощённое «нет». И это отвратительнее любой физической угрозы. Угроза может быть величественной. Пустота — никогда.

Я рассмеялся. Логика эльфа была похожа на то, как гурман будет плеваться от доширака, даже умирая с голоду. Не потому что невкусно, а потому что оскорбительно для самого понятия еды.

— Ладно, — сдался я, вздыхая. — Примем как факт: мы на помойке, а ты — наш штатный эксперт по духовному упадку и плохой погоде. Но вот вопрос, о великий знаток дыхания миров: если это свалка, то где её края? И есть ли здесь, среди всего этого хлама, что-то полезное? Хоть какой-нибудь выкинутый артефакт, просроченная банка тушёнки? Или только личи с дурным вкусом в архитектуре небес?

Аранис задумался, его взгляд скользнул по синим прожилкам в базальте.

— Край… — произнёс он задумчиво. — У свалки не бывает края в обычном понимании. Бывает центр. Место, куда всё стекается. Или, наоборот, откуда всё начало расползаться. Эти жилы… — он ткнул кончиком клинка в мерцающую синим трещину, — они не природного происхождения. Это шрамы.

— Типа следы от стыков разных осколков реальности?

— Верно. Они могут вести к более крупным обломкам. Возможно, к тем самым «полезным» вещам. Или к чему-то значительно худшему.

— Отлично, — пробормотал я, глядя на уходящую в темноту паутину синих трещин. — Значит, просто идём по шрамам мироздания. Надеюсь, там хоть облака барашками будут.

— Не надейся, — без тени улыбки ответил эльф и двинулся вперёд, его плащ беззвучно скользил по камням. — Но, если повезёт, мы найдём место, где эта пустота хоть немного… кривится. Даже уродство может быть информативным.

Я поплёлся за ним, держась за ноющий живот. Здоровье восстанавливалось куда медленнее обычного.

Свалка, пустота, бездыханное небо… Зато скучно не было. И это, чёрт побери, уже было хоть каким-то плюсом в этом долбаном, лишённом всякой поэзии месте. К слову, задание вассала так и не было провалено. Значит, Юля жива. Надо бы найти её и узнать, какого чёрта я здесь.

Синие прожилки, вопреки моим ожиданиям, не вели вверх. Они уходили вглубь каньона, а затем, словно решив, что горизонтальное направление для них слишком банально, принялись петлять по стенам, сходиться в узлы и расходиться, образуя причудливые, мерцающие холодным светом паутины.

Мы шли вдоль них часа два, а может, и все четыре — сказать было невозможно под этим безжизненным куполом, не знавшим смены дня и ночи. Пейзаж менялся медленно и неприятно.

Камень под ногами становился более рыхлым, зернистым, пока не превратился в серую безжизненную пыль, перемешанную с мелкими осколками того же базальта. Воздух, и без того мёртвый, приобрёл сладковато-приторный запах, напоминающий тлен, но без гнилостных нот — просто запах старой, выцветшей от времени пыли.

Это была мёртвая земля.

Равнина, усеянная обломками скал странных, неестественных форм, будто их вырвало из недр разных миров и выплюнуло сюда в момент геологического кашля. Вдалеке торчали остовы деревьев, чёрные и ломкие, как обугленные спички. И везде — та же паутина синих шрамов, теперь уже не только на камнях, но и прямо в воздухе, висящая мерцающими нитями, которые клубились и извивались, словно живые.

Аранис шёл, не снижая темпа, его лицо было напряжено. Он не говорил ни слова, но по тому, как его пальцы сжимали эфес клинка, было ясно: он чувствовал что-то, чего не чувствовал я.

Нежить напала без предупреждения. Она не поднялась из-под земли — она просто проступила из самих синих прожилок, словно сгустки сконцентрированной пустоты. Это были уже не скелеты, а нечто более цельное и оттого более жуткое: серые полупрозрачные тени с вытянутыми конечностями и безликими масками вместо лиц.

Они двигались беззвучно, плавно, и от них веяло таким леденящим холодом, что боль в моём животе тут же сменилась онемением. Я вызвал кинжал, когда Аранис уже действовал.

Его клинок, всегда казавшийся просто очень острым куском стали, вспыхнул внутренним серебристым светом. Он не рубил тени — он их рассекал, и каждое его движение оставляло в воздухе короткую жгучую дугу, которая не гасла, а продолжала вибрировать, разрывая саму ткань, из которой состояли призраки.

Аранис работал с холодной, почти математической точностью, но каждое его движение сопровождалось потоком изысканных ругательств, которые я слышал впервые.

— Проклятая вампука! — выдохнул он, рассекая очередную тень, которая пыталась обвить его плащ. — Не имеющая даже формы для дерзости! Сгусток безвкусицы и стати!

Я отскочил от вытянутой костлявой руки, ощутив, как мороз проникает прямо в кости, и ответил собственным кинжалом. Оружие пронзило тень, но не рассеяло её полностью — лишь заставило замереть на мгновение.

— Вампука? — хихикнул я, делая очередной неуклюжий выпад. — Это что, местное эльфийское «чтоб ты сдох»?

— Вампука — это существо, которое не может даже правильно раствориться в магическом потоке, — пояснил Аранис, совершая сложный пируэт и пронзая сразу две тени. — Оно застревает в реальности, как ком в горле у неопытного певца. Отвратительная косность!

Мне было весело.

— А вот эта, — указал я на тень, которая пыталась обойти его с фланга, — она что, тоже вампука? Или, скажем, «недостойная размытая гравюра»?

— Это просто бесплотная дрянь, — отрезал он, отправив её в небытие одним точным уколом. — Не обладающая даже минимальной структурой для классификации. Пустая трата пространства!

Мы продолжали движение, отбиваясь от возникающих из синих прожилок теней. Я заметил, что после каждого удара Араниса мерцающие шрамы на мгновение темнели, словно испытывали боль.

— Смотри-ка, — сказал я, пытаясь повторить его манёвр и лишь рассеивая часть тени, — они из этих синих трещин. Значит, шрамы не только показывают путь, но ещё и плодят местную живность. Или не-живность. Красота.

— Это не живность, — заявил Аранис, остановившись перед особенно густым узлом синих нитей. — Это проявления самой свалки. Истерические попытки заполнить пустоту хоть чем-то. Безвкусные, как стук пустого горшка.

Из узла начала вытекать, словно густая смола, более плотная тень, приобретающая форму. Она напоминала изуродованное деревом тело со слишком длинными руками и абсолютно круглой, без глаз и рта, головой.

— О, — произнёс Аранис с неподдельным интересом в голосе. — Формирующаяся аномалия. Попытка создать хоть какое-то подобие существа. Жалкая.

— Жалкая, но большая, — заметил я, чувствуя, как холод от этой тени начинает высасывать остатки тепла даже из воздуха вокруг. — И, кажется, не очень дружелюбная.

— Дружелюбие здесь не имеет никакого значения, — сказал он, готовясь к атаке. — Здесь имеет значение лишь степень уродства. И это уродство — вопиющее.

Тень двинулась на нас. Аранис встретил её не уколом, а сложным размашистым движением клинка, оставившим в воздухе целую сеть светящихся линий. Они не просто рассекали тень — они словно разрезали её на отдельные несовместимые части, которые начали рассыпаться с тихим недовольным шелестом.

— Видишь? — сказал он, отступая на шаг. — Она даже не может удержать форму под давлением элементарной гармонической вибрации. Полное отсутствие внутренней цельности. Как пирог, замешанный без рецепта.

— Пирог? — я рассмеялся, хотя мороз всё ещё сковывал губы. — Серьёзно? Ты сравниваешь этого… это… с кондитерским изделием?

— С плохим кондитерским изделием, — уточнил он, наблюдая, как остатки тени медленно растворяются, оставляя лишь более тёмный участок на синей прожилке. — Без структуры, без смысла, без послевкусия. Просто бесполезная масса.

Мы продолжили путь, но теперь Аранис внимательно изучал каждый крупный узёл синих нитей, предупреждающе поднимая клинок. Я следовал за ним, всё ещё хихикая внутренне. Его способ выражать презрение был слишком совершенным, слишком… эльфийским. Это напоминало не бой, а живую лекцию по философии уродства с практическими примерами прямо на поле.

— Вот, — указал он на очередное скопление, из которого уже начали проступать мелкие и быстрые тени-сплетни. — Рой мелких неприятностей. Не обладающих даже индивидуальностью для отдельного уничтожения. Как сор в неухоженном саду.

— Значит, мы сейчас занимаемся уборкой сада? — спросил я, пытаясь попасть кинжалом в одну из «сплетен». Она оказалась быстрой и ускользнула.

— Мы занимаемся оценкой качества этого сада, — ответил он, делая широкий расчищающий взмах клинка, который уничтожил сразу несколько теней. — И качество, как ты можешь видеть, ниже всяких допустимых норм.

Я окончательно рассмеялся, забыв о боли и холоде. Мой напарник был не просто воином — он был искусным критиком этого места, и его суждения были безупречны.

В целом, за полчаса мы справились, но едва успели перевести дух, как из-за гряды обломков появились новые фигуры. Они двигались куда более осознанно, чем те тени, да и к тому же строились в подобие боевого порядка.

Новыми противниками были эльфы. Но зато какие!

Их кожа была цвета пепла, волосы — выцветшее серебро, свисавшее прямыми безжизненными прядями. Одежды — простые, серые, без украшений. Лица — красивые, но абсолютно пустые, будто выточенные из того же материала, что и местные камни.

В руках они держали кривые клинки из тёмного металла. И в них я с удивлением узнал… тип. Тот самый универсальный архетип «тёмных», «падших» или «заблудших» эльфов, которых я видел во время проклятия Белого Разлома. Только здесь они выглядели не грозно, а убого, как дешёвая пародия.

Аранис, увидев их, замер. Не от страха. От чистейшего, беспримесного оскорбления. Его собственная ледяная и надменная красота, казалось, кристаллизовалась ещё сильнее на фоне этих бледных копий.

— Эльфы Скверны, — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он выплюнул комок грязи. — Отбросы. Тени, осмелившиеся принять подобие формы. Вы даже не достойны называться нежитью. Вы — насмешка.

Серые эльфы не ответили. Они просто атаковали, двигаясь с неприятной механической синхронностью. Их бой был молчаливым и эффективным, но лишённым чего бы то ни было: искры, ярости, даже простой злобы.

Аранис же взорвался. Это не была ярость в человеческом понимании. Это был взрыв абсолютного аристократического презрения, облечённого в форму убийственного мастерства.

Он шёл на них, и его клинок пел. Каждый удар был не просто атакой, а казнью. Он парировал их выпады с такой лёгкостью, будто отмахивался от назойливых мух, и тут же отвечал ударами, которые не оставляли шансов. Он ломал их строй, рубил их клинки, отсекал конечности. Он не просто убивал — он демонстративно стирал эту «насмешку» с лица и без того убогой реальности.

— Грязь! — шипел он, отправляя голову одного эльфа в полёт. — Подделка! — это сопровождалось ударом, распарывающим другого от ключицы до бедра.

Новые всадники появились из-за гряды чёрных, словно обугленных, скал. Их кони были такими же неестественными, как и седоки: высокие, костистые, с гривами из спутанных серых волокон, похожих на стекловату, и глазами-углями.

Движения их были резкими, судорожными, лишёнными грации живого существа. Но ехали они уверенно, окружая нас полукольцом. Их было пятеро. Четверо — такие же пепельные и пустые, с теми же дешёвыми кривыми клинками. А пятый…

Пятый сидел в седле прямо, и в его облике, при всей блеклости, угадывалась былая, теперь лишь уродливо искажённая, властность. Его плащ был почти чёрным, а в руке он держал не клинок, а длинное тонкое копье с наконечником.

— Замри, падаль, — скомандовал он, и голос его звучал как скрип камня по камню. — Твоё буйство оскверняет тишину этого места.

Аранис лишь приподнял бровь, окидывая всадника взглядом, полным такого ледяного презрения, что, казалось, даже безжизненный воздух вокруг должен был покрыться инеем.

— Тишину? — переспросил он, и в его интонации звенела ядовитая насмешка. — Здесь нет тишины. Здесь есть только шум вашего убогого, лишённого смысла существования. Вы — фоновая грязь на холсте, который даже художник бросил в печь.

Всадник, которого другие эльфы почтительно обтекали, медленно повернул к нему своё каменное лицо.

— Мы — Порядок, — проговорил он. — Мы — то, что остаётся, когда уходит свет, стираются краски и забываются мелодии. Мы — итог. А ты, осколок погибшего изящества, здесь лишний.

— Порядок? — Аранис рассмеялся коротко и сухо. — Вы — беспорядок, возведённый в абсолют. Вы — хаос, которому не хватило воображения даже на то, чтобы быть интересным. Вы не итог. Вы — пометка на полях, которую забыли стереть.

Пока они обменивались «любезностями», я оценивал обстановку. Четыре всадника медленно сдвигали кольцо, их кони нервно переступали костлявыми ногами.

Сражаться со всадником, пусть даже таким, пешком — дело гиблое. Нужно было уровнять шансы. Я вспомнил про кинжал и его способность появляться в нужном месте. Не в моей руке, а в… скажем, в горле коня. Или в шее всадника. А потом, хех, обратно в руке…

Но дистанция была слишком велика, а концентрация, необходимая для такого трюка, требовала времени и спокойствия, которых у нас не было.

— Возьми этого болтуна, — бросил мне Аранис, не отводя глаз от предводителя. — Его болтовня режет слух хуже, чем его клинок — плоть. Я займусь этим самозваным «порядком».

Он не стал ждать ответа. Его фигура дрогнула и ринулась вперёд — не на всадника, а чуть в сторону, на смыкающихся пеших эльфов. Серебристая дуга клинка вспорола воздух, и двое из них рухнули, рассыпаясь, как подгнившие статуи. Это был вызов, отвлекающий манёвр и начало боя одновременно.

Предводитель вскрикнул — звук, похожий на треск ломающегося сухого дерева, — и направил своего жуткого скакуна на Араниса. Остальные двое пеших и все четверо всадников устремились на меня.

Мир сузился до серых плащей, блеска тусклого металла и топота копыт по пыльной земле. Я откатился в сторону, под прикрытие огромного, изъеденного трещинами валуна, едва избежав удара копытом первого коня.

Кинжал в моей руке казался игрушечным против их длинных клинков. Один из всадников, проносясь мимо, занёс свою кривую саблю для удара. Я присел, почувствовав, как лезвие со свистом рассекает воздух над моей головой, и в тот же миг бросил свой клинок. Он попал прямо в подмышку всадника, в щель между пластинами его грубого доспеха, и вонзился по рукоять.

Эльф не закричал.

Он лишь странно ахнул, больше похоже на выход воздуха из порванного меха, и грузно повалился с седла. Его конь шарахнулся в сторону, сбивая с ног одного из пеших. Кинжал снова оказался у меня в ладони, тёплый и липкий от странной, почти чёрной субстанции, заменявшей этим существам кровь.

Но победа была мимолётной. Трое других всадников, не обращая внимания на павшего, окружили меня, отрезая от укрытия. Их атаки были скоординированы: один бьёт спереди, двое — с флангов, стараясь заставить подставить спину.

Я метался между ними, парируя удары, которые отдавали в руку онемением, и чувствовал, как силы начинают изменять. И что было немаловажным — каждое парирование и блок отнимали у меня процент здоровья. Это были явно S-ранговые противники.

Я отступил, споткнулся о камень и едва успел материализовать второй кинжал, чтобы принять на него удар одного из клинков. Сталь звякнула, из моих пальцев брызнули искры, и оружие вырвалось из ослабевшей хватки, отлетев в пыль.

Всадник над ним занёс оружие для последнего удара. Его пустое лицо не выражало ничего — ни торжества, ни злобы. И в этот миг я посмотрел ему в глаза — эти тусклые, как закопчённое стекло, угли. И сквозь налёт пепла и пустоты, сквозь искажение уловил что-то… знакомое.

Излом брови. Жёсткую складку у рта. Манеру высоко держать подбородок.

Воспоминание ударило как обухом по голове. Проклятие Белого Разлома.

Искажённые зеркала проклятия, плодившие кошмарные версии всего живого. Там, среди прочего ада, я видел и эльфов — тёмных, падших, жестоких. И один из них, самый яростный, самый непримиримый, ведший других на штурм последних оплотов света… Его прозвище вырвалось из памяти вместе с волной леденящего ужаса.

— Лорд Пепла, — хрипло выдохнул я, глядя в безжизненные глаза всадника. — Сука… Я помню тебя.

Рука, державшая клинок, на миг замерла.

В углях глаз будто шевельнулась искорка — не понимания, не узнавания, а чего-то иного, глубоко спрятанного, словно далёкое эхо от удара по ржавому гонгу. Он не сказал ни слова. Но его пауза дала мне тот единственный шанс, который был нужен.

Я не потянулся за своим кинжалом. Я рванулся вперёд, внутрь дистанции, где его длинный клинок был бесполезен, и вцепился ему в руку, срывая его с седла. Мы оба рухнули на землю, подняв облако едкой серой пыли. Его броня была холодной, как ледник.

Я занёс кулак, чтобы ударить по тому месту, где должно было быть лицо, но он был быстрее. Его свободная рука с силой, несоразмерной его тщедушному виду, вцепилась мне в горло. Дыхание перехватило. В глазах потемнело. Где-то рядом я слышал яростный звон стали: Аранис всё ещё сражался с их предводителем. Но его голос, полный гнева и презрения, звучал всё дальше, будто уплывая под воду.

Игнатий Сергеевич. Охотник:???

