Инженер из будущего

Глава 1 Начало

2026 год, город Красноярск, поселок Солонцы

Максим Егоров проснулся без будильника. В двадцать семь лет организм уже сам знал, когда нужно открывать глаза, чтобы успеть сделать всё, что запланировано, и не потратить ни одной лишней минуты на то, что запланировано не было. Командирские часы, доставшемся еще от отца, показывали 5:47.

За окном было темно. Февраль в Солонцах — это всегда темно, если только не высыплет снег, который подсвечивает ночь снизу. Но снега в этом году было мало, и в окно частного сектора гляделась только густая сибирская чернота да редкие огни таких же домов на улице Пограничников.

Максим пошевелил пальцами ног, с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и сел на кровати. Спал он на жестком ортопедическом матрасе, без подушки почти — привык. Говорил, что от подушки шея затекает, когда сутками стоишь над чертежами или гнёшься над станком.

Дом, в котором он жил, был не просто домом. Это была территория личного превосходства.

Три года назад он взял участок в три сотки на окраине Солонцов — голая земля, пара чахлых сосен и бетонный забор соседа сзади. Сейчас здесь стоял двухэтажный сруб из ангарской сосны, который Максим собирал своими руками, как конструктор. Ни одной бригады. Ни одного наёмного шабашника. Только он, отец (когда приезжал из Ачинска помочь с тяжелыми балками), и два его друга детства, которых он отпаивал пивом за подмогу.

Он спустил босые ноги на пол. Пол был теплым. Еще два года назад, когда заливали стяжку, Максим настоял на водяном теплом полу во всем доме, кроме мастерской. Провел котел, смонтировал коллекторную группу сам. Соседи крутили пальцем у виска — «зачем тебе это, парень, проще батареи поставить». А теперь, когда за окном минус тридцать, а он ходит по дому босиком и открывает форточку, потому что жара, соседи уже не крутили пальцем. Они просили помочь сделать так же.

— Не, мужики, — усмехнулся Максим, натягивая старые, заношенные, но безумно удобные джинсы и фланелевую рубашку. — Я вам схему нарисую, а руки свои прикладывать некогда. Работа.

Работа была на «Красмаше».

Красмаш — это не просто завод. Для Красноярска это всё равно что Балтийский завод для Питера или ЗИЛ для старой Москвы. Огромная промзона, въезд по пропускам, своя столовая, своя поликлиника, своя атмосфера тяжелого металла и государственной тайны. Максим работал там инженером-технологом в цехе №7. В официальных бумагах значилось «производство спецтехники», но все, кто там работал, знали: мы делаем то, что стреляет, едет и защищает.

Он прошел на маленькую кухню, заставленную техникой, которую он тоже собрал или модернизировал сам. Чайник стоял не простой, а с самодельным термодатчиком на ардуине, который подогревал воду ровно до девяноста градусов и выключался. Рядом гудела кофемашина — восстановленная итальянская «Rancilio», купленная за копейки на авито и доведенная до ума. Максим принципиально не покупал новую бытовую технику, если мог починить старую. Это был своего рода спорт.

Пока варился кофе, он включил планшет, висевший на магните над столом. Планшет был самодельной сборки — корпус, распечатанный на 3D-принтере, мощная начинка, которую он выкупил с рук у какого-то майнера, разорившегося на прошлогоднем обвале крипты. Экран загорелся, выдав ленту новостей.

2026 год, февраль.

Новости, как обычно, не радовали, но и не пугали. Где-то в мире опять стреляли. Цена на нефть скакнула. В Госдуме обсуждали новый закон о такси. Максим пролистнул всё это ленивым движением пальца. Политика его интересовала мало. Он считал, что настоящая власть не в Думе, а там, где люди умеют делать вещи руками и головой. Власть — это умение превратить кусок металла в деталь, а деталь — в машину, которая работает.

Кофе был готов. Он налил его в большую керамическую кружку грубой ручной работы — память о женщине, с которой они расстались два года назад. Она лепила из глины, говорила, что это терапевтично. Максиму терапевтично было точить на станке. Они не сошлись характерами.

Она говорила: «Макс, ты как робот. Ты всё можешь починить, кроме отношений».

Он отвечал: «Отношения — это не схема. Тут нет инструкции».

Она ушла к какому-то менеджеру, который носил её на руках и дарил цветы. Максим цветы не дарил. Он мог починить её стиральную машину, мог собрать ей компьютер, мог за ночь перебрать двигатель в её старой «Тойоте», чтобы она не боялась ездить на дачу. Но цветы… Цветы он считал нерациональной тратой денег, которые можно потратить на новый лобзиковый станок или хороший сварочный инвертор.

Сейчас, допивая кофе, он поймал себя на мысли, что не помнит её лица. Только кружку. Странно.

Он поднялся на второй этаж, где у него была мастерская.

Это было святая святых. Место, куда он запрещал заходить даже отцу без стука. Здесь стояли три 3D-принтера, которые он собрал из китайских комплектующих, доведя их точность до параметров промышленных образцов. На полках, вдоль стен, громоздились коробки с микроконтроллерами, платами, шестеренками, редукторами. В углу гордо возвышался токарно-фрезерный станок с ЧПУ — «Хоббимат», переделанный до неузнаваемости. Максим поставил на него новые направляющие, заменил шпиндель на более мощный, перепрошил контроллер. Теперь на этом станке можно было выточить деталь с допуском в пару микрон, если руки растут откуда надо. А у Максима они росли именно оттуда.

Сегодня утром он хотел доделать кое-что для себя. Для души.

На верстаке, застеленном плотной тканью, стоял каркас человекоподобного робота. Метр двадцать ростом, собранный из алюминиевого профиля и напечатанных на принтере поликарбонатных сочленений. Это был проект «Фёдор-2». Первого «Фёдора» он собрал ещё в институте, и тот мог ходить, но неуклюже, как пьяный матрос. Второй должен был уметь держать равновесие даже если его толкнуть, и, в перспективе, манипулировать мелкими предметами.

Максим сел на табуретку, придвинул к себе ноутбук с открытой средой программирования и запустил калибровку сервоприводов. Моторы тихо зажужжали, рука робота плавно поднялась, сжалась в кулак, разжалась.

— Ну, здравствуй, — сказал Максим роботу. — Сегодня научу тебя ложку держать. А то стыдно: голова есть, а поесть сам не можешь.

Он мог говорить с техникой. С людьми у него выходило хуже, с техникой — легко. Она не врала, не капризничала, не требовала цветов. Если что-то сломалось, была причина — и её можно было найти и устранить. Четко, логично, предсказуемо.

В восемь утра он загрузил в «Ниву» рюкзак с термосом и ноутбуком, завел двигатель и выехал со двора. «Нива» была 2018 года, четырёхдверная, «Бронто» — с мощными порогами, лебедкой и зубастой резиной. Максим купил её битую, восстанавливал сам, перебрал двигатель, поставил шноркель (хотя в городе он был не нужен, но выглядело красиво) и довёл подвеску до идеала. В этой машине он знал каждый болт. Она тоже была частью его мира — понятного и подконтрольного.

Дорога до завода заняла сорок минут. Солонцы — это окраина, почти пригород. Ехать нужно через Северное шоссе, мимо огромных торговых центров, мимо вечно строящихся жилых комплексов, мимо пробок, которые начинались ровно в 8:15. Максим стоял в пробке и барабанил пальцами по рулю в такт какой-то старой песне «Арии», играющей из динамиков (колонки он тоже спаял сам, взяв за основу акустику от старого "Sven"а и заменив динамики на более качественные).

«Красмаш» встретил его знакомым запахом. Запах завода — это смесь металлической пыли, машинного масла, озона от сварки и разогретого пластика. Для кого-то это вонь, для Максима — парфюм.

На проходной охранник дядя Витя, читающий детективы в планшете, кивнул:

— Здорово, Максим. Опять раньше всех.

— Дела, дядь Вить.

— Смотри, заработаешься — начальство не оценит. У нас знаешь как? Главное не работать, а отмечаться.

— Оценю, — усмехнулся Максим, прикладывая пропуск.

Цех №7 гудел. Здесь собирали узлы для чего-то, чему Максим даже в мыслях не давал названия. Официально — «изделие 77». Неофициально — ходовая часть для новейшего танка, который должен был прийти на смену Т-14 «Армата». Работы было много. Чертежи, допуски, сплавы.

Он прошел в свой закуток — небольшое помещение, отгороженное стеклом от основного цеха. Стол, компьютер, кульман (да, кульманы еще живы на «Красмаше», резервный способ работы), и целая стена стеллажей с документацией.

На столе уже лежала записка от мастера: «Егоров, зайди к технологам в 10:00, по 4-му узлу вопросы».

Максим смял записку и кинул в корзину. Вопросы у технологов были всегда. Обычно тупые. Типа: «А почему здесь допуск плюс-минус пять соток, а мы на станке столько не выдержим?» Приходилось объяснять, что если они не выдержат допуск, то через тысячу километров пробега у танка развалится подвеска, и экипаж сгорит нахрен в первой же атаке. Технологи не любили Максима. Слишком умный, слишком правильный, слишком много знает о том, чего знать не должен по штатному расписанию.

В 10:15 он выше из кабинета главного технолога. Лицо было каменным. Разговор, как обычно, ни к чему не привел. Ему сказали: «Мы работаем по старым лекалам, менять ничего не будем, не твоего ума дело». Максим хотел сказать, что старые лекала — говно, и они, технари, просто боятся ответственности. Но сдержался. Бесполезно.

Он прошел в цех, к станкам. Там, внизу, среди рабочих, было проще. Они понимали язык металла.

— Макс, глянь! — крикнул токарь дядя Коля, пожилой мужик с прокуренными усами. — Гильза какая-то хреновая, резьбу срывает.

Максим подошел, взял в руки блестящую стальную гильзу, повертел, прищурился. Достал из кармана штангенциркуль (свой, личный, японский «Mitutoyo», который стоил как половина его зарплаты). Замерил.

— Коля, у тебя резец тупой. И режимы резания не те. Ты подачу убери, скорость добавь. Металл капризный, видишь, налипает.

— Да я всегда так точил!

— Раньше сталь другая была, — терпеливо сказал Максим. — Сейчас легированная, с хромом. Её по-другому надо. Давай покажу.

Он встал за станок, включил обороты, плавно подвел резец. Стружка полетела тонкая, синеватая, красивая. Через минуту новая гильза была готова. Дядя Коля покрутил её, приложил резьбовой калибр — входило как по маслу.

— Ну, голова, — уважительно сказал токарь. — Слушай, а может, тебе в наладчики пойти? А то сидишь в своей стекляшке, бумажки перебираешь.

— Бумажки тоже нужны, Коль. Без бумажек мы тут все в кузнецах до пенсии проходим.

— Ну-ну, — хмыкнул дядя Коля.

Максим вернулся к себе. Обедать не пошел. Достал термос с остатками кофе и бутерброд с сыром, который собрал утром. Ел и смотрел на чертеж «изделия 77» на экране монитора.

Мысль, которая мучила его последний месяц, снова пришла в голову. Ходовая часть у этого «изделия» была откровенно слабым местом. Катки, подвеска, балансиры — всё это было рассчитано на старую школу, на запас прочности, который закладывали ещё в семидесятые. Но тогда танки весили меньше, а требования были другими. Сейчас навесили динамическую защиту, новые модули, комплексы активной защиты — и масса поперла. Ресурс ходовой упал катастрофически.

У Максима была идея. Он даже сделал расчеты. Нужно было изменить геометрию балансира и применить другую марку стали. Не ту, что указана в ТУ, а ту, что используется в гражданском секторе для тяжелых карьерных самосвалов. Сталь дороже, но ресурс вырастет втрое.

Он знал, что если он сунет эту идею начальству, его пошлют далеко и надолго. Внедрение новой стали — это согласования с металлургами, с заказчиком, с военной приемкой. Это риск. Проще сделать как всегда, а то, что танкисты будут менять подвеску после каждых пятисот километров — не их проблема.

Максим вздохнул, свернул чертеж и открыл личную папку с пометкой «Робот». На экране появилась трехмерная модель «Фёдора-2». Вот здесь, в виртуальном мире, он был полным хозяином. Никаких тупых технологов, никаких старых лекал, никакой военной приемки. Только законы физики и его собственные мозги.

Он просидел за моделированием до самого вечера, лишь изредка отвлекаясь на звонки и текучку. В пять вечера, когда завод начал гудеть, готовясь к смене, он собрал рюкзак и вышел.

Дядя Витя на проходной улыбнулся:

— Нормально сегодня, не засиделся.

— Завтра с утра пораньше, дядь Вить. Дела.

— Какие у тебя дела, кроме железяк?

— Железяки и есть дела.

Дома его ждал ужин. Он умел готовить. Не ресторанно, но сытно. Гречка с тушенкой (тушенку делал сам из осенины, купленной у знакомого фермера), соленые огурцы (тоже сам, в погребе стояла бочка) и квашеная капуста.

Поев, он снова поднялся в мастерскую. Робот стоял на месте, терпеливо ждал. Максим включил паяльник, достал плату управления. Нужно было пропаять один контакт, который вызывал сомнения. Он любил этот момент — вечер, тишина, только тонкое жало паяльника и запах канифоли.

Часа в два ночи он закончил. Робот теперь должен был не только держать ложку, но и, по задумке, самостоятельно нажимать кнопки на пульте. Максим отошел на шаг, полюбовался творением.

— Ну, Федя, завтра экзамен.

Он спустился вниз, принял душ (бойлер тоже собирал сам из накопительного бака и ТЭНов с терморегулятором) и рухнул в кровать. Тело гудело от усталости, но в голове было чисто и ясно. Еще один день прожит правильно. Что-то сделано. Что-то улучшено. Мир вокруг стал чуточку более управляемым.

Засыпая, он посмотрел в окно. Там, за стеклом, в темноте угадывались огни Красноярска — далекого, шумного, чужого города, в котором он бывал редко, только когда нужно было купить запчасти или забрать заказ с почты. Его мир был здесь, в этом доме, в этой мастерской, на этом заводе. Замкнутый, понятный, надежный.

Он не знал, что завтра этот мир перестанет существовать.

Что через двадцать четыре часа он откроет глаза не в своей спальне, а в промерзшем бараке, где пахнет махоркой и гнилой соломой, а за стеной кто-то хриплым голосом затянет «Из-за острова на стрежень».

Что на календаре будет не 2026 год, а 1935-й.

И что всё, что он умеет — умение работать руками, головой, любовь к металлу и ненависть к дурацким инструкциям — станет не просто профессией, а оружием.

Оружием, которое может изменить историю.

Но пока он просто спал. И ему ничего не снилось. Устал.

Глава 2 Изделие 78

Февраль в этом году выдался сумасшедшим. Для Сибири это обычно означает одно: мороз так мороз, снег так снег. Но 2026-й словно решил проверить местных на прочность капризами. То ударит минус сорок, так что птицы замерзают на лету, то вдруг повалит мокрый снег с дождем, превращая улицы в каток, а потом снова хватанет так, что стены трещат.

Максим не жаловался. Дом держал тепло, «Нива» заводилась с полтычка, а на заводе было всегда жарко — и от печек, и от работы. Но сегодня, в это хмурое утро середины февраля, когда за окнами цеха №7 клубилась липкая серая муть, похожая на смесь тумана и промышленного смога, он впервые за долгое время почувствовал смутную тревогу.

Она пришла ниоткуда. Просто когда он заваривал утренний кофе в своей стекляшке, рука на мгновение дрогнула, и несколько капель пролились мимо кружки на стол. Максим чертыхнулся, вытер бумажной салфеткой и списал всё на недосып. Вчера до двух ночи возился с «Фёдором», допиливал программу захвата предметов. Робот уже почти слушался, но мелкая моторика хромала. Серводвигатель на указательном пальце работал с рывками, пришлось перепаивать контакты.

— Егоров! — в стекляшку постучал костяшками пальцев начальник цеха, Виктор Семенович Пахомов. Мужик старый, опытный, из тех, кто начинал еще при Советском Союзе простым фрезеровщиком, а дорос до начальника цеха. Носил всегда один и тот же поношенный пиджак с памятным значком «Ветеран труда» и не признавал компьютеров, предпочитая бумажные графики и личный контроль.

Максим поднял голову от монитора.

— Зайди ко мне. Разговор есть.

Тон у Пахомова был необычный. Не привычно-ворчливый, когда нужно было просто поругать за опоздание или неверно заполненный формуляр, а какой-то… официальный, что ли. Осторожный.

Максим допил кофе одним глотком, накинул халат поверх фланелевой рубашки и вышел в цех. За станками гудело, летела стружка, пахло маслом и озоном. Рабочие кивали ему — уважали. Парень свой, простой, хоть и с двумя высшими. Не зазнается, всегда подскажет, если деталь не идет.

Кабинет Пахомова находился в торце цеха, в двухэтажной пристройке. Поднявшись на второй этаж, Максим толкнул дверь с табличкой «Начальник цеха №7».

— Проходи, садись, — Пахомов указал на стул напротив своего стола, заваленного папками и чертежами. Сам он стоял у окна, глядя на заснеженные крыши заводских корпусов. Повернулся, прошелся взглядом по Максиму, словно оценивая.

— Сколько тебе лет, Егоров?

— Двадцать семь, Виктор Семенович.

— Двадцать семь, — повторил Пахомов. — А на заводе который год?

— Пятый. После института сразу сюда.

— Грамоту имеешь. Две грамоты. Красный диплом политеха, потом еще курсы повышения при «Станкине» в Москве. Я твое личное дело смотрел.

Максим молчал, ожидая продолжения. Начальник цеха просто так личные дела не пересматривает.

— Скажи мне, Егоров, — Пахомов присел на край стола, сложил руки на груди. — Ты про «изделие 78» что-нибудь слышал?

Максим на мгновение задумался. Название было ему незнакомо. Но по интонации Пахомова он понял: это что-то серьезное.

— Нет. Не слышал.

— И не должен был, — кивнул Пахомов. — Потому что его официально не существует. Даже индекса в общей номенклатуре нет. Работы ведутся в отдельном корпусе, на территории завода, но как бы отдельно. Людей туда набирают по особому списку.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше.

— Там запарка случилась. Наладчик их основной, Смирнов, вчера в больницу попал. Инфаркт. Мужику пятьдесят три, сердце не выдержало. А оборудование стоит. В Москву звонить, нового ждать — недели две, а то и месяц. Заказчик, сам понимаешь, из главных. Им нужно вчера.

— Я-то тут при чем? — осторожно спросил Максим. — Я технолог, ходовой частью занимаюсь. К новым разработкам доступа не имею.

— Имеешь, — Пахомов полез в ящик стола и выложил перед Максимом синюю пластиковую карточку с чипом и фотографией. На карточке значилось: «Егоров М. С., инженер-исследователь, допуск 2-Б». — С сегодняшнего дня имеешь. Подписано лично директором.

Максим взял карточку, повертел в руках. Фотография на ней была его, старая, еще с прошлогоднего продления пропуска. Но должность стояла другая, и допуск — выше на два уровня, чем у него был.

— Я не просил, — сказал он.

— А никто не спрашивает, — отрезал Пахомов. — Ты у нас единственный, кто с этой электроникой на «ты» не по бумажке, а по жизни. Я знаю, ты у себя дома станки с ЧПУ пересобираешь, роботов паяешь. Смирнов мне сам сказал перед тем, как скорая его увезла: «Если что, берите Егорова из седьмого. Он один в голове разбирается, как эти блоки работают. Я ему как-то схему показывал, он сразу въехал».

Максим вспомнил. Месяца два назад к ним в цех заходил пожилой мужчина в сером халате, представился Смирновым, сказал, что из «спецлаборатории», и показал кусок какой-то схемы на планшете, спросил, что Максим думает по поводу разводки питания. Максим тогда глянул, ткнул пальцем в явную ошибку в расчете сечения дорожек. Смирнов крякнул, почесал затылок и ушел. Максим забыл об этом через пять минут.

— Помню, — кивнул он.

— Ну вот. Так что собирайся. Через час машина придет, отвезут тебя в тринадцатый корпус. Там введут в курс дела. Задача простая: запустить установку, провести калибровку и сдать сменщику. Смирнов говорил, там всего три дня работы оставалось до полной готовности. Справишься — премия, благодарность, может, даже квартиру от завода дадут. Не справишься… — Пахомов развел руками. — Но ты справишься, я знаю. Иди.

Максим вышел из кабинета с синей карточкой в руке. Сердце билось ровно, но в голове уже прокручивались варианты. «Изделие 78». Сверхсекретная разработка. Новый тип питания. Судя по обрывочным словам Смирнова месяц назад, там были какие-то запредельные плотности энергии. Конденсаторы? Аккумуляторы? Или что-то совсем новое?

Он вернулся в свою стекляшку, закрыл все чертежи на компьютере, убрал личные вещи в рюкзак. На секунду задержался, глядя на фотографию «Фёдора-2» на заставке телефона. Робот стоял на верстаке, гордый, почти живой.

— Потерпишь, — сказал Максим телефону. — Вернусь — доделаем.

Машина приехала ровно через час — неприметный серый «УАЗ-Патриот» с тонированными стеклами. За рулем сидел молчаливый мужик в камуфляже без знаков различия. Максим сел на заднее сиденье, и машина покатила по заводским дорогам мимо цехов, складов, котельных.

Тринадцатый корпус стоял на отшибе, почти у самой бетонной стены, окружающей завод. Обычное с виду здание из силикатного кирпича, этажей в пять, с маленькими окнами. Но охрана на входе была как в банке — рамки металлодетекторов, сканеры сетчатки глаза, вооруженные люди в форме ведомственной охраны.

Максима встретил невысокий сухой мужчина в очках, лет сорока, с усталым лицом и въедливым взглядом.

— Волков, главный инженер проекта, — представился он, пожимая руку. — На словах: вы наша последняя надежда. Смирнов, сволочь такая, подвел. Сердце, блин, у него заныло именно сейчас. Идемте, покажу хозяйство.

Они прошли через несколько дверей, открывающихся по карточкам и кодам, спустились на лифте на минус второй этаж. Здесь было стерильно чисто, гудели системы вентиляции, пахло пластиком и озоном — запах мощной электроники.

Лаборатория поражала. Огромный зал, заставленный стойками с оборудованием. Осциллографы, анализаторы спектра, какие-то блоки в металлических корпусах, опутанные толстыми кабелями. В центре зала, на массивной станине из немагнитной стали, стоял ОН.

Объект, ради которого всё затевалось.

Внешне это напоминало гибрид старого лампового усилителя и фантастического реактора. Металлический шар диаметром около метра, покрытый медными шинами и керамическими изоляторами. От шара тянулись толстенные кабели к пульту управления, утыканному тумблерами, индикаторами и жидкокристаллическими экранами.

— Изделие 78, — Волков обвел рукой конструкцию. — Опытный образец автономного энергетического модуля. Начинка — наше всё. Если кратко: это аккумулятор нового типа. Ёмкость — как у хорошей дизель-генераторной станции. Вес — двести килограммов. Время зарядки — два часа от обычной сети. Ресурс — десять лет без потери емкости. Если пойдет в серию, танки будут ездить на электротяге, а подводные лодки — месяцами не всплывать.

Максим присвистнул. Он достаточно разбирался в физике, чтобы понимать: такое или невозможно, или требует каких-то принципиально новых решений. Графен? Ионно-литиевые с каким-то прорывом? Или совсем уж экзотика?

— На какой физике работает? — спросил он.

— Не твоего ума дело, — отрезал Волков, но без злобы, скорее по привычке. — Тебе не физику знать надо, а систему управления. Вот это, — он подвел Максима к пульту, — твоя епархия. Контроллер, блоки сопряжения, софт. Смирнов собирал эту часть, он один во всём разбирался. У нас все электронщики больше по железу, а здесь софт сырой, багов много, нужно калибровать вручную.

Максим сел за пульт. Экран загорелся, показав мнемосхему установки с сотнями параметров. Он пробежался глазами по меню, открыл несколько вкладок. Интерфейс был корявым, явно писался наспех разными людьми. Но логика прослеживалась.

— Дайте документацию, — сказал он.

Следующие три часа он изучал схемы и программы. Волков крутился рядом, отвечал на вопросы, иногда звонил кому-то по защищенной связи. Максим погрузился в работу с головой. Это было интересно. Сложно, запутанно, но интересно.

Ближе к вечеру он понял главное: система была переусложнена. Тот же Смирнов, видимо, был фанатом многоступенчатой защиты, и напихал в программу кучу перестраховочных модулей, которые только мешали друг другу. Из-за этого возникали сбои синхронизации, и установка не выходила на рабочий режим.

— Надо переписать блок синхронизации, — сказал Максим Волкову. — Там алгоритм кривой. Он пытается выровнять фазы, но из-за задержек в цепях обратной связи получает не те данные и уходит в защиту.

— Переписать? — Волков потер переносицу. — А сколько времени?

— Если не отвлекаться — дня два. Если работать по ночам — завтра к вечеру сделаю.

— Делай. Смирнов говорил, ты головастый. Посмотрим.

Максим остался в лаборатории. Принесли ужин в контейнерах — нормальную заводскую еду, котлеты с пюре, салат, чай. Он жевал, не отрываясь от монитора, правил код, запускал симуляцию, снова правил.

Волков уехал домой около десяти вечера, оставив Максима одного с дежурным электриком и охраной. Лаборатория погрузилась в тишину, нарушаемую только гулом вентиляции и тихим писком приборов.

Максим работал до двух ночи. Глаза слипались, но он уперся. Нашел еще несколько ошибок в разводке питания управляющих плат — там, где Смирнов месяц назад показывал схему. Ошибки были те же, что он заметил тогда: неправильный расчет сечения дорожек на шинах питания. На малых токах это было незаметно, но при выходе на полную мощность тонкие дорожки могли просто выгореть.

«Надо менять топологию платы», — подумал Максим. Но это уже было не в его компетенции. Для переделки платы нужны новые текстолит, травление, монтаж. Неделя работы минимум.

Он решил, что завтра скажет об этом Волкову, а пока просто пропишет в софте программное ограничение тока на этих узлах. Это снизит максимальную мощность процентов на десять, но зато установка не сгорит.

В три ночи он рухнул спать прямо в лаборатории, на кожаном диване в комнате отдыха. Спал тревожно, ворочался, снилось что-то про искры и летящие по проводам шаровые молнии.

Следующие два дня пролетели как в тумане.

Максим практически не выходил из тринадцатого корпуса. Спал урывками по три-четыре часа, ел, что приносили, и снова садился за пульт. Он перелопатил тысячи строк кода, перерисовал половину структурных схем, заново откалибровал датчики обратной связи.

На третий день, ближе к вечеру, он запустил финальную симуляцию. Все параметры были в зеленой зоне. Система вела себя стабильно.

Волков стоял за спиной, нервно курил в углу (курить в лаборатории запрещалось, но он был главным инженером, ему можно).

— Готов? — спросил он.

— Готов, — ответил Максим. — Можно пробовать на реальном железе. Но предупреждаю: у вас там на плате питания тонкие дорожки. Я в софте ограничил ток, но если пойдет лавинообразный процесс — защита может не успеть.

— А без ограничений?

— Без ограничений плата сгорит гарантированно. Но мощность будет полная.

— Заказчику нужна полная, — поморщился Волков. — Ладно, черт с ним, пробуй с ограничениями. Покажем, что работает, потом будем плату переделывать.

Максим кивнул и начал процедуру запуска. Пальцы летали по клавиатуре, вводя команды, на экране мелькали цифры. Вокруг загудело сильнее. Шар в центре зала начал слегка вибрировать, по медным шинам пробежали голубоватые искорки статики.

— Напряжение растет, — сказал Максим, глядя на показания. — Ток в норме. Пять процентов… десять… двадцать…

На тридцати процентах мощности система вдруг издала странный звук — низкий, гудящий, словно где-то далеко гудела трансформаторная будка под нагрузкой.

— Что это? — насторожился Волков.

— Не знаю, — Максим вгляделся в графики. — Параметры в норме. Может, резонанс с корпусом?

Он добавил мощность до сорока процентов. Гул усилился. Лампы дневного света на потолке начали мигать.

— Похоже на помехи в сети, — сказал Максим. — У вас питание нормальное?

— Должно быть нормальное, отдельный фидер от подстанции, — Волков побледнел. — Егоров, может, на сегодня хватит? Выключи.

— Сейчас, — Максим потянулся к кнопке аварийного останова. Но в этот момент экран перед ним моргнул, цифры поплыли, и по всему залу пронесся электрический разряд, похожий на шаровую молнию. Она вылетела из шара, ударила в потолок, рассыпалась искрами.

Максим почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Воздух запах озоном так сильно, что защипало в носу.

— ОТКЛЮЧАЙ! — заорал Волков.

Максим вдавил красную кнопку. Ничего не произошло. Система не реагировала. Он нажал еще раз, потом дернул аварийный рубильник на стене. Тот щелкнул, но питание не отключилось.

— Не работает аварийка, — сказал Максим, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Похоже, обратный пробой через сеть. Напряжение пошло по проводам.

В этот момент из шара ударила еще одна молния, но не в потолок, а прямо в пульт управления. Максим не успел отпрыгнуть. Разряд ударил его в руку, которой он держался за край стола. Тело пронзила чудовищная боль, перед глазами вспыхнул белый свет, и он услышал собственный крик, смешанный с грохотом и гулом.

А потом всё исчезло.

Не стало ни лаборатории, ни Волкова, ни гула, ни боли. Осталась только бесконечная белая пустота, в которой Максим висел, не чувствуя тела. Это длилось мгновение или вечность — он не мог понять.

В какой-то момент пустота начала обретать очертания. Сначала появились звуки — далекие, приглушенные, словно через толщу воды. Потом запахи — сырость, прелая солома, дерево, махорка.

А потом боль вернулась. Дикая, жгучая боль в левой руке, от которой хотелось выть.

Максим попытался открыть глаза. Веки не слушались, были тяжелыми, словно свинцовыми. Он сделал усилие и сквозь мутную пелену увидел над собой низкий дощатый потолок. Щели между досками, сквозь которые сочился тусклый серый свет.

Он попытался пошевелиться и понял, что лежит на чем-то жестком и колючем. Солома. Он лежит на соломе.

Голова гудела, в ушах стоял звон. Максим приподнялся на локте (правом, левая рука отказывалась слушаться и горела огнем) и огляделся.

Маленькое помещение, сложенное из грубых бревен, законопаченных мхом. В углу — грубо сколоченный стол, на столе — глиняная кружка и лампа-коптилка. Вместо стекла в маленьком окошке — что-то мутное, похожее на бычий пузырь. Холодно. Так холодно, что дыхание вырывается паром.

Максим посмотрел на свою левую руку и замер.

Рука была в порядке — целая, не сгоревшая. Но от пальцев до локтя тянулся причудливый узор, похожий на татуировку или шрам в виде ветвистой молнии. Кожа в этих местах была красной, воспаленной, но не обожженной. Словно электричество оставило на нем свой след навсегда.

— Твою ж дивизию, — прохрипел Максим собственным голосом, который прозвучал чужим и хриплым.

За тонкой дощатой перегородкой послышалось движение, кашель, а потом чей-то сиплый старческий голос спросил:

— Эй, мил-человек? Очухался, никак? Лежи, лежи, не вставай. Щас управлюсь с печкой, приду. Чудны дела твои, Господи… В одном исподнем, среди зимы, на пороге… Как ты тут оказался-то, родимый?

Максим закрыл глаза. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь туман, четкая и страшная:

Он не дома.

Глава 3 Чужой

Первое, что Максим осознал окончательно и бесповоротно — ему холодно.

Холодно так, как не бывает холодно в современном городе с его центральным отоплением, тёплыми полами и машинами с подогревом сидений. Это был холод иной, первобытный, проникающий в самую сердцевину костей. Холод, от которого сводило мышцы и зубы начинали выбивать дробь против воли.

Он лежал на чём-то жёстком, колючем и пахнущем так, как пахнет только долго лежалая солома — мышами, сыростью и ещё чем-то кислым, несвежим. Сквозь щели в дощатом потолке тянуло сквозняком, и каждая струя воздуха казалась лезвием, режущим кожу.

Максим попытался сесть и чуть не закричал от резкой боли в левой руке. Она прострелила от пальцев до самого плеча, ослепительно-белая вспышка, заставившая на мгновение потерять фокус. Он поднёс руку к лицу и увидел тот самый узор — ветвистые линии, похожие на застывшую молнию, тянулись от запястья почти до локтя. Кожа вокруг них была красной, воспалённой, но сами линии казались почти чёрными, словно впаянными в тело.

— Что за чертовщина… — прошептал он, трогая узор пальцами правой руки. Кожа была горячей, но не повреждённой, не обожжённой. Словно электричество не сожгло его, а оставило метку, татуировку из света.

За тонкой перегородкой заскрипели половицы, кто-то закашлялся надсадно, по-стариковски, и зашаркал в его сторону. Дверь — грубо сколоченная, из неструганых досок — отворилась со скрипом несмазанных петель.

На пороге стоял старик.

Таким стариков Максим видел только в чёрно-белых фотографиях из архивов или в фильмах про войну. Низкий, сгорбленный, в грязной холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в таких же портах, заправленных в стоптанные валенки с подшитыми голенищами. Лицо — сплошная сеть морщин, щетинистое, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели на Максима с острым, цепким любопытством, смешанным с тревогой. Из-под ветхой шапки-ушанки торчали седые космы.

— Очухался, мил-человек? — голос у старика оказался скрипучим, но не злым. — Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал, помрёшь. Второй день маешься, мечешься, кричишь чего-то непонятное. Я тебя водой отпаивал, чем богат.

Максим смотрел на него и не мог произнести ни слова. Второй день? Он провалялся здесь два дня? И этот старик… отпаивал его? Кто он? Где он? Что за маскарад?

— Где я? — спросил Максим, и голос его прозвучал сипло, хрипло, будто он неделю не пил. В горле действительно пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Известно где, — старик переступил порог, прошаркал к столу, взял глиняную кружку, зачерпнул из деревянного ведра, стоящего в углу, и протянул Максиму. Вода была ледяной, пахла болотом и деревом, но Максим выпил её жадно, расплескав половину на грудь. Холод обжёг горло, но жажду утолил.

— В Солонцах ты, — сказал старик, присаживаясь на корточки напротив. — Деревня наша Солонцами кличут. Красноярского краю, Емельяновского района. Только район теперича не Емельяновский, а Емельяновский, да… Слышь, мил-человек, а ты откуда сам-то будешь? И как на пороге моём очутился в исподнем одном, без одежи, без документов? Я уж думал, беглый ты какой с этапу, ан нет, не похож. Руки у тебя нежные, барские, нерабочие, а сам молодой…

Каждое слово старика падало в сознание Максима, как камень в воду, расходясь кругами непонимания и ужаса. Солонцы. Емельяновский район. Это было его место. Его дом. Посёлок Солонцы, где он жил, был в Емельяновском районе. Но деревня? Какая деревня? В Солонцах уже лет пятьдесят никаких деревень нет, только частный сектор, коттеджи, новые многоэтажки. И район — да, Емельяновский, это верно. Но говор… Говор старика был странным, каким-то… старым. Слова, которые он употреблял: «исподнее», «одежа», «этап», «теперича». Так не говорят в двадцать шестом году.

— А одежда моя где? — спросил Максим, пытаясь взять себя в руки. Паника накатывала волнами, но он привык мыслить технически, логически. Сначала факты, потом выводы. — На мне была одежда. Куртка. Штаны. Ботинки.

— Не было ничего, — старик покачал головой. — Голышом лежал. Я тебя утром на пороге нашёл, аккурат перед рассветом. Снегом припорошило, весь посинел уж. Думал, покойник. Затащил в избу, оттирать начал, дыхалку проверил — живой, оказывается, теплится едва. Ну, положил вот сюда, на сеновал, укрыл, чем мог. А одёжи не было. Никакой.

Максим судорожно сглотнул. Одежды нет. Ни куртки, ни рюкзака, ни документов. Ни телефона. Ничего. Только трусы и майка, в которых он был в лаборатории. Но на нём были джинсы и фланелевая рубашка, когда он работал за пультом. Он точно помнил. И ботинки — высокие рабочие ботинки с металлическим подноском. Куда это всё делось?

— А вы… — Максим запнулся, не зная, как обратиться к старику. — А вы кто?

— Я-то? Дорофеич я. Иван Дорофеич, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Местный, тутошний. Бобыль одинокий. Живу вот, век доживаю. Сын на фронте сгинул в германскую, жена померла давно. Один я. Тебя вот Бог послал.

Максим закрыл глаза. В голове гудело. Германская война — это Первая мировая. Сын погиб на Первой мировой. Значит, старику должно быть… Если сын воевал в 1914–1918, значит, старику сейчас как минимум под семьдесят, а то и под восемьдесят. В двадцать шестом году двадцать первого века люди так не живут. В деревнях так не говорят.

— Дорофеич, — сказал Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А какой сегодня день? Число какое?

— А Господь его знает, — старик почесал затылок. — Февраль на дворе. Морозы стоят. Я по церковному календарю живу, по старому стилю. А по-новому, сказывают, двадцатый нынче год с чем-то…

У Максима остановилось сердце. Потом забилось с удвоенной силой.

— Какой год? — спросил он, почти выкрикнул.

Старик посмотрел на него с недоумением, даже с испугом.

— Ты чего, мил-человек? Годов-то не помнишь? Тридцать пятый на дворе. Февраль месяц. Ты это… головой, видать, сильно ушибся? Вон и рука у тебя странная, словно молнией жжёная. Может, лекаря позвать? У нас в деревне знахарка есть, бабка Агафья, она травами лечит, заговоры знает…

Максим не слышал его. Он сидел на соломе, обхватив голову здоровой рукой, и пытался дышать. Воздух входил и выходил с трудом, лёгкие сжимались, в глазах темнело.

Тридцать пятый. 1935 год.

Это невозможно. Это бред. Это сон. Это галлюцинация от удара током. Он лежит в больнице с аппаратом ИВЛ, и ему снится кошмар. Сейчас он проснётся, и рядом будет сидеть Волков, и скажет: «Ну, Егоров, напугал ты нас. Трое суток в отключке был». Или Пахомов принесёт котлеты из столовой. Или Фёдор-2 будет ждать его в мастерской.

— Не может быть, — сказал он вслух. — Не может быть. Это нереально.

— Чего не может? — старик подполз ближе, заглянул в лицо. — Эй, мил-человек, ты не пужайся. Ты кто вообще? Имени хоть своего помнишь?

— Максим, — ответил Максим автоматически. — Егоров Максим Сергеевич.

— Максим, значит, — старик удовлетворённо кивнул, словно получил важную информацию. — Хорошее имя, крещёное. А по батюшке Сергеич, стало быть. А откуда ты, Сергеич? И как на пороге моём оказался?

Откуда он? Из двадцать шестого года. Из две тысячи двадцать шестого. С завода «Красмаш», где собирают танки, которые этому старику даже не снятся. Из дома с тёплым полом и роботом на втором этаже.

— Из Красноярска, — сказал Максим. — Я из Красноярска.

— Из города, значит, — старик посмотрел на него с новым интересом. — А чего ж в таком разе в исподнем по морозу разгуливаешь? Замерзать пошёл? Али самогонки перебрал да заблудился?

Максим не знал, что ответить. Как объяснить этому человеку, который живёт в избе с печным отоплением и коптилкой вместо лампочки, про эксперименты с квантовыми накопителями, про разряд, пробивший пространство-время? Старик решит, что он сумасшедший, и выгонит на улицу. А на улице — февраль 1935 года. Минус тридцать, минимум. В одном белье он продержится минут пятнадцать.

— Я не помню, — сказал Максим. — Совсем ничего не помню. Как здесь оказался — не помню. Что до этого было — тоже. Всё в голове смешалось.

Он надеялся, что это прозвучит достаточно убедительно. Старик смотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом вздохнул.

— Бывает. Контузия, видать. Или в голову ударило. Вон рука у тебя, гляди, какая — молния метку оставила, значит, сильно било. Ладно, Сергеич, живи пока. Разберёмся. Бог даст, память вернётся. А не вернётся — и так сгодишься. Работящий, поди? Руки-то вон какие, хоть и нежные, а видно, что при деле были. Мозоли есть.

Мозоли. Да, Максим работал руками всю жизнь. Собирал станки, паял платы, точил детали. Мозоли были — на пальцах, на ладонях, въевшиеся, незаживающие. Руки инженера, но руки рабочего.

— Работать могу, — сказал Максим. — Я много чего могу.

— Ну и ладненько, — старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. — Лежи пока, отдыхай. Я похлёбку сварганю, покормлю. А там видно будет. Весна скоро, работы в колхозе много, может, и пристроишься. Документы только тебе надо бы… ох, с документами беда. Без пачпорта ты никто. Беглый, подозрительный. Загребут в НКВД — и поминай как звали. Надо думать.

НКВД. Это слово Максим знал из учебников истории. Народный комиссариат внутренних дел. Тридцать седьмой год ещё не наступил, но репрессии уже шли полным ходом. Человек без документов в 1935 году — это приговор. Лагеря или расстрел.

— Дорофеич, — сказал Максим, — а вы можете меня не выдавать? Никому не говорить, что я здесь без документов?

Старик обернулся от печки, которую начал растапливать, и посмотрел на Максима с хитринкой.

— Я, Сергеич, всю жизнь тут прожил. Своих не сдавал. А ты теперь вроде как свой, раз Бог на порог привёл. Молчи уж. Язык без костей — болтать не буду. Ты отлежись, оклемайся, а там придумаем что. Может, в колхоз устроим, паспорт справим. Время сейчас тёмное, но люди везде люди.

Максим кивнул и откинулся на солому. Тело ломило, голова гудела, левая рука пульсировала болью. Но мозг уже работал, лихорадочно, судорожно, пытаясь осмыслить случившееся.

Он в прошлом. В 1935 году. В деревне Солонцы, которая в его времени была пригородом Красноярска с коттеджами и асфальтовыми дорогами. Здесь это, судя по всему, глухая деревня, где нет электричества, нет связи, нет ничего.

Как он сюда попал? Экспериментальный генератор. Разряд. Вспышка. А потом — пустота. И ожог на руке. Что это было? Перемещение во времени? Или просто галлюцинация, а он на самом деле умер и попал в ад, где ему показывают чужую жизнь?

Но боль была слишком реальной. Холод был слишком реальным. Запах прелой соломы, махорки, щей, которые старик начал варить на печке — всё это было не сном.

— Дорофеич, — позвал Максим. — А где другие дома? Вы сказали, деревня. Тут много людей?

— А кто ж их считал, — отозвался старик от печки. — Дворов сорок, поди. Колхоз у нас, «Красный пахарь» называется. Скотина, поля. Мужиков мало, больше бабы да дети. Мужиков война побила, да и в город многие подались, на стройки. У вас в Красноярске, говорят, заводы строят, работы много.

У вас в Красноярске. Максим усмехнулся про себя. Для этого старика он — тоже горожанин, приезжий. А для себя он — человек из будущего, который знает, что через шесть лет начнётся война, которая убьёт миллионы таких, как Дорофеич. Которая сожжёт эти деревни, перепашет поля снарядами, оставит воронки вместо домов.

— А заводы, говорите, строят? — спросил Максим, чтобы поддержать разговор. — Какие заводы?

— Да кто ж их разберёт, — старик помешал в чугунке длинной деревянной ложкой. — Красмаш, слышал небось? Завод военный, говорят, танки делать будут. Или пушки. Наш председатель ездил в город, рассказывал — строят там что-то огромное, рабочих тыщами набирают. Может, и тебе туда податься? У тебя руки золотые, глядишь, и пристроишься.

Красмаш. Завод, на котором Максим работал последние пять лет. В 1935 году его только начинали строить. Историю завода он знал: основан в 30-е годы, первые цеха запущены в 1936-м, а во время войны выдавал продукцию фронту. Теперь он сам оказался в том времени, когда завод ещё строился.

— Подумаю, — сказал Максим. — Сначала оклематься надо.

— Оклемаешься, — кивнул старик. — Ты молодой, здоровый. Вон рука у тебя жжёная, а не гниёт, не чернеет. Значит, жить будешь.

Он вытащил из печки чугунок, поставил на стол, налил в деревянную миску мутного варева, в котором плавали кусочки картошки и что-то, похожее на крупу. Протянул Максиму.

— Ешь. Больше нету ничего. Хлеб чёрствый, но я тебе дам.

Максим взял миску трясущимися руками. Горячая жидкость обожгла пальцы, но он не чувствовал боли. Он смотрел в миску и видел в ней не похлёбку, а всю свою прошлую жизнь, которая исчезла, растворилась, как сон.

Он вспомнил свой дом. Тёплый пол. Кофемашину. «Фёдора-2», стоящего на верстаке с недописанной программой. «Ниву» во дворе. Отца в Ачинске, которому он обещал приехать на выходные. Мать, которая умерла пять лет назад, но чья фотография стояла на полке в гостиной. Друзей, знакомых, соседей — всех, кого он больше никогда не увидит.

Их больше нет. Для них он исчез, пропал, может быть, погиб при взрыве. А для него они — ещё не родились. Их прадеды сейчас где-то живут, работают, любят, воюют. Целая цепочка жизней, которая приведёт к его родителям, к нему самому. И если он что-то изменит в этом времени, они могут просто исчезнуть.

Эта мысль ударила наотмашь. Максим замер с миской в руках, глядя в одну точку. А если он уже изменил? Самим фактом своего присутствия? Если его появление здесь — уже катастрофа для будущего?

— Ты ешь, ешь, — сказал старик, заметив его состояние. — Не думай ни о чём. Завтра новый день, там и думать будем. А сейчас ешь и спи. Сил набирайся.

