От лютого мороза в ночной тишине трещали деревья.

Отец Панкрат рубил дрова на заднем дворе церкви. Когда разваливалась надвое одна чурка, он тут же ставил следующую. Работа согревала тело, но мысли не давали покоя и уже которую ночь возвращавшиеся к одному и тому же.

В келье спал Мишка, идущий на поправку. Когда несколько дней назад он увидел девятилетнего мальчонку, Панкрат сразу понял — не жилец. Серая кожа, предсмертный хрип. За годы службы во Владычном полку он насмотрелся на таких и знал наверняка: тут поможет только отходная молитва, чтобы душа отошла с миром.

А потом пришёл Веверин.

Панкрат со звонким стуком вогнал топор в колоду. Выпрямился, выдыхая густое облако пара, и вскинул голову к ледяным звёздам. Он всё никак не мог выкинуть из головы ту ночь.

Парень ворвался в просвирню ураганом — в чужой крови, с бешеным огнём в глазах. С порога шагнул к синеющему пацану и начал работать. Руки мелькали, команды летели в нешуточном бою со смертью и смерть отступила. Мишка вдруг выгнулся дугой, с хрипом выблевал из горла чёрный сгусток дряни и задышал.

Панкрат выдернул лезвие, поставил новую чурку и с хрустом рассёк её пополам.

В прошлой жизни, когда плечи оттягивала кольчуга, а не ряса, он насмотрелся всякого. Видел, как слепая вера гнала людей с голыми руками прямо на копья. Видел гордых, спесивых князей, которых ломало о колено одно лишь слово архиепископа. В столице это было принято называть «чудесами».

Но бывший сотник слишком хорошо знал их истинную цену.

Святые исцеляли верой, молились, возлагали руки и ждали Божьей воли, которая помогала не всегда и избирательно, а этот парень работал как кузнец у горна. Знал, какие травы взять, сколько греть, когда давать и этот подход работал безотказно.

Панкрат посмотрел на светящееся оконце пристройки. Там Анисим, ещё неделю назад бывший позором всей деревни, варил хвойный отвар по рецепту, который Веверин отдал просто так. Сказал: «Учите других, чтобы знание жило».

За такие рецепты лекари перерезают друг другу глотки, продают за золото или уносят их в могилу. Это власть над жизнью и смертью, которую Сашка отдал чужому попу в глухой деревне.

Весть разнеслась по всей округе как пожар и к ним тут же потянулись сани с больными.

Панкрат поднял топор. Руки требовали движения, а голова — тишины.

Кто вообще такой этот Александр Веверин? Обычный кабачник из Слободки, который трясётся над каждым медяком и гнёт маты похлеще портового извозчика.

Далеко не святой старец, но при этом он, не раздумывая, лезет в петлю ради чужого, никому не нужного пацана.

Праведник.

Забытое слово само всплыло из глубины памяти. Праведник — не тот, кто до синяков отбивает поклоны и изнуряет себя постами ради тёплого местечка в Раю. Это человек, которому дана благодать за саму суть его. Тот, кто творит добро просто потому, что по-другому не умеет.

Двадцать лет назад сотник Панкрат убивал именем Церкви. Он вешал, топил и жёг еретиков, искренне веря, что так служит Господу, а потом однажды посмотрел на свои руки и осознал, что они по локоть в крови. Он сдал пост и заживо похоронил себя в этой лесной глуши.

И вот теперь, спустя столько лет, Господь привел к нему этого парня. Показал человека, внутри которого горит настоящий, живой огонь.

К чему такое знамение именно сейчас?

Тяжёлые мысли прервал далёкий собачий лай. Во тьме, над мёрзлым трактом, заплясали огоньки факелов. Всадники ехали быстро, не жалея лошадей — так гонят только те, за кем по пятам идёт сама смерть, или кому позарез нужно успеть до срока. Панкрат неспеша вытянул топор из колоды и шагнул навстречу незваным гостям.

Сани с хрустом затормозили у ворот. С облучка спрыгнул плечистый мужик в добротном тулупе, а следом на снег опустились ещё двое при оружии. Воинскую выправку было не скрыть даже под толстой зимней одеждой — Панкрат с первого взгляда признал в них бывалых служивых.

— Кто такие? — спросил Панкрат, останавливаясь в трёх шагах и не опуская топора.

Старший чуть склонил голову:

— Анатолий Ломов, капитан городской стражи. От Александра Веверина.

Панкрат кивнул. Сашка предупреждал, что привезут сестру Мишки. Заблудшую душу.

— Где она?

Стражники Ломова откинули рогожу, и из саней выбралась бледная, изможденная девка. Выбралась сама, без чужой помощи, твердо встав на ноги. Кутаясь в овчинный тулуп, она исподлобья сверлила священника колючим взглядом загнанного волчонка, который в любую секунду ждет удара. Панкрат сразу приметил синяки от веревок на ее запястьях.

— Пойдём, — коротко бросил Панкрат и, не оглядываясь, зашагал к келье.

Когда они пришли, Панкрат отворил дверь, пропустил девку в келью.

Она остановилась у самого порога, словно наткнувшись на невидимую стену.

На узкой кровати, укрытый по самый подбородок овчиной, мирно спал Мишка. Сперва на лице наемницы мелькнуло недоверие — будто она боялась, что всё это лишь жестокий морок. Затем губы задрожали, выговаривая родное имя, и девка медленно осела на пол, закрыв лицо руками.

Она плакала совершенно беззвучно, выдавая себя лишь дрожащими плечами. Панкрат узнал профессиональную привычку душегубов — не издавать ни звука, даже когда весь твой мир рушится на куски.

Разбуженный Мишка подскочил на кровати и с ходу бросился к сестре. Они крепко обнялись прямо посреди тесной кельи, а Панкрат тихо отступил в коридор и плотно прикрыл за собой дверь, оставляя их вдвоем.

Когда он вернулся, Марго всё так же сидела на полу, а мальчишка спал, положив голову ей на колени. Теперь она смотрела на священника без прежней волчьей злобы, со смирением.

— Слушай меня внимательно, — начал Панкрат. — Твои прошлые грехи меня не волнуют, с ними будешь разбираться лично с Богом. Но здесь, под моей крышей, ты будешь жить исключительно по моим правилам. Отныне ты не наёмница, а сиделка. Твое дело — мыть полы, таскать дрова, топить печи и ухаживать за братом и остальными больными. Если хоть на мгновение вспомнишь свое старое ремесло — я лично сверну тебе шею, без долгих разговоров. Ты меня поняла?

— Поняла, батюшка, — сорванным голосом отозвалась она.

В просвирне пахло мёдом и травами. Озябшие стражники Ломова молча грелись горячим сбитнем, а сам капитан сидел в дальнем углу. Его взгляд был пуст — так смотрят люди, смертельно уставшие от постоянного напряжения.

Панкрат опустился на лавку напротив. Ломов молча залез за пазуху, достал увесистый кожаный кошель и положил его на деревянный стол. Внутри гулко звякнуло серебро, и судя по звуку, его там было немало.

— Это от Александра, на лечебницу, — тихо пояснил капитан. — Велел передать: Веверин свое слово держит.

Панкрат взвесил кошель на ладони. Сумма была серьезной: на эти деньги можно было срубить крепкий дом с хорошей печью, да еще и припасов на целый год закупить. Сашкина мечта о деревенской лечебнице прямо сейчас обретала плоть.

— Как он там в городе? — нахмурился священник.

Ломов устало потёр лицо ладонями.

— Плохо. Михаил Игнатьевич, посадник наш, обречён. Вече вот-вот его снимет, и тогда Белозёров заберёт город под себя. Первое, что сделает этот купец — попытается дотянуться до Веверина. Еремей не успокоится, пока не раздавит его.

— А Сашка что на это?

— А что Сашка… — капитан горько усмехнулся. — Работает. Трактир свой открыл, какую-то доставку хитрую придумал. Он всё прекрасно знает, но лишь отмахивается: мол, буду работать, пока работается. Ведет себя так, будто это не его завтра должны в кандалы заковать.

Панкрат задумчиво смотрел на кошель, согретый чужим телом. Человек стоит одной ногой в могиле, над ним занесен топор, а он отдает целое состояние на лечение чужих крестьян.

— Дурак, — негромко, но веско произнес священник, а внутри дёрнуло что-то за душу. — Святой дурак, каких поискать. Себя не бережёт совершенно.

Он с кряхтением поднялся из-за стола.

— Ты когда обратно выезжаешь?

— На рассвете. Надо успеть вернуться в город до того, как начнется вся эта катавасия.

— Тогда спи, капитан. Утро вечера мудренее.

Отправив Ломова спать, Панкрат остаток ночи провёл в выстуженной часовне, стоя на коленях перед потемневшей от времени иконой Архистратига Михаила. Пламя единственной свечи билось, отбрасывая на бревенчатые стены рваные тени, похожие на взмахи крыльев небесного воителя.

Заученных молитв бывший сотник не читал. Он просто смотрел на свои испещренные старыми шрамами руки и вел разговор с Тем, кому служил всю жизнь.

— Двадцать лет, Господи, — проронил священник в стылую пустоту. — Двадцать лет я вытравливал из себя цепного пса, вымаливая прощение за каждую пролитую каплю чужой крови. Ты даровал мне тишину в этой лесной глуши, позволив забыть лязг железа.

Панкрат сглотнул подступивший ком, вскинув взгляд на суровый лик святого, попирающего копьем дьявола.

— А теперь Ты сам приводишь ко мне парня, в котором настоящего света больше, чем во всех золоченых столичных храмах. Праведника, отдающего последнее ради чужих жизней. И тут же бросаешь его на растерзание алчной городской мрази. Зачем? Неужели лишь для того, чтобы в очередной раз проверить мою покорность?

Священник с силой оперся о ледяной пол и медленно поднялся. В груди, там, где два десятка лет тлело смирение, сейчас неумолимо разгоралось давно забытое пламя ярости.

— Если таков Твой замысел, то я его принимаю, — голос Панкрата зазвучал тверже, наливаясь сталью. — Этот парень не должен марать душу о светских стервятников, его удел — нести жизнь. А отнимать её — это моё ремесло. Пусть лучше я шагну в Ад за смертный грех, чем позволю им погасить этот огонь. Прости меня, Господи, и не стой у меня на пути.

Он размашисто перекрестился и вышел прочь из часовни.

Рассвет занимался нехотя. Проводив сани Ломова, Панкрат вернулся в дом.

— Анисим, — окликнул он. — Я ухожу на несколько дней. Ты за старшего. Девке спуску не давай, больных принимай.

— Куда вы, батюшка? — опешил бывший пропойца.

Панкрат не ответил. Он прошёл в свою каморку и откинул крышку старого сундука, который не открывал много лет. В нос ударил забытый запах дублёной кожи и оружейного масла. Достал тулуп, подбитый волчьим мехом. Сапоги с железными набойками.

На самом дне, завёрнутый в промасленную тряпицу, лежал массивный серебряный перстень.

Панкрат положил его на ладонь. На перстне был нанесён крест, перекрещенный с обнажённым мечом. Знак Владычного полка — личных волкодавов Архиепископа.

Память мгновенно подкинула хруст выбитых дверей и бледные лица княжеских стражников, пасовавших перед этим гербом. Владычный полк не подчинялся светским законам.

Он надел перстень. Холодное серебро село как влитое.

Скинув рясу, бывший сотник переоделся в походное. Взял окованный железом посох — инструмент, которым ломали ключицы тем, кто не желал преклонять колени перед церковным судом. Проверил, надёжно ли спрятан Сашкин рецепт и серебро.

Анисим выскочил за ним на крыльцо в дырявой телогрейке.

— Батюшка! В такую стынь пешком? Куда ж вы⁈

Панкрат посмотрел на восток, где над чёрными елями разгоралась холодная заря.

— В Ставропигию. В Спасо-Каменный скит.

Анисим побелел, слившись со снегом. Местные знали страшные сказки про крепость на мёртвом озере, закрытую для мирян уже век. Знали, что оттуда иногда выезжают люди, а после бесследно исчезают целые боярские рода.

— Господь с вами, туда же нельзя… — мелко задрожал он, крестясь.

— Присмотри за хозяйством. Я вернусь.

Он зашагал к воротам, впечатывая подкованные сапоги в снег.

Светские стервятники в городе решили, что могут безнаказанно сожрать божьего человека, раз у него нет ни родовитой родни, ни личной дружины. Думают, всё решают купеческое золото и княжеские законы. Ошибаются.

Если для того, чтобы защитить праведника, нужно разбудить древних цепных псов Церкви — Панкрат спустит их с поводка.

И горе тому, кто встанет у них на пути.

Щука встал посреди зала и поднял руку.

Гул голосов стих мгновенно. Портовая братва знала, что когда хозяин порта поднимает руку — надо слушать. Мужики за столами отложили ложки, отставили кружки и повернулись к нему.

— Значит так, — голос Щуки разнёсся по харчевне. — Сегодня здесь будет поединок. Хозяин этой харчевни Макар против Александра Веверина из Слободки. Кто не знает Веверина — это тот самый трактирщик, который кормит бояр и возит еду по всему городу.

По залу прокатился удивлённый гул. Мужики переглядывались, кто-то присвистнул.

— Условия простые, — продолжал Щука. — Одинаковые продукты, одно блюдо, одна попытка. Победит Веверин — Макар идёт работать к нему. Победит Макар — Веверин платит ему серебром за год вперёд и забывает сюда дорогу. Судить будете вы.

Он обвёл взглядом зал и ткнул пальцем в троих мужиков, которые сидели у стены.

— Ермолай, Кузьма, Прохор. Бригадиры крючников. Вы эту похлёбку едите дольше, чем Макар на свете живёт. Вам и решать.

Трое названных переглянулись. Ермолай — старший, седой уже, с обветренной рожей — кивнул и пересел за отдельный стол, который Бугай освободил для судей. Кузьма и Прохор двинулись следом.

— И чтоб всем было видно, — Щука повернулся к кухне. — Макар! Сдвигай перегородку!

Пацан стоял у плиты, скрестив руки на груди. Посмотрел на Щуку, потом на меня, потом — на деревянную ширму на полозьях, которая отделяла кухню от зала.

— Зачем? — спросил он хмуро.

— Затем, что люди должны видеть, как ты работаешь. И как он работает. Честный поединок — значит, на глазах у всех.

Макар помедлил секунду, потом кивнул Бугаю. Здоровяк подошёл к перегородке и одним движением отодвинул её в сторону. Кухня открылась залу как на ладони.

По залу снова прокатился шум, на этот раз одобрительный. Мужики придвигались ближе, вытягивали шеи. Такого зрелища в «Сытом пескаре» ещё не было.

Щука сел у стойки, скрестив руки на груди, и на лице его появилась довольная ухмылка. Он явно предвкушал шоу.

Я осмотрел продукты, которые Бугай выложил на два стола — мой и Макара. Одинаковые кучки: мелкие речные окуни, ещё живые, бьющие хвостами в деревянном корыте. Замоченная заранее перловая крупа в миске. Лук — три головки. Морковь — подвявшая, какую продают на рынке за полцены. Конопляное масло в глиняной плошке. Соль. Вода в ведре.

Портовый набор. Самое дешёвое, что можно найти.

— Готовы? — спросил Щука.

— Готов, — отозвался Макар, уже закатывая рукава.

— Готов, — сказал я.

— Тогда начинайте. Макар — первый.

Пацан кивнул и шагнул к плите.

Я отошёл в сторону и стал смотреть как шеф, оценивающий чужую работу на линии.

Макар не суетился. В его движениях не было ни грамма спешки или показухи.

Он работал с экономной точностью человека, который повторял это тысячи раз. Сначала овощи. Жухлую морковь он не стал крошить как попало — несколько уверенных движений, и на доске выстроились одинаковые, ровные шайбы толщиной в палец. Такие не превратятся в кашу при варке, сохранят текстуру. Луковицы он вообще не стал мельчить: разрезал пополам, не снимая нижнего слоя шелухи, и бросил на раскаленный край плиты рядом с котлом — припечь срезы до черноты. Старый трактирный фокус, чтобы дать бульону благородный золотистый цвет и легкий привкус костра.

Затем окуни. Чистить мелкого речного окуня от его бронебойной чешуи — дело гиблое, и Макар даже не пытался. Он вспарывал брюшки коротким резом, вычищал нутро и — что я тут же мысленно оценил — одним умелым рывком выдирал жабры. Оставишь жабры — варево будет горчить. Рыба летела в кипяток прямо в чешуе. Правильно. Именно она даст тот самый плотный, липкий навар, от которого слипаются губы.

Следом пошла замоченная перловка. Значит, дойдет до готовности ровно за те двадцать минут, что будет томиться рыба, и не останется жесткой в середине.

Ни одного лишнего шага и секунды простоя. Он не отмерял соль, просто зачерпнул пальцами, точно зная количество. Плеснул конопляного масла из плошки — ровно столько, чтобы пустить по воде маслянистые круги, но не забить вкус рыбы. Грязную пену, поднявшуюся над котлом, он снял одним взмахом деревянной ложки.

Я смотрел и мысленно отдавал должное. Четырнадцать лет, а он управлялся с кухней так, как не каждый взрослый справится. Макар показывал эталонное ремесло. Сорок лет портового опыта, переданные от деда к внуку. Рецепты, построенные на пробах и ошибках, вычищенные от всего лишнего и сведённые к одной идеальной формуле: накормить работягу быстро, горячо и сытно.

Минут через двадцать Макар снял котёл с огня.

Бугай подал ему миски, прогретые над паром. Макар разлил наваристую похлёбку, от которой поднимался дух с запахом рыбы и лука, а потом отнёс миски судьям.

Ермолай взял ложку, зачерпнул, подул и отправил в рот. Пожевал, проглотил, зачерпнул ещё. Кузьма и Прохор последовали его примеру.

Весь зал смотрел на троих мужиков, которые ели сосредоточенно, как люди, делающие серьёзную работу.

Ермолай доел первым. Отложил ложку, вытер губы рукавом и посмотрел на Макара.

— Эталон, — сказал он веско. — Та самая дедова похлёбка. Наваристо, густо, горячо. В мороз от такой кровь по жилам бежать начинает. Лучше не бывает.

Кузьма и Прохор закивали, не переставая жевать.

Макар стоял у плиты, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. В глазах его читался вызов. Мол, давай, боярин. Попробуй переплюнуть сорок лет традиции.

Я усмехнулся и шагнул к своему столу.

— Моя очередь.

Я снял тулуп и повесил на крюк у стены.

Потом закатал рукава до локтей, взял со стола чистую тряпку и повязал её вокруг пояса. Фартука не было, но это не имело значения. Фартук нужен, чтобы не испачкаться, а я не собирался пачкаться.

В углу зрения мигнул интерфейс Системы — она предлагала активировать навыки, включить подсказки. Я мысленно смахнул всё это в сторону и погасил интерфейс полностью. Сегодня — только руки, нож и огонь, а также знания, которые я принёс из другого мира.

Это битва шефов, и подсказкам здесь не место.

Я подошёл к своему столу и замер, глядя на продукты. Те же самые окуни, перловка, тот же лук и морковь. Одинаковый набор и условия. Разница будет только в том, что я с этим сделаю.

Зал притих. Мужики смотрели, как я стою неподвижно, и, наверное, думали, что я собираюсь с духом или молюсь перед боем, а я просто выстраивал в голове последовательность действий. Каждый шаг, движение — всё должно было сложиться в единую картину.

Потом я начал работать.

И по залу прошёл тихий вздох.

Я двигался иначе, чем Макар. Он работал как машина — быстро, резко, эффективно. Я работал как вода — плавно, текуче, без единого лишнего движения. Нож оказался в руке сам собой.

Первый окунь лёг на доску. Я не стал потрошить его целиком, как сделал Макар. Вместо этого — три точных движения ножом, и филе без единой косточки отделилось от костей, тонкое и нежное. Одним движением пальцев я выщелкнул из головы жабры и отбросил в сторону. Голова, хребет, плавники полетели в отдельную миску.

Макар смотрел на мои руки так, будто увидел фокус. Он разделывал рыбу всю жизнь, но так он не умел.

Второй окунь, третий, четвёртый. Филе росло аккуратной горкой, а в миске копились кости и головы. Из этого я собирался сделать основу блюда.

Я поставил на огонь сковороду. Капнул немного конопляного масла, подождал, пока оно раскалится до легкого дымка, и высыпал рыбьи кости с головами.

Народ загомонил, собираясь у стойки.

Кости зашипели, прихватываясь к металлу, и по харчевне поплыл умопомрачительный запах. Жареная рыба, с дымком, с глубокой нотой. Я ворошил кости деревянной лопаткой, не давая им подгореть. Реакция Майяра — так это называлось в моём прежнем мире. Белки и сахара соединяются при высокой температуре, создавая новые вкусовые соединения. То, что превращает простой вкус в сложный.

Когда кости стали золотисто-коричневыми, я плеснул на сковороду воды. Пар взметнулся к потолку, и запах стал ещё глубже.

Содержимое сковороды я перелил в котёл и добавил ещё воды. Поставил на медленный огонь. Пусть варится, отдаёт свой сок, превращается в концентрированный бульон, который станет душой блюда.

Теперь — овощи.

Макар резал их крупно, по-крестьянски. Я резал иначе. Нож мелькал над доской, и лук превращался в мелкие кубики. Морковь — так же. Я делал однородную массу, которая растает и отдаст всё, что в ней есть.

Вторая сковорода, масло, слабый огонь. Овощи легли в масло и начали медленно томиться. Не жариться — именно томиться, отдавая влагу и набирая взамен сладость. Старая, жухлая морковь, которую Макар покрошил в котёл, у меня превращалась в карамельную основу, в ту ноту, которая свяжет все вкусы воедино.

Теперь перловка. Сухую брать нельзя — не успеет свариться, а мне нужен тайминг. Я зачерпнул уже замоченную крупу, быстро промакнул её чистой тряпкой, убирая лишнюю влагу, и высыпал на раскаленную сухую сковороду. Зёрна зашипели, подсыхая, потом начали потрескивать, меняя цвет, и по кухне пополз ореховый запах. Прокалённая перловка запечатает крахмал внутри, не даст слизи и не замутит бульон, а добавит свою ноту в общую симфонию.

Потом её в отдельный котелок с водой.

Время шло. Зал молчал, заворожённый.

Я процедил бульон. Он получился янтарным, прозрачным, и пах так, что у меня самого свело желудок от голода.

Овощи, томлёные до мягкости. Перловка, сваренная отдельно. Всё это соединилось в котле с бульоном и прогрелось вместе, пропитываясь друг другом.

И последний штрих.

Я взял филе окуней, которое лежало в стороне всё это время. Нож лёг под углом, почти параллельно доске. Я нарезал рыбу лепестками — такими тонкими, что они просвечивали на свету. Разложил эти полупрозрачные ломтики по прогретым глиняным мискам.

Потом — черпак кипящего янтарного бульона сверху.

Сырая рыба на глазах побелела, скручиваясь по краям. Благодаря тончайшей нарезке, она сварилась прямо в миске, за секунду до подачи, сохранив всю свою нежность и текстуру, которую убила бы долгая варка в котле.

Я отошёл от плиты и кивнул Бугаю.

— Подавай.

Бугай отнёс миски судьям.

Три глиняные плошки встали перед Ермолаем, Кузьмой и Прохором. Бульон в них был прозрачным, янтарным, с тонкой плёнкой масла на поверхности. Ломтики рыбы белели на дне, едва прикрытые золотистой жидкостью. Зёрна перловки поблёскивали как речной жемчуг.

С виду — необычно. Не густая похлёбка Макара, от которой ложка стоит. Какой-то жидкий бульончик с рыбой. Портовые мужики, привыкшие к сытной и грубой еде, смотрели на это с недоумением.

А потом Ермолай наклонился над миской и втянул носом воздух.

Его лицо изменилось. Ноздри затрепетали, дрогнули брови. Он замер на секунду, будто не веря собственному носу. Кузьма и Прохор потянулись следом, и на их лицах отразилось то же самое удивление, переходящее в желание попробовать.

Все благодаря запаху, который невозможно получить, просто сварив рыбу в воде. Глубокий, многослойный, с дымной нотой от обжаренных костей и сладостью от томлёных овощей. Запах, от которого рот наполняется слюной ещё до первой ложки.

Ермолай взял ложку, зачерпнул бульон и поднёс ко рту.

Зал затих. Даже дыхания не было слышно — только треск дров в печи и далёкий крик чаек за окном.

Ермолай проглотил.

И ничего не сказал.

Он зачерпнул ещё. И ещё. Кузьма и Прохор последовали его примеру, и над столом судей повисла тишина, нарушаемая только стуком ложек о глину и хлюпаньем

Они ели эту рыбу всю жизнь, варили её сами, кормили ею свои семьи. Думали, что знают о ней всё, но вдруг оказалось, что не знают ничего. Что из тех же самых дешёвых окуней, из той же перловки и моркови можно сделать нечто такое, о чём они даже не подозревали.

Рыба таяла на языке — я знал это, потому что сам так готовил сотни раз. Не разваренная в кашу, а нежная, сохранившая структуру, пропитанная вкусом бульона в последние секунды перед подачей. Перловка пружинила на зубах, отдавая ореховым послевкусием от прокаливания. Овощи растворились в бульоне, оставив после себя только сладость и глубину.

Ермолай доел первым.

Он отложил ложку, посмотрел на пустую миску, а затем поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах читалась растерянность человека, который только что узнал, что мир больше, чем он думал.

— Как? — спросил он с удивлением. — Продукты одинаковые. Как ты это сделал?

Я пожал плечами.

— Знание. Просто знание.

Ермолай помолчал. Потом повернулся к залу, где ждали десятки мужиков с одним вопросом на лицах.

— Победил Веверин, — сказал он громко. — Тут и говорить нечего.

По залу прокатился шум. Мужики переглядывались, качали головами, обсуждали увиденное.

Щука смотрел на меня с интересом.

Макар стоял у своей плиты и не двигался.

Он смотрел на пустые миски судей, на хлеб, которым они вымакали бульон, на лица мужиков в зале. Смотрел — и молчал.

— Ты готовишь вкусно, — сказал я. — По-настоящему вкусно. Твой дед знал своё дело.

Макар поднял на меня глаза.

— Но ты… — голос его дрогнул. — Ты сделал лучше. Из того же самого, но лучше.

— Да, — я не стал врать. — Сделал.

Пацан отвернулся, и совсем уж загрустил от понимания, которое всегда приходит с болью.

Он только что увидел, что над его потолком есть небо.

Затем Макар снял фартук. Аккуратно сложил его вчетверо и положил на стол рядом с плитой. Движения были механическими, как у человека, который делает что-то привычное, находясь в глубоком шоке. Потом он посмотрел на котёл с моей похлёбкой, шагнул к нему и зачерпнул бульон ложкой.

Зал следил за каждым его движением в полной тишине.

Макар проглотил.

Пацан стоял неподвижно, но на его лице явно читалось понимание того, что всё, во что он верил, оказалось лишь первой ступенью огромной лестницы.

Он развернулся и пошёл к выходу.

— Стой, — мой голос прозвучал негромко, но резко. Макар замер. Обернулся и посмотрел исподлобья.

— Чего тебе ещё? — спросил он глухо. — Ты выиграл. Я проиграл. Уговор есть уговор. Завтра повешу замок на харчевню и приду к тебе батрачить. Доволен?

— Сядь, — я кивнул на табурет.

Он дёрнул подбородком, хотел огрызнуться, но посмотрел на притихший зал, на Щуку, и всё-таки сел, скрестив руки на груди.

Я сел напротив.

— Продукты те же, — тихо сказал Макар, глядя в пол. — Я сам их покупал. Как ты это сделал?

— Техника, Макар, — ответил я. — Твой дед выжал из этих продуктов всё, что мог, и научил тебя идеальной базе. Ты кормишь работяг так, как мало кто сможет, но дед научил тебя только варить, а я знаю, как продукт ведёт себя до того, как попадёт в воду.

Я кивнул на остатки рыбы.

— Ты, как и все здесь, кидаешь рыбьи головы и хребты в кипяток. Получаешь густой навар, но вместе с ним — запах речной тины и рыбьей требухи. А я кинул кости на сухую сковороду. Обжарил их до тёмно-коричневой корки. Это выбивает запах болота и даёт бульону вкус жареного мяса.

Макар слушал, не отрывая взгляда от моих рук.

— Овощи, — продолжал я. — Ты их просто рубишь, а я порезал их в пыль и долго томил в масле. Из старой, жухлой моркови вышла вся карамельная сладость, которая сбалансировала соль. Перловку я прокалил на сухой сковороде, чтобы она дала ореховый привкус и не выделяла слизь. Это химия вкуса и физика огня. Этому можно научиться.

Пустота в глазах Макара начала уступать место голодному любопытству профессионала.

— Зачем тебе я? — спросил он. — Мог бы просто забрать меня как чернорабочего.

— Мне не нужен чернорабочий. У тебя золотые руки. Мне нужен су-шеф. Человек, который будет понимать суть процессов, а не просто повторять заученное. Который будет думать своей головой на моей кухне.

— А харчевня? — он окинул взглядом закопчённые стены, и в голосе появилась боль. — Дедово место.

— Харчевню закрывать не смей. Это глупо, — я усмехнулся. — Это готовый бизнес, и люди хотят есть каждый день. Оставим здесь Бугая. Наймём ему в помощь пару стряпух, они справятся с базовой варкой, а Бугай со всем остальным. Порт голодным не останется, а харчевня будет работать. Потом и в неё новую жизнь вдохнём.

Макар медленно повернул голову к Бугаю.

Здоровяк стоял у котла с остатками моего супа и выскребал его дно огромной деревянной ложкой. Почувствовав взгляд, Бугай поднял голову, расплылся в довольной улыбке и уверенно кивнул. Ему идея явно нравилась.

Макар тяжело вздохнул. Провёл ладонью по чумазому лицу, стирая остатки гордости, и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ладно, — сказал он твёрдо. — Я согласен. Буду твоим су-шефом, боярин. Учи.

Я протянул ему руку.

— Добро пожаловать в артель, Макар.

Он крепко, по-мужски, её пожал.

Щука у стойки довольно хмыкнул. Мужики в зале одобрительно загудели — портовая братва любила, когда дела решаются по уму и с выгодой для всех.

А я смотрел на пацана и понимал, что сорвал джекпот. Я получил верного цепного пса на кухню, который готов рыть землю, чтобы стать лучше.

Маша-мясничка прислала отрубы ещё до рассвета.

Я стоял у длинного стола на закрытой кухне и разглядывал то, что лежало передо мной. Огромная говяжья грудинка с толстым слоем жира сверху. Свиные рёбра, ровно разрубленные, с мясом между костями. Куриных крыльев — целую корзину. Маша знала своё дело и понимала, что мне нужно, ещё до того как я сам это понимал.

Напротив меня стояли Матвей — мой су-шеф, мой друг, человек, которому я доверял кухню как себе самому. Шестнадцать лет парню, а за плитой работает так, будто родился с ножом в руке. Мы прошли вместе многое — от первых дней в трактире до ужинов, на которые рвались бояре со всего города.

Он смотрел на мясо спокойно, с тем особым выражением, которое появлялось у него перед чем-то новым и интересным.

Макар — другое дело. Пацан пришёл в Слободку только сегодня утром. Сейчас он стоял у стола и смотрел на мясо с тем настороженным видом, с каким дикий кот смотрит на чужую территорию. Гордость никуда не делась, обида от вчерашнего поражения ещё саднила где-то внутри, но он был здесь, а значит — готов слушать.

— Садитесь, — сказал я и сам сел на табурет напротив них. — Прежде чем трогать мясо, поговорим.

Они переглянулись и сели. Матвей — привычно, расслабленно. Макар — на самый край, готовый вскочить в любой момент.

— В моей голове, — начал я, — есть знания из разных мест. Не спрашивайте откуда, это неважно. Важно то, что я знаю вещи, которых в этом городе не знает никто. И одна из этих вещей — то, как обращаться с мясом по-настоящему.

Я положил ладонь на грудинку, чувствуя прохладу и плотность под пальцами.

— Вот это — самый дешёвый кусок, какой можно купить. Грудинка. Жёсткое мясо, полное жил и соединительной ткани. Если пожарить его на сковороде — жевать будешь до вечера. Если сварить в похлёбке — получишь что-то съедобное, но не более. Девять из десяти поваров берут грудинку только на солонину, ну либо долго её варят, но после долгой варки она становится никакая. Я же возьму её и сделаю то, за что богатые люди будут платить золотом.

Макар хмыкнул недоверчиво, но промолчал.

— Секрет простой, — продолжал я. — Время и дым. Там, откуда пришло это знание, люди поняли одну важную вещь: жёсткое мясо можно сделать мягким, если дать ему достаточно времени при правильной температуре. Такой подход называется томление в дыму от правильных дров. При постоянном правильном жаре соединительная ткань не сжимается, а превращается в желе. Жир не сгорает, а вытапливается и пропитывает каждое волокно. Дым проникает внутрь и даёт вкус, которого нельзя добиться никаким другим способом.

Матвей слушал внимательно, впитывая каждое слово. Он уже знал, что когда я говорю о еде таким тоном — значит, речь идёт о чём-то важном.

— Сколько времени? — спросил Макар. В голосе ещё звучало недоверие, но уже пробивалось любопытство.

— Грудинка — около двенадцати часов. Минимум восемь. Рёбра — три-четыре. Крылья — два-три. Это не шутка, Макар. Я понимаю, что в порту у тебя всё было про скорость — там работяги не станут ждать, им нужно набить брюхо и бежать дальше, но здесь другая философия. Здесь мы не кормим толпу, а создаём то, чего больше нигде нет.

Я встал и подошёл к полке, где стояли миски с заготовленными специями. Взял одну — в ней была смесь крупной соли, дроблёного перца и сушёных трав.

— Это называется пряная корка. Сухой маринад, который втирается в мясо перед копчением. Жидкость или уксус не используем— только сухие ингредиенты. Соль вытягивает влагу на поверхность, потом эта влага смешивается со специями и впитывается обратно. Перец даёт остроту и тёмную корочку, которая образуется при долгом копчении. Травы — чабрец, укроп, немного сушёного чеснока — дают аромат, который смешивается с дымом.

Я вернулся к столу и начал показывать, как правильно натирать грудинку. Не посыпать сверху, а именно втирать — с усилием, вдавливая смесь в каждую складку.

— Мясо должно провести под этой коркой несколько часов в холоде. Лучше — ночь. За это время соль сделает своё дело, специи проникнут в верхние слои, а потом — в коптильню, на медленный жар. Ждать и сбрызгивать элем, разбавленным с водой, чтобы не пересыхало. Каждые два часа.

Матвей взял свиные рёбра и начал повторять мои движения. Он схватывал всё на лету, как всегда.

Макар помедлил, потом взял куриные крылья. Работал он быстро, по привычке — в порту каждая секунда на счету. Я остановил его.

— Не торопись. Здесь спешка — враг. Втирай медленно, чувствуй мясо под пальцами. Это не гонка.

Пацан поморщился, но послушался. Замедлился, стал работать тщательнее. Я видел, как ему тяжело перестраиваться — всё его тело привыкло к другому ритму, но он старался, а это главное.

Дверь скрипнула, и в кухню заглянула Варя.

— Заняты?

— Заходи. Как раз хотел с тобой поговорить.

Она вошла, окинула взглядом стол с мясом, принюхалась к запаху специй и села на свободный табурет у стены.

— Я думаю о том, как подать эту кухню гостям, — сказал я, продолжая втирать корку в грудинку. — Это особенная еда. Брутальная, мужская, без лишних украшательств. Мясо, огонь, дым — и всё.

Варя кивнула, слушая.

— Мне кажется, интерьер должен это подчёркивать. Когда мы делаем такой ужин — убрать скатерти, пусть будут голые столы из досок. Может, добавить что-то из кованого железа — подсвечники, крюки для мяса. Чтобы гости сразу понимали: здесь не про изящество, здесь про силу и вкус.

— Дорого будет? — спросила Варя практично.

— Не думаю. Поговори с кузнецом Сидором.

Она достала бумагу и начала записывать.

— Что ещё?

— Посуда. Для такого мяса не нужны тарелки с росписью. Простые глиняные миски, широкие, чтобы кусок лежал свободно. И деревянные доски для подачи — большие, на которых можно разложить рёбра или грудинку целиком, чтобы гости сами резали.

— Это я найду, — кивнула Варя. — У Ивана точно есть то, что нужно.

Матвей и Макар работали молча, слушая наш разговор. Я видел, как Макар время от времени поглядывает на Варю с её записями, на меня с моими планами. В порту всё было проще — сварил, продал, пересчитал медяки. А тут целая система: интерьер, посуда, подача. Другой мир, который ему ещё предстояло понять.

— Ладно, — я закончил с грудинкой и вытер руки о тряпку. — Мясо в погреб, пусть пропитывается до вечера. Потом разожжём коптильню, и я покажу вам, как правильно поддерживать жар. Матвей, ты отвечаешь за огонь — это самое важное. Макар — смотришь, запоминаешь, задаёшь вопросы. Скоро будешь делать это сам.

— Скоро? — Макар поднял брови.

— Ну да, в этой кухне нет ничего сложного. Ты быстро учишься, я вчера это видел. Просто забудь про спешку, и всё получится.

Пацан ничего не сказал, но по глазам было видно — он принял вызов. Как и вчера, когда согласился на поединок.

Упрямый. Гордый. Именно такие люди и нужны.

Мы как раз закончили убирать мясо в погреб, когда в дверь трактира постучали.

Я вытер руки о тряпку и пошёл открывать.

На пороге стояли двое. Ломова я узнал сразу, а вот второго я не сразу признал, и это само по себе было странно.

Михаил Игнатьевич выглядел иначе. Передо мной стоял усталый старик в простом дорожном тулупе, с серым лицом и красными от недосыпа глазами.

— Здравствуй, Александр, — сказал он. — Впустишь?

— Входите, — я отступил в сторону, пропуская их внутрь.

Они вошли, и я закрыл дверь. Михаил Игнатьевич прошёл к ближайшему столу и тяжело опустился на лавку. Ломов остался стоять у двери, как будто охранял выход. Или просто не мог заставить себя сесть.

— Сбитня? — спросил я.

— Если можно.

Я сходил на кухню, налил две кружки горячего сбитня из котла, который всегда стоял на краю печи, и вернулся в зал. Поставил кружки перед ними и сел напротив посадника.

Бывшего посадника, поправил я себя мысленно. Потому что иначе он бы не пришёл сюда в таком виде.

Михаил Игнатьевич взял кружку обеими руками, как берут что-то драгоценное, и поднёс к лицу. Вдохнул пар, закрыл глаза на секунду. Потом отпил и поставил кружку на стол.

— Свершилось, — сказал он буднично. — Вече проголосовало вчера. Совет господ — единогласно за мою отставку. Ревизор от Великого Князя утвердил решение своей печатью. Я больше не посадник.

Я молчал, давая ему выговориться.

— Печать теперь у Белозёрова, — продолжал он. — Город — его. Всё, что я строил теперь принадлежит человеку, который умеет только брать и ломать.

— Ревизор? — переспросил я. — От Великого Князя?

— Князь Дмитрий Оболенский, — ответил Ломов из своего угла. — Приехал с полусотней гвардейцев три дня назад. Холодный как рыба, но умный. Всё сделал по закону — не придерёшься.

Я переваривал услышанное. Значит, Белозёров всё-таки дотянулся до столицы. Значит, дело было настолько серьёзным, что Великий Князь прислал своего человека. Это меняло расклад, и меняло сильно.

— Почему вы пришли сюда? — спросил я. — В Слободку?

Михаил Игнатьевич посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула усмешка.

— А куда мне ещё идти, Александр? В свой дом в центре города, где меня найдут люди Белозёрова через час после того, как я переступлю порог? В имение за городом, куда они приедут на следующее утро? Я знаю Еремея. Он злопамятный и мстительный. Пока я жив, он не успокоится. Жену я пока отправил к сестре. Пусть там переждёт.

Он отпил ещё сбитня и поставил кружку.

— Мне нужен дом, — сказал он просто. — Здесь, в Слободке. Что-нибудь крепкое, с хорошими стенами и надёжными запорами. Я заплачу, деньги у меня есть. Просто помоги найти место, где я смогу жить с женой, не опасаясь ножа в спину каждую ночь.

Я смотрел на него и думал о том, как быстро меняется мир. Ещё месяц назад этот человек был хозяином города, одним из самых могущественных людей во всём крае, а теперь сидел в моём трактире и искал угол, где можно спрятаться от врагов.

— Найдём, — сказал я. — У Угрюмого есть несколько домов на примете. Один из них — бывший купеческий склад, перестроенный под жильё. Стены в два кирпича, окна узкие, дверь дубовая. Подойдёт?

— Подойдёт.

— Тогда сегодня же посмотрите, а пока — отдохните. Вы оба выглядите так, будто не спали трое суток.

Ломов наконец отошёл от двери и тоже сел за стол, взяв свою кружку со сбитнём. Руки у него чуть дрожали — то ли от холода, то ли от усталости.

Михаил Игнатьевич отпил ещё сбитня и поставил кружку. Вид у него стал торжественный, как у человека, который принёс благую весть, способную перевернуть мир.

— Есть кое-что, Александр, — начал он, подавшись вперёд. — Последний указ, который я успел скрепить печатью посадника перед тем, как отдать её Еремею. Он меняет статус всей Слободки в корне…

— Погодите, Михаил Игнатьевич, — я примирительно поднял руку, останавливая его.

Старик моргнул, явно не ожидая, что его прервут на самом интересном месте.

— Если правила игры изменились так круто, и это касается всей Слободки, мне нужно, чтобы это слышали все мужики, — спокойно объяснил я. — Чтобы вам не пришлось повторять дважды и мы могли сразу подумать что с этим делать и как использовать.

Я повернулся к Матвею, который замер у кухонной двери, прислушиваясь к разговору.

— Матвей, дуй за Щукой и Угрюмым. Пусть бросают всё и идут сюда. Ратибора и Ярослава тоже зови. Сбор в задней комнате.

Посадник понимающе кивнул — логика в моих словах была железная. Ломов тоже коротко качнул головой. Он, как старый солдат, привык, что такие вводные обсуждаются полным штабом.

Через час в задней комнате трактира собрались все, кто был мне нужен.

Щука пришёл первым — видно, весть о визите бывшего посадника уже разлетелась по городу. За ним подтянулся Угрюмый. Ярослав с Ратибором явились вместе, и по их лицам было понятно, что они тоже что-то почуяли.

Теперь мы сидели за длинным столом в комнате, которую я использовал для важных разговоров. Михаил Игнатьевич во главе, рядом с ним Ломов. Щука и Угрюмый напротив. Ярослав с Ратибором по бокам. Я — у окна, откуда видел и стол, и дверь.

— Значит так, — начал я. — Многие из вас уже слышали, что Михаил Игнатьевич больше не посадник. Вече проголосовало, Ревизор от Великого Князя утвердил. Город теперь принадлежит Белозёрову.

Щука хмыкнул, Угрюмый чуть не сплюнул на пол. Ярослав нахмурился. Ратибор сохранял невозмутимое выражение, но я заметил, что воевода напрягся.

— Это плохие новости, — продолжал я. — Но есть и ещё кое-что. Михаил Игнатьевич, продолжайте.

Бывший посадник кивнул и оглядел собравшихся. Несмотря на усталость, в глазах его появился блеск, который появлялся, когда он говорил о политике и интригах.

— Перед тем как отдать печать, — заговорил он, — я подписал один указ.

Он сделал паузу, обводя взглядом лица.

— Я вывел Слободку из-под городского тягла. Отныне это Белая земля.

Щука и Угрюмый переглянулись, явно не понимая, о чём речь. Ярослав нахмурился ещё сильнее. А вот Ратибор — Ратибор изменился в лице, и я понял, что воевода осознал суть момента, потому что я её осознал тоже и знание это было скверным.

— Белая земля? — переспросил Угрюмый. — Это что за зверь?

Михаил Игнатьевич откинулся на спинку стула, явно довольный произведённым эффектом.

— Древнее право, которое существует со времён первых князей. Белая земля — это территория, выведенная из-под власти города. Она не подчиняется городским законам, не платит городских налогов, не признаёт местного суда. Городская стража не имеет права сюда входить, а посадник не имеет здесь власти.

Лицо Щуки расплылось в широкой улыбке.

— Погоди, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что Белозёров не может прислать сюда своих псов? И налоги мы ему не платим?

— Не платите. И судить вас городским судом нельзя.

Угрюмый тоже начал ухмыляться волчьей ухмылкой.

— Ну и ну, — протянул он. — Это ж получается… гуляй — не хочу. Делай что хочешь, и никто слова не скажет. Наш собственный остров.

— Не совсем, — уронил Ратибор.

Все повернулись к нему. Воевода рода Соколов сидел с каменным лицом. Веселья в его глазах не было ни капли. Он медленно перевёл взгляд на меня. Я только вздохнул тяжело, мол продолжай.

— Белая земля — это не вольница, — сказал Ратибор, чеканя каждое слово. — Вы радуетесь, что городская власть сюда не дотянется, а подумали, кому эта земля теперь подчиняется?

Щука перестал улыбаться.

— Кому?

— Напрямую Княжескому престолу, — ответил воевода. — Белая земля выводится из-под города, но переходит под прямую руку Великого Князя.

Угрюмый нахмурился, всё ещё не видя в этом проблемы.

— И что с того? Столица далеко. Князю до нашей Слободки дела нет.

— Столица далеко, — согласился Ратибор. — Но Ревизор Оболенский — здесь. С полсотней гвардейцев. Это личная гончая Князя. Если раньше, чтобы войти в Слободку, ему нужно было считаться с городским правом, то теперь… Теперь мы на его земле.

Да, не отнять не прибавить. Старик хотел как лучше — выстроить нерушимую стену от купеческого произвола Белозёрова, но по факту он только что повесил на Слободку табличку «Собственность Князя» и включил над нами яркий свет. Надо мной в том числе.

Для парней расклад отличный, а вот для меня очень опасный расклад, но не смертельный, если играть грамотно.

Михаил Игнатьевич снова взял слово, не замечая нашей сдержанности.

— Радоваться можно, но с умом. Эта защита работает только до тех пор, пока вы ведёте себя как законопослушные подданные Князя. Сидите тихо. Не даете повода Оболенскому ввести гвардию для наведения порядка.

— То есть не отсвечивать, — спокойно резюмировал я. — Жить по правилам, ни в коем случае не провоцировать гвардию Ревизора. Никакого беспредела. Оболенскому нужен повод, чтобы пустить в ход своих людей. Мы ему этот повод не дадим.

Ярослав судорожно кивнул, понимая, насколько высоки теперь ставки.

— Легко сказать — жить тихо, — хмыкнул Щука. — Белозёров нас в покое не оставит. Вдруг он сам полезет?

— Городская стража границу не перейдёт, Оболенский купцу голову за такое оторвёт, — отрезал я. — Белозёров не дурак. Если он не может взять нас силой, то будет искать другие способы.

Я обвёл взглядом своих людей.

— Вопрос: как бьёт торгаш, когда не может ударить кулаком?

Мужики задумались.

Щука почесал шрам на щеке. Угрюмый нахмурился, уставившись в столешницу. Ломов, который знал Белозёрова дольше всех, медленно кивал, будто уже понимал, к чему я веду.

— Ну, — начал Щука, — если силой нельзя, то можно через людей. Подкупить кого-нибудь изнутри, устроить бунт…

— Не выйдет, — отрезал Угрюмый. — Слободка — это моя территория. Каждую крысу здесь знаю в лицо. Если кто начнёт шептаться с чужаками — мне донесут в тот же день.

— Тогда диверсии, — предложил Ярослав. — Поджог, отравление колодцев, что-то такое.

— Можно, — согласился я. — Но это мелко. Белозёров потратит людей и деньги, а мы отстроимся заново. Он умный и понимает, что разовыми уколами нас не свалить. Ему нужно что-то, что будет душить нас каждый день, без перерыва.

Михаил Игнатьевич, молчавший всё это время, вдруг невесело усмехнулся, с горечью человека, который слишком хорошо знает своего врага.

— Мыт, — сказал он тихо.

Все повернулись к нему.

— Мыт, — повторил бывший посадник. — Таможенная пошлина. Белозёров — глава Торговой гильдии. Он контролирует все мытные заставы в городе и на подъездах к нему. Каждый товар, который входит в город или выходит из него, проходит через его людей.

Вот оно. Пазл в голове сложился окончательно.

— Слободка теперь отдельная земля, — продолжал Михаил Игнатьевич. — Но она не висит в воздухе. Она окружена городом со всех сторон. Каждая дорога проходит через городскую территорию. Через территорию Белозёрова.

Щука выругался сквозь зубы. Он, наконец, понял.

— Он обнесёт нас заставами, — сказал я вслух то, что все уже думали. — Поставит своих людей на каждом въезде и выезде и начнёт брать пошлину.

— За каждый мешок муки, который мы ввозим, — подхватил Ломов мрачно. — За каждую бочку пива, кусок мяса и корзину овощей с рынка.

— И за каждую пиццу, которую мы вывозим, — добавил Ратибор. — Пошлина на ввоз сырья и пошлина на вывоз готовой еды. Двойной удар.

Я встал и прошёлся по комнате. Доставка моя главная золотая жила. Десятки курьеров, которые каждый день разносят еду по всему городу. Каждый из них должен будет пройти через мытную заставу на выходе из Слободки, и на всех Белозёров повесит такую пошлину, что весь заработок уйдёт в его карман.

— Он задушит нас экономически, — сказал я, останавливаясь у окна. — Просто сделает так, что работать станет невыгодно. Курьеры будут отдавать всё на заставах. Через неделю — две максимум — трактир встанет.

Мужики переваривали услышанное.

— Это законно? — спросил Ярослав. — Он может просто взять и обложить нас пошлинами?

— Может, — ответил Михаил Игнатьевич. — Мытные заставы — его право как главы Гильдии и города. Он может установить любой размер пошлины на любой товар. Раньше я его сдерживал, но теперь… теперь некому.

— А Ревизор? — спросил Угрюмый с надеждой. — Он же от Князя. Может приструнить купца?

— Ревизор не станет вмешиваться в торговые дела, — покачал головой Ломов. — Это городские вопросы, которые решает городская власть. Оболенский приехал следить за порядком, а не регулировать цены.

Вдруг Щука с силой ударил кулаком по дубовому столу. Кружки подпрыгнули.

— А теперь стоп, — хозяин порта вперил в меня немигающий взгляд. — Хватит крутить вола, Веверин. Я не слепой и Угрюмый не слепой.

Угрюмый молча кивнул, пододвигаясь ближе.

— Я видел, как напрягся воевода Соколов, когда он услышал, что мы под Великим Князем, — Щука ткнул узловатым пальцем в Ратибора. — Я видел твои глаза, Саня. Одно дело — бояться купеческой таможни и совсем другое — когда матёрые вояки и умные люди напрягаются от одного слова «столица». Кто ты такой, мать твою, что так напрягаешься?

Прятаться дальше было бессмысленно. Я выдержал взгляд Щуки.

— Беглый алхимик-уникум, — ответил я ему спокойно. — Великий Князь считает, что мои знания стоят очень дорого. Скорее всего, он прислал Ревизора Оболенского сюда не только порядок наводить. До него дошли слухи обо мне и он прислал свою ищейку разнюхивать.

Щука откинулся на спинку стула. Угрюмый уважительно присвистнул. Михаил Игнатьевич смотрел на меня расширенными глазами — старик наконец-то понял, кого именно он пригрел и пытался спрятать.

— И Оболенский знает, что ты здесь? — спросил Угрюмый, почесав шрам.

— Догадывается, — кивнул Ратибор. — Это вопрос времени.

Щука посмотрел на Угрюмого. Хозяин порта презрительно сплюнул на пол.

— В гробу я видал столичных. Ты платишь серебром, ты кормишь моих людей. Слободка — наша и мы просто так своё не отдаём.

— С гвардией в открытую мы не сдюжим, Саня, — добавил Угрюмый деловым тоном. — Но тянуть время, прятать концы в воду и путать им следы — это мы умеем.

— Оболенский не сунется сразу, — неожиданно твёрдо сказал Михаил Игнатьевич, приходя в себя. — Он законник до мозга костей. Сначала он разберётся какого типа Белая Слобода. Без этого знания он не поведёт гвардию на Белую землю, чтобы не спровоцировать бунт Севера. Время у нас есть.

Я коротко кивнул. Моя артель не дрогнула, а это было главным.

— Гвардия — это проблема завтрашнего дня, — сказал я, подходя к карте города, висящей на стене. — А таможня Белозёрова — проблема завтрашнего утра. Купчина хочет нас задушить. Значит, мы сломаем хребет этой сволочи.

Я хлопнул ладонью по карте.

— Он закроет нас мытными постами и не выпустит курьеров? Плевать. Мы заставим весь город прийти к нам.

Я стоял у окна и думал о том, как устроены города. Любые города, в любом мире. Люди приходят туда, где им хорошо. Где вкусно, весело, интересно. Где можно забыть о серых буднях и почувствовать себя живым.

Белозёров хочет задушить нас блокадой? Пусть попробует задушить праздник.

Я развернулся и шагнул к столу, где лежала карта города. Отодвинул кружки, смахнул крошки и ткнул пальцем в Слободку.

— Смотрите сюда, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило всех подобраться. — Мы думаем как осаждённые. Сидим в крепости, считаем запасы, гадаем, как долго продержимся. А надо думать иначе.

