Зима начиналась страшно.

Белый Дом отказался сложить свои полномочия, и переворот из политического превратился в военный.

Не знаю, на что рассчитывали эти люди и почему не согласились на бескровное решение конфликта. В итоге Белый Дом штурмовали больше суток. Но исход противостояния был очевиден еще до его начала. Место президента заняло Временное правительство, которое сразу же в экстренном режиме начало готовить внеочередные выборы. В мегаполисах объявили чрезвычайное положение и ввели войска, но общество это вовсе не успокоило. Наоборот. Людей лихорадило. От митингов с потасовками до крестных ходов. Причем в том же Новосибирске, Владивостоке или Петербурге реакции были все-таки значительно сдержанней, чем в той же Москве, где с мерзлого асфальта все еще соскребали кровь. Эти детали в новостных лентах не озвучивали, мне рассказывала в переписке Анна. В отличие от Лексы, она умела писать подробные информативные письма.

А когда полыхнул второй невозвратный, в считанные секунды увеличив свою пустошь более чем вдвое, и из того района в разные стороны поползли толпы юрок, чрезвычайное положение ввели уже по всей стране.

Мы с Данилевским в этом не участвовали.

Хотя от лица Временного правительства и лично от господина Ладыженского Яну несколько раз предлагали восстановиться в должности, вернуться в ЦИР и взять ситуацию под свой контроль, но он отказался.

Не потому, что тема перестала быть ему интересна, или гордость не давала принять желаемое. А потому что Ян в полной мере осознал, что позиция между государством и корпорациями — это не столько нейтралитет, сколько слабость, и повторять прежние ошибки не собирался.

У него был другой план по этому поводу.

Обвинения с нас были сняты буквально одним днем, счета разблокировали, имущество вернули в собственность. Но это было только начало большого пути. Ян хотел вернуть себе корпорацию отца и заявить права на компанию деда, а это уже было гораздо сложнее. Естественно, польская сторона его претензии удовлетворять не спешила. Правовая система буксовала. Данилевский-старший энергично пытался раскачать лодку, категорически отрицая свою вину и пытаясь воззвать к корпоративной неприкосновенности.

Но поздно.

В целом это была бы беспрецедентная ситуация, если бы не судебный процесс над Яном, память о котором была еще свежа. Теперь же любители поразбираться в грязном белье на всех каналах предсказывали Данилевскому-младшему благополучный исход, да и в целом вся процедура была одобрена Временным правительством.

Вот только к законности самого Временного правительства у международного сообщества имелись свои претензии, и это в значительной степени замедляло всё дело.

Пока Ян катался между Россией и Польшей, а бедняга Флетчер приходил в себя в семейной клинике «Биосада» под чутким наблюдением целого штата специалистов, мы с Егором собирали обломки старого доброго ЦИР.

И напрасно Анна попыталась вызвать меня к себе в качестве телохранителя. Мне до смерти надоело изображать породистого добермана, так что я максимально мягко, но тем не менее решительно отказался. В конце концов, она теперь была уже не настолько беспомощной, как раньше, и с ней до сих пор оставались Чо и буддист. Да и сынуля притих и не проявлял никакой подозрительной активности.

А вот работать с Яном с каждым днем становилось интересней. Мало кто знал, но по-настоящему важные вещи сейчас творились вовсе не в Белом Доме и не на международных съездах, а в бездонных подвалах петербургской квартиры Данилевского.

И я был в эпицентре событий.

Через мои руки сейчас проходили и возвращенные артефакты, копии архивов, личных дел и лабораторных исследований. И много, очень много интересных людей. С помощью «Биосада» Данилевскому чудом все-таки удалось запустить во второй тюремный рифт неофициальную экспедицию, состоявшую из семи высококлассных аналитиков. Научный корпус разбирался с материалами Флетчера.

Мне нравилось то, что мы делали. Нравилось предвкушение больших ответов на сложные вопросы. А еще у меня появилась возможность планировать дела и время от времени устраивать себе свободный вечер, чтобы провести время с Лексой.

Удручало только одно: судебная тяжба Яна все больше увязала в условностях и экспертизах разного толка, вплоть до требований анализа ДНК и установления факта реального родства, что было делом непростым и хлопотным из-за мутаций.

Ситуация неожиданно разрешилась в канун православного Рождества.

Данилевский-старший был найден мертвым. Кто-то выпотрошил и освежевал его, как тушу животного. И подвесил за ноги к крюку, на котором в большом холле его дома висела тяжелая антикварная люстра. На теле старика был завязан огромный синий бант с новогодним принтом, а на полу прямо под ним из отрубленных рук и ног телохранителей кто-то собрал кровавую елку, обмотав фрагменты тел мигающими гирляндами.

Фотографии места преступления просочились в сеть и облетели все новостные ленты: залитый кровью пол, жуткая елка с огоньками и свисающее сверху тело.

Обещанный подарок для Шута от Джокера.

Таким образом оспаривать права Яна стало некому.

Он автоматически унаследовал все, чем когда-то владели его дед и отец.

Данилевский воспринял новость очень сдержанно. Не выказал ни особой печали, ни облегчения. Как будто речь шла о каком-то дальнем родственнике, с которым он был едва знаком.

Похороны деда он устроил в Москве. Хоть Данилевский-старший, управляя компанией своего польского зятя, в последние годы жил не в России, все его предки, а также супруга и дочь покоились на старом католическом кладбище в Хамовниках.

Сначала я вообще не хотел идти на это мероприятие. Но Ян попросил меня его сопровождать, и я не смог отказаться.

Это был морозный солнечный день. На траурную службу в костеле святой Екатерины приехал чуть ли не весь высший свет Москвы. В траурных одеждах, с розами в руках. Анна тоже явилась, в узком черном платье, маленькой шляпке без полей и кротовой шубе до пят. Красивая и утонченная, как всегда.

Гости по очереди подходили к Яну и со скорбными лицами выражали соболезнования.

Я наблюдал за этим действом со стороны, поражаясь терпению друга. Он спокойно выслушивал всю эту дичь, кивал головой, отвечал на рукопожатия.

Меня бы, наверное, уже давно стошнило.

В свою очередь обменявшись с Данилевским парой реплик, Анна подошла ко мне.

— Грустное зрелище, правда? — негромко сказала она, глядя на происходящее не мигающим взглядом. — С людьми нашего круга всегда так. Вопиющее одиночество в конце. Ни одного искреннего лица. Даже родственники в глубине души радуются твоей смерти.

Я хмыкнул.

— Ну, знаешь, в данном конкретном случае я могу сказать только одно: как жил, так и помер.

— А ты попробуй пожить в корпоративном террариуме, оставаясь хорошим, — скривила губы Анна. — Посмотрим, дотянешь ли хотя бы до первой репликации, или сдохнешь лет в сорок. Нет, Монгол. Как не бывает добрых королей или императоров, так не бывает добрых глав корпораций. В этом мире ты можешь иметь или реальную власть, или все остальное. Таков закон жизни.

Я неопределенно пожал плечами.

— Я же не говорю, что нужно быть добрым для всех. Вопрос в том, был ли ты добр в этой жизни хотя бы для кого-то.

Анна печально усмехнулась.

— Не совсем так. Проблема в том, что чем выше ты поднимаешься, тем больше вокруг оказывается людей, которые хотят только одного — поссать на твою могилу. В том числе и твои близкие. Сначала тебе кажется, что ты просто был к ним недостаточно добр и внимателен. Пытаешься наверстать упущенное. Помогаешь. Одариваешь. Но это только ухудшает ситуацию. А потом в один прекрасный день ты понимаешь, что чем больше благ ты раздариваешь другим, тем сильней становится их зависть и жадность. Получаешь первый удар в спину. Потом — еще. И еще. Ты учишься защищаться. Потом — распознавать предателей, чтобы успеть ударить первым. Постепенно это входит в привычку. Превращается в безусловный рефлекс. И даже если в твой круг вдруг попадает искренний человек, ты уже не способен ему поверить. Ты ищешь привычные маркеры, ждешь подлости, в каждом поступке видишь второе дно. И вот ты стоишь на горе, а вокруг тебя — километры пустоты. И тела врагов. Реальных. И тех, кого ты посчитал таковыми по ошибке. Это не оправдывает того, что ты — сволочь. Но если бы ты не был сволочью, на твоем месте на той самой вершине стоял бы кто-то из лежащих перед тобой трупов. А ты гнил бы у его ног. Хотя зачем я тебе это говорю? Скоро ты сам все увидишь, своими собственными глазами.

Я нахмурился.

— Намекаешь на Данилевского?

— Не намекаю. Говорю прямым текстом. Не пройдет и года, как взгляд твоего друга изменится. И этим изменившимся взглядом он начнет смотреть не только на других, но и на тебя. Побывав на самом дне, Данилевский больше не хочет быть фигурой на чьей-то доске. Он решил стать игроком. Взять власть в свои руки и выйти на вершину горы. Может быть, он сейчас еще лелеет в глубине души надежду, что станет добрым королем. Вот только как бы он не был велик в собственных глазах, для всех, кто окажется ниже него по влиянию и положению, он будет зажравшимся мерзавцем и бездушной сволочью. А потом станет таким на самом деле. И умрет он, как мы все. В одиночестве.

Я озадаченно посмотрел на нее.

— А себя ты тоже считаешь зажравшейся мерзавкой и бездушной сволочью? — спросил я.

— Разумеется, — без малейшего колебания ответила Анна. — Иначе я не удержала бы в своих руках корпорацию. О чем говорить, меня ненавидит мой собственный ребенок. Думаешь, это случилось потому, что я — прекрасная женщина и хорошая мать?

Я покачал головой.

— Не стану спорить. Но я определенно не считаю тебя сволочью.

Она грустными потеплевшими глазами взглянула мне в лицо.

— Приятно слышать. Жаль только, что есть риск разочароваться. Потому что я сейчас значительно отличаюсь от того человека, который перенес свое сознание в это тело. Такие дела. В любом случае имей в виду — если вдруг отношения с Данилевским изменятся и станут напряженными, ты всегда можешь поменять начальника. Уйти с поля боя — это не всегда трусость и побег. Иногда это признак здравого смысла. Впрочем, не буду скрывать — мои слова касались не только Данилевского. Твоя подруга Лекса тоже стремительно меняется, хоть ты пока и отказываешься это видеть. Вчера она была милой девочкой. Потом оказалась способна нанять убийцу для своего якобы врага. А теперь использует дочь одного из твоих друзей для поисков грязного компромата на представителей корпоративной верхушки.

Я аж развернулся к ней всем телом.

— Что ты сказала?..

— Подробности тебе, конечно, лучше уточнить у нее лично, — невозмутимо отозвалась Анна, надевая на аристократичные белые руки с голубыми жилками тонкие черные перчатки. — Ну или не уточнять, это уж твое право… — она снова подняла на меня взгляд. — Но пожалуйста, будь осторожен. Защититься от врагов не так сложно. Гораздо трудней бывает вовремя понять, что пришло время защищаться от друзей. Ты мне очень дорог, Монгол. Береги себя.

Не оставив мне возможности хоть что-нибудь возразить или ответить, она стремительно развернулась и величавой походкой направилась из костела к маячившему у выхода Чо.

Я смотрел ей вслед, пока черная шуба с серебристым блеском не растворилась в морозной дымке, смешавшись с траурными одеждами других гостей.

За пять минут она взбаламутила мне душу, откопала с самого дна все мои невнятные и осознанные опасения, сообщила кое-что неожиданное про дочь Егора и призналась мне в глубокой симпатии.

И все это — на похоронах. Среди траурных венков и на фоне закрытого гроба.

Непостижимая женщина.

После поминальной службы почти все гости уехали. Остальные двинулись за усыпанным цветами катафалком в сторону крематория.

Я шел в самом хвосте процессии.

Несмотря на то, что день был ясный, в воздухе время от времени мелькали непонятно откуда взявшиеся снежинки. Они поблескивали на солнце и падали на выскобленный до черноты асфальт.

За последние сто пятьдесят лет традиционный город мертвых претерпел значительные изменения. Все необходимое теперь находилось прямо здесь.

Приемный покой, куда из моргов привозили усопших клиентов, чтобы их переодели, загримировали и уложили в красивый гроб. Маленький костел для отпевания. Неприметное серое здание крематория, засаженное со всех сторон какими-то деревцами, сейчас укутанными снежными шапками. И ряды высокотехнологичных колумбариев с огромными окнами, кафе на нижних этажах, уютными теплыми залами с диванами и искусственными растениями в больших горшках.

Рекламный щит на углу гласил: «Выбирайте нас, и будьте в гостях у своих близких, как дома!»

А внизу шел перечень предлагаемых услуг, из которого следовало, что при желании родственники могли вообще никак не контактировать с умершим и все сделать через агента. Имелся даже абонемент на доставку цветов в ячейку захоронения в определенные даты сроком на год, на пять или десять лет.

Просто прелестно.

Справа и слева от щита располагалась урна, выполненная в виде стилизованного надгробия и надписью «вечный покой». Гениальное видение местного дизайнера, не иначе. За урной стоял хитро подмигивающий деревянный Христос, тыкая пальцем на мини-могилку, а сверху в голубом облачке было написано: «Не промахивайся, как не промахивается Отец Мой Небесный».

Я невольно усмехнулся. Такие лозунги надо перед дверями общественных туалетов ставить. Вот это был бы огонь!

Я сбавил шаг, размышляя о том, что нужно сначала поговорить про Эмму с Егором. Знает ли он, где она сейчас и чем занимается. А уже потом задавать вопросы Лексе…

Ход моих мыслей нарушило неприятное ощущение необъяснимого дискомфорта. Тревожное предчувствие заворочалось внутри, противным холодком пробежало по спине.

Не меняя темпа ходьбы, я окинул кладбище внимательным взглядом.

Рекламный щит позади. Рядом с ним остановились покурить двое местных сотрудниках в черных комбинезонах и серебристыми бейджиками на нагрудном кармане. Справа — группа телохранителей наших гостей, оставшихся на кремацию. За ними — один из колумбариев, у входа в который на скамейке сидел парень в шапке и пестрой куртке спортивного типа. С другой стороны — еще один колумбарий, на ступеньках которого немолодой мужчина обнимал плачущую старушку. Впереди — процессия, катафалк и крематорий, у ворот которого в ожидании очередного клиента переминались с ноги на ногу еще двое мужчин в черных комбинезонах с бейджиками.

Так что здесь не так?

Сотрудники, старушка, телохранители…

И парень на скамейке.

Обернувшись, я снова взглянул на него.

Не курит. И не похоже, что скорбит.

Но даже если бы скорбел. Разве это не приятней делать внутри, в теплом помещении, когда на улице минус десять?

Разве что ждет кого-то…

Юноша будто почувствовал мой взгляд и поднял голову.

Внешность у него оказалась весьма колоритной и запоминающейся — бронзовая кожа, крупный нос с горбинкой, скуластое лицо и внимательные глаза под яркими черными бровями.

Заметив интерес к своей персоне, он не стушевался и не сделал безразличное лицо. А вдруг поспешно поднялся со скамейки, крикнул «здравствуйте» по-английски и, на ходу поправляя шапку, поспешил ко мне.

Я остановился.

— Еще раз добрый день! — сказал паренек, приблизившись. — Вы же Марат Басаргин, верно? Я видел вас в новостях!

Я нахмурился.

— Допустим. А вы кто?

— Ах да, я же не представился! — спохватился парень. И, стащив с головы шапку, как в церкви, добавил. — Я — Амару Сантьяго! Господин Данилевский вызвал меня с опекуном для работы над древними текстами.

Точно. Ян называл этого паренька «гением аутичного склада». Именно он осуществил прорыв в расшифровке записей на пластинах из рифта.

Тем временем Сантьяго, сдернув большую дутую перчатку, со счастливым лицом тянул ко мне руку. И мне ничего не оставалось, как ответить рукопожатием.

Его ладонь неожиданно крепко, по-мужски сжала мою — и замерла в таком положении.

И тут дружелюбно улыбающийся паренек вдруг исчез. Вместо него на меня со спокойствием древнего истукана взирал какой-то совершенно другой человек. Без возраста. С тяжелым, пристальным взглядом. Ветер шевелил его длинные иссиня-черные волосы. В неподвижных ресницах запуталась снежинка и никак не таяла, как если бы они принадлежали мертвецу.

— Я рад приветствовать Отшельника, — медленно проговорил Амару Сантьяго, все еще не выпуская моей руки. — Позволь представиться еще раз. Я — Смерть.

Зима, кладбище, похороны.

Идеальное время и место для встречи со Смертью, к которой я оказался не готов.

Что происходит?

Это просто неуклюжее знакомство? Или угроза?

Я стиснул его руку еще крепче.

Чтобы если вдруг дернется, сразу всадить ему в ладонь ядовитый клинок или обжечь биокоррозией.

— Что же ты так резко и без предупреждения? — спросил я, пытаясь разглядеть в его глазах хоть какие-то эмоции — агрессию, растерянность, волнение. — Не опасаешься быть неправильно понятым?

Смерть приблизил ко мне свое лицо. Так, что в его зрачках я мог разглядеть свое отражение.

— А ты не опасаешься быть убитым? — негромко, без каких-либо эмоций в голосе проговорил он и резко высвободил руку. — Ты не различаешь игроков, не предчувствуешь опасности, отвечаешь рукопожатием тому, кто может одним прикосновением превратить тебя в горстку праха.

Я прищурился.

Вот ведь сопливый наглец

— Ты так думаешь?

— Я так вижу, — невозмутимо ответил Сантьяго. — Я бы мог предложить тебе дуэль, чтобы и ты увидел. Но мои атаки такого свойства, что их нельзя остановить. Это меч, который не убрать в ножны. Поэтому, если хочешь проверить свои силы, просто попробуй защитить кого-нибудь из моих мишеней.

Я даже не успел понять, что он имеет в виду, когда Смерть повернул голову в сторону и негромко проговорил:

— Пожилая женщина справа. Три, два…

— Ты что надумал⁈ — возмутился я, резко схватив его за куртку на груди и притянув к себе. — Нашел время и место! Тебе тут что, тир⁈

И в это мгновение старушка на ступеньках колумбария вдруг громко охнула — и осела в руках утешавшего ее мужчины.

— Три, — закончил счет Сантьяго, спокойно глядя на меня в упор. — Кончено. Сердечный приступ. Еще десять секунд, и она перестанет дышать, а медэксперт потом констатирует смерть по естественным причинам.

Что?

Как, когда он успел?..

— Следующим будет мужчина позади нас. Тот, который только что докурил и бросил окурок в урну, — проговорил Сантьяго все с тем же каменным лицом. — Так как же ты защитишь его от моей атаки, которую не в силах ни понять, ни увидеть?

Я схватил его обеими руками и на бешеной скорости буквально уволок с дорожки в сторону, в тихий заснеженный уголок позади колумбария справа.

Для зрителей со стороны бы буквально исчезли. Только с дрогнувших деревьев вниз вдруг упали комья пушистого снега.

— А что, если я просто убью тебя, прямо здесь? — прошипел я Смерти на ухо, прижав его спиной к корявому стволу рябины и приставив к горлу придурка ядовитый клинок, выскользнувший из моей ладони.

Глаза Сантьяго почернели.

— А что, если бы твоя рука рассыпалась в прах чуть раньше, чем ты успел бы достать клинок? — проговорил он. И, протянув руку в сторону, коснулся кончиками пальцев рябиновой ветки. И она в ту же секунду серой пылью осыпалась нам под ноги. Сердце в моей груди болезненно сжалось — не от эмоций, а от прикосновения леденящей энергии, волной, разошедшейся в стороны от тела Сантьяго. — Или я бы вообще не стал подходить к тебе и знакомиться, — между тем продолжал он. — Просто сердечный приступ сегодня на кладбище святой Катарины случился бы не у старой женщины, а у молодого мужчины. Какая трагедия!.. Так что опусти свой клинок, Отшельник. И просто признай, что при встрече со мной ты был бы на волосок от гибели, если бы я ее желал.

Я убрал клинок. Но рук не разжал. Вместо этого воспользовался побочной способностью мутационного блока и считал таблицу его мутаций.

Перед глазами развернулась картинка-схема. Вот только ни одного названия способности прочитать оказалось невозможно — текст был написан какими-то иероглифами, и по какой-то причине мой внутренний переводчик в этот раз не адаптировал их.

Но цифры напротив нечитаемых слов меня поразили.

Сто. Сто. Двести пятьдесят. Триста двадцать. Сто восемьдесят.

Так вообще бывает?..

Откуда у пацана такие показатели???

— Чего тебе надо? — спросил я, несколько ошеломленный внезапным открытием.

— Поговорить, — просто ответил парень. — Шут, Смерть, Отшельник и Жрец — боевое ядро любого мира во время игры. Если оно окажется слабым, все окажется бессмысленным.

— Так это ты убил Жреца?

— Да, — просто отозвался Сантьяго. — Он оказался не просто слаб. Он был болен и безнадежен. Поэтому я освободил его слот для кого-нибудь другого. Кто не будет обузой, а сможет принести пользу.

Смерть освободился от моих рук, и я нехотя его выпустил, лихорадочно соображая, как поступить.

— Ты ведь знаешь — уже очень скоро все начнется, — проговорил Сантьяго, разглядывая дыру у куртки на рукаве, которую я разодрал ему о древесный сук. — Должен сказать, очень жаль…

— Чего? Что осталось мало времени до начала игры? Или женщину, которую ты убил просто так, для красного словца? — со злом переспросил я его.

— Куртку, — глубоко вздохнул парень. — Она мне нравилась.

И, обернувшись ко мне, добавил: — Смерть той женщины была милосердным поступком с моей стороны. Обычно я не вмешиваюсь в естественный ход вещей. Но здесь мне нужен был наглядный пример для тебя, и я выбрал ту, для которой легкая быстрая смерть стала избавлением.

Он нахлобучил поглубже на голову капюшон вместо потерянной где-то на дороге шапки.

— Купишь мне кофе? — неожиданно спросил он, поежившись. — Я замерз, а денег на карте только на дорогу. Так мой опекун заботится о моей нравственной чистоте и безопасности, отсекая возможность любых лишних трат.

Теперь передо мной снова стоял мальчишка, который так радостно тянул мне руку для приветствия.

С ума сойти можно.

— Ну, пойдем в кафе, — неуверенно проворчал я, и мы двинулись к входу в здание.

Через дорогу тем временем творилась суета. Сотрудники кладбища тащили бездыханную старушку на руках куда-то в сторону выхода, вдалеке раздался вой сирены уже бесполезной скорой помощи.

Сантьяго первым нырнул в тепло. Прошел к самому дальнему столику, и, не раздеваясь, плюхнулся на стул с мягкой подушкой в этническом стиле.

— Мне большой американо и четыре сахара! — громко сообщил он.

Я купил кофе. Сел напротив Сантьяго. Придвинул ему бумажный стаканчик.

— Как ты узнал, что я буду здесь? — спросил я.

— А я и не знал, — пожал плечами парень. — Сначала просто узнал твое лицо и увидел, что ты — игрок. И решил подойти. А остальное я считал при рукопожатии.

— Вот как? — усмехнулся я. — Что ж, а я тоже успел считать кое-что. Откуда у тебя трехзначные значения у способностей?

Паренек отвел взгляд, расстегнул куртку. А когда снова поднял лицо, юный Сантьяго снова исчез, уступив свое место Смерти.

— Если ты не против, я бы предпочел продолжать разговор, оставаясь собой. Очень трудно рассуждать о серьезных вещах и параллельно шевелить лицом, контролируя уместность мимики.

Я удивленно приподнял брови.

— То есть тебе самому мимика не свойственна?

— С момента рождения и почти всю свою жизнь я провел в одиночной камере. Так что мне не было необходимости передавать кому-либо дополнительную невербальную информацию посредством специального сокращения лицевых мышц. Так что мне пришлось осваивать эту науку значительно позже и экстерном, поскольку оказалось, что в социуме отсутствие мимики воспринимается как ненормальность. Я до сих пор иногда путаю, в какой ситуации следует использовать то или иное выражение лица. Как Смерть, я почти полностью лишен эмпатии. Но приходится изображать то радость, то огорчение, чтобы люди, с которыми я контактирую, не испытывали дискомфорта.

— В одиночной камере?.. — недоверчиво прищурился я. — Как же ты тогда прокачался?

— Ты видишь перед собой плод научного эксперимента, — ответил Сантьяго. — Большую часть своих мутаций я получил еще в утробе матери.

Я нахмурился.

— Хочешь сказать, кто-то ставил эксперимент над восприимчивостью эмбрионов к пребыванию в рифтах?

Сантьяго кивнул.

— Верно.

— Но как? Было ведь уже доказано, что беременность при контакте с излучением рифтов не сохраняется. Сотрудницы станций даже берут специальный отпуск, если планируют беременность!

— Твои сведения устарели. Если мать накачают современными поддерживающими сыворотками, шансы на выживание возрастут до десяти процентов из ста. Правда, среди таких детей очень высокая смертность. Наличие мутаций требует осознанности. Мне повезло дважды. В первый раз — когда я выжил при прохождении матерью целого списка разных рифтов. Во второй — когда обрел раннюю осознанность. Чтобы выжить, я впитал в себя биологический материал моих двух братьев, которые такой осознанностью не обладали. Так я увеличил свой перечень мутаций и в первый раз повысил уровень. Вот тогда моя осознанность и проснулась. Мое первое яркое воспоминание — это боль рождения.

Второе — теплая грудь моей матери. Третье — руки в перчатках, которые заберут меня в комнату, где я проведу все последующие пятнадцать лет. Но, к счастью, неонатологи посчитали, что для моего нормального развития в первый год жизни необходим контакт с матерью. Благодаря этому я стал игроком и обрел Учителя, который воспитывал меня все эти годы.

— И ты мне, конечно, не скажешь, кто это был? — тихо спросил я, чувствуя, как от этого внезапного откровения у меня на затылке встают дыбом волосы.

— Я тебе, конечно же, это скажу, — неожиданно ответил мне Смерть. — Это был Мастер Игры. По правилам, Шута воспитывают люди. Отшельника воспитывает одиночество и потери. Жреца воспитывает энергия пустошей. А Смерть воспитывается вне системы и вне социума. Потому что это единственный аркан, который не принадлежит миру, в котором действует. У него нет и не может быть личных интересов, привязанностей, сострадания или жестокости. Он — как зима. Которая просто однажды приходит.

У меня в голове ускоренным хороводом закружили мысли.

Насколько все это могло быть правдой?

Допустим, эксперимент над младенцами мог быть реальным. Правда, всё равно оставалось много вопросов касательно прокачки, но да бог с ней.

Мастер Игры в качестве воспитателя меня смущал гораздо больше.

Я до сих пор даже не понимал до конца, что он такое. Живая личность, вступающая в контакт посредством интерфейса, цифровая личность, программа, функция? А тут вдруг — воспитатель! Серьезно? Он объяснял маленькому индейцу, почему трава зеленая, а красный цвет называют красным? Как вытирать себе задницу и правильно держать ложку? Откуда, черт возьми, ему самому знать об этом?..

Или в понимании Сантьяго слово «воспитывать» применительно к ребенку включает в себя что-то другое?

Но вслух я спросил:

— Если в тебе нет жестокости, тогда почему ты убил Жреца?

— Точно не потому, что это доставляет мне удовольствие, — ответил тот. — Простая логика и здравый смысл. От слабого Жреца нет пользы, одна неопределенность. Ты был во многих рифтах, Отшельник. И видел в них много всего. Разного. Странного. Восхитительного. Исполинов, похожих на живые боевые машины. Великанов, своими силами подобных богам. Так вот, Отшельник. Я еще не успел перевести эти тексты для твоего начальника, но скажу тебе прямо сейчас, чтобы не тратить зря твое время: все они — осколки древних миров, которые проиграли. Все эти мудрецы, воины, полумонстры, полубоги — они все проиграли!

— Откуда ты это знаешь? Мастер Игры рассказал? И ты принял на веру?

Сантьяго вздохнул. Покрутил в руках стаканчик, из которого еще не сделал ни глотка.

— Мастеру нет смысла лгать. Как я не получаю никакого удовольствия от умерщвления кого бы то ни было, так и он не получает удовольствия от лжи и фальсификаций.

— Позволь с тобой не согласиться, — усмехнулся я. — У меня был небольшой опыт общения с Кукольником. И мне как раз показалось, что прямых и четких ответов он не способен давать в принципе. Всюду один туман.

— Не так, — качнул головой Смерть. — Просто есть вопросы, на которые он не может отвечать прямо. Тогда он использует отвлеченные образы, или пытается подтолкнуть к какой-то ассоциации, или аналогии. А иногда достаточно просто перефразировать вопрос, чтобы получить четкий ответ.

— Почему так?

— Правила, — ёмко ответил Смерть.

— То есть игра еще не началась, но тем не менее Кукольник уже играет с нами согласно каким-то правилам? Но ты ему при этом веришь?

— Снова не так, — ответил Сантьяго. — Правила — они правила для всех. Как законы физики, как принципы взаимодействия разных биологических систем внутри одного организма. Они определяют виды и способы взаимодействия с рифтами, сетку мутаций, систему повышения уровня, последовательность актов игры. И доступность той или иной информации.

Я задумчиво потер гладко выбритый подбородок. Если Смерть говорит правду, тогда получается, что…

— Хочешь сказать, Мастер Игры тоже подчиняется правилам?

— Именно так.

— А изменить их он не может?

— Он не хозяин игры. Он — ее Мастер. И не в его власти менять правила.

— Любопытно, — проговорил я. — А кто же тогда хозяин?

— Этого я не знаю, — ответил Амару Сантьяго, и в первый раз сделал пару глотков своего кофе. — Ответ на этот вопрос при определенной удаче мог бы дать Жрец, обладай он достаточной силой и смелостью. Впрочем, как и на многие другие. Но слот оказался занят слабым и боязливым человеком, который оказался не готовым видеть то, что находится за гранью, прошлое и будущее. Поэтому его функцию кое-как для тебя сейчас выполняю я. Ты тоже все еще слишком слаб, Отшельник. Если мы четверо не станем сильнее, игра закончится еще в первом акте. И тогда будет неважно, проявил ли я милосердие по отношению к Жрецу, или к той женщине на улице. Потому что и ты, и я, и почти все они — обвел он взглядом пространство вокруг себя. — мы умрем.

Он замолчал. Гул в кафе почему-то в этот момент тоже стих, и стало почти совсем тихо.

Да уж. Жизнерадостные он делает прогнозы. Оптимистичные до ужаса.

— Что еще ты знаешь про игру? — спросил я.

— Не много. Например, что каждый новый круг она немного изменяется. Что до сих пор никому не удалось отсрочить ее начало. Подробности, я надеюсь, мне удастся отыскать в текстах, которые приехал расшифровывать.

Я глубоко вздохнул.

— Я тебя понял.

Сантьяго вдруг отставил в сторону свой кофе. И, положив ладони перед собой, вытянулся вперед, ко мне, пристально разглядывая.

— У меня тоже есть к тебе один вопрос. Если ты не против.

Забавно. Совсем недавно он буквально угрожал мне, а теперь вежливо спрашивает?

— Не против, но не обещаю на него непременно ответить.

— Мне знакомо твое лицо. Оно из моих детских снов. И под детством я подразумеваю тот возраст, когда я еще не умел говорить и ходить. Только в моих снах… — он провел пальцем сначала по своему виску, а потом через всю правую щеку к губам. — у тебя здесь был шрам. Где я мог это видеть?..

— Шрам?.. — озадаченно проговорил я. — У меня никогда не было такого шрама на лице. И потом, в то время, когда ты родился, я находился в рифте. Я там провел много лет, и… Ни к какому эксперименту с эмбрионами я точно не имел отношения.

— А твой отец? Или дед?

— Я незаконнорожденный. Понятия не имею, кем был мой отец. Но хотелось бы верить, что не каким-нибудь лабораторным мерзавцем.

Все так же сосредоточенно глядя на меня, Сантьяго вздохнул.

— Нет, это вряд ли. У незрелой психики буквальное восприятие реальности. Пугает, причиняет боль — значит, плохой. Гладит по голове, дает конфеты — значит, хороший. Если бы он участвовал в проекте, образ ассоциировался бы у меня со страшным блеском инструментов, болью и холодом. Но у меня к нему какое-то теплое чувство.

— Вот как? — удивился я. — Ты же говорил, что лишен эмоций.

— Верно, — кивнул он. — Поэтому я так дорожу этим воспоминанием. Ладно, мне пора идти. — Сантьяго поднялся со своего места, застегнул куртку.

— Подожди, я еще столько хотел спросить у тебя! — возразил я.

— Извини, но я не могу сейчас. Опекун будет волноваться. Я и так задержался. Так что договорим в следующий раз, если ты не против. Руки ты мне, наверное, больше не подашь?..

Я тоже поднялся из-за стола.

— Почему нет? Все, что ты хотел, ты уже и так узнал. Поздновато мне осторожничать, — сказал я и протянул ему руку.

— Спасибо, — ответил парень. — До встречи, Отшельник. Мне было приятно с тобой познакомиться.

И улыбнулся.

А я про себя подумал, что, наверное, еще год назад я бы воспринял его как монстра — после всех его убийств и такого равнодушного, будничного отношения к чужой смерти.

Но сейчас я не испытывал к нему ничего такого.

Теперь я мог спокойно сидеть у одного костра с таким человеком, как Локи, и пить кофе с Амару Сантьяго. Превратившись из Марата Назарова в Отшельника, я успел увидеть столько крови и смертей, что и сам научился относиться ко многому гораздо спокойней, чем положено нормальному человеку.

Но мы не были «нормальными». Мы были «игроками».

После того, как Смерть, натянув капюшон, побежал на автобусную остановку, я написал сообщение Данилевскому и остался дожидаться его в кафе.

Ян появился на пороге примерно через час. Окинул заведение неодобрительным взглядом, нашел меня. И подошел к столику.

— Все-таки сбежал напоследок? — с легким укором сказал он, присаживаясь напротив.

Я отрицательно покачал головой. И выпалил на одном дыхании:

— Мне срочно нужны сведения об экспериментах, проводимых на человеческих эмбрионах в рифтах, личное дело твоего несовершеннолетнего гения Амару Сантьяго и мой ДНК-тест с поиском совпадений более трех процентов в архивных базах данных. Мы сможем такое провернуть? Или пока еще недостаточно ресурсов?

Скучающе-усталое выражение лица Яна поменялось на серьезное и сосредоточенное.

— Что случилось? Зачем тебе эти сведения?..

— У меня была встреча со Смертью, — ответил я. — Во всех смыслах этого слова. И даже не знаю, чего мне эта встреча принесла больше: ответов, или новых вопросов.

Лекса сидела в засаде, напряженно всматриваясь в узкий проход ущелья.

Ее трудно было узнать. Волосы собраны в низкий тугой хвост, фигура терялась в мешковатом светло-сером тактическом костюме. Лицо защищали огромные эргономичные очки с затемненными бронестеклами. В руках она держала облегченный автомат серии Smart от Волкова.

Здесь, внизу, горячий воздух стоял, как удушающий кисель. Ни ветерка. Только обжигающий жар ослепительно-белого местного светила.

— Он не вернется так скоро, — проговорил расслабленно сидевший за соседним камнем Андрей, он же Тень Повешенного.

— Может быть, — вполголоса отозвалась Лекса. — Но на случай, если вдруг все же вернется, я предпочитаю быть готовой.

Тень достал из рюкзака флягу. Сделал пару глотков.

— А я говорил тебе, что лучше отсидеться до темноты в пещере, и только тогда идти.

— У меня нет на это времени. Через десять дней я должна быть здоровая, красивая и в Москве. Сидеть за столиком в Синем Небе…

— Может быть, просто стоило в этот раз назначить свидание не в Синем Небе, а в рифте Ладыженского?

— Не лезь не в свое дело, — хмуро отозвалась Лекса, зыркнув на Тень. — И учти, если ты скажешь ему хоть слово…

— Чего ты боишься? Он такой же игрок, как и ты.

— Хватит того, что я в свое время с Ладыженским партнерский контракт на ЦИР заключила. Он не поймет таких подарков от убийцы моего отца. По крайней мере, я бы не поняла. И задала бы вопрос, за какие такие услуги мне вдруг перепадают подобные милости, — продолжая сосредоточенно смотреть в прицел, проговорила Лекса.

В этот момент в ущелье показалась уродливая гигантская фигура, напоминающая голого орангутанга, только метров двух ростом.

Лекса нажала на спусковой крючок, и автомат парой одиночных выстрелов уложил зверя.

Тень вздохнул.

Сунул флягу обратно в рюкзак.

— Когда информация приходит со стороны, на такие вопросы отвечать еще сложнее, — сказал он. — Тем более не вижу здесь особых проблем.

— Ты-то не видишь, это понятно, — хмыкнула Лекса. — А он — с принципами. Да и потом… Чтобы поймать информацию со стороны, надо ею интересоваться. Монголу же без разницы, чем я занимаюсь между нашими встречами.

— О как, — отозвался Тень, устраиваясь поудобней. — То есть он не в курсе, что ты последние месяцы в домашний мир приходишь только на выходные?

— Нет, — резко отозвалась Лекса. — Если есть еще вопросы на эту тему, ты мне их сразу всем списком выкати. Чтобы я сразу одним «нет» ответила, и мы больше к ним не возвращались.

В это миг по ущелью пронесся гулкий гортанный возглас. И в тон ему откликнулись еще десятки подобных голосов.

Девушка умолкла. Бросила быстрый взгляд на Тень.

— Начинается.

— Да, похоже наш царь обезьян собрал себе группу поддержки, — проговорил Тень, пружинисто подбираясь. — Не выскакивай в ближний бой, держи дистанцию. Стрельбу без команды не начинай. И от уродов с наростами на груди держись подальше, я лучше сам с ними справлюсь. Думаю, у них когти ядовитые.

— Пошел в жопу со своей опекой, — совершенно спокойно возразила Лекса.

— Я бы пошел. Только обещание, данное твоему отцу, не пускает, — так же спокойно ответил Тень.

— Ты просто давно меня не видел, Андрюша, — уголком рта усмехнулась Лекса. — Вот и несешь всякую чушь. Будешь мешать мне получать удовольствие — уволю к чертовой матери и вышлю в первый же открывшийся проход.

Тень вздохнул, но на этот раз предпочел промолчать.

«Андрюша».

Так его называла только Лекса. Интересно, она понимает, что любому другому он бы за это ласкательное имечко ноги из задницы выдернул и вместо рук вкрутил?..

Первая обезьяна влетела в узкий проход ущелья, будто ею выстрелили из пушки. Двухметровая туша перемахнула расстояние в полсотни метров одним прыжком, приземлилась на рыжий валун и снова оттолкнулась ногами, устремившись прямо на Лексу…

— Работаем! — рявкнул Тень, срываясь с места.

Лекса даже не вздрогнула. Вскинула автомат, поймала тварь в прицел и выстрелила. Обезьяна кувыркнулась в воздухе, заливая выжженную суглинистую почву своей кровью, и рухнула метрах в трех от укрытия.

А следом за первой ласточкой разом повалили все остальные. Одни проскакивали через узкий коридор между скал, другие посыпались сверху, спускаясь с крутых рыжих склонов длинными ловкими прыжками от одной опоры к другой. И перед каждым вторым, как половинка мыльного пузыря, сиял радужным мерцанием щит.

Воздух наполнился угрожающими резкими вскриками и рычанием.

Андрей, отбросив тяжелый автомат в сторону, метнулся вперед на скорости, оставляя за собой размытый шлейф, и врубился в первую волну. Металлический протез сверкнул на солнце, когда он с разворота вмазал первой подбежавшей твари прямо в череп. Удар был такой силы, что голова обезьяны буквально лопнула, забрызгав серым и красным соседние валуны. Но тело по инерции еще продолжало двигаться, как у курицы с отрубленной головой. Тень подхватил его, как игрушку, и швырнул в сторону двух других приматов.

Один ловко успел отскочить, второй растянулся на камнях.

Лекса в поддержку длинной очередью обвела скалистые склоны, но результат получился околонулевой.

— С наростами! Двое! На три часа от тебя! — крикнул Тень, не оборачиваясь.

Лекса уже видела их. Уродливые самцы с широченной грудной клеткой, покрытой зеленоватыми наростами, чем-то напоминающими лишайник. Полупрозрачные желтые когти у этих тварей были иной формы и длиннее, чем у других. И в глубине каждого из них виднелся темный проток.

Она выдохнула и с ускорением рванулась вперед, прямо навстречу прыгающим тварям…

Мир вокруг потерял резкость. Солнечный свет растекся желтой акварелью, крики обезьян превратились в низкий тягучий гул.

Движение мутантов замедлилось раза в четыре.

Первой уродине Лекса прострелила висок одиночным выстрелом почти в упор. Не останавливаясь, ушла в перекат под лапой второго ядовитого противника, пропуская его над собой. И уже снизу, с колена, всадила очередь в брюхо. Тот взвыл, выплевывая кровавые ошметки, но Лекса стояла уже в десяти метрах, вызывая на себя следующего противника.

Краем глаза она видела, как Тень работает мясником. Трое мутантов попытались взять его числом. Одного он встретил прямым ударом в челюсть — металлический кулак с хрустом проломил выдвинутую вперед часть морды. Во второй руке у него блеснул нож, и через мгновение клинок вошел по самую рукоять в грудину следующему претенденту. Третья тварь успела полоснуть когтями его по его плечу, раздирая тактическую ткань и кожу, но Тень перехватил ее лапу, вывернул, ломая сустав, а потом просто вбил тварь мордой в валун.

— Лекса! Справа!

Пока девушка ждала скачущих мартышек со склона, к ней из-за обломка скалы выскочили две самки. Метра по полтора ростом, с дряблыми оттянутыми грудями и тяжелыми рыхлыми задами.

Лекса выбросила руку вперед. Дистанционный удар!

Самки дернулись, недовольно заворчали, но удержались на ногах и, разъяренные, бросились на девушку.

Да что с этим ударом вечно не так?

Отскочив в сторону на скорости, Лекса попыталась сконцентрироваться и повторила попытку.

В этот раз воздух перед ней загустел и выстрелил вперед невидимой стеной. Самок швырнуло на камни. Одна из них со всего маху угодила затылком на валун, с хрустом ломая череп. Другую Лекса успела пристрелить прежде, чем та поднялась.

А Тень, отшвырнув от себя очередную тушу, принял удар со склона на себя.

— Цела⁈ — крикнул он, замедляясь, чтобы Лекса смогла разобрать его слова.

— Как новенькая! — крикнула она в ответ, разворачиваясь спиной к его спине и открывая огонь по группе, спускавшейся с другого склона.

Жара стояла невыносимая. Воздух дрожал над раскаленными камнями, и в этом мареве фигуры обезьян казались призрачными, плывущими.

— Красиво ты их! — одобрительно рыкнул Тень, с хрустом ломая шею очередной жертвы.

— Никак не могу с этой атакой сладить, — хмуро ответила Лекса, меняя магазин. — На тренировках все путем получается, а в бою вечно задница!

— Телекинетические мутации требуют сосредоточенности и внутреннего спокойствия, ты слишком эмоциональна, — сказал он.

И в этот миг прямо со склона, прикрываясь мерцающим щитом, на Лексу прыгнул огромный самец.

Она на скорости рванула навстречу. Вожак взмахнул лапой, целясь когтями в лицо, но Лекса ушла вниз, проскользнула под ударом, выкатилась ему за спину и, поднявшись, вонзила руку прямо промеж лопаток.

Пальцы буквально провалились между ними, ломая кости. И схватили внутри что-то горячее и скользкое, трепыхающееся в ладони.

Способность Сердце Данко.

Мир на миг будто погас. Осталось только ощущение пульсирующей плоти в кулаке. Рывок.

Лекса отпрыгнула, разжимая пальцы. В руке дымилось окровавленное сердце, еще сокращающееся в агонии. Мутант с воем рухнул на колени и завалился набок…

— Осторожней! — крикнул Андрей, выталкивая Лексу из-под удара еще одного самца.

— Сзади! — крикнула Лекса, кровавыми скользкими руками хватаясь за автомат.

Тень даже не обернулся. Просто резко присел, и очередь Лексы ушла ему над головой, разнося морду подбежавшей твари в кровавую кашу. Та кувыркнулась в пыли и замерла.

Осталась последняя пятерка обезьяноподобных уродцев. Двое из них выжидающе остановились в отдалении, скаля огромные острые клыки. А вот троица, медленно приближавшаяся со стороны скального коридора, явно намеревалась нападать.

И в этот миг Лекса увидела, как в расщелине шевельнулся гигантский силуэт…

Вожак.

Наверное, он собрал максимально допустимый для себя набор мутаций. Под три метра ростом, массивный. В отличии от своих собратьев, он не был лысым. Пегая шерсть росла на нем клоками, оголяя участки серой бугристой кожи, пронизанной набрякшими синими венами. Маленькие красные глазки, огромные когти. На шее, в зоне подмышек и в паху виднелись обширные пятна зеленоватого лишайника, которые почти полностью покрывали обнаженные участки в этих зонах. Из спины вдоль позвоночника торчали два ряда костяных шипов. На плече зиял свежий шрам — это Тень пытался отрубить ему руку полтора часа назад.

Тогда вожак сбежал.

А сейчас вернулся, чтобы доказать свою силу — уже полностью исцеленный регенерацией и вместе с маленькой армией.,

Вожак шагнул, и земля под ним будто просела…

— Наконец-то вернулся, красавец, — выдохнула Лекса, чувствуя, как адреналин затапливает кровь. — В этот раз он — мой!

Девушка метнулась к великану прежде, чем Тень успел возразить.

Вожак открыл пасть.

Инфразвуковой всплеск ударил так, что Лекса зажала уши, чувствуя, как из носа течёт тёплая струйка.

Тень рядом выругался сквозь зубы.

— Сейчас рванёт, как тогда, — пробормотал он.

И мутант в самом деле рванул. Просто пропал из видимости, оставив после себя только растаявший на глазах силуэт.

— Сверху!

Лекса крикнула и откатилась вправо, Тень ушёл влево, и тонна мышечной массы обрушилась между ними, разнося валун в щебень. Осколки камней хлестнули по спине, но Лекса уже была на ногах.

— Не вставай! — крикнула она Тени, и в то же мгновение из ее ладоней ударила струя чистого пламени. Белого и яркого, как неумолимое светило над головой.

Вожак вспыхнул, будто был сделан из бумаги. От его вопля жуткое оглушительное эхо заметалось в скальных лабиринтах. Удерживая один поток огня на вожаке, Лекса резким движением отвела в сторону вторую руку, ударив пламенем троих полуобезьян, секунду назад готовившихся к броску. Визга стало больше. Запахло паленой шерстью и жареным мясом.

Два неуверенных мутанта бросились наутек, а все остальные рухнули на растрескавшуюся рыжую землю, поднимая пыль и затихая.

Через несколько секунд пламя в руках Лексы иссякло.

Покачнувшись, она медленно осела на камни.

Рядом с ней, все еще пылая, лежали тела побежденных врагов. На пару секунд стало тихо, а потом из груди Лексы вырвался громкий, пронзительный крик.

Откат.

Ее трясло, судорогой сводило руки и ноги, лицо пылало.

Тень бросился к ней, попытался поднять за плечи, но тут же понял, что это бесполезно.

Он не мог помочь Лексе. Эту боль она должна была пережить сама.

Наконец, девушка умолкла.

Тень все еще стоял, склонившись над ней.

А вокруг валялись обезьяньи тела. Десятки туш. Кровь впиталась в песок, брызгами раскрасила камни. Солнце било в глаза, отражаясь от этих алых луж на валунах.

— Ну что, — хрипло спросил Тень, вытирая мокрое от пота и крови лицо тыльной стороной ладони. — Получила удовольствие от битвы?

Лекса подняла голову.

— А то, — ответила она чуть осипшим голосом, кривя губы в усмешке.

Он сел рядом.

— Ты набрала себе мощных способностей, — хмуро констатировал он. — И это хорошо. Но мощные способности — это мощные откаты. И это очень плохо. Надо разбавлять «эски» и категорию «А» боевыми навыками попроще.

Лекса отрицательно покачала головой.

— Нет. Просто надо усилить тело. И прокачать свои «эски» и «ашки» как следует.

Тот кивнул.

— Тоже вариант. Но это больно.

— Переживу, — отозвалась Лекса. — В сущности, в боли нет ничего страшного. Она просто напоминает тебе, что ты — живой, а мир вокруг — настоящий. И опасный. Иногда мне кажется, если бы не рифты, я бы подсела на какую-нибудь химозу или утонула в бухле. Но. Все не так уж плохо до тех пор, пока ты способен чувствовать боль и причинять ее другим.

Тень помолчал. А потом, задумчиво глядя прямо перед собой своими серебристыми глазами, проговорил:

— Один неглупый человек как-то сказал, что все наши страдания — от желаний. Может быть, тебе стоит… их пересмотреть?

Лекса хмыкнула.

— Моя проблема, Андрюша, в том, что все мои желания мне нравятся. И рифты, кстати, тоже. И так просто я от них не откажусь. И даже непросто — тоже не откажусь. Уж что-что, а хотеть я умею так, как мало кто может.

Он помолчал еще немного, кивая каким-то своим мыслям. Потом поднялся и протянул Лексе свою живую руку и помог встать.

Надо было идти дальше.

Информация мне была нужна, как воздух.

Не потому, что я внезапно заинтересовался экспериментом над еще не рожденными детьми — это, конечно, было безрадостно и жестоко, но после выращивания ока Минервы подобное открытие меня отнюдь не шокировало. Скорее огорчило.

Но я должен был знать, врет ли мне маленький синигами, или говорит правду.

Так что на первых порах мы с Яном решили ограничить его возможности контактировать с другими людьми. И прежде всего — с самим Данилевским. Сделать это оказалось несложно, достаточно было предложить уединенное, но охраняемое место на окраине города и много, очень много интересной для паренька работы. Оригиналы пластин, само собой, никто не стал давать ему в руки. Но текстовых копий предоставили более чем достаточно.