Максим послушно зачерпнул ложкой похлёбку и отправил в рот. Вкуса он почти не чувствовал. Просто тёплая солёная жидкость, которая заполняла пустой желудок и согревала изнутри. Он ел медленно, методично, как выполнял любую работу — доводя до конца.

Доев, он вернул миску старику и снова лёг на солому. Старик укрыл его каким-то рваным тулупом, пахнущим овчиной и потом.

— Спи, Сергеич. Утро вечера мудренее.

Максим закрыл глаза. В темноте перед ним стояли лица: отца, мамы, коллег с завода. Потом они сменились лицами незнакомыми — людьми в старых фотографиях, крестьянами, рабочими, красноармейцами. Они смотрели на него с немым вопросом: ты кто? Ты зачем здесь?

Он не знал, что ответить.

Проваливаясь в сон, Максим вдруг отчётливо осознал одну вещь: назад дороги нет. Тот разряд, который перебросил его сюда, был случайностью. У него нет машины времени, нет способа вернуться. Он застрял в 1935 году навсегда. И теперь ему предстоит как-то выжить в этом чужом, страшном, голодном и холодном мире, где завтра могут арестовать, расстрелять, сослать, убить просто потому, что ты не такой, как все.

Но он выживет. Он инженер. Он умеет работать руками и головой. Он знает то, чего не знает никто в этом времени. И если судьба дала ему этот шанс — или это проклятие — он должен его использовать.

— Посмотрим, — прошептал Максим в темноту. — Посмотрим, кто кого.

За тонкой стенкой завывал февральский ветер. Где-то далеко, за десятки километров отсюда, строился Красмаш — завод, на котором он работал в будущем. Строился, чтобы через десять лет ковать оружие для победы.

Максим заснул, и ему снились странные сны. В них он шёл по бесконечному полю, усеянному танками. Танки стояли ржавые, мёртвые, и среди них бродил «Фёдор-2», жалобно скрипя сервоприводами и ища своего создателя.

Проснулся он от яркого света, бьющего в глаза. Сквозь мутный пузырь на окне пробивалось солнце — белое, холодное, зимнее. В избе было тепло, топилась печка, пахло хлебом и ещё чем-то съестным.

Максим сел. Тело слушалось лучше, голова почти не болела. Левая рука всё ещё горела, но уже не так сильно. Он посмотрел на неё — узор никуда не делся, но краснота вокруг него спала, линии стали бледнее, словно вживались в кожу.

— Проснулся? — старик сидел за столом и строгал ножом какую-то деревяшку. — Ну, доброе утро. Трое суток проспал. Я уж думал, не встанешь.

Трое суток? Максим попытался вспомнить, но в памяти был только тот первый разговор, а потом темнота.

— Долго, — сказал он.

— Организм молодой, восстанавливается, — старик отложил нож и подошёл. — Дай-ка руку гляну.

Максим протянул левую руку. Старик взял её, повертел, посмотрел на узор, покачал головой.

— Диво дивное. Молния, стало быть, пометила. У нас в деревне, годов двадцать назад, мужика тоже молнией убило. А на тебе только след. Значит, жить долго будешь.

Он отпустил руку и кивнул на стол.

— Садись, поешь. Хлеб я испёк, щи вчерашние остались. А после поговорить надо.

Максим сел за стол, с трудом сдерживая дрожь в руках. Еда была простой, грубой, но после трёх дней голода казалась невероятно вкусной. Он ел жадно, торопливо, давясь горячим хлебом.

Старик смотрел на него молча, потом заговорил:

— Ты, Сергеич, не из простых, я понял. Руки у тебя не крестьянские, хоть и в мозолях. Говоришь складно, не как наши мужики. И на руке у тебя знак. Ты, видать, человек учёный. Из тех, кого в городе инженерами зовут. Я прав?

Максим замер с ложкой в руке. Старик оказался наблюдательным. Не так прост, как кажется.

— Прав, — сказал он после паузы. — Я инженер. Работал на заводе.

— На каком? — старик прищурился.

— На Красмаше, — ответил Максим, решив, что врать бесполезно. — Только…

— Только? — подхватил старик.

— Только завод ещё не построили, — тихо сказал Максим. — Он будет построен через год. А я работал на нём… намного позже.

Старик смотрел на него долго, очень долго. В избе было тихо, только потрескивали дрова в печке.

— Ты это серьёзно, парень? — спросил он наконец. — Не шутишь?

— Не шучу, Дорофеич. Мне самому не верится. Но это правда. Я из будущего. Из две тысячи двадцать шестого года. Там тоже есть Красмаш, и я на нём работал. А потом случился несчастный случай, и я оказался здесь. Я понимаю, как это звучит…

Старик перекрестился.

— Господи Иисусе… — прошептал он. — Вот это дела… А ну, докажи. Скажи, что будет.

Максим задумался. Он не был историком, но основные вехи знал.

— Будет война, — сказал он. — Через шесть лет. С немцами. Страшная война, на четыре года. Миллионы погибнут. Но мы победим. Потом будет атомная бомба, полёт в космос, развал Союза… Много всего.

Старик слушал, не перебивая. Лицо его стало белым, как мел.

— Война, говоришь? С немцами? А мы-то с ними мирно живём. Торгуем. Дружбу водим.

— Мирно, — кивнул Максим. — Но это ненадолго. Гитлер придёт к власти, и начнётся.

— Гитлер? Это кто?

— Пока неизвестный. Но скоро станет известно. Очень скоро.

Старик помолчал, потом поднялся и подошёл к окну.

— А что мне с этой правдой делать, Сергеич? Кому сказать? Скажу — за сумасшедшего примут. Или за врага народа. А ты тут при чём? Зачем ты здесь?

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Может, случайность. Может, судьба. Может, чтобы я что-то изменил. Только я не знаю, что именно. И не знаю, можно ли менять историю. Вдруг я сделаю хуже?

Старик обернулся, посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты не делай хуже. Ты делай лучше. Ты инженер, говоришь? Значит, умеешь строить. Вот и строй. Помогай людям. А там — как Бог даст.

Максим кивнул. В словах старика была простая мудрость, которую он, с его техническим складом ума, как-то упустил из виду. Не надо пытаться объять необъятное. Надо делать то, что умеешь. А там видно будет.

— Спасибо, Дорофеич, — сказал он. — За всё спасибо. За то, что не выгнали. За то, что поверили.

— А я не знаю, верю ли, — усмехнулся старик. — Может, ты контуженый. Может, бредишь. Может, правда. Мне-то какая разница? Ты человек. Живой. Значит, помогать надо.

Он подошёл к сундуку в углу, покопался и вытащил старую, застиранную одежду — ватные штаны, телогрейку, шапку-ушанку, валенки.

— Одевайся. Мой покойный зятёк оставил. Примерно твоего росту был. Ходить будешь, показываться людям. А там решим, что дальше.

Максим взял одежду. Она пахла старостью, пылью, но была тёплой. Он начал одеваться, и каждое движение отзывалось болью в израненной руке, но он терпел.

Когда он оделся, старик оглядел его и кивнул.

— Ну, похож на человека. Пошли на улицу, покажу тебе деревню. И людей увидишь. Только помни: ты — Максим, племянник мой, из города приехал погостить. Понял? Никакого будущего, никакого Красмаша. Племянник, и всё.

— Понял, — сказал Максим. — Племянник.

Они вышли из избы. Февральское солнце слепило глаза. Снег скрипел под валенками. Воздух был чистый, морозный, пахло дымом из труб, навозом и свежестью.

Максим огляделся. Вокруг стояли такие же бревенчатые избы, крытые тёсом и соломой. Между ними петляли тропинки, протоптанные в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодезный журавль, бабы в ватниках и платках тащили вёдра с водой.

Он стоял посреди 1935 года, в деревне, которая через девяносто лет станет его родным посёлком с коттеджами, асфальтом и интернетом. Здесь не было ничего из того, что он знал. Только снег, мороз и люди, которым предстоит пережить страшную войну и великую эпоху.

— Ну что, Сергеич, — сказал старик, хлопнув его по плечу. — Добро пожаловать. Жить будем.

Максим глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом и жизнью.

— Будем, — ответил он. — Будем жить.

Глава 4 Соседи

Первая неделя в 1935 году выдалась для Максима временем открытий. Открытий болезненных, странных, иногда смешных, а иногда до слёз горьких.

Он жил у Дорофеича, спал на сеновале, ел скудную крестьянскую еду и постепенно привыкал к мысли, что это теперь его жизнь. Другой нет. И не будет.

Старик оказался кладезем житейской мудрости. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда был рядом, когда требовалась помощь или совет. По утрам они топили печь, варили похлёбку, а потом Дорофеич уходил по своим делам — в колхозную конюшню, к соседям, или просто сидел на завалинке, грелся на скупом февральском солнце и курил самокрутку с вонючей махоркой.

Максим отлёживался. Рука болела, но уже не так сильно, узор на коже побледнел и теперь напоминал не свежий ожог, а старый шрам, оставшийся после неудачного контакта с электричеством. Он разглядывал его подолгу, пытаясь понять природу. Это был не просто рисунок — линии имели сложную, почти геометрическую структуру, напоминающую дорожки печатных плат. Иногда ему казалось, что под кожей что-то пульсирует, слабо, едва заметно, но стоит прислушаться к ощущениям — и пульсация исчезает.

— Спишь, Сергеич? — Дорофеич просунул голову в приоткрытую дверь. — Выходи, дело есть.

Максим выбрался из-под тулупа, натянул ватник и вышел на крыльцо. День стоял ясный, морозный. Снег искрился так, что глазам больно. Дорофеич стоял у поленницы и задумчиво почёсывал затылок.

— Дровишки кончаются, — сказал он. — В колхозе, конечно, дадут, но сам понимаешь, по блату, по знакомству. А мне уже тяжело махать топором. Семьдесят три года, Сергеич, не шутка. Поможешь?

— Конечно, — Максим оживился. Дело, работа — это было то, что могло отвлечь от тяжёлых мыслей. — Где топор?

— Топор-то есть, — Дорофеич усмехнулся в седые усы. — Да ты хоть раз в руках его держал, топор-то? Руки у тебя, видать, к другому приучены.

— Держал, — Максим вспомнил, как строил дом. Топор он тогда использовал, но больше для грубой работы, основное делалось современными инструментами. Но навык остался. — Справлюсь.

Дорофеич принёс топор — старый, заточенный до блеска, с топорищем, отполированным ладонями до гладкости стекла. Максим взял его, прикинул вес, балансировку. Инструмент был хороший, настоящий, рабочий.

— Пойдём, покажу делянку.

Они вышли за околицу. Деревня Солонцы оказалась небольшой — дворов сорок, не больше. Избы стояли вдоль одной улицы, утопающей в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодец, бабы в ватниках и платках тащили воду. Мужиков почти не было видно — либо на работе в колхозе, либо в городе на стройках, либо… Максим знал это «либо». Либо убиты на той войне, которую здесь называли Германской, либо умерли от голода и болезней.

За околицей начинался лес. Берёзы, осины, кое-где сосны. Дорофеич указал на поваленные стволы, присыпанные снегом.

— Сухостой. В колхозе разрешили взять, всё равно гнить будет. Распилишь на чурбаки, расколешь, к дому перетаскаем. Недели на две хватит.

Максим осмотрел стволы. Работа предстояла серьёзная, но он не боялся физического труда. В конце концов, он дом построил своими руками, а это не чета дровам.

— Сделаем, — сказал он и взялся за пилу.

Часа через три, когда солнце начало клониться к закату, Максим уже прилично наломался. Спина ныла, ладони горели, но поленница у дома Дорофеича заметно выросла. Старик приносил ему воду, смотрел с одобрением и приговаривал:

— Ишь ты, городской, а как машет. Видать, не зря тебя судьба ко мне закинула. Помощник будешь.

Максим разогнулся, вытер пот со лба (несмотря на мороз, работа согрела его так, что хоть раздевайся) и вдруг услышал голоса. Женский голос и детский, тоненький, плаксивый.

Он обернулся.

По улице, мимо дома Дорофеича, шла молодая женщина. Шла тяжело, сгибаясь под тяжестью двух полных вёдер, подвешенных на коромысле. Рядом с ней плёлся маленький мальчик, лет четырёх, в огромном ватнике и шапке, закрывающей пол-лица. Мальчик хныкал и хватался за подол материнской юбки.

— Мам, ма-ам, я есть хочу…

— Потерпи, Ванятка, — голос у женщины был усталый, но мягкий. — Домой придём, там картошка есть. С молоком.

Максим замер, глядя на неё. Она была… красивой. Не той стерильной, глянцевой красотой, к которой он привык в двадцать первом веке, а какой-то другой, настоящей. Русые волосы выбивались из-под платка, щёки раскраснелись на морозе, глаза — большие, серые, с длинными ресницами — смотрели устало, но в них было столько жизни и тепла, что Максим почувствовал, как ёкнуло сердце.

Женщина поравнялась с ним, скользнула взглядом и вдруг споткнулась. Ведро качнулось, вода плеснула через край, облив её валенки. Она вскрикнула, попыталась удержать равновесие, но коромысло соскользнуло с плеча, и оба ведра полетели в снег, расплёскивая воду во все стороны.

— Чёрт! — вырвалось у неё. Она присела на корточки, глядя на пустые вёдра, и по лицу её побежали слёзы. — Воды-то… за водой за пять вёрст ходила… Ванятка, ну как же ты…

Мальчик испуганно смотрел на мать и тоже начинал хныкать громче.

Максим не думал. Он просто рванул к ней, подхватил вёдра, поставил их прямо.

— Не плачьте, — сказал он. — Я помогу. Где колодец?

Женщина подняла на него заплаканные глаза. Они были огромные, мокрые, и Максим почувствовал, как внутри что-то переворачивается.

— Да вон там, за поворотом, — она махнула рукой. — Только далеко, я сама…

— Сидите здесь, — перебил Максим. Он подхватил вёдра, прикинул, как удобнее их нести, и быстрым шагом направился к колодцу.

Колодец оказался старым, с журавлём, который скрипел так, что, казалось, вот-вот развалится. Максим быстро набрал два ведра, пристроил коромысло на плечо (навыков ношения коромысла у него не было, но он быстро сообразил, как это делается) и двинулся обратно.

Женщина стояла на том же месте, прижимая к себе мальчика и глядя на него с удивлением и надеждой.

— Вы… — начала она, когда Максим поставил вёдра перед ней. — Спасибо вам. А вы кто? Я вас раньше не видела.

— Племянник я Дорофеича, — сказал Максим, вспомнив легенду. — Максим. Из города приехал погостить.

— А, вон оно что, — женщина улыбнулась, и улыбка её преобразила лицо. — А я Наталья. Наталья Петровна Ковалёва. Мы с Дорофеичем соседи, через два дома живём.

Она протянула руку, и Максим пожал её. Ладонь у неё была маленькая, но мозолистая, рабочая.

— А это Ванятка, сын мой, — она погладила мальчика по голове. — Скажи дяде спасибо, Ваня.

— Пасибо, — пробубнил мальчик из-под шапки и снова захныкал: — Мам, есть хочу…

— Я провожу вас, — сказал Максим. — Вёдра тяжёлые.

— Да что вы, не надо, я сама…

— Я провожу, — повторил он тоном, не терпящим возражений.

Он подхватил вёдра, и они пошли по улице. Ванятка семенил рядом, то и дело спотыкаясь и хватаясь то за мать, то за Максима.

Дом Натальи оказался таким же, как у Дорофеича — бревенчатый, с маленькими окнами, крытый тёсом. Только чуть побольше и чуть поухоженнее. Калитка была покрашена, наличники резные.

Максим занёс вёдра в сени, поставил на лавку.

— Спасибо вам огромное, — Наталья сняла платок, тряхнула волосами. — Вы даже не представляете, как выручили. Я сегодня с утра на ферме, потом за водой, Ванятку из садика забрала… Совсем вымоталась. А тут ещё эти вёдра…

Она всхлипнула, снова сдерживая слёзы. Максиму стало неловко. Он не умел обращаться с плачущими женщинами — в его времени это решалось как-то иначе, что ли. Или он просто не сталкивался.

— Давайте я помогу ещё чем-нибудь, — сказал он. — Дрова поколоть? Печку растопить?

— Что вы, что вы, — Наталья замахала руками. — Неудобно как-то, вы и так…

— Мне не сложно, — перебил Максим. — Я всё равно без дела. Покажу Дорофеичу, что я не зря хлеб ем.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Ну, если не сложно… Дровишки у меня есть, поколоть бы надо. А я пока Ванятку покормлю.

Максим вышел во двор. Поленница была почти пустая — жалкие остатки, щепки да корьё. Рядом валялся топор, такой же старый, как у Дорофеича. Максим взял его, взвесил в руке. Инструмент был затуплен, топорище шаталось.

— Ну, с этим надо что-то делать, — пробормотал он.

Он нашёл в сарае молоток, клинья, напильник. Быстро подогнал топорище, заклинил, наточил лезвие. Через полчаса топор был готов к работе.

Дрова лежали тут же, во дворе — несколько берёзовых чурбаков. Максим взялся за дело. Работа спорилась. Удары ложились точно, поленья раскалывались с характерным треском. Он вошёл в ритм и не заметил, как переколол всё, что было.

— Ох ты, господи, — раздалось за спиной. Максим обернулся. На крыльце стояла Наталья, прижимая руки к груди и глядя на него с восхищением. — Да вы же за час всю поленницу сделали! Я бы за день не управилась.

— Работа несложная, — Максим вытер пот. — Главное, чтобы топор острый был. А у вас он тупой был и топорище болталось. Я подправил.

— Да что вы говорите? — Наталья спустилась с крыльца, подошла к поленнице, потрогала аккуратно сложенные дрова. — Ну, спасибо вам, Максим. Прямо не знаю, как и благодарить. Может, поужинаете с нами? У меня картошка с салом, чай…

Максим хотел отказаться — неудобно навязываться, — но живот предательски заурчал. Он только похлёбку утром ел, а работа отняла много сил.

— Если не прогоните, — сказал он.

— Да что вы, — она улыбнулась. — Заходите. Ванятка, иди дядю Максима зови!

Мальчик выскочил на крыльцо, схватил Максима за руку и потащил в дом.

В избе было тепло и чисто. Стол застелен домотканой скатертью, на окнах занавески с вышивкой, в красном углу иконы. Пахло печёным хлебом и ещё чем-то вкусным.

Наталья хлопотала у печи. Максим сел на лавку, Ванятка примостился рядом и смотрел на него во все глаза.

— Дядя Максим, а вы откуда?

— Из города, — ответил Максим.

— А город большой?

— Большой.

— А там тракторы есть?

— Есть. И не только тракторы.

— А танки? — глаза мальчика загорелись. — Я танки люблю. Мне папа говорил, он на танке ездил. На войне.

Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он посмотрел на Наталью. Та стояла у печи, отвернувшись, и плечи её чуть заметно дрогнули.

— Папа у Вани погиб, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Ванятка тогда ещё не родился. Так и не увидел отца.

Максим не знал, что сказать. В его времени такие слова говорили совсем о другой войне, об Афгане, о Чечне. Но боль была та же.

— Он герой, — сказал он наконец. — Твой папа герой, Ваня.

Мальчик кивнул, очень серьёзно, и прижался к Максиму.

— Садитесь за стол, — Наталья поставила на стол чугунок с картошкой, миску с солёными огурцами, тарелку с салом. Налила в кружки горячего чая, густо заваренного, с мятой. — Угощайтесь, чем богаты.

Максим ел и чувствовал, как тепло разливается по телу. Не только от еды — от этого дома, от этой женщины, от этого мальчика, который смотрел на него с обожанием. Впервые за долгое время он почувствовал себя… нужным.

После ужина он помог Наталье убрать со стола, вытер посуду (она смотрела на его старания с улыбкой — видно, не привыкла, чтобы мужики помогали по хозяйству), и собрался уходить.

— Спасибо вам, Максим, — сказала она в дверях. — За дрова, за всё. Приходите ещё. Ванятка будет рад.

— Приду, — пообещал Максим.

Он вышел в темноту. Мороз усилился, небо было звёздным, таким звёздным, каким он не видел его никогда в городе. Где-то залаяла собака, скрипнула калитка.

У дома Дорофеича его ждал старик.

— Ну что, Сергеич, помог соседке? — спросил он с хитрым прищуром.

— Помог, — Максим пожал плечами. — Дрова поколол, топор поточил.

— Топор, говоришь? — Дорофеич усмехнулся. — А я гляжу, долго ты там с топором возился. Часа три, поди?

— С час, — поправил Максим. — Остальное за ужином сидел.

— Ну-ну, — старик потёр руки. — Наташка-то баба видная, правильная. Молодая, а одна мыкается. Ты, гляди, не обидь.

— Да что вы, Дорофеич, я просто помочь…

— А я ничего, — старик поднял руки. — Я за ради бога. Живите, помогайте. А теперь спать иди, завтра дел много.

На следующий день Максим снова пошёл к Наталье. Просто так, проверить, не нужно ли ещё чего. Нужно было — крыльцо подгнило, задвижка на калитке сломалась, дверь в сарай перекосилась.

Он работал, а Наталья носилась по хозяйству, то в сарай, то в дом, то в огород (в снег, правда, пока ничего не сажали, но прибиралась). Ванятка вертелся под ногами, задавал бесконечные вопросы и мешал, но Максим не прогонял его. Наоборот, дал ему маленький молоток и велел забивать гвозди в старую доску. Мальчик был счастлив.

К обеду Максим починил всё, что можно было починить, и даже соорудил новую скамейку у крыльца из остатков досок.

— Ну, вы просто волшебник, — сказала Наталья, оглядывая результаты его трудов. — Я и не думала, что так можно. Скажите, Максим, а вы где так работать научились? В городе?

— В городе, — уклончиво ответил Максим. — Работа у меня была такая. С руками связанная.

— А сейчас? — она посмотрела на него с любопытством. — В гости приехали или надолго к Дорофеичу?

Максим задумался. Легенда легендой, но надо было что-то решать с будущим. Вечно сидеть на шее у старика не получится. Да и сам Дорофеич намекал, что в колхозе нужны рабочие руки.

— Надолго, наверное, — сказал он. — Думаю здесь остаться. Работу искать.

— В колхоз бы пошли? — оживилась Наталья. — У нас председатель хороший, мужиков не хватает. Платят, правда, не ахти, но картошкой, молоком помогают. И паспорт обещали сделать, если работать хорошо.

— Подумаю, — кивнул Максим.

Он уже почти собрался уходить, когда случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой.

Ванятка, который всё это время возился с молотком и доской, вдруг подбежал к Максиму и торжественно протянул ему… дохлую мышь.

— Дядя Максим, глянь, какого я зверя поймал! — заявил мальчик с гордостью.

Мышь была серая, пушистая и очень мёртвая. Максим отшатнулся.

— Ваня, откуда это у тебя⁈

— Кот принёс, а я забрал, — объяснил мальчик. — Красивая, да? Мам, глянь, какая красивая!

Наталья, вышедшая на крыльцо, всплеснула руками.

— Ванятка, брось сейчас же! Фу, гадость какая!

— Не гадость! — обиделся мальчик. — Это зверь. Я его дяде Максиму дарю. Ты же мне гвозди дал, вот я тебе подарок.

Максим смотрел на мышь, на серьёзное лицо Вани, на Наталью, которая пыталась не расхохотаться, и вдруг понял, что улыбается. Широко, искренне, как не улыбался уже много лет.

— Спасибо, Ваня, — сказал он, принимая мышь за хвост двумя пальцами. — Очень… ценный подарок. Я её… эээ… Дорофеичу отнесу. Он котов любит, может, пригодится.

Наталья прыснула, закрыв рот ладошкой. Ваня засиял от счастья.

— Правда, понравилось? Я ещё поймаю! У нас кот каждый день мышей ловит.

— Не надо, — быстро сказал Максим. — Одной достаточно. Очень… познавательно.

Он отнёс мышь в кусты, выбросил подальше, и ещё долго оттирал руки снегом, чувствуя себя полным идиотом. Но на душе было почему-то тепло и легко.

Слух о том, что у Дорофеича появился работящий племянник с золотыми руками, разнёсся по деревне быстро. Через неделю к нему уже приходили с просьбами: топор наточить, дверь поправить, крыльцо починить, задвижку смазать. Максим никому не отказывал. Работа помогала не думать о прошлом, о будущем, о том, что он здесь навсегда.

Особенно он старался для Натальи. Заходил к ней почти каждый день, приносил дрова, чинил, что сломалось, играл с Ваняткой. Она кормила его ужином, поила чаем, и с каждым днём Максим чувствовал, как прирастает к этому дому, к этим людям.

Но не всё было гладко.

Однажды, когда он возился во дворе у Натальи, прилаживая новую ручку к колодцу, на улице появился мужик. Здоровенный, лет сорока, в тёлом ватнике и с наглым лицом. Он остановился у калитки, оглядел Максима и усмехнулся.

— Это что за хахаль у тебя, Наталья?

Наталья, вышедшая на крыльцо, побледнела.

— Тебе какое дело, Силантий? Иди своей дорогой.

— А такое, — мужик открыл калитку и вошёл во двор. — Что я тебе уже полгода проходу не даю, а ты всё ломаешься. А тут какой-то щенок городской объявился — и сразу к тебе в дом полез. Нехорошо, Наталья. Не по-людски.

Максим выпрямился, положил молоток и внимательно посмотрел на Силантия. Тот был выше его на полголовы и шире в плечах, но Максим не боялся. В его времени драться приходилось редко, но он знал, что в критической ситуации адреналин творит чудеса.

— Уходи, — сказал он спокойно. — Здесь не рады.

— О, щенок разговаривает, — Силантий шагнул к нему. — А ну, пошли вон отсюда, пока цел. Это моя земля, я тут первый.

— Ты тут никто, — Максим стоял на месте. — Иди, говорю.

Силантий замахнулся, но Максим был готов. Он ушёл в сторону, подсек ногу противника, и здоровяк рухнул в снег лицом вниз. Поднялся, злой, красный, но нападать снова не решился.

— Ты ещё пожалеешь, — прохрипел он, отряхиваясь. — Я тебя, городского, в колхоз не пущу. Председатель мне друг. Узнает, что ты без документов — в НКВД сдам.

— Сдавай, — пожал плечами Максим. — А я расскажу, как ты вдову с ребёнком терроризируешь. Думаешь, НКВД таких, как ты, любит?

Силантий побагровел, сплюнул и выскочил за калитку.

Наталья стояла белая как мел. Максим подошёл к ней.

— Всё хорошо. Он больше не придёт.

— Придёт, — прошептала она. — Он злопамятный. Он председателю нажалуется, вас выгонят…

— Не выгонят, — Максим взял её за руку. — Я никуда не уйду.

Она посмотрела на него, и в глазах её стояли слёзы.

— Зачем вы ввязываетесь? Вам-то что за дело до нас?

— Есть дело, — просто сказал Максим. — Вы мне не чужие.

Она ничего не ответила, только прижалась к нему на мгновение, и тут же отстранилась, словно испугавшись.

— Идите, Максим. Ванятку из садика забирать пора.

На следующий день к Дорофеичу пришли. Не Силантий, а сам председатель колхоза — невысокий, коренастый мужик в кожаном пальто и кубанке, с усами и внимательным взглядом.

— Тот самый племянник? — спросил он, оглядывая Максима.

— Тот самый, — кивнул Дорофеич. — Хороший парень, работящий.

— Слыхал уже. Слыхал и про вчерашнее, — председатель усмехнулся. — Силантия ты, парень, хорошо уделал. Давно его надо было проучить. Только он теперь на тебя злой, будет палки в колёса ставить.

— Я ничего плохого не делал, — сказал Максим. — Защищал женщину.

— Это похвально, — председатель достал кисет, свернул цигарку. — Только без документов ты здесь никто. А работать надо. Колхозу люди нужны. Я вот что предлагаю: иди к нам. В ремонтную мастерскую. Говорят, ты с железом на ты. У нас техники много, а чинить некому. Будешь работать, получишь паспорт, прописку. И Наташку эту, Ковалёву, защищать сможешь официально. А то ведь примазался к бабе — и неизвестно кто.

Максим посмотрел на председателя. Тот смотрел прямо, открыто. Похоже, мужик был свой, правильный.

— Согласен, — сказал Максим. — Когда приступать?

— Да хоть завтра, — председатель хлопнул его по плечу. — Мастерская через два дома от правления. Приходи утром, покажу, что к чему. И документы делать начнём. А с Силантием я сам поговорю. Ещё раз тронет — выгоню к чертям собачьим.

Он ушёл, а Дорофеич довольно потёр руки.

— Ну, Сергеич, с почином. Теперь ты свой, деревенский. А там, глядишь, и Наташка твоей станет.

— Да какая она моя, — отмахнулся Максим, но сердце забилось быстрее.

Вечером он снова пошёл к Наталье. Рассказал про председателя, про работу в мастерской. Она слушала, и глаза её светились.

— Я рада за вас, Максим. Правда. Вы хороший человек.

— Я не ради себя, — сказал он. — Ради вас с Ваней.

Она опустила глаза.

— Вам не надо ради нас. У вас своя жизнь.

— У меня теперь одна жизнь, — тихо сказал Максим. — Здесь. И я хочу, чтобы в этой жизни вы были рядом.

Наталья подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Глупый вы, Максим. Совсем городской, глупый. Женщину с ребёнком любить — себя не жалеть.

— Я и не жалею.

Она ничего не ответила, только взяла его руку и прижала к своей щеке. Так они и стояли в темноте, у калитки, под звёздами 1935 года, и Максим впервые за долгое время чувствовал, что не один.

Что у него есть ради чего жить.

Глава 5 Мастерская

Ночь прошла беспокойно. Максим ворочался на сеновале, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной и собственным мыслям. Завтра — первый рабочий день. Не на «Красмаше» с его современными станками и компьютерным управлением, а в колхозной мастерской 1935 года. Что его там ждёт? Ржавые инструменты, сломанная техника, люди, которые не понимают и половины того, что он знает? Или, наоборот, благодатная почва для применения его навыков?

Мысли перескакивали на Наталью. Её лицо, её руки, её глаза, полные слёз и надежды. Она прижимала его руку к своей щеке, и в этом жесте было столько доверия, столько тепла, что у Максима до сих пор сжималось сердце. Он не знал, правильно ли всё делает. Не знал, имеет ли право ввязывать её в свою сумасшедшую историю. Но отступить уже не мог.

Утром Дорофеич разбудил его затемно.

— Вставай, Сергеич. Работничкам полагается раньше всех вставать, позже всех ложиться да спину не разгибать.

Максим спустился с сеновала, плеснул в лицо ледяной водой из ведра, натянул ватник. Дорофеич уже хлопотал у печи, доставая чугунок с кашей.

— Ешь плотно. До обеда не скоро кормить будут, а работать много.

Каша была перловая, с салом, наваристая, жирная. Максим умял две миски, запил кипятком с мятой и вышел на крыльцо. Рассвет только занимался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Мороз пощипывал щёки, но было терпимо.

— Мастерская за правлением, — напомнил Дорофеич. — Иди прямо по улице, мимо Наташкиного дома, там увидишь.

Максим кивнул и зашагал по скрипучему снегу. Проходя мимо дома Натальи, невольно замедлил шаг. В окнах было темно, но из трубы вился дымок — значит, уже топила печь, вставала. Он представил, как она сейчас хлопочет, будит Ванятку, собирает его в садик, и на душе стало тепло.

— Не отвлекайся, — сказал он себе и прибавил шагу.

Мастерская оказалась длинным бревенчатым сараем с покосившейся крышей и парой маленьких окон, затянутых мутным стеклом. Рядом стояло правление колхоза — такой же бревенчатый дом, только побольше и с крыльцом.

Максим толкнул дверь мастерской. Внутри было темно, пахло машинным маслом, ржавчиной, гарью и ещё чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Он постоял на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.

То, что он увидел, повергло его в уныние.

Вдоль стен стояли какие-то агрегаты — тракторные двигатели, колёса, рамы, кучи железного хлама. В углу возвышался скелет грузовика, судя по всему, полуторки, без колёс и без кабины. На верстаке, занимавшем центр помещения, громоздились груды инструментов — ржавых, сломанных, перекрученных. Молотки без рукояток, ключи без губок, зубила со сбитыми жалами. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и маслянистой грязи.

— Есть кто? — крикнул Максим в темноту.

В ответ послышалось какое-то шевеление в дальнем углу, потом кашель, и из-за груды металлолома вылез человек. Тощий, небритый, в промасленной телогрейке и рваных валенках. Он щурился на свет и почёсывал всклокоченную голову.

— Ты кто такой? — спросил он сиплым голосом. — Рано ещё. Председатель только через час придёт.

— Я Максим. Новый работник. Меня вчера председатель нанял.

— А, новый, — мужик зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ну, заходи. Я Федотыч, мастер здесь. Точнее, что от мастера осталось.

Он махнул рукой и побрёл к верстаку, по пути споткнувшись о какую-то железяку и выругавшись матом.

Максим подошёл ближе. Федотыч сел на табуретку, достал кисет и начал свертывать цигарку. Руки у него дрожали.

— Ты, это, не смотри, что бардак, — сказал он, заметив взгляд Максима. — Запчастей нет, инструмент плохой, люди неучёные. А требуют, чтобы работало. Как хочешь, так и работай. Я уже третий год тут, и всё никак.

— А техника какая есть? — спросил Максим, оглядывая нагромождение железа.

— Трактора — два «Фордзона», один «СТЗ», грузовик полуторка, но он убитый совсем, молотилка, веялки, сеялки. Всё старьё, всё чинить надо. Механиков нет. Я один, да и то, сам видишь, — он ткнул дрожащей рукой в свою грудь. — Пью, парень. Пью, потому что тошно. Не могу я это всё один. А председатель каждый день ругается: «Федотыч, трактор встал, Федотыч, молотилка сломалась». А я что? Я не бог.

Максим смотрел на него и чувствовал не злость, а жалость. Загнанный человек, который пытается делать невозможное и медленно спивается от безнадёжности.

— Понял, — сказал Максим. — Давай так, Федотыч. Ты не пей сегодня. Я попробую разобраться. Если получится — вместе работать будем. Если нет — я уйду. Договорились?

Федотыч посмотрел на него с сомнением.

— Молодой ты больно. И руки у тебя… нерабочие вроде. Городской?

— Городской, — кивнул Максим. — Но руки рабочие. Ты не смотри, что не в мозолях. Я с техникой всю жизнь.

— Ну, смотри, — Федотыч глубоко затянулся, закашлялся. — Ладно. Попробуй. Мне терять нечего. Если председатель узнает, что я пьяный вчера был… выгонит к чёрту. А куда я пойду? Старый я, никому не нужный.

Максим снял ватник, повесил на гвоздь, закатал рукава. Рука с узором заныла, но он привык уже не обращать внимания.

— Давай смотреть, что у нас есть.

Первым делом он взялся за инструмент. Перебрал всё, что лежало на верстаке и вокруг него. Молотки без топорищ — топорища можно выточить новые из подходящей древесины. Ключи с сорванными гранями — если грани совсем убиты, то только в переплавку, но кое-что ещё можно подточить напильником. Напильники, кстати, были — старые, сточенные, но рабочие. Зубила — наточить. Плоскогубцы — разжать, смазать.

Он работал молча, сосредоточенно, как работал всегда. Федотыч сначала смотрел на него с недоверием, потом с интересом, потом с удивлением.

— Ишь ты, — пробормотал он, когда Максим за полчаса привёл в порядок дюжину ключей. — Ловко у тебя получается. Где учился-то?

— В институте, — коротко ответил Максим. — И на практике.

— Институт, — Федотыч покачал головой. — У нас тут институтских не бывало. Ты, парень, случаем не из бывших? Не из дворян?

— Нет, — улыбнулся Максим. — Из рабочих.

К десяти утра в мастерской стало светлее — Максим отскрёб окна от вековой грязи, и солнечный свет наконец-то проник внутрь. Картина открылась ещё более печальная, чем в полумраке. Стены в подтёках, пол в масляных лужах, в углах кучи мусора.

— Это надо убирать, — сказал Максим. — Где лопата, метла?

— Да есть где-то, — Федотыч почесал затылок. — Только… не до уборки было.

— Теперь будет.

Максим нашёл лопату, метлу, начал выгребать мусор наружу. Через час перед мастерской выросла приличная куча ржавых железяк, битого стекла, гнилых досок и прочего хлама. Федотыч помогал, хоть и кряхтел, но старался.

Когда они закончили с уборкой, Максим приступил к осмотру техники.

«Фордзоны» — американские тракторы, которые поставлялись в СССР в двадцатые годы. Максим видел такие только на картинках в учебнике истории. Один стоял почти целый, только карбюратор снят и валялся рядом на полу. Второй был разобран до состояния «что где лежит — неизвестно».

«СТЗ» — сталинградский трактор, копия того же «Фордзона», но уже наша, советская. Этот выглядел получше, но двигатель не крутился — видимо, заклинило.

Полуторка — ГАЗ-АА. Знаменитый грузовик, который делали до войны и во время войны. Этот экземпляр был без колёс, без кабины, с проржавевшей рамой и двигателем, разобранным на запчасти.

— На ходу что-нибудь есть? — спросил Максим.

— Один «Фордзон» вроде работает, — сказал Федотыч. — Но капризный, сука. То зажигание барахлит, то масло гонит. Я с ним замучился.

Максим подошёл к «Фордзону», который выглядел более-менее целым. Открыл капот (вернее, откинул боковую крышку), заглянул внутрь. Двигатель был простой, как три копейки. Четыре цилиндра, карбюратор, магнето. Никакой электроники, никаких датчиков. Только механика и электрика самого примитивного уровня.

— Заводили когда последний раз? — спросил он.

— Да недели две назад. Чихал, но заводился. Потом заглох и больше не встал.

Максим начал проверку. Свечи — закопчены, зазор неправильный. Провода — потрескались, кое-где оголены. Магнето — искра слабая, явно конденсатор дохлый. Карбюратор — засорён, поплавок залипает.

— Понял, — сказал он. — Лечится. Федотыч, у нас запчасти какие-нибудь есть? Свечи, провода, прокладки?

— Были, да все вышли, — вздохнул тот. — В городе надо заказывать, а денег нет. Председатель говорит: сами чините, из чего есть.

Максим задумался. В его времени это была бы проблема на пять минут — заказал бы в интернете, курьер привёз бы на следующий день. Здесь… Здесь нужно было выкручиваться из подручных материалов.

— Ладно, — сказал он. — Свечи можно почистить и отрегулировать. Провода — заизолировать чем-нибудь. Магнето разберём, посмотрим. А карбюратор я промою. Бензин есть?

— Есть. Немного.

— Давай.

Он работал, не разгибаясь. Федотыч подавал инструменты, смотрел, мотал на ус. Максим чистил свечи мелкой наждачкой, выставлял зазоры, изолировал провода кусками старой резины, разобрал магнето, протёр контакты, подогнул пружинки. Карбюратор промыл в бензине, продул все жиклёры ртом (другого способа не было), собрал обратно.

Часа через два он вытер руки ветошью и оглядел результат.

— Попробуем завести.

Федотыч крутанул заводную рукоятку. Раз, другой, третий. Двигатель чихнул, выбросил клуб чёрного дыма и затарахтел. Неровно, с перебоями, но затарахтел.

— Работает! — заорал Федотыч. — Чёрт возьми, работает!

Максим улыбнулся, слушая знакомый с детства звук работающего двигателя. Для него это была музыка. Для Федотыча — чудо.

— Ну ты даёшь, парень! — Федотыч хлопал его по плечу, чуть не плача от радости. — Я с ним две недели мучился, а ты за два часа сделал!

— Это только начало, — сказал Максим. — Долго он так не проработает. Надо свечи новые, провода, конденсатор в магнето. Но пахать на нём можно.

— Председатель будет доволен, — Федотыч вытер слезящиеся глаза. — У нас сев скоро, трактор каждый на счету.

Он хотел ещё что-то сказать, но дверь мастерской распахнулась, и на пороге появился председатель. Тот самый, что вчера приходил — в кожаном пальто и кубанке. За ним маячил Силантий с наглой рожей.

— Что за шум? — председатель прищурился, глядя на тарахтящий трактор. — Федотыч, ты что, самогонки нажрался и решил трактор спалить?

— Никак нет, товарищ председатель! — Федотыч вытянулся по струнке. — Вот, новый работник наш, Максим, двигатель запустил. «Фордзон» ожил.

Председатель подошёл к трактору, обошёл вокруг, заглянул под капот. Двигатель тарахтел, чуть дымил, но работал.

— Ишь ты, — сказал он с уважением. — А ну, заглуши.

Максим перекрыл подачу топлива, двигатель чихнул в последний раз и затих.

— Твоя работа? — председатель посмотрел на Максима.

— Моя, — кивнул тот. — Но это временное решение. Запчастей нет, пришлось из того, что есть.

— А что нужно? — председатель достал блокнот и карандаш.

Максим перечислил: свечи, провода высоковольтные, конденсатор для магнето, прокладки, масло, бензин, смазку. Председатель записывал, кивал.

— В город поедет завтра наша подвода. Закажем, что скажешь. А ты, значит, в технике разбираешься?

— Разбираюсь, — Максим говорил спокойно, без хвастовства. — Могу и другие трактора посмотреть. И полуторку, если надо.

— Полуторку, — председатель поморщился. — Та полуторка уже три года как не ездит. Её только на металлолом.

— Можно попробовать, — сказал Максим. — Если рама целая, двигатель можно перебрать.

Председатель посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты кто такой, парень? Откуда у тебя такие знания?

Максим внутренне напрягся, но вида не подал.

— Учился. В городе. На инженера.

— Инженер, значит, — председатель хмыкнул. — А к нам зачем? В деревню, в грязь?

— К дяде приехал, — напомнил Максим легенду. — А там видно будет. Мне всё равно, где работать. Главное, чтобы дело было.

Силантий, стоявший за спиной председателя, скривился, но промолчал.

— Ну, смотри, — председатель убрал блокнот. — Если дело пойдёт, я тебя пристрою. И паспорт сделаем, и прописку. А пока работай. Федотыч, ты помогай ему, а не пей. Я проверять буду.

— Всё сделаем, товарищ председатель, — закивал Федотыч.

Председатель ушёл, уведя с собой Силантия. Тот на прощание зыркнул на Максима злобно, но ничего не сказал.

— Ну, парень, — Федотыч выдохнул, — ты меня спас. Если бы не ты, выгнал бы он меня. А теперь видишь? Трактор работает. Я снова человек.

— Рано радоваться, — сказал Максим. — У нас тут работы — непочатый край. Давай второй «Фордзон» смотреть. И «СТЗ». И полуторку.

— Давай, — Федотыч потирал руки. — Я за тобой, как за каменной стеной. Ты главное, говори, что делать.

День пролетел незаметно. Максим разобрал второй «Фордзон», определил, какие детали нужны для его сборки, составил список. Потом занялся «СТЗ» — там оказалось заклинило поршень из-за того, что масло давно не меняли. Пришлось разбирать двигатель, выбивать поршень, чистить цилиндр. Федотыч помогал, подавал инструменты, таскал тяжёлое, и к вечеру они оба вымотались так, что еле держались на ногах.

Но работа двигалась. В мастерской стало чисто, инструмент разложен по местам, запчасти рассортированы. Максим даже нашёл несколько ящиков с новыми деталями, которые Федотыч завалил хламом и забыл про них.

— Вот это да! — Федотыч всплеснул руками, когда Максим извлёк на свет божий коробку с новыми подшипниками и поршневыми кольцами. — Я и забыл, что их привозили года два назад. Всё искал, искал…

— Надо навести порядок, — сказал Максим. — Всё подписать, разложить, чтобы знать, что есть. Тогда и работать легче.

— Сделаем, — пообещал Федотыч.

Когда солнце начало клониться к закату, Максим собрался уходить. Федотыч задержал его у двери.

— Слушай, Максим, — сказал он тихо. — Ты это… спасибо тебе. Я ведь и правда пил от безысходности. А теперь вижу — дело может пойти. Если ты будешь работать, и я брошу. Даю слово.

— Давай, Федотыч, — Максим хлопнул его по плечу. — Вместе справимся.

Он вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лицо после спёртой атмосферы мастерской. На западе догорал закат, небо было розовым и чистым. Максим глубоко вздохнул и почувствовал, как усталость разливается по телу приятной тяжестью.

Ноги сами понесли его к дому Натальи.

Она ждала его на крыльце, кутаясь в большой пуховый платок. Увидев его, улыбнулась и помахала рукой.

— Максим! Я ужин приготовила. Думала, может, зайдёте?

— Зайду, — сказал он и вдруг понял, что очень хочет зайти. Не есть, а просто быть рядом с ней.

В избе было тепло и пахло пирогами. Ванятка уже спал в своей кроватке в углу, утомлённый дневными играми. Наталья накрыла на стол — картошка с мясом, солёные грибы, пироги с капустой, чай с мятой.

— Садитесь, Максим. Рассказывайте, как прошёл день.

Он сел, принялся за еду и рассказывал. Про мастерскую, про Федотыча, про трактор, который завёлся, про председателя, про Силантия. Наталья слушала, подперев щёку рукой, и глаза её светились.

— Вы молодец, — сказала она, когда он закончил. — Я знала, что у вас получится. Вы всё можете.

— Не всё, — усмехнулся Максим. — Но технику могу.

Они помолчали. В избе было тихо, только потрескивала лучина в светце (керосин экономили, жгли лучину). Тени плясали на стенах, создавая уютный полумрак.

— Наталья, — сказал Максим, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я хочу вам сказать…

Она подняла на него глаза.

— Что, Максим?

— Я… — он запнулся. Слова давались тяжело. В его времени всё было проще — написал сообщение, позвонил, договорился о свидании. А здесь, глядя в эти глаза, он терялся. — Я очень рад, что встретил вас. И Ванятку. Вы для меня… стали близкими.