Я взял карандаш и начал чертить прямо на карте. Заштриховал центр Слободки — большой квадрат вокруг трактира.

— Белозёров ставит заставы на границах. Хорошо. Пусть ставит. Мы не будем возить еду к людям. Мы сделаем так, что люди сами придут к нам за едой.

Щука нахмурился.

— Как это — сами придут?

— А вот так.

Я обвёл заштрихованный квадрат ещё раз.

— Мы превращаем Слободку в место, куда хочется прийти. Не просто район с трактиром, а целый квартал развлечений. Ярмарка, которая работает каждый вечер. Ночной рынок, где можно поесть, выпить, поглазеть на фокусников, купить безделушку, послушать музыку. Праздник, который никогда не заканчивается.

Ярослав подался вперёд, глаза его загорелись.

— Как в столице на Масленицу?

— Лучше. В сто раз лучше. Потому что у нас это будет каждый день.

Я начал рисовать линии, расходящиеся от трактира как лучи.

— Вот здесь — сердце, мой трактир. От него идут улицы. На каждой — свои ряды. Здесь еда, здесь ремесленники, здесь площадка для скоморохов и музыкантов. Человек заходит в Слободку — и пропадает на весь вечер. Идёт от ряда к ряду, от лотка к лотку, ест, пьёт, смеётся, тратит деньги. А когда выходит — уже ночь, карманы пустые, и на лице улыбка до ушей.

Угрюмый почесал затылок.

— Ярмарка — это понятно, но чем мы их удивим? Пирогами да щами? Этого добра в городе навалом.

Я усмехнулся. Вот оно, самое вкусное.

— Нет. Никаких пирогов и щей. Еда, которой в этом городе не видел никто. Еда, от которой у людей крышу снесёт.

Я взял чистый лист и начал рисовать, объясняя на ходу.

— Бургеры. Мясная котлета из рубленого мяса, прожаренная на открытом огне до корочки. Кладётся между двумя половинками мягкой булки, сверху — ломоть сыра, который плавится от жара, кольца лука, солёный огурец для хруста. Всё это стекает соком, когда откусываешь. Сытно, вкусно, можно есть на ходу, не пачкая руки.

Щука сглотнул. У него аж кадык дёрнулся.

— Дальше. Колбаса в тесте на палочке. Берёшь копчёную колбаску, насаживаешь на деревянную шпажку, обмакиваешь в жидкое тесто и опускаешь в кипящее масло. Через минуту — золотистая хрустящая корочка снаружи, сочная колбаса внутри. Работяга купил, откусил на ходу, пошёл дальше. Руки чистые, брюхо полное.

Ярослав уже не просто слушал — он смотрел на меня так, будто видел что-то невероятное.

— Мясо на шпажках. Маленькие кусочки, насаженные на деревянные палочки, обжаренные в медово-чесночной глазури до карамельной корочки. Сладкое, солёное, острое — всё одновременно. Люди будут брать по пять штук за раз и возвращаться за добавкой.

Я перевёл дыхание и продолжил.

— Большие сковороды на открытом огне. Прямо на глазах у толпы повар бросает в раскалённое масло лапшу, овощи, тонко нарезанное мясо. Всё шипит, дымится, пахнет так, что слюна течёт. Через две минуты — готово, накладывают в миску, человек ест тут же, стоя, обжигаясь и причмокивая.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня с выражением человека, который видит что-то новое и не может понять, нравится ему это или пугает.

Я отложил карандаш и посмотрел на них.

— И это только еда. А ещё — жареные орехи в меду, в бумажных кульках. Горячий сбитень и вино с пряностями, которые льются рекой. Холодный эль для тех, кто хочет освежиться. Сладкие пончики в меду. Всё это — на каждом шагу, на каждом углу. Человек идёт по улице, а запахи тянут его то туда, то сюда. Он не может остановиться, не может уйти. Потому что за каждым поворотом — что-то новое.

Мужики смотрели на меня, и я видел в их глазах самый настоящий голод, который бывает, когда слышишь о еде, которую хочется попробовать прямо сейчас.

— А атмосфера? — подал голос Ярослав. Он уже был со мной, я это чувствовал. — Ярмарка должна выглядеть особенно.

— Фонари и флажки, — ответил я. — Десятки, сотни масляных фонарей на верёвках, натянутых поперёк улиц. Когда стемнеет — вся Слободка будет светиться. Издалека, из серого города, люди будут видеть это сияние и идти на него как мотыльки на огонь. На перекрёстках — железные бочки с углями, чтобы можно было погреть руки. Зима, холод, а у нас — тепло, свет, музыка, еда.

Я обвёл взглядом комнату.

— Город Белозёрова — это серость, скука, дорогие трактиры с пресной едой. А Слободка — это праздник. Куда пойдёт человек после работы всей семьёй? Туда, где дорого и скучно, или туда, где весело и вкусно?

Щука кивнул. На лице его расползалась улыбка. Он уже предвкушал большие деньги.

— Ты хочешь переманить весь город, — сказал он. — Всех, кто тратит деньги в трактирах и кабаках Белозёрова.

— Именно. Они будут приходить к нам сами. Через его заставы и он не сможет брать с них пошлину, потому что это не товар, а люди. Горожане, которые идут поужинать. Попробует обложить их дорожной пошлиной — город поднимет его на вилы за такие поборы.

Ратибор, молчавший всё это время, задумчиво произнёс:

— Ты хочешь ударить его по карману. Высосать деньги из города в Слободку.

— Да. Мы будем богатеть с каждым днём. И чем больше он будет злиться — тем меньше сможет сделать. Потому что люди сами голосуют ногами и деньгами и никакой посадник, никакой Ревизор не заставит их ходить туда, где хуже.

Я положил ладони на стол и наклонился вперёд.

— Мы не просто выживем. Мы победим. Превратим Слободку в золотое дно, куда стекаются все деньги города, а Белозёров будет сидеть за своими заставами и смотреть, как его империя рассыпается в пыль.

Щука поднял руку, и я замолчал, давая ему слово.

— Красиво говоришь, Веверин, — сказал он. — Но я торгаш, и меня интересуют цифры. Ты хочешь кормить весь город дешевле, чем городские трактиры. А жить на что будем? Святым духом?

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Именно такой, какой должен задать человек, который умеет считать деньги.

Я взял новый лист и начал рисовать столбцы.

— Смотри сюда. Вот городской трактирщик. Он платит аренду за помещение — Белозёрову или кому-то из его людей. Платит налог в городскую казну — опять же Белозёрову, потому что казна теперь его. Платит мыт за каждый воз продуктов, который привозит с рынка. Платит гильдейский сбор за право торговать едой. Всё это ложится в цену каждой миски похлёбки, каждой кружки пива.

Я поставил жирную точку.

— Сколько из каждого медяка, который платит клиент, остаётся трактирщику? Хорошо если половина. Остальное уходит Белозёрову в разных видах.

Угрюмый присвистнул. Он знал, как устроена городская торговля, но никогда не видел это вот так, разложенным по полочкам.

— А теперь — мы, — продолжал я. — Слободка — Белая земля. Городских налогов нет. Аренды Белозёрову нет. Гильдейских сборов нет. Из каждой монеты, которую платит клиент, нам остаётся почти всё.

Михаил Игнатьевич откашлялся, привлекая внимание.

— Ты забываешь одну деталь, Саня, — веско произнёс бывший посадник. — Белая земля не значит бесплатная. Мы вышли из-под города, но перешли под Князя. Нам придётся платить княжескую подать в столицу.

Щука нахмурился.

— И сколько? Опять три шкуры сдерут?

— А вот тут самое интересное, — Михаил Игнатьевич позволил себе лисью усмешку. — Я подписал бумаги только вчера. Чтобы назначить подать, из столицы должны приехать писцы. Они должны обойти дворы, переписать людей, оценить доход и внести Слободку в реестры. Государство неповоротливо. На это уйдут месяцы.

Ярослав, знающий работу Приказов, довольно кивнул.

— Минимум полгода, пока бумаги пройдут все кабинеты.

— Именно, — я обвёл мужиков взглядом. — У нас есть минимум полгода абсолютной свободы. Никаких налогов вообще. А когда княжеские писцы всё-таки приедут, мы будем уже настолько богаты, что заплатим эту подать, даже не заметив. Более того — мы будем платить её честно, чтобы Великий Князь видел: мы приносим золото, а не проблемы.

Ярослав кивнул, следя за моими выкладками.

— Это значит, — сказал он, — что мы можем поставить цены ниже городских и всё равно заработаем больше, чем они.

— Именно. Городской трактирщик продаёт миску щей за три медяка и еле сводит концы с концами. Мы продаём ту же миску за два медяка и живём как короли. Потому что у нас нет паразитов, которые сосут деньги на каждом шагу.

Михаил Игнатьевич слушал внимательно, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Он знал эту систему изнутри и понимал, что я говорю правду.

— Но это ещё не всё, — я отложил уголёк и начал загибать пальцы. — Дешевле — это первое. Вкуснее — второе. Веселее — третье. Когда у тебя три преимущества против ноля, люди не думают долго. Они просто идут туда, где лучше.

Ломов, молчавший всё это время, вдруг усмехнулся.

— Я знаю Еремея, — сказал он. — Он скорее удавится, чем признает поражение. Будет искать способы, давить, угрожать.

— Пусть ищет. Пусть давит. Каждый день, пока он думает, как нас задушить, мы зарабатываем деньги и становимся сильнее, а его харчевни разоряются одна за другой. Время работает на нас, не на него.

Я обвёл взглядом комнату.

— Поймите главное. Это экономическая война, в которой побеждает тот, кто даёт людям то, что они хотят. Белозёров привык побеждать силой, связями, интригами. Мы победим тем, что накормим город вкуснее и дешевле, чем он.

Ярослав смотрел на меня с тем выражением, которое я видел у него, когда мы вместе придумывали что-то новое. Восторг и азарт человека, который понимает масштаб задумки.

— Это как осада наоборот, — сказал он. — Обычно осаждающие морят голодом тех, кто внутри, а мы будем морить голодом тех, кто снаружи. Выманивать их деньги, пока они сами не придут к нам.

— Точно. Белозёров думает, что запер нас в клетке, но на самом деле он запер себя снаружи. Мы здесь пируем, а он там считает убытки.

Михаил Игнатьевич откашлялся, привлекая внимание.

— Есть ещё один момент, — сказал он. — Торговцы. Ремесленники. Те, кто сейчас платит Белозёрову за место на рынке и за право торговать.

Я кивнул. Старик думал в правильном направлении.

— Продолжайте.

— Если в Слободке появится ярмарка без налогов и поборов — многие захотят перебраться сюда. Кузнецы, сапожники, гончары, ткачи. Все, кого душит Гильдия. Ты получишь не только едоков, но и производителей. Целый город внутри города.

— Именно это я и хочу, — подтвердил я. — Ремесленные ряды рядом с едой. Человек пришёл поужинать, увидел красивый нож или тёплые сапоги, купил. Деньги остались в Слободке, а городские лавки опустели ещё больше.

Щука покачал головой, но уже не с сомнением, а с чем-то похожим на восхищение.

— Ты хочешь построить второй город, — сказал он. — Прямо под носом у Белозёрова.

— Не второй город. Лучший город. Тот, куда все хотят попасть. А его город превратится в пустую скорлупу, из которой вытекла вся жизнь.

Щука и Угрюмый уже считали барыши. Я это понял по блеску в глазах. Они увидели золотую жилу и уже представляли, как будут её разрабатывать.

Пора их остудить.

— Погодите радоваться, — сказал я, и улыбки на их лицах чуть померкли. — Построить павильоны и развесить фонари — это половина дела. Даже не половина, четверть. Самое сложное — заставить всё это работать.

Угрюмый нахмурился.

— В смысле?

— В прямом. Представь: вечер, ярмарка в разгаре, тысяча человек на улицах. Кто-то напился, полез в драку. Воришка украл кошелёк у зеваки. Другой опрокинул жаровню, и загорелся павильон. Кто будет со всем этим разбираться?

Мужики переглянулись.

— Ну, — начал Щука неуверенно, — мои ребята могут следить за порядком…

— Твои ребята умеют ломать руки и резать глотки. Это полезные навыки, но для ярмарки нужно другое. Нужна охрана, которая разнимает пьяных, а не убивает их. Нужен сбор аренды с торговцев — честный, по правилам, чтобы никто не чувствовал себя ограбленным. Нужна проверка качества продуктов, чтобы какой-нибудь жадный дурак не продал протухшее мясо и не угробил нам репутацию. Нужна пожарная безопасность — бочки с водой, багры, люди, которые знают, что делать, если загорится.

Я загибал пальцы, и с каждым пунктом лица Щуки и Угрюмого становились всё более озадаченными.

— Нужно решать споры между торговцами. Нужно следить, чтобы никто не занял чужое место. Нужно организовать вывоз мусора, иначе через неделю Слободка утонет в объедках. Нужно договариваться с музыкантами и скоморохами, платить им, составлять расписание, чтобы они не передрались за лучшие места.

Я развёл руками.

— Это не кабак, где хозяин сам за всем следит. Представьте целый квартал, сотни людей, десятки павильонов. Управлять этим — отдельная работа, на которую нужен отдельный человек. Человек с опытом, с головой, со знанием законов и умением командовать.

Ярослав кивнул, понимая, к чему я веду. Ратибор смотрел на меня с одобрением, а вот Щука и Угрюмый явно не понимали, куда я клоню.

— Я — повар, — сказал я прямо. — Моё дело — кормить людей, придумывать новые блюда, учить поваров. Вы — силовая крыша, ваше дело — защищать границы и держать в узде тех, кто полезет с кулаками. Если мы с вами полезем в управление кварталом — он сгорит или утонет в крови через неделю, потому что это не наша работа, мы в ней не разбираемся.

Я повернулся к Михаилу Игнатьевичу.

Старик сидел молча, слушая наш разговор с отстранённым видом человека, которого всё это уже не касается. Он потерял город, а с ним потерял смысл жизни. Пришёл сюда просить угол, где можно спрятаться от врагов и теперь сидел среди чужих людей, которые строили планы, в которых ему не было места.

Или он так думал.

— Михаил Игнатьевич, — сказал я, и он поднял на меня глаза. — Вы много лет управляли городом. Знаете законы, нужных людей, знаете, как заставить все это работать без сбоев. Совет господ вас предал, Белозёров отнял у вас всё, но знания и опыт — их отнять нельзя.

Он смотрел на меня молча, не понимая ещё, к чему я веду.

— Я предлагаю вам построить новый город, — сказал я. — С чистого листа. Без воровства, крысиной возни и продажных бояр, которые бегут к тому, кто больше заплатит. Мои деньги, защита и люди. Ваши мозги, связи и ваше знание того, как всё должно работать.

Я выдержал паузу.

— Будете управляющим Белой Слободки. Моим первым министром, если хотите. Тем, кто превратит эту кучу развалюх в место, куда захочет попасть каждый житель города.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня, и его потухшие глаза начали разгораться, сгорбленная спина медленно распрямлялась. Он был стар и считал себя политическим трупом — но внутри ещё жил тот человек, который держал в руках целый город.

И этот человек сейчас просыпался.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно серьёзно. Мне нужен тот, кто умеет управлять. Вы — умеете. Всё остальное приложится.

Михаил Игнатьевич помолчал, глядя на карту с моими пометками. Потом взял кружку со сбитнем, отпил и поставил на стол.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Щука и Угрюмый переглянулись с удивлением. Они явно не ожидали такого поворота.

— Но если делать — то делать по уму, — продолжал бывший посадник, и в голосе его зазвучали прежние командные нотки. — Мне нужен план застройки с разметкой улиц, с местами под павильоны, с расчётом, сколько людей может вместить каждая площадка. Угрюмый, твои парни умеют ломать старые сараи?

Угрюмый моргнул.

— Умеют.

— Хорошо. Половину гнилушек у границы надо снести, они всё равно ни на что не годятся. На их месте поставим торговые ряды. Землю, которая ещё не выкуплена, надо скупать прямо сейчас, пока Белозёров и другие не сообразили, что происходит. Завтра цены взлетят втрое, а у нас уже будет всё, что нужно.

Он повернулся ко мне.

— Сколько серебра в общаке?

Я назвал сумму. Михаил Игнатьевич кивнул.

— Недостаточно, но у меня кое-что отложено на чёрный день. Считайте, что я вкладываюсь в дело. Партнёрство — так партнёрство.

Ярослав смотрел на старика с нескрываемым уважением:

— Я сообщу отцу и мы тоже вложимся.

Ратибор еле заметно улыбался — он понимал, что происходит. Щука и Угрюмый переглядывались, не зная, радоваться или настораживаться.

А Михаил Игнатьевич уже был в своей стихии. Он склонился над картой, водя пальцем по улицам Слободки, и бормотал что-то о дренаже, о ширине проездов, о том, где лучше поставить колодцы на случай пожара.

Политический труп ожил.

Обсуждение шло полным ходом.

Михаил Игнатьевич склонился над картой, делая пометки угольком и отдавая распоряжения так, будто никогда не переставал быть хозяином города. Угрюмый уже прикидывал, сколько людей понадобится для сноса старых построек. Щука считал на пальцах, загибая и разгибая их с такой скоростью, будто деньги уже текли ему в карман. Ярослав что-то горячо обсуждал с Ломовым, размахивая руками и тыча пальцем в карту.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. План работал. Люди загорелись идеей, поверили в неё, уже видели себя хозяевами ночного рынка, который высосет из города все деньги. Ещё час назад они сидели с похоронными лицами, а теперь — вот они, живые, злые, готовые рвать и метать.

Я дал им насладиться этим моментом. Дал прочувствовать масштаб. А потом дважды коротко стукнул костяшками пальцев по столешнице.

Звук был негромким, но все замолчали разом и повернулись ко мне.

— А теперь спускаемся с небес на землю, — сказал я ровно.

Улыбки начали медленно сползать с их лиц.

— Ярмарка — это наша победа в войне, — продолжил я, обводя их взглядом. — Это то, что сломает Белозёрову хребет, но давайте считать. Михаил Игнатьевич, сколько нам нужно времени, чтобы поднять первые павильоны, проложить мостки и сложить печи?

Старик нахмурился, быстро прикидывая в уме.

— Если Угрюмый подгонит хорошую артель… недели две. Не меньше.

— Две недели, — кивнул я. — А мытари Белозёрова встанут на границе завтра. На рассвете. Может, уже стоят, пока мы тут планы чертим.

Я увидел, как гаснут их лица. До мужиков начало доходить. Ратибор в углу чуть заметно кивнул — воевода давно увидел эту дыру в логистике и ждал, замечу ли её я. Заметил.

— Завтра утром, — я чеканил каждое слово, — наша классическая доставка умрёт. Курьеры упрутся в заставу. Их обложат такой пошлиной, что весь заработок уйдёт мытарям. И так будет каждый день. Как мы будем платить плотникам, поставщикам леса и музыкантам, если серебро перестанет приходить?

Михаил Игнатьевич медленно опустился на стул. Щука глухо выругался, глядя на свои ладони. Ярослав закусил губу.

— Ярмарка заработает через полмесяца, а блокада начнётся через несколько часов, — подытожил я. — Наша грандиозная стройка захлебнётся без ежедневного притока денег.

В комнате повисла тишина. Эйфория схлынула, оставив после себя суровую реальность.

Угрюмый тяжело вздохнул и посмотрел на меня исподлобья.

— И что тогда? Отменяем стройку? Или сидим и ждём, пока нас передушат?

Я усмехнулся. Взял с тарелки кусок хлеба и крутанул его в пальцах.

— Кто сказал, что мы будем ждать? — я посмотрел на притихшую артель. — Я придумал, как мы выиграем эту войну, но я также знаю, как мы выиграем завтрашний бой. Белозёров уверен, что запер нас. Он думает, что курьеры с пиццей не пройдут.

Я бросил хлеб на карту, прямо на прочерченную границу Слободки.

— А они никуда и не пойдут. У меня есть решение на завтрашнее утро. Я знаю, как мы накормим город в обход застав, не нарушив ни одного закона и не заплатив Белозёрову ни единого медяка.

Все взгляды скрестились на куске хлеба, который я бросил прямо на угольную линию, отделяющую Слободку от остального города.

Угрюмый нахмурился, буравя его взглядом, будто хлеб мог сам всё объяснить.

— Ну? — буркнул он, скрестив руки на широкой груди. — Хлеб на границе. Дальше-то что? Мытари Белозёрова завтра с рассветом встанут в пяти шагах от этого места.

— Пусть стоят, — я улыбнулся и ткнул пальцем в прочерченную линию. — Скажите мне, что из себя представляет граница Слободки? Это крепостная стена? Глубокий ров? Частокол?

— Нет, — медленно ответил Михаил Игнатьевич. Старик подался вперед, всматриваясь в карту с таким вниманием, словно видел её впервые. — Это обычные жилые дома с заборами. Задние дворы сараев и ремесленных мастерских, которые глухими стенами выходят на городские улицы. Сами улицы — городские, а вот дома стоят уже на территории Белой земли.

— Бинго, — я щелкнул пальцами, привлекая внимание остальных. — Граница — это фасады домов. И в этих фасадах есть окна.

Я пододвинул к себе чистый лист и быстро набросал схему: улица, бревенчатая стена, широкое окно с откинутыми ставнями.

— Завтра утром Белозёров перекроет дороги. Он ждёт, что наши курьеры по привычке попрутся через заставы, где их радостно обилетят мытом. Да только курьеры туда не пойдут. Мы ломаем схему. Наши пацаны будут бегать не по городу, а исключительно внутри Слободки. От трактира до приграничных домов.

Щука замер. Его глаза начали сужаться от зарождающегося понимания.

— Мы работаем через крайние дома по всему периметру, — с широкой улыбкой произнес я. — Заколачиваем наглухо все двери, ведущие в город. Оставляем только окна. Курьер забирает горячую пиццу с кухни, спокойно бежит по безопасной территории Слободки, заходит в такой дом с заднего двора и встает у открытого окна.

Я взял кусок хлеба и просунул его сквозь воображаемую раму.

— А с той стороны, на городской улице, подходит клиент. Он протягивает серебро, забирает горячую коробку и уходит. Всё. Курьер границу не пересекал. Товар по городским мостовым не ехал. Мыт платить не за что.

Ярослав первым нарушил молчание. Он откинулся на спинку стула и искренне расхохотался, утирая выступившие слёзы.

— Окна выдачи! — сквозь смех выдавил Ярик, качая головой. — Ты хочешь кормить город через форточки! Боги, Белозёрова же удар хватит, когда ему доложат!

Угрюмый, в отличие от Ярослава, всё ещё пытался найти пробоину в этом корабле.

— Погоди, Саня. Ну подошли стражники к окну. Видят — идет торговля. И что им помешает просто арестовать того, кто покупает? Или попытаться выломать эти самые ставни?

Я перевел взгляд на Михаила Игнатьевича.

— Господин управляющий, проконсультируйте нас по городскому уложению. Что гласит закон?

Бывший посадник смотрел на меня так, словно я на его глазах голыми руками превратил свинец в золото. Его губы дрогнули в счастливой улыбке человека, получившего в руки идеальное оружие.

— Закон гласит, — произнес старик с нескрываемым наслаждением, — что городской мыт взимается исключительно за провоз товара по мостам и трактам. Либо за торговлю на официальной городской площади. Но этот дом — частная собственность на территории, подконтрольной Великому Князю. Подоконник — это уже Белая земля. Передача из рук в руки — это частный обмен между свободными людьми.

Михаил Игнатьевич оперся костяшками пальцев о стол и посмотрел на Угрюмого.

— Если стража Белозёрова попытается выломать ставни или вломиться в дом — это вооруженное вторжение на государеву землю и за такое грозит яма. Если стражники начнут хватать простых горожан на улице просто за то, что они купили лепешку из окна… — старик усмехнулся. — Завтра к вечеру вспыхнет бунт. Горожане могут стерпеть налоги, но они терпеть не могут, когда стража лезет в их личные карманы и тарелки. Еремей не посмеет отдать такой приказ, иначе Совет господ сам его сожрет за беспорядки, которые ударят по их торговле. Юридически — это идеальный щит.

Щука с шумом выдохнул и потер ладони, но тут же нахмурился, переведя взгляд на карту.

— Схема с окнами — огонь, Веверин, но у нас есть слепая зона. Порт.

Он провел пальцем по извилистой линии берега.

— Белозёров сто процентов поставит усиленные посты, чтобы отрезать вас порта. Пиццу-то ты через форточки продашь, а вот из чего ты её печь будешь? Мука, мясо, овощи — всё это едет на телегах. Если он перекроет подвоз сырья, твои печи через три дня остынут, а если я внаглую начну гнать обозы через стражу с боем, это уже мятеж.

— А тебе и не придется ни с кем воевать, — спокойно ответил я. — Ты у нас кто? Ты — снабженец. Мне нужно, чтобы ты просто делал то, что умеешь лучше всего.

Щука прищурился, ожидая продолжения.

— Городская стража в порту… они ведь с твоих рук кормятся? — спросил я.

Щука усмехнулся, обнажив крепкие зубы.

— Они получают жалованье из городской казны, но сбитень у меня пьют. И если у кого-то из стражников жена рожает или крыша прохудилась, они идут за ссудой ко мне, а не к Белозёрову.

— Вот и отлично, — я ткнул пальцем в район порта. — Заставы Белозёрова будут кошмарить людей днем, а ночью твои грузчики будут тихо гнать телеги с мукой и мясом в Слободку через портовые ворота. Твои прикормленные стражники просто закроют глаза на то, что мимо них проезжает неучтенный груз. За их внезапную ночную слепоту твои ребята будут оставлять им деньги и наши горячие пироги прямо на посту.

Ярослав, сидевший рядом, одобрительно хмыкнул. Княжич прекрасно понимал, как работают шестеренки теневой власти.

— Изящно, — заметил он. — К концу недели вся портовая стража будет молиться на вашу контрабанду, потому что с нее они будут жрать вкуснее и зарабатывать больше, чем на службе.

— Именно, — кивнул я.

Щука откинулся на спинку стула, удовлетворенно кивая.

— Я так и думал. Сделаем. Мука и мясо у тебя будут бесперебойно, шеф, но остается еще одна проблема.

Угрюмый задумчиво почесал подбородок.

— С продуктами решили, но я не пойму главного, шеф. Как мы будем собирать заказы? Бегунки больше не могут светиться в городе с вымпелами. Окна закрыты ставнями. Как клиент узнает, где и как ему получить еду?

— Мы уходим в подполье, — я обвел взглядом мужиков, убеждаясь, что они внимательно слушают. — По всему периметру Слободки у нас будет десяток специальных домов с окнами. Это наши точки приема и выдачи.

Я взял карандаш и нарисовал схему передачи.

— Клиент, который хочет пиццу, пишет записку с заказом и дает своему слуге серебро. Слуга подходит к одному из наших пограничных окон и стучит. Изнутри высовывается специальный ящик. Слуга кидает туда записку с монетами. Человек внутри проверяет оплату и говорит слуге: «Приходи через час. Твой пароль — „Дракон проснулся“».

— А дальше? — подался вперед Щука.

— А дальше в дело вступают наши мальчишки, — пояснил я. — Они работают только внутри Слободки. Раз в полчаса пацаны пробегают по этим пограничным домам, забирают скопившиеся записки и тащат их к нам на кухню. Мы готовим. Наши внутренние курьеры несут свежую пиццу обратно к окнам. Когда возвращается слуга клиента, он снова стучит в ставни. Его спрашивают: «Кто?». Он называет пароль: «Дракон проснулся». Ставни приоткрываются ровно настолько, чтобы просунуть горячую коробку. Всё. Быстро, анонимно, и стража ничего не успеет понять.

Ярослав восхищенно покачал головой.

— Ты превращаешь покупку еды в тайную ложу. Люди ненавидят запреты, Саня. Если Белозёров официально запретит твою еду, она моментально станет самой желанной в городе. Богатеи будут платить двойную цену просто за удовольствие почувствовать себя заговорщиками!

— В этом и есть вся суть, — я победно улыбнулся. — Сегодня пароль один, завтра другой. Пацаны-бегунки будут регулярно разносить новые пароли дежурным на окнах и нашим клиентам. Еремей всегда будет на шаг позади.

Угрюмый поднялся из-за стола.

— План — сталь. Действовать надо сейчас. Я беру людей, и мы идем договариваться с хозяевами.

— Только запомни главное, — мой голос заставил здоровяка остановиться у самых дверей. Я посмотрел Угрюмому прямо в глаза. — Эти люди живут на границе. Это их дома. Нам нужна их преданность.

— Мы предложим им работу, — кивнул Григорий. — Я приду к ним и скажу «С завтрашнего дня мы арендуем ваше окно. Ваша задача — просто сидеть дома, слушать стук, принимать записки в ящик и отдавать коробки с едой. За это вы будете получать стабильное жалованье серебром каждую неделю и бесплатный горячий ужин от нашего трактира».

Лицо Щуки вытянулось.

— Ты хочешь сделать их дольщиками… Да они за такую непыльную работу и сытный кусок порвут любого стражника Белозёрова, который попытается к их окну сунуться!

— Именно. Люди до последнего вздоха защищают то, что их кормит, — я кивнул. — Все правильно, Гриш. К рассвету у нас должна быть готова сеть из десятка окон.

Угрюмый коротко кивнул, сгреб со стола несколько увесистых мешочков с серебром для авансов и, не говоря больше ни слова, растворился в ночной темноте. За ним поднялся Щука. Хозяин порта набросил на плечи подбитый мехом плащ и мрачно усмехнулся:

— Пойду, обрадую своих десятников, что теперь мы по ночам возим муку мимо городской стражи. До рассвета нужно проложить новые маршруты для телег, чтобы ни одна собака Белозёрова не подкопалась.

В трактире остались. Я, Ярослав, Михаил Игнатьевич и Анатолий Ломов, который всё это время молча стоял, прислонившись плечом к теплой печной кладке.

Я перевел взгляд на капитана. Вчера утром на площади перед Управой этот человек сделал свой выбор. Он не подчинился приказу Белозёрова, увел за собой верных людей и де-факто поставил себя вне закона на территории города. Теперь вся его жизнь, как и жизни его бойцов, была намертво связана со Слободкой.

— Присаживайся, — я кивнул на освободившийся стул. — Теперь поговорим о твоей роли во всем этом спектакле.

Ломов отлепился от печи, подошел к столу и сел, сцепив перед собой руки. Его взгляд был спокойным, но усталым — так смотрят люди, которые сожгли за собой мосты и теперь оценивают прочность нового берега.

— Угрюмый и его парни — это отличные бойцы, — начал я, глядя Ломову прямо в глаза. — Они идеальны для того, чтобы выбивать долги, защищать наши точки от бандитов или вести переговоры с несговорчивыми соседями, но Угрюмый сейчас будет по горло занят логистикой форточек, скупкой стройматериалов для ярмарки и контролем курьеров. Ему просто не разорваться. Слободке теперь нужен порядок. Настоящий, железный порядок.

— К чему ты клонишь, Александр? — прямо спросил капитан.

— К тому, что с сегодняшнего дня ты официально назначаешься главой стражи Белой земли. Моим воеводой, если тебе так привычнее.

Ярослав, сидевший напротив, одобрительно кивнул. Княжич прекрасно понимал разницу между уличной братвой и регулярной дисциплинированной силой.

— Твои люди, которые ушли с тобой с площади — это костяк, — продолжил я. — Опытные, битые жизнью профессионалы, но вас слишком мало, чтобы контролировать целый район, особенно когда здесь закипит ярмарка и хлынут сотни подвыпивших горожан. Поэтому с завтрашнего дня ты берешь под себя местную дружину.

Ломов нахмурился, профессионально оценивая задачу.

— Саня, чтобы сделать из них нормальных караульных, а не сброд с дубинами, уйдут месяцы тренировок.

— Значит, будешь тренировать, — отрезал я. — Отбирай самых толковых, крепких и непьющих. Тех, у кого здесь семьи и кому есть что защищать. Дай им нормальное жалованье из нашего общего банка, одень в одинаковые теплые тулупы, чтобы их было видно издалека. Мне нужны люди, которые смогут разнять пьяную драку у павильона, поймать карманника за руку и проследить, чтобы пожарные бочки всегда были полны воды. Слободка должна стать самым безопасным местом на всем Севере. Люди приносят деньги только туда, где они не боятся получить ножом в бок. Справишься?

Ломов кивнул. В его глазах появилась уверенность человека, получившего новое дело по плечу.

— Справлюсь. Два десятка моих ветеранов станут десятниками. Каждому дам по пятерке местных новобранцев. Организуем патрули, установим дежурства. Ни одна мышь Белозёрова сюда незамеченной не прошмыгнет.

— Вот и отлично. Вы сможете жить в городе и ходить сюда на службу. Ну, или переедете потом. Как сами решите.

Я повернулся к Михаилу Игнатьевичу. Старик сидел прямо, расправив плечи. Усталость последних дней куда-то испарилась.

— Теперь к вашим делам, Михаил Игнатьевич, — я пододвинул к нему чистый лист бумаги. — Ярмарка — это только вершина айсберга. Недавно я публично объявил, что любой житель Слободки, у которого есть толковая идея для ремесла или торговли, может прийти ко мне и получить подъемное серебро. Я обещал дать людям работу и инструмент.

— Опрометчивое обещание для человека, который сутками торчит у печи, — заметил старик с ироничной улыбкой. — К тебе уже завтра выстроится очередь из желающих получить бесплатные деньги. Сапожники, которым нужна новая кожа. Гончары, у которых развалилась печь. И добрая половина городских мошенников в придачу.

— Именно поэтому этим буду заниматься не я, — я ответил ему такой же улыбкой. — Я повар. Мое дело — придумывать, как вкусно накормить людей, и задавать общее направление. А вот разбирать эти прошения, отделять толковых мастеров от пустозвонов, выделять им ссуды и контролировать возврат — это работа для опытного управленца. Для вас и ваших людей.

Старик задумчиво побарабанил сухими пальцами по столешнице.

— Принимать людей в трактире — не к лицу серьезному делу. Управа Белой земли не может ютиться на кухне. Нам нужно правильное здание.

— Я говорил об этом Угрюмому, — напомнил я. — Он посмотрит каменные дома…

— Не нужно ничего смотреть, — перебил Михаил Игнатьевич, и в его голосе зазвучал металл прежнего градоначальника. — На Соломенной улице, прямо за старыми складами, стоит двухэтажный каменный дом. Раньше там была контора купца Хромова. В прошлом году он разорился, Город забрал дом за долги, но продать не смогли — место для городской торговли неудачное. Здание крепкое, с сухими подвалами и просторными залами на первом этаже. Завтра же утром я отправлю туда Ломова с деньгами. Выкупим его через подставных лиц за бесценок.

— Одобряю, — кивнул я. — Забирайте дом Хромова. Сажайте туда писцов, организуйте охрану на входе. С послезавтрашнего дня все просители за инвестициями, все подрядчики, которые повезут нам лес для ярмарки, и все желающие арендовать место под павильон — идут прямо к вам в Управу.

Ярослав, внимательно слушавший наш диалог, вдруг подался вперед.

— Управа, охрана, стройка павильонов, закупка леса, ссуды местным мастерам… Саня, я умею считать чужие деньги. Того серебра, что осталось в твоем общаке, и тех запасов, что добавил Михаил Игнатьевич, хватит ровно на две недели такой бешеной гонки, а потом казна покажет дно. Форточки принесут ежедневную выручку, но этого не хватит, чтобы покрыть такие капитальные расходы. Нам нужны деньги.

— В точку, Ярик, — я откинулся на спинку стула и посмотрел на карту города. — Нам нужны инвестиции и мы возьмем их у тех, у кого их сейчас в избытке. У городской элиты.

Михаил Игнатьевич нахмурился.

— Купцы Совета господ сейчас пляшут под дудку Белозёрова. Они переметнулись к нему, потому что он пообещал им снизить пошлины. Они не дадут тебе ни медяка, Александр. Побоятся гнева нового хозяина города.

— Те, кто сидит в Совете и делит власть — да, не дадут, — согласился я. — Но помимо десятка жирных котов в Совете, в городе есть сотни средних торговцев. Владельцы мануфактур, крупные суконщики, хозяева мельниц. Те, кого Еремей Захарович сейчас начнет нещадно доить, чтобы покрыть свои расходы. Они уже понимают, что при новом градоначальнике им дышать станет только тяжелее.

Я положил ладони на стол.

— Скоро я объявлю новый ужин в Веверине. Вы составите список из самых перспективных, но не входящих в ближний круг Белозёрова купцов, ну и я добавлю уже известных вам по прошлым ужинам людей.

Я посмотрел на бывшего посадника.

— Ваша задача, Михаил Игнатьевич — убедить их, что Слободка — это свободная экономическая зона. Белая земля, до которой у Белозёрова коротки руки. Покажите им чертежи будущей ярмарки. Объясните, что те, кто вложит золото сейчас, получат лучшие места под торговлю и нулевой налог на первое время работы.

— А твоя задача? — поинтересовался Ярослав.

— А моя задача — сломать их волю через их желудки, — ответил я абсолютно серьезно.

Старик кивнул с предвкушением глядя на меня. Он, как никто другой, понимал, как виртуозно можно играть на людской жадности.

Я встал из-за стола и подошел к окну.

— Белозёров только завтра начнёт осаду, а мы к ней уже готовы.

Еремей Захарович Белозёров вошёл в кабинет посадника и остановился на пороге.

Много лет он бывал здесь как проситель. Человек, который склоняет голову и ждёт милости от того, кто сидит за этим столом. Много лет смотрел на это кресло с высокой спинкой и думал о том, как несправедливо устроен мир. Михаил Игнатьевич — старая развалина, которая давно выжила из ума — сидел здесь, а он, Еремей, хозяин городской торговли, вынужден был стоять перед ним и кланяться. Договариваться и выпрашивать.

Теперь всё изменилось.

Белозёров прошёл через кабинет, провёл пальцами по краю стола, отполированного локтями поколений посадников. Погладил резную спинку кресла. И сел.

Удобное, широкое кресло сделанное для человека, который привык командовать, приняло его как своего. Еремей откинулся назад и положил руки на подлокотники. Окинул кабинет глазами хозяина.

Вот они, стены, которые помнят столетия городской истории. Карты с торговыми путями, шкафы с реестрами и грамотами, вот окно, из которого виден весь город — его город, отныне и навсегда. Сколько раз он представлял себе этот момент, лёжа ночью без сна и считая обиды? Сколько раз клялся себе, что однажды займёт это место?

И вот — занял.

На столе, в специальном углублении, лежала посадничья печать. Еремей взял её в руку и взвесил на ладони. Любой документ, скреплённый этой печатью, становился законом. Любое его слово, подтверждённое этим серебром, становилось волей города.

Он позволил себе улыбнуться. Михаил Игнатьевич раздавлен, унижен, вышвырнут из этого кабинета как побитая собака.

Наконец, победа.

Еремей положил печать обратно и потянулся к стопке бумаг, которую оставил на столе секретарь. Перед ним лежали текущие дела, которые требовали внимания нового хозяина города. Жалобы, прошения, отчёты — рутина власти, к которой он был готов.

Но сверху лежал другой документ. Будто его кто-то специально положил на видное место.

Этот поганый указ о выведении Слободки из-под городского тягла. Белая земля, которая не подчиняется городским законам и городской власти.

Еремей уставился на документ, хотя и так прекрасно знал что там написано. Наизусть выучил.

В голове крутились мысли.

Он думал, что победил, а старый хитрец напоследок ударил так, что теперь приходилось пересматривать все планы.

Белая земля означает, что Веверин — этот безродный выскочка, этот трактирщик, из-за которого всё и началось — теперь сидит на территории, куда Еремей не может дотянуться.

А ещё это значит, что Слободка теперь под прямой юрисдикцией Великого Князя. Под присмотром Ревизора Оболенского, который сидит в городе со своими гвардейцами и смотрит за порядком.

Еремей сам вызвал Ревизора. Думал, что использует столичного посланника как инструмент, который придаст законность перевороту. Теперь же выяснялось, что Оболенский стал щитом для его врага.

Если городская стража попытается войти в Слободку — это будет вторжение на государеву землю. Оболенский не простит такого. Он приехал следить за соблюдением законов, и первое же их нарушение ударит по самому Еремею.

Хитрая, подлая ловушка, которую старик расставил в последний момент, когда уже не мог ничего изменить.

Михаил Игнатьевич знал, что проиграет и вместо того чтобы сдаться и уйти тихо, он напоследок сделал ход, который отравил победу Еремея.

Хлопнул дверью так, что до сих пор звенит в ушах. И скрылся. Он уже посылал серых ещё вчера найти старика, но того и след простыл. Ушел вместе с семьей.

Белозёров положил документ на стол и откинулся в кресле. Закрыл глаза, заставляя себя успокоиться. Злость — плохой советчик. Она заставляет делать глупости, а он не для того шёл к этому креслу много лет, чтобы всё потерять из-за одного приступа ярости.

Думай, приказал он себе.

Веверин сидит в Слободке. Силой туда не войти, судом не достать, но это не значит, что выхода нет. Это значит только, что нужно искать другой путь.

А другие пути Еремей Захарович искать умел.

Он открыл глаза и позвонил в колокольчик, вызывая секретаря.

— Созови Совет господ, — приказал он вошедшему человеку. — Через час. Здесь, в моём кабинете.

В его кабинете. Как хорошо это звучало.

Секретарь поклонился и вышел. Белозёров снова взял в руки указ о Белой земле и посмотрел на подпись Михаила Игнатьевича.

— Ты думаешь, что спас своего щенка, старик, — прошептал он. — А на самом деле только отсрочил неизбежное. Я найду способ.

И положил документ в ящик стола, чтобы не мозолил глаза.

Они пришли через час, как было велено.

Пятеро самых верных и преданных. Те, кто поставил на Белозёрова ещё тогда, когда исход борьбы был неясен, и теперь они рассчитывали получить свою долю пирога. Купцы и бояре, хозяева мануфактур и торговых домов, люди, которые привыкли измерять мир в деньгах.

Когда все расселись, Еремей окинул взглядом своих соратников и заговорил:

— Давайте проясним ситуацию. Да, старик напоследок нагадил. Вывел Слободку из-под городского суда. Это неприятно, но не смертельно. Веверина нельзя арестовать, но скажите мне, господа, разве только мечами можно убить человека?

Седой купец нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что Веверин — торгаш. Как и все мы. Он зарабатывает деньги, продавая еду. У него есть курьеры, которые бегают по городу с его пиццей. Поставщики, которые везут ему муку, мясо, овощи. Без этого его трактир — просто пустые стены.

Белозёров встал и подошёл к окну. Посмотрел на город, залитый утренним светом.

— Слободка теперь остров, господа. Маленький, жалкий остров посреди моего города. И этот остров полностью зависит от того, что я позволю на него завезти и что позволю оттуда вывезти.

Телятников первым понял расклад.

— Мыт, — сказал он. — Вы хотите обложить их мытом.

— Не просто обложить, — Белозёров обернулся с улыбкой. — Я хочу содрать с них три шкуры. Каждый курьер, который выходит из Слободки с коробкой еды, будет платить пошлину. Такую, что весь его заработок уйдёт моим мытарям. Каждая телега с мукой, которая едет туда, будет платить втрое против обычного.

— Но это же… — начал седой купец и осёкся, сообразив.

— Это законно, — закончил за него Белозёров. — Мытные заставы — моё право как главы города. Я могу установить любой размер пошлины на любой товар и Ревизор Оболенский не скажет ни слова, потому что это внутреннее дело города, которое его не касается.

Он вернулся к столу и сел, положив руки на подлокотники.

— Веверин думал, что Белая земля его спасёт. Глупец. Он сам запер себя на острове, а любой остров можно уморить голодом.

Купцы оживились. Напряжение их глазах сменилось пониманием, а понимание — жадным предвкушением.

— Его доставка умрёт за день, — подхватил Вершинин. — Курьеры не смогут работать с такими пошлинами.

— А без доставки у него нет денег, — добавил другой. — Без денег он не сможет платить своим людям.

— А без людей, — закончил Белозёров, — он просто человек с пустым трактиром посреди нищего района.

Седой купец, который минуту назад сидел с кислым лицом, теперь заулыбался.

— Еремей Захарович, это прекрасно. Чисто, законно, и никто не придерётся. С вами на месте посадника мы точно заживем отлично.

— Именно так я и работаю, — кивнул Белозёров. — Не кулаками, а головой.

Он обвёл взглядом своих людей, убеждаясь, что все поняли.

— Но мыт — это только первый удар. Есть ещё второй, который добьёт его окончательно.

Купцы подались вперёд, слушая.

— Продуктовое эмбарго.

Слово повисло в воздухе, и Белозёров видел, как купцы переглядываются с непониманием.

— Эмбарго? — переспросил седой. — Что это значит?

— Это значит, что мы перекрываем Веверину не только выход, но и вход, — Еремей встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мыт ударит по его курьерам, но это только половина дела. Чтобы продавать еду даже в трактире, нужно сначала её приготовить, а для этого нужны продукты.

Он остановился у карты города, которая висела на стене.

— Овощи, специи, масло — всё это он покупает у городских торговцев, которые состоят в моей Гильдии и платят мне налоги. Или в порту. С этим я еще разберусь, кстати.

Телятников кивнул, начиная понимать.

— Вы хотите запретить им торговать со Слободкой.

— Не хочу — запрещу. Сегодня же официальным указом посадника, который будет зачитан на всех рынках и площадях.

Белозёров вернулся к столу и взял перо. Начал писать, диктуя вслух.

— С сего дня и впредь запрещается любая продажа продовольствия на территорию, именуемую Слободкой.

Он поднял голову и посмотрел на купцов.

— Нарушители будут исключены из Гильдии, лишены права на торговлю в городе и изгнаны с рынков. Их лавки будут опечатаны, товары конфискованы.

Седой купец крякнул.

— Жёстко.

— А вы хотели мягко? — Белозёров усмехнулся. — Мы воюем, господа. На войне не бывает мягко. Либо мы раздавим Веверина, либо он будет отбирать у нас прибыль год за годом, пока не сожрёт половину городской торговли.

Он отложил перо и посмотрел на написанное.

— Я разошлю своих людей по городу, чтобы предупредили всех.

— А если кто-то попробует торговать тайно? — спросил Вершинин. — Ночью, через посредников?

— На то есть стража, — ответил Белозёров. — Я поставлю людей на всех подъездах к Слободке. Каждая телега будет досмотрена. Мышь не проскочит.

Он встал и подошёл к окну.

За стеклом лежал его город. Крыши домов, шпили церквей, дым из труб, люди на улицах. Всё это теперь принадлежало ему, и он не собирался делиться ни с кем. Тем более — с каким-то безродным трактирщиком, который возомнил себя равным настоящим хозяевам жизни.

— Мыт задушит его доставку, — сказал Белозёров, не оборачиваясь. — Эмбарго оставит его без продуктов. Через день его курьеры вернутся с пустыми карманами. Через три дня у него закончится мука. Через неделю Слободка начнёт голодать и тогда этот щенок сам приползёт ко мне на коленях, умоляя о пощаде.

Он обернулся и посмотрел на своих людей.

— А я буду сидеть в этом кресле и смотреть, как он ползёт. И может быть — может быть — если он будет достаточно убедителен, я позволю ему сохранить жизнь. В обмен на всё, что у него есть.

Купцы молчали и улыбались, переглядываясь. Каждый из них успел уже ощутить на себе мощь доставки Веверина. Конкурировать с таким никто из них не хотел.

— Ступайте, — приказал Белозёров. — Указ должен быть на рынках к полудню. Стража — на границах Слободки к вечеру. Действуйте.

Они поднялись, поклонились и вышли один за другим. Еремей остался в кабинете один.

Сел в кресло, откинулся на спинку и позволил себе улыбнуться.

Михаил Игнатьевич думал, что спас своего щенка, выведя Слободку из-под городского суда. Старый дурак. Он забыл, что есть вещи страшнее суда и стражи.

Веверин сидит на своём острове и, наверное, празднует победу. Думает, что теперь он неприкасаемый и городская власть ничего не может ему сделать.

Пусть думает.

К вечеру он узнает правду. Когда его курьеры упрутся в мытные заставы и вернутся с пустыми руками. Тогда он поймёт, что его маленький остров — не крепость, а тюрьма.

Белозёров взял со стола печать и снова взвесил её на ладони.

— Посмотрим, какую пиццу ты испечёшь из снега, щенок, — прошептал он. — Когда поймёшь, что тебе некуда бежать и не на что надеяться.

За окном светило солнце, и город жил своей обычной жизнью. Где-то на окраине, в жалкой Слободке, человек, который посмел бросить вызов Еремею Белозёрову, ещё не знал, что его судьба уже решена.

Оставалось только подождать.

Ждать Белозёров умел.

Дым плыл над задним двором трактира, и в этом дыму было что-то глубоко правильное.

Сладковатый, с лёгкой фруктовой нотой от яблоневых поленьев, он обволакивал, обещая то, ради чего мы с Матвеем и Макаром не спали всю ночь.

Утро выдалось морозным, изо рта вырывался пар, но у коптильни было жарко. И мы здесь были не одни.

Запах копчёного мяса, который всю ночь расползался по Слободке, сработал лучше любого набатного колокола. На заднем дворе собралась, кажется, вся верхушка нашей «Белой земли».

Щука, пришедший из порта проверить ночную контрабанду, стоял у поленницы, скрестив руки на груди. Вид у него был довольный. Пока мы возились с коптильней, его люди всю ночь гнали телеги в Слободку. К рассвету, когда мытари Белозёрова только занимали посты на дорогах, все слободские рынки уже были забиты дешевым зерном, рыбой и овощами. Еремей хотел взять район измором, чтобы голодный люд сам пришел к нему с поклоном, но просчитался — в Слободке сейчас еды было больше и стоила она дешевле, чем в самом городе.

Угрюмый топтался рядом, щурясь на железную дверцу. Ярослав с Ратибором и десятком своих дружинников заняли длинные лавки под навесом. Варя вывела на крыльцо сонную, но уже жадно принюхивающуюся детвору. Маленький пир победителей посреди осаждённого района.

— Ну чего ты тянешь, Саня? — пробасил Щука, сглатывая слюну. — У меня от этого запаха сейчас живот к позвоночнику прилипнет.

— Терпение, — я натянул толстые кожаные рукавицы. — Время и дым не терпят суеты.

Я взялся за раскалённую ручку и распахнул дверцу коптильни.

В морозный воздух вырвалось облако горячего пара, от которого толпа на дворе дружно выдохнула. На широких железных решётках лежало то, над чем мы колдовали со вчерашнего дня.

Я взял деревянную доску и начал выкладывать мясо. Сначала говяжья грудинка, покрытая угольно-чёрной пряной коркой из крупной соли, дроблёного перца и специй. При каждом движении она подрагивала, как плотное желе. Затем пошли длинные ленты свиных рёбер — блестящие от вытопленного жира, с обнажившимися на палец косточками, потому что мясо от долгого томления сжалось. И, наконец, гора куриных крыльев, покрытых тёмно-золотистой корочкой, липкой от карамелизовавшегося мясного сока.

Я со стуком поставил доску на длинный стол посреди двора. Толпа непроизвольно сделала шаг вперед.

Взяв свой лучший шеф-нож, я примерился к грудинке. Лезвие провалилось сквозь чёрный панцирь специй без малейшего сопротивления, словно в тёплое сливочное масло. За ножом тут же хлынул прозрачный, блестящий сок, заливая деревянную доску. На срезе, прямо под чёрным краем, красовалось идеально ровное, ярко-красное «кольцо дыма» — химическая реакция азота и мясного белка, знак высшего пилотажа.

Затем я взял полосу свиных рёбер. Нож даже не понадобился. Я просто ухватился за крайнюю косточку, чуть провернул её пальцами и вытащил из мяса абсолютно чистой.

— Налетайте, — коротко скомандовал я, отступая на шаг.

Дважды повторять не пришлось.

Детвора, сметая всё на своём пути, накинулась на крылья. Варя только успевала раздавать им чистые тряпицы, чтобы не перепачкались, но они уже были по уши в липком соке, довольно урча и обсасывая суставы.

Ратибор, как человек основательный и военный, вилкой подцепил ломоть грудинки. Откусил. Его суровое лицо вдруг дрогнуло, а челюсти замерли. Он медленно опустил глаза на мясо в своей руке, словно видел его впервые, а потом перевёл взгляд на Ярослава, который уже уплетал вторую порцию.

— Княжич, — негромко, но очень веско сказал воевода. — Если в столице узнают, что можно так готовить обычную корову, половина княжеских родов переедет жить на Север. Это же… это не говядина, а грех какой-то.

Щука вцепился зубами в свиные рёбра. Сок тёк по его подбородку, капая на воротник дорогого, подбитого мехом плаща, но хозяин порта этого даже не замечал. Он отрывал нежнейшее мясо, жевал, и глаза его светились диким восторгом.

— Твою мать, Веверин… теперь я понимаю, что за это мясо можно и убить. Тащи всё, что хочешь, я лично буду телеги толкать. — выдохнул он, едва проглотив. — Кстати, ночью мои парни затащили на твои склады три телеги отборной свинины и говядины прямо под носом у застав Еремея. Да и не только тебе. Мы до рассвета все слободские рынки зерном, соленой рыбой да корнеплодами забили. Купчина-то губы раскатал местный люд голодом взять, чтоб они сами тебя на вилы подняли от бескормицы. А слободские бабы с утра на площади вышли — там от жратвы прилавки ломятся, да еще и портовые цены, без купеческой наценки. Порт — это тебе не купеческие амбары, оружием не запрешь!