И Амару полностью погрузился в их изучение. По крайней мере, так говорил его опекун, чудаковатый немолодой профессор. Он даже сетовал, что его подопечный забывает поесть и поспать, если это не проконтролировать.

На этом мои возможности заканчивались. Я никак не мог повлиять на скорость получения необходимых мне сведений, этим занимался непосредственно Ян.

Но было кое-что, вполне зависящее от меня и доступное для решения.

Я по-дружески напоил Егора и вывел его на откровенный разговор по поводу Эммы.

Я так и не понял, каким образом Эмка могла взаимодействовать с Лексой. В особенности, учитывая ее новый статус.

Но то, что Егор рассказал, произвело на меня тяжелое впечатление.

Ведь это я вложил в руки дрожащей и униженной рыжей девочки оружие. И предложил в первый раз выстрелить.

Когда Егор отрубился, я недолго думал над тем, что теперь со всем этим делать. Еще немного пьяный, я взял оружие, корпоративную машину и поехал в ТЦ.

Удивительно, но отыскать Эмму в этом человеческом муравейнике оказалось проще простого. Я просто пришел в бордель, купил всем местным девочкам вкусной выпивки и спросил, как мне найти Рыжую Эмму. И сразу несколько шлюшек наперебой начали рассказывать мне, где расположен ее «офис».

Честно говоря, направляясь на место я ожидал увидеть классическую заброшку с битыми стеклами и граффити.

Но реальность оказалась сложнее.

Я оказался перед пустующим, но приличного вида магазинчиком с хаотичными картинками на окнах, где на голове у кота сидел попугай, а перед собакой в воздухе висела жирная золотая рыбка. По всей видимости, когда-то здесь располагался зоомагазин.

Парковка была расчищена. Перед входом стоял старый «Хаммер» на толстой резине для пустоши, пара побитых «витязей» с бронированным накладками и один внедорожник с креплением для турели на крыше.

Ко мне сразу подошли трое парней серьезного вида с автоматами и обвесами поверх зимних курток.

— Что надо? — лениво, но с угрозой поинтересовался один, когда я опустил стекло. — Тут охраняемая территория.

— Да я как бы в курсе, — с той же степенью доброжелательности отозвался я. — Скажи Эмме, что к ней Монгол приехал.

Парень хмыкнул, с подозрением посмотрел на мои номера. Отошел в сторону, щупая за ухом массивный инфономик старого образца.

И через пять минут меня пропустили.

Возле центрального входа меня встретили двое, парень и девушка. Обоим лет по двадцать, одетые в байкерские кожаные куртки поверх тактических разгрузок. Стрижки короткие, взгляды долгие, ощупывающие. У парня вместо левой руки был металлический протез кустарной работы. У девушки — свежий шрам через всю скулу, заклеенный медицинским пластырем.

— Сюда, — коротко бросила она.

Внутри магазин и правда напоминал офис. Внизу — большая бизнес-зона с компьютерными столами, кофеваркой, холодильником, парой оружейных сейфов и диванчиков для отдыха. И прямо сейчас там кипела какая-то работа. Около десяти человек что-то вполголоса обсуждали, обступив один компьютерный стол. Пахло потом, перегретым пластиком, дешевым табаком и еще чем-то сладковато-химическим — то ли синтетический наркотик, то ли просто дезодорант, маскирующий отсутствие душа.

При моем появлении все ненадолго умолкли, но, когда мы с провожатыми начали подниматься по сломанной лестнице эскалатора на второй этаж, обсуждение возобновилось.

Мы прошли мимо кладовки, а потом девушка со шрамом остановилась и указала рукой на большую железную дверь.

— Тебе сюда, — сказала она. — Заходи, она ждет. Мы подождем снаружи.

В кабинете Эмки не было ни окон, ни центрального отопления, ни приличного освещения. Под потолком — старый пропылившийся плафон, круглый и плоский, как блюдце. В двух дальних углах — инфракрасные обогреватели. Серые крашеные стены местами были исцарапаны и ободраны, а кое-где — наоборот, покрыты коричневыми пятнами и разводами.

Зато имелась вполне приличная барная стойка из темного дерева, за которой открывался вид сразу на два арсенала, вино-водочный и оружейный. Причем последний, судя по набору, состоял из трофейных редких моделей и находился здесь больше для красоты, чем из соображений пользы.

Перед стойкой — длинные столы, сдвинутые к стенам, и посередине — тумба с вирт-шлемом и огромное кожаное кресло, явно от какого-то дорогого автомобиля, переделанное в самостоятельный трон.

В кресле сидела Эмка.

Одета она была в свободные армейские штаны, заправленные в высокие берцы, и мужскую майку, под которой свободно гуляла острая маленькая грудь. Поверх майки — разгрузка с магазинами, нож на поясе, кобура на бедре.

Кудрявые рыжие волосы были стянуты на затылке в хвост, переходящий в колючую косу.

Но прежде всего в глаза бросались протезы обеих рук и импланты, которые обильно украшали девчонке шею, виски и зону за ушами.

Встретил бы на улице — запросто прошел бы мимо и не узнал.

Она встала мне навстречу, улыбнулась.

Но даже улыбка у Эмки теперь выглядела иначе. Совсем не так, какой я ее запомнил тогда, в пустоши.

— Монгол, — сказала она чуть хрипловатым, сорванным голосом. — Вряд ли ты пришел ко мне с чем-нибудь хорошим, но я все равно рада тебя видеть. Слишком хорошо помню, чем тебе обязана.

— А ты неплохо устроилась, — сказал я, оглядывая зал.

— Я, Монгол, теперь здесь главная, — усмехнулась она. — Весь этот район — мой. От старого моста до химчистки. А что касается услуг узкого сегмента, так вообще весь ТЦ подо мной. Четыре точки, полсотни стволов, своя разведка, своя фарма. Меня даже эсбэшники не трогают, потому что я им плачу. Ну и потому что знают: если сунутся — обратно точно не все выйдут.

Она подошла к барной стойке, плеснула в два губастых стакана мутноватую жидкость из пластиковой бутылки. Протянула один мне.

— Самогон. Наши варят. Получше паленого виски, который в местных барах разливают.

Я взял. Принюхался. Пахло спиртом, полынью и чем-то еще травянистым, горьким, но не отталкивающим.

— За встречу, — она чокнулась и выпила.

Я сделал глоток. Эмка не обманула — самогон оказался совсем неплох. Так что я махнул оставшееся одним глотком и со стуком поставил стакан на стойку.

— У меня к тебе два вопроса, — сказал я. — Один рабочий, один жизненный.

— Начинай с рабочего, — хмыкнула Эмка. — Потому что после жизненного, подозреваю, мы просто разосрёмся и ты уйдешь восвояси.

Я усмехнулся.

Надо же. Зря она себе руки искусственные вкрутила, потратилась.

Лучше бы мозги себе донорские позаимствовала.

Она правда думает, что меня можно будет просто так отправить «восвояси»?

— Какие у тебя отношения с Александрой Штальман, главой корпорации «ГеймМастер»? — без обиняков перешел я к конкретике.

Эмка, плеснув себе еще мутной жидкости в стакан, с кривой усмешкой скользнула на свой «трон» — по всей видимости, ей казалось, что он придает ей солидности.

— Пустой вопрос. Я не раскрываю сути своих договоренностей с клиентами, — с серьезной миной заявила она.

Гуляющий в крови алкоголь не способствовал дипломатичности с моей стороны, так что я тихо рассмеялся.

— Возможно, сути ты и не раскрываешь, но палишь по-черному. Ладно, все что мне было нужно, я узнал.

Эмма на мгновение замерла, анализируя мои слова. А потом махнула самогон.

— Да плевать, — проворчала она. — Что ты там еще хотел? Спрашивай.

— Да, в общем, уже ничего. Сказал же — все, что мне было нужно, я уже узнал, — тут я выключил улыбку и уже серьезно добавил: — Одевайся.

— Чего? — недоумевающе сморщилась Эмка.

— Я сказал — одевайся. Мы уезжаем в город.

Она метнулась ко мне с решительностью опытного бойца.

Напрасно.

Я отступил в сторону, поймал в полете и, больно заломив железную руку ей за спину, мягко толкнул вперед, без особого шума выстелив Эмку на полу. И, наклонившись к ней пониже, проговорил:

— Ты правда настолько дура, или прикидываешься? Считаешь, ты здесь поднялась так легко и весело, потому что самая крутая? Да хрен тебе, девочка. Ты здесь играешь в командиршу только потому, что тебе позволили это делать. Выполнишь нужную работу, и пойдешь юрок кормить в пустоши, — Эмка дернулась подо мной, и я хорошенько придавил ее к полу коленом, чтобы не рыпалась. — Орать не вздумай, или перебью нахрен всю твою шайку, и все равно тебя увезу. Ты знаешь, я могу.

— Какая же ты, оказывается, с-сука, Монгол, — с ненавистью прошипела сквозь зубы Эмма, скосив на меня глаза. — А я-то думала, ты человек! В отличии от многих других!..

Я промолчал. Спорить с ней, объяснять что-то сейчас было бесполезно, да и незачем. Я просто ждал, пока до неё дойдет простой факт: сопротивление бесполезно.

Она ещё пару раз дернулась, проверяя хватку, но быстро поняла, что железный протез — это не преимущество, если рычаг и инерция на стороне противника. Я чувствовал, как вибрируют ее искусственные мышцы под напряжением, но высвободиться не давал.

Она все так же лежала на пузе на полу, а я стоял над ней на одном колене, другим упираясь Эмке в поясницу и удерживая руку в захвате повыше лопаток.

— Протез сломаешь, — прошипела она. — Дорогой, между прочим.

— Сама напросилась, — ответил я спокойно. — Будешь дёргаться — выкручу к херам. Потом новые закажешь, раз ты тут такая главная.

Эмка выдохнула сквозь зубы и затихла, обмякла. Злость в ее глазах сменилась холодным, цепким расчётом. Она лихорадочно соображала, как выкрутиться. Это я читал в ней так же ясно, как если бы она думала вслух.

— Допустим, я поеду, — процедила она. — Допустим. Мои парни меня в обиду не дадут. Они сейчас там, за дверью. Стоят, ждут команды. Если я не выйду через пять минут — они войдут. С тобой будут разговаривать уже не так ласково.

— Ну так позови их, — кивнул я на дверь. — Чего тянуть? Позови, пусть заходят. Быстрей начнем, быстрей закончим.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Эмка косилась на меня снизу вверх, и в её взгляде читалась жгучая, звериная ненависть за унижение.

Она не могла позвать своих на помощь. Слишком уж жалко выглядела. Да и, видимо, какой бы дурной ни была Эмка, тем не менее прекрасно понимала, что, если мне будет нужно, я действительно могу вырезать всю ее гоп-компанию.

Потому что однажды уже видела нечто подобное.

— Чего тебе надо от меня? — наконец выплюнула она, перестав вырываться.

Я ослабил хватку и выпустил ее из-под себя.

— Сказал же. Чтобы ты оделась. А то твой названный папаша мне не простит, что я ребенка полуголым зимой привез.

Эмка села на полу, зло посмотрела на меня исподлобья.

— Ты хоть понимаешь, Монгол, что ты сейчас сделал? — спросила она тихо. — Ты уничтожил всё, что между нами было. Тогда, в том сраном притоне… ты меня спас. А здесь — просто убил.

— Мне не страшно стать для тебя плохим. Так что можешь ненавидеть меня, сколько угодно. Но ты должна жить. Потому что-то, как ты здесь медленно закапываешь себя в могилу, убивает моего друга.

— Да ему насрать на меня! — выкрикнула вдруг Эмка.

Дверь тут же приоткрылась, и в щели появилось встревоженное лицо парня-телохранителя, который изумленно уставился на нашу диспозицию.

— Пошел нахер отсюда, я никого не звала! — рявкнула на него Эмма, поднимаясь.

И дверь поспешно закрылась.

Я плеснул самогона в свой стакан. Выпил половину. Половину подал ей.

— Сама-то понимаешь, какую чушь сейчас сказала? — спросил я.

Эмма опустила голову. И в этот момент она наконец-то стала похожа сама на себя.

Стакан она не взяла, и я отставил его на стол.

— Что ты почувствуешь, если я сейчас выйду и всех этих твоих бойцов просто зарежу? Долго, мучительно, у тебя на глазах? — спросил я, усевшись на стойку рядом со стаканом.

Она подняла на меня гневный взгляд.

— Не смей!..

— Вот! А у него не просто бойцов порезали, малыш. У него дочку по кругу пустили. Названную, но ему это без разницы. Другой нет. А он — мужик, отец — ничего не сделал. Допустил эту ситуацию. Не смог тебя защитить. Не пришел на помощь, когда был тебе нужен. И если так случится, что он не сможет защитить тебя во второй раз, боюсь, он хребет себе надорвет. Держать такую вину на плечах.

Эмка подошла ко мне. Со злым лицом взяла стакан и допила самогон.

— То есть, по-твоему, я должна его пожалеть из-за того, что меня изнасиловали? И сейчас радостно уехать с тобой в город и воссоединиться в трогательном порыве?

Я махнул рукой.

— Это уж вы там сами как-нибудь решите. Воссоединяться вам, или дальше сраться. Но здесь тебе оставаться нельзя, и я увезу тебя отсюда. И вообще. Ты же вроде хочешь быть сильной и независимой? А в итоге мало того, что ты живешь за счет своих шлюх, так еще я тебя одной рукой себе под ноги положил. Хочешь силу — иди в рифты! Займись делом. Тем более, что назревает большая каша, и скоро хорошие бойцы в городе будут на вес золота. Пора кончать истерику, Эмма. И начинать жить.

Она отряхнула штаны, одернула майку. Вздохнула.

— Ты мне еще за это ответишь, Монгол, — проговорила она. — За все ответишь!..

— Не возражаю, — кивнул я. — А теперь одевайся.

Эмка подошла к вешалке, сняла старую потрёпанную куртку, набросила на плечи.

И мы вышли из кабинета. В коридоре, как она и говорила, стояли двое — коренастые, небритые, с автоматами на груди и цепкими взглядами. Увидели Эмку, идущую рядом со мной, напряглись, вцепились в оружие.

— Эй, всё в порядке? — спросил один, буравя меня взглядом.

— Нормально, — отмахнулась Эмка, и голос ее звучал ровно, даже с оттенком легкой скуки. — Я отъеду ненадолго. Старые долги. Командуй пока тут, Вепрь.

— Точно? — не отставал тот, кого назвали Вепрем. — Может, мы с тобой?

— Сидеть, я сказала, — отрезала Эмка жёстко. — Я сама разберусь.

Она прошла мимо них, даже не взглянув в их сторону, и я двинулся следом, чувствуя спиной тяжелые взгляды охраны.

До парковки мы дошли молча.

Эмка забралась в машину первой, захлопнула дверь, откинулась на сиденье и уставилась в лобовое стекло. Наверное, придумывала план, как перерезать мне горло темной ночью и благополучно сбежать обратно к своей банде. Ну или что-нибудь еще в таком роде.

Я усмехнулся. Обойдешься, малыш. Все не так просто, как ты думаешь.

И завел двигатель.

Отъехав от этого двусмысленного зоомагазина, я вытащил из кармана смартфон и набрал Данилевского.

Я не так часто его о чем-то просил. Но в этот раз без его участия было не обойтись.

Просто увезти Эмму из ТЦ было мало, поскольку мало что могло помешать ей вернуться. И тогда найти ее во второй раз могло оказаться куда сложнее. А значит, ее следовало доставить туда, откуда сбежать не так просто.

Например, в один из фамильных рифтов Данилевского.

Без моего участия подобный поход был мероприятием предсказуемым и понятным. Хотя, конечно, бросать туда Эмку одну все равно не стоило. И у меня имелась гениальная мысль, кого сделать ее провожатым в этот мир опасности и приключений — Егора! Пусть поварятся в одной кастрюле пару недель, прокачаются.

А там видно будет.

Ян взял трубку не сразу.

— Прости, я тебя разбудил? — спросил я, выруливая к въездным воротам ТЦ.

— Если именно это входило в твои планы, то вынужден разочаровать: я только лег, — прозвучал с той стороны усталый голос Данилевского. — Так чего тебе надо от меня в два часа ночи?

— Самолет, право на въезд на территорию Польши и доступ к какому-нибудь из твоих фамильных рифтов, на двух человек.

Ян на мгновение аж замолчал, видимо, пораженный моей внезапной наглостью.

Но выразительней его молчания было вытянувшееся лицо Эмки, которая сейчас уставилась на меня, как будто я собирался есть младенцев.

— О как, — проговорил, наконец, Ян. И насмешливо добавил — Красную дорожку в список добавить не забыл?

— Это большая личная просьба. Для Егора и его приемной дочери.

Данилевский помолчал еще несколько секунд, а потом сказал:

— Гданьский разлом, думаю, подойдет. Сила, устойчивость к ядам, иллюзия. Тебе срочно надо? Что-то случилось?

Я сбавил скорость, давая машине плавно и спокойно проползти ворота.

— Не то, что бы случилось… Но надо срочно.

— Хорошо. Ты сейчас где?

— В ТЦ.

— И что ты там забыл посреди ночи?.. — подозрительным тоном поинтересовался Ян. — Но ладно, это потом. Можешь прямо оттуда ехать на аэродром, я все устрою.

— Спасибо, буду должен.

— Помолчал бы ты со своим «должен»! Мне бы как-нибудь для начала самому с тобой рассчитаться. Егор знает, что делать?

— Нет. И даже если я ему сейчас позвоню, он сейчас слишком пьян, чтобы понять хоть слово.

— Понятно. Организую доставку недвижимости.

— Спасибо еще раз… — рассеянно пробормотал я, отвлекшись от разговора на дорогу.

Потому что выезд из ТЦ был заблокирован. Проезд к парковке перекрывали два внедорожника, поперек главной дороги стоял микроавтобус. Справа у обочины блестел чешуйчатым окрасом навороченный бронированный лимузин. И человек десять в гражданских костюмах — тех самых, которые на самом деле униформа.

— Так, здесь какая-то проблема назревает, мне нужно отключиться, — поспешно закончил я и выключил смартфон.

— Что происходит? — спросила Эмма, уставившись в окно.

Ее так озадачила вся эта демонстрация, что она даже про свое злобное выражение на лице забыла.

— А это будет зависеть от того, за нами они приехали, или кого-то другого пасут, — проговорил я, сосредоточенно глядя на дорогу.

Я сбросил скорость, вглядываясь в фигуры у машин. Весь хмель как рукой сняло. В крови привычно запульсировал холодный, расчетливый адреналин.

— Сиди тихо, — негромко приказал я, отстегивая кобуру с «волковым». Протянул Эмке. — Полная обойма. Но это на крайняк, поняла? Если начнется мясо и я не вернусь через пять минут, жмешь вот эту кнопку, — показал я пальцем на стартер автопилота. — Машина бронированная, номера корпоративные, так что в город ты доедешь.

Эмка взяла кобуру, но смотрела не на оружие, а на меня. Злость в ее глазах окончательно ушла, сменившись чем-то другим.

Тревогой? Стало быть, не все еще умерло в наших отношениях?

Парни в костюмах двинулись к нам навстречу, и я понял — сказки не случилось. Все-таки они поджидали меня.

Эмка прикусила губу, сжала пистолет протезированной рукой.

— Монгол, — голос ее сел до хриплого шепота. — Это же эсбэшники? Из-за меня?

— Нет, это не из-за тебя. И не в первый раз. Все нормально будет, — приободрил я девушку.

Я остановил машину и опустил окно.

От группы сразу отделились двое в костюмах. Лица вежливые, спокойные, глаза — мертвые, как у рыб на прилавке.

Заглянули в окно.

— Господин Басаргин? — осведомился старший, чуть приподнимая бровь. Его голос прозвучал не столько вопросительно, сколько утверждающе.

— В чем дело? — спросил я.

— Извините за причиненные неудобства, но от лица службы безопасности корпорации «Биосад» должен довести до вашего сведения, что поступил приказ о вашей явке в головной офис. Сейчас.

Голос у него был ровный и казенный, но рука нервно то сжималась в кулак, то разжималась, словно он разминал ее перед какой-то мутационной атакой.

Я усмехнулся.

— А с каких это пор дружественный нам «Биосад» отдает приказы господину Басаргину? Я подчиняюсь только прямым указанием своего непосредственного начальства.

Старший кивнул.

— Понимаю вашу озадаченность, но ситуация непростая и требует вашего присутствия. Господину Данилевскому в ближайшее время так же поступит аналогичное приглашение.

— Поступит таким же образом? — кивнул я на внедорожники со стороны парковки, где только что предательски блеснула оптика.

Старший кашлянул. Покосился на более молодого коллегу. И, чуть понизив голос, ответил:

— Конкретно это — не инициатива «Биосада», а непременное требование… некоторых наших партнеров. Марат Александрович, пожалуйста. Пойдите навстречу, не усложняйте. Это личная просьба Антона Львовича Свиридова.

Я на мгновенье задумался.

Взвесил варианты.

Напасть — можно. Но как-то глупо. Раз пригласили — значит, говорить хотят, а не стрелять. Пока.

Но сама ситуация вытанцовывалась какая-то очень уж странная. Если я был нужен Антону Львовичу, со стороны «Биосада» достаточно было простого дружелюбного звонка. Без всей этой артиллерии.

Я бы приехал без вопросов.

И о каких таких «партнерах» идет речь?..

— Ладно, — согласился я наконец. — Одну минуту.

Я поднял окно. Повернулся к моей пленнице.

Эмка смотрела на меня огромными глазищами, вцепившись в «волкова» мертвой хваткой.

— Что мне сделать? — выпалила она.

— Нажми на кнопку и доберись до Москвы. — сказал я негромко, чтобы снаружи не слышали. — Автопилот привезет тебя в ЦИР. Там скажешь, кто ты и что произошло.

— Монгол… — Эмка вдруг подалась вперёд. — Ты… ты это… Тварь, я же тебя ненавидеть хотела, а ты все так вывернул, что я теперь за тебя нервничаю!

Я негромко засмеялся и подмигнул.

— Ну так перехоти.

Я вышел в холодный свет фар. Закрыл дверь, махнул рукой. Машина мягко тронулась с места, обогнула подвинувшийся микроавтобус и покатила к выезду.

Проводив взглядом красные огни, я повернулся к старшему.

— Ну что? Поехали, раз такое дело.

Рука старшего, до сих пульсировавшая в напряжении, наконец-то расслабилась.

— Прекрасно, — с видимым облегчением сказал он. И жестом указал на лимузин. — Прошу, вам сюда.

Когда лимузин тронулся, я первым делом попытался позвонить Яну, но он трубку не взял. Тогда я запустил новостную ленту. У срочной встречи на высшем уровне в такой неурочный час должны быть достаточно веские причины, которые могли отразиться и в новостных пабликах.

И оказалось, что как минимум одно масштабное событие действительно имело место: около полуночи личный самолет Андрея Львовича Селиверстова совершал перелет в опасной близости от Великой Североамериканской пустыни, и в связи с предполагаемым сбоем в работе навигационной системы влетел прямо в излучение бури. И хотя обломки все еще не нашли в связи с усилившейся бурей, сам факт катастрофы американская сторона официально подтвердила. Также было установлено, что в момент крушения на борту самолета находился сам Андрей Львович, сын Анны Сергеевны Селиверстовой, и его старший сын Дмитрий. И теперь главная интрига состояла в том, выжил кто-нибудь после падения или нет, потому что перечень мутационных способностей обоих не был известен даже самой Анне Сергеевне.

Я тут же запустил чат и написал Анне. Спросил, нужна ли ей какая-то помощь. Но ей, по-видимому, сейчас было не до меня, потому что ответа не последовало.

Потом мне перезвонил Ян. Коротко спросил:

— У тебя все нормально?

Я так же лаконично ответил:

— Да.

— Хорошо. Я тоже собираюсь и скоро приеду.

— Ты видел новости?

— Уже да.

— Это как-то связано?..

— Понятия не имею. В любом случае, я до крайности недоволен происходящим. И настоятельно прошу: никаких решений, высказываний или резких движений в мое отсутствие.

— Я так и хотел.

— Вот и чудно. До встречи.

Я завершил вызов.

В голове роились тревожные мысли.

Было ли случившееся несчастным случаем?

А если нет, то кто конкретно мог стоять за этим?

Когда-то Анна меня уверяла, что семьи корпоратов не наступают друг другу на пятки. Именно поэтому летом все так дружно ополчились против Штальмана, нарушившего это условие.

Так могла ли она сама приложить к этому делу руку?

Недаром ведь Анна совсем недавно рассказывала мне о том, что «хороших среди нас нет».

Хотя если бы она могла и хотела, то, наверное, ужа давно решила бы вопрос кардинально. Но тем не менее до сих пор Анна воздерживалась от резких решений. И, в сущности, я, наверное, понимал, почему — по той же причине Данилевский тянул до последнего, прежде чем нанести сокрушительный удар деду. Потому что люди — они все же не роботы. А человеческая привязанность — штука зачастую иррациональная.

Так зачем ей принимать его сейчас, когда вроде бы напряжение спало и все стихло?

Кроме того, на борту был не только сын, но и внук. А про внука Анна ничего такого не рассказывала, у них не было никаких конфликтов. Или это непредвиденная случайность?

Или все-таки действительно произошел несчастный случай?

И каким образом это событие может быть связано с «Биосадом»?

Как я ни крутил, ничего такого на ум не приходило.

Так что я уставился в окно, и принялся размышлять над другими возможными вариантами, наблюдая при этом, как мимо проплывают ярко подсвеченные аквариумы развлекательных центров, высотки офисов и голографические рекламы.

Наконец, машина остановилась перед уже хорошо знакомым мне зданием. Тот самый сотрудник службы безопасности, который храбро вызвался побеседовать со мной на дороге, проводил меня от лимузина до пункта пропускного контроля, и передал с рук на руки тамошним эсбэшникам. Причем за нами пристально наблюдали из окон внедорожников и микроавтобуса.

Дальше меня проводили в крошечную комнату на восьмом этаже, без окна и аж с двумя камерами слежения, как будто я мог куда-нибудь незаметно деться в пространстве три на три метра.

Все, что сюда вмещалось — это мягкий угловой диван и столик, куда мне со всем радушием тут же принесли чайник какого-то фруктового чая и вазочку сухофруктов с орехами.

Примерно через полчаса меня пригласили пройти в переговорную.

В этой комнате я не бывал еще ни разу. Все переговорные «Биосада», где мне до сих пор назначали встречи, были подчеркнуто светлыми, лаконичными, с огромными окнами и обилием света.

Но здесь все было иначе: темное дерево, темные драпировки, приглушенный свет фонарей в китайском стиле. На лицах присутствующих лежали легкие тени.

Всего их было семеро. Яна я узнал сразу — в этот раз он демонстративно отказался от строгих костюмов и приехал в брюках и мягком кашемировом свитере, подчеркивая тем самым неурочное время встречи и ее неожиданность. Не знаю, каких усилий ему стоило сохранять покерфейс, но прямо рядом с ним сидел Ладыженский. Чуть дальше в мягком полумраке проступали силуэты Никитина и еще одного молодого мужчины азиатской наружности, которого я не узнал. С другой стороны стола я увидел двух бородатых блондинов, судя по всему — сотрудников «Биосада», и женщину, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы опознать в ней близкую родственницу Николая. Рослая, крупная, с резкими чертами лица она просто напрочь была лишена женственности и миловидности. Строгий черный костюм с длинной юбкой и гладкий пучок усугубляли впечатление. Рядом с ней, развалившись в кресле, расположился еще один незнакомый мне мужчина лет пятидесяти с тяжелым квадратным подбородком и седой щетиной на впалых щеках.

А в самом углу, у полуприкрытого темной занавеской окна, сливаясь с сумраком, стоял крупный чернокожий парень, сверкая белками глаз.

— Вот теперь, когда все приглашенные в сборе, можно начинать переговоры, — заговорил по-английски один из светловолосых бородачей. — От лица Антона Львовича я приношу извинения, что он сам не присутствует здесь сегодня. Здоровье не позволяет. Однако здесь находится его дочь, Полина Антоновна… — на этих словах некрасивая женщина с пучком выразительно кивнула, подтверждая его слова. — а также мы, его внучатые племянники. Это Степан Иванович, а меня зовут Юрий Петрович.

— Да хоть Алексеевич, — хмуро отозвался мужчина с тяжелым подбородком. — Я отказываюсь вести беседу с какими-то дальними родственниками!..

— Но вам придется, или же беседа не состоится, — мягко, но уверенно низким голосом возразила Полина Антоновна. — Для вас, разумеется. Поскольку все остальные, я уверена, останутся. Поскольку они уже давно привыкли, что «Биосад» — это не один человек, а большая семья, которая действует и думает, как единый организм. Не верите мне — спросите у своего партнера, господина Ладыженского. Он не даст мне ввести вас в заблуждение.

Тем временем Данилевский сделал неприметный жест рукой, подзывая меня поближе.

Стул рядом с ним, по-видимому, оставался свободным как раз для меня.

— Господа, — перехватил обратно инициативу Юрий Петрович. — Каждый из вас уже имел личную беседу с главной нашей семьи, и я полагаю, его отсутствие прямо сейчас никоим образом не должно нам помешать обсудить детали.

— Отнюдь не каждый, Юрий Петрович, — подал голос Ян. — Лично я не имел такого удовольствия, так что извольте объясниться: что здесь вообще происходит?

— Это же вы — Данилевский? — спросил вдруг темнокожий парень у окна. — Вы отыскали Флетчера?..

Хорошо, что к этому моменту я уже присел.

Откуда у него информация о Флетчере?

Ян с непробиваемым лицом поднял взгляд на парня.

— Я вас не понимаю, — заявил он.

— Господин Данилевский, речь идет о старшем координаторе проекта «Аэтер-1», которого вы со своим помощником Басаргиным смогли спасти из игровой локации второго невозвратного рифта, — с таким же невозмутимым выражением лица, как и у самого Яна, заявил Юрий Петрович. — И ни для кого, присутствующего в этой комнате, это не секрет. Точно так же, как и тот факт, что таймер последнего отсчета запущен, и большая игра скоро начнется. Так что…

— Что ж, желаю всем приятного вечера, — заявил Ян, решительно поднимаясь со своего места. — Я ухожу.

— Господин Данилевский, вы не можете!.. — возразила Полина Антоновна, но Ян ее перебил.

— Не вижу смысла в своем присутствии в данном собрании…

— Но как так! — возмутился мужчина с квадратным подбородком и седой щетиной. Но Ян продолжал, не останавливаясь:

— … поскольку большую его часть, судя по всему, я уже пропустил, а оставшаяся мне неинтересна.

— Зато нам очень интересны материалы, которые вы присвоили себе и в данный момент изучаете в частном порядке, хотя официально они принадлежат государственному отделению ЦИР! — вмешался в разговор Ладыженский.

Ян обернулся к нему, глядя на собеседника сверху вниз.

— В самом деле? Я позволил себе нечто подобное? Тогда, вероятно, у государственных органов ко мне действительно могли возникнуть какие-то претензии. Здесь есть их представители? Нет? Ну тогда и говорить не о чем. Доброй ночи, господа!

Он отправился к двери, и я, с улыбкой кивнув остальным, двинулся следом за Данилевским.

Двери за нашими спинами защелкнулись с влажным чавканьем.

— Как ты там говорил? Обойтись без резких движений? — не удержался я от легкого ехидства.

Лицо Яна застыло гипсовой маской, но я почти слышал, как у него внутри все бурлит и кипит. Даже янтарно-желтые глаза приобрели красноватый оттенок и казались оранжевыми.

— А мы и не делаем, — тихо пояснил мне Ян, решительно направляясь к концу коридора. — Просто демонстрируем, что без объяснений от нас не отделаться.

— Думаешь, нам все-таки что-то будут объяснять?

— Придется. Документ по «Аэтер» у нас, пластины из рифта — у нас. У «Биосада» есть только сам Флетчер, но он до сих пор будто кирпичом по голове ударенный и не факт, что когда-нибудь по-настоящему придет в себя, и ценность его невелика. Так что весь этот фуршет, друг мой, задумывался за наш счет. Поэтому не сомневайся — нам точно не дадут уйти просто так.

И он оказался прав.

Уехать с этажа мы не успели.

— Господин Данилевский! — окликнул Яна молодой человек в стандартном костюме, выскочив из одной их многочисленных дверей на этаже. — Вас с господином Басаргиным ожидают!..

— Вот и объяснение подъехало, — полголоса сказал мне Ян. — А ты сомневался.

Со скучающе-разочарованным видом он обернулся.

— Мы вроде уже попрощались с теми, кто нас ожидал.

— Нет-нет, — таинственно понизив голос, прошептал подоспевший костюмоносец. — Вас приглашает сам Антон Львович. Пожалуйста, пройдемте со мной.

И он первым вошел в подъехавший лифт и нажал кнопку двенадцатого этажа.

Комната, в которую нас привели, больше напоминала серьезную лабораторию, чем офисный кабинет. Все стены были заставлены какими-то приборами, и вокруг них роились лаборантки в белых халатах. А в центре, на высокой кушетке, лежал сам глава «Биосада», укутанный проводами и трубками — в полосатой пижаме и накрытый тонкой простыней. Вокруг кушетки на металлических треногах располагались два больших монитора, на которых транслировалось происходящее в переговорной.

— Поднимите мне изголовье, и выйдите все, — своим искусственным голосом проговорил Антон Львович, и лаборантки дружно бросились выполнять его поручение.

И, когда весь персонал кроме охраны покинул комнату, патриарх наконец-то перевел свой тяжелый взгляд на нас с Яном.

— Молодежь… — проворчал он. — Одни мятежи в вас на уме. И революции. Ничего создавать не обучены, кроме новых проблем для самих себя.

Ян почтительно чуть склонил голову.

— Если это все, что вы хотели нам сказать, то, пожалуй, мы с Маратом пожелаем вам доброго здоровья и попрощаемся.

— Стоять! — прикрикнул на него Антон Львович, сверкнув глазами. — Прямое сейчас там, в одной комнате, собрано пятеро игроков, и по совместительству — глав мощных корпораций. А ты куда-то уходить собрался?

— Почему нет? — с завидным спокойствием проговорил Ян. — Ведь это не я их здесь собрал.

— Господин Гао Фэн — глава китайской энергетической компании СN, господин Хопкинс — руководитель гиганта «Северный Гром», который снабжает всю Америку военной продукцией, начиная от ядерных боеголовок и оборонных роботов и заканчивая бронежилетами. Господин Стивенс — хозяин корпорации «Милый Дом». И все эти люди в качестве партнеров нам будут очень нужны через год. Точно так же, как и Ладыженский с Никитиным. Что за ребячество, в самом деле?

— Я правильно понимаю, что вы решили заключить с ними ряд договоренностей, предложив в качестве стимулирующего бонуса не свои активы, а мои?..

— И что с того, даже если так? — прищурился Антон Львович. — Разве сам факт существования вас и всех этих ваших активов в нашей реальности не является результатом работы корпорации «Биосад»?

Внутри сразу стало так гадко, будто нечаянно дерьма хлебанул.

— Никак нет, — возразил я, нахмурившись. — Это «Биосад» принял участие в операции в качестве дружественного возвращения долга за спасенную жизнь наследника корпорации, Николая Свиридова.

— Молодой человек, — перевел на меня взгляд Антон Львович. — Я не занимаюсь благотворительностью. Я вкладываюсь в перспективные проекты. И вы — один из них. Но если вы оставите в стороне юношеский максимализм и посмотрите на ситуацию в целом, то поймете, что по большому счету ничего не теряете. Сам Флетчер, судя по всему, бесполезен, так что даже если американская сторона пожелает его забрать, я бы не сильно возражал. Что касается документации, ее существование с представителями других компаний я не обсуждал. Теперь по поводу пластин. Я считаю, куда рациональней создать единый исследовательский центр с большими вычислительными мощностями и значительным штатом, чтобы уже к концу месяца большая часть материалов была расшифрована. У нас слишком мало времени, чтобы из самолюбия тянуть с этим вопросом. Особое внимание следует уделить изучению технологического аспекта, и в случае, если в материалах действительно присутствует описание автономных бункеров, оружия или каких-то заградительных механик — все это необходимо тщательным образом исследовать и попытаться воспроизвести, чтобы разобраться, насколько они действительно эффективны. А вам я бы предложил сосредоточиться на изучении катакомб во втором невозвратном, пока это возможно. Проблему старательно пытаются скрыть от прессы, перенаправляя ее внимание в русло интриг и заговоров, чтобы не провоцировать панику. Но правда состоит в том, что случившееся с Селиверстовым-младшим — это не какая-то роковая случайность или результат сбоя навигационной системы. Просто пустыня неравномерно расширилась, выплеснувшись из прежних берегов на юг аж на двадцать километров. К счастью, там большой участок диких земель, так что никого это расширение по большому счету не затронуло… За исключением Селиверстова-младшего, разумеется. Ну и сотни местных дикарей.

— Звучит так, будто ради всеобщего блага вы решили поделиться со всем миром наработками старого ЦИР. Но вы же не занимаетесь благотворительностью, — возразил я.

— Сделать хорошо всем не означает отказа от личной выгоды, — отозвался Антон Львович. — «Биосаду» нужен интерфейс. У нас долгое время хранился один. Но, как оказалось, он неисправен. В случае начала игры наша компания не может себе позволить оказаться без прямого доступа к ее информационному полю, поэтому нам нужно решить это вопрос как можно скорее. Таким образом прямо сегодня главной целью встречи я вижу обозначение и утверждение общих целей, подкрепленные передачей Флетчера американцам — пусть теперь сами с ним возятся. И обещание совместной работы над расшифровкой ваших артефактов в случае исполнения моей просьбы. Ваша главная миссия на этом мероприятии — убедить всех присутствующих в практической ценности сведений, обнаруженных на пластинах. Так что вернитесь, пожалуйста, в переговорную. И решите поставленную перед вами задачу. Лучше без Басаргина. На его присутствии настаивал Гао Фэн, но я не уверен, что все остальные захотят обсуждать подробности своих взаимодействий в присутствии человека другого социального уровня. Без обид, Марат, — перевел он на меня свой полумертвый взгляд. — Корпоративная верхушка очень консервативна. Она даже членов моей семьи не всегда готова признавать за людей, равных себе. Вас можно будет пригласить в переговорную позже.

Ян слушал эту тираду с непроницаемым лицом, но я чувствовал, как напряжение исходит от него волнами. Когда Антон Львович закончил, в комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры, поддерживающей жизнь в иссохшем теле патриарха.

— Значит, вы хотите, чтобы я вернулся в переговорную, — спокойно проговорил Данилевский. — Убедил Гао Фэна, Хопкинса и прочих уважаемых господ в том, что сотрудничество с «Биосадом» на ваших условиях — единственно верный путь. А в качестве платы предложил им то, что вообще-то принадлежит мне. Отдал Флетчера и пообещал предоставить свободный доступ к артефактам, ради которых очень консервативная корпоративная верхушка не побоялась стать на время прогрессивной и поддержала судебный процесс над одним из своих. А потом один из гостей в вашей переговорной отправил за мной группу захвата, которую нам пришлось вырезать под ноль. И самое главное — провести всю эту рекламную акцию без Марата, чтобы ненароком не оскорбить чью-нибудь приверженность традициям. Потому что «корпоративная верхушка консервативна». Я вас правильно понял? — проговорил он, с недобрым прищуром склонившись над Антоном Львовичем.

— Вы все правильно поняли, — кивнул Антон Львович, и его искусственный голос прозвучал почти торжествующе. — Я рад, что мы пришли к взаимопониманию.

Ян медленно перевел взгляд на меня. В его глазах, теперь уже действительно оранжевых, почти горящих, виднелось что-то зловещее и звериное.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Данилевский. — Я сделаю, как вы просите.

Патриарх несколько секунд буравил Данилевского взглядом, пытаясь разгадать скрытый смысл.

И я — вместе с ним.

— Мне… приятно иметь с вами дело, Ян, — проговорил, наконец, патриарх. — У молодых людей обычно темперамент и гордыня преобладают над здравым смыслом и пониманием реального соотношения сил. Но вы, судя по всему, вполне здраво оцениваете себя.

Ян еле заметно усмехнулся уголком рта. И я подумал про себя: «Не знаю, как насчет себя, но тебя-то он теперь точно здраво оценивает».

— Я не первый день имею отношение к корпоративной жизни, Антон Львович, — ответил Данилевский. — И поскольку я официально согласился на участие в этой… ярмарке, полагаю, присутствие Марата здесь больше не требуется. Не так ли?

— Не так, — отозвался Антон Львович, и его губы скривились в перемороженную версию усмешки. — Пусть Монгол пока отдохнет в своей комнате и выпьет чаю. Так всем будет спокойней.

Ян на мгновение задумался, но потом кивнул. И, попрощавшись, вышел.

Я последовал за ним.

— Мы можем что-нибудь сделать? — очень тихо сказал я, когда двери лифта сомкнулись перед нами.

Ян отрицательно покачал головой.

— Я все еще король без королевства. Нам пока нечего противопоставить такой махине, как «Биосад». Но это ненадолго… — задумчиво проговорил Ян. — В Библии недаром сказано: «…всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». Ты заметил, что сегодня здесь нет Николая Свиридова? Хотя именно он смотрелся бы за столом вполне логично, и его персона не вызвала бы никаких лишних вопросов.

— Честно говоря, я не думал, что нам вообще потом придется что-то противопоставлять, — пробормотал я.

Ян с мягкой улыбкой взглянул на меня.

— Здесь все чеки — только в долг.

— Даже если так, почему было не сказать об этом раньше? Обсудить, предупредить?

— А зачем патриарху с нами что-то обсуждать, если в его интересах как раз и было продемонстрировать, что правила здесь диктует он, и наше мнение ему неинтересно? Нам пытаются указать наше место, Марат. Демонстративно и при свидетелях.

Двери лифта мягко открылись, выпуская нас на этаж.

— Этой встречей патриарх совершил большую ошибку и бросил зажженную свечу в собственном доме, — тихо сказал мне Ян. — Запомни этот день, Марат. Сегодня — последний раз, когда мы играем по чужим правилам. Или делаем вид, что играем. А с завтрашнего дня мы начнем создавать свои.

На обратном пути мы с Данилевским долго молчали.

Или, вернее, я молчал, а он решал какие-то рабочие проблемы через свой новый инфономик, который я не сразу заметил, потому что вживлен он был на старое место и выглядел точно так же, как предыдущее устройство.

Когда Ян закончил, я усмехнулся и прокомментировал:

— Лучше бы ты себе руку сделал, а не апгрейд.

— С рукой тоже все скоро решится, — отозвался Ян. Задумчиво стянув перчатку, он пошевелили в воздухе изуродованными пальцами и вздохнул. — Частичное протезирование, три титановые фаланги и шесть искусственных суставов. И никакой гарантии в связи с моими мутационными способностями. Просто никто понятия не имеет, как вся эта роскошь себя поведет при нестандартной нагрузке. Но в обычных условиях рука будет выглядеть и работать как родная.

— Ну это же отлично. Разве нет?

— В принципе, так и есть. Хотя я надеялся найти какое-то более надежное решение… Кстати, Егор с дочерью сейчас уже в воздухе.

Признаться, я удивился.

Потому что, когда я отпускал Эмку, меня терзали смутные сомнения, что до точки назначения она не доедет.

— И что, все прошло тихо и мирно? — осторожно поинтересовался я.

Губы Яна тронула насмешливая улыбка.

— Судя по отчету, довольно-таки мирно, но не тихо. Девушка по прибытии размахивала твоим пистолетом и пыталась взять встречающих за горло, потому что они не бросились по первому ее зову выручать Монгола из беды. Скажи мне, как у тебя это получается? Ты же постоянно в каких-то рифтах, в командировках. В тюрьме. Но при этом есть Лекса Штальман, Анна, это рыжее недоразумение из ТЦ и еще бог знает кто. У тебя есть какая-то особая мутационная способность — заставлять оказавшихся поблизости женщин произносить твое имя с придыханием?

Я рассмеялся.

— Не смешивай теплое с кислым. Эмке я просто помог однажды. Так что там нет никаких таких эмоций, на которые ты намекаешь.

— Зато у Лексы с Анной — очень даже есть. И когда только успеваешь?

— Звучит так, будто ты завидуешь?

Данилевский с улыбкой покачал головой.

— Смотри не намудри себе лишних проблем. А то тебе никто не позавидует. Селиверстова — не та женщина, которая позволит играть с собой. Она сама с кем хочешь поиграет.

— Это я понимаю, — уже серьезно кивнул я. — Поэтому если бы даже Лексы в природе не было, с Анной я бы все равно предпочел не переходить границу. Слишком сложно.

Ян усмехнулся.

— Мне кажется, ты недооцениваешь молодую госпожу Штальман.

Я промолчал.

Хотя и сам только что об этом подумал.

С той ночи в отеле мы больше ни разу не говорили о делах. Я не спрашивал ее про корпоративные заботы. Она меня — про исследования ЦИР. Когда мы встречались, время останавливалось, и рифты, революции, договора и контракты — все это замирало в ожидании нашего возвращения.

Но, похоже, долго это длиться не могло.

Потому что сейчас мне нестерпимо хотелось узнать, какие такие отношения могли связывать Лексу и Эмку, с ее-то мутными делами проституточного толка.

Непременно спрошу, когда она вернется из своей поездки и мы увидимся в следующий раз.

Ян тоже стал серьезным, на секунду задумавшись о своем.

— И, кстати, по поводу завтрашнего дня. В связи с этими неожиданными переговорами, к которым я не был готов, есть некоторые корректировки. Ты не летишь завтра вечером на мое вступление в права наследования. Я хочу, чтобы ты проводил Флетчера.

— Его забирают уже завтра?

— Да. В шесть часов.

— И что мне там делать? Махать белым платочком вслед белому теплоходу?

— Нет. Ты должен… Попытаться остановить передачу Флетчера.

Я фыркнул.

— Так все уже договорено на таком уровне, что отменить это можно только биокоррозией по всем фронтам. Или… ты именно так и хочешь?..

— С ума сошел? — строго зыркнул на меня Ян. — Никаких жертв и пострадавших! Я же не сказал «останови», я сказал — «нужно попытаться остановить передачу».

— Но это же бессмысленно.

Ян глубоко вздохнул, повернулся ко мне и посмотрел на меня выразительным пристальным взглядом.

— А ты сделай вид, что не настолько умный. И попытайся. Понял меня? Повод я тебе завтра с курьером пришлю. Когда я отдал твою ДНК для исследования на предмет совпадений, в системе случился какой-то сбой. Она там столько народу тебе в дальние родственники записала — мама не горюй. Совпадения от 0,5 до трех процентов. Иногда даже все пять. Ради интереса я взял анализ Флетчера и сравнил его с твоими данными. Совпадение — три процента. Так что можешь взять этот документ, явиться в клинику и потребовать выдачу своего недееспособного родственника. Конечно, там на месте тут же сделают анализ и подтвердят, что это ошибка. Но это неважно. Главное — побольше шума и суеты. Само собой, официально я об этом твоем намерении не знаю, и потом принесу за тебя извинения. Не извинить тебя нельзя, ведь ты собственными руками спас Флетчера, рискуя жизнью. Неудивительно, что ты не хочешь его отпускать.

Я шумно выдохнул.

— Блин. Вообще-то из нас двоих Шут — это ты!

Ян улыбнулся.

— В связи с насыщенным графиком назначаю Отшельника моим дублером. Ниже печать и подпись.

— И зачем весь этот балаган?

— Чтобы о нем узнал наследник «Биосада», конечно, — ответил Ян. — Ночная встреча прошла без него, поскольку, насколько я могу судить, Николай не одобрил бы такой маневр патриарха. Само собой, внутри компании о случившемся ему не расскажут. Я — не могу, потому что связан корпоративной этикой. Да и плевать Свиридову-младшему на горести Данилевского. Ты — мог бы, но это слабый ход с возможными осложнениями. А вот если случится некий открытый конфликт в клинике, наследник сам придет с вопросами. К тебе. К раздраженному на тебя патриарху.

— Фу, — сморщил я нос. — Звучит омерзительно. Хочешь, чтобы я манипулировал Крестоносцем?

Ян нахмурился.

— Позволю себе напомнить, что нас с тобой только что хорошо поимели. А в ответ мы просто дадим возможность Николаю узнать чуть больше о своих близких, чем им бы хотелось. Само собой, никакой особенной реакции после этого эпизода ждать не стоит, поскольку авторитет патриарха слишком силен, и его влияние на остальных членов семьи трудно переоценить. Но…

— Костер разжигают постепенно, — проговорил я. — Сначала подбрасывают мелкий хворост, потом дрова посерьезней.

— В данной ситуации нам даже ничего подбрасывать не надо. Просто… подуть в нужную сторону.

Я умолк, растирая большим пальцем щетину на подбородке.

Город медленно просыпался. Ночь еще укрывала его сумерками, но часы уже показывали утро.

— Зная твой характер, могу предположить, что уложить всех биокоррозией тебе было бы комфортней и проще, — сказал после некоторой паузы Ян. — Но здесь это не работает.

— Ты хочешь посеять раздор внутри «Биосада». Тебе нужен сейчас раскол внутри этой компании?

— Нет, мне плевать на их домашние дрязги. Я хочу заменить короля.

Я удивленно приподнял бровь.

— Однако…

— Николай Свиридов по своему складу чем-то похож на тебя, — усталым голосом сказал Ян, тоже отворачиваясь в окно. — Не самая подходящая кандидатура для корпоративных плясок, но очень удобная для нас в контексте предстоящего начала игры. В чрезвычайной ситуации я бы предпочел иметь дело с молодым медведем, у которого «да» это «да», а «нет» это «нет». Чем с древним ящером, который сегодня прикидывается ископаемым, завтра — твоим покровителем, а послезавтра внезапным броском норовит откусить тебе руку.