Она покраснела, опустила глаза.

— Вы хороший человек, Максим. Добрый. Надёжный. Нам с Ваней таких не хватало.

— Я буду рядом, — сказал он. — Если вы позволите.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Позволю.

Он протянул руку, и она вложила в неё свою ладонь. Маленькую, мозолистую, тёплую. Он поднёс её к губам и поцеловал. Она вздрогнула, но руку не отняла.

— Максим…

— Наташа.

Она улыбнулась новому, непривычному обращению.

— Меня так никто не называл. Только мама в детстве.

— А я буду, — сказал он. — Если хочешь.

— Хочу.

Они сидели, держась за руки, и молчали. В этом молчании было больше, чем в любых словах. Максим чувствовал, как от неё исходит тепло, как их дыхание сливается в ритме, как мир вокруг перестаёт существовать.

— Я боялась, — прошептала она. — После смерти мужа боялась всех мужиков. Думала, все как один — только своего хотят. А вы другой. Вы… настоящий.

— Я не святой, — усмехнулся Максим. — Я тоже хочу. Но не только. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы Ваня вырос хорошим человеком. Чтобы у вас было всё.

— У нас уже есть, — она посмотрела на спящего сына, на него, на этот бедный, но чистый дом. — Вы есть.

Он привлёк её к себе, и она прильнула, уткнувшись лицом ему в грудь. Он гладил её по голове, вдыхал запах волос — пахло дымом, хлебом и чем-то неуловимо родным.

— Страшно мне, Максим, — прошептала она. — Вдруг вы уйдёте? Вдруг Силантий напакостит? Вдруг председатель передумает?

— Не уйду, — твёрдо сказал он. — И Силантия не бойся. Я его не боюсь. И председатель не передумает. Я сделаю так, что без меня мастерская встанет. Тогда он меня никуда не отпустит.

Она подняла голову, посмотрела на него с надеждой.

— Правда?

— Правда.

Он поцеловал её в лоб. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась слезинка.

— Я так устала одна, — прошептала она. — Так устала…

— Теперь не одна.

Они сидели так долго, пока лучина не догорела и в избе не стало совсем темно. Тогда Максим встал.

— Поздно уже. Мне пора. Завтра на работу.

— Оставайтесь, — тихо сказала она. — Место есть. Ваня на печи спит, я на лавке лягу, а вы на кровати…

— Нет, — он покачал головой. — Не сейчас. Рано ещё. Я пойду.

Она не настаивала. Только взяла его за руку на пороге.

— Придёте завтра?

— Обязательно.

Он вышел в ночь. Мороз усилился, звёзды горели ярко, как алмазы. Максим шёл по скрипучему снегу и улыбался. Впервые за всё время, что он здесь, он чувствовал, что жизнь налаживается. Что есть ради чего просыпаться по утрам. Что есть к кому возвращаться вечером.

У дома Дорофеича его ждал старик.

— Ну что, Сергеич, загулял? — спросил он с хитрой усмешкой.

— В гостях был, — ответил Максим.

— У Наташки?

— У неё.

Дорофеич покивал, попыхивая самокруткой.

— Баба она хорошая. Правильная. Ты её не обижай.

— Не обижу, — пообещал Максим.

— Ну, и ладненько. Спи давай. Завтра снова вкалывать.

Максим забрался на сеновал, укрылся тулупом и долго смотрел в темноту, вспоминая сегодняшний день. Запах машинного масла и ржавчины. Тарахтение ожившего двигателя. Удовлетворение от сделанной работы. И её глаза. Тёплые, доверчивые, родные.

Он заснул с улыбкой, и впервые за долгое время ему ничего не снилось. Просто крепкий, спокойный сон человека, который знает, зачем просыпаться завтра.

Глава 6 Сеновал

Неделя пролетела как один день. Максим вставал затемно, завтракал тем, что оставлял Дорофеич, и бежал в мастерскую. Работы было невпроворот, но она приносила удовольствие. Впервые за долгое время он занимался делом, которое любил — чинил технику, возвращал к жизни мёртвые механизмы, налаживал, регулировал, улучшал.

Федотыч оказался мужиком бестолковым, но старательным. Он не понимал и половины того, что делал Максим, но выполнял любые указания с удивительным усердием. Таскал тяжёлые детали, подавал инструменты, чистил, мыл, смазывал. И главное — не пил. Держался изо всех сил, хотя видно было, как трясутся руки и как тоскливо он поглядывает в сторону сельмага.

К концу недели в мастерской произошли разительные перемены. Пол был выметен и даже выскоблен, стены подправлены, окна вымыты так, что в них лился солнечный свет. Инструмент лежал на верстаке в идеальном порядке — молотки к молоткам, ключи к ключам, зубила к зубилам. Федотыч смастерил несколько деревянных ящиков, и Максим рассортировал все запчасти: болты, гайки, шайбы, подшипники, прокладки — всё было подписано и разложено.

Техника тоже оживала. Первый «Фордзон» после замены свечей и проводов (председатель привёз из города, как и обещал) работал как часы. Второй «Фордзон» Максим собрал практически заново, используя детали из найденных запасов. Двигатель «СТЗ» после расточки цилиндра и замены поршня тоже завёлся, хоть и дымил пока сильно — надо было притереться.

Особой гордостью Максима стала полуторка. Он решил, что списывать её рано. Рама оказалась целой, мосты — в порядке, коробка передач — живая. Двигатель разобрали полностью, промыли, прочистили, заменили прокладки, притёрли клапана. Федотыч смотрел на это с благоговейным ужасом.

— Ты колдун, что ли? — спросил он, когда Максим, собрав двигатель, впервые провернул коленвал рукояткой. — Откуда ты всё это знаешь?

— Книжки читал, — отмахнулся Максим. — И практика.

— Какая практика? Ты ж молодой совсем…

— Было дело.

Федотыч не лез с вопросами. Видимо, решил, что если парень работает как чёрт и не пьёт, то остальное не важно.

Курьёз случился в пятницу.

В мастерскую пришли колхозники — притащили сломанную сеялку. Сеялка была древняя, ещё конная, вся ржавая и перекошенная. Мужики, которые её притащили, смотрели на Максима с надеждой и сомнением.

— Федотыч говорил, ты тут главный по технике, — сказал один из них, пожилой, с окладистой бородой. — Сеялка наша сломалась. Зубья погнуло, колёса не крутятся. Посевная скоро, а без сеялки — как без рук.

Максим осмотрел агрегат. Картина была печальная: погнуты не только зубья, но и рама повелась, подшипники рассыпались, колёса болтались.

— Долго она у вас так работала? — спросил он.

— Да лет десять, поди, — вздохнул бородатый. — Ещё при НЭПе купили. Чинили, как могли. А тут совсем развалилась.

Максим прикинул объём работ. Раму надо править, зубья менять, подшипники новые точить, колёса перебирать. Дня три, не меньше.

— Оставляйте, — сказал он. — Попробую.

Мужики ушли, а Максим принялся за сеялку. Он разобрал её до последнего винтика, разложил детали по ящикам, прикинул, что можно использовать, что надо выкинуть. Самое сложное было с зубьями — они представляли собой кованые стальные стержни, погнутые в разные стороны.

— Федотыч, — позвал он. — У нас есть кузница?

— Есть, за мастерской. Только кузнец наш, дядя Гриша, помер год назад. С тех пор не топили.

— А уголь?

— Уголь есть. И меха работают.

— Пошли глянем.

Кузница оказалась небольшой, но добротной. Горн, меха, наковальня, бадья с водой. Всё в пыли и паутине, но вполне рабочее. Максим осмотрел инструмент — молоты, клещи, зубила. Всё на месте.

— Растопим, — решил он. — Зубья греть и править надо.

Федотыч развёл огонь, заработал мехами. Угли разгорелись жарко. Максим сунул в горн первый зуб, подождал, пока металл нагреется до малинового свечения, вытащил клещами и начал править на наковальне. Удары молота ложились точно, металл поддавался, возвращая первоначальную форму.

Он увлёкся. Зуб за зубом, удар за ударом. Федотыч поддувал мехами, подавал воду, смотрел с восхищением.

— Ишь ты, и кузнец, оказывается, — бормотал он. — Золотые руки, ей-богу.

К обеду все зубья были выправлены. Максим отложил молот, вытер пот. Руки гудели, спина ныла, но он был доволен. Сеялка оживёт.

— Передохни, — сказал Федотыч. — Я схожу, похлёбки принесу из столовой.

Он ушёл, а Максим остался один. Присел на чурбак, оглядел кузницу. Вдруг взгляд его упал на какой-то предмет в углу, присыпанный угольной пылью. Он подошёл, разгрёб — и обомлел.

Это был паровой молот. Небольшой, настольный, но настоящий паровой молот. Ржавый, закисший, но целый. Рядом валялись какие-то детали, похожие на части паровой машины.

— Ничего себе, — прошептал Максим. — Вот это находка.

Он понял, что если этот молот оживить, то работать станет в десять раз легче. Правда, для него нужен пар, а значит — котёл и топка. Но это решаемо.

Вернулся Федотыч с миской дымящейся похлёбки. Максим ткнул пальцем в находку.

— Откуда это?

— А, — Федотыч махнул рукой. — Ещё до революции привезли. Хотели мастерскую паровую ставить, да не срослось. Деньги кончились, потом война, потом революция. Так и валяется.

— Можно это восстановить?

Федотыч посмотрел на него с удивлением.

— Ты и с паром умеешь?

— Разберусь, — усмехнулся Максим. — Это же проще, чем двигатель внутреннего сгорания.

Федотыч покачал головой.

— Ну, ты даёшь, парень. Ладно, давай ешь, а то остынет.

Максим поел, и они вернулись к сеялке. К вечеру она была собрана, отрегулирована, колёса крутились легко, зубья стояли ровно. Мужики, пришедшие забирать, только ахали.

— Ну, спасибо, парень! — бородатый тряс руку Максиму. — Век не забудем. Ты заходи к нам, если чего надо. Мы в долгу не останемся.

— Работа такая, — улыбнулся Максим. — Обращайтесь, если что.

Они укатили сеялку, а Максим почувствовал такую усталость, что еле держался на ногах. Федотыч заметил это.

— Иди домой, Сергеич. Завтра воскресенье, отоспишься. Я сам тут приберу.

Максим кивнул, натянул ватник и вышел. На улице уже стемнело, звёзды высыпали на небе. Он побрёл к дому Дорофеича, но, проходя мимо избы Натальи, остановился.

В окнах было темно. Видимо, уже легла. Он постоял минуту, глядя на тёмные стёкла, вздохнул и пошёл дальше. Не будить же её, в самом деле. Да и сам он сегодня — ни рукой, ни ногой. Завтра увидит.

Дорофеич уже спал. Максим тихо пробрался на сеновал, скинул одежду, залез под тулуп. Сено кололось, пахло сухой травой и мышами. Он закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно.

Сколько он проспал, неизвестно. Сквозь дрёму он почувствовал какое-то движение, шорох, запах… знакомый запах. Открыл глаза.

В темноте, в проёме двери на сеновал, стояла Наталья. Лунный свет падал на неё, и она казалась призраком, видением. На ней была только длинная рубаха до пят, накинутый на плечи платок и валенки на босу ногу.

— Наташа? — прошептал Максим, думая, что спит. — Ты как здесь?

Она шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь.

— Дверь была не заперта, — тихо сказала она. — Дорофеич спит, я тихо прошла.

— Но зачем? — он приподнялся на локте, всё ещё не веря своим глазам.

Она подошла к нему, опустилась на колени рядом с сеном.

— Соскучилась, — просто сказала она. — Ждала тебя сегодня. Ужин готовила. А ты не пришёл. Я думала, может, случилось что. Потом смотрю — ты мимо прошёл. Я в окно видела. И не зашёл. Обидно стало.

— Поздно было, — сказал Максим. — Думал, ты спишь.

— Я не спала. Ждала.

Она смотрела на него в упор, и в лунном свете глаза её блестели. Максим протянул руку, коснулся её щеки. Кожа была холодной — замёрзла, пока шла.

— Простынешь ведь, — сказал он.

— С тобой согреюсь.

Она скинула платок, стянула валенки и, откинув край тулупа, скользнула к нему под бок. Тело её было холодным, дрожащим, но руки уже обвивали его шею, губы искали его губы в темноте.

Максим забыл про усталость. Всё исчезло — мастерская, трактора, сеялки, председатель, Силантий. Осталась только она, её тепло, её запах, её руки.

Он поцеловал её, и она ответила жадно, нетерпеливо, словно ждала этого всю жизнь. Рубаха мешала, путалась, и они вдвоём стянули её через голову, отбросили в сено. Её тело в лунном свете казалось фарфоровым — белая кожа, тёмные соски, тёмный треугольник внизу живота.

— Какая ты красивая, — выдохнул Максим.

Она ничего не ответила, только прильнула сильнее, прижимаясь всем телом.

Сено кололось, впивалось в спину, в бока, но они не замечали. Его руки гладили её спину, ягодицы, бёдра, она выгибалась под его ладонями, тихо постанывая. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула и закусила губу, чтобы не разбудить старика.

Они двигались в такт, медленно, потом быстрее, потом почти бешено. Сено летело во все стороны, соломинки прилипали к влажной коже, но им было всё равно. Мир сузился до размеров этой тесной каморки, до их тел, сплетённых в одно, до их дыхания, срывающегося на стоны.

Она кончила первой — вдруг выгнулась, впилась ногтями в его плечи и замерла на мгновение, а потом обмякла, тяжело дыша. Он кончил следом, с хриплым выдохом уткнувшись лицом в её плечо.

Они лежали, не в силах пошевелиться. Сено впивалось в нежную кожу, и Наталья вдруг тихо засмеялась.

— Чего ты? — спросил Максим, всё ещё не отдышавшись.

— Сено, — прошептала она. — Везде сено. Колется, зараза. У меня теперь вся спина в соломе.

Он тоже засмеялся, прижимая её к себе.

— Прости, не подумал.

— Ничего, — она поцеловала его в шею. — Это даже хорошо. Запомнится.

Они помолчали, лежа в темноте. Где-то за стеной завозился Дорофеич, и Наталья прижала палец к губам. Максим кивнул. Старик поскрипел, покашлял и затих.

— Слушай, — прошептала она, когда опасность миновала. — В следующий раз лучше у меня. На кровати. Там мягко и сена нет.

— Договорились, — улыбнулся он в темноте.

Она помолчала, потом заговорила снова, уже серьёзно:

— Максим, переезжай ко мне.

Он замер.

— Что?

— Переезжай ко мне. Жить. У меня дом, есть где спать. Ванятка к тебе привык, я… — она запнулась. — Я без тебя уже не могу. Каждый вечер жду, приглядываюсь в окно. А ты к Дорофеичу уходишь. А я одна. Да и ему, старику, легче будет без тебя. Он ведь уже привык один, а тут ты его стесняешь.

Максим молчал, переваривая. Предложение было неожиданным, но… правильным. Он и сам думал об этом, но не решался предложить.

— Ты уверена? — спросил он. — Вдруг люди осудят? Вдова, живёт с мужиком без венца…

— А плевать, — твёрдо сказала она. — Я не одна такая. Вон, у Петровны тоже мужик живёт, и ничего. Главное, чтобы работал и не пил. А ты работаешь. И не пьёшь.

Он усмехнулся.

— Логично.

— Ну так что? — она приподнялась на локте, глядя на него в упор. — Переедешь?

— Перееду, — сказал он и поцеловал её в нос.

Она взвизгнула от радости, но тут же прикрыла рот ладошкой.

— Тихо ты, — засмеялся Максим. — Дорофеича разбудишь.

— А пусть, — шепнула она. — Всё равно завтра узнает. Скажу ему: так и так, забираю твоего племянника к себе.

— А Ванятка?

— Ванятка будет счастлив. Он у тебя на шее висит, как только ты приходишь. Дядя Максим то, дядя Максим это. Я даже ревную иногда.

— Не ревнуй, — он погладил её по щеке. — На всех хватит.

Она снова прильнула к нему, и они лежали молча, глядя в потолок, где сквозь щели пробивался лунный свет.

— Максим, — позвала она тихо.

— М?

— А можно я ещё немного полежу? Уходить не хочется.

— Лежи, сколько хочешь.

Она прижалась сильнее, и вскоре Максим почувствовал, что дыхание её стало ровным — уснула. Он улыбнулся в темноте и тоже закрыл глаза.

Проснулись они от того, что за стеной завозился Дорофеич, закашлял, зашаркал валенками. Наталья вскочила как ужаленная.

— Ой, мамочки, светает! — зашептала она, лихорадочно натягивая рубаху. — Надо бежать, пока старик не вышел.

— Я провожу, — Максим тоже начал одеваться.

— Не надо, одна добегу. Тут близко.

Она чмокнула его в губы на прощание и выскользнула за дверь. Максим слышал, как скрипнула калитка, как зашлёпали по снегу валенки, и всё стихло.

Он лежал, глядя в потолок и улыбаясь. Всё тело ныло после вчерашнего, но это была приятная усталость. В голове прокручивались события ночи, её слова, её тело, её смех.

— Переезжать, значит, — прошептал он. — Ну что ж, перееду.

Вставать не хотелось, но надо было. Дорофеич уже гремел на кухне посудой. Максим натянул одежду, спустился вниз.

— С добрым утром, Сергеич, — старик сидел за столом, пил чай из блюдца. — Спалось как?

— Нормально, — Максим постарался, чтобы голос звучал ровно.

— А чего это ворочался ночью? Я слышал, возня какая-то была…

— Сено перекладывал, — быстро нашёлся Максим. — Неудобно лежал.

— Ага, — Дорофеич посмотрел на него хитро, но ничего не сказал. — Садись чай пить.

Максим сел, налил себе кипятку. Дорофеич пододвинул краюху хлеба, сахар кусочками.

— Слушай, Дорофеич, — начал Максим. — Я тут поговорить хотел…

— О чём? — старик прихлебывал чай, не поднимая глаз.

— О переезде.

Дорофеич поднял голову.

— К Наташке, что ли?

Максим поперхнулся.

— А вы откуда…

— Дурной, что ли? — старик усмехнулся в усы. — Я хоть и старый, а всё вижу. Она к тебе вечером ходила. Я не спал, слышал.

Максим покраснел, как мальчишка.

— Ну…

— Не нукай, не запряг, — Дорофеич отставил чашку. — Дело хорошее. Баба она правильная, добрая. Ванька парнишка славный. Живите. А я уж тут как-нибудь. Приходи, если что, помогай по хозяйству. Не забывай старика.

— Спасибо, Дорофеич, — искренне сказал Максим. — Вы для меня как отец стали.

— Ладно, — старик махнул рукой. — Собирай манатки. У Наташки и заживёшь.

Максим поднялся на сеновал, собрал свои нехитрые пожитки — по сути, ту самую одежду, что дал Дорофеич. Всё имущество поместилось в холщовый мешок. Он спустился, попрощался со стариком и вышел на улицу.

Солнце уже поднялось, снег искрился. Он зашагал к дому Натальи, и сердце билось часто-часто, как у мальчишки перед первым свиданием.

Наталья ждала его на крыльце, кутаясь в платок. Увидев его с мешком, улыбнулась так, что у него дух захватило.

— Пришёл?

— Пришёл, — сказал он, поднимаясь на крыльцо.

Она взяла его за руку и ввела в дом.

— Проходи, хозяин.

В избе было тепло, пахло пирогами. Ванятка, увидев Максима, завизжал от радости и повис на нём.

— Дядя Максим! Ты теперь с нами будешь жить? Мама сказала, ты с нами будешь жить!

— Буду, — засмеялся Максим, подхватывая мальчика на руки.

Наталья смотрела на них, и глаза её сияли.

Так началась его новая жизнь. В этом чужом, страшном, голодном 1935 году у него появился дом. Настоящий дом, где его ждали, где ему были рады, где он был нужен.

И ради этого стоило прожить всю его прошлую жизнь, чтобы оказаться здесь, сейчас, с ними.

Февраль догорал морозными зорями и короткими, но уже заметно более светлыми днями. Максим просыпался каждое утро в тёплой постели, чувствуя рядом тело Натальи — расслабленное, доверчиво прильнувшее, пахнущее сном и теплом. Ванятка сопел на печи, закутанный в одеяло по самые уши, и в избе было так хорошо, так уютно, что выбираться из-под одеяла не хотелось категорически.

Но надо было вставать. Работа не ждала.

Первые недели совместной жизни пролетели как один день. Максим быстро привык к новому распорядку: затемно подъём, лёгкий завтрак (Наталья всегда вставала раньше, топила печь, ставила еду), потом бегом в мастерскую. Федотыч уже ждал его, и они начинали свой рабочий день.

К концу февраля мастерская превратилась в образцовое предприятие. Максим не просто чинил технику — он её модернизировал. На «Фордзонах» усилил рамы, поставил самодельные подшипники скольжения вместо изношенных оригинальных, наладил систему смазки так, что масло перестало течь куда попало. «СТЗ» после капитального ремонта работал как часы, даже тише, чем новые экземпляры.

Полуторка всё ещё стояла разобранной, но Максим уже прикидывал, как её собрать заново, используя всё, что можно. Двигатель был готов, коробка передач — тоже, оставалось сделать кузов и кабину. С кузовом было проще — деревянный, из досок, сделает любой плотник. А вот кабина… Максим решил, что можно обойтись и без кабины, сделать только ветровой щиток и тент. Для колхозных нужд сойдёт.

Техника конечно в те времена была очень не развитой. Однако конструкторская мысль была уже очень видна.

Глава 7 Весна

В начале марта случилось событие, которое изменило его статус в деревне.

Председатель пришёл в мастерскую с утра пораньше, хмурый, невыспавшийся. Федотыч как раз раздувал горн, а Максим колдовал над карбюратором очередного трактора.

— Егоров, — позвал председатель. — Выйди-ка, поговорить надо.

Максим вытер руки ветошью и вышел на улицу. Председатель стоял, курил цигарку, глядя куда-то вдаль.

— Слушай, — сказал он без предисловий. — Ты как, справляешься?

— Справляюсь, — осторожно ответил Максим. — А что?

— А то, — председатель глубоко затянулся. — У меня забот полон рот. Посевная на носу, а у меня ни одного толкового помощника. Секретарь — дурак дураком, учётчик — пьяница, агроном — старый, еле ноги таскает. А ты вон, гляжу, мужик башковитый. И технику знаешь, и с людьми ладить умеешь. Федотыч тебя нахваливает, мужики из бригад тоже спасибо говорят. Давеча сеялку починил — век не забудут.

Максим молчал, ожидая продолжения.

— Короче, — председатель решительно раздавил окурок валенком. — Будешь моим замом. По хозяйственной части. Чтобы вся техника работала, чтобы инвентарь был готов, чтобы люди не шатались без дела. И вообще — присматривай. Я один не справляюсь.

Максим опешил.

— Каким замом? Я же без документов почти…

— Документы сделаем, — отмахнулся председатель. — Я уже говорил с райкомом. Ты как беженец оформляешься, с запада приехал, документы потерял. Таких сейчас много. Пропишем, паспорт дадим, будешь как все.

— А если проверка? НКВД?

— А что НКВД? — председатель прищурился. — Ты враг, что ли? Работаешь, не пьёшь, людям помогаешь. Если враги так работают, пусть побольше таких врагов будет. Не бойся, я прикрою. У меня связи есть.

Максим задумался. Предложение было лестным и одновременно пугающим. С одной стороны, больше власти — больше возможностей что-то изменить, помочь людям. С другой — больше ответственности и больше риска. Но отказываться было нельзя. Председатель не из тех, кто любит, когда ему перечат.

— Согласен, — сказал Максим. — Спасибо за доверие.

— Вот и ладненько, — председатель хлопнул его по плечу. — Завтра приходи в правление, познакомлю с народом, бумаги оформим. А сегодня… сегодня можешь отдыхать. Заслужил.

Он ушёл, а Максим стоял и смотрел ему вслед. Зам председателя колхоза. В 1935 году. Человек из будущего, который становится частью этого мира. Ирония судьбы.

Федотыч, слышавший разговор из-за двери, вышел, сияя.

— Ну, Сергеич, с повышением! Я ж говорил, что ты далеко пойдёшь!

— Рано радоваться, — усмехнулся Максим. — Работы теперь ещё больше будет.

— А мы поможем, — Федотыч потирал руки. — Ты главное руководи, а мы уж исполним.

Вечером Максим пришёл домой с этой новостью. Наталья встретила его на крыльце, как всегда, с улыбкой, но, увидев его лицо, насторожилась.

— Что случилось? — спросила она. — Ты какой-то… другой.

— Случилось, — он обнял её, прижал к себе. — Меня председатель замом назначил.

Она отстранилась, заглянула в глаза.

— Замом? Это… это хорошо?

— Не знаю, — честно сказал Максим. — Это больше денег и продуктов. И больше риска. Теперь я на виду. Если что не так — спрос с меня.

Она помолчала, потом взяла его за руку.

— Пойдём в дом. Ванятка уже спит. Поговорим.

Они сидели за столом при свете коптилки. Наталья налила чай, подвинула пироги.

— Я горжусь тобой, — сказала она тихо. — Ты за два месяца столько сделал, сколько другие за год не делают. Тебя люди уважают. Это главное.

— А если меня заберут? — спросил Максим. — Если НКВД заинтересуется?

— Не заберут, — твёрдо сказала она. — Я не дам. Пойду к самому начальнику, скажу: он мой муж, отец моего ребёнка, работник от Бога. Пусть докажут, что он враг.

Максим посмотрел на неё с удивлением. В этой хрупкой женщине была такая сила, такая решимость, что он вдруг поверил: она действительно пойдёт и действительно защитит.

— Спасибо, — сказал он. — За всё спасибо.

— Не за что, — она улыбнулась. — Ты мой. А своих я не отдаю.

Он обнял её, и они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, слушая, как потрескивает лучина и посапывает на печи Ванятка.

На следующее утро Максим отправился в правление. Председатель встретил его радушно, познакомил с секретарём — тщедушным мужичком с вечно испуганными глазами, с учётчиком — красномордым детиной, от которого разило перегаром, и с агрономом — древним стариком с трясущейся головой, который, тем не менее, в агрономии разбирался отлично.

— Знакомьтесь, — сказал председатель. — Это Егоров Максим Сергеевич, мой новый зам по хозяйственной части. Прошу любить и жаловать.

Мужики смотрели на Максима с интересом и некоторым сомнением. Молод, слишком молод для такой должности. Но, видимо, слухи о его работе уже разошлись, поэтому вслух никто ничего не сказал.

— Задачи перед тобой, Егоров, стоят такие, — председатель развернул на столе карту колхозных угодий. — Посевная через полтора месяца. У нас три трактора, один грузовик (полуторка твоя, если успеешь), десять конных плугов, пять сеялок, три молотилки. Всё должно работать. Людей у нас — двести тридцать семь душ, из них мужиков — семьдесят, остальные бабы да дети. Запчастей нет, денег нет, времени нет. Как будешь выкручиваться — твоя забота.

Максим смотрел на карту и прикидывал. Техники мало, людей мало, времени мало. Но выхода нет. Надо делать.

— Понял, — сказал он. — Разрешите предложения?

— Давай.

— Первое: нужно организовать ремонтную бригаду из толковых мужиков. Федотыч будет старшим. Они займутся текущим ремонтом в полях, а я буду делать капитальный здесь, в мастерской.

— Добро.

— Второе: нужно собрать все запчасти, какие есть, и сделать учёт. Что есть — знать, чего нет — заказать заранее. Если денег нет, можно менять на зерно или на работу.

— Попробуем, — кивнул председатель.

— Третье: полуторку я к посевной сделаю. Обещаю.

— Вот это дело, — оживился председатель. — Если грузовик будет, мы горы свернём. Ладно, действуй. Вопросы ко мне — в любое время.

Максим вышел из правления с тяжёлой головой. Объём работы предстоял колоссальный. Но он не привык отступать.

Март пролетел в бешеном ритме.

Максим вставал в пять утра, пока Наталья ещё спала, тихо одевался и уходил. Возвращался затемно, когда Ванятка уже был уложен. Но Наталья никогда не ложилась без него. Ждала, готовила ужин, сидела с рукоделием у коптилки.

Работы в мастерской прибавилось. Теперь Максим не только чинил, но и руководил. Федотыч оказался на удивление толковым организатором, когда перестал пить. Он собрал бригаду из трёх мужиков, которые раньше числились в лодырях, а теперь, под его началом, работали как черти.

К середине марта полуторка ожила. Максим собрал двигатель, коробку, мосты, поставил самодельный кузов из досок, соорудил кабину — просто ветровой щиток и тент, но для начала сойдёт. Когда грузовик впервые завёлся и выехал из мастерской своим ходом, вся деревня сбежалась смотреть.

— Ездит! — кричали бабы. — Гляньте, ездит, родимый!

Председатель, прибежавший на шум, облазил грузовик со всех сторон, залез в кабину, посигналил (сигнала, правда, не было, просто покричал «би-би») и вылез с сияющим лицом.

— Ну, Егоров, — сказал он. — Проси чего хочешь.

— Ничего не надо, — улыбнулся Максим. — Работа моя.

— Ладно, — председатель хлопнул его по плечу. — Тогда получай премию. Продуктовый набор от колхоза. Заслужил.

И правда, на следующий день к дому Натальи подъехала подвода, сгрузили мешки: мука, крупа, сахар, масло, даже кусок мяса. Наталья всплеснула руками, когда увидела это богатство.

— Господи, да откуда столько? Это ж на полгода хватит!

— Премия, — сказал Максим. — За работу.

— Максим, это же… это же… — она не находила слов.

— Это наше, — сказал он. — И Дорофеичу отвезём часть. Он один, ему трудно.

Наталья кивнула, и они вместе пошли к старику. Дорофеич, увидев мешки, перекрестился.

— Спасибо, детки, — сказал он дрожащим голосом. — Не забываете старика. Царствие вам небесное при жизни.

— Вы нас не забывайте, — ответил Максим. — Приходите, если что надо.

— Приду, — пообещал Дорофеич.

Вечером того дня, когда Ванятка уснул, Наталья подошла к Максиму, обняла его со спины, прижалась.

— Ты даже не представляешь, что ты для нас сделал, — прошептала она. — Мы же бедствовали. Я работала, работала, а всё равно не хватало. А теперь… теперь у нас всё есть.

— Ещё не всё, — ответил он, поворачиваясь к ней. — Но будет.

Она подняла на него глаза, и в них была такая любовь, такая благодарность, что у него перехватило дыхание.

— Максим, — сказала она тихо. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — ответил он.

Она прильнула к нему, и они долго стояли, обнявшись, в темноте избы. А потом он взял её за руку и повёл в спальню.

Те вечера, когда Ванятка засыпал, стали для них священным временем. Максим научился чувствовать тот момент, когда мальчик окончательно проваливался в сон — дыхание становилось ровным, глубоким, и можно было не бояться, что он проснётся.

Наталья ждала. Она могла сидеть с рукоделием, делая вид, что занята, но Максим видел, как она поглядывает на него, как румянец заливает её щёки, как дрожат руки.

Они любили друг друга самозабвенно, жадно, словно каждый раз мог быть последним. Наталья оказалась удивительно страстной — в ней горел огонь, который она годами прятала под маской скромной вдовы. С Максимом она раскрывалась, становилась смелой, даже дерзкой.

Иногда они не могли дождаться ночи. Днём, когда Ванятка был в садике, а работа отпускала Максима пораньше, они встречались в избе, и тогда любовь их была торопливой, шумной, почти безумной.

Но чаще это случалось вечером. В темноте, при свете лучины или коптилки, они раздевали друг друга медленно, смакуя каждое мгновение. Максим изучил её тело досконально — каждую родинку, каждый изгиб, каждую точку, от прикосновения к которой она замирала и выгибалась.

— Ты меня такой сделал, — шептала она ему в плечо после. — Я и не знала, что так можно. Что так бывает.

— Так бывает, — отвечал он, гладя её по спине. — Когда любят.

— А ты правда любишь?

— Правда.

И она засыпала у него на груди, счастливая, удовлетворённая, умиротворённая.

Однажды, в конце марта, случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой. Ванятка, который, как оказалось, умел притворяться спящим, вдруг подал голос с печи в самый неподходящий момент:

— Мам, а чего вы там делаете?

Они замерли. Наталья покраснела так, что даже в темноте было видно.

— Спи, Ваня, — сказала она дрожащим голосом. — Мы ничего не делаем.

— А чего дядя Максим на тебе лежит?

Максим едва сдержал смех. Наталья зарылась лицом в подушку.

— Он… он меня греет, — нашлась она. — Холодно же.

— А-а, — протянул Ванятка и через минуту засопел уже по-настоящему.

Они долго потом хохотали в подушку, прижимаясь друг к другу.

— В следующий раз тише надо, — прошептала Наталья сквозь смех.

— Это ты громко, — парировал Максим.

— Я? Да я молчала!

— Молчала, но тяжело дышала.

Она шлёпнула его по плечу и снова прильнула.

К началу апреля Максим стал в деревне фигурой почти легендарной. О нём говорили бабы у колодца, мужики в курилке, даже дети — те таскались за ним, когда он проходил по улице.

— Егоров идёт! — кричали они. — Дядя Максим, а покажите, как трактор работает? А можно мы в грузовик залезем?

Он не прогонял детей. Наоборот, иногда останавливался, показывал что-нибудь интересное, давал покрутить руль в неработающей машине. Дети обожали его.

Ванятка ходил именинником. Его отец — не родной, конечно, но настоящий, живой, который с ним играет, учит забивать гвозди, рассказывает про тракторы. Мальчик светился от счастья.

Однажды, когда Максим вернулся с работы пораньше, он застал Наталью в слезах.

— Что случилось? — встревожился он.

— Ничего, — она вытирала слёзы фартуком. — Всё хорошо.

— Не ври. Говори.

Она помолчала, потом выдохнула:

— Силантий приходил.

Максим напрягся.

— Что ему надо?

— Говорил, что я шлюха, что с мужиком живу без венца, что Ванька растёт без отца, а теперь чужой дядя его воспитывает. Грозил в сельсовет написать. Сказал, что тебя выгонят, а меня опозорят на всю деревню.

Максим почувствовал, как закипает кровь. Кулаки сжались сами собой.

— Где он?

— Не надо, Максим, — она схватила его за руку. — Не ходи. Он же специально. Ему только повод дай. Посадят тебя — и всё.

— Я не дам ему тебя обижать.

— Ты мне нужен живой и на свободе, — твёрдо сказала она. — А на него плевать. Пусть гавкает. Собака лает — ветер носит.

Максим с трудом сдержал ярость. Он понимал, что она права. Силантий только и ждёт, чтобы спровоцировать его на драку. А драка с местным — это статья. Это НКВД. Это конец.

— Ладно, — сказал он. — Но если он ещё раз подойдёт к тебе или к Ваньке — я его убью.

— Не надо убивать, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Ты лучше почини что-нибудь. А я пирогов напеку.

Инцидент с Силантием заставил Максима задуматься. Проблема была не в самом Силантии — таких везде хватает. Проблема была в том, что его положение, при всей кажущейся прочности, оставалось шатким. Он по-прежнему был чужаком, пришлым, без документов (хоть председатель и обещал их сделать, но процесс шёл медленно). И любой донос мог всё разрушить.

Надо было укреплять позиции. И Максим начал действовать.

Он стал чаще появляться на людях, разговаривать с колхозниками, вникать в их проблемы. Помогал не только с техникой — кому дров наколоть, кому крыльцо подправить, кому телегу починить. Люди привыкали к нему, начинали доверять.

С председателем он тоже нашёл общий язык. Тот оказался мужиком непростым, себе на уме, но справедливым. Они подолгу сидели в правлении, обсуждая планы на посевную, прикидывая, где взять семена, как распределить людей.

— Ты, Егоров, голова, — сказал однажды председатель. — Я таких не встречал. Откуда ты всё знаешь?

— Книжки читал, — отшутился Максим.

— Книжки, — хмыкнул тот. — Ладно, молчу. Твоё дело. Главное, чтобы работало.

Апрель принёс новые заботы. Снег начал таять, дороги раскисли, техника вязла в грязи. Максим организовал бригады для ремонта дорог, наладил вывоз навоза на поля (это было важно для удобрения, хотя в его время уже использовали минеральные удобрения, но здесь приходилось обходиться тем, что есть).

Однажды случилась авария — один из тракторов провалился в промоину и чуть не утонул в ледяной воде. Максим, не раздумывая, полез в воду, цеплял тросы, вытаскивал технику. Вылез весь мокрый, замёрзший до синевы, но трактор спас.

Наталья, увидев его в таком состоянии, сначала отругала, потом расплакалась, потом отпаивала горячим чаем и растирала самогоном.

— Дурак ты, — приговаривала она сквозь слёзы. — Зачем ты полез? Техника дороже тебя, что ли?

— Техника дороже, — усмехнулся Максим. — Без техники посевная встанет. А без меня вы как-нибудь.

— Не смей так говорить, — она прижалась к нему. — Ты нам нужен. Живой.

Он её успокаивал, а сам думал, что в его времени за такое могли бы и орден дать. А здесь просто работа. Обычная, тяжёлая, но необходимая.

К концу апреля подготовка к посевной вышла на финишную прямую. Вся техника работала, инвентарь был отремонтирован, люди распределены. Председатель, глядя на Максима, только головой качал.

— Ну, Егоров, — сказал он как-то. — Если бы не ты, я бы с ума сошёл. Ты как паровоз — прёшь и прёшь.

— Работа такая, — ответил Максим.

— Ладно, — председатель достал из стола бутылку самогона и два стакана. — Давай по маленькой. За успех.

Максим не пил, но отказываться было нельзя. Они выпили, закусили солёным огурцом.

— Слушай, — председатель закурил. — А что у тебя с Натальей? Серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Максим. — Она мне жена.

— Жена, говоришь? — председатель прищурился. — А венчались?

— Не успели.

— Надо бы. В деревне так принято. Да и для порядка. А то Силантий этот всё языком чешет. Может, и правда, оформите?

Максим задумался. В его время штамп в паспорте ничего не значил. Но здесь, в 1935-м, это было важно. И для Натальи, и для Вани, и для его собственного статуса.

— Подумаю, — сказал он.

— Ты подумай, — кивнул председатель. — Я могу с сельсоветом договориться. Быстро сделаем.

Вечером Максим рассказал Наталье о разговоре. Она вспыхнула, опустила глаза.

— Ты хочешь? — спросила тихо.

— Хочу, — ответил он. — Чтобы всё по-настоящему.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Я согласна.

Ванятка, услышав, что дядя Максим будет теперь его настоящим папой, запрыгал от радости.

— Ура! Папка! Папка!

Максим подхватил его на руки, закружил.

— Папка, папка! — визжал мальчик.

Наталья смотрела на них и плакала. Но это были счастливые слёзы.

Свадьбу решили играть после посевной. Когда закончатся основные работы, когда будет немного свободного времени. А пока жили как жили — в любви и согласии.

Но проблема, затаившаяся в тени, не исчезла. Силантий не успокоился. Он видел, как Максим входит в силу, как его уважают, как Наталья с ним счастлива. И это бесило его невероятно.

Однажды, в начале мая, когда Максим поздно возвращался из мастерской, на него напали.

Трое мужиков, пьяных, злых, выскочили из-за угла. Силантий был среди них.

— А вот и наш герой, — осклабился он. — Что, городской, думал, мы тебе всё простим?

Максим мгновенно оценил ситуацию. Трое против одного. Шансов мало, но сдаваться он не привык.

— Уйди, Силантий, — сказал он спокойно. — Пока цел.

— Это кто ещё цел будет, — Силантий шагнул вперёд, размахнулся.

Максим ушёл от удара, врезал нападавшему в солнечное сплетение. Тот согнулся, хватая ртом воздух. Второй набросился сзади, но Максим успел развернуться, встретил его локтем в лицо. Хрустнуло, брызнула кровь.

Третий, увидев, как валятся его товарищи, замешкался. Этого хватило. Максим пинком отправил его в сугроб и повернулся к Силантию.

Тот стоял, бледный, с выпученными глазами.

— Ты… ты чего? — залепетал он. — Мы ж пошутили…

— Пошутили, — Максим подошёл вплотную. — Слушай сюда, урод. Ещё раз подойдёшь к моему дому, ещё раз слово скажешь про Наталью или Ваньку — я тебя лично закопаю в том овраге, где прошлогодний снег тает. Понял?

Силантий мелко закивал.

— Пшёл вон.

Тот бросился бежать, спотыкаясь и падая. Двое его подельников, кряхтя, поднялись и поковыляли за ним.

Максим отряхнулся и пошёл домой. Рука саднила — в кровь разбил костяшки. Но внутри было спокойно. Он защитил свою семью.

Наталья ждала его на крыльце, бледная, с трясущимися руками.

— Я слышала крики, — прошептала она. — Боялась выйти.

— Всё хорошо, — сказал он, обнимая её. — Больше они не придут.

Она прижалась к нему, дрожа.

— Я так испугалась за тебя…

— Не надо, — он гладил её по спине. — Я сильный. Я справлюсь.

В избе горел свет, Ванятка спал на печи. Они прошли в спальню, и Наталья, осмотрев его разбитые руки, принялась промывать раны, приговаривая что-то ласковое.

— Дурак ты, — шептала она. — Герой.

— Я не герой, — ответил он. — Я просто люблю вас.

Она подняла на него глаза, и в них была такая бездна нежности, что у него защемило сердце.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Очень.

Они легли, прижавшись друг к другу. За окнами шумел ветер, где-то лаяли собаки, а в избе было тепло, тихо и спокойно. Максим закрыл глаза и подумал, что, наверное, именно так и выглядит счастье.

Обычное, человеческое, земное счастье. За которое стоит бороться. За которое стоит жить.

И даже умирать, если понадобится.

Глава 8 Посевная

Май в Сибири — это не тот май, который поют в песнях. Это не зелень и тепло, а грязь, холодный ветер и бесконечная работа, от которой ломит спину и руки не разгибаются. Но для колхозников май — это жизнь. Посевная решает всё: будет ли хлеб зимой, будут ли сыты дети, выживет ли деревня.

Максим встал затемно, как всегда. Наталья ещё спала — вымоталась за вчерашний день, стирала, убирала, возилась с огородом. Он не стал её будить. Тихо оделся, вышел на крыльцо.

Утро было серым, небо затянуто тучами, но дождя пока не было. Ветер гнал по улице пыль и прошлогоднюю листву. Где-то залаяла собака, заскрипел колодец.

Максим глубоко вздохнул. Сегодня начиналось главное испытание. То, к чему он готовился два месяца. Посевная.

Он зашагал к мастерской. Федотыч уже был там, возился с тракторами, прогревал двигатели. Увидев Максима, махнул рукой.

— Всё готово, Сергеич! Трактора заправлены, сеялки проверены, плуги наточены. Можно начинать.

— Люди где? — спросил Максим.

— У правления собираются. Председатель наказ даёт.

— Пошли, послушаем.

У правления колхоза собралась почти вся деревня. Мужики, бабы, даже дети прибежали поглазеть. Председатель стоял на крыльце, в кожаном пальто и кубанке, и говорил речь.

— Товарищи! — голос у него был зычный, командирский. — Сегодня начинаем посевную. От того, как мы поработаем, зависит, будут ли у нас хлеб и картошка зимой. Задания доведены до каждой бригады. Техника готова. Люди расставлены. Прошу работать с полной отдачей. Лодырей и пьяниц буду гнать в три шеи. Всё понятно?

— Понятно! — нестройно ответила толпа.

— Егоров! — председатель увидел Максима. — Подойди.

Максим поднялся на крыльцо. Председатель положил руку ему на плечо.

— Вот, товарищи, смотрите. Это Максим Егоров, мой зам по хозяйственной части. Он всю технику подготовил, он же будет руководить работами в поле. Слушаться его как меня. Ясно?

— Ясно, — уже дружнее ответили колхозники.

— По машинам! — скомандовал председатель.

Толпа загудела, задвигалась, разбредаясь по бригадам. Максим спустился с крыльца и направился к тракторам. Федотыч уже завёл первый «Фордзон», тот тарахтел, выбрасывая клубы сизого дыма.

— Поехали, — сказал Максим.

Колонна тронулась. Впереди — тракторы с сеялками, за ними — подводы с семенами, замыкали — бабы с граблями и лопатами, которые должны были подправлять огрехи. Максим шёл рядом с головным трактором, глядя, как плуги взрезают чёрную, жирную землю.

— Красота, — сказал Федотыч, шагая рядом. — Земля-то какая. Родимая.

Максим кивнул. Он смотрел на эту землю и думал о том, сколько всего она видела. Сколько жизней в неё легло. Сколько ещё ляжет.

Работа закипела.

Первые дни посевной были самыми тяжёлыми. Техника то и дело ломалась — старьё, ничего не поделаешь. Максим метался между тракторами, как угорелый. Один заглох — бежит, чинит на ходу. У второго сеялка забилась — лезет, прочищает, матерясь сквозь зубы. Люди уставали, начинали скандалить, но он умел гасить конфликты — где шуткой, где прикриком, где просто твёрдым словом.

Федотыч оказался незаменимым помощником. Он брал на себя текучку, а Максим занимался сложными поломками. К вечеру они валились с ног, но наутро снова были в поле.

Наталья видела его только утром, когда он уходил, и поздно вечером, когда он приползал, едва живой. Она кормила его, поила чаем, мыла в бане, укладывала спать. И ни разу не пожаловалась.

— Ты герой, — шептала она, гладя его по голове, когда он уже засыпал. — Мой герой.

На десятый день посевной случилась беда. У одного из тракторов лопнул блок цилиндров. Треснул чугун, и двигатель встал насмерть. Федотыч прибежал к Максиму бледный.

— Сергеич, беда. «Фордзон» второй — блок треснул. Всё, каюк.

