Происходящее казалось мне несусветной дикостью.

То есть, судя по реакции присутствующих, все шло своим чередом, а я никак не могла поверить, что это не сон.

И голова опять заболела, хотя уже неделю не беспокоила.

— Ну все, отмучилась, бедняжка. Царствие небесное Ариадне Пантелеевне, — Григорий Иванович опустил веки покойнице.

Бедняжка? Я искала в себе сочувствие к стервозной склочной старухе, что измывалась надо мной две недели, а над хозяйкой моего тела несколько лет, и не находила в памяти ни единого доброго слова, которое не было бы откровенным лицемерием.

Прислуга ж, топтавшаяся у двери, вздыхала печально, хоть той же Акулине не раз затрещины перепадали тяжелой рукой барыни. Да и у второй горничной глаза на мокром месте, будто чуть не вытолкали ее взашей третьего дня без жалованья, обвинив в воровстве гребня. Гребень-то потом нашелся за трельяжем, да только виноватой все равно выставили Дуньку. До чего ж русские бабы терпеливы да сердобольны. С вечера на кухне костерили хозяйку, а теперь того и гляди заголосят.

А у меня ни слезинки не выдавливается даже приличия ради, и уже осуждающе косится доктор. Как же, благодетельница преставилась, а я до сих пор ни разу не всхлипнула.

— А вы как, голубушка? — Григорий Иванович впился в меня профессиональным взглядом. — На поправку идете? Мутить перестало?

— Спасибо, Григорий Иванович, все благодаря вам, — разлепив пересохшие губы, пролепетала я. Вру ведь откровенно. Не благодаря, а вопреки. Может, и хороший специалист для своего времени он, да только уж больно отношение к женщинам ему глаза застит. Он как сам придумал, отчего я без сознания оказалась в тот проклятый день, так другие версии и не рассматривал.

Шишки на лбу ему оказалось достаточно для диагноза.

«Что ж вы, барышня-то в облаках своих витаете? Кто ж под сосульками-то ходит? А вдруг бы зашибло насмерть?»

А про то, что отключилась я после удара по затылку, даже слушать не стал. Только нахмурился, заподозрил галлюцинации и желание придать себе значимости.

«Кому б спонадобилось-то? — нахмурился доктор. — Деньги и украшения при вас. Не смешите. Признались бы сразу, что девичья рассеянность подвела. Передо мной-то чего приукрашивать? И не вздумайте полицмейстера беспокоить, а я так и быть тетушке про вашу блажь ничего говорить не стану».

В общем, порошки я его принимать не рискнула. Не имея представления, что такое медицина в этом не то месте, не то времени, поостереглась. Может, и хуже себе сделала, но как говорила одна моя знакомая, опытный врач: «Если больной хочет жить, то врачи бессильны».

— Бледны-с, Ирина Константиновна, — резюмировал Григорий Иванович.

Еще б не бледна. Дышать в комнате тетки совсем нечем. Старуха вечно боялась сквозняков и прела под пуховой шалью.

Так и не дождавшись от меня никакой реакции, доктор обратился к Акулинке:

— А ты пошли за поверенным. Да не сейчас, дура. Поутру. Чтоб отписался сыну, придется ему хоть ненадолго вернуться из Петербурга… — при этих словах Григорий Иванович на меня посмотрел с непонятной жалостью. — М-да, будешь тут бледной, когда жизнь такой кульбит сделала…

Я пока никак не могла понять, к чему он клонит. Только вспомнила, что надо доктору заплатить. На негнущихся ногах прошла к шкатулке, что на том самом трельяже, где Ариадна Пантелеевна хранила деньги для неотложных нужд, и неловко дала Григорию Ивановичу рубль серебром. Если и нужно было больше, так он ничего не сказал.

— Господин доктор, — Дунька позвала врача, видя, что от меня никакого толку. — Пока Сенька извозчика поймает, может, чаю с коньяком?

Она увлекла Григория Ивановича за собой, а Акулина попыталась меня успокоить:

— Не извольте беспокоиться, Ирина Константиновна. Сейчас пошлем за батюшкой. Все будет, как должно. Да вы не убивайтесь так…

— Спасибо, Акулина. Я у себя пока буду. Позови, как батюшка придет. Не могу я тут…

Не могу изображать горе.

Ариадна Пантелеевна жизнь своей неродной племяннице-сироте отравляла вдохновенно, а той и деваться из приживалок было некуда. Уж больно рано попала она в этот дом, где характеру не дали сложиться. Сломали девчонку. Даже мне на ее месте несладко было, а та как не зачахла, вообще непонятно.

Я за две недели, как очнулась, несколько раз сама чуть не приложила драгоценную Ариадну Пантелеевну за ее каверзы. Останавливало меня только то, что одного удара старухе могло хватить, чтобы отправиться к праотцам. А грех на душу я взять была не готова. Вот и старалась лишний раз под предлогом болезни на глаза тетке не попадаться. Все крутила в голове, как бы мне найти другое пристанище.

Я вышла-вывалилась из душной спальни и, поняв, что если прямо сейчас не глотну свежего воздуха, то меня вывернет, рванулась к окну в конце коридора. Распахнула створки и повисла, хватая ртом воздух. Февральский щипучий мороз враз привел меня в чувство, просунув свои ледяные пальцы под шлафрок, накинутый поверх сорочки, и будто сжал легкие в кулак.

Все. Это не Ариадна Пантелеевна отмучилась, это я, Ирина Константиновна Басаргина, освободилась.

Зачерпнув с рамы снега, я растерла пригоршню по лицу. И вдруг задумалась. А чего это окно так легко поддалось? Дуньку гоняли конопатить все щели, чтоб ни откуда ни сквознячка не было, и на втором этаже окна не отпирались вовсе до самого лета. И шпингалеты старые, тугие, неповоротливые. И как будто снега должно быть больше на раме. Вчера весь вечер сыпало, да вот свежий снег-то и есть. А слежавшийся где?

В растерянности я закрыла окно. Шпингалет и в самом деле легко вошел в паз, и петли не скрипнули. Глупость, наверное, но мозг не отпускала эта странность. Надо мне к себе идти да переодеться в приличное, батюшка придет. Внутри мне было все равно, но словно не в сиротку, а в меня понимание вбили, что простоволосой негоже святого отца встречать.

Развернулась я, и взгляд зацепился за неопрятно повисшую портьеру. Дернула тяжелую бархатную ткань, расправляя, да и заметила клочок бумажки. Как ему здесь оказаться? Дуня убирается тщательно. Подняла. Свернуто, как для медицинского порошка упаковка. Принюхалась: сладким пахнет, тяжело так, пряно.

Мысль неохотно ворочалась в больной голове, и я механически сунула бумажку в карман шлафрока. К действительности меня вернули голоса, доносившиеся с первого этажа. Услышав, что упомянули меня, я приблизилась к лестнице.

— … и куда ж ей теперь, горемыке? — тяжело вздохнула Акулина. — Барин-то, как про наследство услышит, сразу прискачет. Репутация у него вестимо какая.

— Да уж, Петр Генрихович не та компания, которая приличествует незамужней девице. Добро быть хоть родственники были, так ведь не по крови. Слухи про его петербургские похождения даже у нас в Светлоярске циркулируют. А барышня-то ваша и так перед всей губернией оконфузилась…

И именно в этот момент я наконец осознала, что все по-настоящему.

Не смерть тетки, нет.

А мое вот это новое существование.

Что теперь это жизнь не кого-то там незнакомого мне, чью роль я вынуждена играть в домашнем театре Ариадны Пантелеевны Гавриловой, а моя. Басаргина Ирина Константиновна, сирота и приживалка, в одночасье оставшаяся без средств к существованию и крова — это я.

И нужно как-то выживать. Желательно, не теряя человеческого достоинства.

А еще хотелось понять, кому помешала безобидная девица, тихоня и бесприданница? Что бы там доктор себе ни думал, как бы ни убеждал меня, что это все фантазии воспаленного женского воображения, я пока еще в своем уме.

Две недели назад кто-то пытался меня убить, и ему почти это удалось.

Я ведь сначала вообще ничего не понимала.

И ко всему относилась, словно ко сну или водевилю.

Весь тот день голова болела, в сон клонило, но нужно было доделать проклятый отчет. Я собиралась выпить таблетку, но оторваться, когда кажется, что до конца каторги осталось чуть-чуть, не могла.

Раздражая пульсировала бровь, я захотела растереть ее, но вдруг левая рука стала невесомой и отказалась слушаться. Она неподвижно лежала на столе рядом с клавиатурой. Я уставилась на нее, как на врага, затекла что ли? И внезапно мир перекосило, левая стена отодвинулась в сторону, в ушах зашумело. Я неудержимо покатилась в сон.

Это теперь я догадываюсь, что доработалась до инсульта. А тогда я думала, что просто засыпаю.

И проснулась я так же резко, как и отключилась. Будто встряхнулась.

Непривычный уличный гул ударил по ушам, острые запахи, и я даже не сразу сообразила, что происходит, оглушенная пронзительным удалецким свистом:

— … держи воришку!

Я завертела головой, и в этот миг мимо юрко проскочил мальчонка в тулупчике на распашку, а следом меня отпихнул огромной лапищей здоровенный детина, пронесшийся за пацаном вслед.

— С дороги, барышня!

От толчка я покачнулась и переступила ногами на обледеневшем неровном снегу, поняла только, что мне нужно за что-то ухватиться, чтобы не упасть, когда пойду. Куда-то я ведь шла? Куда же?

Оглянулась по сторонам, узкая улица, упирающаяся в широкую дорогу. Снега навалено так, что и тротуара не видно. В два подскока перепрыгнула к дому, чтобы идти, придерживаясь за стену, да каблук поехал по скользкому, и я со всего маха въехала лбом прямо в резной наличник, аж искры из глаз брызнули. Рядом грохнулась ледяная глыба, сорвавшаяся с крыши. А потом я почувствовала, как голова взорвалась адской болью, хлынувшей от затылка прямо в глазницы. Сочный хруст снега, приминаемого кем-то торопливо удирающим от меня, было последним, что я слышала. Свет померк. Звуки исчезли. Ноги подогнулись, и я мягко осела на землю.

Чуть приоткрыв слезящиеся глаза, я увидела мыски начищенных сапог, но поднять взгляд не получалось. Чудилось, что со мной кто-то говорит, но разобрать грозную речь на слова не выходило, хотя я очень старалась. И эти усилия окончательно меня подкосили.

Как дело было дальше, не знаю.

В себя я пришла уже в доме Гавриловой под пристальным взором Григория Ивановича, поставившим мне диагноз «женская глупость». Ссадина на лбу и описание большой сосульки, найденной рядом со мной, уверили его в том, что безголовая девица сама виновата в несчастном случае.

А я в тот момент не помнила ничего. Ни кто я такая, ни что это за дом.

Мало по малу память возвращалась смазанными картинами. Вперемешку приходили воспоминания, мои и девицы Басаргиной, усиливая и без того беспощадную головную боль. Однако это состояние оправдывало некоторые мои странности в глазах окружающих. Иначе бы тетка постаралась сплавить меня в лечебницу для душевнобольных.

— Вам, голубушка, еще повезло, — сердился доктор. — Да что вы на лоб-то все смотрите. Не будет шрама. В голове один ветер. Вы ж могли навсегда без ума остаться или погибнуть!

А я не шрам разглядывала, я свое лицо пыталась узнать.

И я, и не я. Лицо мое, да не мое. Молодая девушка, похожая на меня в юности и весьма сильно. Разве что овал чуть уже, нос чуть прямее… Ямочки вот еще на щеках, у меня таких не было. Ах, как они раздражали Ариадну Пантелеевну, эти ямочки. Они придавали выражению моего лица не такой уныло-изможденный вид, и тетка всеми силами пыталась это исправить. Все ей чудилось, что Ирина над ней насмехается.

За прошедшие две недели я привыкла к нынешнему облику, чего нельзя было сказать про одежду. Какая же это мука! Не носить. Надевать!

Все было непривычно, диковинно.

Я послушно исполняла навязанную роль, вживаясь в образ. Лишь порошочки докторские пить не стала, но не напоказ, а высыпала их тайком. А в остальном не вызывала ни у кого подозрений. Даже посмеивалась про себя, как удачно я справляюсь, что на чистую воду меня до сих пор не вывели.

И только теперь я осознала, что это не сон. Я уже не проснусь.

Все взаправду. По-настоящему.

С помощью Акулины переоделась и причесалась, как должно. Внешняя моя отрешенность домочадцами была принята за проявление горя, а внутри у меня натянулась и звенела струна. Я беспрестанно теребила массивную брошь, украшавшую кружевной воротник, отчего она постоянно расстегивалась. Ангельская застежка была слаба и не выдерживала такой натиск. Тягостное предчувствие надвигающихся проблем вгрызалось в мозг.

В мыслях я лихорадочно перебирала свои безрадостные перспективы. Как сложить слово вечность из четырех букв? Как соединить, что было дозволено девице из приличной семьи, что я сама не постыжусь делать и что умела Ирина Константиновна Басаргина.

Замуж бесприданницу никто не возьмет, да и я бы пошла на такой шаг только от отчаяния. Так что остается искать работу, жилье и деньги на первое время. Надеяться, что Петр Генрихович, единственный и поздний ребенок Ариадны Пантелеевны проявит ко мне участие, не приходилось.

Были мы совсем незнакомы. Сам он предпочитал обитать в Петербурге, регулярно присылая письма матушке, когда требовалось увеличить содержание, чтобы сыночка-корзиночка мог вести образ жизни, который ему соответствует. То есть, когда проиграется или спустит все на дам особенного свойства. Слыл он повесой, неудачливым игроком и только чудом его до сих пор не вызвали на дуэль.

Гаврилова, скупая сама по себе, всякий раз приходила в ярость после этих писем, но потом отходила и вновь потворствовала ненаглядному сынку. За время пребывания в доме Ирины Басаргиной тетка несколько раз сама наведывалась к отпрыску, и недели ее отсутствия стали счастливейшими воспоминаниями.

Так что я имела весьма смутное, но нелестное представление о Петре Генриховиче. Портрет же его вообще вводил в заблуждение, ибо изображенный на нем лихой молодой красавец никак не походил ни на мать, ни на отца, который к счастью не дожил до того момента, как сын начнет разбазаривать наследство.

По последним сплетням из кухни, Петр Генрихович опять был в долгах, как в шелках, и недавно опять писал матушке с просьбами финансового характера, но на этот раз Ариадна Пантелеевна не поспешила удовлетворить их. Верно, проучить решила. Да поздно.

Вот и считала я, что в первую очередь, наследничек станет латать свои бреши в кошеле. Какое ему дело до Басаргиной? Мы ведь даже не кузены. Нужно найти достойное место службы. И желательно такое, чтобы не давало повод моему нанимателю распускать руки. Да еще, чтобы рекомендации не требовались. И поскорее.

Я слабо представляла себя гувернанткой или учительницей, но, скорее всего, иного мне не остается. Однако если я окажусь проживающей под одной крышей с неженатым молодым человеком с однозначной репутацией, меня в приличный дом не возьмут. И попечительский совет института благородных девиц тоже в таком случае мою кандидатуру не одобрит. Провинция.

Да еще и прежняя Ирина Константиновна оскандалилась. Как раз в день, когда я заменила ее. История там какая-то была темная. На улицу меня не выпускали все две недели от позора подальше, а прислуга молчала. Мол, не помните, барышня, оно и к лучшему. Рано или поздно правда, конечно, сама всплывет, но, как водится, в момент, когда я буду к этому не готова. Так что я бы предпочла узнать заранее.

Тайны вокруг сиротки множились, и я чувствовала себя мухой, увязшей в… варенье.

Вот ведь старая карга. К Басаргиной однажды сватались, да Ариадна Пантелеевна все расстроила. Сломала девчонке жизнь и мне проблем подкинула. Хотя даже не знаю, что бы я делала, очнись я в теле замужней дамы. Мужа ведь не так легко провести. Не такая уж я лицедейка, чтобы скрыть свою суть от того, кто знает тело и характер супруги лучше других.

Пока же инстинкты требовали скрывать то обстоятельство, что я подложная Ирина Константиновна. Как прояснить момент с моим перемещением я не могла взять в толк. Про такое не спросишь, и в литературе, доступной дамам, ничего подобного не нашлось.

Существовал еще один нюанс.

Басаргина Ирина Константиновна, а теперь и я, была «из этих». Надо бы поднять документ, может, у меня не только ограничения есть, но и возможности?

— Отец Павел прибыли, барышня, — заглянула ко мне Акулина.

Отца Павла я побаивалась иррационально.

Фактурой своей он больше напоминал кузнеца в рясе, нежели служителя божьего, и взгляд его был светел и остер. Говорил батюшка гулким хорошо поставленным голосом, который обступал и окутывал, создавая ощущение проникновения в каждый уголок души.

В той своей жизни я была совсем не религиозна и далека от обрядов, но в глубине души, конечно, желала верить, что есть что-то высшее, разумное и прекрасное. Что, однако, не мешало мне на него не надеяться, а жить согласно обстоятельствам.

Здесь же вера была столпом бытия людского, и игнорировать ее не выходило никак, а я так и не определилась в своей искренности, когда повторяла за теткой молитву. И раз тут молились и в душу веровали, могли бы и подмену сущностей расценить, как бесовство или одержимость. Вроде бы в девятнадцатом веке в Российской империи ведьм не жгли, да и вообще это не наша забава была, а заграничная, но боязно. Быть признанной скорбной душевно меня никак не прельщало.

— Благословите, святой отец, — пробормотав, я почти ткнулась лбом в богатырскую грудь. Взглядом встречаться не хотелось, хоть за пазухой у меня не было ни одного камня. Да только взгляд отца Павла доставал до нутра. Что неудивительно. Приход большой, служит батюшка давно, опыта жизненного ему не занимать. Думаю, что уж он получше доктора во многих вещах разбирался.

— Господь с тобой, — басовито промолвил отец Павел. Посопев на мою макушку, добавил: — Уже не хворая, в церковь приди. Тебе служба поможет у бога спросить, как быть дальше.

Я поежилась. Как есть, насквозь видит.