Но интереснее всего было смотреть на Макара.

Портовый пацан, привыкший к простой еде, взял ломоть грудинки осторожно, двумя пальцами. Принюхался, словно ожидая подвоха. Потом откусил — и замер столбом.

Я видел, как прямо сейчас в его голове ломается кулинарная картина мира. Жёсткое, жилистое мясо, которое мясники отдавали дешевле, таяло на языке. Вкус был глубоким, сложным, с резкой остринкой перца, обволакивающей сладостью жира и благородной горечью костра.

Макар медленно прожевал, сглотнул и уставился на меня круглыми глазами.

— Александр… это же подошва была. Самый дешёвый срез. Как она… как?

— Магия, химия и физика правильного огня, малой, — я усмехнулся, бросая ему чистое полотенце. — Запоминай этот вкус. Скоро ты будешь готовить так сам. И за эту подошву богатеи будут отваливать серебро мешками.

За столом стоял лишь звук жующих челюстей и довольное мычание. Маленький, грязный, но невероятно вкусный пир победителей. Мы сидели в осаде, Белозёров перекрыл нам кислород, обложив район заставами и запретами, но прямо сейчас, на этом заднем дворе, мы чувствовали себя королями города.

Михаил Игнатьевич ел аккуратно, пользуясь ножом и вилкой, но даже его выцветшие глаза блестели от удовольствия. Я подсел к нему, отодвинув пустой поднос из-под крыльев.

— Ну что, Игнатьич, — негромко сказал я. — Этим мясом мы будем вскрывать купеческие кошельки. Пора составлять список гостей на закрытый ужин.

Старик отложил нож, тщательно вытер губы платком и кивнул, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

— Я думал об этом всю ночь, Александр. Если мы хотим собрать большие деньги на стройку Ярмарки, нам нужны те, кого Белозёров с сегодняшнего дня начнёт нещадно душить пошлинами. Владельцы мануфактур, хозяева красильных дворов, средние суконщики. Те, кому терять уже нечего. Человек пятнадцать наберется легко.

— Добавьте к ним проверенных, — согласился я. — Обязательно запишите Данилу Петровича Елизарова, моего партнёра по хамону. Он вхож во многие кабинеты. Добавьте Зотову. Поднимите старые списки тех, кто уже был на моих закрытых ужинах и исправно платил. Эти люди нам доверяют. Старые связи сейчас — наш главный актив.

Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи записную книжку и угольный карандаш.

— Список я составлю к полудню. Но как мы их позовем? Курьеров отправлять?

— У нас есть для этого средство получше, — отрезал я и повысил голос, оборачиваясь к хозяину местных улиц. — Угрюмый!

Здоровяк оторвался от здоровенного ребра, нехотя вытер руки и подошёл к нам, тяжело ступая по притоптанному снегу.

— Снаряжай свою Чёрную гвардию, — приказал я. — Как только Михаил Игнатьевич подпишет наши фирменные дощечки с драконом, твои парни должны разнести их по адресам. Вручать лично в руки каждому купцу. Как обычно.

Угрюмый ухмыльнулся.

— Обижаешь, шеф. Сделаем все в лучшем виде. Черная гвардия всегда готова.

— Отлично, — я повернулся обратно к бывшему посаднику. — Подготовьте таблички на всех.

Прохор. Приказчик.

Прохор, старший приказчик купца Первой гильдии Колыванова, переминался с ноги на ногу на пронизывающем холодном ветру и чувствовал себя полным идиотом.

Но идиотом весьма заинтригованным.

Ему было сорок пять лет. Он был солидным, уважаемым человеком, носил дорогую бобровую шапку, уважал порядок, обожал закон и ненавидел потрясения. А сейчас он крался по обледенелому, воняющему помоями переулку, прижимаясь к бревенчатым заборам Слободки, словно какой-то тать в ночи.

Утро в городе началось с форменной истерики. Еще до рассвета глашатаи нового посадника Белозёрова на всех торговых площадях зачитали указы. Слободку объявили запретным местом. Тотальное продуктовое эмбарго — ни зерна, ни куска мяса на ту сторону. А на всех выходах из неё выставили усиленные посты городской стражи, с приказом драть конский мыт с каждого курьера трактира «Веверин».

Когда купец Колыванов услышал это за завтраком, он побагровел так, что едва не словил апоплексический удар. И вовсе не из-за сочувствия к какому-то там повару, а потому, что Колыванов, его жена и обе дочери привыкли есть горячую пиццу «Маргарита», и никакие политические игрища нового посадника не могли отменить их желудочных привычек.

«Иди и достань мне пиццу, Прохор! Хоть из-под земли её выкопай, хоть у стражников отбери! Без пиццы не возвращайся!» — орал хозяин, швыряя в него горстью серебряных монет.

И вот Прохор шёл.

Он осторожно выглянул из-за угла. Впереди, метрах в пятидесяти, главную улицу перегораживала застава. Десяток стражников Белозёрова, закутанных в тулупы, мрачно топтались на морозе. Они выглядели грозно, но Прохор сразу заметил одну странность — им было решительно нечего делать.

Они ждали знаменитых курьеров с коробами на спинах, чтобы остановить их, потребовать пошлину, вытряхнуть душу, но ни одного курьера не было. Десятник злобно плевал в снег и ругался вполголоса, понимая, что его поставили охранять пустоту.

— Тоже за лепешками с сыром послали? — раздался вдруг за спиной Прохора хриплый полушепот.

Прохор вздрогнул и резко обернулся. Из соседней подворотни вынырнул Савелий — приказчик суконщика Вершинина, мужик такой же солидный и такой же напуганный сейчас, как и сам Прохор.

— Тьфу на тебя, Савелий, напугал до смерти, — выдохнул Прохор, хватаясь за сердце. — Ага. Хозяин бушует. А стража-то вон, стоит. Не пущают.

— Да плевать на стражу, — Савелий нервно огляделся, блестя глазами. — Ты слухи утренние слышал? Говорят, Веверин этот их хитрее оказался. Ты пароль-то знаешь?

— Какой пароль? — опешил Прохор.

— Эх, деревня. За медяк поделюсь, — Савелий хитро прищурился.

Прохор молча достал медяк и сунул ему в руку.

— «Дракон проснулся», — жарко зашептал Савелий ему в самое ухо. — Идем. Тут рядом, на Косой улице есть дом. Там окно. Увидишь.

Они поглубже натянули шапки и свернули в узкий проход между обледенелым срубом и высоким забором. Дошли до конца переулка и упёрлись в стену крайнего слободского дома, который глухим фасадом выходил прямо на городскую землю. Обычная обшарпанная стена и широкое окно с закрытыми ставнями на уровне груди.

Прохор оглянулся. Никого. Стража осталась далеко позади, на широкой улице, охраняя тракты.

Он сглотнул, чувствуя, как потеют ладони, подошел к окну, поднял кулак в кожаной перчатке и трижды постучал по дереву ставни.

Внутри что-то сухо щёлкнуло. Ставня приоткрылась ровно на ширину ладони. В полумраке блеснули чьи-то молодые, внимательные глаза.

— Кто таков? — раздался приглушённый мужской голос.

Прохор вдруг почувствовал себя так, словно участвует в государственном заговоре. Адреналин ударил в голову, смывая страх. Это было… невероятно весело.

— Дракон… Дракон проснулся, — хрипло прошептал приказчик.

— Чего нужно? Записку давай.

— «Маргариту» и пирог с мясом. Горячие.

— В следующий раз на записке пиши и с деньгами в ящик клади. Погуляй минут пятнадцать скоро будет.

Из щели высунулся небольшой деревянный лоток. Прохор, трясущимися от необъяснимого возбуждения руками, высыпал туда монеты. Лоток исчез. Ставня снова захлопнулась.

Приказчик прижался спиной к холодной стене, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Савелий рядом тяжело дышал и широко улыбался соучастнику. Он то записку положил с деньгами. Они нарушали прямой, гласный запрет посадника! И им обоим это чертовски нравилось. Эффект запретного плода превратил обычную покупку еды в опасное, пьянящее приключение.

Не прошло и пятнадцати минут, как ставня снова приоткрылась.

В щель аккуратно протиснулись две плоские, обжигающе горячие коробки. Одуряющий запах расплавленного сыра, чесночного масла и печёного теста ударил Прохору в нос, заставив желудок скрутиться в тугой узел.

— Держи, дядя. Бывай, не болей, — шепнул голос, и окно закрылось.

Прохор сунул горячие коробки под свой широкий тулуп, прижал к груди, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло, и быстро зашагал прочь из переулка.

Выйдя на главную улицу, он специально пошел в сторону заставы. Ему вдруг безумно захотелось проверить, насколько хорошо работает эта схема. Пощекотать нервы.

Он шел прямо на стражников. Десятник, злой от холода и бессмысленности своего стояния, скользнул по нему скучающим взглядом и отвернулся, сплюнув под ноги.

Прохор был обычным, богато одетым горожанином, идущим по своим делам на городской земле, а то, что он под тулупом контрабанду нес — доказать было решительно невозможно. Обыскивать свободных граждан без повода страже запрещало уложение.

Отойдя от стражников на безопасное расстояние, солидный, уважаемый приказчик Прохор вдруг не выдержал и тихо, счастливо рассмеялся в бороду.

Город играл с Белозёровым в прятки, и город выигрывал всухую. Сами того не зная, сотни таких же приказчиков, слуг, подмастерьев и дворян прямо сейчас стояли у окон Слободки по всему периметру, шептали дурацкие пароли и несли домой горячую еду.

Еремей думал, что убил доставку Веверина, но на самом деле он своими руками превратил её в тайную империю, победить которую было уже невозможно.

Дмитрий Васильевич Оболенский сидел у окна и смотрел на город, который медленно просыпался под утренним солнцем.

Гостиный двор «Золотой Бык» был лучшим заведением в городе, и апартаменты, которые выделили Ревизору, соответствовали его статусу. Просторная комната с камином, ковры на полу, свечи в бронзовых подсвечниках. Всё, что нужно человеку, привыкшему к столичному комфорту.

Но Оболенский не обращал внимания на роскошь. Его занимало другое.

На столе перед ним лежали донесения, которые он получил за последние сутки. Сводки от осведомителей, отчёты городской стражи, жалобы купцов. Вся эта бумажная река текла к нему со всех концов города, и он просеивал её, выискивая то, что имело значение.

Белозёров провалился.

Оболенский позволил себе усмешку. Новый посадник был уверен в своих заставах и мытарях. Думал, что перекроет Слободке кислород и задушит этого трактирщика за несколько дней. А трактирщик взял и вывернулся.

Окна выдачи. Пароли. Тайная торговля через окна, которую невозможно пресечь, не нарушив закон. Люди несут деньги в Слободку сами и стража ничего не может с этим поделать. Белозёров бесится, его мытари мёрзнут на пустых дорогах, а город смеётся у него за спиной.

Изящно. Очень изящно.

Оболенский отложил донесения и взял последний документ, который ему принесли сегодня утром. Копия указа, подписанного Михаилом Игнатьевичем в последний день его правления.

Указ о выведении Слободки из-под городского тягла. Он перечитал выписку из городского реестра ещё раз.

До сегодняшнего утра Оболенский медлил, держа гвардейцев на строгой привязи. Белая земля — статус хитрый и многогранный. Она бывает монастырской, бывает вотчинной, принадлежащей древним боярским родам. Ворвись он туда с мечами, не разобравшись в тонкостях — и политический скандал на всё Великое Княжество обеспечен. Ссориться с духовенством или могущественными соседями из-за юридической ошибки Ревизор не собирался.

Но теперь всё прояснилось. Формулировки старого посадника были безупречны, всё внесено в реестр как положено. Михаил Игнатьевич вывел Слободку из-под города, но не передал её церкви или частному лицу. Он отписал её напрямую под государеву руку.

Оболенский аккуратно положил документ на стол и откинулся в кресле. На его тонких губах появилась усмешка.

Михаил Игнатьевич думал, что строит стену и защищает своего протеже от нового градоначальника. В каком-то смысле он был прав — городская власть Белозёрова действительно не могла теперь сунуться в Слободку без последствий. Старик ведь не знал что князь ищет этого трактирщика.

Так что, можно сказать, свиню он трактирщику подложил сам того не ведая. Старик вывел Слободку из-под юрисдикции местных торгашей и положил её прямо на стол Тайному Приказу. Теперь Оболенский мог войти туда со своей гвардией в любую секунду, взять кого угодно — и ни одна местная собака не посмела бы даже тявкнуть ему вслед.

Оболенский встал и подошёл к окну.

Где-то там, за крышами домов и шпилями церквей, лежала Слободка. Жалкий район на окраине города, который вдруг стал центром всеобщего внимания. И где-то там сидел человек, ради которого Великий Князь отправил его лично.

Александр Веверин. Повар с уникальным даром, которого упустили люди Тайного Приказа полгода назад и списали как мёртвого.

А он оказался жив. Более того — процветал. Построил трактир, наладил доставку, обзавёлся связями среди местной знати.

Очень интересный человек

Оболенский знал о нём пока немного — только то, что содержалось в старом деле из архивов Тайного Приказа да в донесениях местных осведомителей. Молодой, способный, очень умный и хитрый. Умеет готовить так, что люди теряют голову. Умеет выкручиваться из безвыходных ситуаций. Заводить друзей среди тех, кто обычно смотрит на простолюдинов свысока.

Но этого было мало, чтобы узнать кто он такой на самом деле. Понять, на что он способен и чего от него ждать.

Оболенский вернулся к столу и просмотрел список людей, которые, по донесениям, были связаны с Вевериным. Имена были знакомые — местная знать, богатые купцы, даже несколько столичных гостей. Среди них выделялись двое: Глеб Дмитриевич Вяземский, отставной воевода, и Пётр Андреевич Шувалов, тоже военный в отставке. Оба были на ужине и, судя по всему, прониклись к трактирщику необъяснимой симпатией.

Старые вояки, которые покровительствуют повару. Очень любопытно.

Оболенский принял решение.

Он позвонил в колокольчик, вызывая слугу, и приказал подать лошадей. Визит к Вяземскому был давно запланирован — вежливость требовала навестить столичного гостя, оказавшегосяв том же городе. Но теперь этот визит приобретал дополнительный смысл.

Старые солдаты любят поговорить. Особенно за хорошим вином. И иногда они говорят больше, чем собирались.

Оболенский надел плащ и вышел из комнаты.

Охота продолжалась.

Слуга провёл его через анфиладу комнат в гостиную, где уже собралась компания. Пётр Андреевич Шувалов сидел в кресле у камина. Рядом, на диване, расположился Глеб Дмитриевич Вяземский — крупный, седеющий мужчина с лицом человека, который видел достаточно крови, чтобы не бояться её никогда. А у окна стояла молодая женщина в строгом платье, которую Оболенский сразу определил как Екатерину Андреевну, племянницу Вяземского.

При появлении Ревизора все трое поднялись, как и положено при встрече с представителем Великого Князя, но без той суетливой угодливости, которую Оболенский привык видеть у провинциальных чиновников. Эти люди знали себе цену и не собирались ронять достоинство.

— Дмитрий Васильевич, — Шувалов шагнул навстречу и протянул руку. — Рад видеть вас в нашем захолустье. Как добрались?

— Благодарю, Пётр Андреевич. Дорога была утомительной, но служба есть служба.

Они обменялись рукопожатиями. Вяземский кивнул издалека, Екатерина присела в коротком реверансе.

— Присаживайтесь, — Шувалов указал на свободное кресло. — Сбитень? Или предпочитаете что-то покрепче?

— Сбитень будет в самый раз.

Слуга наполнил чашки, и несколько минут прошли в светской беседе о погоде, о столичных новостях и здоровье общих знакомых. Оболенский играл свою роль — вежливого гостя, который заехал засвидетельствовать почтение. И при этом он наблюдал.

Шувалов держался расслабленно, но в глазах его мелькала настороженность. Он понимал, что визит Ревизора — не просто дань вежливости. Вяземский был ещё более насторожен — сидел прямо, руки сложены на коленях, как солдат, готовый к бою. Екатерина молчала, но Оболенский чувствовал её внимание.

Пора переходить к делу.

— Я слышал, — Оболенский поставил чашку на столик и откинулся в кресле, — что в вашем городе появилось настоящее гастрономическое чудо. Трактир с необычным названием… как его… «Веверин», кажется?

Пауза была короткой, но Оболенский её заметил. Шувалов и Вяземский переглянулись. Екатерина чуть напряглась, хотя лицо её осталось спокойным.

— А, Веверин, — Шувалов махнул рукой с нарочитой небрежностью. — Да, есть такой. Молодой парень, талантливый самородок. Вкусно кормит.

— Вкусно? — Оболенский приподнял бровь. — А я слышал иное. Говорят, к нему на ужины рвётся вся городская знать.

— Люди любят преувеличивать, — вступил Вяземский. — Парень умеет готовить, это правда, но чуда никакого нет. Просто свежие продукты, умелые руки и немного фантазии.

— И всё же вы оба были на его ужине, — Оболенский улыбнулся. — И отзывались о нём… весьма восторженно.

Снова переглядка. На этот раз более долгая.

— Ваше Сиятельство, — Шувалов чуть подался вперёд, — к чему эти вопросы? Если вас интересует кухня трактирщика — сходите, попробуйте сами. Мы тут ни при чём.

— Меня интересует не кухня, — Оболенский не отводил взгляда. — Меня интересует человек. Кто он такой, откуда взялся, как оказался в городе. А еще почему бывший воевода и дружинник, прошедшие огонь и воду, относятся к простому повару с таким… уважением.

Екатерина отвернулась к окну, Шувалов нахмурился, Вяземский сжал челюсти.

— Мы относимся к нему так же, как к любому толковому человеку, — сказал Вяземский. — Не больше и не меньше.

— Правда? — Оболенский позволил скепсису просочиться в голос. — Странно. Я знаю вас обоих, господа. Вы не из тех, кто станет возиться с поварёшкой, будь он хоть трижды талантлив. Что-то в этом человеке зацепило вас и это не имеет отношения к еде.

Шувалов открыл рот, чтобы ответить, но его опередила Екатерина.

— Этот «поварёшка», — голос её звенел от сдерживаемой злости, — с пробитым ножом плечом стоял в зале и улыбался гостям, не дрогнув. В нём стержня больше, чем в ваших столичных щёголях, Ваше Сиятельство.

Шувалов закрыл глаза. Вяземский посмотрел на племянницу так, будто она только что выдала военную тайну. Екатерина сама, кажется, поняла, что сказала лишнее — щёки её порозовели, но взгляд она не отвела.

Оболенский молчал. Внутри у него всё пело от охотничьего азарта, но снаружи он оставался спокойным.

— Ножевое ранение, — произнёс он наконец, будто пробуя слова на вкус. — На званом ужине. Любопытно. Об этом мне не докладывали.

— Это было недоразумение, — быстро сказал Шувалов. — Кухонная случайность. Парень порезался, пока готовил, ничего серьёзного.

— Порезался так, что стоял с пробитым плечом? — Оболенский покачал головой. — Пётр Андреевич, мы оба слишком стары для таких сказок. Кто-то пытался его убить на этом ужине и вы это скрываете.

Молчание было ответом.

Оболенский поднялся. Разговор дал ему больше, чем он рассчитывал.

— Благодарю за гостеприимство, господа. И за беседу. Она была… познавательной.

Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся.

— Кстати, — сказал он как бы между прочим, — покушение на человека, которого разыскивает Великий Князь, — это государственная измена. Тому, кто его организовал, грозит плаха. Просто чтобы вы знали.

И вышел, оставив за спиной трёх человек, которые смотрели ему вслед с выражением людей, только что понявших, что сболтнули лишнего.

Обратная дорога заняла меньше времени, чем путь к Шувалову.

Оболенский ехал верхом, не замечая холода и любопытных взглядов прохожих. Голова его работала, складывая куски головоломки в единую картину.

Ножевое ранение на званом ужине. Человек, который с пробитым плечом продолжал готовить и улыбаться гостям. Старые вояки, которые говорят о простом поваре с уважением, какое обычно приберегают для равных.

И главное — реакция Екатерины Вяземской. Она защищала его как человека, который ей дорог. Вспыхнула, сказала лишнее, выдала то, что остальные пытались скрыть.

Пазл сходился.

Уникальное умение работы с едой — есть. Нечеловеческая выдержка — есть. Умение заводить друзей среди высшего сословия — есть. Покушение, которое он пережил и о котором молчат все причастные — есть.

Александр Веверин и есть тот беглец, которого люди Тайного Приказа упустили полгода назад.

Оболенский спешился во дворе «Золотого Быка» и бросил поводья конюху. Поднялся в свои апартаменты, скинул плащ на руки слуге и прошёл к столу. Достал из ящика дело, которое привёз из столицы, и ещё раз перечитал описание.

«Молодой человек, возраст около двадцати лет. Уникальный алхимик. Способен создавать боевые эликсиры, усиливающими физические способности употребивших. Представляет стратегический интерес…»

Стратегический интерес. Вот ключевые слова. Личный алхимик с такими навыками — это ресурс, за который будут драться все: кланы, бояре, соседние княжества. Если Веверин попадёт не в те руки — последствия могут быть непредсказуемыми.

Он позвонил в колокольчик. Через минуту в дверях появился капитан гвардии — широкоплечий, немногословный служака, который командовал полусотней бойцов, приехавших с Ревизором из столицы.

— Слушаю, Ваше Сиятельство.

— Поднимай три десятка лучших людей, — приказал Оболенский. — Полный доспех. Выступаем через час.

Капитан не изменился в лице — он привык выполнять приказы, не задавая вопросов.

— Куда идём?

— В Слободку. За человеком, которого ищет государь.

— Сопротивление ожидается?

Оболенский усмехнулся.

— Там сидит бывший посадник с горсткой стражников и кучка уличной швали. Если кто-то из них дёрнется — рубить на месте. Главное — объект. Брать живым и невредимым. Понял?

— Понял, Ваше Сиятельство.

— Тогда действуем.

Капитан поклонился и вышел. Через несколько минут со двора донёсся лязг оружия и топот сапог — гвардейцы готовились к выходу.

Оболенский отвернулся от окна и начал надевать доспех. Он предпочитал лёгкую броню, не стесняющую движений. Меч на пояс, кинжал за голенище. Не то чтобы он ожидал боя — три десятка гвардейцев сметут любое сопротивление, которое может оказать кучка слободских оборванцев, но порядок есть порядок.

Дверь снова открылась.

Капитан гвардии стоял на пороге с выражением человека, который не понимает, что произошло. В руках он держал что-то небольшое.

— Ваше Сиятельство, — голос капитана звучал растерянно, чего за ним раньше не водилось. — Тут… странное дело.

— Говори.

— Люди из Слободки. Чёрная гвардия, так они себя называют. Прошли мимо нас каким-то образом и оставили это. Для вас лично.

Он протянул то, что держал в руках.

Оболенский взял и посмотрел на дощечку черного дерева. На лицевой стороне была вырезана голова дракона — искусная работа, каждая чешуйка проработана до мелочей. Сразу видно — вещь, сделанная мастером.

Он перевернул дощечку.

На обратной стороне — надпись.

«Его Сиятельству Дмитрию Васильевичу Оболенскому. Александр Веверин имеет честь пригласить Вас на ужин в трактир „Веверин“. Завтра, к 6 часам вечера.».

Оболенский перечитал дважды и усмехнулся.

Человек, за которым он только что собрался отправить вооружённый отряд, совершенно наглым образом приглашал его отужинать.

Дичь знала, что на неё охотятся и вместо того чтобы забиться в нору, она сама распахнула дверь и ждала охотника внутри.

Капитан переминался с ноги на ногу, ожидая приказаний.

— Ваше Сиятельство? Выступаем?

Оболенский молчал, глядя на дощечку.

Он мог проигнорировать приглашение. Войти в Слободку с гвардией, взять Веверина силой, увезти в столицу в цепях.

Но что-то его останавливало.

— Отбой, — сказал он наконец.

Капитан моргнул.

— Ваше Сиятельство?

— Я сказал — отбой. Распусти людей. Выступление откладывается.

— Но…

— Ты слышал приказ.

Капитан вытянулся, козырнул и вышел. Через минуту со двора донеслись его команды, потом — недоумённый ропот гвардейцев, которым велели разоружаться.

Оболенский остался один.

Он снова посмотрел на дощечку. Голова дракона скалилась с чёрного дерева, и в этом оскале было что-то насмешливое. Будто дракон знал то, чего не знал охотник.

— Хорошо, Александр Веверин, — прошептал Оболенский. — Я приду на твой ужин. Посмотрим, что ты мне приготовил.

Он положил дощечку на стол и начал снимать доспехи.

Два дня Панкрат шёл через лес.

Шёл так, как ходил когда-то в молодости, когда Владычный полк гнал еретиков по зимним чащобам. Упрямо, не останавливаясь ни на минуту дольше, чем требовало тело. Жевал сухари, запивая талым снегом. Переночевал под елями у костра, завернувшись в тулуп и подложив под голову котомку с серебром. Помолился на рассвете и двинулся дальше, пока солнце не скрывалось за верхушками деревьев.

К исходу второго дня лес расступился.

Панкрат вышел на берег и остановился, опираясь на посох.

Огромное Мёртвое озеро лежало перед ним. Озеро было мёртвым не только по названию — ни рыба не водилась в его водах, ни птица не садилась на его берега. Даже снег на льду лежал иначе, чем везде — ровным слоем, без сугробов, будто кто-то разгладил его исполинской ладонью.

А посреди озера, на каменном острове, стоял скит.

Приземистый, угловатый Спасо-Каменный монастырь вырастал из скалы как её продолжение, сложенный из того же серого камня, что и сам остров. Не было на нём золотых куполов и резных украшений. Только голый камень да узкие бойницы окон.

Ставропигия — крепость, которая подчинялась напрямую Архиепископу и не отвечала ни перед князьями, ни перед кем из смертных. Сто лет назад её закрыли для мирян, и с тех пор местные обходили Мёртвое озеро за три версты.

Панкрат ступил на лёд.

Идти пришлось долго. Остров казался близким, но расстояние обманывало — озеро было огромным, и с каждым шагом скит будто отодвигался, не желая подпускать чужака. Ветер бил в лицо, забираясь под тулуп, леденя щёки. К тому времени, как Панкрат добрался до острова, солнце уже село, и над озером сгустилась морозная тьма.

У единственных ворот горели факелы.

Двое стражников молодых и крепких, в кольчугах перегородили дорогу, когда Панкрат поднялся по каменным ступеням. На груди у каждого виднелся небольшой нашитый крест с мечом.

— Стой, — сказал один из них, кладя руку на рукоять меча. — Кто таков? Мирянам сюда хода нет.

Панкрат молча поднял правую руку.

Свет факелов упал на серебряный перстень. Крест, перекрещённый с обнажённым мечом. Стражники замерли, и в наступившей тишине было слышно только, как трещит смола.

— Сотник Панкрат, — голос бывшего священника прозвучал гулко. — Владычный полк. Живо веди к Главному казначею. Дело касается грамоты ктитора и жизни божьего человека.

Лица стражников поменялись. Сначала на них проступило недоверие — откуда в этой глуши взялся живой призрак из старых легенд? Потом страх, который Панкрат видел двадцать лет назад, когда Полк приходил забирать недоимки или души. Молодые не знали Панкрата в лицо, но они знали, что Главный казначей — это второй человек в епархии после архиепископа и если сотник Полка требует встречи с ним ночью — случилось что-то из ряда вон.

— Прощения просим, господин сотник, — первый стражник отступил. — Не признали. Проходите, Казначей у себя, в нижних палатах.

Панкрат прошёл мимо, не оборачиваясь.

Нижние палаты находились глубоко под землёй.

Панкрат спускался по узкой лестнице, высеченной прямо в скале. Ступени были стёрты тысячами ног, факелы горели через каждые двадцать шагов, и чем ниже он спускался, тем теплее становился воздух. Где-то внизу били горячие ключи, согревая каменное нутро острова.

Здесь, под толщей камня, хранилась настоящая власть Церкви. Не та, что блестела золотом куполов и звенела колоколами. Другая — тихая, незаметная, от которой зависели судьбы княжеств и боярских родов.

Двери в палату казначея были открыты.

Панкрат вошёл и остановился на пороге.

Комната была небольшой, но в ней не ощущалось тесноты. Стены уходили вверх и терялись во тьме, свечи горели только на столе, оставляя углы в тени. Пахло воском, старым пергаментом и чем-то сладковатым, то ли ладаном, то ли лекарственными травами.

За столом сидел Иларион.

Главный казначей епархии выглядел как засохшая ветка — тощий, сгорбленный, с пергаментной кожей, обтягивающей череп. Руки его, лежавшие на столе, казались птичьими лапами, а глаза, глубоко запавшие в глазницы, почти не отражали света свечей. Простая чёрная ряса без единого украшения, деревянный крест на груди. Ничего, что выдавало бы человека, в чьих руках находились все земли и всё золото Северной епархии.

Но Панкрат знал, кто перед ним.

Он видел, как от одного слова этого старика рушились торговые дома и пустели боярские вотчины. Как люди, которые не боялись ни князя, ни смерти, бледнели и заикались в его присутствии. Иларион не повышал голоса и никогда не угрожал. Он просто смотрел своими мёртвыми глазами, и люди сами начинали говорить правду.

— Сотник Панкрат, — голос казначея был сухим, как шелест палой листвы. — Двадцать лет. Я думал, ты давно сгнил в своей деревенской дыре.

— Не сгнил, владыка.

— Вижу. Садись.

Панкрат сел на единственный стул, стоявший перед столом. Неудобный, жёсткий, поставленный так, чтобы проситель смотрел на казначея снизу вверх. Старые приёмы, которые он помнил ещё по прежней службе.

— Говори, зачем пришёл, — Иларион не двинулся, только глаза его чуть сузились. — Ты не из тех, кто тревожит Ставропигию по пустякам.

Панкрат достал из-за пазухи кошель и с тяжелым стуком опустил на стол. Следом лёг сложенный вчетверо лист.

— Прошу выписать грамоту ктитора на имя Александра Веверина, трактирщика из Слободки.

Иларион не шелохнулся.

— Ктитор. Кабатчик из трущоб. Ты в своём уме, сотник?

— Более чем. В кошеле — серебро на строительство новой лечебницы при моем приходе, а на пергаменте — рецепт отварного зелья. От чахотки.

Воздух в кабинете вдруг наэлектризовался. Птичья рука Казначея метнулась к столу с неожиданной для старика скоростью. Иларион развернул пергамент. Его мертвые глаза жадно впились в строчки.

— От чахотки? — голос Казначея упал до хриплого шепота. — Ты ручаешься головой?

— Я ручаюсь душой. Мальчишку, которого я сам готовился отпевать, этот Веверин вытащил с того света за одну ночь. Отвар работает. К моей церкви уже тянутся сани со всей округи. И этот человек отдал рецепт бесплатно. Сказал — чтобы знание жило.

Иларион медленно опустил пергамент. В его глубоко запавших глазах вспыхнул огонь.

— Бесплатно отдал то, за что князья отсыпают золото бочками… Праведник. Истинный чудотворец, — Казначей сплел сухие пальцы. — Зачем такому человеку наша грамота, Панкрат?

— Затем, что новый городской посадник Белозёров прямо сейчас собирается его уничтожить.

Панкрат оперся о стол, нависая над Казначеем.

— Светский торгаш возомнил себя Богом, владыка. Он хочет заковать в кандалы человека, который творит настоящие чудеса исцеления, просто ради купеческой мести.

Лицо Илариона окаменело. Потрясение сменилось страшным гневом гневом Церкви, перед которым когда-то бледнели цари.

— Мирская гордыня, — сухо произнёс казначей. — Спесивый торгаш смеет поднимать руку на того, кто строит лечебницы и спасает сирот? Безумец.

Иларион поднялся из-за стола и прошёлся по комнате.

Двигался он медленно, но в этой медлительности не было старческой немощи. Панкрат следил за ним, не поворачивая головы, только глазами.

— Лекарство от чахотки, — заговорил казначей, остановившись у стены. — Ты понимаешь, что это значит для Церкви?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты солдат, Панкрат. Ты мыслишь мечами и кулаками, а я мыслю иначе.

Иларион обернулся, и в его глазах горел холодный огонь.

— Чахотка косит Север каждую зиму. Деревни вымирают, города пустеют, рабочие руки уходят в землю. Князья разводят руками, лекари требуют золото и всё равно не помогают. И вдруг является человек, который лечит эту заразу отваром из сосновых иголок. Во имя Божье.

Он вернулся к столу и сел, сложив руки перед собой.

— Если этот человек будет работать под крылом Церкви, если лечебница при твоём приходе станет местом, где творятся чудеса — ты представляешь, какое это влияние? Люди пойдут к нам не за отпущением грехов, а за спасением жизней. Это власть, сотник. Настоящая власть над душами и телами.

Панкрат молчал. Он знал, куда клонит казначей, и ждал.

— И вот этого человека, — продолжал Иларион, — собирается уничтожить какой-то купец. Торгаш, который возомнил себя хозяином города. Если Белозёров убьёт твоего праведника или сгноит его в яме — Церковь потеряет дар, который сам Господь послал нам в руки.

Он помолчал, глядя на Панкрата.

— Этого допустить нельзя.

— Значит, вы выпишете грамоту? — спросил Панкрат.

— Нет. Я сделаю лучше, — Иларион чуть подался вперёд. — Я пошлю людей, и мы заберём этого Веверина сюда, в скит. Здесь ни один купец до него не дотянется. Здесь он будет в полной безопасности и сможет спокойно служить Церкви. Готовить свои лекарства, учить других, лечить тех, кого мы к нему приведём. Под нашей защитой и под нашим присмотром.

Панкрат почувствовал, как внутри поднимается волна. Он знал Илариона и как тот умеет превращать людей в инструменты, выжимая из них всё полезное и выбрасывая шелуху. Скит станет для Сашки не убежищем, а клеткой. Золотой, удобной, но клеткой.

— Нет, — сказал он.

Иларион приподнял бровь.

— Нет?

— Нет, владыка. Этого не будет.

В комнате стало очень тихо. Свечи потрескивали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Казначей смотрел на Панкрата так, будто видел его впервые.

— Ты отказываешь мне, сотник?

— Я говорю, что ваш план не сработает.

Панкрат встал. Он знал, что делает и чем рискует, но отступать было некуда.

— Свечу не прячут под сосудом, владыка. Так сказано в Писании. Этот парень должен остаться среди людей, в городе, там, где он нужен. Если вы запрёте его здесь, в каменном мешке посреди мёртвого озера, он зачахнет. Его дар — не в рецептах и не в травах. Его дар — в том, как он живёт. Как отдаёт последнее чужим людям, как лезет в петлю ради умирающего мальчишки и ведёт за собой тех, кто потерял надежду.

Он шагнул к столу и упёрся кулаками в столешницу.

— Спрячете его здесь — и через год получите сломанного человека, который будет варить отвары по приказу и ненавидеть вас за каждый вдох. Это не то, что вам нужно. И не то, чего хочет Господь.

Иларион молчал, глядя на Панкрата снизу вверх. Лицо его было непроницаемым, но в глубине глаз что-то изменилось.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил он наконец.

— То, за чем пришёл. Грамоту ктитора.

Панкрат выпрямился.

— Белозёров возомнил себя хозяином жизней. Думает, что его купеческое золото и посадничья печать дают ему право давить людей как клопов. Покажите ему, что над его мирскими законами есть суд Божий. Дайте Веверину статус ктитора — вкладчика и попечителя лечебницы при моём приходе. Пусть этот торгаш попробует тронуть человека, который находится под защитой Церкви. Посмотрим, хватит ли у него духу воевать со Ставропигией.

Иларион сел и откинулся на спинку стула.

— А если хватит?

— Тогда мы узнаем, чего стоит слово Церкви на этой земле, — ответил Панкрат. — И кто здесь настоящий хозяин.

Тишина тянулась долго. Казначей смотрел на бывшего сотника, и Панкрат видел, как за этими мёртвыми глазами работает расчётливый ум. Иларион взвешивал, прикидывал, считал выгоды и риски.

Потом он улыбнулся.

Это была страшная улыбка — тонкая, почти незаметная, от которой по спине бежал мороз.

— Ты изменился, сотник, — сказал Иларион. — Двадцать лет назад ты бы просто выполнил приказ и не задавал вопросов.

— Двадцать лет назад я был цепным псом, владыка. Теперь я человек.

— И ты думаешь, что это лучше?

— Я думаю, что это правильнее.

Иларион помолчал ещё мгновение. Потом кивнул.

— Хорошо. Будь по-твоему.

Он достал из ящика стола чистый лист пергамента.

Настоящего пергамента — телячьей кожи, выделанной до молочной белизны. На таком писали документы, которые должны пережить века.

— Садись, — велел казначей. — Это займёт время.

Панкрат сел обратно на жёсткий стул и смотрел, как Иларион работает. Старик двигался неспешно, но каждое движение было точным. Обмакнул перо в чернила, начал выводить ровные, красивые буквы, такие, какими пишут только те, кто учился этому ремеслу десятилетиями.

— Грамота ктитора, — заговорил Иларион, не отрываясь от письма. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Нет, сотник. Ты понимаешь лишь половину.

Казначей поднял голову и посмотрел на Панкрата.

— Ктитор — не просто вкладчик и не попечитель как ты думаешь. Это человек, который своими деньгами и трудами строит дом Божий. Храм, лечебницу, приют для сирот — неважно. Важно, что он делает это во славу Господа и под покровительством Церкви. Тот, кто поднимет руку на ктитора, поднимает руку на саму Церковь.

Он вернулся к письму.

— Твой Веверин получит статус попечителя лечебницы при Бобровском приходе. С этого дня он будет находиться под защитой Северной епархии. Любой, кто попытается причинить ему вред — будь то посадник, боярин или сам князь — пойдёт против Ставропигии. Что это значит, ты знаешь лучше меня.

Панкрат знал. Он сам когда-то приходил к тем, кто осмеливался трогать людей Церкви и наутро от обидчика не оставалось даже памяти.

— Белозёров не дурак, — продолжал Иларион. — Когда он увидит эту грамоту, он поймёт, что связываться с нами себе дороже. Купеческое золото — это одно, а гнев Церкви — совсем другое. Ни один торгаш в здравом уме не станет воевать со Ставропигией из-за трактирщика.

Он закончил писать, присыпал чернила песком и стряхнул его на пол. Достал из ящика печать с гербом епархии. Растопил воск над свечой, капнул на пергамент и приложил печать.

— Готово.

Иларион протянул грамоту Панкрату. Тот взял её и посмотрел на текст. Всё было как положено: имя, статус, права и обязанности, печать и подпись казначея. Документ, который стоил дороже золота.

— Благодарю, владыка.

— Погоди благодарить, — Иларион поднял руку. — Грамота — это щит, но против гордыни, против убийц нужен меч.

Панкрат нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— То, что ты и сам понимаешь, — казначей нахмурился. — Белозёров — торгаш, но торгаш богатый и злопамятный. Он может нанять людей, которым плевать на церковные грамоты. Может подослать убийц, устроить поджог, отравить колодец. Пока твой праведник жив и здоров, он нам полезен. Мёртвый — не стоит ничего.

Иларион помолчал, глядя на Панкрата.

— Ты был хорошим сотником. Одним из лучших. Твои люди до сих пор служат в Полку.

— Я больше не сотник, владыка. Я священник.

— Ты тот, кем нужно быть, — отрезал Иларион. — Сейчас нужно, чтобы ты был воином. И я дам тебе оружие.

Он позвонил в колокольчик, стоявший на краю стола. Дверь открылась, и в комнату вошёл человек в чёрной рясе поверх кольчуги. Молодой, крепкий, с холодными глазами бойца.

— Позови десятника Савву, — приказал Иларион. — Пусть поднимет пятнадцать лучших всадников. Полное вооружение, кони, припасы на неделю.

Человек кивнул и исчез.

— Пятнадцать храмовников Владычного полка, — сказал Иларион, поворачиваясь к Панкрату. — Лучшие бойцы, каких ты найдёшь на всём Севере. Они пойдут с тобой в город и останутся при ктиторе как личная охрана.

Панкрат молчал, переваривая услышанное.

Пятнадцать храмовников. Это была силища. Монахи-воины, которые с детства учились убивать и умирать во славу Господа. Элита, которую Ставропигия берегла для самых важных дел.

— Это слишком много, владыка, — сказал он наконец. — Для охраны одного человека.

— Это ровно столько, сколько нужно, — возразил Иларион. — Я не собираюсь рисковать. Если твой Веверин действительно тот, кем ты его описываешь, он стоит пятнадцати бойцов. А ещё, пора показать почему не стоит не стоит лезть к людям, за которых заступается церковь! — глаза Илариона на краткий миг налились свинцовой тяжестью.

Казначей встал и подошёл к Панкрату вплотную. Вблизи он казался ещё более высохшим, но глаза его горели холодным огнём.

— Запомни, сотник. Этот человек теперь принадлежит Церкви. Его жизнь — наша забота. Его смерть — наш позор. Ты доставишь ему грамоту и обеспечишь его безопасность. Любой ценой.

— Понял, владыка.

— Хорошо. Тогда иди. Савва будет ждать тебя во дворе.

Панкрат поклонился и направился к двери. На пороге он остановился и обернулся.

— Владыка.

— Что ещё?

— Вы делаете это не из милосердия.

Это был не вопрос. Иларион усмехнулся своей страшной улыбкой.

— Разумеется, нет. Я делаю это потому, что вижу выгоду. Лекарство от чахотки, лечебница, благодарность тысяч людей — всё это будет принадлежать Церкви. А заодно мы поставим на место зарвавшегося купца, который решил, что может делать всё, что захочет. Две цели одним ударом.

Он махнул рукой.

— Ступай, сотник. И не разочаруй меня.

Панкрат вышел, сжимая в руке грамоту.

За спиной осталась тёмная комната и старик, который играл людьми как фигурами на доске. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что щит для Сашки у него в руках, а меч ждал во дворе.

Церковь вступала в игру.

Когда бывший священник поднялся на поверхность, над Мертвым озером завывала метель. Посреди заснеженного двора Скита уже выстроились пятнадцать всадников. Элита Владычного полка. Молчаливые, смертоносные тени, которые привыкли убивать по одному кивку.

Молодой десятник подвёл Панкрату оседланного коня.

— Приказы, командир? — коротко спросил боец. — В город, — хрипло бросил Панкрат, взлетая в седло. — В Слободку.

Всадники молча развернули коней и чёрным клином вырвались за ворота Скита, растворяясь в морозных сумерках.

Карета въехала в Слободку, и Оболенский понял, что его ожидания не оправдались.

Он готовился увидеть трущобы. Нищету, грязь, покосившиеся заборы и оборванцев, которые шарахаются от карет как от чумных повозок. Всё то, чем славились окраины любого города, будь то столица или провинциальная дыра на краю державы.

Вместо этого он увидел зарождающийся уют.

Масляные фонари висели на столбах и заливали улицу светом. По расчищенной дороге сновали горожане в пусть не богатой, но добротной одежде. Детишки во всю носились по дворам, глазея на гостей. Мимо кареты проехали богатые сани с гербом на дверце, потом ещё одни, потом целая вереница. Все двигались в одном направлении. К трактиру.

Оболенский проводил их взглядом и повертел деревянную дощечку с головой дракона.

— Подъезжаем, — через пару минут сообщил ему кучер.

Дмитрий выглянул и увидел впереди скопление экипажей. Суета напоминала столичный бал в разгар сезона, когда вся знать съезжается на приём к кому-нибудь из вельмож.

Карета остановилась, и Оболенский вышел.

У ворот стояла стража в одинаковых тулупах. Чёрная гвардия, которая встречала гостей у границы. Они же и оставили приглашение. Они стояли с прямыми спинами, являя собой образец охраны.

Оболенский подметил выправку, правильную расстановку, с углами обзора, которые перекрывали друг друга. Кто-то их обучил, и обучил хорошо.

Трактир «Веверин» был старым зданием с необычной для этих мест архитектурой. Стены, местами хранили следы давнего пожара. В стеклянных окнах горел тёплый свет и мелькали силуэты гостей. Из-за двери доносился гул голосов, смех, звон посуды.

А над входом висела голова дракона.

Ее явно резал очень искусный мастер, потому что башка выглядела как живая. Каждая чешуйка проработана, а пасть приоткрыта в беззвучном рыке. Глаза светились красным, и Оболенский не сразу понял, как это сделано. Потом заметил фонарь, подвешенный так, чтобы свет падал через красное стекло.

Дешёвый трюк. Театр для провинции.

И всё же он работал. Люди, проходившие мимо, невольно поднимали глаза и замирали на мгновение, а дракон смотрел на них сверху вниз и в его взгляде было что-то насмешливое. Прямо как на дощечке.

Гости всё ещё прибывали. Двери открывались, впуская морозный воздух и людей, и каждый раз Оболенский, который занял своё место рядом с каким-то купцом, отмечал кто как входит, кто с кем здоровается, кто кого знает.

Первое, что его удивило — никто не робел.

Грузный купец в ярком синем кафтане с безвкусным золотым шитьём ввалился в зал как к себе домой. За ним слуги тащили бочонок.

— Угрюмый! — заорал купец с порога. — Здорово, чертяка! Стоишь, службу несёшь?

Здоровенный мужчина у дверей расплылся в улыбке.

— Здравствуйте, Данила Петрович. Как доехали?

— Отлично доехал! — купец хлопнул его по плечу так, что другой бы пошатнулся. Угрюмый даже не дрогнул. — Охрану ты мне дал — звери, а не люди! Волки! Жена теперь спит спокойно!

— Рад стараться.

— Старайся, старайся! — Елизаров огляделся. — Сашка где?

— На кухне, скоро выйдет.

— Ну и ладно. Бочонок куда ставить? Вино привёз! И хамон мой зреет, скоро попробуем! Неделю осталось, Угрюмый! Неделя — и такого мяса ни у кого в городе не будет!

Он двинулся в зал, продолжая греметь на всё помещение. Оболенский с интересом наблюдал, как этот здоровяк командует слугами, размахивает руками, хлопает по спинам знакомых. Никакого почтения к месту. Будто пришёл не в трактир, а к старому другу.

За ним вошла сухая женщина в строгом платье. Зотова, кажется. Главная сплетница города, законодательница мод — так ему доложили. Дмитрий ожидал увидеть холодную надменность, но вместо этого…

— Тётя Аглая!

Из глубины зала выбежала девочка в чистом платьице. Она пронеслась мимо столов и бросилась к Зотовой, обхватив её за ноги.

— Вы пришли! Я ждала!

Железная леди Зотова наклонилась и обняла девочку.

— Конечно пришла, Машенька. Как я могла пропустить Сашин ужин? Ты получила мой подарок?

— Конечно! Спасибо! Замечательное платье! — Маша расплылась в улыбке.

— Я рада, что тебе нравится. Приготовлю тебе еще парочку. Приедешь в гости?

— Обязательно! А вы куклу посмотрите? Варя мне новое платье для неё сшила!

— Обязательно посмотрю.

Маша просияла и потащила Зотову за руку к столу, что-то щебеча на ходу. Зотова шла следом, и тепло улыбалась.

Эта неправильность ломала все представления Дмитрия о том, как должны вести себя люди её положения.

Двери снова открылись.

Вошли Вяземские с Шуваловым. Глеб Дмитриевич кивнул здоровяку у входа, кажется его прозвище Угрюмый, как равному, Шувалов пожал ему руку. Екатерина Вяземская огляделась с интересом и помахала кому-то у дальнего стола.

— Тихон! — крикнул Шувалов через весь зал. — Здорово!

Человек с разбойничьей рожей по кличке Щука поднял руку в приветствии.

— Пётр Андреевич! Давно не виделись!

— Пара недель всего!

— Для меня это вечность без твоих баек!

Они обменялись рукопожатиями, и Шувалов сел рядом с портовым бандитом как ни в чём не бывало. Щука налил ему сбитень из кувшина, Шувалов принял с благодарностью.

Картина мира Оболенского трещала по швам.

В столице такого не бывало. Там каждый знал своё место. Бояре с боярами, купцы с купцами, а портовую шваль не пускали дальше чёрного хода. Здесь же все они сидели за одинаковыми столами и вели себя как старые друзья.

— Игнат Савельич! — заорал Елизаров через зал. — Иди сюда! Расскажу, как хамон зреет!

К нему подсел грузный человек с бегающими глазами — Мокрицын местный судья, судя по всему.

— Какой хамон?

— Окорок вяленый! Сашка научил! Через неделю готов будет! Такого ты в жизни не пробовал!

— Долго…

— Обычно два года ждать надо! Сашка волшебник, я тебе говорю! Технология особая, секретная!

Оболенский слушал и запоминал. Вяленый окорок. Технология, которую Веверин передал купцу. Совместное предприятие.

Михаил Игнатьевич с женой сидел во главе одного из столов. Он переговаривался с сухим высоким стариком в строгом сюртуке. Аптекарь Берг, определил Оболенский вспоминая выписку важных людей города. Рядом с ними сидела женщина в массивных украшениях, хозяйка барж, и огромный мужик, явно из ремесленников.

Это была не случайная компания. Явно люди с деньгами, связями, влиянием и все они собрались здесь, за столами человека, которого Оболенский приехал арестовать.

Маша тем временем усадила Зотову рядом с собой и показывала ей что-то на салфетке — рисовала пальцем узоры, объясняла про кукольное платье. Зотова слушала с серьёзным видом, кивала, задавала вопросы. Железная леди города и сирота из Слободки — за одним столом, как бабушка и внучка.

Официант с крюком вместо руки подошёл к Оболенскому.

— Сбитень, Ваше Сиятельство? Пока ждём хозяина?

— Да.

Официант налил из кувшина дымящийся напиток и отошёл. Оболенский отметил, как он двигается. Речник, судя по легкому покачиванию.

«Очень любопытно», — подумал Оболенский.

Свечи под потолком дрогнули.

Зал начал затихать. Разговоры смолкали, люди поворачивались к дверям кухни, на которых были вырезаны языки пламени.

Наконец, двери медленно распахнулись. На пороге стоял человек в белом кителе.

— Добрый вечер, господа! Рад вас приветствовать у себя в гостях, — Александр улыбнулся, окинув взглядом зал. — Среди вас есть те, кто уже бывал у меня, а также те, кто сегодня попал сюда впервые. И я рад вам всем одинаково.

Народ разразился приветствиями. Александр дождался, когда они немного стихнут.

— Вы ели пиццу и пасту, пробовали петуха в вине.

— Груша просто язык проглотишь! — крикнул Елизаров.

— Сеголня у нас новая кухня! — Александр улыбнулся.

Оболенский слушал не столько слова, сколько следил за реакциями людей. Елизаров подался вперёд, забыв про свой бочонок с вином. Зотова смотрела на хозяина с выражением, которое Оболенский не мог прочитать. Даже Маша притихла, вцепившись в её руку.

— Мясо, которое вы сегодня попробуете, готовилось двенадцать часов, — говорил Веверин. — Оно томилось в дыму от яблоневых дров, пока жёсткие волокна не превратились в масло.

Двенадцать часов, отметил про себя Ревизор. Веверин ждал полсуток ради куска мяса.

— Это кухня пастухов и первопроходцев, — продолжал Александр. — Грубая снаружи, но такая нежная внутри, что вы забудете обо всём на свете. И ещё одно, господа.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

— Это мясо едят руками. Берёте кусок, макаете в соус, откусываете. Как делали люди тысячу лет назад, когда сидели у костра под открытым небом.

Мокрицын охнул. Его жена схватилась за сердце.

— Руками? — переспросила она. — Но это же…

— Это правильно, — отрезал Елизаров. — Я так и ем. Сашка дело говорит!

— Данила Петрович! — возмутилась Мокрицына.

— Что? Вкуснее так! Руки чувствуют еду, а вилка — нет!

Зотова посмотрела на свои ухоженные пальцы, потом на Машу рядом.

— Что ж, — сказала она. — Если хозяин велит — будем есть руками.

Маша захлопала в ладоши.

Двери кухни распахнулись, и в зал вышли официанты. На деревянных досках вместо тарелок лежали чёрные куски мяса. Рядом — ломти хлеба и глиняные плошки с соусом.

Дымный, мясной запах с нотками сладости, ударил волной. Оболенский почувствовал, как рот против воли наполняется слюной.

Официант с крюком поставил доску перед ним.

Оболенский посмотрел на мясо. Снаружи — почти чёрная корка, покрытая крупинками специй. Он взял кусок — руками, как велел хозяин.

Мясо было горячим, но не обжигающим. Текстура сверху плотная, но внутри мягкая. Он поднёс к глазам и принялся разглядывать тонкое кольцо красноватого цвета по краю, сразу под коркой.

Кольцо дыма. Он слышал об этом. Признак долгого копчения, когда дым проникает в волокна и меняет их цвет.

Оболенский откусил.

И мир остановился.

Он ожидал хорошего мяса, потому что ел хорошее мясо сотни раз — при дворе, в лучших домах столицы, на приёмах у вельмож. Дмитрий знал, каким бывает хорошее мясо, и готовился оценить это по десятибалльной шкале, как оценивал всё в жизни.

Корка хрустнула на зубах, рассыпалась пряностями, а под коркой… под коркой мясо таяло. Именно таяло, как масло на горячем хлебе. Сок заполнил рот, он сглотнул и замер с куском в руке.