Максим бросил всё и побежал к трактору. Осмотрел, пощупал, постучал. Трещина была серьёзная, сквозная. В его времени такой двигатель просто заменили бы. Но здесь…

— Есть у нас какой-нибудь металл? — спросил он. — Чугунный лом?

— Есть, — Федотыч почесал затылок. — В кузнице валялся старый котел, чугунный. Толстый.

— Тащи.

Федотыч приволок котёл. Максим осмотрел его, прикинул. Металл подходящий. Можно попробовать сварку. Но сварки не было. Был только кузнечный горн и молот.

— Будем варить кузнечной сваркой, — решил Максим. — Греть до белого каления и проковывать.

— Так это ж… — Федотыч округлил глаза. — Так не делают.

— А мы сделаем.

Они сняли блок, перетащили в кузницу. Максим развёл огонь, раздул меха до предела. Блок грели долго, несколько часов. Когда металл стал почти белым, Максим взял молот и начал проковывать трещину, заваривая её, соединяя края. Удары ложились точно, чугун поддавался, сплавлялся.

Федотыч смотрел на это с ужасом и восхищением.

— Ты колдун, — бормотал он. — Чистый колдун.

К вечеру блок был заварен. Максим остудил его, проверил на герметичность — залил водой, подождал. Вода не текла. Работало.

— Ставь обратно, — сказал он Федотычу. — Завтра утром запустим.

На следующий день трактор завёлся и работал как ни в чём не бывало. Слух об этом чуде разнёсся по всей округе. К Максиму стали приезжать из соседних колхозов — просить помощи, совета, просто посмотреть на человека, который «железо лечит».

К концу мая посевная была завершена. В срок, даже чуть раньше. Поля засеяны, техника убрана на хранение, люди свободны. Председатель, когда подводили итоги, сиял как медный самовар.

— Тысяча двести гектаров, — сказал он, глядя в бумаги. — План перевыполнен на пятнадцать процентов. Ты, Егоров, даже не представляешь, что ты сделал. Если бы не ты…

— Если бы не все, — поправил Максим. — Люди работали как черти.

— Люди, — председатель махнул рукой. — Люди — это да. Но без твоей головы они бы просто горбатились впустую. Ладно, хватит скромничать. Получай награду.

Он достал из ящика стола… паспорт. Настоящий, советский паспорт, с гербом и печатями. Максим взял его в руки, раскрыл. Там была его фотография (сняли на той неделе в сельсовете) и запись: «Егоров Максим Сергеевич, 1909 года рождения, уроженец города Красноярска». 1909-й — ему прибавили семнадцать лет, чтобы не вызывать подозрений.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. Теперь он был человеком. Полноценным, легальным. Не беглецом, не призраком.

— Не за что, — председатель хлопнул его по плечу. — Ты заслужил.

Через три дня в деревню приехали гости. Не простые — из Красноярска, на чёрной легковушке с шофёром. Председатель, увидев машину, аж подскочил.

— Товарищи из города, — сказал он Максиму. — С самого Красноярска. Пошли встречать.

Из машины вышли двое. Один — в военной форме, с нашивками инженерных войск, второй — в штатском, в хорошем пальто и шляпе. Оба с портфелями, оба с важным видом.

— Председатель колхоза «Красный пахарь»? — спросил штатский, протягивая руку.

— Он самый, — председатель пожал руку. — Проходите, товарищи. С чем пожаловали?

— С важным делом, — сказал военный. — Где у вас тут Егоров Максим Сергеевич?

Председатель удивлённо посмотрел на Максима. Тот стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я Егоров, — сказал он.

— Вот это да, — военный оглядел его с ног до головы. — А мы думали, вы старше. Нам про вас такие чудеса рассказывают… Вы, говорят, трактор из мёртвых воскресили, полуторку собрали, посевную образцово провели. Это правда?

— Правда, — ответил Максим.

— Пройдёмте, поговорим, — сказал штатский. — Дело есть.

Они зашли в правление. Председатель налил чаю, достал печенье. Гости сели, разложили бумаги.

— Мы из Красноярска, — начал штатский. — С завода, который строится. Красмаш называется. Слышали?

Максим почувствовал, как сердце пропустило удар. Красмаш. Его завод. Тот самый, где он работал в будущем. Который в этом времени только начинают строить.

— Слышал, — ответил он как можно спокойнее.

— У нас проблема, — продолжил военный. — Строительство идёт, но техника постоянно ломается. Инженеров не хватает, механиков тоже. А тут нам рассказали про вас. Говорят, вы с железом на «ты», любой агрегат почините, а если надо — и новый соберёте. Это так?

— Так, — коротко ответил Максим.

— Мы предлагаем вам переехать в Красноярск, — сказал штатский. — Работать на заводе. Руководить ремонтной службой, а может, и не только. Люди нужны толковые. А вы, судя по всему, именно такой.

Максим молчал. В голове проносились мысли. Красмаш. Завод, который будет ковать оружие для победы. Там он сможет сделать гораздо больше, чем здесь, в деревне. Там он сможет применить все свои знания, всё, что помнит из будущего. Танки, пушки, технологии. Если он попадёт на стройку, сможет повлиять на то, как будут делать завод. Сможет заложить в проект то, что потом, через шесть лет, спасёт тысячи жизней.

Но здесь — Наталья. Ванятка. Дом. Люди, которые стали ему родными.

— Я подумаю, — сказал он. — Мне нужно посоветоваться с семьёй.

— С семьёй? — удивился военный. — Вы женаты?

— Женат, — твёрдо сказал Максим. — И сын есть.

— Ну так берите семью с собой, — улыбнулся штатский. — Мы предоставим жильё. Не шикарное, но жить можно. Рабочий посёлок строится, бараки пока, но скоро будут дома. Не хуже, чем здесь.

— Спасибо, — кивнул Максим. — Я дам ответ завтра.

— Добро, — гости поднялись. — Завтра мы уезжаем, так что до обеда ждём. Если согласны — поедете с нами. Машина есть.

Они уехали, а Максим остался сидеть за столом, глядя в одну точку.

— Что думаешь? — спросил председатель. — Дело хорошее. Завод — это почётно. И платить будут больше. И перспективы.

— Думаю, — ответил Максим.

Он вышел на улицу и побрёл домой. Ноги несли его сами, а голова была занята одним: как сказать Наталье? Согласится ли она бросить всё и ехать в чужой город, в неизвестность? Ведь здесь её дом, её земля, её могилы.

Наталья встретила его на крыльце, как всегда, с улыбкой. Но, увидев его лицо, насторожилась.

— Что случилось?

— Надо поговорить.

Они зашли в избу. Ванятка возился на полу с деревянными чурками, строил что-то. Максим сел за стол, Наталья рядом.

— Из города приезжали, — начал он. — С завода, который строится. Предлагают работу. В Красноярске.

— В городе? — она побледнела. — Это далеко.

— Километров сорок. Недалеко.

— И что? Ты хочешь уехать?

— Не я. Мы.

Она посмотрела на него, не понимая.

— Мы? Вместе?

— Вместе. Они предлагают жильё. Для всей семьи. Говорят, работа важная, нужная. Я могу там много сделать. Для страны. Для всех.

Наталья молчала. В глазах её стояли слёзы.

— А здесь? Здесь мы бросим?

— Здесь останется Дорофеич. Будем приезжать, помогать. Но жить будем там. Понимаешь, там я нужнее. Там завод будут строить. Танки, пушки. Скоро война…

Она вздрогнула.

— Война? Откуда ты знаешь?

— Знаю, — твёрдо сказал он. — Не спрашивай откуда, но знаю. И должен сделать всё, чтобы наша армия была готова. Чтобы наши люди выжили. Чтобы Ванятка… чтобы у него было будущее.

Наталья смотрела на него долго, очень долго. Потом перевела взгляд на сына, который возился с чурками, что-то напевая.

— Ты правда думаешь, что там будет лучше?

— Я думаю, что там я смогу принести больше пользы. И нам будет лучше. В городе школы, больницы, работа. Ваня вырастет, выучится.

— А если… если тебя там заберут? Если посадят?

— Не посадят, — он взял её руки в свои. — У меня теперь паспорт есть. И работа важная. Буду нужен, как здесь. Даже больше.

Она помолчала, потом вытерла слёзы.

— А ты… ты меня не бросишь там?

— Глупая, — он привлёк её к себе. — Я без вас не могу. Вы — моя жизнь.

Она прижалась к нему, и они долго сидели молча. Потом она отстранилась, посмотрела в глаза.

— Я с тобой. Куда ты, туда и я.

Ванятка, услышав, подбежал.

— А мы куда-то поедем?

— Поедем, сынок, — сказал Максим, подхватывая его на руки. — В город поедем. На завод.

— На завод? Там танки делают?

— Будут делать.

— Ура! — закричал мальчик. — Танки!

Наталья улыбнулась сквозь слёзы, и в этой улыбке было столько любви, что у Максима защемило сердце.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За всё спасибо.

— Это тебе спасибо, — ответила она. — За то, что ты есть.

Вечером они пошли к Дорофеичу. Старик встретил их, как всегда, радушно, посадил за стол, налил чаю.

— Слышал, слышал, — сказал он, когда Максим рассказал новости. — В город едете. Дело хорошее. Молодым там место.

— А вы как же? — спросила Наталья.

— А что я? Я старый. Мне здесь век доживать. Не бойтесь, не пропаду. Соседи помогут. Да и вы не забывайте, навещайте.

— Будем навещать, — пообещал Максим. — Обязательно.

— Ну и ладненько, — Дорофеич вздохнул. — Жаль, конечно, расставаться. Привык я к тебе, Сергеич. Как к сыну привык.

— И вы мне как отец, — ответил Максим. — Спасибо вам за всё.

Они обнялись на прощание, и старик перекрестил их обоих.

— Храни вас Господь, детки. И Ванятку храни.

Ночью они долго не спали. Лежали, обнявшись, говорили о будущем. О том, как всё сложится. О том, что ждёт их в городе. Наталья боялась, но старалась не показывать. Максим успокаивал, хотя сам волновался не меньше.

— А вдруг не получится? — шептала она. — Вдруг я там чужая?

— Ты везде будешь своя, — отвечал он. — Ты же со мной.

— С тобой, — повторила она. — С тобой хоть на край света.

Он поцеловал её, и они снова любили друг друга — нежно, медленно, со всей страстью, на которую были способны. Ванятка спал на печи, и можно было не бояться, что он проснётся.

После, когда она уснула, Максим лежал с открытыми глазами и думал. Думал о том, что ждёт его на заводе. О том, что он сможет сделать. О том, что знает дату начала войны. Что знает, какие ошибки были допущены в тридцатые и сороковые. Что может помочь избежать хотя бы части из них.

Но можно ли менять историю? Вдруг его вмешательство сделает только хуже? Вдруг он случайно навредит, ускорит войну или сделает её ещё более страшной?

Он гнал эти мысли. Решений всё равно нет. Он здесь, в 1935-м, и должен делать то, что велит совесть и разум. А они говорят: работай, помогай, строй, защищай. Всё остальное — от лукавого.

Утром они собрали нехитрые пожитки. Много ли надо? Одежда, посуда, иконы Натальины, Ваняткины игрушки. Всё уместилось в два мешка и сундук.

Приехала машина. Та самая чёрная легковушка. Шофёр помог загрузить вещи. Наталья, бледная, но решительная, держала Ванятку за руку.

— Садитесь, — сказал штатский из города. — Места хватит.

Они сели на заднее сиденье. Максим обернулся, посмотрел на деревню. На избу Дорофеича, на мастерскую, на поле, где они работали. Всё это оставалось в прошлом. В прямом и переносном смысле.

— Поехали, — сказал он шофёру.

Машина тронулась, зашуршала по грунтовке. Ванятка прилип к стеклу, разглядывая проносящиеся мимо поля. Наталья сжимала руку Максима, молчала.

Он смотрел вперёд, на дорогу, и думал о том, что ждёт его впереди. Завод. Станки. Люди, которым нужна его помощь. И война, которая неумолимо приближается.

Но теперь у него есть семья. Есть зачем жить и за что бороться. А значит, всё будет хорошо.

Дорога вела в Красноярск. В будущее.

Машина тряслась по разбитой грунтовке, подпрыгивая на ухабах и колдобинах. Ванятка, прилипший к стеклу, восторженно взвизгивал при каждом особо сильном толчке. Наталья сидела напряжённая, вцепившись одной рукой в край сиденья, другой — в руку Максима. Она никогда раньше не ездила на автомобиле, и эта трясущаяся, рычащая, грохочущая машина пугала её до полусмерти, хотя она старалась не показывать виду.

Максим смотрел в окно. За стеклом проплывали поля, перелески, редкие деревеньки с такими же, как в Солонцах, бревенчатыми избами и соломенными крышами. Всё это было знакомо и одновременно чужое. Он знал, что через девяносто лет здесь будут асфальтовые трассы, коттеджные посёлки, линии электропередач. А сейчас — только бескрайние поля, лес и редкие людские поселения, утопающие в грязи и нищете.

Глава 9 Город

Штатский, сидевший на переднем сиденье рядом с шофёром, обернулся.

— Как вы, товарищ Егоров? Не укачало?

— Нормально, — ответил Максим. — Сколько ехать?

— Километров сорок. Часа полтора, если колдобины не задержат. Дороги у нас, сами знаете, — он усмехнулся. — Не Париж.

— А вы давно в Красноярске? — спросил Максим, чтобы поддержать разговор.

— Я с двадцать девятого, — ответил штатский. — С самого начала стройки. Сначала на лесопилке работал, потом на завод перевели. А вы, говорят, технику здорово понимаете?

— Понимаю, — коротко ответил Максим.

— Это хорошо. У нас таких не хватает. Инженеры есть, теоретики, а как до дела доходит — так сразу в тупик. А вы, говорят, и руками работать можете, и головой. Это редкость.

Максим кивнул, не вдаваясь в подробности. Он снова уставился в окно.

За окном потянулись пригороды. Максим узнавал места — и не узнавал. Вот здесь, слева, через девяносто лет будет огромный торговый центр, а сейчас — пустырь с редкими деревянными домишками. Вот там, справа, пройдёт Северное шоссе, по которому он каждый день ездил на работу, а сейчас — просёлочная дорога, уходящая в лес. Вот там, вдалеке, должны быть высотки Академгородка, а сейчас — только берёзовая роща да пара бараков.

Странное чувство — видеть город, который знаешь как свои пять пальцев, совершенно другим. Чужим. Неузнаваемым. Как будто смотришь на фотографию самого себя в детстве — вроде ты, а вроде и нет.

Машина въехала в Красноярск.

Первое, что бросилось в глаза — отсутствие мостов. Через Енисей, конечно, не переехать, они ехали по правому берегу, но Максим знал, что коммунальный мост построят только в пятидесятых. Сейчас через реку ходили паромы да зимой наводили ледовую переправу.

Улицы были узкими, немощёными, в грязи по колено. По краям — деревянные тротуары, по которым шлёпали прохожие в валенках и лаптях. Изредка попадались каменные дома — двухэтажные, трёхэтажные, но в основном всё было деревянным, серым, убогим.

Люди — в телогрейках, фуфайках, платках. Ни одного яркого пятна, всё какое-то одинаковое, бесцветное. Лошади тащили телеги, изредка проезжал грузовик, и тогда все шарахались в стороны, потому что грязь из-под колёс летела во все стороны.

Ванятка смотрел на всё это с открытым ртом.

— Мам, глянь, сколько домов! — кричал он. — И вон там, глянь, высокий!

— Высокий, сынок, — улыбалась Наталья, хотя сама смотрела на город с испугом и восхищением одновременно.

Машина свернула на какую-то улицу, потом ещё раз, и вдруг выехала к огромной стройке.

Максим замер.

Перед ним был Красмаш. Точнее, то, что через девяносто лет станет Красмашем. Огромная территория, огороженная забором, вся изрытая котлованами, уставленная строительными лесами, заваленная брёвнами, кирпичом, железом. Тысячи людей копошились там, как муравьи, таскали, строили, поднимали.

— Красиво, правда? — спросил штатский, заметив его взгляд. — Размах чувствуется. Через пару лет тут цеха заработают. Танки пойдут. Наша оборона.

— Да, — только и сказал Максим.

Машина проехала мимо стройки и остановилась у длинного двухэтажного барака, обшитого тёсом. Обычный, ничем не примечательный, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом.

— Приехали, — сказал шофёр. — Выгружаемся.

Максим помог выйти Наталье, вытащил Ванятку. Мальчик тут же принялся бегать вокруг, разглядывая невиданное для него зрелище — многоэтажный (целых два этажа!) дом.

— Это что, тут жить будем? — спросила Наталья с сомнением в голосе.

— Здесь, — подтвердил штатский. — Третий подъезд, второй этаж, квартира семь. Две комнаты, кухня, печка. Удобства во дворе, вода в колонке. Для начала сойдёт. А там, глядишь, и получше дадут.

— Спасибо, — сказал Максим.

— Не за что. Завтра в восемь утра жду вас в конторе. Вон то здание, с красной крышей, видите? Там скажете, что вы новый механик, вас проводят. А сегодня устраивайтесь, обживайтесь.

Он пожал Максиму руку, сел в машину и уехал.

Они остались одни у барака с двумя мешками и сундуком. Ванятка носился вокруг, исследуя новую территорию. Наталья стояла, прижимая руки к груди, и смотрела на будущее жильё с плохо скрываемым ужасом.

— Ничего, — сказал Максим, обнимая её. — Это только сначала. Потом будет лучше. Главное — мы вместе.

— Вместе, — повторила она и улыбнулась. — Пойдём смотреть, что там.

Они зашли в подъезд. Лестница была деревянной, скрипучей, с перилами, шатающимися в разные стороны. Пахло кошками, щами и ещё чем-то кислым. На втором этаже было три двери. На одной из них висел жестяной номерок: «7».

Максим толкнул дверь — незаперто. Вошли.

Квартира оказалась маленькой, но чистой. Прихожая, из неё — две комнаты и кухня. Комнаты были метров по двенадцать, с высокими потолками и большими окнами. В одной стояла железная кровать с панцирной сеткой, в другой — ничего, пусто. На кухне — плита, стол, две табуретки и рукомойник в углу.

— Ой, — выдохнула Наталья. — Две комнаты! И кухня отдельно! Максим, это же… это же как у богатых!

— Нравится? — спросил он, улыбаясь.

— Очень! — она заметалась по комнатам, трогая стены, выглядывая в окна. — Глянь, из окна стройку видно! А здесь солнце будет! А тут Ванятку положим…

— Мам, а моя комната где? — Ванятка вбежал следом.

— Вон та, маленькая, — показала Наталья. — Твоя будет.

— Моя? — глаза мальчика стали огромными. — Целая комната моя?

— Твоя, сынок.

Ванятка с визгом умчался осваивать личное пространство.

Максим стоял в прихожей и смотрел на всё это, и вдруг поймал себя на мысли, что уже очень давно — месяцы, вечность — не думал о возвращении. О том, чтобы попасть назад, в своё время. Раньше, в первые дни, эта мысль приходила постоянно, мучила, не давала покоя. А потом… потом исчезла.

Он вспомнил свою жизнь в будущем. Дом в Солонцах, мастерская с роботом, «Нива», работа на Красмаше. Всё это было там, в другой реальности. Там остались отец, друзья, привычный мир. Но там не было Натальи. Не было Ванятки. Не было этого чувства нужности, когда ты каждым своим действием помогаешь живым людям, а не просто выполняешь план.

Здесь, в этом вонючем бараке, в этом нищем, голодном 1935 году, он был счастлив. По-настоящему счастлив. Впервые в жизни.

Он вспомнил, как просыпался в своей постели с тёплым полом и смотрел на пустой потолок. Как пил кофе в одиночестве и разговаривал с роботом, потому что больше не с кем было. Как возвращался в пустой дом и ужинал в одиночестве, включив телевизор для фона. Всё это было комфортно, удобно, но пусто.

А здесь — здесь у него есть женщина, которая ждёт его вечерами. Есть мальчик, который называет его папой. Есть дело, которое он любит и которое приносит реальную пользу. Есть люди, которые ему благодарны. Есть старик Дорофеич, который стал ему как отец.

Зачем ему возвращаться? Чтобы снова стать одним из миллионов, винтиком в огромной машине, который никому не нужен по-настоящему?

— Максим, — Наталья подошла, обняла его со спины. — Ты чего задумался?

— Так, — он повернулся, обнял её в ответ. — Думаю, как мне повезло.

— Повезло? — она удивилась. Это везение?

— Это везение, — твёрдо сказал он. — Потому что ты есть. И Ванятка.

Она покраснела, уткнулась лицом ему в грудь.

— Глупый ты, — прошептала она. — Самый лучший.

— Мам, а где мои игрушки? — донёсся из комнаты требовательный крик.

— Сейчас, сынок! — откликнулась Наталья и, чмокнув Максима в щёку, побежала разбирать вещи.

Максим остался один. Он подошёл к окну, выходящему на стройку. Там копошились люди, гудели лебёдки, стучали топоры. Рождался завод, который через несколько лет начнёт ковать оружие для победы. А через девяносто лет на этом же месте будет стоять современное производство, где он работал.

Кольцо замкнулось. Он вернулся туда, откуда пришёл. Только на девяносто лет раньше.

И это было правильно.

— Пап! — Ванятка вбежал в комнату, таща за собой деревянную лошадку. — Глянь, какую я себе комнату выбрал! Там окно на улицу, я буду смотреть, как машины ездят!

— Молодец, — улыбнулся Максим, присаживаясь на корточки. — А кровать у тебя будет?

— Ага! Мама сказала, мы кровать купим. И столик, чтобы рисовать.

— Купим, — пообещал Максим. — Всё купим.

Наталья вышла из другой комнаты, отряхивая руки.

— Всё, разобрала примерно. Надо полы помыть, стены протереть, а так — жить можно. Максим, а печка работает? Я боюсь, вдруг дымит.

— Сейчас проверим.

Он прошёл на кухню, осмотрел печь. Обычная голландка, чугунная плита, духовка. Всё вроде целое. Заслонки двигаются, поддувало открывается. Он сложил несколько щепок, бумагу, поджёг. Пламя занялось весело, потянуло в трубу.

— Работает, — сказал он. — Можно топить.

— Ура! — обрадовалась Наталья. — Значит, и чай вскипятим, и еду согреем. Только воды нет.

— Вода во дворе, — вспомнил Максим. — Сейчас принесу. Вёдра есть?

— Есть одно, в мешке.

Он нашёл ведро, вышел во двор. Колонка стояла в центре двора, обитая досками. Рядом толпились женщины с вёдрами, коромыслами. Они с любопытством оглядывали нового соседа.

— Вы, что ли, в седьмую въехали? — спросила одна, бойкая бабёнка в цветастом платке.

— Мы, — кивнул Максим.

— А я тётя Даша, из пятой. Через стенку. Если что надо — заходите. Водопроводчик у нас хромой дядя Вася, он если что починит. А вы с завода?

— С завода, — подтвердил Максим.

— Ну, добро пожаловать. А это жена ваша? Молоденькая какая. И дитё есть?

— Есть, сын.

— Хорошо. У меня тоже сын, на заводе работает. Вечером заходите знакомиться, — она подмигнула. — Я пирогов напекла.

— Спасибо, зайдём.

Максим набрал воды и пошёл обратно. По дороге оглядел двор — обычный, провинциальный, с курами, с бельём на верёвках, с поленницами дров. Жизнь кипела своим чередом.

Вернувшись, он застал Наталью за уборкой. Она уже отмывала полы в комнатах, подоткнув юбку, напевая что-то. Ванятка помогал — таскал тряпку, размазывал грязь, но был страшно горд.

— Максим, поставь воду на плиту, — скомандовала она. — Чай будем пить. Я хлеб захватила, сало есть. Перекусим, а потом за мебелью пойдём.

— За какой мебелью?

— Надо же где-то спать, — она улыбнулась. — Я узнавала у тёти Даши, она сказала, здесь рядом рынок есть. Можно кровати купить, стол, стулья. Недорого. У нас деньги есть?

— Есть, — кивнул Максим. Премия за посевную была приличная, плюс задаток от завода.

— Ну вот и хорошо. После чая сходим.

Они пили чай на кухне, сидя на табуретках. Ванятка уплёл полбуханки с салом, запивая кипятком, и довольно отдувался.

— Хорошо тут, — сказал он. — Правда, мам?

— Хорошо, — согласилась Наталья.

— А ты, пап, как думаешь?

Максим посмотрел на них, на эту убогую кухню с облупившейся краской, на чайник, пускающий пар, на лица родных людей, и улыбнулся.

— Лучше не бывает, — сказал он.

После чая пошли на рынок. Рынок оказался стихийным — ряд лотков, прилавков, просто тряпок, разложенных на земле. Торговали всем — от картошки до одежды, от посуды до мебели. Наталья быстро нашла то, что надо: две железные кровати, б/у, но крепкие, стол, три табуретки, этажерку для посуды. Максим сторговался, отдал деньги, договорился с возчиком, который за отдельную плату согласился довезти всё до дома.

Пока грузили, Ванятка крутился под ногами, разглядывая яркие платки и игрушки.

— Пап, а мне можно? — он показал на деревянную машинку, грубо вырезанную, но с крутящимися колёсами.

— Можно, — Максим купил и машинку.

Домой вернулись уже к вечеру. Возчик помог затащить мебель, получил свои деньги и ушёл. Наталья принялась расставлять, прикидывать, где что будет. Максим помогал, носил, двигал, а Ванятка катался по полу на новой машинке, издавая звуки мотора.

В маленькой комнате поставили детскую кровать, столик, табуретку. Ванятка был на седьмом небе.

— Моя комната! — повторял он. — Моя!

В большой комнате — кровать для них, этажерка, стол. Наталья разложила на столе чистую скатерть, привезённую из деревни, поставила икону в углу. Сразу стало уютно, по-домашнему.

— Красота, — сказала она, оглядывая результаты трудов. — Настоящий дом.

— Дом, — согласился Максим.

Вечером они сходили к тёте Даше, познакомились, поели пирогов. Та оказалась говорливой, но доброй, рассказала про всех соседей, про завод, про то, где что купить, где что достать. Ванятку угостила конфетой, от чего он пришёл в полный восторг.

Вернулись поздно. Наталья растопила печь, согрела воды, искупали Ванятку в корыте, уложили в его новой комнате. Он уснул мгновенно, уставший от впечатлений.

Они остались вдвоём. Наталья прибралась на кухне, потом подошла к Максиму, обняла.

— Спасибо тебе, — сказала она тихо.

— За что?

— За всё. За то, что вытащил нас из деревни, за то, что квартиру дали, за то, что Ванька счастлив. Я и мечтать не могла о такой жизни.

— Это только начало, — ответил он. — Дальше будет лучше.

— Лучше? — она улыбнулась. — Куда уж лучше? У нас есть крыша над головой, есть еда, есть работа, мы вместе. Что ещё надо?

— Всё будет, — пообещал он. — Увидишь.

Они пошли в свою комнату, легли на новую кровать. Панцирная сетка предательски скрипела, но это был уютный, домашний скрип.

— Максим, — прошептала Наталья, прижимаясь к нему. — Я так тебя люблю.

— И я тебя.

— А ты не жалеешь, что уехал из своего времени? — вдруг спросила она.

Максим замер.

— Откуда ты…

— Я не дура, — она подняла на него глаза. — Я давно поняла, что ты не простой. Слишком много знаешь, слишком много умеешь. И говоришь иногда странно. И рука у тебя… Я думала, может, ты колдун. А потом решила: какая разница? Главное, что ты есть.

Он молчал, не зная, что ответить.

— Не жалею, — сказал он наконец. — Ни капли. Там у меня ничего не было. А здесь — вы.

Она заплакала, прижимаясь к нему.

— Дурак ты, — шептала она. — Самый лучший дурак на свете.

Он гладил её по спине, по волосам, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Такое знакомое и такое родное.

А потом её руки скользнули под его рубаху, пальцы пробежали по груди, замерли на животе.

— Наташа… — выдохнул он.

— Я хочу тебя, — сказала она просто. — Здесь, сейчас. В нашем доме.

Он притянул её к себе, целуя в губы — сначала нежно, потом всё требовательнее. Она отвечала, открываясь ему, и её язык сплетался с его языком в медленном, тягучем танце. Пахло от неё чем-то домашним — пирогами, хлебом, и ещё чем-то сладким, своим, от чего кружилась голова.

Он стянул с неё рубаху — ту самую, что надел Дорофеич в первый день, уже застиранную, мягкую, пахнущую её телом. Она не сопротивлялась, только выгнулась навстречу, когда его ладони легли на её грудь, нащупали соски, твёрдые от возбуждения.

— Ах, — выдохнула она, закрывая глаза. — Максим…

Он целовал её шею, ключицы, спускаясь ниже, к животу, к бедру, и она извивалась под ним, тихонько постанывая, вжимаясь в панцирную сетку, которая жалобно скрипела в такт их движениям.

— Тише, — прошептал он, отрываясь от неё на мгновение. — Стены тонкие, соседи услышат.

— А мне всё равно, — выдохнула она, притягивая его к себе. — Пусть слышат. Пусть знают, как я тебя люблю.

Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как она сжимается вокруг него, горячая, влажная, готовая. Она вскрикнула, закусила губу, обхватила его ногами за поясницу, прижимая к себе, не давая отстраниться.

— Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста.

И он не останавливался. Двигался плавно, глубоко, чувствуя, как её тело отвечает ему, как дыхание сбивается, как пальцы впиваются в его спину, оставляя красные полосы. Она шептала что-то бессвязное, целовала его плечи, шею, губы, и в этом шёпоте было столько любви, столько благодарности, столько отчаяния, что у него перехватывало дыхание.

Они кончили вместе, одновременно, и она замерла на мгновение, выгнувшись дугой, а потом обмякла, прижимаясь к нему, тяжело дыша.

За окном шумел ветер, где-то лаяли собаки, изредка проезжали машины. А в этой маленькой комнате, в этом убогом бараке, было тепло, уютно и спокойно.

Потому что они были вместе.

Потому что это был их дом.

И потому что впереди была целая жизнь.

Утро началось затемно. Наталья встала раньше Максима, затопила печь, поставила чайник. Когда он открыл глаза, в комнате уже пахло едой и теплом. Ванятка ещё спал в своей комнате, утомлённый вчерашними впечатлениями.

— Проснулся? — Наталья заглянула в дверь. — Умывайся, завтракать будем. Тебе на работу скоро.

Максим сел на кровати, потянулся. Тело гудело после вчерашних перетаскиваний мебели, но настроение было отличное. Сегодня начиналось главное.

Он умылся холодной водой из рукомойника, оделся. Наталья накрыла на стол — каша, хлеб, сало, чай. Всё простое, но сытное.

— Ты как? — спросил он, садясь за стол. — Не боишься одна?

— Не боюсь, — улыбнулась она. — Я в городе, а не в лесу. Соседи рядом, Ванька со мной. И ты вечером вернёшься.

— Вернусь, — пообещал он. — Обязательно.

Глава 10 Стройка века

После завтрака он поцеловал её, заглянул к спящему Ванятке и вышел. На улице уже светало, но солнце ещё не встало. Рабочий посёлок просыпался — хлопали двери, гремели вёдра, кто-то уже тащил воду из колонки.

Максим зашагал к зданию с красной крышей, которое вчера указал штатский. Это была контора стройки — двухэтажный бревенчатый дом, обшитый тёсом, с высоким крыльцом и вывеской: «Управление строительства завода № 4».

Внутри пахло бумагой, махоркой и крепким чаем. За деревянным барьером сидела женщина в тёмном платье и перебирала бумаги.

— Вы к кому? — спросила она, подняв голову.

— Мне назначено. Егоров Максим Сергеевич.

— А, Егоров, — она оживилась. — Вас ждут. Второй этаж, кабинет начальника строительства, товарищ Петров.

Максим поднялся по скрипучей лестнице, нашёл нужную дверь, постучал.

— Войдите!

В кабинете сидели трое. Тот самый штатский, что приезжал в деревню, военный инженер и ещё один — коренастый, лысоватый мужчина в простой рабочей одежде, с руками, сплошь покрытыми татуировками наколками.

— А, Егоров! — штатский поднялся, пожал руку. — Проходи, знакомься. Это товарищ Петров, начальник строительства. Это военинженер третьего ранга Соболев, от заказчика. А это…

— Я сам, — коренастый поднялся и протянул руку. — Громов, прораб. Слыхал про тебя. Говорят, технарь от бога.

— Работал, — скромно ответил Максим.

— Садись, — Петров указал на стул. — Разговор серьёзный.

Максим сел. Петров развернул на столе огромный чертёж.

— Вот, смотри. Завод строим. Девять основных цехов, плюс вспомогательные, плюс энергохозяйство, плюс жильё для рабочих. Сроки — жуткие. Москва требует сдать первую очередь к концу тридцать шестого. А у нас, сам видишь, — он ткнул пальцем в чертёж, — только котлованы пока.

Максим смотрел на чертёж. Типовой проект, ничего особенного. Цеха-коробки, стандартные пролёты, стандартное оборудование. Для тридцатых годов — нормально. Но он знал, что уже через пять лет здесь будут делать танки, которым потребуются совсем другие технологии.

— Мы тебя зачем позвали, — продолжил Петров. — У нас люди есть, рабочие есть, а толковых инженеров — раз-два и обчёлся. Те, что есть, больше по бумажной части. А ты, говорят, руками умеешь и головой. Мы тебе даём цех.

— Какой? — спросил Максим.

— Сборочный. Пятый по проекту. Но пока это просто поле. Твоя задача — построить его. С нуля. От фундамента до крыши. А потом — руководить. Людей дадим, материалы будем выделять, но спрашивать будем с тебя. Справишься?

Максим задумался. Цех, который нужно построить с нуля. Пятьсот рабочих. Огромная ответственность. И одновременно — шанс сделать всё правильно. Так, как нужно для будущего.

— Сколько времени? — спросил он.

— До конца года надо коробку возвести. Оборудование начнут ставить весной. Успеешь?

Максим прикинул. Если работать без раскачки, можно. Но надо сразу закладывать то, что пригодится потом. Увеличенные пролёты, усиленные перекрытия, запас по высоте. Для тяжёлых танков, которые пойдут через несколько лет. Если сейчас сделать стандартно, потом перестраивать будет поздно.

— Можно вопрос? — спросил он.

— Давай.

— Проект утверждён? Можно вносить изменения?

Петров переглянулся с военным.

— Какие изменения? — настороженно спросил тот.

— Высота пролётов. Несущая способность перекрытий. Фундаменты под тяжёлое оборудование. Если сейчас заложить запас, потом не придётся ломать.

Военный хмыкнул.

— А на какой запас? Ты что, знаешь, какое оборудование там будет через пять лет?

— Предположить могу, — осторожно сказал Максим. — Техника развивается быстро. Сегодня танк весит двадцать тонн, завтра будет тридцать, послезавтра — пятьдесят. Если цех не рассчитан, придётся новый строить. А время и деньги…

Петров задумался.

— Резонно, — сказал он. — Только проект утверждён в Москве, любое изменение — согласование, волокита, задержки.

— А если сделать без согласования? — спросил Максим. — По факту. Фундаменты заложить глубже, колонны усилить, перекрытия — толще. Визуально не отличишь, а запас будет.

Военный усмехнулся.

— Хитро. Рисково. Но если получится, молодцом будешь.

— А если проверка? — спросил Петров.

— Проверка будет смотреть чертежи, а не ковырять фундамент, — ответил Максим. — Сделаем чертежи, как в проекте, а в натуре — с запасом. Главное, чтобы материалов хватило.

— Материалы… — Петров почесал затылок. — С материалами туго. Лишнего не дадут.

— Тогда будем экономить на другом. На отделке, на временных сооружениях. Лишний бетон в фундамент — это надёжность.

Они помолчали. Потом Громов, прораб, который до сих пор молчал, вдруг заговорил.

— Парень дело говорит, — сказал он густым басом. — Я тридцать лет на стройках, знаю. Если сразу не заложить, потом локти кусать будешь. Давайте рискнём.

Петров посмотрел на военного. Тот кивнул.

— Ладно, — решил Петров. — Твоя взяла, Егоров. Действуй. Но если что пойдёт не так — отвечать тебе.

— Согласен, — твёрдо сказал Максим.

— Тогда пошли, покажу твоё хозяйство.

Они вышли из конторы и направились к стройке. Громов шёл рядом, внимательно поглядывая на Максима.

— Слушай, парень, — сказал он тихо, когда Петров и военный чуть отстали. — Ты откуда такие штуки знаешь? Про запасы, про усиление? Небось, не в книжках вычитал?

— Работал, — коротко ответил Максим.

— Работал, — хмыкнул Громов. — Ладно, молчу. Твоё дело. Но если дело знаешь — я с тобой. Мне такие нужны. А то кругом одни бумажные души.

Они подошли к огромному котловану. Метров сто в длину, пятьдесят в ширину, глубиной метра три. На дне копошились люди — таскали землю, долбили мёрзлые комья, грузили на тачки.

— Вот, — Петров обвёл рукой. — Твой цех. Пятый сборочный. Сейчас тут просто яма. К осени должна быть коробка. Стены, крыша, перекрытия. К зиме — отопление, свет, краны. Людей дадим пятьсот. Пока — триста, остальные подойдут, когда жильё достроят.

Максим смотрел на этот котлован, на этих людей, на груды брёвен и досок вокруг, и в голове уже выстраивалась картина. Вот здесь — въездные ворота, чтобы танки заходили своим ходом. Здесь — крановые пути, мостовые краны грузоподъёмностью не меньше пятидесяти тонн, а лучше заложить на сто. Здесь — сборочные стенды, с усиленным полом, чтобы выдерживали вибрацию. Здесь — склад комплектующих, с хорошей вентиляцией, потому что сварка будет, краска, химия.

— Сколько кранов заложено? — спросил он.

— По проекту — два, по пять тонн, — ответил Петров.

— Маловато. Надо минимум четыре, и грузоподъёмность — двадцать пять, а лучше пятьдесят.

Петров присвистнул.

— Ты что, крейсер собираешься собирать?

— Танки, — спокойно ответил Максим. — Тяжёлые. Если война, лёгкие не помогут.

Слово «война» заставило всех замолчать. В тридцать пятом об этом старались не говорить, но все чувствовали — грядет.

— Ладно, — Петров вздохнул. — Краны — это отдельная песня. Их ещё заказать надо, получить, смонтировать. Если увеличивать грузоподъёмность, это новые чертежи, новые согласования, новые сроки.

— А если старые, но усилить? — предложил Максим. — Фермы подкрановых путей рассчитать на большую нагрузку, а сами краны пока поставить лёгкие. Потом, когда появятся тяжёлые, пути уже готовы.

Громов хлопнул себя по лбу.

— Голова! Точно. Пути усилить, а краны потом. Так можно.

— Можно, — согласился Петров. — Ладно, черти. Завтра чтобы были расчёты.

— Будут, — пообещал Максим.

Они обошли всю площадку. Максим задавал десятки вопросов — про грунты, про уровень грунтовых вод, про подъездные пути, про энергоснабжение, про складские помещения, про бытовки для рабочих. Петров и Громов отвечали, иногда удивлённо переглядываясь — слишком глубоко копал новичок, слишком много знал.

К обеду они вернулись в контору. Максима познакомили с начальником снабжения, с главным инженером, с нормировщиками. Все смотрели на него с интересом и лёгким недоверием — молод, слишком молод для такой должности.

— Не смотри, что молодой, — сказал Громов, заметив их взгляды. — Башковитый. Мы с ним поработаем — увидите.

После обеда Максиму выделили комнатушку в конторе — маленькую, с одним окном, столом, парой стульев и кульманом в углу. На стене повесили план стройки.

— Твоя штаб-квартира, — сказал Петров. — Сиди, думай, черти. А завтра утром — знакомство с бригадирами.

Максим остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на стройку. Тысячи людей копошились внизу, как муравьи. Тачки, лопаты, носилки, лошади с телегами. Ни одного крана, ни одной машины — только человеческая сила и лошадиная.

А через несколько лет здесь будет стоять огромный завод, который даст фронту тысячи танков. Он знал это точно. И от того, как он построит свой цех, зависит, сколько танков выйдет из его ворот, и насколько хорошими они будут.

Он сел за стол, развернул чистый лист бумаги, взял карандаш. И начал чертить.

Первым делом — фундаменты. Он знал, что в этих местах грунты сложные, пучинистые. Значит, надо закладывать глубже, ниже глубины промерзания. И обязательно — песчаная подушка, дренаж, гидроизоляция. В проекте этого не было, экономили. Но если фундамент поведёт через год-два, весь цех встанет.

Он набросал схему усиленного фундамента — столбчатого, с глубоким заложением, с ростверком. Потом — колонны. В проекте были деревянные. Дерево в цехе, где будут варить, красить, где искры летят? Безумие. Нужен металл. Или железобетон. Но металла в стране не хватает, железобетон сложнее в изготовлении. Но дерево — нельзя. Никак нельзя.

Он задумался. Если просить металл, не дадут — лимиты. Значит, надо убедить, что дерево пожароопасно, что военная приёмка не пропустит. Это аргумент.

Дальше — перекрытия. В проекте — деревянные фермы. Опять дерево. Надо менять на металл или железобетон. Хотя бы основные несущие конструкции.

Крановые пути — обязательно с запасом. Рассчитать на кран пятьдесят тонн, а поставить пока десятитонные. Пути должны быть жёсткими, с усиленными подкрановыми балками.

Ворота — широкие, высокие, чтобы танк проходил с запасом. В проекте — стандартные, для грузовиков. Танк шире и выше.

Полы — бетонные, армированные, с упрочнённой поверхностью. Чтобы выдерживали вес гусеничной техники.

Вентиляция — мощная, принудительная, с отсосом от сварочных постов. В проекте — естественная, через окна. Сварка убьёт людей.

Освещение — верхнее, с лампочками в защитных колпаках. И аварийное освещение отдельно.

Пожарная безопасность — гидранты, ящики с песком, огнетушители. Обязательно.

Он писал и чертил, не замечая времени. За окном стемнело, кто-то зажёг лампу в коридоре. Вошёл Громов, принёс кружку чая и бутерброд.

— Работаешь? — спросил он, глядя на испещрённый чертежами лист.

— Работаю, — Максим потянулся, хрустнув шеей. — Много чего надо переделать.

— Покажи.

Максим показал. Громов смотрел, хмыкал, качал головой.

— Это ж сколько материалов надо? Где ж мы столько возьмём?

— Будем экономить на другом. На бытовках, на временных складах. Сделаем временное — из досок, а основное — на совесть.

— Рисково, — сказал Громов. — Но правильно. Я с тобой.

Они проговорили до ночи. Громов рассказывал о людях, о бригадирах, о том, кто на что способен. Максим слушал, запоминал, делал пометки.

Домой он вернулся за полночь. Наталья не спала, ждала с ужином. Ванятка давно спал в своей комнате.

— Ты чего так поздно? — спросила она, накрывая на стол.

— Работа, — устало ответил Максим. — Много работы.

— Тяжело?

— Интересно. Построим тут такое… ахнешь.

Она улыбнулась, погладила его по голове.

— Ешь давай. А то похудеешь совсем.

Он поел и рухнул в кровать. Наталья прижалась к нему, и он уснул почти мгновенно, провалившись в чёрную пустоту без снов.

Утро началось снова затемно. Наталья проводила его, сунув в карман узелок с едой.

— Не голодай, — сказала она. — Там пирожки с картошкой.

— Спасибо, родная.

На стройке уже кипела работа. Максим прошёл в контору, разложил вчерашние чертежи, начал править, дописывать. Через час за ним пришли.

— Егоров, народ собрали. Пошли знакомиться.

В большой комнате, видимо, бывшей столовой, толпились люди. Человек двадцать — бригадиры, прорабы, мастера. Все в рабочей одежде, с усталыми, обветренными лицами. Смотрели на Максима с любопытством и недоверием.

— Товарищи! — Петров поднял руку. — Это Егоров Максим Сергеевич. Назначается начальником строительства пятого сборочного цеха. Прошу любить и жаловать.

Молчание. Потом один из бригадиров, здоровенный мужик с рыжей бородой, хмыкнул.

— Молодой больно. Сколько лет-то?

— Двадцать шесть, — соврал Максим, помня про паспорт.

— А опыта где набрался?

— Работал. На разных стройках. Технику знаю. Людей уважаю.

— А чего ж к нам приехал?

— Дело делать, — твёрдо сказал Максим. — Завод нужен стране. Танки нужны. Если будем время тянуть, враги не будут ждать.

Слово «враги» заставило всех притихнуть. Рыжий бригадир почесал бороду.

— Ну, допустим. А что делать будем? Рассказывай.

Максим вышел вперёд, развернул чертёж, принесённый с собой.

— Смотрите. Вот наш цех. Фундаменты — вот здесь, колонны — здесь, крановые пути — вот так. Нам нужно к осени возвести коробку. Стены, крыша, перекрытия. И сразу закладывать усиление под тяжёлые краны и тяжёлые танки. Если сейчас сделать как попало, через пару лет всё переделывать. А у нас не будет ни времени, ни денег.

— А материалы где брать? — спросил другой бригадир, худой, с пронзительным взглядом.

— Материалы будем выбивать. Я возьму на себя снабжение. Ваше дело — работать быстро и качественно. Бригады распределим так… — он развернул другой лист, с графиком работ. — Землекопы — готовят котлован под фундаменты. Бетонщики — заливают. Плотники — опалубка. Арматурщики — каркасы. Кровельщики — потом. Работаем в две смены, а если надо — в три. За переработку — доплата.

Мужики зашевелились, загудели. Видно было, что такой чёткости они не ожидали.

— А сам ты где будешь? — спросил рыжий.