Прошло два дня с момента, когда Игнатий Сергеевич отдал приказ позвать в Новгород Чёрную Сову. И за это время глава совета дворян успел разозлиться на всех и по любому поводу! Начиная бесполезными сводками и заканчивая предстоящим визитом. Уж что-что, а видеть другую сову в своей стране он не хотел. Особенно — своего противника.

Подготовка к приезду гостьи свелась лишь к одному короткому приказу, который Игнатий адресовал Валлеку:

— Ограничь периметр. Убери лишних. Я не хочу, чтобы наши ребята видели её.

Теперь же он стоял у окна в Садковой башне, наблюдая подъезжающую к особняку машину с эстонскими номерами.

«Чтоб я ещё раз воспользовался её услугами, — думал он про себя, нервно барабаня пальцами по стеклу. — С… сука».

Дождавшись, когда из машины выйдет «другая сова», Игнатий, окончательно успокоившись, медленным шагом направился на выход. Надо было встретить «друга».

Чёрной Совой была Лайза. Худощавая женщина тридцати пяти лет. Лицо у неё было невзрачное, так сказать, типичное для эстонки. Но вот глаза… кардинально отличались от человеческих. У неё не было белка вокруг радужки. Её глаза были полностью чёрными.

Лайза кивнула на его сухое приветствие, даже не протянув руки. И её первые вопросы были до ужаса простыми:

— Особняк покойного очищен от энергетических следов? Вы убрали оттуда посторонних?

Ответом был подтверждающий кивок Валлека, на что она сказала:

— Тогда можно выезжать, но на месте я должна быть одна.

Игнатий Сергеевич с недовольным выражением лица мотнул головой в сторону личного внедорожника, припаркованного рядом. Вопросов больше не было. Лайза молча села на заднее сиденье. Валлек, бросив взгляд на босса, получил короткий кивок и сел за руль. Игнатий сел в машину эстонки.

Дорога до особняка Эльдара Баранова заняла чуть больше часа и прошла в полном молчании. Лайза не отрывала взгляда от окна. Игнатий изредка ловил на себе взгляд «совы», что его раздражало ещё больше. Он ненавидел эту женщину, но больше его бесило, что он нуждается в её навыках и способностях.

Когда внедорожник остановился у ворот, Лайза вышла первой. Она молча стояла и пялилась на остатки особняка. Спустя мгновение подняла руку, показывая, что дальше она идёт одна.

Игнатий вышел из машины и сел к Валлеку, наблюдая за удаляющейся фигурой Чёрной Совы.

Прошёл час. Игнатий уже собрался было послать к чёрту эту цирковую актрису, как та вернулась и поманила их пальчиком.

— Пошли, — недовольно буркнул глава совета дворян.

Они прошли за ней и остановились в центре того, что, судя по планировке, должно было быть большим залом. Лайза опустилась на корточки, упёршись ладонями в землю. Со стороны это выглядело как полный идиотизм. Игнатий сделал шаг вперёд, но Валлек схватил его за локоть:

— Не стоит, господин. Нужно просто подождать!

Минуты две она сидела неподвижно, потом резко встала, отряхнула руки и направилась к ним.

— Следы почти пропали, но я нашла кое-что, — голос Лайзы был спокойным, лишённым эмоций. Её глаза скользнули по лицам мужчин. — Здесь было два источника энергии. Два системных. Первый — слабый и, как мне подсказывает чутьё, женский. Вероятно, та самая Юлия Баранова.

Она сделала паузу, а затем медленно повернулась к центру зала, туда, где когда-то, судя по всему, висела люстра или находился камин.

— Но есть второй след, — продолжила она. — Он перекрывает собой всё. Он не похож ни на что из того, с чем мне доводилось сталкиваться в Прибалтике или здесь, у вас. Ядро… иное. Грубее, примитивнее в своей основе, но оттого более опасное. Оно не адаптируется к миру — оно пытается мир ломать под себя. След оставлен в момент крайней ярости, почти животного бешенства. И сила… — Лайза на мгновение закрыла глаза. — Сила чудовищна. Владелец этого ядра не просто убивал людей, здесь, в этом месте! Он выжигал пространство вокруг себя! Этот след очень мощный.

Валлек, всегда сдержанный, невольно перевёл взгляд на Игнатия. В глазах начальника совета дворян мелькнуло мгновенное понимание. Слабая девушка — это Юля, дочь Эльдара, которую они искали. А второй… Вторым, с его «чудовищной силой» и «животным бешенством», мог быть только один человек.

Тот, кто превратил зачистку особняка в кровавую баню. Александр Громов.

— Вы знаете, кто владелец ядра? — тихо спросила Лайза, наблюдая за их реакцией.

— Да, — выдохнул Игнатий Сергеевич, отведя взгляд в сторону. — Местный… молодой S-ранг. Системный с нестабильными способностями, который нужен нам через две недели на Ладоге-1. Именно из-за него ты здесь.

Лайза слабо улыбнулась. Эта улыбка ничего хорошего не сулила.

— Ищите быстрее, Игнатий Сергеевич, — произнесла она. — То, что я ощутила, — это не просто «нестабильные способности». Это архаика. Древний, дикий тип системного ядра, который редко выживает в современных носителях: они сходят с ума от перегрузок.

— Ты же говорила, что не встречала такого раньше?

Взгляды «сов» встретились, и по новой ухмылке «чёрной» Игнатий понял: система Лайзы дала ответ, а не сама Лайза.

— С такой системой, — продолжила эстонка, — он не будет играть по вашим правилам. Он — природная сила, стихийное бедствие в человеческом обличье.

— Что ещё скажете? — включился в беседу Валлек.

— Его следы, — Лайза мотнула головой и тяжело выдохнула. — Следы ведут отсюда. Он ушёл из этого места, но он жив. Куда? Я не могу сказать.

Она отряхнула последние пылинки с ладоней, закончив осмотр. Дело было сделано.

— Моя работа завершена. Я подтвердила наличие и характер энергетических следов. Дальше — ваша головная боль. Советую сосредоточить на этом все ресурсы. Потому что, если этот «второй след» захочет вернуться в этот мир, боюсь… многое может измениться. Вам понадобится много ресурсов, чтобы… не знаю, что.

Сказав это, Чёрная Сова направилась обратно к внедорожнику, не оглядываясь.

Валлек наблюдал, как внедорожник с эстонскими номерами скрывается за поворотом. Он тяжело вздохнул и обратился к Игнатию Сергеевичу:

— Что будем делать, господин?

Игнатий молчал ещё несколько секунд, глядя на место, где Лайза проводила свой осмотр. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась тревога. Не страх, а именно тревога: неприятное предчувствие того, что планы могут рушиться из-за одного неконтролируемого элемента.

— Всё остаётся как было, — проговорил он, словно пробуя звучание этих слов. — Ладога-1 не терпит изменений. Громов нужен там, без него проект не сдвинется с мертвой точки. Мы просто… усилим меры безопасности. И контроль.

Валлек понимал, что это означало.

«Усилить меры» значило выделить дополнительный отряд для слежки за возвращением Александра Громова.

«Контроль» — подготовить дополнительные меры воздействия на случай, если S-ранг вернётся невменяемым или решит действовать самостоятельно. Это была головная боль, дополнительные расходы и риски.

— Его всё ещё нужно найти, — добавил Игнатий, словно вспомнив самое очевидное. — Следы ведут отсюда, но Лайза не смогла определить направление. Увеличьте патрули в районе. Проверьте все близлежащие населенные пункты, гостиницы, станции. Он не мог уйти слишком далеко без помощи. И… — Он сделал паузу, обдумывая следующее. — И начните сбор информации о подобных «архаичных» ядрах. Что знают наши историки, что есть в закрытых архивах Спецслужбы. Если это древний тип, должны быть упоминания, случаи.

Валлек кивнул. План действий был ясен, хотя каждый из этих пунктов представлял собой сложную операцию. Особенно последний: архивы Спецслужбы были не просто закрыты, они были засекречены на уровне, недоступном даже для большинства членов совета дворян. Получить доступ будет непросто. Нужно будет обратиться туда, куда обращался Крог, когда «пожаловался» на действия Громова.

Игнатий Сергеевич медленно повернулся и пошёл к машине. Он не хотел больше находиться здесь, среди этих развалин, которые теперь казались ему не просто разрушенным домом, а предвестником чего-то гораздо более масштабного и опасного.

Слова Лайзы про «стихийное бедствие в человеческом обличье» засели в его голове.

Мои пальцы скользили по его кирасе, пытаясь найти щель, зацепку, что угодно. Его хватка на моём горле была такой, словно у него были не пальцы, а тиски. В глазах темнело, но где-то на грани паники прорвался тот самый чёрный юмор — единственное, что ещё держало на плаву.

— Знаешь, — прохрипел я, чувствуя, что вот-вот — и задохнусь. При всём при этом показатель здоровья упал аж на пятьдесят процентов! — Для лорда у тебя… крайне неаристократическая манера… ведения беседы. Ты эльф или быдло?

Он не ответил. Его глаза смотрели будто бы сквозь меня. Я бил его в бок, в шлем, но это было как стучать по крышке гроба. И тогда я снова выдохнул, обливая его лицо своим тёплым, живым, «презренным» дыханием:

— Пепло… лорд. Ты же… помнишь… Разлом? Белый… кошмар? Ты там… так яростно… орал… на меня…

Рука на моём горле чуть дрогнула. Не ослабла, нет. Просто дрогнула. И из его горла вырвался звук: не голос, а подобие скрежета, будто каменные шестерёнки в его черепе вдруг сдвинулись с мёртвой точки.

— Раз… лом… — проскрипел он. — Там… был… кто-то. Не… ты. Это… было… давно.

— Месяц! — выдавил я, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. — Всего… месяц!

— Десять… зим… моей… земли, — его скрипучий шёпот был лишён всякой эмоции, был лишь констатацией. — Пришёл… извне. Свет… на нём… горел. Пытался… говорить… о чём-то. Стирал… моих… воинов. Потом… ушёл. Или… его… стёрли.

«Десять лет?»

В моём мире с момента проклятия прошёл лишь месяц. Значит, время там, в тех осколках, текло иначе. Или текло здесь. Или… что случилось с моим миром за эти десять лет? Он ещё существовал? Или он уже стал таким же, как эта серая пустошь: забытым итогом, «пометкой на полях»?

Мысль была настолько чудовищной, что она дала всплеск чистой животной ярости. Не против него. Против всей этой бессмыслицы, против этого искривлённого порядка, который украл у меня время, прошлое, возможно — будущее. Моя свободная рука судорожно дёрнулась, и в ладони, будто отвечая на отчаянный зов, материализовался кинжал. Не для удара в броню. Я всадил его себе в бедро.

Боль, острая и яркая, как удар током, пронзила туман удушья. Тело вздрогнуло, инстинктивный рывок вырвал меня из ослабевшей на миг хватки. Я откатился, хватая ртом едкий воздух, и тут же, не давая опомниться ни ему, ни себе, рванул кинжал из своей же плоти и швырнул его. В этот раз — не в щель, а в то самое «закопчённое стекло» его глаза.

Он даже не вскрикнул. Просто откинул голову с тихим хрустом. Его тело на мгновение затрепетало, а затем начало осыпаться — не как труп, а как старая статуя из соли и пепла. Серый плащ опал. От него осталась лишь куча пыли, увенчанная ржавым шлемом, и странно живое ещё копье, мягко звякнувшее о камень.

Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Я огляделся. Аранис стоял, опираясь на свой клинок, среди обломков того, что некогда было противником. Остальные серые эльфы, пешие и всадники, лежали неподвижными грудами серого тлена. Казалось, с исчезновением их лорда исчезла та сила, что скрепляла эту пародию на жизнь.

— Разговорился? — холодно спросил Аранис, вытирая клинок о плащ одного из павших. На его лице не было и тени усталости, лишь глубокая, нерастворённая брезгливость.

— Он… он говорил, — сел я, прижимая ладонь к сочащейся кровью ране на бедре. Боль была жутко конкретной и потому почти приятной. — Говорил, что видел кого-то вроде меня десять лет назад. В его времени. В моём прошёл лишь месяц.

Аранис замер на мгновение, его взгляд стал отстранённо-аналитическим.

— Временные потоки в осколках проклятий часто рвутся и путаются, — произнёс он, словно констатируя погоду. — Десять лет здесь… месяц там. Возможно, ты просто заглянул в будущее того места. А возможно, твой мир уже пережил свой отрезок, и то, что ты помнишь, — лишь свежий шрам на мёртвой ткани. Бесполезно гадать. Мёртвые миры не дают ответов, они лишь воруют их у живых.

Я смотрел на тлеющую кучу пепла, что была Лордом Пепла. Он меня не помнил. Для него я был просто ещё одним шумным, ярким, незваным гостем из «вне» — как и тот, кто приходил десять лет назад. Он ведь умер в своём мире, раз оказался здесь?

Может, он тоже был системным? Ведь он рассказывал про голоса… просто, возможно, у него была другая система, отличная от моей.

И… если честно, от этих догадок голова шла кругом.

Я поднялся, хромая подошёл к тому, что от него осталось, и с силой ткнул носком сапога в ржавый шлем. Он откатился, глухо побрякивая, а затем рассыпался в прах, слившись с общей серой массой.

— Закончили с ностальгией? — раздался голос Араниса. Он уже стоял рядом, его презрительный взгляд скользнул по моей ране. — Эта дрянь скоро снова начнёт шевелиться. Мёртвая земля плодит подобных тварей, как гниль — плесень. Идём. Здесь нечем дышать. Даже мне.

И тут я заметил, что из пыли Пепельного Лорда, или лорда Пепла, или как там его… поблёскивает какой-то предмет. Не монета, не оружие. Небольшой, размером с кулак, неровный шар тусклого перламутрово-серого цвета. Он слабо пульсировал внутренним светом. Я подошёл и поднял его. На ощупь он был тёплым и странно вибрирующим, будто внутри билось крошечное уродливое сердце.

— Твою мать! — радостно воскликнул я. — Это же ядро!

Система тут же откликнулась:

Внимание! Вы получили Ядро Босса. Для того, чтобы воскресить существо, требуется использовать навык «Воскрешение».

Предвкушая нового помощника, я ещё раз раскрыл информацию о своём навыке:

'Воскрешение (C-ранг). Позволяет вернуть к жизни душу побеждённого вами босса, заключив с ней контракт. Условия:

Применимо только к уникальным существам, обозначенным как «Босс». Обычные мобы, люди или животные не подлежат воскрешению.

Для активации навыка требуется «Ядро Босса», уникальный предмет. Шанс выпадения крайне низок.

После активации душа босса призывается в новом, служебном теле. Его форма, мощность и степень сохранения памяти исходного существа определяются рангом навыка, вашей собственной силой и условиями контракта.

Воскрешённая душа действует в рамках жёсткого магического договора, основное условие которого — беспрекословное подчинение приказчику (вам). Нарушение контракта ведёт к немедленному распаду служебного тела и возвращению души в небытие.

Одновременно может существовать не более одной воскрешённой души. Для призыва новой необходимо расторгнуть предыдущий контракт (добровольно) либо уничтожить текущего слугу.

Примечание: Игра с жизнью и смертью редко остаётся без последствий. То, что вырвано из объятий тьмы, может принести с собой частицу этой тьмы. Ядро Босса можно получить в комиссионном магазине'.

Я сжимал в ладони тёплое пульсирующее ядро, и мысль о том, что сейчас возьму и призову этого зануду в качестве своего личного костыля, вызывала дикую, почти детскую радость.

Представьте: Пепельный лорд, величавый и трагичный, вынужден подавать мне сапоги или носить покупки! Это был идеальный способ отомстить за все эти тиски на моём горле и философские скрежеты о десяти зимах.

— Ну, старина, — пробормотал я, пожимая ядро. — Готовься к карьерному росту. Сейчас ты станешь моим верным пёсиком. Сидеть, лежать, приносить тапки и стирать в прах моих врагов. Безвозмездно.

Прежде чем я успел активировать навык, рядом раздался ледяной, источающий презрение голос.

— Ты собираешься сделать что с этим куском окаменевшей гнили?

Аранис стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто я только что предложил вылить эликсир бессмертия в лужицу придорожной грязи. Его брезгливость была настолько плотной, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.

Утырок, надменный утырок, одним словом.

— Воскресить, — бодро отрапортовал я. — У меня есть соответствующий навык. Это же ядро босса, идеальный ресурс! Представляешь, какой сильный союзник получится? Лорд явно S-ранговый, как и ты.

— Союзник, — Аранис произнёс это слово с такой интонацией, будто это было название редкой и позорной болезни. — Ты хочешь ввести в свою свиту существо, чья суть — прах, тлен и бессмысленное повторение собственной гибели. Это не воин. Это памятник поражению, который к тому же воняет серой и отчаянием. Зачем тебе эта… одушевлённая пыль?

— Ну, во-первых, пыль можно использовать для уборки, — парировал я, чувствуя, как энтузиазм начинает сталкиваться с ледяной стеной его логики. — Во-вторых, у него есть копьё! И доспехи! Пусть и ржавые. Он — готовая боевая единица с трагическим бэкграундом, что автоматически добавляет десять очков к харизме в соответствующей аудитории.

— Его «бэкграунд», как ты изволил выразиться, — это века бесцельного шатания по мёртвой земле в попытках вспомнить, зачем он жив, а теперь — зачем он умер, — отрезал Аранис. — Он не помнит тебя. Он не помнит, вероятно, и своего собственного имени. Ты получишь не воина, а озлобленного призрака в ржавой консервной банке, который будет скрипеть и сыпаться пеплом на твои ковры — если бы они у тебя были.