Таинство я все в углу простояла так, чтобы свет на меня не падал. Акулинка только раз и подошла сказать, что бабки обмывальщицы-плакальщицы пришли, как батюшка закончит, их черед настанет.

Тягостно, муторно. Только не от потери, а от страха перед будущим. Знаю, что надо взять себя в руки. Никогда размазней не была. Мама погибла, когда я еще маленькая была. Отец… Настоящий отец умер, единственный близкий человек, я выдержала. Вылезла из финансовой ямы, проблемы вот только с собственным здоровьем решить не успела… И сейчас выберусь.

Как-то же мне удалось две недели нераспознанным подлогом остаться.

Вот и речь моя постепенно меняется, главное, чтобы мозги не стали так скрипеть, как у закостеневшего окружения. Да, небось, и не все вокруг подобно заскорузлы. Мне ж только окружение теткино попадалось, а оно в возрасте уже, когда люди убеждениями своими дорожат пуще разума. Молодежь, наверное, поживее.

Многое мне, разумеется, и сейчас незнакомо, неподвластно, но память прежней Ирины пока не подводит в той части, что мне открыта.

Воспринимать свою судьбу вторым шансом пока не выходило, но так это я еще не пообвыклась. Ничего же за пределами дома не видела.

Все еще время от времени ищу глазами экран смартфона, чтобы узнать, который час, но уже реже, чем в первые дни после возвращения памяти. Чернильница иногда вводит в ступор. Если не задумываться, то управляться с пером получалось вполне каллиграфически, а стоит сосредоточиться, как возникала клякса на кляксе. Да много всего мелкого осложняло мою жизнь, но я не возмущалась. Училась, подстраивалась.

Это ведь то, что лучше всего умели мы в своем мире и времени. Подстраиваться. Адаптироваться. И здесь устроюсь, не может быть, чтобы я попала сюда, чтобы сгинуть. Какой тогда в этом смысл?

Голова пухла от толкотни мыслей. Допустим, чтобы добыть денег на первое время придется продать те немногие ценности, что остались от матери. Сердце сжималось болезненно, хоть и не родная женщина мне их оставила. Но делать нечего, если не в дом в услужение идти, то придется снимать комнату в доходном доме. Есть опять же тоже что-то надо.

А вот куда свои стопы направить без связей и рекомендаций?

Отец Павел, закончив обряд, напутствовал меня, благословил, да и ушел, отказавшись от чая с баранками. Прощаясь, строго потребовал, чтобы в церковь пришла. Пришлось пообещать.

Вернувшись в свою комнату, я подошла к красивому, но уже трухлявому комоду. В комнату приживалки снесли ту мебель, которую стыдно было держать на виду. Из глубины верхнего ящика, единственного, что открывался без натуги, я выудила шкатулку, в которой хранились документы. В самом низу лежал сертификат, подтверждавший, что девица Басаргина Ирина Константиновна, дворянского сословия, состоит на учете в специальной канцелярии и милостью его императорского величества заверено, что способности ее не несут вреда и могут использоваться на благо государства.

Да, я была из «этих».

Тех, кто мог пользоваться особенными новинками, изготовлявшимися под приглядом властей. Своеобразный симбиоз техники и магии. Или, как тут говорили, прогрессивная технология. То есть волшебства, как такового, здесь не было. А было подчиненное неизвестное, тщательно изучаемое и осторожно допускаемое в массы, дабы не смутить умы.

Угу. То есть, нужник мы опустошаем по старинке, а вот некоторые станки или механизмы работают на особых «способностях». Сама я в себе ничего такого не ощущала и, как пользоваться этим даром, понятия не имела. Однако ж сертификат, кроме требований отмечаться ежегодно в мэрии, давал мне еще одну сферу для поиска места службы.

Кстати, в мэрию надобно наведаться уже в следующем месяце. Беды не будет, если я загляну туда немного пораньше. Например, завтра. Заодно и почву прощупаю.

Я перевела взгляд на окно. Жирная желтая луна на ясном ночном небе блестела блином и прицельно освещала обледеневшую улицу. Оттого особенно выделялся черный корпус закрытого экипажа, стоящего по ту сторону дороги напротив нашего крыльца. Мне было видно, как перебирает пара вороных копытами, рыхля снежное месиво.

Пара.

Вороных.

Это не извозчик дожидается. Кто-то зажиточный.

Что ему делать здесь?

Подошла к окну ближе, но, похоже, этим себя и выдала. Силуэт в окне не понравился пассажиру. Высунулась над дверцей рука и постучала, давая кучеру сигнал.

И что это было?

Что-то мне начинает казаться, что не так уж и плохо переехать в другое место.

Спать я ложилась под тоскливые рыдания и причитания, доносившиеся из-за двери теткиной спальни, и еще не знала, что это последняя спокойная ночь.

При мысли о том, что в доме покойница, мне утренний кофе поперек горла вставал, так что собиралась я быстро. Благо Дуня помогла мне справиться с нарядом, сама бы я провозилась куда как дольше. Тем паче, что надеть я решила приличное платье для дневных выходов. Таких в моем скудном гардеробе было всего два. Пошиты они были на заказ недавно, хоть и не из таких дорогих материалов, как у тетки, однако ж по предпоследней моде. Последняя до нашей провинции еще не докатилась.

Дамские журналы, что несмотря на преклонные годы продолжала выписывать Ариадна Пантелеевна, сильно запаздывали на пути из столицы. Как, впрочем, и все почтовые отправления. Акулина, перманентно находившаяся в ожидании письма от сына, что уехал в Петербург прислуживать Петру Генриховичу камердинером, списывала долгие сроки на дорожные казусы. То размоет, то занесет, то просядет. И мечтала, что однажды дороги такие сделают, что посылки враз доставляться будут. И так все будет ладно, что она, Акулина, сможет даже провизию пересылать.

Я ее слушала, но не расстраивала фактом, что спустя более ста пятидесяти лет и дороги будут годные, да почта все равно доставлять не удосуживается. В конце концов, может, в этой Российской империи все по-иному сложится, все-таки я хоть и знала родную историю этого периода крайне неглубоко, но не могла не замечать очевидных различий.

Да хоть взять бы эти же «способности», они же применяются властями во всяком производстве, пусть и секретном, стало быть и развитие промышленное у страны будет другое.

А пока и моды прошлых сезонов не сильно отличаются от нынешних, переживем как-нибудь. Все равно последний писк пригодился бы только на балу у губернатора, да кто ж меня пригласит к Дубровским?

И все же, я всегда была любительницей принарядиться и сейчас любовалась отражением в зеркале. Домашнее и повседневное платье совсем не тот коленкор. Корсет все ж таки вещь, и совсем он не такой в носке, как я себе воображала. Ничего общего с той декоративной пошлятиной, что в ходу в моем времени. Здесь функциональность намного выше, главное затянуть правильно, а носить легко, и себя чувствуешь павой. Походка плавнее, спина ровнее, голова поднята. Но вот без помощи в отличие от мещанского платья, которое я надевала обыкновенно дома, чтобы бегать на посылках у тетки, выходное без помощи не надеть и не снять. Однако, глядя на преобразившуюся фигуру, я готова была мириться с этим неудобством. Скоро-то буду без прислуги обходиться, не пофасонишь.

А вот с волосами я сама справлялась. В прежней своей жизни очень завидовала женщинам, которые несмотря на неудобства сохраняли длину. У Ирины Константиновны волосы были шикарные. По ее воспоминаниям, сама она считала их своим единственным достоинством наружности. Очень напрасно. Я была не так критична и находила доставшуюся мне внешность очень милой. Может, потому что на мою оригинальную была похожа? Да не суть. Не роковая красота, но и не урод.

— Куда вы, барышня? — спросила Дуня, приглядывая ревниво за тем, как я закалываю волосы.

— А что тебе? — вопросом на вопрос ответила я.

Горничная не ожидала от меня такого, прежняя Ирина, будучи на положении лишь немногим выше Дуни, сразу бы и выложила все. Еще бы и пообещала, что недолго будет отсутствовать.

Я прикусила язык. Пока я мучилась головными болями и была вынужденно тиха, поведение мое и хозяйки тела совпадало, но в последнее время я все чаще прокалывалась. Тяжело следить за всем и сразу. Речь контролируй, вилки распознавай, да еще и роль забитыша играй.

— Дык, если спросят, что сказать? — внимательный взгляд Дуни следил за выражением моего лица. Небось, подумала, что я без Адрианы Пантелеевны теперь хозяйку из себя гнуть.

Зря она так думает. Мне, человеку другой эпохи, до сих пор неловко, когда мне прислуживают. Стол накрыть, приготовить, стирку забрать — еще куда ни шло, а вот тот же нужник… Кошмар какой.

В общем, в неоправданное самодурство точно не впаду, но и помыкать мной не позволю. Хватит того, что тетка измывалась.

— А кто спросит-то? — вскинула я брови.

Дуня замялась. Спрашивать и в самом деле некому.

— К обеду-то будете?

— Буду. А что, Сенька все экипаж не починил?

— Нет, барышня. Извозчик нужен?

— Выходит так, — согласилась я. — Не уверена, что опять со мной конфуз не случится на улице. Снегу намело.

Не признаваться же, что дорогу до мэрии я плохо представляю.

— Как прикажете.

Улица наша тихая, да не так далеко рынок. Так что извозчик нашелся быстро, как по заказу. Да и ехать оказалось недалеко, даже замерзнуть не успела.

— Благодарю, любезный, — я сунула плату, а внутри все заворочалось: двадцать копеек! Не барыня такими деньжищами разбрасываться! Это почти два килограмма хорошего мяса. Обратно пешком дойду. Дорогу я запомнила. Нужно экономить.

Мимо полицейской каланчи прошла к крыльцу двухэтажного каменного здания с треугольным фронтоном, поднялась, чудом не поскользнувшись, и, огладив колонну, переступила порог присутственного места.

Жизнь здесь кипела, не сразу мне удалось выспросить, куда же мне идти. К счастью, канцелярия располагалась на первом этаже, и что еще важнее, единственный служащий, отвечавший за учет «особенных», был на месте.

— Давайте-ка ручку-с, — пожилой тучный господин в темно-зеленом мундире со стоячим воротничком и лохматыми бакенбардами протянул мне рукавицу, от которой тянулись проводки к какому-то прибору с любопытной шкалой под пузатой линзой.

Я настороженно просунула кисть в эту штуку.

— Так-с, — служащий прищурился, пузырек скакнувший по шкале под самый верх. — Как же это, Ирина Константивна? Увеличились способности.

— Это плохо? — занервничала я.

— Это странно. Вот у меня в вашей метрике все зафиксировано. Всегда прибавлялось одинаково, а нынче — в три раза больше махнуло.

— Может, в прошлом году неправильно измерили?

— Помилуйте, барышня! Как можно? Все верно. Я ить цифири эти не из головы беру. Прибор-с показывает.

— И что? Что мне делать?

— Ничего, я передам, куда следует, да думаю, ничего не изменится. У нас тут не столицы, чтобы такая сила пригодилась. Живите покойно, я сейчас вам отметочку поставлю…

— А… — я вспомнила, какое имя было указано на двери кабинета особого отдела канцелярии, — … Николай Михайлович, а где бы вообще могла моя сила пригодиться у нас в провинции?

— Дорогая моя Ирина Константиновна, да что ж вы это удумали? Нешто вы поддались этим веяниям? Все эти женщины новой формации, они же несчастны! Счастье женское оно в чем? В семье! Мужчина служит государю, а женщина мужчине.

Меня от таких разговоров стало немного потряхивать. Никак я не отрицала ценность семьи, но и в отрыве от мужских штанов я себя бесполезной не считала. Впрочем, этому человеку я уже ничего не докажу и мнения его не поменяю. Не тот склад, не тот возраст.

— Николай Михайлович, обстоятельства. Тетка моя вчера преставилась. Как наследник явится, не останусь без крова.

— Да не выгонит же он родственницу на улицу.

— Гаврилов Петр Генрихович мне не родня.

Николай Михайлович тяжело вздохнул.

— Понимаю ваши переживания, только должностей для вас нет. Может, в казначействе в следующем году появится. Но пока ничем не могу помочь…

Досадно.

Выйдя из канцелярии, я задумчиво натягивала перчатки, когда до меня донеслись обрывки любопытной беседы. Я покосилась в ту сторону, откуда доносился звук. Приоткрытая дверь находилась дальше по коридору, но слышно было отлично, потому как разговаривали на повышенных тонах.

Любопытство взяло верх, и я подошла ближе.

— … да где ж я возьму, ваше превосходительство? — растерянно вопрошал первый.

— Какое я тебе превосходительство! — рыкнул в ответ собеседник, чей голос и вправду звучал слишком молодо для превосходительства.

— Так чин ваш…

— Инкогнито я здесь! Сколько напоминать? Да что я с вами битый час объясняюсь? Где Строганов?

— Так у него дочка приболела шибко. Сегодня нет его.

— Сам вижу, что нет. Значит так. Воля государева ясней ясного. Приказ был дан однозначный. И вы мне завтра же достанете специалиста. Да хоть из-под земли!

— Да как же… У нас на почте и основного персонала не хватает, а вы про «особенных» толкуете. Где ж я найду вам человека с четвертым уровней способностей, который согласится за такое невеликое жалованье подобную ответственность брать?

— Я вас должен учить работать? И дверь закройте!

Я услышала приближающиеся шаги и тут же сделала вид, что просто мимо проходила. А сама отойдя на несколько шагов достала из редикюля свой сертификат и метрику к нему. Вот в последней и стояла отметка о том, что у Басаргиной Ирины Константиновны четвертый уровень.

Однако. Стало быть, я гипотетически подхожу?

Теперь, когда дверь плотно закрыта, расслышать детали разговора не было возможности. Что же это за должность такая, на которую не спешат? В моем разумении, даже небольшое, но стабильное жалование должно заинтересовать хотя бы молодежь, даже если карьерные взлеты не предусмотрены. Да и на почту «особенных» явно приглашали не тяжелые мешки ворочать.

Я задумалась, что мне известно о работе почтамта того, то есть, уже нынешнего времени. Выходило, совсем немногое. Смутные воспоминания о рассказах прабабки, одно время служившей на телеграфе и как-то ночью разбуженной на рабочем месте самим губернатором, чтобы отправить срочную телеграмму в Петербург. Да и то, это было уже немного позже, незадолго до революции. Пожалуй, все.

Впрочем, это не беда. Вряд ли кто-то ждет, что у девицы будут конкретные представления об этой сфере, и уж точно никто не ожидает у нее опыта работы.

А уж я готова учиться.

Как и львиная часть детей своего времени, я была хорошим работником, ответственным исполнителем, но ни в чем не экспертом. Профессионализм моего времени остался в большинстве своем за прикладными профессиями, а я была обычным офисным планктоном с широким спектром задач. При желании я могла заменить почти любого из своих коллег, так же как и они меня.

Довелось мне за свою недолгую тридцатипятилетнюю жизнь поработать в разных сферах. И медицинским регистратором я была в нашей районной поликлинике, и бухгалтером в маленькой фирме, которая занималась сдачей в аренду недвижимости, и в государственном учреждении кадровиком, и на заводе помощником генерального директора, даже в банке экономистом.

То есть я поработала везде, где обязанностям можно научиться на месте, располагая лишь подвижным умом, желанием и определенной сноровкой. Образование же, полученное мной, особой роли, как оказалось, не играло. Так что и сейчас я подумала, что не в моем положении нос воротить. Даже маленькое жалование больше, чем никакое. А высокая ответственность, наверняка компенсировалась какими-нибудь льготами. Хоть бы и бесплатным медицинским обслуживанием.

Оставалось дело за малым, как-то убедить потенциального нанимателя в том, что я — та, кто ему нужна. И что-то мне подсказывало, что вломиться сейчас в кабинет — неудачная идея. Излишняя напористость могла настроить будущее начальство против меня. Действовать нужно тоньше. Столичной шишке демонстрировать, что разговор я подслушала, определенно не стоило, а вот чиновнику, которого сейчас трепали, как утка дождевого червя, нужно было намекнуть на наличие у меня подходящих способностей.

Я вернулась к закрытой двери и узнала из таблички на оной, что это кабинет заместителя станового пристава Вавилова А. А.

Интересно, какое отношение к почте имел становой пристав? Интрига, однако.

Фамилия ж станового пристава была смутно знакомой, и я вызнала у служивого, следившего за порядком, какие к ней прилагались имя и отчество — Антон Антонович. В памяти шевельнулось, что у Ариадны Пантелеевны был такой знакомец и даже был вхож в дом. Скорее всего, приходил на чаепитие или составить партию в пикет в один четвергов, когда тетка принимала гостей.

Пока я слонялась в раздумьях по широкому коридору с истертым паркетом, встреча пристава со столичной шишкой подошла к концу. И как же я удивилась, когда из кабинета вышла персона, никак в моем воображении не соответствующая голосу. Высокий плотный мужчина в богатой шубе, средних лет, темноволосый, с густыми усами и недлинной гладкой бородой. Весь его вид кричал, что передо мной купец второй, а то и первой гильдии из новых.

Это как же?

То есть, господин имел право выглядеть как угодно. И молодой голос мог быть у человека и в этом возрасте. Только вряд ли купец или промышленник даже высоко полета, мог диктовать свои условия становому приставу, изъявляя волю государеву, да еще и требовать самого Строганова, начальника сыскной полиции.

Господин же прошел мимо, не обращая на меня внимания, лишь механически кивнув головой, демонстрируя манеры. Смутил мое воображение и тонкий аромат бергамота, легким шлейфом тянувшийся за любопытной персоной. Этот запах так не соответствовал купцу, что я от неожиданности моргнула двумя глазами, глядя мужчине вслед, и… застыла, обомлев.

На мгновение не показалось, что образ подернулся легкой рябью, становясь чуть прозрачнее, и из-под него проглянуло нечто другое. Многое я рассмотреть не успела, да и со спины много ли увидишь. В глаза бросили светлые длинные волосы, перехваченные черной узкой лентой. А потом все встало на свои места.

Да как ж это?

Неужто это все последствия травмы головы, и нужно было пить докторские порошки?