— Здесь. С утра до ночи. Вместе с вами. Если проблема — сразу ко мне. Если не могу решить — к Петрову. Но сначала ко мне.

— Ну, давай, — рыжий протянул руку. — Я Ермолаев, бригадир землекопов. Попробуем.

За ним потянулись остальные. Кто-то жал руку, кто-то просто кивал. Недоверие оставалось, но первый шаг был сделан.

После знакомства Максим пошёл на стройку. Вместе с Громовым они обошли котлован, уточнили разметку, проверили, где что стоит. Максим сразу заметил несколько ошибок — колышки были забиты не там, где надо, линии разметки съехали.

— Это кто делал? — спросил он.

— Геодезисты наши, — вздохнул Громов. — Кривые руки.

— Переделать. Срочно. Если фундамент уйдёт в сторону, потом всё встанет.

— Сделаем.

К обеду привезли первую партию леса. Максим проверил качество — сыроват, но для опалубки сойдёт. Начали ставить опалубку под первые фундаменты.

Вечером он снова сидел в конторке, правил чертежи, писал заявки на материалы. В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Ермолаев, рыжий бригадир.

— Максим, тут такое дело… — он мялся. — Люди спрашивают: ты надолго к нам? Или так, на месяц-другой?

— Надолго, — ответил Максим. — Пока цех не сдам. А потом, наверное, в нём и останусь работать.

— А семья у тебя есть?

— Есть. Жена, сын. В бараке живём, во втором.

— Это хорошо, — Ермолаев кивнул. — Семейный — значит, надёжный. А то у нас тут начальники меняются как перчатки. Один придёт, накричит, наобещает, а через месяц его уже нет. А ты, гляжу, другой.

— Другой, — согласился Максим. — Я не люблю бросать дела.

— Ну, давай, работай. Я пойду, а то смена кончается.

Он ушёл, а Максим снова уткнулся в чертежи.

Неделя пролетела как один день. Максим почти не вылезал со стройки. Спал по четыре-пять часов, ел на ходу, но успевал везде. Проверял фундаменты, ругался с поставщиками, мирил бригадиров, лазил в котлован, мерял уровни, считал кубометры.

Люди понемногу привыкали к нему. Видели, что он не боится испачкать руки, что сам лезет в самую грязь, что понимает в работе не хуже любого профессионала. Уважение росло.

Громов был рядом постоянно. Они стали хорошей командой — Громов знал людей и местные условия, Максим — технологию и перспективу.

— Слушай, — сказал однажды Громов. — А откуда ты про фундаменты так хорошо знаешь? Прямо как институт кончал.

— Кончал, — коротко ответил Максим.

— А где?

— В Москве.

— В Москве, — Громов покачал головой. — Далеко. Ладно, молчу.

К концу недели залили первые фундаменты. Максим сам проверил бетон — простучал, поцарапал, подождал схватывания. Качество было хорошее, марка выдержана.

— Можно ставить колонны, — сказал он.

— А колонны где? — спросил Громов.

— Заказаны. Через неделю привезут.

— Металл?

— Металл. Я выбил.

Громов присвистнул.

— Ну ты даёшь. Металл сейчас на вес золота. Как выбил?

— Сказал, что для обороноспособности. Помогло.

Они рассмеялись.

Домой Максим приходил затемно, падал на кровать и засыпал. Наталья не жаловалась, только кормила, поила чаем, гладила по голове.

— Устал? — спрашивала она.

— Устал, — отвечал он. — Но дело идёт.

— Ванька скучает. Спрашивает, когда папа придёт.

— В выходные, — обещал он. — В выходные будем вместе.

Но выходные наступали, и Максим снова уходил на стройку. Не мог иначе. Слишком много было дел, слишком много зависело от него.

Однажды, в середине недели, он вернулся пораньше. Ванятка ещё не спал и, увидев отца, бросился к нему с радостным визгом.

— Папа! Папа пришёл!

Максим подхватил его, закружил.

— Соскучился?

— Ага! А ты мне обещал про танки рассказать.

— Расскажу, — пообещал Максим. — Обязательно.

Наталья смотрела на них, стоя в дверях, и улыбалась.

— Ужинать будете?

— Будем, — ответил Максим, ставя Ванятку на пол. — И рассказывать.

Они сели за стол. Максим ел и рассказывал про стройку, про цех, про то, как будут собирать танки. Ванятка слушал, раскрыв рот, и задавал бесконечные вопросы.

— А танк большой? А пушка у него есть? А он стреляет?

— Стреляет, — отвечал Максим. — Очень сильно стреляет.

— А ты построишь такой?

— Построю. И ты, когда вырастешь, может быть, тоже построишь.

— Я хочу! — заявил Ванятка. — Я буду танки строить!

Наталья рассмеялась, погладила сына по голове.

— Вырастешь — увидим.

После ужина Максим уложил Ванятку, почитал ему книжку (единственную, что была — старый букварь), и вернулся на кухню. Наталья мыла посуду.

— Хороший у нас сын, — сказал он, обнимая её со спины.

— Хороший, — согласилась она. — И отец у него хороший.

— Я не отец ему, — тихо сказал Максим.

— Ты, — твёрдо ответила она, поворачиваясь к нему. — Ты его отец. Настоящий. Кто родил — не важно. Важно, кто воспитал.

Он прижал её к себе.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Они стояли, обнявшись, в маленькой кухне, за окном которой шумела ночная стройка. Где-то гудели лебёдки, перекликались рабочие, стучали топоры. Жизнь кипела, не останавливаясь ни на минуту.

А у них был свой маленький островок тепла и любви. Посреди этой огромной, страшной, голодной страны, которая готовилась к великой войне.

Максим закрыл глаза и подумал: вот оно, счастье. Обыкновенное, человеческое. Ради этого стоило родиться в двадцать первом веке, провалиться в тридцать пятый, работать до седьмого пота и не знать, что будет завтра.

Ради этого стоило жить.

Глава 11 Гроза на западе

Пока Максим дни и ночи пропадал на стройке, пока Наталья обживала новую квартиру и привыкала к городской жизни, пока Ванятка бегал по двору с соседскими ребятишнями и с восторгом рассказывал всем, что его папа строит танки, — в далёкой Германии происходили события, которые через несколько лет перевернут жизнь миллионов людей. И Максим, единственный из всех, знал об этом. Знал точно, до мельчайших подробностей. Знал даты, имена, цифры. И эта ноша лежала на его плечах тяжёлым грузом, о котором он не мог рассказать никому.

Вечерами, когда Наталья засыпала, Максим часто лежал без сна, глядя в потолок и думая о том, что происходит там, на западе. В его памяти всплывали учебники истории, документальные фильмы, рассказы ветеранов. Он знал эту эпоху так, словно прожил её сам. И теперь, оказавшись в самом её сердце, он наблюдал за тем, как разворачивается трагедия, которую нельзя остановить.

1935 год. Год, который стал переломным для нацистской Германии. Год, когда Гитлер окончательно сбросил маску умеренности и начал действовать открыто, нагло, не считаясь ни с какими международными договорами.

Зима в Германии выдалась холодной, но в партийных кругах было жарко. Адольф Гитлер, чувствуя свою растущую силу, готовился к решительным действиям. Он уже два года находился у власти, и за это время успел многое: уничтожил оппозицию, подчинил себе все сферы жизни, начал перевооружение армии. Но этого было мало. Ему нужна была война. Война, которая даст Германии жизненное пространство на востоке, о котором он писал в запрещенной книге. И для этой войны нужна была армия, нужны были танки, самолёты, пушки. И нужна была единая нация, сплочённая вокруг фюрера и очищенная от внутренних врагов.

Главным врагом были евреи. Гитлер ненавидел их с маниакальной страстью, приписывая им все беды Германии — поражение в Первой мировой войне, экономический кризис, распространение коммунизма. Эта ненависть была не просто личной причудой, а основой нацистской идеологии. И к 1935 году она начала принимать законодательные формы.

В начале года, 30 января, Гитлер выступил в рейхстаге с речью, в которой в очередной раз обвинил евреев во всех смертных грехах. Он говорил о «международном еврействе», которое якобы стремится уничтожить Германию, и призывал к «расовой гигиене». Речь транслировалась по радио, и миллионы немцев слушали её, затаив дыхание. Многие верили. Многие аплодировали. Многие предпочитали молчать.

В феврале по Германии прокатилась волна новых ограничений. Евреям запретили вывешивать немецкие флаги, их увольняли с государственной службы, им запрещали вступать в браки с арийцами. Всё это делалось под видом «защиты немецкой чести».

Но Гитлер понимал, что нужен не просто набор указов, а стройная законодательная система, которая раз и навсегда определит, кто есть кто в Третьем рейхе. Кто имеет право называться немцем, а кто — лишь «подданный», лишённый всех прав. Эта система должна быть юридически безупречной, чтобы никакой суд не мог оспорить её. И он поручил разработать её своим юристам.

Тем временем в Германии кипела жизнь. Строились автобаны, маршировали колонны штурмовиков, гремели оркестры на партийных съездах. Безработица сокращалась, экономика оживала — во многом благодаря военным заказам. Люди начинали верить, что Гитлер действительно вытащил страну из пропасти. Они не замечали, или не хотели замечать, что за этим благополучием стоит подготовка к большой войне.

16 марта 1935 года произошло событие, которое потрясло Европу. Гитлер объявил о введении всеобщей воинской повинности. Это был прямой вызов Версальскому договору, который ограничивал немецкую армию ста тысячами человек и запрещал призыв. Франция и Британия выразили протест, но никто не решился применить силу. Гитлер понял: ему всё позволено.

Вермахт, как теперь назывались вооружённые силы Германии, начал стремительно расти. Создавались новые дивизии, строились танки и самолёты, хотя по Версальскому договору Германии запрещалось иметь танковые и военно-воздушные силы. Гитлер лично курировал программу перевооружения, встречался с генералами, промышленниками, инженерами. Он торопил их: время работает против нас, надо успеть, пока западные державы не опомнились.

Летом 1935 года насилие против евреев усилилось. Штурмовики громили магазины, избивали прохожих, оскверняли синагоги. Это вызывало беспокойство даже в самом нацистском руководстве: слишком явные погромы могли испортить международный имидж Германии накануне Олимпийских игр, которые должны были пройти в Берлине в 1936 году. Гитлер приказал временно придержать «стихийные» выступления, но дал понять, что готовит нечто большее.

В августе, готовясь к Олимпиаде, нацисты постарались убрать с улиц явные признаки антисемитизма. Убрали таблички «Евреям вход воспрещён», приглушили пропаганду. Мир должен был увидеть цветущую, мирную, гостеприимную Германию. Но за этим фасадом продолжалась работа по созданию расовых законов.

В начале сентября 1935 года в Нюрнберге открылся очередной съезд нацистской партии. Гитлер назвал его «съездом свободы» — имея в виду свободу от оков Версаля. Съезд был обставлен с невиданной помпой: факельные шествия, парады, оркестры, многотысячные толпы, скандирующие Гитлер, стоя в открытом автомобиле, принимал парады, произносил речи, позировал кинооператорам. Всё это снималось для документального фильма.

Но главное событие происходило за закрытыми дверями. Гитлер поручил своим юристам в срочном порядке, буквально за несколько дней, разработать законы, которые юридически оформят расовую политику нацистов. Он торопил их: законы должны быть готовы к 15 сентября, к заключительному заседанию рейхстага, которое проходило в Нюрнберге в рамках съезда.

Работа кипела. Юристы корпели над формулировками, пытаясь дать точное определение тому, кто считается евреем, а кто — арийцем. Это было непросто: в Германии жили сотни тысяч людей со смешанным происхождением, дети от смешанных браков, люди, чьи предки приняли христианство поколения назад. Как быть с ними?.

Сам Гитлер метался между разными вариантами, не в силах принять окончательное решение. Он то склонялся к жёсткой линии — считать евреем любого, у кого хоть один еврейский предок, то смягчал позицию, опасаясь, что слишком суровые законы оттолкнут потенциальных союзников за границей. В конце концов он предоставил решать юристам, лишь задав общее направление: законы должны защитить немецкую кровь от смешения с низшими расами.

15 сентября 1935 года. Нюрнберг. Зал заседаний рейхстага, переполненный депутатами в коричневой форме. На трибуне — Адольф Гитлер. Он говорит о величии Германии, о необходимости защитить нацию от вырождения, о чистоте крови. В зале — гробовая тишина, только изредка её прерывают возгласы одобрения.

Затем он объявляет о принятии двух законов, которые войдут в историю как Нюрнбергские расовые законы.

Первый — «Закон о гражданстве рейха». Он делил всех жителей Германии на две категории: граждан и подданных. Гражданином мог быть только тот, кто имел «немецкую или родственную кровь». Евреи, цыгане, чернокожие лишались гражданства и становились просто подданными, не имеющими политических прав. Они не могли голосовать, занимать государственные должности, служить в армии. Фактически они превращались в людей второго сорта в собственной стране.

Второй — «Закон об охране немецкой крови и немецкой чести». Он запрещал браки и внебрачные отношения между евреями и немцами. Евреям запрещалось нанимать прислугу из немок моложе 45 лет. Им запрещалось вывешивать немецкий флаг. Нарушителей ждало тюремное заключение.

Законы были приняты единогласно. Депутаты встали и прокричали Гитлеру. Никто не возражал, никто не вышел из зала. Германия сделала ещё один шаг к пропасти.

После принятия законов началась кропотливая работа по их толкованию и применению. Нужно было определить, кто именно подпадает под действие законов. Юристы ввели понятие «мишлинг» — человек со смешанным происхождением. В зависимости от количества еврейских предков мишлинги делились на категории: полные евреи, полуевреи, четверть-евреи. Для каждой категории были свои правила. Например, полуевреи могли сохранить гражданство, если они не состояли в браке с евреями и не исповедовали иудаизм. Но на практике их жизнь становилась невыносимой.

Особенно жёстко преследовались так называемые «расовое осквернение» — интимные отношения между евреями и немцами. Гестапо и полиция активно выявляли такие случаи, возбуждали дела, сажали в тюрьмы. Суды, следуя указаниям сверху, выносили суровые приговоры. Иногда достаточно было простого поцелуя, чтобы получить два года тюрьмы.

В последующие месяцы, после принятия Нюрнбергских законов, по Германии прокатилась волна новых репрессий. Еврейских судей и прокуроров отстраняли от должности, еврейских врачей лишали права лечить немцев, еврейских учителей увольняли из школ. Евреев выгоняли из театров, кино, ресторанов, парков, библиотек. Им запрещали покупать газеты, слушать радио, держать домашних животных. Их имена стирали с памятников павшим в Первую мировую войну.

В октябре 1935 года вышел указ, предписывающий еврейским кинопредпринимателям продавать свои кинотеатры. В ноябре еврейские чиновники, ещё остававшиеся на службе, были окончательно уволены. В декабре начались массовые увольнения евреев из частных компаний.

Но преследовались не только евреи. Под действие расовых законов подпадали и цыгане, которых нацисты считали «асоциальными элементами» и «расово неполноценными». Их также лишали гражданства, запрещали браки с немцами, отправляли в концлагеря. К 1935 году в Германии уже действовало несколько концентрационных лагерей — Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен. Туда отправляли политических противников, «асоциальных элементов», гомосексуалов, а теперь и «расовых преступников».

В ноябре 1935 года вышло дополнение к Нюрнбергским законам, окончательно определявшее, кого считать евреем. Евреем признавался любой, у кого хотя бы трое из четырёх дедушек и бабушек были евреями. Полуевреи, имевшие двух еврейских предков, подлежали особым правилам: если они состояли в браке с евреем или исповедовали иудаизм, они тоже считались евреями. Если нет — могли считаться мишлингами первой степени, с ограниченными правами. Четверть-евреи с одним еврейским предком имели больше прав, но всё равно считались «подозрительными».

Эта бюрократическая машина работала без сбоев. Тысячи людей заполняли анкеты, доказывая своё арийское происхождение, предъявляя свидетельства о рождении, браке, крещении. Те, кто не мог доказать, теряли работу, имущество, права, свободу. Многие пытались эмигрировать, но это было сложно: западные страны не спешили принимать беженцев, а нацисты обкладывали эмиграцию огромными налогами, забирая почти всё имущество.

В то время как Германия погружалась во мрак расизма и милитаризма, в далёком Красноярске Максим Егоров строил свой цех. Он не знал всех этих подробностей — газеты в СССР писали о Германии скупо, в основном о классовой борьбе и зверствах фашистов. Но он знал главное: через шесть лет начнётся война. Чудовищная, страшная, унесшая миллионы жизней. И он должен сделать всё, чтобы его страна встретила её во всеоружии.

Вечером, возвращаясь со стройки, он часто останавливался на мосту через Качу и смотрел на запад. Туда, где за тысячи километров, в Нюрнберге, Берлине, Мюнхене, принимались законы, ковалось оружие, маршировали колонны. Там готовилась буря, которая обрушится на его новую родину. На Наталью, на Ванятку, на всех этих людей, которые сейчас просто живут, работают, любят, не зная, что их ждёт.

— Ты чего застыл? — Наталья подходила сзади, кутаясь в платок. — Простынешь ведь. Иди в дом.

— Иду, — отвечал он, обнимая её. — Задумался просто.

— О чём?

— О будущем.

— Хорошее будет будущее, — говорила она, прижимаясь к нему. — Ты же строишь. И я с тобой. И Ванька. Всё будет хорошо.

— Будет, — отвечал он. — Обязательно будет.

Но в глубине души он знал: хорошо будет не скоро. И не для всех. И только от таких, как он, зависит, выживет ли страна в этой мясорубке.

Он шёл в дом, ужинал, играл с Ваняткой, ложился с Натальей. А перед сном, когда она уже засыпала, он снова думал о Германии. О Гитлере, который сейчас, может быть, стоит у окна своей резиденции в Берлине и смотрит на ночной город, вынашивая планы мирового господства. О миллионах людей, которые скоро погибнут. О том, что он, Максим Егоров, инженер из будущего, должен сделать всё возможное и невозможное, чтобы приблизить победу.

Он засыпал с этой мыслью. И просыпался с ней. И шёл на стройку, где рос цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки. Танки, которые пойдут на запад. Навстречу той самой грозе.

В Германии тем временем год подходил к концу. 30 ноября 1935 года Гитлер выступил с очередной речью, в которой объявил, что Германия будет защищать свою честь и свои права любыми средствами. Он снова говорил о еврейской угрозе, о большевизме, о необходимости перевооружения. Толпа ревела от восторга.

В декабре были обнародованы инструкции по применению Нюрнбергских законов. Евреев обязали сдать все драгоценности и произведения искусства. Им запретили менять фамилии и имена. В паспортах начали ставить штамп «J» — Jude, еврей. Это делалось для того, чтобы их легко можно было опознать при попытке эмиграции.

Концентрационные лагеря пополнялись новыми узниками. В Дахау, Заксенхаузене, Лихтенбурге сидели тысячи людей — коммунисты, социал-демократы, профсоюзные активисты, священники, просто неугодные. Официально их называли «защитными арестантами». Никто не имел права задавать вопросы об их судьбе. Гестапо действовало без суда и следствия, по личным указаниям Гиммлера.

А в стране продолжались праздники, парады, факельные шествия. Нацистская пропаганда работала круглосуточно: радио, газеты, кинохроника внушали немцам, что они — избранная раса, что их ждёт великое будущее, что фюрер ведёт их к победе. И многие верили. Слишком многие.

Новый год, 1936-й, Германия встречала с надеждой. Гитлер обещал великие свершения, и они не заставили себя ждать. Уже в феврале гестапо получило широкие внесудебные полномочия. В марте немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область, окончательно похоронив Версальский договор. В июне Гиммлер стал главой всей немецкой полиции. В июле началась гражданская война в Испании, и Гитлер отправил туда легион «Кондор» — испытывать новое оружие. В августе в Берлине открылись Олимпийские игры, ставшие триумфом нацистской пропаганды. В октябре был подписан договор с Италией, оформивший «ось Берлин-Рим». В ноябре — Антикоминтерновский пакт с Японией.

Мир катился к войне. И никто не мог его остановить.

А Максим строил. Строил цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки Т-34 — машины, которые станут легендой Второй мировой. Танки, которые остановят ту самую Германию, которая сейчас ликовала на своих факельных шествиях.

Он не знал, сможет ли изменить историю. Но знал точно: он сделает всё, что в его силах. Ради Натальи. Ради Ванятки. Ради всех, кто будет стоять насмерть в сорок первом.

Глава 12 Сентябрьский рубеж

Лето в Красноярске выдалось жарким. Не в переносном смысле — в прямом. Солнце палило нещадно, раскаляя воздух до тридцати градусов, а то и выше. На стройке стояло пекло: бетон схватывался слишком быстро, люди обливались потом, металл нагревался так, что нельзя было прикоснуться. Но работа не останавливалась ни на минуту.

Максим стоял на краю котлована и смотрел, как растёт его цех. То, что ещё весной было просто ямой в земле, теперь обретало черты огромного сооружения. Фундаменты были готовы полностью — триста двадцать столбов, уходящих вглубь на три с половиной метра, ниже глубины промерзания, с песчаными подушками и гидроизоляцией. На них уже стояли колонны — металлические, двадцатиметровые, изготовленные на заводе в Новосибирске и с большим трудом доставленные по железной дороге.

Максим настоял на металле. Это была его маленькая победа — и большая головная боль. Металл в стране был на вес золота, каждый килограмм на учёте, каждую тонну надо было выбивать с боем. Он ездил в Новосибирск сам, сидел в кабинетах снабженцев, доказывал, уговаривал, даже ругался. Помогло то, что цех был военным, и заказчик — Наркомат обороны — поддерживал его требования.

— Металл дадим, — сказал ему тогда главный инженер завода в Новосибирске, усталый пожилой еврей в очках с толстыми стёклами. — Но вы понимаете, товарищ Егоров, что это значит? Это значит, что где-то другой стройке металла не достанется. Где-то мост не построят, или завод, или элеватор. Вы уверены, что ваш цех важнее?

— Уверен, — твёрдо ответил Максим. — Через несколько лет здесь будут делать танки. Тысячи танков. Если цех развалится из-за того, что колонны деревянные, эти танки не поедут на фронт. А без них… сами понимаете.

Инженер понимал. Он вздохнул, поставил подпись и печать.

К августу все колонны были установлены. Теперь предстояло самое сложное — перекрытия. В проекте они были деревянными, но Максим задумал железобетон. Это было дороже, сложнее, требовало много цемента и арматуры, но зато давало запас прочности на десятилетия вперёд.

Громов, его верный прораб, сначала сомневался.

— Ты что, Максим? — говорил он, почёсывая лысину. — Железобетон — это жопа. Арматуру где брать? Цемент где брать? Опалубку где брать? У нас люди простые, они такого не делали.

— Научим, — отвечал Максим. — Я покажу. И арматуру добудем. И цемент. А опалубку сами сделаем.

Они делали опалубку из досок — целый лес ушёл. Сколачивали щиты, устанавливали их между колоннами, крепили распорками. Работа была адская — щиты тяжёлые, работать приходилось на высоте, под палящим солнцем. Люди падали от усталости, но Максим был рядом, сам лазил по лесам, сам проверял крепления, сам показывал, как правильно.

— Ты бы поберёгся, — говорил Громов. — Начальник ты или кто? Сидел бы в конторе, бумажки писал.

— Я такой начальник, — усмехался Максим. — Который сам работает. Люди видят — и уважают.

И правда, уважение росло. Бригадиры, которые поначалу косились на молодого выскочку, теперь сами приходили к нему за советом. Ермолаев, рыжий здоровяк, командовавший землекопами, как-то сказал:

— Ты, Егоров, не из простых, видать. Но башка варит. И руки не брезгуют. Таких уважаем.

В середине августа случилась беда.

Пришёл состав с арматурой. Максим сам поехал на станцию принимать — боялся, что подсунут брак. И не зря боялся. Когда открыли вагон, он увидел: арматура ржавая, с раковинами, гнутая. Часть вообще была не той марки, что заказывали — тонкая, хлипкая, для таких нагрузок непригодная.

— Это что? — спросил Максим у сопровождающего, тощего мужичка в промасленной телогрейке.

— Арматура, — пожал тот плечами. — Чего надо, то и дали.

— Это не арматура, это проволока. Она под нагрузкой лопнет как миленькая.

— А я не знаю, — мужичок отвёл глаза. — Что дали, то и везу. Ваше дело брать или не брать.

Максим почувствовал, как закипает кровь. Он уже хотел наорать на этого снабженца, но сдержался. Криком делу не поможешь.

— Груз не принимаю, — сказал он спокойно. — Пиши акт. Пусть вагон стоит, пока не разберутся.

— А у меня накладная! — взвизгнул мужичок. — Мне сдачу надо! Мне назад ехать!

— А мне цех строить! — рявкнул Максим. — И если я поставлю эту дрянь, он рухнет! Ты этого хочешь?

Мужичок стушевался. Он понял, что с этим начальником шутки плохи.

Пришлось ехать в Новосибирск снова. Три дня Максим обивал пороги, доказывал, требовал, ругался. В конце концов арматуру заменили, но время было потеряно. Рабочие простаивали, график срывался.

— Нагонять будем, — сказал Максим Громову, вернувшись. — В две смены, в три, но догоним.

— Люди устали, — вздохнул Громов. — Крыться могут.

— Я сам с ними поговорю.

Он собрал бригадиров вечером, после смены. Люди сидели усталые, злые, ждали, что начальник будет их грузить.

— Мужики, — сказал Максим. — Знаю, тяжело. Знаю, устали. Но мы отстаём. На две недели отстаём. Если не догоним, к холодам крышу не закроем. А зимой бетон не зальёшь — замёрзнет. Придётся до весны ждать. А весной уже оборудование пойдёт. И цех будет стоять без крыши. Понимаете?

Мужики молчали. Потом Ермолаев поднялся.

— Понимаем, — сказал он. — Ты сам-то как? С нами будешь?

— Буду, — пообещал Максим. — Каждый день, каждую ночь. Как все.

— Ну, тогда и мы потянем, — Ермолаев оглянулся на остальных. — Мужики, вы как?

— Потянем, — нестройно ответили те.

— Работаем, — подвёл итог Максим.

Следующие три недели были адом. Работали в две смены, а на самых важных участках — в три. Максим почти не уходил со стройки. Спал в конторке на диване, ел, что приносили, пил воду из бочки. Громов пытался отправить его домой, но он отмахивался.

— Потом, — говорил он. — Когда цех сдадим.

Наталья приходила сама. Приносила узелки с едой, смотрела на него с тревогой, гладила по щеке.

— Ты себя не жалеешь, — говорила она. — Совсем.

— Жалею, — отвечал он. — Вас жалею. Если не сделаем, зимой без хлеба останетесь.

— У нас хлеб есть. Ты лучше себя береги.

— Поберегусь, — обещал он. — Скоро уже.

Но скоро не получалось. Одна проблема сменялась другой. То цемент задерживался, то доски кончались, то люди болели. Максим метался между участками, как угорелый, решая, договариваясь, командуя.

И цех рос.

К началу сентября перекрытия были готовы. Огромные железобетонные плиты, армированные по последнему слову техники, лежали между колоннами, образуя потолок высотой пятнадцать метров. Сверху начали ставить фермы для крыши — металлические, мощные, рассчитанные на снеговые нагрузки, каких в Сибири не бывало, но Максим перестраховался.

— На кой такую мощь? — удивлялся Громов, глядя на фермы. — У нас снегу по колено, а эти тонны три держат.

— А если снегу будет по пояс? — отвечал Максим. — А если ветер? А если через десять лет здесь поставят оборудование тяжелее в два раза? Лучше сделать один раз и забыть.

Громов только головой качал.

В середине сентября приехала комиссия из Москвы. Трое важных людей в хороших пальто и шляпах, с портфелями и важными лицами. Петров, начальник строительства, заметно нервничал.

— Егоров, — сказал он Максиму перед приездом. — Ты там поосторожнее. Не высовывайся. Если спросят, всё по проекту делали. Никаких усилений, никаких запасов. Понял?

— Понял, — кивнул Максим, хотя в душе кипело.

Комиссия ходила по стройке, заглядывала в чертежи, задавала вопросы. Максим отвечал сдержанно, стараясь не вдаваться в подробности. Но один из москвичей, пожилой инженер с седыми усами, вдруг остановился у колонны, постучал по ней костяшками пальцев, прищурился.

— А это что за металл? — спросил он. — Не похоже на стандартный профиль.

Максим внутренне напрягся.

— Усиленный, — сказал он. — По нашему заказу делали.

— А зачем усиливать? — усы нахмурились. — Проектом предусмотрен другой.

— Проект, — Максим решил идти ва-банк, — проект устарел ещё до утверждения. Если ставить стандартные колонны, через пару лет они могут не выдержать нагрузку от новых кранов. А краны будут тяжёлые, я знаю.

Москвич посмотрел на него долгим взглядом.

— Откуда знаете?

— Интуиция, — усмехнулся Максим. — И опыт. Техника развивается быстро. Если строить на сегодня, завтра придётся перестраивать. А у нас ни времени, ни денег на это нет.

Усатый хмыкнул, но ничего не сказал. Он отошёл к другим колоннам, постучал, посмотрел, потом вернулся к Петрову.

— Толковый у вас начальник цеха, — сказал он. — Рисковый, но толковый. Доложу в Москве, что стройка идёт с опережением и с запасом прочности. Это плюс.

Петров облегчённо выдохнул. Москвичи уехали, а Максим остался стоять у цеха, глядя им вслед.

— Пронесло, — сказал подошедший Громов.

— Пронесло, — согласился Максим. — Но это не последняя проверка.

— А ты не боишься? Вдруг донесут? Вдруг узнают, что ты самовольничаешь?

— Боюсь, — честно ответил Максим. — Но ещё больше боюсь, что через пять лет цех рухнет, а люди погибнут. Так что пусть доносят. Я своё дело знаю.

К концу сентября цех обрёл почти законченный вид. Стены были возведены — из кирпича, двойной кладки, с утеплением. Крыша покрыта рубероидом и толем — временно, до весны, когда можно будет положить нормальную кровлю. Окна — огромные, металлические переплёты со стеклом — пропускали внутрь потоки света.

Внутри уже начали монтировать крановые пути. Это была отдельная эпопея. Пути должны были быть идеально ровными, иначе краны будут заклинивать. Максим сам проверял каждый метр уровнем, заставлял переделывать, если находил отклонение больше миллиметра.

— Ты как аптекарь, — ворчал Громов. — Миллиметры считаешь. Кто их увидит?

— Кран увидит, — отвечал Максим. — Если путь кривой, колёса сотрутся за месяц. А менять колёса — это останавливать производство. Нам это надо?

Громов вздыхал и лез проверять дальше.

Краны пока не поставили — ждали поставки. Но пути были готовы, рассчитанные на грузоподъёмность пятьдесят тонн, хотя сами краны должны были прийти двадцатитонные. Запас, как любил говорить Максим, карман не тянет.

В цехе уже начали ставить оборудование. Пока самое простое — сверлильные станки, токарные, фрезерные. Всё это привозили в ящиках, распаковывали, устанавливали на фундаменты, которые Максим заложил с запасом ещё весной. Станки были новые, пахли смазкой и металлом. Рабочие, которые их монтировали, ходили вокруг с благоговением.

— Красота, — говорил старый токарь, поглаживая станину. — Машинка что надо. Я на таких в двадцатом работал, в Питере.

— Теперь здесь поработаете, — улыбнулся Максим.

Он любил это время — когда цех наполнялся станками, когда стены, ещё пахнущие известкой и бетоном, начинали гудеть от работы механизмов. Это была жизнь. Настоящая, кипучая, ради которой стоило вкалывать сутками.

Но были и проблемы. Одна из них — люди.

Пятьсот рабочих, которых ему дали, были разными. Кто-то работал от души, как Ермолаев и его бригада. Кто-то — спустя рукава, лишь бы день прошёл. Были пьяницы, которых приходилось выгонять. Были лодыри, которых приходилось подгонять. Были и те, кто завидовал, кто писал доносы, кто пытался подсидеть.

Один такой случай произошёл в конце сентября.

К Максиму в конторку зашёл человек в форме НКВД. Не тот, что приезжал раньше, а другой — молодой, с холодными глазами и тонкими губами.

— Егоров Максим Сергеевич? — спросил он, не здороваясь.

— Я, — Максим поднялся из-за стола, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Пройдёмте, побеседуем.

В конторе НКВД, располагавшейся в отдельном здании на территории стройки, Максиму задавали вопросы. О его прошлом, о том, откуда он знает то, что знает, о его связях. Кто-то написал донос, что Егоров — бывший белогвардеец, скрывающийся под чужим именем.

— У меня паспорт, — сказал Максим, стараясь говорить спокойно. — Выдан сельсоветом Емельяновского района. Могу показать.

— Покажете, — кивнул следователь. — А пока расскажите, где вы работали до приезда в Солонцы?

— На разных стройках, — ответил Максим. — В основном на Урале. Потом перебрался в Сибирь.

— Конкретнее? Названия, даты, люди?

Максим лихорадочно соображал. Он не знал истории этого времени достаточно подробно, чтобы врать убедительно. Но и правду сказать не мог.

— Запамятовал, — сказал он. — Контузия была, память отбило. Помню, что работал, а где — нет.

Следователь прищурился.

— Удобно, — сказал он. — Контузия, память отбило. А откуда тогда знания? Технику знаете, чертежи читаете, станки налаживаете. Откуда?

— Учился, — ответил Максим. — До контузии. А потом практика.

— Где учились?

— В Москве, в институте.

— В каком?

Максим назвал первый пришедший в голову институт — Бауманку. Следователь записал.

— Проверим, — сказал он. — А пока — свободны. Но из города не уезжать. Мы вызовем.

Максим вышел на улицу, чувствуя, как дрожат колени. Он понимал, что проверка покажет: никакого Егорова в Бауманке не училось. Значит, придётся выкручиваться дальше.

Он рассказал о случившемся Петрову. Тот нахмурился.

Кто-то стучит, — сказал он. — Наверняка свои же. Завистники. Ты вон как быстро в гору пошёл, многим это не нравится. Ладно, я поговорю с кем надо. Ты главное работай.

Через три дня Максима снова вызвали. Но на этот раз следователь был другим — постарше, с усталыми глазами.

— Садитесь, Егоров, — сказал он. — Разобрались мы с вами. Институт ваш подтвердить не можем — архивы в Москве не все сохранились, пожар был. Но люди о вас хорошо говорят. Петров, Громов, бригадиры. Говорят, работаете как черт, людей не обижаете, дело знаете. Если бы вы врагом были, так бы не работали. Идите. Но имейте в виду — глаз с вас не спустим.

Максим вышел. На этот раз дрожали не колени, а руки. Пронесло. Но надолго ли?

Вечером он пришёл домой позже обычного. Наталья ждала с ужином, Ванятка уже спал. Она посмотрела на его лицо и всё поняла.

— Что случилось?

— Ничего, — он обнял её. — Всё хорошо. Просто устал.

— Ты не ври, — она прижалась к нему. — Я же вижу. Тебя вызывали?

— Вызывали. Но отпустили.

— И что теперь?

— Теперь работать. Работать и не высовываться.

Она вздохнула, погладила его по голове.

— Тяжело тебе, — сказала она. — Всё время на ножах. А я ничем помочь не могу.

— Можешь, — ответил он. — Ты есть. Это главное.

Они стояли, обнявшись, в маленькой кухне, и за окном шумел ночной город, и где-то гудели паровозы на станции, и стройка не затихала ни на минуту.

А Максим думал о том, что теперь он под колпаком. Что каждый его шаг будут отслеживать. Что любая ошибка, любой неосторожный шаг — и всё кончено. Но и останавливаться нельзя. Цех почти готов. Ещё немного — и он заработает.

И тогда, может быть, его оставят в покое.

На следующий день он снова был на стройке. Снова лазил по лесам, проверял крановые пути, ругался с поставщиками, мирил бригадиров. Работа кипела, как обычно. Люди видели, что начальник на месте, и работали лучше.

— Егоров! — окликнул его Громов. — Иди сюда, глянь!

Максим подошёл. Громов показывал на въездные ворота, которые только что установили. Огромные, пятиметровой высоты, сваренные из мощных швеллеров, они выглядели внушительно.

— Красота? — спросил Громов.

— Красота, — согласился Максим. — Танк пройдёт?

— Любой пройдёт. Даже два в ряд.

— Ну, два не надо, — усмехнулся Максим. — А один — обязательно.

Он подошёл к воротам, потрогал металл, проверил сварные швы. Всё было сделано качественно, на совесть.

— Молодцы, — сказал он сварщикам, которые стояли рядом. — Хорошая работа.

Те заулыбались. Похвала от начальника, который сам всё понимает, дорогого стоила.

В цехе уже вовсю монтировали оборудование. Токарные станки стояли ровными рядами, сверлильные, фрезерные. В углу собирали большой гидравлический пресс — для штамповки броневых листов. Это был самый сложный агрегат, его привезли из Ленинграда в разобранном виде, и теперь инженеры из командировки бились над сборкой.

— Помочь? — спросил Максим, подходя к ним.

— Да вроде сами, — ответил главный, молодой парень в очках. — Тут по инструкции всё понятно.

— Инструкция инструкцией, — Максим заглянул в чертежи. — А вы вот эту штуку проверяли?

Он ткнул пальцем в гидравлический клапан, который, как он знал из будущего, часто выходил из строя на первых моделях.

— А что с ней?

— Снимите, разберите, посмотрите пружину. Если она слабая, замените сразу. Потом лезть будет сложно.

Парень посмотрел на него с сомнением, но подчинённые уже полезли разбирать. Через полчаса выяснилось, что Максим прав — пружина была на грани брака.

— Спасибо, — сказал парень, вытирая пот. — Вы просто спасли нас. Если бы собрали, потом бы мучились.

— Бывает, — улыбнулся Максим. — Учитесь.

К концу сентября цех был готов на восемьдесят процентов. Оставалось доделать крышу, наладить отопление, провести электричество до всех станков, смонтировать краны. Но основное — стены, перекрытия, фундаменты — было сделано. И сделано с запасом, на совесть, как любил Максим.

Петров, принимая работу, только головой качал.

— Ну, Егоров, — сказал он. — Удивил. Я думал, ты к зиме только коробку выведешь, а у тебя уже почти всё готово. Молодец.

— Старались, — ответил Максим. — Люди хорошие попались.

— Люди, — Петров махнул рукой. — Люди везде есть. А организовать их — это искусство. Ты умеешь.

Они стояли у входа в цех, смотрели, как внутри кипит работа. Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на бетонный пол.

— Слушай, — вдруг сказал Петров. — А ты откуда такой взялся? Не из простых, видно. Знаешь слишком много. И работаешь как одержимый. Я таких не встречал.

— Жизнь заставила, — уклончиво ответил Максим.

— Жизнь, — Петров усмехнулся. — Ладно, молчу. Твоё дело. Главное, чтобы результат был. А результат есть.

Они помолчали. Потом Петров хлопнул Максима по плечу.

— Завтра выходной. Иди домой, отдохни. Семья заждалась. Я тут сам справлюсь.

Максим хотел возразить, но понял, что начальник прав. Он действительно устал так, что ноги подкашивались. И Наталья заждалась. И Ванятка, наверное, уже забыл, как папа выглядит.

— Ладно, — сказал он. — Завтра отдохну.

— Иди, иди, — Петров махнул рукой. —

Домой он шёл пешком через весь посёлок. Вечер был тёплый, тихий, пахло дымом из труб и осенней листвой. Где-то лаяли собаки, играли дети, бабы перекликались через заборы. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, несмотря ни на какие стройки и проверки.

У своего барака он остановился, посмотрел на окна. В одном горел свет — горел, значит, ждали. Он поднялся на крыльцо, толкнул дверь.

Наталья сидела на кухне, штопала Ваняткины штаны. Увидев его, всплеснула руками.

— Максим! Ты чего так рано? Случилось что?

— Случилось, — он подошёл, обнял её. — Выходной мне дали. Завтра отдыхаю.

— Правда? — она просияла. — Господи, наконец-то! А то я уже думала, ты там совсем пропадёшь.

— Не пропал, — он поцеловал её. — Живой.

Ванятка, услышав голоса, выскочил из своей комнаты и повис на Максиме.

— Папа! Папа пришёл! А ты надолго? А поиграешь со мной? А расскажешь про танки?

— Всё будет, — засмеялся Максим, подхватывая сына на руки. — Завтра целый день твой.

— Ура!

Наталья смотрела на них и улыбалась. И в этой улыбке было столько тепла, столько счастья, что у Максима защемило сердце.

Ради этого стоило работать сутками. Ради этого стоило рисковать, бороться, строить. Ради них.

— Ну что, — сказал он, опуская Ванятку на пол. — Давайте ужинать. А завтра — гулять.

Они сели за стол, и Максим впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему дома. Не в цехе, не на стройке, не в конторке, а здесь, в этой маленькой квартире, с этими двумя родными людьми.

За окном опускалась ночь. Стройка затихала до утра. А впереди был выходной — целый день, который можно провести с семьёй.

И это было лучше всяких премий и наград.

Глава 13 Семейный день

Максим проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Это было настолько непривычно, что он несколько секунд не мог понять, где находится и почему так светло. Обычно он вставал затемно, когда за окном ещё чернота, а здесь — солнце, тепло, и рядом, прильнув к его плечу, тихо посапывает Наталья.

Он повернул голову, посмотрел на неё. Спала она безмятежно, разметав русые волосы по подушке, губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают. Красивая. Такая родная, что сердце сжималось.

За стеной уже возился Ванятка — слышно было, как он что-то напевает, как скрипит кровать. Максим улыбнулся. Сегодня у них выходной. Целый день, который можно провести вместе. Впервые за долгое время.

Наталья шевельнулась, открыла глаза, посмотрела на него сонно, потом улыбнулась.

— Ты чего не спишь? — прошептала она.

— На тебя смотрю, — ответил он.

— Дурак, — она покраснела, уткнулась лицом ему в плечо. — Иди Ваньку буди, а то он там всё разнесёт.

— Вместе пойдём.

Они поднялись, накинули одежду и вышли в коридор. Ванятка, услышав шаги, вылетел из своей комнаты как ураган.

— Папа! Мама! Вы проснулись! А мы сегодня гулять? А куда пойдём? А долго? А можно я с собой машинку возьму?

— Стоп, — засмеялся Максим, подхватывая сына на руки. — Давай по порядку. Сначала завтрак, потом решим.

— Я кашу сварю, — Наталья уже хлопотала на кухне. — Максим, воды принеси, пока я печку растоплю.

Он вышел во двор с ведром. Утро было тёплое, сентябрьское, с лёгкой прохладой и ярким солнцем. Соседи уже хлопотали кто где — тётя Паша развешивала бельё, дядя Вася чинил забор, ребятишки носились с криками. Обычное утро рабочего посёлка.

Воды набрал, вернулся. Наталья уже разожгла плиту, ставила чугунок с кашей. Ванятка крутился под ногами, мешая и помогая одновременно.

— Сядь уже, — прикрикнула на него мать беззлобно. — Дай хоть кашу сварить.

— А мы сегодня в зоопарк пойдём? — не унимался Ванятка.

— А что такое зоопарк? — спросила Наталья, поглядывая на Максима.

— Место, где зверей разных показывают, — объяснил он. — Львов, тигров, медведей. В Красноярске есть зоопарк, я слышал.

— Ой, — Наталья округлила глаза. — А это не страшно?

— Не страшно, — заверил Максим. — Звери в клетках. Посмотреть интересно.

— Хочу! — заорал Ванятка. — Хочу льва! И тигра! И медведя!

— Увидишь, — пообещал Максим. — Поедим и поедем.

После завтрака собрались быстро. Наталья надела лучшее платье — ситцевое, в цветочек, которое берегла для особых случаев. Максим — свою рабочую одежду, чистой не было, но Наталья заставила переодеться в то, что привезли из деревни.

— Ты начальник или кто? — сказала она. — Должен прилично выглядеть.

— Я не начальник, я инженер, — усмехнулся он.

— Всё равно. Одевайся.

Он оделся. Ванятку причесали, умыли, натянули на него новую рубашку, купленную на рынке в первый день. Мальчик сиял.

Вышли на улицу. День обещал быть чудесным — солнце, лёгкий ветерок, ни облачка. Максим взял Ванятку за руку, Наталья взяла его под руку, и они зашагали к остановке.

В Красноярске уже ходили автобусы — редко, с перебоями, но ходили. Дождались своего, втиснулись внутрь. Ванятка прилип к окну, разглядывая проносящиеся мимо дома, людей, лошадей, редкие машины.

— Мам, глянь, лошадка! — кричал он. — Пап, а это что? А это кто?

Максим отвечал терпеливо, объяснял, показывал. Наталья смотрела на них и улыбалась.

Зоопарк находился на окраине города, в парке, который назывался «Роща». Когда-то это было место гуляний купцов и мещан, а теперь — обычный городской парк с аттракционами и зверинцем. Вход стоил копейки, и Максим, купив билеты, повёл семью внутрь.

Ванятка замер на пороге.

Зоопарк оказался небольшим, но для ребёнка, никогда не видевшего ничего подобного, он был настоящим чудом. В первой клетке сидел медведь — бурый, лохматый, лениво жующий капустный лист.

— Папа, это кто? — прошептал Ванятка, вцепившись в руку Максима.

— Медведь, — ответил тот. — Мишка косолапый. Помнишь, я тебе сказку рассказывал?

— Помню, — кивнул мальчик. — А он не кусается?

— Не кусается, он в клетке. Можно близко подойти, только руками не трогать.

Они подошли. Медведь покосился на них маленькими глазками, зевнул, обнажив жёлтые клыки, и отвернулся. Ванятка смотрел заворожённо.