— Я приберусь! — упрямо заявил я. — И память ему можно подсказать. Восстановить, так сказать, историческую справедливость. Может, тогда он станет чуть разговорчивее и поменьше будет пытаться всех задушить.

Аранис тяжко вздохнул, и этот вздох говорил красноречивее любых слов: он думал, что его господин — безнадёжный идиот, которого он обязан терпеть в силу обстоятельств.

— Давай рассмотрим это с практической точки зрения, раз твоё мышление, судя по всему, застряло на уровне «блестяшка — значит моё», — начал он, словно объясняя ребёнку, почему нельзя есть магические грибы с наклейкой «яд». — Первое: служебное тело. Оно будет слабее оригинала, как и моё. Второе: контракт. Он обеспечивает подчинение, но не лояльность. Это существо будет ненавидеть каждый момент своего нового подчинённого существования, как и я.

— Да срать мне на это, — парировал я. — Слушай, Аранис, вот честно — плевать я хотел на то, что думаешь ты обо мне и что будет думать он. Вы — мои союзники, я вас призываю, и вы обязаны драться за меня. Уж лучше вы, чем другие системные или обычные охотники.

— Третье, и самое главное: он тёмный эльф, серый, называй как хочешь. Они не дерутся красиво, они не знают, что такое путь клинка. Они — как орки, как вы — тупые! Не имеют своего стиля, манер, обяза…

— Закрой рот, ага? — грубо перебил его я. — Я понял: ты недоволен тем, что тебе придётся драться бок о бок со своим, видимо, врагом. Но знаешь, что⁈ — я увидел, как на его лице заиграли скулы. Эльф злился. — Мне похер. Я твой господин и буду его господином. Нравится тебе это или нет. У него явно в загашнике немало полезных навыков, как и у тебя, кстати.

— Навык есть, — согласился Аранис с убийственной вежливостью. — Как и навык плевать против ветра или биться головой о стену. Наличие возможности призвать этот мусор не делает действие разумным. Это ядро, — он указал на предмет в моей руке. — Его можно использовать на более высшее существо! Но превращать его в этого компаньона… — Он покачал головой. — Это верх сентиментального идиотизма. Ты чувствуешь вину за то, что не узнал его? Жалеешь его?

— Вину? Жалость? — я фыркнул, сжимая ядро так, что пальцы побелели. — Я чувствую радость от предстоящей халявы! S-ранговый боец, пусть и депрессивный, в подчинение за так? Это не идиотизм, Аранис, это бизнес. Ты, со своим «путём клинка», может, и не в курсе, но в мире, где тебя постоянно пытаются придушить, лучшая тактика — это иметь больше душителей в своём стане.

— Бизнес, — повторил он. — Очень хорошо. Тогда вот тебе деловой прогноз: его присутствие будет как гнилой зуб. Сначала — просто досадная мелочь, потом — ноющая боль, которая не даст сосредоточиться в бою, а в итоге — сепсис, который убьёт тебя, когда он в самый неподходящий момент задумается о бренности бытия вместо того, чтобы прикрыть тебе спину. Ты покупаешь не актив, а пассив, обременённый экзистенциальным кризисом.

— Зато у него крутое копьё! — упрямо буркнул я.

Спорить с его логикой было всё труднее, но отступать означало признать, что этот высокомерный утырок прав. А на это моё самолюбие было категорически не готово.

— И плащ! Да и вообще, посмотри на него… то есть на то, что от него осталось. Он явно был кем-то важным. Это же ходячая база данных, а не просто «одушевлённая пыль».

— База данных, отформатированная безумием и вечным туманом, — парировал Аранис. — Но как пожелаешь, господин. В конце концов, это твоя душа будет связана контрактом с этим… архивным шлаком. Я лишь надеюсь, что, когда его неизбежное предательство случится, вы оба будете достаточно далеко от меня. Мне не хочется, чтобы на моём клинке оседал ещё и этот серый пепел.

Этого было достаточно. Его тон, этот ядовитый коктейль из предупреждения и презрения, стал той последней каплей. Спорить дальше не было смысла — нужно было действовать.

«Покажу этому выёжистому эльфу», — промелькнуло у меня в голове, смешиваясь с азартом и диким любопытством.

Что будет? Что выйдет?

Я сосредоточился на пульсирующем ядре в ладони, мысленно вызывая интерфейс навыка. Влажный жар камня будто слился с кровью, стучащей в висках. «Активировать. Воскрешение. Цель — Лорд Пепла».

Внутри меня что-то щёлкнуло — так поворачивается ключ в скрипучем древнем замке. Ядро вспыхнуло ослепительным серым светом, вырвалось из моей руки и повисло в воздухе. Из груды пепла у наших ног потянулись струйки тлена и пепла, спеша на зов, сливаясь со светящейся сферой. Они вихрем закрутились вокруг неё, формируя контуры: сначала скелет, потом намёк на доспехи, размытые черты под шлемом. Воздух затрепетал, наполнившись запахом озона, древней пыли и… да, серы. Чёрт побери, Аранис был прав насчёт вони.

И тут в сознании прямо перед глазами всплыло системное сообщение, но не то, которого я ждал:

Внимание! Навык «Воскрешение (C-ранг)» проанализировал качество целевой души и использованного ядра. Опыт превышает пороговые значения.

Навык развивается. «Воскрешение» повышен до B-ранга.

Новые возможности: Улучшена стабильность служебного тела. Усиленнное получение опыта цели повышено до 35%.

Открыта информация о следующем этапе развития. Для достижения А-ранга «Воскрешения» требуется:

1. Достижение 100-го уровня призывателем.

2. Присутствие в инвентаре специальных ресурсов: «Заготовки пустых оболочек» (доступны в Системном магазине после выполнения условий).

3. После выполнения условий станет возможна прямая закупка и кастомизация тел для «Боссов» высшего ранга в системном магазине. Контрактная основа остаётся неизменной.

Я застыл, уставившись на висящий в воздухе текст.

Сотый уровень? Заготовки? Прямая закупка боссов⁈

Это… это меняло всё. Это превращало навык из случайной удачи в целую систему, в настоящую ветку развития. Значит, можно будет не полагаться на случайное выпадение ядер, а просто… купить себе могучего союзника, как покупают снаряжение?

«Умение „Воскрешение“ успешно применено. Цель „Эльф высшего порядка, Лорд Пепла Жигао“ перемещена в ячейку хранения „Резерв“. Статус: стабилизирован. Время до возможности призыва: 23 ч. 59 мин. 59 сек.»

— Блин, — буркнул, почёсывая затылок. — Теперь его ещё и ждать придётся… забыл я про это… и имя такое дурацкое — Жигано.

Аранис молча наблюдал за процессом, и на его лице застыло выражение ледяного, почти профессионального интереса, как у хирурга, видящего, как коллега совершает вопиющую ошибку. Когда свет погас, а в воздухе повисло лишь звенящее безмолвие, он мягко кашлянул в кулак.

— Поздравляю. Теперь в твоей душевной кладовой, на полке между детскими травмами и сиюминутными амбициями, пылится законсервированный дух былого величия, — произнёс он. — Словно банка прокисших солений, которую нельзя открыть ближайшие сутки. Жигано? Звучит как название дешёвого вина. Или сорта плесени.

— Зато теперь у меня навык B-ранга! — попытался я парировать, всё ещё осмысливая системное сообщение. — И в перспективе… магазин… — Мои слова потеряли уверенность под его тяжёлым взглядом.

— О, да, — кивнул Аранис с неподдельным ядовитым восторгом. — Перспектива. Сначала — вековой депрессивный эльф в ржавых латах. Дальше — что? Купишь на ярмарке списанного циклопа с артритом? Или, может, возьмёшь в долг древнего лича, страдающего от кариеса? Мечта коллекционера хлама.

Я сунул руки в карманы, чувствуя, как триумф стремительно выветривается, оставляя после себя лишь осадок глуповатого ожидания. Целый день таскать с собой в душе этого самого Жигано — сомнительное удовольствие.

— Он, кстати, возможно, всё слышит, — мрачно пошутил я. — Сидит там, в резерве, копит обиду. Готовится.

— Блестяще! — Аранис развернулся и сделал несколько шагов прочь, затем обернулся. — Одно маленькое уточнение. Если этот «интерьерный элемент» начнёт по ночам шептать проклятия на мёртвом языке или материализовывать в радиусе мили чахлую ядовитую растительность — будешь разбираться ты. Лично. Я же буду занят. Хранением своего клинка подальше от этой… поэзии упадка.

Он удалился, оставив меня наедине с ощущением, что я только что приобрёл не просто проблему, а второго высокомерного придурка. Я потрогал грудь в районе сердца. Там тихо пульсировало чувство связи с чем-то холодным, пепельным и бесконечно уставшим.

Карьерный рост, блин. Теперь я официально стал менеджером среднего звена в адской корпорации «Тупые эльфы и Эймон».

Осознание того, что я прошлялся точно около суток, накрыло меня медленно и верно, как эта вечная серая муть на небе. Внутренние часы, откалиброванные на сон, жратву, тикали где-то в подкорке, и их стрелки уже сделали несколько полных оборотов. Мы бродили по этой богом забытой пустоши, похожей на гигантскую пепельницу, а мой навык «Картограмма» заполнился лишь на одиннадцать процентов.

Одиннадцать! Это был не просто провал, это был статистический прикол. Как будто Система намекала, что карта этого места — понятие растяжимое и совершенно бесполезное.

Самым забавным было то, что я не хотел спать. Вообще! Не было усталости, было лишь раздражение от того, что всё вокруг однообразно и, в некотором роде — плоско.

Золотая вспышка, которую я преследовал как последний намёк на удачу, оказалась классическим пшиком. Мы дошли до отмеченной области — выжженного плато, усеянного чёрными, похожими на стекло, камнями. Ни сокровищ, ни порталов, ни даже намётанного глазами трупа с лутом. Только ветер, свистящий в щелях скал, да ощущение, что над тобой жестоко пошутили.

После этого всё пошло по накатанной колее, которая быстро стала похожа на дорогу в ад.

Тени — мы столкнулись с новыми противниками раз десять. Они материализовались из тумана, цокали хитиновыми клешнями, я молча наблюдал за тем, как Аранис, с лицом человека, разгребающего навоз, делал одно точное движение, и от существа оставалась лишь лужица смолы и пара испаряющихся осколков. Потом орки — дважды.

Первая группа была небольшой, жалкой, и мы их разхреначили, даже не вспотев. Вторая — крупнее, с шаманом, который умудрился призвать дух гнилого кабана. Вонь стояла такая, что даже Аранис сморщил свой идеальный нос.

Охотник попался один раз — какой-то костлявый тип в плаще из шкур, с магическим арбалетом. Он увидел нас, оценил Араниса с его клинком, меня с моим, должно быть, идиотски-решительным видом, плюнул, развернулся и растворился в рельефе местности быстрее, чем я успел подумать о возможном союзе или беседе.

И пейзаж, наконец, начал меняться.

Однообразные пепельные равнины сменились холмами, поросшими чем-то вроде чахлого, лилового вереска, который хрустел под ногами, как кости. Воздух стал гуще, влажнее, и в нём теперь плавала не только пыль, но и споры каких-то светящихся грибов, растущих на склонах. Туман приобрёл фиолетовый оттенок и теперь не просто снижал видимость, а навязчиво лез в лёгкие, оставляя на языке привкус старой меди и гнили. Это было уже не просто уныло — это стало неприятно.

Как будто сама Пустошь, наигравшись в безразличную пустыню, решила показать характер. Мы шли молча. Я — потому что копил воздух и пытался не вдыхать споры слишком глубоко, Аранис — потому что его молчание было красноречивее любой тирады. Оно висело между нами тяжёлой, неодобрительной завесой, и я почти физически чувствовал, как он мысленно катал бочку на меня, на Жигано, на этот туман и на всю нашу авантюру в целом.

К слову, о Жигане. Благодаря откату навыка, я и узнал, что прошло больше суток. Фактически, я мог призвать этого босса. Но почему не призывал? Хех…

Была тут одна особенность.

В описании навыка был пункт, что я мог владеть только одним, подобным существом. И чтобы заключить контракт — я должен было, по законам системы и логики — уничтожить Араниса. Мол, расторгнуть с ним контракт. И этот момент я не учел. Я бездумно использовал ядро, и лишь только потом понял, какую мог совершить ошибку.

К счастью, ничего не произошло. Статус Араниса, как призванного, я всё ещё видел. А значит, что-то пошло не так. Возможно, Жиган был бездушным, ну, что-то типа того. Выхожено, дело было в месте, в котором мы оказались, и поэтому навык сработал коряво.

И… так сказать, этот момент очень нужно было обсудить, но вот не с кем. Мал шанс, что светлый, или как там его… ледяной? В общем, шанс того, что Аранис в курсе событий — мал.

Но поговорить нужно было.

Ветер свистел уже не в щелях скал, а прямо у меня в голове, когда я наконец собрался с духом. Мы как раз обходили очередную колонию тех самых светящихся грибов, от которых в глазах начинало двоиться.

— Знаешь, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от фиолетовой взвеси в легких, — у меня тут один теоретический вопрос назрел. Чисто для общего развития.

Аранис не повернул головы. Его плечи, затянутые в темную кожу, были напряжены, как тетива.

— Предположим, — я кашлянул, — у одного, совсем неопытного господина, есть навык. Навык, позволяющий заключить контракт с… ну, скажем, могучей тварью. Но в правилах черным по белому сказано: владеешь только одной такой тварью. Старая должна… освободиться. Аннигилироваться. Прекратить быть.

Холодный взгляд эльфа скользнул по мне.

— И вот этот господин, — ускорился я, — находит ядро для очередного монстра. Допустим, Жигано. И использует его. По всем канонам жанра, его текущий спутник, благородный и всем полезный эльф, должен был бы тут же испариться в облачко системной пыли. Но! — я поднял палец, стараясь придать лицу выражение научного задора. — Эльф, как ни в чем не бывало, продолжает шагать рядом, источая ауру смертельной скуки. А в списке призванных у господина красуются аж два имени. Вопрос: куда смотрела Система?

Мы прошли еще с десяток шагов в гробовом молчании. Хруст лилового вереска под ногами звучал неприлично громко.

— Возможных объяснений три, — наконец проговорил Аранис. Его голос был ровным, без эмоций, как поверхность лезвия. — Первое: твой «Жиган» — не существо, а неодушевленный предмет, пусть и наделенный примитивной волей. Камень с дурным характером. Контракт с ним не равен контракту с разумной сущностью. Система отнесла его в другую категорию. В мусорную корзину твоих способностей.

— Ого, — выдавил я.

Мысль о том, что я связал себя магическим договором с булыжником, была одновременно унизительной и странно успокаивающей.

— Второе, — продолжил эльф, — место. Эта Пустошь — аномалия. Правила здесь искажаются, как свет в этом тумане. Возможно, твой навык сработал с ошибкой. И теперь ты носишь в себе бомбу с двумя фитилями, которая может рвануть в любой момент, стирая с реальности либо меня, либо твоего нового «друга», либо, что более вероятно, тебя самого.

От этой перспективы у меня похолодело в животе.

— И третье? — спросил я почти шепотом.

Аранис наконец остановился и повернулся ко мне. В его светлых глазах я увидел не гнев, а что-то похуже — ледяное, бездонное разочарование.

— Третье, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Система не ошиблась. У Жигана никогда не было души, и ты заключил контракт с пустышкой. С его телом. Твоя система… просто… проигнорировала противоречие.

Он пошел дальше, оставив меня стоять в облаке ядовитых спор. Его молчание теперь было громче любого крика. Я сглотнул комок в горле, на котором смешались привкус меди и осознание полнейшего, беспросветного идиотизма.

Я не просто рискнул — я совершил ошибку.

Мы вышли на гребень очередного холма, и остановились. Впереди, в ложбине между двумя грядами лиловых скал, лежало озеро. Вода в нём была чёрной и глянцевой.

Но не это привлекло внимание.

На противоположном берегу, частично вросшие в скалу, стояли руины. Не просто груда камней, а остатки строения — арка, часть стены с узким, словно щель, окном, обломки колонн. Архитектура была угловатой, неестественной, с такими резкими линиями, что смотреть было неприятно.

Я облизнул пересохшие губы.

— Ну что, — хрипло произнёс я. — Похоже на цивилизацию. Или на то, что от неё осталось.

Аранис, стоящий вполоборота ко мне, медленно перевёл взгляд на руины, затем на меня. В его глазах не было ни страха, ни интереса. Лишь холодная, выверенная до миллиметра оценка затрат и потенциальной выгоды.

— Похоже на логово, — поправил он без эмоций. — И на потенциальный источник проблем, которые не окупятся даже теоретически.

Но идти было больше некуда. Картограмма молчала, золотая вспышка оказалась миражом, а перспектива бесцельно кружить по споровым полям до конца дней, слушая внутреннее нытье законсервированного лорда пепла, не вызывала энтузиазма. Я вздохнул, ощущая, как где-то внутри, рядом с холодным комком Жигано, завязывается новый узел — на сей раз из предчувствия и глупого любопытства.

— Ладно, — буркнул я, делая шаг вниз, по склону к чёрной воде. — Давай проверим. Может, там хотя бы сухо. Или есть что пограбить. Или… — я запнулся, не находя больше оптимистичных «или».

— Или там обитает что-то, что положит конец твоим административным терзаниям раз и навсегда, — закончил за меня Аранис, мягко ступая следом.