Я была так поражена, что не услышала, как и сам становой пристав появился в коридоре.

— Ирина Константиновна? — услышала я из-за спины.

Я обернулась к вопрошавшему и протянула ему руку. Высокий седовласый мужчина с печатью тяжелой думы на челе, смотрел на меня с сочувствием. Кажется, мы действительно были представлены друг другу на одном из теткиных суаре.

— Слышал о кончине Ариадны Пантелеевны, — Антон Антонович поцеловал воздух над моей перчаткой. — Примите мои глубочайшие соболезнования. Достойная была женщина.

Надо же. Как быстро слухи разносятся. А ведь я еще даже некролог не давала в ведомости. И с поминками надо определиться.

— Благодарю, Антон Антонович, — выдохнула я, в корне несогласная с оценкой собеседником моей тетки. — Царствие ей небесное.

— Какими судьбами, голубушка? — спросил Вавилов отечески, пользуясь разницей в возрасте, но только в голосе его слышалась тщательно скрываемая надежда, что я здесь не по его душу. Понять его было можно, и так озадачен персоной из Петербурга, только дело у меня было именно до него.

— По делам присутственным здесь, — я махнула бумагами, которые до сих пор держала в руке. — Немного озадачена проверкой способностей.

— Ах, вы же из «этих»… — протянул пристав, но тут же спохватился: — Прошу простить. Мы тут внутри по-простому. Из «одаренных», конечно же.

И при этом, в голове у Антона Антоновича явно не совместилась его потребность с моими возможностями. Даже интереса не вызвало. Разумеется, я ж девица, да еще из дворянского сословия, хоть и обнищавшего.

— Да вот, Антон Антонович, казус какой. Уровень скакнул до четвертого, диву даюсь… — я с нажимом произнесла численное определение, но и тут ничего не мелькнуло в глазах чиновника.

— Главное, дорогая Ирина Константиновна, чтобы здоровье вас не подводило, а все остальное мелочь несущественная.

Как же я сейчас раздражалась на его слова.

— Главное, дорогой Антон Антонович, мне сейчас будущее свое устроить, пока Петр Генрихович не вернулся из Петербурга, — поджала я губы, делая вид, что мне неприятно напоминать о своем бедственном положении.

— Да-с, ситуация, — тоскливо посмотрел на меня пристав, считавший, что помочь он мне все равно ничем не может.

— Пользуясь вашим расположением, хотела узнать, нет ли какой должности, подходящей моему статусу и сословию? — не стала я жалеть Вавилова.

— Помилуйте, Ирина Константиновна. Я же учительницами и экономками не ведаю… Разве что у Строганова место освободится, когда дочь его очередную гувернантку доведет…

— А другая какая служба, где способности мои пригодятся? — я снова встряхнула хрустящие листки метрики. — Проверяющий вот сокрушался, что такой уровень пропадает, — откровенно наврала я. Самой мне казалось, что это уже не намек, а пушечное ядро в лоб.

— Ирина Константиновна… — устало вздохнул Антон Антонович и вдруг наконец задумался, — может… А нет. Не подойдет. Никак невозможно-с…

— Что невозможно? — сделала я стойку.

— Не берите в голову, Ирина Константиновна, — отмахнулся пристав, доводя меня до белого каления. — Прошу меня извинить, должен идти по делам службы.

И пока я не пристала сильнее, снова запечатлел поцелуй над перчаткой и устремился прочь.

Вот старый пень. Я смотрела ему вслед. По делам службы? На обед торопится да избавиться от тягостной особы. Однако главное, что все-таки нужную мысль я заронила. А столичный господин с Вавилова все равно не слезет. Как он там сказал? Завтра подать ему нужного специалиста? Вот и посмотрим, как пристав переменит свое время, а уж я еще раз ему на глаза попадусь, чтобы на этот раз у него совпало.

Сердито засунув документы в ридикюль, я покинула здание. Возвращаться в дом с покойницей очень не хотелось, тем более, что, несмотря на боевой настрой, никакую победу пока записать на свой счет не могла и уходила несолоно хлебавши. Впрочем, до обеда еще было время, и я решила его потратить с пользой — заглянуть в церковь. Всяко нужно было заказать службу, заодно и батюшке на глаза попасться, показывая, что я обещание сдержала.

К кафедральному собору можно было пройти двумя путями: свернуть на Большую торговую улицу или через Самойловский сад, что выходило чуть в окружную, но несомненно приятнее, чем пробираться сквозь будничную толкотню. Да и тротуары там были шире и чище. Выбор мой был очевиден, и я пошла через Самойловский.

Стоило мне выйти на центральную аллею, как далеко впереди я заметила знакомую шубу. Она какое-то время следовала прямо по курсу, огибая прогуливающихся, а потом у мостка через замерший пруд вдруг исчезла. Дойдя до места исчезновения, я покрутила головой. Тонкая тропка уходила за редкие кусты. И что там понадобилось странному купцу? Не найдя в ландшафте ничего интересного, я пошла своим путем и была бы довольна прогулкой, если бы на выходе из кованых ворот меня чуть на зашибла пролетка.

Я бы не успела увернуться, если бы не сильная рука, дернувшая меня в сторону. И я, и мой спаситель не удержались на ногах, и повалились в сугроб. Еще до того, как я разглядела лицо героя, почувствовала аромат бергамота. Не успела и задаться вопросом, как «превосходительство» оказалось так быстро рядом со мной. Раньше того, снег попал мне в глаза, выдавив слезу. И мне снова привиделось вовсе не то лицо, что нависало надо мной со злым выражением.

— Сударыня, целы? — а тон такой, что так и слышится «идиотка безмозглая».

А я оторопело смотрю на подбородок, с которого исчезла борода.

«Купец» перехватил направление моего взгляда и подозрительно прищурился.

Мгновение, и тяжелое твердое тело легко поднялось. Пока я соображала, что же это мне такое привиделось, меня поставили на ноги. Дух из меня при падении вышибло знатно, поэтому на вопрос я ответила не сразу. «Купец», снова выглядевший, как и прежде, пристально глядя мне в лицо, повторил:

— Вы в порядке?

А я все гипнотизировала непостоянную бороду в ожидании, а вдруг опять исчезнет? И придется тогда к Григорию Ивановичу все ж таки обращаться за его порошочками, а нынче мне лучший врач губернии не по карману.

Верить в то, что я головой тронулась не хотелось, ибо еще в старой жизни я привыкла доверять своим глазам, однако пока разумных объяснений тому, что увидела, у меня не было.

— Не извольте беспокоиться. Пострадала только моя гордость, — выговорила я, когда молчание стало совсем неприличным. Я неуверенно потрогала шляпку, приколотую на макушке, но Дуня знала свое дело, и лихой наклон головного убора даже не изменился.

— Это, разумеется, не мое дело, — продолжил мой спаситель, перчаткой стряхивая налипший на шубу снег, — но это плохая идея. Разбитое сердце, или что там у вас за глупость приключилась, не повод бросаться под колеса.

Я недоуменно захлопала ресницами. Это что же? Он решил, что я специально собиралась?

— Вы абсолютно правы, — резко ответила я. — Это совершенно точно не ваше дело! Милостивый государь спасибо за помощь, но…

Я осеклась не договорив, потому что за спиной лже-купца снова увидела то, чего видеть не могла. Только на этот раз дело было не в мистификациях каких, а в банальном несоответствии.

Через дорогу, по которой и пронеслась та злосчастная пролетка, находилось косоватое деревянное здание с не менее кривым пристроем, напоминавшим не то барак, не то склад. Несмотря на общий печальный вид, входная группа была свеже покрашена, а над крыльцом висела большая табличка «Почтамтъ».

И вот по этому самому крыльцу только что поднялся Акулинин сын Никифор, тот, что должен быть сейчас при барине в Петербурге. Его наружность мне была хорошо известна, потому что он-то в отличие от Петра Генриховича иногда наезжал к матери. Не часто, но раза два на моей памяти был. И первой моей мыслью было, что я обозналась, но мужчина, привлекший мое внимание, уж слишком долго и воровато озирался на ступенях, прежде чем потянуть на себя клепаную тяжелую дверь, и я успела рассмотреть мерзкие тараканьи усики, которые Акулининому сыну не шли совершенно. Лицо его без них было намного приятнее, но горничная утверждала, что такие усы модны в Петербурге.

И все же, я бы могла усомниться, что это и в самом деле Никифор. До обретения себя в этом мире у меня были проблемы со зрением, которые теперь исцелились чудесным образом. Однако ж мне только что привиделась блуждающая борода, так что вполне могло статься, что вижу я то, чего нет. Но Никифор чутка прихрамывал, как мужчина, боязливо приподнимавший воротник на крыльце. Так что все сходилось, кроме того, что камердинер никак не мог быть нынче в Светлоярске.

— Сударыня! — рыкнул мой спаситель, устав ждать, когда я закончу фразу, а может, и вовсе не желая знать, что я собиралась ему сказать. — В качестве благодарности обойдемся без всяких «но». Вы, похоже, не в себе…

— Ой не в себе… — пробормотала я, не отрывая взгляда от двери почтамта.

— То-то и оно, — никак не успокаивалось мое будущее начальство. Вечно мне попадаются нервные руководители. — Извольте, я остановлю для вас извозчика…

Я наконец спохватилась, что веду себя не просто странно, а почти хамски, и, состроив печальный вид, попросила:

— Не стоит беспокоиться, не могли бы вы оказать мне другую услугу?

— И какого же рода? — напрягся купец-фальшивая-борода. Судя по его прищуренному взгляду, он не обманулся моим робким тоном.

— Проводите меня к почтамту, после падения ноги плохо держат…

Я, конечно, смутно помнила, что по негласным правилам барышне в одиночку слоняться по бульвару не стоит, однако, за посещение почтамта без сопровождения никто порицать не стал бы. А вот широкие плечи, за которыми я могла бы укрыться от взора Никифора, который узнает меня так же, как и я его, мне не помешали бы. А что-то мне подсказывало, что покамест на глаза камердинеру показываться не стоит. Не просто же так он старался остаться незаметным.

— И что вам там понадобилось?

— Мне кажется, мы уже выяснили, где проходят ваши личные границы. Не если вам так угодно, мне необходимо приобрести штемпельные конверты…

— Что-то с вами не так, — нахмурился «борода». — И везде-то вы мне на пути попадаетесь. И в Управе… — я даже не сразу поняла, о чем он, но с опозданием сообразила, что тут так называют мэрию. — … и в Самойловском я вас приметил, и знакомство вы со мной заводите при странных обстоятельствах, и именно на почтамт вам нужно…

Интересно, как он меня в саду углядел? Я же далеко позади шла. И в коридоре у кабинета Вавилова он меня все-таки выделил, хоть и виду не подал.

— Пока мы с вами никакое знакомство не свели, — поджала я губы. — Вы так и не представились. Даже вымышленно.

Ой. Я тут же прикусила язык.

Взгляд купца сделался острее.

— Вымышленно? — сделав шаг ко мне, он навис надо мной, как утес над деревцем. — А ты кто такая, а?

— Ирина Константиновна Басаргина, раз уж вам угодно нарушать правила приличия. Теперь я достойна доверия? Больше вам не страшно проводить хрупкую девушку через дорогу?

Я буквально услышала, как скрипнули его зубы.

Еще бы, я почти назвала его трусом.

Это я, конечно, очень рискованно, но уж больно долго он время тянет. А вдруг Никифор сейчас уйдет? Прыгнет в пролетку, и только его и видели. Не преследовать же мне его экипаж на своих двоих? Скандально и малоэффективно. А мне надо убедиться, что это именно. Все мое существо буквально кричало, что это очень важно.

— Извольте, Ирина Константиновна, — по-тигриному прорычал купец, предлагая локоть, за который я не мешкая ухватилась. А мне не представился, однако.

Взяв меня на буксир, он широким шагом проволок до крыльца, помог подняться по обтоптанным снежным ступеням и рывком распахнул передо мной дверь. Теплый дух прогретого помещения обступил меня. Я, специально замешкавшись, отступила за спину своего недобровольного провожатого и оглядела помещение.

Удивительное дело, но там я не обнаружила не только Никифора, но и вообще никого постороннего. Только за конторкой в углу сидел студентик и кропал что-то на листке бумаги под диктовку служащего в форме, да за перегородкой сновали другие работники почты.

И куда ж он делся?

Я вытянула шею в ту сторону, где виднелся проход в хранилище, но обзор мне загородила шуба. Я недоуменно подняла глаза на купца.

— А теперь расскажите мне, Ирина Константиновна, какие-такие штемпельные конверты вы желали приобрести, ежели они в ходу пока только в Москве и Санкт-Петербурге.

Ох ты ж…

Доумничалась.

На вопрос, что мне могло понадобиться на почтамте, я ляпнула первое, что в голову пришло. Я уже знала, что письма принято было просто бросать в почтовые ящики, и они висели на каждой улице. В крайнем случае, можно было зайти и в некоторые лавки, чтобы из них отправить, тащиться для этого на почтамт совершенно не требовалось.

Сами письма не отправлялись в конвертах вовсе. Я ведь видела письма, которые тетка читала по вечерам. Это были просто сложенные бумажные листы, запечатанные сургучной печатью.

Посылки у меня с собой не имелось, это было видно невооруженным взглядом. В моем маленьком вязаном ридикюле едва умещались бумаги и тощий кошелек, который похудел еще сильнее после поездки на извозчике, и я до сих пор мучилась тем, что этот шик мне не по карману.

Так что я ответила, как мне показалось, логично.

Да вот показалось мне неверно.

Из истории России я действительно помнила немного, а уж такие детали, когда появились штемпельные конверты… От своего отца, настоящего, из прошлой жизни, я знала, что марки в ходу появились уже во второй половине девятнадцатого века. Папа был филателистом с энциклопедической эрудицией, не то что я. У меня в голове с трудом удерживались даты неинтересных событий.

Конечно, дату битвы при Бородино в мою голову в школе вбили намертво, но я даже не рисковала уточнять, была ли в этой Российской империи такая война и совпадали ли годы.

И вот я опростоволосилась.

Нужно было как-то выкручиваться. Ежели штемпельными конвертами пользовались только в Москве и Петербурге, значит, их хождение пока теми городами и ограничивалось. Соврать, что я бывала в одном из них? Бессмысленно. Меня запросто можно поймать на незнании предмета. Да что там. Я Светлоярск представляла весьма скудно. И уже чуть не назвала городскую управу мэрией.

Сдается мне, рано я себя похвалила за успешную мимикрию под местную. Пока меня не подводили только инстинктивные реакции тела.

Думай, Ира. Думай.

И быстро.

От напряжения заболела голова, явно давая понять, что это для меня не самое легкое занятие. Ну не признаваться же, что я собиралась проследить за мужчиной!

Мысли эти пронеслись в голове стремительно, но пауза все равно затянулась.

— Что это вы побледнели, Ирина Константиновна? — заподозрив во мне желание увильнуть от ответа, нахмурился тот, кто и сам темнил.

И в этот миг я краем глаза заметила за плечом моего настырного провожатого Никифора. Не прямо за плечом, а там дальше, в распахнутой двери хранилища акулинин сын, а был это именно он без всяких сомнений, о чем-то разговаривал со служащим, который убирал что-то в карман форменного сюртука.

Минуточку. А разве можно постороннему туда?

— Ирина Константиновна, отвертеться не получится, — надавил на меня лже-купец.

А я все вытягивала шею, чтобы увидеть, чем занимаются те двое, и чуть не выдала себя, потому что беседа Никифора закончилась, и он, развернувшись лицом ко мне, пошел к выходу, игнорируя оклик одного из почтальонов, заметившего постороннего там, где ему быть не положено.

Еще несколько секунд, и камердинер поравняется со мной.

И единственное, до чего я додумалась, это изобразить обморок, который помог мне скрыть лицо от Никифора и отложить несвоевременные разбирательства с сопровождающим. Ну а что?

— Мне дурно, — пролепетала я и осела на руках лже-купца, который оказался достаточно сноровист, чтобы поймать малахольную барышню, сомлевшую рядом с ним.

— Ирина Константиновна, у вас отвратительно выходит притворяться, — процедил он сквозь зубы, подхватывая меня за талию.

Я бы предпочла, чтобы он взял меня на руки, тогда бы я вообще могла уткнуться ему в плечо. Однако мой спаситель не был настолько галантен, чтобы поднимать бесталанную актрису в моем лице во всей зимней амуниции. Мне и самой было тяжковато, как-никак весь выходной наряд вкупе с верхней одеждой весил поболе пятнадцати килограмм.

— Вы бесчувственный человек, — пробормотала я, манерно заслонив лицо рукой, как раз когда, Никифор проходил мимо нашей неизящной скульптурной композиции. — Мне нужен воздух…

— Вам не отвертеться, — рыкнул тот, кого я продолжала про себя называть «лже-купец» или «инкогнито». Превосходительством не называла из вредности. Тем более, что внешне он на высокий чин не походил вовсе.

Однако ж, что я успела заметить, оказавшись на этот раз в невольных объятьях, на ощупь телосложение этого типа отличалось от того, что было доступно виду. Никакого пузца под шубой не чувствовалось.

Ругнувшись по-французски, когда я в отместку за угрозы, снова попыталась осесть на пол, меня все-таки вывели на воздух. И я даже успела заметить, что Никифор повернул к трактиру.

Лже-купец перехватил мой взгляд и лицо его посуровело:

— Ну вот и встало все на свои места. Теперь мне понятна ваша блажь.

— Понятна? — удивилась я.

— Вам дурно, вы падаете в обмороки, следите за фиглярами и бросаетесь под копыта. Он вам чего-то наобещал, а теперь вы попали в «неприятности», — с каким-то сердитым удовлетворением вынес он свой вердикт.

Будучи человеком не этого времени, я не сразу сообразила, о чем он.

— Да как вы смеете! — возмутилась я, осознав, на что был намек.

— Я? Это у вас, провинциальных девиц, волос долог, да…

Наглец не договорил, но я знала окончание этой поговорки.

— Уж кто бы говорил, — выпалила я и прикусила язык.

Хватка на моем плече стала крепче.

— Что вы сказали, сударыня?

Кажется, зря дала понять, что вижу его нестандартную прическу.