Я вынужденно кивнул.

— Согласен.

— Есть еще кое-что, о чем ты должен знать. Временное правительство на то и временное, чтобы рано или поздно уступить место правительству законному и постоянному. «Белая Корона» намеревается выдвинуть Никитина в качестве кандидатуры на предстоящих выборах. Это пока неофициальная информация, но, если так действительно случится, я намереваюсь поддержать эту инициативу. Не демонстративно и громко, а вполголоса, но максимально эффективно.

В первую секунду я онемел. Потом открыл рот, чтобы шумно возмутиться.

Как так-то? Хозяина ферм по выращиванию ока Минервы — на царство? Серьезно?

А потом до меня дошло.

Каким бы уродом не был Никитин, он все-таки не лишен здравомыслия. И он — игрок.

Столкнувшись с бюрократической машиной государственной власти и судебно-правовых решений, Ян хотел видеть в главном кресле страны человека, которому по крайней мере не надо будет доказывать простые и очевидные любому игроку вещи.

И в данный момент в корпоративной среде был только один человек, у которого могло бы получиться занять это кресло вопреки традиционному постулату, что президент не должен быть связан с корпоративной средой. Его конкурентом мог бы стать Ладыженский, если бы не скандал с «ГеймМастером», в котором репутация главы «Всевидящего Ока» изрядно пострадала в глазах общественности, в то время как миротворческие действия «Белой Короны» наоборот добавили баллов Никитину. А тут еще ЧП со вторым невозвратным рифтом и претензии касательно недееспособности ЦИР…

Да, у Ладыженского шансов явно поубавилось.

— Судя по тому, что ты вот уже на протяжении пяти минут молчишь и продолжаешь ехать со мной в одной машине, ты догадался о моих причинах поступить таким образом, — повернулся ко мне Ян.

— Ну… Должен сказать, с твоей стороны это был смелый поступок — сообщить мне об этом вот так, без обиняков и прямо в лицо, — невесело усмехнулся я.

— Должен же и у меня быть хоть один человек на свете, перед которым можно ничего не разыгрывать, — скрипнул перчаткой Данилевский. — Поверь, обо всем этом и речи бы идти не могло, если бы не сроки. Кое в чем старый ящер прав — нам нужно хорошо подготовиться к началу игры. Можешь себе представить, какой это геморрой — государственная армия, пресса и общественное мнение в руках у человека, который в критический момент просто не понимает, что происходит вокруг на самом деле?

Я со вздохом растёр лоб кончиками пальцев.

— А еще у него есть эти фермы… Так ведь?

Ян вздохнул.

— Скажу честно. Я стараюсь не думать об этом. Надеюсь, научный центр, создание которого было инициировано сегодня, действительно сможет справиться с расшифровкой как можно быстрее. Чтобы хоть примерно понимать, что нас ждет. Но политические и военные решения в чрезвычайных условиях, Марат, это как… как ответственность хирурга. Всегда грязно, некрасиво и много крови. И еще неизвестно, выживет ли пациент. Но если совсем ничего не делать и заботиться о чистоте рук, он точно умрет. Поэтому я… не могу тебе гарантировать, что этот метод никогда и ни при каких условиях не будет использован. Ты как-то сказал Локи, что лучше сдохнешь, чем переступишь через какие-то внутренние законы и правила. Достойная позиция. Но обречь на смерть одного себя из-за принципов — это одно. И совсем другое — принять аналогичное решение за десятки, сотни тысяч других людей. Или, к примеру, за своего умирающего ребенка. Знаю, я сейчас страшные вещи говорю.

Я внутренне содрогнулся.

— Ты о том, что если будет шанс спасти сотни тысяч одних людей, то отправить на мучительную смерть несколько сотен, или даже тысяч…

— Да.

Я тяжко вздохнул.

Меня выворачивало от мысли о выращивании ока Минервы внутри человека в угоду приходи.

Но если представить себе, что это не пилюля долголетия и увеличения силы для зажравшегося корпората, а единственный способ усилить армию в десятки, сотни раз, и превратить тела в оружие…

По сути, это мало чем отличается от какого-нибудь другого военного решения. Положить отряд или полк, чтобы задержать врага. Выиграть время.

Никто в белом пальто не выигрывает войну.

Вот только мне вся эта тема была настолько отталкивающе неприятна и чужда, что буквально скулы сводило.

Данилевский прав. Я не создан для этого.

— А ты не думал о том, что при том, раскладе, который ты описал, твои всесильные коллеги начнут охоту за лучшими бойцами друг друга, чтобы усилить своих собственных? — спросил я. — Не считая того, что целые отряды однозначно будут отправлены на периферию отлавливать дикарей и вольников для изготовления более проходных вариантов? А еще — внутренние войны по захвату той или иной фермы… Этот вариант ты не рассматриваешь?

Ян нахмурился. Задумчиво изогнул бровь над инфономиком.

— Да… Такое тоже возможно.

— Я, конечно, нихрена не политик. Но как по мне, соотношение эффективной пользы и вреда здесь будет неутешительное. Эти твои глаза — они же как дилдо. Предназначены для самоудовлетворения, а не чтобы врагов в ужас повергать. Ты правда можешь себе представить, чтобы с их помощью можно было добиться хорошего результата?

Ян первую секунду хмуро смотрел на меня, а потом не удержался и прыснул от смеха.

— Монгол… Я ведь теперь не могу отделаться от визуального образа армии, которая с помощью дилдо пытается добиться хорошего результата от своих врагов!

Я фыркнул.

— Ну и воображение у тебя… Ладно, в целом я понял, что ты хочешь сказать. Но давай смотреть по контексту и надеяться, что до такой реальности мы не докатимся.

— Не могу не согласиться, — прикрывая глаза рукой и вздрагивая плечами проговорил Ян.

— Ну вот что там за порнуху тебе твои мозги транслируют? — с укором проговорил я. — А что касается вариантов реальности… Нужно качаться, Ян. Целенаправленно и быстро. И людей крепких собрать. Смотри на свой штат аналитиков не с точки зрения научной полезности, а как на будущих бойцов. Придумывай им миссии, договаривайся. И качай!

Данилевский со вздохом кивнул.

— Займусь я этим вопросом, дай мне неделю. Надо разработать эффективную схему и… начать по ней работать.

Я кивнул.

— Да. И чем быстрей, тем лучше. А что касается завтра… Ладно, будет тебе шапито. Только в будущем все-таки постарайся использовать меня по назначению. Мне эти ужимки и прыжки…

— Я знаю, — мягко и с грустью в голосе отозвался Ян, снова становясь серьезным. И, чуть помолчав, добавил: — Теперь ты понимаешь, почему мне с самого начала так не хотелось лезть в это дерьмо?

Зарешеченное окно палаты Флетчера было с видом на центральный вход клиники. И там сейчас вокруг ярких фонарей вились клубами огромные белые хлопья.

Сам ученый стоял почти вплотную к нему, прижимаясь лбом к частым металлическим прутьям, и даже со спины было видно, как мелко дрожат его плечи.

Я окликнул его, но Флетчер не обернулся. Он продолжал смотреть в окно.

Следом за мной в палату заглянула молоденькая медсестра.

— Пригласить санитара?..

— Не нужно, — отмахнулся я.

Она послушно исчезла с той стороны, прикрыв за собой дверь.

— Флетчер, это Монгол! — снова по-английски позвал я беднягу.

Ноль реакции.

Я подошел к нему ближе, глядя из-за его плеча на белую круговерть. И на то, как в открывающиеся ворота вползал представительский лимузин. Длинный, черный, как похоронный катафалк. На капоте трепыхался полосатый флажок со звездами.

Флетчера вдруг будто током шарахнуло. Он дернулся, вцепившись белыми пальцами в решетку.

— Нет, — выдохнул он. Выдох превратился в сипение, сипение — в грудной хрип. — Нетнетнетнет… Это за мной. Это за мной!

Хрип неожиданно взмыл до фальцета.

Флетчер вдруг обернулся ко мне и вцепился в свитер мертвой хваткой. Глаза — дикие, зрачки расширились, белки воспаленные, красные.

— Они же казнят меня, понимаешь? Я ни в чем не виноват, но они меня точно казнят! — в отчаянии зашептал он. — Пожалуйста, не надо. Не отдавай им меня. Пожалуйста. Монгол, не отдавай меня им. Ты не понимаешь, что они со мной сделают! Умоляю, не надо!..

Я даже растерялся от такого неожиданного напора от человека, который вроде как сутками мог молчать и сидеть в одной позе на кушетке.

— Флетчер, не надо так переживать. Все нормально, — в растерянности пробормотал я, стараясь мягко освободиться от его рук.

Но тот только сильнее цеплялся своими белыми крючковатыми пальцами за мою одежду.

— Я не сумасшедший! — выкрикнул Флетчер мне в лицо, хотя я как раз уже почти не сомневался в его диагнозе. — Не говори со мной, как с чокнутым! Они меня казнят!

— Я не говорю с тобой, как с чокнутым, выдохни, успокойся! С чего им тебя казнить, откуда вдруг у тебя эта мысль!

— Потому что это все мы… — понизив голос до шепота, прохрипел Флетчер, жутко вращая глазами. — Это мы… Великая американская пустыня… Рифты… Пустоши… Это все «Аэтер»! Тысячи людей! Абсолютная катастрофа, но я не виноват! Защити меня, спаси меня!..

Он вдруг захлебнулся в рыданиях, слезы брызнули фонтаном у него из глаз, как у детской садовой игрушки.

— Я виноват… Но я ни в чем не виноват! И я не сумасшедший! Монгол, — выдохнул он уже тихо, почти беззвучно. — Я все расскажу. «Аэтер» — это космос. Понимаешь? Настоящий космос! Прорыв. Опыт прошел успешно! Опыт…

Дверь в палату с грохотом распахнулась, и внутрь вбежали два крепких санитара, следом за которыми семенила немолодая маленькая женщина со шприцом в руке.

Флетчер завизжал.

Я не слышал такого визга от человека никогда в жизни — высокий, режущий уши, похожий на сигнал пожарной тревоги. Он вцепился в меня обеими руками, обхватил за пояс, как родного и заорал, срывая голос:

— Нет! Не подходите! Монгол, не дай им! Я не сумасшедший, я просто хочу жить! Они убьют меня, Монгол! НЕ ПОДХОДИТЕ!

Санитары навалились вдвоем, пытаясь оторвать Флетчера от меня.

— Стойте, нельзя же его в таком состоянии!.. — возмутился я.

— Ничего, сейчас мы ему состояние подкорректируем, — пробормотал один из санитаров, рывком наконец-то отшвырнув Флетчера на пол.

— Оставьте, не надо его сегодня трогать! — возмутился я, в то время как в приоткрытую дверь палаты высунулись две любопытные девичьи головы.

Но доктор уже передала санитарам шприц, не решаясь подойти сама.

— Я сказал, отставить! — погромче крикнул я, в полете перехватывая руку санитара со шприцом.

— Спаси меня, спаси меня! — как заклинание, выкрикивал Флетчер.

— Да умолкни уже! — прикрикнул я на него, и бедняга действительно примолк, хотя вырываться не перестал.

И тут любопытные головы из-за двери исчезли. А через мгновение в палату вошли трое — светловолосый бородатый парень, похожий на одного из тех, кто вчера ночью чего-то там вещал от лица патриарха «Биосада», и двое глянцевых мальчиков с фарфоровыми улыбками, в добротных костюмах и заснеженных пальто.

Надо же. А меня заставили и куртку снять, и в тапки переобуться. Видимо, потому что снег на ботинках американских партнеров — стерильный.

В отличии от того, что прилип к моим.

— Добрый вечер! — с сильным акцентом проговорил один из мальчиков, делая удивленные глаза. — Что происходит? Что с пациентом?

Флетчер замер и уставился на них, как на призраков, дрожа всем телом.

— Пациент находится в состоянии крайнего нервного перевозбуждения, и его транспортировка в данный момент может нанести серьезный вред и без того слабому ментальному здоровью, — выпалил я на чистом английском. — Поэтому ее просто не будет.

— Что значит «не будет»? — растерялся парень, переходя на родной язык.

И тут ко мне подскочила женщина-врач. Впившись в меня маленькими змеиными глазками, она возмущенно воскликнула:

— На каком основании вы вмешиваетесь в действия персонала? У вас нет здесь таких полномочий!

— У меня есть полномочия! — прогрохотал я так, чтобы зевакам в коридоре не пришлось слишком напрягаться, подслушивая наш спор.

— Выведите, пожалуйста, господина Басаргина из палаты! — побледнев от ярости, выкрикнула докторша.

И это она напрасно сделала.

Я в одно мгновение оказался прямо перед ней. Наклонился пониже и громко, отчетливо проговорил:

— Мне кажется, вы меня с кем-то из своих пациентов перепутали. Меня нельзя просто так вывести отсюда. У вас никаких санитаров не хватит, потому что они слишком быстро закончатся, — и, обернувшись к глянцевым парням, у которых на лице медленно съезжались их широкие улыбки, заявил: — Я искренне считал, что контакт Флетчера с его соотечественниками пойдет ему на пользу. Но я изменил свое мнение. И — да, согласно местному законодательству у меня есть право высказывать свое мнение и вмешиваться. В связи с неожиданно открывшимися обстоятельствами

И я вытащил из заднего кармана сложенный вдвое конверт.

— Что это? — шокировано спросил бородатый, принимая из моих рук документ.

— Анализ ДНК, — звонко отчеканил я. — До сих пор Флетчер был просто человеком из ниоткуда. Но теперь перед вами его родственник. И как родственник я имею полное право подать соответствующее ходатайство об установлении опеки.

Глянцевые парни взяли бумагу из рук ошарашенного бородача. Пробежали по ней глазами. Брови полезли сначала вверх, потом вниз, потом снова вверх.

— Но… как так? — пробормотал один из них.

— Сложные семейные узы, — ответил я.

— Возмутительно! — бородач аж побагровел от негодования. — Передача согласована на высшем уровне!

— Нет-нет, подождите, — подал голос один из мальчиков. — Если он родственник — так нельзя. Тем более у нас нет никаких намерений навредить господину Флетчеру. Ради всего святого, отпустите его!

Санитары ослабили хватку, и в ту же секунду мой фальшивый родственник подхватился с пола и снова вцепился в мой свитер.

— Не отпускай меня… — бормотал он. — Не отпускай, пожалуйста…

Твою мать, Данилевский! На что ты меня подписал? Как я теперь на него смотреть должен, когда его все-таки погрузят в тот лимузин?

Это же как дворовую собаку сначала к себе в дом поманить, а потом снова выкинуть.

И что он там лопотал про космос и «Аэтер»?..

Парни между тем переглянулись между собой, развели руками.

— Как вас зовут? — обратился ко мне один из них.

— Марат Басаргин.

— Мы можем поговорить там? — махнул он рукой на коридор. — Мне кажется, Флетчера сейчас лучше оставить в покое. Такой стресс ему неполезен.

Надо же. А они вроде даже нормальные люди, в отличие от некоторых других. Может быть, и правда получится с ними как-то договориться?

— Да, конечно, — кивнул я.

Ободряюще похлопав Флетчера по плечу, я негромко сказал ему уже совершенно честно:

— Отпусти. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, обещаю. Но для этого ты должен меня отпустить.

Он нехотя послушался. Разжал пальцы. На подгибающихся ногах подошел к койке, сел на нее и тихо заплакал, обхватив себя руками.

Мы вышли в коридор. И сразу в разные стороны от палаты задвигались санитары и медсестры.

Старая грымза тоже выползла следом, но наткнувшись на выразительный взгляд бородатого «Биосадовца», засеменила прочь по коридору.

— Простите, мы не знали, что он в таком состоянии, и наше руководство тоже не знало… — начал один из американцев.

Но тут в разговор вмешался бородатый.

— Прежде чем продолжать разговор, я предлагаю пригласить медработников и прямо здесь и сейчас продублировать исследование, — заявил он. — Поскольку я подозреваю здесь как минимум ошибку, а как максимум — намеренный подлог.

— Да, это хорошее решение, но в любом случае прямо сейчас мы не будем изымать Флетчера из привычной среды, — закивал второй парень, до сих пор по большей части молча наблюдавший за происходящим. — Но сделать анализ — это правильно…

Я не возражал.

Вместо этого лихорадочно думал, какие доводы им привести потом, когда все вскроется. Чтобы отложить передачу не на день, и не на два. Может, они бы согласились работать с ним прямо здесь?..

После забора материала мы еще около получаса просидели в коридоре под любопытными взглядами медперсонала. Биосадовец кому-то нервно звонил, отступив подальше от нас в зеленый уголок. Американцы о чем-то перешептывались.

А я сидел, как на иголках. И все думал, получится у меня их уговорить, или нет. Наконец дверь лаборатории открылась. Оттуда вышел молодой полноватый мужчина с листком бумаги в руках.

— Ну? — нетерпеливо спросил бородатый, отвлекшись от своих разговоров. — Подтвердилась ошибка?

— Видите ли… — мужчина кашлянул, робко покосившись на бородатого. — Совпадение действительно составляет три целых и четыре десятые процента. Безусловно, здесь имеет место быть некое родство. Отдаленное, но тем не менее…

— Но этого не может быть! — взорвался биосадовец. — Может быть, какой-то сбой?

— Никакого сбоя, поскольку мы работаем не с базами, а непосредственно с материалом. Это верное значение…

Что он говорил дальше, я уже не слышал.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то оборвалось.

Три процента.

Не сбой.

Не ошибка.

Три реальных, подтвержденных процента!

Как так-то?

Данилевский сказал, в системе произошел какой-то сбой. И в базе нашлось множество якобы дальних родственников. «Совпадение от ноль пяти до трех процентов…»

Что, если это тоже… не сбой? Как это оказалось с Флетчером?

И кто все эти люди, с кем у меня обнаружилось совпадение? Сколько их? Где живут? Как зовут? Чем они занимаются и как вообще у нас могли оказаться общие родственники?

А потом я вдруг вспомнил Амару Сантьяго. И как он рассматривал мое лицо. Еще говорил про шрам…

Три процента.

Да откуда же они взялись, черт возьми⁈

Получив результат, американцы быстро свернулись. Сказали, что им нужно уточнить ряд моментов у начальства и потом они предложат нам и, в частности, мне другие варианты сотрудничества.

Биосадовец не говорил ничего. Он просто смотрел на меня злобным взглядом и тихо ненавидел.

Когда, наконец, все закончилось, я сел в машину и минут пять просто смотрел в лобовое стекло.

Внутреннее предчувствие тревожно ворочалось внутри, предупреждая, что я приблизился к чему-то важному.

Надо съездить в нашу лабораторию в Петербурге. Я должен выяснить, ошибка это или нет.

И если это не ошибка, как и с Флетчером, то я должен выяснить, каким образом могла возникнуть эта связь и что она означает. Припоминая жуткую историю с Амару, я бы, пожалуй, мог предположить, что тоже стал частью какого-то эксперимента. Вот только сто пятьдесят лет назад не было еще таких технологий, как сейчас. И потом я рос совершенно обычным ребенком, никаких особенностей. Да и мать моя — самая обычная женщина.

Кто же ты такой, Марат Александрович Назаров, ныне Басаргин?..

Выехать с территории я не успел.

Едва только приоткрылся створ ворот, как из клиники, размахивая руками, выбежал охранник с этажа.

— Постойте! Подождите минуту!..

Я притормозил, опустил стекло.

— Что случилось?

Тот протянул мне в окно карточку, похожую на визитку.

— Вам просили… передать, — шумно дыша, ответил охранник. И прежде, чем я успел спросить, кто именно просил, так же прытко поспешил обратно, ёжась на ветру в тонкой рубашке с коротким рукавом.

Я озадаченно посмотрел на карточку.

Имени или названия организации там не было. Только номер телефона.

Любопытно.

Я выехал с территории клиники, доехал до конца улицы и, притормозив возле автокафе, набрал указанный номер.

Гудок шел долго. Пока, наконец, вызов не сбросили.

Странно.

Я сделал заказ, забрал свой кофе и собирался уже ехать в ЦИР, как мой смартфон зазвонил, отобразив на экране тот самый номер, который я только что набирал.

— Марат Басаргин, я вас слушаю, — сказал я в трубку.

— Еще раз добрый вечер, господин Басаргин, — раздался в динамике уже знакомый мне голос с акцентом. — Это Джеффри Коллинз, мы встречались только что в клинике.

— Чем могу помочь, мистер Коллинз? — перешел я на английский.

— Прошу прощения, что вынужден был отклонить ваш звонок только что. Тем не менее дело срочное. Я представляю интересы «Северного Грома», и, как оказалось, личный помощник моего господина, Нэта Хопкинса, сегодня весь вечер безуспешно искал вас по всем доступным адресам, в то время как вы навещали Флетчера. Так что на меня возложили особую миссию выполнить его поручение.

— Я внимательно слушаю.

— Пожалуйста, найдите сегодня время на встречу с мистером Хопкинсом. Завтра утром он должен будет покинуть Россию, а разговор приватного свойства, так что…

— Хорошо, я вас понял. Куда и когда мне подъехать?

— О! — радостно воскликнул Коллинз. — Если позволите, одну минуту…

— Да, конечно.

Вероятно, он на прямой линии с хозяином, и хочет прямо сейчас уточнить детали.

Я помнил, как патриарх «Биосада» охарактеризовал «Северный Гром»: компания, которая снабжает всю Америку своими товарами, от ракет до бронежилетов.

Но кто, интересно, ее хозяин? Тот мужик с квадратным подбородком? Или чернокожий парень? И зачем я ему понадобился?

Я бы понял, если бы он захотел встретиться после сегодняшнего ЧП с Флетчером, но по словам Коллинза получалось, что решение о встрече он принял раньше, чем я появился в его планах со своим ДНК.

Любопытно.

— Мистер Басаргин, вы слушаете?.. — прозвучал, наконец, в трубке голос Коллинза. — Мистер Хопкинс предлагает вам подъехать прямо сейчас в ресторан «Золотая антилопа» на Цветном бульваре и составить ему компанию за ужином. Вам это будет удобно?

— Да, мне удобно, — отозвался я, запустив навигатор. — Буду примерно через сорок минут.

— Великолепно. До свидания, мистер Басаргин. Было приятно иметь с вами дело.

Я усмехнулся. Очень сомнительно, Коллинз. Ну да ладно.

Я вежливо попрощался с американским гостем, завершил вызов и

взглянул на время. У Данилевского как раз сейчас должна была во всю идти официальная часть вступления в права наследования, так что дергать его я пока не стал.

Позже позвоню.

Я отхлебнул свой остывающий кофе, дешевый и разбавленный, поморщился и поставил стаканчик обратно в подстаканник.

И поехал на встречу.

«Золотая антилопа» на Цветном бульваре, как я и думал, оказалась местом дорогим и пафосным. Я бы даже сказал, пафосным до вульгарности. Мраморный пол, тяжелые бархатные портьеры, шитые золотом, причудливый фонтан в центре зала с обнаженными женскими фигурами из бронзы, приглушенный свет, звуки живого ханга и официанты в золотистых костюмах с лицами людей, посвященными в тайны мироздания.

Едва я переступил порог, ко мне тут же шагнул метрдотель — весь гладкий, прилизанный, как фарфоровая фигурка.

— Господин Басаргин? — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес он. — Прошу за мной. Вас ожидают.

Мы поднялись на второй этаж, в отдельный кабинет с большим окном, из которого открывался вид на стеклянные купола цирка Никулина, подсвеченные снизу прожекторами.

А за столом, накрытым на двоих, сидел темнокожий парень в свободной одежде, под которой угадывалась мощная фигура человека, привыкшего к серьезным физическим нагрузкам.

Хопкинс.

При моем появлении он дружелюбно улыбнулся и кивнул.

— Мистер Басаргин, — его голос оказался низким, с хрипотцой, без той слащавой вежливости, что была у Коллинза. — Рад, что вы смогли приехать. Присаживайтесь. Надеюсь, вы голодны? Что будете пить?

Поздоровавшись, я сел напротив.

— Я за рулем и ночью предстоит много работы, так что я буду пить минеральную воду и кофе, а вот от хорошего стейка не откажусь.

— Хороший выбор, — Хопкинс одобрительно кивнул, нажав кнопку вызова официанта. — Здесь очень хорошо готовят мясо. А вот морепродукты, как оказалось, просто отвратительные, так что, если бы вы захотели рыбу, я бы предложил сменить ресторан.

— Я не особо прихотлив в еде.

— Верю, да, — кивнул Хопкинс. — Я знаю, кто вы, Марат. Вы же позволите так себя называть? В свою очередь можете называть меня «Нэт», я не любитель официоза в личном общении.

— Как угодно, — отозвался я, усаживаясь поудобней. И уже хотел было спросить, что конкретно он обо мне знает, как в наш приват-кабинет, постучавшись, вошел официант, так что беседу пришлось прервать.

Дождавшись, когда мы снова останемся вдвоем, Нэт Хопкинс сразу же опять перехватил инициативу в разговоре.

— После вчерашнего разговора я навел о вас справки. И, честно говоря, был поражен. Хотя при вашей работе в официальные источники попадет только то, что оказалось невозможно скрыть, даже открытые данные способны впечатлить кого угодно. Я понял, почему вас не могли не пригласить на эту встречу. И я хочу извиниться от лица всех ее участников за пренебрежительное отношение, которое было продемонстрировано по отношению к вам.

— Ничего страшного, я не обидчивый, — усмехнулся я, внимательно наблюдая за своим энергичным собеседником.

— Да, я понимаю. Понимаю, потому что сам был такой… Слушайте, может, составите мне компанию и все-таки выпьете виски? Мне грустно пить одному. Да и не ведутся серьезные разговоры под минеральную воду.

— Ладно, уговорили, — кивнул я. — Если этот согревающий фактор поможет нам как-то проще и короче перейти к непосредственно к причине нашей встречи.

Хопкинс на мгновение замер, потом энергично кивнул.

— Договорились. Не любите долгих прелюдий, да? Я их тоже, признаться, не люблю, но большинству людей так как-то привычней… — принялся он разливать нам виски. — Как сказал великий Джаспер, на сухую правда мало в кого входит… — улыбнулся Хопкинс, демонстрируя крупные белоснежные зубы. — Хотите знать, чего я от вас хочу? Я хочу вас.

Мои брови вопросительно взметнулись вверх, бокал с виски застыл в руках.

— Простите?..

— Сколько вы стоите, Марат? — откинулся на спинку своего кресла Хопкинс, играя бокалом в руках. — Сколько вам платит ваше нынешнее руководство? Я заплачу больше. Просто назовите сумму, я торговаться не стану.

Сказать, что это было внезапно — ничего не сказать.

Чтобы не молчать, как дурак, подбирая подходящие случаю слова, я сделал несколько глотков виски. Кашлянул.

— Предложение, не стану скрывать, очень лестное, — проговорил я, наконец. — И неожиданное для меня…

— Мы вроде уже договорились обойтись без прелюдий, — хмыкнул Хопкинс.

Я улыбнулся.

— Да, я помню. В общем… Вынужден отказаться от вашего предложения.

— Почему? — продолжая смотреть на меня в упор, спросил Хопкинс. — Послушайте меня, Марат. Я ценю своих людей. Я защищаю их и плачу огромные деньги, если они справляются со своей работой, не воруют и не крысятничают. Я не требую от них, чтобы они самостоятельно решали проблемы нестабильных рифтов или шли за мной в тюремный рифт! А вы все это сделали для своего начальника, и сделали еще массу всего, о чем я не знаю и не узнаю никогда — в этом я не сомневаюсь. Потому что такой вы человек. Но что вы получили взамен? Что вам способно дать ваше начальство? Я знаю, в каком районе ваша квартира. Даже не квартира, а комната в каком-то московском гетто, где не страшно жить только мертвому!

— Ну, это вы преувеличиваете, — усмехнулся я.

— Нисколько, потому что мой человек оттуда вернулся без куртки, без часов, без банковской карты и с бланшем под глазом! — резко возразил мне Хопкинс, опрокидывая в себя остатки виски и подливая еще. — А вчера вас выставили за дверь, как собаку. И ваше руководство даже не попыталось этому возразить. А если бы вы работали на меня, я бы заставил их всех поприветствовать вас лично. Понимаете разницу? Потому что я знаю, что такое достоинство человека! Я сам через все это прошел. Да, передо мной тоже закрывали двери, как вчера перед вами. Потому что белое лобби никак не могло принять тот факт, чтобы чернокожий делал оружие! Понимаете? Мне ведь в лучшем случае разрешено заниматься спортом и любить джаз! А знаете, как меня называли в новостных лентах? «Обезьяна с гранатой». Я — «обезьяна с гранатой»! Да я докторскую по физике защитил в двадцать лет, я обожаю русский балет и имею четвертый про-дан по игре в го! И я — законный наследник, сын белого хозяина «Северного грома». Правда, от чернокожей жены. Какой моветон, мой отец не спросил своих коллег, на какой женщине нужно жениться и с кем рожать детей! И мне потребовалось две жизни прожить, чтобы прижать этих сволочей так, чтобы больше никто из них безнаказанно даже во сне не смог меня так назвать. И вас, — энергично ткнул он в меня пальцем. — я тоже способен защитить. От польского правительства, от интересов других корпораций и от неуважения. Я способен дать вам возможность беспрепятственно и активно работать именно в той сфере, в которой вы — мастер! Зачем вам перекладывать бумажки в управлении или ходить за гробами чужих предков? Это же расточительство! Как Библией короля Якова камин топить. Ваше время стоит слишком дорого, чтобы включать его в перечень дополнительных ритуальных услуг! Я ведь и кроме Флетчера кое-что отследил из ваших заслуг. Официальное зачисление Марата Басаргина в штат ЦИР совпадает с множеством прелюбопытных маленьких открытий и целым всплеском изучения природы рифтов. Даже время обнаружения тех самых артефактов, о которых там, за столом, все спорили с пеной у рта — тоже совпадает с вашим появлением. Нет, не спорьте, никто на свете меня не убедит, что вы не имеете к этому отношения. А еще вы достали Флетчера. И при всем при этом вы — игрок!..

В этот момент раздался отчетливый, быстрый стук в дверь, и к нам с подносами вошли два официанта.

Хопкинс с недовольным лицом умолк, а я получил возможность перевести дыхание после его тирады.

Ясен пень, я не стану на него работать.

Но все, что он сейчас говорил, в большей или меньшей степени попадали в цель.

И самым точным выстрелом было предложение беспрепятственно работать. Работать и качаться.

Если бы такое было возможно!

Официанты расставили еду и закуски на столе и, пожелав нам приятного аппетита, удалились.

— На самом деле нет такой зарплаты, за которую я бы пошел в тюремный рифт, и нет такого начальства, которое могло бы приказать мне сделать подобное, — невесело усмехнувшись, сказал я, допивая свой виски. — Все дело в том, что мы с Яном Данилевским многим обязаны друг другу. Мы друзья, и, подозреваю, живы до сих пор только благодаря этому обстоятельству. Так что я останусь на прежнем месте. Не стану спорить — возможно, в данный момент мои условия работы у Данилевского значительно уступают тому, что вы предложили мне только что. Но тем не менее… Я не планирую менять начальство.

Хопкинс недовольно вздохнул. Побарабанил пальцами по столу.

— Понимаю. Когда включаются человеческие взаимоотношения, логические доводы уже не работают. Честно говоря, вы меня не удивили своим выбором. Я предполагал, что ваш ответ может быть именно таким, хотя и надеялся на другое. В любом случае, предложение сделано, и у него нет срока годности. Просто имейте это в своей голове.

Я улыбнулся, кивнул.

— Хорошо. И… мне было приятно слышать от незнакомого человека, что мои профессиональные навыки заслуживают уважения.

Хопкинс хмыкнул. Покачал виски в бокале.

— Насколько я могу судить, человеческие — тоже. Давайте есть, пока не остыло.

Мы взялись за столовые приборы, и принялись за еду.

Но даже поедая мясо Хопкинс не собирался умолкать.

— Раз уж вы отказали мне, так сказать, в полном обладании, я как змей искуситель, намерен предложить еще один вариант. Сдать мне ваши таланты в аренду. На время.

— О, нет. Не обижайтесь, но мне совсем не хочется водить кого-нибудь за руку по рифтам или делать что-то еще в этом роде.

— А кто вам сказал, что я предложу вам заниматься чем-то настолько бесполезным? — спросил Хопкинс, с хитрой улыбкой уставившись на меня. Нож с вилкой замерли у него в руках.

Я поднял на него вопросительный взгляд.

— Вижу интерес в ваших глазах! — с довольным видом заключил Хопкинс. — Значит, у меня все-таки есть шанс, и это хорошо.

Он отодвинул от себя полную тарелку и снова налил себе виски.

— Вы мне правда очень нужны, Марат. Я затеял одно очень… непростое мероприятие. Хорошо вложился в разработку технического оснащения, в подготовительную работу. Но для успешного разрешения дела этого мало. Нужны толковые кадры. Люди, которые умеют думать, действовать и принимать решения. И я хочу, чтобы вы были в их числе.

— И о каком мероприятии идет речь? — спросил я.

— Полномасштабное исследование Великой американской пустыни. И поиск «Аэтер — 1».

Вот тут и я потерял интерес к еде.

Сердце застучало громче и быстрей.

— «Аэтер — 1»?.. — переспросил я.

— Я увлекся этой темой пять лет назад, — сказал Хопкинс, приложившись к стакану. — Я тогда… — усмехнувшись, он многозначительно коснулся своего уха. — открыл для себя мир заново. Но первая моя экспедиция в эту зону не увенчалась успехом. Ну, это я так говорю, чтобы пощадить свое самолюбие и не отпугнуть вас, — с невеселой усмешкой проговорил он. И мне показалось, что именно в этот момент я в первый раз увидел Хопкинса по-настоящему. Если до сих пор он вел себя, как звезда телешоу в прямом эфире — шумный, жестикулирующий, демонстративно-энергичный, то сейчас я увидел под всем этим барахлом живого человека. — На самом деле я… наделал много глупостей при подготовке, и выбрал не тех людей для реализации своего замысла. И закончилось все так, что… Если сейчас вам захочется узнать об этой экспедиции какие-то подробности в сети, то вы ничего не найдете. Я вычистил все, и потратил на это едва ли не больше средств, чем на само мероприятие. Но с тех пор я поумнел. В этот раз все четко, продумано до мелочей, протестировано и утверждено. Мне… — он нервно почесал крыло носа и уселся поудобней, будто у него затекла спина. — мне все не хватало решимости отобрать на это дело людей. Но сейчас, после случая с Флетчером, я больше не хочу откладывать. Вы хотите увидеть «Аэтер», Марат? Готовы рискнуть?

У меня аж дыхание перехватило.

Увидеть «Аэтер». Возможный ноль всей системы рифтов на земле. Научно-исследовательский комплекс, частичка которого в данный момент находится в другом мире, под сияющим куполом, окруженный сплошной стеной. Хочу ли я на это взглянуть?

Да, черт возьми!

— И кого вы хотите включить в команду? Аналитиков, ученых? — спросил я, пытаясь понять, насколько слова Хопкинса о серьезном подходе соответствуют действительности.

Хопкинс усмехнулся.

— В прошлый раз я сделал ставку на аналитиков. И в этом была моя ошибка. Они запаниковали, в итоге разделились, и… Закончилось все плохо. В этот раз я хочу сделать ставку на военных. Пятеро специалистов из числа элиты спецназа будут нас сопровождать. Я бы мог назвать имена, но они вам ничего не скажут. Эти люди даже лица свои обычно не показывают, вы понимаете. Плюс трое исследователей. Я принципиально не использую слово «аналитик», оно какое-то ущербное. Даже устаревшее название «проходчик» мне и то нравится больше. Это вы, Говард Синклер и Накамура Рин из Бостонского университета пространственных разломов. Она, правда, скорее теоретик, чем практик, но в этом тоже есть своя прелесть. Изначально я еще хотел пригласить Стефана Стояновича, но возникли кое-какие непредвиденные сложности, так что я не могу гарантировать, что Великий Крот составит нам компанию. А, и еще один человек обязательно будет в команде. Это я сам. Ну так что? На это мое предложение вы согласны?

— Когда планируется старт экспедиции? — спросил я, испытывая неприятное осознание собственной некомпетентности в вопросе, который сам же и задал.

Я не знал, кто все эти люди. «Великий Крот», Говард Синклер, Накамура — Хопкинс произносил эти имена с таким апломбом, будто я должен схватиться за сердце от одного их звучания.

Но я был совершенно не в теме.

И это надо исправить в ближайшее время.

— Как только все определится окончательно. Через неделю, две.

Я кивнул, напряженно соображая.

Если я свалю в пустыню, вся текучка ляжет на плечи Данилевского. Но он сказал, что недели будет достаточно, чтобы утрясти организационные вопросы, связанные с его вступлением в права наследования. Так что по идее дней через десять я смогу оставить его здесь со спокойной душой.

— Ну так что скажете, Марат? — прервал поток моих мыслей вопрос Хопкинса.

Я открыл было рот, чтобы ответить «да», но вовремя спохватился.

Такой ответ дискредитировал мое начальство. Поэтому я сказал:

— Завтра Данилевский возвращается в Москву. И если он окажется готов отпустить меня, я с удовольствием приму участие в вашем проекте.

Хопкинс просиял.

— Великолепно! Я очень рад. Уверен, он не будет против. В любом случае, когда узнаете его ответ, сообщите мне.

— Каким образом? — спросил я, готовый услышать любой вариант контакта: номер телефона, почту, контакты секретаря.

— Просто напишите сообщение в чат, — ответил Хопкинс, глядя на меня с такой внимательной серьезностью, что я сразу понял, какой именно чат он имеет в виду. — Для пользователя Тень Дьявола.

Он действительно снимал с себя маску.

Но и от меня хотел того же.

Впрочем, есть ли теперь для меня какой-то смысл замалчивать свое имя в игре в общении с другими ее участниками?

— В таком случае и вы держите меня в курсе того, как продвигаются сборы, — сказал я, выдерживая пристальный взгляд Хопкинса. — Я — Отшельник.

Взгляд Хопкинса посветлел, брови взметнулись вверх.

— Вы?.. Впрочем… Я должен был догадаться.

Он приподнялся из-за стола и протянул мне руку:

— Приятно познакомиться.

Ян позвонил мне, когда я выходил из «Золотой антилопы».

Я остановился возле парковки и взял трубку, краем глаза наблюдая за тем, как охрана ресторана отваживает пьяную парочку от своих ворот. Москва горела огнями реклам, редкие прохожие кутались в воротники и шарфы, машины бесконечными вереницами тянулись вдоль улиц, нетерпеливо толпились на перекрестках, спеша навстречу ночным развлечениям. Снег перестал. Ветер стих, и теперь прозрачный морозный воздух стоял, как вода в стакане.

— Ты еще не спишь? — без предисловий спросил Данилевский. Его голос звучал устало, но с нотками удовлетворения.

— Даже пока не собирался.

— А я только что закончил принимать поздравления. Мне кажется, я за всю свою предыдущую жизнь не слышал в свой адрес только засахаренной лести. До сих пор мутит и подташнивает.

Я улыбнулся.

— Хочешь, я тебя обматерю, чтоб полегчало?

Ян рассмеялся — устало и искренне. Так смеются люди, когда с плеч падает тяжелый многолетний груз.

— Интересное решение. Но, пожалуй, воздержусь. Только что мне доложили о ситуации с Флетчером. Я, конечно, просил тебя пошуметь и по возможности задержать его передачу американцам, но то, что ты сделал, превзошло все мои ожидания. Как тебе удалось?

— Да мне как бы… Даже особо напрягаться не пришлось, — хмыкнул я. — Лабораторный анализ на месте подтвердил, что у нас три процента совпадения. Так что… От меня даже никаких телодвижений не потребовалось, — многозначительно подчеркнул я интонацией.

В трубке на несколько секунд стало тихо. А потом Данилевский проговорил:

— Ты удивил меня второй раз подряд. Но… Как это возможно? Вернее, это вообще возможно?

— Понятия не имею. Ты знаешь, у меня проблемы с родословной. Но теперь мне засело в голову перепроверить остальные результаты, о которых ты говорил. Их можно посмотреть у нас в Московской штаб-квартире, или надо лететь в Петербург?

— Нет, все данные синхронизированы, можешь посмотреть у меня в кабинете. Ты думаешь…

— Понятия не имею, Ян. Но нутром чую — что-то там нечисто. Так что я в штаб-квартиру, если будут новости — позвоню.

— Хорошо. Я вернусь в Москву завтра ближе к вечеру, дождись меня там.

— Ладно. Тем более, есть еще один важный вопрос, который мне нужно с тобой обсудить лично.

Закончив разговор, я забрал машину и отправился в штаб-квартиру.

В отличие от нашего Питерского подвальчика, где работа кипела и днем, и ночью, здесь в такое время почти никого не было, кроме многочисленной охраны и дежурных, коротавших ночь в своей каморке. Поднявшись на нужный этаж, я включил свет, и жужжащие, подмигивающие лампы одна за другой осветили весь коридор.

Ощущение, как в детстве. Раннее утро, ты явился в учебный корпус раньше всех. Несколько мгновений темноты — будто мир до момента его сотворения богом. Щелчок — и все как по волшебству появляется, начинает быть. И ты — единственный владыка это «всего». Можно устроиться на широком подоконнике и почитать что-нибудь интересное. Или положить книги под голову, засесть где-нибудь в углу и спокойно еще подремать полчаса. Ну или помечтать.

В кабинете Яна приятно пахло кофе. Запустив все компьютеры, я соблазнился на этот запах и тоже сделал себе чашку в кофемашине, размышляя о насущном.

Какова вероятность того, что у моих предков по мужской линии в качестве хобби было осеменение всего, что движется?

Лично мне казалось, что это какой-то лютый бред.

Открыв справку по прерванной операции, я окинул взглядом масштабы бедствия.

Сумасшедшие цифры. В одной только Москве база нашла мне сто восемьдесят семь человек той же степени родства, что и Флетчер! Видимо, тот, кто проводил исследование, тоже изрядно озадачился результатом и наобум подключил медицинские базы еще нескольких городов: Хабаровск, Петербург, Ростов, Норильск. И везде система отыскала мне родню.

Я соединил все эти списки в один и обратился к базе личных дел, в свое время позаимствованной Данилевским у государственной службы безопасности. Оставил запрос найти в них что-то общее: возраст, место работы, место рождения, национальность — все, что угодно, объединяющее этих людей.

Совпадение нашлось только одно.

Все они были изменёнными.

Извилины в голове зудели и чесались от мыслей. Уставившись на результат, я вдруг подумал: что, если это совпадение вообще никак не связано со мной на самом деле? Каждый раз, когда мы ходим в рифты, наш геном трансформируется. Что, если этот совпадающий элемент — на самом деле какой-то маркер, свойственный всем, кто побывал на той стороне?

Я создал новый запрос. Теперь мне было интересно, какой процент совпадения у всех этих людей между собой.

Результат огорчил. В большинстве случаев они совпадали лишь на уровне «шума», то есть меньше 1 процента. Получается, дело не в рифтах? Нас действительно связывает исходная генетика?

Черт возьми, как так-то?

И тут меня осенило. Я полез в личные дела сотрудников ЦИР — доступ к ним я получил, когда начал собирать лучших представителей из числа старых кадров. И нашел свое собственное личное дело. В котором на странице «контроля мутаций» сохранились мои ДНК-параметры на момент начала карьеры. То есть еще до всех перенесенных изменений. Ввел эти данные и запустил сравнение.

И… ничего не изменилось.

Все те, кого система сейчас навязывала мне в родственники, являлись таковыми еще до моих первых мутаций!

Значит, все-таки дело в изначальной физиологии? Но тогда почему система не нашла для меня ни одного родственника без изменений? Или это просто совпадение?

Тогда я решил для эксперимента поднять личную медицинскую информацию нескольких человек, выбрав их наугад. И найти их параметры до начала изменений.

И запустил сравнение.

Результат меня ошеломил.

Первым делом я бросился к окну и крепко запер его.

Потом развернулся к Амару.

Встряхнул за плечи безвольное тело, попытался нащупать пульс. Бесполезно.

Он лежал, как мертвец. Но сообщения системы не было, а значит, жизнь все-таки еще теплилась в его теле.

Вот только хорошо это или плохо, сказать было трудно.

Я вдруг понял, не имею ни малейшего представления, как именно из людей получаются юрки и есть ли какие-то внешние признаки этого процесса.

Зато мне вспомнилось, как мы с Егором однажды нашли в пустоши одного из его парней. Тогда нам тоже показалось, что перед нами мертвец. А потом мертвец очнулся — прямо как уборщик на улице. И попытался сожрать нас.

Что, если Амару тоже сейчас на полпути к превращению?

Такой юрка, как он, сам по себе мог стать маленькой катастрофой для большого города.

Я поспешно вытащил медицинский кейс, выхватил из держателя шприц с поддерживающей сывороткой и уколол парня в предплечье. Высчитал согласно инструкции минуту, а потом следом ввел двойную дозу стимулятора.

Амару вздрогнул всем телом, шумно вздохнул — и открыл глаза.

Его все еще мутный взгляд уставился на меня, словно не узнавая.

— Ну давай же, включайся. Приходи в себя! — проговорил я, придерживая его голову обеими руками и вглядываясь в расширенные зрачки. — Давай, покажи мне, что ты — все еще ты. Амару, ты слышишь меня? Эй! Это я, Монгол!

Мальчишка пробормотал что-то в ответ на непонятном мне языке.

— Нахрена ты не закрыл окно? Я же сказал — все запереть и тихо ждать меня! Ну что ты на меня так смотришь? Скажи что-нибудь!

Брови Амару дрогнули. Взгляд, наконец, прояснился.

— Отшельник?.. — проговорил он растрескавшимися бледными губами.

Я облегченно выдохнул.

— Наконец-то.

— Лежи пока. Дай препарату разойтись.

Он послушно замер, только глаза его бегали по комнате, фиксируя детали: закрытое окно, брошенные рядом шприцы из-под сыворотки, тело профессора в дверях гостиной.

На его лице медленно проступило такое искреннее непонимание и удивление, хоть картину рисуй.

И в этот момент он выглядел вовсе не сущностью вне категорий и вне времени. А как самый обычный растерянный пацан.

— Это… действительно ты? — проговорил он, наконец.

— Нет, сука, Санта-Клаус, — буркнул я. — Полежи пока здесь.

Я прошел в гостиную, наклонился над телом профессора. Нашел в одном из ушных проходов интерфейс, аккуратно подковырнул его кончиком ножа, вытащил и спрятал в медицинский кейс.

Так оно надежней будет.

— Ну что, как себя чувствуешь? — спросил я, обернувшись к Амару. — Идти сможешь?

— Наверное, — неуверенно проговорил парень, приподнимаясь. — Только… Куда?

И в этот момент за окном ослепительно полыхнуло неоново зеленым. Ветер ударил в стекло, засвистел, затрещал пробежавшими по прозрачной поверхности стекла крошечными молниями.

— Твою ж мать, — прошипел я.

Пригнувшись на всякий случай, метнулся к пацану и выволок его из спальни в коридор.

Внутри мелкими иголочками пробежала дрожь. Потом еще раз, и еще. Будто кто-то давал небольшой электрический разряд, волной проходящий сквозь тело.

Дышать стало еще трудней.

Мы сели на пол плечом к плечу, вжимаясь спиной в стену и шумно вдыхая всей грудью.

— Вот и все, — проговорил Амару.

— Язык прикуси, — шикнул я на него, вытаскивая из кармана куртки респираторы. — Живо обувайся, надевай куртку и еще вот это!

И уже мягче добавил, пока Амару послушно засовывал босые ноги в ботинки. — Буря — это тебе не понос. Она не начинается в один момент и сразу неудержимо. Давай, живей!

Я снова выглянул в спальню. Неоновое свечение бледнело. Разряды больше не бегали по стеклу.

Напряжение явно спадало, но лишь для того, чтобы вскоре вернуться с новой силой.

И вдруг пол под нами качнулся.

— Живо вниз! — крикнул я, и прежде, чем Амару успел сообразить, что случилось, подмял его под себя, откатившись к несущей стене.

Раздался грохот и звон.

Стекла в комнатах выбило к чертовой матери, и в квартиру ворвался острый запах бури. По противоположной стене пробежала трещина и начала угрожающе расширяться.

Я схватил парня за шиворот и выволок из квартиры.

— Давай, бегом!.. — приказал я, включая фонарь.

Он рванул было вниз, но не устоял на подкашивающихся ногах и буквально скатился по лестнице.

Я подскочил к нему, поднял рывком и, перекинув его руку себе на плечо и придерживая за пояс, потащил вниз, откуда доносился отчаянный детский плач.

Какого черта они все еще в подъезде? Я же сказал мамаше спуститься в подвал!

— Объясни, зачем нам так нестись? — спросил меня Амару, тем не менее стараясь побыстрее переставлять ноги и не висеть на мне. — Все равно же не успеем!

— Ну, это смотря куда, — проговорил я. — Если до края радиуса поражения — то, конечно, нет. А вот до рифта… До рифта тут рукой подать. Пять минут по прямой.

— Чего?.. — уставился на меня Амару, на мгновение позабыв о ногах, и я от неожиданности запнулся и едва не выстелился вместе со своим пострадавшим прямо между четвертым и пятым этажом.

— Ничего!.. — ругнулся я, перехватывая его поудобней и грохоча ботинками. — Живей давай, пока буря окончательно не разгулялась. Потому что вот тогда уже точно будет поздно куда-нибудь торопиться.

И мы рванули вниз, пока чуть не врезались на первом этаже в уже знакомых мне женщину с ребенком.