Пытался думать, анализировать, но мозг отказывался работать. Вместо мыслей были только вспышки и вкус, который заполнял всё пространство, не оставляя места ничему другому.

Он сделал ещё один укус и заметил странность.

Тяжесть в затылке, которая мучила его после ранения начала отпускать. Дмитрий так привык к этой ноющей боли, что перестал её замечать. Теперь она уходила, растворялась с каждым куском мяса.

Зрение стало чётче. Звуки — яснее. Будто кто-то протёр запылённое стекло, через которое он смотрел на мир.

Оболенский опустил руку с мясом и огляделся.

За соседним столом Елизаров ел, урча от удовольствия. Жир тёк по его пальцам, капал на стол, и ему было плевать. Зотова откусывала от куска с закрытыми глазами и блаженством на лице. Маша рядом с ней вгрызалась в мясо, перемазавшись соусом по самые уши.

Глеб Дмитриевич Вяземский ел сосредоточенно. Шувалов рядом с ним уже потянулся за вторым куском. Щука жевал с выражением человека, который нашёл что-то ценное и не собирается делиться.

Даже посадник ел, прикрыв глаза.

Все гости в зале ели руками, забыв про чины и приличия. Все они стали равны перед этим мясом и Оболенский вдруг понял, что этот повар вовсе не повар. Он самое настоящее живое оружие.

Человек, который так кормит, владеет волей людей. Он собрал за своими столами купцов и бояр, бандитов и чиновников, сломал между ними все барьеры и сделал их своими благодаря вкусу.

Оболенский посмотрел на Веверина, который стоял у дверей кухни и наблюдал за залом.

Молодой парень, но с глазами человека, который точно знает, что делает.

Стратегический актив, подумал Оболенский. Его нельзя просто забрать, не разрушив всё вокруг.

Он поднял кусок мяса и откусил ещё раз.

На этот раз как человек, который нашёл источник жизни и не хотел от него отрываться.

Когда доски из-под мяса опустели, Веверин снова вышел в центр зала.

Рядом с ним встал Михаил Игнатьевич, аккуратно вытирая пальцы льняной салфеткой. Они коротко переглянулись, и Оболенский уловил в этом взгляде слаженность двух хищников, загнавших добычу.

— Господа, — заговорил Веверин. — Вы попробовали кухню, от которой кровь бежит быстрее, но это только начало. Я хочу показать вам кое-что ещё.

Он кивнул. Официант вынес из кухни деревянную раму с натянутым пергаментом и установил её на подставку.

Оболенский сразу узнал очертания Слободки, но кварталы на карте были расчерчены ровной сеткой, разбиты на участки и помечены разными цветами.

— С сегодняшнего дня Слободка — Белая земля, — так, что услышали все, произнес Александр. — Территория, неподконтрольная городу. Здесь нет городских налогов, поборов Гильдии и мытарей посадника на каждом углу.

Елизаров подался вперёд, щурясь на карту.

— Это что, план застройки?

— Это план ежедневной вечерней Ярмарки, Данила Петрович. Вот здесь, — Веверин указал на красные линии, — торговые ряды. Еда, напитки. Здесь — ремесленники и мануфактуры. А здесь склады с выходом к реке.

— И всё это без налогов? — недоверчиво уточнила вдова Саввина.

— Без городских налогов, — поправил Михаил Игнатьевич. — Белая земля платит напрямую в казну Великого Князя. Я думаю, ставки здесь будут… разумными.

Оболенский замер.

Его мозг, привыкший считать чужие деньги, мгновенно перешел в рабочий режим. Сто торговых мест. Склады. Ремесленные артели. Транзит в обход застав Белозёрова. Огромный поток серебра, который потечет напрямую в личную казну Великого Князя.

— Я беру три места на первой линии! — Елизаров вскочил, едва не опрокинув стул. — Под винную лавку и трактир! Сашка, пиши меня первым!

— Данила Петрович, не мельтешите, — осадила его Зотова. — Я беру два. Под ткани и… — она ласково посмотрела на Машу, — под кондитерскую.

— А склады? — властно перебила Саввина. — Мне нужен прямой выход к воде! Тихон, мы с тобой это обсуждали!

Щука оскалился в ответ, подтверждая сделку.

Архип Фадеевич, глава плотников, поднялся, упираясь кулаками в стол.

— Строить-то кто будет? Если серебром платите, моя артель завтра же лес завезет.

Зал наполнился голосами. Купцы торговались, делили участки, заключали союзы. На глазах Оболенского рождался параллельный город и центром этого города, его главным архитектором, был человек, ордер на арест которого прямо сейчас жег бок Ревизора сквозь ткань камзола.

Он только что попал в ловушку. Оболенский осознал это с лёгким обалдением.

Если он сейчас поднимет гвардию и наденет на Веверина железо — Ярмарка сдохнет, не родившись. Проект, при реализации которого в казну потекут тысячи серебра.

После такого Великий Князь вызовет его к себе. Государь не спросит: «Где алхимик?». Государь спросит: «Почему ты уничтожил золотую жилу, которая могла кормить моё войско?». Князь прощал жестокость, но никогда не прощал убытков.

Оболенский медленно откинулся на спинку стула.

Он приехал сюда как охотник за обычной дичью, а нашёл Золотую гусыню. Зарезать её ради одного яйца означало подписать себе смертный приговор в столице.

Веверин поймал его взгляд через весь зал.

Молодой повар в белом кителе всё просчитал, поэтому знал, что Оболенский ничего ему не сделает. Потому что Веверин только что защитил себя жадностью Великого Князя.

Официант с крюком неслышно возник рядом со столиком.

— Десерт, Ваше Сиятельство? — тихо спросил он, ставя перед Оболенским креманку с чем-то воздушным, пахнущим лесными ягодами. — Хозяин велел передать: это лично для вас. Сладкое смягчает горечь.

Оболенский усмехнулся одними губами. Наглость этого мальчишки восхищала.

Он взял ложечку, зачерпнул нежный крем и отправил в рот. Чертовски вкусно.

Вокруг шумел зал, деливший будущие миллионы, а Ревизор Тайного Приказа ел десерт и формулировал в голове новое донесение в столицу.

«Объект представляет стратегическую экономическую ценность. Прямой арест нецелесообразен. Перехожу к внедрению и контролю».

Ты выиграл этот бой, Александр Веверин, но война только началась.

Последняя карета скрылась за поворотом, и улица опустела.

Я стоял у окна и смотрел, как гаснут огни фонарей. Варя с девочками убирали посуду, Степан и Игнат выносили объедки на кухню. Обычная суета после большого вечера.

Но вечер ещё не закончился.

Оболенский сидел за своим столом и смотрел на меня через весь зал. Ждал. Он явно хотел поговорить без лишних ушей, и я собирался дать ему такую возможность.

Я кивнул Варе.

— Заканчивайте и уходите через заднюю дверь. Детей уложи, я приду позже.

Она посмотрела на меня, потом на Оболенского, и в её глазах мелькнуло беспокойство. Я качнул головой — всё в порядке. Варя кивнула и начала торопить девочек. Через несколько минут кухня опустела, хлопнула задняя дверь, и мы остались одни.

Почти одни. Наверху, на галерее, сидели Угрюмый и Ярослав. Я сам попросил их остаться и послушать. Если что-то пойдёт не так, они должны знать, с чем мы имеем дело.

Оболенский тоже это понимал. Он бросил короткий взгляд наверх, когда я подошёл к его столу, и чуть заметно усмехнулся. Присутствие свидетелей его не смущало.

Я сел напротив. Взял кувшин со сбитнем, налил две кружки, пододвинул одну к нему.

— Вкусно было, Ваше Сиятельство?

Оболенский принял кружку, но пить не стал. Грел ладони о тёплую глину и разглядывал меня, как разглядывают породистую лошадь на ярмарке.

— Исключительно. Признаюсь, я ехал сюда с другими ожиданиями. Думал найти провинциального шарлатана, который варит приворотные зелья в грязном подвале.

— И что нашли?

— Человека, который за один вечер собрал капиталы половины города и заставил бояр есть руками.

Он отпил сбитень, помолчал.

— Ярмарка, которую ты показал гостям. Торговые ряды, склады, артели. Сколько это принесёт в год? Тысяч пятьдесят? Сто?

Я промолчал. Он и так знал ответ.

— Белозёров обещает Князю золотые горы уже двадцать лет, — продолжал Оболенский. — А ты за один вечер показал, как эти горы насыпать. Очень хорошее предложение.

— Город меняется, — сказал я. — Я делаю для Государства то, что Белозёров только обещает. Качаю серебро из воздуха.

Оболенский кивнул медленно.

— Качаешь. Это правда. И это проблема.

— Для кого?

— Для тебя, Александр.

Он поставил кружку на стол. Звук глины о дерево прозвучал громко в пустом зале.

— Тайный Приказ не любит, когда ценные активы лежат без присмотра. Ты — ценный актив. Очень ценный. И ты лежишь здесь, где любой дурак с десятком наёмников может тебя украсть или убить.

— Меня сложно украсть.

— Тебя сложно удержать, — поправил Оболенский. — Это разные вещи.

Я смотрел на него и ждал. Он подбирался к чему-то, ходил кругами, прощупывал почву. Я видел это по тому, как он держал руки, как двигались его глаза. Этот человек был опасен. Опаснее всех, с кем я сталкивался в этом мире.

Но я уже умирал однажды. Смерть меня больше не пугала.

— Что вы хотите, Ваше Сиятельство? — спросил я прямо. — Вы ведь не ради сбитня остались.

Оболенский улыбнулся одними губами.

— Прямота. Люблю, когда люди не тратят моё время.

Он подался вперёд, сцепив пальцы на столе.

— Я хочу тебя забрать, Александр. Великий Князь хочет тебя забрать. Твои руки, голову и рецепты. Всё, что ты умеешь, должно работать на Государство, а не на жирных купцов и портовых бандитов.

— То есть не на людей, да? — я усмехнулся. — На малый кружок жирных гусей, которым наплевать на всех, кроме себя, — я уставился ему в глаза. — Я и так работаю на Государство. Белая земля платит в казну Князя.

— Ты работаешь на себя, — отрезал Оболенский. — И делаешь это слишком хорошо. Человек, который может за вечер собрать вокруг себя всю элиту города — это угроза. Третьего не дано.

— И кем вы меня видите?

Оболенский помолчал. Откинулся на спинку стула и посмотрел на меня задумчивым взглядом.

— Пока не решил. Поэтому и сижу здесь.

Оболенский допил сбитень и отставил кружку. Посидел молча, разглядывая резьбу на потолочных балках, потом заговорил тем особым тоном, каким говорят с детьми или с теми, кого не считают за равных.

— Серебро — это хорошо, Александр. Князь любит серебро, но Тайный Приказ не оставляет ценные активы валяться на улице. Особенно такие, как ты.

— И что вы предлагаете?

— Твоё место в столице под охраной, с хорошим жалованьем. Будешь варить свои чудеса для Государства, а мы обеспечим тебе всё необходимое. Лучшие продукты, редкие специи, помощники. Князь умеет быть щедрым.

Я покачал головой.

— Нет.

Оболенский даже не моргнул. Будто заранее знал, что я отвечу именно так.

— Подумай ещё раз.

— Я подумал. Ответ тот же.

Он снова наклонился ко мне через стол. Свет от догорающих свечей падал на его лицо снизу, и тени залегли под глазами, превращая его в маску.

— Ты, видимо, не понял. Это не приглашение. Ты поедешь в столицу. Вопрос только в том, как именно.

Оболенский явно решил меня попугать. Я молчал и ждал продолжения. Оно последовало.

— Мы можем сделать это красиво. Почётный эскорт, тёплая карета, горячие обеды на станциях. Приедешь в столицу как гость, получишь собственную мастерскую, учеников, всё, что попросишь.

— А если откажусь?

— Тогда по-другому.

Оболенский откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Голос его стал задушевным, и от этой мягкости по спине пробежал холодок.

— Мы ведь не звери, Александр. Ломать тебе пальцы не станем. Повар без пальцев — плохой повар, это даже я понимаю.

Он смотрел мне в глаза, выжидая.

— Мы просто заберём ту милую девочку. Машу. Она ведь сирота, верно? Бумаги выправим, всё законно. Никто и слова сказать не посмеет. И твоего громилу заберём, Угрюмого. Он, конечно, здоровый, но мои люди справлялись и с медведями.

Сверху, с галереи, донёсся скрип половицы. Гриша услышал своё прозвище. Я представил, как он сейчас сжимает кулаки, как наливаются кровью глаза. Ярослав наверняка держит его за плечо, не даёт встать.

Оболенский даже не поднял глаз наверх. Знал, что там кто-то есть, и ему было плевать.

— И вот тогда, Александр, ты сам приползёшь в Приказ. На коленях приползёшь и сваришь всё, что прикажет Князь. Любое зелье. Лишь бы с них перестали снимать кожу.

Он замолчал, глядя на меня с выражением человека, который только что объяснил очевидную истину.

— Так что подумай ещё раз. Хорошенько подумай.

В зале стало тихо. Свечи потрескивали, роняя капли воска на столы. Где-то на улице брехала собака. Я слышал своё ровное и спокойное дыхание.

Страха не было. Я уже умирал однажды, и там, по ту сторону, не было ничего страшного. Только темнота и покой. Этот человек с мёртвыми глазами думал, что угрозы сработают. Что я испугаюсь, сломаюсь, поползу на коленях.

Он ошибался.

Я опустил ладони на столешницу. Вся напускная вежливость испарилась, и я посмотрел в глаза Оболенскому с выражением лёгкой брезгливости.

— Детьми угрожаешь… — негромко проговорил я. — Так делают либо очень самоуверенные люди, либо бешеные собаки. Попробуй. Тронь их. Вперед.

Я широко улыбнулся, но глаза мои стали ледяными.

Оболенский усмехнулся в ответ, да только улыбка вышла кривоватая.

«Проняло тебя, сучий потрох? Пораскинь мозгами, если они есть», — злобно подумал я.

— Заберете меня — я наварю вам эликсиров в подвале… — я подался к нему через стол. — Умирать вы будете страшно. Первым пойдет Князь. Его вывернет наизнанку, я тебе обещаю. А на следующий день половина вашей столицы начнет харкать кровью. Вы все, власть предержащие, сдохнете.

Я выдержал паузу, глядя, как замирает Ревизор.

— Так кто вы, Дмитрий Васильевич? Люди или бешеные собаки?

В зале повисла тишина. Оболенский смотрел мне в глаза с прежним спокойствием, пока его ум оценивал масштаб угрозы.

— Вы приехали найти золото для Великого Князя, — я постучал пальцем по дереву. — Вы его нашли. Желаете получить эту прибыль — позвольте мне работать. Желаете выкосить город — сделайте шаг в сторону моих людей. Выбирайте, Ваше Сиятельство.

Оболенский молчал. Пламя догорающих свечей выхватывало из полумрака только его узкое лицо, оставляя глаза в глубокой тени. Наконец Ревизор потянулся к кувшину, плеснул себе остывшего сбитня и сделал неспешный глоток. Его пальцы даже не дрогнули.

— Чума Государству ни к чему, — произнес он лишенным интонаций голосом. — А золото пригодится. Ты остаёшься на Белой земле. Пока что. Строишь Ярмарку и качаешь серебро в казну.

Я продолжал смотреть ему прямо в глаза, ожидая неизбежного продолжения. Государственная машина никогда не отступает с пустыми руками, и мы оба это прекрасно понимали.

— Но Золотую гусыню не оставляют в лесу без присмотра, — тон Оболенского неуловимо изменился, сбросив остатки светской вежливости. — Ты слишком ценный актив, Александр. Завтра у твоих дверей встанут двое гвардейцев из моей личной сотни.

Внутри всё сжалось в тугой узел.

— Официально это защита от городского посадника и тех, кто решит перерезать тебе горло из-за упущенной выгоды, — продолжил Ревизор. — Неофициально — гарантия, чтобы ты помнил, кому именно принадлежит Белая земля и на кого ты работаешь.

Оболенский поднялся, со стуком отодвинув стул. Затянутый в плотный столичный камзол, он нависал над столом, ожидая моего ответа. Я медленно встал следом, подавляя злость и раздражение. Расстояние между нами сократилось до пары шагов.

Я только что нащупал предел этого человека — рубеж, за которым прагматичный переговорщик снова превратится в цепного пса Империи. Я отстоял свои правила и защитил своих людей, но за право остаться на своей территории придётся платить налог. Уйди я сейчас в отказ — и мы вернемся к разговору о подвалах. Двое вооруженных соглядатаев станут той самой ценой выживания.

— Пусть стоят, — слова давались тяжело, будто я ворочал во рту камни. — Но за порог кухни они не переступают и в мои дела не лезут.

Оболенский еле заметно прищурился. Он явно готовился к вспышке ярости или долгим торгам.

— Прими их присутствие как данность, — отрезал он, разворачиваясь к выходу.

У самых дверей Ревизор остановился и бросил через плечо:

— И не вздумай с ними играть. Если мои люди случайно подавятся косточкой или исчезнут в переулках Слободки — я вернусь. Тогда наш разговор пойдет совсем иначе.

Шаги Оболенского стихли за дверью. Я остался один посреди пустого зала, глядя на брошенную Ревизором кружку. Остывший сбитень пах мёдом и гвоздикой, но от самого факта этого разговора тянуло дрянным душком. Оболенский отступил, но напоследок всё-таки попытался указать мне мое место.

Сверху грохнули тяжелые шаги. Угрюмый слетел по лестнице, едва не выломав дубовые перила. За ним бесшумной тенью спустился Ярослав.

— Шеф! — Гриша подлетел вплотную, сжимая кулаки. — Там эта столичная гнида двух своих лбов у входа оставила. Встали намертво, рожи каменные. Давай я их прямо сейчас в переулке успокою? Камень на шею — и в реку.

— Отставить, Гриша. Пусть стоят.

— Да какого хрена⁈ — взвился бандит.

— Александр, это Тайный Приказ, — тихо, но очень твердо произнес Ярослав, кладя ладонь на эфес меча. — Они никогда не отступают просто так. Эти двое — только начало. Тебе нужно уходить. Скрываться. Мой отец поможет затеряться в северных уделах, там Оболенский тебя не достанет.

Я посмотрел на княжича. Тот говорил искренне, опираясь на правила своего мира, где от гнева Государства было принято бежать без оглядки.

— Я не намерен скрываться, Ярослав, — я брезгливо отодвинул кружку Ревизора на самый край стола. — Хватит. Набегался.

Ярослав нахмурился, в его глазах читалось непонимание пополам с тревогой.

— Это гордыня, Сашка. У них закон, гвардия и полномочия Великого Князя.

— А у меня своя нужда и свои дела, — жестко перебил я. — Оболенскому спокойнее спать, зная, что две его сутулые собаки мерзнут у моего крыльца? Отлично. Плевать я на них хотел. Это моя земля, и я с нее никуда не уйду.

Я обернулся к Угрюмому. Адреналин отступал, уступая место холодному, злому упрямству.

— Завтра на рассвете приходит Архип. Начинаем рубить фундаменты. Работаем в полную силу, как и планировали. А эти двое… пусть охраняют воздух. За порог не пускать. В наши дела не посвящать. Идут они к черту. Если начнут борзеть и качать права — вышвырнете на улицу.

Гриша медленно кивнул. В его взгляде ярость сменилась пониманием.

— Сделаем, шеф.

Я направился к лестнице, чувствуя, как на плечи наваливается свинцовая усталость. Завтра будет тяжелый день. Стройка, новые договоры, грызня с местными. И два столичных надзирателя за спиной.

— Оболенский сделал свой ход, — сказал я, остановившись на ступенях и глядя на своих людей. — Я двигаюсь дальше. Посмотрим, чья возьмет.

Утро в особняке Шувалова пахло увяданием.

Катя стояла у постели матери и смотрела, как лекарь Фёдоров собирает свой саквояж. Старик двигался медленно, избегая её взгляда. Пузырьки с настойками, ланцеты для кровопускания, свёрток с пиявками — всё это укладывалось обратно в потёртую кожу, так и не пригодившись.

— Евдокия Алексеевна спала спокойно, — сказал лекарь, застёгивая саквояж. — Боли отступили, но это временное облегчение, Екатерина Андреевна. Болезнь никуда не ушла.

— Что вы предлагаете?

Фёдоров помолчал. Потом поднял на неё усталые глаза.

— Молиться. Я пришлю сиделку на ночь. Если что-то изменится — пошлите за мной немедленно.

Он поклонился и вышел. Катя осталась стоять у кровати, глядя на осунувшееся лицо матери. Евдокия спала, дыхание было ровным, но кожа отливала нездоровой желтизной, а под глазами залегли тёмные круги.

Молиться. Вот и всё, что могла предложить медицина.

Завтрак накрыли в малой гостиной. Шувалов сидел во главе стола, ковыряя вилкой холодную телятину. Дядя Глеб устроился напротив, уставившись в окно невидящим взглядом. Катя заняла своё место, но к еде не притронулась. Кусок не лез в горло.

Некоторое время все молчали. Слуга принёс горячий сбитень, разлил по кружкам и удалился.

— Что сказал Фёдоров? — спросил наконец Шувалов.

— Молиться.

Шувалов хмыкнул и отодвинул тарелку.

— Старый шарлатан. Двадцать лет берёт золотом за визиты, а толку от него как от козла молока.

— Он делает что может, Пётр Андреевич, — Глеб Дмитриевич повернулся от окна. — Не его вина, что болезнь Евдокии выше его понимания.

— Тогда чья? — Шувалов ударил ладонью по столу. — Вы привозили лекарей из столицы. Приглашали заморских докторов. Все только руками разводят да деньги считают, а Дуня угасает с каждым днём.

Катя молча слушала.

— Тут в кулуарах говорят странные вещи, — вдруг сказал дядя Глеб.

Шувалов поднял голову.

— Какие?

— Про ту наёмницу, которую взяли после покушения на Веверина.

— Помню я её. И что?

— Так вот, стража теперь болтает открыто. После того как Белозёров сместил посадника, у людей языки развязались. Говорят, девку ту отравили прямо в камере. Лекарь уже батюшку звать собрался, но Веверин примчался посреди ночи, смешал какое-то зелье прямо на тюремной печи — и вытащил её с того света.

Катя подняла глаза на дядю.

— Это правда?

— Рассказчики клянутся, что видели своими глазами. Потом посадник с Вевериным и дружиной Соколовых ездили куда-то. Посадник в тот же день вернулся злой как собака и начал город трясти, а вот Сашка вернулся на следующий день…

Шувалов откинулся на спинку стула.

— То есть, по времени выходит, что он туда прямо после ужина у нас поехал?

— Так и есть. Я думал, брехня, но слишком много людей говорит одно и то же. Еще вспомни ужин в его трактире. Вспомни то мясо.

Катя же вспомнила другое мясо, которое готовил Александр когда был у них в гостях. Тогда мама ела его с удовольствием и даже добавки попросила, а потом впервые за месяц уснула без стонов и метаний.

— Я приносила матушке его мясо. Помните? — спросила Катя. — После него она спала спокойно всю ночь.

Мужчины переглянулись.

— Вот как, — Глеб Дмитриевич потёр подбородок. — А ведь верно, так и было.

— Ты думаешь, что Веверин… — начал Шувалов.

— Я думаю, что этот молодой человек знает о человеческом теле гораздо больше, чем положено простому повару. И Оболенский это тоже понимает. Потому он и приехал.

Катя нахмурилась.

— Оболенский приехал помочь Белозёрову сместить посадника. Разве нет?

Дядя Глеб покачал головой.

— Оболенский — Ревизор Тайного Приказа. Да, официально он приехал проследить за законностью смещения, но я думаю, что не только за этим. Иначе почему он до сих пор в городе? Его же Александр даже на ужин пригласил. Непонятно зачем.

— Значит точно за Вевериным, — Шувалов произнёс это как утверждение, а не вопрос.

— За ним. Вспомни, как он расспрашивал нас в тот вечер про Сашку.

Катя почувствовала, как холодеет внутри. Она вспомнила тот разговор. Как Оболенский смотрел на неё своими мёртвыми глазами, задавая вопросы. И как она, дура, проговорилась о том, что Веверин стоял перед гостями с ранением и даже не побледнел.

— Я рассказала ему про нож, — произнесла она тихо. — Про то, как Александр не обращал внимания на рану.

Глеб Дмитриевич кивнул.

— Помню. Оболенский умеет разговорить людей. Не вини себя, Катя. Он бы узнал это в любом случае.

— Но зачем Тайному Приказу повар? — спросил Шувалов. — Пусть даже необычный?

— А ты подумай, — дядя Глеб усмехнулся. — Зачем нужен человек который может вытащить с того света нужного свидетеля. Который знает, как сделать мясо, от которого тело наливается силой. Как думаешь, сколько стоит такой человек для Великого Князя?

Шувалов присвистнул.

— Алхимик.

— Или что-то вроде того. Оболенский это понял. Поэтому приставил к нему гвардейцев.

— Я думала, гвардейцы — это охрана, — сказала Катя.

— Официально — да. Неофициально — поводок. Тайный Приказ не выпускает из рук такие активы.

Катя сидела молча, переваривая услышанное. Картина складывалась пугающая. Веверин играл в смертельную игру с самим Государством, а она собиралась просить его о помощи.

— Но он не уехал в столицу, — сказала она наконец. — Он остался. Строит свою Ярмарку, как ни в чём не бывало.

Глеб Дмитриевич рассмеялся.

— Вот это меня и восхищает в этом мальчишке. Оболенский приставил к нему убийц, а он дальше работает. Гильдия хочет его голову, а он заключает сделки с купцами. Посадника сместили, город трясёт — а он с утра до ночи на стройке, будто ему дела нет до всей этой возни.

— Да уж, сумасшедший парень, — сказал Шувалов.

— Он человек, который знает себе цену и понимает, что пока полезен — он неприкосновенен. Оболенский не дурак. Он посчитал, сколько денег Ярмарка принесёт в казну Князя, и решил, что живой Веверин ценнее мёртвого. Именно поэтому Сашка его на ужин позвал.

Катя встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом падал снег, укрывая город белым покрывалом.

— Я хочу поехать к нему, — сказала она, не оборачиваясь.

За спиной воцарилась тишина.

— Катерина, — голос Шувалова был осторожным. — Ты понимаешь, во что ввязываешься? Появиться рядом с объектом Тайного Приказа — это привлечь внимание столицы к нашему роду.

— Мне плевать.

— Катя…

Она обернулась и посмотрела на Шувалова, потом на дядю.

— Фёдоров предложил молиться. Столичные светила развели руками. Мне больше не к кому идти, а этот человек вытащил отравленную из могилы.

— Это может быть просто слухами, — сказал Шувалов неуверенно.

— А может быть правдой. Если есть хоть один шанс из тысячи, что он поможет матушке — я его использую. Назову любую цену, встану на колени, если потребуется.

Глеб Дмитриевич кивнул.

— Я поеду с тобой.

— Глеб! — Шувалов вскочил. — Ты в своём уме?

— В своём, Пётр. Полностью в своём. Моя сестра умирает, а единственный человек, который может ей помочь, живёт в получасе езды. Я не буду сидеть и ждать, пока она испустит дух.

Он повернулся к Кате.

— Вели закладывать карету и надень что-нибудь тёплое.

Карета с гербами Вяземских прокатилась по заснеженной улице Слободки и остановилась у крепких ворот двухэтажного дома. Это был не трактир, а личное жилище Александра Веверина, выстроенное добротно и основательно, с широкими окнами и высокой крышей.

Екатерина внутренне приготовилась увидеть суровую штаб-квартиру теневого дельца или мрачную лабораторию алхимика. Ожидала встретить хмурых охранников, подозрительные взгляды и атмосферу постоянной скрытой угрозы.

Реальность разрушила её представления в первую же секунду.

У расчищенного от снега крыльца действительно стояли двое столичных гвардейцев Оболенского. Закованные в блестящую броню, в теплых форменных плащах, они напоминали каменных истуканов, призванных внушать трепет любому прохожему. За их широкими спинами стояла мощь всей Империи.

Но прямо перед этими грозными воинами разворачивалось совершенно абсурдное действо.

Двор был полон детей. Орава сорванцов разного возраста носилась по утоптанному снегу с громкими радостными визгами. Они играли в снежки, лепили высокую крепость и совершенно не обращали внимания на суровых стражей.

Самый мелкий из них, вихрастый мальчишка лет семи, подошел вплотную к одному из гвардейцев. Он деловито обошел закованного в броню гиганта, потрогал блестящую пряжку на его плаще и звонко заявил:

— Дяденька, а вы в этой железке не мерзнете? Мы там снежную бабу лепим, пойдемте поможете снег катать! У вас руки вон какие здоровые, быстрее дело пойдет.

Элитный боец Тайного Приказа растерянно моргнул, скосил глаза на напарника, но тот лишь едва заметно пожал плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица. Гвардейцы явно получали четкие инструкции по задержанию убийц и подавлению кровавых мятежей, однако регламент ничего не говорил о том, как реагировать на слободских детей, требующих помощи в строительстве снежной бабы.

Глеб Дмитриевич первым покинул карету и подал руку племяннице. Появление богато одетой аристократки заставило мелкого сорванца отвлечься от гвардейцев. Он повернулся, шмыгнул носом и бесцеремонно уставился на дорогое меховое манто Екатерины.

— О, барышня приехала, — громко констатировал он, уперев руки в бока. — Вы к Сашке? Он занят, он нам показывал, как правильно щепки для растопки колоть. Вы подождите тут, я сейчас крикну.

Мальчишка развернулся и стрелой полетел к двери, оглашая двор радостным воплем:

— Сашка! Там к тебе барышня из города явилась! Та самая, красивая! И дед с ней усатый!

Глеб Дмитриевич поперхнулся морозным воздухом и возмущенно дернул усом. Катерина же почувствовала, как трещит по швам её тщательно выверенная картина мира. Этот хладнокровный человек, играющий в смертельные игры с Гильдией и Тайным Приказом, спокойно у себя дома целую ораву слободских детей помимо своих сорванцов, которых у него, по слухам, было аж четырнадцать. Он учил их колоть дрова, кормил и позволял носиться вокруг элитных государевых убийц.

Дверь дома распахнулась, выпустив в морозные сени облако тёплого пара, пахнущего печёным тестом и сухими травами. Екатерина вместе с дядей переступила порог и оказалась в просторной горнице.

После ледяного ветра на улице и гнетущей роскоши особняка, насквозь пропитанного запахом близкой смерти, здешний воздух показался Катерине до одури живым. У огромной, жарко натопленной печи суетилась молодая русая девушка с толстой косой, перекинутой через плечо. Кажется, ее звали Варя. На дощатом полу сидели несколько ребятишек, сосредоточенно распутывая толстые мотки бечёвки и тихо переговариваясь.

Александр Веверин стоял у заиндевевшего окна. На нём была простая холщовая рубаха со свободной шнуровкой на вороте. Рукава закатаны выше локтей, открывая крепкие, покрытые сетью мелких шрамов предплечья. Он неторопливо вытирал мокрые руки чистым льняным полотенцем. Сейчас в нём не было ничего от того безупречного хозяина трактира в белоснежном кителе, и уж тем более он не походил на опасного, жесткого стратега, которым показал себя на званом ужине. Просто взрослый мужчина в кругу своей огромной, странной семьи.

Он бросил полотенце на лавку и шагнул им навстречу, ничуть не удивившись визиту.

— Доброе утро, Глеб Дмитриевич, Екатерина Андреевна. Прошу прощения за моего уличного глашатая. Манерам мы ещё только учимся, — голос его звучал спокойно.

— Здравствуйте, Александр, — Катя заставила себя выпрямить спину, хотя внутри у неё всё дрожало от напряжения.

Дядя Глеб стряхнул снег с плеч и оглядел помещение. Взгляд старого воеводы цепко отметил и крепкие стены, и напрягшуюся у печи девушку, которая тут же спрятала за спину деревянную лопатку.

— У вас тут настоящий детский сад, боярин, — Глеб Дмитриевич усмехнулся в усы. — Я смотрю, Оболенский своих столичных лбов поставил на охрану? Картина маслом.

— Они охраняют инвестиции Великого Князя, — невозмутимо парировал Веверин, указывая гостям на дубовый стол. — А эти дети — мои личные инвестиции. Присаживайтесь. Чем обязан такому раннему визиту? Учитывая нынешнюю смену власти в городе, аристократам сейчас куда безопаснее сидеть в своих укрепленных усадьбах.

Катя отказалась от предложенного места. Разговор предстоял слишком тяжёлый, а сидеть, когда просишь о чуде, казалось ей неправильным.

— Мы приехали не ради политики, Александр. Моя матушка умирает.

Слова прозвучали сухо, лишенные всяких слёз, потому что девушка слишком долго репетировала эту фразу. Она заметила, как мгновенно притихли играющие на полу дети и как побледнело лицо Вари у печи.

Веверин не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Катю немигающим взглядом, ожидая продолжения.

— Городские светила оказались бессильны, — она до боли стиснула пальцы внутри меховой муфты. — Они прописали абсолютный покой и велели послать за священником. У нее постоянный жар, боли, она угасает с каждым часом… Но я помню то мясо, которое вы готовили в беседке. Когда я принесла ей пару кусков, она впервые за многие недели уснула без стонов.

Катя сделала шаг вперед, ломая свою столичную выдержку, сбрасывая аристократическую маску, которая здесь была абсолютно бесполезна.

— Вчера по городу поползли слухи. Я знаю, что вы вытащили ту девушку, которая на вас покушалась, с того света, когда тюремный лекарь разводил руками.

Дядя Глеб встал рядом с племянницей.

— Александр, мы не слепцы, — голос воеводы звучал веско. — Мы прекрасно понимаем, о чем просим. Ты сейчас под прямым надзором Тайного Приказа. Твой выход в город, да еще и в наш особняк, Оболенский может расценить как провокацию или попытку сговора. А Белозеров, получивший печать посадника, только и ищет повода вцепиться тебе в глотку за пределами Белой земли.

Глеб Дмитриевич скрестил руки на груди.

— Я, как воевода, говорю тебе: покидать эту Слободку для тебя сейчас — смертельный риск, но как брат умирающей женщины, я прошу тебя поехать с нами. Осмотри Евдокию. Если в твоих силах сделать хоть что-то, мы в долгу не останемся. Назови любую цену. Земли, золото, защита — всё, что скажешь.

Катя затаила дыхание. Вся её жизнь в столице приучила девушку к тому, что за любую услугу нужно торговаться. Сейчас он должен начать ломаться, набивать цену, упиваться их зависимостью или резонно отказаться, сославшись на угрозу от Ревизора.

Александр молчал ровно две секунды.

Затем он отвернулся от гостей и бросил девушке у печи:

— Варя, собери мой походный сундук. Тот, что с тёмными склянками, экстрактами и чистым полотном.

Он снова посмотрел на Катю. В его глазах не было ни капли торжества или превосходства. Про жадность и говорить нечего. Заставлять высокомерную дворянку умолять он явно не собирался.

— Никаких цен называть не нужно, Екатерина Андреевна. Глеб Дмитриевич, — он кивнул воеводе. — Подождите пять минут, я только переоденусь в дорожное.

Катя моргнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног от этой ошеломляющей простоты.

— Вот так просто? — вырвалось у нее помимо воли. — А Оболенский? А стража?

— Пусть Оболенский занимается высокой политикой, — жёстко отрезал Веверин, уже направляясь к деревянной лестнице на второй этаж. — А я занимаюсь живыми людьми. Глеб Дмитриевич, велите вашему кучеру разворачивать карету, чтобы не терять время.

Катя осталась стоять посреди горницы, не в силах отвести взгляд от его широкой спины.

Её мир, в котором каждый шаг измерялся выгодой, окончательно дал трещину. Этот человек играючи ломал все правила, по которым она жила с рождения. Он был груб, действовал прямолинейно и был смертельно опасен для своих врагов.

Но прямо сейчас этот странный, непонятный повар из Слободки был их единственной надеждой.

Кречет бил сильными крыльями в тесной клетке, царапая прутья загнутыми когтями.

Дмитрий Васильевич Оболенский стоял у открытого окна голубятни, оборудованной под самой крышей местной резидентуры Тайного Приказа, и смотрел на просыпающийся Вольный город. Морозный воздух вымораживал дыхание, оседая инеем на воротнике плаща. Внизу, под защитой серых стен, начиналась привычная утренняя суета: скрипели полозья купеческих саней, переругивались грузчики, из сотен печных труб поднимались столбы серого дыма. Обычный провинциальный муравейник, который даже не подозревал, какие жернова прямо сейчас перемалывали его судьбу.

За спиной Ревизора возился смотритель — сухонький старик с птичьим, вытянутым лицом, один из тех незаметных, безымянных винтиков, на которых держалась вся связь огромной Империи. Обычные почтовые голуби в такой мороз падали замертво на первой же версте, сбиваясь с пути из-за метелей. Поэтому Тайный Приказ использовал северных кречетов. Птица стоила как десяток боевых коней, требовала особого мясного рациона и сложнейшей дрессуры, зато покрывала расстояние до столицы за пять или шесть часов, не боясь ни ледяного ветра, ни ястребов.

— Готово, Ваше Сиятельство, — старик протянул тонкую, отполированную до блеска костяную капсулу.

Оболенский взял её двумя пальцами. Внутри лежал туго свернутый лист пергамента, исписанный мелким, убористым почерком. Каждое слово в докладе было взвешено и выверено.

«Объект обнаружен и подтверждён. Это стратегический экономический актив высшей категории. Способен приносить беспрецедентный доход в личную казну напрямую. Силовое изъятие спровоцирует бунт и разрушит финансовую базу на этапе формирования. Объект взял под надзор на месте силами личной гвардии. Ожидаю подтверждения».

Ревизор защелкнул тугую крышку капсулы и передал её смотрителю. Старик привычным движением закрепил кость на лапе хищника, вынес бьющуюся птицу на открытый помост и сильным броском отправил в воздух.

Кречет взмахнул крыльями, набирая высоту, заложил широкий круг над заснеженными крышами и стремительно лег на южный курс, превращаясь в едва различимую точку на фоне бледного утреннего неба.

Оболенский проводил птицу взглядом, чувствуя редкое удовлетворение от проделанной работы. Вчерашний разговор с Александром Вевериным сложился именно так, как требовали интересы Государства. Мальчишка-алхимик оказался прагматиком. Он показал зубы, обозначил границы, но принял выставленные условия. Ошейник в виде двух столичных гвардейцев гарантировал Тайному Приказу полный контроль над передвижениями и контактами объекта.

Взамен повар получил возможность достроить свою Ярмарку. Ведь эта Ярмарка обещала стать настоящим золотым дном.

Старый посадник провернул гениальный юридический трюк, переведя Слободку в статус Белой земли. Он вывел район из-под жадных рук Торговой гильдии и Белозёрова, сделав его государевой вотчиной. Оболенский оценил красоту этого шага только после ужина и личного знакомства с Александром. Старик не зря пытался спасти своего любимца, но по факту — преподнес Империи готовую налоговую жилу, свободную от местных коррупционных схем.

Забрать Веверина силой сейчас означало пустить эту жилу под нож. К тому же, портовые бандиты Щуки и слободские ветераны Угрюмого лягут костьми за своего кормильца. Начнется резня, район сгорит, купцы заберут свои инвестиции. И вместо полноводной реки серебра столица получит дымящееся пепелище на Севере и вооруженный мятеж, на подавление которого придется тратить ресурсы.

Оболенский так не работал, потому что был архитектором имперского порядка, а не мясником.

Он спустился по скрипучей деревянной лестнице во внутренний двор резидентуры. До вечера, когда кречет принесет ответ из столицы, оставалась уйма времени. Следовало позавтракать и нанести визит новому хозяину города Белозёрову, чтобы указать купцу его новое место в пищевой цепи.

День обещал быть спокойным. Ревизор был абсолютно уверен, что столица оценит изящество его хода и утвердит предложенный план.

Кречет прилетел к полудню.

Демьян Глебович лично принял костяную капсулу из рук смотрителя княжеской голубятни и сам расшифровал донесение. Дважды перечитал, потом свернул пергамент и направился в восточное крыло дворца.

Великий Князь Всеволод Ярославич сидел за рабочим столом, заваленным бумагами. Перед ним лежала карта западных рубежей, испещрённая пометками. Литвины опять шевелились на границе, и Князь уже третий день просчитывал расклады на случай весеннего похода.

— Государь, — Демьян остановился в трёх шагах от стола. — Донесение от Оболенского. Срочное.

Всеволод поднял голову. В свои сорок пять он выглядел именно так, как должен выглядеть правитель огромного государства — крепкий, жилистый, с волевым лицом и цепким взглядом тёмных глаз. Чёрная борода аккуратно подстрижена, на висках — первая седина. Руки были руками воина, привыкшие и к мечу, и к перу.

— Читай, — приказал он, откладывая карту.

Демьян развернул пергамент.

— «Объект подтверждён. Стратегический актив высшей категории. Способности соответствуют описанию в деле Боровичей, возможно превосходят. Личность установлена — называет себя Александром Вевериным, связь с пропавшим Алексеем очевидна, но требует уточнения».

Князь кивнул. Пока всё шло по плану.

— Дальше.

— «Посадник смещён. Белозёров у власти. Официальная часть задания выполнена. Перехожу к неофициальной».

Демьян сделал паузу.

— А вот дальше, государь, начинается интересное.

Всеволод приподнял бровь.

— Оболенский пишет, что объект построил в Слободке финансовую структуру, которой нет равных. Торговая империя, работающая мимо Гильдии, потому что посадник вывел этот район из под тягла города, сделав Белой землей. Ярмарка, склады, производства. По его расчётам, через год эта структура будет приносить в казну от ста до двухсот тысяч серебром.

Князь молчал, ожидая продолжения.

— Дмитрий Васильевич предлагает изменить план. Вместо силового изъятия — негласный контроль на месте. Он уже приставил к объекту двух гвардейцев под видом охраны. Объект согласился на условия и продолжает работу. Оболенский считает, что живой алхимик, строящий для нас золотую жилу на Севере, и помогающий престолу другими способами, ценнее, чем тот же алхимик в подвале Княжеграда.

Демьян свернул пергамент и положил на стол.

— Он просит подтверждения этой стратегии.

Всеволод откинулся в кресле и сцепил пальцы на груди. Лицо его не выражало ничего — ни гнева, ни одобрения. Он думал.

Демьян ждал. За тридцать лет службы он научился читать молчание своего государя лучше, чем иные читают книги. Сейчас Князь взвешивал варианты, просчитывал последствия. Это могло занять минуту, могло — полчаса.

— Сколько, говоришь, принесёт эта Ярмарка? — спросил Всеволод наконец.

— По оценке Оболенского — до двухсот тысяч в год. Если объект продолжит развивать дело в том же темпе.

— А сколько лежит у меня в казне прямо сейчас?

Демьян не колебался ни секунды.

— Мало, государь. Эти двести тысяч нам бы очень пригодились.

— Деньги, — повторил Всеволод. — Всегда всё упирается в деньги.

— Дмитрий Васильевич мыслит категориями долгосрочной выгоды, государь. Он видит систему.

— Он видит деньги, — Князь поднялся и прошёлся к окну. За стеклом падал снег, укрывая купола Княжеграда белым покрывалом. — А я вижу другое.

Он обернулся к Демьяну.

— Скажи мне, глава моего Приказа. Если этот алхимик действительно умеет то, что описано в деле Боровичей — сколько он стоит?

— Сложно оценить, государь. Такие люди рождаются раз в столетие.

— Вот именно. Раз в столетие. И этот человек сейчас сидит в Вольном городе, окружённый портовыми бандитами, столичными дворянами и местными купцами. Каждый из которых хочет его себе.

Всеволод вернулся к столу и упёрся в него кулаками.

— Оболенский думает, что поставил объект под контроль, но что эти двое гвадрейцев сделают, если завтра Соколовы решат вернуть своего беглеца? Или Щука продаст его литвинам за хорошую цену? Или сам повар решит, что ему выгоднее служить кому-то другому?

Демьян молчал. Он понимал логику Князя.

— Двести тысяч в год, — продолжал Всеволод. — Хорошие деньги, но я могу собрать столько же, повысив пошлины на соль. Или продав десяток деревень. Или просто забрав у кого-нибудь из бояр. Деньги — не проблема.

Он выпрямился.

— Алхимик, который умеет варить зелья немыслимой силы — вот что невозможно купить. Вот что нельзя заменить. Такой человек должен сидеть здесь, в моих подвалах, под моим личным присмотром. Не в провинции, где его может украсть любой дурак с десятком наёмников.

— Силовое изъятие сопряжено с рисками, государь, — осторожно заметил Демьян. — Оболенский пишет, что у объекта есть люди. Ветераны, портовые и народ.

— Оболенский боится крови?

— Оболенский боится шума. Громкий захват в Вольном городе — это нарушение Договора ряда. Формально.

Всеволод усмехнулся.

— Посадник уже смещён. Город в руках Белозёрова, а Белозёров — в моих руках. Если Ревизор явится к повару с гвардией и предложит ему поехать в столицу добровольно — кто посмеет вмешаться? Это же бунт. Тем более на белой земле.

— А если объект откажется?

— Тогда Оболенский объяснит ему последствия отказа. Дмитрий Васильевич умеет объяснять.

Князь сел обратно в кресло и придвинул к себе чистый лист пергамента.

— Пиши ответ.

Демьян достал перо и чернильницу.

Всеволод диктовал медленно, взвешивая каждое слово.

— Ревизору Оболенскому. Приказ Великого Князя. Предложение о контроле на месте отклонено. Стратегический актив такого уровня не может находиться вне прямого доступа престола. Объект изъять лично. Доставить в Княжеград в закрытом возке под усиленной охраной. Срок исполнения — седьмица.

Он помолчал, потом добавил:

— Приписка. Дмитрий Васильевич, я ценю твою заботу о казне, но казна у меня есть. Алхимика — нет. Действуй.

Демьян дописал последние слова и поднял глаза.

— Всё, государь?

— Почти. Добавь: если объект будет сопротивляться — применить силу, но доставить живым и целым. Повреждённый алхимик мне не нужен.

— Понял.

Демьян посыпал пергамент песком, свернул и запечатал княжеской печатью.

— Кречет уйдёт в течение часа, государь. К вечеру Оболенский получит приказ.

Всеволод кивнул и вернулся к своей карте западных рубежей. Разговор был окончен.

У двери Демьян остановился.

— Государь. Если позволите вопрос.

— Говори.

— Этот алхимик. Вы действительно верите, что он способен на то, что описано в деле?

Всеволод не обернулся.

— Я верю, что Оболенский не стал бы посылать срочную шифровку из-за обычного повара. Если он пишет «стратегический актив высшей категории» — значит, так и есть.

— И поэтому вы хотите его здесь, а не там.

— Именно поэтому. Ступай.

Дверь закрылась бесшумно.

Всеволод остался один, глядя на карту, но не видя её. Мысли его были на севере, в заснеженном городе, где молодой повар строил свою маленькую империю.

Строй, мальчик, думал Князь. Строй. Скоро ты будешь строить для меня.

Кречет вернулся затемно.

Птица тяжело рухнула на деревянный помост голубятни, распластав крылья. Оболенский лично снял костяную капсулу с лапы хищника и отослал смотрителя прочь. Этот ответ он хотел прочитать в одиночестве.

Сломал сургуч, развернул пергамент, поднёс к свече.

Первые строки он прочитал спокойно. Потом перечитал ещё раз, медленнее. К третьему прочтению его пальцы побелели на краях пергамента.

«Предложение о контроле на месте отклонено. Стратегический актив такого уровня не может находиться вне прямого доступа престола».

Оболенский закрыл глаза и досчитал до десяти. Не помогло.

«Объект изъять лично. Доставить в Княжеград в закрытом возке».

Он скомкал пергамент в кулаке и швырнул его на пол. Потом подобрал, расправил, перечитал ещё раз. Может, он что-то понял неправильно.

Нет. Всё верно. Каждое проклятое слово.

Оболенский прошёлся по тесной голубятне, едва не сбив клетку с кречетом. Птица испуганно забилась, но он не заметил.

Князь написал ему про казну. Про то, что двести тысяч в год — это мелочь, которую можно собрать, повысив пошлины на соль.

Пошлины на соль!

Оболенский остановился у окна и упёрся лбом в холодную стену. За окном темнел город, мерцали огни в окнах домов. Где-то там, в Слободке, Веверин строил свою ярмарку, которая могла кормить Государство десятилетиями.

И Князь приказывал всё это разрушить. Ради чего? Ради того, чтобы посадить алхимика в подвал и заставить его варить эликсиры лично для престола?

Князь совершенно не думал о последствиях, о которых ему говорил сам Веверин. Он ведь опасен. Крайне опасен. Такой человек, если его обидеть, пойдет на крайние меры. Изменения в Вольном граде просто кричат об этом. Александр фактически отобрал город у Белозёрова и продолжит отбирать. Это ясно как день.

Даже если его удастся уговорить работать и варить нормальные зелья, то Оболенский знал, чем заканчиваются такие истории. Видел это десятки раз за свою карьеру. Талантливого человека запирают в четырёх стенах, обещают золотые горы, угрожают пытками. Первый год он работает из страха. Второй — из привычки. На третий начинает чахнуть, терять хватку, делать ошибки, а потом либо сбегает, либо умирает, либо превращается в пустую оболочку, способную только повторять заученные рецепты.

А Веверин на свободе? Веверин на свободе строил ярмарки, изобретал новые блюда, собирал вокруг себя людей. Его талант рос, влияние расширялось и деньги текли в казну рекой. Живая, работающая система, которая становилась сильнее с каждым месяцем.

Но Князю было плевать на систему. Князь хотел игрушку. Личного алхимика, который будет сидеть в подвале и варить зелья по первому требованию.

«Я ценю твою заботу о казне, но казна у меня есть. Алхимика — нет».

Оболенский зло рассмеялся. Забота о казне. Его Величество изволит шутить. Будто речь идёт о каком-то дьяке, который считает медяки в лавке.

Он много лет служил Государству. Ловил изменников, раскрывал заговоры, устранял врагов престола. Он знал, как работает власть и видел — ясно, отчётливо, как на ладони — что Веверин стоит больше живым и свободным, чем мёртвым или запертым.

Но разве объяснишь это человеку, который сидит во дворце и думает, что двести тысяч можно компенсировать просто повысив пошлины на соль?

Оболенский поднял скомканный пергамент и поднёс к пламени свечи. Бумага занялась, съёжилась, почернела. Он держал её, пока огонь не лизнул пальцы, потом разжал руку и смотрел, как пепел падает на грязные доски пола.

Приказ есть приказ.

Он мог сколько угодно злиться на глупость начальства. Мог мысленно называть Князя самодуром и параноиком. Просчитывать убытки, которые понесёт Государство от потери ярмарки. Всё это не имело значения.

Он — цепной пёс, а цепной пёс не обсуждает приказы хозяина. Цепной пёс идёт и рвёт горло тому, на кого указали.

Но рвать горло можно по-разному.

Оболенский спустился во внутренний двор резидентуры. Он постоял минуту, глядя на звёзды, потом направился к казармам.

Капитан Ермолов встретил его у входа. Молодой, квадратный в плечах, с цепкими глазами человека, который привык выполнять приказы и не задавать вопросов.

— Ваше Сиятельство?

— Планы меняются, капитан. Завтра я лично еду в Слободку.

— Сколько людей брать?

Оболенский помолчал, просчитывая варианты.

Можно было взять всех. Окружить дом Веверина, выломать двери, схватить повара. Именно так поступил бы тупой исполнитель, который думает только о результате.

Но Оболенский не был тупым исполнителем.

Он видел новую стражу Слободки. Все битые жизнью мужики. Щука — портовый король — тоже считает Веверина своим партнёром. Если начать штурм, эти люди вмешаются и будет кровавая баня. Его гвардейцы не могут штурмовать укреплённый район. Их слишком мало.

Нет. Так нельзя.

— Десять человек, — сказал Оболенский. — Лучших. Полный доспех и подготовь крытый возок с кандалами.

Ермолов нахмурился.

— Десять? Для захвата объекта с охраной?

— Для сопровождения. Я сам поговорю с Вевериным.

— А если он откажется?

— Он не дурак. Поймёт, что выбора у него нет. Когда за тобой приходит Ревизор Тайного Приказа с личным приказом Великого Князя — ты либо едешь добровольно, либо едешь в кандалах. Третьего варианта не существует.

Ермолов кивнул, но в глазах его читалось сомнение.

— А если всё-таки будет сопротивляться?

Оболенский посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Тогда ты возьмёшь остальных и стражу города, и окружишь Слободку. Никого не выпускать, никого не впускать. Но это — крайний случай. Я рассчитываю обойтись разговором.

Он повернулся к выходу, потом остановился.

— И ещё, капитан. Князь хочет алхимика живым и целым. Руки, голова, язык — всё должно работать. Если кто-то из твоих людей повредит объект — я лично сниму с него шкуру. Ты понял?

— Понял, Ваше Сиятельство.

Оболенский вышел на улицу и посмотрел в сторону Слободки. Там, за тёмными крышами, светились окна дома Веверина. Мальчишка наверняка ужинал со своими сиротами, считал дневную выручку, строил планы на завтра.

Бедный дурак. Он думал, что выиграл. Думал, что договорился с Ревизором, откупился двумя гвардейцами и теперь может спокойно работать.

Он не знал, что здесь строят только с разрешения Государя, а Государь решил иначе.