Сдается мне, сейчас мне устроят допрос с пристрастием.

— Сударь, я даже не знаю, кто вы… — ой, опять получилась двусмысленность. — С какой стати мне перед вами объясняться? Тем более, что вы позволили себе лишнего…

— Откуда вам знать, что для меня лишнее, а что правомерное? — не отставал он.

Обстановка на крыльце отдельно взятого почтамта накалялась, и если бы не случай, мы бы договорились с этим «инкогнито» бог знает до чего. Но к пощечине от меня он был очень близко.

— Ира! Ирина, это ты?

Я вздрогнула и поспешно оглянулась на мостовую, откуда и слышался молодой женский голос, взывавший ко мне. Только знакомых Басаргиной мне сейчас не хватало. Я и с незнакомцем никак развязаться не могла.

А звали в самом деле меня. Перегнувшись через дверцу экипажа, в меня вглядывалась особа, едва переступившая порог юности и вступившая в молодость. Но это по моим меркам. По меркам же Светлоярска — очевидная старая дева. То, что девушка была незамужней, выдавал ее невыразительный головной убор и локоны, видневшиеся из-под него.

Лицом она была миловидна, но лишена всякой интересности, отчего я неожиданно испытала прилив удовлетворения. Я, конечно, не писаная краса, но на мне взгляд хотя бы задерживался, благодаря тем же ямочкам на щеках и полной нижней губе. Девица же из экипажа была невыразительна настолько же, насколько благообразна.

Мне пришлось поднапрячься, чтобы сообразить, кто это.

Ах да. Лариса Самсонова. Компаньонка теткиной подруги, сиречь такая же приживалка как я. Только ей с характером родственницы повезло больше. Та хоть и была жуткой сплетницей, однако ее молодость Ларисы не раздражала.

— Ирина, тебя подвезти? — позвала меня приятельница, если нас так было можно назвать, поскольку встречались мы нечасто, а с момента получения мной удара по затылку так и вовсе ни разу.

— Да-да, — торопливо отозвалась я, обрадовавшись возможности избавиться от внимания лже-купца.

И ему пришлось выпустить меня из хватки, впрочем, напоследок он успел мне шепнуть, приподнимая шляпу демонстративно издевательским жестом:

— Мы еще с вами встретимся, Ирина Константиновна. Будьте уверены, — сверкнул он глазами.

Разумеется, встретимся. Завтра же. Мне же как-никак служить вод вашим началом.

Так я подумала, но решила не радовать его раньше времени. Лучше приберечь это время на придумывание сносных оправданий своему поведению.

— Прощайте, сударь, — обронила я и поспешила к Ларисе, которая толкнула мне навстречу дверку экипажа.

Я проскользнула внутрь салона, где было нисколько не теплее чем снаружи, разве что ветер не беспокоил и потянула на колени плед, лежавший на сидении.

— Рада тебя видеть в добром здравии, — задумчиво разглядывая меня, произнесла Лариса. — Я думала, ты пока не выходишь.

— В Управу нужно было, да и в церковь теперь… — в полумраке крытого экипажа я из-под ресниц продолжала разглядывать Ларису. Что-то мне казалось в ней странным, однако сформулировать конкретно, что не так, не получалось.

— Ах да, прими соболезнования, — у Самсоновой даже получилось изобразить искреннее огорчение, хотя моя тетка и у нее не вызывала теплых чувств.

— Ты уже знаешь? — удивилась я.

Лариса неожиданно замялась, а потом нашлась:

— Горничная принесла новости. Наша Марфа видела вашу Акулину, — звучало правдоподобно, но все равно вызывало у меня непонятные подозрения. Скорее всего, дело было в непонятном поведении так нежданно встреченного Никифора и мутного типа с замашками великосветского князя и хамством гусара в военном штабе. И все же я держалась настороже, хотя прежняя Ирина находила Ларису приятным и безобидным обществом.

— Разговоры под лестницей, — понятливо кивнула я.

— Так тебе к собору? — неловко поменяла тему Самсонова.

— Ну не в трактир же праздновать, — неудачно пошутила я.

Лариса неожиданно побледнела при упоминании трактира.

— А что ты делала у Самойловского? — вдруг спросила она. — Управа с другой стороны…

Мне все больше казались странными эти вопросы.

— Прогуляться решила. Да вот оконфузилась, упала в сугроб. Сударь, с которым ты меня видела, помог мне подняться… — опуская детали, кратко пересказала я. Явно не услышав для себя ничего волнительного, Самсонова потеряла интерес к теме.

— А я уж думала, ты кавалера сыскала. Ну и что, что купец. Вид у него представительный. Я бы даже предположила, что у него свой выезд имеется…

Это уже больше походило на обычную Ларису. Воспоминания Басаргиной подсказывали, что Самсонова была озабочена поиском партии, которая не была бы серьезным мезальянсом в ее глазах. Понять ее было несложно. Жить на птичьих правах не в своем доме несладко. Уж я-то знала. Совсем другое дело — хозяйка в зажиточном, хоть и не знатном доме.

— Очень вряд ли, что у него на меня появятся виды, — скривилась я, припомнив в каком бешенстве раздувались ноздри «инкогнито» за минуту до того, как меня окликнула Лариса.

— Ну не скажи. Знать бы, кто он по гороскопу…

Я чуть не икнула, услышав подобное заявление. Увлечение Самсоновой всякими изотерическими и мистическими практиками находило понимание только у прежней Ирины, у меня же вызывал только скепсис.

— Да хоть лев, только он никак мне подходит, — решительно открестилась я от сомнительных перспектив.

— Ира, ты еще скажи, что ждешь молодого дворянина, светского красавца, с приличным состоянием и матушкой, которая потерпит тебя в качестве невестки, — обидно усмехнулась Лариса.

И хотя мыслей таких ко мне в голову даже не забреало, иные у меня были насущные проблемы, меня, однако ж, задело. Это что же? Для себя она искала, что поприличнее, а мне, значит, первый попавшийся пузатый купец подойдет?

— Мечтать я могу, о чем угодно, правда? — насупилась я. — К примеру видела я недавно одного. О нем грезить значительно приятнее, — я припомнила то, что мне открылось, когда маска купца ненадолго перестала загораживать того, кто под ней. — Высокий, плечистый, молодой, нос греческий, глаза голубые. Блондин соломенный…

— Ира, — засмеялась Лариса, — ты, видать, и впрямь рано из дома вышла. Ты еще скажи, что у него волосы были до плеч.

— А что такое? — насторожилась я, потому что именно это меня и смутило в лже-купце: тут все мужчины носили короткие стрижки, а у этого — такие длинные волосы, что верхние пряди в хвост собраны. — Почему бы мне такое не сказать.

— Потому что князь Белозерский один такой на всю империю. И в Светлоярске ему делать абсолютно нечего.

Вот, значит, кто ты такой, мой будущий начальник.

— Может, и нечего ему тут делать, да только мечтам не прикажешь, — отговорилась я.

— Ты, Ирина, конечно, всегда в облаках витала, да только я думала, что все-таки трезвость мысли тебе не чужда. Придумала тоже, о ком грезить. Что ж сразу не о цесаревиче? — закатила Самсонова глаза и, высунувшись, крикнула кучеру: — Семен, у собора останови.

— Ну ты и сравнила, — проворчала я, когда она снова откинулась на сидении.

— Ты хоть представляешь, какого уровня человек, если ему за такой вид от домов приличных не отказали и со службы государевой не прогнали? Парией не стал, выходит, он любимчик своего патрона. Белозерский — протеже самого цесаревича, он на тебя б не посмотрел, даже будь ты богатая наследница. Приземлись, милая, и оглядись вокруг. Хоть купец, лишь бы не кузнец.

Чем больше я слушала Ларису, тем сильнее раздражалась.

Несомненно, разумное зерно в ее словах присутствовало. Чего уж там, я и в прошлой своей жизни лелея идеальный образ мужчины, так и не нашла постоянного спутника в жизни. Все мне казалось, что не то. Да только и химера в моей голове не имела четких очертаний, лишь зыбкое представление, с кем я смогу ужиться.

Так что в том, чтобы не забивать себе голову, Лариса была права.

Однако речь ее звучала крайне обидно. И дело было не в том, что она меня поучала, как малахольную дурочку, будто бы у нее самой какой-никакой опыт имелся, хотя за ней толпы кавалеров не бродили. Ни из дворян, ни из купцов. А раздражало меня, что Лариса в который раз намекала, что никому я не могу понравиться. Прежняя Ирина за Самсоновой таких высказываний не замечала, а теперь она словно злилась на Басаргину за что-то и старалась ее задеть. Чувствовалась в ней какая-то претензия, но высказывать ее Лариса не спешила, отчего осадок у меня оставался еще более неприятный.

Если ей Ирина так не по нраву, зачем же она тогда позвала ее в коляску? Могла бы сделать вид, что не заметила и проехать мимо.

— Приехали, барышня, — пробасил кучер, отвлекая меня от размышлений.

Я откинула плед, который, как мне казалось, не грел, и тут же почувствовала, как ошибалась. Сдержанно попрощавшись и пообещав оповестить, когда поминки, я покинула экипаж.

— Ира, — позвала меня Самсонова, и я оглянулась, но она явно хотела что-то спросить, но помялась и отказалась от этой идеи, — нет, ничего. До встречи. Семен, трогай, Лидия Михайловна уже ждет.

Кучер щелкнул кнутом, и экипаж покатил дальше, оставляя меня на тротуаре недалеко от консистории. Да уж, прогулялась, так прогулялась.

Я как раз шагнула за кованую ограду на церковный двор, когда звонарь на колокольне приступил к благовесту. Я брела по широкой, хорошо расчищенной дорожке к дверям и с удивлением прислушивалась к себе.

Там, в прошлом, церковный звон частенько вызывал у меня тревогу, потому как я, как и большинство людей, обращалась к церковным таинствам только в трагические моменты потери, оттого и связаны они были в моем сознании с чем-то тягостным.

Здесь же колокольный звон был неотъемлемой частью жизни. Это и новостная сводка, и часы. И для каждого события существовала свой звон, и никто из жителей Светлоярска, да и всей Российской империи не перепутал бы полиелейный звон со звоном на казнь или набатом.

И сейчас, слыша басовитые мерные удары колокола, я чувствовала умиротворение, а вступая под сень храма — спокойствие. Отступало волнение дня и растворялось в церковных запах, которые на удивление не тяготили. Слушая молебен, я обнаруживала в себе религиозный экстаз, который печатями лежал на лицах прихожан, зато ощутила, как моя душа привязывается к этому месту, этому миру, этому времени. Словно я обретала дом. И слезы покатились из глаз, вымывая обиды прошлого на несложившуюся прежнюю жизнь, личную неустроенность и глупую смерть. Хорошо, что по мне там некому было плакать и горевать всерьез и долго.

Отец Павел подошел ко мне после службы.

— Пришла? Хорошо. Помолись как следует. Тебе нужно, — пророкотал он, осеняя меня крестом.

И раз уж я здесь, решила в самом деле помолиться. Как умела. А потом заказала службы. Отдавая требы, малодушно разозлилась, что сына Ариадны Пантелеевны нет в городе. Это его расходы, хоть и невеликие. Хорошо хоть пожертвование уже он сам делать будет. Поймав себя на меркантильных мыслях, немного устыдилась, а потом даже порадовалась. Пока Петра Генриховича нет, я могу оставаться в доме. Выгнать-то меня некому. А уж как вернется, придется мне съезжать. И по самым неприятным прикидкам, если Гаврилов поедет санным путем, говорившись с артелью ямщиков, то будет он в Светлоярске через десять — двенадцать дней, как получит письмо поверенного о кончине матушки. А поверенный послание наверняка уже отправил, Акулинка к нему утром бегала.

Стало быть, если письмо при удачных раскладах дойдет до Петербурга недели за две, то, прибавляя время на дорогу, Петр Генрихович окажется на пороге родительского дома меньше чем через месяц.

Мне, разумеется, могло повезти, и почта задержится, и дорога затянется, но рассчитывать нужно было на неблагоприятный вариант.

Мысли мои снова вернулись к Никифору. Если ему Гаврилов дал увольнительную для поездки домой, то отчего же он сразу не приехал к Акулине. Мать-то его всегда ждет, и в доме для него место найдется. И что за надобность у него была к почтальону, да еще в хранилище?

Мучимая такими думами, я и пристала к горничной, едва вернувшись домой.

— А Никифор тебе ничего не писал? — спросила я как бы невзначай, усаживаясь за стол.

Акулина, ставившая целую супницу для меня одной, удивленно на меня покосилась.

— Нет, читаю я плохо, он только когда предупредить о своем приезде пишет, да когда что из ряда вон выходящее. Не до меня ему в столицах. Ну ничего, теперь-то уж точно скоро дома будет. Вместе с барином-то. Самовар потом нести?

— Неси, — в задумчивой рассеянности ответила я.

Выходит, на этот раз Никифор мать не предупреждал, а приехал. И появившись в городе, к ней тоже не явился. Что за тайны в отдельно взятом семействе? Уж не сбежал ли он от пьяницы Петруши? Тот, как и матушка его, тоже мог руки распускать, да только с теми, кто ответить не мог. Да нет. Никифор при Гаврилове много лет. Вряд ли его чем-то можно было еще удивить, да и приноравливаться под хозяина он тоже уже научился. Знал, когда рассолу подать, когда сюртук погладить, а когда и с глаз скрыться. Иначе был бы давно уволен вспыльчивым Петром Генриховичем.

Разум почти сразу переключился на другую вспыльчивую персону.

Значит, князь.

Белозерский.

Особа приближенная к императорской семье.

Известная широко за пределами Петербурга, и о которой мне ничего не было известно. Я порылась в памяти Басаргиной, но ничего не обнаружила в ней интересного, кроме того, что Ирина знала, что о князе ходило много весьма противоречивых слухов. Сплетники не могли объединиться единодушно в своем мнении.

В общем, таинственная личность, о которой все говорят, но никто толком ничего не знает. Инкогнито, одним словом. Наглец.

Неожиданно я почувствовала, как к щекам прилило тепло при воспоминании о том моменте, когда князь прижал меня к себе, выводя из почтамта. Тогда я смогла оценить несмотря на шубу, как легко он двигается, как твердо его тело…

Господь с тобой, Ирина Константиновна!

С чего ты вдруг смутилась? Не о том, думаешь!

А думать надо о том, что причина появления в Светлоярске Белозерского может быть только экстраординарной! И как-то это связано с почтой. И со срочной необходимостью в специалисте четвертого уровня.

Завтра нужно будет непременно показаться снова на глаза Вавилову, главное время подгадать правильно, чтобы он уже получил взбучку, но чтобы еще не успел найти другого кандидата.

Всю оставшуюся половину дня я провела у себя в комнате, отказавшись от ужина, и все прикидывая, как бы так реализовать свой план. Князь наверняка будет «в восторге», но что уж. Он сам сказал, что мы еще встретимся. Белозерский — прекрасная гадалка.

Надевая перед сном шлафрок, я машинально проверила карманы на предмет наличия носового платка и нащупала бумажку. Выудив свою находку, я опознала в ней давешний фантик, найденный мною у окна. Вновь его обнюхав и поразившись тяжелому сладкому духу, я не решилась его выбросить, а убрала в шкатулку с документами, надеясь, что вскорости я соображу. Что-то мне в этом запахе покоя не давало.

Ночь прошла беспокойно. Я несколько раз просыпалась от разного рода кошмаров. То мне снилось, что Самсонова всем объявила, что я ненастоящая Басаргина. То блазнилось, что Петр Генрихович вместо себя прислал Никифора с требованием мне убираться из дома сию секунду.

А то и в последний раз во сне померещилось, что князь Белозерский прямо на почтамте снял шубу вместе со своим мороком, а потом китель, и рубашку…

Тут я и проснулась окончательно с колотящимся сердцем.

Да так меня потряс тот факт, что я настолько впечатлилась этим зрелищем, что все утро у меня все валилось из рук. Еле-еле вернула себе собранность, только вновь встретившись взглядом с его сиятельством, я покраснела до корней волос.

Началось утро с головной боли.

Акулина непрозрачно намекнула, что траурное платье, которое я вчера проигнорировала, почищено, но оно запросто может на мне не сойтись.

И хотя скорби в душе я не ощущала, нарушать траурный этикет было так же недопустимо, как и танцевальный. Разумеется, у меня и в голове не было поступать скандально, однако ж знаний у меня было недостаточно, пришлось опять воспользоваться памятью хозяйки тела. Кое-что я оттуда выкроила, но поняла, что это будет возможным небесконечно. С каждым разом мне все меньше отзывались чужие воспоминания, лишь реакции тела не подводили. Создавалось впечатление, что чем дольше я обретаюсь в этом вместилище, тем больше оно становится моим, и тем быстрее уходит все то, что связано с сознанием.

Это меня немного пугало. Выходило, что мне срочно нужно заняться самообразованием в том, что касалось простых бытовых вещей, известных здесь каждой юной девице. Впрочем, прямо сейчас я заняться этим никак не могла, поэтому пока приходилось полагаться на чужие знания.

После того как я пересчитала свою скудную наличность, было решено, что платье сойтись просто обязано, хотя оно осталось с тех времен, когда я приехала сюда, будучи в трауре по отчиму, пустившему себе пулю в лоб, после того, как он проигрался подчистую, оставив меня прозябать в нищете и по существу отдав надо мной контроль злобной чужой старухе.

Как же меня, человека иного времени, злил этот обычай.

Проигрался и умыл руки. Спасся от позора, долгов, бедности, от необходимости смотреть в глаза падчерице. И вроде как остался человеком чести. Ведь не в бега же подался. Возмутительно. Таких игроков нужно было бы отправлять на трудотерапию принудительно! Хоть сапоги солдатам шить.