Женщина нервно нажимала кнопку безнадежно умершего лифта, девчонка жалась к ее ногам, цепляясь за полы пальто и рыдая в голос.

— Совсем дура⁈ Сказал же — в подвал! — рявкнул я на женщину.

— Подвал закрыт, — пробормотала она, тяжело дыша и переводя на меня пустой, немигающий взгляд, как у лунатика. Синева под глазами на фоне совершенно белого, обескровленного лица казалась почти черной. — Я подумала, лифт подойдет… Лифт… Чтобы спрятаться…

Мне захотелось хорошенько встряхнуть ее, чтобы привести в чувство, но это все равно бы не сработало. От паники у нее явно отключились мозги.

Я оставил Амару и метнулся к входной двери.

Выглянув наружу, я едва узнал знакомый двор. Посветлевшее небо превратилось в кипящее зеленое месиво. Оно клубилось, закручивалось сгустками, вспыхивая яркими зарницами. Красное сияние рифта набирало силу. В этом смешении цвета и машины, и крыши закрытых веранд ресторанов, и оставшиеся заплатки ноздреватого, губчатого снега приобрели оттенок чего-то гнилостного и отвратного. По земле время от времени пробегали зеленоватые разряды, но теперь они пульсировали, становясь всё короче. Воздух дрожал и плавился. Вкус металла и озона стал настолько плотным, что его можно было жевать. И тем не менее ветер понемногу стихал, готовясь дать небольшую передышку перед следующим порывом.

Надо подождать еще две-три минуты, и тогда можно будет попробовать высунуться наружу.

Я обернулся к женщине.

— Закрой лицо чем-нибудь и себе и ребенку! Где тут подвал? Я тебе его вскрою.

Конечно, шансы, что они там выживут, были не просто невелики, а практически фантастичны.

Но это все же лучше, чем ничего.

— Нет! — вдруг неожиданно резко выкрикнула женщина и вцепилась в мой рукав. — Не надо подвал! Мы с вами! Мы… Мы идем с вами!

— Что за чушь? — я попытался высвободить руку, но женщина только крепче схватилась за меня. Так, будто от этого зависела ее жизнь. Что, в общем-то, так и было.

Рыдавшая до сих пор девчонка вдруг умолкла, отлипла от матери и подняла глаза на меня.

Выглядела она не лучше матери.

И зачем только я на нее посмотрел…

— Мы с вами!.. — снова повторила мамаша еще решительней. — Вы — мужчины, вы сильные, с оружием! Вы точно сможете выжить!

Шумно выдохнув, я наклонился к женщине.

— Посмотри сюда, — тихо сказал я и ткнул пальцем в металлическое зеркало на дверце лифта. — Что видишь?

— Что ты хочешь отделаться от меня любой ценой, — выпалила женщина. — А я любой ценой хочу спасти дочь!

— Ты не дойдешь. Ты уже стоишь еле живая. А мы — измененные. И не в город сейчас бежать собираемся, а в рифт! Потому что для нас там безопаснее. Но не для вас! Так что единственное, чем я могу тебе помочь… — я снял с себя респиратор и нацепил на ребенка. — Это увеличит ее шансы.

— Если вы идете в рифт, значит, мы тоже идем в рифт! — уже почти злобно выкрикнула мне в лицо женщина.

Я выругался сквозь зубы так, как еще никогда в жизни не ругался при женщинах и детях.

Времени не было. Совсем. Посветлевшее зеленое свечение за окнами снова начинало густеть.

— Делай, что хочешь! — раздраженно рявкнул я наконец, выдернул рукав и, на ходу наматывая шарф на лицо, поспешил к выходу. — Но, если отстанешь — мы не остановимся, упадешь — поднимать никто не станет. А если начнешь истерить и мешать, просто пристрелю.

С этими словами я вытолкнул Амару из подъезда в кроваво-зеленый хаос, и мы побежали. Я — нестерпимо медленно, подстраиваясь под темп Смерти. Он хоть и прихрамывал, тем не менее бежал уже самостоятельно и вполне неплохо для человека без ускорений.

Ветер стих, накапливая силы для нового порыва. Молнии исчезли, только зарницы яркими всполохами освещали небо. Где-то вдалеке выла сигнализация машины и слышались крики.

Я обернулся. И увидел, что женщина все-таки бежит за нами через двор с девочкой на руках.

От мысли, что они потащатся за нами в рифт, у меня аж скулы свело. Два чемодана без ручки. Ни защищаться, ни убегать, ни позаботиться о себе в непредсказуемом быту — ничего же не могут! Что я там с ними делать буду?

Но в следующую секунду мое воображение нарисовало маленькую юрку с острым подбородком и в пижаме в цветочек…

И я содрогнулся.

Сатанеешь ты, Монгол.

Свое из говна вытаскивать научился, и рад этому. А других, значит, тебе волочить обременительно? Хлопотно слишком?

Такими темпами скоро до уровня Локи докатишься. Принцип окна Овертона в действии. Сначала орешь на женщину с ребенком, которые просто не хотят умирать. Потом просто отворачиваешься, чтобы не видеть, как они умирают. В конце концов, не ты же в этом виноват! А там, глядишь, уже и жрать человечину покажется не таким уж страшным поступком. Подумаешь. Чего добру пропадать?

Выругавшись на себя, я сбавил ход, подождал свои чемоданы и подхватил девчонку из ослабевших рук матери.

— Давай сюда, а то еще упадешь, — бросил я сердито, хотя злился на самом деле на себя.

— Спасибо, — только и смогла проговорить женщина в ответ, с трудом переводя дыхание.

Справа остался перевернутый фургон с вывалившимися на дорогу ящиками фруктов. Слева — патрульная машина, припаркованная возле круглосуточного магазина. Водитель и эсбэшник на пассажирском сидении были мертвы.

— А ну-ка уткнись в меня лицом! — строго приказал я девчонке, и та послушно ткнулась мне в свитер респиратором. Ручонки судорожно обхватили меня за шею.

Вот так-то лучше.

И вдруг в этой жуткой тишине громыхнули выстрелы. Потом еще и еще. Я рефлекторно выхватил пистолет из кобуры, одной рукой удерживая ребенка. Звук шел из-за угла, с площади перед универмагом.

Амару обернулся, сбавляя темп. Я кивнул ему, и мы вместе выглянули из-за угла.

Посреди площади двое мужчин в камуфляже с намотанными на лица тряпками отбивались прикладами от юрок. Но это были не те древние и ломовые твари, что шастают по пустошам. А только что обращенные горожане. Женщина в дорогой шелковой пижаме, которая еще совсем недавно, наверное, спала в своей постели, теперь скалила рот, полный новой и острой, как бритва, зубной поросли. На ее оголенных руках проступали костяные пластины. Рядом с дамой в пижаме, хрипя и рыча, полз мужик. В одних трусах, с вывернутой челюстью и такими же костяными наростами на спине и груди.

Мужчины в камуфляже пятились к дверям универмага, отбиваясь от наседающей парочки. У одного из них кончились патроны, и он просто остервенело бил юрку-женщину прикладом по голове. Та скалила акульи зубы, но упорно лезла, пытаясь вцепиться зубами в ногу. Второй пытался трясущимися руками прицелиться в голого мужика.

Я вскинул пистолет и громко присвистнул.

Юрки одновременно повернули ко мне головы, и я уложил их двумя меткими выстрелами. Безжизненные тела рухнули на асфальт, все еще дергаясь и скалясь.

Охранники тоже резко обернулись, но увидев нашу безумную разношерстную группу, опустили стволы.

— Вы откуда? — прохрипел тот, что был без патронов.

— Оттуда, — я мотнул головой в сторону жилого квартала.

— А куда бежите? Где-то эвакуаторы приехали? — спросил второй. — А то у нас там гражданские, десятка полтора. Мы им лица закутали, поддержку вкололи и в подсобке спрятали…

Я устало выдохнул. Воздух обжег горло. Твою дивизию. Только этого табора мне не хватало.

Я посмотрел на зеленое марево. Оно изрядно потемнело, вспышки зарниц становились все яростнее. И снова начинало густеть, наливаться ядовитой силой, сжимаясь в тугой комок.

Нет, подсобка тут явно не поможет.

— Черт с вами! — рявкнул я, принимая решение. — Если хотите, берите своих людей и бегом за нами. Но не обещаю, что все выживут.

— А куда бежать-то?..

— В рифт! — бросил я и поспешил дальше.

И я не сомневался, что они пойдут. Потому что в экстренной ситуации, когда явно все плохо, и непонятно, что делать дальше, любое решительно предложение большинством воспринимается как спасательный круг. Даже если оно неправильное.

Из дверей универмага высыпала толпа: мужик в полосатой пижаме и куртке, бородач в спортивках, старушка в грязно-лиловом пальто и ботинках на каблуках, небольшая компания молодых ребят и девчонок с пирсингом во всех местах, цветными волосами и жуткими футболками с картинками, похожими на творчество Лексы. Пара уборщиков и пара ночных бабочек в сапогах на высоченной платформе, сетчатых чулках, полупрозрачных платьицах и курточках до талии.

Этих мне было жальче всего. Они тряслись, как заячьи хвосты, причем, по-моему, не столько от страха, сколько от банального холода. Лиловые перемороженные колени выглядели так, что просто обнять и плакать.

И мы поспешили дальше.

Разномастная, обезумевшая от страха толпа, которую вел за собой сумасшедший сталкер прямо в пасть к дракону. Бежали, спотыкались, помогали друг другу подняться и снова падали.

Выскочив из двора, мы должны были очутиться на проспекте Голенкова.

Но его больше не существовало.

Теперь, когда мы оказались позади высотных махин, похожих на монументальные человеческие муравейники, мы наконец-то смогли увидеть рифт по-настоящему.

Потому что больше ничего не мешало его обозревать. Вокруг не осталось ни зданий, ни проспектов. Сплошной лунный пейзаж, выжженный сиянием рифта добела и залитый изумрудным светом. И только крошечные осколки прежней роскошной жизни на границе между городом и новорожденной пустошью, которая набирала обороты: куски кованой ограды, битое стекло и дорогие автомобили, превратившиеся в причудливые оплавленные скульптуры из металла и пластика.

От былой роскоши здесь не осталось ничего. Лишь пепел и трупный запах, смешанный с озоном. И разлом, похожий на рваную рану, метра четыре в ширину и метров сто в высоту.

Воздух завибрировал, зазвенел. Волосы на руках встали дыбом от статики.

— Не останавливаемся! — крикнул я, чувствуя, как закладывает уши от нарастающего гула. — В разлом, быстрее!

И мы побежали. Охранники волокли под руки пожилую женщину, которая сломала каблук и теперь с трудом ковыляла по горячему пеплу, в котором ноги вязли почти до щиколотки. Бородач бормотал себе под нос молитву, шлюшки по-сестрински цеплялись друг за друга, не давая упасть.

Амару молча шагал рядом со мной, чуть прихрамывая, и его глаза горели.

Он смотрел только на рифт.

В конце концов, это ведь был первый разлом в его жизни.

Я сунул ребенка матери в руки, подошел к разлому и медленно поднес к его свечению руку — тест на лояльность по-топорному.

Ничего не произошло.

Значит, можно запускать людей.

— Сначала засовываем руку, и, если все хорошо, шагаем внутрь! — скомандовал я.

И в этот момент рифт как будто вздохнул. От него в разные стороны разбежались тонкие зеленые молнии, зацепив одну из девчонок с фиолетовыми волосами и килограммом колец на бровях.

Она вскрикнула и упала, забившись в судорогах.

Старушка вскрикнула, всплеснула руками — хорошо, что один из мужиков в камуфляже поддержал ее.

Пирсингованные девочки и мальчики завизжали в один голос. Одна из проституток перекрестилась.

И все разом поломились в рифт.

А я стоял, смотрел на это и впервые в жизни понимал, что должен был чувствовать Ной.

Ну да ладно. Уж как-нибудь куда-нибудь приплывем

А потом я услышал крик. Громкий, пронзительный.

Я обернулся. Женщина с ребенком, та самая, с первого этажа, стояла на коленях в пяти метрах от входа в рифт. И кричала, схватившись за локоть, ниже которого вместо руки у нее осталась почерневшая культя. Девочка, закрыв лицо руками, плакала.

Только этого не хватало!

— Что с ней? — тихо спросил меня Амару, не понимая, что происходит.

— Проверка на лояльность не пройдена, — ответил я ему по-английски. — Генетический код конфликтует с излучением рифта. Она не войдет внутрь живой.

Женщина смотрела снизу вверх на меня, на Амару. И вдруг ее лицо изменилось. Она перестала кричать. Страх исчез, уступив место какой-то безумной, отчаянной решимости. Она подхватила свою девочку одной рукой, развернулась к Амару и тоже по-английски прошептала:

— Возьмите ее. Возьмите, пожалуйста!

— Что? — Амару отшатнулся, будто она протягивала ему раскаленное железо.

— Спасите ее! — голос женщины сорвался на визг, но в нем была не истерика, а безнадежная мольба. — Она маленькая, не понимает! Подарите ей жизнь! Прошу вас!

Она сунула девочку в руки Амару. Девочка обхватила его шею тоненькими ручонками и затихла, только крупные слезы катились по щекам.

Амару стоял, как громом пораженный. В его расширенных зрачках я видел абсолютное, вселенское непонимание. Он был тем, кого звали Смерть. Чье прикосновение дарило гибель. И сейчас в его руках билась маленькая, теплая жизнь, которую кто-то просил сохранить.

Не убить. Не забрать.

Сохранить.

— Я… я не могу… — прошептал он, глядя на женщину.

— Ты справишься! — прошептала женщина. — Я вижу — ты добрый, не то, что твой товарищ… — зыркнула она на меня.

И в этот момент небо взорвалось ослепительным зеленым сиянием. Всё вокруг исчезло, осталась только зеленая пелена. Уши заложила, кровь ударила в виски…

Я схватил Амару и вместе с ним и ребенком шагнул в разлом.

Первая мысль во время перехода: «Да почему все так-то?»

То есть лучше доверить ребенка Смерти, чем мне? Потому что Смерть добрее?..

Тем временем электронный голос с уже хорошо знакомой мне интонацией сообщил:

Доступ к рифту ZZ1−00A2S — Лабиринт Вожделений — получено

Проверка на генетическое соответствие — пройдена

Активация цивилизации рифта ZZ1−00A2S — Лабиринт Вожделений — активировано

Активировано Испытание 1 — «Чистилище»

Пройдите через Чистилище, найдите спуск на Первый Круг и откройте проход

И только после этого тьма перед моими глазами рассеялась, давая, наконец, взглянуть на мир, в котором мы оказались.

Передо мной предстало длинное и довольно просторное… пространство, которое у меня язык бы не повернулся назвать «залом».

Скорее это была какая-то здоровенная кишка, или утроба.

Потолок терялся где-то в полумраке, но то, что удавалось разглядеть, заставило мой желудок сжаться в тугой узел.

Свет давали длинные, желтые трубки, вмурованные прямо в плоть перекрытий. Именно так — в плоть, потому что это слово лучше всего характеризовало материал, из которого было сделано все вокруг. Свечение трубок пульсировало, их свечение то усиливалось, то слабело. Сами перекрытия состояли из сплава ржавого металла, гофрированных труб, уходящих в черноту, и чего-то еще — мягкого, припухлого и отвратительно живого, похожего на мускульный мешок. С кровоподтеками, загноившимися ссадинами и уродливо зарубцевавшимися повреждениями. И синюшной сетью сосудов с вздувшимися узлами. Местами из стен торчали пучки толстых, точно змеи, кабелей. Они вырастали из мякоти, провисали свободными петлями и опять уходили куда-то вглубь, в подрагивающие влажные отверстия. Под проводами темнели металлические устройства различных конфигураций и совершенно непонятного назначения: какие-то решетки с зазубринами и пружинами, прямоугольные ящики, полки со связками проводов и датчиков.

В углах зала, там, куда свет почти не добирался, угадывались груды чего-то невнятного. Присмотревшись соколиным взглядом, я понял, что это смесь технического хлама и органических фрагментов: сломанные шестерни, вросшие в костные элементы, позвоночники, проржавевшие балки и мумифицированные конечности, похожие на человеческие.

И повсюду была слизь. Тонким слоем она блестела на стенах и полу, тянулась с кабелей, сбивалась в пенные островки в углах и кое-где на полу. По большей части прозрачная, но на некоторых участках — с кровавыми сгустками или белесыми пленками.

Все это выглядело так, будто мясорубка срослась с тем, что когда-то давно перемолола.

— Господи боже… — выдохнул у меня за спиной кто-то из гражданских, и его голос утонул в вязкой, испуганной тишине.

Я оглянулся. Моя разношерстная команда гражданских медленно сжималась в плотный перепуганный комок, цепляясь за локти и спины друг друга. Глаза у всех были размером с блюдца. Только мужики в камуфляже с нашивками службы безопасности пытались бодриться, будто ничего особенного не происходит.

Амару, который до сих пор с изумлением озирался по сторонам, вопросительно смотрел на меня. Мол, и что ты теперь будешь делать?

— Значит, так, — сказал я негромко, но так, чтобы всем было слышно. — Сейчас мы дружно делаем глубокий вдох, потом — выдох, и спокойно слушаем меня. Я — аналитик ЦИР, мой позывной — Монгол. И проходить рифты — моя профессия.

— Но разве рифты бывают… такими?.. — чуть заикаясь, проговорил длинный и тонкий красноволосый парень из молодежной компании, со здоровенным имплантом над левой бровью, тату на шее и многочисленными кольцами в ушах. — Там же это… Природа там… Лес, озера. Лучший мир, свободный от технологий.

Я хмыкнул.

— Это ты где такое прочитал?

— Смотрел просветительский канал Игоря Вольского «Путь человечества», — поежился паренек.

— Ну вот, когда вернешься, разрешаю найти этого Игоря и повозить лицом по асфальту, чтобы впредь неповадно было всякую херню сочинять о том, чего не знает. Нету в рифтах никаких «лучших миров». Бывают локации. Мирные и враждебные. Нам повезло.

— Это, мать твою, повезло⁈ — срывающимся голосом возмущенно воскликнула одна из ярких девчонок, с выбритой половиной головы и фиолетовым ежиком — с другой.

— Да, мать твою, повезло — хмурым взглядом уставился я на нее. — Ты ведь еще живая? Тебя не сожрали звери-мутанты? Вокруг нас не кислота, не расплавленный металл, не ядерная пустыня? Значит, все хорошо. Может быть, не так прекрасно, как в обещанном лучшем мире Игоря Вольского, но красота — вообще понятие относительное, тебе ли не знать. Ну а теперь нам нужно двигаться вперед, чтобы найти выход. Потому что здесь не получится подождать под порогом и вернуться тем же путем, как вошли.

— Почему? — хмуро спросил мужик в камуфляже, который был постарше и покрупнее своего напарника.

— Параметры свечения, не стопроцентная лояльность к вхождению плюс рифт еще слишком молодой, — без зазрения совести и как можно уверенней соврал я. — Никто не выйдет отсюда через разлом, в который вошли.

Мужик не поверил. Он шагнул к рифту и осторожно протянул к нему вытянутый палец. Все вокруг затаили дыхание.

Но я-то знал, что ничего не произойдет. Я это помнил еще по своему первому игровому заходу. Так что я позволил эсбэшнику потрогать свечение сначала пальцем, потом рукой, которая не провалилась в разлом, а будто прошла сквозь сияющую пелену.

— Он… И правда не работает!.. — выдохнул, наконец, эсбэшник.

И на этих его словах старушка горестно охнула, все остальные, оживившись, принялись рассматривать световое пятно, которое висело в пространстве просто как причудливая подсветка.

— Может быть, надо посидеть подождать? — уже с неуверенностью в голосе спросил у меня мужик. — Они ведь иногда так и работают? Надо войти, провести внутри некоторое время, а потом рифт выпускает обратно.

— Этот так просто не выпустит, — безапелляционно заявил я. — Но вы вольны решать, чему верить и как поступать. Если кто хочет — может оставаться здесь и делать все, что он считает правильным. А мы с моим приятелем уходим. И тем, кто пойдет вместе с нами, придется принять главное правило: делать только то, что я скажу. Быстро, четко и без лишних вопросов. Потому что ваша нерешительность и промедление может стоить кому-нибудь жизни. Так что, если вдруг вы пойдете со мной и начнете самодеятельность, это будет пресечено жестко и сразу. Даю вам минуту на то, чтобы подумать и принять решение. И трогаемся в путь.

Гражданские принялись перешептываться, беспомощно озираясь по сторонам и поглядывая друг на друга. Молодежь начала возмущенно шипеть — судя по всему, большая часть их не хотела идти неизвестно куда непонятно с кем. Мужчины тоже дискутировали вполголоса. А вот старушка и девицы в чулках, судя по всему, уже все для себя решили и просто ждали.

А старший охранник, коренастый дядька лет пятидесяти с нашивкой «СБ» на рукаве камуфляжа, деловито сунув руки в карманы, тем временем прошелся по коридору.

Я недовольно покосился на него.

— Далеко отходить я бы не советовал.

Дядька фыркнул.

— Я тебе что, девка? Не первый день на свете живу, аналитик, — с легким пренебрежением отозвался он. — Ты, небось, еще в подгузники срал, когда я на службу заступил и город защищал от всяких ублюдков…

Он подошел к одному из устройств, расположенному вдоль стены. Это была конструкция, напоминающая промышленный пресс или гигантский степлер, вмонтированный прямо в пульсирующую плоть. Его металлическая «челюсть» была разомкнута, а внутри темнело несколько острых шипов сантиметров тридцать в длину.

— Я чё-то не понял, — проговорил дядька, отвлекшись от рассказа о своей доблестной юности и наклоняясь ближе к шипам. — Тут что, останки какие-то?..

И прежде, чем кто-то успел моргнуть, «степлер» ожил.

Раздался звук, от которого у меня свело зубы: гидравлическое шипение, смешанное с влажным хрустом. Металлическая «челюсть» пришла в движение не со скоростью пресса, а со скоростью змеиного броска. Охранник даже дернуться не успел.

Два ряда заостренных скоб, каждая размером с палец, с чудовищной силой вонзились ему в голову.

Нижние скобы пробили ему челюсть насквозь и правый глаз, верхняя с треском прошила череп повыше виска. Кровь брызнула на камуфляж.

Мужик заорал. Это был истошный вой боли и ужаса, вырывающийся из развороченного рта вместе с кровавой пеной. Руки его бессмысленно задергались, пытаясь нащупать опору. Тело судорожно задергалось, на штанах проступило темное пятно. В воздухе остро запахло кровью и дерьмом.

Девчонки завизжали. К их визгу добавился истеричный басистый плач кого-то из парней и звуки неудержимой рвоты.

Я бросился к устройству. Ко мне подскочил второй эсбэшник и один из уборщиков, смуглый парень с черной щетиной и мохнатыми бровями.

— Что делать? — крикнул он мне.

Как будто что-то еще можно было сделать. Теперь, вблизи, я видел, что любые усилия бессмысленны: у парня нет никакой регенерации. А значит, даже если мы его вытащим, он истечет кровью быстрей, чем я успею ему уколоть совершенно бесполезную в его ситуации сыворотку.

Я бросил быстрый взгляд на Амару, встретился с ним глазами.

Тот опустил правую руку, сделал едва заметное движение — и раненый эсбэшник затих, безвольно повиснув в челюстях степлера.

И в этот миг сквозь испуганные крики откуда-то из черноты коридоров до меня донеслось эхо…

— Тихо! — приказал я, и на удивление все разом умолкли, зажимая себе рты.

Звук повторился. Сначала один протяжный стон. Потом второй, третий. Они накатывали, множились, переходили в хор. Будто сама утроба этого странного рифта откликнулась на предсмертную агонию.

— Господи… — всхлипнула блондинка в чулках, прикрывая ладонью трясущиеся губы.

Когда стоны, наконец, стихли, повисла такая тишина, что звон в ушах казался оглушительным.

Все смотрели на меня. На мертвеца. И стену с кровавым следом. И на желтый пульсирующий свет под потолком.

Я медленно поднялся, вытер руку о штанину, выпачканную в чужой крови и мозговом веществе. И хмуро произнес:

— Ну что? Если желающие остаться здесь?

Желающих не нашлось.

— Тогда повторяю еще раз. Внимательно слушаем меня и делаем, что скажу. Вопросы есть?

Вопросов не было. Только всхлипы и тяжелое, сиплое дыхание перепуганных насмерть людей.

В то время как девчушка на руках у Смерти дремала с умиротворенной улыбкой. На фоне всего, что тут только что произошло, эта ее улыбка выглядела едва ли не более пугающей, чем изуродованный труп.

Амару поймал мой взгляд. Скосил глаза на ребенка и пояснил:

— Мне пришлось повлиять на ее восприятие реальности. Не очень хорошо для ментального здоровья, но правда еще хуже.

Я хмыкнул.

— Ясно. Согласен. — и, обернувшись на свою группу, обратился к смуглому парню: — Тебя как зовут?

— Ахмед, — ответил тот.

— Умеешь стрелять, Ахмед?

Тот небрежно пожал плечами.

— Все умеют.

— Хорошо, — я передал ему пистолет. — Будешь замыкающим. Если вдруг на горизонте появится что-то живое или непонятное — тут же кричишь мне. Стрелять только по необходимости. Необходимость определяешь сам, но учти — патронов в запасе немного, так что в каждую тень обойму не всаживай.

— Понял, командир, — усмехнулся Ахмет, не без удовольствия взвешивая в ладони пистолет.

А я обратился к мужику в полосатой пижаме и куртке:

— Тебя как звать?

— Дмитрий Валентинович Полозов, доктор биологических наук, — проговорил тот, расправляя плечи.

— Прекрасно. А вы?.. — спросил я у старушки.

— Елизавета Анатольевна я, — тихим, подрагивающим голосом проговорила женщина.

— Назначаю Дмитрия Валентиновича вашим спутником. Идете позади всех, перед Ахметом. Ясно? Теперь разберемся с вами… — повернулся я к компании молодых и ярких. Две девчонки. Одна сиреневая, другая бритая наполовину. И три парня. — Ты, красноголовый! Будешь старшим среди своих. Если за кем-то не уследишь или кто набедокурит — с тебя спрошу.

— Давай лучше я, — в первый раз за все это время подал голос крепкий парень с длинными рыжими волосами, хмурый и со шрамом на щеке. — Звать меня Ярослав, можно просто Ярый.

— А чой-то ты сразу⁈ — возмутился красноголовый.

— Да потому что ты чуть не обоссался, когда того мужика зажало! — зыркнул на него рыжий.

— Все, старшим будет Ярый! — прервал я дискуссию и перевел взгляд на бородача.

— Я Михаил, — поспешил сообщить тот.

— Хорошо, — кивнул я. — Нож держать в руках умеешь?

— Только кухонный, — дрогнувшим голосом отозвался тот.

— Ясно, — разочарованно проговорил я.

— А я умею! — вмешался в разговор второй уборщик. — Зовут меня Фёдор.

— Пусть будет так, — отозвался я и передал ему нож. На всякий случай. Кто знает, как оно там дальше сложится. — И держись поближе к девчонкам, — кивнул я на проституток.

— Мы Туся и Лика! — выпалила темноволосая краля в розовой курточке.

Но ее подружка, неожиданно набожная блондинка, тут же поправила:

— Я Наталья, а это Елена.

— Понял, — кивнул я. — Вперед не лезьте, и своего сопровождающего придерживайтесь. Вроде, теперь все… — я перевел взгляд на СБ-шника, только что лишившегося своего напарника.

Он нас не слушал. Стоял и смотрел в одну точку, глубоко погрузившись в свои мысли. На вид ему было около тридцати, бледный, с незапоминающимся лицом. Но тело крепкое, тренированное.

— Амару, отдай ребенка мужчине в камуфляже, — сказал я смерти по-английски. — И пойдем.

— Со мной ей безопасней, — ответил Амару.

— Тебе впереди идти и, возможно, сражаться!

— Даже так ей со мной все равно безопасней, — с каменным лицом упрямо отказался парень.

— Зато тебе неудобно!

— А тебе удобно вести с собой всю эту толпу людей?

Я выдохнул сквозь зубы, но больше спорить не стал.

— Ладно. Тогда пошли.

Я развернулся лицом в ту сторону, куда уходил коридор. Слизь противно чавкнула под подошвой.

— Идем группами, как я вас распределил. Предпочтительная дистанция примерно метра два, чтобы успеть среагировать, если что-то случится с впереди идущим. Ахмед, сзади смотришь в оба.

И весь наш табор в умеренном темпе потянулся вперед.

Свет пульсировал в такт чему-то, что я предпочитал не называть сердцебиением. Стены то раздвигались, образуя небольшие карманы, забитые все тем же хламом и слизью, то сужались так, что едва можно было пройти одному, задевая плечами что-то мокрое и неприятно теплое.

В одном таком расширении с карманом я боковым зрением уловил движение. Резко повернул голову — и увидел, как на полке с проводами шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее руку. Тонкую, иссохшую, с обломанными ногтями, но — живую. Она медленно сжималась и разжималась, словно что-то ища в пустоте.

— На объекты по сторонам не пялиться, — тихо, но жестко приказал я. — Просто идем дальше.

Сзади кто-то всхлипнул, но никто не остановился.

Хороший знак.

Для людей, впервые увидевших нечто подобное, они держались неплохо.

Коридор вдруг резко расширился, и по обе стороны от прохода я увидел металлическую решетку. Старую, потемневшую, местами тронутую ржавчиной обвитую пучками проводов в красной оплетке. И покрытую длинными острыми штырями, приподнятыми вверх градусов на сорок пять-пятьдесят.

И на этих штырях висели истлевшие и высохшие человеческие останки. Где-то — тощая рука. Где-то — насаженные на шип ребра.

Но среди всех этих фрагментов висело одно целое тело.

Я остановился. Обернулся к следующим за мной Амару и эсбэшнику и тихо велел им пока никого дальше не пропускать.

Мой приказ вызвал волну приглушенного шепота. Задние ряды заволновались, вытягивая от любопытства шеи.

А сам подошел к телу.

Можно сказать, формально оно принадлежало не человеку. Несмотря на мумифицированный вид, несложно было определить, что пропорции у туловища и черепа несколько иные: грудная клетка широкая и большая, таз узкий, ноги немного короче туловища. На шее, туго обтянутой коричневатой кожей, крепилась небольшая голова с сильно выдвинутой вперед лицевой частью.

Сквозь его руки, ноги и корпус проходили толстые металлические стержни.

И вдруг тело шевельнулось.

Облепленная высохшей кожей голова приподнялась, сморщенные веки разомкнулись и на меня уставились два маленьких красных глаза.

Я замер.

Глаза смотрели прямо на меня. Живые. В них не было ни боли, ни страха, ни даже злобы. Мышцы на горле рефлекторно содрогнулись, будто пытаясь что-то проглотить.

А потом все тело, насаженное на штыри, вдруг дернулось, а из тощей груди с проступающими под тонкой кожей ребрами вырвался сиплый, булькающий звук, похожий не столько на стон, сколько на попытку зарычать.

— С ума сойти, он живой!.. — выдохнул у меня за спиной эсбэшник.

— Что это там? Что случилось? — раздался срывающийся голос красноголового.

И в этот момент я заметил, как в глубине коридора мелькнула быстрая тень.

— Все назад, — вполголоса проговорил я. — Живо!

Эсбэшник, раскинув руки, прикрикнул на толпу и вытолкнул их от прохода подальше — как раз вовремя.

Потому что на меня откуда-то из темных закоулков потолка выпрыгнуло нечто.

Тело — длинное, сегментированное, как у многоножки, но собранное из человеческих позвонков, сваренных с металлическими штырями в один сплошной хребет. Это была и шея, и позвоночник, и одновременно хвост. Шесть ног, больше похожих на человеческие руки, ловко цеплялись когтями в мякоть стен. Грудь у существа была раскрытая, просто голая решетка металлических ребер, внутри которой находилось уродливое, щуплое человекообразное создание с маленьким сморщенным личиком и недоразвитыми верхними конечностями.

Или, вернее, половина тела, потому что ноги уходили в продолговатое металлическое брюшко механического насекомого.

А еще у этого существа или робота была своя голова. Металлическая, с пустыми глазницами, в глубине которых горел желтый свет.

Тварь скрипнула железными челюстями и бросилась на меня.

Друзья, спасибо, что читаете эту историю.

У первой книги уже 929 лайков, до 1000 осталось совсем чуть-чуть.

Если вдруг забыли поставить лайк, то можно вернуться и поддержать. Нам это правда важно 🙂

Металлическая тварь летела на меня, клацая челюстями и с молниеносной скоростью перебирая под брюхом человеческими руками вместо ног.

Но ей не повезло.

Потому что я мог быть гораздо быстрее.

Время растянулось. Все вокруг замерло и начало двигаться, как в сильно замедленной съемке. Звуки исказились, стали ужасающе протяжными, теряя всякий смысл.

Я увидел, как за моей спиной Амару плавно начал смещаться в сторону, прижимая к себе спящую девочку, высвобождая одну руку.

Вспышка была мгновенной. Две оранжевые молнии протянулись от его руки мимо меня прямо в человеческого уродца внутри робота. Щуплое человекообразное тельце в клетке частых и сильно загнутых ребер дернулось, выгнулось дугой и обмякло. Глаза-бусинки закатились, из приоткрытого рта потекла тонкая струйка темной жидкости.

Но тварь от этого не остановилась.

Наоборот, ее пасть раскрылась, и воздух наполнился высоким оглушительным звуком, мышцы на ного-руках яростно взбугрились. И существо принялось подтягивать ко мне свое сегментированное тело еще быстрей.

Смерть страшна только живым. Механизмам она по боку.

Я ушел в сторону и со всей силы ломанул ногой в сочленение между торсом и головой.

Раздался треск. Искры плавным фонтаном выплеснулись из разлома, голова свернулась на бок, но не отломилась. Тварь притормозила, попыталась ударить меня хвостом-позвоночником, но я плавно поднырнул под него и ударил еще раз, с другой стороны. Со всей взрывной силой, на какую был способен.

Голова отлетела в сторону, как пробка из-под шампанского, ударилась в решетку и покатилась по полу.

Визг умолк. Но тело все еще продолжало двигаться!

Не имея возможности больше видеть противника, она бросилась к проходу.

Туда, где за спинами Амару и эсбэшника стояли люди.

Я видел их распахнутые от ужаса глаза и приоткрытые рты, из которых никак не мог вырваться крик, который я замедлил.

На максимальной скорости я схватился двумя руками за хвост, рывком попытался развернуть многоножку, но та всеми когтями вцепилась в пол. Тогда я выпустил ее хвост и очередью разнес локтевые суставы с одной стороны. А потом завалил многоножку на бок, поближе к решетке.

Уцелевшие ного-руки все еще скребли по полу, пытаясь ползти. Хвост судорожно дергался, позвоночник рефлекторно изгибался.

Я перевел дух и оглянулся на группу. Люди жались друг к другу, бледные как смерть. Только Амару стоял спокойно, с интересом разглядывал дрыгающиеся останки.

— Твою мать… — выдохнул уборщик Фёдор, сжимая нож побелевшими пальцами.

— Оно же все еще шевелится! — выдохнула девчонка с сиреневыми волосами.

— Зато не кусает, — сказал я, снова окинув взглядом это чудо природы и техники. — Проходите мимо, с другой стороны, метров на пятнадцать вперед. И подождите там меня.

В этот момент многоножка дернулась, пытаясь вытолкнуть свое тело на середину, и со свистом ударила хвостом.

— Да что ж тебе никак неймется, — проговорил я, и, ухватившись за хвост руками, прижал тварь ногой к земле и взрывным ударом переломил ей выступающий отросток позвоночника, выполнявший функцию хвоста. — Живей, давайте!

Все потянулись вдоль стены — по одному, по двое.

Уборщик Федор попытался взять ребенка у Амару из рук, чтобы помочь, но тот смерил его таким взглядом, что тот осекся и отстал.

Темноволосая шлюшка, проходя мимо меня, прищелкнула языком и почти осязаемым взглядом скользнула по спине и по заднице.

— А ты, оказывается, машина, — протянула она, лизнув влажным языком нижнюю губу. — Интересно, это у тебя во всех сферах так?

— Что, профессия с хобби совпала? — хмыкнул я.

Девица хихикнула, натолкнулась на строгий взгляд напарницы и с недовольным вздохом прошла мимо, покачивая бедрами.

И тут старушка, Елизавета Анатольевна, вдруг пошатнулась.

— Ох… — выдохнула она тихо и стала заваливаться на бок.

Дмитрий Валентинович, доктор наук, неловко подхватил ее под локоть. Ему на помощь подоспел Ярый.

— Воды бы ей… — растерянно проговорил доктор. — У кого-нибудь есть вода?

— Ну началось, — закатил глаза бородач.

Люди зашевелились, загудели, пожимая плечами. Воды ни у кого не было.

— Похоже, бабка скоро того, — с усмешкой выдала девчонка с бритой головой. — Не для стариканов прогулочка.

— Да если бы, — пробубнил бородач. — Она нас всех переживет и все нервы вынет…

Я выразительно покосился на него. Так, чтобы он заметил.

И он заметил. И сразу умолк, отвернувшись в сторону.

— У меня только пиво, — виновато сказал красноволосый, и, толкнув подружку локтем в бок, вытащил из-за пазухи помятую банку. — Но оно теплое уже…

— Да вы с ума сошли, не надо пиво, — поморщился доктор.

— Все хорошо, — тяжело дыша, принялась успокаивать всех остальных старушка. — Я сейчас… Постою немного, и пойду. Это я просто разволновалась немного…

Пока Елизавета Анатольевна виновато обещала, что скоро с ней все будет прекрасно, до меня вдруг отчетливо дошла простая и страшная мысль: мне нечем их всех поить. И кормить. Вообще.

Одна банка пива на всю толпу — это каждому по глотку сделать.

А больше ничего и нет.

У них и сумок ни у кого с собой не было, кроме ночных бабочек и старушки. И то их с трудом можно было назвать сумками — так, помаду и очки положить.

Даже если разлом найдется быстро, мы не сможем сразу выйти наружу. Обычно все игровые разломы возвращали меня в ту же точку, где я заходил в рифт. А это значит, что мы шагнем прямо в разыгравшуюся бурю.

По-любому нужно будет выждать несколько дней. А у нас нет никаких запасов.

И вокруг только какая-то мерзкая мякоть, слизь и металлические твари, которые не дохнут.

Это тебе не тюремный рифт, здесь на охоту за дурами не сходишь. И что мне делать с ними со всеми?..

Я перевел взгляд на Амару. Он только что, грубовато приложив уборщика Федора плечом, отошел чуть поодаль и смотрел на мумию, насаженную на штыри. Та все еще шевелилась. Смотрела на нас красными глазами. Дергалась.

— Амару, — позвал я тихо, по-английски.

Он обернулся. В глазах — вопрос.

— Не трогай его, — кивнул я на мумию.

— Он страдает, — спокойно ответил Смерть.

— Но, если помрет, еще неизвестно, какая будет реакция. Может, сбежится вся стая таких уродцев. Нам сейчас толпа тварей ни к чему.

Амару помолчал. Потом едва заметно кивнул и отвернулся.

Я подождал еще минуту, пока старушка придет в себя. Доктор и Ахмед помогли ей подняться. Теперь она шла, опираясь на руку доктора, мелко перебирая ногами и тяжело дыша.

— Дальше пойдем медленнее, — сообщил я всем. — Смотрим в оба. Если кто заметит движение — сразу сигнал.

Мы двинулись дальше по коридору с решеткой. Свет пульсировал все так же мерзко, в такт чему-то живому и больному. Штыри по бокам тянулись бесконечной чередой, и на многих все еще висели останки. Голые, истлевшие, превратившиеся в скелеты.

А метров через двадцать я увидел еще одно целое тело того же вида: широкогрудый, с вытянутой мордой. Но этот был свежим. Совсем. Кожа еще не успела высохнуть, местами кровоточила, из ран сочилась сукровица. Глаза были закрыты, грудь слабо вздымалась на вдохе.

Старушка охнула. Наталья-блондинка, покачиваясь на своих платформах, наскоро перекрестилась, шевеля губами.

Ее подружка скорчила недовольную гримасу.

— Интересно, а ты когда клиенту сосешь, тоже крестишься?

— Вообще-то здесь приличные люди есть, — проворчал бородач. — Хватит уже этого вашего… профессионального юмора!

— Тихо! — жестко прикрикнул я на всех, отмечая про себя, что микроклимат в группе начинает портиться.

Поначалу у всех в голове пульсировала только одна мысль — выжить. А выживать удобней в группе. Поэтому на первом этапе все испытывали друг к другу если не симпатию, то какое-то расположение, как к еще одному чудом выжившему представителю своего вида. И каким уж он был, не имело никакого значения.

Но долго такое состояние обычно не держится. Оно сменяется раздражением и нервозностью. Если человеческое сердце весит всего около трехсот грамм, то говна в кишечнике обычно порядка полкило. И это не образное выражение, а среднестатистические данные, которые доказывают, что в человеке по определению больше говна, чем сердечности.

Поэтому время от времени надо их взбадривать, чтоб не забывались.

Неожиданно коридор сделал крутой разворот, и мы оказались в полукруглом тупике, пропахшем какой-то тухлятиной и сортиром. Потолок здесь спускался совсем низко, я бы мог легко дотянуться до него рукой. Вдоль мягких, складчатых стен не торчали никакие провода или устройства. Зато по центру стоял большой операционный стол. Массивный, металлический, с ремнями и фиксаторами на все конечности. Рядом — столик на колесиках, заставленный склянками, пробирками, колюще-режущими инструментами, микросхемами. Часть из них была в крови.

Ни одной живой или полумертвой души вокруг не было видно, но при этом явственно слышались какие-то всхлипы, чавканье и приглушенное мычание.

— Всем назад, метров на тридцать, — приказал я. — Амару! Ты со мной.

Парень кивнул. Повернулся, чтобы передать кому-нибудь девочку. Проигнорировал протянутые руки уборщика Федора и передал ребенка Ярому.

— Хватит вам уже подкашливать и постанывать! — прикрикнул вдруг на Федора бородач. — Если больны — отойдите от остальных куда-нибудь подальше, и там подкашливайте!

— Да я не болен, я просто криком глотку сорвал, — с виноватым видом пробормотал Федор.

— Слышь, ты, дядя, — обернулся на вечно недовольного Михаила Ярый. — У меня, конечно, руки заняты, но я и ногой в челюсть зарядить могу.

— Мать вашу, мне конфликты ваши разруливать или жопу прикрывать, чтобы живыми остались? — со злом выпалил я.

Мои подопечные разом усовестились, умолкли.

И мы вдвоем с Амару двинулись осматривать странную операционную.

Я быстро определил, откуда идет звук.

В складках стен имелись два прохода, которые сразу было трудно заметить. Приглушенные звуки и возня доносились из глубины одного из них.

Мы с Амару переглянулись, кивнули и бесшумно протиснулись внутрь.

И оказались в огромном помещении, большую часть которого занимал… загон.

Он был от пола до потолка огорожен металлической решеткой, за которой ворочалась куча живых тел. Много, не меньше сотни. Широкогрудые низкорослые человечки, мужчины и женщины, совершенно голые, лежали, сидели, стояли, дрочили, ползали друг по другу в собственных нечистотах и здесь же по-собачьи сношались, прямо среди грязи и любопытных детенышей.

Некоторые при виде нас проявили любопытство и подползли поближе к решетке.

Но большинству было все равно. Они занимались своими делами, время от времени выхватывая из того месива, что наполняло их загон, куски чего-то съестного и с наслаждением чавкали.

Меня едва не стошнило. И от зрелища, и от жуткого запаха, который стоял здесь. Я перевел взгляд на своего юного напарника.

Лицо Амару даже не дрогнуло. Он только чуть прикрыл нос тыльной стороной ладони и огляделся.

— Ничего полезного или опасного я здесь не вижу.

Я кивнул, не в силах оторвать взгляда от происходящего в загоне.

Я видел цивилизацию, где люди хотели стать подобными богам. Они построили пирамиды, придумали выращивать глаза Минервы внутри своих рабов и жаждали силы и вечной молодости. Потом деградировали до уровня тоталитарной секты, но эту логику я хотя бы мог понять.

Я видел еще один странный мир, где люди превратили себя в настоящих мутантов. Эти усиливали себя различными присадками и препаратами. Сначала они тоже хотели силы и власти. Потом — просто выжить.

Но что происходило в этом лабиринте, я не мог понять в принципе. Люди деградировали до уровня гуппи? Чтобы жрать, рожать, срать и трахаться? И создали касту роботов, которые их охраняют и обслуживают? Но тогда что означали те бедняги на решетке? Или, может быть, это тоже чьи-то рабы, которых используют хозяева? Но для чего? Чтобы развешивать их на штырях коридора?

— Давай второй проход осмотрим, — предложил я.

Амару кивнул.

Мы вернулись в операционную и протиснулись во второе ответвление.

Здесь было тихо и сухо. А в стене потемневшим металлом поблескивали гладкие створки дверей, рядом с которыми располагался вертикальный саркофаг, от которого к дверям тянулись связки трубок и проводов.

Я попытался нажать на двери, но они не открылись.

— Помоги мне, — попросил я Амару, и мы уже вдвоем постарались разомкнуть створки, как у лифта.

Бесполезно.

Парень повернулся к саркофагу.

— Может быть, дело в нем?..

Он осторожно тронул крышку, и она неожиданно распахнулась, как будто нажал на невидимую кнопку, и сработала какая-то пружина. А изнутри на пол вывалилась коричневая мумия.

Амару вздрогнул от неожиданности. А я, вооружившись маленьким фонариком, осторожно заглянул внутрь.

Там снова были какие-то зазубрины, зажимы и штыри.

И датчики, подмигивающие красными огоньками.

— Что это вообще за хрень? — проговорил я.

— Осторожней, — сказал Амару. — Здесь некоторые механизмы приходят в движение…

И в этот миг устройство внутри зашевелилось и загудело. Штыри высунулись из глубины, воткнувшись мне в руку с фонарем, зажимы заклацали, пара датчиков на мгновение мигнули зеленым, двери зашипели, а крышка саркофага вдруг дернулась, как на пружинах.

В этот миг я сдернул руку с шипа, и все снова стихло. Было только слышно, как моя кровь капает на пол.

— … от близости к ним живого тела, — закончил свою фразу Амару.

— Вот уж точно, — выдохнул я.

И, оторопело уставившись на дверь, тихо выругался, не желая верить собственным выводам.

— Думаю, ты все правильно понял, — отозвался Амару. — Чтобы открылась дверь, нужно поместить туда жертву.

— А может, хватит одной моей руки?.. У меня хорошая регенерация, могу себе позволить, — со слабой надеждой в голосе проговорил я.

— Здесь тридцать датчиков, — сказал Амару, обводя взглядом содержимое саркофага. — А когда ты нанизал свою руку, зеленым загорелись только два.

Он наклонился к мумии, и мы на пару насчитали в ней пятнадцать глубоких сквозных ран, не считая множественных следов от не настолько глубоких уколов.

Пятнадцать ран. Тридцать датчиков. Получается, по два на каждый большой штырь.

— Все равно давай попробуем, — предложил я. — Я подставлю руку под два штыря сразу, а ты попробуешь открыть двери.

— А если саркофаг просто захлопнется и отрубит тебе руку? — предположил Амару, осматривая край крышки.

— Не успеет. Я быстрее.

Помолчав несколько секунд, парень, наконец, кивнул.

— Ладно.

Я сосредоточился, примерился и…

Насадил руку сразу на два штыря.

Механизм саркофага опять загудел, четыре датчика вспыхнули зеленым, в крышку пришлось упереться ботинком, и металлический край начал медленно прорезать подошву, пока Амару пытался что-нибудь сделать с шипящей дверью.

Бесполезно.

Я сдернул руку со штырей.

Тяжело дыша, мы оба смотрели на саркофаг. И понимали: раз эти двери так запечатаны, значит, наверняка это то самое место, которое мы искали. Спуск на Первый круг.

Вот только как нам туда войти?..

А потом вдруг раздался грохот, пронзительный вой и женские крики, за которыми тут же последовал выстрел.

Мы бросились в операционную, и едва не врезались в людей, бегущих нам навстречу.

А из центрального коридора, неспешно перебирая ногоруками, ползли две многоножки. И в пасти первой трепыхалась девчонка с выбритой наполовину головой, из числа пирсингованной молодежи.

Её ноги дергались в воздухе. Глаза вылезли из орбит. Она пыталась кричать, но из раздавленной груди вырывался только хрип.

Ахмед, бледный как мел, снова нажал на спусковой крючок.

Грохот. Пуля вошла твари точно в башку. Из разлома брызнули искры, но челюсти разжались только через секунду.

Тело девушки упало на пол.

Тварь сердито взвизгнула и, ломая еще живую девчонку своим весом, двинулась вперед…

Я видел, как красноволосый растопырил руки в нелепой попытке прикрыть своей тощей грудью Ярого с ребенком. Как светловолосая девица, спотыкаясь в своих сапожищах на платформе, поддерживает Елизавету Анатольевну под левый локоть, помогая доктору.

И как брода вытолкнул вперед себя девчонку с сиреневыми волосами.

Вот же ублюдок!..

— Все — туда! Живо! — заорал я, махнув рукой в сторону прохода, из которого мы с Амару только что выбежали. — Кто с оружием — перекрыть выход!

Люди бросились в узкий проход, толкая друг друга.

А я рванул вперед, срывая с шеи автомат.

И вместе со мной, с ножом наперевес, ломанулся уборщик Фёдор, сверкая выпученными глазами с расширенными зрачками.

Идиот!

— Назад!!! — крикнул я.

Но поздно.

Хвост первой твари хлестнул воздух, и Фёдора сбило с ног, как кеглю. Раздался противный костный хруст, и он рухнул, выронив нож.