Его тень, удлинённая багровым светом грибов, легла передо мной, как острый указатель, направленный прямиком в центр тишины тех самых руин. Мы дошли и замерли перед аркой. Тишина здесь была…. Да хер знает, как её правильно описать. Было тихо так, что я слышал звон в ушах.

А вот внутри арки царил полумрак. Воздух пахнул типичной ковровой пылью и чем-то сладковато-приторным. И тут я её увидел. Сидела на обломке колонны, слегка раскачиваясь.

Она сидела, свесив ноги, и смотрела в пустоту своими черными, как смоль этого озера, глазами. Короткие волосы, знакомый овал лица — да это же Ира Воронцова!

Кто бы, твою мать, мог подумать, что я за время пребывания в этом тупом месте, найду двух Воронцовых? Судьба? Хрен там!

Да и Иришки была другой, не той, какую я помнил. Теперь по ее шее, вискам и кистям рук, лежавших на коленях, тянулись толстые черные жилы, будто под кожу влили машинное масло. Она медленно повернула голову в нашу сторону. Вокруг нее, не шевелясь, стояли три фигуры в рваных балахонах. Лиц под капюшонами не было — только матовая чернота и легкое дрожание контуров, будто они состояли из сгущенки. Чёрной сгущенки.

— Ира? — сорвалось у меня само собой. — Ты как, блин, здесь оказалась?

Ее губы дрогнули, но звук, который послышался в ответ, был похож на скрежет камней под землей, сложенный в подобие речи.

— Стой… Уйди… Или станешь частью Тишины…

Голос был ее, но словно пропущенный через десяток испорченных динамиков. Аранис выдвинулся на полшага вперед, его клинок уже был в руке, излучая синеватое свечение, режущее липкий полумрак.

— Частью чего? — уточнил я.

Мое сердце билось ровно и часто, как барабан перед атакой. Страха не было — был чистый, холодный расчет. Один эльф-воитель, один я с парой кинжалов и сомнительным боссом в загашнике против четырех нечто.

— Она говорит на языке Пустоты, — голос Араниса был тихим. — Она не твой человек. Она — мусор.

Тени вокруг Иры вздрогнули и ринулись вперед, скользя, а не шагая. Бой начался в одно мгновение. Первая тень метнулась на меня, её руки приняли форму пик. Стали, продолжением конечностей, так сказать.

Я рванулся навстречу, включив «Стремительность». Мир замедлился. Я присел, позволив тени пронестись над головой, и бритвенным ударом левого кинжала рассек ее по центру. Клинок прошел будто сквозь густой дым, и существо с шипением распалось. Но в тот же миг вторая тень обернула свои конечности в цепь и, каким-то макаром опутала мое запястье. Ледяной ожог прошел по коже. Справа Аранис, двигаясь с убийственной, почти небрежной грацией, расправился со своей целью — его клинок описал сложную дугу, и тень застыла, а затем рассыпалась на тысячи ледяных осколков.

— Не давай им форму! — крикнул он, отскакивая от удара третьего создания.

— Частью Тишины, — неожиданно ответила на мой вопрос Ира, или то, что было Ирой. — Она ждет. Она всегда ждет.

Аранис не дал времени на философские размышления. Его клинок, холодное сияние в этом гнилом полумраке, стал центром бури. Он вновь сошёлся с третьей тенью, которая пыталась обвить его ноги черными, жидкими щупальцами. Но эльф был слишком быстрым, слишком точным. Взмах — и щупальца, отсеченные, испарились с шипением, как вода на раскаленной плите. Тень отступила, сливаясь с темнотой арки.

Я, не отрывая взгляда от Иры, ударил кинжалом, пытаясь освободить запястье от цепи второй тени. Ледяная боль пронзила руку, но «Стремительность» давала мне преимущество — я видел, как черная субстанция медленно, словно тягучая смола, пыталась затянуть мою кожу внутрь себя.

Левый кинжал вонзился в цепь. Не металл, а что-то упругое и холодное сопротивлялось. Я выкрутил руку, почувствовав, как связь рвется — и тень, потеряв форму, рассыпалась в клубящийся черный туман.

— Ира! — я крикнул, отскакивая к обломку колонны. — Вспоминай! Ты не это! Ты не эта черная дрянь!

Но ее глаза, пустые и глубокие как колодцы, лишь медленно повернулись к мне. Губы снова дрогнули:

— Тишина… уже внутри. Она… удобная.

В этот момент Аранис, расправившись со своей тенью, резко повернулся — и я увидел, как из самого темного угла руин, из трещин в скале, из черной воды озера за нашей спиной, начало вытекать новое движение. Не две, не три — пять новых фигур, каждая более плотная, более оформленная, чем предыдущие. У одной были когти, у другой — шипастые плавники на спине, у третьей — несколько глаз, мерцающих в капюшоне как звезды в болотной жиже.

— Владелец этого гадюшника явно решил, что мы недостаточно развлекаемся, — процедил я, перехватывая кинжалы.

Усталость уже копилась в мышцах, но адреналин «Стремительности» гнал ее в дальний угол.

Первая из новых тварей, с когтями, ринулась на меня. Она была быстрее. Я выкрутил своё тело на максимум — мир стал замедленным, но даже в этом замедлении когти пронеслись в сантиметре от моего лица. Я ушел в бок, правый кинжал вонзился в боковую часть тени, но не пробил — субстанция была плотной, как старое дерево.

Когтистая тень отшатнулась, но не распалась. Вторая, с шипами, уже летела на Араниса. Эльф встретил ее клинком —сияние встретилось с черной, маслянистой массой, и шипы, словно живые, попытались обвить его руку. Аранис крутанулся, отсек один шип, но два других впились в его плечо. Он не закричал — лишь резко вырвался, оставив на шипах клочья своей темной кожи.

— Они адаптируются! — его голос был сдавлен, но четким. — Не дай им изучать тебя!

«О как! Классный совет, эльф!»

Третья тень, с мерцающими глазами, не атаковала сразу — она стояла, наблюдая.

Четвертая и пятая одновременно пошли на меня — одна низом, пытаясь обвить ноги, другая — высоко, ее черные, безформенные руки стали острыми как пики. Я прыгнул назад, на обломок колонны. Кинжалы работали почти автономно — левый отбивал низкую атаку, правый пытался пробить пику высокой тени. Но они были упругими, живучими.

Аранис, отбиваясь от шипастой и когтистой, крикнул:

— Они бесконечны! Источник — она!

Я взглянул на Иру. Она сидела, раскачиваясь, и черные жилы теперь пульсировали по всему ее телу, будто корни. Из ее спины, из темных линий на коже, медленно вытекали новые тени — не оформленные, просто черные струйки, но они сразу тянулись к ближайшим тварям, усиливая их, делая их плотнее.

Мы бились, отходили, бились снова. Клинок Араниса уже не просто резал — он замораживал, и тени, покрытые ледяной коркой, становились медленнее, но не исчезали. Мои кинжалы оставляли на них лишь черные, мгновенно затягивающиеся раны. Усталость накапливалась — дыхание стало тяжелым даже в режиме «Стремительности», а в животе, рядом с холодным комком Жигано, начало зудеть предчувствие: мы не справимся. Не здесь. Не сейчас.

И тогда, в момент, когда очередная тень, усиленная черной струйкой из Иры, обвила мое плечо и попыталась втянуть меня в себя, решение пришло. Чистое, холодное, без колебаний.

— Аранис! — я вырвал плечо, чувствуя, как черная субстанция оставляет на кожу ледяные, жгущие полосы. — Держи их! Всех! Дай мне пару секунд!

Эльф, уже покрытый несколькими ранами, взглянул на меня — в его светлых глазах было не понимание, а мгновенная оценка. Он не спросил. Он просто ринулся вперед, его клинок вспыхнул ярче — не синим, а почти белым светом. Он не атаковал — он создал вокруг себя вихрь, ледяную стену, которая на секунду, на две, оттеснила всех тварей, заставила их замереть, пытаясь пробить этот холод.

И в этот момент я вызвал этого лорда.

Жиган материализовался совсем рядом. Всё тот же — пепельная морда, ушки, как у Араниса, и пустые глаза. Лицо, к слову — такое же надменное, как и у Араниса. И самое главное: после появление серого эльфа, Аранис не испарился. Значит, Жигано реально не имел души, или был пустышкой. Тем не менее…

Системное уведомление возникло перед глазами, холодное и безликое, будто треснувшее стекло:

Внимание! Вы призвали Сущность «Лорд Пепла: Жигано».

Уровень синхронизации: 1 (Базовый).

Статус души: [ОТСУТСТВУЕТ].

Классификация: «Полый сосуд».Доступные навыки: «Холодное копирование».

Самым интересным было то, что у него не было статуса. Как у Чогота или как у Араниса. То есть — ни уровня, ни силы, нихера! В целом, теперь я хоть понимал, почему Аранис — остался жив. И самое печальное… твою мать, я ведь реально не смогу взять под контроль прикольное существо, не распрощавшись с эльфом.

Жигано повернул ко мне свою пепельную морду. Его пустые глазницы встретились с моим взглядом, и он заговорил. Голос был точной копией голоса того «эльфа», с которым я познакомился месяц назад — тот же тембр, те же интонации, — но абсолютно плоским, лишенным малейшей эмоциональной ряби, как поверхность мёртвого озера.

— Указание, — произнёс он. Не вопрос, не требование. Констатация.

Ледяной барьер Араниса дал трещину с противным хрустом. Тени, сливаясь в единую, пульсирующую массу, уже пробивали его оборону.

— Уничтожить угрозу, — выдохнул я, указывая кинжалом на Иру и клубящиеся вокруг неё формы. — Используй всё. Но её, — я ткнул пальцем в Иру, — оставить живой. По возможности.

Жигано кивнул с той же механической точностью. Затем он развернулся к надвигающемуся хаосу и простёр руку. Пепел, из которого состояло его тело, дрогнул и пошёл кругами, как пыль, подхваченная вихрем. Из его раскрытой ладони вырвались тонкие, серые нити — не свет и не тьма, а нечто потустороннее, отрицающее и то, и другое. Они устремились не к живым теням, а к их отбрасываемым на стены и пол силуэтам, к самой идее тени, к её концепции в этом проклятом месте.

И тени ответили.

Из них, будто рождаясь в мучительных судорогах, стали подниматься фигуры. Сначала одна, затем три, пять. Серые эльфы. Точные копии тех эльфов, что я видел у Жигано и в том проклятье Белого разлома!

Их было шестеро. Они были пепельными, полупрозрачными, с теми же пустыми глазами, в их руках мерцали такие же клинки, как и раньше. Они не издавали ни звука, не координировались криками. Они просто двинулись вперёд, и началась бойня иного порядка.

Это не был хаос схватки. Это был хладнокровный, молчаливый разбор. Прикольный, к слову!

Серые двойники сошлись с чёрными тенями, и там, где клинки Араниса лишь замедляли их, пепельные лезвия входили в маслянистую плоть без сопротивления. Они не резали и не рубили. Они стирали.

Тени, поражённые ими, не распадались на части и не шипели. Они просто тускнели, теряли форму и рассыпались в беззвучный серый прах, который тут же рассеивался. Шипастая тварь, пытавшаяся обвить одного из двойников, коснулась его пепельной кожи — и её шипы обратились в пыль, а следом за ними исчезла, и она сама. Когтистые тени атаковали с яростью, но их удары проходили навылет, не причиняя копиям вреда, в то время как ответные удары стирали их с лица этого подземелья.

Аранис, на мгновение застывший, наблюдал за этим с ледяным, почти профессиональным интересом, отбивая редкие атаки прорывавшихся к нему тварей. Тень двойник, сражавшийся рядом, как мне показалось — был зеркальным отражением Араниса — та же грация, те же смертоносные дуги клинка, но без тени усилия или эмоции. Это было забавно.

Эльфа знатно раздражала копия его движений у «грязи».

Я рванулся сквозь строй, пользуясь моментом. Моя цель была одна. Серые копии расчищали путь, беззвучно и неумолимо растворяя в ничто всё на своём пути. Я видел, как глаза Иры — нет, того, что в неё вселилось — наконец отразили нечто, кроме пустоты.

В них мелькнуло смятение, а затем холодная ярость. Черные жилы на её теле вздулись, и из неё хлынул новый поток тьмы, более плотный, более агрессивный. Он сформировал вокруг неё подобие кокона, из которого стали вырастать новые чудовища — больше, уродливей, с множеством конечностей и пастей.

Но Жигано, стоявший неподвижно в эпицентре, лишь слегка наклонил голову. Ещё больше серых нитей вырвалось из него, вплетаясь в саму ткань реальности руин. И из теней этих новых монстров, из мрака за аркой, из чёрной воды поднялись новые пепельные воины. Их стало двенадцать. Потом двадцать.

Они окружили кокон, не атакуя его, а начиная методично, как хирурги, снимать слой за слоем. Их клинки работали, стирая наступающую тьму быстрее, чем та могла регенерировать.

Воспользовавшись суматохой, я сделал последний рывок. «Стремительность» выжала из меня всё, мир плыл, края зрения затянулись серой пеленой. Одна из тварей ринулась мне наперерез, но пепельный «кореш» Араниса возник у неё за спиной и вонзил клинок, растворив её прежде, чем она успела коснуться меня. Я перепрыгнул через пару низких, расползающихся существ и оказался прямо перед ней.

Теперь я видел всё. Черные жилы были не просто под кожей — они пульсировали, входя в неё и выходя, связывая её тело с каменным обломком колонны, а через него — с самой скалой. Она была проводником, антенной. Её глаза, полные той самой херни — Тишины, встретились с моими.

— Ира! — зарычал я, не в силах сказать больше.

Её губы дрогнули. На миг в черноте глаз мелькнуло что-то знакомое, испуганное, человеческое. И тут же было подавлено.

— Часть… — начала она своим скрежещущим голосом.

Мои пальцы впились в её горло. Не в жилы, а в холодную, слишком бледную кожу между ними. Я не давил. Я просто держал, чувствуя под пальцами слабый, прерывистый пульс, бьющийся в такт пульсации чёрных корней.

— Выйди, — прошептал я, глядя ей прямо в эти чужие глаза. — Выплюнь эту дрянь. Или я вырву тебя оттуда вместе с глоткой.

Её глаза расширились, и чернота в них заколебалась, как масло на воде. Вместо скрежета из её горла вырвался хриплый, человеческий голос — тот, который я знал.

— Ты… ты пришел.

Пространство вокруг нас вздыбилось. Руины, пепельные воины, Аранис — всё растворилось в клубящейся мгле. Мы не стояли, не падали — мы висели в абсолютной пустоте, где не было ни света, ни звука, только давление этой чёрной пелены со всех сторон. Я чувствовал, как она обволакивает меня, пытается просочиться сквозь кожу, но мне, было пофиг, что ли…

Ира — или её образ — была теперь передо мной чистой. Ни жил, ни пульсации. Просто она, в своем потрёпанном одеянии, с лицом, полным усталости и странной, болезненной надежды.

— Я думала, я больше не увижу тебя, — сказала она, и её голос дрожал. — После того случая… после того, как ты убил меня. Я слышала и видела тебя… рядом с телом.

— Я не прошу у тебя прощения за содеянное, — выдохнул я, но слова звучали пусто в этом безвоздушном пространстве. — Ты убила бы кучу людей просто так, ради системы. Как твои братья.

— Убила бы? — она усмехнулась, и в усмешке было больше боли, чем в её ранах. — Ради тебя — нет! Я была влюблена. Дура, правда? Влюбилась в того, кто видел в меня только угрозу. Кто убил меня, без доли сожаления.

Черная пелена вокруг сгустилась. Образ Иры начал меняться. Бледность уступила места мерцанию темных прожилок под кожей, глаза снова стали поглощающими всё свет колодцами. Но теперь это было не просто захват. Это было предложение.

— Она слаба, — произнесло уже другое существо — голос Иры, но наложенный на низкий, вибрирующий гул. — Её тело ломается. Душа уже разорвана. Но ты… ты крепкий. В тебе есть пустота, которую можно заполнить. И сила, которую можно усилить.

Мне стало понятно. Это не Ира пыталась манипулировать. Это то, что в ней жило — паразит, чернота, Тишина или как там её — оценило ситуацию. Жигано и его армия стирали её внешние проявления. Я стоял перед источником.

Уничтожить Иру — и источник может потерять якорь, может быть ослаблен или даже уничтожен. Но если перейти в более сильного носителя… в меня…

— Прими меня, — гудел голос, и образ Иры протянул руку. На её пальцах уже не было кожи — только черные, текучие линии, предлагающие контракт. — Прими мой дар. Ты получишь силу, недоступную этим жалким эльфам и их пепельным пустышкам. Ты сможешь контролировать тени, формировать реальность. Ты станешь целым. И мы оставим эту слабую девушку… она умрет тихо, без боли. Это лучше для нее.

— Лучше? — я рассмеялся, и смех был хриплым и коротким в этой пустоте. — Ты предлагаешь мне стать твоим новым сосудом. Потому что твоя текущая посудина трещит, и рядом стоит пачка стирального порошка в виде серого эльфа. Не, у меня есть система, и она крутая. Нахер мне эта грязь⁈

Ирония была, но холод внутри был настоящим. Я видел, как это работает. Как оно пытается сыграть на моей жажде силы, на моём желании выжить, даже на какой-то остаточной, глупой жалости к Ире. Оно пыталось обмануть меня, предлагая чистый путь к могуществу, маскируя поглощение под дар.