Завтра Оболенский придёт к нему лично. Объяснит ситуацию. Предложит поехать добровольно — с почётом, в тёплой карете, как гость, а не как пленник. Веверин умный, он поймёт.

А если не поймёт — что ж. Тогда крытый возок и кандалы.

В любом случае, через неделю алхимик будет стоять на коленях перед Великим Князем.

Как и было приказано.

Гвардейцы попытались меня остановить у кареты.

— Куда направляетесь? — старший шагнул наперерез, положив руку на меч.

Я посмотрел на него спокойно. Молодой, лет двадцать пять, с цепким взглядом и квадратной челюстью. Хороший солдат, исполнительный, но сейчас он стоял между мной и умирающей женщиной.

— В особняк Шуваловых. Там больная, которой нужна моя помощь.

— Мы должны сопровождать…

— Тогда садитесь в карету или бегите следом. Мне всё равно.

Я обошёл его и забрался внутрь, пристроив сундук на сиденье рядом. Катерина Андреевна и Глеб Дмитриевич уже сидели напротив. Кучер ждал знака.

— Трогай, — сказал Глеб Дмитриевич.

Карета дёрнулась и покатилась по заснеженной улице. Я обернулся к заднему окну. Гвардейцы стояли у крыльца и смотрели нам вслед. Один что-то говорил другому, размахивая руками. Потом оба сорвались с места и побежали в сторону центра города.

Доложат Оболенскому. Ну и пусть докладывают.

— Они приведут Ревизора, — сказала Катерина Андреевна, проследив мой взгляд.

— Вероятно.

— И вас это не беспокоит?

Я повернулся к ней.

— Екатерина Андреевна, ваша мать умирает прямо сейчас. Оболенский может подождать.

Она замолчала и отвернулась к окну. Глеб Дмитриевич смотрел на меня с интересом, но тоже молчал. Умный старик. Понимал, что сейчас не время для разговоров.

Карета катилась через город, подпрыгивая на ухабах. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на том, что меня ждало.

Особняк Шуваловых встретил нас запахом болезни.

Я почувствовал его сразу, едва переступив порог. Так пахнет тело, которое отравляет само себя.

Слуга провёл нас наверх, в спальню хозяйки. Шувалов ждал у двери, бледный и осунувшийся. При виде меня он вздрогнул, но ничего не сказал. Просто отступил в сторону, пропуская внутрь.

Комната была большой и светлой, с высокими окнами, задёрнутыми шторами. У кровати горели свечи, хотя за окном стоял день. Рядом с больной топтался старик в чёрном — местный лекарь, судя по саквояжу с инструментами.

— Кто это? — спросил он, увидев меня.

— Человек, который попробует сделать то, что вы не смогли, — ответил Глеб Дмитриевич. — Отойдите, Фёдоров.

Лекарь открыл рот, чтобы возразить, но что-то увидел в глазах старого воеводы и передумал, поэтому поспешно отступил к стене, прижимая к груди саквояж.

Я подошёл к кровати.

Евдокия Андреевна лежала на спине, укрытая до подбородка. Лицо её было осунувшееся, с запавшими щеками и заострившимся носом. Кожа отливала нездоровой желтизной, будто её вымазали воском. Я осторожно приподнял веко. Даже белки глаз были жёлтыми.

Дышала она часто и поверхностно. Живот под одеялом был вздут.

Плохо. Очень плохо.

Я откинул одеяло и положил руку ей на живот. Кожа горячая, натянутая как барабан. При лёгком нажатии справа, под рёбрами, больная застонала, не приходя в сознание.

— Давно она без сознания? — спросил я, не оборачиваясь.

— С ночи, — ответил Шувалов. — Вечером ещё говорила, жаловалась на боль, а к полуночи затихла и больше не просыпалась.

Я достал из сундука тонкую иглу и чистый белый платок. Обеззаразил иглу над свечой и протер настойкой, а потом уколол палец больной и выдавил каплю крови на ткань.

Кровь была густой и тёмной.

Анализ ингредиентов.

Система отозвалась мгновенно, разворачивая перед внутренним взором строки диагноза.

Объект: человек.

Состояние: критическое.

Первичный фактор: Острый мышечный спазм желчных путей. Полная закупорка протока скоплением мелких камней и желчного песка. Желчь поступает в кровь.

Вторичный фактор: Хроническая интоксикация солями ртути. Фильтрация печени нарушена.

Прогноз: Разрыв желчного пузыря и обширный сепсис через 6–8 часов.

Я свернул платок и передал служанке, чтобы выбросила. Повернулся к остальным.

Катерина Андреевна стояла у двери, сжимая руки. Глеб Дмитриевич замер рядом с ней, не сводя с меня глаз. Шувалов переминался с ноги на ногу, ожидая приговора. Лекарь Фёдоров жался к стене.

— Вы, — я указал на лекаря. — Чем вы её лечили?

Старик заморгал.

— Я… стандартное лечение при желчной болезни. Кровопускание для отвода дурной крови. Пиявки на область печени и пилюли для очищения…

— Пилюли, — я повторил эти слова медленно, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Те, что с ртутью?

— Ртуть очищает тело от…

— Ртуть её убивает. Вы травили её своими пилюлями, и теперь её печень еле работает.

Лекарь побледнел.

— Я действовал по канонам! Все лучшие врачи…

— Вон.

— Что?

— Вон отсюда. Сейчас же.

Фёдоров посмотрел на Шувалова, ища поддержки. Тот отвёл взгляд.

— Пётр Андреевич, я…

— Уходите, Фёдоров, — сказал Шувалов тихо. — Просто уходите.

Лекарь подхватил саквояж и выскользнул за дверь, бросив на меня ненавидящий взгляд. Мне было плевать. Я повернулся к остальным.

— У нее проток забит мелким камнем и песком. От боли начался спазм, проток сжался намертво. Желчь не уходит в кишку, а впитывается в кровь, отравляя её заживо. А лекари своими ртутными пилюлями добили и без того барахлящую печень. Если спазм не снять, через несколько часов пузырь лопнет, и всё — конец.

Катерина Андреевна прижала ладонь ко рту.

— Можно что-то сделать?

— Камени за день не растворить. Это работа на месяцы. Но я могу снять спазм протока. Если получится, желчь уйдёт в кишечник, давление спадёт, и мы выиграем время.

— А если не получится? — спросил Глеб Дмитриевич.

Я посмотрел ему в глаза.

— Тогда к утру она умрёт. Желчный пузырь лопнет, начнётся воспаление брюшины. Я смогу только облегчить её уход.

В комнате повисла тишина. Катерина Андреевна смотрела на мать, и по её щекам текли слёзы. Шувалов стоял как каменный.

— Делайте, — сказал Глеб Дмитриевич. — Что вам нужно?

Я начал перечислять.

— Медвежья желчь. Свежая или сушёная, без разницы. Корень красавки или на крайний случай дикая мята. И алкоголь, самый крепкий, какой найдёте.

Шувалов кивнул.

— Медвежья желчь есть в охотничьих запасах. Алкоголь тоже найдём. А вот красавка…

— Пошлите к аптекарям или травникам. Скажите, что нужен свежий корень. Пусть не жалеет денег и не торгуется. Время дороже.

Шувалов выскочил за дверь, крикнув слугам.

Я снова повернулся к больной. Положил руку ей на лоб, чувствуя жар воспалённого тела. Потом наклонился к её уху.

— Держись, боярыня. Я тебя вытащу.

Она не ответила. Только застонала тихо, не приходя в сознание.

Слуги Шувалова оказались расторопными.

Не прошло и четверти часа, как в комнату принесли всё, что я просил. Медвежья желчь в глиняном горшочке, запечатанном воском. Бутыль крепкого хлебного полугара и свежий корень красавки, завёрнутый в тряпицу, — видно, гонец нашёл аптекаря и не поскупился на серебро.

— Мне нужен очаг, — сказал я Шувалову. — Здесь слишком жарко натоплено, температуру не удержу. Есть в доме место, где огонь послабее?

— В малой гостиной внизу. Там камин, можно подбросить углей сколько нужно.

— Ведите.

Мы спустились на первый этаж. Малая гостиная оказалась уютной комнатой с низким потолком и широким камином, в котором тлели угли. То, что надо.

Я разложил припасы на столе у окна и принялся за работу. Нарезал корень красавки на тонкие ломтики, ссыпал их в медную плошку и залил спиртом. Потом пристроил плошку на железную треногу над углями и начал следить за нагревом.

Глеб Дмитриевич подошёл ближе, наблюдая за моими руками.

— Объясните мне, Александр Владимирович. Что именно вы собираетесь делать?

Я не стал отмахиваться. Старый воевода имел право знать, чем я буду поить его сестру.

— У Евдокии Андреевны желчный проток забит песком и мелкими камнями. Сам по себе это ещё не смертельно, люди годами живут с такой напастью, но сейчас проток схватил спазм и желчь перестала выходить. Она копится внутри, давит на стенки пузыря и просачивается в кровь. Отсюда желтизна.

Я взял корень красавки и начал очищать его.

— Красавка расслабляет гладкие мышцы. Если я правильно рассчитаю дозу, спазм отпустит, проток расширится, и желчь хлынет в кишечник. Давление упадёт, угроза разрыва исчезнет.

— А камни? — спросила Катерина.

— Камни, скорее всего, мелкие. Во всяком случае я на это надеюсь. Когда проток расслабится, часть из них выйдет сама вместе с желчью. Остальные будем растворять постепенно, медвежьей желчью и диетой. Это работа на месяцы, но она посильная.

Глеб Дмитриевич кивнул. Катерина Андреевна подошла ко мне.

— Чем я могу помочь?

— Запоминайте, что я буду говорить. Когда ваша мать очнётся, её нужно будет кормить особым образом. Никакого жирного мяса, сливок и сладкой каши. Только постная еда и еще нужно будет добавлять горькое. Редька, полынные отвары, одуванчик, цикорий. Горечь заставляет печень работать, гонит желчь и не даёт ей застаиваться.

— Я запомню.

— И ещё. Никаких пилюль с ртутью. Вообще никаких лекарств с ртутью, серой или свинцом. Ваш лекарь по незнанию травил её и теперь печень еле справляется. Ей нужен отдых и чистая еда, а не новые яды.

Катерина Андреевна сжала губы.

— Я прослежу.

Я кивнул и вернулся к плошке. Полугар менял цвет, вытягивая из корня алкалоиды. Светло-жёлтый, потом янтарный. Ещё немного, и можно будет снимать.

Ментальная выносливость помогала держать концентрацию. Я чувствовал жар углей, видел, как поднимаются пузырьки в спирте. Главное — не перегреть. Слишком горячо, и алкалоиды разрушатся. Слишком холодно, и экстракция займёт часы, которых у нас нет.

Снизу донёсся шум.

Сначала я не обратил внимания. Мало ли что происходит в большом доме, но шум нарастал. Грохот распахнувшейся двери, лязг металла, чьи-то голоса. Потом тяжёлые шаги в коридоре, много шагов.

Дверь гостиной распахнулась, и на пороге вырос Оболенский.

За его спиной маячили гвардейцы в полном доспехе. Десять человек, может больше. Ревизор окинул комнату быстрым взглядом. Увидел меня у очага, Глеба Дмитриевича у стены, Шувалова у окна. Его глаза сузились.

— Ты оставил моих людей у крыльца, Веверин, — голос его прозвучал ровно, но за этим спокойствием чувствовалась угроза. — Они приставлены к тебе не для украшения.

Я не обернулся. Спирт в плошке как раз достиг нужного цвета.

— Они могли поехать со мной. Я предлагал. Они предпочли бежать к вам с докладом.

— Не юродствуй.

Оболенский шагнул в комнату. Гвардейцы двинулись за ним, заполняя пространство у двери.

— Великий Князь желает видеть тебя при дворе. Немедленно. Собирайся.

Я помешал варево деревянной лопаткой, проверяя густоту.

— Наверху умирает женщина. Мне нужно закончить лекарство.

— Это не обсуждается.

— Сядь и жди, Оболенский, — сказал я, продолжая помешивать варево. — У меня человек умирает наверху. Доварю лекарство — поговорим.

Оболенский сделал знак гвардейцам.

— Взять его.

Гвардейцы шагнули вперёд.

И тогда Глеб Дмитриевич и Шувалов молча встали между ними и мной. Сталь вышла из ножен с тихим шелестом.

Два старых воеводы против десятка имперских псов.

— Дмитрий Васильевич, — голос Глеба Дмитриевича прозвучал спокойно. — Этот человек лечит мою сестру. Пока он не закончит, никто его не тронет.

Оболенский остановился.

Я видел краем глаза — как он оценивает расстановку сил, просчитывает варианты. Умный человек, опытный. Он понимал, что сейчас произойдёт, если его люди двинутся дальше.

Глеб Дмитриевич стоял расслабленно, но я заметил, как он чуть сместил вес на переднюю ногу. Такие бойцы в первое же мгновение уходят с линии атаки и бьют в ответ, пока противник не успел опомниться.

Шувалов держался более открыто. Он вытащил шестопер и шагнул вперед ближе к двери, чтобы если что не дать вломиться всему отряду.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил Оболенский. Голос его оставался бесстрастным. — Это сопротивление Тайному Приказу. За такое вешают.

— Мы защищаем гостя в собственном доме, — ответил Глеб Дмитриевич. — По законам Вольного города хозяин отвечает за безопасность того, кого принял под свой кров. Или Тайный Приказ отменил древнее право гостеприимства?

Оболенский промолчал. Он знал этот закон. Если нарушить его открыто — значит поднять против себя весь город.

Я снял плошку с треноги и поставил остывать на каменную плиту у очага. Времени оставалось мало. Ещё несколько минут, и можно будет процеживать.

— Ревизор, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты пришёл в чужой дом с оружием. Напугал слуг, устроил переполох. Ради чего? Чтобы забрать меня на полчаса раньше?

— Великий Князь не любит ждать.

— Великий Князь в Княжеграде. Ему всё равно, приеду я сегодня вечером или завтра утром, а вот боярыне Шуваловой не всё равно. Она умрёт, если я не закончу.

Я повернулся к нему.

Оболенский смотрел на меня своими мёртвыми глазами. Он мог приказать атаковать. Его люди смяли бы стариков за минуту, но в этом случае кровь прольётся с обеих сторон, будет шум. Но самое главное — он рисковал получить труп вместо живого алхимика.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил он наконец.

— Полчаса. Может меньше.

Ревизор помолчал.

— Полчаса, — повторил он. — Ни минутой больше.

Он отступил к стене и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Гвардейцы остались стоять у двери, не убирая рук с оружия.

Глеб Дмитриевич и Шувалов переглянулись, но оружие не опустили.

Я вернулся к плошке. Вытяжка уже достаточно остыла. Я процедил её через чистую ткань в стеклянный флакон, добавил несколько капель медвежьей желчи и взболтал.

Эликсир получился мутным, с резким горьким запахом. Красавка и желчь. Два яда, которые в правильной пропорции становились лекарством.

— Катерина Андреевна, — сказал я. — Идёмте наверх.

Она кивнула и двинулась к двери. Гвардейцы расступились, пропуская её. Я пошёл следом, держа флакон в руке.

На пороге я остановился и посмотрел на Оболенского.

— Когда закончу — поговорим. О Князе, о твоих планах, обо всём. Но сначала я сделаю свою работу.

Ревизор ничего не ответил. Только кивнул гвардейцам и отправился следом.

Мне было плевать. Наверху умирала женщина, и это сейчас было важнее всего остального.

Я поднялся по лестнице в спальню.

Евдокия Андреевна лежала так же, как я её оставил. Дышала она часто и поверхностно.

Времени оставалось мало. Я чувствовал это по тому, как она постанывала при каждом вдохе. Желчный пузырь был на пределе.

— Помогите мне приподнять её, — сказал я Катерине.

Она подошла к кровати и осторожно приподняла мать за плечи. Голова больной откинулась назад, рот приоткрылся. Хорошо. Так легче будет влить лекарство.

Я поднёс флакон к её губам и начал вливать эликсир по капле, следя, чтобы она глотала. Горло дёрнулось, больная закашлялась, но продолжала глотать. Я влил половину флакона и остановился.

— Укладывайте.

Катерина Андреевна опустила мать на подушки и отступила, прижав руки к груди и смотрела на меня с надеждой и страхом одновременно.

— Теперь ждём.

Минуты тянулись медленно. Я стоял у окна, глядя на заснеженный двор и прислушиваясь к дыханию больной. Снизу доносились приглушённые голоса — люди Оболенского ждали в гостиной.

Сам он стоял здесь и сверлил меня взглядом.

Прошло пять минут. Ничего не изменилось. Евдокия Андреевна лежала неподвижно, только грудь мерно вздымалась.

Катерина Андреевна посмотрела на меня с немым вопросом. Я покачал головой. Рано. Красавке нужно время, чтобы добраться до желчных протоков и расслабить мышцы.

На десятой минуте больная застонала.

Её тело дёрнулось, спина выгнулась, и она вдруг согнулась пополам, схватившись за живот обеими руками. Катерина Андреевна вскрикнула и бросилась к ней, но я перехватил её за плечо.

— Не мешайте. Лекарство работает.

Евдокия Андреевна стонала и корчилась на постели. Со стороны это выглядело неприятно, но я видел то, чего не видела её дочь. Вздутый живот опадал на глазах, теряя ту страшную натянутость, которая грозила разрывом. Желчь пошла. Спазм отпустил. Если бы не Дар, которым я зарядил зелье, то так быстро бы не получилось.

Через минуту всё кончилось. Больная обмякла на подушках и затихла. Дыхание её стало ровным и глубоким.

Я подошёл к кровати и положил руку ей на живот.

— Кризис миновал.

Екатерина прижала ладонь ко рту. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась.

— Она будет жить?

— Будет, если станете соблюдать диету и давать ей остаток эликсира по три капли утром и вечером. Через неделю желтизна начнёт спадать. Через месяц она сможет вставать.

Я протянул ей флакон с остатками лекарства.

— Берегите это. Второй раз я приготовить не успею.

Она взяла флакон обеими руками и прижала к груди.

— Александр… Я даже не знаю, как…

— Потом, — я направился к двери. — Сейчас мне нужно поговорить с Оболенским. Идем Дмитрий Васильевич. Ты увидел достаточно.

Мы спустились в гостиную.

— Теперь можем обсудить твоё предложение, — бросил я ему.

Ревизор открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент с улицы донёсся шум. Лязг железа, крики.

Один из гвардейцев Оболенского, шагнув к окну, выглянул во двор и тут же отшатнулся. Его рука, только что уверенно лежавшая на эфесе меча, дрогнула и безвольно опустилась.

— Ваше Сиятельство… — голос закованного в броню волкодава сорвался на сип. — Двор… оцеплен.

Оболенский раздраженно отдвинул его плечом и выглянул сам.

Я увидел, как дернулся его кадык. Впервые за всё время нашего знакомства ледяная маска Ревизора Тайного Приказа дала трещину. В его мертвых глазах мелькнул ужас.

— Какого дьявола… — прошептал Оболенский, отступая от окна.

Дверь гостинной распахнулась и в нее ввалился слуга Шувалова. Он не устоял на ногах, и рухнул на колени, цепляясь за косяк трясущимися руками. Лицо старика было цвета пепла, а глаза выкатились от страха.

— Петр Андреевич… Ваше Сиятельство… — заикаясь и судорожно глотая воздух, засипел слуга. — Там… серебряные кресты…

Шувалов побледнел так же резко, как и слуга.

— Кто там⁈ Говори внятно! — рявкнул он, но голос его прозвучал надломленно.

Слуга поднял безумный взгляд и выдохнул:

— Церковники. Владычный полк.

Ворота Вольного города показались на рассвете.

Панкрат натянул поводья, и конь перешёл с галопа на рысь. За спиной слитно замедлились пятнадцать всадников. Савва поравнялся с ним, вопросительно глянул из-под капюшона.

— Входим строем, — сказал Панкрат.

Десятник кивнул и отстал, передавая приказ по цепочке.

Панкрат смотрел на приближающиеся стены и чувствовал, как просыпается в груди что-то старое, давно забытое. Двадцать лет он был священником. Служил литургии, исповедовал, отпевал, крестил. Носил заштопанную рясу и стоптанные сапоги. Забыл, каково это — сидеть в седле боевого коня, чувствовать на плечах тяжесть кольчуги, знать, что за тобой идут люди, готовые убивать по твоему слову.

Сейчас всё вернулось.

Под чёрным плащом блестела старая броня, которую он хранил на дне сундука все эти годы. На поясе висела булава с гранёным навершием. Серебряный перстень с крестом и мечом холодил палец.

Сотник Панкрат. Владычный полк. Он снова стал тем, кем был когда-то.

И сейчас он ехал отдавать долг.

Церковь отдаёт долги. Всегда.

У ворот их заметили издалека.

Стражники высыпали на стену, разглядывая приближающийся отряд. Панкрат видел, как они переглядываются. Один побежал куда-то вниз, а другие схватились за оружие

Отряд подъехал к воротам и остановился. Створки были закрыты, в бойнице торчала голова десятника в помятом шлеме.

— Стой! — крикнул он, стараясь придать голосу твёрдость. — Кто такие? Подорожную!

Панкрат не ответил. Он просто посмотрел на десятника, и тот осёкся на полуслове, разглядывая всадников вблизи

Все в чёрных плащах. Кресты с мечами на груди. Боевые кони, которые стоили как целая деревня. Лица, скрытые капюшонами.

Десятник побледнел. До него дошло, наконец. Может, видел когда-то в детстве, может, слышал от отца или деда о Церковных воинах, что стоили десятка дружинников. Воинах, которые бились в самых страшных сражениях и карали именем Господа еретиков и отступников, что несли вред людям.

— Открывай, — сказал Панкрат.

Голос его прозвучал негромко, но десятник дёрнулся.

— Я… мне нужно доложить…

— Открывай, воин. Не испытывай судьбу.

Десятник исчез из бойницы. Через минуту заскрипели петли, и створки начали расходиться в стороны.

Панкрат тронул коня.

Отряд въехал в город. Копыта грохотали по мостовой, плащи развевались на ветру. Люди на улицах шарахались к стенам, прижимались к заборам. Купец, тащивший санки с товаром, бросил их посреди дороги и нырнул в переулок. Женщина с коромыслом выронила вёдра и застыла, крестясь.

Серебряный крест с мечом внушали страх и уважение.

Они свернули на боковую улицу, оставляя позади торговые ряды и богатые дома. Дорога пошла вниз, к порту и ремесленным кварталам. Здесь было беднее, но люди реагировали так же.

Панкрат не обращал на них внимания. Он думал о Сашке.

Парень не знал, что Панкрат два дня шёл через лес, что стоял перед Иларионом и спорил с ним, рискуя головой. Теперь Церковь решила взять его под крыло и пятнадцать лучших бойцов Севера скачут сейчас по улицам Вольного города, чтобы стать его щитом.

Скоро узнает.

Слободка показалась впереди. Панкрат увидел строящиеся павильоны, штабеля брёвен, людей с топорами и пилами. Район кипел работой, несмотря на мороз.

Отряд въехал на главную улицу и остановился. Мужики побросали инструменты и попятились, глядя на всадников в чёрных плащах. Кто-то перекрестился, один юркнул за штабель досок.

Панкрат огляделся. Он не знал, где живёт Сашка. В прошлый раз они встречались в Бобровке, а здесь он был впервые.

— Эй, — окликнул он ближайшего мужика, здоровенного детину с топором в руках. — Где дом Веверина?

Детина сглотнул, но топор не опустил. Смотрел настороженно, оценивающе. Не трус, подумал Панкрат. Хорошие люди у Сашки.

— А вам зачем? — спросил мужик хрипло.

— Дело к нему. Церковное. Доброе дело, так что не тушуйся.

Мужик переглянулся с товарищами. Потом махнул рукой в конец улицы.

— Там живёт. Дом в два этажа и детишек целая орава. Не ошибётесь.

Отряд с грохотом остановился у крыльца. Кони храпели, переступали копытами по утоптанному снегу.

Панкрат огляделся.

Из дома выглянули трое разновозрастных ребятишек в добротных тулупчиках и крепких валенках. Одежда по размеру, лица сытые, румяные. Они смотрели на всадников с любопытством и без страха.

Один из них, вихрастый мальчишка, спустился с крыльца и направился прямо к отряду.

Он подошёл к его коню и задрал голову, разглядывая всадника снизу вверх.

— Дяденька, — сказал он деловито, — а вы к Сашке приехали?

Панкрат спешился. Опустился на одно колено, чтобы оказаться с мальчишкой на одном уровне.

— К нему. А ты кто будешь?

— Гриша. Я тут живу. А вы кто?

— Отец Панкрат. Из Бобровки. Сашка меня знает.

Гриша наморщил лоб, вспоминая.

— Бобровка… Это где чахотка была? Сашка там мальчишку лечил. Вы тот самый поп?

— Тот самый.

Мальчишка просиял.

— А Сашка про вас рассказывал! Говорил, что вы раньше воином были, а потом в попы подались. Правда, что ли?

— Правда, — Панкрат попытался скрыть удивление, получилось плохо. Он даже не думал, что Александр опознает в нём воина. Выходит, непрост повар. Ох непрост.

Гриша покосился на храмовников за спиной Панкрата. На боевых коней, чёрные плащи и кресты с мечами.

— А эти дяди тоже попы?

— Тоже. Только другие.

— Какие другие?

— Такие, которые молятся и дерутся одновременно.

Глаза Гриши округлились от восхищения.

— Это как?

— А вот так, — Савва усмехнулся в бороду. — Сначала бьём, потом отпеваем.

Мальчишка захихикал:

— Вааа, тоже хочу быть как дяди!

Монахи заулыбались.

Потом паренёк посерьёзнел и спросил:

— А вы Сашку защищать приехали? От тех дядек в броне?

— От них. Где он?

— Уехал. К барыне красивой, маму её лечить. А те двое, которые у крыльца стояли, в город побежали. Варя видела.

Из переулка донёсся топот. Панкрат выпрямился и положил руку на булаву.

К площади бежал здоровенный мужик с перебитым носом. За ним ещё с десяток, вооружённые кто топором, кто дубиной с решительными и злыми лицами.

Увидев всадников, мужик затормозил. Уставился на чёрные плащи, на храмовников, на Панкрата, стоящего рядом с Гришей.

— Это кто такие? — рыкнул он, обращаясь к мальчишке.

— Дядь Гриш, это свои! — Гриша подбежал к нему и дёрнул за рукав. — Это поп из Бобровки, к которому Сашка ездил! Помнишь, он рассказывал?

Мужик смерил Панкрата тяжёлым взглядом.

— Поп, значит?

— Отец Панкрат, — Панкрат шагнул к нему. — А ты, стало быть, Угрюмый. Сашка и про тебя рассказывал.

— Да ну? И чего рассказывал?

— Что ты за Слободкой приглядываешь и с ним работаешь.

Угрюмый хмыкнул. Напряжение в его плечах немного отпустило, но топор он так и не убрал.

— Допустим. А эти? — он мотнул головой в сторону храмовников.

— Владычный полк. Приехали Сашку под защиту Церкви взять.

Мужики за спиной Угрюмого переглянулись. Владычный полк — это было имя, от которого у людей подгибались колени.

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо выбежала Варя.

— Гриша! Гриша, ты где… — она осеклась, увидев всадников. Потом разглядела Панкрата и прижала руки к груди. — Отец Панкрат? Вы отец Панкрат?

— Я, дочка. Где Сашка?

— Уехал к Шувалову, — Варя сбежала с крыльца. — Там барыня при смерти, дочка её приезжала просить о помощи. Сашка взял сундук и поехал.

— А гвардейцы?

— Побежали докладывать Ревизору. Я из окна видела.

Из-за спины Угрюмого протолкнулся ещё один человек. Старый знакомец, что Марго привозил.

— Если вы за Вевериным, то опоздали. Он у Шуваловых. Мне только что доложили, что туда выдвинулся Оболенский с отрядом. Ярослав и Ратибор тоже туда отправились с дружиной.

— Оболенский?

— Ревизор Тайного Приказа. Полсотни гвардейцев с ним.

Угрюмый шагнул вперёд, и лицо его исказилось.

— Я этих сук порву. Где Шуваловы живут?

— На Боярской улице, — ответил Ломов. — Но против полусотни гвардейцев ты не сдюжишь, Гриша.

— Плевать!

— Погоди, — Панкрат поднял руку. — Мы не драться едем. У меня грамота от Ставропигии. Ктиторская.

Ломов присвистнул. Угрюмый нахмурился, не понимая.

— Это значит, — объяснил Панкрат, — что Сашка теперь под защитой Церкви. Кто его тронет — тот против Бога пойдёт и против меня.

Он повернулся к Савве.

— Едем к Шуваловым.

Ломов уже вскакивал на лошадь, которую держал один из мужиков.

— Я покажу дорогу. Через Кожевенный переулок быстрее.

Угрюмый рванулся к ним.

— Я тоже!

— Нет, — отрезал Панкрат. — Останься. Охраняй дом и детей. Если что пойдёт не так — увози всех из города.

Угрюмый стиснул зубы, но кивнул.

Панкрат вскочил в седло. Бросил последний взгляд на Гришу, который смотрел на него во все глаза.

— За мной!

Отряд сорвался с места и понёсся по улице.

Особняк Шуваловых стоял за высоким забором. Ломов осадил коня у поворота и махнул рукой.

— Там. За углом.

Панкрат кивнул и тронул коня шагом. Выехал из-за угла и натянул поводья, оценивая обстановку.

Улица перед распахнутыми воротами была заполнена людьми. Двор и крыльцо особняка плотно обложили гвардейцы Тайного Приказа. Полста бойцов в красных плащах выстроили стальную стену, перекрыв вход в дом, где находился их Ревизор.

А прямо перед ними, полукругом, ощетинилась сталью стояла дружина рода Соколовых. Два десятка закованных в броню ветеранов сомкнули щиты, готовясь к штурму. Впереди, сжимая обнажённый меч, стоял седой воевода, а плечом к плечу с ним — молодой княжич Ярослав. Соколовы рвались внутрь, гвардейцы Оболенского держали периметр. Патовая ситуация, готовая в любую секунду сорваться в кровавую резню.

Панкрат не стал ждать.

Он ударил коня пятками и послал его прямо сквозь толпу, целясь в гвардейское оцепление. За спиной загрохотали копыта — храмовники пошли следом, на ходу разворачиваясь в боевой клин.

— Стоять! — заорал командир гвардейцев, оборачиваясь на грохот. — Именем Тайного Приказа!

Панкрат направил коня прямо на него.

Гвардеец был опытным воином. Он видел оскаленную морду боевого коня, несущегося на него галопом, и понял, что всадник не свернёт. Тогда он сделал единственное, что мог — отпрыгнул в снег, спасаясь от копыт.

Боевой конь Панкрата грудью смял гвардейский строй, разбрасывая людей в красных плащах. Храмовники хлынули следом, железным клином вбиваясь во двор. Гвардейцы оказались разрезаны надвое и зажаты между кавалерией Церкви и напирающими щитами Соколовых.

И тогда Савва поднял руку.

Пятнадцать клинков покинули ножны одновременно. Протяжный лязг ударил по ушам, и храмовники застыли в сёдлах. В наступившей тишине было слышно только, как храпят кони.

Ярослав и Ратибор удивлённо опустили мечи, а гвардейцы Оболенского попятились. Одно дело — рубиться со светской дружиной, и совсем другое — поднять сталь на цепных псов Архиепископа.

Панкрат набрал воздуха в грудь.

— Именем Архиепископа! — грянул его командирский бас, который он не использовал двадцать лет. — Морды в снег, псы! Пока я вас конями не растоптал!

Командир гвардейцев поднялся из сугроба, тяжело дыша и сжимая меч. Он переводил затравленный взгляд с воинов в чёрных плащах на Соколовых.

— Мы здесь по личному приказу Ревизора… — начал он.

— Мне плевать на твоего Ревизора, — отрезал Панкрат, нависая над ним с седла. — У меня приказ от Ставропигии. Кто встанет на пути — пойдёт против Святой Церкви. Ты хочешь пойти против Церкви, щенок?

Командир сглотнул. Тайный Приказ был страшной силой, но с Владычным полком нельзя договориться.

— Оружие в ножны, — рыкнул Панкрат. — Живо.

Первым сдался молодой гвардеец у ступеней. За ним второй, третий. Командир продержался дольше всех, но когда Савва молча направил на него коня, тоже разжал пальцы. Звон падающей стали прокатился по двору.

Панкрат, наконец, спешился.

Гвардейцы расступались перед ним, вжимаясь в стены. Дверь особняка была закрыта. Панкрат не стал стучать. Он ударил сапогом в створку, вкладывая в удар всю силу. Дверь распахнулась с грохотом, едва не слетев с петель.

Панкрат шагнул внутрь. Дверь в гостиную была открыта.

Он перешагнул через порог, печатая шаг и сразу увидел Сашку. Парень стоял посреди комнаты у рабочего стола — спокойный и собранный. Рядом с ним замерли двое седых стариков с обнажёнными клинками, а напротив них выстроился ещё десяток закованных в сталь бойцов. Командовал ими высокий человек в чёрном плаще и воронёной кирасе.

При появлении огромной фигуры с серебряным крестом на груди все замерли.

Человек в кирасе медленно обернулся. Его лицо ничего не выражало, но Панкрат безошибочно заметил, как напряглись чужие пальцы на эфесе меча.

— Кто ты такой? — голос командира прозвучал с явственной.

Панкрат не ответил.

Он просто пошёл сквозь комнату, шагая так, словно вооруженных бойцов здесь не было вовсе, небрежно отодвигая их закованным в сталь плечом.

Затем остановился вплотную к человеку в кирасе. Навис над ним, полностью перекрывая свет из окна. Тот был высоким, но сотник возвышался над ним как медведь над волком.

Вместо разговоров Панкрат достал из-за пазухи свёрток пергамента. Он не стал его разворачивать, а с размаху впечатал в дубовый стол так, что жалобно звякнула посуда.

— Ты тут за старшего? — голос Панкрата пророкотал, заполняя всю гостиную. — Читай. Грамота Ктитора. С этого часа Александр Веверин — официальный попечитель Святой Церкви и строитель лечебницы на храмовых землях.

Человек в кирасе опустил взгляд на печать Ставропигии

— Он неподсуден светскому суду, — Панкрат подался вперёд, нависая ещё сильнее, и его голос упал до угрожающего рыка. — Тот, кто попытается надеть на него железо — совершит святотатство. Пойдёт против Бога и против престола Архиепископа.

Священник выдержал паузу, глядя прямо в мёртвые глаза чужака.

— Пробовать будешь, пёс? Или на слово поверишь?

Чужак молчал, судя по виду, лихорадочно просчитывая варианты, которых не было. Если он отдаст приказ взять повара силой — это будет открытая война Империи с Церковью.

— Мы уходим, — сухо бросил он своим людям.

Бойцы в броне с облегчением опустили оружие и потянулись к выходу. Человек в кирасе развернулся на каблуках, ни на кого не глядя, и молча вышел из гостиной, унося с собой своё унижение.

Когда шаги стихли на лестнице, Панкрат с шумом выдохнул, сбрасывая боевое напряжение.

Он повернулся к Сашке. Парень смотрел на огромного священника с легким прищуром, в котором мешались усталость, облегчение и уважение.

— Ну здравствуй, Сашка, — усмехнулся в бороду Панкрат, похлопав широкой ладонью по столу рядом с грамотой. — Долг платежом красен.

Привет, ребята. Сообщаю, что с завтрашнего дня главы выкладываются через день до конца тома. Автору надо перевести дух

Сразу после того как гвардия отвалила, мы засобирались в Слободку.

Евдокия Андреевна спала ровно и спокойно. Желтизна на её лице ещё не сошла, но дыхание стало глубоким, а жар начал спадать. Кризис миновал. Теперь оставалось только ждать и соблюдать диету.

На крыльце особняка собрались все. Шувалов стоял чуть в стороне, Глеб Дмитриевич и Катерина — у самых ступеней. За ними маячили слуги, которые до сих пор не могли прийти в себя после визита Владычного полка.

Шувалов шагнул ко мне первым и протянул руку.

— Александр. Я… — он запнулся, подбирая слова. — Благодарю. За всё.

Я пожал его руку. Крепкое рукопожатие, честный взгляд. Хороший человек. Испуганный тем, что произошло в его доме, но благодарный.

— Следите, чтобы она соблюдала диету, — сказал я. — Никакого жирного и сладостей. И эликсир по три капли утром и вечером.

— Прослежу.

Глеб Дмитриевич подошёл следующим. Старый воевода смотрел на меня иначе, чем утром. Тогда я был странным поваром с непонятными способностями. Теперь я стал человеком, за которым приезжает Владычный полк.

— Вяземские долги помнят, — сказал он, сжимая мою ладонь. — Что бы ни начал Великий Князь, наши мечи на твоей стороне.

Я кивнул. Это было больше, чем просто слова. Вяземские были старым родом с собственной дружиной. Их поддержка могла многое значить в той игре, которая только начиналась.

Катерина подошла последней.

Она молчала, глядя на меня снизу вверх. Глаза у неё были красные от слёз, но сейчас она не плакала. Просто смотрела так, будто видела меня впервые.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я… мне нечем вас отблагодарить.

— Я уже говорил. Никакой платы.

— Я знаю, но всё равно… спасибо.

Она вдруг шагнула вперёд и быстро, неловко обняла меня, как обнимают в порыве чувств, когда слова уже кончились. Потом отступила, смутившись, и убежала в дом.

Глеб Дмитриевич проводил её взглядом и усмехнулся в усы.

— Езжай, Александр. Пока она не передумала тебя отпускать.

Мы ехали через город в молчании.

Впереди — Панкрат с храмовниками. Пятнадцать всадников в чёрных плащах двигались слитно. Люди на улицах шарахались к стенам. Владычный полк проезжал через Вольный город, и город замирал от страха.

За ними — я на лошади, которую одолжил Шувалов. Рядом — Ярослав и Ратибор с дружинниками Соколовых.

Ярик поравнялся со мной и толкнул коленом.

— Саня, — голос его звучал странно, будто он до сих пор не верил в происходящее. — Ты понимаешь, что сейчас случилось?

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь! — Ярик почти кричал, но тут же понизил голос, покосившись на спины храмовников. — Ты теперь ктитор. Тебя сам Великий Князь без суда Архиепископа пальцем тронуть не имеет права!

Ратибор, ехавший с другой стороны, хмыкнул.

— Княжич прав. Такую грамоту за деньги не купишь. Ставропигия их выдаёт раз в десять лет, и то не всякому.

Я молчал, обдумывая его слова. Помощь пришла откуда не ждал и я выиграл. Оболенский ушёл, но это была только первая партия. Великий Князь не отступит так легко. Он хочет алхимика и будет всеми силами стремиться меня заполучить.

— Это не победа, — сказал я наконец. — Только передышка. Князь пришлёт других людей или найдёт способ обойти Церковь.

— Обойти Церковь? — Ярик фыркнул. — Это как обойти море. Невозможно.

— Посмотрим.

Ратибор покачал головой.

— Ты слишком мрачно смотришь на вещи, парень. Сегодня ты унизил Ревизора Тайного Приказа и остался жив. Это больше, чем удавалось большинству людей.

Может, он был прав. Может, я слишком привык ждать подвоха, но что-то внутри подсказывало мне, что расслабляться рано. Война только начиналась.

Слободка показалась впереди. Строящиеся павильоны, штабеля брёвен, люди с инструментами. Мой маленький мир, который я строил с нуля.

Мы свернули к трактиру.

Панкрат натянул поводья и остановился, разглядывая вывеску. Я проследил за его взглядом и невольно улыбнулся.

Голова дракона над входом выглядела как настоящая. Чешуя блестела в лучах заходящего солнца, глаза из красного стекла горели огнём.

— «Веверин», — прочитал Панкрат вслух. — Твоё имя?

— Моё.

— Скромности тебе не занимать.

— Скромность — добродетель бедняков, отче, а я собираюсь быть богатым и сделать так, чтобы люди вокруг меня тоже жили хорошо.

Панкрат хмыкнул в бороду и спешился.

Угрюмый выскочил навстречу, едва мы въехали во двор.

Он окинул взглядом храмовников, потом меня. Лицо его выражало такое облегчение, что я едва не рассмеялся. Здоровенный мужик, который мог в одиночку раскидать пятерых, сейчас выглядел как ребёнок, дождавшийся родителей из долгой поездки.

— Живой, — выдохнул он. — Слава богу, живой.

— А ты сомневался?

— Да я чуть с ума не сошёл! Сначала ты уехал, потом гвардейцы за тобой рванули, потом эти в чёрном появились… Я уж думал — всё, конец.

За его спиной показались Варя и Тимка. Варя прижимала руки к груди, глаза у неё были красные. Тимка держался спокойнее, но я видел, как его потряхивает.

Я спешился и хлопнул Угрюмого по плечу.

— Всё в порядке. Эти в чёрном — друзья. Познакомься с отцом Панкратом, он из Бобровки.

Угрюмый посмотрел на Панкрата, на его броню под плащом. Потом перевёл взгляд на храмовников, которые спешивались во дворе.

— Друзья, значит, — пробормотал он. — Ну ладно. Да и знакомы мы уже с Панкратом. Он тебя в доме искал, ну и я как раз прибежал. На пороге и познакомились.

Мимо нас пронёсся мальчишка лет двенадцати с записками. Он притормозил, уставился на храмовников во все глаза, потом махнул рукой и крикнул:

— Здрасьте, дяденьки! Вы тоже к Сашке? — и, не дожидаясь ответа, умчался в трактир.

За ним второй, третий. Тут и курьеры подоспели с коробами.

Савва проводил их взглядом и повернулся к Панкрату.

— Это что за бесенята?

— Работники моей доставки, — ответил я за него. — Записки собирают, пироги разносят к окнам. Заказов много, мальчишки зарабатывают.

Панкрат оглядел двор. Увидел штабеля дров, аккуратно сложенные у стены. Сани с мешками муки, которые разгружали двое мужиков. Женщин, несущих корзины с овощами на кухню. Работа кипела, несмотря на всё, что случилось за день.

— Ты тут целое хозяйство развёл, — сказал он.

— Стараюсь. Пойдёмте внутрь, накормлю.

Мы вошли в трактир. Дружинники Ратибора расселись у окон, храмовники заняли столы ближе к кухне. Ярик плюхнулся за крайний стол, Панкрат сел напротив.

На кухне царила привычная суета. Тимка с Федькой и Лёшкой хлопотали у печи. Матвей, Макар и еще ребята рядом готовили на рабочих — плотников, грузчиков, всех, кто трудился на стройке Ярмарки. Всем им нанятые Михаилом Игнатьевичем люди развозили горячую еду. А ещё были заказы на доставку, которые только росли.

Борщ уже томился в огромном котле. Пиццы выезжали из печи одна за другой.

— Варя, — позвал я, закатывая рукава. — Накрываем на всех.

Мы начали разносить миски с наваристым борщом, со сметанкой, пампушками и смальцем с чесночком. Храмовники смотрели на это с недоумением. Они привыкли к еде попроще, а тут домашнее.

Савва первым взял ложку и попробовал, а потом уткнулся в миску и только что не урчал от удовольствия.

Дверь распахнулась, и в зал влетел очередной доставщик.

— Тимка! Три заказа на Торговую, два на Кожевенную! Федька, давай пиццы, я побежал!

Федька сунул ему в короб завёрнутые свёртки, тот схватил их и умчался. Храмовники проводили его взглядами.

— Это каждый день так? — спросил Панкрат.

— Каждый. С утра до вечера. Заказов столько, что не успеваем.

Он покачал головой, оглядывая зал.

— Ты не просто трактир держишь, — сказал он тихо. — Ты район кормишь.

— Ну а как без этого? Мой район его поднимать надо.

Тимка вынес пиццу и расставил на столы. Сыр пузырился, мясо блестело, запах разносился по залу.

Мужики уставились с удивлением на открытые пироги

— Это что?

— Пицца. Берите руками.

Один из воинов осторожно взял кусок. Сыр потянулся длинной нитью, он поспешно подхватил её, чтобы не уронить. Откусил. Прожевал и расплылся в довольной улыбке.

Суровые бойцы ели пиццу с таким удовольствием, что мне было приятно.

Панкрат покачал головой.

— Ох, Сашка, в грех божьих воинов вгоняешь, — прошептал он. — Нельзя так, — а сам уже второй кусок пиццы дожёвывал.

Я рассмеялся и подлил ему добавки.

Когда миски опустели, а от пиццы остались только крошки, я отвёл Панкрата в сторону.

Мы сели у окна, подальше от остальных. Храмовники разомлели от еды и сидели тихо. Намаялись мужики с дороги. Нужно их на постой устроить, чтобы отдохнули. Дружинники Ратибора о чём-то негромко переговаривались с Ярославом. Никто не обращал на нас внимания.

— Рассказывай, — сказал Панкрат. — Что тут у вас творится?

Я коротко рассказал, без лишних подробностей. Про Белозёрова, который сместил посадника и захватил власть в городе. Про Оболенского, который приехал не просто помочь Гильдии, а забрать меня в столицу. Про Великого Князя, которому понадобился личный алхимик.

Панкрат слушал молча.

— Значит, сам Князь, — сказал он, когда я закончил. — Не Белозёров и не Гильдия. Сам Всеволод.

— Сам.

— Тогда понятно, почему Иларион так быстро согласился.

Я посмотрел на него вопросительно.

— Старец Иларион, — объяснил Панкрат, — это главный казначей Северной епархии. Второй человек после Архиепископа. Он выписал тебе грамоту лично и дал пятнадцать лучших бойцов Владычного полка. Как думаешь, почему?

— Потому что я ценный и он решил перехватить меня у Белозерова, а еще он предвидел, что влезет светская власть.

— Именно так, Саша. Голова у тебя на месте.

Панкрат понизил голос.

— Иларион ничего не делает просто так. Он увидел, что ты ценный, и решил взять тебя под крыло Церкви раньше, чем это сделает Князь. Теперь ты принадлежишь им, Сашка. Понимаешь?

Я понимал. Лучше, чем Панкрат думал.

— И что это значит для меня?

— Это значит, что Иларион теперь будет за тобой следить. Каждый твой шаг будет рассматриваться пристально. Он хочет знать, кто ты такой и чего от тебя ждать.

Панкрат наклонился ближе.

— Если он решит, что твой дар от Бога и ты используешь его во благо, ты получишь защиту, о которой другие могут только мечтать, но если он решит, что ты от лукавого или работаешь против Церкви…

— Он сам за мной придёт?

— Он пришлёт людей и тогда никакая грамота тебя не спасёт.

Я откинулся на спинку стула и задумался. Иларион. Ещё один хозяин, который хочет меня использовать.

Но этот хозяин только что спас меня от Великого Князя, а еще, что самое важное, не стал забирать к себе под присмотр. Даже охрану выделил. Значит, Иларион умный и дальновидный мужчина. С таким надо дружить.

— Подожди, — сказал я и встал.

Прошёл на кухню, взял чистый лист бумаги и перо. Вернулся к Панкрату и сел, разложив письменные принадлежности на столе.

— Что ты делаешь?

Я не ответил. Сосредоточился, вызывая в памяти нужные рецепты. Они были простыми, но действенными. Я разработал их ещё в первые недели после попадания в этот мир.

Начал писать.

Первый рецепт. Мазь от боли в суставах. Барсучий жир, корень сабельника, живица сосновая. Пропорции, способ приготовления, правила нанесения. Идеально для человека, который живет в каменном ските. Они же холодные всегда.

Второй рецепт. Тонизирующий сбор для прояснения ума. Заваривать утром, пить натощак. Очищает кровь, обостряет мысль, снимает усталость.

Панкрат смотрел на мои руки, на ровные строчки, появляющиеся на бумаге.

— Это что?

Я закончил писать и протянул ему листок.

— Передай Илариону от меня благодарность при оказии. Пусть мажет колени в своём ските, а то небось болят на старости лет. И сбор пусть пьёт каждое утро. В его возрасте голова должна работать ясно. Для начала я сам ему сделаю, а там уж как-нибудь сами приготовят.

Панкрат взял бумагу и уставился на неё. Потом вытаращился на меня.

— Ты… — он запнулся. — Ты ему рецепты посылаешь? Илариону?

— А что такого?

— Сашка, это глава казначейства Северной епархии! Человек, от одного слова которого рушатся боярские роды! А ты ему мазь для коленок шлёшь!

Я пожал плечами.

— Он старый человек. У старых людей болят суставы. Я могу помочь. Почему нет?

Панкрат смотрел на меня как на сумасшедшего, а потом перекрестился.

— Господи помилуй. Да ты безумец.

— Скажи ему ещё кое-что, — я наклонился ближе. — Скажи, что я строю лечебницу и кормлю людей. Пусть смотрит сколько хочет. А лучше в гости приезжает.

Панкрат сложил бумагу и спрятал за пазуху. На лице его было выражение восхищения и тревоги.

— Ты понимаешь, что делаешь, парень?

— Понимаю.

— Ты показываешь Илариону, что не боишься его.

— Я его и правда не боюсь. Чего мне бояться? Я делаю добро. Лечу людей, кормлю, даю работу. Если Церковь считает это грехом, то у Церкви проблемы с головой.

Панкрат хмыкнул.

— Дерзкий ты, Сашка. Дерзкий и наглый. Удивительно, что до сих пор жив.

— Привычка.

Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Ладно. Передам твои рецепты старцу. И слова передам. А там посмотрим, что он ответит.

Дверь трактира приоткрылась робко, будто её толкали с опаской.

Я обернулся и увидел на пороге грузного человека в добротной рясе. Лет пятьдесят с лишним, круглое лицо, двойной подбородок. На груди золотой крест с каменьями. Пот катился по его лбу, хотя на улице стоял мороз.

Он переступил порог и замер, оглядывая зал. Увидел храмовников в чёрных плащах, Панкрата и побелел так, будто перед ним разверзлась могила.

— Отец Мирон, — негромко сказал Панкрат. — Настоятель городского собора. Какая честь.

Голос его прозвучал спокойно, но я уловил в нём что-то такое, от чего по спине пробежал холодок. Панкрат смотрел на толстого попа как волк смотрит на овцу, которая случайно забрела в его логово.

— Я… — отец Мирон сглотнул. — Я услышал, что в город прибыл Владычный полк, и счёл своим долгом…

— Засвидетельствовать почтение?

— Да. Именно так.

Панкрат поднялся из-за стола. Он был на несколько голов выше попа и вдвое шире в плечах. Когда он шагнул к Мирону, тот попятился и упёрся спиной в дверной косяк.

— Скажи мне, отец Мирон, — Панкрат остановился в шаге от него. — Чем ты занимался последние месяцы?

— Я… служил Господу. Вёл службы, исповедовал прихожан…

— А ещё?

— Не понимаю, о чём вы…

— Тогда я объясню.

Панкрат наклонился к нему, и голос его упал до хриплого рыка.

— Божий человек Александр Веверин кормит в твоём городе сирот и неимущих. Даёт работу десяткам людей. Лечит больных, которых ваши лекари списали со счетов, ай светские власти его травят. Гильдия хочет его голову. Тайный Приказ хотел увезти его в кандалах. И где был ты, отец Мирон? Что делал?

Поп открыл рот и закрыл. Щёки его затряслись.

— Я… я не знал…

— Не знал? — Панкрат выпрямился. — Весь город знал. Слободка знала. Портовые знали. Купцы знали. А настоятель главного собора не знал? А что ты вообще знаешь? Если у тебя в городе такого человека обижают, то что о простых людях говорить? Или не люди они уже для тебя?

Он обвёл взглядом рясу Мирона, его пухлое лицо и дрожащие руки.

— Или ты знал, отец, но тебе было всё равно? Пока купцы несли тебе подаяния, ты закрывал глаза на то, что творится за стенами твоего собора? Золотому Тельцу молиться начал вместо Господа⁈

Мирон затрясся. Пот лился по его лицу ручьями, ряса потемнела под мышками.

— Я служу Церкви… — пролепетал он. — Я всегда служил…

— Ты служишь своему брюху, — отрезал Панкрат. — Пока праведник помогал людям и терпел нападки, ты считал серебро от Гильдии и делал вид, что ничего не происходит.

Он шагнул ещё ближе, и Мирон вжался в косяк.

— Слушай меня внимательно, отец. Старец Иларион теперь лично следит за этим городом. Лично. Понимаешь, что это значит?

Мирон кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Александр Веверин — ктитор Северной епархии. Попечитель лечебницы в Бобровке. Человек под защитой Ставропигии. Если с его головы упадёт хоть один волос, я вернусь и тогда с тебя эту рясу вместе со шкурой сниму. Ты меня понял?

— Понял, — прохрипел Мирон. — Всё понял.

— Повтори.

— Ктитор Веверин… под защитой Церкви… я буду содействовать…

— Не содействовать. Служить. Как положено священнику. Будешь помогать ему во всём и будешь докладывать мне о каждом, кто попытается навредить ктитору. Ясно?

— Ясно. Всё сделаю.

Панкрат отступил на шаг. Мирон стоял у двери, мокрый от пота, с трясущимися руками.

— Простите, отче… Я не знал… Я исправлюсь… Всё сделаю, как велите…

— Старцу Илариону я доложу о том как ты служишь…а теперь ступай. У тебя есть работа.

Мирон затрясся еще сильнее, поклонился несколько раз, а потом выскользнул наружу, и дверь захлопнулась за ним.