Тварь даже не смотрела на него. Один рывок — и ее челюсти сомкнулись у него на голове.

Фонтан крови ударил в потолок, забрызгал стены, залил пол.

Тварь выплюнула то, что осталось от черепа, и ее сегментированное тело метнулось ко мне.

От ярости у меня аж дыхание перехватило.

Я потерял двоих на ровном месте!

Метнувшись на скорости к операционному столу, схватил с него тяжелую металлическую хрень, похожую на лом. И развернулся к тварям.

Для меня они были медленными. Односложными. Удар — перелом, удар — отлетевшая конечность. Пока хвост успевал опуститься сверху вниз, я успевал сломать пару рук и отойти в сторону.

Но для обычного человека они — смерть с молниеносными конечностями.

Треск позвонков и вой заполнил пространство вокруг.

Я ломал их и крушил, в меня летели искры и брызгало масло.

До тех пор, пока вместо тварей не осталась куча бессмысленно дергающихся фрагментов.

Отпустив время, я остановился, тяжело дыша.

В операционную, оттолкнув плечом Ахмеда, влетела девчонка с сиреневыми волосами. Не обращая внимание на дергающиеся куски полуроботов, она бросилась к подруге.

— Дура… — шептала она, тряся труп. — Дура ты, дура… Зачем? Ну скажи мне, зачем⁈

Красноволосого парня снова вывернуло.

Ахмед медленно вышел из прохода и, уронив руки, уставился на тела остекленевшими глазами. Пистолет болтался в ослабевших пальцах.

Итак, что мы имеем.

В итоге у меня уже погибли трое.

Остались две проститутки, старушка, доктор, трое парней из молодежной компании и сиреневая девочка, один эсбэшник, один уборщик Ахмед. И маленькая девочка.

Я повернулся к Ахмеду.

— Почему девчонка оказалась позади тебя? Разве я не сказал, что ты — замыкающий? — спросил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать и не проломить ему голову от злости. — Так какого хрена⁈

Ахмед дернул кадыком.

— Она сказала… ну, ей нужно того… — выдохнул он. — Ну, того. И чтобы я отвернулся. Вот я и отвернулся… Прости, командир. Виноват.

— Что ее, недержание, что ли, накрыло? Пять минут потерпеть не могла? — выругался я.

И тут из-за спин молодежной компании раздался тихий голос. Мелкорослый тощий парень с копной кудрявых волос, который до сих пор молчал и вообще был удивительно незаметным, вышел ко мне и проговорил:

— Да не в туалет она хотела… — проговорил он, глядя в пол. — Ей просто дозу надо было. Вот она и… отошла. Ахмед не виноват.

Я медленно выдохнул.

— Супер, — проговорил я, обводя взглядом всю группу. — У кого еще химоза с собой?

— Ни у кого, она у одна такая, честно, — отозвался паренек.

В этот момент красноволосый, подтерев ладонью рот, вывернул карманы куртки, и на пол посыпались пестрые фантики с аккуратно завернутым в них содержимым и несколько ампул.

Все обернулись на него. Красный стоял весь бледный, с трясущимися губами.

— Это я виноват, — пробормотал он, шмыгнув носом. — Я ей дал! Думал, она так успокоится…

Я тихо выругался себе под нос. Вот и успокоилась, блин.

— Потому что не надо было брать их с собой! — с яростью выкрикнул бородач. — Нормальный человек погиб из-за этих уличных отбросов!

— Естественный отбор в чистом виде, — вздохнул доктор.

— Она не отброс! — взвизгнула девчонка с сиреневыми волосами, все еще сжимая в руках мертвое тело. — Она моя подруга!

— Хватит! — прикрикнул я разом на всех. — Ваш якобы нормальный человек тоже еще тот молодец. Полез с ножом на робота. Тоже, что ли, хапанул чего-то для храбрости?

Старушка отпустила руку доктора. Подошла к сиреневой девочке, обняла ее. Та неловко обхватила Елизавету Анатольевну руками и разрыдалась, размазывая густую косметику по ее чистому платью.

— Тише, — прошептала старушка, поглаживая девушку по волосам. — Тише, детка…

И тут из прохода, где все только что прятались, донесся нежный голос темноволосой красотки:

— Извините, что вмешиваюсь… Мы что, должны кого-то засунуть в эту штуку?..

Вот ведь догадливая девица.

Все немного затихли, обернувшись на нее.

А потом — перевели вопросительные взгляды на меня.

Я кивнул.

— К сожалению, так и есть. Нам нужно войти в те двери — поверьте моему опыту, это действительно так. А чтобы войти в двери, нам нужно кого-то поместить в саркофаг, — я подошел к телу Фёдора. Точнее, к тому, что от него осталось. И, кивнув на него, добавил. — Например, его.

Я хотел взвалить тело на плечо, но тут мне на помощь поспешил Ахмед, и мы вдвоем, подхватив тело, потащили его к дверям.

Поместить безвольно мертвеца в вертикальный саркофаг оказалось не такой простой задачей. Но наконец я справился, прижал его крышкой.

Ничего.

— Подержите тут кто-нибудь, — обратился я к мужчинам. — Только сами больше ничего не трогайте.

И, доверив саркофаг эсбэшнику, подошел к дверям.

Тишина.

Не работает.

Первый круг не хотел принимать мертвую жертву.

Молчание в комнате стало напряженным и густым.

— Да посадите туда вторую крашеную дуру, и дело с концом! — выкрикнул бородач, пока я пытался в очередной раз поправить покойника в саркофаге и по-другому прижать его крышкой.

— Рот закрой, тебя не спрашивали! — зыркнул на него злобным взглядом Ярый.

Я медленно перевел взгляд на бородатого.

Ну, держись, Михаил. Теперь ты меня достал окончательно. Попробуй теперь меня убедить, что ты не заслуживаешь того, чтобы сдохнуть!

И вместо того, чтобы сказать ему, какое он говно, и что я видел, как он толкал навстречу тварям эту самую девочку, которую он теперь предлагал поместить в саркофаг, вдруг цинично спросил, прищурившись.

— Крашеную дуру, говоришь? Ну, она хотя бы идет сама. Может, лучше бабку?

Елизавета Анатольевна охнула, схватившись за сердце. Сиреневая ее поддержала. Доктор поднял на меня испуганные глаза.

— Ну, если рационально рассуждать… — протянул бородатый. — Может, и так. Старуха все равно живая не дойдет до конца пути.

— Ты совсем рехнулся⁈ — выкрикнула сиреневая. И я не понял, было это адресовано бородатому или мне. Проститутки, дрожа обнялись, как родные сестры.

— Хотя, вообще… — я демонстративно повернулся к Амару, держащему на руках свою живую ношу в пижаме. — С этой нам вообще будет не сладить, когда она проснется. Да и руки оттягивает…

Амару вопросительно поднял бровь.

— Да ты что, командир!.. — взорвался Ахмед. — Ребенок же!

— Никто не тронет гражданских, — просипел эсбэшник, сжимая в руках оружие.

— Может быть, просто это не та дверь, в которую нам нужно войти?.. — со слабой надеждой в голосе проговорил доктор. Может, нам надо вернуться и пойти по коридору в другую сторону?

— Ну конечно же, раз доктор сказал, надо срочно вернуться! — разозлился Михаил. — Ему, видишь ли, дурно, он хочет найти другое решение! А все остальные вокруг — идиоты! Ребенок видишь ли! А когда она орать начнет в истерике, ты ее успокаивать будешь⁈ — истеричным голосом возмущенно воскликнул бородатый. — Послушайте, вам же сказано — нам все равно кого-то туда засовывать! Или, может, ты хочешь туда залезть⁈ А? Доктор? Или вы все? Стоите тут, смотрите на меня осуждающе. Смотреть и молчать легко, а вот решение принимать — трудно! Все хотят остаться чистенькими за чужой счет!

— Как будто это решение будешь принимать ты! — выкрикнула блондинка.

— Нет, дорогая, это решение будет принимать он! — прокричал ей в лицо бородач, тыкая пальцем в меня и дрожа от адреналина. — Он! Понятно? И ему виднее, кто может быть полезным группе, а кто — обуза!..

Я только головой покачал.

Вообще у меня была мысль каким-то образом разломать решетку загона и попробовать вытащить жертву оттуда. Противно, конечно, но что поделать. Судя по всему, их для того там и разводят, чтобы пускать на всякие надобности, как частные фермеры разводят кур.

Но теперь у меня имелась идея получше.

— Ну, раз уж мне виднее… — усмехнулся я. — Как говорится, спасибо за оказанное доверие.

И в следующее мгновение я на скорости схватил бородатого ублюдка за шею. Подтолкнул к саркофагу, распахнул дверцу ногой, так что тело Федора вывалилось изнутри. А потом засунул туда Михаила.

Механизмы внутри саркофага пришли в движение. Штыри высунулись из глубины, прошивая грудь, живот, ноги, датчики вспыхнули зеленым.

Бородач истошно заорал, но я тут же захлопнул дверцу, и его голос стал едва слышен.

Зато откуда-то из глубин Чистилища донеслись стоны и вздохи — видимо, повешенные на штырях страдальцы каким-то образом были связаны со всеми остальными механизмами и чуяли чужую смерть. Внутри саркофага гудело, двери зашипели…

Я обернулся на притихшую группу.

Старушка закрыла лицо руками.

— Извините за эту сцену, — проговорил я. — Мне просто нужно было убедиться.

Ярый удовлетворенно кивнул головой.

— Норм, мужик. Все путем.

Эсбэшник расслабился, а Ахмед, прищелкнув языком, громко провозгласил:

— Собаке собачий смерть.

— Аминь, — одними губами прошептала Наталья.

И в этот момент двери со скрежетом отворились.

Я первым переступил порог.

Голосовой помощник тут же сообщил:

Лекса вжимала педаль газа в пол, на скорости объезжая брошенные машины, рухнувшие рекламные мониторы и кучи битого стекла.

Тень с каменным лицом сидел на пассажирском сидении, вжавшись спиной в кресло и придерживаясь за поручень над дверью. Время от времени глаза его расширялись, пальцы крепче сжимались, но застывшее выражение лица никак не менялось.

— Твою мать! — яростно выкрикнула Лекса, с визгом притормаживая при виде очередного затора. — Что там у них вообще происходит⁈ Почему до сих пор не расчистили въезды и выезды из города? Я думала, тут за час все вылижут до блеска!

— Так они, может, и вылизали, — проговорил Тень, глядя немигающим взглядом вперед, как будто все еще продолжал мчаться на скорости, маневрируя между преградами. — Только не для всех.

Где-то вдалеке послышался стрекот длинной автоматной очереди.

— Что значит «не для всех»? — злобно сверкнула глазами Лекса. — А я кто, по-твоему? А мои специалисты? У «ГеймМастера», между прочим, здесь три игровые студии, штат набит под завязку, и каждый чел стоит десятерых! И я хочу, чтобы их всех отсюда вывезли. С женами, собаками, детьми, любимыми хомяками — всех, до одного! А я даже в город попасть не могу! — она нервно ударила дважды по клаксону, будто от ее сигнала плотная очередь из автомобилей, без движения протянувшаяся вперед на много десятков метров вперед, могла куда-то деться или хотя бы сдвинуться. — Еще и Монгол на сообщение не ответил. Даже не прочитал. Вот где он?..

Тут позади её машины остановилась еще одна, и Лекса, выругавшись сквозь зубы, высунулась в открытое окно чуть ли не до пояса.

— Эй, ты куда меня под самую жопу подпер! Сдавай назад, я выезжаю!

Но автомобиль упорно не двигался.

— Придурок, блин! — психанула Лекса и выскочила из машины. — Слышь ты, жертва навигатора: из города — это в другую сторону!

Водительская дверь распахнулась.

— Слышь ты, курица! — рявкнул ей в ответ высокий крепкий мужчина в длинной брендовой дубленке. — Я и без тебя знаю, где выезд! Только там не выехать, все перекрыто! Потому что эвакуация производится исключительно от военных блокпостов по закрытым магистралям, и это — дорога к одному из них!

— Да какие в черту закрытые магистрали, я только что приехала по третьей ВКД, и ничего там не было перекрыто!

— Вот чудеса! А я вот тоже только что оттуда, и поперек дороги там автоматчики и В-бэтээры! И меня только что не пропустили!!! — сорвался мужчина на крик.

Лекса даже притихла. Но не от его вопля, а от только что полученной информации.

— Да ладно. Не могли же они перекрыть…

— Поэтому рот закрой и в тачку свою свали, пока я тебе не помог это сделать!.. — перебил ее мужчину.

Лекса подняла на него недобрый взгляд. Сделала легкое движение рукой, и ее нервного собеседника вдруг с силой швырнуло назад, об машину. Он охнул, неловко ударившись головой, покачнулся, взмахнул руками, пытаясь удержаться на ногах.

— Надо же. Получилось, — проговорила Лекса. И, шагнув к мужчине поближе, ловко выхватила из-под куртки пистолет и неприметно ткнула ему ствол под ребра. — За сведения — спасибо, — сказала она, глядя в упор на мужика. — Только хамить не надо. А то в следующий раз какая-нибудь курица может тебе и башку прострелить.

— Александра Генриховна! — предупреждающим тоном окликнул Лексу Тень, высунувшись из приоткрытой двери.

— Иду! — крикнула ему Лекса, пряча пистолет. И как ни в чем не бывало хлопнула обомлевшего мужчину по плечу. — Машинку-то отодвинь? Или я это сделаю сама, но тебе не понравится.

Лекса вернулась за руль, размашисто хлопнула дверью.

Мужчина, покосившись на чокнутую девицу из машины впереди, зачерпнул с обочины снега, растер по лицу и, тоже усевшись на место, отодвинул свой автомобиль немного назад.

Лекса газанула, вывернулась и поехала прочь от затора.

— Что за фигня тут происходит? — бормотала она себе под нос, нахмурившись. — Когда это для того, чтобы уехать из города, надо было ехать в город? Прямо какая-то Алиса в стране чудес, блин. Только кота с улыбающейся рожей не хватает… И ведь не свяжешься ни с кем. Ничего не работает, кроме чата интерфейса…

— И все равно не стоит размахивать пистолетом посреди улицы, — спокойно заметил Тень.

— Слушай, иди ты в жопу! — раздраженно ругнулась Лекса. — Лучше предложил бы что-то толковое.

— А я и предложил, только ты не услышала, — ответил ей Тень. — Нечего было ехать в Москву. Лучше бы…

— Оййй, если умного сказать нечего, лучше тогда помолчи! — сердито фыркнула Лекса. И, помолчав добавила: — А моих игроделов кто отсюда вывезет? Пушкин? Александр Сергеич… Земля ему пухом… А мой приют? А отцовский дом инвалидов в ТЦ с полным игровым погружением за счет компании? Думаешь, о нем вообще кто-нибудь вспомнит? — с тихой яростью проговорила она, со скрипом стиснув руль покрепче. — Они же все — человеческий мусор по местным меркам!

— Честно говоря, я тоже никогда не понимал, почему твой отец их содержит, — проговорил Тень. — Существовать за чужой счет, из жалости, и тратить свое реальное время на иллюзию жизни…

Лекса злобно сверкнула на него глазами.

— Ты просто не знаешь, какие формы может принимать посттравматический синдром. Люди годами и по сто раз в день переживают старые травмы. Думаешь, все способны поставить протез и бежать себе по жизни дальше? Некоторые находятся в полном погружении годами, чтобы сломать зависшие заводские настройки в своем мозгу.

Тень хмыкнул. Шевельнул пальцами на своей стальной руке.

— Ну да. Где мне понять.

— Не меряй всех по себе, — строго взглянула на него Лекса. — Ты сильный. Но не все как ты. У людей есть такое право — быть слабыми, понимаешь? Быть больными. Быть сломленными. Потому что, блин, они живые. И если полное погружение избавляет их хотя бы на время от боли, страхов, страданий — что в этом плохого? И в любом случае. Это наследство отца. Я их не брошу. А еще на мне китайские студенты, которые приехали на стажировку в студию «Молодой прорыв» и Керем Айдын, которого я заманила в Москву отрисовать концепт для «Горячих девственниц». Мне нужно проверить, чтобы их тоже вывезли…

И вдруг она ударила по тормозам.

Машина дернулась, шины заскрежетали.

Тень схватился за поручень над дверью, на мгновение прикрыв глаза.

— Похоже, я не умру своей смертью, — пробормотал он.

Лекса, не обращая внимания на его высказывание, тем временем уставилась в боковое окно.

— Слушай, там на внедорожнике… эмблема Волкова вроде?

И, не дожидаясь ответа, сорвалась из машины прямиком к припаркованному на повороте во двор внедорожнику.

— Парни, вы из дружины Волкова?

Водитель внедорожника, коренастый мужчина с нашивкой волчьей головы на рукаве, выдохнул сигаретный дым в опущенное окошко и оглядел Лексу с головы до ног. Взгляд у него был усталый, но цепкий.

— Тебе что надо? — небрежно, но без грубости или угрозы в голосе спросил водитель.

— Связь, — выпалила Лекса. — у тебя есть какая-нибудь рация или что-то в этом духе? Я видела у военных, они пользуются!

Она вытащила из кармана кучу кaрточек и прочего барахла, которое сейчас не имело никакого значения, и прижала к его стеклу прежде, чем водитель успел что-то спросить.

— Вот! Если у тебя есть хоть какая-то работающая херня с базой данных, можешь пробить что хочешь — тут права, ключ от въездных ворот в именной особняк, банковские карты на имя Александры Штальман. Потому что Александра Штальман — это я. Но мне никак не доказать это блокпостам на дороге, чтобы въехать в город! А мне очень надо. Можешь помочь?

Водитель озадаченно посмотрел на Лексу. На этот раз — с совершенно другим выражением лица.

— Ну вообще их понять можно, сейчас же без распознавания сетчатки все подряд стали белой костью, в кого не плюнь. Но обычно это делают чтобы бежать из Москвы, а не въехать в нее.

— Да сейчас вообще, говорят, что въехать, что выехать — жопа. Вся окраина как двусторонний заслон.

— И это тоже верно, — проговорил водитель, медленно кивнув головой. — У себя в машине подожди. Если что, я к тебе подойду.

Лекса кивнула.

— Ладно, поняла.

Она отошла в сторону, прикурила.

Всего две сигареты осталось.

Когда закончатся, где теперь взять новые?..

Вскоре волковец вышел из машины и спешно направился к ней.

— Александра Генриховна, Владимир Спартакович сказал вам подождать здесь! Он пришлет вертолет.

Сигарета замерла на мгновение у Лексы в руках, пока она вспоминала, о котором из Волковых идет речь.

— А, поняла! Спасибо огромное за помощь.

— Не за что, — кивнул он. И, усмехнувшись, добавил: — Но, если на самом деле ты — не она, лучше беги.

Лекса усмехнулась.

— Нет, хорошо это или плохо, но я — та самая.

Вертолет действительно вскоре прилетел.

А когда Лекса вместе с Тенью поднялись на борт, она первым делом потребовала доставить ее в штаб-квартиру Волкова.

— У нас точно такие же указания, — крикнул ей пилот.

Вертолет поднялся ввысь, и только теперь перед Лексой по-настоящему открылась вся картина случившегося.

Она увидела багряный рифт, увидела зеленое мерцающее пятно расползающейся вокруг него пустоши. Блокпосты, перегруженные улицы и много людей на дорогах.

Но все они оставались на месте. Никаких организованных эвакуационных потоков не было видно. Зато точек подавления насчитала минимум пять. Лекса видела, как люди в форме стреляют в гражданских, но вот нарвались они или стали юрками, с такого расстояния было не определить.

Настоящее движение сейчас происходило в зонах аэродромов, на железнодорожных грузовых платформах и на юго-западе, где через заслон из города в два потока тянулись фуры с прицепами.

Лекса наблюдала за происходящим, нахмурившись.

Что-то явно было не так. Почему повсюду заслоны, для чего эта искусственно созданная давка в центре?

В штаб-квартире кипела работа. Люди в форме повсюду сновали туда-сюда, обмениваясь короткими рублеными фразами. Лексу с Тенью сопроводили в маленькую душную комнату с кожаным диваном, столиком и кулером в углу, и попросили немного подождать.

Но на самом деле ждать пришлось довольно долго. За это время Лекса успела получить короткое успокоительное сообщение от Монгола, что он не в Москве, рассмотреть все изъяны четырех стен и в полной мере оценить вид из окна.

Владимир Волков появился только минут через сорок, весь взмыленный, нервный, в свежей неглаженой рубашке и костюмных брюках. Это был невысокий мужчина лет сорока пяти, слегка склонный к полноте, с волевым лицом и заметной сединой в жесткой густой шевелюре.

— Здравствуйте, Александра! — бесконечно усталым, но бодрящимся голосом поздоровался он. — Какими судьбами вас занесло в этот ад? Все стремятся отсюда, а вы вдруг — сюда.

Лекса покосилась на Тень.

— Выйди пожалуйста на пять минут в коридор.

Тот кивнул и оставил девушку наедине с Волковым.

— Владимир Спартакович, что происходит в городе? — понизив голос, спросила Лекса, уставившись на него пристальным взглядом.

Волков кашлянул. Вздохнул.

— Вы не хотите кофе?

— Запросто. С сигаретой. Здесь ведь можно курить?

Волков снова тяжело вздохнул.

— Теперь все везде можно.

Он приоткрыл дверь и громко крикнул в коридор:

— Петр Иваныч, принеси два кофе в пятьсот третью! Булок каких-нибудь и пепельницу! — и, повернувшись к Лексе, добавил. — Я сегодня еще не завтракал. Думаю, вы тоже. Присаживайтесь. Давайте поговорим…

— Мы достаточно пролетели над Москвой, и насколько я могу судить, никакой эвакуации до сих пор не происходит, — вернулась к главной теме разговора Лекса, плюхнувшись на диван рядом с Волковым.

— А она и не планируется, — подняв на Лексу воспаленные глаза, так же вполголоса ответил Владимир Спартакович. — Аналитики прогнозируют вторую волну, примерно через сутки. Обещают, что накроет добрую половину Москвы, если не больше. Связь кое-какая появилась, но работает, простите, проще с Марсом пообщаться, чем с представительствами в других городах. И нам просто не на чем вывозить людей. Слишком мало транспорта.

— Да не надо никакого транспорта, хоть бы дороги открыли!

— Чтобы вместе с беженцами юрки поперли? Знаете, сколько их сейчас на территории Москвы по предварительным оценкам? Порядка двадцати процентов населения. Через двадцать четыре часа их число может удвоиться. На ранних стадиях процесс трансформации определить практически невозможно, только лабораторным методом, чем сейчас и занят хорошо знакомый вам господин Данилевский. Вы представляете себе, сколько нужно техники и людей, чтобы всех беженцев проверить? Таких ресурсов в данный момент у нас просто нет. Дороги сейчас постепенно берутся под контроль и открываются, но не для живого груза. Не мне вам рассказывать, что в Москве долгое время было сосредоточено все: финансы, наука, медицина, музейные раритеты и корпоративные ценности. Именно это сейчас и вывозится в первую очередь. Ну и, разумеется, наиболее ценные кадры. Что касается горожан в целом, было принято решение сначала собрать их в центре, чтобы устранить помехи для грузовых маршрутов. А после сместить с опасной зоны в сторону, поддерживая порядок имеющимися в городе войсками. И уже после второй волны организовать военизированные контрольные пункты с выездными лабораториями и открыть отток из города.

— Ясно. Все как обычно, — злым полушепотом проговорила Лекса. — Первым классом летит барахло.

— Ну, — развел руками Волков. — Как это ни прискорбно признавать, люди умирали и рождались во все века. А Сикстинская Мадонна — одна.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел пожилой мужчина в черном костюме с полным подносом в руках. Запахло вкусным кофе и теплой выпечкой.

— Приятного аппетита, — проговорил он, поставил поднос на стол и удалился.

Лекса потянулась за сигаретой.

Предпоследняя.

— Интересно, согласился бы сам Рафаэль с такой постановкой вопроса. Он ведь писал ее для людей.

— Он писал ее за деньги. Стало быть, ничто рациональное и земное ему было не чуждо. У всего есть своя цена. У услуги, у картины. Жизни людей также неравноценны. Жизнь великого хирурга это не то же самое, что жизнь официантки в ресторане за углом. Мы все это понимаем, но стесняемся сказать вслух.

— М-мм, — промычала Лекса. — Ну это смотря кто оценивает. Если вы — получится один результат. А если дети той самой официантки, то, боюсь, совсем другой. Но не суть. Раз уж у всего есть своя цена, задам вопрос прямо — сколько вы хотите за срыв контракта?

Волков даже отвлекся от кофе.

— Извините, не понял.

— Только что вы сказали, что транспорт сейчас на вес золота. А у вас на складах, насколько я знаю, было предостаточно разного толка машин для переброски личного состава, роботизированных автобусов и бронированных фур по типу тех, что я видела по пути сюда отъезжающими от Москвы прямиком в далекие дали. Соответственно, ваши машины наверняка уже забронированы под аренду. И, возможно, даже частично выкуплены.

Волков удивленно приподнял брови.

— Допустим.

— Мне нужно сто единиц техники вместимостью не менее вашего ЭМ-14.

Волков фыркнул.

— Ну нет, конечно, таким образом, Александра Генриховна, дела не делаются. Есть договоренности, контракты. Репутация, в конце концов.

— Да полно, — Лекса шумно выдохнула дым в потолок. — Ваш новый ЭМ-16 на данный момент на мировом рынке стоит порядка двадцати тысяч крипто-долларов. Делаю скидку на экстренность ситуации… За сколько вы их сдали на сутки? Допустим, у кого-то нашлись деньги, не запертые в местных банках. Ну или вы согласились на отложенный платеж, что, впрочем, в нынешней ситуации рискованно. Никто не платит за аренду столько же, сколько стоит сама машина… — проговорила она, внимательно наблюдая за лицом Волкова. У того насмешливо дернулся уголок рта, и Лекса решительно продолжила. — Но обстоятельства таковы, что им выбирать не приходилось, а вы не постеснялись назвать сумму. Я готова заплатить вам вдвойне. Сорок тысяч. Сорок тысяч умножаем на сто единиц техники — итого четыре миллиона.

Лицо Волкова стало серьезным.

— Хотите сказать, у вас есть эта сумма в прямом доступе? Или рассчитываете на отложенный платеж?..

— Нет, у меня эти деньги лежат на личном счету в Берлине. Вы сказали, с другими городами связываться трудно, почти как с Марсом. Однако это означает, что связь все же возможна. Предоставьте мне возможность связаться с банком, и в случае, если вы согласитесь предоставить мне людей для сбора и сопровождения колонны, я переведу на ваши счета пять миллионов крипто-долларов. Разумеется, для вашей компании это небольшие деньги. Однако вы всегда предпочитали работать со столичными банками, а сейчас использовать эти средства затруднительно. Так что обдумайте мое предложение.

Волков звонко поставил чашку на блюдце.

— Двести единиц техники и пятнадцать миллионов в течении часа, — тоном, не терпящим возражений, заявил он.

Лекса глубоко вздохнула. И медленно выдохнула.

— Двенадцать в течении часа и остаток отложенным платежом через два дня. И от вас договоренность с одной выездной лабораторией.

Волков несколько секунд помолчал, мысленно оценивая предложение, и кивнул.

— Пусть так. Годится. Также я хотел попросить вас о небольшом одолжении.

Теперь уже Лекса вопросительно приподняла бровь.

— Пропал сын моего секретаря. Подросток, семнадцать лет, зовут Максим Горевой, в молодежной среде известен под прозвищем «Горький». Вы тоже молоды, и…

— Давайте без комплиментарностей, — хмыкнула Лекса. — Чем я могу вам помочь? Паренька вашего, если что, я не знаю.

— Но наверняка знаете, где в городе всякого рода… неофициальные точки их тусовок.

Лекса задумчиво выдохнула дым в потолок.

— На чем-то сидит?

— Понятия не имею.

— Что слушает?

— Этот, как его… «Пинкертон» и «Королевство Лихтенштейн».

— Уже что-то. Дайте карту, накидаю вам точек десять.

— Буду благодарен. — Волков поднялся со своего места. — Сейчас Петр Иваныч принесет вам карту, а я пока скажу, чтобы для вас наладили связь в переговорной.

— Хорошо, — отозвалась Лекса.

Волков направился было к двери, но вдруг замедлился и обернулся.

— Вы же понимаете, что в двести перевозчиков всю Москву не поместить?

Девушка кивнула.

— Я понимаю. Но хотя бы тех, за кого отвечаю, я отсюда вывезти должна. А остальное уже как получится.

— Это хорошо, что вы осознаете ограниченность своих возможностей. А ведь вы мне запомнились совсем другой, Александра.

— А я и была другой, — отозвалась Лекса с грустной улыбкой. — Но… Пришлось повзрослеть.

Именно так.

Ей пришлось повзрослеть.

Закончив свой монолог, робот всем корпусом развернулся почему-то к Амару, и из металлических наплечников со скрежетом поднялись маленькие турели.

Хотя как сказать «поднялись». С одной стороны, турель вышла из гнезда почти полностью, но недостаточно, чтобы сделать поворот. Скрип раздавался снова и снова, но дуло упорно смотрело в бок и не двигалось. А вторая турель и вовсе едва показала свою округлую макушку и, выплюнув сноп искр, застряла.

— Амару, забирай всех и на выход! — приказал я.

— Позволь мне с ним закончить, — отозвался тот.

— Нет!!! — резко оборвал я его. И пояснил. — Этот мне нужен живым. Уводи всех!

И в этот момент гигант, наконец, справился с турелью. Она вывернулась из бокового положения на меня и выстрелила.

Я резко ушел вниз. Мои подопечные бросились к выходу, спотыкаясь о трупы и взвизгивая женскими голосами. Амару последовал за ними.

И рядом с роботом остался только я.

Машина медленно развернулась ко мне. Ее гидравлика завывала, металлические опоры скрежетали по полу, оставляя глубокие борозды. Турель снова дернулась, пытаясь взять меня на прицел. Ключевое слово — «пытаясь». Мощная очередь разворотила десяток коек, разрывая в клочья мягкий органический пол. Но все это происходило настолько в стороне от меня, что мне даже отступать не пришлось.

Вероятно, когда-то смотритель был грозной фигурой. Но система настолько обветшала, что не слушалась своего пилота и разваливалась на ходу.

Впрочем, это совершенно не означало, что она не может убить. Даже сломанные часы показывают верное время дважды в сутки.

Я рванул вперед, перепрыгивая через тело одного из бывших «воинов», и активировал импульсное ускорение.

Мир вокруг смазался в серые разводы. Я проскочил под турелью в тот самый миг, когда та снова дернулась, и врезал прикладом автомата в соединение металлической ноги-опоры, усиливая атаку взрывным ударом.

Металл жалобно взвизгнул, но не поддался. Только треснул кожух, обнажая пучок искрящих проводов. Гигант качнулся, но удержал равновесие.

Я ушел в сторону за мгновение до того, как очередь вспорола пол там, где я только что стоял. Ошметки органики поплыли вверх, словно неправильный красный снег. Но я уже был в другом месте.

Гидравлика взвыла на новой ноте, и гигант развернулся всем корпусом, заваливаясь на меня. Металлическая лапа, которой он пытался меня прижать, с грохотом обрушилась на кушетку, превратив ее в груду искореженного металла.

Я отскочил в сторону и снова пошел на сближение на ускорении, активируя на ходу ядовитый клинок истинного убийцы. Не потому что собирался отравить железяку. Просто мой обычный нож после Федора в итоге достался Ярому, а другого у меня не имелось.

Молниеносный взмах — и разрезанная связка обнаженных проводов полыхнула и почернела, ударив мне в руку электричеством. Сердце зашлось, дыхание перехватило, и я едва увернулся от очередного мощного удара второй опоры. Откатившись на приличное расстояние, я поднялся на одно колено и прежде, чем смотритель успел развернуться, активировал дистанционный удар.

Машина заскрежетала, покачнулась и завалилась, как раненый зверь, на подкосившуюся лапу.

— Пришелец быстрый, — проскрежетал динамик. — Но сейчас пришельцу станет больно. Станет страшно.

Машина повернулась корпусом ко мне, и в этот миг человеческая голова начала открывать глаза, разрывая зашитые и, как мне показалось сначала, сросшиеся веки. Губы тоже задрожали, раскрывая живой рот. Резкий шумный выдох — и в мою сторону ударила стена пламени.

Я бросился в сторону, едва успевая увернуться.

А мне-то сначала показалось, они все здесь без способностей. Но оказывается, это не так. Они используют измененных в качестве базы для своих роботов.

Ну, держись.

Скрывшись от противника в мареве, я снова атаковал его дистанционным ударом. А когда махина покачнулась, ударил еще раз. И еще.

Четвертым толчком я, наконец, завалил его на спину. Единственная рабочая турель взвизгнула и выпустила бесполезную очередь в потолок.

Он продолжал шевелиться, пытаясь подняться. Но механические конечности не слушались.

Я приблизился к гиганту, присел и левой рукой взрывным ударом разбил колбу, в которой металось щуплое живое существо. И вытащил его оттуда.

Из щуплого тельца выскользнули подведенные к ногам, спине и животу провода и трубки. И как только контакт нарушился, робот, громыхнув, замер безвольной кучей металлолома. Старческая голова, судорожно распахнул рот и глаза, тоже замерла.

Создание, которое я вытащил из робота, даже не сопротивлялось. Оно жадно хватало ртом воздух, и его грудь — если это можно было назвать грудью — ходила ходуном. Кожа, бледная и полупрозрачная, обтягивала ребра, сквозь нее просвечивали нити сосудов.

Его глаза, огромные и мутные, наконец сфокусировались на мне.

— Ты, — еле слышно прошелестел его голос. — Ты… просто ничего не понял. Ничего не понял…

Я сел, не выпуская его из рук.

— Кто ты? И что здесь вообще происходит? Эти твои воины. Почему они умирают? Что такое Чистилище?

— Я? — оно попыталось улыбнуться, но мышцы лица слушались плохо. Получилась болезненная гримаса. — Я тоже был воином. Пока мы не поняли сути. Потом стал смотрителем…

— Что вы поняли? Какую суть?

Его веки, тяжелые, как у вековой черепахи, медленно опустились.

— Ты еще играешь. Ты не поймешь.

— Не пойму чего?

Глаза существа снова приоткрылась.

— Все бессмысленно. Любая борьба бессмысленна. Мир расколот. Вселенная расколота. Вселенная больна. И она умирает. И мы тоже умрем. И вы. И все остальные. Никто не может победить в игре. Потому что настоящая цель на самом деле не игра. Ведь те, кто создали игру, тоже умерли. Кукольник — не бог. Он лишь тень того, кто жил когда-то. А значит, все бессмысленно. Когда приходит время принять смерть. Нужно принять смерть. Смерть в бою мучительна. Смерть в коридоре наслаждений сладка. Просто сон. Эйфория. Счастье.

Я изумленно уставился на существо.

— Подожди, то есть у вас в мире началась игра, и вы решили не сражаться, а просто умереть?

— Мы сражались сорок лет. А потом решили умереть в счастье и наслаждении.

— А те ребята в Чистилище? Они тоже наслаждаются, когда висят на штырях?

— Маленькая мутация мозга. Причинить счастье трудно. Причинить боль легко. Разница между радостью и болью — в голове. Низший слой ни в чем не нуждается. Умирает. Их боль становится счастьем. Импульсы… передаются в коридор наслаждений. Все счастливы.

«Причинить счастье трудно».

Действительно, и не поспоришь.

Но почему же мне от всей этой истории так мерзко? Наверное, даже мир, построенный вокруг ока Минервы не вызывал во мне такого отвращения.

— А ты? — спросил я существо. — Ты тоже умираешь, испытывая счастье?

— Я — смотритель, — прошептал мой маленький собеседник. — Я умираю в боли.

— Почему? Если все остальные просто легли помирать под кайфом, пока их мир рушится, почему тебе не позволили?

— Это… Мой выбор. Я не хотел встретить смерть… во сне. Хотел лицом к лицу… — его веки дрогнули, раскрываясь шире. — Как воины раньше.

— Ты знаешь, кто создал игру? Кто такой Кукольник? И вообще зачем все это?

Он судорожно дернулся от макушки до пяток.

— Спроси… Кукольника…

И его взгляд застыл в одной точке. Ручки безвольно повисли. Тельце расслабилось и будто бы стало тяжелей.

Я вздохнул.

Возможно, только что у меня на руках умер единственный воин этого мира. Кому хватило мужества не убегать в беспамятство и встретить свой конец в честном бою.

Теперь я испытывал к нему даже какую-то симпатию. Несмотря на ужас всей системы, которую он обслуживал.

Я опустил ему веки. Осторожно положил на пол.

Поднялся.

«Спроси Кукольника».

Что ж, я попробую.

Но что, черт возьми, он имел в виду, когда сказал, что цель игры — не сама игра?

Я вернулся к своим, предоставив Амару разобраться с последними спрятавшимися в зале, пропахшем кровью, паленой кожей и горелой проводкой.

Потом мы ждали.

Я заставил всех сидеть возле зала около получаса, пытаясь понять, не запустило ли это происшествие какую-то скрытую цепочку взаимосвязанных событий. За это время перебросился парой сообщений с Лексой и Анной, передал через Селиверстову сообщение для Яна.

Но больше ничего не произошло, и мы двинулись дальше. После первого зала мы еще немного спустились по коридору и натолкнулись на еще один, точно такой же. Я сам осмотрел его и, не обнаружив ничего опасного, пошел в одиночку дальше.

В итоге я насчитал еще пять аналогичных залов. И нашел каморку, забитую сухими фруктовыми брикетами и жестяными банками с непривлекательным, но вполне съедобным содержимым, напоминающим размятые бобы в томате.

Я вернулся за группой, и мы за два часа благополучно добрались до хранилища припасов, не потревожив никого из спящих.

И, поскольку после пробы чужой еды мне к тому моменту не поплохело, я выдал всем понемножку из припасов смотрителя, а сам, отдохнув немного, направился дальше.

Теперь коридор стал узким и тесным. Он петлял, уходя то вверх, то вниз, пока, наконец, не привел меня к огромному залу.

Внутри стояли хранители. Такие же большие, как первый, со стеклянными колбами. Но человеческие лица их роботов давно превратились в гримасу мумии, а маленькие человечки в колбах стали просто разлагающейся органикой. Всего я насчитал девять штук. Получается, тот, что умер сегодня, был десятым.

После зала со смотрителями следовала еще одна огромная комната, в которой с одной стороны виднелись двери, а с другой — переливающееся зеркало рифта правильной овальной формы.

Помощник в моей голове радостным голосом сообщил:

Слова Кукольника прозвучали для меня, как набат.

Они придумали игру и создали ее.

Но они не создавали рифты.

Те, кто создал игру, в итоге погиб. Из-за рифтов, разорвавших их мир. Потому что рифты существуют безотносительно игры, они сами по себе.

Играть в покер на столе и сделать стол — это разные вещи. Получается, опасна вовсе не игра.

Но мне плевать на покер. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь вынес этот проклятый стол из моего мира. Кто там выигрывает, кто проигрывает, кому суждено сорвать банк мне вообще плевать.

— В твоем любопытном потоке сознания я не различаю вопросов, Отшельник, — проговорил Кукольник. — И это огорчает, потому что мое время на контакты с игроками строго ограничено.

«Но, если верить Смерти, он с тобой общался много лет и без всяких ограничений», — заметил я.

— У каждого игрока свой лимит, Отшельник. На время. На объем информации. И на ее качество. Правила игры изменить нельзя.

— Но и соблюдать их, как выясняется, тоже нет смысла!

— Есть в этом смысл или нет, тебе придется их соблюдать. Даже если ты этого не хочешь. Точно так же, как ты не можешь отказаться от получения мутации после посещения рифта. Или остановить активацию мира, в который вошел. Или выйти из разлома прежде, чем игра тебе это позволит. Никто не может отменить ставки после того, как они сделаны. В любом случае, стол уже внесли, Отшельник. Ты можешь сидеть за ним в качестве приглашенного игрока, или подметать под ним пол, или сделать вид, что ты слеп и зажмуриться. Это никак не повлияет на ход событий.

«Но тогда что повлияет?»

Перед тем, как ответить, Кукольник ненадолго умолк, словно ему требовалось время, чтобы подобрать слова.

— Слишком общий и широкий вопрос. Ответ невозможен.

«Хорошо, спрошу по-другому. Можно ли выйти в игре победителем?»

— Можно, — последовал мгновенный ответ.

«Кто-нибудь хоть раз побеждал в ней за всю историю ее существования?»

— Нет, — так же быстро ответил Кукольник.

«Победа в игре гарантирует выживание среди разломов? Или это тоже никак друг с другом не связано?»

— Выжить среди разломов это и есть победа, Отшельник. Думай еще. Время нашего разговора подходит к концу, и мы теперь не скоро сможем побеседовать.

И зачем он это только сказал?

У меня и так в голове сейчас плясал ураган из мыслей. Интерфейс. Роли. Рифты со своими мирами. Глаза Минервы. Отказ от сопротивления и уход в иллюзию счастья и удовольствия. Трансформированные сержанты с человекообразными псами на цепи.

И все это — не самоцель. А последствия появления в их мирах рифтов с бонусами в виде мутаций.

Но если рифты существуют сами по себе, означает ли это, что и мутации, которые они вызывают, вовсе не являются достоянием игры? Ведь люди без интерфейса так же их получают. Просто не могут ими управлять.

Без интерфейса ты получаешь какую-то одну мутацию наугад, в то время как игрок каждый раз активирует цивилизацию с непонятным номером и может собрать сразу целый букет на свое усмотрение, плюс бонусные баллы.

А еще создатели игры сами потом погибли. Их мир разорвали рифты.

«Игра — это лишь способ оптимизировать и структурировать использование возможностей рифтов?»

— В некотором смысле. Ты думаешь в правильном направлении, Отшельник. Но наше время истекло.

«Ты можешь сам выйти на связь, как только это станет возможным?» — поспешно выпалил я, но экран уже почернел. И на месте белого свечения появилась обычная заставка.

Не успел!

Ну и ладно.

Я теперь буду часто вызывать Кукольника на диалог. Чтобы, как только появится такая возможность, сразу ее использовать.

Шумно выдохнув, я растер ладонями почему-то онемевшее лицо.

И обернулся к остальным.

Они не ели, не спали и не разговаривали. Все, как один, озадаченно смотрели на меня. Кроме девочки, которая дремала на руках у Амару.

Вероятно, во время нашего с Кукольником разговора я так увлекся, что не особо контролировал эмоции и мимику. Так что мог выглядеть так, будто я немножечко с приветом.

Ну, или не немножечко.

Я кашлянул, поднялся, делая вид, что не заметил их поспешно отведенных в сторону взглядов.

Пусть думают, что хотят.

Сейчас важно вовсе не это.

Я еще раз медленно и вдумчиво прокрутил в памяти весь свой игровой опыт.

Теперь, после случая с Флетчером, я точно знал — миры внутри рифтов никакая не симуляция. Они настоящие.

Живут ли они своей жизнью без игроков, или пребывают в каком-то законсервированном состоянии, я не знал. Для Флетчера не существовало всех этих прошедших лет, он остался молодым и вообще не осознавал, что пережил провал во времени.

Так же, как и я.

Я тоже в какой-то момент провалился во времени, и даже не понял этого. Просто вернулся спустя сто пятьдесят лет.

Но сейчас не это было важным.

Кукольник сказал, что еще никто не вышел победителем в этой игре. А победить равно выжить.

Получается, все игровые миры либо уже вымерли, либо обречены быть разорванными рифтами и умереть, раз эстафета перешла к нам.

И что же я могу сказать о проигравших?

Первое, что мне пришло на ум — их общество жестко поделено на касты или враждующие стороны. Боги и рабы, которых используют. Воины и питающий их своими страданиями биологический материал. Враждующие группировки.

О том же было написано на пластинах. Что общество раскололось внутри.

А, как мне сказал Данилевский, спровоцировавший раскол внутри дома корпорации «Биосад», «…всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.» Цитата из Евангелия от Матфея.

И мы сейчас на всех парах мчимся к такому же разделению. Не по принципу «богатые и бедные» или «аристократы и простолюдины». А по территориальному признаку. Те, кто живет за стенами города, и корпораты и простолюдины — это одна каста. Для них существует закон, государство, какая-то защита от внешнего мира. И есть вольники с дикарями. Они уже сейчас — будто люди с другой планеты. Иначе живут, иначе мыслят. У них действует только один закон — закон сильного. И больше нет ничего.

Глаза Минервы мы тоже используем. Правда, нашим предшественникам это особого успеха не принесло.

До химозы в качестве стимулятора и обязательной экзоброни мы пока не дошли, но это лишь вопрос потребностей и времени. Потому что варианты механизации людей у нас уже есть — это киберы, выступающие на спортивных аренах. Если скрестить их с военными мехами Белой Короны, да подключить всякие стимуляторы, получится гибрид почище любого сержанта.

Про варианты погружения в иллюзорные миры я не знал. О этом можно будет спросить Лексу — это ее профиль. Вирт-очки и шлемы у нас используются довольно активно, и на месте игровых корпораций я бы использовал эти возможности по максимуму. Начиная с порнографии и заканчивая ролевыми играми. Для восприятия удовольствия или боли без реального физического контакта по большому счету нужно просто сделать отдельный имплант или порт для стимуляции тех или иных центров в коре головного мозга в нужный момент.

Другими словами, у нас есть все, чтобы повторить чужой ошибочный путь и проиграть.

Что касается самой игры, я впервые взглянул на нее под новым углом.

Во-первых — чат.

Когда в Москве открылся рифт, я впервые осознал, насколько это полезное и важное изобретение. Вне зависимости от того, что происходит во внешнем мире, в рифте или где-то еще, ты всегда остаешься на связи с другими игроками. До тех пор, пока ты жив. А если ты умер, все остальные участники чата мгновенно получают об этом оповещение.

Но в данный момент чат является по большей части местом бесполезной болтовни и приватных контактов. Игроки скрывают свои личности. Потому что в данный момент мы находимся в состоянии войны друг с другом. Интерфейс — привлекательная добыча, и каждый из нас относится к остальным, как к возможным противникам. Мы прячемся, охотимся один на другого. К примеру, сейчас Биосад потребовал для себя интерфейс. Где его должны взять представители других корпораций? В неведомых рифтах откопать? Очень сомневаюсь.

А между тем у каждого есть своя роль, свои уникальные способности и в перспективе все старшие арканы должны стать соратниками.

Во-вторых — система прокачки. Благодаря игре можно целенаправленно и продуктивно наращивать свои силы. Некоторые рифты, судя по всему, и вовсе напоминают спортзал: с отдельными комнатами, отдельными заданиями и наградами. Интересно, они просто описали и уложили в систему все эти возможности рифтов, или каким-то образом сами их создали? К примеру, перетекание пространства одного рифта в другой — это физический феномен, взятый под контроль, или сами создатели игры смогли их таким образом совместить? Чтобы улучшить мутационные возможности рифта, например. Или…

Или, как говорил патриарх «Биосада», сделать пространственный коридор, позволяющий войти в одном месте, а выйти — в другом.

Мой мозг начинал вскипать в черепной коробке от всех этих мыслей.

Почему для нашего мира используется карточная система распределения ролей? Вряд ли во всей обитаемой вселенной каким-то образом р-раз — и возникли карты таро.

Скорее всего, это адаптация.

Как язык интерфейса адаптируется под игрока, так и корневая система ролей, скорее всего, адаптируется и преобразуется во что-то понятное для местных.

Но обращения на пластинах адресованы Отшельнику, Жрецу, Смерти и Шуту. Как так? Допустим, игра могла адаптироваться и перенастроиться. Но ведь никто не мог слетать в прошлое и переписать для нас обращение?

Отшельник. Жрец. Смерть. И шут.

Меня вдруг осенило.

Это же не просто игровые роли. Это архетипы.

Отшельник — он же мудрец.

Жрец — служитель культа.

Смерть — понятно. Она в разных обличия присутствовала всегда и во всех культурах.

И Шут…

Вот только, насколько я мог вспомнить, в системе архетипов он назывался Джокер. И воплощал в себе не прямое значение карты, а перевернутое.

Джокер — он же черт, Мефистофель. Злобный шутник, трикстер. Тёмная сущность, скрывающаяся в бессознательном.

Означает ли это, что Данилевскому предстоит измениться?

Или… ведущая роль на самом деле отведена не ему? А его злобной Тени по имени Локи?.. В конце концов, нигде ведь не сказано, что какое-то из положений карты является главным, прямое или перевернутое.

Или сказано?

Я вдруг понял, что слишком мало знаю о Таро.

Нужно узнать больше при первой же возможности.

Ведь недаром используются именно старшие арканы для наименования персонажей, а не какие-то отвлеченные образы, или мифологические персонажи.

И почему я раньше об этом не задумывался?

А сейчас я аж вспотел, пока все это обдумывал.

Какая-то цивилизация оставила нам упаковку пластин. А какая-то — игру. И теперь я был уверен — в ней содержится нечто куда более ценное, чем просто таблицы характеристик.

В конце концов, ее оставила нам цивилизация, которая смогла понять природу рифтов настолько, что ей удалось на их базе создать всю эту систему.

И по их расчетам, система должна была привести к победе. К выживанию.

Но что-то пошло не так и почему-то не сработало.

Ошибка в расчетах? Неучтенная неизвестная? Или просто понимание пришло слишком поздно и у них уже не хватило времени или ресурсов?

И как со всем этим связана моя ДНК?

У меня начало стучать в висках. В затылке появилась невыносимая тяжесть.

Похоже, дело не в активном обдумывании.

Вспомнив свой прежний опыт общения с Кукольником, я понял, что это своеобразный «откат» после общения с ним.

Похоже, теперь мне по-настоящему надо отдохнуть.