Дальше были волки — серые, тощие, бегающие по клетке кругами. Лисы — рыжие, пушистые, с хитрыми мордами. Кабаны — огромные, щетинистые, копошащиеся в грязи. Обезьяны — маленькие, вертлявые, которые корчили рожи и просили еду.

Наталья тоже смотрела с интересом — она никогда не видела таких зверей. В деревне были только собаки, кошки да скотина. А тут — настоящее диво.

— Господи, — шептала она, глядя на обезьян. — И правда, как человечки. Только маленькие и хвостатые.

Обезьяны, увидев её, заверещали, заскакали по клетке. Одна протянула тонкую чёрную руку сквозь прутья, явно выпрашивая угощение.

— Не подходи, — предупредил Максим. — Укусить может.

— А жалко их, — вздохнула Наталья. — В клетке сидят.

— Им здесь хорошо, — успокоил он. — Кормят, ухаживают. На воле они бы не выжили.

Самым главным событием стал лев. Он лежал в углу клетки, огромный, гривастый, и, казалось, спал. Но когда Ванятка приблизился, лев вдруг открыл глаза, зевнул и издал такой рык, что мальчик отскочил и прижался к отцу.

— Не бойся, — засмеялся Максим. — Он просто здоровается.

— Он страшный, — прошептал Ванятка, но глаза его горели восторгом. — Как в сказке. Как царь зверей.

— Он и есть царь, — подтвердил Максим.

Они обошли весь зоопарк, разглядывая каждую клетку, каждого зверя. Ванятка задавал тысячу вопросов, и Максим отвечал на все, удивляясь сам, откуда он знает про повадки животных. Наверное, из книжек, из фильмов, из той прошлой жизни, которая сейчас казалась сном.

После зоопарка пошли гулять по парку. Там были качели, карусели — простые, деревянные, с лошадками, которые крутили вручную дядьки в картузах. Максим купил билеты, и Ванятка накатался вдоволь, визжа от восторга.

— Пап, а можно ещё? — просил он, когда карусель остановилась.

— Можно, — разрешил Максим. — Но сначала поедим.

В парке была чайная — деревянный домик с навесом, где продавали пирожки, квас, чай. Они сели за столик, заказали пирожков с капустой и с мясом, квасу. Ванятка уплёл три пирожка и запил квасом, довольно отдуваясь.

— Вкусно? — спросила Наталья.

— Ага! — ответил сын с набитым ртом.

После обеда пошли на рынок. Рынок в Красноярске был огромный — чего там только не продавали! Овощи, фрукты, мясо, рыба, одежда, обувь, посуда, игрушки, книги. Всё это было разложено на прилавках, навалено кучами, висело на верёвках. Торговцы зазывали покупателей, нахваливали товар, ругались, смеялись.

Наталья оживилась. Она давно мечтала прикупить кое-что для дома, а тут такая возможность.

— Максим, у нас деньги есть? — спросила она.

— Есть, — ответил он. — Сколько надо?

Он и правда заработал немало. Премия за посевную, зарплата на стройке, плюс он почти не тратил — некогда было. Деньги лежали в тумбочке, в жестяной коробке из-под чая, и Наталья периодически пересчитывала их, ахая от удивления.

— Тогда пошли, — она взяла его за руку. — Надо купить Ваньке тёплую куртку на зиму. И обувь. И мне платок тёплый. И посуду хорошую, а то всё чугунки да плошки.

Они пошли по рядам. Наталья оказалась прирождённым покупателем — торговалась яростно, придирчиво осматривала товар, вертела в руках, нюхала, щупала. Продавцы сначала пытались набить цену, но быстро понимали, что с этой бабой шутки плохи, и уступали.

Ванятке купили тёплую куртку на овчине — коричневую, с большим воротником, и валенки новые, подшитые кожей. Мальчик надел обновку прямо там и ходил по рынку гордый, как петух.

— Я теперь как большой! — заявлял он.

Наталье Максим купил пуховый платок — большой, тёплый, с кистями. Она приложила его к щеке, зажмурилась от удовольствия.

— Тёплый какой, — прошептала она. — Спасибо.

— Носи на здоровье, — улыбнулся он.

Для дома купили посуду — несколько тарелок, миски, кружки, хороший чугунок для щей, сковороду. Наталья выбирала особенно тщательно, проверяя каждую вещь на сколы и трещины.

— Эта хорошая, — говорила она, откладывая очередную тарелку. — И эта. И вон ту кружку возьмём, с петушком, Ваньке понравится.

Ещё купили лампу керосиновую — новую, с блестящим рефлектором, вместо старой коптилки. И чайник — настоящий, никелированный, со свистком.

— Будем чай пить как люди, — радовалась Наталья.

В игрушечном ряду Ванятка увидел машинку — большую, металлическую, с открывающимися дверцами и крутящимися колёсами. Он замер, глядя на неё, и молчал, но в глазах было такое отчаянное желание, что Максим не выдержал.

— Сколько стоит? — спросил он у продавца.

— Три рубля, — ответил тот.

Максим отдал деньги, взял машинку и протянул Ванятке.

— Это тебе, сынок.

Ванятка смотрел на машинку, не веря своим глазам. Потом схватил её, прижал к груди и заревел в голос.

— Ты чего? — испугалась Наталья.

— Я… я… спасибо, — сквозь слёзы бормотал мальчик. — Это мне? Правда?

— Правда, — засмеялся Максим. — Играй.

Ванятка успокоился, вытер слёзы и тут же принялся крутить колёса, открывать дверцы, издавать звуки мотора. Счастью его не было предела.

Нагруженные покупками, они еле дотащились до остановки. Ванятка тащил свою машинку сам, не доверяя никому. Наталья несла сумки с посудой и продуктами. Максим — остальное.

В автобусе Ванятка уснул, привалившись к матери, сжимая в руках машинку. Наталья смотрела на него с умилением, потом перевела взгляд на Максима.

— Счастливый он у нас, — сказала она тихо.

— Счастливый, — согласился Максим.

— Это ты его счастливым сделал. Без тебя бы мы так и жили впроголодь.

— Не говори глупостей, — он взял её за руку. — Мы вместе. И всё у нас хорошо.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

Дома разгрузились, разложили покупки. Наталья тут же принялась переставлять посуду, вешать новый платок на гвоздик, примерять Ваняткину куртку на вырост. Мальчик, проснувшись, снова принялся играть с машинкой, гоняя её по полу и издавая звуки.

— Пап, смотри, как едет! — кричал он. — Как настоящая!

— Как настоящая, — подтверждал Максим.

Вечером, когда стемнело, зажгли новую лампу. Она горела ярко, ровно, освещая всю кухню. Наталья ахнула.

— Господи, как светло-то! А то всё в потёмках сидели.

— Теперь будем при свете, — сказал Максим.

Ванятку накормили ужином, искупали в корыте (настоящей ванны в бараке не было) и уложили спать. Он долго ворочался, прижимая к себе машинку, и заснул с улыбкой.

Максим и Наталья остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай из нового чайника, молчали, но молчание было уютным, тёплым.

— Хороший день сегодня, — сказала Наталья. — Самый лучший.

— Самый лучший, — согласился Максим.

— А завтра опять на работу?

— Завтра опять. Но теперь я буду знать, что вы здесь, что у вас всё хорошо. И мне будет легче.

Она погладила его по руке.

— Ты устаёшь очень. Береги себя.

— Буду, — пообещал он.

Потом они пошли в спальню, и Максим долго не мог заснуть, глядя в потолок и слушая, как дышит рядом Наталья, как посапывает за стеной Ванятка. День был долгий, хороший, правильный. Такие дни запоминаются на всю жизнь.

Он вспомнил зоопарк, восторженные глаза сына, улыбку Натальи, когда она примеряла платок, торг на рынке, вкус пирожков с капустой. Всё это было таким простым и таким важным. Тем, ради чего стоило жить.

И ещё он вспомнил, как Ванятка вечером, уже лёжа в кровати, спросил:

— Пап, а ты мне про танки обещал рассказать. Расскажешь?

— Расскажу, — пообещал Максим. — Завтра.

— А можно я к тебе на завод приду? Посмотреть, где ты работаешь?

Максим задумался. В цех, конечно, детей не пускают — режимный объект, секретность. Но Ванятка так просил…

— Попрошу разрешения, — сказал он. — Если отпустят, возьму.

— Правда? — глаза мальчика загорелись.

— Правда.

Ванятка заснул счастливый, и сейчас, лёжа в темноте, Максим думал о том, как выполнить обещание. Наверное, можно договориться с Петровым, устроить экскурсию в выходной, когда нет посторонних. Показать цех, станки, краны. Рассказать, как собирают танки. Для мальчишки это будет событие на всю жизнь.

А для него самого — ещё один повод гордиться тем, что он делает.

На следующее утро, уходя на работу, Максим заглянул в комнату к Ванятке. Тот уже проснулся, сидел на кровати, крутил колёса у машинки.

— Пап, уходишь? — спросил он.

— Ухожу, сынок. Вечером вернусь.

— А про танки расскажешь?

— Обязательно.

Весь день на стройке Максим думал о вчерашнем. О том, как мало нужно человеку для счастья. Солнце, семья, хороший день. И как много он, Максим, может дать этим двоим. Не только деньгами и вещами, но и вниманием, заботой, любовью.

Он работал, как всегда, с полной отдачей, но теперь в перерывах ловил себя на том, что улыбается. Громов заметил.

— Чего лыбишься? — спросил он. — Случилось что?

— Выходной был хороший, — ответил Максим. — С семьёй провёл.

— А, — Громов понимающе кивнул. — Это святое. У меня тоже семья, только они в деревне. Скучаю.

— Приезжали бы.

— Некогда. Да и далеко. Ладно, пошли, там арматуру привезли, принимать надо.

Максим пошёл принимать арматуру, проверять качество, ругаться с поставщиками. Обычная работа. Но теперь она не казалась такой тяжёлой. Потому что вечером он вернётся домой, где его ждут. Где горит новая лампа, пахнет пирогами, и маленький мальчик с горящими глазами просит рассказать про танки.

Ради этого стоило работать.

Вечером, как и обещал, Максим сел с Ваняткой и начал рассказывать. Он достал лист бумаги, карандаш и нарисовал танк — самый простой, схематичный, но для мальчика это было чудо.

— Вот смотри, — объяснял он. — Это корпус. Внутри сидят танкисты. Здесь двигатель, он крутит гусеницы. Вот здесь пушка, она стреляет.

— А как стреляет? — Ванятка смотрел во все глаза.

— Снарядом. Тяжёлым таким, железным. Он летит далеко-далеко и пробивает броню вражеских танков.

— А у наших танков броня толстая?

— Толстая, — подтвердил Максим. — Очень толстая. Чтобы враг не пробил.

— А ты такие танки делаешь?

— Буду делать. Цех уже почти готов. Скоро начнём собирать.

— А можно мне посмотреть? — снова спросил Ванятка. — Ты обещал.

— Обещал, — кивнул Максим. — Я поговорю с начальником. Если разрешат, в воскресенье пойдём.

— Ура! — закричал мальчик. — Я увижу танки! Настоящие!

Наталья, слушавшая их разговор с кухни, улыбнулась.

— Ох, и достанется тебе, — сказала она. — Если разрешат, он тебе всю душу вынет вопросами.

— Пусть, — ответил Максим. — Лишь бы интересовался. Из него потом хороший инженер вырастет.

— Инженер, — повторила Наталья. — Вырастет — увидим. Главное, чтобы человеком хорошим был.

— Будет, — уверенно сказал Максим. — С такой матерью не может не быть.

Она покраснела, отвернулась к плите.

А Ванятка ещё долго не мог заснуть, разглядывая рисунок танка и представляя, как пойдёт на завод, увидит настоящие машины. Он заснул только поздно вечером, прижимая к себе и машинку, и рисунок.

Максим зашёл к нему, поправил одеяло, посмотрел на спящего сына. Сердце наполнилось теплом.

— Спи, малыш, — прошептал он. — Завтра новый день. А в воскресенье — на завод.

Он вышел, прикрыл дверь. Наталья уже ждала его.

— Уложил?

— Уложил. Спит, рисунок в обнимку держит.

— Счастливый он у нас, — снова сказала она. — Спасибо тебе.

— И ты спасибо, — ответил он, обнимая её. — За всё спасибо.

Они стояли в темноте коридора, прижавшись друг к другу, и слушали, как тикают ходики на стене. Жизнь шла своим чередом. Трудная, но счастливая. Потому что они были вместе.

Глава 14 Детище

Октябрь в Красноярске встретил стройку первыми заморозками. По утрам лужи покрывались тонким ледком, трава серебрилась инеем, а изо рта при дыхании вырывался пар. Но в цехе, который Максим теперь называл про себя «детИщем», уже было тепло — запустили отопление.

Это была отдельная эпопея. Котельная, построенная рядом с цехом, заработала только в начале октября, и то не в полную силу. Трубы грелись, батареи, смонтированные вдоль стен, отдавали тепло, но в огромном пространстве цеха температура поднималась медленно. Максим распорядился поставить временные печки-буржуйки в тех местах, где работали люди, и к концу первой недели октября стало сносно.

Главное, что радовало — цех был готов. Не на сто процентов, но основные работы завершились. Крыша — закрыта, стены — возведены, перекрытия — залиты, полы — забетонированы. Внутри уже стояли станки, монтировались краны, тянулись провода.

Максим ходил по цеху и не мог налюбоваться. Огромное пространство — сто двадцать метров в длину, сорок в ширину, пятнадцать в высоту под крюком крана — жило своей жизнью. Гудели моторы, стучали молотки, перекликались рабочие, пахло металлом, маслом, сваркой. Пахло жизнью.

Громов шёл рядом, тоже довольно оглядываясь.

— Ну, Сергеич, — сказал он, — отгрохали мы с тобой махину. Я, честно говоря, не верил, что успеем. А ты верил?

— Верил, — ответил Максим. — Знал, что успеем.

— Откуда знал?

— Чувствовал.

Громов хмыкнул, но спорить не стал. Он уже привык, что этот странный начальник часто говорит загадками, но дело своё знает туго.

Они подошли к крановым путям. Два мостовых крана — пока два, но пути были заложены под четыре — уже висели под потолком. Их смонтировали на прошлой неделе, и теперь крановщики, сидя в стеклянных кабинках, гоняли их взад-вперёд, проверяя ходовые части.

— Как они? — спросил Максим у мастера, наблюдавшего за обкаткой.

— Нормально, — ответил тот, пожилой мужик с прокуренными усами. — Идут плавно, тормозят чётко. Пути ровные, спасибо вам.

— Работайте, — кивнул Максим.

Они пошли дальше. Слева от прохода стояли токарные станки — ровными рядами, как солдаты на параде. Штук двадцать уже было установлено, ещё десять ждали своей очереди в ящиках. Токари, одетые в промасленные фуфайки, уже работали — точили какие-то детали, пробовали оборудование.

— Детали для чего? — спросил Максим, останавливаясь у одного из станков.

— Для кранов, — ответил токарь, молодой парень с умными глазами. — Шестерёнки. Запасные, на случай если сломаются.

— Понятно. Не бракуй, делай на совесть.

— Стараемся.

Дальше шли фрезерные станки, сверлильные, строгальные. Всё это было новое, пахло смазкой и краской, блестело свежим металлом. Максим знал, что через год-два всё это покроется масляной плёнкой, исцарапается, потускнеет, но сейчас оно было красивым, как новогодняя ёлка.

В углу цеха, отгороженном временными щитами, монтировали сборочный стенд. Это была особая гордость Максима. Он спроектировал его сам, на основе того, что помнил из будущего — регулируемые опоры, жёсткая рама, система кантования, чтобы можно было переворачивать корпус танка. Для тридцать пятого года это было невероятно передово.

— Стенд, — сказал Громов, кивая на конструкцию. — Глазам не верю. Ты где такие штуки видел?

— В книжках, — отмахнулся Максим. — И в голове.

— В голове, — Громов покачал головой. — У тебя голова, я погляжу, не как у людей.

Сварщики, работавшие на стенде, увидев Максима, заулыбались. Они его уважали — он часто подходил, давал советы, проверял швы, и всегда хвалил за хорошую работу.

— Егоров, глянь, — позвал старший сварщик, дядя Коля. — Вот тут усилили, как ты велел. Держать будет?

Максим подошёл, осмотрел швы. Работа была сделана на совесть — ровные, плотные, без раковин и прожогов.

— Отлично, — сказал он. — Держать будет сто лет.

Дядя Коля расплылся в улыбке.

— А то! Мы ж не халтурщики какие.

— Знаю, — Максим хлопнул его по плечу. — Молодцы.

За сборочным стендом располагался склад комплектующих. Огромное помещение, заставленное стеллажами. Пока пустыми, но скоро сюда начнут поступать детали со всей страны — с Урала, из Ленинграда, с Москвы. Максим уже подготовил систему учёта — разбивку по ячейкам, карточки, ведомости. Всё должно быть под контролем, ничего не теряться, не путаться.

— Ты прямо как немец, — заметил как-то Громов, глядя на его систему. — Всё по полочкам, всё по бумажкам. У нас так не принято.

— У нас теперь будет принято, — ответил Максим. — Если бардак, танк не соберёшь. Деталька одна потеряется — и всё, стоп машина.

— Ну-ну, — с сомнением протянул Громов, но спорить не стал.

За складом, в отдельном помещении, разместили инструменталку. Там хранился весь инструмент — от молотков до сложных приспособлений. Заведовал там Федотыч — тот самый мастер из колхоза, которого Максим перетащил с собой. Он не пил уже полгода, работал как одержимый, и инструменталка у него сияла чистотой.

— Егоров! — обрадовался он, увидев Максима. — Заходи, смотри, как у меня порядок.

Максим зашёл. В маленьком помещении, заставленном стеллажами, всё блестело. Инструмент висел на щитах, каждый на своём крючке, подписанный, пронумерованный. На верстаке — тиски, точило, набор напильников. В ящиках — крепёж, рассортированный по размерам.

— Красота, — искренне сказал Максим. — Федотыч, ты молодец.

— Стараюсь, — Федотыч сиял. — Ты меня спас, Сергеич. Я ж там, в деревне, спился бы совсем. А тут дело, порядок, люди. Живу как человек.

— И дальше живи, — улыбнулся Максим. — Инструмент береги. Без него никуда.

— Берегу, — заверил Федотыч.

Выходя из инструменталки, Максим столкнулся с Петровым. Начальник строительства ходил по цеху с важным видом, заложив руки за спину, и явно был доволен.

— Егоров! — окликнул он. — А я тебя ищу. Пошли, покажу кое-что.

Они пошли в дальний конец цеха, туда, где ещё не закончили отделку. Там, за временной перегородкой, скрывался секретный объект.

— Вот, — Петров отодвинул фанерный лист. — Смотри.

За перегородкой стоял… танк. Нет, не настоящий, а макет — деревянный, в натуральную величину. Но выглядел он внушительно — огромная махина, с пушкой, с башней, с гусеницами.

— Это что? — спросил Максим, хотя уже догадывался.

— Макет будущего танка, — ответил Петров. — Прислали из Москвы, для примерки. Чтобы мы понимали, какие размеры, как заезжать, как разворачиваться. Т-26, слышал?

Максим слышал. Т-26 — советский лёгкий танк, основной в Красной Армии середины тридцатых. На вооружении с 1931 года, выпускался в огромных количествах. Но Максим знал, что к сорок первому он устареет, станет лёгкой добычей немецких танков. Однако сейчас, в 1935-м, это была передовая техника.

Он обошёл макет вокруг, потрогал деревянную броню, заглянул внутрь (там было пусто, только грубый каркас). Прикинул размеры — длина около пяти метров, ширина — два с половиной, высота — два с небольшим. Для его цеха — вполне нормально, даже с запасом.

— Влезет, — сказал он. — И не один. Можно сразу три собирать.

— Три? — удивился Петров. — А проект говорит — два.

— Проект, — Максим усмехнулся. — Проект писалюки писали, которые в цехе ни разу не были. А мы с вами здесь. Три влезет. Четыре — если постараться. Но для четырёх кранов не хватит.

Петров задумался, почесал затылок.

— А краны? Мы же запас по грузоподъёмности сделали. Может, и четыре потянем?

— Краны потом, — сказал Максим. — Сначала запустимся, наладим производство, а там видно будет. Главное, чтобы площади позволяли.

— Ладно, — Петров хлопнул его по плечу. — Ты голова. Я в тебя верю.

Они пошли дальше. Максим то и дело останавливался, проверял, замечал, указывал. Вот здесь надо доделать освещение, вот здесь — дотянуть проводку, вот здесь — усилить вентиляцию. Он всё держал в голове, всё помнил, всё контролировал.

— Егоров, — вдруг сказал Петров. — А ты отдыхаешь когда-нибудь? Я смотрю, ты с утра до ночи здесь. Домой хоть ходишь?

— Хожу, — ответил Максим. — Жена ждёт, сын. В выходные с ними был.

— А в будни?

— В будни работаю. Успеваю.

— Успеваешь, — Петров покачал головой. — Я б так не смог. Ты, наверное, и спишь здесь?

— Бывает, — признался Максим. — Когда запарка.

— Ну, смотри. Себя не убей. Ты нам нужен живой.

— Постараюсь, — улыбнулся Максим.

После обеда пришла новая партия оборудования. Три грузовика, гружёные ящиками, въехали прямо в цех — Максим настоял, чтобы ворота были широкими, и теперь это окупалось. Рабочие выгружали ящики, тащили их к местам установки.

Максим проверил накладные — всё соответствовало. Токарные станки, ещё пять штук. Фрезерные — три. И один огромный ящик, в котором, судя по маркировке, лежал гидравлический пресс — тот самый, для штамповки броневых листов.

— Осторожнее! — крикнул он грузчикам. — Не уроните!

— Не уроним, — ответил старший.

Пресс устанавливали отдельно, в специально отведённом месте, с усиленным фундаментом. Максим лично проверил фундамент, когда его заливали — два метра бетона, армированного как мост. Пресс весил десятки тонн, и нагрузки должны были быть чудовищные.

К вечеру ящики разгрузили, станки начали распаковывать. Максим ходил между ними, как ребёнок среди игрушек, трогал металл, заглядывал в смотровые окошки, крутил маховички.

— Нравится? — спросил подошедший Громов.

— Очень, — признался Максим. — Красивые машины.

— Красивые, — согласился Громов. — Работать на них надо красиво.

— Научим, — пообещал Максим.

Вечером, когда смена закончилась, Максим собрал бригадиров. Сидели в его конторке, пили чай, обсуждали планы. Ермолаев, рыжий здоровяк, командовавший землекопами (теперь они стали разнорабочими), докладывал:

— Фундаменты под всё оборудование готовы. Осталось два — под пресс и под большой стенд. Прессовый фундамент уже залили, стендовый начнём завтра.

— Хорошо, — кивнул Максим. — Стенд надо успеть до морозов. Бетон схватываться должен в тепле.

— Успеем, — заверил Ермолаев.

— Крановщики как? — спросил Максим у мастера, наблюдавшего за обкаткой.

— Учатся, — ответил тот. — Молодёжь, быстро схватывают. К концу месяца будут готовы работать.

— Электрики?

— Проводку почти везде сделали. Осталось освещение доделать и к станкам подключиться.

— Сварка?

— Сварочные посты установили, проверили. Работают.

Максим слушал, делал пометки в блокноте. Всё шло по графику, даже с небольшим опережением. Он знал, что расслабляться рано — впереди зима, морозы, проблемы со снабжением, текучка кадров. Но сегодня можно было выдохнуть.

— Молодцы, — сказал он бригадирам. — Спасибо за работу. Ещё немного, и запустим цех.

— А когда запуск? — спросил кто-то.

— Планируем в декабре. К Новому году должны выдать первую продукцию.

— Продукцию? — удивился Ермолаев. — Какую?

— Детали, — уклонился Максим. — Пока учебные, для отладки. А там видно будет.

Бригадиры разошлись. Максим остался один, допил остывший чай, посмотрел в окно. На стройке зажигались огни, гудели лебёдки, перекликались рабочие ночной смены. Жизнь не останавливалась ни на минуту.

Он подумал о том, что скоро начнётся самое главное. Не стройка, а производство. Танки, которые пойдут отсюда на фронт. Танки, которые будут воевать с той самой Германией, где сейчас пьют пиво, слушают оперы и скандируют про гитлера.

Он знал, что времени осталось мало. Шесть лет — это ничто. Надо успеть не только построить цех, но и наладить производство, обучить людей, внедрить новые технологии. И при этом не выдать себя, не попасть под подозрение, не исчезнуть в застенках НКВД.

Наталья ждала его дома. Ванятка, наверное, уже спал, прижимая к себе новую машинку. Дорофеич, может быть, сидел в своей избе и думал о них. А он, Максим Егоров, инженер из будущего, сидел в конторке на стройке и смотрел, как растёт его детище.

— Ничего, — сказал он вслух. — Справимся.

И пошёл домой.

На следующий день случилось ЧП. Утром, когда Максим пришёл на стройку, его встретил взволнованный Громов.

— Сергеич, беда! Трубы лопнули в котельной!

Максим побежал в котельную. Там действительно было плохо — из прорванной трубы хлестала вода, заливая пол, пар валил клубами. Кочегары метались, пытаясь перекрыть вентили, но ничего не получалось.

— Аварийный вентиль где? — закричал Максим.

— Не работает! — ответил главный кочегар, мужик в прожжённой телогрейке. — Заклинило!

Максим рванул к вентилю. Тот и правда не проворачивался — видимо, закипел от ржавчины. Вода продолжала хлестать, уровень в котле падал, давление росло. Если котёл останется без воды, может рвануть.

— Отключай подачу воды! — скомандовал Максим. — Главный вентиль, на вводе!

— Там тоже не работает! — заорал кочегар.

Максим выругался матом, чего с ним почти не бывало. Потом огляделся, увидел лом, схватил его и с размаху всадил в вентиль. Тот поддался, провернулся, вода перестала поступать.

— Давление сбрасывай! — крикнул он.

Кочегары открыли предохранительный клапан, пар с шипением вырвался наружу. Через минуту всё стихло. Вода перестала течь, давление упало.

— Успели, — выдохнул Максим, вытирая пот.

Потом разбирались. Оказалось, что трубы поставили бракованные — с микротрещинами, которые не выдержали давления. Пришлось менять целый участок, переваривать, проверять. Двое суток котельная работала вполсилы, цех остывал, но Максим приказал поставить дополнительные печки и продолжать монтаж.

— Люди не должны простаивать, — сказал он. — Цех запустим в срок, чего бы это ни стоило.

Громов только головой качал.

— Ты железный, Егоров, — говорил он. — Не человек.

— Человек, — отвечал Максим. — Просто время не ждёт.

К середине октября котельную починили, трубы заменили, давление подняли. В цехе снова стало тепло. Монтаж оборудования продолжался полным ходом.

Максим теперь почти не уходил со стройки. Спал в конторке на диване, ел, что приносили, пил бесконечный чай. Наталья приходила каждый вечер, приносила ужин, смотрела на него с тревогой, но не жаловалась.

— Ты бы хоть побрился, — говорила она. — Зарастаешь как леший.

— Побреюсь, — обещал он. — Вот цех сдадим.

Ванятка тоже приходил — один раз, с матерью. Максим провёл их по цеху, показал станки, краны, макет танка. Мальчик смотрел во все глаза, трогал металл, задавал вопросы.

— Пап, а здесь правда танки будут делать?

— Правда.

— А ты покажешь, как делают?

— Покажу, когда начнут.

— Я хочу посмотреть!

— Посмотришь, — пообещал Максим.

Наталья, глядя на сына, улыбалась.

— Счастливый он у нас, — сказала она.

— Счастливый, — согласился Максим.

К концу октября цех был готов на девяносто пять процентов. Оставались мелочи — доделать освещение в некоторых углах, проверить все станки, обкатать краны под нагрузкой, наладить вентиляцию. Но в целом можно было начинать пробное производство.

Максим собрал совещание с Петровым и главными инженерами.

— К декабрю должны выдать первую партию деталей, — сказал он. — Учебных, для отладки. А в январе — первый танк.

— Успеем? — спросил Петров.

— Успеем, — твёрдо ответил Максим. — Если не будет сбоев.

— А сбои будут, — вздохнул Петров. — Всегда бывают.

— Будем решать, — сказал Максим. — На то мы и здесь.

Они обсудили планы, распределили задачи, назначили ответственных. Максим чувствовал, как усталость накатывает волнами, но держался. Осталось немного.

Вечером, когда все разошлись, он вышел на улицу, закурил — хотя не курил никогда, но иногда брал папиросу, чтобы создать паузу. Стоял, смотрел на цех, на его огромные окна, светящиеся в темноте, на дым из труб, на снующих людей.

Через шесть лет здесь будет война. Через шесть лет эти стены наполнятся грохотом пушек, лязгом гусениц, криками людей. Через шесть лет отсюда пойдут на фронт танки, которые остановят врага.

А пока — тишина. Только гул станков, перекличка рабочих, стук молотков. Обычная жизнь огромной стройки, которая скоро станет заводом.

Максим глубоко вздохнул, выбросил папиросу и пошёл в конторку. Надо было проверить последние чертежи. Завтра — новый день, новые заботы.

Но цех был готов. Его детище стояло, огромное, мощное, живое. И это стоило всех усилий.

Глава 15 Проект будущего

Ноябрь вступил в свои права. За окнами цеха кружился первый снег, крупными хлопьями падая на землю, на крыши бараков, на замерзающие лужи. В цехе было тепло, гудели станки, пахло маслом и металлом. Работа кипела.

Максим стоял у сборочного стенда и наблюдал, как собирают первый Т-26. Пока это был только корпус — сваренные броневые листы, установленные на стапеле. Рабочие в промасленных фуфайках сновали вокруг, подгоняли детали, проверяли размеры. Работа шла споро, с огоньком.

— Егоров! — окликнул его Громов, подходя с папкой бумаг. — Подпиши накладные. Металл привезли, новый, для корпусов.

Максим взял бумаги, пробежал глазами, поставил подпись.

— Как идёт сборка? — спросил он.

— Нормально, — Громов кивнул на стенд. — Первый корпус к концу недели сварим. Потом начнём ставить ходовую. К Новому году, глядишь, первый танк выкатим.

— Хорошо, — Максим улыбнулся. — Молодцы.

Он прошёлся по цеху, проверил, как идут дела на других участках. Токари точили детали, фрезеровщики вырезали сложные узлы, сварщики дымили электродами. Всё шло по плану, даже с небольшим опережением. Люди работали с энтузиазмом — недавно по стране прокатилась волна стахановского движения, и многие старались перевыполнить нормы, получить звания и премии. Максим поощрял это, но без фанатизма. Он знал, что спешка может привести к браку, а брак в танкостроении — это гибель людей на фронте. Поэтому он требовал качества, а не только количества.

В инструменталке у Федотыча было чисто и аккуратно. Старик сидел за верстаком, точил какую-то деталь.

— Сергеич! — обрадовался он. — Заходи, смотри, что я сделал.

Он показал приспособление для быстрой смены резцов на токарном станке. Максим оценил — удобно, сокращает время.

— Молодец, Федотыч, — похвалил он. — Настоящее стахановское рацпредложение.

— Да какое там, — смутился старик. — Просто для удобства.

— Для удобства и придумано. Молодец.

Выходя из инструменталки, Максим столкнулся с посыльным из конторы.

— Товарищ Егоров, вас Петров срочно вызывает.

Максим нахмурился. Срочные вызовы обычно означали проблемы. Он быстро пошёл в контору.

Петров сидел в кабинете мрачнее тучи. Перед ним на столе лежали какие-то бумаги, испещрённые красными пометками.

— Заходи, Егоров, — буркнул он. — Садись.

Максим сел. Петров молчал, глядя в окно. Потом резко повернулся.

— Знаешь, что это? — он ткнул пальцем в бумаги. — Сводки с других строек. Третий цех — провал, четвёртый — провал, шестой — вообще только фундамент залили. Москва рвёт и мечет. Требуют планы, а планов нет. Один ты, как белая ворона, выполняешь и перевыполняешь.

— Работаем, — осторожно сказал Максим.

— Работаешь, — Петров вздохнул. — Слушай, Егоров. Я тебя не просто так позвал. У меня к тебе разговор серьёзный. Москва требует от нас отчитаться за год. Показать успехи. Успехи есть только у тебя. Остальные — слёзы. Мне нужно чем-то порадовать начальство. Что скажешь?

Максим задумался. Он давно вынашивал одну идею, но не решался предложить. А тут такой случай.

— Товарищ Петров, — сказал он. — А если мы не просто отчитаемся за Т-26, а покажем что-то новое? Перспективное?

— Новое? — Петров прищурился. — Это какое?

— Новый танк, — выдохнул Максим. — Более мощный, более защищённый. С наклонной бронёй, с дизельным двигателем, с длинноствольной пушкой. То, что через несколько лет станет основным.

Петров смотрел на него, как на сумасшедшего.

— Ты что, Егоров? У нас плановое производство, Т-26 едва запустили, а ты про новый танк? Кто его утвердит? Где чертежи? Где ресурсы?

— Ресурсы можно найти, — твёрдо сказал Максим. — Чертежи я сделаю. У меня есть пара толковых инженеров, мы справимся. А утверждать… Если мы покажем Москве готовый проект, да ещё с обоснованием, почему он лучше, они заинтересуются. А пока они будут думать, мы уже опытный образец сделаем.

Петров задумался. Он барабанил пальцами по столу, смотрел в окно, потом снова на Максима.

— Рискованно, — сказал он. — Очень рискованно. Если узнают, что мы самовольничаем, могут и по шапке дать.

— А если не узнают? — возразил Максим. — Сделаем втихую, в свободное от основной работы время. Покажем результат — и тогда никто не посмеет ругать. Наоборот, спасибо скажут.

— А люди? Кто будет делать?

— Дайте мне двух инженеров. Толковых, с головой. И помещение какое-нибудь, хотя бы угол в цехе отгородить.

Петров долго молчал. Потом вздохнул.

— Ладно, Егоров. Уговорил. Выделю тебе двоих. Молодые, но башковитые. Сами ко мне просятся, хотят что-то новое придумывать. А помещение… отгороди угол в дальнем конце цеха, там всё равно пока пусто. И чтобы никто не знал. Если что — я не при делах. Ты сам за всё отвечаешь.

— Спасибо, — искренне сказал Максим. — Не пожалеете.

— Посмотрим, — буркнул Петров. — Иди, работай.

На следующий день Максим познакомился с инженерами. Их было двое: Николай Степанович Воронцов, тридцати лет, высокий, худой, с вечно взъерошенными волосами и въедливым взглядом, и Михаил Ильич Берг, двадцати семи, коренастый, с умными глазами и руками, измазанными машинным маслом. Оба работали в других цехах, но числились в резерве — слишком умные для простых технологов, но слишком молодые для начальников.

— Товарищ Егоров, — Воронцов пожал руку крепко, по-мужски. — Слышали о вас. Говорят, вы настоящий самородок.

— Работаем, — улыбнулся Максим. — Садитесь, поговорим.

Они устроились в его конторке. Максим разложил на столе чистые листы бумаги, взял карандаш.

— Я хочу, чтобы мы вместе спроектировали новый танк, — начал он без предисловий. — Не улучшенный Т-26, а принципиально новую машину. С наклонной бронёй, с дизельным двигателем, с широкими гусеницами. Такой, который через пять-шесть лет станет основным в армии.

Инженеры переглянулись.

— Наклонная броня? — переспросил Берг. — Это как?

— Вот так, — Максим быстро набросал эскиз. — Видите? Если лист наклонён, снаряд рикошетирует или скользит. Пробить такую броню сложнее, чем вертикальную, даже если она тоньше.

— Интересно, — Воронцов склонился над рисунком. — А угол наклона какой?

— Шестьдесят градусов для лобовой брони. Для бортов — сорок пять. И толщина — сорок пять миллиметров. При таком наклоне это будет соответствовать защите в девяносто миллиметров вертикальной брони.

— Это же почти неуязвимо! — воскликнул Берг. — Для современных пушек это непреодолимо.

— Для современных — да, — кивнул Максим. — Но через несколько лет появятся новые пушки. Мы должны закладывать запас.

Они проговорили несколько часов. Максим рассказывал, рисовал, объяснял. Воронцов и Берг слушали, задавали вопросы, делали пометки. Идеи, которые он выдавал, казались им фантастическими, но логика была железной.

— А двигатель? — спросил Воронцов. — У нас дизели только-только начинают делать. В-2 называется, на харьковском заводе. Говорят, перспективный.

— Вот его и возьмём, — сказал Максим. — Пятьсот лошадиных сил, двенадцать цилиндров. Для тридцатитонной машины — в самый раз.

— Откуда вы знаете? — удивился Берг. — Про двигатель В-2 мало кто знает, это секретно.

— Информация, — уклончиво ответил Максим. — У меня свои источники.

Инженеры переглянулись, но вопросов задавать не стали. Они уже поняли, что этот странный начальник знает гораздо больше, чем положено, и лучше не лезть.

К вечеру на столе лежало несколько листов с эскизами и расчётами. Максим посмотрел на них и довольно улыбнулся.

— Завтра продолжим. А теперь — по домам. У вас семьи, наверное, заждались.

— А вы, товарищ Егоров? — спросил Воронцов. — Говорят, у вас тоже семья. Жена, сын.

— Есть, — улыбнулся Максим. — Ждут. Пойду и я.

Домой он пришёл поздно. Наталья встретила его, как всегда, с ужином. Ванятка уже спал, прижимая к себе машинку.

— Ты чего такой довольный? — спросила она, глядя на его сияющее лицо.

— Работа интересная, — ответил он. — Новый проект начинаем. Танк будущего.

— Танк будущего, — повторила она. — Это хорошо. А есть будешь?

— Буду.

За ужином он рассказал ей про инженеров, про идеи, про планы. Наталья слушала, кивала, но видно было, что половина ей непонятна. Она была простая деревенская женщина, но умная и чуткая. Она понимала главное: муж увлечён, счастлив, и это важнее любых чертежей.

— Ты только не перерабатывай, — сказала она, когда он закончил. — А то опять сутками пропадать будешь.

— Постараюсь, — пообещал он. — Но сейчас важное время.

— Всегда важное, — вздохнула она. — Ладно, иди ложись. Завтра рано вставать.

Он лёг, но долго не мог заснуть. В голове крутились чертежи, цифры, расчёты. Т-34 — он знал эту машину как свои пять пальцев. В его времени она стояла на постаментах в каждом городе, о ней писали книги, снимали фильмы. Но здесь, в 1935-м, её ещё не существовало. Он должен был создать её сам. И не просто скопировать, а улучшить, используя всё, что знал о войне, о недостатках первых моделей, о том, как их можно исправить.

Мысли путались, усталость брала своё. Он уснул, и ему снились танки — сотни, тысячи танков, идущих по заснеженному полю на запад.

Декабрь выдался морозным и снежным. Цех работал в полную силу. Т-26 выпускали один за другим — уже пять машин стояли в сборочном цехе, готовые к испытаниям. Стахановцы ставили рекорды, перевыполняли нормы, получали премии и звания. Максим поощрял лучших, вывешивал их фотографии на доске почёта.

Но главное происходило в отгороженном углу цеха, куда посторонним вход был запрещён. Там, под руководством Максима, Воронцов и Берг колдовали над чертежами нового танка. Дело продвигалось быстро — Максим знал готовые решения, и оставалось только адаптировать их под местные возможности.

— Смотрите, — говорил он, водя карандашом по ватману. — Здесь мы ставим дизель В-2. Он компактнее бензинового, экономичнее, и солярка не так горит.

— А где его взять? — спрашивал Берг. — Дизели только начинают выпускать, их на всю армию не хватит.

— Начнут выпускать серийно через пару лет, — отвечал Максим. — А пока будем ставить бензиновые. Но конструкцию закладываем под дизель.

— Ходовая часть? — интересовался Воронцов.

— Широкие гусеницы, пять опорных катков на борт, подвеска — свечная, Кристи. Надёжно и просто.

— А пушка?

— Сорок пять миллиметров пока. Но ствол удлиним, чтобы бронепробиваемость была выше. А в перспективе — семьдесят шесть миллиметров.

Инженеры записывали, чертили, считали. Иногда спорили, но Максим умел убеждать. Он не говорил, откуда знает, но его аргументы были неопровержимы.

К середине декабря основные чертежи были готовы. Оставались детали — узлы, крепления, мелочёвка. Но общая концепция сложилась: тридцать две тонны, наклонная броня, дизель, широкие гусеницы, мощная пушка. Танк, который через пять лет станет легендой.

— Ну что, товарищи, — сказал Максим, оглядывая груду листов. — С наступающим Новым годом. Сделали мы главное.

— А Москва? — спросил Берг. — Когда показывать?

— После праздников. Доложим Петрову, он свяжется с кем надо. А пока — отдыхать. У вас семьи, дети. Идите, встречайте.

Инженеры разошлись. Максим остался один, сложил чертежи в сейф, запер и вышел на улицу. Мороз обжёг лицо, снег скрипел под ногами. Над посёлком висело звёздное небо, где-то далеко гудели паровозы.

Тридцать пятый год уходил. Наступал тридцать шестой.

Тридцать первого декабря Максим пришёл домой пораньше. Наталья встретила его у порога, загадочно улыбаясь.

— Закрой глаза, — сказала она.

— Зачем?

— Закрой, говорю.

Он послушно закрыл. Она взяла его за руку и повела в комнату. Когда он открыл глаза, то ахнул.

Посреди комнаты стояла ёлка. Настоящая, лесная красавица, высотой под потолок, пахнущая хвоей и смолой. На ветках висели игрушки — самодельные, из бумаги, из ваты, из дерева, но такие красивые, что дух захватывало. Горели свечи, прикреплённые к веткам, отражаясь в блестящих бумажных гирляндах.

— Мама! Папа! — Ванятка выскочил из-за ёлки, сияя. — Смотрите, какая ёлка! Мы с мамой сами наряжали! А это я сделал! — он показал на бумажного зайца, висящего на самой нижней ветке.

— Красота какая, — выдохнул Максим. — Где взяли?

— В лесу, — ответила Наталья. — С мужиками договорилась, они срубили и привезли. А игрушки сами сделали. Ванька помогал.

— Молодцы, — он обнял жену, потом подхватил сына на руки. — Молодцы, мои родные.

Вечером пришли гости — Громов с женой, Петров с супругой, Воронцов и Берг со своими семьями. Наталья накрыла стол — пироги, соленья, картошка с мясом, чай и даже бутылка самогона, которую принёс Громов.

Сидели, разговаривали, смеялись. Вспоминали уходящий год, строили планы на будущий. Дети — Ванятка и двое ребятишек Воронцова — возились у ёлки, играли в игрушки.

— За новый год! — провозгласил Петров, поднимая стакан. — За то, чтобы он был лучше старого!

— За победу! — добавил Громов.

— За нас! — сказал Максим, глядя на Наталью.

Выпили, закусили. За окном завывала метель, но в комнате было тепло и уютно. Горела новая лампа, пахло пирогами и хвоей, дети смеялись, взрослые говорили о жизни.

— Слышали, — сказал Петров, — Стаханов новый рекорд поставил. За смену четырнадцать норм выполнил. У нас тоже такие есть.

— Есть, — кивнул Максим. — Кузнецов из нашего цеха за смену двадцать валов обточил. Норма — десять.

— Молодец, — одобрил Петров. — Надо премировать.

— Уже.

Разговоры текли плавно. Говорили о пятилетке, о планах, о новых заводах. Максим слушал и думал о том, что через четыре года всё это рухнет под гусеницами немецких танков. Но пока — мир, надежда, верра в светлое будущее.

— Ты чего задумался? — шепнула Наталья, тронув его за руку.

— Так, — улыбнулся он. — Хорошо с вами.

— И нам с тобой хорошо, — она прижалась к его плечу.

Часы пробили двенадцать. Все встали, чокнулись, закричали «ура!». Ванятка, уже сонный, подскочил и тоже закричал. Максим подхватил его на руки.

— С новым годом, сынок!

— С новым годом, папа!

Наталья смотрела на них, и глаза её блестели от слёз.

— Счастье-то какое, — прошептала она. — Господи, спасибо тебе.

Гости разошлись заполночь. Максим уложил Ванятку, который уснул прямо в одежде, не дождавшись конца праздника. Потом они с Натальей сидели на кухне, допивали чай.

— Хороший год был, — сказала она. — Тяжёлый, но хороший.

— Хороший, — согласился он. — А следующий будет ещё лучше.

— Ты так думаешь?

— Знаю.

Она улыбнулась, погладила его по руке.

— Я тебе верю.

Потом они пошли спать. Максим обнял её, прижал к себе, и долго лежал с открытыми глазами, слушая её дыхание. За окном метель стихала, наступал новый, 1936 год.

Год, который принесёт новые испытания, новые победы, новые чертежи. Год, который приблизит их к той страшной дате, о которой он один знал. Но пока — тишина, покой, счастье.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Утром первого января они проснулись поздно. Ванятка уже сидел под ёлкой и разворачивал подарки — Максим тайком купил ему на рынке ещё одну машинку, поменьше, и книжку с картинками.

— Папа! Мама! Смотрите! — кричал он. — Ещё машинка! И книжка!

— С новым годом, сынок, — улыбнулся Максим.

День прошёл в ленивой неге. Никто никуда не спешил, никто не работал. Гуляли по заснеженному посёлку, катались с горки на санках, кидались снежками. Ванятка был на седьмом небе от счастья.

Вечером снова пришли гости — на этот раз только самые близкие. Опять пили чай, ели пироги, говорили о жизни. Максим чувствовал себя частью этого мира, этого времени, этих людей. И это было правильно.

— А что дальше будет? — спросил вдруг Воронцов, когда разговор зашёл о будущем. — Через пять лет, через десять?

— Будет война, — тихо сказал Максим, и все замолчали.