Понятное дело, что мои рассуждения были бы дикостью, произнеси я их вслух, поэтому я только молчала и скрипела зубами, повторно проверяя наряд восьмилетней давности на предмет, не повеселилась ли где моль. Платье, конечно же, вышло из моды, но кто будет ждать от бедной родственницы иного? А если кто и посмотрит косо, я переживу. Но на новое даже в лавке готового платья денег просто нет. Благо глубокий траур в моем случае долго не продлится. Уже после похорон я смогу вернуться к своим обычным нарядам, разве что от украшений придется отказать, да их у меня и нет почти, а какие есть вполне уместны в полутрауре. Ну и в свет выходить недели три мне приличия не позволяли, но кто ж меня пригласит? Никому я неинтересна, да и насущные проблемы у меня совсем иного толка.

С шестнадцати лет я определенно округлилась в некоторых местах. Пришлось в корсет вставлять льняные шнуры, чтобы не растянулись и не порвались, да затягивать так, что по первости у меня голова закружилась.

— Не разойдется? — прохрипела я.

— Не должОн, — крякнула Акулина, утирая испарину со лба. — А нут-ка, сядьте. Встаньте. Не скрипит даже. Это вы во время болезни исхудали, барышня. Повезло.

Даже не стала уточнять, в чем именно: в том, что заболела, или в том, что утянуть смогли.

Отдышавшись обе, мы натянули на меня платье. Талия выглядела дивно, хоть в траурном платье это и не должно меня заботить, а вот округлости повыше выглядели чрезмерными, в груди наряд мне был тесноват, но поделать с этим я ничего не могла, разве что шаль накинуть.

Ну да ладно. В верхней одежде будет незаметно.

И только я собралась приказать, чтоб принесли шляпку, как заглянула Дуня и сообщила, что прибыли первые соболезнующие.

Я оторопела, а потом сообразила, что до самых похорон теперь будут идти знакомые Гавриловой с выражением скорби. Видимо, вчера тактично мне дали подготовиться к подобному, а сегодня и завтра потянется народ, и уже отсидеться в своей спальне мне не удастся.

Я растерянно похлопала глазами на Дуню.

— А у нас все… — я даже не знала, как правильно спросить: готово? Правильно?

— Как есть, барышня. И семинарист, которого отец Павел прислал, читает Псалтырь, барыня лежит, как живая… Пригожая, лицо доброе…

У меня мурашки поползли вдоль спины. Я старательно открещивалась от мысли, что в доме покойница, и не испытывала никакого желания смотреть на мертвое тело человека, который мне и при жизни не был приятен. И, наверное, в глазах прислуги я выглядела чудовищем, потому как и вчера не заходила в теткину спальню, и спать легла, и ночную трапезу пропустила…

— Скажи, что я сейчас спущусь, — пробормотала я, отправляя Дуню.

Акулина только хмыкнула, словно прочитав мои мысли.

— Да наши-то про вас дурного не подумают. Вы ж болезная, вам бдение не по силам… Да и после конфуза вашего… — начала и тут же замолчала, опомнившись.

Что ж такого натворила Ирина Басаргина, что после этого мое поведение не кажется странным. Хотела было опять пристать к горничной, да та уже смылась.

Спустившись же в гостиную, я там обнаружила не кого-то, а Антона Антоновича Вавилова, ради которого я и искала повод навестить Управу еще раз.

— Доброго здравия вам, Ирина Константиновна, — с соответствующим случаю лицом начал Вавилов. — Примите мои искренние соболезнования еще раз. Вы уж не обессудьте, что я в такой ранний час прибыл. Проститься с Ариадной Пантелеевной в другое время не смогу-с. Служба. Сами понимаете.

— Благодарю вас за участие. Я все понимаю, Антон Антонович.

Пришлось все-таки сопроводить господина Вавилова к наверх. Как я и думала, слова Дуни были преувеличением. Тетка была окончательно мертвая и выглядела соответствующе. И даже смерть не смягчила ее черты.

Антон Антонович задерживаться не стал, соблюдя все приличия, однако не затягивая визит.

— А что служба? — решилась я прощупать почву. — Уж больно вы озабоченным выглядите. Или бесчинства какие случились? А может чрезвычайное происшествие?

— Помилуйте, Ирина Константиновна! Какие ж у нас бесчинства. Мы, слава богу, не в столице. Народ у нас спокойный…

Да уж куда спокойней. Девицу на улице по голове тюкнули, камердинер не то беглый, не то не очень, шастает по почтовому хранилищу… Но об этом я, разумеется Вавилову ничего не говорила.

— Господь даст, так и дальше будет, — покивала я. — Хотя, конечно, новых людей нам не помешало бы. Взболтнуть наше болотце.

Антон Антонович насупил брови, когда исподволь вспомнил про столичного гостя.

— Некоторые приезжие наводят только суету и прибавляют обязанностей. Да что это я вам голову забиваю? Не нужно вам о таком думать. Вам своих забот хватает. Вы и бледны сегодня, простите старика…

— Это, наверное, так скачок уровня особенностей сказался… — ввернула я, чтобы повернуть разговор в нужную сторону.

— Четвертый, говорите? — крякнул он. — Эх, жаль… жаль, конечно… Что ж, позвольте откланяться. Пора.

Стараясь не выказывать раздражение на такую твердолобость, я подала руку. Вавилов не договорил, чего ему жаль, но мне это и так было понятно. Однако это подсказало мне, что раз он сокрушается, значит пока никого не нашел.

Поцеловав воздух над моими пальцами, Антон Антонович попрощался и отбыл.

Что ж, будем надеяться, что государственная нужда выйдет сильнее предубеждений. А еще хотелось бы верить, что Белозерский придерживается более современных взглядов.

При воспоминании о князе разом в памяти воскресли обрывки сновидения, опять вогнав меня в краску.

Я приказала подать пальто.

— Куда вы опять? — Акулина помогла мне одеться, потому как амплитуда моих движений значительно сократилась, благодаря изуверски затянутому корсету. — Вдруг опять придут?

Да. «Печальные визиты» непременно еще будут, но мне обязательно надо быть сегодня в Управе.

— Думаю, до обеда нас не побеспокоят, а к той поре я вернусь.

— Ленты черные не помешали бы, — проявила практичность горничная.

— И то верно. На обратном пути и куплю, — решила я.

Пешком оно, конечно, значительно дольше, чем в экипаже, на котором приехал к нам Вавилов, но все равно, я прежде неспешно прошлась по торговым рядам, чтобы не оказаться в Управе слишком рано. Это было бы чрезвычайно странно, если бы я явилась сразу после визита Антона Антоновича. Пока гуляла и предлог придумала. Перчатку обронила, а где не помню. По делам в центре оказалась, да хоть и бы и в лавку за траурными лентами, и решила зайти. Для чистоты легенды, даже сняла одну из перчаток и убрала в ридикюль. За два часа прогулки я замерзла так, что от посещения кофейни меня останавливали цены. Даже если не шиковать и взять не кофе, а чашку чая и пирожное, мой бюджет оскудеет еще копеек на десять — пятнадцать.

Странное дело, никогда не была сладкоежкой, а теперь мне очень хотелось чего-нибудь воздушного, красивого и сладкого. Ничего, дома есть варенье. Это немного не то, но не в моем положении транжирить гроши. Скоро и варенья не будет, если Белозерский такой же упертый тип, как и Вавилов.

С такими невеселыми думами я и поднялась по скользкому крыльцу, снова погладила колонну на удачу и внутри сразу направилась в сторону кабинета станового пристава. А там уже стоял такой шум, что из-за двери было слышно.

— Да неужто вы не понимаете, что это не моя прихоть. Бумага у вас перед носом с высочайшим волеизъявлением.

— Ну нет, у нас такого специалиста в городе. По губернии ищут люди. Да что говорить. Вон, в соседнем кабинете ведомость учетную взял. Ни у кого нет четвертого уровня, а уж чтоб и два языка знали… Французский, пожалуйста. Но английский? Некоторые еще греческим владеют, только у них способности первого уровня… Ну вот посмотрите сами… Если так нужно, выпишите сюда сотрудника, командируйте, — резонил Антон Антонович.

— Времени нет, еще три недели ждать, пока доберется? Поздно будет. Не могу же я сам сидеть на почтамте? У меня других хлопот довольно! Дайте мне ведомость, — продолжал сердиться князь.

— Извольте.

Пауза.

— А это что? Басаргин И. К., четвертый уровень. Домашнее образование. Что вы мне голову морочите? Посылайте за этим И. К.

— Никак невозможно. Это не Басаргин, это Басаргина. Девица.

— Да хоть хозяйка дома терпимости! Если у нее квалификация подходящая! Ей совершенно не обязательно быть в курсе всего. Достаточно, если она будет просто выполнять то, что ей скажут!

— Вам, конечно, виднее, да только она, как бы это сказать… немного странная.

А сам ручку целовал. Сплетнями однако не брезгует Антон Антонович.

— Я ее не императору представлять собираюсь. Вызывайте, она обязана подчиниться, как и любой одаренный.

— Да нет у меня для нее должности… Как я ее? — не желал сдаваться Вавилов. — Ей же жалованье надо положить…

— Хоть секретарем, хоть помощницей по хозяйству оформляйте. Это не моя головная боль!

Кажется, сейчас мой выход.

Пару раз стукнув в дверь, я дождалась грозного: «Что еще?» и вошла.

Специально глядя только на станового пристава, будто не замечаю у окна массивной фигуры с журналом в руках, я с горестным выражением лица обратилась:

— Антон Антонович, прошу прощения, что беспокою вас, да тем более по пустякам. Вы случайно не находили мою перчатку…

— Ирина Константиновна? — прогремело вопросительное от окна.

Захлопав ресницами, я обернулась к Белозерскому, который по-прежнему прикидывался купцом.

Встретившись с князем взглядом, я не к месту вспомнила давешний сон, и предательская краска бросилась в лицо, будто я никогда в жизни не видела мужчину без рубашки.

Журнал в руке Белозерского жалобно скрипнул кожаным переплетом.

Я так и знала, что князь обрадуется.

Настал момент истины.

Вчера Белозерский не представился, поправ все возможные правила приличия. Даже после того, как я назвалась, он не соизволил отрекомендоваться.

Теперь же, когда у нашей встречи есть свидетель, который не поймет подобного манкирования, выхода у князя не было. Однако я понимала, почему он не торопится. Вавилов знает о маскараде Белозерского и, вероятно, ждет, что тот назовется вымышленным именем, соответствующим представителю купечества. Я же вчера дала понять, что увидела облик князя, а учитывая слова Ларисы о том, что длинноволосый блондин такой один на всю империю, то Белозерский, вероятно, подумал, что я его опознала.

Тем временем пауза слишком затянулась.

— Вы знакомы? — поразился Вавилов.

— Шапочно, — обтекаемо ответила я, борясь с внутренним желанием подколоть князя, однако в то же время прекрасно понимая, что накалять обстановку не стоит. У нас и так знакомство вышло комом.

Белозерский буквально прожигал меня взглядом, полным подозрений.

— Антон Антонович, я был бы вам чрезвычайно благодарен, если бы вы оставили нас с Ириной Константиновной тет-а-тет для приватного разговора, — процедил он.

— Но… — от подобной наглости, а выставить его из собственного кабинета — это именно наглость, Вавилов ошалел. Тем паче, что был «какой-то купец» и на глазах у дамы.

— Всего пара минут, Антон Антонович, — с металлом в голосе нажал Белозерский.

— Как изволите, — рассерженно рыкнул становой пристав, но тем не менее послушался, понимая, кто перед ним стоит на самом деле.

Как только Вавилов оказался за порогом, князь подошел к двери и самолично проверил, что она плотно закрыта.

— Это никак не спасет положение, — решила я поделиться. — Если вы намерены повысить тон, то все будет слышно в коридоре.

— Ирина Константиновна, — обернувшись ко мне, вкрадчиво начал Белозерский, — отчего, позвольте узнать, при каждой встрече ваша персона кажется мне все более сомнительной?

— Богатое воображение? Если у вас есть ко мне какие-то претензии…

— Есть, и еще какие, — взгляд, острый, как ланцет, был направлен на меня. Я так старательно таращилась, изображая глубокое неведение, что глаза заслезились. И сквозь слезу я снова разглядела настоящего князя.

Хорош, зараза. Но стоило ему опять открыть рот, как я тут же передумала восхищаться.

— Скажите, Ирина Константиновна, к чему этот спектакль?

— Вы о чем, сударь?

— Скрепя сердце и учитывая вашу юность, еще вчера я готов был бы поверить, что наши постоянные столкновения — все же результат случайности, хоть и подозрительной. Однако теперь я вижу в этом умысел.

— Какой умысел? Что, по-вашему, мне может быть надобно от совершенно незнакомого человека? Вы ведь даже не удосужились представиться, — не удержалась я от шпильки.

— Вот вы мне и расскажите, Ирина Константиновна. Только сказки про утерянную перчатку забудьте. На почтамте вы были при обеих. И, сдается мне, если перетряхнуть ваш ридикюль, то вторую мы найдем именно там. Так к чему эти жертвы? Зачем вы морозили свои нежные ручки?

Ну каков хам!

— Это допрос? — подняла я брови как можно надменнее, да только куда мне соревноваться с высокомерным выражением породистого лица князя?

— Не доводите до этого, Ирина Константиновна. Я слушаю. И вам стоит убедить меня в собственной безобидности, ежели не желаете посидеть в холодной.

Ах вот как?

Белозерский раздражал меня так, что внутри рождался нестерпимый зуд, и все то, наносное правилами приличия, что заставляло вести себя кротко, улетучивалось.

— Вы находите, я настолько для вас опасна? Польщена, что мои скромные чары вы принимаете так всерьез, — выставила я подбородок, отчетливо понимая, что сейчас не время и не место цапаться с князем, однако ничего с собой поделать не могла.

— При чем тут ваши чары? Объяснитесь. Зачем вы вчера поджидали меня в Управе? Почему следили за мной в Самойловском саду? Что на самом деле вам было нужно на почтамте? — с каждым вопросом Белозерский делал шаг ко мне, и в итоге нас разделяло расстояние всего в две ладони. Еще немного, и подол моего платья коснется его сапог.

— Что ж, сударь, и хотя я имею полное право не отвечать на ваши возмутительные вопросы, мне все же хочется вас осадить. Прошлого дня я явилась в Управу на ежегодный учет, и о вашем присутствии здесь понятия не имела. Через Самойловский я отправилась к кафедральному собору, полагая, что там дорожки почищены лучше, а у почтамта мне показалось, что я увидела знакомого. Так вас устраивает?

— Складно, но ваше поведение и нелепый предлог с перчаткой… — он склонился ко мне, сократив дистанцию еще. Я буквально чувствовала в нем желанием припереть меня к стенке, и ощущала азартное желание не позволить ему этого сделать.

— Может, мы уже обсудим ваше поведение? Это мне в пору подозревать вас в преследовании!

— Черт знает что такое! — рассердился Белозерский. — Что вы мне голову морочите? — он глубоко вздохнул, как человек, который вынужден взять себя в руки. — Ирина Константиновна…

Договорить ему не позволил Вавилов, вернувшийся в сопровождении секретаря градоначальника, которому срочно понадобились какие-то документы.

Секретарь, получив нужное, удалился, а Антон Антонович, находясь в скверном расположении духа, решил, что дал нам достаточно времени, и остался.

— Выходит, что с тем самым потенциальным претендентом, вы знакомы лично, — сварливо подытожил становой пристав.

Белозерский удивленно посмотрел на Вавилова.

— Каким претендентом?

— Басаргина И. К., — крякнул Антон Антонович. — Ирина Константиновна прямо перед вами, ваше сия… — под конец он скомкал титул. — Даже вызывать не пришлось.

И весь вид Вавилова как бы говорил: «Ну, видите же! Я же говорил!»

Мне достался недобрый прищур голубых глаз.

— И что же? Совсем никаких вариантов нет? — пророкотал он.

Ах ты, аспид!

Неужели личная неприязнь пересилит государственную необходимость?

Хотя неприязни как таковой я от князя не чувствовала. Это было что-то другое.

— Сами видели, ведомость у вас в руках, — чуть повеселел Антон Антонович, почуяв, что от моей кандидатуры Белозерский не в восторге.

Скрипнув зубами, князь постановил:

— Прежде чем принять решение, мы проведем проверку.

Как человека, сменившего в прошлой своей жизни, не одно место работы, собеседованием меня было не напугать, однако я все же занервничала. Не имея представления, как пользоваться этими загадочными способностями, я опасалась вставить свою кандидатуру в еще более невыгодном свете. Хотя что уж там… У меня и так репутация барышни, которая не в себе.

Кроме того, хотя князь явно предпочел бы в своих делах обойтись без меня, но я почему-то была уверена, что он не станет нарочно ставить мне препоны. Вот от Антона Антоновича можно было ожидать чего-то эдакого, и вовсе не потому, что я подозревала его в подлости. Просто Вавилов был из тех, кто до последнего будет цепляться за свою картину мира, почти уверена, что становой пристав искренне считал, что действует мне во благо.

Белозерский же, несмотря на то, что вызывал у меня негодование и иные непонятные чувства, казался человеком, который поступится приличиями ради достижения цели. Чего стоят его эти волосы. Меня разбирало желание непременно выяснить, отчего князь выбрал такой скандальный облик, наверняка же неспроста!

— О какой проверке идет речь, господа? — поинтересовалась я, делая вид, что не понимаю, о чем речь. Судя по взгляду Белозерского, он мне не поверил ни на секунду. Я даже подумала, что снова упрекнет меня в отсутствии актерских талантов.

— Ирина Константиновна, — тяжело вздохнул Антон Антонович. — Давеча вы спрашивали, могли бы ваши способности пригодиться. Мы хотели бы убедится, что ваши возможности соответствуют. Ирина Константиновна, понимаете, что только если они действительно исключительные, вам придется подчиниться воле государевой, — Вавилов произнес с нажимом, намекая, что мне стоит не проявлять излишнего рвения при испытании.

Не одна я уловила этот знак, и голубые глаза князя на мгновение заволокла грозовая синева, однако, Белозерский смолчал. Он продолжал препарировать меня зрительным манером, будто надеялся прямо сейчас вывести на чистую воду. Вот вбил себе в голову, и теперь не желает отказаться от своей идеи.

— И что мне предстоит? — осведомилась я. — Какого рода служба от меня может понадобиться императору.

— Об этом рано, — отрезал князь. — Сначала нужно убедиться, что вы способны справиться.