Образ Иры дрогнул. Черные линии на её протянутой руке стали агрессивнее, стали тянуться к мне, пытаясь обвить мою кисть. Пелена вокруг сжалась, давя на сознание, предлагая видения — меня, командующего армиями теней, меня, ломающего реальность, меня, непобедимого.

Но я видел и другое — пустые глаза Жигано, холодную оценку Араниса, ледяную ясность решения, которое уже было принято.

— Ты ошиблась, — сказал я тихо, глядя на то, что было Ирой и не было ей одновременно. — Не в выборе носителя. В оценке меня.

Моя свободная рука двинулась. Не к предложенной черной руке паразита. К груди Иры. К тому месту, где под черными жилами должно было биться сердце — слабое, человеческое, возможно, уже почти остановившееся.

В пустом пространстве не было сопротивления воздуха. Не было времени на раздумья. Было только действие и его цена.

Кинжал в моей руке — тот самый, зачарованный, который я собирал — встретил не плотную плоть, а что-то вязкое, сопротивляющееся.

Он входил медленно, как будто прорезал слои тёмной энергии, сгущенной вокруг её сердца. Я чувствовал, как чернота вскрикнула — не звуком, но вибрацией, которая разорвала пелену вокруг нас. Я чувствовал, как образ Иры на моих глаза искривился, смесь человеческого ужаса и чужеродной ярости.

— Ты… уничтожишь… себя… тоже… — зашипело существо, и её тело начало распадаться, черные линии отрывались от кожи, как корни, вырванные из земли.

— Возможно, — ответил я, вгоняя клинок глубже, до самого сердца, до последнего клочка её настоящей, измученной души. — Но я не стану твоим сосудом, на твоих условиях.

Уважаемые читатели, воскресенье — выходной)

Клинок вошёл до конца. И появилось ощущение, что пространство вокруг сжалось, а затем — разорвалось! Точнее, это было в моей голове, ведь визуально, да и физически, ничего не произошло. Не было вспышки, не было ударной волны, не было рваного хлопка реальности.

Как будто кто-то аккуратно запихнул мне в голову раскалённый гвоздь и тихо сказал: «Не дёргайся, будет неприятно».

Чёрная пелена вокруг нас — пространство, в котором мы висели с Ирой, — не разорвалась. Она втянулась. Прямо в меня. Через кинжал, через руку, через грудь, как вода в сливное отверстие. Я пытался отпустить рукоять, но пальцы не слушались — они словно прикипели к металлу, как будто кинжал стал частью моей руки.

Боль пришла на третьей секунде. Не физическая — ментальная. Будто кто-то взял моё сознание, скомкал, как бумажку, и попытался засунуть в задницу к орку через горлышко бутылки. Мир перед глазами всё же покосился, перекосился и сложился, как карточный домик.

Последнее, что я увидел, — лицо Иры. Чистое, без чёрных жил, без чужого блеска. Настоящее. И на этом лице было выражение, увидеть которое я не ожидал: не ужас, не боль, а облегчение. Как будто её выпустили из затопленной комнаты, и она наконец смогла вдохнуть.

Потом всё погасло.

Очнулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Методично, ритмично и с ощущением, будто трясёт не человека, а мешок с мусором, который нужно вытряхнуть, но выбрасывать жалко.

— Вставай, — голос был знакомым, холодным и издевательски спокойным. — Если ты умер, то очень неудачно: трупы здесь обычно не такие тяжёлые.

Аранис. Конечно, Аранис.

Я открыл глаза. Серое небо — нет, не небо, потолок руин — нависало надо мной. Каменные плиты, трещины, паутина из сухих жилок. Нормальное, привычное уродство.

— Живой, — пробормотал я, пытаясь сесть. Тело было будто набито ватой, слушалось, но с задержкой, как будто между командой мозга и действием мышц стоял бюрократ с таблицей согласования.

— К сожалению, — отозвался Аранис, отступая на шаг. — Хотя, учитывая то, что ты только что проделал, «к сожалению» — это слабо сказано. «К катастрофическому сожалению» — точнее.

Я сел и огляделся. Руины. Тот же зал, та же арка, те же обломки колонн. Но всё было… чище. Нет, не в смысле уборки — в смысле отсутствия. Чёрных жил на стенах не было. Фиолетового отсвета на камнях не было. Даже воздух был другим: сухим, пыльным, мёртвым, но без этой липкой приторной сладости, которая лезла в ноздри.

Ира лежала в трёх метрах от меня. Без сознания, бледная как мел, но живая: я видел, как под тонкой кожей шеи едва заметно пульсирует жилка. Кинжал торчал из её груди, но вокруг лезвия не было ни крови, ни черноты.

Жигано стоял в стороне, неподвижный, пустой, с абсолютно ничего не выражающим лицом. Его пепельные копии испарились — все до единой.

— Сколько я был без сознания? — спросил я, массируя виски.

— Достаточно долго, чтобы я успел обдумать минимум четырнадцать способов, как тебя утилизировать, если ты не очнёшься, — ответил Аранис. — Три минуты. Может, четыре. Здесь сложно считать.

Я кивнул и попытался встать. Ноги держали, но с неохотой. Будто они тоже были набиты ватой.

И вот тогда он заговорил.

«И что мы будем делать?» — зазвучало… где-то рядом.

Голос прозвучал не снаружи — он прозвучал внутри. Прямо в голове, как будто кто-то включил радио в черепной коробке и настроил на станцию «Хроническое недовольство».

Я замер на полушаге.

«Да, это я. Не пялься. И не делай такое лицо, ты и так выглядишь как обморок из Бездны. Хотя… наверное, ты он и есть».

— Что за… — начал я вслух.

Аранис насторожился:

— Что?

— Тихо, — я поднял руку. — Кто-то… говорит.

«Конечно, говорит. Я говорю! Не делай вид, что ты не понимаешь, кто я! А то я могу посчитать, что ты специально строишь из себя идиота… хотя у тебя и без меня для этого достаточно квалификации».

Голос был… неприятным. К тому же звук был скрипучим, негромким, но неприятным именно по тембру. В нём была вкрадчивая липкая насмешка — не злобная, не агрессивная, а такая, будто тебе постоянно напоминают о чём-то стыдном, но вежливо, с улыбкой.

Подача и смысл текста такие, словно я говорил с каким-то очень вредным и почти дохлым дедом!

Система выдала уведомление, и я с облегчением схватился за него, как за спасательный круг:

Внимание! При взаимодействии с аномальным объектом «Тишина» произошло непредвиденное событие.

Сущность «Тишина» не уничтожена. Статус: поглощён.

Метод: принудительная интеграция через навык «Пустотное поглощение» (D-ранг).

Результат: сущность преобразована во внутренний паттерн сознания носителя. Классификация: «Внутренний голос-паразит».

Уровень автономности: низкий (ограничен рамками сознания носителя). Способности: анализ угроз через призму пустоты, выявление слабых мест реальности, постоянное недовольство. Примечание: поздравляем! Вы не убили Тишину. Вы приютили её у себя в голове. Как бездомную кошку, только кошка хотя бы мурлычет, а этот голос — нет.

Я перечитал сообщение дважды. Потом ещё раз, не веря в сарказм, которого никогда система не выдавала. Потом закрыл глаза и очень медленно, очень тщательно выругался — про себя, потому что вслух при Аранисе было стыдно.

«О, ругаешься? Здорово. Значит, мозг работает. Я уже начал беспокоиться: ты так долго пялился на это системное сообщение, будто оно написано иероглифами. Хотя для твоего уровня интеллекта…»

— Заткнись, — сказал я вслух.

Аранис, который уже положил руку на рукоять клинка и осматривал стены в поисках невидимого врага, замер:

— Кому вы сказали «заткнись», господин?

— Себе.

— Великолепно. Теперь ты ещё и разговариваешь с собой. Развитие идёт по самому худшему сценарию.

«Он прав, кстати. По самому худшему. Но не в том смысле, в каком он думает. В гораздо более ироничном».

Я вздохнул, опустился обратно на камень и уставился в пол. Система подарила мне внутренний голос-паразит. Тишину — ту самую сущность, которая только что пыталась сделать меня своим сосудом, — превратила во внутреннего комментатора.

Причём он говорил на моём сленге. Словно до этого места существовал там, на Земле. И это мне очень не нравилось.

— У меня в голове теперь живёт Тишина, — сказал я Аранису. — В виде голоса. Он хамит.

«Я не хамлю. Я констатирую факты. И „живёт“ — слишком сильно сказано. Я существую. В рамках твоего жалкого сознания. Как квартирант в коммунальной квартире — терплю, но недоволен».

Ну… точно из нашего мира. Интересно, кем он был до этой «тишины»? Каким-то странным системным? Да⁈

Аранис смотрел на меня долго. Очень долго. Его лицо, обычно неподвижное, как каменная маска, медленно приобретало выражение, которое я бы описал как «человек, узнавший, что его сосед по квартире завёл крокодила в ванной, и крокодил оказался социопатом».

— Повтори, — сказал он тихо.

— У меня в голове голос. Тишина. Она не умерла — она встроилась в моё сознание как внутренний комментатор. Системный навык «Пустотное поглощение» так отработал.

— То есть, — Аранис медленно произносил каждое слово, будто взвешивал на аптекарских весах, — ты пытался уничтожить паразита, а вместо этого поселил его у себя в голове.

— Да.

— Как внутренний голос.

— Да.

— Который хамит.

— Да.

Пауза. Три секунды. Четыре. Пять.

— Я стоял рядом с величайшим идиотом всех миров, — произнёс Аранис, и в его голосе не было гнева, презрения или сарказма. Была лишь тихая бездонная усталость. — Не моего мира. Не тех миров, которые я знаю. Всех миров. Без исключения. Во всей истории существования. Ты — пик. Абсолютный, недостижимый пик идиотизма.

«Он преувеличивает. Наверное. Хотя… нет, он, пожалуй, прав. Ты действительно превзошёл все ожидания. И я сменил здесь много носителей после того, как перестал быть человеком. Но ты — особый случай».

— Спасибо за поддержку, — я обратился к голосу в голове.

— С кем ты сейчас разговаривал? — Аранис напрягся.

— С Тишиной.

— … С Тишиной. В голове.

— Да.

— Голосом.

— Ну да.

Эльф закрыл глаза. Просто закрыл и открыл. Без слов, без комментариев, без тирад. Эта тишина была красноречивее любого проклятия.

«А он ничего, этот твой эльф. Для человека с лицом, похожим на долбаных менеджеров из IKEA, у него неплохое чувство момента».

— Не называй его человеком, — сказал я вслух, тут же осекся и добавил: — Не тебе.

Аранис молча развернулся и пошёл к Ире. Он наклонился, проверил пульс, осмотрел белую линию шва вокруг кинжала, и его брови едва заметно сдвинулись.

— Она жива, — констатировал он. — Душевная структура повреждена, но восстанавливается. Если «восстанавливается» — правильное слово для того, что происходит с душой, которую только что использовали как антенну для межмировой тьмы.

— Она выживет?

— Вероятно. Если ты не сделаешь ничего ещё более глупого, чем уже сделал. Что, учитывая твой послужной список, маловероятно, но теоретически возможно.

Я встал, подошёл к Ире и вытащил кинжал. Лезвие вышло чистым: ни крови, ни черноты. Рана под ним сомкнулась, оставив лишь тонкий белый рубец. Я убрал кинжал в инвентарь и посмотрел на своё «приобретение» через статус.

«Внутренний голос: Тишина» (уникальный, не имеет ранга).

Эффект: пассивный.

Сущность «Тишина» интегрирована в ваше сознание и обеспечивает постоянный анализ окружающей реальности через призму пустоты.

Способности:

«Взгляд пустоты»: позволяет выявлять слабые места в структуре реальности, аномалиях и существах (пассивно, с комментарием).

«Язвительная правда»: периодически озвучивает неприятные, но верные наблюдения (пассивно, неконтролируемо, часто).

Ограничения: нельзя отключить, нельзя удалить, нельзя игнорировать (можно попробовать — не поможет). Примечание: некоторые отношения начинаются с насильственного поглощения. Это одни из них.

— Язвительная правда, — прочитал вслух. — Серьёзно?

«Серьёзно. И если ты думаешь, что это не полезно, — вспомни, сколько раз ты принимал неправильные решения из-за того, что верил в собственные иллюзии. Я — невкусное противоядие, с побочками, но рабочее».

Я посмотрел на Жигано. Серый эльф стоял, глядя в никуда. Пустой сосуд без души. Рядом с ним — Аранис, живой, яростный, презрительный. И в моей голове — третий: невидимый, неслышимый для других и, судя по всему, бесконечно недовольный.

Три спутника. Один — без души. Второй — без уважения ко мне. Третий — без возможности от него избавиться.

«О, не скажи. Я тоже без уважения к тебе. Просто я более честен в этом, чем твой эльф. Он хотя бы притворяется, что выполняет контракт, из чувства долга. А я притворяюсь, что меня здесь нет. Мы оба — прекрасные актёры».

Я закрыл глаза и сосредоточился. Голос должен был быть полезен: Система так сказала. Значит, надо проверить.

— Что ты видишь? — спросил я мысленно.

«Что вижу? Я — голос. У меня нет глаз. Я чувствую. И то, что я чувствую вокруг… хаос. Это место — не просто свалка. Это свалка, на которой кто-то начал строить, потом бросил, потом кто-то другой начал разбирать, потом тоже бросил. Слои наслоений слоёв. Как пирог, в который каждый пекарь добавил свой ингредиент, не спросив предыдущего. Здесь, например, сломанная стена слева от тебя — она из мира, где камень органический. Он рос. Его вырастили, а не высекли. А рядом — фундамент из мира, где камня вообще нет. Это не камень. Это застывшая тяжесть. Концепция веса… хотя чё я объясняю? В нашем мире нет такого мерного понятия».

— Ты был человеком? Я правильно услышал?

«Правильно. Системным. Давно. Переродился в сущность, достигнув своего пика. Ничего интересного».

Я открыл глаза и посмотрел на стену слева. Обычная, треснувшая, серая. Ничего особенного.

— И что с тобой делать?

«Ничего. Но хочу, чтобы ты знал, что сейчас ты в чужом мире. Точнее, в мирах. Выход отсюда есть, но он далеко. Я бы и сам ушёл, но, увы, в виде Тишины выхода нет. Только вы, системные, можете выйти».

Что за херню он несёт?

«Вот видишь, — добавил голос, и в нём вернулась обычная вкрадчивая издёвка. — Когда я хочу — я полезен. Когда не хочу — я раздражаю. Управляй своим впечатлением, носитель».

— Носитель, — передразнил я.

«Да. Носитель. Как сумка, в которой лежат ключи. Только ты — сумка, которая думает, что она человек. Это одновременно мило и жалко».

Аранис закончил осмотр Иры и поднялся.

— Она будет без сознания ещё долго, — сказал он. — Несколько часов, может, больше. Нести её?

— Да.

Он молча поднял её — легко, будто она ничего не весила, — и положил на плечо, как мешок с крупой. Его лицо при этом не выражало ничего, но я заметил, как он чуть отодвинул её волосы от лица. Одним пальцем. Почти незаметно.

«А ведь ему не так безразлично, как он показывает. Интересно. Лёд с трещинками. Самые красивые ледяные фигуры — те, у которых трещины подсвечены изнутри».

— Тихо, — сказал я голосу.

— Кому «тихо»? — Аранис повернул голову.

— Никому. Привыкай, в общем…

Эльф посмотрел на меня с подозрением, но не стал мучить вопросами. Мудрое решение.

Мы вышли из руин. Чёрное озеро впереди было… другим. Вода стала прозрачной — не чистой, именно прозрачной, как стекло. Сквозь неё было видно дно: плоское, серое, без единого камня, без единой водоросли. Как будто под водой был не грунт, а бетонная плита.

Аранис остановился на берегу и посмотрел вниз.

— Пусто, — сказал он. — Даже грязь ушла. Тишина забрала её с собой.

«Не забрала. Выпила. Когда я отсоединился от внешнего якоря, от девушки, мне нужно было откуда-то брать энергию для интеграции. Я выпил озеро. Как турист выпивает бутылку воды перед долгим перелётом. Не из жадности — из необходимости. Хотя… была и жадность. Немного».

— Ты выпил озеро, — констатировал я.

«Технически — да. Практически — это была просто вода. Очень грустная вода, если тебе важно. Самая грустная вода, которую я когда-либо пил».

— Что за херь ты несёшь… какая ещё, к чёрту, грустная вода⁈

«Грустная — потому что в ней отражалось небо. А небо здесь не дышит. Вода знала, что отражает что-то мёртвое. Это её… расстраивало. Да, вода умеет расстраиваться. Ты бы это понял, если бы твой интеллект был хотя бы на уровне минерала».

Я не стал спорить.

Во-первых, потому что спорить с голосом в голове — это верх безумия.

Во-вторых, потому что после всего, что я увидел в этом месте, идея о расстраивающейся воде казалась не такой уж абсурдной.

Мы обошли озеро и двинулись дальше. Картограмма показывала, что руины и озеро — лишь малая часть исследованной территории.

Девятнадцать процентов. Восемьдесят один — неизведанное. Впереди по синим шрамам тянулась длинная полоса: не холмы, не равнина, а что-то промежуточное, как будто местность не могла определиться, чем ей быть.

— Куда теперь? — спросил Аранис.

Я посмотрел на картограмму. Потом на шрамы. Потом на Иру, без сознания лежащую на плече надменной морды. Потом на Жигано, стоящего позади, как тень тени.

— Прямо, — сказал я. — По шрамам. К центру. Раз это свалка — у свалки должен быть центр. И если Тишина…

«Не называй меня так. Мне не нравится это имя. Его дала та девушка, а она — не самый надёжный источник номенклатуры».