А потом — написать пару писем на «ту сторону».

Теперь, после всех этих откровений, я просто не мог себе позволить пропустить экспедицию к «Аэтер-1». И чтобы этого не случилось, нужно держать руку на пульсе.

Хорошо, что среди игроков у меня есть люди, на которых можно положиться.

Такие, как Анна.

В комнате госпожи Селиверстовой горел мягкий зеленый свет.

Она сидела в уютном мягком кресле, подобрав ноги под мягкий плед. Жемчужно-белая шелковая пижама матово поблескивала в свете лампы, листья чая вперемешку с желтыми и белыми бутонами медленно распускались в чайнике на столе, подсвеченном ароматическими свечами.

Закончив сообщение для Монгола, она снова взяла в руки пульт и продолжила изучать материалы, отснятые для нее в Москве.

На белой стене замелькали кадры инфоленты. Кровавая бойня возле спа-центра «Ассоль». Перекрытые дороги. Нападение юрок на блокпост.

Ничего интересного.

Со вздохом разочарования она взяла телефонную трубку в старинном стиле и нажала на кнопку с единичкой.

— Георгий Мазуров, — раздался на том конце провода решительный мужской голос.

Анна усмехнулась.

Забавно. Она и сама не заметила, как этот менталист со скверной репутацией и непростой биографией вдруг стал ее первым доверенным лицом.

— Георгий, я разочарована, — протянула она, устраиваясь поудобней в кресле. — Вы сказали, что у вас для меня имеется любопытный материал. Однако я уже битый час листаю банальную хронику с места трагедии.

— Я же предлагал вам сделать нарезку, — с мягким укором в голосе отозвался Мазуров. — Но вы сказали, что хотите лично все посмотреть.

— Я переоценила свое стремление к поисковым работам. Это чудовищное кино в жанре триллер с моим родным городом в качестве декорации вгоняет меня в депрессию.

— В таком случае откройте видеоряд на сто пятьдесят второй минуте.

Анна ввела в строку поиска нужное время и нажала кнопку воспроизведения. Сначала камера несколько раз круто качнулась, потом натолкнулась на чьи-то спины, а потом промеж чужих локтей возникла приближенная картинка…

— Бог мой, это что, Николай Свиридов? — изумленно проговорила она, наблюдая за тем, как на видео двое крепких парней из охраны, поддерживая под руки крупного человека с бородой и прикрывая ему лицо, пытаются по-быстрому затолкать гиганта в машину.

— Сто процентов.

— Но у него же ноги заплетаются! И он так отталкивает охрану… — Кадр резко ушел вверх, и дальше наступила темнота. — А почему дальше не снимали?

— Дальше нашему агенту сломали челюсть, и следующий видеофрагмент принадлежит уже другому.

— Понятно, — Анна вернула видеофрагмент на начало. — Свиридов пьян или под веществами? Его поведение и лицо…

— Если бы Николай Свиридов был пьян и возражал против действий охраны, думаю, ситуация закончилась бы несколько иначе, учитывая способности наследника «Биосада», — заметил Мазуров. — Так что в данном фрагменте он, скорее всего, под седативами на фоне присадок.

— Почему нет указания времени на видео? В котором часу все это произошло?

— Таймера действительно нет. Это недосмотр агента, он не заметил сбившихся настроек. Но я могу предположить, что это где-то около полудня минувшего дня.

— А что было дальше? Его вывезли из города?

— К сожалению, этой информации у меня нет.

— Ладно. Это все?

— Есть еще кое-что любопытное. Двести пятая минута. Там будет нарезка видео о молодой госпоже Штайнер.

Анна поморщилась.

— А эта что там забыла?

— Вообще она сегодня в обход центрального решения устроила что-то вроде эвакуации. И до сих пор не покинула город.

Анна запустила видеоряд с двести пятой минуты. И увидела огромные волковские транспортировщики, куда грузили плачущих детей.

— Это еще что? — нахмурилась женщина. Плед соскользнул с гладкого шелка, но она этого даже не заметила.

— Приют в ТЦ. Довольно странный факт: оказалось, госпожа Штайнер является неофициальным учредителем большого детского дома, дома инвалидов и центра реабилитации наркоманов.

— Лучше бы за своими сотрудниками следила!..

— «ГеймМастер» вывез всех своих сотрудников с семьями в числе первых. Накладка случилась только с благотворительными учреждениями.

Тут кадр сменился. Люди в рабочей одежде грузили в машины бережно упакованные ящики с меткой «ГеймМастера» на боку. Какие-то горожане подскочили к охранявшим машину волковцам, рядом с которыми в тактическом костюме стояла сама Лекса. Один из волковцев в маске прикладом врезал первому подбежавшему в плечо, второй выстрелил в воздух.

Анна усмехнулась.

— А что за ящики они там грузят?

— Какое-то оборудование из дома инвалидов.

— Сколько же там у нее этих инвалидов, если с ними, как вы говорите, возятся до сих пор?

— Нет, с этим вопросом они давно закончили. Сейчас просто грузят без разбора людей у седьмого блокпоста. Оттуда был организован зеленый коридор из города для «ГеймМастера»…

— И почему ее никто не останавливает⁈

— Ну, во-первых, туда сейчас уже почти нереально пробиться. А во-вторых, формально она ничего не нарушает: есть выездная лаборатория, люди проходят контроль и выезжают корпоративным маршрутом. Не без инцидентов, конечно. Там чуть дальше будет видео с молодой женщиной и стариком. Они стояли в очереди на досмотр, а потом бросились на охранников. Толпа не разобралась, что произошло, пришлось усмирять выстрелами в воздух.

Лицо Анны вдруг посветлело.

— Да что вы говорите… Надеюсь, Штальман будет видно в кадре?

— Она даже будет сама стрелять.

Трубка телефона соскользнула с уха Анны на плечо.

Начался новый отрывок. Взволнованная толпа. Лекса с автоматом. Рядом с ней — волковцы.

А потом к машине вдруг бросается девушка в синем пальто. За ней странной ковыляющей походкой двинулся старик.

Выстрелы. Толпа с криками рассыпается в стороны. Лекса опускает оружие. В талой каше возле машины — кровавое пятно и мертвое женское тело.

Дальние ряды зашевелились, и волковцы дают очередь вверх.

Анна вдруг улыбнулась.

Перемотала на несколько минут назад.

А потом снова взялась за трубку.

— Георгий, у меня к вам будет просьба. Соедините, пожалуйста, два отрывка в одно видео. Только так, чтобы номера машин было видно лишь в одном из них. Первый — где грузят коробки и бьют мужчину. А потом — этот инцидент с девушкой. И передайте через третьи лица паре новостных блогеров. Без объяснений. Пусть проведут верификацию и сами сделают свои выводы.

Мазуров хмыкнул.

— Распространение фото и видеоматериалов с места событий на территории страны запрещены.

— Поэтому сделайте все грамотно, чтобы никто не смог определить источник. И пускай один из блогеров на всякий случай будет иностранцем, — с тонкой улыбкой на губах проговорила Анна.

И положила трубку.

Следующие двое суток для меня превратились в ад.

Не имея возможности перемещаться в пространстве, находить себе причины для инфаркта и поводы переживать друг за друга личный состав нашей группы начал киснуть и бродить, как испортившийся компот.

И поскольку людям было нечем заняться, кроме разговоров, начались регулярные идеологические вскипания — то по национальному признаку, то на профессиональной почве. Они просто ели, сидели тесным кружком на полу и до остервенения орали друг на друга. Потом мирились, и снова ругались, уже по другому поводу.

После стадии конфликтов началась стадия глобального примирения с внезапными женскими слезами и личными откровениями.

И, в сущности, меня бы это устроило. Если бы они не принялись приставать с вопросами ко мне. А поскольку я старательно избегал любых откровений, все почему-то решили, что жизнь моя полна вселенской грусти и потерь. Так что наша старушка начала меня оберегать с доблестью истинного самурая и зоркостью сокола. Регулярно предлагая мне еще раз поесть и снова поспать. Обе представительницы древнейшей профессии в приватном разговоре предложили мне секс. И не со скидкой, а совершенно бесплатно. Блондинка — с лечебными утешающими целями. Темноволосая — в качестве тонизирующего средства. Сиреневая робко поговорила со мной о глубинах духовного пути и медитации, которая помогает жить в мире с собой. Она хотела, чтобы я выучил правильные мантры. Ахмед хотел, чтобы я принял спасительный ислам. Доктор — чтобы я не стеснялся обращаться к психологам. А мелкая хотела от меня сказку.

С физиономии Амару не сходила насмешливая улыбка. Похоже, он испытывал какое-то садистское удовольствие, наблюдая за всей этой вакханалией милосердия.

Поэтому, когда Анна написала, что вторая волна оказалась в разы слабей, чем изначально предполагалось, и буря пошла на спад, я был счастлив, как ребенок.

На радостях рассказал мелкой красную шапочку и показал фокус с разрезанием пальца, который на глазах начинал заживать.

Елизавета Анатольевна была в ужасе от моих педагогических навыков.

Зато мелкой кровавое шоу пришлось по вкусу, и мне потом пришлось его еще пару раз повторить, когда впечатлительная старушка нас не видела. В качестве дани за свободу от рассказывания сказок. Так что, можно сказать, наш договор был заключен буквально на крови.

А потом ко мне подошел кудрявый. Я уже ждал очередную порцию рекомендаций или веских слов скупого мужского соболезнования по неведомому поводу, но тот вдруг спросил, действительно ли я — аналитик.

— А тебе какая разница? — прищурился я.

— Интересно, на какую организацию ты работаешь.

— Я работал на ЦИР. До того, как Данилевского судили.

— Данилевский?.. — непонимающим взглядом уставился на меня кудрявый.

Вот те раз. Без пяти минут корпорат, а не знает, кто такой Данилевский?

— Неважно, в общем, — махнул я рукой.

— А меня туда не возьмут? — вдруг неожиданно спросил парень. — В аналитики? Ходить по рифтам?

Я усмехнулся.

— Ну, на данный момент как специалист ты не представляешь никакого интереса. Но ты молод, и, вероятно, мог бы претендовать на роль ученика. Вот только… Зачем тебе это? Ты ведь вроде не глупый и уже должен был понять, что это не самая приятная работа. От нее, видишь ли, иногда умирают.

— Люди в принципе иногда умирают, — неожиданно серьезно отозвался парень. — Но я бы предпочел умереть таким, как ты. Чем таким, как я.

Я пожал плечами.

— Ну, если есть такое желание — действуй. Я тут при чем?

— Мне бы хотелось обучаться там же, где проходил подготовку ты.

Я усмехнулся.

— Извини, но таких, как я, больше не делают. И я даже не знаю, где сейчас прилично готовят аналитиков. Так что это тебе придется узнавать самому. Если, конечно, не передумаешь.

Кудрявый кивнул.

— Ладно, я понял.

И он отошел от меня, понурив голову.

Что ж, пусть пообижается. И решит этот квест сам.

Ну или не решит, тут уж как получится.

Когда, наконец, Анна написала, что пустошь, получившая название Новомосковской, стала безопасной, и туда выдвинулись отряды спасателей и зачистки, я попросил ее организовать нам через Данилевского встречающую группу.

И велел своим подопечным собираться на выход.

Несколько мгновений ослепительного сияния — и мы очутились в Москве.

Правда, понять это с первого, да и со второго взгляда было практически невозможно.

Солнце едва просматривалось сквозь густой рыжий смог. Вокруг, насколько хватало взгляда, тянулась самая настоящая пустошь, покрытая серым крошевом бетона.

Скелеты разрушенных домов и искореженные, оплавившиеся груды металла — вот и все, что осталось от былой роскоши.

Температура рядом с рифтом совершенно не соответствовала обычным зимним параметрам. По моим ощущениям, было около плюс пятнадцати. Резкий ветер время от времени поднимал облака душной колючей пыли, от которой жгло глаза и хотелось кашлять.

Сбившись в плотную группу, все в тягостном молчании озирались по сторонам.

И расслабились только когда на горизонте показались две машины с корпоративными номерами.

И тут всех будто прорвало.

Первой заплакала старушка.

Следом за ней, как по команде, разрыдалась сиреневая и повисла у меня на шее.

— Спасибо, — бормотала она. — Если бы не ты, мы бы все… Мы бы все этим песком стали…

После ее слов все мои подопечные пришли в движение. Кто-то хлопал меня по плечу. Кто-то пожимал руку. Темноволосая с блондинкой расцеловали меня в заросшие колючей порослью щеки.

Все это было жутко неловко. Не потому, что их благодарность была мне неприятна.

А потому что я слишком хорошо помнил, что едва не прошел мимо.

И то, как мысленно окрестил мать нашей мелкой «чемоданом без ручки». Пихал респиратор ей в руки для самоуспокоения и предлагал переждать бурю в подвале.

А теперь я понимал: ни в подвале, ни в кладовке никто из них действительно бы не выжил.

От этих мыслей у меня, кажется, даже уши гореть начали.

На душе одновременно было и скверно, и хорошо. Странное чувство.

Наконец, все они погрузились в вездеход для отправки в ближайший центр помощи пострадавшим.

Кроме маленькой девочки, которая вцепилась в Амару всеми руками и ногами.

— Я поеду с ней, — заявил он мне.

Я с укором посмотрел на Смерть. Если бы он захотел, мог бы решить вопрос одним маленьким внушением. Но явно не собирался этого делать.

Ну да ладно. Займемся этой проблемой позже и в индивидуальном порядке.

Чуть больше возни, но зато я сам смогу подобрать место поприличней, где можно будет иногда нашу мелкую навещать.

Ну а пока внедорожник отвез нас троих в новую московскую штаб-квартиру Данилевского.

В жилом корпусе имелось штук двадцать комнат, где для сотрудников были созданы все условия для более-менее комфортного пребывания. Кроме горячей воды.

Так что процесс принятия душа у меня получился почти молниеносным, но зато по-настоящему бодрящим.

Я слушал транслятор новостей и брился перед зеркалом, когда услышал нечто странное.

«… Александра Штальман до сих пор не дала комментариев касательно просочившегося видео, взорвавшего мировую общественность своей циничной жестокостью. „Всевидящее Око“ между тем подтвердило корректность верификации и заявило, что видеоматериалы безусловно подлинные…»

С бритвой в руках и весь в пене я вышел из ванной в комнату.

Но никакого шокирующего видео застать не успел. В кадре мелькали только разъяренные физиономии лидеров всяких общественных движений, которые орали в микрофон, что пока все остальные корпорации в меру своих возможностей помогали властям обеспечить безопасность горожан, перенаправляя потоки беженцев и снабжая их необходимым, некоторые сволочи, продавшие свою душу, честь, совесть и гражданскую позицию за деньги, в буквальном смысле слова готовы уничтожать свой народ ради рубля.

Я остановил демонстрацию. Ввел в строку поисковика «Видео с Александрой Штальман», и в ответ мне вывалилась целая простыня с перечнем возможных ссылок.

Я ткнул первую попавшуюся.

Просмотрел дважды.

Выругался.

Видео явно было фальшивым. Просто, потому что я достаточно хорошо знал Лексу, чтобы понимать: она не станет просто так стрелять в безоружную женщину.

Не иначе как паскуда Ладыженский постарался.

Злой и сосредоточенный я вернулся в ванную, по-быстрому закончил бритье, переоделся в специально подготовленный для меня черный тактический комбинезон с утепленной курткой и направился в кабинет к Данилевскому.

У меня внутри все клокотало.

Даже разговор про экспедицию к «Аэтер-1» сейчас не казался мне таким важным, как решение внезапной проблемы Лексы.

Средства массовой информации — вечно голодные суки. Им только пальцем покажи, кого рвать на части, и они с готовностью примутся за работу.

Не так давно я сам был в похожей ситуации. Об нас с Яном только ленивый не вытер ноги. Так что я не понаслышке знал, как непросто выдерживать травлю. Но я-то взрослый мужик, который знает, что и с какой целью делает.

А Лекса — впечатлительная и очень эмоциональная девушка.

И я не позволю полоскать в дерьме ее репутацию.

Данилевского, к сожалению, на месте не оказалось.

Но зато в буфете я нашел Егора. Полчаса он взахлеб рассказывал мне, какая Эмка молодец, метко стреляет и ничего не боится. И, судя по его радостно-возбужденному состоянию, семейный поход у них удался даже лучше, чем я мог надеяться.

Потом Егор принялся беззлобно костерить меня за то, что я вечно в каждой бочке затычка и все переживали, удастся ли мне выбраться из этого рифта целым.

Я спросил, видел ли он новости о Лексе.

Егор фыркнул. Сказал, что это наверняка скотина Ладыженский вмешался. В отместку за то, что Лексе каким-то образом удалось его развести на посещение фамильного рифта.

Тут я нахмурился еще сильнее.

— А ты откуда об этом знаешь? — спросил я.

— Твоя Селиверстова сказала. Ну, то есть она говорила Данилевскому, а я просто был в тот момент вместе с ним.

— И с чего это вдруг им вздумалось обсуждать Лексу?

— Да-аа, — протянул Егор, улыбаясь во все зубы. — Загадка, ёпта! С чего это твой начальник, косящий под другана, обсуждает твою девчулю с бабулей, которая в свою очередь косит под девчулю, косящую под другана, но не простого, а с расширенным перечнем способов применения?

Я фыркнул, но от улыбки не удержался.

— Вот ведь языкатый. Так что там сказала Селиверстова по поводу рифта?

— Ну, что типа какой-то очень крутой и суперприватный рифт для семейного пользования. Хер знает, что там такое, может, оргазмы с видом на реку. Но типа ее шпионы видели юную Штальман, причалившую к святой Ладыженской земле. Ну а как вышла с этого аттракциона — тут ей и вкатили тариф «Полный звездец».

Я озадаченно потер подбородок.

О чем вообще идет речь?

Ведь Лекса сказала мне, что уедет в Европу по корпоративным делам, дней на десять. Ни о каких рифтах речи не шло.

Солгала?..

И почему вдруг рифт именно Ладыженского?

Лекса вроде ненавидела его из-за отца, а на партнерство пошла по принуждению.

Что вообще происходит?

— Эй, ты меня вообще слушаешь? — немного обиженно выдернул меня из размышлений Егор.

Кажется, он все это время что-то мне рассказывал, но до моего осознания не дошло ни слова.

— Извини, — проговорил я. — Мне надо срочно связаться с Лексой. Не пойму, что сейчас вокруг нее происходит.

Я развернул чат и написал ей:

«Надо срочно увидеться».

Она ответила почти сразу.

«Я сейчас в Москве. Вырваться пока никуда не могу».

Я усмехнулся.

«Не надо никуда вырываться. Я тоже в Москве. Так куда мне подъехать?»

Она молчала почти минуту. А потом написала адрес временного офиса «ГеймМастера».

Я взял казенную машину и поспешил на место.

Город выглядел плачевно. Битые витрины, кровавые пятна на снегу, патрули и посты военных изменили его до неузнаваемости. Как будто здесь совсем недавно проходили военные действия.

Наконец, я увидел нужное мне здание с двумя транспортировщиками Волкова у подъезда.

Точно таких же, как на видео.

Задержавшись возле них на секунду, я решительно направился внутрь здания и столкнулся у дверей с Тенью.

— Давно не виделись, — поздоровался я с ним.

Тот окинул меня оценивающим взглядом и вместо приветствия спросил:

— Ты к Лексе?

О как. Не к госпоже Штальман, как раньше, и даже не к Александре Генриховне. А к Лексе.

Похоже, я пропустил что-то весьма занятное.

— Да, она ждет меня.

Тот кивнул.

— Я провожу. Идем.

И он со знанием дела повел меня по старым лестницам, маневрируя среди толкотни и повсюду снующих охранников и сотрудников с бейджами на шее, но в совершенно не офисной одежде. Все были заняты своими делами и на нас никто не обращал внимания. Лишь изредка кто-нибудь замечал Тень и приветственно кивал ему, как старому знакомому.

Наконец, он остановился и рукой указал мне направление вдоль коридора и сказал:

— Коричневые двойные двери.

— Понял.

Приблизившись к кабинету, я на мгновенье замедлился. Будто ноги стали тяжелее.

Но я упрямо толкнул двери и вошел внутрь.

По правде говоря, эту комнату с кучей каких-то коробок, ящиков и ободранными крашеными стенами трудно было назвать кабинетом главы корпорации. Только огромный компьютерный стол в глубине комнаты намекал, что здесь все не так просто и в этой дыре обитает кто-то действительно важный.

Лекса мгновенно подорвалась с места, как будто с момента нашей переписки только и делала, что ждала меня.

Одета она была довольно непривычно — в грубые тактические штаны со множеством карманов и нашитых петель для подвесов, ботинках и черной футболке без рисунка. Волосы убраны в хвост, на лице — ни грамма косметики.

Но, черт возьми, как же от нее волшебно пахло!

Она обняла меня, и я вдруг понял, что тот дурманящий запах, который я выискивал у нее на шее, под грудью и с внутренней стороны локтевых сгибов — это не ароматический компонент ее парфюма. А естественный запах тела.

Горячие руки на моей шее, упругое прикосновение груди, и то, как она с улыбкой выдохнула мое имя, разом перенаправило мои мысли в совершенно другое русло. Хотелось запереть эту двойную дверь, посадить Лексу на стол, запустить огрубелые руки ей под футболку…

Я выпустил ее из своих рук и решительно отстранился.

— Присядь-ка. Есть вопросы.

Лекса глубоко вздохнула.

Послушно вернулась за стол, плюхнулась в скрипнувшее кресло.

— Это из-за скандала? — спросила она, опустив глаза.

Я вздохнул. Подвинул стоявший в стороне стул и сел напротив нее.

— До сих пор я никак не вмешивался в твои деловые взаимоотношения и прочие корпоративные нюансы. Но то, что происходит сейчас, я просто так оставить не могу. Они почуяли кровь и будут рвать тебя на части, пока их кто-то не остановит. Я должен знать, кто это сделал. И почему. А еще необходимо срочно запросить верификацию видео у другой компании, которая по своим масштабам не уступала бы «Всевидящему Оку». У тебя есть что-то на примете?

Лекса шумно выдохнула. Сжала побелевшими пальцами виски.

— Я бы с радостью, но… Есть одна проблема, — тихо проговорила она.

— Какая⁈

— Это видео… Не фальсификация.

На несколько секунд я даже дышать забыл.

Сидел с замершим выдохом в легких, смотрел на Лексу и не верил собственным ушам.

— Не. Фальсификация, — проговорил я, наконец. — Погоди, дай-ка я соображу…

Лекса встрепенулась.

— Слушай, я знаю, как это выглядит! Но на самом деле все было не так! Видео смонтировано из двух эпизодов! И без контекста оно воспринимается совсем не так, как должно!..

— А вот сейчас помолчи, — мрачно перебил я ее.

И Лекса осеклась. Глаза ее покраснели.

Твою мать… Она и правда все это сделала.

— Давай так, — проговорил я, и голос прозвучал неожиданно сипло и незнакомо, будто шел не из моего горла. — Я буду задавать вопросы, а ты отвечать. Четко, коротко, без всей этой вашей женской мишуры, без попыток выкрутиться и оправдаться. Только факты. И не врать! Не прощу.

Лекса всхлипнула. Подняла на меня глаза.

— Хорошо.

— Ты стреляла в ту девушку?

— Да! Но ты не видел, что там творилось вокруг. Она бросилась к машине…

— Стоп! Следующий вопрос — что там грузят на видео?

— Это оборудование для полного погружения, — ответила Лекса, немигающим взглядом уставившись в одну точку. — Оно просто очень дорогое, а у меня есть люди, которые его используют…

— Достаточно, — перебил я ее.

— Послушай, на самом деле все не так плохо, как кажется! С той девушкой… Там случилась неразбериха, возле машин в тот момент собралась целая толпа людей…

Разумеется, целая толпа. Люди просто хотели сбежать из этого ада, пока ты грузила свое ценное оборудование. А ты испугалась и начала стрельбу.

Корпораты в принципе имеют привычку относиться к людям, как к дровам.

Быть добрым вообще очень непросто.

И я сам в общем тоже не с крыльями…

Так почему у меня никак не получается оправдать эту стрельбу? Почему внутри так гнусно?

— Перестань, пожалуйста. Чем больше ты пытаешься мне объяснить, тем хуже все это выглядит, — заметил я. — Давай оставим это. У меня есть еще вопрос. В какой командировке ты только что была? И какие вопросы там решала?

Лекса вздрогнула. Съежилась под моим взглядом.

— Я тебе наврала, — еле слышно проговорила она. — Я… была в рифте.

Я невесело усмехнулся. Покачал головой.

Прекрасно.

Прямо-таки восхитительно. Я ведь был готов влезть в любую кашу, чтобы защитить ее.

А мне, оказывается, просто врали.

— В фамильном рифте Ладыженского? — холодно спросил я.

Разноцветные глаза Лексы расширились.

— Откуда ты знаешь?

— Неважно. Просто «да» или «нет»?

— Да.

— И за что он тебе сделал такой подарок?

Лекса нахмурилась. Ее лицо теперь было неподвижным, как каменная маска, но из глаз закапали театральные слезы.

— Я не опубликовала имеющийся на него компромат.

— Компромат какого рода?

— У него пристрастие к маленьким детям. Я получила видео и шантажировала им Ладыженского. Послушай, я не знала, что все так обернется! У меня имелась информация, что есть некий закрытый клуб для верхушки, который любит оригинально развлекаться. Что у них тем есть шлюхи обоих полов и они всегда берут с собой детский хор из ТЦ. Я навела справки через одну девицу и оказалось, что к ней по этому поводу даже кто-то обращался с просьбой о мести. Якобы детей заставили петь хоралы в голом виде. Я закупила микрочипы и попросила установить их нескольким детям из этого хора… Монгол, я не знала, что там будет такое!..

Я шумно выдохнул. В висках застучало.

Ты с кем вообще спал, Монгол?

Надо было остановиться на первых двух вопросах.

Надо было остановиться…

— Слушай, я не могла обнародовать эти материалы. Просто, потому что это было бы бессмысленно, у меня нет ни власти, ни влияния посадить такого, как Ладыженский! И твой друг «Биосад» мне бы тоже не помог! Потому что у них самих рыло в пуху! Все, что я могла — это изъять неблагополучных детей из ТЦ у их родителей и учредить приют, чтобы у них было какое-то будущее!..

— А у тебя был бы билет в фамильный рифт Ладыженского, — мрачно закончил я фразу. — Я все понял, Лекса. Может, я и выгляжу, как доверчивый идиот, но не настолько же. Детский приют она собрала…

Лекса подняла на меня взгляд, которого я до сих пор у нее не знал.

Яростный. Жестокий. Злой.

Она стиснула руками край стола и тихо проговорила:

— Пожалуйста, не загоняй меня в угол. Пожалуйста. Я не такая уж сволочь, как ты сейчас пытаешься меня представить. Чем хочешь поклянусь — я старалась спасти всех, кого могла. Я покинула город за пятнадцать минут до второй волны. Я потратила резервы на новый проект, чтобы за бешеные деньги выкупить транспортировщики.

— Чтобы загрузить туда свое супердорогое оборудование! — взорвался я. — Интересно, а спасать ты всех начала до того, как открыла стрельбу по гражданским, или после⁈

Лекса вскочила со своего места, продолжая судорожно хвататься пальцами за край стола.

— Монгол, не надо! Пожалуйста. Ну пожалуйста, услышь меня! Я не могу тебя потерять. Понимаешь? Потому что у меня в жизни больше ничего нет. И никого. Мне правда трудно, но я из шкуры вон лезу. Я очень стараюсь стать сильнее, стать лучше… Да посмотри ты на меня!

Я поднялся со стула.

Удивительно, какой тяжелой может быть пустота внутри.

Я даже не думал, что Лекса на самом деле так глубоко засела внутри меня.

— Последний вопрос. Ты послала к Селиверстовой убийцу?

— Нет! — резко выкрикнула Лекса. — Вот этого я не делала. Можешь винить меня в чем угодно, но я бы никогда не стала делать ничего, что могло бы навредить тебе! Кто-то просто прикрывается мной, вот и все!

Я покачал головой.

— В сущности, это уже неважно. Я, пожалуй, пойду, — сказал я и развернулся к дверям.

Лекса прильнула ко мне со спины. Крепко обхватила обеими руками за пояс.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо.

Я разомкнул ее руки.

— Извини. Наверное, не мне осуждать тебя. Но возвращаться к тебе я больше не хочу.

— Вот, значит, как, — дрогнувшим голосом проговорила Лекса, поджимая губы. — Значит, когда на тебя ополчился весь мир и тебя обвиняли во всех смертных грехах, я была на твоей стороне. Я трясла этот проклятый мир, как сраную грушу, я создала новое движение, созвала консилиум, натравила социальщиков на администрацию, лишь бы вытащить тебя из невозвратного рифта живым! И ни на секунду не усомнилась, что ты этого стоишь!!! А ты? Ты, Монгол? Ты оказался готов поверить всем, кому угодно, кроме меня! Знаешь что? — прищурилась она. — Иди нахер! Не нужна, не веришь — и не надо!

Я усмехнулся.

— Вот и договорились.

Когда я вышел из кабинета, в спину мне донесся яростный грохот.

Но я не обернулся.

Покинув офис, я минут пятнадцать сидел в машине, пытаясь прийти в себя.

Образовавшаяся пустота внутри болезненно пульсировала. Будто из меня какой-то орган живьем вырезали.

Какая же грязь вокруг. Грязь и мерзость.

В мирах рифтов. В пустошах. На диких территориях и в убежищах. Среди корпоратов и заключенных, в ТЦ и в среде игроков, в дешевых борделях и дорогих гостиных.

И даже в моих собственных отношениях с девушкой.

Такое ощущение, что игра еще не началась, а обещанное морально-нравственное дно уже успешно достигнуто.

Почему все должно быть так? Кто это решил?

И неужели нет никакого способа что-то изменить в этом сраном укладе?

Не верю.

Я рывком расстегнул кнопки комбинезона на груди.

Мне отчаянно не хватало свежего воздуха.

Что можно узнать о себе за пятнадцать минут?

Во-первых, что ты адски устал.

Игрок ли ты, измененный или нет — без разницы. Неуязвимых не бывает.

И вот твои нервы ни к черту, и ты начинаешь понимать ветхозаветного бога, который в свое время тоже решил, что проще всех утопить, чем перевоспитывать.

Что тебя уже тошнит от компромиссов и полумер.

И так хочется, чтобы все вокруг стало вдруг понятным и простым…

И честным.

Неужели это так трудно — не врать?

Как можно вообще кому-то доверять в мире, где все изворачиваются и врут?

А между тем от тебя ждут какой-то серьезности, правильности и логичности. Чтобы ты просчитывал все на сто ходов вперед согласно заранее выверенному плану.

Этого ждет от меня Ян. Биосад. Амару, над которым я, похоже, как-то незаметно для себя самого взял шефство. И еще целая куча людей, которых я даже не знаю.

И стоит мне промахнуться, как все эти люди разом забудут все отважное и хорошее, что сделал Марат Басаргин, и с легкостью назовут его разочарованием года.

Другими словами — самое время напиться до беспамятства.

Я набрал номер инфономика Егора.

— Дружище Монгол! — ответил он после второго гудка. Голос бодрый, но с той особенной ноткой, когда человек уже прикидывает, не случилось ли чего. — Что, уже разобрался с делами?

— Трудно сказать. Но выпить надо бы.

Пауза. Две секунды, не больше.

— Поддерживаю. В ситуациях, когда трудно что-то сказать, хорошенько выпить — лучшее решение. Возвращайся в корпус, я поляну соберу.

— Договорились.

Он встретил меня возле парковки с большим бумажным пакетом из круглосуточного и упаковкой желтого детского мыла с кроликом.

— На! Это тебе, — сказал он, вручая мне мыло.

Я озадаченно уставился на неожиданный подарок.

— Где ты его взял?

— В нагрузку к сосискам продавали. Детские товары тут еще долго не будут востребованы, так что хозяева мелких лавочек подходят к его сбыту творчески. Хочешь водки — покупай еще упаковку подгузников. Туалетную бумагу жопу подтереть — вот тебе крем в нагрузку. Ну а я тебе мыло взял. С ромашкой. Говорят, успокаивает, — сверкнул он зубами в широкой улыбке.

— Спасибо, — серьезно ответил я. — Очень трогательно.

— Знаю. Погнали.

В комнате Егора повсюду валялись шмотки. На столе, поблескивая ядрено-зеленым содержимым, стояли две пластиковые полуторалитровые бутылки неведомого снадобья. Егор высыпал содержимое своего пакета прямо на тумбочку рядом со столом, распаковал пластиковые стаканчики, вскрыл упаковку с сосисками и бутербродами с колбасой.

Пластиковые, блин, стаканчики! Я помнил их еще из эпохи своей ранней юности. Похоже, это изобретение человечества переживет еще сто пятьдесят лет и не потеряет своей актуальности.

Егор тем временем потянулся к бутылкам.

— Это что? — недоверчиво спросил я, наблюдая за тем, как он наливает зелень нам в стаканчики.

— Паленый абсент на полыни, — отозвался Егор. — Раньше его по подвалам в фирменную тару с этикеткой «Ван Эйк» разливали. Но сейчас поставки тары в жопе, так что наливают туда, куда попросишь.

Я хмыкнул. На всякий случай достал из кармана брюк медицинский кейс, в котором хранил интерфейс, тот самый, что Амару забрал у Жреца и потом спрятал в ухе своего мертвого опекуна. И убрал во внутренний карман на груди, тщательно застегнув молнию.

Потом взял в руки стаканчик и понюхал жидкость.

На удивление она пахла вполне сносно: травами, дымом и чем-то еще неопознаваемым, но приятным.

— А мы сами от него не позеленеем?

— Когда мы с Эмкой вернулись из рифта, выпили на двоих такую полторашку. И, как видишь, ничего!

— Ничего я не вижу! Пятьдесят процентов контрольной группы отсутствует, а мне одного заверения мало, чтобы поверить, будто эксперимент обошелся без жертв.

— Пей! В тех же подвалах разливали и виски, и коньяк и еще много чего, за что раньше ты бы молча заплатил кругленькую сумму и пил бы причмокивая, искренне веря, что бухаешь оригинал.

— Уговорил.

Мы стукнулись хрустнувшими стаканчиками и махнули по первой.

Жидкость обожгла изнутри и тут же отозвалась мягким, расслабляющим теплом по телу.

— Ну что? — спросил меня Егор, пополняя тару. — О чем говорить будем? О рифтах? О бабах? И кстати, ты не знаешь, что там за Монтесума у нас по этажу бродит? Реально последний из Могикан.

— А, это Амару Сантьяго, он же Смерть. Еще один игрок. Собственно, из-за него я в этот раз в рифте и оказался.

— Рассказывай, — с готовностью кивнул Егор.

Мы снова выпили.

И я принялся рассказывать про Амару, про бурю, про то, как вели себя люди в группе. Егор слушал, кивал, иногда хмыкал. Когда я дошел до того, как блондинка и темноволосая предлагали мне секс с лечебной целью, он поперхнулся абсентом.

— И что ты?

— Отказался.

— Ох, ёпта, теперь сразу понятно, схера ли у тебя депрессия! Каждый нереализованный стояк, Монгол, он как… открытая, сука, рана!.. Может, сгоняем полечим тебя? Тут, кстати, недалеко есть скорая помощь по твоему вопросу…

Я поблагодарил Егора за заботу, но от предложения решительно отказался. Съязвив, что в отличие от него у меня имеется такая мутация, как «регенерация», так что воздержание никак не сможет подорвать мое здоровье. Так мы перескочили на обсуждение способностей. И очень быстро под плеск абсента договорились до того, что Егор разорался на меня, и потребовал поспорить с ним на сто тысяч, что он умеет проходить сквозь стены.

Я ему возразил, что не бывает такой мутации.

— На сто тыщ? Спорим? — не унимался тот.

— Ну, спорим…

Егор подорвался с места. Его крепко сжатые кулаки засияли.

Он подскочил к стене напротив и как долбанет по ней!

Стена с неожиданной легкостью и хрустом сломалась.

Вернее, проломилась гипсокартонная перегородка, и Егор вместе с ней шлепнулся в соседнюю комнату.

Было смешно.

Егор орал, что вот, он прошел сквозь стену. Я возражал, что проход сквозь стену и пролезание в выломанную дыру — это не одно и то же, что стенка должна была остаться нетронутой.

— Э-э, нет, это уже дополнительное условие! — спорил со мной Егор.

Потом к нам прибежали охранники, и я их сначала послал, а потом отшвырнул от нашей двери дистанционным ударом в коридор. К сожалению, вместе с дверью. Она с грохотом врезалась в стену, и охранники поспешили убраться подальше, пока мы еще что-нибудь не вытворили.

— Знаешь, — провозгласил вдруг Егор, становясь в эпичную позу. — А ведь мы с тобой в некотором смысле — почти боги. Ты понимаешь? Почти, сука, боги! А сидим на полу и пьем как два сапожника.

— Потому что мы — люди, — сказал я. — Боги не пьют. Им не от чего.

Егор повернул голову, посмотрел на меня мутным взглядом и кивнул.

— Правильно. Тогда давай выпьем за то, что мы не боги, — сказал он. — И что нам есть от чего пить.

Вот только пить нам оказалось нечего.

Паленый абсент закончился.

— Помню, читал я одну книжку, — пробормотал я, пытаясь выдавить из бутылки еще хоть что-нибудь. — Там у парня была сверхспособность выпивку призывать. Жалко нам таких мутаций не раздают.

— Да, хорошая была бы мутация, — с серьезным видом кивнул Егор. — Но если ты думаешь, что это конец, то это еще не конец! У меня еще спирт есть, в походном рюкзаке…

Мы как раз успели найти флягу, разлить разбавленный спирт и выпить, когда на пороге комнаты появился Данилевский.

С круглыми и оранжевыми от ярости глазами.

— Вы что здесь творите⁈ Совсем умом тронулись?

— Дерьмовый ты начальник, Данилевский, — выпалил ему в лицо Егор. — У тебя главный сотрудник в депрессии, и мы занимаемся его рамобили… реабилитацией! Полезное и доброе дело!

— И, в связи с этим вы оба решили мне здание разнести⁈

— Он для тебя жизни не жалеет, а ты стенку для него пожалел? — прищурился Егор. — Гипсокартоновую хрень?

Данилевский шумно вдохнул воздух, будто собирался что-то крикнуть, но вместо этого медленно выдохнул и обвел взглядом комнату.

Развороченная перегородка. Сорванная с петель дверь. Мы с Егором на полу, как два ветерана гражданской войны в миниатюре. Пустые бутылки. Разбавленный спирт в кружке.

— Я в ужасе. Даже не знаю, на что мне смотреть в первую очередь, — проговорил он наконец. — На следы демонтажа помещения, на вас или на это… — он медленно прошел в комнату, ногой отодвинул в сторону кусок гипсокартона, поднял с пола пустую бутылку из-под абсента, понюхал горлышко, поморщился и поставил обратно.

— Паленая полынь, — констатировал он. — Пластиковые стаканы. И запах собачьего корма. Просто чудовищно. Я что, настолько мало вам плачу?

Егор открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Данилевский опередил его:

— Это был риторический вопрос, ответа не требуется! Сколько вы вообще выпили?

— Недостаточно, — на одном дыхании выпалил Егор.

— Поддерживаю, — сказал я.

Данилевский устало растер переносицу.

— Значит так. Сейчас оба резко поднялись и переместились в комнату Монгола. И дверь там не ломать! Нечего демонстрировать остальным сотрудникам, на что способны некоторые специалисты, которых я им всем в пример ставлю. С собой ничего не брать! — остановил он Егора, который потянулся за флягой. — Раз уж вы решили заниматься саморазрушением, я не позволю вам делать это так пошло.

И ушел.

Мы с Егором переглянулись.

— Слышь, — задумчиво проговорил Егор. — Как думаешь, в данных условиях что безопасней, подчинение или побег к чертям собачьим?

Я с усмешкой хлопнул его по плечу.

— Начнем с того, что бежать мы уже не очень-то приспособлены. Разве что сквозь стены, — рассмеялся я.

Ян пришел ко мне в комнату минут через десять, с большим кожаным кейсом в руке. С холодной решимостью поставил его на стол и принялся выгружать содержимое.

Сначала появилась бутылка коньяка в пузатом стекле, потом — темный виски с этикеткой, от одного вида которой хотелось начать уважать чужие деньги. Потом — коробка с сигарами, тонко нарезанный сыр в вакууме, какие-то орехи, маслины, дорогая ветчина и даже нормальные стеклянные стаканы в чехле.

— Надо же, — уважительно протянул Егор. — А я-то думал, у тебя в кабинете только желчь, отчеты и тайная ненависть к человечеству хранится.

— Это необходимый стратегический резерв человека, который иногда работает с вами двумя, — Ян скривил губы в усмешке. — Чего смотришь? Это не музейный экспонат. Разливай.

Коньяк оказался до обидного хорош. Настолько хорош, что мне на секунду стало стыдно за все, что мы до этого в себя вливали.

— Вот, — сказал Данилевский. — Так выглядит уважение к собственному организму.

— Скажи это моему организму часа через два, — мрачно ответил я. — Он уже выбрал путь страдания.

— Ну, ради некоторых поводов и пострадать не жалко, — проговорил Ян, глядя на переливающуюся в стеклянном стакане янтарную жидкость. — А у вас в честь чего большая сходка?

И тогда я в первый раз озвучил свою основную причину.

— В честь того, что мир — говно, — проговорил я. — А близкие люди могут врать. А ты им верил на слово. Просто, без доказательств. Даже когда этот твой близкий, объединившись с твоим врагом, пустил по твоему следу убийц. А потом вдруг выясняется, что тебя обманывали. Что лгать в глаза — это для нее нормально. И ты просто больше не можешь верить…

Ян вопросительно приподнял бровь.

— Лекса?..

Я кивнул.

— Вот! Все беды из-за них, — ругнулся Егор, назидательно поднимая палец вверх. — Они ведь не только врут. Они еще вечно недоговаривают! Им, видишь ли, важно, чтобы ты сам что-то там понял или догадался. А каким образом, интересно? Я им что, сука, телепат? Хочешь ты меня послать — так и скажи. Хочешь обнять — тоже скажи. Хочешь денег — тем более озвучь цифру, чтобы не было недопонимания!

— У тебя, я смотрю, богатый жизненный опыт, — заметил Ян.

— Колоссальный! — отрезал Егор. — Исключительно отрицательный, но богатый.

Я повернулся к Яну.

— А ты? У тебя в принципе нет отношений, или просто ты мастерски их ото всех скрываешь?

Данилевский покачал в стакане коньяк.

— Женщины по своей сути — форма стихийного бедствия. А я пока не обрел мутацию, отвечающую за восстановление нервной системы. Так что полноценных отношений у меня нет.

— Говоря проще, ты пользуешь шлюх? — уточнил Егор.

Данилевский поморщился.

— Ну что ты, Егор! Какие еще шлюхи? Только содержанки.

— По сути то же самое, только называется по-другому, — проворчал я.

Данилевский пожал плечами.

— За все приходится платить. Главный вопрос, за что готов заплатить ты. И сколько.

— Единственное, за что я готов еще заплатить — это за восстановление ее репутации, — устало проговорил я. — Поможешь? Ну ясно же, что там какая-то сова, натянутая на глобус!

— А тебе не все равно? — прищурился Ян.

— Если бы мне было все равно, я бы сейчас не нажирался, — прямо и без вывертов ответил я.

Данилевский кивнул.

— Ладно. Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо.

— И почему вообще все самое важное в жизни обязательно устроено через жопу? — спросил вдруг Егор. — Почему нельзя, чтобы и тебе нравился человек, и ты ему нравился, и всё бы как-то… нормально происходило?

— Потому что это была бы скучная вселенная, — сказал я.

— Нет, — возразил Данилевский. — Потому что человеческий вид плохо приспособлен к счастью. Нам обязательно нужно все испортить, переусложнить, продать, присвоить или хотя бы драматизировать. А если сам человек этого не сделает, за него обязательно постарается кто-то рядом.

Он замолчал, глядя в стакан.

А потом негромко добавил:

— Монгол прав. Мир — говно. Все прогнило. Деловая репутация. Преданность. Государство. Религия. — он на мгновение запнулся и добавил. — Семья… Все втоптано в грязь.

На этом месте стало как-то тихо.

Не потому, что закончились слова. Просто что-то внутри нас троих одновременно качнулось в одну сторону, и разговор сам собой съехал на куда более серьезные темы.

На рифты.

На корпорации.

На тот липкий, тяжелый, бесконечный трындец, который с каждым месяцем все сильней расползался по миру, как плесень по сырой стене.

Егор первым сжал кулак.

— Меня вот что бесит, — проговорил он. — Что все вокруг делают вид, будто так и надо. Будто жизнь, где тебе постоянно надо выбирать между говном и еще большим говном — это норма. Что если где-то у кого-то сожрали людей, развалилась станция, полезла новая мразота из пустоши — все такие: «Да, неприятно, но в рамках текущих рисков». Какие, на хрен, текущие риски? Это уже не риски. Это уже образ жизни у всех.

Я кивнул.

— А еще — что никто будто и не помнит, что может быть по-другому. Должно быть по-другому. Все страдают, когда используют их, но сами беззастенчиво используют всех, кого могут.

Ян, крутя в пальцах пустой стакан, смотрел в стену.

— Это потому, что все заняты только одним: как бы устроиться внутри этой грязи поудобней. Люди не хотят что-то менять. Их занимает только одно: как бы купить себе место повыше. Подальше от вони. Поближе к кормушке.

— Потому что все устали, — сказал я.

— Нет, Монгол. Это другое. Это… какое-то добровольное внутреннее согласие жить на коленях, если под них подложат хорошую подушку.

— И что, по-твоему, с этим делать? — мрачно спросил Егор. — Разъяснительную работу проводить?

Данилевский поднял на меня взгляд.

Глаза у него уже блестели не так, как обычно. Не холодно. Живее. Злее.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю перестать быть полезными идиотами.

Егор несколько секунд смотрел на него, потом с чувством ударил ладонью по столу.

— Вот! Вот, сука, золотые слова!

— До сих пор мы все время пытались маневрировать между корпорациями и государством. Но это оказалось непродуктивным, — продолжил Ян.

Я медленно выдохнул.

— И что ты предлагаешь?

— Начать собирать свое, — ответил он. — Своих людей. Свою информацию. Свои рифты, если получится. Свои ресурсы. Знаешь, чего я очень хочу после того эпизода с Биосадом? Взять их всех за горло. Сделать их своим ресурсом, а не быть ресурсом для них.

— Ты сейчас серьезно? — спросил я.

— Предельно. А почему нет? Одну революцию мы уже осуществили. Так почему бы не пойти еще дальше?

— То есть по самое небалуйся влезть во всю эту грязь?

— Именно так, — спокойно ответил Ян. — Иначе ничего не изменится. Пока решения принимают те, кто думает только о сохранении собственного жира, мы будем или тушить пожары, или гореть в них.

Егор на секунду завис.

— Нихрена себе разговоры пошли!

Я вдруг рассмеялся.

— Ян, ты понимаешь, что мы сейчас звучим как три пьяных идиота, которые собрались ночью под бухло переделывать мир?

— А кто еще его будет переделывать? — пожал плечами Ян. — Трезвые, старые, осторожные и согласованные? Они уже все переделали. Посмотри, как прекрасно получилось.

После этого возразить было трудно.

Дальше мы перешли с коньяка на виски, и в моей памяти все начало расплываться и дробиться.

Я помню, как Егор торжественно объявил, что в любой великой организации обязательно должен быть человек, отвечающий за мордобой, логистику и чувство народной правды. И почему-то решил, что это он.

Помню, как Данилевский нашел где-то маркер и начал писать на салфетке:

ЛЮДИ

ИНФОРМАЦИЯ

РИФТЫ

РЕСУРСЫ

А Егор ниже крупно дописал:

И НЕ БЫТЬ МУДАКАМИ.

Буквы расплывались — то ли из-за выпитого, то ли из-за маркера по рыхлой бумаге.

Я долго смеялся, а Ян с пьяной серьезностью сказал, что это, между прочим, самый сложный пункт программы. Что чем сильней ты становишься, тем трудней не скатиться в эту категорию.

Потом мы спорили о том, кого можно притянуть на свою сторону, а кого проще сразу закопать. Что нельзя больше оставлять интерфейсы, рифты и знания в руках случайных богачей, потому что это все равно что раздать злым детям гранаты.

Потом, кажется, мы за что-то еще пили.

За людей.

За то, что мы не боги.

За то, что боги, возможно, как раз и есть главные мудаки в этой истории.

За новую жизнь.

За старую злость.

А потом выпили за то, что мир пора брать в свои руки.

А потом память кончилась.

Утро началось как заслуженное наказание.

Я открыл глаза и сначала долго не мог понять, кто я, где я и почему мне так плохо. Голова трещала. В висках сидели два злобных кузнеца, свет из окна казался проявлением личной мести безжалостного мироздания.

Я лежал у себя в комнате поперек кровати, прямо в одежде и почему-то в одном ботинке.

Наконец, я сел. И тут же пожалел об этом, потому что мир качнулся, как палуба подбитого корабля.

Ненавижу это состояние. Похмелье — одна из причин, по которой я крайне редко позволяю себе пить больше меры.

На тумбочке рядом с кроватью я обнаружил большой стакан воды, большую таблетку и записку. Почерк был аккуратный, злой и безупречный.

'Брось таблетку в стакан. Выпей все до дна. Приведи Егора в человекообразное состояние, и приходите оба ко мне в кабинет.

Я. Д.'

Даже совершенно больной, я не удержался от усмешки.

Шикарные инициалы. Прочитав такие, дважды подумаешь, пить таблетку или нет.

А между тем в голове начинали просыпаться обрывки воспоминаний о минувшей ночи.