Ах, да. Он, кажется, говорил, что мне не обязательно знать всего, главное — выполнять, что скажут. Досадно, я всегда была любопытной. Впрочем, так с меня и спросу будет меньше. Сами виноваты.

Вавилов хмурился. Еще бы, ведь сейчас, если подтвердиться моя квалификация, у меня не будет возможности отказаться. Это было бы нарушением закона. Даже если за это полагалась не каторга, а банальный штраф, который мне, к слову, выплатить не из чего, то так или иначе меня все равно вынудят делать то, что нужно. Сей факт портил ему настроение не только тем, что попирал понимание, что достойно делать дворянке, а что нет, но и возникающими в связи с моим трудоустройством хлопотами.

Белозерский тем временем вынул из внутреннего кармана бумаги. Подойдя к столу, он разложил их вряд, и я поняла, что передо мной запечатанные письма. Все они были повернуты адресами вниз и отличались внешне лишь пухлостью.

— Извольте, Ирина Константиновна, — князь сделал приглашающий жест. — Внимательно посмотрите на эти письма.

Я приблизилась, ощутив внутри азарт, трепещущей струной. Справлюсь или нет? Должна!

Оглядела, что было доступно: приблизительно одинаковая истрепанность, говорившая о том, что бумаги долго носили при себе и неоднократно их доставали, судя по замятым углам. Запечатаны они тоже были один в один. Очевидно, что печать была в каждом случае одна и та же, или использовался полный дубликат. На оттиске виднелась некая галочка: может, птица, может волна, кто его знает. Во всяком случае, на герб похоже не было. Однако я все еще не понимала, чего от меня хочет Белозерский, впрочем, он не преминул меня просветить:

— А теперь выберите из них те, что запечатаны не только с помощью сургуча.

Я вскинула глаза на князя, ожидая уточнений, но их не последовало.

В растерянности я снова уставилась на письма. Логично, что если им требуется одаренный специалист, значит, и письма должны обладать теми самыми свойствами. Не знаю, что должно было произойти, никаких особенных проявлений не случилось. Не зачесалась рука, я не почувствовала ни тепла, ни холода, не увидела волшебного свечения… Просто я ЗНАЛА, что вот те два письма другие. Доверившись чутью, я пальцем выдвинула их из общего ряда.

— Уже неплохо, — прокомментировал Белозерский тоном, явственно передающим его недовольство. — Вы позволите, Антон Антонович?

Князь явно вознамерился сесть на место хозяина кабинет. Вавилов, естественно, в восторг не пришел, но кивнул:

— Как вам будет угодно.

Белозерский, взяв чистый лист и перо, ненадолго задумался, а затем что-то быстро написал. Передав мне записку, он вперил в меня свои невозможные глаза и спросил:

— Ирина Константиновна, прочитайте, будьте любезны.

Я проследила взглядом летящие строчки. Почерк был красивым, твердым и производил впечатление, что принадлежит он человеку, который все привык делать быстро и решения принимать стремительно.

Первые два предложения показались мне настоящим абсурдом. «Мазурка раньше полонеза. В Пятигорске нынче дурная погода». Мои брови поднялись: это что за шифр?

Однако, едва я прочитала последнюю фразу, кровь бросилась мне в лицо.

«Ирина Константиновна, я требую вашего присутствия в моей спальне сегодня же ночью. Оставим обмороки, отрепетируем стоны».

Я буквально захлебнулась от негодования. Какое хамство! Какая наглость! Будь Белозерский чуть ближе ко мне, я бы не задумываясь влепила ему пощечину. Князь же, увидев, как моя сжавшаяся в кулак рука смяла записку, усмехнулся, откидываясь в кресле:

— Стало быть, видите.

— Вы… — я все еще не могла подобрать слов.

— Я, Ирина Константиновна, — улыбка его была полна яда, а вот глаза… Глаза Белозерского сейчас напоминали омуты, и было в них нечто порочное и влекущее.

— Вы все проверили, что хотели? — вздернула я подбородок.

Возмущаться вслух я не стала, потому что тогда бы Вавилов понял, что именно написал Белозерский.

— Что хотел — нет, что собирался — да.

Дуэль наших взглядов прервал очередной стук в дверь, и просунувшаяся в проем голова с бакенбардами и блестящей залысиной, прокашлявшись, позвала надтреснутым голосом:

— Ваше высокоблагородие… Тут у нас сложность возникла…

— Да что опять-то? — осерчал Антон Антонович и вышел за дверь, явно не желая столичную шишку осведомлять о подробностях того, что в его ведомстве идет не так.

Стоило становому приставу нас покинуть, как я скомкав лист окончательно, швырнула его на сукно под нос князю.

— Ирина Константиновна… — Белозерский очевидно снова собирался сказать какую-то гадость, но я его оборвала:

— У меня хотя бы имя есть, а вы похоже своего стыдитесь. Раз за два дня так и не удосужились представиться.

Он поднялся с места и, обойдя стол, приблизился ко мне:

— Александр Павлович Белозерский к вашим услугам, сударыня, — он снова навис надо мной, а в глазах его по-прежнему прыгали черти, мне на секунду показалось, что мой и без того тугой корсет, стал еще уже. — А точнее, вы к моим. Отказаться вы не имеете права.

Невыносимый наглец. Что он себе позволяет? Это неслыханно! Разве может дворянин так вести себя с дамой? Стоит Белозерскому открыть рот, как мне хочется дать ему пощечину.

— Ваши двусмысленности неуместны. Я прекрасно осведомлена, что как любой одаренный, я должна подчиниться приказу императора. Ваша дерзость…

Я вдруг осеклась, ощутив, как моих губ коснулся палец, словно его прижали, чтобы заставить меня замолчать. Но помилуйте! Князь ко мне не прикасался, а больше никого в кабинете и не было!

— Моя дерзость могла оправдаться.

Белозерский сказал это вполне серьезно.

Я почувствовала, как лицо снова теплеет от прилившей краски возмущения. Возмущения, я сказала!

— Вы больше меня не подозреваете?

— Разумеется, подозреваю, — невозмутимо ответил князь. — Только вот с завтрашнего дня вы служите под моим началом, и я глаз с вас не спущу.

— Нет.

— Что значит нет? — начал раздражаться князь. — Это приказ государя!

— Завтра у нас похороны. Послезавтра.

Александр свет Павлович взял себя в руки.

— Хорошо, Ирина Константиновна. Жду вас здесь послезавтра без четверти десять. Проведем инструктаж и приступим.

Плеснув юбками, я развернулась и пошла к выходу, все еще внутренне кипя.

Задержалась на мгновение у двери и, будучи во власти эмоций, забылась: достала из ридикюля вторую перчатку, чтобы надеть.

— «Бристоль», — услышала я, уже взявшись за дверную ручку.

В недоумении обернулась на князя.

— Простите, что?

— Это если вы передумаете, Ирина Константиновна.

И я осознала, что Белозерский назвал гостиницу, в которой остановился.

Дверью я хлопнула оглушительно.

Каков наглец!

Хам! И это князь! Да хоть бы и купец, которым он прикидывается! Это же скандал!

Я распалялась все сильнее, потому как постоянно поскальзывалась, что не добавляло мне благодушия. Еще не хватало бухнуться прямо на людях, да еще не дай бог на спину. Без помощи мне будет не подняться.

Нет, ну каков!

Да что он себе позволяет!

Судя по всему, очень многое. И очевидно, безнаказанно.

«Моя дерзость могла оправдаться».

И при воспоминании о том, как Белозерский это сказал, сердце вдруг пропустило удар. Это было… Будто бы он в самом деле был непрочь. Ох! И вроде ничего такого, но меня проняло.

О да, я вполне поверю, что нашлись бы дамы, которые согласились даже несмотря на возмутительную форму предложения. Наверняка в столице нравы посмелее, так я решила, опираясь на классику, которую изучала в школе, но князь не мог не понимать, что в губернском городе все обстоит совсем по-другому. И его проверка с невидимой записью, была из ряда вон.

Нет, я была далека от мысли, что под покровом внешней пристойности, в Светлоярске не творится вообще ничего предосудительного. Люди как люди, те же страсти, те же недостатки и слабости. Так что я думаю, здесь имелись и неверные жены, и не совсем благочестивые девицы. Однако ж, по моему мнению, дама должна была хотя бы подать повод. Но какой взгляд был у князя… Как есть змей. Дьявол.

Прежняя Ирина Басаргина наверняка бы оскорбилась, как следовало и мне. Но моя личность сложилась в других условиях, и опыта жизненного у меня было побольше чем у той Ирины. Белозерский, несомненно, повел себя вопиюще, и я постараюсь щелкнуть его по носу и побольнее, но что-то такое было во всей этой ситуации, что не давало мне проникнуться обидой всерьез.

«Это если вы передумаете, Ирина Константиновна».

В иной жизни я бы передумала.

И вот это уже злило меня по-настоящему. Я так кипела, что чуть про ленты не забыла, спохватилась в последний момент. И все мне мерещился запах бергамота. Будто князь и вправду касался меня.

В дом вернулась взбудораженная перед самым обедом.

— Акулина, был кто-то? — спросила я, пока горничная стаскивала с меня пальто.

— Не было, после обеда потянутся, — ворчала она, поскольку пальто застряло на рукавах платья.

Пожалуй, да. Никто не захочет проявить бестактность явившись к столу в такое время. Так что у меня была пара часов, чтобы прийти в себя и отдохнуть. Вроде бы и прошла не так много, а устала не на шутку.

Печальные визиты вымотали меня окончательно. Повезло, что в большинстве своем соболезнующие знали о моей недавней болезни и не задерживались. Хотя я цинично считала, что не моя персона была причиной поспешных уходов. Ариадну Пантелеевну мало кто любил. Искренней выглядела только ее подруга Чернышова, такая же пожилая особа, как раз при которой и состояла Лариса Самсонова. Она и на этот раз сопровождала свою патронессу, и что удивительно, она ни словом не обмолвилась о вчерашней встрече, будто ее и не было.

Более того, провожая обеих, я услышала ворчание Чернышовой:

— Хорошо хоть сегодня экипаж на ходу. Ириночка, вчера никак не могли, что-то там с рессорой. Сама понимаешь, не в моем возрасте по наемным жестким коляскам скакать. Моя подагра…

Лариса стрельнула в меня глазами и поджала губы.

Так, так, так. Кто-то вчера обманул благодетельницу, чтобы самой тайно воспользоваться экипажем. Любопытно.

— Ариадна Пантелеевна бы вас поняла и не осудила, — покладисто ответила я, делая вид, что не сопоставила факты. Впрочем, я понятия не имела ни какие дела были у Самсоновой, ни каковы были отношения патронессы и компаньонки. Если Лариса считала, что Чернышовой о ее поездке знать не стоит, я не собиралась вмешиваться.

Впрочем, тет-а-тет я не премину поддеть Самсонову. Уж очень меня задели ее слова о том, что мне ждать хорошего от жизни не стоит. Я не собиралась строить песочные замки, но никто, кроме меня, не будет решать, чего я достойна.

Пока же я печально улыбалась, поддерживая легенду о слабовольной приживалке и блюдя хорошие манеры.

После этого визита было еще несколько, и к ночи я буквально валилась с ног. Когда поток иссяк, я поднялась к себе, пощупала принесенный Дуней капор, который больше подходил погоде, чем моя шляпка. Шляпка мне нравилась больше, она у меня вызывала меньше ассоциаций с детскими чепчиками, но траурную вуаль Дуня практично приладила к более теплому головному убору, что было оправданным. Завтра придется долго пробыть на воздухе. И все равно. На мой вкус выглядело ужасно.

Господи, какие глупости меня волнуют!

Опустившись на край стула, я уставилась в окно на медленно кружащиеся снежинки. В тяжелой голове царил сумбур из мыслей. Ничего связного, но то одна, то другая как будто всплывали на поверхность темной зыбкой поверхности сознания.

Никифор и его тайное проживание в городе…

Самсонова тайком разъезжающая на черном экипаже, запряженном вороной парой…

Несносный князь и его дела на почте…

Почтамт… Опять Никифор…

Бумажка эта, мной найденная…

Письма, запечатанные по-особенному…

Слежка за домом…

Последняя мысль заставила меня подняться и подойти к окну. Сделала я это, чтобы убедиться, что никакой слежки нет, однако я приблизилась в тот момент, когда с того же самого места снова тронулся экипаж. На этот раз я не успела разглядеть ничего, но была абсолютно уверена, что это была та же самая.

Утро я встретила почти невыспавшейся.

Накануне поднявшаяся ко мне, чтобы распустить корсет, Дуня застала меня у окна. Экипаж давно скрылся из вида, а я все смотрела в ночную тьму. Меня одолевало беспокойство. Впрочем, это было неудивительно, учитывая, что как только я очнулась в этом мире, получила по голове.

Я не знала, была ли это попытка убийства, или кто-то преследовал другие цели, но повторения не желала никоим образом. А вокруг творились таинственные дела. Мутные.

Сказать или нет Дуне, про экипаж?

Я покосилась на горничную. Нет. Если кому и говорить, то не ей. Дуня была завзятой сплетницей из тех, что при каждом новом пересказе приукрашивают историю, добавляя деталей. К полицмейстеру тоже не пойдешь. Даже если у меня примут заявление, несмотря на репутацию барышни не в себе, состава преступления в том, чтобы экипажу стоять на другой стороне улицы, нет. Да и как разыщешь? Коляска явно личная. Сколько их черных во всем Светлоярске? Все? По уличным извозчикам не пробежишься.

Как бы ни было прискорбно, но мои подозрения выглядят беспочвенными. Для обращения в полицию нужны основания посерьезнее.

Полночи все крутила в голове, что бы это все могло значить. И мерещилось мне, что все странности последних дней неспроста. Так и проворочалась всю ночь.

Встала вялая и заторможенная. Ну может, оно и к лучшему. Никогда не любила похороны. Нет, мало кто наслаждается такими печальными событиями, однако, как я посмотрю, окружающие относились к этой стороне жизни прагматичнее и спокойнее. Возможно, связано это было с тем, что смерть Гавриловой не была ранней или скоропостижной. Старая женщина ушла из жизни тихо во сне, что могло быть естественнее?

Мне же все это давалось тяжело. Всплывшие воспоминания о смерти папы угнетали. Я ушла в себя, отрешилась. И просто действовала, доверясь автоматизму тела Басаргиной, который пока еще меня не покинул. Пару раз я возвращалась в реальность и находила себя в окружении людей, плетущихся за гробом, или на поминках, когда кто-то смутно знакомый произносил прощальные слова, упоминая достойные качества Ариадны Пантелеевны. К тому моменту, как все завершилось, я чувствовала себя, будто весь день таскала воду из колодца.

Обнаружила себя в своей спальне, дверь была приоткрыта, и я остро ощущала, насколько безмолвным стал дом, когда и семинарист не бубнил, и плакальщиц не было, и умаявшаяся прислуга притихла, закончив все хлопоты. В глазах пекло, но, скорее всего, от недосыпа. Я пересела на кровать и, подложив подушки под спину, откинулась. Сейчас еще немного, и если Дуня не придет сама, пойду кликну ее.

Веки были тяжелыми, хотя на стрелка на часах только перевалила за восемь вечера. Мне казалось, я сделала всего несколько вдохов, но провалилась в тяжелую вязкую дрему, из которой меня выдернул громкий стук. По ногам тут же потянуло сквозняком.

Я вскинулась, по-совиному хлопая глазами.

Тихий скрип, и тишина. Я поднялась, чтобы посмотреть, в чем дело. На пороге помедлила и на всякий случай прихватила подсвечник. Всяко оружие.

Но в коридоре было пусто. А напугало меня распахнувшееся от ветра окно. То самое, у которого я глотала свежий воздух в ночь смерти Гавриловой.

Чувствуя, как пронизывает ворвавшийся в дом февральский ветер, хватает меня за щиколотки, я настороженно приблизилась к окну. Пальцы, которыми я сжимала подсвечник свело намертво, латунь словно вплавилась в ладонь.

Сводной рукой я похлопала по портьере и выдохнула, когда за ней никого не обнаружилось. Выглянула в окно. Мелкий снег, припустивший с вечера, превратился в метель, и порывы бросали мне в лицо колючие хлопья.

Но как же оно открылось? Я ведь точно его запирала, еще и шпингалет проверила. Открывать его никому бы в голову не пришло. Что-то тут было не так. Снизу послышался голос Акулины, зовущей на кухню Дуню совершенно обыденно. Никакого волнения, значит, паникершка-горничная ничего не слышала.

Может, и впрямь я себя накручиваю. Мало ли.

Только вот по ногам продолжает дуть. И тянет, кажется, из открытой двери спальни Гавриловой. Сглотнув, я прошла в комнату. Как будто все по-прежнему. Так же стоит стол посередине, притащенный, чтобы поставить гроб. Беспорядка нет. Мне становилось все более жутко. А когда я в тусклом свете свечи заметила, что нижний ящик комода выдвинут, меня мороз пробрал. И я чуть не завизжала, услышав тихий скрип, но зажала себе рот рукой.

В глазах потемнело от облегчения, когда я поняла, что это всего лишь створка окна поддалась ветру. Да что ж все окна-то распахнуты! Акулина решила проветрить после благовоний?

Я взяла себя в руки, поставила на комод подсвечник, нашарила фосфорные спички, лежавшие рядом и, чиркнув, зажгла трехрожковый канделябр, которым пользовалась тетка при жизни. Света стала больше, мрачные тени брызнули в углы, и даже дышать стало легче. Никогда бы не подумала, что я такая впечатлительная.

Ничего подозрительного в комнате не было. Ругая себя за мнительность, я подошла к окну, чтобы закрыть и заметила темные пятна на ковре. Чтобы убедиться, что мне не мерещится, потрогала — мокрые. Это что же? Следы?

Сердце заколотилось.

Стало быть, кто-то проник в теткино окно, что-то тут делал, а потом скрылся через окно в коридоре? Почему сбежал не таким же способом, как вошел? Да полно! К чему детали? Кому понадобилось? Дом, конечно, богатый. Да только все на месте. Да и капиталы старуха хранила не дома. Деньги на повседневные расходы по-прежнему в шкатулке.