— Ты что, Егоров? — нахмурился Петров. — Зачем такие разговоры?

— Я не гадаю, я знаю, — ответил Максим. — Потому и строим. Потому и проектируем. Чтобы встретить её во всеоружии.

В комнате повисла тишина. Все смотрели на него, и в глазах была тревога.

— Ладно, — Петров поднялся. — Поздно уже. Пойдём, Мария.

Гости разошлись. Максим остался с Натальей.

— Зачем ты так? — спросила она. — Пугаешь людей.

— Они должны знать, — ответил он. — Не конкретно, но в общем. Чтобы понимали, зачем работают. Чтобы не расслаблялись.

— А ты не боишься?

— Боюсь, — честно сказал он. — Но работа помогает.

Она обняла его.

— Я с тобой. Что бы ни было.

— Спасибо, — прошептал он.

Так закончился первый день 1936 года. Впереди были новые чертежи, новые испытания, новые победы. И где-то там, за горизонтом, уже собиралась гроза.

Но пока они были вместе. И это было главным.

Глава 16 Энергия будущего

Второе января встретило Красноярск трескучим морозом. Термометр на стене конторы показывал минус тридцать пять, и даже солнце, ярко сиявшее на безоблачном небе, не могло согреть промёрзший воздух. Из труб бараков валил густой дым, люди кутались в тулупы и полушубки, торопливо перебегая от дома к дому.

Максим поднялся затемно. Наталья ещё спала, утомлённая праздничными хлопотами, Ванятка сопел в своей комнате, прижимая к себе новую машинку. Максим тихо оделся, умылся ледяной водой, наскоро перекусил оставшимися с вечера пирогами и вышел на улицу. Мороз обжёг лицо, защипало в носу. Он застегнул тулуп на все пуговицы, надвинул шапку поглубже и зашагал к заводу. По дороге встречались такие же ранние птахи — рабочие, инженеры, служащие, все спешили на свои места после короткого отдыха.

В цехе было тепло. Печки-буржуйки, расставленные по углам, гудели вовсю, батареи отопления отдавали жар. Воздух, как всегда, пах маслом, металлом и сваркой — родной запах, по которому Максим уже успел соскучиться за два выходных дня.

Он прошёл к своему закутку, разделся, повесил тулуп на гвоздь и первым делом подошёл к стене с графиками. Цифры радовали глаз. Производство Т-26 шло ровно, без сбоев. Первая партия — пять машин — уже стояла в сборочном цехе, готовая к отправке на испытательный полигон. Шестой танк доваривали на стапеле, седьмой и восьмой — собирали ходовую часть.

— С новым годом, Егоров! — Громов ввалился в конторку, сияя красным обветренным лицом. — С лёгким паром!

— И вас с новым годом, — улыбнулся Максим, пожимая ему руку. — Как отдохнули?

— Да как отдохнул? Посидели, выпили, поели. Сегодня с утра башка трещит, но ничего, рабочий день не последний. — Громов покосился на графики. — Гляжу, план не провалили? Пока ты свой секретный танк рисовал, про основной не забыл?

— Не забыл. — Максим кивнул на стенд. — Вон шестой уже почти готов. К концу недели обкатку проведём.

— Добро, — Громов почесал затылок. — Пойду по цеху пройдусь, людей проверю. А ты заходи, как освободишься.

Максим ещё раз просмотрел сводки, сделал пометки в блокноте, потом направился в цех. Всё работало как часы — токари точили детали для новых машин, сварщики дымили электродами над корпусами, сборщики колдовали над ходовой частью. Возле сборочного стенда стояли первые пять готовых Т-26, выкрашенные в защитный зелёный цвет, с номерами от «1» до «5» на башнях. Зрелище было впечатляющее — настоящая танковая рота.

— Красавцы, — сказал подошедший Воронцов, тоже разглядывая машины. — Наши первенцы.

— Работать будут, — кивнул Максим. — Как там наш проект?

— Ждёт, — понизил голос Воронцов. — В углу всё готово, чертежи разложены. Пойдёмте?

Они прошли в дальний конец цеха, за отгороженную территорию. Там, среди кульманов и столов с бумагами, работали Берг и ещё двое чертёжников.

— С новым годом, товарищи, — поздоровался Максим. — Что сделали за праздники?

Берг развернул перед ним большой лист ватмана.

— Вот, смотрите. Мы просчитали ходовую часть по вашим эскизам. Пять катков, поддерживающие ролики, ведущее колесо сзади. Всё сходится.

Максим склонился над чертежом. Работа была проделана огромная — каждый узел прорисован, каждое крепление обозначено. Он проверил несколько размеров — всё точно.

— Молодцы, — похвалил он. — Теперь надо браться за башню. И за установку пушки.

— Там сложнее, — вздохнул Воронцов. — Пушка семьдесят шесть миллиметров — это серьёзно. Нужен мощный противооткатный механизм, усиленное крепление.

— Сделаем, — уверенно сказал Максим. — У нас есть время.

Они проработали несколько часов, разбирая узлы, споря, обсуждая. К обеду на столе лежали новые эскизы, расчёты, спецификации. Максим чувствовал, как усталость наваливается, но удовлетворение от работы перевешивало.

— Перерыв, — объявил он. — Идите поешьте. Я тоже схожу в столовую.

В столовой было людно — рабочие обедали, обсуждали праздники, делились новостями. Максим взял тарелку щей, кашу с котлетой, компот и сел за свободный столик. Рядом пристроился Громов.

— Слушай, Егоров, — начал он, жуя котлету. — А что это вы там в углу делаете? Секретничаете?

— Новый проект, — спокойно ответил Максим. — Танк будущего.

— Танк будущего, — хмыкнул Громов. — А этот, Т-26, уже не будущий?

— Этот — сегодняшний. А тот понадобится завтра.

— Ну-ну, — Громов покачал головой. — Ты главное, чтобы Петров не ругался.

— Петров в курсе.

— Тогда ладно.

После обеда Максим вернулся в свой закуток, чтобы привести в порядок мысли. Он сел за стол, закрыл глаза и попытался представить общую картину. Цех работает, Т-26 идут в серию, проект Т-34 продвигается. Но чем больше он думал о будущем производстве, тем яснее понимал: есть одна проблема, которая может всё загубить. Энергия. Для массового выпуска танков нужно огромное количество электроэнергии. Станки, краны, сварка, освещение, вентиляция — всё это потребляет киловатты. А существующая городская электростанция, построенная ещё до революции, едва тянула жилые кварталы и несколько мелких заводов. Красмаш, когда заработает на полную мощность, сожрёт всё, что она может дать, и даже больше.

Максим открыл глаза и посмотрел в окно. За стеклом, в дымке морозного воздуха, виднелись трубы котельной, из которых валил густой дым. Котельная давала тепло, но не электричество. Нужна была настоящая теплоэлектроцентраль — ТЭЦ, которая одновременно давала бы и тепло, и свет.

Он вспомнил, как в его времени Красноярск снабжался энергией от мощных ТЭЦ, построенных ещё в советские годы. Первая из них, ТЭЦ-1, была заложена где-то в конце тридцатых. Но если начать строительство сейчас, к сороковому году она уже даст ток. А это значит, что завод сможет работать на полную мощность, не боясь перебоев.

Максим встал, прошёлся по комнате. Мысль была безумной, но логичной. Он не энергетик, но общие принципы знал. Котлы, турбины, генераторы, градирни — всё это он видел на экскурсиях, читал в книгах, смотрел в фильмах. Сможет ли он нарисовать принципиальную схему, достаточную для того, чтобы специалисты поняли и воплотили?

— Попробовать стоит, — сказал он вслух.

Он достал чистый лист ватмана, карандаш, линейку и начал чертить. Сначала — общая компоновка: здание главного корпуса, котельное отделение, турбинное отделение, щитовая. Потом — принципиальная тепловая схема: котлы, паропроводы, турбины, конденсаторы, подогреватели. Затем — электрическая часть: генераторы, трансформаторы, распределительные устройства, линии электропередачи.

Он чертил и чертил, забыв о времени. Рука двигалась быстро, почти автоматически — память будущего услужливо подсказывала детали. Иногда он останавливался, припоминая какой-нибудь узел, и снова продолжал.

За этим занятием его застал Берг, заглянувший в конторку.

— Максим Сергеевич, вы здесь? Мы вас ждём… Ого, а это что?

Он подошёл к столу, уставился на чертёж.

— ТЭЦ, — коротко ответил Максим. — Теплоэлектроцентраль. Для завода и города.

Берг смотрел на сложные линии, на обозначения котлов и турбин, и глаза его округлялись.

— Откуда вы… это же целая электростанция!

— Знаю. Если мы хотим выпускать много танков, нам нужно много энергии. Существующая городская станция не потянет.

— А где же мы возьмём турбины? Котлы? Генераторы?

— В Москве закажем. На заводах. Страна электрифицируется, план ГОЭЛРО никто не отменял. Нам дадут, если докажем необходимость.

Берг потрясённо молчал. Потом спросил:

— А вы уверены, что это реально?

— Уверен. Это не просто реально — это необходимо. Иначе через пару лет мы упрёмся в потолок. Станки встанут, краны остановятся, свет погаснет. А враг не будет ждать.

Последние слова прозвучали резко, и Берг вздрогнул.

— Враг?

— Враг, — твёрдо сказал Максим. — Не будем об этом. Лучше помогите.

Вдвоём они продолжили чертить. Берг оказался понятливым — быстро уловил принцип, задавал правильные вопросы, делал пометки. К вечеру на столе лежали три листа: генеральный план, тепловая схема и электрическая схема. Максим понимал, что это только эскиз, что настоящий проект потребует работы сотен инженеров, но для первого шага достаточно.

— Завтра пойду к Петрову, — сказал он. — А сейчас домой. Устал как собака.

Берг кивнул, но продолжал разглядывать чертежи.

— Максим Сергеевич, — сказал он вдруг. — Вы необычный человек. Откуда вы всё это знаете?

— Книжки читал, — улыбнулся Максим. — Иди отдыхай, завтра тяжёлый день.

Утром третьего января Максим, прихватив свёрнутые в трубку чертежи, отправился к Петрову. Начальник строительства сидел в кабинете, заваленный бумагами, и выглядел озабоченным.

— Егоров? — удивился он. — С чем пожаловал?

— С важным делом, товарищ Петров. — Максим развернул на столе чертежи. — Вот, посмотрите.

Петров склонился над листами. Сначала его лицо выражало недоумение, потом удивление, потом изумление.

— Это что? Электростанция?

— Теплоэлектроцентраль, — поправил Максим. — ТЭЦ. Она будет давать и электричество, и тепло. Для завода и для города.

— Ты с ума сошёл, Егоров! — Петров откинулся на спинку стула. — Мы завод еле строим, а ты уже электростанцию предлагаешь! Где деньги? Где ресурсы? Где люди?

— А где будут танки без энергии? — спокойно возразил Максим. — Посчитайте. Наш цех, когда заработает на полную, будет потреблять столько-то киловатт. Остальные цеха — столько же. Городская станция даёт втрое меньше. Значит, или мы ограничиваем производство, или строим новую станцию.

Петров задумался. Он достал папиросу, закурил, прошёлся по кабинету.

— Допустим, ты прав, — сказал он. — Но это же стройка на годы. Пока спроектируют, пока утвердят, пока построят…

— Можно ускорить, — перебил Максим. — Проект я вам дал. Принципиальная схема готова. Дальше пусть специалисты детализируют. А строить можно начинать уже весной, параллельно с заводом. К сороковому году даст ток.

— К сороковому, — Петров затянулся. — А до сорокового?

— До сорокового будем работать на том, что есть. Но с ростом производства встанем. Лучше готовиться заранее.

Петров долго молчал. Потом подошёл к столу, ещё раз внимательно изучил чертежи.

— Откуда ты это взял? — спросил он тихо. — Ты же не энергетик.

— Инженер, — ответил Максим. — Образование позволяет. И опыт.

— Опыт, — Петров покачал головой. — Ладно, Егоров. Я передам это в Москву. Но не обещаю, что примут. Там любят, когда всё по плану, а планы утверждены на пятилетку.

— А вы объясните, что это в развитие пятилетки. Электрификация страны — задача партии. Ленин говорил: коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны. Мы просто выполняем ленинские заветы.

Петров усмехнулся.

— Хитро. Ладно, попробую.

Прошла неделя, другая. Максим продолжал работать над Т-34, контролировал выпуск Т-26, но мысль о ТЭЦ не отпускала. Он знал, что в его времени Красноярская ТЭЦ-1 была построена в 1943 году, в разгар войны, и работала на угле. Если начать сейчас, можно успеть к сороковому — и тогда завод получит энергию, а город — тепло.

Он даже прикинул возможное место для станции — на берегу Енисея, ниже завода, чтобы вода была для охлаждения. И уголь можно подвозить по железной дороге, она рядом.

В середине января Петров вызвал его к себе. Лицо у начальника было странное — смесь удивления, гордости и озабоченности.

— Садись, Егоров. — Он подождал, пока Максим сядет. — Из Москвы ответ пришёл.

— И что?

— А то, — Петров развернул бумагу. — Проект утверждён. В принципе. Признан перспективным и соответствующим планам электрификации. Москва выделяет дополнительные средства и направляет специалистов для детального проектирования. Строительство начнётся в этом году, параллельно с заводом.

Максим выдохнул. Получилось.

— Спасибо, товарищ Петров.

— Не меня благодари, — Петров махнул рукой. — Себя благодари. Ты такой проект забабахал, что москвичи ахнули. Спрашивали, кто автор. Я сказал: наш инженер Егоров, с Красмаша. Они велели передать благодарность и пожелание успехов.

Максим улыбнулся.

— Работаем дальше.

— Работай, — Петров протянул ему бумагу. — Держи копию. И знай: если эта ТЭЦ заработает, ты герой. Если нет — я тебя не знаю.

— Заработает, — уверенно сказал Максим. — Обязательно заработает.

Он вышел из кабинета с лёгким сердцем. Теперь у завода будет будущее. У города будет будущее. И танки, которые они сделают, поедут на фронт не от свечи, а от настоящей электрической энергии.

Вечером он рассказал Наталье. Она слушала, широко раскрыв глаза.

— Ты что, электростанцию придумал? — спросила она. — Целую?

— Целую, — улыбнулся он. — Чтобы тепло и светло было. И вам, и заводу.

— Господи, — она перекрестилась. — Ты у меня прям колдун. Всё можешь.

— Не всё, — он обнял её. — Но стараюсь.

Ванятка, игравший на полу с машинками, поднял голову.

— Пап, а у нас теперь всегда будет светло?

— Всегда, сынок. И тепло.

— Ура! — закричал мальчик. — Тогда я буду ночью играть!

— Ночью надо спать, — строго сказала Наталья. — А светло будет днём.

— И ночью можно чуть-чуть, — добавил Максим, подмигнув.

Они рассмеялись. А за окнами гудела стройка, стучали топоры, гудели лебёдки. Город рос, завод рос, и где-то в чертежах, в кабинетах, в умах инженеров рождалась новая энергия — энергия будущего. Энергия победы.

Глава 17 Выбор пути

Январь в Красноярске стоял лютый. Морозы под сорок сковали город, заводам приходилось туго — пар в котельных держали на пределе, трубы обрастали толстым слоем инея, люди кутались в тулупы и валенки. Но работа не останавливалась ни на минуту.

Максим сидел в своём закутке и смотрел на чертежи Т-34, разложенные на столе. Работа продвигалась, но в голове крутилась одна и та же мысль, которую он никак не мог отогнать: почему именно Т-34? Почему не попытаться создать что-то более современное, например, Т-80 или даже «Армату»? Ответ был прост, как всё гениальное: потому что страна к этому не готова.

Он встал, подошёл к окну, за которым в морозной дымке виднелись трубы завода и бараки рабочего посёлка. В его времени, в двадцать первом веке, танки были напичканы электроникой, тепловизорами, системами активной защиты, сложнейшими двигателями и трансмиссиями. Здесь не было ничего этого. Здесь не было даже приличных подшипников, не говоря уже о микропроцессорах. Здесь страна только-только вставала с колен после разрухи, осваивала производство простейших станков, училась варить качественную броню.

— Нельзя прыгнуть выше головы, — сказал он вслух.

— Что? — переспросил Воронцов, заглянувший в конторку.

— Да так, мысли вслух. Заходи, Николай.

Воронцов вошел, прикрыл за собой дверь, чтобы не впускать холод из цеха.

— Я насчёт башни хотел посоветоваться. У нас по чертежам толщина лба — пятьдесят два миллиметра, но если литьё, может быть неравномерность. Может, увеличить до шестидесяти?

Максим покачал головой.

— Не надо. Пятьдесят два — оптимум. Если сделаем шестьдесят, танк станет тяжелее, а двигатель пока сырой. Перегрузим ходовую — получим вечные поломки.

— А пробивать будут?

— Будут, — честно ответил Максим. — Но позже. К сорок первому немецкие пушки возьмут и такую броню. Но к тому времени мы должны сделать следующую модификацию. А пока — баланс. Защита, подвижность, огневая мощь. Всё должно быть в равновесии.

Воронцов задумался, потом кивнул.

— Понимаю. Ладно, работаем дальше.

Он ушёл, а Максим снова вернулся к своим мыслям. Т-80, который появится в восьмидесятых, требовал газотурбинного двигателя, сложной гидропневматической подвески, управляемого вооружения. Всё это было невозможно в тридцатых. «Армата» с её необитаемой башней и цифровым управлением — вообще из другой галактики.

А Т-34 был гениален своей простотой. Он создавался для страны, где тракторист должен был стать танкистом, где ремонтировать машину предполагалось в поле, кувалдой и ломом, где заводы могли выпускать тысячи таких танков, потому что технология была отработана до предела.

И главное — он был нужен уже сейчас. Война приближалась неумолимо. До 22 июня 1941 года оставалось меньше пяти с половиной лет. За это время нужно было не только спроектировать танк, но и запустить его в серию, обучить экипажи, создать ремонтную базу, накопить резервы. Каждый год промедления стоил бы тысяч жизней.

Максим знал историю. Знал, что Т-34 появился только в 1940 году, что первые месяцы войны были катастрофой, что немцы дошли до Москвы. Если он сможет сдвинуть сроки хотя бы на год, если Т-34 пойдёт в серию в 1939-м, а не в 1940-м — это тысячи спасённых танкистов, сотни отбитых атак, десятки городов, которые не будут сданы врагу.

— Значит, Т-34, — сказал он себе. — И никаких фантазий.

В конце января в Красноярск прибыла делегация из Москвы. Поезд привёз не только специалистов-энергетиков, но и почти две тысячи рабочих — строителей, монтажников, бетонщиков. Все они должны были возводить ТЭЦ, проект которой Максим передал начальству.

Петров вызвал его к себе утром, когда поезд уже подходил к станции.

— Егоров, собирайся. Поедем встречать. Там не только рабочие, там комиссия из Наркомата. Будут смотреть твои чертежи, задавать вопросы. Ты у нас главный автор, тебе и отвечать.

Максим внутренне напрягся, но виду не подал.

— Поехали.

На вокзале было многолюдно. Платформа завалена ящиками, тюками, чемоданами. Люди в телогрейках и ватниках выгружались из теплушек, строились в колонны, перекликались. Выделялась группа в хороших пальто и шапках — инженеры и начальники из Москвы.

— Товарищ Петров? — к ним подошёл высокий мужчина с усами, в кожаном пальто. — Главный инженер проекта ТЭЦ, Смирнов. А это, надо полагать, автор эскизов?

Он протянул руку Максиму.

— Егоров, — представился тот.

— Наслышан, наслышан. — Смирнов оглядел его с любопытством. — Молодой, а такие вещи выдаёте. Мы в Москве ваши чертежи изучали. Скажу честно, удивили. Кто вас учил?

— Книжки, — улыбнулся Максим. — И практика.

— Книжки, — хмыкнул Смирнов. — Ладно, потом поговорим. Сейчас надо людей разместить, технику разгрузить. Завтра ждём вас на совещание. Подробно всё обсудим.

Размещение двух тысяч человек стало настоящей эпопеей. В городе не хватало жилья, бараки были переполнены. Пришлось ставить палатки, приспосабливать склады, уплотнять и без того тесные общежития. Максим помогал, чем мог — координировал, договаривался, находил выходы из безвыходных положений.

— Ты как цемент, — сказал ему Громов, глядя на его метания. — Всё скрепляешь.

— Работа такая, — отмахнулся Максим.

Через три дня бараки для новых рабочих были готовы. Конечно, не санаторий — нары в три яруса, печки-буржуйки, общий рукомойник во дворе, — но люди не жаловались. Строить ТЭЦ, участвовать в великой стройке — это было почётно, это было делом жизни.

На совещании в конторе собрались все: Петров, Смирнов с московскими инженерами, Максим, прорабы, начальники служб. Смирнов развернул на столе большой лист — детальный проект ТЭЦ, разработанный в Москве на основе эскизов Максима.

— Смотрите, — говорил он, водя указкой. — Главный корпус, котельная на шесть котлов, турбинный зал на четыре турбины. Первая очередь — два котла и одна турбина, запуск в конце тридцать восьмого. Вторая очередь — к сороковому году. Общая мощность — сто двадцать мегаватт. Этого хватит и на завод, и на город.

Максим слушал, сравнивал со своими эскизами. Москвичи доработали проект качественно, учли местные условия, добавили резервы. Он согласно кивал.

— Вопросы есть? — спросил Смирнов.

— Есть, — поднял руку Максим. — Уголь. Откуда будем брать?

— Из Кузбасса, — ответил Смирнов. — Договорённость есть. Построят ветку, подведут прямо к станции.

— Вода? Охлаждение?

— Из Енисея. Насосная станция, водоводы, градирни. Всё в проекте.

— Золошлакоудаление?

— Предусмотрено. Будем вывозить в отвалы, потом использовать для стройматериалов.

Вопросы сыпались один за другим. Максим спрашивал, москвичи отвечали. Видно было, что они профессионалы, знают своё дело. К концу совещания стало ясно: ТЭЦ будет построена. И построена качественно.

— Ну что, Егоров, — сказал Смирнов, когда все разошлись. — Доволен?

— Доволен, — признался Максим. — Вы хорошо поработали.

— А ты хорошо нарисовал, — усмехнулся Смирнов. — Слушай, а откуда такие знания? Я тридцать лет в энергетике, а такого подхода к компоновке не видел. Кто тебя учил?

— Жизнь, — уклончиво ответил Максим.

— Ладно, — Смирнов махнул рукой. — Твоё дело. Главное, чтобы работало. А работать будет, я вижу.

С приездом двух тысяч рабочих стройка закипела с новой силой. Теперь ТЭЦ возводили не на бумаге, а в реальности. Котлованы, фундаменты, стены, трубы — всё росло не по дням, а по часам. Максим часто приезжал на площадку, смотрел, советовал, помогал.

Но времени катастрофически не хватало. Он разрывался между тремя объектами: основной цех с Т-26, секретный проект Т-34 и теперь ещё ТЭЦ. Нервы были на пределе, спал по четыре часа в сутки, питался на бегу.

— Так нельзя, — сказал ему Петров, заметив его состояние. — Ты себя угробишь, и делу не поможешь. Надо перераспределить обязанности.

— Как? — спросил Максим.

— Т-26 у тебя налажено, люди обучены, технология отработана. Назначь ответственного из своих, пусть ведёт текучку. А сам занимайся Т-34 и ТЭЦ. Это главное сейчас.

Максим задумался. Петров был прав. Т-26 выпускался серийно, сбоев не было, стахановцы работали на совесть. Можно было поручить контроль кому-то из толковых инженеров.

— Воронцова назначу, — решил он. — Он мужик надёжный, в технике понимает, с людьми ладит.

— Добро, — кивнул Петров. — А Берг пусть с тобой над Т-34 сидит. Вдвоём быстрее.

Так и сделали. Воронцов, узнав о новом назначении, сначала растерялся, потом обрадовался.

— Справлюсь, Максим Сергеевич, — сказал он. — Не подведу.

— Верю, — ответил Максим. — Если что, сразу ко мне. Я всегда на связи.

Теперь его день выглядел так: утром — ТЭЦ, проверка хода строительства, встречи с московскими инженерами, решение текущих проблем. Днём — работа над Т-34 с Бергом и чертёжниками. Вечером — снова ТЭЦ, приёмка работ, планирование на завтра. Домой возвращался за полночь, падал на кровать и засыпал мёртвым сном.

Наталья волновалась, но не жаловалась. Только кормила, поила чаем, гладила по голове.

— Ты бы хоть выходной взял, — говорила она.

— Потом, — отвечал он. — Вот запустим ТЭЦ, тогда отдохну.

— А Т-34?

— И Т-34 запустим. Всё успеем.

Февраль выдался не легче января. Морозы держались, но люди работали, невзирая на холод. На ТЭЦ уже залили фундаменты под главный корпус, начали кладку стен. На стройплощадке круглосуточно гудели лебёдки, стучали топоры, перекликались рабочие.

Максим приехал туда в середине месяца, чтобы проверить, как идёт монтаж котлов. Первый котёл уже доставили по железной дороге — огромная махина, разобранная на части. Сборщики колдовали над ним, сваривали секции, проверяли стыки.

— Товарищ Егоров! — окликнул его главный монтажник, дядя Митя, мужик с окладистой бородой и прокуренными усами. — Гляньте, как мы стыкуем. Всё по чертежам, но есть сомнения.

Максим подошёл, осмотрел стык. Сварка была качественной, но он заметил небольшое смещение.

— Вот здесь надо подогнать точнее, — показал он. — Если оставить так, при нагреве поведёт.

Дядя Митя присмотрелся, крякнул.

— А ведь верно, поведёт. Спасибо, Егоров. Переделаем.

— Переделывайте. Котёл должен работать без аварий.

Потом была турбина. Её монтировали в соседнем пролёте — сложнейший агрегат, требовавший ювелирной точности. Максим проверил выверку валов, центровку, зазоры. Всё было в пределах нормы.

— Молодцы, — похвалил он монтажников. — Так держать.

— Стараемся, — ответил бригадир. — Для себя же стараемся, для страны.

Работа над Т-34 тоже продвигалась. Берг оказался настоящим кладом — не только талантливый инженер, но и генератор идей. Они просиживали за кульманами часами, споря, чертя, пересчитывая.

— Смотрите, Максим Сергеевич, — говорил Берг, показывая очередной узел. — Если здесь поставить усиленное крепление, можно сэкономить десять килограммов металла без потери прочности.

— А если нагрузка возрастёт? — возражал Максим. — В бою всякое бывает.

— Тогда усиливаем здесь и здесь, а здесь убираем. В сумме те же десять кило, но распределение лучше.

Максим соглашался. Талантливый инженер чувствовал металл, как скульптор чувствует глину.

К марту основные чертежи были готовы. Оставались деталировка, спецификации, согласования. Но главное — концепция — была завершена.

— Теперь надо делать опытный образец, — сказал Максим Бергу. — Но для этого нужно разрешение Москвы.

— Добьёмся, — уверенно сказал Берг. — С такими чертежами не могут не дать.

Вечерами, возвращаясь домой, Максим иногда заставал Ванятку ещё не спящим. Мальчик ждал отца, чтобы показать свои рисунки, поделиться новостями, спросить про танки.

— Пап, а ты сегодня на ТЭЦ ездил? — спрашивал он.

— Ездил, сынок.

— А там что строят?

— Электростанцию. Чтобы у всех был свет и тепло.

— А у нас будет свет?

— Уже есть. А будет ещё больше.

Ванятка задумывался, потом показывал очередной рисунок — танк, дом, ёлку, маму с папой. Рисовал он старательно, язычок от усердия высовывал.

— Молодец, — хвалил Максим. — Хороший танк. Прямо как настоящий.

— А когда я вырасту, тоже буду танки строить?

— Будешь. Если захочешь.

— Хочу! — заявлял Ванятка.

Наталья смотрела на них и улыбалась. Для неё это счастье было важнее всех строек и проектов.

В конце марта из Москвы пришло известие: проект Т-34 утверждён к постройке опытного образца. Максим и Берг ликовали. Теперь можно было начинать самое интересное — создавать танк в металле.

— Когда начнём? — спросил Берг, сияя.

— Сразу, как получим материалы, — ответил Максим. — Будем строить в нашем цехе, в том же углу. Потихоньку, без лишнего шума.

— А люди?

— Людей подберём. Надёжных, проверенных. Чтобы никаких утечек.

Работа закипела с новой силой. Теперь к чертежам добавилась подготовка производства — заказ материалов, изготовление оснастки, подбор кадров. Максим метался между ТЭЦ и цехом, но чувствовал удовлетворение. Дело двигалось.

Однажды, в начале апреля, он стоял на площадке ТЭЦ и смотрел, как растут стены главного корпуса. Уже выложили первый этаж, монтировали перекрытия, ставили краны. Рядом копошились рабочие, гудели лебёдки, стучали молотки. Стройка жила.

— Красиво, правда? — спросил подошедший Смирнов.

— Красиво, — согласился Максим. — И главное — вовремя.

— Твоя заслуга, Егоров. Если бы не твой проект, Москва ещё год бы раскачивалась.

— Я только идею дал. А строят люди.

— Люди, — Смирнов усмехнулся. — Люди везде есть. А идея — одна на миллион.

Они помолчали. Где-то вдалеке гудел паровоз, подавая сигналы. Вечерело, солнце клонилось к закату, окрашивая стройку в золотистые тона.

— Знаешь, Егоров, — вдруг сказал Смирнов. — Я много строек видел. По всей стране. Но такое отношение — редкость. Ты не просто работаешь, ты живёшь этим. Почему?

Максим задумался. Как объяснить этому человеку, что он знает будущее? Что видел войну своими глазами — не наяву, но в документальных фильмах, в книгах, в рассказах ветеранов? Что знает цену каждой минуты, каждого рубля, каждого киловатта?

— Потому что это нужно, — сказал он просто. — Стране нужно. Людям нужно. И мне самому.

Смирнов кивнул.

— Понимаю. У самого так бывает.

Они пошли смотреть дальше. Впереди была ещё уйма работы. Но главное — они знали, зачем это делают.

Апрельский ветер гнал по небу облака, напоминая, что время не ждёт. Война приближалась. И они должны были успеть.

Глава 18 Зверь проснулся

Май в Красноярске выдался на удивление тёплым. Снег сошёл быстро, земля просохла, и даже Енисей, освободившись ото льда, нёс свои воды спокойно и величаво. Город готовился к лету, а завод — к новым свершениям.

Для Максима эти дни были самыми напряжёнными в жизни. Последние недели он практически не вылезал из цеха, ночевал в конторке, питался всухомятку, но не чувствовал усталости. Адреналин, ответственность, предвкушение — всё это гнало вперёд, не давая остановиться.

Опытный образец Т-34 собирали в том самом отгороженном углу, где раньше только чертили. Теперь здесь стоял стапель, на котором медленно, день за днём, рождалась машина. Берг и ещё четверо самых надёжных рабочих трудились не покладая рук. Максим был рядом постоянно — проверял, подсказывал, помогал, если требовалось.

Корпус сварили из катаной брони — наклонные лобовые листы, борта, корма. Сварка была ручная, электродная, но Максим добился идеального качества — каждый шов проверяли, перепроверяли, зачищали. Когда корпус установили на стапель, он выглядел монолитом, хотя состоял из отдельных плит.

— Красавец, — сказал Берг, обходя конструкцию. — Тяжёлый, но красивый.

— Работать будет, — ответил Максим.

Ходовая часть собиралась отдельно. Опорные катки — пять на борт, литые, с резиновыми бандажами (резину достали с огромным трудом, пришлось подключать связи Петрова). Ведущие колёса — сзади, направляющие — спереди. Гусеницы — широкие, траки литые, с грунтозацепами.

Двигатель — дизель В-2 — привезли из Харькова под большим секретом. Он прибыл в опечатанном ящике, и Максим лично вскрывал его, проверял комплектность. Пятьсот лошадиных сил, двенадцать цилиндров, алюминиевый блок — чудо советской инженерной мысли. Он знал, что этот двигатель станет сердцем многих танков, и сейчас, глядя на него, чувствовал благоговение.

Коробка передач — четырёхскоростная, с демультипликатором. Максим решил не мудрить и взял проверенную схему от Т-26, но усилил её, добавил синхронизаторы, облегчил управление.

Башню делали отдельно — литую, шестигранную, с маской пушки. Сложнее всего было с пушкой. Сорок пять миллиметров — это слишком мало для будущего. Семьдесят шесть — в самый раз. Но орудие Ф-32, разработанное Грабиным, ещё не пошло в серию. Максим рискнул: он заказал опытный образец через Москву, объяснив, что для нового танка нужно новое орудие. К его удивлению, просьбу удовлетворили. В апреле пришёл ящик с маркировкой «Осторожно, стекло». Внутри лежала пушка — длинноствольная, с дульным тормозом, красивейшее творение инженерной мысли.

— Это же семидесятишестимиллиметровая! — ахнул Берг, когда распаковали. — Откуда?

— Грабин прислал, — улыбнулся Максим. — Будем ставить.

Монтаж пушки в башню занял неделю. Пришлось подгонять крепления, балансировать, проверять углы возвышения и склонения. Всё делали вручную, подгоняя каждую деталь.

И вот, в середине мая, сборка была завершена.

Это случилось утром семнадцатого мая. Максим пришёл в цех, как обычно, затемно. Берг уже был там, стоял у стапеля и смотрел на готовую машину.

— Готово, — сказал он тихо. — Максим Сергеевич, готово.

Максим подошёл. Танк стоял перед ним — огромный, грозный, в серой грунтовке, с пушкой, задранной вверх. Солнечный свет, пробиваясь сквозь запылённые окна, играл на броне, подчёркивая её наклонные формы.

— Красавец, — выдохнул Максим. — Настоящий красавец.

Он обошёл машину кругом. Проверил люки, заглянул внутрь, постучал по гусеницам. Всё было на месте. Всё работало.

— Заводить будем? — спросил Берг.

— Давай.

Принесли аккумуляторы, подключили. Максим сам сел за рычаги, включил стартер. Двигатель чихнул раз, другой, и вдруг заурчал ровно, мощно, заполняя цех гулом. Люди, работавшие рядом, побросали станки и сбежались смотреть.

— Работает! — закричал кто-то. — Заработал!

Максим дал газу, двигатель взревел, из выхлопных труб повалил сизый дым. Он переключил передачу, и танк медленно, тяжело, но уверенно тронулся с места. Проехал несколько метров, развернулся на месте (бортовые фрикционы работали чётко) и снова замер.

Толпа рабочих разразилась аплодисментами. Максим заглушил двигатель, выбрался наружу. Лицо его было в масле, руки дрожали от напряжения, но он улыбался.

— Получилось, — сказал он Бергу. — Получилось!

Подошёл Громов, вспотевший от волнения.

— Это что за зверь? — спросил он, разглядывая танк. — Не похож на Т-26.

— Это Т-34, — ответил Максим. — Новый танк. Наш.

— Тяжёлый какой, — Громов постучал по броне. — Толстая?

— Сорок пять миллиметров. Но под наклоном — как девяносто.

— Ни хрена себе, — присвистнул Громов. — А пушка? Семидесятка?

— Семьдесят шесть.

— Ну, Егоров, ну, голова… — только и сказал Громов.

Весь день танк обкатывали. Гоняли по цеху, проверяли ходовую, тормоза, повороты. Всё работало безупречно. Вечером Максим приказал загнать машину в угол и накрыть брезентом. Показывать рано.

Но радость от победы быстро сменилась тревогой. Танк есть, один, опытный. А чтобы запустить его в серию, нужно решение Москвы, нужно перестраивать производство, выделять ресурсы, учить людей. А там, в Москве, сидят бюрократы, которые любят планы и боятся нового. Они скажут: «У нас есть Т-26, зачем нам Т-34? Он сложнее, дороже, непонятно, как воевать». И всё — проект закроют, а через пять лет начнётся война, и немцы будут давить наши старые танки как орехи.

Максим думал об этом всю ночь. Лежал рядом с Натальей, смотрел в потолок и перебирал варианты. Писать письма? Бесполезно, затеряются. Ехать в Москву ходатаем? Кто он такой, чтобы его слушали? Инженер с периферии, без связей, без имени.

А если… если поехать на самом танке?

Мысль была безумной, но чем больше он о ней думал, тем реальнее она казалась. Красноярск — Москва, тысячи километров. Дороги — грунтовки, просёлки, где-то вообще бездорожье. Танк, конечно, везде пройдёт, но хватит ли у него ресурса? Двигатель новый, не обкатанный, ходовая не притёрлась. Риск огромный.

Но если удастся — эффект будет потрясающий. Танк своим ходом из Сибири в Кремль! Это докажет его надёжность, его выносливость, его силу. Это заставит говорить о нём всю страну. А если удастся прорваться к самому Сталину, показать машину лично — тогда никакой бюрократ не посмеет отказать.

Утром Максим поделился идеей с Бергом. Тот сначала опешил.

— Вы с ума сошли, Максим Сергеевич! — воскликнул он. — Это же авантюра! Танк сломается где-нибудь в тайге, и мы его потеряем. А если не сломается, то застрянем в болоте, или мост не выдержит, или…

— Или доедем, — перебил Максим. — Ты сам видел, как он идёт. Машина надёжная. А если мы будем бояться, ничего не получится.

Берг замолчал. Потом вздохнул.

— А как же я? Вы один поедете?

— Нет, нужен механик-водитель. И лучше двое, чтобы сменяться. Ты поедешь?

Берг покраснел, потом побледнел, потом решительно кивнул.

— Поеду. Если вы рискнёте, чем я хуже?

На том и порешили. Водителем взяли ещё одного — Николая, молодого тракториста, который лучше всех водил Т-26. Он тоже согласился, узнав, что поедут в Москву.

— В Москву? — переспросил он. — На танке? Да это ж… да я ж… конечно, поеду!

Теперь предстояло подготовиться. Проверить каждый узел, взять запасные части, инструмент, продовольствие, горючее. Максим составил список: двигатель перебрать, ходовую смазать, взять с собой канистры с соляркой, ящик консервов, пару вёдер, топоры, пилы, тросы. А главное — запастись терпением и уверенностью.

Он рассказал о плане Петрову. Тот сначала долго молчал, потом закурил, прошёлся по кабинету.

— Ты понимаешь, что это самоубийство? — спросил он. — Дорог нет, карты нет, связи нет. Если сломаетесь где-нибудь в глуши — поминай как звали.

— Не сломаемся, — твёрдо сказал Максим. — Я всё рассчитал. Танк выдержит. А если выдержит, это будет лучшая реклама. Никакие чертежи не убедят так, как живая машина, пришедшая своим ходом за пять тысяч километров.

Петров смотрел на него долго, потом вздохнул.

— Ладно, Егоров. Я тебя знаю — если решил, не отговоришь. Помогу чем смогу. Дадим вам карту, продукты, горючее. И людей надёжных. Но если что — я тебя не знаю.

— Спасибо, товарищ Петров, — искренне сказал Максим. — Этого достаточно.

Дома он сказал Наталье. Она побледнела, но виду не подала.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен.

— А если не вернёшься?

— Вернусь. Обязательно.

Она обняла его, прижалась.

— Я буду ждать. Сколько надо, столько и буду ждать.

— Спасибо, родная.

Ванятка, узнав, что папа едет на танке в Москву, пришёл в восторг.

— Пап, ты на нашем танке? На настоящем? А можно я с тобой?

— Нельзя, сынок. Ты ещё маленький. А когда вырастешь, сам поедешь.

— Вырасту — поеду! — заявил Ванятка.

Последние дни перед отъездом были суматошными. Танк готовили, проверяли, перебирали. Максим лично лазил в каждый угол, подтягивал каждую гайку. Берг и Николай тоже не отходили от машины.

Двадцать пятого мая всё было готово. Танк заправили, загрузили припасы, инструмент, канистры с топливом. Внутри было тесно, но места хватало. Максим ещё раз обошёл машину, погладил броню.

— Ну, зверь, покажи, на что способен.

Утром двадцать шестого мая, едва рассвело, танк вывели из цеха. Провожать собралась почти вся смена. Пришёл Петров, Громов, Воронцов, Федотыч, Наталья с Ваняткой. Люди стояли молча, глядя на машину.

— С Богом, — сказал Петров. — Возвращайтесь.

Максим пожал ему руку, обнял Наталью, подхватил Ванятку, поцеловал.

— Я скоро, — сказал он. — Очень скоро.

Они забрались в танк. Максим — за рычаги, Берг и Николай — рядом. Двигатель завёлся с пол-оборота, взревел, заполнил утреннюю тишину гулом.

— Поехали, — сказал Максим.

Танк тронулся, медленно, тяжело, набирая скорость. Люди махали руками, кричали что-то вслед. Наталья стояла, прижимая к себе Ванятку, и слёзы текли по её щекам.

Машина выбралась на просёлок, взревела, окуталась дымом и скрылась за поворотом.

Путь в Москву начинался.

Глава 19 Диковина на колесах

Танк шёл по просёлку, оставляя за собой глубокую колею и клубы сизого дыма. Вокруг простиралась сибирская тайга — бескрайняя, молчаливая, величественная. Столетние сосны и кедры вздымались к небу, закрывая горизонт, лишь изредка дорога выныривала на открытые пространства, где можно было увидеть далёкие перелески и холмы.

Максим сидел за рычагами, вглядываясь в узкую ленту дороги. Танк шёл ровно, мощно, дизель урчал на средних оборотах, гусеницы перемалывали грунт. Берг и Николай примостились сзади, на ящиках с инструментом и припасами. Внутри было тесно, шумно, но они привыкли.

— Сколько до Новосибирска? — крикнул Берг, перекрывая гул двигателя.

— Километров семьсот, — ответил Максим. — Если повезёт, дня за четыре дойдём.

— Четыре дня по такой дороге? — усомнился Николай. — Да мы за два доедем!

— Не торопись, — усмехнулся Максим. — Дорога разная бывает. И заправляться надо, и отдыхать. Танк не лошадь, его тоже беречь надо.

Первый день прошёл спокойно. Дорога, хоть и грунтовая, была накатанная — местные ездили на лошадях, изредка попадались грузовики. Танк обгонял их играючи, вызывая у возчиков и шофёров оторопь. Люди выскакивали из кабин, крестились, глядя вслед грохочущей махине.

— Это что за чудо? — донеслось вслед от какого-то деда на телеге.

— Танк! — крикнул Николай, свесившись из люка. — Советский!

— Танк? — дед снял шапку, перекрестился. — С нами крестная сила…

К вечеру остановились на ночлег в небольшой деревушке. Танк загнали на околицу, под старые ветлы. Местные мужики, бабы, ребятишки облепили машину со всех сторон, разглядывали, трогали, ахали.

— Откуда такая махина? — спросил бородатый мужик, видимо, местный староста. — На войну, что ли?

— На испытания, — коротко ответил Максим. — В Москву едем.

— В Москву? На этом? — мужик покачал головой. — Ну, дай вам Бог. А то у нас тут глушь, ничего не видим. А это что за пушка? Стреляет?

— Стреляет, — подтвердил Берг. — Семьдесят шесть миллиметров.

— Ого, — мужик присвистнул. — Это ж как из пушки по воробьям… Ладно, мужики, давайте ужинать. У нас баня есть, натопим. Отдохнёте с дороги.

Баня была — чёрная, по-чёрному, но после дня тряски в танке показалась раем. Парились до умопомрачения, хлестались вениками, потом пили чай с травами. Местные бабы натаскали еды — картошки, сала, огурцов, пирогов. Максим чувствовал, как усталость отпускает, как тепло разливается по телу.

— Спасибо, люди добрые, — сказал он. — Век не забудем.

— Да что там, — махнул рукой староста. — Вы дело делаете, страну защищаете. Мы рады помочь.

Утром, чуть свет, тронулись дальше. За деревней дорога пошла хуже — разбитая телегами, с глубокими колеями, в которых вязли бы обычные машины. Но танку было всё нипочём. Гусеницы перемалывали грязь, вытаскивали тяжёлую махину из любой ямы.

— Хорошо идёт, — довольно сказал Николай. — Мягко.

— Это подвеска, — объяснил Максим. — Свечная, Кристи. Катки большие, ход плавный.

— А в бою как?

— В бою ещё лучше, — пообещал Максим.

На второй день пути, ближе к вечеру, на горизонте показался дым. Сначала тонкий, едва заметный, потом гуще, ближе. А потом и сам Новосибирск открылся взгляду — огромный по тем временам город, раскинувшийся на берегах Оби. Трубы заводов, крыши домов, колокольни церквей — всё это тонуло в сизой дымке, но приближалось с каждым часом.

Танк шёл по окраинам, где деревянные домишки сменялись двухэтажными бараками, потом появились каменные здания, мостовые, трамвайные пути. И тут началось.

Первый трамвай, встретившийся на пути, замер, выпуская искры из-под колёс. Вагоновожатый выскочил из кабины, уставился на приближающуюся махину. Пассажиры повысовывались из окон, загалдели.

— Танк! Танк едет! — понеслось по улице.

Люди выбегали из домов, из магазинов, с работы. Останавливались грузовики, повозки, велосипедисты. Все смотрели, как гусеничная махина, грохоча и дымя, вползает в город.

Максим сбавил ход, чтобы не наделать беды. Танк двигался медленно, урча, и люди шли рядом, заглядывали в люки, трогали броню.

— Дядь, а это что? — кричали мальчишки.

— Танк, — отвечал Николай, сияя. — Новый, секретный!

— А стреляет?

— Стреляет!

— А покажете?

— Нельзя, — с улыбкой отмахивался Берг. — Секрет.

На главной площади города собралась уже толпа. Милиционеры пытались навести порядок, но сами с любопытством косились на невиданную машину. Кто-то побежал в горком, кто-то в военкомат.

Максим остановил танк в центре площади, заглушил двигатель. Тишина наступила оглушительная — после многочасового грохота уши заложило.