Сломанная стена.

Маркер.

Егор, который орет, что в новой структуре обязательно нужен отдел принудительного просветления.

Данилевский, который, кажется, впервые в жизни смеется не краем рта, а по-настоящему.

И еще что-то.

Что-то важное. Но я никак не мог вспомнить, что именно.

Я бросил таблетку в стакан, понаблюдал, как она танцует в прозрачной жидкости, окрашивая ее в жизнерадостно-апельсиновый цвет и украшая пузырьками.

Я выпил лекарство до дна. Посидел еще минут десять, ощущая, как головная боль и скверное чувство в желудке понемногу начинают успокаиваться.

Наконец, я поднялся и вытащил себя в коридор. И уже почти дошел до лестницы, когда навстречу из-за угла вдруг появился Данилевский.

Свежий. Собранный. В идеально сидящем светлом костюме, с ровным взглядом и чашкой черного кофе в руке.

Я остановился.

Он окинул меня взглядом без тени сочувствия.

— Выглядишь отвратительно, — констатировал Ян.

— Спасибо, — прохрипел я, пытаясь разглядеть в Данилевском хоть какой-то намек на утреннее раскаянье.

Но ничего подобного я в нем не увидел.

— Давайте, выходите из комы и приходите, — сказал он. — Есть отличная идея. В продолжение нашего вчерашнего разговора. И, раз уж вас теперь у меня двое, сразу с обоими и обсудим.

И, тронув инфономик, принял звонок.

— Да, я вас слушаю!.. — кивнув мне, он поднялся по лестнице, обсуждая формулировку какого-то контракта.

А я так и остался стоять в коридоре, изумленно глядя ему в спину.

В продолжение вчерашнего разговора. Это он про наш алкогольный шабаш с глобальными планами по изменению мира?

В груди заворочалось предчувствие чего-то важного.

Я тихо ругнулся себе под нос и пошел искать Егора в его комнате, пугая встречных сотрудников своим внешним видом. А может, они вчера краем глаза видели, как я швырялся дверью.

Я сделал вид, будто не замечаю их настороженных взглядов и, как ни в чем не бывало, вошел в разгромленную комнату.

Но ни на кровати, ни в кресле, ни на полу Егора не было.

Нашел я его в ванне. Егор спал там, подложив себе под щеку полотенце.

Я несколько секунд молча смотрел на него.

Потом постучал костяшками пальцев по эмали.

— Подъем, герой революции.

Егор не отреагировал.

Я наклонился и легонько хлопнул его по щеке.

— Вставай. Нас ждет прекрасное будущее и очень энергичный Данилевский.

Егор дернулся, открыл один глаз, потом второй. Несколько секунд смотрел на меня в полном непонимании.

— Монгол?.. — просипел он.

Егор попытался сесть, застонал, схватился за голову и с трудом приподнялся.

— Ох, ёпта… — выдохнул он. — У меня ощущение, что мне внутрь черепа насрали, утрамбовали и сверху плиткой заложили.

— Не драматизируй. У меня примерно то же самое.

Егор потер лицо ладонями. Потом вдруг замер.

Прищурился.

Повел глазами влево.

Потом вправо.

— Это что за херня?.. — очень тихо спросил он.

Я нахмурился.

— Ты о чем?

Он моргнул несколько раз, поморщился и вытянул руку перед собой, будто пытался отогнать назойливую мошкару.

И тут у меня внутри что-то оборвалось и тут же собралось обратно.

Я наконец вспомнил.

Холодную металлическую каплю на ладони.

Егора, который орал, что если уж ему будут что-то совать в голову, то только по трезвяку.

Мой собственный голос, говорящий: «Да перестань дергаться, идиот, это исторический момент».

И Яна, очень спокойного, очень пьяного и очень сосредоточенного одновременно…

Я схватился за внутренний карман.

Медицинский кейс был на месте!

Я выхватил его, открыл…

Пусто.

О, да! Мы не просто напились вчера до философии и революции.

Мы, мать нашу, еще и установили Егору интерфейс!

Я посмотрел на него.

Он — на меня.

И оба все поняли без слов.

Эмма услышала грохот ещё на лестнице.

Следом за ним последовал треск и забористый мат Егора — радостный, победоносный: «Готово!!! Все, сто тысяч, я сказал!». Она замедлила шаг и, прислушавшись, услышала голос Монгола — мрачный, въедливый: «В жопу твои сто тысяч, это гипсокартон, а не стена».

Ну наконец-то хорошие новости.

Если теплая дружественная встреча перешла в стадию целенаправленной попойки, значит, как минимум до утра ее точно никто искать не будет.

Она бесшумно метнулась в свою комнату, подхватила куртку и выскользнула из жилого корпуса на улицу.

Холод ударил в лицо. Сегодня вечерняя Москва пахла гарью, известью и какой-то химической дрянью, от которой першило в горле. Эмка натянула капюшон на голову, сунула руки-протезы в карманы и спокойным, деловитым шагом двинулась прочь от ярко освещённого входа к КПП. Небрежно сунула контролеру карточку-пропуск на выход и поспешила в собирающиеся сумерки.

Свернув за угол, щелкнула мизинцем на протезе, активируя встроенный инфономик. Еще два щелчка — и в ответ на ее запрос пришел временный номер, который Эмка тут же набрала.

— Слушаю, — раздался внутри ее уха знакомый мужской голос.

— У меня получилось! — приглушенно сказала она. — Куда подойти?

— Не прошло и полгода! — насмешливо протянул ее собеседник. — Ладно. Через час, бар «Карусель». У тебя навигатор подхватил сеть?

— Нет.

— Запусти поиск скрытых, код три два семь, точка, две единицы.

Эмме пришлось вытащить руки из карманов, чтобы ввести код и подключиться к сети. Навигатор развернул в дополнительной реальности карту, и теперь она видела, куда идти.

— Буду на месте через двадцать минут, — сказала она.

— Знаю, — хмыкнул голос. — Я ведь тебя теперь тоже вижу. До встречи, пропажа.

Эмма закончила разговор и поежилась.

Как холодно сегодня. Импланты в голове тихо гудели — фоновый шум, который она давно перестала замечать. Протезы мерно покачивались в такт движению.

Она свернула в подворотню — и наткнулась на двух мужчин.

Один, средних лет, в грязной куртке и с бритым затылком, зажал второго у стены. Тот был заметно моложе, мельче, в очках — не в тех жутких окулярах, какие носили за неимением денег на линзы, а стильных и дорогих.

— Не надо, не надо!.. — бормотал парень, неловко прикрывая лицо рукой.

Эмка не думала. Просто шагнула вперёд, сокращая дистанцию за долю секунды, схватила бритого за запястье, резко завела руку ему за спину и сжала.

Скорость двадцатого уровня, помноженная на ловкость и жесткость протезов, сработала безошибочно.

Бритый дёрнулся, заорал. Изогнулся вперед буквой «зю».

Раньше она прошла бы мимо: не её дело, не её район. Но сейчас будто что-то щёлкнуло внутри.

— Отвали от него, — хмуро бросила она.

Не потому, что Эмме было жалко второго. Просто она могла вмешаться в развернувшийся здесь ход событий — и вмешалась.

— Ты чё, сука⁈.. — взвился бритый, злобно обернувшись.

— Да, я сука, — спокойно отозвалась Эмка. И просто сжала его руку еще немного сильней.

Кость хрустнула. Бритый взвыл, рухнул коленями в грязный снег.

Девушка подняла глаза на застывшего, как статуя, парня в очках с перекошенным ртом.

— А ты чего ждешь? Когда я отпущу его?

Очкарик испуганно кивнул и, подорвавшись с места, неловко побежал прочь, в сторону проспекта.

Эмма только головой покачала, глядя ему вслед. Вот ведь чучело.

А потом разжала руку.

— Добрее надо быть, — назидательно заявила она, хлопнув воющего бритоголового тяжелой ладонью по плечу.

То ли от неожиданности, то ли от страха получить еще один перелом мужик окончательно потерял баланс и лицо. И рухнул на землю прямо рожей в снег.

Эмма озадаченно пожала плечами и пошла себе дальше.

Бар «Карусель» был так аккуратно спрятан между заброшенным магазином с заколоченной дверью и подозрительной химчисткой, что, если бы не навигатор, Эмма вряд ли обратила внимание на этот невзрачный спуск в подвал, отгороженный от дороги двумя бетонными урнами. Спустившись по скошенным ступенькам, она увидела на двери тускло подсвеченную вывеску. Хмыкнула и вошла внутрь.

Помещение внутри выглядело так же странно и обшарпано, как и снаружи. Прокуренные стены, пара лампочек, барная стойка и два отдельных столика с другой стороны, за которыми сидела полупьяная компания.

Бармен, небритый и сморщенный, как старое яблоко, вопросительно посмотрел на новую гостью.

— Картой принимаете? — спросила Эмка, присаживаясь на барный стул.

— Смотря какой товар покупать будете, — ответил бармен, выразительно взглянув на девушку.

— Одно пиво, — заявила Эмма и стащила с головы капюшон, высвобождая из укрытия копну рыжих кудрей.

Парни за ближайшим столиком удовлетворенно присвистнули. Эмма скосила на них взгляд и демонстративно, со стуком выложила на стойку свои руки.

Свист приутих.

Бармен ловким движением снял крышку с запотевшей бутылки и подвинул пиво девушке.

— Ваше пиво.

Эмка сделала большой глоток, бережно удерживая в стальных пальцах хрупкое стекло. Краем глаза она видела, как девушка с синими волосами принялась что-то нашептывать мужику с мешками под глазами. Потом мужик достал из кармана маленький прозрачный пакетик с мутно-жёлтым содержимым. Девушка выхватила пакетик тонкими пальцами и, переглянувшись с парнем в зеленом худи и оранжевой куртке, захихикала и начала взасос целовать мужика.

Эмка поморщилась и принялась за свое пиво. Пальцы-протезы мерно постукивали по столу — нервное, неконтролируемое движение. Глаза сканировали помещение: вход, чёрный ход, пятеро за столиком, бармен, ещё одна темная фигура в дальнем углу — скорее всего, вышибала со стволом.

Всё под контролем.

Трифон появился через пятнадцать минут.

Невысокий, щуплый, в чёрной куртке-косухе. С кучей имплантов: серебряные дуги на висках, что-то пульсирующее под кожей шеи, два пальца на левой руке — металлические. Следом за ним в бар ввалились двое здоровенных парней с одинаковыми стрижками и одинаково пустыми глазами. И встали у двери, перекрывая выход.

Трифон скользнул на стул напротив Эмки. Быстро, плавно, как змея.

— Ну что, как там поживает Речь Посполитая? — с кривой усмешкой спросил он, смерив взглядом Эмку. — Туристка.

— Так сложились обстоятельства, — сказала она, уставившись на него немигающим взглядом. — Не заставляй меня снова все объяснять.

— Водки сто пятьдесят! — громко потребовал Трифон у бармена. И, повернувшись к Эмме, добавил. — У тебя — обстоятельства, а у меня, как у твоего куратора, нервный тик, чесотка и геморрой. Если б ты знала, сколько стоит оборудование, которым тебя уже успели нафаршировать, ты бы так не разговаривала.

— Ну, если бы у тебя из-за меня действительно возникли реальные проблемы, мне бы вообще вряд ли удалось с тобой поговорить. Или, вернее, что бы я тебе не говорила, ты бы уже не услышал, — хмуро отозвалась Эмка. — А импланты я тебе уже все давно отработала.

Трифон как-то странно ухмыльнулся.

— Ну да, ну да… — он полез во внутренний карман куртки, достал скомканную бумажку, бросил на стол. — Тёмно-синий седан, номер на бумажке. Стоит у бывшего универсама на углу.

— И что это значит? — подняв бумажку, вопросительно приподняла бровь Эмма.

— Это значит, что твоя поездка за границу за счет пана Данилевского и внезапно выплывшие родственные связи очень заинтересовали кое-кого… там, — многозначительно ткнул он пальцем куда-то вверх. — Собственно, благодаря чему ты и ходишь все еще на своих двоих и в полной комплектации. Поспеши, тебя ждут.

Он выпил водку, не закусывая. Встал, кивнул своим «шкафам» — и вся процессия выкатилась из бара. Бесшумно и быстро.

Эмка озадаченно смотрела на опустевший стул рядом с собой.

Конечно, она с самого начала знала, что и у ее группы, и других, подобных ей, имеется серьезная крыша где-то в Москве. Но до сих пор она представляла себе эту крышу в виде матерой группировки в дорогих имплантах, со стволами во всех карманах и на внедорожниках с турелями.

Собственно, ей было все равно, кому платить дань. Потому что какой бы наивной дурой ее не считал Монгол, на самом деле Эмма прекрасно понимала: одной харизмой ТЦ не удержишь даже с сотней верных людей. Нужно влияние, связи в городе, возможности, доступ к информации и лояльность служб безопасности, которые просто так с неба не падают.

Поэтому, когда на горизонте появился Трифон и сделал ей свое предложение, она не стала кривиться.

От Эммы требовалось соблюдение нескольких простых правил, принципиальный подход, своевременное информирование и более чем посильные денежные взносы на регулярной основе. Иногда Трифон сам привозил ей заказы. Иногда — на конкретного человека. Чаще — на какие-то определенные сведения. Так с его легкой руки Эмка узнала про детский хор, который толстосумы периодически приглашали на свои закрытые вечеринки.

А взамен ей дали фактически лицензию на карательные мероприятия против насильников, педофилов и садистов. И шапку-невидимку от СБ.

Но откуда Трифон узнал про Данилевского? Ведь она не называла ему этого имени. И кто ждет ее в машине?

Ей вдруг стало не по себе.

Эмма привыкла воспринимать себя, как хищника. Но сейчас темнота по углам и неизвестность на улице смотрела ей в спину, ей в душу — так, как глаза тигра смотрят на лань, отбившуюся от стаи.

Она одним махом допила бутылку до дна, шумно выдохнула, стукнула донышком о стойку.

И направилась к выходу.

Парковка у бывшего универсама была пустой. Одна тусклая лампа мигала, бросая рваные тени на разбитый асфальт. Тёмно-синий седан стоял в дальнем углу, как и обещали. Тонированные стёкла. Чистый кузов.

Эмка подошла. Оглянулась. Никого. Только ветер гнал обрывки фасовочной бумаги по пустырю.

Она протянула руку и с неожиданной робостью приоткрыла заднюю дверь.

Внутри находился мужчина. Крупный, средних лет, в чёрном костюме и длинном пальто.

— Ну и чего встала? — низким голосом с каким-то раздражением сказал он. — Садись быстрей.

Эмма напряглась. Протезы загудели — она машинально включила боевой режим.

Она могла бы захлопнуть дверь. Могла бы развернуться и уйти. Могла бы сломать ему челюсть — дистанция позволяла, а протезы уже гудели на пределе.

Но внутри шевельнулось холодное, липкое осознание, что, если она действительно сделает что-то подобное, будет только хуже.

Чего стоит одна ее жизнь для того, кто был способен прикрыть десятки ее собственных «дел»?

С другой стороны, если бы хотели прикончить, то, наверное, уже сделали бы это. А не приглашали в чистую машину чехлы пачкать.

Нет.

Бежать нельзя.

И страх свой показывать — тоже.

В этом мире — как в джунглях. Слабость определяют по запаху, по интонациям в голове, даже по взгляду.

Она решительно села. Хлопнула дверью. Сильнее, чем нужно.

В машине, кроме мужчины, никого не было. Автопилот мигнул зелёным огоньком на панели, и седан плавно тронулся с места.

— Я не виновата, что пропала, — выпалила Эмка, глядя прямо перед собой. — Обстоятельства. — И я не забыла свои обязательства. Я готова продолжить в любой момент. Но мне нужно было…

Она не договорила.

Потому что темный силуэт рядом с девушкой вдруг размылся, превратившись в облако, и в шею больно кольнуло.

Она даже моргнуть не успела. Только рефлекторно дёрнулась, но мужчина с неожиданной, нечеловеческой силой перехватил её запястья раньше, чем Эмма смогла нанести удар.

— Тихо, — сказал он ей. — Иначе что-нибудь себе повредишь. А мне приказано доставить тебя целой.

Она дёрнулась ещё раз, но это было уже бесполезно. Мир поплыл, как детская акварель, растекся, превратился в набор бессмысленных пятен.

А потом наступила темнота.

Очнулась Эмма от резкого холода в вене. И этот холод колючим ознобом принялся растекаться по всему телу.

Кто-то сделал ей инъекцию, и сонное состояние начало отступать, резко и болезненно.

Эмка сдержала стон. Открыла глаза и поняла, что сидит в глубоком мягком кресле.

Она моргнула и огляделась.

Подвал.

Но не какой-нибудь затхлый клоповник с зеленой плесенью по углам, а огромная холодная комната с дубовыми полами, чистыми белыми стенами и огромным стеллажом с настоящими бумажными книгами. Тисненые переплеты загадочно поблескивали от света лампы.

Чуть поодаль от Эммы располагался стол. Огромный, как в музее, квадратный, с какой-то резьбой по краям и львиными лапами.

А по ту сторону стола сидел человек. Свет единственной лампы так падал, что вся его фигура оставалась в тени. Но было видно, что это статный широкоплечий мужчина в классическом костюме. Он сидел, закинув ногу на ногу и сцепив руки в замок.

Она дернулась, попыталась встать, но тело все еще плохо слушалось ее.

— Ну, здравствуйте, Эмма, — проговорил человек в тени приятным, умиротворяющим тоном.

— Здравствуйте, — проговорила она в ответ, и ужаснулась тому, как странно звучит ее речь, будто язык стал деревянным.

— Извините за неудобства, доставленные вам в связи с… — собеседник Эммы сделал неопределенный жест рукой. — Да, честно говоря, и причин-то особенных не было для всех этих мер безопасности. Кроме излишнего рвения подчиненных. Легкое онемение и дискомфорт, которые вы сейчас испытываете, примерно через четверть часа полностью пройдут. А сейчас я бы рекомендовал вам оставаться в покое и не совершать резких движений, которые в силу кибернетической двойственности вашей природы могут привести к серьезным травмам мышц и связок.

Эмма кашлянула.

— Хорошо. Я… Я поняла вас.

— Прекрасно. Итак, я бы хотел еще раз лично у вас уточнить. Егор Хирург, летом прошлого года принятый на работу в ЦИР, действительно является вашим родственником?

У нее все внутри похолодело.

— Нет, — ответила Эмма. — И он к моим делам в ТЦ не имеет вообще никакого отношения.

— Ах вот оно как, — разочарованно протянул человек в тени. — Не родственник, значит. Дорогая Эмма, давайте сразу проясним, чтобы между нами не было никакого недопонимания. У меня нет никакой цели причинить вам вред или выставить счет за какую-то провинность. Однако, если вы попытаетесь ввести меня в заблуждение, я могу на этот счет передумать.

— Этот человек действительно не имеет никакого отношения к моим делам! — поспешила объясниться Эмма. — И я ему не родственница, просто он руководил группой вольников, в которой я жила несколько лет.

— Любовник? — уточнил собеседник.

— Да нет конечно! Типа опекун, или вроде того.

— Понятно. А с Монголом вы… хорошо знакомы?

Эмка напряглась еще сильней, чем раньше.

Так он и про Монгола знает?..

— Ну… встречались несколько раз, — уклончиво ответила она.

Человек в тени насмешливо фыркнул.

— Встречались несколько раз, но бросив своих людей, вы помчались в город, чтобы сообщить Данилевскому о возможной опасности для него? Как интересно! — проговорил ее собеседник.

У Эмки все внутри оборвалось.

Да кто он, черт возьми? И есть ли вообще что-нибудь, чего он не знает?..

Она опустила голову.

— Я… Я была должна ему. Теперь, надеюсь, хоть немного расплатилась.

Человек плавно откинулся на спинку своего кресла.

— Боже мой, я тоже очень на это надеюсь. В противном случае я вам очень соболезную, поскольку чувство долга — это самое безупречное и безжалостное рабство, в какое только может себя загнать человек. А рабы, Эмма, никогда не способны удержать в своих руках даже самую маленькую власть. Потому что с опущенной головой корону не удержишь.

Эмка встрепенулась. Вздернула подбородок.

— Так чего вы от меня хотите? — проговорила она.

— На самом деле я хотел предложить вам продолжить свою деятельность в интересующем меня ключе, — сказал ее собеседник. — Мне нравится ваша лютая ненависть, Эмма. Ваша страсть. Полагаю, в этом есть что-то личное, не так ли? Вы не убийца. Вы — каратель. Воплощенное возмездие. Это интересно. Кроме того, работаете вы аккуратно, моим покровительством не злоупотребляете, все лишнее стараетесь подчищать сами.

Эмма почти простонала.

— Я была бы рада, но от ТЦ теперь мало что осталось, а в Москве я ничего не знаю. Я… не уверена, что смогу здесь создать что-то похожее на мою группу, тем более что в городе у меня теперь большие сложности со свободой перемещения и приватностью…

— Вы сейчас говорите про Данилевского? Или про своего опекуна? — спросил ее собеседник.

— И то, и другое. Так что, если я нужна вам в прежнем качестве, лучше, чтобы это был другой город, подальше… — пробормотала девушка.

— Ни в коем случае, — прервал ее собеседник. — Вы нужны мне здесь. Не аналог вашей компании в ТЦ, а именно вы. В приоритете — мои прямые заказы. И ваши собственные инициативы с моего одобрения.

Эмма озадаченно уставилась на таинственный силуэт.

— Но… если я соглашусь…

— Без «если», — довольно жестко оборвал ее голос. — Вы согласитесь. Это не обсуждается. И найдете способ, как решить свои личные проблемы. Я бы сказал — не стремитесь убегать, и за вами не будут гоняться. Например… Почему бы вам не попроситься на работу к Данилевскому?

Глаза Эммы изумленно раскрылись.

— На работу? К нему?..

— Ян Данилевский — крайне неприятная и непредсказуемая фигура, — медленно проговорил человек в тени. — И… вы были бы весьма полезны, если бы могли иногда делиться своими наблюдениями за его деятельностью.

Эмма насторожилась.

Заказ на детский хор в прошлый раз пришел в чем-то похожей манере. А потом там открылось такое!..

— … Данилевский — мерзавец?.. — тихо спросила она.

— Кто знает? — пожал плечами человек в тени. — В любом случае для продуктивной работы здесь вам потребуется более углубленное оснащение. К слову, как вам живется с мускульно-связочными протезами, которые я вам поставил? Все в порядке?

— Да, — проговорила Эмма.

— Очень хорошо, — с чувством глубокого удовлетворения проговорил ее собеседник. — Видите ли, все эти протезы вкупе с имплантами — лишь малая часть глобального экспериментального комплекса, равного которому еще не было в мире. До сих пор никакие устройства не могли уравнять их носителей с качественно измененными людьми. Но этот комплекс сможет вас не просто уравнять, но и поднять на несколько ступеней выше многих!..

Эмма смотрела на тёмный силуэт напротив. На человека, который, похоже, знал о ней больше, чем она сама.

А она даже не могла разглядеть его лица! Не говоря уже о том, чтобы узнать имя.

— Да, — проговорила девушка. — Если я буду работать в Москве, это важно. Здесь очень много измененных. Но очень мало людей с протезами. Если я стану выглядеть, как киберы…

Человек напротив снова рассмеялся.

— Ну зачем же сразу как киберы. Я, честно говоря, вообще хотел вам предложить убрать эти громоздкие руки и заменить на что-то более… изящное. А все остальные изменения — они произойдут у вас под кожей. И внешне вы останетесь такой же миловидной девушкой, какой я вижу вас сейчас. Но внутренние изменения будут колоссальными.

— Тогда я готова.

— Вот и хорошо. Отдохните еще немного, а потом персонал поможет вам вернуться домой. Позже с вами свяжутся, чтобы обсудить детали.

Он поднялся. Щелкнул пальцами, и где-то в глубине комнаты, совсем в темноте, с шорохом открылась дверь.

Собеседник Эммы сделал несколько шагов к выходу, а потом вдруг замедлил шаг и проговорил:

— Но все-таки как интересно получилось… Очень, очень любопытное совпадение!..

Когда мы поднялись к Данилевскому, тот опять с кем-то разговаривал. На этот раз, по-польски. Он жестом велел нам присесть и еще минут десять вел дружелюбную беседу.

Я спокойно ждал, когда он освободится.

Егор ерзал на своем стуле, пытаясь спрятать самодовольную улыбку, но получалось плохо. Она прямо-таки сочилась из каждой поры его кожи. Голову он держал нарочито ровно — из-за интерфейса или похмелья, сказать было трудно. И время от времени трогал ухо, будто проверял, чтобы ничего из него не выпало.

Наконец, Ян закончил переговоры. И, отключив инфономик, обернулся к нам.

И только теперь я заметил, что его рука в перчатке действует без ограничений.

— Ты все-таки сделал операцию? Поздравляю.

Ян усмехнулся.

— Спасибо, — и, бросив взгляд на моего бородатого приятеля, глубоко вздохнул. — Может, мы Егору тоже что-нибудь починим? Мозги, например.

Егор обиженно возмутился.

— А я-то тут при чем?.. Это же все вы с Монголом!..

— «Это», как ты выразился, может быть, и мы с Монголом, — согласился Ян. — Но идиотом сейчас выглядишь именно ты. Может, тогда уже сразу плакат себе сделаешь? «Ура, я новый игрок!» или еще что-нибудь в этом роде? Хотя тут и без плаката все понятно.

— Да будет тебе, — вступился я за Егора.

— Нет, — категорично возразил Ян. — Не будет, Марат. Ни снисходительности, ни разрешения совершать глупости — ничего из этого я не разрешаю. Мы больше не можем себе позволить ошибок. По крайней мере, я — точно не могу. Поэтому требования к конфиденциальности всего, что происходит в этих стенах, у меня будут параноидально завышенные. С завтрашнего дня в этом офисе и жилом корпусе не должно остаться ни одного случайного человека… — голос Данилевского звучал ровно и четко, будто он стоял на трибуне и зачитывал официальное обращение. — Часть наших лучших кадров сегодня вечером прибудут в Москву из Петербурга. В то время как большую половину местных сотрудников я, напротив, перевожу отсюда в региональные отделения. Все они уедут сегодня же. Вместе с ними город покинет и Амару Сантьяго — я уже обсудил это с ним, он согласен продолжить свою работу в научном корпусе. Его подопечная, идентифицированная как Мирослава Титова, также отправится в северную столицу. Я подобрал для нее хороший детский дом, где ребенок сможет получить качественный уход и пристойное образование.

— Амару уже об этом знает? — как бы между прочим спросил я.

— Знает и возражает, — вздохнул Ян. — Но это ненадолго. Он сам еще подросток, так что изображать опекуна ему скоро надоест. Теперь вопрос еще к одному опекуну. До сих пор Эмма находилась здесь исключительно по стечению обстоятельств. Но дальше так продолжаться не может. У тебя есть какие-нибудь идеи на этот счет?

— Конечно, — с готовностью отозвался Егор. — Давай ее к нам, она дельная! Или, вот, в гараж технарем.

— Ну разумеется — нет, — холодно возразил Данилевский.

— Почему? — развел руками Егор. — Чем она хуже той же Зеленой?

— Крайне неудачный аргумент, если вспомнить, какие хлопоты принесла нам в итоге Зеленая,

— Слушай, она же измененная, и она — моя дочь!

— А еще она — неуравновешенная девушка двадцати лет со сложным прошлым и неопределенными приоритетами. И очевидный рычаг давления на тебя, а через тебя — на меня и Монгола. Это исключено, Егор. И на твоем месте я бы добивался для нее места как можно более неочевидного и далекого от Москвы, а не пытался удержать рядом с собой.

Бородач помрачнел, вздохнул.

— Тоже верно… Только вот я боюсь, как бы она не натворила чего без присмотра…

Ян пожал плечами.

— Я не совсем понимаю, о каком присмотре в принципе может идти речь? Вот Мирослава Титова — согласен, нуждается в опеке и контроле. Ей пять лет. Но Эмма не ребенок, это взрослая молодая женщина и ты никак не сможешь ее контролировать. К примеру, вчера она не ночевала в корпусе. Ее пропуск был зафиксирован на выходе в семнадцать двадцать одну, а на входе — в четыре ноль пять. Где она была все это время, ты знаешь?

Егор побледнел. Растерянно обернулся на меня, словно в поисках поддержки.

— Мне кажется, Ян в этом случае прав, — мягко сказал я. — Ты не можешь постоянно держать ее за руку, Егор. И прожить ее жизнь за нее тоже не можешь — только дать еще одну возможность заново построить свою собственную. А для этого лучше увезти ее куда-нибудь подальше от старых связей и знакомств. Вон, во Владивосток. У тебя же есть представительство во Владивостоке? — обернулся я к Данилевскому. — Может, устроишь ее там куда-нибудь в технический отдел?

— А вот это можно, — кивнул Ян.

Егор кашлянул. Почесал бороду.

— Ладно… Хорошо, я с ней поговорю.

— Вот и прекрасно, — удовлетворенно кивнул Данилевский. — Теперь, когда с этим разобрались, давайте перейдем к следующему вопросу. А именно — к экспедиции господина Хопкинса в поисках «Аэтер-1», о которой он любезно рассказал мне сам, пока наш храбрый Отшельник спасал Смерть в Новомосковском рифте.

— Экспедиция?.. — оживился Егор.

Ян с важным видом коротко пересказал ему суть предстоящего мероприятия. И добавил, что уже дал свое согласие Хопкинсу при условии, что Монгол пойдет не один, а с напарником.

— Мне было неспокойно от мысли, что в этом непростом предприятии у Марата за спиной не будет никого, на кого он мог бы положиться. Поэтому поедете оба. Вылет в Вашингтон завтра, в девять тридцать. Машина будет ждать вас в полдевятого. Вопросы есть?

Я усмехнулся.

— Сколько всего интересного ты, оказывается, решил за меня, — медленно проговорил я. — В мое отсутствие.

— Возражаешь? — удивленно приподнял бровь Данилевский.

— Еще как, — заявил я с той невозмутимостью, с какой обычно возражал сам Ян.

— Ну… Ладно. Думаю, все еще можно откатить. Но я настоятельно рекомендую тебе…

— Ты не понял, — с неожиданной для себя самого уверенной, спокойной жесткостью отозвался я. — Во время моей встречи с Хопкинсом я не дал ему окончательного ответа исключительно из уважения к твоему официальному статусу в глазах посторонних людей. Но сейчас у меня сложилось впечатление, что ты ошибочно интерпретировал это мое поведение как сигнал для возобновления нашей прежней субординации, где ты приказывал, а я исполнял.

— И… что с того? — прищурился Ян, в то время как Егор переводил озадаченный взгляд то на меня, то на него. — Ты же вроде как все еще работаешь на меня.

— Нет. Я больше не работаю ни на тебя, ни на кого-либо другого. Я работаю с тобой. Это разные вещи. Вижу, ты закусил удила, у тебя есть какой-то особый план, в который ты, судя по всему, не планируешь нас посвящать. Это твое право. Но все решения, связанные непосредственно со мной, принимать буду я сам. Мне не трудно согласовывать свои действия с тобой и не транслировать этот факт во внешний мир. Но распоряжаться мной, как тебе вздумается, у тебя больше не получится.

Ян сначала раздраженно напрягся, явно намереваясь возразить, но потом вдруг изменился в лице и рассмеялся.

— А раньше разве получалось? Всю дорогу мне планы перепахиваешь! Ладно, я понял, что ты хотел сказать. Понял и принял. А что касается планов… У меня действительно есть одна идея. Но я пока только щупаю почву и рассчитываю вероятности, потому что это… слишком безумно, чтобы озвучивать заранее.

— Но так и мы вроде как не совет директоров, — хмыкнул в бороду Егор. — Так чего надумал, Робеспьер ты наш?

Ян вздохнул. Ему явно было непривычно и даже как-то дискомфортно, но тем не менее он сделал над собой усилие и вывел на виртуальный монитор большую карту Москвы, залитую множеством красных маркеров.

— Видите метки? Это торговые площади или земля, выставленные на продажу. В связи с открытием Новомосковского рифта большинство больших корпораций больше не хотят содержать здесь дорогую землю и многоэтажные здания. Все бросились обустраивать головные офисы в куда более безопасном и комфортном Петербурге, что привело к стремительному и буквально космическому взлету цен на недвижимость и землю во всем Северо-Западном регионе. И все хотят реальные деньги. И эти деньги нужны прямо сейчас, потому что завтра будет вполовину дороже. И пока все стараются вытащить свои активы из города, я начал стремительный перевод свободных средств в местные банки. Которые только что купил на чужие имена, — Ян сделал многозначительную паузу и взглянул на нас — хищным, искрящимся взглядом. — И, если мои пожелания совпадут с возможностями и все сложится, завтра я куплю сорок процентов Москвы. И не лишь бы каких, а те самые стратегически значимые узлы, которые позволят мне постепенно выкупить остальное и взять весь город в одни руки.

— Когда ты говорил про «безумно и дерзко», ты не утрировал, — изумленно выдохнул я.

— Рифт — это не конец Москвы, Марат. Это новое начало. И просто фантастическое вложение, ради которого я готов в конфиденциальном режиме взамен на срочные инвестиции передать компанию отца господину Хопкинсу — встреча по этому вопросу уже запланирована на шестнадцать тридцать.

Егор даже кашлянул — видимо, представил себе, о каких деньгах идет речь.

— А ты это… Не погорячился? Целую корпорацию — за руины!..

— Да, — невозмутимо подтвердил Данилевский. — Я продаю по усредненной цене целую благополучную корпорацию в чужой мне стране, чтобы купить наполовину разрушенный город. Но какой это город, Егор! Ты понимаешь, что несмотря на разрушения абсолютно все подземные коммуникации, в том числе колоссальная сеть метрополитена, остались нетронутыми? У нас есть готовая крепость с безупречным нижним этажом, который выдержит что угодно. А еще это все еще региональный центр со своим собственным сводом законов, фактической армией в виде внутренней службы безопасности и толпой горожан, люто ненавидящих все корпорации, кроме нас? Ну просто потому, что мы даже еще толком не успели прийти на этот рынок. Этот город, верхний и подземный — настоящая крепость, которой через год цены не будет! — проговорил Данилевский, и глаза его горели, как никогда. — Я стану не просто корпоратом, я стану фактически королем небольшого княжества — прямо как «Биосад» в Краснодаре. Только они короли экономические, а мы стесняться не будем. Мы заберем все.

После его слов в кабинете стало тихо. Было только слышно, как шумно дышит Егор.

— Думаешь, получится? — тихо спросил я.

— Получится, если все правильно рассчитать и сделать в течении нескольких часов, повсеместно, на третьих лиц, чтобы никто раньше времени ничего не понял. В противном случае это будет колоссальное фиаско, с которым потом наши язвительные потомки будут веками ассоциировать мое имя, — усмехнулся Данилевский. — Поэтому давайте больше не будем формулировать вслух наши планы. Даже малейшая утечка мгновенно все испортит. И никаких откровений во время сеансов связи, только общая информация. Никаких контактов через третьи лица. Анна или кто-то еще — без разницы. Поговорим обо всем, когда вы вернетесь.

После мы обсудили еще кое-какие мелочи, связанные с экспедицией и перелетом. И на этом наш разговор закончился.

Дальше я отправился разруливать великое переселение сотрудников, а Егор — к технарям, загружать какое-то специальное обновление для инфономика.

Встретились мы с ним уже в обед. Хотя как сказать встретились — я услышал обрывок его разговора с Эммой. Голос у нее был негромкий, какой-то придушенный и злой, как у кошки, которую зажали в угол.

— … А теперь ты от меня решил совсем избавиться? — спросила она. — Я, по-твоему, обуза? Или обслуживающий персонал?

— Это уж как ты сама предпочитаешь думать, — довольно жестко отозвался на ее возмущение Егор. — Но тут из внештатников останутся только тараканы, так распорядился Данилевский.

— А-а, это тот самый человек, которому славный Хирург теперь жопу лижет?..

Дальше послышался хороший шлепок и низкое бормотание Егора — уж по заднице прилетело Эмке или по щеке, я разбираться не стал и предпочел испариться незамеченным.

Так что нормально поговорить мы смогли только вечером в опустевшем буфете.

— Ну что, живой? — спросил я приятеля. Тот с усталой улыбкой махнул рукой.

— Нормально! Эмка сначала, конечно, взбрыкнула. А потом поняла. Сразу как-то притихла и вещи пошла собирать. Приятно, что голова начала работать. А еще вторая группа из Питера так нихрена и не приехала. Я там замерз, как сучий минтай в морозилке.

— У них задержка рейса была, приедут теперь только часа через два. Мне Лосев отзвонился.

— Вот падла, а мне чего не позвонил? И что мне делать теперь? Снова туда ехать? — проворчал Егор.

— Тебе я позвонил и сказал возвращаться на базу. Мало? Или тебе конкретно Лосева подавай? — Точное время прибытия не определено, так что, думаю, пусть сам Лосев или Черный с ними и возятся, — предположил я, перемешивая макароны с соусом. Довольный, что Егор вернулся и есть с кем поговорить, потому что после выезда последних ссыльных в корпусе стало темно и тихо, как в склепе.

— Вот! Вот это хорошо, — одобрительно закивал головой Егор. — Это правильно.

Он тоже принялся энергично размешивать макароны, время от времени бросая на меня короткие взгляды.

Вилка замерла у меня в руке.

— Ну?..

Егор крякнул. Махнул рукой, опустил взгляд в тарелку.

— Да нет, это я так, — буркнул он себе под нос. — Жалко, что некоторые вещи… Ну, как бы… Нельзя узнать сразу. Ну, Отшельник там. Шут…

Я улыбнулся.

Ах вот оно что. Егор вошел в игру, но своей роли до сих пор не знал, потому что Кукольник самого игрока почему-то оповещает о ней позже.

— Повешенный, — тихо сказал я.

— Ну да, или там еще кто… — продолжил страдать он.

— Ты не понял. Это был ответ на твой вопрос.

Егор аж мешать перестал.

— Да ладно! — радостно воскликнул он. — Ты уже знаешь?.. — и тут же вдруг поскучнел, нахмурился. — А чёй-то сразу «Повешенный», а?.. Не Солнце там, не Император. Почему как мне, так сразу какая-то жопа?

— Ну, тебе не угодишь, — принялся я за еду.

— Повешенный, — одними губами повторил Егор. — Ну и что это значит?

— Спроси что-нибудь полегче, — пожал я плечами.

Поесть мой напарник так и не успел, потому что его все-таки вызвали к заслону, и мне пришлось ужинать одному.

Ночью мне не спалось. Я долго лежал в темноте, слушал, как за стеной топают вновь прибывшие, как колеса чемоданов скребут по полу.

Лекса не писала.

Данилевский не звонил.

От нечего делать захотелось разложить накопленные баллы по таблице, но я удержал в себе этот порыв.

Пусть еще полежат. Может быть, что-то новое и нужное придется резко прокачать, а у меня запаса не будет.

Наконец, я не выдержал и включил новостную ленту. Так и провалялся до утра, пролистывая глупые сплетни, среди которых настойчиво мелькали ролики о «жестокости молодой Штальман».

Утром мы с Егором уехали, так и не встретившись больше с Яном — он тем временем проводил предстартовый брифинг для вновь прибывших.

В самолете Егор долго возился с настройками, морщился, бормотал. Потом вдруг повернулся к стюардессе и выдал:

— I need coffee. Please.

Да с таким акцентом, что я поперхнулся.

— Инфономик перевел, — победоносно заявил Егор. — А я просто повторил. У меня теперь и онлайн переводчик есть!

Я хотел добавить, что в его случае надо было к инфономику в комплект еще и автоговорилку установить. Но воздержался.

Отвернулся к иллюминатору и смотрел, как внизу проплывает разлинованная дорогами зимняя бель с пятнами пустошей. И думал о нашем Робеспьере. О том, как он сидит сейчас в своем кабинете, готовясь начать игру, от которой у нормального человека поехала бы крыша.

А потом заснул.

В аэропорту нас встречали. Две улыбчивые стройные женщины и немолодой мужчина с множеством мелких имплантов с одной стороны лица. Они рассказали, что всех участников собирают в специально оборудованной базе неподалеку от пустоши, что оружие и все оборудование нам выдадут на месте, и у нас еще будет завтра весь день, чтобы пройти инструктаж и опробовать уникальные устройства. После чего нас накормили и отвезли в другой аэропорт, откуда мы летели уже не вертолете.

Сначала под нами тянулись невысокие холмы, поросшие чахлым кустарником. Потом началась равнина. Пустая и мертвая, с редкими пятнами бурой травы. Иногда попадались ржавые остовы машин — их оставили здесь много лет назад, и они вросли в землю, как скелеты вымерших животных.

А потом мы увидели ее — Великую Американскую Пустыню.

Самую первую пустошь этой планеты.

Темнеющее рыжее небо над ней будто собиралось породить разом несколько смерчей — оно медленно перемешивалось, закручиваясь в коконы, и вспыхивало желтыми зарницами. А под небом виднелась полоса карминово-красного песка. Отсюда он напоминал кровавое море, сраженное штилем. Рисунок его волн постоянно менялся.

А из глубин, как мачты затонувших кораблей, торчали остовы небоскребов. И в этот миг все мои предчувствия будто разом проснулись. Заворочались, взволнованно заскреблись в глубине.

— Здесь случится что-то важное, — проговорил я, не отрываясь глядя на открывшуюся взгляду пугающую красоту.

Вертолет плавно развернулся по большой дуге, давая нам насмотреться, и пошел на посадку.

Чем ближе мы опускались, тем сильнее пейзаж терял свою потустороннюю красоту и становился просто враждебным. Красный песок, остовы зданий, рваное небо — и на фоне всего этого бетонный серый островок военной базы. Ангары, вышки, техника под навесами и заградительные щиты с автоматическими сканерами, красные лучи которых хаотично ощупывали пространство вокруг. Все выглядело так, будто люди вцепились в край чужого мира и теперь изо всех сил старались не дать ему сожрать себя.

Внизу нас уже ждали.

Когда шасси коснулись площадки, по корпусу пробежала короткая дрожь. Винты еще крутились, но дверь уже отъехала в сторону, и в салон тут же ворвался горячий, сухой ветер с привкусом пыли и железа.

Оглохшие после перелета, мы с Егором выбрались наружу.

Неподалеку от места приземления стояли двое военных в тактической броне и защитных очках, размахивая руками и что-то оживленно обсуждая. Чуть дальше — грузовики, мобильные генераторы, длинные ряды контейнеров и несколько приземистых тяжелых машин, назначение которых с первого взгляда было не определить.

Сопровождающие повели нас через плац к самому большому ангару. Ветер с пустоши задувал в лицо, заставляя щуриться, мелкая пыль летела в глаза.

У входа в ангар стояло еще двое военных. Один отсканировал наши пропуска, второй молча отступил в сторону, пропуская внутрь.

Там было прохладней.

Под высоким потолком висели мощные лампы. Пахло топливом, металлом и резиной.

А в глубине помещения происходила какая-то возня. Технари кружили вокруг столов с оборудованием, молодая азиатка под руководством широкоплечего краснолицего военного, сухой пожилой мужчина в очках неловко пытался снять с себя пропыленный серый комбинезон и о чем-то энергично спорил с Хопкинсом, который на фоне серо-бежевых и красно-кирпичных маскировочных костюмов выглядел буквально инопланетянином в своих джинсах и белой футболке.

Заметив нас, он широко улыбнулся и хлопнул в ладоши, привлекая внимание остальных.

— А вот и наши последние участники, наконец, прибыли! — громко объявил он.

Несколько человек обернулись. Я тоже машинально скользнул взглядом по лицам, и…

Увидел ее. Серый комбинезон, как у старика, шлем в руках. И долгий пристальный взгляд в мою сторону.

Лекса⁈

Лекса пару мгновений смотрела на меня, не моргая.

А потом, как ни в чём не бывало, продолжила снимать с себя амуницию.

Хопкинс заметил нашу реакцию друг на друга. Озадаченно обернулся на девушку, потом вопросительно посмотрел на меня.

— Вы с Алекс… знаете друг друга?..

— Насчет этого сильно сомневаюсь, но до недавнего времени я с ним спала, — громко и спокойно заявила вдруг Лекса на хорошем английском, выбираясь из комбинезона. — Но он меня бросил, так что говорить больше не о чем.

Лицо Хопкинса удивленно вытянулось.

— Оу! Я не знал! Надеюсь, это не проблема? — спросил он.

Лекса снова опередила меня с ответом.

— Для меня — нет. Мне всё равно, — с неожиданной жесткостью в голосе сказала она. — Спрашивай у Монгола. Хотя я в принципе удивлена, что ты его позвал. Он же Буратино, — неприятно усмехнулась она.

— Чего? Буратино?.. — озадаченно переспросил я.

— Ну да, — спокойно отозвалась она, обернувшись ко мне. — Бревно потому что. Однопроцессорное.

Она смяла свой комбинезон, положила на стол рядом со всякими другими приспособлениями и под заинтересованными взглядами всех присутствующих пружинистой походкой направилась прочь из ангара.

Мы с Егором переглянулись.

Бревно однопроцессорное? Это что вообще должно означать?

Неприятное, раздражающее чувство мгновенно вытеснило всю неловкость.

Неприятное потому, что Лекса и выглядела в каком-то смысле не как Лекса, и говорила тоже не как она.

А ведь я переживал. Боялся, что сильно ранил своим решением.

Но она вовсе не выглядела раненой. Скорее, злой.

Я вдруг понял, что еще никогда не видел по-настоящему злую Лексу. Не обиженную, не сердитую. А именно злую. Холодную. Отстраненную.

Чужую.

Хопкинс, почесывая висок, тем временем подошел к нам.

— Эмм… Это точно не проблема? — спросил он меня. — Ты мне нужен в рабочем состоянии. Если только скажешь, Алекс вернется домой. Ее кандидатура не была запланирована, но мы тут встретились, и я не смог отказать ей, поскольку считаю себя другом семьи. Но дело превыше личных отношений.

Еще не хватало, чтобы из-за Монгола Лексу оставили дома! Я что, истеричная барышня?

— Именно так, дело выше личных отношений, — кивнул я. — Так что не стоит беспокоиться.

Хопкинс задумчиво кивнул.

— Хорошо. Рад слышать. А это, стало быть, твой напарник? Егер? — смешно исковеркал он имя моего приятеля.

— Егор, — поправил он Хопкинса.

— А, окей, понял. Е-гор. Идёмте, покажу стандартный набор экипировки для пустоши, раз уж мы здесь. А потом я соберу всех в брифинг-зоне, и вы познакомитесь с остальными членами команды.

«Стандартный набор экипировки», само собой, на самом деле таковым не являлся.

Во-первых, на каждого участника были сшиты два комплекта одежды. Первый состоял из ботинок на толстой подошве, куртки и штанов песочного цвета, очков и головного убора типа бейсболки. Хопкинс с удовольствием расхваливал плотную дышащую ткань, из которой все это было сшито: ее почти невозможно было порвать, вода с нее скатывалась каплями, как с масла, а еще она с большим трудом горела. Второй комплект представлял собой серый комбинезон со шлемом для бури, и нам полагалось его носить с собой в вещмешке. Хопкинс с гордостью рассказывал, что эта амуниция прошла тестирование в двух разных пустошах во время бури, и люди в итоге остались живы и здоровы.

— Он не спасает от волновых ударов, но гасит электрические разряды и полностью защищает от ионизированной пыли, — самодовольно хвалился он. — Очень хорошая вещь, жаль только, что производство оказалось слишком дорого, чтобы выпустить в массы. Кроме всего этого у каждого из вас будет набор диагностических приборов…

Я старался слушать его внимательно, но мысль постоянно ускользала.

«Однопроцессорное бревно»? Серьезно?..

Параллельно я улавливал основные моменты затянувшегося монолога Хопкинса: все здесь было самым крутым, от усовершенствованного оружия до промывки для глаз и успокоительных таблеток. И приборы, и амуницию нам предлагали протестировать завтра в поле.

Дальше разговор продолжился в зале для брифингов. Там нас еще раз представили всей команде. Азиатка, с которой мы столкнулись в ангаре, оказалась Накамурой Рин, теоретиком из Бостонского университета пространственных разломов. Говардом Синклером, вопреки моим предположением, оказался вовсе не очкарик, а крупный военный. Обещанные люди из спецназа тоже появились перед нами, и их оказалось не пятеро, как предполагалось вначале, а четверо, трое мужчин и одна женщина. Лица они скрывали под балаклавами и выглядели практически идентично. Их командир со смехом сказал, что ко всем членам его группы можно обращаться «Джон», чтобы не путаться.

А еще, как оказалось, Лекса приехала к Хопкинсу не одна, а с личным телохранителем. Тень зашел в зал уже после официального знакомства группы, кивнул мне и сел на стул за спиной у Лексы.

Дальше мы разбирали ошибки прошлых экспедиций. Дисциплина, техническое оснащение, недостаточный профессионализм — все уходило в общие слова, и у меня впервые возникло ощущение, что на самом деле Хопкинс владеет крайне ограниченным набором фактов или не совсем подготовился.

Доклад Синклера оказался интересней. Он рассказал, что вот уже пятнадцать лет работает на корпорацию Хопкинса в качестве аналитика, и за это время успел пройти множество рифтов и видел массу пустошей. Среди них были и густонаселенные юрками, и малостабильные с постоянно прорывающимися бурями.