Я было заполошно бросилась к лестнице, чтобы позвать прислугу, но что я им скажу? Все же на месте, а сырость на ковре — так это снег из окна насыпался.

— Барышня, вы чего? — Дуня, видимо, как раз поднималась ко мне. — Бледная какая. Самовар поставить? Или спать ляжете?

А у меня в голове захороводилось. Так быстро и нагло мог действовать только тот, кто дом хорошо знает. И в голову мне приходила сейчас только одна персона.

Никифор.

Но и в лицо мне обвинить его не с чего. Голые слова и предчувствия.

Надо разобраться в том, что происходит. Но я не сыщица. Да и горожанка ущербная.

— Помочь раздеться, барышня? — Дуня вглядывалась в мое сосредоточенное лицо.

— А? Нет… Рано еще. Я потом, Акулину кликну… Ступай…

Я вернулась к себе, сделала круг по комнате.

Вступить за меня некому. Значит, надо сделать так, чтобы появилось лицо, заинтересованное в частном расследовании. И кажется, я догадываюсь, кого заинтересует странное поведение Никифора на почтамте. Вроде бы по каким-то делам, связанным именно с этим учреждением, и прибыла в губернский город Светлоярск столичная персона инкогнито.

Более того. Меня ведь и в гости приглашали.

Я покосилась на капор. Достаточно ли вуаль густая, чтобы не выдать меня?

Уйти из дома незамеченной оказалось легче легкого. Значительно сложнее вышло уговорить себя потратиться на извозчика. Эдак я превращусь в окончательную скупердяйку.

«Бристоль» приветливо сиял огнями окон первого этажа, где располагался ресторан. Доносилось томное пение, скрашивающее поздний ужин постояльцев. Я проскользнула в вестибюль и, оглядевшись успокоилась. Ни одного знакомого лица.

Я неожиданно разнервничалась и только сейчас осознала, что понятия не имею, под каким именем остановился здесь Белозерский. Проблему решили финансовые вливания в благополучие портье, хотя мне и пришлось поднапрячься, чтобы описать купца. Зато даже голос не пришлось пытаться изменить: я почти пищала, отчего звучала излишне манерно, но да и черт с ним. И с писком, и с похабным лицом двусмысленно улыбающегося портье. От его скабрезного взгляда хотелось, чтобы и без того плотная вуаль стала непроницаемой.

Уже поднявшись на второй этаж, я чуть было не повернула назад.

Ну в самом деле! Если и князь сейчас решит, что я блажу, с него станется припоминать мне это при каждом удобном и неудобном случае. И зачем я только притащилась?

Но правда была в том, что хоть я в доме была и не одна, мне было жутковато. Даже если я начну верещать, пока Акулина или Дуня добегут до моей спальни, меня сто раз убить успеют. Хотя, если я рассудила верно, и в дом забирались уже повторно. Оба раза меня не тронули. Это успокаивало мало. Стоит только подумать, что кто-то чужой шастал, трогал вещи или что-то другое дело, как становится гадко. Безопасностью и не пахло.

К тому же моя голова все еще время от времени напоминала, что по ней треснули от души. И быть уверенной в том, что эти два обстоятельства — проникновение и нападение — никак не связаны, я не могла.

Сколько ночей я смогу не спать, карауля окна?

Князь, конечно, вместо меня этим заниматься тоже не будет, однако не предпринимать совсем ничего я тоже не могла. Да, я выбрала сомнительный вариант, но другого-то нет совсем.

Мои терзания были искуплены выражением лица Белозерского, открывшего дверь на мой стук.

Отозвался он не сразу, я даже испугалась, что князь куда-то ушел, а портье этого попросту не заметил. На подобную аферу второй раз я могла и не решиться. Сегодня меня на безрассудный поступок толкнули страх и душевное волнение. А я была из тех, кто достаточно быстро берет себя в руки, стало быть, уже завтра я, скорее всего, отговорила себя от этой затеи. Если князя нет, то разыскивать его по городу я точно не стану.

Однако спустя пару минут голос за дверью вопросил:

— Кто там?

Вместо ответа я постучала настойчивее.

И вот дверь распахнулась, являя Белозерского на пороге.

Как ни удивительно, князь узнал меня сразу, несмотря на мою маскировку. Его не ввели в заблужение ни жуткий капор, ни вуаль, скрывающая лицо. Я еще не произнесла ни слова, а Белозерский пораженно выдохнул:

— Ирина Константиновна?

Шок в его глазах был достойной оплатой за его хамство в первую нашу встречу.

Князь выглянул и быстро осмотрел коридор, мотнул головой, словно не доверяя своему голосу, и жестом пригласил меня поскорее зайти.

Закрыв дверь, он уставился на меня как на чудо заморское. Наконец, вернув себе дар речи, Белозерский спросил:

— Вас кто-нибудь видел?

— Нет, не думаю, — покачала я головой, подходя к столу. Только там горели свечи. Я обернулась. — Как вы меня узнали?

Князь нахмурился.

— Ирина Константиновна, Антон Антонович в нескольких словах описал мне ваши стесненные обстоятельства. Разумеется, Вавилов не представляет, что было написано в той записке, он решил, что я пользуюсь вашими затруднениями, чтобы склонить к государственной службе. Однако неужели вы решили, что те… — он запнулся, — … слова, это условие?

Я продолжала молчать, давая Белозерскому договорить. Видно же, что ему это дается сложно. Не привык Александр Павлович объясняться.

— Что вы молчите? — вдруг рассердился он.

Не нравится чувствовать себя не в своей тарелке? Я разглядывала Белозерского, встретившего меня без сюртука и жилета. Очевидно, гостей он не ждал.

— Нет, — хмыкнула я, глядя на князя сквозь вуаль и оттого чувствуя себя немного смелее.

— Что нет? Что за привычка говорить нет? — рявкнул князь.

— Нет, я не расценила это как подлое принуждение, — я не отказала себе в удовольствии ткнуть его сиятельство носом. Вряд ли я нанесла ему этим сколько-нибудь серьезный ущерб, но все равно приятно. — Я поняла, что это было отдельное приглашение.

Мои слова сразили Белозерского еще сильнее, чем мое появление на пороге его номера. Увы, надолго выбить князя из колеи мне не удалось. Он справился с собой быстро:

— И все же вы пришли, — и снова этот блеск во взгляде, от которого мурашки бегут и сердце пропускает удар. Никогда бы не подумала, что голубые глаза могут быть настолько… горячими.

В комнате как будто усугубился сумрак, воздух стал вязким. Белозерский шагнул ко мне, но остановился на расстоянии.

Аспид.

Чувствуя, что наваждение одолевает меня, я постаралась сосредоточиться:

— Александр Павлович, а ваш вид… Вы собирались его оставить в случае моего прихода?

Мне в самом деле было любопытно, как далеко заходит его конспирация. Он, что же, и в постели оставался бы под личиной.

Князь же вместо ответа коснулся уха и предстал передо мной таким, каким создала его природа и отшлифовала жизнь. Лучше бы я промолчала, потому что внутри натянулась струна. Высоким Белозерский был и под иллюзией, однако сейчас я могла оценить насколько широки его плечи, мощна грудь в вороте полурасстегнутой рубахи.

Все еще пряча лицо под вуалью я оглядела и волевой подбородок, на котором уже золотилась светлая вечерняя щетина, и прямой нос, и высокий скулы…

— Я вас поняла. У меня к вам дело, Александр Павлович. Думаю, оно вас заинтересует, — решилась я, отводя взгляд от тонкого белого шрама на ключице, составляющего прекрасную пару тому, что расположился на левой скуле.

— Вы все-таки в чем-то замешаны? — таинственно мерцающие глаза вдруг приобрели ясность и остроту. Надо отдать должное Белозерскому, ориентировался в обстоятельствах он мгновенно.

— Не то, — я со вздохом наконец откинула вуаль, осознав, что она лишь придает интимности. — А что, это отменило бы ваше приглашение?

— Нет, но я уверяюсь все больше, что вы не та, за кого себя выдаете. Кто вы, Ирина Константиновна?

Сердце екнуло.

Нет, он не мог догадаться, что я подселенка. Не настолько я неуклюжа.

— И кто же я, по-вашему? И отчего выбрала такой пресный маскарад?

В самом деле, какой смысл прикидываться провинциальной старой девой?

— Пресный? — четкая бровь изогнулась. — Вы какая угодно, только не пресная. Слишком дерзки, слишком напористы. И уверенности в себе у вас больше, чем у любой из здешних дам.

Меня неожиданно ощутимо кольнуло: откуда он успел познакомиться со здешними дамами? Его отправили по государственному заданию, а не девиц сравнивать!

— Да, если в столице у всех так туго с комплиментами, то хорошо, что я там не бывала, — я раздраженными рывками стаскивала с пальцев тесные перчатки.

Нет, ну каков!

— Это не в столице, — хмыкнул Белозерский. — Это у меня туго.

— Про вас я уже все поняла, — я сердилась все сильнее, потому что мне показалось, будто князь догадался, отчего я пришла в такое состояние духа.

— А я вот про вас нет. Так кто же вы, Ирина Константиновна?

— Я пришла к вам с информацией по делу, которое, как мне кажется, вас интересует. А вы меня подозреваете. Нехорошо, Александр Павлович. Меня больно ранит ваше недоверие…

Белозерский расхохотался, да так заразительно, что у меня самой губы растянулись в улыбке.

— Я уже говорил вам, что вы отвратительная актриса? Полно, Ирина Константиновна. Полно. Я все равно не верю вашей игре. Выкладывайте.

— Если я правильно поняла смысл вашей проверки с письмами, дело касается почтовой корреспонденции, так?

Взгляд князя сделался острым, даже хищным.

— Так, — не стал он интриговать. Впрочем, я и все равно бы узнала об этом утром.

— Утолите мое любопытство, каким боком вы и становой пристав имеете отношение к почте? — мне правда было интересно. Если верить Самсоновой, Белозерский — протеже самого цесаревича. Александр, как я слабо помнила из школьных уроков, вошел в историю, как реформатор. Допустим, государь Николай отдал ему на откуп этот департамент, логично, что наследник пожелал поставить туда своих приближенных. Но мне слабо верилось, что какие-то реформы решили начинать со Светлоярска. Тем более, присылать в провинцию не последнего человека при дворе под личиной. Интересно, а градоначальник знает, какие гости у нас здесь хаживают? А губернатор?

— Вы узнаете столько, сколько необходимо, и лишь завтра, после того как мы подпишем с вами обязательства о неразглашении.

— А вы не боитесь, что я успею выдать вас раньше? — я невинно опустила ресницы.

— Вам же придется доказать и объяснить при каких обстоятельствах вы убедились в моей личности. Так что думаю, вы справитесь с собой и не побежите рассказывать подружкам. Не юлите, Ирина Константиновна. Что у вас есть?

— Ничего конкретного и тем не менее подозрительное.

Я пересказала Белозерскому цепочку своих измышлений, намеренно исказив несколько звеньев, так чтобы причина и следствие поменялись местами.

Князь слушал внимательно, однако я ожидала, что первым он задаст иной вопрос:

— Стало быть, вы все-таки следили за тем типчиком с усишками?

Я даже растерялась.

— Мы, кажется, это выяснили еще в прошлый раз…

— Я не был уверен, что это не хитроумный ход.

— Вы всерьез полагали, что я преследовала вас? — у меня даже приоткрылся рот. — Находите себя настолько неотразимым?

Мое искреннее недоумение не понравилось Белозерскому, и он предпочел проигнорировать мой вопрос.

— Вы очень и очень сомнительная особа, Ирина Константиновна. Вы сами признали, что не были в столице, но осведомлены о штемпельных конвертах. Утверждаете, что потеряли перчатки, и тут же их надеваете. Постоянно оказываетесь на моем пути, и необъяснимо обладаете нужными мне свойствами ровно тогда, когда я испытываю затруднения в поиске специалиста. Я не привык доверять таким совпадениям. Что ж, вы утверждаете, что этот Никифор никак не должен быть в Светлоярске, но тем не менее он скрытно сюда вернулся, не показавшись даже матери. Может, у этого есть объяснение попроще? Проигрался или сбежал? Прячется, ведь понятно, что первым делом его будут искать у родни.

— Зачем бы тогда ему разгуливать недалеко от Управы? И что ему делать в почтовом хранилище? За какие услуги он платил служащему? Очень может быть, что я действительно сгущаю краски, но назвать поведение Никифора обыденным у меня язык не повернется.

— А может, вы пытаетесь через камердинера бросить тень на его хозяина? Ведь вступление в наследство Гаврилова вам не на руку?

— По-вашему, я настолько коварна? — изумилась я.

— Змея, — согласился Александр Павлович. — И даже ваши метки ангела не могут затмить ведьминскую сущность.

Отметки ангела? Ах, да… Ямочки на щеках. Поэтично, но слишком сиропно. Впрочем, в устах князя это прозвучало, скорее, обвинением, чем комплиментом.

Любопытно. Я его про себя называю аспидом.

— Вы ошибаетесь. Ничего противозаконного я за Петром Генриховичем не знаю. К тому же его в Светлоярске нет, насколько мне известно. Иначе бы он сразу явился в отчий дом, а даже если бы и выбрал гостиницу, то его давно бы заметили знакомые.

Белозерский в задумчивости прошелся туда-обратно по гостиной, затем сделал круг и остановился возле меня.

— Я не верю, что вы сообщили все это, чтобы помочь мне. Однако я согласен, что что-то тут нечисто. Я уже некоторое время наблюдаю за работой почтамта, хотя меня волнует не он, а некоторые отправители, и нахожу, что здесь у вас в Светлоярске творится, черт знает что. Значит, вы опасаетесь за свою жизнь?

— Опасаюсь. После того, как я увидела Никифора, ночью в дом забрались, — я нарочно путала князя. — Возможно, Никифор меня все же заметил, и ему не понравилось, что я его узнала.

— Желаете… — Белозерский не договорил, но я по глазам его этим невозможным прочитала, в чем состояло его предложение.

— Желаю… — выдохнула я томно, — … быть в безопасности. Да и вам я нужна живой, верно?

— Я все про вас узнаю, Ирина Константиновна.

— Если вам это доставит удовольствие, не смею мешать… — уж в чем я была уверена, так это в скучности биографии Басаргиной.

— Я обязательно припомню вам эти слова, — загадочно пообещал князь. — А пока… оружие у вас есть? Стрелять умеете?

— Нет, конечно? Откуда?

— Действительно. Что ж, тогда английский дамский револьвер для вас бесполезен. Подождите.

Белозерский вышел в спальню, но вернулся весьма быстро. Он протянул мне тонкую цепочку-браслет, по виду из серебра. Я сразу поняла, что это не простое украшение.

— Технология? — спросила я, разглядывая тонкую работу. — И как это действует?

— Вам нужно носить его постоянно, а в случае беды, вам нужно будет браслет разорвать и швырнуть в преследователя или нападающего. И желательно тут же падать на землю, закрыв голову руками.

— Оригинально, — пробормотала я. — И какой же меня ждет эффект.

— Это будет взрыв.

— Как у бомбистов? — побледнела я.

— Не такой мощный, это же не порох и не гремучая ртуть. Новая разработка, и действует она магтехнологично. Задача браслета надолго вывести из строя противника, а не убить его. А вам нужно не попасть в радиус действия. Это на крайний случай, Ирина Константиновна.

Достаточно было бы сказать князю спасибо, но я не удержалась:

— Браслет очевидно женский. Для чего он вам?

Белозерский помрачнел:

— Вы готовы ответить симметрично на мою откровенность?

Я отвела глаза, надевая украшение.

— Благодарю за заботу. До завтра, Александр Павлович.

Прошла к выходу, Белозерский последовал за мной. Он уже взялся за ручку, чтобы распахнуть передо мной дверь, но прежде спросил?

— Вы точно не желаете…

Прежде чем опустить вуаль, я помедлила и сказала:

— Не могу решить, в каком из двух обличий я бы вас предпочла…

Кажется, князь опять лишился дара речи. Он молча открыл толкнул дверь, а когда она за мной закрылась, я услышала хохот.

Если бы я решила, что смогла пробить броню князя, и теперь он превратится в шелкового, то ошиблась бы жестоко. Склонен он был ко мне или нет — значения не имело. Все же характер у него был сложившийся. Очевидно, необходимость сдерживать свой норов при дворе исчерпывала все запасы его терпения, и на остальных уже их не хватало. Впрочем, кто сказал, что он сдерживался? Скорее, держался необходимых рамок. По крайней мере, такое у меня сложилось представление о Белозерском.

Слава богу, иллюзий я не питала, так что на следующий день, когда Александр свет Павлович встретил меня гневливо и с претензией, я не была сражена в самое сердце. Более того, я сама нисколечко не выспалась, и оттого поддержала тон будущего руководства.

Я еще только вошла в Управу, замерзшая и раздраженная прогулкой по скользкой темноте, как на меня коршуном налетел Белозерский.

— Где вас носит, драгоценная Ирина Константиновна?

Я остановилась, демонстративно расстегнула верхнюю пуговицу пальто и выудила часики на цепочке. Перламутровый циферблат показал мне, что я не только не опаздываю, у меня есть еще семь минут в запасе.

— И вам доброе утро, Александр Павлович, — сварливо ответила я, демонстрируя, что и сегодня кротость во мне не поселилась. — Мне нужно было окопаться здесь со вчерашнего вечера?

— Нет, но могли бы и прийти пораньше.

— Вы назначили время, к чему мне было торопиться? Если вам плохо спится в собственной кровати, я здесь совершенно не при чем, — фыркнула я.

— А вам, значит, хорошо спалось? — отчего-то рассердился Александр Павлович.

— Отменно, — солгала я.

Ну не рассказывать же ему, что сначала я прислушивалась к каждому шороху, потом не знала, куда деть браслет: вот так оставишь на руке на ночь, а цепочка возьми и порвись. А уж когда улеглась, стала прокручивать в голове наш недолгий с Белозерским тет-а-тет.

Ну и разволновалась.