— Ну что, вылезаем? — спросил он.

— А давай, — ответил Берг.

Они выбрались наружу. Толпа ахнула, загудела. Максим огляделся — сотни лиц, удивлённых, восхищённых, испуганных. Кто-то крестился, кто-то аплодировал.

— Граждане! — крикнул он. — Не волнуйтесь! Это советский танк, новый, идёт на испытания в Москву!

— В Москву? — переспросил кто-то из толпы. — Это ж сколько ехать?

— Тысяч пять километров, — ответил Максим. — Но мы доедем.

Толпа загудела с новой силой. К машине пробился милиционер с красной повязкой.

— Товарищи, предъявите документы! — потребовал он, но голос его дрожал.

Максим достал бумаги, подписанные Петровым, с печатями завода и наркомата. Милиционер долго изучал, вертел в руках, потом козырнул.

— Следуйте за мной, товарищи. Вас в горкоме ждут.

Они пошли пешком, а танк остался под охраной милиционеров и толпы зевак. В горкоме их встретил первый секретарь — грузный мужчина в косоворотке, с усталыми глазами.

— Садитесь, рассказывайте, — сказал он, указывая на стулья. — Что за машина, откуда, куда?

Максим объяснил: опытный образец, новый танк, создан в Красноярске, едет своим ходом в Москву, чтобы показать руководству. Секретарь слушал, кивал, иногда задавал вопросы.

— И как, идёт хорошо? — спросил он.

— Отлично, — ответил Максим. — Дорогу держит, в грязи не вязнет, двигатель работает как часы.

— Ну, дай Бог, — секретарь вздохнул. — А то у нас тут свои проблемы. Заводы строим, людям жильё нужно, а техники не хватает. Вот бы таких танков побольше, да не для войны, а для стройки.

— Для стройки тоже можно приспособить, — улыбнулся Максим. — Тягач отличный получится.

— Ладно, — секретарь поднялся. — Отдыхайте сегодня, заправляйтесь. Завтра поедете дальше. А мы тут на народ посмотрим, пусть порадуются.

Вечером они снова были в центре событий. Танк окружили тысячи людей. Местные власти организовали что-то вроде митинга — выступали ораторы, кричали «ура», пели песни. Максима и его спутников затаскали по собраниям, заставляли рассказывать о машине, о заводе, о планах.

— Это наш ответ врагам! — кричал какой-то оратор с трибуны. — Мы построим тысячи таких танков и разгромим любого агрессора!

Толпа ревела. Максим стоял рядом с Бергом и чувствовал, как гордость переполняет грудь.

— Слышишь? — шепнул Берг. — Они верят.

— Верят, — кивнул Максим. — И правильно делают.

Ночью их разместили в гостинице — простой, но чистой. Впервые за много дней они спали на нормальных кроватях, под простынями, без гула двигателя в ушах. Утром предстояло ехать дальше.

Но утром случилась заминка. Пришёл военный — капитан из местного гарнизона, с наградами на груди.

— Товарищ Егоров, — обратился он к Максиму. — У меня приказ: осмотреть ваш танк. Командование интересуется.

— Осматривайте, — пожал плечами Максим. — Секретов особых нет.

Капитан с группой солдат долго лазили вокруг машины, заглядывали внутрь, задавали вопросы. Максим отвечал охотно — пусть знают, пусть привыкают.

— Хорошая машина, — сказал капитан, вытирая руки ветошью. — Тяжёлая, мощная. Если такие пойдут в войска, мы любого врага остановим.

— Обязательно пойдут, — пообещал Максим. — Вот доедем до Москвы, доложим.

— С Богом, — капитан козырнул. — Удачи вам.

Выехали после обеда. Город провожал их толпами — люди махали руками, кричали напутствия. Танк медленно двигался по главной улице, и Максим с высоты своей башни видел эти лица — радостные, воодушевлённые, верящие.

— Знаешь, — сказал он Бергу, когда окраины остались позади. — Ради таких моментов стоило всё это затевать.

— Знаю, — ответил Берг. — Я тоже это чувствую.

Впереди лежала долгая дорога. Омск, Свердловск, Казань, Москва. Тысячи километров, десятки дней пути. Но теперь они знали: их ждут, их машина нужна, их дело правое.

Танк шёл на запад, навстречу новой жизни. Навстречу будущему, которое они создавали своими руками.

Глава 20 Тюменская трясина

За Новосибирском дорога пошла веселее. Танк шёл ходко, дизель урчал ровно, гусеницы перемалывали километр за километром. Берг и Николай уже привыкли к тряске и гулу, научились спать урывками, приноровились есть на ходу. Максим менял их за рычагами каждые четыре часа, чтобы никто не переутомлялся.

Третьего июня они миновали Омск. Город встретил их почти так же, как Новосибирск — толпами зевак, вопросами, восхищёнными взглядами. Но задерживаться не стали: заправились, перекусили и двинулись дальше, к Тюмени.

— За Тюменью начинаются болота, — предупредил Максим, изучая карту. — Надо быть осторожными. Дороги там плохие, а весной вообще непролазно.

— А мы на танке, — беспечно отмахнулся Николай. — Нам болота нипочём.

— Танк танком, а трясина трясиной, — покачал головой Максим. — Если с головой уйдём — никто не вытащит.

Он знал, о чём говорил. В его времени болота Западной Сибири считались серьёзным препятствием даже для современной техники. А тут — тридцать шестой год, дорог почти нет, и впереди тысячи километров безлюдных пространств.

Дорога на Тюмень тянулась через бескрайние леса, перемежающиеся полями и перелесками. Чем дальше на запад, тем чаще встречались речушки и ручьи. Мосты через них были хлипкие, деревянные, и Максим каждый раз останавливался, проверял, выдержат ли. Обычно выдерживали — танк хоть и тяжёлый, но нагрузка распределялась на длину гусениц, и мосты скрипели, но держали.

Тюмень встретила их хмурым небом и моросящим дождём. Город показался Максиму провинциальным и сонным — деревянные дома, немощёные улицы, редкие прохожие. Но и здесь нашлись зеваки, и здесь танк вызвал ажиотаж.

— Откуда такая махина? — спрашивали мужики у входа в местный сельсовет.

— Из Красноярска, — отвечал Николай с гордостью. — На Москву идём.

— На Москву? — удивлялись те. — Да тут за Тюменью такие места — ни пройти, ни проехать. Особенно весной. У нас местные на лошадях и то тонут.

— А мы не лошади, — усмехался Николай.

Максим слушал эти разговоры и чувствовал смутную тревогу. Местные лучше знают свои края. Если они говорят, что опасно, значит, так и есть.

Но отступать было некуда. Москва ждала.

За Тюменью дорога действительно испортилась. Грунтовка превратилась в месиво грязи, колёи были такие глубокие, что обычная машина села бы на мосты. Танк шёл, но тяжело, с пробуксовкой, оставляя за собой глубокие борозды.

Шёл четвёртый день пути от Тюмени. Максим вёл танк, внимательно всматриваясь вдаль. Местность становилась всё более болотистой — справа и слева тянулись кочки, поросшие осокой, между ними поблёскивала вода.

— Осторожнее, — сказал он Бергу. — Здесь везде трясина. Надо держаться дороги.

— А где дорога? — Берг выглянул в смотровую щель. — Я, кроме грязи, ничего не вижу.

— Вон там, — Максим показал на едва заметную колею, уходящую вперёд. — Держимся её.

Они проехали ещё километров пять. Дождь усилился, заливая смотровые щели, видимость упала почти до нуля. Максим вёл танк почти на ощупь, ориентируясь по памяти и интуиции.

И вдруг гусеницы провалились.

Это случилось мгновенно. Танк резко клюнул носом, дёрнулся и замер, накренившись на правый борт. Двигатель взревел, гусеницы забуксовали, выкидывая комья грязи, но машина не двигалась.

— Твою ж дивизию! — выругался Максим, выключая передачу. — Сели.

— Куда сели? — не понял Николай.

— В болото, — мрачно ответил Максим. — Вылезаем, смотреть.

Они выбрались наружу под проливной дождь. Картина открылась печальная: танк завяз в трясине по самую середину гусениц. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось болото — кочки, вода, чахлые кусты. Дорога, по которой они ехали, исчезла — видимо, это была старая лежнёвка, давно сгнившая и провалившаяся под тяжестью машины.

— Что делать будем? — спросил Берг, вытирая с лица дождевую воду.

— Выбираться, — твёрдо сказал Максим. — Другого выхода нет.

Он осмотрел танк со всех сторон. Провалились обе гусеницы, днище, скорее всего, уже касалось грунта. Если болото глубокое, машина будет тонуть дальше. Надо действовать быстро.

— Берг, давай смотреть, что у нас из подручных средств. Доски, брёвна, тросы. Николай, попробуй откачать воду из-под днища, если есть чем.

Николай взял ведро и принялся вычерпывать жидкую грязь из-под гусениц. Работа была адская — холодная вода, дождь, грязь, которая тут же натекала снова. Берг тем временем нашёл в запасниках несколько досок и обрезков брёвен, которые везли на всякий случай.

— Этого мало, — сказал Максим, оценив запасы. — Надо больше. И нужен твёрдый грунт под гусеницами.

Он огляделся. Метрах в тридцати виднелась возвышенность — небольшой холм, поросший соснами. Если туда добраться, можно нарубить жердей, настелить гать.

— Берг, остаёшься здесь. Будешь продолжать откачивать воду. Николай, пошли со мной.

Они взяли топоры, верёвки и двинулись к холму. Идти по болоту было тяжело — ноги увязали, вода заливалась в сапоги. Но они добрались, нарубили молодых сосенок, натаскали к танку.

— Теперь надо подсунуть под гусеницы, — сказал Максим. — Чтобы было за что зацепиться.

Они начали подсовывать жерди под гусеницы, утрамбовывать их в грязь. Работали по пояс в холодной жиже, руки коченели, но не останавливались. Через час, когда уже стемнело, подготовка была закончена.

— Заводи, — сказал Максим Николаю. — Осторожно, без рывков.

Николай забрался в танк, включил двигатель. Максим и Берг остались снаружи, чтобы направлять его сигналами.

Мотор взревел, гусеницы начали вращаться. Сначала они просто скребли по жердям, срывая кору, но потом зацепились. Танк дёрнулся, качнулся, но не тронулся с места.

— Давай ещё! — крикнул Максим, перекрывая шум.

Николай дал газу. Гусеницы вгрызлись в жерди, танк напрягся, задрожал — и вдруг медленно, тяжело пополз вперёд. Сначала на полметра, потом на метр. Жерди трещали, ломались, но свою работу делали.

— Ещё! Ещё!

Танк выполз на твёрдый грунт и остановился. Двигатель чихнул и заглох. Николай вылез наружу, белый как мел.

— Выбрались, — выдохнул он. — Выбрались, мать его…

Максим и Берг стояли по колено в грязи, мокрые насквозь, дрожащие от холода, но счастливые.

— Молодцы, — сказал Максим. — Отдыхаем час, и дальше.

— Отдыхаем? — удивился Берг. — Здесь? В болоте?

— Надо найти место посуше. Разведём костёр, обсушимся. А то за ночь замёрзнем насмерть.

Они осмотрелись. Впереди, метрах в двухстах, виднелся небольшой лесок на возвышенности. Там, возможно, можно было найти сухое место.

— До темноты надо успеть, — сказал Максим. — За мной.

Он повёл танк, объезжая самые опасные места. Теперь он был вдвойне осторожен — проверял каждый метр, прежде чем ехать. Через полчаса они добрались до леска. Там действительно оказалось сухо — песчаный пригорок, поросший соснами.

Развели костёр. Натаскали сухих веток, разожгли с третьей спички — первые две намокли. Пламя весело заплясало, обдавая жаром. Максим, Берг и Николай сидели вокруг, сушили одежду, грели руки.

— Никогда не думал, что болото может быть таким страшным, — сказал Николай. — Я думал, танк везде пройдёт.

— Танк пройдёт, — ответил Максим. — Но болото — это болото. Его техникой не возьмёшь, только умом.

— А если бы мы не выбрались?

— Выбрались бы, — твёрдо сказал Максим. — Не в первый раз.

Он вспомнил свой дом в Солонцах, Наталью, Ванятку. Ради них он должен был выжить и доехать. Ради них он справится с любым болотом.

Утром, чуть свет, они тронулись дальше. Дорога пошла лучше — видимо, болота остались позади. Но Максим теперь не расслаблялся ни на минуту. Каждое подозрительное место проверял пешком, прежде чем ехать.

— Ты как сапёр, — заметил Берг. — Каждый метр щупаешь.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — ответил Максим. — Мы нужны живыми.

За Тюменью потянулись бескрайние просторы Западной Сибири. Дорога то поднималась на холмы, то спускалась в низины. Иногда встречались деревни — убогие, нищие, с покосившимися избами и голодными глазами жителей. Везде танк встречали как чудо, как вестника иной, лучшей жизни.

— Счастливые вы, — говорили бабы, глядя на машину. — На танке едете, в Москву. А мы тут сидим, света белого не видим.

— Увидите, — отвечал Максим. — Всё у вас будет. И свет, и дороги, и жизнь хорошая.

Он знал, что говорит правду. Через двадцать-тридцать лет эти места изменятся до неузнаваемости. Придут нефтяники, газовики, построят города, проведут дороги. Но сейчас здесь была глушь, и люди жили надеждой.

— Держитесь, — говорил он им. — Главное — верить.

И они верили. Кто-то крестился, кто-то улыбался, кто-то просто молчал, но в глазах появлялся свет.

Дорога продолжалась. Впереди был Свердловск, потом Казань, потом Москва. И где-то там, в далёком Кремле, сидел человек, от которого зависела судьба танка, судьба завода, судьба всей страны.

Максим должен был доехать. Во что бы то ни стало.

Глава 21 Казанский привал

За Тюменью дорога словно смилостивилась над путешественниками. Болота остались позади, леса поредели, и перед ними открылись бескрайние просторы Западной Сибири, постепенно переходящие в уральские предгорья. Дожди кончились, выглянуло солнце, и даже настроение у всех троих поднялось.

— Благодать-то какая, — потянулся Николай, выглядывая из люка. — Ехать и ехать.

— Не расслабляйся, — одёрнул его Максим, но сам улыбнулся. — Дорога длинная, всякое бывает.

Но дорога действительно была хороша. После грязи и болот твёрдый грунт казался подарком судьбы. Танк шёл ходко, дизель урчал ровно, гусеницы оставляли за собой ровный след. Максим вёл машину, а Берг и Николай по очереди дремали на ящиках, наверстывая бессонные ночи.

Проезжали деревни и сёла. Люди выбегали смотреть на диковинную машину, махали руками, кричали вслед что-то одобрительное. Дети бежали за танком, пока хватало сил, потом останавливались, запыхавшиеся, и долго смотрели вслед.

— Счастливые, — вздыхал Берг. — У них всё впереди.

— У всех всё впереди, — отвечал Максим. — Главное, чтобы война не помешала.

О войне он старался не думать, но мысли сами лезли в голову. Тридцать шестой год. До сорок первого оставалось всего пять лет. Успеют ли они подготовиться? Хватит ли танков, самолётов, пушек? Выживут ли эти дети, которые сейчас бегут за машиной, радуясь невиданному зрелищу?

Он гнал эти мысли прочь. Надо было думать о дороге, о машине, о предстоящей встрече в Москве. Остальное — потом.

На подъезде к Свердловску дорога пошла в гору. Урал встретил их крутыми подъёмами и спусками, каменистыми участками и серпантинами. Танк, рассчитанный на бездорожье, справлялся легко, но Максим вёл осторожно, чтобы не перегреть двигатель на затяжных подъёмах.

Свердловск — огромный промышленный центр — поразил их масштабами. Заводы, трубы, многоэтажные дома, трамваи, толпы людей. Танк въехал в город вечером, и снова, как в Новосибирске, собралась толпа зевак.

— Опять цирк, — вздохнул Николай. — Каждый раз одно и то же.

— Это не цирк, — возразил Максим. — Это интерес. Люди хотят знать, что их страна строит. Им важно видеть свои танки, свою мощь.

Местные власти встретили их радушно. Накормили, напоили, дали отдохнуть. А утром, заправившись и пополнив запасы, они двинулись дальше.

За Свердловском потянулись бескрайние поля и перелески. Дорога стала ещё лучше — местами даже попадались участки с твёрдым покрытием, где танк мог идти на максимальной скорости. Максим не гнал — берег машину, но позволил себе немного расслабиться.

— Красота, — сказал Берг, глядя на проплывающие мимо пейзажи. — Не то что наша Сибирь.

— Сибирь тоже красивая, — возразил Максим. — Просто другая.

— Да я не спорю. Но здесь как-то… уютнее, что ли.

Они ехали, сменяя друг друга за рычагами, ночуя где придётся — то в деревнях, то просто в поле, у костра. Местные жители везде встречали их с радушием, делились едой, помогали с топливом. Слух о необычном танке, идущем своим ходом в Москву, бежал впереди них, и в каждой новой деревне их уже ждали.

— Легендарными становимся, — усмехался Николай. — Прямо как челюскинцы.

— До челюскинцев нам далеко, — отвечал Максим. — Но тоже неплохо.

К Казани подъехали на исходе седьмого дня пути от Тюмени. Дорога последние сто километров была просто отличной — накатанный грейдер, по которому танк шёл как по маслу. Максим вёл машину, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом.

— Скоро Казань, — сказал он, вглядываясь вперёд. — Вон уже огни видны.

— Наконец-то, — выдохнул Берг. — Я уже на колёсах спать научился.

— Ничего, отдохнём.

Казань встретила их вечерним сумраком и тысячами огней. Город раскинулся на холмах, спускаясь к Волге, и с высоты предместий открывался потрясающий вид — река, мосты, купола церквей и минареты мечетей, переплетённые в причудливый узор.

— Красиво, — выдохнул Николай. — Как в сказке.

— Татарстан, — кивнул Максим. — Здесь свои традиции, своя культура. Но люди везде люди.

Танк въехал в город по окраинным улицам. Сразу же, как всегда, началось столпотворение. Люди выбегали из домов, останавливались трамваи, собирались толпы.

— Танк! Танк едет! — кричали мальчишки.

— Какой красивый! — ахали девушки.

— Нашенский, советский! — гордо заявляли пожилые рабочие.

Максим вёл машину медленно, чтобы никого не задавить. Берг и Николай свесились из люков, махали руками, улыбались. Им это уже начало нравиться — быть в центре внимания, чувствовать себя героями.

У городского совета их встретил представитель властей — невысокий коренастый татарин в тюбетейке и косоворотке, с живыми чёрными глазами.

— Ассалям алейкум, товарищи! — приветствовал он. — Добро пожаловать в Казань! Мы наслышаны о вашем подвиге. Прошу за мной, отдохнёте с дороги, приведёте себя в порядок.

— Спасибо, — ответил Максим, пожимая ему руку. — Очень признательны.

Танк оставили под охраной милиционеров, а самих гостей проводили в гостиницу — старинное двухэтажное здание с колоннами, явно дореволюционной постройки. Внутри было чисто, уютно, пахло выпечкой и ещё чем-то восточным.

— Располагайтесь, — сказал татарин. — Вещи можете оставить, сейчас принесут ужин. А завтра утром, если хотите, покажем город. У нас Казань древняя, много интересного.

— С удовольствием, — ответил Максим. — Мы ещё никогда здесь не были.

Им дали два номера на двоих. Максим с Бергом поселились в одном, Николаю выделили отдельный — чтобы отоспался после тяжёлой дороги. В номерах стояли высокие кровати с пружинными матрасами, пуховые подушки, шкафы с резными дверцами. На окнах — кружевные занавески, на полу — половики.

— Шикарно, — присвистнул Николай, заглянув к ним. — Прямо как в царских палатах.

— Привыкай, — усмехнулся Максим. — Заслужили.

Принесли ужин — огромный поднос с тарелками, полными еды. Наваристый суп с бараниной, плов с изюмом и специями, лепёшки, мёд, чай в пузатом чайнике. Пахло так, что у всех троих потекли слюнки.

— Это что за чудо? — спросил Берг, указывая на плов.

— Плов, — ответил Максим. — По-узбекски, хотя здесь, наверное, по-татарски. Ешьте, не стесняйтесь.

Они набросились на еду как голодные волки. Дни на консервах и сухомятке дали о себе знать — тарелки опустели мгновенно. Чай допили с лепёшками и мёдом, откинулись на стульях, сытые и довольные.

— Жизнь налаживается, — сказал Николай, поглаживая живот.

— Это только начало, — ответил Максим. — Отдохнём как следует, а завтра дальше.

— Может, задержимся на денёк? — робко спросил Берг. — Город посмотреть, Волгу увидеть.

Максим задумался. Времени в обрез, но и людям надо дать отдых. Тем более Казань — город красивый, исторический. Может, и правда, сделать небольшую паузу?

— Ладно, — решил он. — Завтра полдня гуляем, после обеда выезжаем. Договорились?

— Договорились! — обрадовались оба.

Ночью Максим долго не мог заснуть. Лежал на мягкой перине, смотрел в потолок, расписанный лепниной, и думал. О Наталье, о Ванятке, о том, как они там, в далёком Красноярске. Представлял, как Ванятка просыпается утром и спрашивает: «А где папа?» И Наталья отвечает: «Папа в Москву поехал, на танке». И мальчик, наверное, смотрит в окно, ожидая, что танк вот-вот появится из-за угла.

Сердце сжалось от тоски. Он так давно не видел их — всего неделю, но казалось, что вечность. Хотелось прижать Наталью к себе, поцеловать Ванятку в макушку, услышать их голоса. Но впереди была Москва, а после Москвы — возвращение. И это возвращение будет настоящей победой.

Он закрыл глаза и провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Утром их разбудил яркий солнечный свет, бьющий в окна. Максим открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потом вспомнил — Казань, гостиница, отдых.

— Вставай, — растолкал он Берга. — Солнце уже высоко.

Берг заворочался, застонал, но встал. Николай уже стучал в дверь.

— Эй, сонь! — кричал он. — Город смотреть идём?

— Идём, идём, — ответил Максим, натягивая одежду.

Позавтракали тем, что принесли с вечера — лепёшками и чаем. Потом вышли на улицу. Казань встретила их шумом и суетой. Трамваи звенели, лошади цокали копытами по булыжной мостовой, торговцы зазывали покупателей. Но всё это было каким-то особенным, с восточным колоритом.

— Красиво, — сказал Николай, оглядываясь. — Совсем не как у нас.

— У нас Сибирь, здесь Поволжье, — объяснил Максим. — Разные культуры, разная история.

Они пошли по главной улице, мимо каменных особняков и деревянных домов с резными наличниками. Зашли на рынок — огромный, шумный, пёстрый. Чего там только не было! Овощи, фрукты, мясо, рыба, сладости, ткани, посуда. Татарские женщины в платках предлагали чак-чак, баурсак, хворост.

— Это что? — спросил Берг, указывая на золотистые горки.

— Чак-чак, — ответил продавец, улыбаясь. — Наше национальное угощение. Мёдом полито, очень вкусно. Попробуйте, угощаю.

Он отломил по кусочку каждому. Чак-чак оказался хрустящим, сладким, с ароматом мёда и орехов. Николай зажмурился от удовольствия.

— Вкуснотища! — воскликнул он. — Надо купить, Наталье и Ванятке увезти.

— Увезём, — пообещал Максим. — Обязательно.

Купили несколько свёртков чак-чака, завёрнутых в бумагу. Продавец радовался, желал счастливого пути.

Потом пошли к Волге. Река поражала воображение — широкая, могучая, с медленным течением и песчаными отмелями. На противоположном берегу виднелись леса и поля, уходящие за горизонт.

— Вот это да, — выдохнул Берг. — У нас Енисей не хуже, но здесь… здесь по-другому. Спокойнее, что ли.

— Великая река, — согласился Максим. — Сколько истории на её берегах случилось.

Они долго стояли, глядя на воду. Потом пошли обратно, в гостиницу. По дороге зашли в мечеть — старинную, с минаретом, откуда муэдзин призывал к молитве. Внутри было прохладно, пахло коврами и ладаном. Старик в чалме приветливо кивнул, показал, куда можно пройти.

— Никогда не был в мечети, — признался Николай. — У нас в деревне только церковь.

— Это другой мир, — ответил Максим. — Но Бог един.

После мечети зашли в православный храм — белокаменный, с золотыми куполами. Там было многолюдно, шла служба, пел хор. Максим поставил свечку — за здравие Натальи и Ванятки, за успех поездки.

— Ты верующий? — спросил Берг, когда вышли.

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Иногда думаю, что есть что-то выше нас. Слишком много чудес в моей жизни случилось.

Берг не стал уточнять. Он уже привык, что этот странный начальник говорит загадками.

К обеду вернулись в гостиницу. Там их ждал сюрприз — тот самый татарин в тюбетейке, представитель властей, пригласил на обед в ресторан.

— Национальная кухня, — сказал он. — Наши повара постарались. Не откажите в любезности.

Отказать было нельзя. Пошли в ресторан — небольшой уютный зал с низкими столиками и подушками вместо стульев. На столах дымились блюда, пахло пряностями.

— Это азу по-татарски, — объяснял хозяин, указывая на тушёное мясо с картошкой. — Это эчпочмак — пирожки с мясом. Это шурпа — суп бараний. Угощайтесь, не стесняйтесь.

Они угощались. Еда была необычной, острой, но безумно вкусной. Николай объелся до отвала, Берг тоже. Максим ел умеренно, но с удовольствием.

— Спасибо вам, — сказал он хозяину. — За гостеприимство, за заботу. Мы никогда не забудем.

— Что вы, что вы, — замахал тот руками. — Вы герои. Такое дело делаете. Мы гордимся, что через наш город проезжаете.

После обеда пришло время прощаться. Танк заправили, проверили, загрузили припасы. Толпа зевак, как всегда, собралась вокруг.

— Счастливого пути! — кричали люди. — До Москвы доезжайте!

— Доедем! — махал рукой Николай.

Максим забрался на место механика-водителя, завёл двигатель. Дизель взревел, выбросил клуб дыма.

— Поехали, — сказал он.

Танк тронулся, медленно набирая скорость. Казань оставалась позади, со своими мечетями и церквями, с Волгой и рынками, с гостеприимными людьми и вкусной едой.

Впереди была Москва. И чем ближе они подъезжали, тем сильнее росло волнение.

— Доедем? — спросил Берг, глядя на дорогу.

— Доедем, — твёрдо ответил Максим. — Обязательно доедем.

Танк шёл на запад, оставляя за собой пыльный след. И где-то там, за горизонтом, их ждала судьба.

Глава 22 Москва златоглавая

Дорога от Казани до Москвы заняла ещё пять дней. Пять дней бесконечной тряски, грохота и напряжения. Пять дней, в течение которых танк шёл и шёл на запад, перемалывая гусеницами километры, оставляя за собой пыльный след и изумлённых зевак.

Максим почти не спал. Он менялся с Бергом и Николаем за рычагами, но даже в свободные часы не мог сомкнуть глаз. Москва приближалась с каждым часом, и чем ближе она была, тем сильнее росло волнение. Что их ждёт в Кремле? Как встретят? Поверят ли? Не отправят ли обратно, не разобравшись?

— Ты чего не спишь? — спросил Берг, заметив его состояние. — Отдохнул бы, завтра тяжёлый день.

— Не могу, — признался Максим. — Мысли одолевают.

— Брось. Главное — мы доехали. Остальное приложится.

Максим кивнул, но тревога не отпускала. Он знал историю. Знал, что в тридцать седьмом грянут репрессии, что многие талантливые люди исчезнут в застенках НКВД. И встреча с Ежовым, которого он помнил по фотографиям как жестокого палача, не сулила ничего хорошего. Но выбора не было.

За Горьким дорога пошла оживлённее. Всё чаще встречались грузовики, автобусы, легковые машины. Всё чаще попадались деревни и сёла, которые уже не выглядели убогими — дома были добротнее, люди одеты лучше. Чувствовалась близость столицы.

— Край родной, — сказал Николай, оглядывая пейзажи. — Не то что наша Сибирь.

— Сибирь тоже станет такой, — ответил Максим. — Время придёт.

На подъезде к Москве, километров за пятьдесят, их встретили военные.

Это случилось внезапно. Дорогу перегородил шлагбаум, рядом стояли несколько грузовиков с красноармейцами. Солдаты в будёновках, с винтовками, настороженно смотрели на приближающуюся махину.

— Тормози, — скомандовал Максим Николаю, сидевшему за рычагами.

Танк остановился, урча двигателем. Из-за шлагбаума вышел командир — капитан с кубиками в петлицах, с наганом на боку.

— Предъявите документы! — крикнул он, стараясь перекричать гул мотора.

Максим выбрался наружу, спрыгнул на землю. Подошёл к командиру, протянул бумаги.

— Товарищ капитан, мы из Красноярска. Опытный образец нового танка. Следуем в Москву для демонстрации руководству.

Капитан взял бумаги, долго изучал, сверял печати. Потом поднял глаза на Максима, на танк, снова на Максима.

— Из Красноярска? Своим ходом?

— Своим, — подтвердил Максим. — Почти три недели в пути.

Капитан присвистнул. Подошёл ближе к танку, обошел вокруг, потрогал гусеницы, постучал по броне.

— Тяжёлый, — сказал он. — Не то что наши тачанки. А пушка?

— Семьдесят шесть миллиметров.

— Ни хрена себе… — капитан с уважением посмотрел на Максима. — Товарищ, а можно внутри посмотреть?

— Можно, — разрешил Максим.

Капитан залез в танк, покрутился в тесном пространстве, выглянул из люка. Лицо его выражало сложную гамму чувств — от удивления до восхищения.

— Да, машина что надо, — сказал он, выбираясь наружу. — Нашим бы скорее такие. Ладно, проезжайте. Я позвоню в Москву, предупрежу, что вы едете. Вас встретят.

— Спасибо, товарищ капитан.

Шлагбаум подняли. Танк тронулся дальше, оставив военных позади. Те долго смотрели вслед, переговаривались, качали головами.

Чем ближе к Москве, тем оживлённее становилось движение. По дорогам шли колонны грузовиков, тащились крестьянские телеги, обгоняли легковые машины. Люди на обочинах замирали, глядя на танк, кто-то крестился, кто-то махал руками.

— Смотри, как люди реагируют, — заметил Берг. — Прямо как в Сибири.

— Москва — тоже Россия, — ответил Максим. — Здесь люди не избалованы техникой.

Вскоре показались первые пригороды. Деревянные дома сменились каменными, появились многоэтажки, фабричные трубы, трамвайные линии. Танк шёл по мостовой, грохоча гусеницами, и прохожие шарахались в стороны, изумлённо глядя на невиданную машину.

На окраине их снова встретили военные. На этот раз — целая делегация. Несколько легковых автомобилей, грузовик с солдатами, командиры в новеньких мундирах.

— Товарищ Егоров? — козырнул подошедший полковник. — Мы получили сообщение. Следуйте за нами. Проводим вас до Кремля.

— Спасибо, — ответил Максим. — Мы готовы.

Колонна двинулась. Впереди — легковушки с военными, за ними — танк, сзади — грузовик с солдатами. Москва встречала их с помпой, хотя Максим понимал, что это скорее мера предосторожности, чем почётный эскорт.

Улицы становились всё шире, дома всё выше. Люди останавливались, смотрели на процессию. Кто-то аплодировал, кто-то просто стоял с открытым ртом.

— Смотрите, танк! — кричали мальчишки.

— Наш, советский! — отвечали им взрослые.

Максим сидел в башне, высунувшись по пояс, и смотрел на город. Москва тридцать шестого года была не похожа на ту Москву, которую он знал из будущего. Ни высоток, ни широких проспектов, ни метро (оно только строилось). Но было в ней что-то величественное, несмотря на обшарпанные фасады и трамваи, дребезжащие по булыжным мостовым.

Они проехали по Тверской, мимо здания Моссовета, мимо памятников Пушкину и Гоголю. Повернули к Кремлю. У ворот их остановили.

— Дальше пешком, — сказал полковник. — Танк оставьте здесь, под охраной. Вас проводят.

Максим выключил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как стучит собственное сердце.

— Ну что, мужики, — сказал он Бергу и Николаю. — Дошли.

— Дошли, — выдохнул Берг. — Не верится даже.

Они выбрались наружу. К ним подошёл человек в штатском — невысокий, худощавый, с острым взглядом и тонкими губами. Одет был в добротный костюм, при галстуке. На вид лет тридцать пять.

— Товарищ Егоров? — спросил он. Голос у него был тихий, но в нём чувствовалась сталь.

— Да, это я.

— Меня зовут Николай Иванович Ежов. — Он протянул руку. — Я вас провожу.

Максим внутренне напрягся. Ежов. Тот самый. Нарком внутренних дел, правая рука Сталина, будущий палач, имя которого станет символом террора. Рукопожатие у него было сухим и крепким.

— Следуйте за мной, — сказал Ежов.

Они пошли через ворота, мимо кремлёвских стен. Максим оглянулся на своих: Берг и Николай шли следом, бледные, но старающиеся держаться. Впереди были башни Кремля, соборы, правительственные здания. И где-то там, в глубине, ждал тот, ради кого они проделали этот путь.

Глава 23 Кремлевский вердикт

Ежов вёл их длинными коридорами Кремля. Стены, обитые тёмным деревом, тяжёлые двери, ковровые дорожки, приглушённый свет. Тишина стояла такая, что шаги отдавались гулким эхом. Максим шёл следом, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось где-то в горле. Берг и Николай семенили сзади, бледные, с вытаращенными глазами.

— Не отставайте, — бросил Ежов, не оборачиваясь. — Товарищ Сталин ждать не любит.

Они подошли к массивной двери с бронзовой ручкой. Ежов постучал, приоткрыл, заглянул внутрь.

— Товарищ Сталин, инженер Егоров с товарищами прибыли.

— Пусть войдут, — раздался глуховатый голос с характерным акцентом.

Ежов распахнул дверь, пропуская их вперёд. Максим переступил порог и оказался в просторном кабинете. Высокие потолки, тяжёлые портьеры на окнах, длинный стол, заваленный бумагами, портреты Маркса и Ленина на стенах. И человек за столом.

Сталин сидел, откинувшись на спинку стула, и курил трубку. На нём был простой китель, без наград, брюки заправлены в сапоги. Лицо — усталое, с глубокими морщинами, но глаза — живые, цепкие, пронизывающие насквозь.

Максим на мгновение замер. Он видел тысячи фотографий и кинохроник, но живой Сталин производил совсем другое впечатление. От него исходила какая-то тяжёлая, давящая энергия, которая чувствовалась даже на расстоянии.

— Проходите, товарищи, садитесь, — Сталин указал трубкой на стулья, стоящие вдоль стены.

В кабинете, кроме Сталина, было ещё несколько человек. Максим узнал Ворошилова — наркома обороны, с пышными усами и тяжелым взглядом. Климента Ефремовича он помнил по фотографиям. Рядом сидел ещё один военный, моложе, с живыми глазами и быстрыми движениями — как потом выяснилось, начальник автобронетанкового управления Халепский. За отдельным столиком примостился секретарь с блокнотом, готовый записывать.

Максим, Берг и Николай сели на краешек стульев. Ежов остался стоять у двери, скрестив руки на груди. От него веяло холодом.

— Ну, рассказывайте, — Сталин выпустил клуб дыма. — Что за танк вы нам пригнали? Говорят, своим ходом из Красноярска?

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Максим, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Тысячи километров, через болота, через реки, через Урал. Машина выдержала, не подвела.

— Это мы уже слышали, — вмешался Ворошилов. — Мне докладывали. Танк произвёл впечатление на всех, кто его видел. Но мы хотим услышать от вас — что это за зверь и зачем он нам?

Максим встал, чувствуя, что сидя говорить неудобно. Подошёл к столу, развернул принесённые с собой чертежи.

— Вот, товарищи. Т-34. Средний танк, боевая масса — двадцать шесть тонн. Броня — сорок пять миллиметров, но под наклоном. Лоб — шестьдесят градусов, борт — сорок пять. Это даёт защиту эквивалентную девяноста миллиметрам вертикальной брони.

— Девяносто? — переспросил Халепский, подаваясь вперёд. — Это же почти неуязвимо для современных пушек!

— Для современных — да, — кивнул Максим. — Но я закладывал перспективу. Через пять лет появятся новые орудия. Мы должны быть готовы.

— Дальше, — поторопил Сталин.

— Двигатель — дизель В-2, пятьсот лошадиных сил. Скорость по шоссе — до пятидесяти пяти километров в час. Запас хода — четыреста километров. Пушка — семьдесят шесть миллиметров, длинноствольная, с хорошей баллистикой. Пробивает любую броню, которая есть сейчас у вероятных противников.

— У каких противников? — вдруг резко спросил Ежов от двери.

Максим внутренне напрягся, но ответил спокойно:

— У всех. У немцев, у японцев, у кого угодно. Мы должны быть готовы к любой угрозе.

— Товарищ Сталин, — Ежов шагнул вперёд. — Я позволю себе заметить, что этот товарищ слишком много знает о наших вероятных противниках. Откуда такие сведения? Кто ему дал допуск к разведданным?

В кабинете повисла тишина. Максим почувствовал, как зашевелились волосы на затылке. Берг побледнел, Николай втянул голову в плечи.

— Я инженер, — твёрдо сказал Максим. — Я изучаю мировую технику. Читаю открытые источники, анализирую. Никаких секретных данных у меня нет.

— Открытые источники? — усмехнулся Ежов. — И откуда же вы знаете, что немецкие танки через пять лет будут иметь другую броню?

— Я этого не знаю, — парировал Максим. — Я предполагаю. Техника развивается быстро. Если мы не будем закладывать запас, наши танки устареют к началу войны.

— Войны? — Ежов прищурился. — Кто вам сказал, что будет война?

— Никто, — Максим понял, что ступает на тонкий лёд. — Но любой инженер обязан думать о том, что его машина должна защитить жизнь экипажа. А если войны не будет — тем лучше. Танки можно использовать для народного хозяйства, как тягачи.

Сталин молчал, попыхивая трубкой. Глаза его смотрели на Максима с непроницаемым выражением.

— Товарищ Ежов, — наконец сказал он. — Вы хотите сказать, что этот человек — шпион? Который пригнал танк своим ходом через всю страну, чтобы мы его увидели? И который, по вашим словам, слишком много знает?

— Я не утверждаю, товарищ Сталин, — осторожно ответил Ежов. — Но проверить не помешает. Тем более, у него в документах белые пятна.

— У многих белые пятна, — отрезал Сталин. — Страна большая, война, разруха. Не у всех биографии как на параде. — Он перевёл взгляд на Максима. — Рассказывайте дальше.

Максим выдохнул. Лёд был тонким, но пока держал.

— Главное в этом танке, товарищ Сталин, — продолжал он, — не только броня и пушка. Главное — простота. Его можно производить тысячами. На любом заводе, где есть станочный парк средней сложности. На Урале, в Сибири, в Поволжье. Технология отработана, узлы унифицированы, ремонт возможен в полевых условиях.

— Простота — это хорошо, — вмешался Ворошилов. — Но надёжность? Ваш танк прошёл тысячи километров, но это единичный экземпляр. А в серии?

— Двигатель В-2 уже запущен в производство, — ответил Максим. — Коробка передач — отработана на Т-26. Ходовая часть — проверена на опытных образцах. Мы можем дать чертежи, технологию, обучить людей. За два-три года развернуть производство на нескольких заводах.

— Два-три года, — задумчиво произнёс Сталин. — Это много.

— Можно быстрее, — сказал Максим. — Если сосредоточить ресурсы. Но для этого нужно решение на самом верху.

— А что скажут наши танкостроители? — Сталин повернулся к Халепскому.

Тот встал, одёрнул китель.

— Товарищ Сталин, я видел машину. Она произвела на меня сильное впечатление. Наклонная броня — это новый шаг. Дизель — это экономия и пожаробезопасность. Широкая гусеница — проходимость. Если удастся наладить серию, мы получим танк, превосходящий всё, что есть в мире.

— Но есть и возражения, — вставил Ворошилов. — Он сложнее Т-26. Дороже. Требует перестройки производства.

— Зато на поле боя один Т-34 стоит пяти Т-26, — возразил Максим. — Товарищ Ворошилов, разрешите мне сказать прямо?

— Говорите, — кивнул нарком.

— Через несколько лет начнётся большая война. Не сейчас, но она неизбежна. Германия перевооружается, Япония напала на Китай. Мы должны быть готовы. Т-26 — хороший танк, но к сороковому году он устареет. Немцы уже делают машины с противоснарядной бронёй. Если мы не ответим, наши танкисты будут гореть в первых же боях.

В кабинете повисла тишина. Даже Ежов перестал сверлить Максима взглядом. Все смотрели на Сталина.

— Вы так уверены в войне? — тихо спросил вождь.

— Уверен, — твёрдо сказал Максим. — Я инженер, я считаю не только детали, но и вероятности. Империализм неизбежно порождает войны. А Германия после Версаля жаждет реванша. Гитлер об этом прямо говорит в своей книге. Его надо читать, а не сжигать.

Кто-то из присутствующих охнул. Упоминать Гитлера в положительном контексте, даже с такой оговоркой, было рискованно. Но Сталин вдруг усмехнулся.

— Вы читали Гитлера?

— Читал, — признался Максим. — Враг сказал, что собирается нас уничтожить. Глупо не верить врагу на слово.

Сталин медленно выпустил дым, глядя на Максима с новым интересом.

— Интересный вы человек, товарищ Егоров. Слишком много знаете, слишком много читаете, слишком много думаете. Но танк у вас хороший. Я видел его своими глазами. — Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной к кабинету. — Климент Ефремович, ваше мнение?

— Танк нужен, — твёрдо сказал Ворошилов. — Я за то, чтобы запускать в серию.

— Халепский?

— Безусловно, товарищ Сталин. Лучшей машины у нас нет.

— А вы, товарищ Ежов? — Сталин резко обернулся.

Ежов вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Я считаю, товарищ Сталин, что мы должны быть осторожны. Этот человек… у него слишком много идей. Слишком много знаний. Откуда? Кто его учил? Надо проверить.

— Проверим, — спокойно ответил Сталин. — Но не сейчас. Сейчас нам нужны танки. А у вас, Николай Иванович, похоже, старые взгляды. Вы смотрите в прошлое, а Егоров смотрит в будущее. Будущее нам важнее.

Ежов побледнел. Губы его сжались в тонкую линию, но он промолчал. Только глаза на мгновение сверкнули ненавистью, брошенной в сторону Максима.

— Товарищ Егоров, — Сталин вернулся за стол. — Скажите, что вам нужно для того, чтобы развернуть производство этих танков в Красноярске?

Максим на мгновение опешил. Такого быстрого решения он не ожидал.

— Мне нужно… — он собрался с мыслями. — Мне нужна свобода. Право строить не только этот цех, но и новые. Модернизировать завод, закупать оборудование, привлекать специалистов. И мне нужна ТЭЦ, которую мы уже начали строить — её надо закончить как можно быстрее.

— ТЭЦ? — удивился Ворошилов.

— Да. Для массового производства нужна энергия. Много энергии. Без своей электростанции завод не потянет.

— Разумно, — кивнул Сталин. — Что ещё?

— Люди. Тысячи людей. Инженеры, рабочие, строители. Обучать их, давать жильё, кормить. И время. Время не ждёт.

Сталин задумался. Потом посмотрел на секретаря.

— Запишите: товарищу Егорову предоставить полномочия по развитию танкостроения в Красноярске. В его распоряжение выделить необходимые ресурсы, оборудование, людей. ТЭЦ достроить в первоочередном порядке. Контроль — лично за мной.

Секретарь заскрипел пером.

— И ещё, — добавил Сталин, глядя на Ежова. — Товарища Егорова не трогать. Никаких проверок, никаких подозрений. Он работает на страну. Это ясно?

— Так точно, — сквозь зубы ответил Ежов.

— Все свободны, — Сталин махнул рукой. — Товарищ Егоров, задержитесь на минуту.

Все начали выходить. Берг и Николай, бледные как полотно, выскользнули за дверь. Ежов вышел последним, бросив на Максима взгляд, от которого мороз пошёл по коже.

Когда дверь закрылась, Сталин подошёл к Максиму почти вплотную. Смотрел долго, изучающе.

— Вы не из простых, товарищ Егоров, — сказал он тихо. — Я таких людей чую. Вы знаете больше, чем говорите. Откуда?

— Книжки, — ответил Максим, понимая, что этот ответ уже не работает.

— Книжки, — усмехнулся Сталин. — Ладно, молчите. Но знайте: я буду за вами следить. Если вы враг — вы пожалеете, что родились. Если друг — страна вас не забудет.

— Я не враг, товарищ Сталин.

— Посмотрим. Идите. Работайте.

Максим вышел из кабинета на ватных ногах. В коридоре его ждали Берг и Николай, а чуть поодаль стоял Ежов, разговаривая с каким-то человеком в форме. Увидев Максима, он прервал разговор и подошёл.

— Поздравляю, товарищ Егоров, — сказал он ледяным тоном. — Вы сегодня победили. Но игра только начинается.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь.

— Что это было? — прошептал Берг.

— Это было предупреждение, — ответил Максим. — У нас теперь есть всё. И есть враг. Будьте осторожны.

Они вышли из Кремля под яркое майское солнце. Танк стоял там же, где оставили, окружённый толпой зевак и военной охраной.

— Домой, — сказал Максим. — В Красноярск. Работать.

Через три дня они погрузили танк на железнодорожную платформу и отправились обратно. Теперь у них был мандат, подписанный самим Сталиным. И была ненависть Ежова, которая висела над ними дамокловым мечом.

Но главное — они выиграли битву за будущее.

Конец книги.

Продолжение следует…