— Если наш внутренний эксперт по пустоте, — я поправился на ходу, — говорит, что это место слоёное, как пирог, значит, в центре может быть начинка. А начинка — это либо ответ, либо смерть. И то, и другое лучше, чем ходить по кругу.

Аранис кивнул, коротко, без возражений, и пошёл вперёд. Жигано шагнул следом. Я замыкал, и в моей голове тихо, почти ласково, зазвучал голос:

«Начинка. Он назвал меня начинкой. Как будто я — крем в эклере. Это оскорбительно. Хотя… если сравнивать с тем, чем обычно начиняют пироги в этом месте — обломками реальностей, болью и отчаянием, — то крем это, пожалуй, комплимент».

Я закусил губу и пошёл дальше, стараясь не отвечать. Это было сложно. Очень сложно. Примерно так же сложно, как не чесать место, которое чешется, потому что если почесать — станет только хуже.

Но хоть я теперь знал: Тишина — не враг. Не точно. Скорее — неприятный сосед, который иногда бывает полезен, но чаще просто раздражает. Как тащить в гору рюкзак, в котором лежит кирпич: не знаешь, зачем взял, но выбросить жалко, потому что вдруг пригодится.

Вот только мой кирпич умел разговаривать. И у него было чувство юмора. И оно было хуже, чем у Араниса.

Мы шли часа три, и за это время Тишина успел прокомментировать буквально всё.

Шрамы — «потрескавшиеся вены умирающего мира, но, в отличие от твоих, хотя бы красивые».

Камни под ногами — «мёртвые зубы чего-то, что когда-то было огромным и теперь страдает от кариеса».

Аранис — «ходячее воплощение понятия „я лучше вас, и мне плевать, знаете ли вы об этом или нет“».

Жигано — «пустышка. В прямом и переносном смысле. Как те шкатулки, которые кажутся тяжёлыми, а внутри — ничего. Разочаровывающий опыт для любого, кто попытается его открыть».

Иру он не трогал, и я не знал, хорошо это или плохо.

К исходу третьего часа я твёрдо решил: если этот голос не научится затыкаться хотя бы иногда, я найду способ выковырять его из головы.

Хоть той же палкой, прямо через ухо!

«Раздражаешься? — раздалось в черепе. — Отлично. Значит, я работаю правильно. Раздражение — это реакция живого сознания на то, что ему не нравится. Нежить не раздражается. Камни не раздражаются. Ты раздражаешься. Следовательно, ты ещё жив. Я — твой индикатор жизнеспособности. Будь благодарен».

— Благодарю, — прошипел я сквозь зубы.

— Кому? — Аранис не обернулся, но голос его был настороженным.

— Себе. Внутренний диалог.

— У тебя странные внутренние диалоги.

— У меня странная жизнь.

— Это, — эльф обвёл рукой серое мёртвое пространство вокруг, — я бы назвал не «странная», а «патологическая». Но «странная» тоже подходит.

Пейзаж постепенно менялся. Плоская равнина за озером сменилась холмистой местностью, но холмы были неправильными: слишком острые, слишком высокие, с углами, которых у холмов быть не должно. Они торчали из земли, как сломанные зубцы пилы, и между ними петляли узкие проходы, заваленные каким-то мусором.

«Вот, — голос в голове подобрел, как будто собака учуяла вкусное. — Смотри внимательно. Этот холм справа — он не из этого слоя. Он из более глубокого. Видишь, какой камень на срезе полосатый? Это не порода. Это наслоения. Каждый слой — отдельный мир, сжатый и спрессованный, как пудинг. И на каждом слое — свой мусор. Чем глубже слой, тем древнее мусор».

Я посмотрел на срез холма. Действительно — камень был полосатым, но не таким, как обычный осадочный: полосы были разных цветов и разных текстур, и некоторые из них содержали… предметы. В одной полосе торчал обломок меча. В другой — что-то, похожее на колесо. В третьей — кость, слишком большая для любого известного мне животного.

— Аранис, — окликнул я. — Эти холмы — они не геологические, да?

Он остановился, огляделся, и его взгляд задержался на срезе ближайшего холма.

— Нет, — сказал он тихо. — Это слои. Разные миры, спрессованные вместе. Я говорил: это место — свалка.

«Он сообразительный. Для ушастого надменного идиота».

— Ага, — буркнул я в ответ на голос, тут же осекся и добавил вслух: — Я имею в виду, я тоже так думаю.

Аранис бросил на меня взгляд, но не стал спрашивать. Мудро.

Мы двинулись дальше, и проходы между холмами становились всё уже. Аранису с Ирой на плече приходилось идти боком, а Жигано — вообще проскальзывать боком. Я шёл нормально, но лишь потому, что был меньше их обоих — единственный раз, когда мой рост оказался преимуществом.

И, наконец, Тишина вдруг замолчал.

Просто замолчал. Без предупреждения, без прощальной язвительности. Тишина в голове стала абсолютной, как будто кто-то выдернул штепсель. И эта тишина была настолько непривычной после непрерывного потока комментариев, что я физически вздрогнул.

— Что-то не так? — Аранис остановился.

— Тишина… замолчал.

— Тишина всегда здесь молчит.

— Не та тишина, а которая в голове.

Он медленно повернулся ко мне. Выражение его морды было… ну, скажем так, неподвижным, но я видел, как его пальцы на рукояти клинка побелели.

— Твоя… внутренняя… сущность… замолчала?

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Это первый раз за…

И тут я понял. Тишина замолчал не потому, что решил поступить благородно. Он замолчал потому, что почувствовал что-то. Что-то, что заставило его, сущность, которую нельзя испугать, потому что она и есть страх, замолчать.

«Тихо, — раздалось в голове, и на этот раз в голосе не было ни капли насмешки. — Впереди. Сорок метров. Не ходи туда».

— Что там? — спросил я.

«Не знаю. И именно поэтому не ходи. Я чувствую… отсутствие. Не пустоту — пустота понятна, пустота мой дом. Это другое. Это дыра в пустоте. Место, где даже „нет“ — слишком много».

Мы стояли в узком проходе между двумя слоями миров, и впереди, примерно в сорока метрах, проход расширялся, образуя небольшую пещеру. Из пещеры не шло никакого света, никакого запаха, никакого звука. Ничего.

— Аранис, — сказал я вслух. — Там что-то есть. Мой… внутренний эксперт говорит, что лучше обойти.

— Твой внутренний эксперт — это сущность, которая пыталась тебя поглотить, — напомнил он сухо.

— Да. И именно поэтому, когда он говорит «там опасно, обойди», я склонен ему верить. Это как если бы огонь сказал: «не трогай, горячо». Огонь не лжёт о температуре.

Эльф посмотрел на пещеру. Потом на меня. Потом снова на пещеру. Его взгляд был оценивающим — не испуганным, а именно оценивающим, как будто он рассчитывал расстояние, время и вероятность того, что «обойти» закончится лучше, чем «пройти».

— Шрамы? — спросил он.

Я посмотрел на картограмму. Синие линии вели… прямо в пещеру.

— Прямо туда, — вздохнул я.

— Значит, нам туда нельзя, — Аранис закатил глаза. Первый раз за всё время, что я его знал, он закатил глаза. По-настоящему, по-человечьи. — Эти шрамы сами по себе опасны. И если они скапливаются в одной точке, значит, там что-то серьёзное!

«Я же говорил: он сообразительный. Для мебели».

Ага. Эльфийский капитан очевидность.

— Снова говоришь, — прошипел я.

— Снова кому? — Аранис был уже на грани.

— Себе!

Мы обошли пещеру. Это заняло двадцать минут, потому что проходы между холмами не были созданы для обхода конкретных точек: они создавались хаотично, и каждый обход означал дополнительный километр петляний. Но через двадцать минут мы вышли на другую сторону, и шрамы здесь снова шли вперёд, параллельно тому направлению, в котором лежала пещера.

Тишина в голову вернулся почти сразу после того, как мы отошли.

«Ну вот. Обошли. Ты доволен? Потратил двадцать минут на обход того, что можно было пройти за тридцать секунд. Эффективность — не твоё сильное качество».

— Зато живой, — ответил я мысленно.

«Доказательств нет. Пока».

Я проигнорировал его и посмотрел вперёд. Примерно в двухстах метрах от нас холмы заканчивались, и за ними открывалось пространство, которое заставило меня остановиться.

Равнина. Но не серая, не мёртвая — другая. Зелёная.

Нет, не зелёная в нормальном смысле. Болезненно-зелёная, как будто кто-то вылил на землю ведро флуоресцентной краски. Трава, если это была трава… росла густо, но каждая травинка была неправильной: слишком толстой, слишком короткой, с утолщениями на концах, похожими на капли. Между травой росли… цветы? Нет, не цветы.

Сферы. Мелкие, размером с кулак, полупрозрачные, светящиеся изнутри тем же нездешним зелёным светом.

А над этим полем висело небо.

Не серое. Не мёртвое. Небо. С облаками. Облака были зелёными — естественно, какими же ещё, — и они двигались. Медленно, лениво, но двигались. Они плыли по небу, как будто кто-то вспомнил, что небо должно дышать, и включил эту функцию.

«О, — голос в голове стал совсем другим. Не насмешливым, не язвительным, а задумчивым, почти печальным. — Это… знакомо».

— Знакомо? — я мысленно навострился.

«Это место. Я был здесь. Не в этом слое — в более раннем. Когда меня ещё не назвали Тишиной. Когда я был… чем-то другим. Чем-то большим. Этот зелёный свет — он был моим… моим…»

Голос оборвался. Впервые не замолчал, а именно оборвался, как будто на середине слова кто-то нажал паузу.

— Чем? — настаивал я.

«Не помню. Это было давно. Так давно, что „давно“ — недостаточно точное слово. Это было… до. До слоёв, до свалки, до всего. И это было красиво. Не так, как понимает красоту твой эльф: не „правильно“, не „гармонично“. Просто — красиво. Как будто мир сам не знал, что он красивый, и это незнание делало его ещё красивее».

Я посмотрел на зелёное поле и вдруг понял, что чувствую то же самое, что чувствовал Тишина. Не воспоминание: я здесь не был. Но отголосок. Эхо чего-то, что существовало до того, как это место стало свалкой. И это эхо было… тёплым.

Аранис стоял рядом, и я впервые увидел, как его лицо изменилось. Не сильно. Его глаза, всегда холодные и оценивающие, на мгновение стали другими. Мягче. Как будто он узнал что-то, что не ожидал узнать.

— Это небо, — сказал он тихо. — Настоящее небо. Оно дышит.

«Да, — подтвердил Тишина, и в его голосе не было ни капли яда. — Оно дышит. Последний раз, когда я видел дышащее небо, был… давно. Очень давно. И я забыл, как это… как это красиво».

Мы стояли на границе зелёного поля и молчали. Все четверо: я, Аранис, Жигано, который, вероятно, не чувствовал ничего, но стоял всё равно, и Тишина в моей голове. Даже Ира на плече эльфа, казалось, дышала ровнее.

Потом Аранис коротко вздохнул, как будто оторвался от чего-то приятного, и сказал:

— Идём. Это поле — ловушка.

— Почему?

— Потому что в этом месте всё, что красиво, — яд. Я научился этому правилу в своём мире. Там были деревья с серебряными листьями. Я подошёл ближе, и листья превратились в бритвы. Здесь то же самое. Зелёная трава, дышащее небо, светящиеся сферы — всё это приманка. И, если мы войдём, оно покажет нам свою настоящую форму.

— Обходим, — сказал я.

Аранис кивнул, и мы пошли вдоль края зелёного поля, держась максимально далеко от светящихся сфер и флуоресцентной травы. Но на середине пути одна из сфер, ближайшая к нам, размером с апельсин, вдруг дрогнула и оторвалась от земли.

Она поплыла к нам. Медленно, как мыльный пузырь, покачиваясь на невидимом ветру. Зелёный свет внутри пульсировал, и я почувствовал, как этот свет тянет не физически, а ментально, как будто кто-то шепчет: «подойди ближе, посмотри, тут красиво».

— Не смотри, — приказал Аранис. — Смотри на ноги.

Я послушался. Опустил глаза на свои ноги и пошёл, считая шаги. Один, два, три, четыре… Сфера продолжала плыть рядом, и зелёный свет заливал землю, превращая серую пыль в неоново-зелёную. Пять, шесть, семь…

«Не смотри, — прошептал Тишина. — Я серьёзно. Это не сфера. Это ловушка. Она покажет тебе то, что ты хочешь увидеть, а потом…»

— А потом? — мысленно спросил я.

«А потом ты не захочешь выходить. И тогда — конец. Не смерть. Хуже. Ты станешь частью воспоминания. Навсегда. Живой, но не живой. Счастливый, но не настоящий. Как муха в янтаре».

Восемь, девять, десять…

Сфера поравнялась со мной. Зелёный свет залил лицо, и я почувствовал запах: свежий, тёплый, живой. Запах луга. Запах дождя. Запах чего-то, чего я не чувствовал с момента попадания в эту Пустошь, и что теперь, после часов мёртвого воздуха и сладковатой гнили, было почти невыносимо приятно.

Я напрягся и посмотрел ровно перед собой, не на сферу, а мимо неё. Вперёд, на серый путь между холмами.

Сфера дрогнула. Её пульсация ускорилась: зелёный свет стал ярче, горячее, настойчивее. Запах усилился. И в голове, помимо Тишины, появился другой голос — неслышимый, но ощущаемый, как тёплая волна:

«Останься. Здесь хорошо. Здесь тепло. Здесь не нужно бороться».

Это не было слово — это было чувство, переданное напрямую в сознание, минуя уши, минуя логику, минуя всё. Чистое, нефильтрованное приглашение остановиться и раствориться.

«Не слушай, — рявкнул Тишина, и в его голосе была сила, которой я раньше не слышал. — Это ловушка!»

Я сделал ещё один шаг. Потом ещё. Сфера зависла рядом, пульсируя, но я не смотрел на неё. Считал шаги. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Запах начал слабеть. Свет — тоже. Сфера отстала, покачнулась, как будто не понимая, почему приманка не сработала, и медленно поплыла обратно к зелёному полю.

Я выдохнул.

— Хорошо, — сказал Аранис, не оборачиваясь. — Ты прошёл.

— С трудом.

— Это и есть «прошёл». С трудом — это нормальный способ проходить ловушки. Легко — это значит, что ловушка ещё не началась.

«У твоего эльфа есть талант говорить вещи, которые хочется записать в цитатник».

Я хмыкнул. Впервые — не от раздражения, а от того, что Тишина и Аранис, не сговариваясь, использовали один и тот же приём: констатация неприятного факта с видом человека, который объясняет ребёнку, почему огонь горячий.

Мы обошли поле и вышли к тому, что лежало за ним.

Там был город, построенный из чего-то белого, почти ослепительного после часов серого мрака. Дома были низкими, круглыми, с куполообразными крышами, и располагались они вокруг центральной площади, на которой стояло…

Я замер.

На площади стояло дерево.

Живое. Настоящее, живое дерево. С зелёными, нормальными, не флуоресцентными листьями! С толстым коричневым стволом, с корнями, уходящими в землю. Оно было большим! Крона закрывала половину площади!

А ещё я видел, как его листья чуть покачиваются, хотя ветра не было, и как на стволе медленно поднимается и опускается тонкая кора, будто грудная клетка.

«Дерево, — выдохнул Тишина, и в его голосе было что-то, чего я не мог назвать. — Настоящее дерево. Не обломок. Не подделка. Не ловушка. Настоящее. Как… как в моём мире. До. До всего».

Картограмма взорвалась уведомлениями:

Обнаружена новая зона:

«Белый Город». Карта обновлена. Прогресс картограммы: 24%. Обнаружен объект: «Древо Памяти» (название ориентировочное). Тип: уникальный биологически-анималистический артефакт. Статус: живой. Эффект: неизвестен. Описание: «Единственное живое существо в радиусе X километров. Не атакует. Не убегает. Просто растёт. И помнит».

Аранис уже шёл вперёд. Его лицо было напряжённым, но не испуганным — скорее, сосредоточенным, как у человека, который видит что-то важное и пытается понять, что именно.

Мы вошли в Белый Город.

Дома оказались пустыми. Абсолютно, стерильно пустыми. Никакого мусора, никаких костей, никаких обломков. Просто белые стены, белые полы, белые потолки. Как будто кто-то построил идеальный город и забыл в нём жить.

Аранис остановился у первого же дома и провёл пальцем по стене.

— Чисто, — сказал он. — Ни пыли, ни трещин, ни пятен. Как будто время здесь не работает.

«Время здесь не работает, — подтвердил Тишина. — Это место — вне слоёв. Не над ними, не под — рядом. Как комната в доме, которая не соединена ни с одной другой комнатой. Изолированная. Безопасная. Ну… относительно безопасная».

— Относительно?

«Если ты подойдёшь слишком близко — оно может показать тебе что-то, что ты не хочешь видеть».

— Что, например?

«Не знаю. Я не знаю, что ты не хочешь видеть. Но у каждого есть что-то. У тебя — точно есть. У всех есть».

Я посмотрел на дерево. Оно стояло в центре площади, покачивая листьями, и выглядело настолько… нормальным, что на фоне всего остального это было почти пугающе.

Аранис подошёл к нему первым. Остановился в трёх шагах, посмотрел на ствол, на листья, на корни.

— Оно… поёт, — сказал он тихо.

— Поёт?

— Не словами. Не мелодией. Но… поёт. Как будто каждый лист — нота, и ветер — дирижёр, только ветра нет, а музыка всё равно есть.