В зале повисла тишина.

Я посмотрел на Ярика. Княжич сидел с открытым ртом, глядя на дверь, за которой исчез поп. Ратибор рядом с ним выглядел не лучше.

— Это… — Ярик сглотнул. — Саня, ты видел?

— Видел.

Я посмотрел на Панкрата. Сотник вернулся за стол и спокойно допивал сбитень, будто ничего особенного не произошло.

— Сурово, — сказал я. — Спасибо.

Он пожал плечами.

— Не за что. Этот хряк давно заслужил хорошую взбучку. Может, теперь вспомнит, зачем его в священники рукополагали.

Панкрат допил сбитень и поставил кружку на стол.

— Ладно, Сашка. Я своё дело сделал. Завтра на рассвете уезжаю в Бобровку. Лечебницу строить надо, сама она не поднимется.

— А храмовники?

— Остаются с тобой. Все пятнадцать. Савва за старшего. Иларион приказал, чтобы при тебе была охрана.

Я посмотрел на храмовников.

— Хорошо. Обязательно их поселю как полагается. Есть у меня одна идейка. Я тебе к утру мази замешаю. Ты же пошлёшь гонца к старцу?

Панкрат кивнул.

На утро я накормил свою новую охрану и Панкрата завтраком. После этого священник засобирался в дорогу.

— Береги себя, Сашка, и помни, что я тебе сказал про Илариона. Он теперь твой покровитель, но и твой надзиратель тоже.

Он направился к выходу, потом остановился и обернулся.

— И ещё. Те рецепты, что ты написал и мазь… Я их передам, но будь готов к тому, что старец захочет увидеть тебя лично. Рано или поздно он позовёт тебя в скит.

— Буду готов.

Панкрат усмехнулся в бороду и вышел. Я остался сидеть за столом, глядя в окно.

Что ж. Посмотрим, куда это всё приведёт.

Оболенский вернулся в резидентуру затемно.

Он спешился у ворот, бросил поводья подбежавшему конюху и прошёл через двор, не глядя по сторонам. Гвардейцы расступались, пропуская его. Никто не посмел заговорить. По лицу Ревизора невозможно было прочитать ничего, но люди чувствовали — сейчас лучше держаться подальше.

Оболенский поднялся по лестнице в свой кабинет. Закрыл за собой дверь. Задвинул засов.

И расхохотался.

Смех вырвался из груди сам собой. Оболенский привалился спиной к двери и смеялся так, как не смеялся уже много лет. Плечи его тряслись, на глазах выступили слёзы.

Он прошёл к столу, всё ещё давясь смехом, и налил себе медовухи из глиняного кувшина. Выпил залпом, утёр рот тыльной стороной ладони. Налил ещё.

Сел в кресло и откинулся на спинку, глядя в потолок.

Церковь. Владычный полк. Ктиторская грамота.

Он прокручивал в голове сцену у Шуваловых. Двери, вылетающие с петель. Здоровенный поп в броне, который швырял его гвардейцев как щенков. Пергамент с печатью Ставропигии, впечатанный в стол перед его носом.

И Веверин. Мальчишка стоял посреди этого хаоса с таким спокойным лицом, будто всё шло по плану.

Шло ли?

Оболенский отпил медовухи и задумался.

Знал ли повар, что приедет Панкрат? Тянул ли время специально, пока варил своё зелье? Или это было слепое везение, случайность, которая спасла ему жизнь?

Ревизор не знал ответа и это его восхищало.

Если Веверин знал — значит, у него есть связи с Церковью, о которых Тайный Приказ даже не подозревал. Если не знал — значит, сама судьба хранит этого наглеца.

В любом случае, результат был один. Великий Князь хотел алхимика в цепях и приказал забрать его силой, а ещё топнул ногой и потребовал немедленного исполнения.

И вот теперь княжеский приказ с размаху влетел в стену, которую не пробить ни мечами, ни золотом.

Оболенский снова рассмеялся, на этот раз с мстительной злостью.

Он предупреждал. С самого начала предупреждал, что ломать через колено такого человека в Вольном городе — ошибка. Писал в донесениии, что нужно действовать тоньше. Предлагал оставить Веверина на месте под негласным контролем, качать серебро с его Ярмарки и ждать удобного момента.

Но Князь не послушал. Князь хотел личного алхимика прямо сейчас, словно ребенок новую игрушку.

И вот результат.

Оболенский допил медовуху и поставил кубок на стол. Злорадство — грех, но он позволил себе насладиться этим чувством. Профессионал, который оказался прав. Исполнитель, чьи предупреждения проигнорировали. Теперь начальство само сидело по уши в дерьме, и это было… приятно.

Он посмотрел в окно. За стеклом темнел город, падал снег. А ведь можно было обойтись малой кровью. Можно было договориться.

Князь хотел войны с Церковью? Пусть получает.

Отсмеявшись, Оболенский придвинул к себе чистый лист пергамента.

Перо. Чернильница. Он провёл столько лет на службе, что мог писать донесения даже во сне.

Но сначала — подумать.

Оболенский откинулся в кресле и уставился в потолок.

Александр Веверин. Кто ты такой, парень?

За двадцать лет службы Ревизор видел всякое. Самородков, которые поднимались из грязи и сгорали за год. Хитрецов, что плели интриги и попадались на мелочах. Гениев, которые не понимали, в какие игры ввязываются.

Веверин не был похож ни на кого из них.

Мальчишка стоял у очага и варил зелье, пока за его спиной гвардейцы Тайного Приказа готовились его вязать. Словно ему плевать, что его сейчас заберут. Он даже голос не повысил. Просто сказал — подожди, Оболенский, человек умирает.

И Оболенский ждал. Почему?

Потому что увидел в его глазах спокойствие человека, который знает себе цену, понимает, что делает, и готов отвечать за последствия.

Такие люди опасны, но они же и полезны.

Оболенский встал и прошёлся по кабинету.

Город сейчас представляет из себя котёл, который вот-вот закипит. Белозёров у власти, но его власть шаткая. Старый посадник смещён, но у него остались сторонники. Гильдия грызётся между собой, бояре точат ножи друг на друга.

И посреди всего этого — Веверин. Строит Ярмарку, работу даёт нищим, лечит больных. Собирает вокруг себя людей. Угрюмый с его слободскими, Щука с портовыми, теперь ещё Вяземские и Шуваловы. Церковь его прикрыла, дала грамоту и охрану.

За несколько месяцев мальчишка из ниоткуда стал силой, с которой приходится считаться.

Как?

Оболенский налил себе ещё медовухи и отпил.

Дело не только в его умениях. Алхимик — это ценно, но одними зельями такое влияние не заработаешь. Всё дело в том, как он себя ведёт. Он не прячется и не пытается угодить всем сразу. Делает своё дело и прямо смотрит людям в глаза.

Теперь вот еще лечебницу церковную строит на свои деньги.

Оболенский усмехнулся. Интересный расклад. Князь хочет забрать Веверина в столицу, посадить в подвал и заставить варить зелья по приказу. Да только такого человека в подвале не удержишь. Он точно отравит всех к чертям.

А вот на свободе, под правильным присмотром…

Ревизор покачал головой. Не его дело думать о таких вещах. Его дело — выполнять приказы.

Оболенский сел за стол и обмакнул перо в чернила.

'Государю Великому Князю Всеволоду Ярославичу. Срочное донесение.

Операция по изъятию объекта провалена.

При попытке задержания объект получил защиту Северной епархии. Ктиторская грамота, подписанная казначеем Иларионом. Пятнадцать храмовников Владычного полка выделены на его охрану.

Местные бояре обнажили мечи в защиту объекта.

Силовой захват невозможен. Это война с Церковью.

Жду указаний'.

Коротко и по существу.

Оболенский перечитал написанное и добавил ещё одну строчку:

«Остаюсь в городе. Продолжаю наблюдение».

Вот так. Пусть Князь решает, что делать дальше, а он пока присмотрит за Вевериным.

Интересно ведь, что этот парень выкинет дальше?

Ревизор свернул пергамент, запечатал сургучом и вышел в коридор.

— Кречета пошли в Княжеград.

Гвардеец кивнул и исчез.

Оболенский вернулся в кабинет. Постоял у окна, глядя на тёмный город.

Где-то там, в Слободке, Веверин сейчас кормит своих церковных защитников. Наверняка чем-то невероятно вкусным. Этот человек умел располагать к себе людей — и едой, и словом, и просто взглядом.

Опасный дар. Опаснее любого яда.

Оболенский допил медовуху и лёг спать. Завтра будет длинный день.

Всеволод сидел в палатах и разбирал донесения с западных рубежей, когда вошёл Демьян. По лицу главы Тайного Приказа ничего нельзя было прочитать, но Князь знал его слишком хорошо. Что-то случилось.

— От Оболенского, — сказал Демьян, протягивая свёрнутый пергамент. — Срочное.

Всеволод взял донесение и сломал печать и начал читать. Лицо его каменело с каждой строчкой.

Операция провалена. Ктиторская грамота. Владычный полк. Бояре обнажили мечи. Силовой захват невозможен.

Он дочитал до конца. Медленно положил пергамент на стол. Потом схватил кубок с недопитым сбитнем и швырнул его в стену.

Глина разлетелась на куски, сбитень потёк по бревенчатой стене бурыми ручьями.

— Церковь, — процедил Всеволод. — Церковь!

Он вскочил из-за стола и прошёлся по палате. Старая рана в боку, память о вражьей стреле, заныла от резкого движения. Князь поморщился и прижал ладонь к рёбрам.

— Иларион. Старый паук. Как он узнал? Откуда?

Демьян стоял неподвижно, ожидая, пока гнев Князя перегорит.

— Мы проверяли связи объекта с Церковью, государь. Ничего существенного. Видимо, Иларион действовал через своих людей, минуя обычные каналы.

— Минуя обычные каналы, — повторил Всеволод с горькой усмешкой. — Пока мой Ревизор возился с купцами и посадниками, церковный казначей тихо подобрал моего алхимика под себя и теперь этот повар — попечитель Церкви. Неподсуден светскому суду.

Он остановился у окна и упёрся кулаком в раму. Какая-то северная епархия посмела встать у него на пути.

— Они думают, что могут забирать моих людей? — голос Всеволода упал до тихого рычания. — Думают, что грамота с печатью остановит Великого Князя?

— Ктиторская грамота — это серьёзно, государь, — осторожно заметил Демьян. — Если мы тронем Веверина сейчас, Архиепископ поднимет шум. Другие епархии поддержат. Это может перерасти в открытый конфликт.

— Я знаю, что это может перерасти в конфликт! — рявкнул Всеволод. — Думаешь, я этого не понимаю?

Он отвернулся от окна и опустился в кресло. Рана в боку наливалась тупой болью. В такие минуты он особенно остро чувствовал, как нужен ему человек, способный варить зелья. Мази от этой проклятой раны, которая ноет каждую зиму. Снадобья для воинов перед походом. Яды для врагов. Противоядия для друзей.

Алхимик — это стратегическое оружие, которое нельзя купить за золото и нельзя выковать в кузнице.

И это оружие только что ушло из рук.

— Оболенский предупреждал, — сказал Всеволод глухо. — Писал, что нужно действовать тоньше. Я не послушал.

Демьян промолчал. Он знал, что в такие моменты лучше не говорить ничего.

— Этот повар, — продолжал Князь. — За несколько месяцев он собрал вокруг себя очень большую силу. Теперь ещё и Церковь. Как? Откуда он взялся? Кто за ним стоит?

— Мы проверяли, государь. Он появился в городе около полугода назад. До этого точно жил у Соколовых. Он из опального рода Вевериных. За какие-то заслуги Святозар вернул ему боярство.

— Теперь понятно за какие, — Всеволод усмехнулся. — А тем временем этот человек строит в моём Вольном городе свою маленькую державу. Все готовы за него драться.

Он помолчал, глядя на донесение Оболенского.

— Бояре обнажили мечи, — прочитал он вслух. — Вяземский и Шувалов. Старые роды, уважаемые семьи. Они встали против моего Ревизора. Ради повара из Слободки.

— Веверин лечил мать Екатерины Вяземской, — сказал Демьян. — Спас ей жизнь, судя по донесению. Это объясняет их лояльность.

— Это объясняет многое, — Всеволод кивнул. — Он умеет располагать к себе людей. Делает им добро, и они за него в огонь. Опасный человек.

Князь встал и снова подошёл к окну. Рана ныла, но он не обращал внимания.

Он думал.

Силой не взять. Это ясно. Церковь встала стеной, бояре обнажили мечи, город того и гляди полыхнёт. Оболенский был прав с самого начала — ломать через колено не следовало.

Но и отступить нельзя. Если Великий Князь отступит перед какой-то северной епархией, завтра об этом узнают все. Бояре, воеводы, соседние державы. Слабость власти — как кровь в воде. Хищники чуют её мгновенно.

Значит, нужен другой ход.

Всеволод смотрел на заснеженный город и думал о человеке, которого никогда не видел. Мальчишка, который за несколько месяцев собрал вокруг себя половину города, заставил Церковь выдать Ктиторскую грамоту.

Такого человека в подвал не посадишь, но и на свободе его оставлять нельзя.

Всеволод усмехнулся.

— Демьян.

— Да, государь?

— Позови тысяцкого и канцеляриста. Живо.

Фёдор Никитич явился через четверть часа.

Тысяцкий был из тех людей, которых природа словно вылепила для войны. Широкий в плечах, кряжистый, с обветренным лицом и руками, покрытыми старыми шрамами. Ему было за пятьдесят, но двигался он легко, без старческой скованности. Тридцать лет на службе, десятки походов, сотни битв. Человек, которому Всеволод доверял свою жизнь.

— Звали, государь?

— Звал. Садись.

Фёдор Никитич сел на лавку у стены. Он не любил кресла — говорил, что в них спина расслабляется.

Канцелярист, молодой дьяк по имени Прохор, устроился у маленького столика с письменными принадлежностями. Перо наготове, чернильница открыта.

Всеволод помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил.

— Я еду в Вольный город.

Фёдор Никитич не дрогнул, только чуть приподнял бровь.

— Когда, государь?

— Через три дня. Готовь обоз и личную сотню. Поедем без спешки, но и без задержек.

— Будет исполнено. Могу ли узнать цель поездки?

Всеволод посмотрел на тысяцкого внимательным взглядом.

— Хочу посмотреть на одного человека.

Фёдор Никитич кивнул. Он служил Князю достаточно долго, чтобы не задавать лишних вопросов.

Всеволод повернулся к канцеляристу.

— Прохор. Пиши грамоту Ревизору Оболенскому.

Перо заскрипело по пергаменту.

— «Дмитрию Васильевичу. Срочно. Выезжаю в Вольный город лично. Буду через седьмицу или раньше. Готовь встречу. За объектом следить в оба глаза, но не трогать. Жди моего прибытия».

Прохор дописал последние слова и поднял голову.

— Всё, государь?

— Всё.

Канцелярист кивнул и закончил писать. Посыпал пергамент песком, свернул, запечатал.

— Кречетом, государь?

— Кречетом. Немедленно.

Прохор поклонился и вышел.

Фёдор Никитич остался сидеть на лавке, глядя на Князя.

— Шесть дней пути зимой, государь. Дорога тяжёлая. Могу ли спросить — кто этот человек, ради которого Великий Князь покидает столицу?

Всеволод рассмеялся без веселья.

— Повар. Трактирщик из Слободки.

Тысяцкий не ответил, но по его лицу было видно — он не верит, что дело только в поваре.

— Этот повар, Фёдор Никитич, заставил мою гвардию отступить. Церковь выдать ему охранную грамоту. Заставил боярские роды встать за него с мечами в руках. И всё это — за несколько месяцев.

Всеволод подошёл к окну и посмотрел на город.

— Такого человека нельзя сломать. Такого человека можно только купить. Или убедить. Или…

Он замолчал.

— Или что, государь? — спросил Фёдор Никитич.

— Или понять, чего он хочет и дать ему это так, чтобы он был мне благодарен.

Тысяцкий кивнул медленно.

— Мудро, государь. Силой такие люди не берутся.

— Вот именно. Собирай обоз. Выезжаем через три дня.

Фёдор Никитич поднялся и поклонился.

— Будет исполнено.

Он вышел, и Всеволод остался один.

Князь стоял у окна, глядя на падающий снег. Где-то там, за сотни вёрст отсюда, молодой повар даже не подозревал, что скоро к нему приедет сам Великий Князь.

Интересная будет встреча, подумал Всеволод. Очень интересная.

Посмотрим, что ты за человек, Александр Веверин. Посмотрим, чего ты стоишь.

Пятнадцать храмовников остались со мной. Вчера я арендовал для них отдельный флигель через два дома от трактира. Небольшой, но крепкий, с печью и местом для лошадей. Они ещё толком не обжились, вещи были разложены кое-как, но это дело времени.

— Савва, — позвал я. — Возьми кого-нибудь из своих. Поедем к купцу Елизарову.

Десятник кивнул и махнул рукой здоровяку по имени Ефим. Тот молча направился седлать коней.

Вчера стукнуло две недели как мы с Данилой Петровичем заложили окорока. Четырнадцать дней, за которые обычный свиной окорок должен превратиться в нечто особенное.

Мы работали по графику. На третий день вытащили окорока из ящиков с солью и обмыли холодной водой. На пятый — подвесили в леднике Елизарова, где гулял сквозняк и держалась ровная прохлада. Изредка я приезжал, проверял температуру, влажность, состояние мяса.

Энзимное ускорение работало как часы. Процессы, которые в обычных условиях занимают месяцы и годы, сжимались в дни. Белки расщеплялись, жир менял структуру, вкус углублялся и усложнялся.

Я знал, что получится и уже предвкушал выражение лица Данилы Петровича когда он попробует.

Савва подвёл мне осёдланного коня. Мы выехали со двора и направились через город.

Люди на улицах провожали нас взглядами. Двое храмовников в чёрных плащах — зрелище, к которому город ещё не привык.

Усадьба Елизарова стояла на окраине торгового квартала. Добротный дом в два этажа, высокий крепкий забор, широкие дубовые ворота для телег с товаром. Данила Петрович был человеком основательным, и всё вокруг него дышало купеческим достатком.

Слуга у ворот узнал меня издали, но, завидев двоих всадников в черных плащах позади, заметно побледнел и согнулся в торопливом, низком поклоне.

— Александр Владимирович… — пролепетал он, косясь на серебряные кресты храмовников. — Хозяин ждёт. Велел сразу к нему вести. С самого утра двор мерит, места себе не находит.

Мы спешились. Савва и Ефим двинулись следом. Дворня Елизарова брызнула в стороны, как мыши, едва завидев элиту Владычного полка.

Сам Данила Петрович выскочил на крыльцо, как только услышал скрип снега. Выглядел Винный Король так, будто его неделю пытали бессонницей. Лицо осунулось, под глазами залегли темные мешки, а пальцы нервно теребили богатую соболью опушку кафтана.

— Сашка! — купец скатился по ступеням, наплевав на солидность, и мертвой хваткой вцепился в мой рукав. — Наконец-то! Я уж думал гонцов за тобой слать! Беда, Веверин!

— Данила Петрович, на тебе лица нет, — я спокойно высвободил руку. — Что стряслось? Белозёров с проверкой нагрянул?

— Хуже! — выдохнул купец, обдавая меня запахом сбитня. — Мясо наше… Окорока! Они плесенью пошли! Все, до единого! Белой, пушистой такой дрянью покрылись.

Елизаров схватился за голову.

— Я ж говорил — без дыма сгниёт всё к лешему! Столько серебра в помойную яму… Скажи мне честно, Сашка, пропало добро? Всё псам скормим?

Я невольно усмехнулся, глядя на его искреннюю купеческую панику.

— Псам мы скормим тех, кто на наше добро позарится, а плесень — это хороший знак, Данила Петрович. Значит, всё идёт ровно так, как я задумал. Веди на склад.

Елизаров недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал. Махнул рукой, показывая путь к каменным складским постройкам на заднем дворе. Пока мы шли, купец то и дело бросал косые, нервные взгляды на Савву и Ефима, которые молчаливыми тенями следовали в двух шагах позади.

— Слушай, — Елизаров поравнялся со мной и заговорил вполголоса, почти шепотом. — Я, конечно, слухи слышал… Весь город уже гудит. Но чтобы вот так… Это что же, Псы Господни теперь у тебя в мальчиках на побегушках?

— Это храмовая охрана Ктитора, — так же тихо поправил я.

— И что, они теперь постоянно с тобой? Как привязанные?

— Времена такие, Данила Петрович. Люди Белозёрова нервные стали, с ножами по чужим кухням бегают. Тайный Приказ в гости ломится. Приходится соответствовать.

Купец покачал головой, цокнув языком.

— Дела-а… Еще вчера от посадских отбивался, а сегодня с Церковью под ручку по моему двору вышагиваешь. Далеко пойдешь, Сашка. Если шею по дороге не свернут.

— Постараюсь смотреть под ноги, — я кивнул на окованные железом двери ледника. — Открывай давай свой склеп. Посмотрим, что там у нас выросло.

Елизаров звякнул связкой ключей, отпер замок и с натугой потянул створку на себя. Из темноты пахнуло холодом, и я шагнул внутрь.

В лицо сразу ударил плотный, прохладный сквозняк. Здание перестроили в точности по моим чертежам: воздух здесь не застаивался, постоянно циркулируя отдушинами. Никакой затхлой сырости или ледяного мороза — только сухая прохлада. Идеальная среда для выдержки.

Но главное — запах. Вместо тошнотворного сладковатого смрада тухлятины, которого так боялся купец, в воздухе стоял терпкий дух соли, сыровяленого мяса и едва уловимый аромат лесных орехов.

Елизаров поднял фонарь повыше, выхватывая из мрака дубовые балки под потолком. Там, на толстых железных крюках, мерно покачивались на сквозняке двадцать массивных свиных окороков.

Каждый из них от копыта до среза был плотно укутан слоем белой пушистой плесени. В свете фонаря казалось, будто туши обмотали грязной паутиной или присыпали мертвенно-бледным пеплом.

— Вот… — голос Елизарова дрогнул и сорвался на сип. — Видишь? Я же говорил. Всё, Сашка. Сгнило добро. Пропало.

Винный Король стоял посреди сарая, бессильно опустив широкие плечи. Двадцать отборных окороков, лучшее зерновое мясо, пуды крупной соли, перестройка ледника — он уже мысленно подсчитывал колоссальные убытки. В его купеческой картине мира мясо, покрытое плесенью, годилось только на корм дворовым псам, да и те могли сдохнуть.

Я спокойно прошел мимо убитого горем хозяина, остановился у ближайшего окорока и похлопал по нему ладонью. Мясо отозвалось глухим, твердым звуком — как хорошее дерево. Оно ощутимо потеряло во влаге, усохло, став монолитным.

Плесень под пальцами была бархатистой, сухой. Идеальный пенициллиновый панцирь.

— Данила Петрович, — позвал я, не оборачиваясь. — Подойди сюда.

Елизаров приблизился шаркающей походкой человека, идущего смотреть на пепелище собственного дома.

— Понюхай.

— Издеваешься? — купец скривился.

— Просто понюхай. Вдохни глубоко.

Он с явной неохотой наклонился к белесой туше и осторожно втянул носом воздух. Поморгал. Вдохнул еще раз, уже смелее. На его помятом лице отразилось искреннее недоумение.

— Не воняет… — растерянно пробормотал он. — Пахнет чудно́.

— Именно. Потому что это не гниль.

Я вытащил из-за пояса узкий нож, подцепил острием край белесого налета и с усилием соскреб широкую полосу плесени вместе с остатками соли.

Елизаров ахнул.

Под белым саркофагом не было никакой слизи или гнили. Там обнаружилась тугая, желтоватая шкура, а на открытом срезе мясо приобрело глубокий, благородный рубиново-красный оттенок. Оно было плотным, жестким на ощупь, словно застывшая смола.

— Эта плесень называется благородной, — пояснил я, убирая нож. — Она сама садится на окорок, если влажность и сквозняк правильные. И работает как щит. Она не пускает внутрь дурную гниль и мух. Пока она пугает тебя снаружи, внутри идут сложные процессы. Мясо зреет, ферментируется. Влага уходит, а вкус концентрируется, становясь сложным, как твое лучшее выдержанное вино.

Елизаров завороженно смотрел на темный рубиновый срез, боясь прикоснуться к нему.

— То есть… так и должно быть? Эта дрянь сверху — для пользы?

— Именно так.

— И мясо… не в яму?

— Мясо готово, Данила Петрович. Мы сжали время. Пора снимать урожай.

Купец с шумом выдохнул воздух, словно вынырнул из глубокого омута. Его плечи мгновенно расправились, глаза снова заблестели знакомым деловым азартом. Он резко обернулся к своим дворовым, которые жались у порога под немигающими взглядами моих храмовников.

— Чего встали, остолопы⁈ — рявкнул Елизаров, к которому моментально вернулся голос хозяина. — Лестницу живо! Снимайте вот этот окорок, самый крупный! Осторожно несите, не дай бог уроните — шкуры спущу! В дом его, в светлую залу!

Слуги засуетились, забегали, подтаскивая козлы. Савва и Ефим наблюдали за этой возней молча, скрестив руки на груди поверх черных плащей. Им до купеческих восторгов дела не было — они несли караул.

Елизаров подошел вплотную и крепко, до хруста в пальцах, сжал мое плечо.

— Сашка, — сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Если ты меня не обманул… если эта покрытая плесенью штука и правда получилась…

— Получилась.

— Откуда знаешь? Не резали же еще.

Я усмехнулся, глядя на то, как слуги бережно, словно хрустальную вазу, снимают тяжеленный окорок с крюка.

— Я чувствую. Пойдем в дом, Данила Петрович. Сейчас сам попробуешь и поймешь, что мы с тобой только что озолотились.

В светлой зале Елизарова уже всё было готово.

Посреди комнаты на дубовом столе стояла подставка для окорока. Я сам чертил её две недели назад — наклонная доска с выемкой для кости и зажимами по бокам. Елизаров отдал чертёж своему столяру, и тот вырезал десяток таких из хорошего ясеня. Купец верил в дело, даже когда боялся, что мясо сгниёт.

Слуги внесли окорок и осторожно уложили его на подставку. Я затянул зажимы, проверил, крепко ли держится, и остался доволен.

— Так, — я обвёл взглядом собравшихся. — Все сюда. Слуги тоже. Сейчас покажу, как с этим работать.

Елизаров подошёл первым, встал по правую руку. За ним подтянулись трое его доверенных людей. Савва и Ефим остались у дверей, но я видел, что они тоже смотрят с любопытством.

Я достал из сумки свой инструмент. Длинный, узкий нож с гибким лезвием, который заказывал у кузнеца ещё месяц назад. Специально под эту работу.

— Первое, — я положил нож на стол и взялся за окорок. — Срезаем верхний слой. Шкуру и старое сало. Вот это вот жёлтое, видите? Оно окислилось на воздухе, горчит. Его в еду нельзя.

Я взял короткий нож и начал срезать внешний слой размашистыми движениями. Жёлтые куски падали на поддон, обнажая белоснежное сало под ними.

— Не жалейте, — продолжал я, работая ножом. — Лучше срезать лишнее, чем испортить вкус. Это сало пойдёт на мыло или на светильники, оно своё отработало.

Елизаров следил за каждым движением. Его слуги тоже смотрели внимательно, один даже шевелил губами, будто повторял про себя.

Когда внешний слой был снят, я отложил короткий нож и взял длинный.

— Теперь главное. Смотрите внимательно, потому что здесь легко всё испортить.

Я приложил лезвие к окороку и начал резать, медленно, плавно, ведя нож на себя длинным скользящим движением. Первый ломоть отделился и лёг на лезвие.

Тонкий, почти прозрачный, рубиново-красный с белыми прожилками жира. Я поднял нож и показал всем.

— Видите? Через него свет проходит. Вот такой толщины должен быть каждый кусок.

Елизаров присвистнул.

— Это ж сколько возни на одну порцию…

— В этом и суть, Данила Петрович. Это не солонина, которую рубят топором и жуют полдня, а деликатес. Режешь тонко — жир тает на языке мгновенно, раскрывает вкус мяса. Нарубишь толсто — получишь жёсткую подмётку, которую не прожуёшь.

Я срезал ещё несколько ломтей, укладывая их на глиняное блюдо. Каждый был одинаковой толщины, одинаково прозрачный.

— Отрезать нужно только то, что съедите сразу, — добавил я. — На воздухе мясо сохнет, теряет вкус. Остальное пусть висит в плесени, она его защитит.

Слуги кивали, один начал записывать. Молодец, схватывает.

Я положил нож и взял ломтик с блюда.

— А теперь пробуем.

Мясо легло на язык и начало таять. Жир растёкся мгновенно, обволакивая рот шелковистой, чуть солоноватой волной. Потом пришёл вкус самого мяса — глубокий, насыщенный, с пряным послевкусием и едва уловимой сладостью. Ничего общего с обычной солониной.

Получен новый продукт: Окорок сухой ферментации (Хамон).

Ранг: ЗОЛОТОЙ (Шедевр).

Опыт: +650 единиц.

Я улыбнулся и протянул блюдо Елизарову.

— Твоя очередь.

Купец осторожно взял ломтик двумя пальцами. Положил в рот. Замер.

Лицо его менялось на глазах. Сначала проступило недоумение. Оно сменилось удивлением, а удивление экстазом. Глаза Данилы закрылись. Он продолжал медленно жевать, смакуя кусок.

— Сашка, — голос его был хриплым. — Что это?

— Это то, что мы будем продавать боярам в Вольном граде и в Княжеграде.

Елизаров взял ещё один ломтик.

— Мать честная, — пробормотал он с набитым ртом. — Это же… это же ни на что не похоже. Соль есть, но не солонина. Мясо, но тает как масло. И это послевкусие… необычное такое.

— Это ферментация. Мясо само создаёт эти оттенки, когда зреет правильно.

— Ферментация, — повторил Елизаров, будто пробуя слово на вкус. — Ну и слова ты знаешь.

Он повернулся к слугам.

— Ну? Чего ждёте? Пробуйте!

Слуги потянулись к блюду с опаской. Первый взял ломтик, положил в рот — и застыл с таким же выражением, как хозяин минуту назад. Второй попробовал и тихо охнул. Третий жевал молча, но по глазам было видно, что он в шоке.

Я посмотрел на храмовников у двери.

— Савва. Ефим. Идите сюда.

Десятник переглянулся с напарником. Они подошли, и я протянул им блюдо.

— Угощайтесь.

Савва взял ломтик. Посмотрел на него с сомнением. Положил в рот.

И замер. На его каменном лице появилось выражение, которое я видел только у детей, когда им дают первую в жизни сладость.

Ефим попробовал следом и тоже застыл с полуоткрытым ртом.

Елизаров посмотрел на это и начал смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом в голос.

— Сашка! — он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял. — Сашка, ты… Ты понимаешь, что ты сделал⁈

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь! — купец схватил меня за плечи и развернул к себе. Глаза его горели тем особым огнём, который появляется у торговцев, когда они чуют большие деньги. — Я — Винный Король! Я поставляю лучшее вино боярам! Они мне доверяют, они у меня берут всё, что я привожу!

Он ткнул пальцем в окорок на подставке.

— Я отправлю это вместе с моими лучшими винами! Прямо к столам высшей знати! Князья, воеводы, думные бояре — они будут жрать эту штуку и выть от счастья! И знаешь что?

— Что?

— У нас будет монополия! — Елизаров почти кричал. — Никто больше не умеет делать такое! Только ты! Мы назначим любую цену, и они заплатят! Заплатят и ещё попросят!

Он отпустил меня и заходил по комнате, размахивая руками.

— Двадцать окороков… Нет, мало! Надо больше! Надо свиней закупать! Ещё одно здание строить! Сашка, мы озолотимся!

Когда первый восторг улёгся, мы сели за дело.

Елизаров велел принести вина и закусок, но к еде почти никто не притрагивался. Все смотрели на окорок, который стоял посреди стола как языческий идол.

— Значит так, — Елизаров потёр руки и уставился на меня своими купеческими глазами, в которых уже крутились цифры. — Давай считать. У нас двадцать окороков. Как продавать будем? На вес? По серебряной монете за кусок?

— Никаких кусков, Данила Петрович, — отрезал я. — Резать такую красоту — только товар портить. Будем продавать окорок целиком. На кости.

— Целиком? — купец нахмурился, прикидывая вес. — Так в нём чистого мяса почитай полпуда будет. А цена?

Я задумался. В моём прошлом мире хороший хамон стоил безумных денег. Здесь таких цен не знали, но и продукта такого не видели никогда.

— Начни с десяти полновесных золотых за одну ногу. Тысяча серебряных монет.

Елизаров поперхнулся вином.

— Десять золотых⁈ Сашка, ты в уме? Да за эти деньги можно целое стадо свиней купить, вместе со свинопасом и его избой!

— Можно, но из целого стада такого деликатеса не сделаешь. Это не солонина, Данила Петрович. Такого мяса ни у кого больше нет. Единственный в государстве продукт. Хочешь порубить его топором и продавать на вес по медяку — твоё право, но тогда ты упустишь главное.

— И что же главное?

— Статус. Боярин, который ставит такую ногу на пиру, показывает гостям, что он может позволить себе то, чего нет ни у кого. Он сам будет срезать эти лепестки особым ножом, которые надо продавать или давать в довесок к ноге, под завистливые вздохи соседей. За это платят много и с удовольствием.

Елизаров молчал, обдумывая. Потом медленно кивнул.

— Десять золотых, — повторил он уже другим тоном. — Двадцать штук. Это… — он зашевелил губами, считая. — Двести золотых монет с одной партии. Колоссальные деньги.

— С первой партии. Потом сделаем больше.

Купец откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня задумчивым взглядом.

— Знаешь, Сашка, когда ты пришёл ко мне с этой идеей, я думал — ну, попробуем. Парень дельный, авось что-то выйдет. Но чтобы вот так…

Он покачал головой.

— Двести золотых. За две недели. С двадцати свиных ног, которые обошлись мне в горсть серебра.

— Это только начало.

— Да уж вижу.

Елизаров встал и прошёлся по комнате. Остановился у окна, глядя на заснеженный двор.

— Ладно. Вот что мы сделаем. Через три дня уходит мой обоз в Княжеград. Лучшие вина для боярских погребов, как обычно. Я добавлю туда пять окороков. Не больше. К каждому прикажу приложить такую же деревянную подставку и узкий нож, как у тебя.

— Почему пять?

— Потому что редкость, Сашка. Ты сам сказал — статус. Если завалить рынок товаром, цена упадёт. А если товара мало, все передерутся за право его купить.

Я усмехнулся. Купец понимал суть лучше, чем я ожидал.

— Пять окороков — это пять бояр. Самых богатых и влиятельных. Они попробуют, обалдеют и начнут спрашивать — где взять ещё? А я скажу — нету. Закончилось. Может, через месяц будет. Может, через два.

Елизаров повернулся ко мне с хищной улыбкой.

— И тогда они заплатят уже не десять золотых. Двадцать. Пятьдесят. Сколько скажу, столько и отсыпят. Другие ноги, тоже пять, продам здесь

— Именно.

Купец вернулся к столу и разлил вино по кубкам.

— За дело, Сашка. За наше дело.

Мы чокнулись. Вино было хорошим, но после хамона казалось пресным.

— Ещё одно, — сказал я, отставляя кубок. — Когда будешь продавать, не говори, откуда это. Пусть думают, что привёз издалека. Из-за южных морей, от заморских мастеров.

— Почему?

— Потому что если узнают, что это делают здесь, в Вольном городе, начнутся вопросы. Кто делает, как делает, можно ли повторить. Пока пусть будет тайна.

Елизаров прищурился.

— А когда тайна раскроется?

— Когда мы будем к этому готовы. Когда у нас будет столько заказов, что придётся строить новые каменные ледники и закупать свиней сотнями.

— Хитро, — купец покачал головой. — Хитро мыслишь, Сашка. Недаром за тобой Церковь и Тайный Приказ так плотно охотятся.

Я не ответил. Думал о другом.

Через три дня обоз Елизарова уйдёт в Княжеград. Пять окороков попадут на столы высшей столичной знати. Бояре попробуют, расскажут друзьям, и слух пойдёт по столице, разжигая аппетиты.

Пока Великий Князь бесится, его ближайшие бояре уже будут есть мою еду. Спрашивать друг друга, где достать ещё и завидовать тем, кому повезло попробовать.

И тогда Князю придётся выбирать. Либо силой тащить в подвал человека, которого его собственная знать уже считает бесценным источником статуса. Либо договариваться.

Я поставил бы на второе.

— О чём задумался? — спросил Елизаров.

— О будущем, Данила Петрович. О нашем с тобой будущем.

Купец усмехнулся и снова поднял кубок.

— Ну, за будущее тогда. Чтоб оно было таким же вкусным, как это мясо.

Мы выпили.

За окном падал снег, зимний день клонился к вечеру. Савва и Ефим стояли у двери, молчаливые как изваяния, а я сидел в тёплой комнате, пил хорошее вино и думал о том, что иногда еда — это оружие посильнее меча.

Палаты новоиспеченного посадника Белозёрова утопали в удушливой роскоши. Захватив власть, он первым делом перестроил Управу под себя, желая пустить пыль в глаза. В массивных дубовых креслах с бархатными подушками сидели те, кто привык решать судьбы Вольного города. Владельцы лучших заведений, владельцы рынков, хозяева богатых постоялых дворов. Люди, чьи слова обычно подкреплялись звонким серебром и острыми ножами наемников.

Сейчас они напоминали стаю растерянных, огрызающихся псов, которых загнали в угол.

— Две седмицы, — голос толстосума Фомы Лукича, державшего главные трактиры в средних районах, срывался на сиплый хрип. — Всего две седмицы, как эти мелкие щенки с коробами выбежали на улицы, а мои залы уже пустуют! Вчера в обед сидели трое местных пьяниц и цедили одну кружку браги на всех. Купцы, стража, приказные дьяки — всех как ветром сдуло!

— Да потому что Веверин не останавливается! — мрачно прогудел грузный купец с пунцовым, обрюзгшим лицом. — Ладно бы только эта его… открытая лепешка с сыром. Так нет! Мои люди донесли: из окон в Слободке начали горячие мясные пироги продавать. А вчера вообще бесовщину выдумали!

Купец перевел дух, вытирая испарину со лба.

— Разрезают мягкую, пышную булку пополам, — с содроганием продолжил он, — и суют туда толстую, сочную рубленую котлету, прямо с огня! И сыром сверху! А ещё огурчик солёный и соус какой-то. Мужики берут это в одну руку и едят прямо на ходу. Сок мясной по бороде течет, пар валит, а они только нахваливают! Работяге теперь не нужно ко мне в трактир идти, штаны просиживать да полтины тратить. Он эту булку взял — и сыт на полдня!

Белозёров слушал эту истерику молча, постукивая тяжелым перстнем по подлокотнику.

— А мы что? Мы сложа руки сидели? — взвился третий купец, худой и желчный. — Мы наняли сани! Укутали чугунки с нашей лучшей кашей в три слоя овчины! Думали, прямо по городу возить будем, перебьем торговлю. И что? Пока по сугробам провезли — всё в ледяной ком превратилось. А у Сашки эти короба… колдовство, не иначе! Пацан через весь город по морозу бежит, крышку откидывает, а оттуда жар бьет, будто лепешку только с углей сняли!

— Колдовство, — с презрением выплюнул Белозёров. Он ударил ладонью по столу так, что серебряные кубки жалобно звякнули и подпрыгнули. — Может, еще скажете, что он на метле летает, убогие? У вас лучшие каменные печи в городе! У вас сотни поваров! Если народ хочет эту булку с мясом — так скопируйте её! И продавайте дешевле!

Толстосумы хмуро переглянулись, пряча глаза.

— Пробовали, — неохотно, сквозь зубы признался грузный купец. — Послали мальчишку, купили мы эту его булку с котлетой. Разобрали на столе по кусочкам. Мука как мука, мясо как мясо — всё понятное. Мои лучшие мастера, что самим боярам готовят, взялись за дело. А на выходе… Тьфу!

Он в сердцах махнул рукой.

— Подошва! Котлета сухая, как старый сапог, из неё ни капли сока не выдавишь. Булка крошится, в горло не лезет, сыра у нас такого нет, рассольный кидали. Народ плюется и смеется нам в лицо прямо на пороге! Говорят, у Веверина еда душу греет, а у нас от неё — одна изжога да тяжесть.

— Руки у ваших поваров из задницы растут, — процедил Белозёров, чувствуя, как в виске начинает пульсировать горячая кровь.

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Его авторитет, с таким трудом добытый, трещал по швам.

— Это всё цветочки, — тихо сказал худой купец, впиваясь взглядом в посадника. — Вы видели, что он строит в Слободке? Ярмарку. Огромные торговые ряды. Печи складывают размером с дом. Если мы за две недели от его курьеров такие убытки терпим и даже котлету вшивую скопировать не можем, то что будет весной, когда он её откроет? Он же туда всех ремесленников перетянет. Он нас пустит по миру. С сумой пойдем.

Белозёров медленно откинулся в кресле. Голова раскалывалась. Он хотел было вскочить, опрокинуть стол и гаркнуть, что пошлет ночью стражу с факелами, чтобы сжечь эту проклятую Ярмарку к лешему… но тут же вспомнил, что Слободка — это теперь белая земля, а сам Веверин — не просто повар.

И тут из дальнего, темного угла кабинета раздался сухой смешок.

Оболенский наблюдал за этим балаганом с презрением. Ревизор сидел в глубоком кресле, сливаясь с тенями, закинув ногу на ногу. Серебряный кубок с вином легко покачивался в его длинных пальцах. Купцы, которые мнили себя хозяевами жизни, сейчас выглядели жалко — они не могли справиться с одним молодым парнем из Слободки.

— Хватит скулить, посадник, — негромко произнес Оболенский. В зале мгновенно стало тихо. Все повернулись к тёмному углу.

Ревизор неторопливо поднялся, вышел на свет свечей и подошёл к столу, глядя на Белозёрова сверху вниз.

— Я вижу по твоим глазам, о чем ты думаешь. Хочешь послать людей с огнем? Хочешь окружить Слободку? Напомнить тебе, кто там сейчас живёт? Пятнадцать храмовников Владычного полка. Тех самых, что вышибли двери у Шуваловых и уложили мою элитную гвардию мордой в снег. Тронешь Ктитора Церкви — они тебя на ремни порежут и никакая городская стража не спасет. Архиепископ объявит тебя еретиком, и тебя вздернут на воротах твоей же Управы.

Фома Лукич заметно побледнел. Грузный купец испуганно втянул голову в плечи.

— Но это ещё не всё, — Оболенский взял со стола чистый кубок, плеснул себе вина из кувшина и отпил неторопливо, наслаждаясь их страхом. — Через пять, может шесть дней сюда прибудет Великий Князь Всеволод.

Кубок выскользнул из ослабевших пальцев Белозёрова, ударился о край стола и со стуком покатился по ковру.

— Как… лично? — голос посадника сел, превратившись в жалкий сип. — Сам Князь? Сюда?

— Сам. Сюда. За твоим поваром из Слободки.

Оболенский обвёл ледяным взглядом окаменевшие лица толстосумов.

— Князь хочет посмотреть на человека, который за полгода стал важнее всей вашей никчемной Гильдии. И он будет очень, очень недоволен, если приедет и увидит в городе беспорядки, кровь или пепелище вместо перспективной Ярмарки на его Белой земле.

Он допил вино и с легким стуком поставил кубок.

— Так что сидите тихо, господа. Не лезьте к Веверину и не делайте глупостей. Потому что если Князь найдёт здесь бардак — головы полетят с плеч быстрее, чем вы успеете моргнуть. И первой полетит твоя, посадник. А я буду стоять рядом и смотреть.

Ревизор вернулся в своё кресло. В зале повисла мёртвая тишина. Купцы боялись даже громко дышать. Белозёров сидел с лицом цвета прокисшего молока. В его глазах читалось жуткое понимание — он оказался в капкане. С одной стороны стальным щитом стояла Церковь, с другой неумолимо надвигался Великий Князь. А посередине сидел повар, которого он ещё недавно хотел раздавить, как назойливую муху.

Оболенский усмехнулся и прикрыл глаза. Хороший вечер. Очень хороший.

Но тишину грубо нарушили. Дверь распахнулась без стука.

В зал быстрым шагом вошёл Савелий Игнатьевич, один из крупнейших торговцев пушниной в городе. Человек, который обычно двигался степенно, носил соболя и говорил веско, сейчас выглядел так, будто за ним гнались черти. Он тяжело дышал, на лбу блестела испарина.

— Господа, — выдохнул он, обводя всех шальным взглядом, — вы должны это видеть.

Белозёров с трудом оторвался от своих мрачных мыслей, моргнув.

— Савелий Игнатьевич, мы тут заняты… У нас Князь на подходе.

— Знаю, чем вы заняты! Скулите, что Веверин у вас едоков отбивает! — огрызнулся меховщик. — А я вам покажу кое-что пострашнее пустых кабаков.

Он прошёл к столу, грубо отодвинув грузного купца, и не обращая внимания на недовольные взгляды. Достал из-за пазухи небольшой сверток. Аккуратно положил его на стол перед посадником. Трясущимися пальцами развернул.

На белом, чистом льняном платке лежали четыре тонких ломтика мяса. Почти прозрачные, рубиново-красные, с идеальной сеткой белоснежного жира. В свете дрожащих свечей они слабо поблескивали, словно дорогой шёлк.

— Что это за обрезки? — Фома Лукич непонимающе вытянул шею.

— Это то, чем Елизаров торгует в строжайшей тайне, — хрипло ответил Савелий Игнатьевич. — Пять свиных окороков. Целиком, на кости. Знаете, по какой цене ушли?

Молчание.

— По десять полновесных золотых за штуку.

Фома Лукич громко поперхнулся воздухом. Грузный купец выпучил глаза так, что они едва не вывалились на стол. Даже Оболенский в своём темном углу перестал качать кубок и медленно приподнял бровь.

— Десять золотых⁈ — просипел худой трактирщик, хватаясь за сердце. — За свиную ногу⁈ Да за эти деньги стадо купить можно!

— За свиную ногу, — жестко подтвердил Савелий Игнатьевич. — Я был на званом пиру у боярина Морозова. Столы ломились — гуси жареные, осетры, икра. Только гости на это даже не смотрели! Морозов в самом центре зала поставил диковинную деревянную подставку, а в ней — нога. Он хвастался так, будто корону достал. Говорил, что это редчайший заморский деликатес, который Винный Король чудом привез.

Савелий Игнатьевич нервно сглотнул, вспоминая.

— Господа, вы бы это видели. Боярин ни одному холопу не доверил к мясу притронуться. Сам взял особый, длинный и гибкий нож и начал срезать вот эти лепестки. В зале тишина стояла такая, что муху слышно было. Гости в очередь выстраивались за одним кусочком! А Морозов смеялся и говорил, что ни у кого больше такого нет и не будет.

Купец скривил губы в горькой усмешке.

— Ну, привез Елизаров заморскую диковину, нажился, — хмыкнул Фома Лукич, нервно вытирая пот со лба. — Нам-то что с того, Савелий Игнатьевич? Пусть бояре хоть по сто золотых за окорок платят. У нас тут свои беды, булки с котлетами да пустые кабаки. При чем тут заморское мясо и этот щенок из Слободки?

Савелий Игнатьевич посмотрел на него так, словно Фома был умалишенным.

— Да в том-то и дело, Лукич, что никакая она не заморская! — меховщик подался вперед и понизил голос до хриплого шепота. — Боярам Елизаров, конечно, в уши льет про южные моря и чужеземных мастеров. Спрос набивает. Только вот я — купец и я примечать умею. К Елизарову последние полгода ни одного обоза с юга не приходило. Зато по городу слушок ползет… Нехороший слушок.

Купцы за столом замерли. Даже Оболенский в своем углу перестал качать кубок, чуть подавшись вперед.

— Шепчутся люди, — Савелий Игнатьевич обвел всех лихорадочным взглядом. — Что Елизаров свои каменные ледники еще зимой перестроил. Под строжайшей тайной. И что ходил туда, как к себе домой, не заморский мастер, а наш рыжий трактирщик из Слободки. Что он там делал — никто толком не ведает, слуги елизаровские молчат как могилы, но люди шепчутся, что это рубиновое мясо ни на каких кораблях не плыло. Оно зрело здесь. Прямо у нас под носом.

Белозёров поднял глаза от платка с тонкими лепестками. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— Веверин, — одними губами произнес посадник.

— Веверин! — выплюнул Савелий Игнатьевич, с силой ударив кулаком по столешнице. — Этот повар не только чернь своими пирогами переманил! Он втихую, пока мы тут с горшками каши бегали, сделал то, за что князья готовы золотом сыпать! Вы понимаете, что это значит⁈

Оболенский медленно поднялся из кресла и вышел на свет.

— Это значит, господа, — негромко произнес Ревизор, — что пока вы пытались отнять у него гроши на улицах, он забрался в кошельки к тем, кто правит этим государством. — Кто ещё купил?

— Воевода Щербатый. Казначей Полуэктов. Купец Голицын, тот, что с южанами дела ведёт, — начал перечислять Савелий Игнатьевич. — Пять окороков разлетелись за три дня. И все они трясут Елизарова за грудки, требуя ещё!

— А Елизаров?

— Говорит — нету. Товар штучный. Может, через месяц будет, может, через два. Разжигает голод.

Оболенский подошёл к столу вплотную. Посмотрел на ломтики мяса пронзительным взглядом. Принюхался к едва уловимому аромату, который исходил от платка. Потом перевёл холодные глаза на Белозёрова.

— Ну? Чего застыл? Пробуй.

Посадник протянул дрожащую руку и взял один ломтик двумя пальцами. Мясо оказалось удивительно плотным, но почти невесомым. Он с сомнением поднёс его ко рту. Положил на язык.

И замер, перестав дышать.

Жир начал таять мгновенно, соприкоснувшись с теплом тела. Он растёкся по небу шелковистой, обволакивающей волной, мягкой и нежной. Следом по рецепторам ударил вкус самого мяса — невероятно глубокий, концентрированный, насыщенный, с терпким оттенком, которого Белозёров никогда в жизни не встречал. Соль присутствовала, но это была не та грубая, режущая горло соль из бочек с солониной. Она пряталась где-то внутри структуры, мягко оттеняя и бесконечно усиливая вкус свинины.

Мясо даже не нужно было жевать. Оно само исчезало во рту, распадаясь на волокна и оставляя долгое, сложное, чуть сладковатое послевкусие.

Белозёров сидел абсолютно неподвижно, закрыв глаза. Его челюсть машинально сделала несколько движений, хотя жевать уже было нечего. Он просто пытался удержать этот вкус на языке, продлить это гастрономическое чудо.

Наконец, он открыл глаза. Посмотрел на платок. Потом на Савелия Игнатьевича.

— Что это? — его голос прозвучал как надтреснутый колокол.

— Я же сказал. Свиной окорок.

— Это не свинина. Это… это невозможно.

Оболенский, не спрашивая разрешения, протянул руку, взял ломтик и отправил в рот. Прикрыл глаза.

В зале стояла звенящая тишина. Никто из купцов не смел даже пошевелиться. Даже тучный Фома Лукич перестал сопеть. Все смотрели на Ревизора Тайного Приказа.

Оболенский жевал медленно. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но пальцы свободной руки сжались в кулак. Он проглотил. Открыл глаза и посмотрел на платок.

— Ферментация, — тихо произнес Оболенский. — Созревание. Чтобы сырое мясо приобрело такую плотность и такой вкус, оно должно висеть в правильном климате долгое время. Годами, посадник. А Веверин появился в городе всего полгода назад.

Ревизор перевел взгляд на Савелия Игнатьевича.

— Ты говоришь, обоз Елизарова ушёл в Княжеград?

— Вчера утром. С пятью такими же окороками. Прямиком к столичным боярам.

Оболенский медленно кивнул. На его тонких губах появилась странная улыбка — в ней не было ни веселья, ни злости. Это была улыбка человека, который только что осознал весь масштаб гениальной партии, разыгранной противником.

— Ну что, господа, — он обвёл взглядом съежившихся купцов. — Теперь вы понимаете, с кем связались?

В ответ ему было лишь гробовое молчание.

— Пока вы тут бегали с горшками каши и пытались скопировать его булку с рубленой котлетой, этот мальчишка делал вот это. Продукт, которого не должно существовать в нашем государстве. За который высшая знать платит полновесным золотом и готова глотки друг другу грызть за право поставить его на стол.

Он взял последний ломтик с платка и повертел его в пальцах, глядя сквозь рубиновое мясо на пламя свечи.

— И этот продукт уже едет к боярам Княжеграда, которые сидят за одним столом с Великим Князем. Через неделю они будут есть это мясо, сходить от него с ума и спрашивать — где достать ещё? А Елизаров будет отвечать — нету, ждите. Создавать дефицит. Разжигать жажду.

Оболенский закинул ломтик в рот и усмехнулся.

— И когда Великий Князь приедет сюда, чтобы заковать своего непокорного алхимика в цепи, его собственное ближайшее окружение уже будет сидеть на крючке у этого повара. Они уже будут зависеть от его еды. Они будут стоять за спиной Государя и шептать ему на ухо: «Не трогай Веверина. Он нам нужен на свободе. Не ломай ему руки».

Белозёров сидел бледный как полотно. До него наконец-то дошло во всей ужасающей полноте.