— … Но и то, и другое — на самом деле пустяк, если ты хорошо подготовлен и заранее знаешь, куда идешь, — сказал он, теребя в руках маркер. — Но Великая американская пустыня другая. Здесь редко можно встретить искаженных людей, флора и фауна до сих пор в полумертвом состоянии, и погодные изменения не так уж трудно спрогнозировать. Однако есть два фактора, которые делают эту территорию опасной вне зависимости от бурь. Первый — это так называемые «фантомы» или «призраки», — он обернулся к доске и со скрипом написал это слово крупным размашистым почерком. — Мы сравниваем их с шаровой молнией — тихие, опасные для человека и техники. Визуально они выглядят как пленка мыльного пузыря — эдакая переливающаяся клякса в воздухе. По последним предположениям, это своеобразные отражения или миражи самих рифтов, которые находятся в центре пустыни. Ощущения от соприкосновения могут напоминать обычную мигрень, а могут буквально вырубить человека. Знаю, госпожа Рин снова начнет возражать и говорить о ненаучности моего подхода, но я неоднократно слышал истории о том, как призраки брали исследователей в кольцо, как дикие звери. Что крупные «призраки» способны в считанные секунды даже поджарить человека, как будто в него ударило молнией, или привести к остановке сердца…

Азиатка с тонкой улыбкой только покачала головой, но вслух возражать не стала.

Между тем Синклер продолжал:

— Отодвинуть, уничтожить или обезвредить «призраков» нельзя, поэтому скопления призраков необходимо избегать. И вообще постоянно отслеживайте их местонахождение. Они то возникают, то пропадают, и обычно в зоне видимости всегда имеются несколько штук, это нормально. Так что будьте предельно осторожны. Вторая опасность, которая подстерегает нас с вами в этом красном море… — Синклер снова обернулся к доске и, поскрипывая маркером, написал: «галлюцинации». — Мистер Хопкинс настаивает, чтобы я называл это именно так. Так что я воздержусь от своих собственных наименований и буду использовать то, которое мне предложило начальство…

Накамура Рин переглянулись с Хопкинсом, обменявшись улыбками.

— … Этот пункт — тема щекотливая, и звучит он как бред сумасшедшего. Только сейчас этот бред несу я, стоя у доски. А через пару дней его может начать транслировать ваш собственный мозг. Поэтому все, что вы видите и слышите, должно тут же озвучиваться в общий канал. Также следите за показателями своих коллег — все датчики будут у вас перед глазами. И присматривайтесь к поведению людей вокруг вас. На подобный случай у всех в вещмешках будет находиться успокоительное — оно снижает реакцию, но по расчетам наших кудесников и алхимиков должно значительно ослаблять эффект.

— Но мы ведь сегодня уже побывали в пустоши, — возразил Тень, скрестив руки на груди. — «Призраков» там действительно много, но никаких галлюцинаций, насколько я знаю, до сих пор ни у кого не наблюдалось.

— До сих пор мы не погружались в пустыню глубже, чем на пять километров, и дольше, чем на пару часов, — ответил Синклер. — А вы недельку там попутешествуйте, тогда и поговорим. А теперь я еще раз пройдусь по всем диагностическим приборам, которые будут у вас на теле…

После обсуждения нас отпустили в казарму.

По пути я думал о том, как бы спросить Лексу, какого черта она придумала и зачем собралась в этот поход, который обещал быть вовсе не увеселительным. Но не стал. Нутром понял — ответа я не получу. Скорее всего мне просто порекомендуют не лезть не в свое дело.

Отдельных комнат у нас не было — все участники предстоящей экспедиции получили по койке со шторкой, и на этом вся приватность заканчивалась. Так что я полночи слушал, как храпит Егор и бормочет во сне Накамура.

На следующий день мы отправились в пустыню тестировать снаряжение.

Наши вездеходы гудели, как ракеты перед стартом, оставляя гусеничные следы на охристом песке. Рыжее небо над нами так же клубилось, как и вечером. Время от времени этот рыхлый массив разрывался, и в прорехи начинало бить яркое солнце. Горячий ветер своим дыханием гнал по барханам тончайшую песчаную поземку, которая искрилась, как алмазная пыль. Время от времени поземка начинала кружить, превращаясь в песчаное веретено, а потом внезапным резким порывом все это пыльное облако вдруг швыряло нам в лица.

Так что я в полной мере оценил легкие и удобные очки, которыми нас всех снабдил Хопкинс.

Плато уходило к горизонту плавными волнами, мимо поднимающихся над песком остатков былой цивилизации: изувеченных металлических конструкций, обломки бетонных сооружений, проржавевших крыш старых военных грузовиков.

Время от времени то справа, то слева возникали полупрозрачные радужные пятна, какие я уже видел на территории Полумесяца — пустоши, по которой мне довелось прокатиться по пути в Шанхай. Гарнитура в ухе жужжала голосом Хопкинса — он в очередной раз проговаривал, что такое «призраки» и в чем их опасность.

Наконец, мы выехали на тестовый полигон.

— Когда-то здесь была окраина города, но пустыня медленно доедает все, что от него осталось, — рассказывал Хопкинс. — Поэтому будьте особенно осторожны рядом с городскими артефактами — любая стена может рассыпаться в пыль от вашего прикосновения, но при этом обязательно найдется тот кирпич, который уцелеет, чтобы приземлиться вам на голову, — сказал он. — Теперь разделимся по квадратам. Проверяйте все — не натирают ли трусы, не жмет ли шлем, как работает рация. И не забывайте посматривать на датчики здоровья — не только свои, но и своих компаньонов. Через час возвращаемся к транспорту.

И мы расползлись по пустоши. Егор ушёл на юг с одним из «Джонов». Накамура отправилась еще с двумя «джонами» на восток. Следом за ними пошла и Лекса вместе с Тенью. Хопкинс остался у вездеходов с оставшейся без дела девушкой-«джоном». Синклер, покосившись на меня, двинулся на север, а я выбрал западный сектор.

И уже через десять минут в полной мере оценил удобство основной формы.

Я шёл, поглядывая на датчики — радиация в норме, давление в норме, уровень опасности — зеленый, и вообще все хорошо. Только бы привыкнуть к тому, что рукава — как светофоры, и на них постоянно что-то раздражающе светится и подмигивает. И ладно сейчас, когда светло. В сумерках это еще и слепить может. Надо будет узнать, регулируется ли у них яркость — наверняка ведь должна…

И тут я вдруг понял, что вокруг меня — абсолютная тишина.

Гарнитура в ухе молчала.

Ветер стих.

Даже поземка перестала волочиться по барханам. Ни гула, ни голосов вдалеке, ни шорохов.

Я остановился.

Повнимательней осмотрелся.

Справа и слева метрах в десяти от меня, чуть подрагивая над землей, переливались «призраки». Позади, стоило только напрячься, я мог увидеть черные силуэты наших вездеходов.

Все вроде нормально.

Но почему становится все трудней дышать?..

Нервы внутри меня натянулись, будто кто-то колки подкрутил. И даже звук похожий в ухе померещился.

А потом еще раз. И еще.

Рация фонит?

— Эй, земля-земля, я воздух. Как слышно меня, приём! — подал я голос в общий канал.

В ухе что-то хлюпнуло. Затрещало. А потом я услышал звук.

Очень тихий и очень далекий, как если бы кто-то крутил ручку настройки старого радиоприемника в соседней комнате.

«…Хан… приём…»

Голос — женский, молодой, прозвучал тускло и сквозь хруст помех.

— Это Монгол, приём! — снова попытался дозваться я, выкручивая громкость на максимум.

Ответа не было. Только легкое прикосновение ветра к лицу. И переливающиеся пятна вдруг синхронно разделились, как клетки, каждое — на два новых.

И снова — шорох эфира.

«…четвёртый, докладываю обстановку… объект на месте… подтверждаю…»

Мужской. Спокойный, профессиональный. Как у диспетчера в аэропорту. «…внимание всем постам! Зафиксирована аномалия в квадрате…»

Голос захлебнулся помехами, рассыпался на треск. Я потряс головой.

Каким еще постам? Что это я за волну поймал?

И в этот момент вдруг мне в самое ухо, во всю громкость раздался шепот:

«…я скоро приду… только мультик досмотрю…»

Я вздрогнул всем телом.

Детский голос. Лет пяти-шести. Обычный, домашний, с лёгкой картавостью.

И он звучал прямо у меня в ухе. Посреди пустоши, где уже почти сотню лет никто не живет!..

У меня зашевелились волосы на затылке.

«…внимание, рейс 417, вам в посадке отказано…»

«…у нас отказ второго двигателя…»

«…спасите! Кто-нибудь! Господи Иисусе!..»

Голоса накладывались друг на друга, как будто кто-то включил все радиостанции мира одновременно, и все это лилось мне в уши — то еле слышно, то почти оглушительно.

«…ожидается похолодание, ночью заморозки до минус…»

«Милая, перезвони, как только сможешь!..»

«…Монгол, ты меня слышишь?»

Я дёрнулся, как от удара.

Голос был женский. Тихий, вкрадчивый. И незнакомый.

А следом за ним — мужской, довольно громкий, почти без помех:

«…если ты это слышишь — беги. И не оглядывайся…»

И в этот момент перед глазами всё поплыло. Песок стал серым, потом белым, потом чёрным. Я перестал чувствовать ноги. Мир сузился до точки, в которой был только я и этот бесконечный, бессмысленный и страшный эфир. Сердце ускорилось. Билось в висках, в ушах. Онемевшей рукой, которую почти не чувствовал, и царапая себе лицо я с трудом сумел вырвать наушник.

И сразу стало тихо.

У меня закружилась голова. В ушах звенело — тонко, противно, по-больничному. Я медленно опустился в песок на одно колено…

— Монгол! — услышал я вдруг живой человеческий голос.

И, обернувшись, увидел, что ко мне бежит Синклер.

Я поднял руку, махнул ему. С трудов выдавил из себя:

— Я в норме…

— Ты не в норме! — крикнул он, подбежав ко мне. Схватил меня за плечи, стащил очки, заглянул в глаза. — У тебя скачок давления, сердцебиение и зрачки расширены! Что случилось?

Наверное, было бы лучше соврать. Но сейчас я просто не мог этого сделать.

— Я… будто перехватил чью-то волну. И там были разные голоса, — проговорил я.

И вдруг вспомнил старую байку про «Аэтер», которую слышал еще во время своей учебы. Что в глубине исчезнувшей станции «Аэтер» до сих пор работает осколок ИИ под названием Архитрон. Он спит, но не до конца. Иногда просыпается и… пытается дозвониться. Закончить свою какую-то миссию. И якобы иногда он прозванивается и пытается поговорить с людьми, оставшимися снаружи…

— Они говорили с тобой? — в лоб спросил Синклер.

— Нет конечно! — отмахнулся я.

— Правда? — Синклер наклонился, подобрал наушник. И, многозначительно посмотрев на меня, вложил его мне в ладонь. — Что же тогда было в той радиопередаче, если ты гарнитуру выдрал из уха, расцарапав себе висок?

Я коснулся кончиками пальцев виска.

Кровь.

Твою мать. Еще не хватало, чтобы меня сходу в психи записали.

— Это не была галлюцинация, — мрачно ответил я. — Звук шел не из моей головы, а из наушника!

Я тяжело сел на песок. Залез в вещмешок, достал воду. Жадно прильнул к фляжке.

Говард Синклер сел рядом со мной. Вытащил из кармана сигареты, закурил. Покосился на меня.

— Ну и слава Богу. Значит, это будешь ты… — проговорил он.

Я непонимающе пожал плечами.

— Буду что?..

— Не «что», а «чем». Маяком ты будешь, Монгол. А то Хопкинс уже распереживался, что никто из группы не восприимчив…

Я нахмурился.

— Что такое «маяк», и почему об этом ничего не сказали заранее?

Синклер шумно выдохнул дым в песок.

— Потому что это… Сродни мистике. Я ведь… Участвовал в прошлой экспедиции Хопкинса. Такие дела…

Вот тут я удивился.

— Вот как? А я думал, в тот раз никто не вернулся.

— Мое имя вымарали из документации. Официально я нигде не был и никуда не ходил. А на самом деле… Я оставил группу на пятый день. И трое суток бросил один по пустыне.

— Почему?

Синклер усмехнулся. Криво, нервно. Одними губами.

— Потому что сошел с ума… Голоса, Монгол. Я тоже услышал голоса. Сначала — обрывки чужих разговоров. А потом… в этом потоке голосов начал различать знакомые. Голоса тех, кого давно нет на свете. И… я стал им отвечать.

Я с интересом уставился на него.

— И что случилось?

— Чем ближе мы подходили к предполагаемому месту станции, тем громче и чище они становились. А потом…

Он умолк, будто никак не мог решиться сказать то, что я так хотел услышать.

— Ну не томи уже! — не выдержал я. — Что потом?

— Мне… тоже начали отвечать. — Он помолчал. — Поток сообщений перестал быть хаосом и стал разговором. Не спрашивай, как это можно объяснить с точки зрения науки. Накамура вообще считает, что я просто псих. Так что Хопкинс решил обернуть все это в обертку галлюцинаций, чтобы не распугать народ своей эзотерикой.

— Понял, — кивнул я. — А что он думает по этому поводу на самом деле?

— Хопкинс… Он не знает, во что верить. Но и не отвергает возможности. Проблема в том, что я плохо помню, что случилось дальше. Куда я шел и зачем. Но я выжил, понимаешь? Среди всех этих «призраков», с выключенной головой! А остальные — нет. Менталисты не смогли преодолеть мой ментальный блок, чтобы вытащить произошедшее из памяти. Гипнотерапия тоже не принесла никаких результатов. Что это было, я не знаю. И никто не знает. Но я куда-то целенаправленно шёл, Монгол. Меня куда-то вели. Вот только куда? Есть предположение, что мы изначально неправильно определяем местоположение Аэтер, поэтому ничего и не находят. Это же была засекреченная станция, материалов почти не осталось. Может быть, она протянулась под землей на километры, и настоящее ядро находится где-то в другом месте. Поэтому Хопкинс и хотел, чтобы кто-нибудь из участников стал маяком. По возможности, не афишируя это. Ты можешь себе представить, какой резонанс может вызвать информация о том, что чернокожий оружейник не в своем уме? После полудня к нам присоединятся еще двое персонажей — один из правительственной группы, и один из корпоративной ассоциации. Хопкинс по ряду причин не смог им отказать. Так что было бы здорово, если бы… Нам удалось сохранить эту информацию приватной.

— Понял, — проговорил я.

— Ну вот и хорошо.

— Но своему напарнику я все расскажу, как есть.

— Это как хочешь. Только в общем канале ничего обсуждать не надо. Для связи с Хопкинсом и со мной тебе настроят отдельную линию. Если что, пользуйся ею. Она будет выставлена у нас в качестве приоритетной.

Мне невольно снова вспомнились голоса в рации. Озноб прошел по затылку.

— А ты… больше их слышишь? — спросил я Синклера. — Голоса?..

Тот отрицательно покачал головой.

— К сожалению, нет, — со странной грустью в голосе проговорил он. — Ладно. Давай-ка примерь защиту, и нам пора выдвигаться обратно.

Через полчаса мы вернулись к вездеходам. Егор уже был там — сидел на гусенице, чистил очки. Остальные подтягивались.

— Ну как прошло? — спросил он.

— Если вкратце, то нормально, — отозвался я. — Ткань не трёт, ботинки не жмут, шлем удобный. Только рация фонит иногда.

— Ага, у меня тоже, — кивнул он. — Думаю, это из-за «призраков». Хопкинс говорит, они создают помехи.

Хопкинс как раз подошёл ко мне, что-то записывая в планшет.

— Монгол, у тебя был скачок пульса. Говард докладывал. Всё в порядке?

— Всё хорошо, — улыбнулся я. — Просто жарко с непривычки, после нашей-то русской зимы. И кстати, у тебя после этой экскурсии не найдется пять минут? Есть пара вопросов.

Хопкинс на мгновение умолк, его глаза заблестели.

— Поговорить — это всегда пожалуйста, — проговорил он. — Ну что, все в сборе? У всех все хорошо? Готовы возвращаться на базу?

В ответ все закивали головами.

Мы погрузились на разогретые под солнцем машины и двинулись обратно.

А у меня было такое чувство, будто из пустыни на нас кто-то смотрит тысячами невидимых глаз. И в тишине, которая наступила, когда ветер стих, мне снова показалось — или не показалось? — что я слышу шёпот в динамике гарнитуры.

Очень тихий. Очень далёкий.

«…Монгол… ты меня слышишь?»

Я не обернулся.

В голове неотступно крутилась мысль, а не послать ли эту экспедицию куда подальше? Если с самого начала тебя пытаются использовать вслепую и чего-то недоговаривают, это очень неприятный и тревожный признак.

Но мне до смерти хотелось увидеть, что же на самом деле творится на месте Аэтер.

А еще — Лекса. Она точно не откажется от экспедиции лишь потому, что я ее попросил.

А значит, надо идти. Но держать ухо востро и никому не доверять. И Егора предупредить на всякий случай. И Тень.

Так мне будет спокойней.

Все-таки недаром Хопкинс — Дьявол. Пусть даже и перевернутый. О чем еще он умалчивает на берегу? И к каким сюрпризам нам стоит готовиться?

Вместо планового старта в шесть утра нас всех подняли по тревоге в три ночи. Хопкинс заявил, что в пустоши редкое затишье, и если мы энергично стартанем прямо сейчас, то сможем пройти на исправных вездеходах не треть, а добрую половину пути к Аэтеру.

Сонные и злые, мы погрузились на четыре машины и выехали в ночь.

В кабине вездехода уже через десять минут стало душно. Нас здесь было много: я, Егор, Синклер, девушка-джон и Накамура. Двигатель гудел, разгоняя тяжелую махину, автопилот моргал лампочками. Еще немного — и жар вокруг стал невыносимым. Казалось, что внутри греется абсолютно все, даже сиденья и сам кузов. Синклер запросил разрешения включить систему охлаждения, но тут же получил по шапке от Хопкинса.

— Пока всё в зеленом секторе, энергию батарей впустую не тратим! Ничего страшного, потерпите немного! — его голос в общем канале прозвучал сердито и жестко.

— Ну нафиг, — проворчал я. И, выпрямившись, вытолкнул люк и выбрался наверх. Следом за мной наружу поднялись Егор и Синклер.

Только здесь я по-настоящему почувствовал, с какой яростной скоростью мы мчим по пустыне. Вездеход качало на барханах, песок из-под гусениц хлестал в броню, как картечь. Приходилось крепко держаться, приклеив задницу к крыше, чтобы не свалиться. Но даже так наверху было гораздо лучше, чем в кабине — по крайней мере, можно было свободно дышать. Пустошь за бортом угрожающе мерцала красноватым свечением. Это были не какие-то вспышки или молнии, просто равномерное излучение, исходившее от поверхности и сгущающееся в низинах и у основания барханов. Мимо нас проносились бетонные обломки и остовы старых грузовиков, слева мерцало маленькое пятнышко «призрака».

И больше ничего угрожающего вокруг не было видно.

Даже ветер будто уснул. Пыль вокруг, которая время от времени закрывала обзор в наш прошлый тренировочный выезд, полностью осела, и воздух стал совершенно прозрачным. Всё вокруг выжидающе застыло, и только наши вездеходы своим ревом и гусеницами нарушали царящий здесь покой.

— Чето как-то хреново все это выглядит, — негромко сказал Егор, явно повторяя с тяжелым русским акцентом переведенный инфономиком текст.

— Почему это? — спросил его Синклер. — Редкая тишь стоит!

— Ну чего в ней хорошего? — пожал плечами Егор. И уже по-русски добавил: — Как вольник, я точно знаю: нет ничего хорошего в такой тишине. Я бы на месте их босса дома сидел и чипсы жрал. Вон, смотри, — сказал он мне, махнув рукой в сторону. — Еще два «призрака» появилось. Тусклые и больные, как рожа алкоголика. Ох, не к добру…

— Через час будем на точке первого привала, — прозвучал напряженный голос Хопкинса. — Выгружаемся, проверяем системы машин на износ, меняем фильтры и гоним дальше, насколько хватит. А пока держим скорость и экономим энергию!

— Борт номер два, принято, — отозвался командир «Джонов» в эфире.

— Борт номер три, принято, — сказал Синклер в общий канал.

— Борт номер четыре, слышим вас! — прозвучал звонкий молодой голос еще одного «Джона». — Только у нас лампочка фильтра уже оранжевая. Дотянем до точки?

Хопкинс помолчал полминуты и ответил:

— Дайте знать, если стрелка переползет в красный сектор. Если не дотянете до точки, сделаем привал раньше.

Я покосился на индикаторы на рукаве. Всё зелёное. Только у госконтролера, прицепленного к нашей команде в последний момент вместе с представителем какого-то объединения корпораций, учащенный пульс, отчего индикатор раздражающе мечется от зеленого к желтому.

На месте Хопкинса я бы ему предложил успокоительное принять. Чтобы остальных не нервировать. Но большой босс молчит, будто ничего не замечает, и, видимо, на это есть свои причины.

А потом небо дёрнулось.

Рыжие клубы, из которого оно состояло, вдруг стремительно и пугающе расширились, увеличившись раз в десять, и снова опали. Этот вздох ударил сверху такой тяжестью, что у меня в голове зазвенело. Показатели здоровья синхронно мигнули в оранжевый и плавно вылиняли в желтый. Синклер от неожиданности на мгновение ослабил хватку и соскользнул с горбушки вездехода вниз, удержавшись руками за поручни. Мы с Егором поспешно втащили его обратно, хватая за куртку и локти.

А потом последовал еще один удар. И в этот раз он прокатился по земле. С такой силой, что мы все распластались по вездеходу, судорожно цепляясь за все, что попалось под руки. Машина хрипло взвизгнула, покачнулась, норовя завалиться на бок.

На горизонте отвесной стеной поднялась красная непроглядная пелена. Всего несколько мгновений — и она врезалась в нас.

Первый вездеход швырнуло в сторону. Я видел, как его занесло на правый борт и развернуло. Следовавшая чуть впереди и справа от нас вторая машина яростно взвизгнула, зачихала и увязла кормой в песке.

Нас тоже хорошенько тряхнуло. Так, что я прикусил губу. Противный соленый привкус разлился во рту. В лицо ударила колючая песчаная масса, забиваясь под очки, в нос, в рот и уши. Егор громко и по-русски выругался, прикрывая нос рукой, чтобы вздохнуть.

— Глуши моторы! — проорал в наушнике Хопкинс, перекрывая вой ветра. — Буря! Живо всем спуститься в кабину и надеть защиту!

Пока Синклер и Егор пытались на ходу открыть люк и вбиться в него, я уже водрузил на голову шлем и рванул вещмешок. Серый комбинезон за секунду расправился на ветру и затрепетал с плещущим звуком, как флаг. Я прижал его свободной рукой к крыше и, придерживаясь одной рукой за поручень, сунул внутрь одну ногу. Отлично, теперь не улетит. Вездеход встал, и дальше я уже ловчее натянул на себя все остальное. Парни только нырнули внутрь вездехода, а я уже застегнул молнию и занялся липучками. Две на щиколотках, две на запястьях. Потом подтянул шнурки на горловине и зафиксировал последнюю. Готово.

Прозрачная вставка на рукаве легла как раз на датчики параметров внешней среды и индикаторы здоровья команды.

Первые моргали красно-оранжевым. Вторые переливались всеми цветами, как новогодняя елка, но по большей части у всех были желтые показатели.

Нормально.

Вскочив в кабину вездехода последним, я захлопнул люк, попутно задевая локтем Накамуру, влезающую в комбинезон.

— Извини, — сказал я, стараясь вжаться в угол, чтобы занимать как можно меньше места. Девушка-джон уже переоделась, Синклер с Егором возились с липучками.

Я прильнул к триплексам. Они здесь были маленькие, горизонтально вытянутые и с каким-то специфическим стеклом, слегка искажающим картинку.

Впрочем, сейчас им искажать нечего. Пыльная красно-коричневая пелена стала еще плотней и закрыла буквально всё. Внутри вездехода стало темно, как глухой ночью. Синклер хлопком врубил кнопку аварийного освещения, и в кабине все залило тускло-красным светом: наши комбинезоны, внутренняя обшивка и испуганное лицо Накамуры рядом со мной.

Гул снаружи усилился. Девушка-джон нетерпеливо потрясла головой и даже пару раз хлопнула сбоку по шлему ладонью — видимо, у нее заложило уши, как и у меня. Вездеход плавно осел чуть глубже в песок носом вниз.

Связь захлебнулась помехами. Сквозь треск и шум я расслышал голос Хопкинса:

— Да что вы там делаете снаружи, черт вас побери⁈ Полезайте внутрь своей машины, закройте люк и сидите, пока не последует другой команды!..

Его голос заскрежетал, превращаясь в набор бессмысленных звуков.

— А я говорил, — по-русски пробормотал Егор, на рефлексе вытирая рукавом вместо лба прозрачный пластик на шлеме. — Не к добру все это спокойствие…

И в этот момент сквозь помехи я снова услышал женский голос.

«Монгол!.. Ты меня слышишь?..»

Ее вопрос подхватил детский голосок:

«Ты слышишь нас, Монгол?..»

«Он слышит», — в самое ухо прошипел мне незнакомый мужской голос.

Я поднял взгляд на Синклера.

— У меня в наушника опять… помехи, — многозначительно сказал я ему.

— У всех помехи, не только у тебя! — не то обиженно, не то возмущенно отозвалась Накамура.

— Не стоит по этому поводу нервничать, — с успокаивающей, почти материнской интонацией вмешалась в разговор девушка-Джон. — Проблемы со связью — совершенно нормальное явление во время бури.

И стоило только мне вскользь подумать о матери, как женский голос в гарнитуре вдруг приобрел знакомый тон.

«Мне сказали, это мальчик… Мы будем ждать тебя…» — сказала она.

И тут же ее голос утонул в чужих репликах.

А потом сквозь помехи и чьи-то испуганные возгласы я услышал приглушенный мужской голос:

«Марат — это же вообще-то не имя. Это мой позывной в честь одного из вождей французской революции…»

Дальше голос стал таким тихим, что как я ни хмурился — не мог разобрать ни слова…

Тут вездеход тряхнуло, и поток голосов в моей голове прервался.

За первым последовал еще один подземный толчок, и еще.

Накамура, вцепившись в плечо Синклера тонкими пальцами, закрыла глаза. Ее губы беззвучно зашевелились. Ругалась она или молилась, не знаю. Но в любом случае местные боги ее услышали, потому что земля содрогнулась еще один раз — и все вокруг затихло.

Так же внезапно, как и началось. Будто рубильник где-то выключили.

Стало тихо. Настолько, что даже в ушах зазвенело. Все замерли. С затаенной надеждой в глазах переглянулись между собой, опасаясь озвучить свои мысли. Или, верней, надежду, что все закончилось. В пропыленные триплексы начал просматриваться пейзаж.

Я оценил ситуацию снаружи, вздохнул и первым медленно снял шлем.

— Кажется, это все, — сказал я.

И тут у меня в ухе включился общий канал:

— У нас потери, — решительно и жестко прозвучал голос Хопкинса. — Встречаемся через пять минут. Конец связи!

Я опустил глаза и взглянул на рукав.

Три индикатора здоровья были бледно-серыми. Бесцветными. Как выключенная лампочка. Будто по какому-то коварному совпадению, двое из них были навязанными «надзирателями». Третьим оказался командир Джонов.

— У троих пропали показатели здоровья, — констатировал я.

— Как это пропали? — озадаченно спросил Егор, уставившись на свою руку с индикаторами. — Разве они не красными должны были стать?.. Или черными?

— Это если бы у них было критическое состояние или они бы умерли, — отозвался Синклер, хмуро глядя на показатели. — А это… Будто они вышли из зоны действия.

— Так у них же радиус действия порядка пяти километров, если я не ошибаюсь, — вопросительно поднял я брови.

— Не ошибаешься, — буркнул Синклер. — И не спрашивай у меня, я понятия не имею, куда они могли уйти в бурю! И надень шлем обратно, снаружи пока далеко не спа-отель!..

Мы выбрались из кабины один за другим.

Остальные тоже поползли к первой машине, оставляя на идеально разглаженной, ровной поверхности песка свои следы.

Хопкинс сидел на горбушке вездехода и внимательно слушал Тень, склонив голову в сторону, чтобы лучше слышать его через системы шлема. Лекса стояла рядом, время от времени подтверждая слова телохранителя кивком.

Когда мы приблизились, Хопкинс сделал нетерпеливый жест, прерывая разговор, и крикнул в общий канал:

— А поживее нельзя?

Он спрыгнул на песок, деловито упираясь руками в бока.

— Значит, так! Прочесываем территорию вокруг вездеходов радиальным методом! Растягиваемся цепочкой строго в переделах прямой видимости и докладываем об обстановке. Скорее всего датчики вышли из строя после гибели людей, так что ищем любые их признаки!

— Для этого вовсе необязательно растягиваться цепочкой, — сказал я. — Лучше в сторону все отойдите.

Дистанционный удар пропахал песок, как невидимый плуг. Лекса кивнула, встала рядом со мной и повторила мой удар, причем ничуть не слабее.

Десять минут — и мы в буквальном смысле прочесали территорию вокруг, отыскав только вещмешок кого-то из пропавших и очки со сломанной дужкой.

— Их здесь нет, — констатировала Лекса.

Хопкинс с каким-то недовольством взглянул на нее.

— И куда же они, по-твоему, делись? На острова улетели? Разумеется, все они где-то здесь, просто вы не смогли их найти.

— Но куда они пошли? Почему не спрятались в кабине, как остальные? — спросил Тень.

— А мне откуда знать? — отозвался Хопкинс. — Так, проверяем состояние машин и двигаемся дальше! В конце концов, это не спасательная операция, все — взрослые опытные люди и прекрасно знали, куда шли. Я не собираюсь сворачивать экспедицию из-за чьей-то глупой ошибки!..

Как он сказал? Все — опытные люди?

Мне вдруг пришло в голову, что он и правда держится, как человек, которого трудно чем-то удивить или выбить из колеи.

А ведь он в первый раз в этой пустоши. За плечами — неудачная экспедиция, которую он спонсировал, но сам при этом вроде как не участвовал в ней. Нас накрыла внезапная буря, мы потеряли трех человек. Но если на Накамуру было больно смотреть, то Хопкинс выглядел невозмутимым солдатом, который с самого начала был готов к потерям.

В данном случае пропали двое участников, которых ему навязали. Было ли это совпадением?

Я бы, пожалуй, сказал, что нет. Если бы вместе с ними не пропал один действительно опытный и наверняка ценный человек.

Так что же случилось на самом деле?..

Пока я размышлял об этом, Хопкинс подошел ко мне и, оттащив за локоть в сторону ото всех, негромко проговорил:

— Ты их слышал?..

Я кивнул.

— Во время бури.

— А сейчас?

— Пока тишина.

— Когда мы двинемся дальше, они должны опять зазвучать. Ты понял? Если нет, значит, мы отклонились от курса. Если звук становится хуже и тише, это тоже означает, что мы отклонились от курса. Держи меня в курсе, окей? И пусть тебя не смущают свидетели, теперь это больше не имеет значения. Имей в виду: когда движение направлено к Аэтер, голоса с каждым километром становятся отчетливей, а связь — чище. Ты понял?

Я внимательно посмотрел на Хопкинса.

— Понял. Всё, кроме одного. Откуда у тебя эти сведения?

Глаза Хопкинса сузились.

— А ты думаешь, я бы отправился к Аэтеру, в пустыню, где пропадали группа за группой, просто так? Не имея никакой опорной информации? А что касается моих источников…

Договорить он не успел, потому что в этот момент в общем канале раздался вскрик Накамуры. Настолько пронзительный и честный, что мы оба прекратили разговор и обернулись.

И увидели, как посреди распаханных мной и Лексой барханов стоит…

Пропавший Джон.

Без защитного шлема и комбинезона, в полевом комплекте, залитом кровью. На плече — глубокая рана, мясом наружу. Его балаклава была сбита на подбородок, лицо перекошено от боли и ужаса.

Откуда он вообще взялся?..

На песке виднелись следы от нескольких шагов, а дальше все обрывалось, будто раненый буквально с неба упал.

Военные бросились к Джону. Мы — следом за ними.

Раненый рухнул на песок, заливая все вокруг кровью.

— Они их сожрали, — хриплым, нечеловеческим голосом не то сказал, не то прорычал он. — Просто… Сожрали!

— Аптечку, живо! — скомандовала остальным девушка-джон, срывая с головы шлем и роняя его рядом с собой. Выхватив нож, она принялась пилить разорванную ткань на плече, чтобы сделать отверстие шире и получить доступ к ране. — Сыворотка ноль два, в вену! Кровоостанавливающая повязка!..

Глядя на ее решительные, четкие движения, я вдруг впервые понял, почему среди военных-мужчин вдруг оказалась женщина: она не столько солдат, сколько военный медик.

Джоны сработали слаженно. Уже через мгновение на рану наложили тяжелую, пропитанную специальным составом повязку, и пока девушка прижимала ее прямо в больное, не обращая внимания на сдавленный, мучительный стон своего раненого соратника, молодой парень со звонким голосом сделал инъекцию.

Я взглянул на его индикатор на своем рукаве. Тот светился красным.

— Что с вами случилось? Откуда ты появился и кто кого сожрал? — присел на корточки рядом с пострадавшим Синклер. — Эй, посмотри на меня!..

Военный с усилием повернул к нему голову.

— Во время бури… — он дышал всей грудью, как после забега, взгляд с трудом фокусировался. — Они… сделали шаг в сторону. Просто шаг… И пропали из зоны видимости. У меня на глазах. И… я… поспешил за ними. Сдвинулся… в сторону… И…

Он запнулся, будто никак не мог решиться сказать самое важное.

— Синклер, займись уже машинами! — ругнулся Хопкинс, оттесняя его от раненого.

— Так что случилось потом? — присел я рядом с раненым.

— Я… не уверен, — пробормотал тот, переводя взгляд на меня.

— Не пытайся сделать выводы, просто опиши, как ты это увидел, — подсказал я.

Синклер, уступив место Хопкинсу, медлил — ему хотелось услышать ответ.

— Все вокруг вдруг изменилось, — прохрипел раненый. — Вы все пропали. И пустыня пропала. Деревья! Вокруг были деревья. Показатели внешней среды изменились. Большая влажность. Туман. Воздух — как кисель. Под ногами… — он опустил взгляд на свои ботинки, облепленные песком. — замшелые кочки. Чавкающие. Мокрые, — его глаза расширись, и я увидел в них что-то такое, от чего под душным комбинезоном мне стало вдруг холодно. — И юрки. Толпы. Юрок. Огромные, как медведи. — он нащупал рукой автомат на шее. — Я выпустил в них целую обойму! Не сработало. Огнестрельное оружие на них не действует. Они… Сожрали всех. Вскрывали животы, вытаскивали… — он с усилием сглотнул подступивший комок к горлу. — Вытаскивали кишки еще из живых…

Хопкинс тихо выругался. Влез в аптечку, достал баночку с успокоительными таблетками.

— Ты даже шлем не надел в бурю! Чему удивляться, что тебе джунгли привиделись? — раздраженно проговорил он. Схватил раненого за здоровое плечо — резко, грубо. Повернул к себе. — На, глотай! Сейчас же!

— Я видел! — отвернулся от таблетки Джон. — Я видел, мистер Хопкинс! Это не иллюзии! Посмотрите на мою обувь. К ней песок прилип!

— Да глотай уже, мать твою! — ругнулся Хопкинс. — Сейчас разберемся, что ты там видел. А ботинки твои все в крови, еще бы к ним песок не прилип!..

Я поднялся, повернулся к тому месту, откуда только что пришел раненый.

Цепочка следов обрывалась буквально в десятке метров.

Пустыня, где теряются люди.

Аэтер, который имеет вполне конкретное физическое воплощение и расположение, но при этом его никак не могу найти.

Джунгли, взявшиеся неизвестно откуда. Человек, вернувшийся из ниоткуда…

Все это вдруг перестало быть хаосом и выстроилось в четкую систему в моей голове.

— Думаю, он прав, — сказал я, немигающим взглядом уставившись на гладкий песок, где обрывались следы. — Дело не в галлюцинациях и не в буре. Дело в невидимых рифтах. Я уже видел нечто похожее во втором невозвратном: там пространство просто перетекало из одного рифта в другой. Без обычного свечения. Думаю, здесь происходит что-то похожее. Иначе как объяснить тот факт, что сначала они просто пропали, а теперь наш бравый Джон вдруг возник буквально из ниоткуда? А в рифте может быть что угодно. И джунгли, и твари.

Я медленно двинулся по цепочке следов. Вся наша группа в абсолютном молчании и с встревоженными лицами уставилась на меня.

Я подошел к самому последнему рыхлому отпечатку, с каплями крови на песке. Остановился.

И услышал в наушнике тихий, вкрадчивый женский голос, смутно показавшийся знакомым. Такой близкий и чистый, что волосы шевельнулись на затылке.

«Я тебя жду, Монгол. Жду с нетерпением… Мы все тебя ждем!..»

Я на секунду замер на месте.

А потом сделал два шага назад.

«Ну куда же ты?» — разочарованно протянул голос, и в наушнике сразу затрещали помехи.

Если все эти обрывки фраз и голоса были порождены искусственным интеллектом станции, то получалось, что он буквально следил за нами. За мной. И манил к себе, как какая-нибудь мифологическая русалка.

Эта внезапная ассоциация вызвала во мне очень неприятное чувство.

Потому что русалки в легендах манили моряков не просто так, а прямиком на рифы и смерть.

И вообще. В какой реальности сейчас существует Аэтер? Если станция провалилась в рифты, то каким образом она может отслеживать происходящее здесь, в нашем мире? И контактировать с ним?

Ведь никакие приборы и устройства не работают сквозь пространство!

Хотя…

Стоп.

Сквозь пространство без помех все-таки одно устройство работает. Это интерфейс.

Тем временем Хопкинс уже во второй или третий раз спрашивал меня, что случилось.

— Судя по всему, рифт там действительно есть, и нам надо туда войти, — проговорил я, наконец.

Хопкинс мгновенно оказался рядом со мной, его глаза под шлемом возбужденно блестели.

— Ты так услышал?..

Я кивнул.

— О чем идет речь? — растерянно проговорила Накамура. — Что он услышал? Мистер Хопкинс, вы нам что-то недоговариваете?

Что-то?

Это еще слабо сказано.

— Я слышу радиосигналы «Аэтер», и поэтому по мнению Хопкинса способен привести группу прямо к нему, — без обиняков ответил я.

Накамура ахнула.

— Серьезно? Мы доверяем свои жизни… галлюцинациям этого молодого человека?

Я хотел ей сказать, что это не галлюцинации. Что я слышу звуки с помощью рации, и с головой у меня все нормально. Но только собирался открыть рот, как Хопкинс с недовольным видом встал между мной и женщиной.

— Если вам угодно именно так это сформулировать — да, — сказал он без тени смущения. — И, если вас что-то не устраивает, можете возвращаться домой. К своим делам, долгам и кредитам. И учтите, я непременно вычту с вас стоимость всего оборудования, которое вы используете. Поскольку оно было сделано специально по вашим меркам, а вы нарушили условия договора и отказались выполнять работу. Синклер, сколько машин исправны?

— Ни одной, — хмуро отозвался тот. — Но две еще можно отремонтировать, а две просто умерли.

— Ну вот и прекрасно, — улыбнулся Хопкинс. — Можете отремонтировать машину и вернуться на ней из пустоши на базу.

— Но я не умею!..

— Я знаю, — усмехнулся Хопкинс. — Но это не мои проблемы.

— Прекратите! — выкрикнула вдруг Накамура, срывая с головы шлем. На глазах у нее блестели слезы. — а все остальные, как вижу, ничуть не удивлены такому положению вещей? Да? Вы все заранее знали?

«Джоны» молча переглянулись. Мы с Егором молчали. Лекса с Тенью, скрестив руки на груди, просто наблюдали за сценой. И только Синклер отвел глаза в сторону.

— Просто выполните условия договора, — уже без улыбки, с мрачным давлением в голосе проговорил Хопкинс, приблизившись к Накамуре и уставившись на нее, как удав на кролика. — И какое вам дело, на какие механики я полагаюсь в процессе экспедиции? Я вовсе не обязан перед вами отчитываться. В нашем договоре вообще нет ни слова о необходимости информирования вас касательно целей, задач и методов проведения данного исследования. Единственное, что вас волновало при заключении контракта — это деньги, которые вы получите за работу.

— Да вы… Вы просто чудовище! — воскликнула Накамура, и ее губы задрожали.

— Чудовище, которому вы охотно продали свою душу и тело, дорогая, — ответил с недоброй улыбкой Хопкинс. — Хотя о последнем я вас и не просил. Теперь прошу внимания всей группы! — обратился он к нам. — Разбираем рюкзаки и выдвигаемся следом за Монголом.

— А как же командир? — подала голос девушка-джон и впервые стащила с лица балаклаву. — Он ранен и не может идти!..

— Он не может идти не только поэтому, — Хопкинс бросил взгляд на командира «джонов» — Если там действительно какой-то невидимый рифт, он не пропустит его во второй раз. Так что вариантов нет. Кроме как остаться здесь и активировать свой спасательный маячок, — проговорил он с какой-то грустью, точно Хопкинсу было искренне жаль продолжать путешествие без него. — Выплата за участие в экспедиции ему будет начислена в полном объеме. Не сомневайтесь.

— Тогда я останусь с ним! — воскликнула Накамура.

— Делайте, что хотите, — пожал плечами Хопкинс.

Я тяжело вздохнул.

Вся эта история с экспедицией пахла все хуже. Но чем сложней становилась обстановка, тем неудержимей меня влек «Аэтер».

Я снял защиту, затолкал в вещмешок.

Покосился на Егора.

— Рюкзаки на тебе.

Тот кивнул.

И я под пристальными взглядами всех присутствующих подошел к тому месту, где обрывались следы командира и сделал шаг вперед.

В голове зашумело. В глазах на мгновение все побелело, а через секунду я увидел густые зеленые заросли, залитые желтым дневным светом. Прямо передо мной на кочке виднелись пятна крови и изуродованная человеческая голова, обглоданная до костей. Горячий влажный воздух ударил в лицо, и в моем наушнике забормотал сразу целый хор голосов.

Так что я с трудом расслышал сквозь весь этот шум электронного помощника:

Я оценил всю ситуацию буквально за секунду.

Что никакие варианты договоренностей с Хопкинсом работать не будут, что всю нашу группу он привел сюда в качестве жертвы и что мне его не перехитрить. По одной простой причине: моему сознанию в принципе недоступны те уровни лжи, в которых он плавает, как рыба в воде.

Так что решение было принято практически мгновенно.

Я выдернул себя в максимальную скорость, создал коридор и «мигнул», шагнув в него и вынырнув буквально в шаге от Хопкинса.

Тот, похоже, не ожидал от меня такой прыти. Когда я очутился с ним лицом к лицу, Хопкинс все еще улыбался, а губы вытягивались в трубочку, чтобы сказать что-то еще.

И только глаза успели отреагировать на мой бросок. Я успел заметить, как они сначала расширился, а потом радужки начали быстро сжиматься, превращаясь в узкую вертикальную щель, как у змеи.

Я метнулся сквозь щиты. Ощущение, будто сквозь стекло — сначала сопротивление, как если бы свечение было чем-то материальным, а потом острая, царапающая боль.

Еще полсекунды — и я очутился позади Хопкинса, с обнаженным ядовитым клинком в руке.

И тут Хопкинс развернулся. Встретился со мной глазами и зловеще улыбнулся, подставляя грудь под клинок. Замедленные джоны начали плавно поворачивать ко мне головы…

И в этот момент мой план изменился.

Слишком радостно Хопкинс ждал мой удар клинком, который много раз видел.

Поэтому я атаковал его иначе.

Схватил рукой за горло и активировал мутационный блок.

«Удалить две последние мутации!»

Лицо Хопкинса дернулось судорогой. Улыбающийся рот скривился, глаза налились кровью. Его руки трансформировались в два длинных клинка, но я резко ушел вниз и вынырнул из-под лезвий, так что они успели лишь поверхностно зацепить меня.

Но зато я потерял концентрацию. Удерживать ее с нарастающей головной болью после использования мутационного блока само по себе требовало значительных усилий, а тут еще дополнительные маневры.

Время побежало с обычной скоростью. Длинные золотые щупальца, которыми Хопкинс держал остальных, исчезли, и пленники с криком упали на влажный, чавкающий мох.

Хопкинс побледнел, пошатнулся, жадно хватая ртом воздух — начался откат после отмены способностей.

А потом он вдруг взревел. Оглушительно, яростно, и с каждым мгновением тембр его голоса становился все ниже…

Этим воплем у Хопкинса будто открылось второе дыхание. Его лицо исказилось, превращаясь в нарочито уродливую маску: раскосые глаза, раздавшиеся скулы, складки на щеках и огромный, растянутый рот с клыками. Плечи раздались, разрывая одежду.

Из его руки к джонам протянулись черные нити, похожие на полупрозрачные, призрачные веревки.

И эти трое, стянув балаклавы с лиц, тоже начали трансформироваться, превращаясь в точные копии своего хозяина.

— Что ты сделал, Монгол? — низким и гулким, как из бездонной бочки, голосом прогромыхал Хопкинс. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ⁈

— Просто выкинул нахрен пару твоих мутаций, — проговорил я, готовясь к новой атаке.

— А мы ведь могли договориться, Монгол. Но теперь я просто выну из тебя душу, и заберу себе то единственное, что в тебе ценно: генетически уникальную плоть! Это будет больно. Обещаю!..

Три его копии, питаемые черными призрачными нитями, синхронно шагнули вперед, хрустя костями, вытягиваясь и расширяясь.

— МОНГОЛА НЕ УБИВАТЬ! — своим неестественным, утробным голосом выкрикнул Хопкинс, и его голос прокатился по джунглям.

Первым пришел в себя Егор. Он схватил автомат и выпустил очередь в клонов, но, прежде чем пули долетели до трансформированных джонов, которых теперь было не отличить, вокруг каждого из них появился такой же хоровод из щитов, как вокруг самого Хопкинса. Пули, ударившись в щиты, аж зазвенели, и теряя скорость, бесшумно упали в мох.

Лекса, отплевываясь от болотной грязи, выбросила вперед ладонь, и струя огня устремилась в морду ближайшего к ней клона, в то время как второй вдруг подпрыгнул вверх метра на два и приземлился прямо рядом с Тенью. Руки клона превратились в клинки…

Удар!

Тень перекатился в сторону, но слишком медленно — клинок успел зацепить ему бок и мягко вонзился в землю. Еще удар, вторым клинком! Тень дернулся, но оружие прошило ему плечо…

Я вскинул руку и со всей силы дистанционной волной отбросил джона от Тени.

Синклер, наконец, тоже встал. Он вытянул руки, собирая влагу из болота в огромный, пульсирующий шар…

И в этот момент Хопкинс одним шагом вдруг очутился прямо передо мной. Я воспользовался прыжком истинного убийцы и размашистым, пружинистым движением отскочил в сторону. Третий джон метнулся ко мне со спины, но Синклер обрушил на него свой водяной шар и ударил заморозкой. Поток воды с хрустом превратился в лед, сковывая клона.

Хопкинс в ответ с раздражение взмахнул рукой, и вокруг него во все стороны разошлась мощная ударная волна. Деревья затрещали, листва посыпалась, и нас всех швырнуло в разные стороны. Я врезался спиной в корявый ствол, хрустнув позвонками и ребрами. Фигурка Лексы пропала в листве.

Куда делся Егор, я вообще не успел заметить.

И даже клоны не удержались на ногах и рухнули в разбитую нашими ботинками грязь. Призрачные нити в руке Хопкинса напряглись, но удержали все копии на прежних местах

Черт возьми, как же к нему подобраться? Чем пробить?

Если бы только интерфейс работал! Ведь у меня где-то еще оставались сто бонусных баллов, которые сейчас было бы так уместно закинуть в единственную способность, которая смогла зацепить Хопкинса.

— Кукольник, где же ты…

И тут в моей голове раздался мягкий, обволакивающий женский голос:

От этих на первый взгляд очень ласковых слов мне стало жутко.

В безопасности навсегда.

Это звучало как приглашение на пожизненное заключение. Или, скорее, констатация факта.

В безопасности. Навсегда.

Если интеллект Аэтер, взломавший систему, получил каким-то образом доступ к контролю рифтов, такой расклад мог оказаться вполне возможным.

Остальные, похоже, пока еще этого не поняли. Они только озадаченно переглядывались между собой, пожимая плечами. Их удивляло, что они могут слышать одно и то же. Что вместо голоса помощника системы с ними говорит некая иная сущность, обладающая чертами личности. А еще впереди маячила сама станция — легендарное, таинственное место, до которого столько лет никто не мог добраться. Так что внимание быстро переключилось на него, и группа двинулась вперед, в то время как у меня стучало в висках…

В отличие от остальных я прекрасно знал, каково это — стать затворником рифта, который никак не открывается. Можно потеряться во времени. В пространстве. И стать еще одной группой бесследно пропавших исследователей.

Лекса поймала меня за локоть. И, не говоря ни слова, присела, пригладила ладонью песок и написала на нем пальцем:

«Как ты думаешь, Аэтер умеет читать?»

И буквально через секунду раздался ответ:

Друзья, спасибо всем, кто добрался до финала шестого тома.

Этот том с самого начала обещал быть непростым, но в какой-то момент сюжет всё равно посмотрел на нас, ухмыльнулся и пошёл ломать мебель. В итоге получились рифты, старые тайны, новые игроки, неприятные открытия и несколько решений, после которых уже не выйдет сделать вид, будто всё можно откатить назад.

Если том вам понравился — поддержите его лайком. Если есть что сказать — пишите. Мы читаем всё: восторги, вопросы, теории, возмущённое «вы вообще что творите⁈» и даже молчаливое недоумение между строк.

А дальше…

Дальше герои наконец-то начинают понимать, в какую игру их втянули.

И кто сказал, что правила вообще написаны для людей?

«Осколки мира. Том 7. Башня» уже ждёт вас здесь: https://author.today/reader/585976