«Вот видишь, — протянул Тишина. — Даже ледяная мебель из IKEA чувствует. Значит, дерево настоящее. Не подделка».

Я подошёл ближе. В пяти шагах от дерева я тоже услышал тихий, едва уловимый гул, похожий на шум далёкого океана.

Система выдала новое уведомление:

Объект «Древо Памяти» реагирует на ваше присутствие. Вы можете взаимодействовать:

Прикоснуться к стволу: откроется «Память Места», возможно, древо покажет вам выход (потенциально опасно).

Сорвать лист: получите «Фрагмент Памяти» (безопасно, ограниченный эффект).

Уйти: ничего не произойдёт (но вы будете жалеть об этом, потому что вы такой тип).

«Третий пункт — это системная пассивная агрессия, — прокомментировал Тишина. — Я впечатлён».

— Ты мне не помогаешь, — подумал я.

«Я — внутренний голос, а не душа-советник из мультфильма. Моя функция — комментировать, а не направлять. Направляй сам. У тебя есть ноги, мозг и дурацкая храбрость. Этого достаточно».

Я посмотрел на Араниса. На Иру, всё ещё без сознания. На Жигано, стоящего позади, как декорация. На белые стены пустого города. На серое мёртвое небо за их пределами. Мне хотелось домой. Ну, относительно домой.

Я протянул руку к дереву.

Мои пальцы коснулись коры.

И мир исчез.

Первое, что я почувствовал, придя в себя: запах. Земляной, сырой, тяжёлый, но живой. Не мёртвый, как в Пустоши, или же — свалке, не сладковато-гнилой, как у озера, а именно живой: запах влажной глины, корней, чего-то органического, что растёт и дышит.

Второе — звук. Гул. Низкий, постоянный, вибрирующий где-то на границе слышимости, как будто огромный двигатель работал за стеной. Только стены не было.

Третье — свет. Тусклый, зеленоватый, исходящий не от неба, а отовсюду: от стен, от потолка, от… да отовсюду, будто сам воздух слабо светился.

Я открыл глаза.

Пещера. Нет, не пещера — целый подземный мир.

Я стоял на краю огромной пологой чаши, вырубленной в породе. Стены поднимались вверх метров на тридцать, может, сорок, и терялись в зеленоватом полумраке. Потолок был высоким, с сводами, покрытыми чем-то, что напоминало мох. И этот самый мох — светился. Потолок, стены, выступы — всё было покрыто этими «фонариками», и от этого пространство казалось залитым призрачным лунным светом, только зелёным.

Но главное было не это.

Главное были муравьи.

Они были везде. Сотни. Может, тысячи… я не стал считать, потому что для этого нужно было быть либо героем из фильма с супер зрением, либо полным психом, который в момент переноса в неизвестное место начинает вести перепись насекомых.

Они были большими. Не «ой, какой большой муравей» большими, а «твою мать, это не муравей, это маленький трактор». Самые мелкие — с крупную собаку. Самые крупные — с лошадь. Их тела были чёрными, с бороздчатой текстурой, как будто вырезанными из угля, и отливали слабым глянцем в зеленоватом свете. Головы: непропорционально большие, с массивными челюстями, которые, даже будучи сложенными, выглядели как промышленные кусачки.

Ноги у них были толстыми, сегментированными, с утолщениями на суставах, и каждая нога заканчивалась широким плоским когтем, который при шаге вгрызался в камень, оставляя неглубокие борозды. Я видел эти борозды — весь пол чаши был испещрён ими, как дорожная сеть на карте.

Усики: две длинных, изогнутых антенны на каждой голове. К тому же, они ещё и непрерывно двигались, ощупывая воздух, пол, друг друга. Они двигались не хаотично, а синхронно, как будто каждый муравей был частью единого организма и усики были его нервными окончаниями.

Глаза… Вот глаза были самым странным. У обычных муравьёв — фасеточные, куча мелких глазков. У этих же: два больших, полусферических, тёмных, отражающих зеленоватый свет, как стекло. Они не блестели — они были матовыми, глубокими, и в них не было ни агрессии, ни любопытства. Они были… спокойными. Как глаза коровы. Огромной, чёрной, бронированной коровы с кусачками.

И они не трогали меня.

Я стоял буквально в трёх метрах от ближайшего, собачьего размера, и он проходил мимо, не повернув головы. Не изменив траектории. Не ускорив шаг. Просто шёл себе, перебирая толстыми ногами, и его усики коснувшись моего плеча, тупо прошли сквозь. Не обошли, не оттолкнулись… прошли насквозь, будто меня не было.

— Что за… — начал я.

«Хм, — раздался голос Тишины. — Не думал, что когда-нибудь вернусь домой».

Я замер.

— Домой? — переспросил я вслух, потому что мысленно сформулировать было сложнее. — В смысле… домой?

«В смысле — домой. Планета Земля. Третья от Солнца. Синий шарик с белыми облаками. Та самая. Я был здесь девяносто лет назад».

Моя челюсть попыталась упасть, но я рефлекторно её подхватил. Земля. Он сказал «Земля». Тишина — сущность, паразит, внутренний голос-комментатор, только что назвал это место домом и уточнил планету.

Нихера себе. То есть, получается, мы не просто нашли аномалию в Пустоши. Мы нашли брешь. Выход. Проще говоря — выбрались.

Из Пустоши.

На Землю. Ё-маё…

Девяносто лет назад система уже была здесь? Значит, всё началось задолго до моего попадания? Значит, я не первый? И Тишина не просто сущность, а охотник с системой? Такой же, как я? Точнее, был им.

«Отличная цепочка умозаключений, — голос стал чуть теплее, почти одобрительным. — Для человека, который выглядит так, будто его только что вытащили из стиральной машины. Да, охотник. Как ты. Как тысячи других. Система забрасывала нас в разные миры, мы выполняли задания, копили уровень, кто-то умирал, кто-то эволюционировал. Я эволюционировал. Дошёл до пика своей ветки и… перешёл. Стал сущностью. Потерял тело, потерял всё остальное, что делает жизнь стоит проживания. Классическая история успеха».

— Я не поверю, что ты когда-то был нормальным человеком… хотя, может и был, но совершенно неадекватным!

«Был. Несколько лет перевоплощения и смены тела — много что сделали с моей психикой. Да и к тому же, система дала мне стартовый класс, как и тебе. Только у меня было проще: мир был родным, полным возможностей. Затем, после смерти, меня ещё несколько раз перебросило. Теперь же… — он замолчал. — Не важно».

Я огляделся. Аранис стоял справа от меня, в трёх шагах, с Ирой на плече. Его клинок был в руке, но опущен — он не атаковал, потому что атаковать было некого. Муравьи обходили его так же, как обходили меня: не замечая.

Жигано стоял слева. Пустой, пепельный, безразличный. Его пустые глазницы смотрели на муравьёв.

И тут я осмыслил то, что должен был осмыслить ранее.

Аранис здесь. Жигано здесь, да и Воронцова — тоже здесь, хотя… на неё немного плевать.

Эльф, призванный в другом мире, в другом разломе, привязанный ко мне навыком, — стоял на Земле. Не в Пустоши. Не в разломе. На Земле.

Это не складывалось.

Призванные существа по правилам навыка — существовали только в рамках конкретного мира или конкретного разлома. Они не могли перемещаться между двумя… хм, мирами⁈

Аранис должен был либо исчезнуть при переносе, либо остаться в Пустоши, либо…

— Аранис, — окликнул я.

Он повернул голову. Лицо было напряжённым, но спокойным — лицо воина, который не понимает, что происходит, но привык не понимать и продолжать работать.

— Нас перенесло, — сказал он.

— Я вижу. Но ты здесь. Жигано здесь. Вы — призванные. Вы не должны здесь быть.

«Контракт работает как якорь, — прошептал Тишина в голове. — Интересно. Это значит, что система адаптировала старые правила к новым условиям. Раньше призванные существа были привязаны к миру. Теперь — к носителю. Ты — их мир. Ты — их разлом. Ты — их Земля. Красиво и ужасно одновременно».

— Красиво и ужасно, — повторил я вслух, и Аранис посмотрел на меня так, будто я сошёл с ума. Что, в общем-то, было недалеко от правды.

— Кому красиво? — спросил он.

— Внутреннему голосу.

— … Твоё сумасшествие прогрессирует.

«Он прав. Но не в том смысле, в каком он думает. Моё сумасшествие — не прогрессирует. Оно просто стало абсолютным».

Я отмахнулся от обоих. От Араниса вслух, от Тишины мысленно и подошёл к краю чаши. Муравьи продолжали идти вниз, по пологому склону, к центру. Их поток был непрерывным: одни шли вниз, другие вверх, неся в челюстях что-то, что я не мог разглядеть с этого расстояния. Они двигались по строго определённым маршрутам, и их тропы пересекались, образуя сложную сеть, похожую на схему метро.

Стены чаши были не гладкими. Они были покрыты… структурами. Неестественными, угловатыми, с резкими линиями. Такими же, как у руин у озера в Пустоши. Но здесь они были больше, глубже, интегрированы в саму породу. Выглядели это так, будто кто-то вырезал в камне комнаты, коридоры, платформы, а муравьи потом обросли их своим мхом и обустроили своим присутствием.

На некоторых выступах, на уровне примерно двадцати метров, я видел гнёзда. Не муравейники в обычном смысле, скорее, платформы, устланные чем-то, похожим на бумагу. На платформах лежали округлые объекты.

Яйца? Коконы?

Они были размером с баскетбольный мяч, светящиеся слабым зелёным светом, как и всё остальное.

Потолок был самым впечатляющим. Своды подземелья уходили так высоко, что терялись в зеленоватом тумане, но даже то, что я видел, было впечатляющим: сталактиты, покрытые светящимся мхом, от которых спускались тонкие нити, похожие на паутину. Нити тянулись от потолка к стенам, от стен к полу, создавая трёхмерную сеть, в которой муравьи двигались как по мостам.

Звук, тот самый низкий гул, исходил отовсюду. Он не был громким, но он был постоянным, и я понял его источник: это работали муравьи. Тысячи ног, тысячу челюстей, тысячи тел, перетирающих камень, переносящих груз, строящих, копающих. Подземный город жил, и гул — это было его дыхание.

«Колония, — сказал Тишина. — Мы в разломе, но странном, он как-то связан с внешним миром».

— Чего? — спросил я мысленно.

«Разлом, говорю, связан с внешним миром. Я не видел таких мест раньше.»

— Как Разлом может быть связан с миром? Он просто появляется, его чистят и он закрывается.

«Понятия не имею».

Я посмотрел вниз, к центру чаши, куда стекали все муравьиные тропы. Там, в зеленоватом полумраке, что-то было. Что-то большое. Я не мог разглядеть, расстояние было слишком большим, а свет слишком слабым, но я чувствовал: там был центр. Источник. Точка, к которой всё это стремилось.

И в этот момент система появилась перед глазами:

ВНИМАНИЕ! СРОЧНОЕ ЗАДАНИЕ!

Задание: «Защита Босса Высшего Ранга».

Описание: Вы обнаружили уязвимый объект классификации «Босс Высшего Ранга» (кандидат). Объект находится в стадии инкубации и не способен к самообороне.

Колония «Муравьи Подземного Холма» выполняет функцию защиты.

Ваша задача: предотвратить уничтожение или повреждение объекта инкубации до завершения цикла (время: неизвестно).

Награда: неизвестно.

Штраф за провал: ваше сердце остановится.

Примечание: задание выдано автоматически. Отказ невозможен.

Я перечитал сообщение. Потом ещё раз. Потом закрыл глаза и очень медленно сосчитал до десяти.

— Что там? — спросил Аранис, заметив моё лицо.

— Система дала мне задание, — сказал я.

— Какое?

— Защитить босса высшего ранга.

Пауза. Аранис медленно перевёл взгляд с моего лица на муравьёв, потом обратно.

— Босса, — повторил он. — Высшего ранга.

— Да.

— Здесь.

— Да.

— Среди муравьёв, которые нас не замечают.

— Да.

— И мы должны его защищать. От чего?

— От кого-то… кто должен сюда прийти или уже находится здесь.

Пауза стала длиннее.

— То есть, — Аранис говорил очень медленно, будто объяснял что-то ребёнку, — система сама перенесла нас в место, где находится уязвимый босс. И сама же предупреждает, что здесь есть враги?

— Ага.

— Господин, твоя система издевается над нами?

«Он опять прав. Для ушастого идиота — поразительно сообразительный».

— Тишина, — я обратился к голосу мысленно, — Что за инкубация? Что будет, когда она закончится?

Голос замолчал на несколько секунд. Когда он заговорил снова, в нём было что-то новое: не усталость, не уважение, а… тревога?

«Инкубирующий босс высшего ранга. Обычный S-ранговый босс — это понятная угроза: он сильный, он агрессивный, с ним можно бороться. Инкубирующий — это неопределённость. Никто не знает, что вылупится. Тем более, если он высший».

— Хрень какая-то. Я помню по, — я осёкся, понимая, что могу раскрыть своё прошлое. — Что Высший Разлом у нас должен появится через… короче, в ноябре. И что, нам теперь три недели тут торчать?

«Видимо».

— Спасибо за ответ, — я обратился к голосу в голове.

Аранис молча ждал, пока я перевариваю информацию. Потом сказал:

— План?

— Спускаемся в чашу, находим босса, определяем, что это, и защищаем до окончания инкубации.

— От кого?

— Не знаю. Система сказала «защищать». Пока противников, кем бы они не были — нет — готовимся. Я не знаю, сколько должно пройти времени, и что это за Высший разлом. Надеюсь не тот, куда мне нужно было попасть… а то ждать придётся — боже упаси, сколько.

— Готовимся как?

Я посмотрел на муравьёв. Собачьи, лошадиные, с челюстями-кусачками и глазами-стёклами. Их были сотни, может, тысячи. Они не замечали нас, но они были здесь. Они охраняли что-то. И если то, что они охраняли, было боссом высшего ранга…

— Муравьи — наша первая линия обороны, — сказал я. — Они не трогают нас, значит, система не считает нас врагами. Значит, мы — союзники. Или, как минимум, нейтральные элементы.

— Союзники с муравьями, — Аранис произнёс это так, будто я предложил ему заключить брачный контракт с кактусом. — Великолепно.

«Скажи ему, что это лучше, чем союз с тобой. По крайней мере, муравьи не комментируют каждое его движение».

Я промолчал.

Мы начали спуск.

Пологий склон чаши был покрыт тем же светящимся мхом, что и стены, и под ногами он ощущался мягким, как ковёр. Муравьи продолжали идти мимо, не обращая на нас внимания. Их тела издавали тихий шорох, не скрип панциря, а что-то более мягкое, как будто их хитиновая броня была покрыта тонким ворсом.

На полпути вниз я рассмотрел муравьёв ближе. Они были ещё более детализированными, чем я думал изначально. На их спинах, между сегментами брюшка и грудки, были углубления, гладкие, круглые, как будто специально выточенные. В некоторых углублениях лежали маленькие белые камни. В других — кусочки того же светящегося мха. В третьих — ничего.

«Грузовые ячейки, — пояснил Тишина. — Муравьи-строители. Они переносят материалы для строительства. Камни для стен, мох для освещения и обогрева. Организованные твари. Я уважаю организацию».

— Ты уважаешь муравьёв?

«Я уважаю эффективность. Муравьи эффективны. Они не тратят энергию на эмоции, не сомневаются, не жалуются. Они делают то, что должны, и делают это хорошо. В отличие от некоторых носителей, которых я знаю. Тем более, это мобы».

— Ладно, ладно.

Один из муравьёв, лошадиный, с особенно крупными челюстями прошёл мимо так близко, что я чувствовал запах от его тела: землистый, слегка металлический, с ноткой чего-то кислого. Его усики коснулись моей руки и снова прошли насквозь. Это было неприятно: ощущение чего-то, что проходит сквозь тебя, не взаимодействуя с твоей плотью.

— Почему они нас не замечают? — спросил Аранис вслух.

— Потому что система пометила нас как нейтральных, — ответил я, не сбавляя шага. — Для них мы часть ландшафта. Как камни. Как мох.

«Точнее, как воздух. Они чувствуют нас, но их мозг обрабатывает эту информацию как фоновый шум. Системная фильтрация восприятия. Удобно. Если бы она работала у людей, половина проблем мира решилась бы сама собой».

Мы дошли до дна чаши. И тут я увидел центр.

В центре чаши, на плоской площадке, выровненной так идеально, что она казалась полированной, стояло… гнездо. Нет, не гнездо, а самая настоящая башня!

Она была высокой, метров пятнадцать, может, двадцать, и состояла из тех же белых камней, которые муравьи носили в ячейках на спинах. Камни были уложены с маниакальной точностью: без зазоров, без выступов, образуя гладкую спираль, которая поднималась от земли к вершине. Стены башни были покрыты светящимся мхом, и от этого она выглядела как огромная зелёная свеча.

У основания башни, вплотную к камням, сидели муравьи. Они были крупнее, чем те лошадиные: размером с маленький грузовик. Их тела были тёмно-зелёными, с металлическим отливом, а их челюсти были в три раза больше, чем у обычных.

Ну и сами «грузовики» не шевелились. Просто сидели, как статуи.

— Стражи, — тихо сказал Аранис.

«Элитная охрана, — поправил Тишина. — Посмотри на их панцирь: он не просто хитиновый, он многослойный. Каждый слой — это разная плотность».