Веверин не просто торговал горячими булками. Он захватывал желудки тех, кто правил страной. Медленно, расчетливо, кусок за куском он делал себя незаменимым. И когда он захватит их окончательно — он станет неприкосновенным. Он будет стоить больше, чем любой боярин, воевода и любая Гильдия вместе взятые.

— Что же нам делать? — голос Фомы Лукича дрогнул, прозвучав по-детски жалко.

Оболенский равнодушно пожал плечами, направляясь к массивной двери.

— Молиться, господа. Молиться всем святым, чтобы Князь не стал договариваться с этим поваром. Чтобы он просто ослеп от гнева, раздавил его и увёз в столицу в кандалах.

Ревизор взялся за кольцо двери и бросил через плечо:

— Потому что если Великий Князь решит с ним договориться — вам всем конец. Веверин вас сожрёт и даже не подавится.

Дверь со стуком закрылась за ним.

В просторном, роскошном зале остались лишь перепуганные насмерть купцы и раздавленный посадник. Они сидели в тишине, не отрывая взглядов от белого платка, на котором еще блестели капли драгоценного свиного жира.

И молча глотали вкус собственного неминуемого поражения.

Мы выехали из Вольного города на рассвете.

Я оставил трактир на Тимку и Варю, а Угрюмый с Щукой и Михаилом Игнатьевичем обещали присматривать за порядком. Доставка работала как часы, звонкая монета текла в кассу, строительство Ярмарки шло по графику. Можно было уехать без страха, что империя рухнет за неделю.

Кортеж получился пугающе внушительным. Я ехал в авангарде с Матвеем, за нами — Ярослав с воеводой Ратибором и дружинниками Соколовых. А замыкали колонну, двигаясь чёрной тенью, пятнадцать храмовников Саввы. Когда мы проезжали через городские ворота, стражники вытянулись в струнку и смотрели на нас так, будто мимо них ехал сам Архиепископ в сопровождении армии. В каком-то смысле, политический вес этого отряда был именно таким.

К полудню мы выбрались на тракт. Зима постепенно уступала свои права.

Я чувствовал это кожей, вдыхал с сырым ветром. Снег потерял свою слепящую белизну. Он стал серым и ноздреватым. Лошади пробирались в раскисшей колее, с крыш в проезжаемых деревнях звенела отчаянная капель, а ледяной панцирь на реках пошел темными трещинами. Пахло талой водой, прелой хвоей и близкой весной.

Матвей, ехавший стремя в стремя, поправил воротник и задумчиво покосился на меня.

— Саш, а расскажи про этот сыр, который делать едем. Я всё в толк не возьму.

— Чего не понимаешь?

— Ну вот хамон — это я уяснил. Мясо, соль, ветер. Белки распадаются, вкус густеет. Попробовал тогда, когда ты принёс— язык проглотишь! — Матвей поморщился. — Но сыр с плесенью? Это же… ну, плесень. Она на гнилье растёт. Как это в рот брать?

Я усмехнулся. Правильный вопрос.

— А хамон ты как брал? Там ведь то же самое. Плесень плесени рознь, Матвей. Есть дикая, от которой еда гниёт и воняет подвалом, а есть благородная. Она продукт не портит, а меняет.

— И что она делает с сыром?

— Прорастает внутрь. Мы будем прокалывать сырные головки длинными спицами, чтобы пустить туда воздух. Плесень дышит воздухом. Она пойдет по этим каналам, создаст голубые прожилки по всему сыру. Пока она растет, она переваривает молочный жир. Выделяет вещества, которые делают вкус острым, пряным, бьющим в нос. Обычным способом такого не добьёшься. Самое главное — благородная плесень работает как щит, она не дает развиваться вредной гнили.

Матвей покачал головой, пытаясь уложить это в голове.

— Всё равно дико. Гниль — и вдруг деликатес.

— Бояре за эту «гниль» золотом платить будут, — хмыкнул я. — Он к терпкому вину идёт идеально. С мёдом особенно. Поставишь на стол — и сразу видно, что хозяин понимает толк в жизни. Игнат-каменщик должен был выстроить правильные склады. Там мы и запустим процесс.

Несколько дней спустя

Впереди показался знакомый поворот. За ним — крутой спуск к реке, а дальше, на высоком холме, высились грозные бревенчатые стены и башни крепости Соколовых.

Полгода назад я уезжал отсюда тайком. Возвращался — во главе вооруженного кортежа, с элитой Церкви за спиной и мешками серебра в седельных сумках.

Мы еще только поднимались по склону, а на надвратной башне уже засуетились. Раздался протяжный сигнал рога.

— Княжич едет! — донесся сверху зычный крик дозорного. — Ярослав Святозарович вернулся! И боярин Веверин с ним!

Ворота со скрипом поползли в стороны. Мы въехали в широкий, расчищенный от снега двор.

Со всех сторон сбегался народ, выскакивали из казарм свободные от караула дружинники. На широкое резное крыльцо главного терема, прямо в распахнутой настежь собольей шубе, не обращая внимания на весенний холодок, выскочил князь Святозар. За эти полгода в его бороде прибавилось седины, но в плечах он будто раздался еще шире, а глаза горели яростным огнем.

За его спиной маячил Степан Игнатьевич — всё такой же сухой, собранный и цепкий. А сбоку переминался с ноги на ногу старый казначей Елизар. Судя по его кислой роже, этот ханыга уже подсчитывал, сколько овса сожрут наши лошади.

Я спешился, бросив поводья подбежавшему конюху.

— Сашка! Ах ты ж дьявол слободской! — рявкнул Святозар так, что с крыши сорвалась сосулька.

Князь быстро сбежал по ступеням и сгреб меня в охапку. Обнял по-медвежьи, с размаху хлопнув по спине ладонью так, что у меня ребра хрустнули.

— Здравствуй, князь! — я с трудом перевел дух, похлопывая его по широченной спине. — Соскучился!

— Еще бы я не соскучился! — Святозар отстранился, держа меня за плечи, и жадно, с гордостью оглядел с ног до головы. — Полгода ни слуху ни духу! Одно письмо про сыр да колбасу! Ни строчки мне не написал, негодяй! А возмужал-то как… Кафтан боярский, взгляд тяжелый, хозяйский. Не повар — воевода!

— Времена требуют, Святозар.

Подошел Степан Игнатьевич. Управляющий не стал обниматься, но крепко, двумя руками пожал мою ладонь. На его обычно бесстрастном лице появилась искренняя улыбка.

— Рад видеть вас в добром здравии, Александр Владимирович. С возвращением.

— И я рад, Степан Игнатьевич. А где же…

Я не успел договорить. Елизар, казначей, высунулся из-за плеча управляющего и ткнул трясущимся пальцем в сторону наших замыкающих. Пятнадцать храмовников Владычного полка спешивались.

— Батюшки-святы… — простонал Елизар. — А это еще что за жнецы смерти на наш двор пожаловали? Княже, это ж Инквизиция!

Святозар прищурился, переводя взгляд с мрачных храмовников на меня.

— Сашка? Ты кого в мой дом притащил? Ты что, в епископы подался?

Тут с коня спрыгнул Ярослав. Княжич подошел к отцу, широко ухмыляясь, и хлопнул его по плечу.

— О, батя, ты даже не представляешь! — радостно загоготал Ярик. — Наш Сашка теперь не просто боярин. Он эту Ставропигию так за жабры взял, что они ему свою личную гвардию выдали! Он теперь Ктитор Северной епархии! Попечитель лечебницы!

Двор на секунду затих. Дружинники, таскавшие седла, замерли с открытыми ртами. Степан Игнатьевич крякнул и покрутил головой, словно отказываясь в это верить.

Святозар перевел взгляд на меня. Пожевал губами. Потом запрокинул голову и расхохотался.

— Ктитор⁈ Уехал с одним ножом и сковородкой, а вернулся под щитом Архиепископа! Ну, Веверин! Ну, хитрец! А ну, пошли в дом! Все в дом! Девки, медовухи на стол, живо!

Мы гурьбой ввалились в просторный, жарко натопленный зал. Слуги заметались, расставляя кубки. Святозар лично схватил кувшин и плеснул мне пенной, темной медовухи. Мы сдвинули кубки с таким звоном, что вино выплеснулось на дубовые доски.

— Ну, рассказывай! — Святозар грохнул кубком по столу. — Как там дела в Вольном городе?

— Там всё только начинается, — я утер губы, чувствуя, как тепло разливается по жилам. — Но мы приехали не только с новостями. Ярик, давай.

Ярослав только этого и ждал. Он подмигнул мне, подошел к столу и с размаху сбросил на столешницу два пузатых кожаных мешка. Потом обернулся к дружинникам, те поднесли еще два.

Ярик рванул завязки и по столу, переливаясь в свете свечей, водопадом брызнули монеты.

Старый казначей Елизар охнул и подался вперед так резко, что едва не снес локтем кубок. В старике мгновенно проснулась профессиональная хватка. Его сухие пальцы метнулись к краю столешницы, на лету перехватывая пару сорвавшихся вниз монет.

— Матерь Божья… — благоговейно выдохнул он.

Глаза старого казначея уже не мигая бегали по блестящей горе, а губы беззвучно зашевелились, на глаз прикидывая общий вес. Он тут же быстрыми движениями начал сдвигать рассыпавшееся богатство в аккуратные кучки, словно боясь, что оно испарится или провалится сквозь доски.

— Наша доля, отец! — с гордостью крикнул Ярослав. — За сыры и колбасу! И это мы еще даже Ярмарку не достроили!

Святозар взял одну золотую монету. Потер её между пальцами, проверяя чеканку. Поднял на меня горящий взгляд.

— Сколько здесь, Сашка?

— Восемьдесят полновесных золотых, Святозар. И около двух тысяч серебром, — я оперся руками о стол, глядя ему прямо в глаза. — И это всего с одной партии. Все потому, что мы продавали вашу колбасу не на вес базарным зевакам, а гильдейским купцам да знати, как элитный продукт. Весной мы запускаем Ярмарку. Огромные торговые ряды. Вся ваша продукция пойдет туда монополией.

Святозар оторвал взгляд от горы сокровищ и радостно улыбнулся.

— Знаешь, куда пойдет этот металл, Александр Владимирович? — хрипло спросил князь. — Я деревни отстрою. Те, что Боровичи с Морозовыми пожгли. Семьям погорельцев скот куплю. Я железо закажу, чтобы дружину в новые, крепкие панцири заковать. Казна была пуста, Сашка. Мы выживали. А теперь… теперь мы снова сила.

— За это и выпьем! — рявкнул Ярик, снова наполняя кубки.

В этот момент двери зала с грохотом распахнулись.

На пороге стоял местный батюшка, отец Варсонофий. Невысокий, ряса нацеплена криво, будто он спал в ней. Лицо красное, глаза навыкате, дышал так, словно бежал от стаи волков.

— Владычный… полк… — простонал он, хватаясь за дверной косяк. — Инквизиторы во дворе…

Батюшка вдруг заметил десятника Савву. Храмовник неслышно вошел в зал следом за нами и теперь стоял у стены.

Отец Варсонофий сдавленно пискнул и низко поклонился.

— Святой отче! Прости, неразумного, недоглядел! Кельи сейчас же приготовим! Баню истоплю! Только не гневайтесь!

Савва посмотрел на трясущегося попа ледяным взглядом, от которого даже у меня мурашки пошли бы, не знай я десятника ближе.

— Выпрямись, священник, — отчеканил Савва. — Мы здесь не по церковным делам Архиепископа. Мы — личная охрана Ктитора Веверина и подчиняемся только ему.

Отец Варсонофий замер. Медленно, словно у него заржавели позвонки, он повернул голову и уставился на меня. В его вытаращенных глазах проступило узнавание.

Он явно узнал того замызганного парня, умирающего с голодухи.

— Вы… Александр Владимирович… — просипел поп, пятясь к двери.

— Он самый, отец Варсонофий, — я вежливо и приветливо кивнул, поднимая кубок. — Рад видеть вас в добром здравии. Не извольте беспокоиться из-за бани, мы люди неприхотливые.

Батюшка начал судорожно кивать, беззвучно шевеля губами, словно увидел воочию Антихриста.

Святозар не выдержал. Он снова грохнул смехом, ударив кулаком по столу.

— Ох, Сашка! Ох, довел святого отца! Ну, садитесь! Слуги, еды на стол, быстро!

— Пир подождет, князь, — я с улыбкой покачал головой и поставил кубок на стол. — Прости, но за стол я пока не сяду. Мне нужно к своим.

Я повернулся к Матвею, который всю сцену скромно стоял рядом со своей сумкой специй, и кивнул ему. Пора идти туда, где всё начиналось. На кухню.

Мы с Матвеем быстро вышли из терема, прошли к кухне и толкнули обитую железом дверь.

Кухня встретила нас жаром печей. Поварята носились между столами, кто-то яростно рубил мясо, месили тесто. Работа кипела.

И вдруг всё замерло.

Первым меня увидел молодой парнишка у разделочной колоды. Он застыл с занесенным топориком и толкнул локтем соседа. Тот обернулся — и выронил миску. Тишина, нарушаемая только треском дров в печи, мгновенно расползлась по помещению.

Шеф-повар Федот, стоящий у главного очага, медленно обернулся. Половник выскользнул из его пальцев и со звоном грохнулся на каменный пол.

— Алексей… — выдохнул он побелевшими губами. — Ты ли это?

— Я, Федот. Кто ж ещё. Только зови меня Саша. Привык уже.

Старый повар сделал шаг, а потом просто бросился вперед и сгреб меня в охапку. От него пахло дымом и жареным луком — самыми родными запахами на свете.

— Вернулся! — бормотал он, хлопая меня по спине так, что вышибал дух. — Вернулся, чертяка! А мы уж думали — сгинул наш главный!

— Не дождетесь.

Я отстранился, огляделся и довольно присвистнул.

Кухню было не узнать. Над очагами висели огромные, начищенные до блеска медные котлы. Разделочные столы заменили на массивные дубовые плахи. В углах высились мешки с отборной белой мукой.

— Это что, князь так расщедрился? — улыбнулся я.

Федот гордо выпятил грудь.

— После твоего отъезда, батюшка Святозар указ дал: кухню уважать, как княжескую оружейную! Кто повару слово кривое скажет — на конюшню под кнут! Недавно один из новых дружинников сунулся, права качать начал… Так один десятник из ветеранов его лично плетьми вытянул перед строем! С тех пор — тишина и почет. И продукты только хорошие несут.

— Заслужили, — я кивнул.

— А это кто с тобой? — Федот прищурился, вглядываясь в стоящего позади меня парня. — Погоди-ка…

Матвей выступил вперед с расправленными плечами и прямым взглядом. На нём был дорогой кафтан, а на поясе ножи в кожаных ножнах.

— Матвейка⁈ — ахнул Федот. — Матерь Божья… Вымахал-то как! А я ведь думал, сгинул малец, когда ночью сбежал!

— Прости, дядька Федот, — Матвей виновато улыбнулся. — Если бы сказал, вы бы не пустили, а мне за учителем надо было.

Матвей снял с плеча сумку, подошел к столу и начал выкладывать свертки.

— Это вам. Подарки из Вольного города.

Федот дрожащими руками развернул промасленную бумагу. По кухне мгновенно поплыл дурманящий аромат. Черный перец горошком. Палочки корицы. Мускатный орех и драгоценная гвоздика. Здесь, на севере, эти заморские специи стоили дороже золота. У Соколовых они были в запасах, но не так чтобы много, да и я поизвел изрядно.

— Это ж… состояние целое, — прошептал Федот.

— Это инструмент, — поправил его Матвей голосом состоявшегося мастера. — Я покажу, как с ними работать. А вот тут, — он достал записи, — рецепты новые для вас. Брискет вас делать научу.

Поварята обступили стол, глядя на нас с интересом. Вернулся главный, да еще и ученика своего привез, который теперь сам как боярин выглядит.

Я не стал терять времени. Скинул дорогой кафтан, бросив его на лавку. Закатал рукава льняной рубахи, подошел к лохани и тщательно вымыл руки. Вытер их чистым полотенцем и вытащил из ножен свой шеф-нож.

— Федот, — я подошел к столу. — Что на вечерний пир ставите?

Старый повар удивленно заморгал.

— Алексей, негоже тебе… Ты ж теперь боярин… Куда тебе в саже пачкаться?

— Я в первую очередь повар, а потом уже боярин, — с улыбкой ответил я. — Давай такой пир забабахаем, чтобы они ум отъели.

Федот расплылся в счастливой улыбке.

— Седло сохатого, — он указал на огромный кусок темно-красного мяса. — Охотники вчера завалили лося. Князь велел подать.

Я потрогал плотное и жилистое мясо пальцами. В нём не было ни капли жира.

— Сохатый зимней выбивки, — кивнул я Матвею. — Если просто сунуть в печь — получим сухую подметку. Будем шпиговать и бардировать.

Я взял кусок свиного сала и быстро нарезал его на длинные, тонкие брусочки. Поварята сгрудились вокруг, ловя каждое движение.

— Смотрите и запоминайте, — я сделал глубокий, узкий прокол в лосятине вдоль волокон и протолкнул туда кусок сала. — Мясо постное. Мы вживляем ему жир изнутри. В печи сало начнет таять и пропитает волокна соком. А теперь Матвей покажет вам бардирование.

Матвей уверенно вышел вперед. Он нарезал широкие пласты сала и начал ловко оборачивать ими всё седло снаружи, связывая конструкцию нитью.

— Это панцирь, — объяснял мой ученик. — Он не даст жару печи высушить мясо снаружи. Сохатый будет томиться в собственном соку и свином жиру, как в коконе.

Когда подготовленное мясо отправилось в жар печи, Федот виновато кашлянул.

— Алексей… Тут еще закавыка. Соус брусничный к дичи. Не выходит, зараза. Кислый, аж скулы сводит. А если меда переборщить — приторно. Да еще и расслаивается постоянно, вода отдельно, ягода отдельно. Я уж и муку сыпал для густоты…

— Забудь про муку, — отрезал я. — Мука в ягодном соусе убивает цвет и дает вкус сырого теста. Давай сюда сковороду.

Я бросил на раскаленный металл кусок сливочного масла и кинул туда горсть мясных обрезков от лосятины. Мясо зашипело, быстро покрываясь коркой. На дне сковороды образовался темно-коричневый налет припекшегося мясного сока.

— Видишь это? — я указал на налет лопаткой. — Это колер. Концентрированный вкус жареного мяса. Обычно вы его отскребаете и выбрасываете, а мы его заберем для соуса.

Я вытащил обрезки и щедро плеснул на сковороду красного вина. Раздался громкий пшик, в потолок ударил столб ароматного пара. Я быстро заработал лопаткой, деглазируя дно — растворяя припекшийся мясной сок в кипящем вине.

Жидкость мгновенно потемнела, стала густой, пахнущей мясом, костром и виноградом.

— А теперь ягоды!

Я всыпал давленую бруснику. Она закипела в мясном отваре. Добавил буквально каплю меда — не для сладости, а только чтобы округлить агрессивную кислоту. Затем снял сковороду с открытого огня.

— Смотрите в оба. Главный секрет, — я достал из ледника кусок сливочного масла, нарезал его кубиками и бросил в соус, а затем начал интенсивно, непрерывно взбивать соус. Масло таяло медленно, не распадаясь на жир и воду, а затягивая жидкость.

На глазах изумленного Федота жидкое варево превращалось в эмульсию. Она стала гладкой, как бархат, и густой, как хорошая сметана.

— Это называется монтирование холодным маслом, — объяснил я, зачерпывая ложку рубинового соуса и протягивая Федоту. — Кислота ягоды теперь спрятана в жировую капсулу. Пробуй.

Старый повар сглотнул, взял ложку и отправил в рот, а потом замер, оценивая вкус.

Его глаза расширились. В этом соусе была мощь дикого мяса от колера, терпкость вина, нежность сливочного масла и лишь в самом конце — легкий, освежающий, ягодный удар брусники, идеально сбалансированный медом.

— Ничего себе… — прошептал Федот, глядя на сковороду. — Это же алхимия чистой воды. Небо и земля!

— Запомнил? Никакой муки. Холодное масло в горячий, но не кипящий соус, и постоянно мешать.

— Запомню… Ей-богу, на смертном одре не забуду! — Федот сиял так, будто ему вернули молодость.

Кухня ревела и грохотала вокруг нас. Стучали ножи, шипели сковороды, пахло жареным мясом и пряностями. Я стоял у очага, чувствуя жар пламени на лице, и вдруг поймал себя на мысли, что абсолютно счастлив.

Ни золото в мешках, ни титул Ктитора, ни страх в глазах врагов не давали этого чувства. Только здесь, в этом контролируемом кулинарном хаосе, где люди учились творить чудо из простых продуктов, я чувствовал себя живым.

Получен опыт за обучение: +150 единиц.

Навык «Наставник» повышен до уровня 3.

Пассивный эффект: Ученики усваивают сложные процессы на 30% быстрее.

Я смахнул системное сообщение, улыбнулся и взялся за следующее блюдо. Я был дома.

Анна скучала.

Пиршественный зал Соколовых был просторным, светлым, но невыносимо грубым. Дубовые столы, накрытые льняными скатертями, широкие лавки вместо кресел с мягкими спинками, коптящие факелы и толстые восковые свечи. В воздухе пахло хвоей, жареным мясом, чесноком и хмелем. За соседними столами гудела княжеская дружина. Воины ели по-простому, орудуя деревянными ложками и ножами, громко хохотали, чокались кубками и вытирали усы рукавами.

Провинция. Глухая, дремучая провинция.

Анна сидела на почётном месте по левую руку от отца и старалась не морщиться. Ей было двадцать два. Тонкие черты лица, темные волосы убраны под дорогой шелковый повой. Платье из лучшей столичной мастерской, на тонких пальцах — перстни работы заморских ювелиров. Среди этих суровых северных медведей в кольчугах и шерсти она чувствовала себя породистой борзой, случайно попавшей на псарню к волкодавам.

И относилась к ним соответственно.

Ее отец, столичный боярин Мстислав Данилович, сидел по правую руку от князя Святозара и выглядел, в отличие от дочери, совершенно довольным. Ему было за пятьдесят, но держался он бодро — кряжистый, с окладистой седеющей бородой и умными, цепкими глазами, которые примечали всё. Один из ближайших советников Великого Князя, чье тихое слово в Княжеграде весило больше, чем крик иного воеводы.

Сейчас он пил наливку со Святозаром, посмеивался в усы и выглядел как добрый дядюшка.

Анна прекрасно знала эту уютную улыбку. За ней всегда пряталась работа мысли. Отец никогда не отдыхал.

Они застряли в этой глуши из-за весенней распутицы — возвращались с северных рубежей, дороги развезло так, что возок едва не утонул в грязи. Пришлось просить ночлега у Соколовых, пока не ударят легкие заморозки и не схватят наст.

Один день растянулся в три и Анна сходила с ума от скуки.

— А скажи мне, Святозар Владимирович, — голос Мстислава звучал благодушно, но глаза сузились, изучая хозяина. — Гуляют по столице диковинные сыры. Твердые, как заморские. Да колбасы вяленые, что бояре за золото перекупают. Слушок прошел, будто с ваших северных земель везут. Да только верится с трудом… Неужто правда?

Святозар довольно отпил из кубка, вытер усы рукавом и усмехнулся.

— Правда, Мстислав Данилович. Наше это. Новое дело наладили.

Мстислав поперхнулся наливкой. Его благодушная маска на миг слетела. Он-то думал, это заезжие купцы торгуют через подставных лиц, а тут… Соколовы, чьи деревни еще недавно полыхали в междоусобице, внезапно оседлали золотую жилу.

— Ваше⁈ — столичный советник уважительно покачал головой, по-новому взглянув на Святозара. — В прошлом месяце у казначея подавали. Я, грешным делом, три куска съел и еще слуге велел домой завернуть. И кто ж у тебя такой умелец? Сделать твердый сыр — не брагу поставить. Это секрет великий.

— Есть человек, — Святозар улыбнулся так широко, что у глаз собрались лучики морщин. — Молодой, но хваткий. И сегодня, Мстислав Данилович, пир именно в его честь. Он полгода по делам в Вольном городе был, а сегодня вернулся. Сейчас сам его увидишь.

Анна мгновенно подобралась. Слова князя резанули по ушам.

Местный умелец делает твердый сыр? В этой глуши?

Она прекрасно знала, что такое настоящий сыр. Его привозили из-за южных морей, он стоил баснословных денег, и его подавали только на стол Великого Князя. Секрет его приготовления заморские мастера охраняли пуще собственной жизни. Сама Анна, при всех своих знаниях и доступе к лучшим кухням, понятия не имела, как заставить молоко превратиться в твердую, годами хранящуюся голову. На Руси испокон веков умели делать только творог да мягкую, рассольную брынзу.

И вдруг какой-то местный разгадал эту тайну? Невозможно.

Анна презрительно усмехнулась про себя. Чудес не бывает. Скорее всего, этот деревенщина просто отжал подкисший творог под тяжелым камнем, щедро пересыпал солью, высушил на печи и теперь гордо называет это «заморским сыром», пуская пыль в глаза своему князю. И отцу тоже, раз уж тот повелся на соленую подделку.

Ей вдруг страшно захотелось посмотреть на этого выскочку и публично ткнуть его носом в его же невежество.

Она сама училась кулинарному искусству у лучших поваров из западных земель, которые работали у Великого Князя. Некоторых он приглашал за большие деньги, преподавать кулинарную науку при дворе.

Три года жесткого обучения. Тысячи часов у раскаленной печи. Ожоги на руках, порезы на пальцах.

Теперь она считалась личным гастрономическим мастером при дворе Великого Князя. Ее блюда хвалили иноземные послы, а ее рецепты пытались украсть по всей столице.

А тут какой-то провинциальный сыродел.

Слуги начали разносить закуски. Анна окинула глиняные блюда профессиональным, оценивающим взглядом. Соленые грузди с луком, квашеная капуста с клюквой, моченые яблоки. Толстые куски сала с чесноком. Горячие расстегаи с рыбой.

Все было сделано добротно. Капуста хрустела, грибы были упругими, тесто у расстегаев — пышным и румяным. Повар у Соколовых явно знал свое дело, но это была простая еда для воинов, чтобы набить живот. Никакой изящной подачи или сложных вкусовых профилей.

Она взяла расстегай, аккуратно откусила. Вкусно. Но скучно.

— Что хмуришься, дочка? — отец наклонился к ней, пряча усмешку. — Не по вкусу?

— Съедобно, — тихо ответила Анна, вытирая пальцы льняной салфеткой. — Крепкая походная кухня.

Мстислав усмехнулся и похлопал её по руке.

— Потерпи. Завтра дорога подмёрзнет, и поедем домой.

Тут шум в зале стих. Двери распахнулись.

— А вот и он! — Святозар поднялся из-за стола, раскинув руки.

Анна скользнула по вошедшему взглядом и… против воли задержала дыхание. Не заметить его было физически невозможно.

Лет двадцать пять. Высокий, широкоплечий, с гривой огненно-рыжих волос, которые буквально горели в свете факелов. У него было правильное, красивое лицо и прямой, уверенный взгляд человека, который привык подчинять. Но главное — его одежда. Среди мехов, темного сукна и стали он выделялся как ослепительная вспышка. На нем был одет странного кроя белоснежный двубортный китель из дорогой ткани, застегнутый на все пуговицы. При этом на кителе не было ни единого пятнышка сажи или жира — идеальная чистота. На широком поясе висел длинный профессиональный нож в простых кожаных ножнах.

Но что-то в этой картине мгновенно сбивало спесь и добавляло мрачной угрозы.

Позади рыжеволосого парня, неслышно ступая по дубовому полу, в зал вошли высокие мужчины в чёрных плащах. Анна мгновенно узнала эти черные плащи с серебряными крестами. Владычный полк. Личная инквизиция Архиепископа. Лица воинов скрывали глубоко надвинутые капюшоны, на поясах висели мечи.

Они не остались торчать у дверей. Двое проследовали за парнем, а остальные опустились на скамьи рядом с дружинниками.

Отец перестал улыбаться. Его глаза сузились.

— Мстислав Данилович, знакомься, — голос Святозара звенел от гордости. — Боярин Александр Владимирович Веверин. Тот самый умелец, про которого я говорил. И Ктитор Северной епархии.

Отец Анны медленно поднялся и протянул руку.

— Наслышан. Твои сыры в столице нарасхват идут. И вижу, Церковь тебя бережет пуще зеницы ока.

— Времена неспокойные, Мстислав Данилович. Рад знакомству, — Веверин пожал руку крепко, но без малейшего подобострастия.

Анна приподняла бровь. Этот парень в белом кителе держался с одним из самых влиятельных людей государства как равный. Это раздражало еще сильнее.

— У меня подарок для тебя, Святозар, — сказал Веверин, поворачиваясь к хозяину. — Кое-что особенное. Первая проба. С твоего позволения?

Князь кивнул. Веверин сделал жест рукой, и двое слуг внесли в зал странную деревянную подставку. На ней покоился целый свиной окорок. Сверху он был покрыт пугающим слоем белесой сухой корки, похожей на застарелую плесень.

Анна брезгливо сморщила нос. Окорок? Это и есть особенный подарок для пира? Соленая свиная нога, да еще и заплесневелая? Какая дикость.

Но Веверин подошёл к подставке и достал из ножен свой нож. Анна мгновенно подобралась, потому что это был не охотничий тесак и не кинжал. Веверин приготовил, невероятно узкий и гибкий инструмент профессионального шеф-повара.

Он начал срезать точными движениями жесткую шкуру и окислившееся желтое сало. Рука скользила с идеальным нажимом.

Под срезанной коркой показалось мясо.

Анна подалась вперёд, сама того не заметив. В горле вдруг пересохло.

Мясо было глубокого, рубиново-багрового цвета. Не серого, как у вареной солонины. Не розового, как у свежей свинины. Этот благородный, темный оттенок бывает только у мяса, которое прошло правильную выдержку.

Веверин приложил длинное лезвие к окороку и плавно повел на себя.

Тонкий, почти прозрачный ломоть отделился от туши. Сквозь него буквально просвечивало пламя свечей. Тончайшие белые нити жира пронизывали рубиновую мякоть мраморной сеткой.

Анна перестала дышать.

Она знала, что это такое. Читала об этом в книгах, которые ей привозили из-за южных морей. Слышала байки купцов. Окорок сухой выдержки. Легендарный деликатес, требующий многолетнего созревания, идеальной температуры и влажности.

И вот он лежал перед ней.

Веверин уложил несколько ломтей на глиняное блюдо и протянул Святозару.

— Пробуй, князь. Это называется хамон.

Святозар взял невесомый лепесток, положил в рот. Замер. Его суровое лицо дрогнуло.

— Ого-го вот это вкус… — выдохнул он. — Сашка… Это что ж такое?

— Свинина, соль и время, князь.

Мстислав Данилович, забыв про политес, сам потянулся к блюду. Взял ломтик, отправил в рот. На лице хитрого столичного политика появилось выражение детского изумления.

— Боярин Веверин, — сказал он хрипло. — Это… Я такого в жизни не пробовал.

Слуги начали разносить нарезанный хамон. Анне на деревянную тарелочку легла пара рубиновых лепестков.

Она взяла один тонкий, блестящий от подтаявшего жира, и положила на язык.

Жир растаял мгновенно, окутав рецепторы шелковистой волной, а следом ударил концентрированный вкус мяса. Соль была выверена до миллиграмма. Текстура плотная, но не требовала жевания. Мясо просто растворялось во рту.

Безупречно. Абсолютно, технически и алхимически безупречно.

Анна положила в рот второй ломтик. Она закрыла глаза, анализируя его. Искала огрехи или провал в технологии. Пересолено? Нет. Сухо? Нет. Вкус окислившегося сала? Ни капли.

Ни одной ошибки. Идеальный продукт.

Она открыла глаза и подняла взгляд на Веверина. Он стоял рядом со Святозаром, пил медовуху и улыбался. Спокойный и уверенный хозяин положения.

И Анну захлестнуло. Нет не от восхищения. Её накрыло жгучей профессиональной завистью.

Она три года училась у лучших. Считала себя вершиной кулинарного искусства в этой стране, а этот парень из лесной крепости просто взял и сделал то, над чем столичные гастрономы ломали головы.

Как⁈ Откуда он это знает⁈

Анна откинулась назад. Ее лицо оставалось надменной маской, но под столом пальцы до боли впились в ткань платья. Эго, взращенное на похвалах послов и Великого Князя, трещало по швам.

В этот момент слуги начали выносить главное блюдо пира.

На огромных подносах лежало седло сохатого. Мясо было искусно нарезано крупными кусками, окружено печеными яблоками и пареной репой. А рядом, в глубоких соусниках, плескался темно-рубиновый брусничный взвар.

Анне положили щедрую порцию. Она взяла нож. Отрезала кусочек дичи. Посмотрела на срез — волокна были плотными, но блестели от сока. Обмакнула мясо в глянцевый, маслянистый соус. Положила в рот.

И замерла во второй раз за вечер.

Сохатый — зверь тяжелый, постный. Приготовить лосятину так, чтобы она не превратилась в подмётку — настоящее искусство. Здесь же баланс был гениальным. Мясо явно шпиговали салом, оно томилось в жиру, оставшись упругим, но мягким.

Но главное — соус.

Анна прикрыла глаза. Они подали к седлу настоящую эмульсию. В этой глуши. Даже в столице не всякий может подать такой соус. Брусника давала яркую кислоту, мед — легкую сладость, но в основе лежал мощнейший фундамент из мясного колера и вина. Соус идеально пробивал тяжесть жира, очищая рецепторы для следующего куска.

Кто это готовил?

Она бросила взгляд на двери кухни. Там, нервно вытирая руки о передник, стоял пожилой мужик с простоватым лицом. Главный повар. Тот, чьи расстегаи она недавно назвала «походной едой». Анна готова была поклясться своей жизнью, что этот мужик не мог придумать эмульсию на деглазированном колере! Этому учат только на западе!

И тут она поняла. Веверин. Это он его научил.

Внутри Анны словно лопнула струна.

Два потрясения за один вечер её профессиональная гордость не перенесла. Если она промолчит и признает, что это блюдо — шедевр, значит, она распишется в собственной некомпетентности. Значит, три года ее учебы и столичный статус стоят меньше, чем опыт этого выскочки.

Ее разум, ослепленный уязвленным эго, выбрал нападение.

Анна с громким стуком отложила нож на блюдо. Отодвинула тарелку.

— Это что, местная шутка? — ее звонкий голос разорвал гул пиршественного зала.

Разговоры мгновенно стихли. Десятки голов повернулись к почетному столу.

— Мясо жесткое, как подметка старого сапога, — громко, с убийственным презрением заявила Анна, глядя прямо на Святозара. — Волокна не размягчены, его жевать нужно до второго пришествия. А этот ваш соус… — она брезгливо ткнула вилкой в рубиновую лужицу. — Кислая похлебка, от которой свернется желудок. Вы этим дружину кормите или почетных гостей?

В зале повисла мертвая тишина.

Федот, стоявший у дверей кухни, побледнел как мел. Его плечи поникли, он опустил голову, словно его ударили. Святозар нахмурился, его рука легла на край стола.

А Мстислав… Анна покосилась на отца. Тот даже не шелохнулся. Он продолжал цедить наливку, пряча в усах хитрую улыбку. Отец не собирался ее одергивать. Политик внутри него с удовольствием наблюдал, как эти провинциалы справятся с публичным оскорблением от столичной аристократки.

Анна выпрямила спину, торжествуя. Пусть попробуют возразить личному мастеру Великого Князя.

И тогда она услышала, как скрипнула отодвигаемая скамья.

Веверин подошёл к ней неторопливо. Он не выглядел оскорбленным. Просто встал напротив нее, оперся костяшками пальцев о стол и посмотрел на нее сверху вниз с таким ледяным превосходством, от которого у Анны похолодело внутри.

— Вы что-то хотели сказать, боярин? — она вскинула подбородок, не желая сдавать позиции.

— Хотел, — Веверин кивнул. — Вы назвали мясо жестким. Я объясню, почему вы ошибаетесь, барышня.

Он говорил негромко, но в абсолютной тишине его голос разносился по всему залу.

— Сохатый зимней выбивки не имеет жира. Совсем. Это вам не домашний столичный поросенок, которого держат в загоне и откармливают на убой. Это дикий зверь. Если попытаться размягчить его волокна до состояния каши, как вы привыкли делать в столице, мясо потеряет весь сок. Оно превратится в сухую, пресную тряпку.

Анна открыла рот, но он не дал ей вставить ни слова.

— Именно поэтому мы шпигуем его салом изнутри и бардируем снаружи. Мы создаем кокон, в котором дичь томится, пропитываясь жиром. Волокна остаются упругими, но сочными. Нажмите на кусок вилкой — из него потечет сок. Это правильная текстура для дикого мяса. Не мягкость, а упругость.

Он перевел взгляд на соусник.

— Теперь соус. Вы назвали его кислой похлебкой. А я назову это классической эмульсией на мясном колере, монтированной холодным сливочным маслом.

Анна вздрогнула. Он знал термины.

— Мы не гасили кислоту дикой брусники медом намеренно, — чеканил Веверин, припечатывая её каждым словом. — Потому что именно кислота пробивает тяжесть печеного животного жира. Она очищает рецепторы. Без нее мясо казалось бы приторным и забивало вкус. С ней — баланс идеален.

Он наклонился ближе к ней. Его холодные и жёсткие глаза, казалось, сейчас в ней дыру пробьют.

— Мне говорили, что вы неплохой повар… явно перехвалили. Вы выучили рецепты мастеров, барышня, но вы совершенно не чувствуете сам продукт. Вы знаете, как готовить парное мясо из боярских амбаров, но дичь для вас — темный лес. Ваша столичная наука здесь не работает, потому что она оторвана от земли.

Веверин выпрямился. Он разобрал ее претензию и выставил некомпетентной зубрилой, которая не понимает химии процесса.

Он повернулся к Федоту, который всё ещё стоял у дверей.

— Федот! — громко сказал Веверин. — Блюдо исполнено безупречно. Гостям нравится. Не слушай тех, кто судит о лесе по картинкам в книжках!

Дружинники одобрительно загудели, застучали кубками, выкрикивая ему благодарности. Федот поднял голову, его лицо засияло, и он низко поклонился.

Анна сидела как парализованная. Лицо горело от невыносимого стыда и унижения. Он растоптал ее. При отце и князе.

Мстислав Данилович тихо хмыкнул рядом.

— Что, дочка, — едва слышно шепнул он. — Съела? Нашла коса на камень?

Это стало последней каплей. Разум отключился. Осталась только слепая, клокочущая ярость.

Анна резко вскочила. Скамья с грохотом отлетела назад. Кубок с вином опрокинулся, заливая скатерть красным.

— Стой! — крикнула она вслед уходящему Веверину.

Он остановился, но даже не обернулся. Только голову повернул, глядя через плечо. В его глазах читалась легкая усталость.

— Ты смеешь учить меня? — Анна вышла из-за стола, сжав кулаки. Голос её дрожал. — Меня⁈ Я готовлю для Великого Князя! Я три года училась у лучших! А ты, лесной трактирщик, будешь читать мне лекции про эмульсии⁈

Зал снова затих. Воздух заискрил от напряжения.

— Поединок! — бросила она вызов, указывая на него дрожащим пальцем. — Здесь и сейчас! На этой кухне! Я докажу всем, что ты просто деревенский выскочка, которому повезло с одним рецептом!

Она тяжело дышала, ожидая его реакции. Ожидая, что он вспылит, примет вызов, и тогда она раскатает его на своей территории.

Но Веверин смотрел на нее абсолютно спокойно. Как взрослый на устроившего истерику ребенка.

Потом он усмехнулся.

— Нет.

Анна опешила.

— Что… нет? Испугался?

— Нет, барышня, — тон Веверина стал ледяным. — Тебе никто не давал права требовать от меня поединков. Ты не доказала, что достойна встать со мной к одной печи. Ты даже мясо от соуса отличить не можешь, если оно не по твоей книжке приготовлено.

Он развернулся, чтобы уйти.

— Подожди! — крикнула она, чувствуя, как земля уходит из-под ног от такого пренебрежения.

Веверин остановился, но даже не соизволил обернуться.

— Если хочешь чему-то научиться — приезжай в Вольный город, — бросил он через плечо так небрежно, словно подал милостыню. — Если у меня будет свободное время от управления Ярмаркой… может, я найду часок. Покажу тебе, как правильно с дичью работать. А пока — приятного аппетита.

Он пошел к своему месту и сел рядом со Святозаром. Князь со смешком налил ему медовухи, и они продолжили прерванный разговор.

Для него она перестала существовать.

Анна стояла посреди зала. Руки дрожали. В ушах звенело. Он растоптал ее профессиональную гордость, заявил, что она недостойна с ним соревноваться, и предложил «поучить» ее, как нерадивую ученицу.

Это было страшнее любого поражения в честном поединке.

Она отошла и медленно опустилась на скамью. Лицо ее превратилось в неподвижную, бледную маску. Ни одна мышца не дрогнула. Она взяла чистый кубок, налила себе воды и сделала глоток.

Но внутри нее полыхал ад.

Я приеду в Вольный город, — мысленно пообещала она, глядя в спину Веверина. — И я заставлю тебя жрать землю на глазах у всей твоей свиты.

Столичные гости уехали на рассвете.

Я облокотился на перила крыльца главного терема и смотрел, как обоз боярина Мстислава медленно выкатывается за распахнутые ворота крепости. Впереди скрипел крытый возок, окруженный десятком хмурых верховых охранников. Святозар и Степан стояли внизу, провожая обоз.

— Что, Сашка, проводили столичную красавицу? — Святозар обернулся, поднялся на крыльцо и хлопнул меня по плечу. — Вижу, не по нраву ей наше суровое гостеприимство пришлось.

— Сама виновата, князь. Нечего было Федота при всех позорить.

— Это да, — Святозар усмехнулся в седеющую бороду. — Осадил ты её знатно. Я грешным делом думал, девка прямо там, за столом, от злости лопнет. Мстислав потом ко мне подходил. Виду не подал, хитрый лис, но за дочь извинился. Говорит, избаловали девку при дворе, вот она и берегов не видит.

— А ты что?

— А я ответил, что у нас тут север. Мы людей по делам судим, а не по столичной спеси. Пусть приезжает, когда готовить научится.

Я рассмеялся. Святозар умел вбить гвоздь по самую шляпку.

— Ладно, — князь посерьёзнел, запахивая кафтан. — Хватит о пустом. Пойдём-ка, Ктитор, покажу, что мы тут без тебя наворотили. Ты ведь ещё не видел.

— Не видел. Когда я уезжал, там только котлован рыли да лес возили.

— Ну так пошли. Глазам не поверишь.

Мы пересекли широкий двор и свернули за оружейные мастерские и я действительно остановился, непроизвольно присвистнув.

Полгода назад здесь была грязь и штабеля камня. Теперь передо мной стоял настоящий цех, построенный на совесть. Мощные каменные стены в два человеческих роста, высокая крыша, крытая добротной дранкой. Из широких труб вился дымок.

— Ну как? — Святозар смотрел на меня с нескрываемой гордостью хозяина. — Мои мужики от зари до зари пахали. Всё по твоим чертежам, до последнего гвоздя выверили.

Мы вошли внутрь, и меня сразу обдало влажным теплом. Пахло дровами, парным молоком и сладковатой сывороткой.

Сыроварня работала на полную мощность. Вдоль стен стояли огромные медные чаны, над которыми суетились крепкие мужики в чистых полотняных фартуках. В углу скрипели рычаги винтовых прессов — в точности такие, как я рисовал.

Тут же обнаружился и Елизар. Старый казначей носился между чанами с грифелем и дощечкой, придирчиво заглядывая в бадьи и что-то бормоча под нос. Увидев нас, к нам поспешил старший мастер — кряжистый мужик с рыжей бородой, вытирая руки о фартук.

— Это Ермолай, — представил Святозар. — Старший над варкой. Толковый мужик, у него не забалуешь.

— Александр Владимирович, — Ермолай степенно поклонился. Без подобострастия, с достоинством хорошего ремесленника. — Наслышан. Чертежи ваши — чистое золото. По ним и подняли мануфактуру.

— Покажи ему полки, Ермолай, — велел князь.

Мастер повел нас в пристройку. Открыл дверь, и мы шагнули в прохладный, сухой каменный подвал.

Я окинул взглядом хранилище и довольно кивнул. Длинные стеллажи буквально ломились от богатства. Сотни желтых, аккуратных головок сыра, уходили рядами в глубину помещения. Воздух здесь не застаивался, гулял легкий сквозняк, а температура держалась идеальная.

— Около двадцати пудов в неделю гоним, — гордо доложил Ермолай. — Температуру держим строго. Все как вы учили.

Елизар, семенивший следом, любовно погладил ближайшую головку с выжженным клеймом в виде атакующего сокола.

— За товаром купцы столичные теперь сами тянутся! — похвастался казначей. — Как слушок прошел, так они свои обозы к нам развернули. Чуть ли не с руками отрывают то, что помоложе! Но мы строги! — старик потряс сухим пальцем. — Как уговор был: треть продаем, а самые лучшие, самые выдержанные головы под замком для тебя держим. Теперь они ярмарки твоей ждут, Александр Владимирович!

— Молодцы, — честно сказал я, похлопав по плотной сырной корке. — Развернулись вы мощно, и запасы что надо. Скоро по всему государству продавать свою продукцию станете. Но я приехал не просто инспекцию проводить. Я привёз кое-что новое.

Святозар и Ермолай переглянулись. Елизар тут же навострил уши.

— Новое? — мастер приподнял густые брови. — Сыр с травами? Иль коптить будем?

— Сыр с травами это очень хорошая мысль. До него мы тоже доберёмся, а сейчас мы будем делать сыр с голубой плесенью. За одну такую головку будут платить золотом втрое больше, чем за обычный твёрдый сыр.

Елизар поперхнулся воздухом и закашлялся.

— Втрое⁈

— Втрое. А если создадим дефицит — то и впятеро. Потому что это будет статусная вещь. Эксклюзив. Ведите к свободному чану. Показываю один раз.

Мы вернулись в теплый зал. Подмастерья как раз сливали сыворотку из свежей партии, оставляя на дне белую створоженную массу.

Я достал из походной сумки небольшой глиняный горшочек, плотно закрытый вощеной тканью.

— Что это, Александр Владимирович? — Ермолай вытянул шею.

— Это наше синее золото, — я развязал горшочек.

От серовато-голубой пыли пахнуло сырым подвалом и осенним лесом.

Елизар отшатнулся так, словно я достал из горшка живую гадюку.

— Плесень⁈ Я сначала подумал, что ты шутить! В свежий сыр⁈ Да ты рехнулся, Сашка! Ты ж нам всю партию сгноишь!

— Уймись, Елизар, — рыкнул Святозар, хотя и сам смотрел на горшочек с явным подозрением. — Откуда ты эту дрянь взял, Сашка?

— Вырастил, — спокойно ответил я. — Я весь последний месяц в Вольном городе эту заразу культивировал. Вывел нужную плесень на старом куске ржаного хлеба. Пересаживал её на пшеничные лепешки, сушил, перетирал в пыль, снова высаживал. Пока не получил чистый штамм. Я вам её передам — будете растить под строжайшим секретом.

Не слушая причитаний казначея, я щедро рассыпал серую пыль над чаном с сырной массой.

— Она не травит, — продолжил я, глядя на вытянувшееся лицо Ермолая. — Она разрушает молочный жир изнутри, делая вкус невероятно острым и пряным. И главное — она работает как щит, не пуская внутрь настоящую, гнилостную заразу.

— И что теперь? — мастер завороженно смотрел на оседающие споры. — Под пресс её, как обычно? Выдавливать насухо?

— Ни в коем случае. Плесень — живая. Ей нужен воздух, чтобы дышать. Если спрессуете — она задохнется. Собираем массу в формы аккуратно. Пусть под своей массой слежится Внутри должны остаться пустоты.

Мастера под моим руководством бережно переложили сыр в круглые деревянные формы, едва придавив сверху.

— А через три дня, когда головка схватится, мы сделаем вот это, — я достал из сумки длинную, толстую железную спицу. — Прокалываем сыр насквозь. Двадцать, тридцать отверстий сверху донизу. Воздух пойдет по этим каналам внутрь, и плесень начнет расти по пустотам, образуя красивые синие вены.

Ермолай почесал затылок, осмысливая технологию.

— Хитро. А хранить где? В главном подвале?

— Там для неё слишком сухо, — я огляделся. — Нам нужно сырое место. Сквозняк и высокая влажность.

— Есть у нас такой закуток, — кивнул мастер. — Мы там заднюю стену глубже в холм врыли, из породы вода сочится, сырость разводит.

— Идеально. Несите формы туда.

Через час двадцать рыхлых головок будущего деликатеса лежали в темном, сыром тупике отдельного подвала. Условия были спартанскими, но для голубой плесени — лучше не придумаешь.

— Всё, — я повернулся к Ермолаю. — Теперь ждём. Идите наверх, мне нужно проверить, как легли споры.

Мастер пожал плечами и увел своих людей.

Я остался один в сыром полумраке. Дождался, пока дверь закроется, отрезая звуки шагов.

В голове крутилась одна проблема. Сыр с голубой плесенью зреет долго — минимум два, а то и три месяца. У меня не было этого времени. Мне нужно оружие, и оно должно созреть за считанные дни.

Но был и другой нюанс. Я физически не смогу мотаться сюда каждую неделю, чтобы ускорять новые партии сыра, касаясь каждой головки. Если производство будет вставать после моего отъезда — грош цена такому бизнесу.

Значит, можно попробовать ускорять не сыры, а само помещение, в котором сыры зреют, создавая нужные условия с помощью Дара.

Я уперся обеими ладонями прямо во влажный камень стены, охватывая вниманием весь этот сырой, отгороженный закуток.

Сосредоточился. Я такое проделывал впервые и не знал получится ли.

Активация: Энзимное ускорение. Область.

Ощущение было таким, словно из меня разом вытянули половину жизненных сил. Энергия хлынула из тела мощным толчком, впитываясь в камень и деревянные полки.

По рукам пробежали ледяные мурашки, в ушах тонко зазвенело. Я чувствовал, как под воздействием моей воли меняется микроклимат всего помещения. Споры плесени в воздухе и внутри сырных голов начали делиться с неестественной скоростью, агрессивно пожирая молочный белок.

Голова резко закружилась. Я пошатнулся и оперся плечом о каменную стену, сползая по ней на корточки. Перед глазами поплыли черные круги. Система взяла свою плату без скидок — накладывать эффект на целое помещение оказалось в разы тяжелее, чем на еду.

Я сидел на холодном полу, хрипло дыша, пока перед глазами не прояснилось.

И тут перед внутренним взором вспыхнуло системное сообщение:

Внимание! Зафиксировано масштабное применение навыка.

Навык «Энзимное ускорение» повышен до Уровня 2!

Открыто новое свойство: «Аура ферментации». Позволяет напитать энергией закрытое помещение.

Длительность эффекта: 30 дней.

Я обессиленно усмехнулся, утирая пот со лба.

Оно того стоило. Теперь этот каменный мешок на целый месяц превратился в идеальную машину времени для сыра. Ермолай будет просто заносить сюда свежие формы, а через пять дней забирать готовую партию легендарного продукта для отправки в Вольный город. Я же смогу приезжать раз в месяц, чтобы проверять дела и заодно «перезаряжать» подвал.

Никто и никогда не узнает, почему этот сыр зреет так быстро. Это была моя главная тайна и железобетонная гарантия моей монополии.

Вечером мы сидели в просторном кабинете Святозара.

За окном сгущалась непроглядная темнота, а в очаге жарко трещало пламя, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. На столе стоял пузатый кувшин с вином и остатки ужина.

Нас было четверо: сам князь, Ярослав, я и старый Елизар, прижимающий к груди свою неизменную счетную книгу. Разговор шел серьезный, не для чужих ушей.

— Ну, Елизар, — Святозар откинулся в кресле, глядя на казначея. — Не томи. Давай цифры. Что мы имеем с этого сырного безумия?

Казначей благоговейно погладил кожаный переплет книги, его глаза влажно блеснули.

— Ваша милость… — голос старика дрогнул от искренних эмоций. — За эти полгода, с учетом продаж Саши и отгрузки сыров заезжим купцам… Чистой прибыли, за вычетом всех расходов на обозы и охрану, в казну клана легло четыреста восемьдесят полновесных золотых. И еще целая гора выдержанного сыра ждет Ярмарки!

Ярослав присвистнул. Святозар застыл, прикидывая выручку.

— Четыреста восемьдесят… — повторил князь. — Мы раньше за год столько не собирали.

— И это только проба пера, — я подался вперед, положив руки на стол. — Настоящая игра начнется весной. Ярмарка в Вольном городе — это только трамплин.

— Расскажи им подробнее, — попросил Ярик, внимательно глядя на меня.

— Ярмарка — это свободная торговая зона, куда съедутся купцы со всего севера и юга. Но это лишь первый шаг, — я обвел взглядом всех троих. — Вы же слышали Мстислава. Слухи о нашем продукте уже гуляют по столице. Скоро бояре и купцы из соседних городов выстроятся в очередь за нашими сырами и колбасой. Того, что вы производите сейчас, не хватит даже на месяц серьезной торговли. Нам нужно расширять производство, князь.

Елизар нервно сглотнул, прижимая к себе счетную книгу:

— Куда уж шире, Александр Владимирович? И так котлы кипят от зари до зари!

— Значит, ставьте новые котлы. Стройте новые подвалы, — жестко ответил я. — Закупайте племенной молочный скот. Скупайте стада. Нам понадобятся реки молока и пуды мяса. Выдержанные твердые сыры и колбасы пойдут обозами по всем крупным городам государства. Первую партию сыра с голубой плесенью я отправлю прямиком в Княжеград через Винного Короля Елизарова. Он пустит её по столичной элите за такие бешеные деньги, что у бояр глаза на лоб полезут.

Я перевел взгляд на Святозара.

— Но чтобы удержать такую империю, нужна сила. Вам придется расширять дружину. Вдвое, втрое. Скупать лучшую сталь, броню. Вся прибыль сейчас должна идти в рост и безопасность.

— Соседи взвоют, — нахмурился князь. — Те же Боровичи или Морозовы, с которыми мы кровь лили. Увидят наши обозы с золотом и решат, что проще объединиться и вырезать нас, чем терпеть чужое богатство.

— А мы не дадим им повода воевать. Мы включим их в наше дело, — я усмехнулся. — Предложим им поставлять нам сырье. Пусть гонят молоко и мясо, получают свою стабильную пайку и радуются. Охрану обозов они тоже могут осуществлять на своей земле. Секреты производства, закваски и плесень всё равно останутся здесь, за вашими крепкими стенами. Они сами не заметят, как станут полностью зависимы от наших денег. Мы купим их лояльность, не пролив ни капли крови.

Святозар смотрел на огонь в очаге. В его глазах отражалось пламя. До старого воина окончательно дошел масштаб моей задумки.

— Это значит… — медленно произнес он, — что мы станем не просто богатым кланом. Мы подомнем под себя экономику половины севера. Никто не сможет диктовать нам условия.

— Именно. Деньги — это власть. У нас их будет столько, что вы сможете скупить чужие дружины на корню.

Князь тяжело вздохнул, потирая лоб широкой ладонью.

— Страшные вещи ты говоришь, Сашка. Дерзкие. Это уже не торговля. Чистая политика, дери ее об колено. Если Великий Князь поймет, какую реальную силу мы тут копим под видом сыроварен…

— Он уже знает, — холодно ответил я. — Его ревизор Оболенский приходил за мной, но я теперь Ктитор. Церковь закрыла меня своим стальным щитом. Князю придется со мной договариваться, а не угрожать. Для того, чтобы вся эта машина заработала, мне нужна ваша помощь.

— Что нужно? — коротко бросил князь.

— Логистика. Охрана на местах. Мне нужен надежный человек прямо в Вольном городе, который будет принимать ваши обозы, контролировать склады и управлять торговлей. Человек с вашим гербом, которому я могу доверять как себе. Пока вы здесь, в крепости, будете расширять производство, строить ледники и скупать скот, кто-то должен держать оборону на том конце. Я не могу разорваться между организацией Ярмарки, кухней и войной с Гильдией.

Я посмотрел на Ярослава и он встал из-за стола, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, и остановился напротив отца.

— Батя, — голос Ярослава был спокойным, но в нем звенела сталь. — Отпусти меня в Вольный город.

Святозар нахмурился.

— Что значит — отпусти? Ты и так туда ездишь с обозами старшим охраны.

— Не так. Я хочу остаться там. Насовсем. Открыть наше представительство.

В кабинете повисла тишина. Елизар перестал дышать, вжавшись в лавку.

— Объяснись, — холодно приказал князь.

Ярослав уперся кулаками в стол.

— Я воин, батя. Ты учил меня рубить мечом и водить людей в атаку, но времена меняются. Сашка прав — сейчас настоящая война идет не на мечах, а на монетах и торговых путях. Я не хочу просто сидеть в крепости и смотреть, как вы со Степаном Игнатьевичем и Елизаром ставите новые котлы. Я хочу войти в дело.

Ярослав выпрямился, глядя отцу прямо в глаза.

— На Ярмарке должен стоять большой павильон Соколовых. Наша собственная лавка. Я возьму на себя логистику до Вольного города и внутри него. Буду встречать наши обозы, организовывать охрану складов на месте и выбью зубы любому, кто косо посмотрит на наш товар. Ратибор нужен тебе здесь, командовать дружиной и защищать новые стада, а я буду твоими глазами и руками там. Это тоже война, отец. Просто другая.

Святозар напряжённо молчал.

— Ты наследник рода Соколовых, — произнес он с расстановкой. — Твое место здесь.

— Мое место там, где куется будущее нашего рода! — горячо возразил Ярик. — Батя, мы с Сашкой в лесу спина к спине насмерть стояли против Морозовых. Я доверяю ему свою жизнь, а он мне — свою. Позволь мне стать официальным представителем рода.

Святозар медленно перевел свой взгляд на меня.

— Нужен тебе мой сын, Александр Владимирович?

Я не стал отводить глаз.

— Очень нужен, князь. Официальное лицо клана Соколовых в Вольном городе, которое будет представлять торговлю вашего рода — это весомое подспорье. С ним я смогу спать спокойно. Да и ему пора в дело входить, связями обрастать для вашего блага.

Князь потер виски пальцами. Он понимал, что отпускает сына в опасное самостоятельное плавание, но обретает полноценного союзника и надежный плацдарм в крупнейшем торговом узле севера.

— Золотые горы обещаешь, Веверин… — пробормотал он.

— Не обещаю. Я их уже строю.

Святозар тяжело вздохнул. Взял свой кубок и поднялся.

— Ладно. Уговорили, черти. Езжай, сын. Учись, воюй за наше золото, строй лавку Соколовых на Ярмарке. Но помни — ты моя кровь. Что бы ни случилось, род превыше всего.

Ярослав шагнул к отцу и крепко обнял его, а затем повернулся ко мне и протянул широкую ладонь.

— Ну что, партнёр. Когда выезжаем?

Я сжал его руку.

— Через пять дней. Дождемся, пока созреет синее золото и двинем покорять Вольный город.

Мы сдвинули кубки. В очаге трещали дрова, а впереди нас ждала большая война, в которой пахло не только кровью, но и очень большими деньгами.

Панкрат добрался до Ставропигии к исходу третьего дня.

Он мог бы повернуть коня прямиком к Бобровке, где дел невпроворот. Нужно договариваться с артелями плотников, заказывать хороший лес, закладывать каменный фундамент, пока земля еще не до конца оттаяла. Сашка расписал ему всё до мелочей: палаты должны быть просторными, светлыми, с отдельными входами для тех, кто кашляет кровью, и тех, кто мается животом. Обязательна отдельная помывочная, печи с хорошей тягой и ледник для хранения отваров.

Сотник всю дорогу прикидывал в уме сметы, понимая, что повар нарисовал ему настоящую крепость, только спасать в ней будут не от мечей, а от смерти.

Дела не терпели отлагательств, но в седельной сумке Панкрата надежно покоились плетеная корзинка и плотный тубус с рецептами, а в голове назойливо крутились напутственные слова Сашки: «Передай дедушке, пусть поправляется».

«Дедушке» Илариону. Главному казначею Ставропигии, от одного имени которого бледнели самые суровые люди севера.

Панкрат криво усмехнулся в промерзшую бороду, подгоняя коня. Этот рыжий повар либо совершенно не понимал, с фигурой какого масштаба связался, либо, наоборот, понимал всё слишком хорошо. И то, и другое казалось старому сотнику одинаково безумным.

Мёртвое озеро встретило всадника пронзительным, сырым ветром. Зима сдавала позиции: ледяной панцирь уже пошел темными трещинами, ухая где-то в глубине и предвещая скорую, непролазную распутицу. Спешившись, Панкрат взял уставшего коня под уздцы и осторожно зашагал по скользкому льду к острову.

Пока он шел, мысли невольно возвращались к Слободке. Разница была разительной. Там, в бандитском когда-то районе, жизнь сейчас била ключом. Стучали топоры, пахло свежей древесиной, жареным мясом и пряностями, по улицам носились сытые пацаны. А здесь… Обитель Инквизиции вырастала из утреннего промозглого тумана как гигантский склеп. Бесформенное тёмное пятно постепенно обретало угловатые очертания высоких стен и узких бойниц. Здесь пахло только стылым камнем, ладаном и застарелым, въевшимся в стены чужим страхом.

Стража у ворот узнала его мгновенно. Молодые бойцы вытянулись в струнку, пропуская без лишних вопросов — слух о том, что легендарный старый сотник вернулся в строй, уже успел облететь весь Владычный полк.

Спустившись в нижние палаты, Панкрат привычно отметил, что здесь время словно застыло навсегда. Всё те же стёртые сапогами каменные ступени, чадящие факелы через каждые двадцать шагов. Специфический запах плавящегося воска и старого пергамента. И та же массивная дверь в самом конце коридора.

Дверь, за которой сидел человек, пожертвовавший всем ради Церкви. Панкрат служил достаточно долго, чтобы помнить обрывки страшных слухов: когда-то давно, больше сорока лет назад, у Илариона была семья, но потом пришла то ли чума, то ли резня на тракте, и от семьи остались лишь кресты, а Иларион ушел в Ставропигию, выжег в себе все привязанности и стал тем, кем стал — безжалостным счетным механизмом Господа.

Коротко постучав, сотник шагнул внутрь.

Иларион сидел за широким столом, привычно сгорбившись над кипой бумаг. За ту неполную неделю, что они не виделись, казначей ничуть не изменился — всё то же непроницаемое пергаментное лицо и сухие, изуродованные подагрой пальцы. Он выглядел уставшим, как человек, несущий на своих плечах неподъемный груз, но взгляд его оставался прежним: до жути холодным, цепким и подмечающим малейшую деталь.

— Сотник, — голос Илариона прошелестел в тишине кельи, как сухой лист. — Быстро ты обернулся. Докладывай.

Панкрат чеканным шагом прошел к столу и замер по стойке смирно, заложив руки за спину.

— Грамота вручена, владыка. Статус ктитора подтверждён официально. Отныне боярин Александр Веверин находится под полной защитой Церкви.

— Это я и без тебя знаю, — сухо отрезал старец. — Рассказывай, что там произошло на самом деле. В мельчайших подробностях.

И Панкрат начал подробный доклад. Он рассказал про Слободку, которая железной волей одного человека превращалась в сытое, процветающее государство. Про трактир с невиданной едой. Про мальчишек-курьеров с их коробами, про масштабы строящейся Ярмарки, про дерзкий союз с Винным Королем Елизаровым. Не утаил и того, что клан Соколовых встал за рыжего повара стеной.

Отдельно он доложил про столкновение с Тайным Приказом.

— Ревизор Оболенский попытался забрать его силой, — чеканил Панкрат. — Он зажал Ктитора в особняке Шуваловых. Выставил полсотни гвардейцев в оцепление. Пришлось пробивать строй конями. Храмовники обнажили клинки, княжич Соколов поджал их своими щитами снаружи. Я вошел в дом и впечатал вашу грамоту в стол прямо перед Ревизором князя.

Глаза Илариона едва заметно сузились, когда он слушал эти подробности.

— Гвардия отступила, владыка, — закончил сотник. — Храмовники остались при Ктиторе. Савва назначен за старшего. Пятнадцать лучших бойцов Полка, всё как вы и приказывали.

Иларион слушал молча. Лишь его сухие пальцы мерно постукивали по столешнице.

— Тайный Приказ, значит, — задумчиво проговорил старец. — Великий Князь лично заинтересовался нашим праведником. Оболенский отступил, но это не значит, что он отказался от намерений. Эти люди умеют ждать, а унижения они не прощают.

Иларион замолчал, пронзая Панкрата тяжелым взглядом, а затем спросил:

— Что ещё? Я же вижу, что ты пришёл не только с официальным докладом.

Панкрат молча снял с плеча дорожную сумку. Сначала извлек плотный кожаный тубус, а следом аккуратно поставил на стол небольшую корзинку, бережно перевязанную льняной тесьмой.

— Это от Ктитора. Настоятельно просил передать лично вам в руки, владыка.

Иларион удивленно приподнял седую бровь. Взяв тубус, он откупорил крышку, извлек свернутые листы и быстро пробежался глазами по строчкам.

— Рецепты, — констатировал он. — Очередные рецепты. Этот парень сыплет бесценными знаниями, как медными монетами из дырявого кошеля.

— Он просил передать их для нужд Бобровки. Сказал, что эти знания должны служить людям.

Иларион неопределенно хмыкнул, откладывая бумаги в сторону, и потянулся к корзинке. Внутри лежали две пузатые глиняные склянки, залитые воском, и сложенный вчетверо лист бумаги. На одном сосуде корявым почерком значилось «Для суставов», на втором — «Для бодрости».

Казначей сломал печать и развернул письмо.

Панкрат, затаив дыхание, наблюдал за лицом старца. Он ждал, что сейчас Иларион взорвётся гневом или прикажет высечь дерзкого наглеца, посмевшего нарушить строжайшую субординацию.

Но Иларион молчал.

Его брови удивленно поползли вверх. Затем тонкие бескровные губы дрогнули. Старец замер, уставившись на клочок бумаги немигающим взглядом. В тусклом свете свечей Панкрат вдруг увидел, как слегка задрожал пергамент в руках главы Инквизиции.

В келье повисла гнетущая тишина.

Иларион медленно опустил лист на стол. В его выцветших, обычно мертвых глазах отражалось ошеломляющее недоумение. Броня, которую он наращивал сорок лет, дала глубокую трещину.

— Он написал… — голос старого казначея прозвучал очень тихо. — Он написал: «Дедушке Илариону, чтоб колени не ныли на погоду. Береги себя, дед. С уважением, Александр».

Панкрат ошарашенно перестал дышать.

— Дедушка, — задумчиво, словно пробуя немыслимое, давно забытое слово на вкус, повторил Иларион.

Он поднял взгляд на сотника и Панкрат увидел в этом взгляде такую пронзительную, тоску, что ему самому стало не по себе.

— Сорок лет, Панкрат, — негромко произнес старец. Он говорил это в пустоту, словно пытаясь осознать произошедшее. — Я получал множество писем от людей. От князей, купцов, служителей Господа нашего. И все они видят во мне только инструмент или угрозу. Они потеют от страха, взвешивают каждый слог. Я уже забыл, каково это — получить письмо, в котором от меня ничего не требуют и меня не боятся. За сорок лет никто не спросил, болят ли у меня колени на погоду. Ни один человек не прислал мне лекарства просто так. Без выгоды.

Иларион замолчал, опустив глаза на письмо. Казалось, он сейчас провалится в это нахлынувшее чувство безвозвратной потери, размякнет, потеряет хватку, но многолетняя привычка серого кардинала взяла свое. Старец тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и его лицо начало стремительно каменеть, возвращая привычную жесткость. Он пытался загнать непрошеную теплоту обратно под панцирь.

— Дерзкий щенок, — пробормотал казначей, хотя в голосе его не было ни капли злости.

Сухие пальцы потянулись к склянке. Иларион подцепил ногтем восковую печать, открыл горлышко и недоверчиво принюхался, пряча за этим жестом свое смущение.

— Барсучий жир. Сабельник. Живица… — забормотал он, оценивая консистенцию. — Моя бабка такой варила, когда я ещё под стол пешком ходил.

Иларион зачерпнул немного густой мази и с силой втер в свои опухшие суставы левой кисти. Затем зачерпнул еще и не таясь растер под рясой больные колени.

Он перевел взгляд на тубус с рецептами. Развернул их шире, прижав края бронзовыми подсвечниками. Эмоции окончательно уступили место холодной аналитике, хотя в уголках глаз старца всё еще прятался непривычный, живой блеск.

— Это не знахарские бредни, — сухо констатировал казначей, водя пальцем по строчкам. — Подойди, Панкрат. Посмотри. Пропорции выверены до грана. Температурные режимы. Алгоритмы экстракции. Так пишут лекари западных университетов, а не простые повара. Веверины, значит. Последний из рода.

— Так точно, владыка. Соколовы за него горой стоят, свои обозы с ним отправляют. А мать у него местной знахаркой была.

— Знахаркой… — Иларион усмехнулся. — Ну-ну. Соколовы подозрительно быстро богатеют. Столичные купцы к ним так и вьются за диковинным мясом и сырами. Теперь я понимаю, чьих это рук дело.

Боль в суставах начала неохотно, но верно отступать. Лечебное тепло проникало глубоко под кожу, разгоняя застарелую, выматывающую ломоту. Иларион медленно встал. Прошелся по келье, прислушиваясь к забытому ощущению легкости в ногах. Панкрат с изумлением смотрел, как старец расправляет плечи.

— Знаешь, в чем главная странность этих записей, сотник? — негромко нарушил тишину Иларион. — Любой столичный лекарь удавился бы за рецепт мази от ожогов. Они передают эти секреты от отца к сыну, трясутся над ними, как над золотом, а этот парень расписывает всё до грана и отдает бесплатно. Бери и вари. И при этом, как ты говоришь, гребет серебро в Вольном городе лопатой, строя там торговую империю.

Казначей повернулся к сотнику. Его глаза горели опасным азартом человека, разгадавшего чужой гениальный план.

— Он не бессребреник, Панкрат. И не безумец. Он понял то, до чего наши князья не могут додуматься веками. Деньги — это металл. Сегодня они есть, завтра их отберут. А преданность народа силой не заберешь. Он продает еду, чтобы богатеть, но раздает здоровье, чтобы стать неприкасаемым. Представь, что сделает толпа бедняков в Вольном городе, если посадник или Тайный Приказ попытаются арестовать человека, который лечит их детей бесплатно? Ему даже не нужно держать свою армию — люди сами порвут любого, кто посмеет на него посягнуть.

Старец подошел к столу. Бережно свернул рецепты обратно в тубус. Затем аккуратно сложил письмо Сашки вчетверо и убрал за пазуху своей рясы, поближе к сердцу. Склянка с мазью отправилась в глубокий карман.

Снаружи, за толстыми каменными стенами скита, шумел стылый весенний ветер.

И вдруг старец широко улыбнулся. Совершенно по-человечески, и в то же время с такой бьющей через край, искрящейся жизненной силой, что Панкрату стало не по себе.

— Я не покидал этот каменный мешок семь лет, Панкрат, — по-мальчишески весело произнес Иларион. — Семь лет сидел тут сычом, потому что каждый шаг давался с болью. Оброс паутиной, забыл, как пахнет живой город.

Он хлопнул ошарашенного сотника по плечу так, что тот едва не поперхнулся.

— А ну, собирай сотню мечей Владычного полка, Панкрат! Да поживее!

Сотник вытаращил глаза.

— Владыка… куда сотню? Распутица же начинается… И вы… семь лет… Если вы появитесь в Вольном городе с полком, там же паника начнется! Посадник, Гильдия, князья — все решат, что Инквизиция начинает генеральную зачистку севера!

— Пусть решают! — Иларион весело и раскатисто рассмеялся, и этот смех эхом отскочил от древних сводов кельи. — Пусть потеют, не спят ночами и жгут документы! Это им только на пользу! Выезжаем завтра на рассвете!

Он отвернулся, энергично закладывая руки за спину.

— Я хочу своими глазами увидеть этот ваш Вольный город. Хочу посмотреть на этот чудо-трактир. — Иларион бросил на застывшего сотника лукавый, абсолютно счастливый взгляд. — И главное — к внучку в гости поеду! Должен же дед проведать, как он там устроился! Иди, Панкрат. Исполнять!

Панкрат отсалютовал, резко развернулся и вышел из кельи.

Спускаясь по винтовой лестнице в глубокие подвалы Ставропигии, где располагались казармы Владычного полка, сотник чувствовал, как по жилам растекается давно забытый боевой азарт.

Казармы встретили его суровой тишиной.

Панкрат остановился в центре длинного сводчатого зала, набрал побольше воздуха в широкую грудь и рявкнул так, что с потолка посыпалась каменная крошка:

— Полк! Общий сбор!

Движение в казармах мгновенно замерло. Десятки взглядов скрестились на старом сотнике.

— Сотня тяжелой конницы! — рубил слова Панкрат. — Полная боевая выкладка! Коней ковать на лед и грязь! Завтра на рассвете мы выходим за пределы скита!

К нему подошел высокий десятник, вытирая руки от оружейного масла.

— Куда выдвигаемся, командир? Кого карать?

Панкрат обвел взглядом застывших бойцов.

— В Вольный город. Казначей Иларион едет лично.

По казарме прокатился изумленный шепоток. Бойцы, не знавшие страха перед самой смертью, побледнели. Иларион не покидал остров семь лет. Его выход в свет означал только одно — надвигалась буря, способная перекроить карту севера.

— Выполнять! — рыкнул Панкрат.

Казарма наполнилась движением, а Панкрат стоял посреди этого организованного хаоса, слушал, как во дворе скита заревел вдруг боевой рог и в его седой голове билась только одна ошеломленная, но почему-то очень светлая мысль.

«Сашка… рыжий ты колдун. Что же ты с ним сделал».

Двор крепости Соколовых был наполнен шумом. Поднимающееся солнце едва пробивалось сквозь утренний туман, превращая фигуры людей и коней в размытые тени. Дружинники Ратибора, привычные к ранним подъемам, проверяли амуницию: затягивали подпруги, перераспределяли вес переметных сум и перекидывались короткими фразами.

Тридцать тяжелых всадников — ядро княжеской силы. На этот раз Святозар не поскупился, выделив для нашего сопровождения лучших из лучших.

Чуть поодаль, отделенные от общей суеты невидимой стеной отчуждения, застыли храмовники Саввы. Пятнадцать живых изваяний на мощных жеребцах. От них веяло такой опасностью, что даже бывалые дружинники старались не встречаться с ними взглядами. Серебряные кресты на их груди ловили первые лучи солнца, вспыхивая огнем.

Я сидел в седле своего гнедого, наблюдая за погрузкой. Елизар суетился вокруг телег, лично проверяя увязку.

— Легче, олухи! — шипел он на дюжих холопов, укладывающих круглые деревянные формы. — Это вам не репу грузить! Трясины набьете — корка треснет! Воздух гулять должен, рогожу плотно не стягивать!

Там, под соломой и тканью, покоилось наше главное сокровище — пять пудов сыра с голубой плесенью. «Синее золото», созревшее за считанные дни благодаря моему навыку. Плесень внутри головок была живой, она продолжала дышать, и закрыть ее означало убить продукт.

— Всё готово, Александр Владимирович, — Ратибор подкатил ко мне, сдерживая нетерпеливого жеребца. — Люди в седлах, обоз увязан. Дадим команду?

Я уже открыл было рот, чтобы ответить, но скрип дверей главного терема заставил всех замолчать.

На крыльцо вышел Святозар. На нем был надет боевой панцирь из вороненой стали, подогнанный так идеально, что казался второй кожей. Поверх брони лежал плащ, отороченный волчьим мехом, а на поясе, в простых, потертых ножнах, висел полуторный меч.

Князь спустился по ступеням, и холоп тут же подвел ему Гнева — огромного жеребца со шрамом на морде. Святозар легко взлетел в седло.

Ярослав рядом со мной ошеломленно моргнул.

— Батя? Ты… ты это куда в таком виде?

— С вами еду, — спокойно отозвался Святозар, разбирая поводья. — В Вольный город.

— Но распутица же! — Ярик подался вперед. — Дорога — одно сплошное болото Пять дней в седле, ночевки на холоде… Тебе-то зачем эти мучения? Дома дел выше крыши!

— Дома Степан Игнатьевич остался, — отрезал князь, и в его голосе прорезались властные нотки. — Он крепость лучше меня знает, вовремя и зерно посчитает, и за сыроварами присмотрит. А я засиделся тут, кости совсем заржавели.

Он оглядел наш внушительный отряд и удовлетворенно кивнул.

— Хорошая компания. Как раз для серьезной прогулки.

Ярослав хотел было возразить еще что-то, но Святозар поднял руку, прерывая сына на полуслове жестом человека, чьи приказы не обсуждаются. Он пустил коня шагом, поравнялся со мной и знаком попросив Ярика и Ратибора отстать.

— Есть разговор, Сашка, — тихо произнес он, когда мы немного отъехали от общего шума. — Не для лишних ушей.

Я кивнул, внимательно глядя на него.

— Слушаю тебя, князь.

— Я старый волк, — начал он, глядя на просыпающийся лес за воротами. — Всю жизнь провел в походах и сечах. С западниками рубился, от степняков отбивался, со своими же соседями границы кровью чертил. И за эти годы, парень, я научился одному — доверять своей чуйке.

Он повернулся ко мне, и его взгляд потяжелел.

— Чую я, Сашка, что вокруг тебя тучи стягиваются. Плотные такие, грозовые. Ты Гильдию Вольного города за живое задел, хлеб у них из рук вырвал. Тайный Приказ при народе унизил, грамотой по морде отхлестал. Белозёров тебя в колодки заковать мечтает. А еще где-то там, в Княжеграде, сам Великий Князь про тебя справки наводит.

Я промолчал. Разумеется, я всё это понимал, но когда старый воин озвучивал мои собственные опасения, они приобретали совсем другой вес.

— Ты сейчас под Церковью, — продолжал Святозар. — Храмовники за твоей спиной — это сила, но Ставропигия далеко, а нож под ребро можно получить прямо в трактире. Церковь — она как небо: высокая, но не всегда от дождя спасет.

Он положил ладонь на рукоять меча.

— Поэтому я еду. Мои тридцать дружинников — это знак всему северу, что ты не просто выскочка с рецептами, а человек, за которым стоит древний род Соколовых. Мы не из тех, кто забывает обиды, и не из тех, кто бросает партнеров. Пусть все видят: тронешь повара — придет князь.

Святозар усмехнулся.

— Ну и заодно хочу лично посмотреть на твою стройку. Надо же понимать, как мои деньги в камень и печи превращаются.

— Понял тебя, Святозар Владимирович, — я склонил голову в знак уважения. — Спасибо.

— Не за что благодарить, мы теперь одной цепью скованы. Ты в гору пойдешь — и мы за тобой. Ты упадешь — и нас под откос утянет.

Он хлопнул меня по плечу и рявкнул на весь двор:

— Ратибор! Отворяй ворота! Выходим!

Створки медленно поползли в стороны, открывая путь в талый весенний мир.

Наш выход из крепости напоминал выдвижение карательного отряда. Впереди, проверяя путь в тумане, шли дружинники. Кони шли ровно, земля гудела под мерным перестуком копыт. Ратибор вел авангард, зорко поглядывая по сторонам.

В центре колонны двигались телеги с сыром — наше «топливо» для финансовой революции. Я ехал рядом со Святозаром, Матвей жался чуть позади, во все глаза глядя на грозную кавалькаду. Замыкали шествие храмовники.

Дорога оказалась сущим адом. Настоящая весенняя распутица превратила тракт в бездонное месиво из грязи и талого снега.

К полудню второго дня случилась неизбежная заминка. Последняя, самая тяжелая телега с сырами накренилась, и ее заднее колесо с чавкающим звуком ухнуло в глубокую рытвину, скрытую под бурой водой. Она опасно завалилась набок. Кони захрапели, пытаясь вытянуть груз, но лишь глубже зарывались копытами в скользкую жижу.

— Стой! — заорал возница, натягивая вожжи. — Ось переломим!

Ратибор выругался. Дружинники, ехавшие рядом, спешились, проваливаясь в грязь по щиколотку. Человек пять облепили застрявшее колесо, пытаясь вытолкнуть его руками, но телега сидела плотно.

Я собирался слезть с коня, чтобы помочь, но тут произошло неожиданное для Святозара, а для меня привычное дело.

Трое замыкающих храмовников молча спешились. Воины Владычного полка, не говоря ни слова, уперлись руками в грязные доски кузова. Савва, не слезая с коня, коротко кивнул.

Храмовники синхронно рванули телегу вверх и вперед. Дружинники Ратибора навалились следом. Раздался громкий всхлип разорванной грязи, и тяжелый воз выскочил из рытвины на твердый грунт.

Инквизиторы так же молча отряхнули рукавицы, сели в седла и замерли, ожидая продолжения пути.

Я переглянулся со Святозаром. Князь уважительно покачал головой.

— Сильны псы Архиепископа. Крепкая порода.

Вечером мы добрались до крупного села и остановились на постоялом дворе. Заведение было просторным и крепко сбитым. Загнав обоз во внутренний двор и выставив часовых, мы заняли почти все столы в общем зале.

Святозар потягивал терпкий ягодный морс из глиняной кружки. Я смотрел в окно, за которым в сумерках виднелись очертания наших груженых телег, и невольно вспомнил прошлый вечер.

Накануне отъезда, в тихом, жарко натопленном кабинете Святозара, мы вскрыли первую головку «синего золота».

Лезвие моего шеф-ножа мягко, словно сквозь масло, вошло в желтоватую корку. Края разошлись, открывая пронизанный изумительно красивыми голубовато-серыми венами срез. По кабинету тогда мгновенно поплыл ни с чем не сравнимый грибной аромат с легкой ноткой осеннего леса.

Святозар смотрел на этот ломоть с подозрением, но когда положил первый, крошечный кусочек на язык и запил его глотком вина, его лицо нужно было видеть. Пикантная плесень взорвалась на рецепторах, идеально контрастируя с нежной текстурой самого сыра, а вино смыло остроту, оставив роскошное послевкусие. Князь тогда замер, закрыв глаза, а потом произнес: «Матерь Божья… За такой товар, Сашка, удавят и не поморщатся. Теперь я понимаю, почему ты торопился».

— Груз, что дороже золота. Не думал, что такое повезу, — произнес Святозар сейчас, в корчме, словно прочитав мои мысли и вырывая меня из воспоминаний. Он наклонился над столом, понизив голос так, чтобы слышали только я и Ярослав.

— Ты знаешь жизнь со дна до середины, Сашка. В Слободке ты как рыба в воде, но теперь ты лезешь на другой уровень.

— Я думаю, что посадник Белозёров в открытую не полезет, кишка тонка против Владычного полка идти, — продолжил князь. — Но он мастер подковерной игры. Будет натравливать на тебя мелких лавочников, подсылать отравителей, стравливать с Гильдией и стражей. Мыт это так, первые ласточки.

— Я к этому готов, — жестко ответил я. — Да, нам приходится отвечать, но Щука поставляет продукты в обход, а Угрюмый контролирует остальное.

— Щука? Портовый вор? — князь приподнял бровь. — Бандиты хороши в драке, но они мыслят сегодняшним днем, а купцы вроде Гильдии… эти продадут тебя за медяк, завернут всё в красивый договор и обоснуют это высшей выгодой.

Святозар вздохнул, поглаживая бороду.

— Но Гильдия — это полбеды. Бояре и высший свет — вот где настоящая трясина, Сашка. С Шуваловым ты дружбу свел, это твой щит. Глеб Дмитриевич Вяземский тоже человек уважаемый, его слово весит много. За ним потянутся и другие аристократы, но помни про Великого Князя.

— Что с ним?

— Ты стал слишком заметен. Ты создаёшь в Вольном городе экономическую силу, которая вообще не зависит от казны Княжеграда. Это пугает власть больше, чем мятежная армия. Мой тебе совет, партнер: стань настолько полезным, чтобы тебя было страшно убрать.

Князь впился в меня взглядом.

— Обмотай их всех своей торговой паутиной. Сделай так, чтобы твоя смерть означала грандиозные финансовые убытки для каждого влиятельного дома на севере. Только тогда ты будешь в настоящей безопасности.

Я смотрел в темное окно, переваривая его слова. Святозар давал мне не просто советы, а полноценный учебник выживания в мире большой политики. Выжить в Слободке — это одно. Выжить среди тех, кто носит шелк и улыбается в лицо, — совсем другое искусство.

На пятый день, когда солнце уже начало клониться к закату, мы поднялись на последний крутой холм перед городом. Дорога здесь была вымощена крупным булыжником, и копыта звонко цокали.

Вольный город лежал перед нами в сизой дымке, раскинувшись вдоль темной, готовящейся к ледоходу реки. Высокие каменные стены, сторожевые башни, сотни печных труб, выпускающих в весеннее небо серые струи дыма. Отсюда, сверху, город казался огромным, ленивым зверем, не подозревающим, что к нему в пасть идет тот, кто собирается вырвать ему клыки.

Я придержал коня, глядя в сторону Слободки. С этого расстояния, да ещё и сверху, были отчетливо видны свежие деревянные каркасы будущих павильонов Ярмарки, возвышающиеся над старыми крышами Слободки. Мой проект рос, вгрызаясь в саму суть этого города.

Ярослав подъехал к нам, его глаза горели нетерпеливым азартом.

— Смотри, батя! Сашкина империя строится!

Святозар молча оглядел панораму. Его взгляд профессионального военного автоматически отмечал уязвимые места стен, расположение башен и подходы к воротам.

— Большой город, — произнес он наконец, поглаживая шею Гнева. — И богатый. Понимаю, почему ты решил здесь бросить якорь, Александр.

— Здесь куются деньги, князь, а кто держит деньги — тот правит севером.

— Посмотрим, как этот север примет нас сегодня, — усмехнулся Святозар. — Ратибор! Равняй строй! Щиты на спину, копья в зенит! Входим торжественно. Пусть Белозёров подавится своим ужином, когда ему доложат, КТО приехал.

Колонна начала спуск. Грохот копыт слился в единый гул.

Мы подъезжали к Восточным воротам. Стража на стенах засуетилась еще издали. Когда наш отряд вплотную приблизился к массивным створкам, дорогу нам преградил десяток. Лица стражников были бледными, а руки нервно сжимали древки копий.

Вперед вышел пузатый десятник с багровым лицом.

— Стой! — крикнул он, стараясь придать голосу уверенности, но петуха всё же пустил. — Кто такие? Оружие и обоз к досмотру! Посадник запретил вводить в город наемные отряды больше десятка мечей!

Святозар даже не подумал спешиться. Он тронул коня и подъехал вплотную к десятнику, нависая над ним стальной горой.

— Ты кому «стой» кричишь, смерд? — голос князя рокотал так, что кони прядали ушами. — Разуй глаза! Это знамя рода Соколовых!

Десятник сглотнул, но упрямо упер древко копья в землю.

— Приказ посадника Белозёрова. Никому нет исключений…

Договорить он не успел.

Ряды дружинников разомкнулись, и вперед, цокая копытами огромного вороного коня, выехал Савва. Он откинул капюшон, демонстрируя жесткое, покрытое шрамами лицо. На его груди блеснул серебряный крест. За его спиной молча выстроились остальные четырнадцать инквизиторов.

— Владычный полк сопровождает Ктитора Святой Церкви и его личный груз, — ледяным тоном произнес Савва, положив руку на рукоять меча. — Ты хочешь досмотреть церковное имущество, стражник? Или ты хочешь оспорить волю Архиепископа?

Десятник побледнел так, что стал сливаться со снегом на обочине. Стражники за его спиной торопливо попятились, прижимаясь к каменным стенам арки. Одно дело — спорить с заезжим князем, хотя это тоже было чревато, и совсем другое — встать на пути у цепных псов Ставропигии. Судя по лицу Святозара, он запомнил и точно отыграется на Белозерове.

— П-проезжайте… — выдавил из себя десятник, срывая с головы шлем в знак покорности. — Добро пожаловать в Вольный город…

Савва пренебрежительно отвернулся.

Я пустил коня вперед, проезжая мимо вжавшихся в стены стражников.

Полгода назад я входил в эти ворота как безвестный беглец с мешком за спиной.

Теперь я возвращался как Ктитор и партнер древнего рода Соколовых.

Котёл под названием «Вольный город» начал кипеть по-настоящему и на этот раз поваром на этой кухне буду я.

Великий Князь Всеволод прибыл в Вольный город на исходе дня.

Кортеж втягивался через главные ворота при свете факелов. Сотня личной гвардии, закованной в сталь, обоз и княжеский возок. Город встречал государя как положено: колокольным звоном, толпами на улицах и шапками, летящими в талый снег.

Всеволод, глядя в окно возка, криво усмехался. Город демонстрировал вежливость, а ему хотелось бы покорность.

Вольный город жил по своим торгашеским законам, и князь здесь был лишь высокооплачиваемым гостем. Наёмным мечом, которого терпели ради защиты стен. Внутренние дела, налоги и суд оставались в цепких лапах посадника и веча.

Всеволод ненавидел эти порядки всей своей жесткой, воинской душой.

Много лет он обходил этот договор через Белозёрова — своего ставленника, который исправно доил город сверх меры, переправляя серебро в столицу. Схема работала безупречно, пока предыдущий глава города, хитрый лис Михаил Игнатьевич, не выкинул фокус перед самой своей отставкой.

Слободка — паршивый криминальный район, который старый посадник своим указом вывел из-под юрисдикции Вольного города и передал в личное княжеское владение. Формально — роскошный подарок государю. Фактически — ядовитый плевок в лицо Белозёрову, у которого из-под носа ушел кусок земли.

И именно на этом клочке земли теперь сидел проклятый повар. Человек, о которого споткнулся Тайный Приказ и ради которого Всеволод лично протрясся в седле и возке в такую даль.

Князь думал об этом, пока принимал хлеб-соль на крыльце Управы. Думал, пока переодевался с дороги.

А потом начался пир и думы сменились раздражением.

Пиршественный зал ломился от серебра и хрусталя. Вся верхушка города — старшины гильдий, толстосумы-купцы, местные бояре — собралась почтить сюзерена. Белозёров, статный, с умными и скользкими глазами, сидел по правую руку, источая елей. Говорил о торговле, жаловался на заморских купцов.

Всеволоду было тошно. Старая рана в боку ныла на весеннюю сырость. Лекари только разводили руками.

Князь опустил взгляд на золотое блюдо перед собой, на котором лежал запеченный гусь. Рядом на блюде покоилась слишком разваренная осетрина. Чуть дальше стояли пироги с вязигой. Вроде бы дорого и богато, но невыносимо пресно. Он ковырнул вилкой бледное мясо, пожевал и с трудом проглотил, запив вином. Хоть вино не подкачало и то хлеб.

Он поймал напряженный взгляд Оболенского на дальнем конце стола и коротко кивнул.

— Благодарю за стол, бояре, — Всеволод поднялся, обрывая Белозёрова на полуслове. — Дорога вымотала. Буду отдыхать.

Посадник не стал удерживать — знал свое место. Только низко поклонился, скрывая досаду.

На крыльце Управы морозный весенний воздух ударил в лицо, выбивая из легких запах пресной еды. Всеволод с наслаждением вдохнул…

И замер.

В тени у коновязи сбилась в кучу его личная гвардия. Суровые мужики стояли плотным кружком и, отталкивая друг друга локтями, сосредоточенно жрали. От них исходил такой одуряющий аромат жареного мяса, чеснока, растопленного сыра и горячего теста, что у Всеволода мгновенно свело живот.

— Это что такое? — негромко, но с металлом в голосе спросил князь.

Гвардейцы подскочили как ужаленные. Седоусый ветеран Прохор вытянулся во фрунт, попытавшись спрятать руку за спину, но его выдал красный соус на усах.

— Виноват, государь! — гаркнул Прохор. — Местные стражники угостили! Сказали, ночью дежурить холодно, а это с пылу с жару…

— Покажи.

Ветеран сглотнул и виновато протянул государю нечто, завернутое в плотную бумагу. Плоская, сложенная пополам румяная лепешка, из которой сочился сыр и выглядывали куски мяса. Закрытая пицца — кальцоне.

Всеволод взял обжигающий ломоть. Откусил.

Вкус ударил как таран. Хрустящая корочка, под ней — обжигающее, острое мясо, тягучий сливочный сыр и томатный соус с травами, который связывал всё это в идеальную симфонию. Это было настолько вкусно, что князь закрыл глаза. После гуся на пиру эта крестьянская еда казалась пищей богов. Он откусил еще раз и принялся с наслаждением жевать.

— Откуда это? — спросил Всеволод, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Из темноты неслышно вынырнул Оболенский.

— Из Слободки, государь. От Веверина. Местные мальчишки в специальных коробах разносят. Они тепло держат.

Князь посмотрел на пустую бумагу в своих руках. Затем на ревизора.

Где-то там, на его личной земле, сидел повар, который кормил людей так, что ради этого можно было убить.

— Завтра утром едем туда, — приказал Всеволод. — Без свиты.

Утро в гостевых покоях городской Управы началось с того, что ревизор Тайного Приказа Оболенский шагнул через порог, бережно неся перед собой деревянный короб, обитый изнутри толстым войлоком. Едва крышка откинулась, по просторным княжеским покоям поплыл такой одуряющий аромат жареного мяса, копченостей и печеного теста, что у Всеволода, так толком и не поужинавшего вчерашним гусём, моментально свело желудок.

— Это что за сундук? — князь отложил в сторону пояс с мечом, не в силах оторвать взгляд от короба.

— Завтрак, государь, — Оболенский с видом балаганного фокусника начал доставать из короба свертки из плотной бумаги. — А короб этот… Пришлось мне с утра пораньше лично к начальнику слободской стражи идти на поклон. Ни в какую свою чудо-печь на лямках отдавать не хотели, берегут пуще золота. Пришлось монетой блеснуть и честным словом Тайного Приказа поручиться, что к обеду верну в целости и сохранности. Всё ради того, чтобы вы отведали это горячим.

Всеволод подошел к широкому столу. Вчерашняя лепешка с сыром казалась чудом, но то, что Оболенский разворачивал перед ним сейчас, ломало все представления о еде.

— Вот это Александр Веверин называет «бургером», — ревизор указал на пухлую, румяную булку, разрезанную пополам. Между половинками истекала горячим соком толстая рубленая котлета, укрытая расплавленным сыром, хрустящими кольцами лука и соленым огурцом. — А это «хот-дог». Копченая колбаска в горячем хлебе, политая горчицей и специальным соусом. Ну и пицца, государь. Два вида. С грибами и ветчиной, и еще одна, чисто сырная.

Всеволод недоверчиво хмыкнул. Он, Великий Князь, привык есть с золота и серебра, орудуя изящными приборами, а это была уличная еда, которую нужно было брать прямо руками.

Он взял «бургер». Тесто оказалось невероятно нежным. Князь откусил — и замер, прикрыв глаза.

Потому что почувствовал настоящий взрыв на языке. Горячий мясной сок смешался с пикантным соусом, кислый хруст огурца разбавил тяжесть тающего сыра. Это было преступно вкусно. Повара в Княжеграде переводили пуды восточных специй, но никогда не готовили ничего подобного.

Всеволод проглотил кусок и, забыв о манерах, впился зубами в бургер снова. Сок потек по пальцам, но государю было плевать. Он уничтожил его в несколько укусов, после чего немедленно потянулся к хот-догу.

Копченая колбаска звонко лопнула на зубах, окатив нёбо горячим пряным жиром, который тут же смягчился сладковатой булкой и кусачей горчицей. Пицца с грибами и вовсе таяла во рту, оставляя сливочное послевкусие.

Оболенский тактично стоял у окна, глядя на город, пока правитель севера жадно, как простой ополченец после тяжелого боя, уплетал завтрак.

Когда на столе остались лишь бумажки, Всеволод тяжело откинулся на спинку стула и шумно выдохнул, вытирая руки льняным полотенцем. Глаза его маслянисто блестели.

— Оболенский… — пробормотал князь. — За повара, который такое готовит, можно не то что охранную грамоту от Церкви дать, а город сжечь.

— Истинно так, государь. Это сводит людей с ума, — ревизор повернулся к князю, и на его губах заиграла тонкая усмешка. — Но самое интересное не то, что он готовит. Самое интересное — как он это продает.

— О чем ты? Белозёров же обложил его район мытными заставами. Слободка в кольце.

— Формально — да, а фактически… — Оболенский выдержал театральную паузу. — Позвольте показать вам это лично, государь. Уверен, вы оцените наглость этого парня.

Всеволод решительно поднялся и отбросил полотенце.

— Седлайте коней.

Вольный город только просыпался, когда гвардейцы во главе с Великим Князем и Оболенским выехали со двора Управы.

Вскоре они свернули на широкую кривую улицу, которая служила естественной границей между городскими кварталами и Слободкой. Фасады крайних слободских домов выходили прямо на эту улицу.

Всеволод натянул поводья, пуская коня легким шагом.

У одного из домов, прямо под обычным широким окном первого этажа, переминаясь с ноги на ногу, стоял солидный купец в собольей шапке. Он воровато оглянулся, подошел поближе к фасаду и негромко стукнул в ставню. Створка тут же приоткрылась. Купец сунул в образовавшуюся щель горсть серебра и громко, отчетливо шепнул: «Сырная луна!».

Из окна тут же высунулась крепкая рука с плоской коробкой. Купец проворно схватил её, спрятал под необъятную шубу и торопливо засеменил прочь по городской улице, светясь от неподдельного счастья.

Всеволод нахмурился, провожая его взглядом.

— Это что сейчас было? Пароль?

Оболенский, ехавший стремя в стремя с государем, издал тихий смешок.

— Это, государь, линия фронта. Белозёров же попытался задушить Веверина налогами. Как только Слободку вывели из-под юрисдикции города, посадник взбесился. Он обложил район мытными заставами. Приказал брать пошлину с каждой телеги и каждого курьера, который попытается вывезти еду из Слободки в город.

Всеволод помрачнел, и его рука машинально легла на рукоять меча.

— Слободка — моя личная земля. Белозёров не имеет права вводить там мыто без моего прямого указа. Он совсем страх потерял?

— Так он его и не вводил в Слободке, государь! — поспешно пояснил ревизор. — Он поставил мытарей на городской земле, ровно по периметру! За шаг до границы. Формально закон не нарушен. Любой товар, пересекающий улицу, облагается налогом. Белозёров думал, что взял повара за горло, но Веверин оказался хитрее.

Они проехали еще пару десятков шагов, и Всеволод всё понял сам.

Совсем недалеко от того самого окна, где только что отоварился купец, стояла городская застава. Пятеро стражников откровенно мерзли на утреннем ветру. Им было решительно нечего делать.

Курьеры Веверина не пересекали границу. Они бегали внутри Слободки, разносили горячую еду по домам, чьи окна выходили на улицу, и просто выдавали товар страждущим прямо через подоконники! Покупатель при этом стоял на городской земле и ничего не нарушал, а продавец находился на княжеской территории.

Городская стража охраняла пустоту, пока еда и деньги непрерывным потоком текли сквозь их пальцы, минуя налоги Белозёрова.

Пока Всеволод смотрел на эту картину, к соседнему окну подошла дородная боярыня, шепнула пароль, забрала горячий сверток и гордо прошествовала мимо мытарей, глянув на них таким презрительным взглядом, что десятник стражи лишь скрипнул зубами и сплюнул в грязный снег.

— Сколько таких окон работает? — спросил князь, чувствуя, как внутри зарождается смех.

— Около десятка по всей длине улицы. Пароли меняются каждый день, чтобы стража не устроила подставу. Мальчишки Веверина разносят их постоянным клиентам заранее. Слободка играет с посадником в прятки, государь. И выигрывает всухую.

Один из гвардейцев за спиной князя не выдержал и хрюкнул в усы. За ним второй.

Всеволод почувствовал, как его собственные губы растягиваются в широкой, искренней ухмылке. Белозёров, этот хитрый интриган, решил задушить повара финансовой блокадой, а повар просто начал торговать через форточки и сделал из городской стражи отряд клоунов на морозе!

Великий Князь расхохотался на всю улицу. Гвардейцы, получив молчаливое разрешение, заржали в голос, пугая прохожих.

— Ну, хитрец! Ну, рыжий дьявол! — Всеволод утер выступившую от смеха слезу. — Едем внутрь! Хочу своими глазами посмотреть, что он там строит.

Они пересекли невидимую границу района, свернув в первый же широкий переулок.

И смех князя тут же стих.

Здесь, за линией старых домов, раскинулась не просто стройка. Здесь кипела настоящая, хорошо организованная жизнь.

Десятки артелей работали с муравьиной слаженностью. Пахло свежеструганным деревом, сырой землей и горячим дегтем. Плотники возводили каркасы будущих торговых павильонов, от размаха которых захватывало дух. Землекопы рыли глубокие траншеи под ледники. Стучали топоры, визжали пилы, скрипели подводы с камнем.

Всеволод пустил коня шагом, внимательно вглядываясь в лица рабочих. Он привык, что на крупных стройках люди всегда злые, уставшие и работают из-под палки. Здесь же мужики тянули жилы с каким-то ожесточенным азартом, словно строили собственные дома.

Оболенский чуть привстал в стременах и указал рукой в перчатке на группу людей у строящегося фундамента главного павильона. Там, прямо в весенней грязи, стоял человек в добротном, но заляпанном глиной кафтане, и уверенно водил пальцем по развернутому чертежу, что-то втолковывая десятнику строителей.

— Государь. Вон тот, с чертежами. Узнаете?

Всеволод прищурился. Присмотрелся к знакомому профилю, к характерной осанке и поперхнулся воздухом.

— Михаил Игнатьевич⁈ Бывший посадник⁈

Действительно, старый лис, правивший всем Вольным городом долгие годы, стоял посреди стройки и руководил укладкой венцов.

Услышав стук копыт, старик обернулся. Увидев княжеский кортеж, он ничуть не смутился и не бросился суетливо кланяться. Спокойно свернул чертеж, передал его десятнику, отряхнул руки от древесной пыли и неторопливо подошел к государю. Без золотой цепи, но с чувством непробиваемого достоинства.

Склонил седую голову.

— Рад видеть вас в добром здравии, государь.

— Михаил Игнатьевич, — Всеволод спешился, бросив поводья гвардейцу. Он разглядывал старика, словно видел его впервые. — Глазам своим не верю. Ты? Человек, который держал Вольный город… в приказчиках у слободского повара?

— Я не приказчик, государь, — с легкой улыбкой ответил старик. — Я управляющий будущей Ярмаркой и всем районом.

— Но как? Зачем? — князь широким жестом обвел колоссальную стройку. — Я знаю, сколько стоит поднять такой проект. Откуда у беглого мальчишки, пусть даже из рода Вевериных, деньги на тебя и на всё это?

Бывший посадник лукаво усмехнулся в бороду.

— У него? Ниоткуда, государь. Ярмарка строится на паевые взносы.

Всеволод нахмурился, не до конца понимая.

— После того ужина, на котором ваш ревизор имел честь присутствовать… — Михаил Игнатьевич вежливо, но с явной издевкой кивнул на побагровевшего Оболенского. — … Половина влиятельных бояр и купцов города принесли Александру Владимировичу золото на стройку. Он создал компанию, в которой местная элита имеет свою долю. Так что они будут защищать эту Ярмарку яростнее, чем свои собственные поместья.

Всеволод замер, переваривая эту информацию.

Повар не тратил свои деньги. Он заставил высший свет Вольного города скинуться на проект, добровольно посадив их на крючок будущей прибыли и нанял бывшего главу города, чтобы тот профессионально управлял их же деньгами.

Мальчишка строил княжество внутри города.

— А вон тот, со шрамом на лице, кто караулы по периметру расставляет? — князь кивнул на крепкого воина в хорошей броне, проверяющего дозоры. Осанка выдавала в нем профессионального рубаку.

— Ломов. Бывший начальник городской стражи. Под моим началом служил, — буднично ответил старик. — Не ужился с новым начальством. Александр Владимирович забрал его к себе. Теперь Ломов командует безопасностью всей Слободки. Три десятка проверенных бойцов под его началом.

Всеволод покачал головой.

Этот Веверин собирал вокруг себя армию из лучших, отвергнутых системой людей. Честных стражников, опытных управленцев, жадных до прибыли инвесторов. Пугающе умно.

— Веди к трактиру, Игнатьевич, — голос Великого Князя стал непривычно глухим. Игры кончились. Ему срочно нужно было увидеть человека, который всё это придумал. — Хочу видеть хозяина этого царства.

— Александра Владимировича сейчас нет, государь. Он у Соколовых, ожидаем его со дня на день, — предупредил бывший посадник. — Но трактир работает на выдачу. Прошу.

Вскоре они подошли к добротному двухэтажному зданию с вырезанной драконьей головой над входом. Изнутри доносились приглушенные голоса, частый стук ножей и совершенно умопомрачительные запахи.

Один из гвардейцев шагнул вперед, чтобы почтительно распахнуть дверь перед государем.

Но дверь вдруг открылась сама.

На пороге стоял мальчишка лет шести. Мелкий, вихрастый, с перемазанным мукой курносым носом. В одной руке он деловито сжимал здоровенную половую тряпку, а другой подтягивал сползающие порты.

Ребенок обвел взглядом закованных в сталь гвардейцев, разодетого в бархат Оболенского, напряженного Михаила Игнатьевича и самого Всеволода с его золотой княжеской цепью на груди.

И даже не моргнул.

Во взгляде пацана не было ни капли благоговения или страха, который Всеволод привык видеть в людях. Только детская непосредственность.

Мальчишка громко шмыгнул носом, посмотрел на правителя всего севера ясными глазами и выдал:

— Ой. Здрасьте, дядьки. А вы к кому? Если к Сашке, так его нету, к Соколовым уехал. И вообще, мы сегодня закрыты, у нас учет. Приходите завтра.

Всеволод краем глаза уловил, как Оболенский резко отвернулся, и его плечи предательски затряслись — железный ревизор Тайного Приказа отчаянно пытался не заржать в голос. Михаил Игнатьевич побледнел как полотно, замерев каменным изваянием и, казалось, перестав дышать.

А Великий Князь Всеволод, перед одним именем которого трепетали бояре и воеводы, так и остался стоять на крыльце, посланный мелким пацаном с тряпкой.

Конец

Спасибо за ваш интерес;)

Следующий том по ссылке: https://author.today/reader/577161