Я посмотрел на стражей внимательнее. Действительно: их панцирь был не однородным, а слоистым, с тонкими линиями раздела между слоями, как у слоёного пирога. Только этот пирог мог остановить меч.

— Их много? — спросил я.

«Вокруг башни шестнадцать. В радиусе пятидесяти метров ещё около сорока. В туннелях за чашей неизвестно. Но достаточно, чтобы остановить армию».

Армию. Он сказал «армию». И я почувствовал, как где-то внутри завязывается новый узел: не предчувствие, а тревога. Чистая, неразбавленная ни адреналином, ни сарказмом.

— Ладно, — выдохнул я. — Башня — это, наверное, инкубатор. Босс внутри. Нам нужно подойти и осмотреть.

— Шестнадцать стражей, — напомнил Аранис.

— Которые нас не замечают.

— Пока не замечают. Если мы попытаемся войти в башню, могут заметить.

«Могут, но не обязательно. Системная фильтрация работает на основе намерения. Если мы не проявляем агрессии — мы часть ландшафта. Если попытаемся разрушить башню или навредить объекту внутри, то фильтрация спадёт. Но осмотр… осмотр — это нейтральное действие».

— Мы просто посмотрим, — сказал я Аранису. — Без контакта. Без агрессии. Просто глазами.

Эльф посмотрел на меня. Потом на стражей. Потом на башню. Потом снова на меня.

— Ты хочешь подойти к боссу высшего ранга, охраняемому шестнадцатью элитными муравьями размером с грузовик, и «просто посмотреть»?

— Да.

— Это худший план, который я слышал за последние сто лет.

— У тебя есть лучший?

— Да. Уйти. Обойти. Игнорировать задание.

— Отказ невозможен. Система сказала.

— Система говорит много чего. Не всё из этого — истина.

— Отказ от срочного задания невозможен: я тупо умру, и вы тоже.

Эльф помолчал, потом кивнул.

Мы пошли к башне.

Муравьи-стражи не двигались. Их были направлены на башню, и, когда мы проходили мимо, они не повернули головы. Не дёрнулись. Не изменили позу. Мы шли между ними, буквально в метре от их огромных тел, и я чувствовал запах: тот же землистый, металлический, но сильнее, резче, с добавлением чего-то, похожего на дерьмо.

Ближе башня оказалась ещё более впечатляющей. Камни, из которых она была сложена, были не обычными: они были полупрозрачными, как мутное стекло, и внутри каждого я видел что-то: пузырьки, слоистые структуры, иногда тёмные точки, похожие на вкрапления. Светящийся мох на стенах пульсировал, и пульсация была синхронной: он загорался и гас в одном ритме, как сердцебиение.

У основания башни было отверстие, вход, метров пяти в диаметре, завешенный чем-то, похожим на занавес из тонких белых нитей. Нити спускались сверху, свиваясь в плотную сеть, и через них было видно тёмный проход внутри.

Я остановился у входа и прислушался. Из башни не шло ни звука. Ни шороха, ни гула, ни дыхания. Абсолютная, мёртвая тишина, которая после гула колонии казалась оглушительной.

Я не стал лезть внутрь. Вместо этого отправил Жигано. Пепельный эльф прошел сквозь занавес, как через туман, и через пять минут вернулся с докладом: внутри кокон, три метра в диаметре, органический, полупрозрачный. Внутри кокона форма, часть жидкая, часть плотная. Пульсация совпадает с мхом. Под коконом корни, уходящие на глубину не менее двадцати метров. И запах.

— Какой запах? — спросил я.

— Тёплое молоко, — сказал Жигано своим плоским голосом. — Сладкое.

«Инкубационная жидкость, — пояснил Тишина».

И тут я вспомнил.

Нет, не просто вспомнил… меня словно током ударило!

Это ощущение было знакомым. Не само подземелье, не муравьи, не башня. А задание. Формулировка. Структура уведомления. «Защита Босса Высшего Ранга». И суть не в боссе, а в месте!

Я уже видел это.

В предыдущей жизни, когда я был ещё в старом теле… я попал в Высший Разлом, и как оказалось — погиб.

— Тишина, — я мысленно обратился к голосу. — Как ты думаешь, кто будет нашим противником? Охотники?

Голос замолчал. И в этой паузе я почувствовал то, что чувствовал всегда, когда Тишина не хотел отвечать: он знал. И ответ ему не нравился.

«Другие системные».

— Твою мать, — медленно произнёс я вслух, — Я уже участвовал в подобном.

Аранис резко повернулся ко мне:

— Что?

— Придётся убивать своих же. Снова.

Игнатий Сергеевич. Охотник:???

Четырнадцать дней с момента визита Чёрной Совы. Четырнадцать дней, в течение которых Игнатий Сергеевич почти не спал, не ел нормальной еды и не видел свою семью. Четырнадцать дней, которые он потратил на то, чтобы превратить хаос в порядок, порядок — в план, а план — в машину.

Ладога-1 открылась в ночь на двадцать восьмое ноября, точно по прогнозам аналитического отдела. Разлом образовался на дне озера, в трёх километрах от берега, на глубине двенадцати метров. Вода вокруг него закипела, замутнела, а затем буквально рассыпалась — озеро в радиусе полукилометра превратилось в сухое дно, обнажив слой ила, который тут же начал светиться нездешним зелёным светом.

К утру на берег были стянуты силы. Двадцать человек. Лучшие из лучших, как любил повторять координатор миссии — сухой, нервный мужчина средних лет с системным рангом B и классом «Логист». Игнатий не знал его настоящего имени, все называли его Центральным, потому что он был «точкой», через который проходила вся информация.

Двадцать системных. Россия, Казахстан, Беларусь, и часть из стран Прибалтики. Четырнадцать S-рангов, пятеро A-рангов, и сам Игнатий. По бумагам это была ударная группа, способная зачистить Высший разлом за шесть-восемь часов. По факту — это были двадцать человек, которые никогда раньше не работали вместе, говорили на разных языках, имели разные стили боя и, что самое неприятное, разные мотивации.

Кто-то пришёл за опытом. Кто-то — за ресурсами. Кто-то — потому что приказали. Казахстанец по имени Дархан, огромный мужик с классом «Стенной Щит», который честно сказал на первом брифинге: «Я здесь ради денег. Моей дочери нужна операция. Если кто-то встанет между мной и наградой — я пройду сквозь него, неважно, свой он или чужой».

Никто его не осудил. Все думали то же самое, только не говорили вслух.

Первые сутки ушли на разведку. Разлом оказался… нетипичным. Обычно Высший Разлом — это аномалия с чёткими границами: вход, пространство, выход. Здесь же граница была размытой, как будто реальность вокруг разлома не ломалась, а… растягивалась. Система выдавала предупреждения о нестабильности, но конкретики не давала.

Вторые сутки — вход. Группа разделилась на четыре отряда по пять человек и пошла внутрь. Игнатий возглавлял первый отряд, в который, помимо него, входили Валлек, двое белорусских магических дд с классом «Паучий Глаз» и польский танк по имени Виктор с классом «Живая Стена».

Пространство за входом оказалось подземным. Огромная пещера — нет, не пещера, целый подземный мир — с зелёным светящимся мхом на стенах и потолке, с гулом, исходящим отовсюду, и с…

Муравьями.

Большие, чёрные, с челюстями-кусачками. Размером от собаки до лошади. Их было больше тысячи.

Муравьи не атаковали.

Это было первое, что удивило всех!

Координатор, в наушнике у Игнатия, бормотал что-то про «анти агр» и «нейтральный статус благодаря навыку одного из магических магов», но Игнатий слышал только одно: муравьи их не видят. Значит, можно двигаться. Значит, есть шанс.

— Отряды, — сказал он тихо, глядя на зелёную чашу, раскинувшуюся перед ними. — Первые четыре часа — разведка. Карта, маршруты, точки сбора. Никаких столкновений. Если кто-то случайно споткнётся о муравья — не реагировать. Бафф на всех держится, пока мы не проявляем агрессию. Понятно?

Кивки. Двадцать голов кивнули одновременно.

— Вторая фаза — зачистка периметра. Муравьи-рабочие, приоритет низкий. Стражи у башни — приоритет высокий. Башня конечная цель. Третья фаза: штурм башни. Если босс активен, отходим, перегруппировываемся, повторяем. Если неактивен, уничтожаем и выходим. Простой план для сложной работы. Вопросы?

— А если босс сильнее нас? — спросил один из белорусов, худой мужик с классом «Паучий Глаз».

— Нас двадцать человек, — ответил Игнатий.

Первые четыре часа прошли ровно. Группа разделилась на четыре отряда и обошла чашу по периметру, составив карту. Муравьиные маршруты были предсказуемыми: рабочие двигались по фиксированным тропам, стражи сидели у башни, ни те, ни другие не реагировали на присутствие людей.

Картограмма разлома заполнилась быстро. Чаша — центр. Четыре туннеля — на север, юг, запад и восток. Башня — в центре чаши. Гнёзда — на стенах, выше двадцати метров. Всё просто, логично, почти уютно.

Слишком уютно.

Игнатий стоял на выступе в пятнадцати метрах от башни и смотрел на кокон, который виднелся сквозь полупрозрачные стены. Три метра в диаметре, органический, пульсирующий. Он не мог рассмотреть детали, но чувствовал: она и есть итоговая цель.

Фаза два началась на шестой час. Дархан первым ворвался в стаю рабочих у восточного туннеля, и его секира описала дугу, от которой аж воздух загудел.

Первый муравей распался на два куска. Второй — на три. Третий попытался укусить, но Дархан принял удар на предплечье. Его класс «Стенной Щит» позволял ему делать вещи, которые нормальный системный охотник не смог бы вынести не получив урона, и ответным ударом раздавил насекомое, как консервную банку.

— Рабочие слабые! — крикнул он, и в его голосе было не столько ярость, сколько облегчение. — Как бумага!

Игнатий наблюдал с выступа. Валлек стоял рядом.

Рабочие муравьи действительно оказались слабее, чем выглядели. Их панцирь пробивался без усилий, а их челюсти, способные перегрызть камень, не могли справиться с защитными навыками системных. За первый час зачистки восточного периметра группа уничтожила около трёхсот рабочих, не потеряв ни одного человека.

Проблемы начались со стражами.

Первый страж приняв удар Виктора «Живой Стены» в грудь, даже не покачнулся. Виктор, двухметровый гигант, пробивший стену здания одним ударом, отскочил, как теннисный мячик от бетона.

— Броня! — крикнул он. — Не пробивается!

— Огонь! — скомандовал Игнатий.

Четверо стрелков открыли огонь из магического оружия. Пули, усиленные навыками, впивались в панцирь стража, но не пробивали, оставляли неглубокие вмятины. Страж повернул голову, его огромные чёрные глаза сфокусировались на стрелках, и он рванулся вперёд.

Дархан перехватил его секирой. Удар был такой силы, что воздушная волна сбила двух ближайших рабочих с ног. Страж отлетел на три метра, но встал. Панцирь на груди был треснут, но не пробит.

— Ещё! — крикнул Игнатий.

Дархан ударил ещё раз. И ещё. И ещё. Четыре удара, пять, шесть. На седьмом панцирь лопнул, и секира вошла в тело стража. Тот затрепетал и рухнул.

— Семь ударов, — выдохнул Дархан, вытирая пот со лба. — На одного. У нас их шестнадцать вокруг башни. И ещё сорок в радиусе.

Игнатий считал. Семь ударов S-рангового танка — это примерно тридцать секунд непрерывного боя на одного стража. Шестнадцать стражей: восемь минут. Плюс сорок обычных, ещё десять. Восемнадцать минут непрерывного боя, при котором каждый участник тратит около трети ресурса на одного врага.

Много. Но терпимо. Если не будет сюрпризов.

— Меняем тактику, — сказал он. — Танки бьют первыми, раскрывают броню. Стрелки и ДД добивают. Маги — контроль, не дайте им рассредоточиться. Дархан ведёт.

Дархан кивнул, и группа двинулась к башне.

Следующие два часа были адом. Но контролируемым адом.

Стражи оказались упрямыми: они не отступали, не бежали, не пытались уйти. Они стояли насмерть, как запрограммированные машины, и принимали удары до последнего. Панцирь был прочным, но не бесконечным: после пяти-семи точечных ударов в одно место он трескался, и тогда любой стрелок мог добить тварь парой выстрелов.

Группа потеряла двоих: один из белорусов получил удар челюстями в живот, когда страж резко развернулся, и ещё один — поляк по имени Матеуш, чей класс «Паучий Глаз» не давал защиты в ближнем бою. Оба умерли практически моментально. Урон был слишком большим. Игнатий не чувствовал ничего, кроме холодной констатации: два из двадцати, десять процентов потерь. Приемлемо.

К исходу поединка вокруг башни лежало шестнадцать разбитых тел стражей. Четыреста обычных муравьёв были уничтожены ещё на этапе зачистки периметра. Путь к входу в башню был открыт.

— Пауза, — скомандовал Игнатий. — Пять минут. Пить, восстанавливать ресурс, проверять оружие.

Группа расселась по выступам вокруг башни. Дархан сидел на камне, обхватив секиру обеими руками, и смотрел в никуда. Его ресурс был истощён на семьдесят процентов — казах выложился больше всех. Виктор, «Живая Стена», молча жевал энергетический батончик, не замечая вкуса. Стрелки ждали отката навыков.

И наконец, они вошли в башню.

Внутри было… красиво. Стены из полупрозрачных камней, светящийся мох, пульсирующий кокон в центре. Корни, уходящие в пол, как вены. Запах тёплого молока. И тишина — абсолютная, мёртвая, как внутри гроба.

Стражей внутри не было. Только кокон.

И тогда всё пошло к чертям.

Первым появилось ощущение, как будто кто-то прошёлся по их спинам ледяными пальцами. Игнатий обернулся ко входу и увидел…

Других.

Серые, полупрозрачные, как будто сделанные из пепла и дыма. Они появились из ниоткуда. Высокие, худые, в серых плащах. Лица — бледные, с острыми чертами. Уши — длинные, заострённые.

Игнатий почувствовал их мощь и понял: это не мобы. Это было что-то совершенно другое. Каждый из них излучал ауру, которая была… неправильной.

— Что это? — прошептал Дархан, и в его голосе, впервые за всё время, был страх.

— Не знаю, — ответил Игнатий. — Бой.

Дархан рванулся первым. Секира описала дугу, направленную на ближайшего серого эльфа. Тот не уклонился, просто поднял клинок, и секира, столкнувшись с ним, остановилась. Как будто ударила в стену. Дархан на мгновение завис, а затем серый эльф ударил его в грудь.

Удар был несильным. Дархан принимал удары, которые могли пробить бронетранспортёр. Но этот удар прошёл через его защиту, как будто её не было. Секира выпала из рук. Дархан отлетел на пять метров и ударился о стену башни. Он не встал.

— Дархан! — крикнул один из стрелков и открыл огонь. Пули, усиленные навыком «Пробивная Стрела», врезались в серого эльфа и прошли сквозь него, как через дым. Эльф даже не дёрнулся.

Виктор, «Живая Стена», встал на путь второго эльфа. Его класс позволял ему создавать барьер, способный выдержать прямой удар S-рангового существа. Барьер вспыхнул, когда клинок эльфа коснулся его и погас. Как свеча на ветру. Клинок прошёл сквозь барьер, прошёл сквозь Виктора, и два метра сухой мышечной массы упали на пол, рассекаясь надвое.

Двое. За три секунды.

Третий эльф двинулся к стрелкам. Они отступали, стреляли, кричали, но пули проходили сквозь него, клинок не останавливался.

Итог: три трупа за шесть секунд.

Игнатий видел, как лица команды меняются: непонимание, ужас, осознание. Они были S-рангами. Они зачищали разломы годами. И трое призрачных эльфов убили их лучших за шесть секунд.

— Отходим! — крикнул Игнатий. — Сейчас же!

Группа бросилась к выходу. Серые эльфы не преследовали, они стояли вокруг кокона и не двигались. Игнатий бежал первым, и в его голове была только одна мысль: выход, выход, выход.

Они выбежали из башни, в зелёный свет чаши, к туннелям, к входу в разлом. Игнатий только было хотел сосчитать, сколько осталось, как заметил краем глаза движение.

Слева. Быстрое. Слишком быстрое, чтобы разглядеть противника.

Силуэт прошёл мимо первого охотника, тот даже не успел повернуться. Через секунду его голова отделилась от тела и покатилась по каменному полу. Второй защитник попытался активировать навык, но силуэт уже был рядом, уже бил, уже уходил. Третий — четвёртый.

Четыре секунды. Четверо мёртвых.

Игнатий остановился. Не потому что испугался, он перестал бояться много лет назад. Он остановился, потому что его мозг не мог обработать то, что видел.

Этот силуэт двигался быстрее, чем любой S-ранг, которого он встречал. Быстрее, чем Дархан в агро-режиме. Быстрее, чем белорусы с их «Паучьим Глазом», который давал им реакцию в десять раз выше человеческой. Он не просто был быстрым — он предвидел. Уходил от ударов до того, как они начинались. Бил в точки, которые защищённые навыки не закрывали. Делал это без усилий, без напряжения, как будто убивал людей — это рутинная задача, не стоящая внимания.

Валлек встал между силуэтом и Игнатием.

— Господин, бегите…

Силуэт ударил. Валлек поднял клинок для защиты. Удар пришёлся в клинок, и клинок разлетелся на осколки. Второй удар в грудь. Валлек посмотрел вниз, на отверстие в своей броне, и его лицо выражало не боль, а удивление. Как будто он не ожидал, что может умереть.

Следующий том туть https://author.today/reader/581761