Вот когда Белозерский рядом, он постоянно выводит из себя. Хочется ему залепить звонкую пощечину. Ну или хотя бы за нос его породистый укусить, чтобы стереть с лица выражение неизменного превосходства. Второго желалось даже больше, но кто ж мне позволит такой экспромт?

Зато стоит князю скрыться с глаз моих, как фигура его в моем воображение начинает подергиваться романтической дымкой. Вспоминается все то, что трогает женскую сущность: разворот плеч, сильные руки, осанка, твердая линия рта…

Невыносимый человек!

Судя по взглядам, которые кидал меня Александр Павлович, такого же мнения он был обо мне. И чего взъелся?

Так перебрасываясь уютными утренними колкостями, мы и достигли кабинета, в котором я проходила проверку.

— Я сверился с записями в журнале. Скачок уровня произошел у вас недавно, нужно убедиться, что он не вернулся в исходное значение.

— А такое бывает? — заинтересовалась я.

— При обычных условиях нет, но у вас, дам, все не как у людей. Оборудование, которое я привез, не позволяет работать с ним даже одним уровнем меньше. Так что извольте пройти повторное измерение.

Я изволила.

Служащий особого отдела канцелярии зафиксировал, что я самый что ни на есть идеальный кандидат.

— Даже немногим больше четверки, но до пятерки не дотягивает. Повезло вам, барышня, что не дотянули, — дернул подбородком Николай Михайлович, будто стойка воротника ему натирает, и почесал свои впечатляющие бакенбарды.

— Разве плохо, когда способностей больше? — спросила я.

Присутствующие уставились на меня, будто я спросила несусветную глупость.

— Хорошо, если вы готовы всю свою жизнь посвятить служению государству, — сухо ответил Белозерский.

Ну, если с такой стороны посмотреть, то нет во мне столько самоотверженности.

— И где же ваше оборудование? — поспешила я сменить тему, потому что было совершенно очевидно, что ответ на вопрос, который задала, должен был быть мне известен.

— Сначала подпишем бумаги.

Князь повел меня снова в кабинет к становому приставу. Вавилов на месте отсутствовал. Не удивлюсь, если это потому, что Александр Павлович уже достал его с утра до печенок.

Однако я плохо подумала об Антоне Антоновиче. Пока я читала все те обязательства, которые на меня возлагались, вернувшийся пристав, отойдя к окну вместе с Белозерским, обсуждал мое трудоустройство. Оказывается, Вавилов проявил беспокойство обо мне:

— … вы там сами-то были? — мужчины разговаривали негромко, но эмоционально. — Там же холод собачий! И из удобств — будка во дворе. Вы не деревенскую девку подвизаете! И контингент там шастает, не подходящий для Ирины Константиновны.

— … нет никакой необходимости сидеть там целыми днями напролет…

— Господа, — прервала я столь животрепещущий диалог, — я закончила.

— Тогда приступим, — вскинулся князь, как норовистый жеребец, что рвется вскачь, только что копытом не стучит. — Сейчас я обучу вас, Ирина Константиновна, как работать с тонким механизмом, и к завтрашнему дню прибор будет установлен на почтамте. О том, что он там будет, известно только вам, и так должно оставаться и впредь. Впрочем, документы вы подписали.

— Я распоряжусь, — понятливо кивнул Антон Антонович и вышел.

— Нельзя ли немного о сути того, чем я буду заниматься?

— Немного — можно. Заодно сами убедитесь, что вам лучше сохранять секретность. Распространяться о том, чем вы занимаетесь, не стоит в собственных же интересах. Вам же еще жить в этом городе.

— Если вы преследовали цель запугать меня, то вы уже близки к ней, — напряглась я. Средства мне жизненно необходимы, однако ведь речь не идет о постоянном найме. Судя по документам меня привлекают на некоторый срок. На это место непременно найдут другого, более компетентного и опытного служащего. Моя удача только в срочной необходимости, возникшей у Белозерского. Так что даже если речь идет о нескольких месяцев, то ради них стать парией и вычеркнуть себя из жизни общества, не хотелось бы. Мне ведь все равно нужно устраивать жизнь.

— Надеюсь, вы не будете легкомысленны, и тогда все обойдется, — пообещал князь. — Однако есть и плюсы у вашего положения. Уверен, что вы не из тех особ, которых смутит обсуждение пошлых финансовых вопросов. К сожалению, мы не имеем возможности в Светлоярске положить вам оклад, какой был бы назначен вам в столице. Как и не можем рисковать, привлекая внимания к вашей должности, а это несомненно произойдет, если в отчетности будут отражены такие цифры. И тем не менее, ваше жалование будет составлять согласно табели о рангах шестьдесят пять рублей серебром в месяц. Полагаю, нам удастся решить вопрос «столовых» и «квартирных» расходов. Ну и в случае, обнаружения вами необходимых сведений, вам полагается премия.

У меня даже голова закружилась.

Господи! Шестьдесят пять рублей серебром! Не богатство, но эта сумма означала, что я смогу содержать себя сама! Весьма скромно, конечно, поскольку это всего несколько месяцев, однако, какое облегчение…

— И где же ложка дегтя? — решилась я спросить, с трудом удерживая себя на месте, так мне не терпелось, скорее приступить.

— Вы будете работать в «черном кабинете».

Память Басаргиной неохотно подсказала мне, о чем говорит Белозерский. Если Александр Павлович ожидал, что меня тут же одолеет расстройство, то он ошибся. Что ж, видимо, у меня на роду написано разочаровывать протеже цесаревича.

Звучит-то как!

Я лишь поморщилась:

— Перлюстрация?

— Перлюстрация, — подтвердил князь.

Совесть не заголосила, услышав, что мне придется читать чужие письма, но и сказать, что я обрадовалась, было нельзя. Впрочем, я о чем-то таком догадывалась.

В «черных кабинетах» работали сортировщики секретной экспедиции. Красивое название для неприглядной, хоть и необходимой работы. Очень деликатная должность. В самом деле, мне и в голову не придет распространяться, что я имею к этому какое-то касательство.

Отношение к этим служащим было в обществе специфическое. С одной стороны –человек государев, с другой — никогда не будут вызывать любовь те, кто пусть и по долгу службы, знают все твои секреты. Так что, если я проболтаюсь, то меня ждет брезгливый ужас в глазах знакомых и натянутая улыбка в лицо.

— Неужели, до сих пор губерния обходилась без специалиста. Не поверю.

На самом деле, чем больше я думала об этом, тем серьезнее понимала, что дело касается не рутинных дел секретной экспедиции. Да и мысль о том, что я должна буду погрузиться во все грязные делишки Светлоярска тоже не вдохновляла.

— Помилуйте, Ирина Константиновна, — съязвил Белозерский, — неужто вы решили, что без вашей помощи империя рухнет. Для обычной корреспонденции у нас достаточно людей. Нужен тот, кто сможет найти нечто определенное. Да никто и не интересуется всеми письмами подряд, хотя ваше я бы непременно прочитал.

— Какая жалость, что мне некому писать. Оставила вас без чтения на ночь, ваша бессонница проходит впустую, — не удержалась я от шпильки.

— У меня есть пара идей, чем заменить чтение, чтобы ночной досуг стал приятнее. Ирина Константиновна, какая муха вас укусила?

Кто бы спрашивал!

Как увидел, так и вгрызся. Можно подумать, я ему спать не давала!

Однако все-таки я взяла себя в руки и умерила свою склочность. В конце концов шестьдесят пять рублей в месяц! Можно постараться не провоцировать Белозерского, хотя это будет делом нелегким. В его присутствии я мигом превращаюсь в кошку, поглаженную против шерсти. Так что вряд ли я продержусь смиренной долго, но надо хотя бы цель себе такую поставить. К тому же, Акулина с утра сообщила, что завтра наш экипаж уже будет на ходу, а значит, мне больше не придется морозиться по дороге до управы или почтамта. Этот факт влиял на мой настрой положительно.

— И что же мне нужно будет искать? — уже значительно более миролюбиво поинтересовалась я, уже представляя, сколько я смогу отложить на жизнь, если Петр Генрихович задержится в пути, и меня пока не выставят из дому.

Однако мой дружелюбный тон вызвал у князя еще больше подозрений. Он впился в меня пронзительным взглядом, будто пытался угадать, что я задумала.

— Сначала техническая часть. Так будет нагляднее.

— Как скажете, — легко согласилась я, отчего у Александра Павловича дернулась щека.

Кажется, кто-то не верит, что я просто могу быть милой.

И когда это я успела так серьезно навредить своей репутации в глазах князя? Право слово, нельзя быть таким злопамятным.

Мы переместились за ширму, которой была отгорожена вешалка с висящем на ней зимним рединготом Вавилова. Тут же в углу стоял круглый столик. Очевидно, в обычное время он служил пристанищем цилиндра или форменного головного убора Антона Антоновича, но сейчас на нем располагалось некое устройство.

С первого взгляда я бы ни за что не догадалась, для чего оно. Как его применять было тоже непонятно, и я с вопросом в глазах уставилась на князя. И ровно в этот миг я поняла, что мы сейчас очень близко. Так близко, что подол моего платья задевал штанину Белозерского, а я его дыхание касалось моих волос. Ноты бергамота брали меня в плен, а глаза Александра Павловича затягивали меня в свои озера.

— Итак, — неожиданно хриплым голосом развеял томный морок князь. — Снимайте ваши утерянные перчатки, Ирина Константиновна.

Пока я возилась с аксессуаром, который не желал покидать почему-то подрагивающие пальцы, Белозерский продолжил уже обычным своим голосом:

— Вам будут приносить все письма, отобранные для перлюстрации. На этот счет адъютант почтмейстера уже распорядился…

— Отчего же не сам почтмейстер? — рассеянно осведомилась я, занятая тем, чтобы успокоить невесть откуда взявшееся волнение, и тут же сообразила. — Простите.

Разумеется, не было бы нужны в посланце из столицы, если бы почтмейстер не был бы на подозрении.

— Из тех писем, что вам доставят, вы отберете все те, что запечатаны не только сургучом. С ними и будете работать, прочие же — не ваша головная боль.

— Выходит, все, кто пользуются своими способностями неблагонадежны? — подняла я бровь.

— Разумеется, нет. Неужели вы посчитали, что мы сами не разберемся, кого стоит держать под наблюдением, а кого нет?

Щелкнул по носу. Но в его словах был резон. Раз империя все еще жила и процветала, а на престоле находился все еще Николай I, стало быть, справлялись.

— И каким же образом я должна работать с этими письмами? Вскрыть их и прочитать написанное при помощи способностей? Так, как написали тогда мне вы?

— Вскрыть? Даже и не думайте! — огорошил меня князь. — Это вам не паром развлекаться и над свечами бумагу палить сломаете невидимую печать, и текст внутри будет уничтожен! Вот для этого и нужен прибор.

И стал меня учить, как пользоваться механизмом.

Накрыв моей рукой письмо, которое достал из внутреннего карман. Заставил положить на гравированную круглую пластину неопечатанной стороной и сверху придавил своей ладонью, отчего у меня дыхание вдруг сбилось, будто мне семнадцать, и я оказалась рядом с пределом своих мечтаний.

— А теперь медленно и осторожно подбирайте ключик. Вот здесь поворачиваете колесики, пока все не встанут до щелчка…

Он что-то еще говорил, пока я свободной рукой выполняла указания, но в одну секунду, я увидела эту вторую несургучовую печать. Она как будто неплотно прилегала, так и хотелось ее сковырнуть. Я осторожно подцепила ее. В то же мгновение из-под нее словно выпорхнула птичка.

— Видите? Читайте!

Я заметила, что князь указывает мне на дощечку, соединенную цепочками с диском, на котором лежало письмо. По поверхности доски побежали-брызнули мелкие круглые буковки-бусинки. Они стелились в слова. Я прищурилась, чтобы было видно отчетливее, и… ахнула. Только дойдя до конца, я поняла, о ком речь, и подняла возмущенные глаза на Белозерского.

— В чем дело, Ирина Константиновна? — вкрадчиво спросил Александр Павлович, чтоб ему спать всегда на сыром тюфяке. — Какая-то заминка?

Не то чтобы заминка…

— Позвольте уточнить, это еще одна проверка? — вопросом на вопрос ответила я, лихорадочно соображая, правильно ли расценила прочитанное.

— Нет, это ваше боевое крещение.

— « …Друг мой, здесь в Светлоярске скука смертная, тоскливое провинциальное болото, ты бы тут зачах. Однако, кажется, я напал на след. Что касается твоего поручения — возможно, мне повезло найти „инструмент“. Я отыскал здесь местную барышню. Редкий экземпляр: гордячка с манерами королевы в изгнании. Экземпляр настолько же любопытный, насколько подозрительный. И я не исключаю, что она ведет свою игру. Впрочем, по завершению…» Дальше написано иероглифами. Вы владеете китайским, Александр Павлович?

— Сносно, но не великолепно, — пытливый взгляд голубых глаз исследовал мое лицо. — И уж точно хуже, чем вы владеете собой.

— Я так и поняла, что начальную часть вы написали исключительно для меня, — процедила я. — И я оценила, как вы в очередной раз мне дали понять, что не доверяете. Не буду лгать, что мне льстит обсуждение моей скромной персоны в переписке с цесаревичем.

— Догадались. Стало быть, вы еще умнее, чем я думал, а значит, опаснее. Если после всей этой эскапады вы, Ирина Константиновна, вдруг появитесь в Петербурге, я сочту это весьма подозрительным.

— Прекрасно, что в мои планы столь дальние поездки не входят.

Моего ума точно хватит на то, чтобы после всего держаться от Белозерского подальше. Мне бы разозлиться на князя, однако я оценила не только угрозу, но и то, что это предупреждение вообще было сделано. Александр Павлович показал насколько высоки ставки, а это значит, что с мелкой пешкой, оказавшейся не в то время и не в том месте, церемониться не станут.

Я высвободила свои пальцы из плена теплой ладони, показывая, что уже сейчас готова сохранять дистанцию.

— Тогда завтра приступаем, — Белозерский протянул мне ключ, нагретый его рукой. — Это от кабинета, вход отдельный с торца. Полагаю, сегодня мы закончим установку прибора. Будет лучше, если вы будете приходить раньше, чем открывается почтамт. Неприятно, зато после обеда будете свободны.

Кивнув, я вышла из-за ширмы и стала натягивать перчатки. Мне все казалось, что я до сих пор чувствую прикосновение рук Белозерского. И запах бергамота снова преследовал меня. Мне почудилось, или князь был недоволен тем, что я так скоро решила соблюдать субординацию?

Какая, однако, противоречивая личность. Мне катастрофически не хватало сведений о князе. Личностью он был известной, судя по всему, а вот в памяти Басаргиной не было никаких деталей. Не интересовали ее аристократы далекого Петербурга. Знала она только то, что родовит и богат. В моих глазах уж слишком молод был Белозерский для превосходительства. И пуще всего меня интриговали длинные его волосы. У кого бы разузнать?

— Ирина Константиновна…

Я оглянулась на князя, стоящего, заложив руки за спину, и вперившего в меня пристальный взгляд.

— Александр Павлович?

— Что бы то ни было… — Белозерский был очень серьезен. — Вы можете рассчитывать на мою помощь и… — он вдруг по-мальчишески озорно улыбнулся, — гостеприимство.

И вот тут я вспыхнула!

— Смею напомнить, что я подозрительная особа, — фыркнула я, стараясь скрыть, какой сокрушительный эффект на меня произвела улыбка князя.

— Так еще интереснее.

— Идите к черту, Александр Павлович!

И выскочила за дверь. Щеки горят, сердце колотится! Невыносимый человек! Провокатор!

По дороге домой я все пыталась понять, как меня так угораздило? Жизнь тихой мышки Ирины Басаргиной меня вполне устраивала. Привлекать к себе внимание мне совершенно ни к чему, учитывая, сколько мелких промахов я допускаю постоянно. А чтобы позволить себе некоторую экстравагантность, нужно занимать определенное положение в обществе, которого у меня не было. Вот и выходило, что лучше бы мне быть тише воды, ниже травы, а я впуталась в сомнительную авантюру на ровном месте. Да еще и эти непонятные вещи с проникновением в дом… Словно у Басаргиной начались проблемы из-за того, что теперь я подселилась и изменила ее размеренную жизнь.

Впрочем, грех жаловаться. Еще вчера я не знала, будут ли у меня средства на хлеб и кров, а сегодня я уже рассчитываю, что смогу себе позволить из одежды. И экипаж завтра будет на ходу. И браслет защитный у меня есть, не дай бог, конечно, воспользоваться. И так туго корсет утягивать не придется уже через несколько дней. Наше дальнее некровное родство с Ариадной Пантелеевной позволяло мне носить полутраур уже через неделю. А обычные мои платья, к счастью, не требуют таких жестоких жертв. В общем, жизнь налаживается. Нечего, Ирина, унынию предаваться.

И только я так решила, как жизнь решила мне улыбнуться, словно в поддержку оптимистическому настрою. Я как раз проходила мимо чайной, когда меня окликнули:

— Ирина Константиновна!

Я завертела головой и увидела догоняющего меня Вавилова. Подождала пока он поравняется со мной.

— Антон Антонович?

— Не уделите мне немного своего драгоценного времени, Ирина Константиновна? Не согласитесь ли составить мне компанию за чаем.

А вот и тот, кто сможет рассказать мне о Белозерском.

— О чем вы хотели со мной поговорить, Антон Антонович?

Становой пристав явно подбирал слова.

Я не досадовала на паузу, наслаждаясь теплом и уютом кофейни после щипучего уличного мороза. Уютные круглые столики с ткаными скатертями гармонировали с портьерами, вкусно пахло шоколадом и немного жженым сахаром.

Подавальщик выставил передо мной крошечную чашку, и у меня в миг подступили слезы. Пахло дивно и чем-то из прошлой жизни. В нынешнем бытии кофе мне пить не доводилось. То есть Басаргина, наверное, пила — в доме Ариадны Пантелеевны кофий гостям предлагали, сама же Гаврилова предпочитала чай. Пила она даже не китайский байховый, а уважала копорский, за что над ней посмеивалась подруга ее Чернышова. В памяти всплыли едкие слова Самсоновой, как-то сказанные Басаргиной между делом: «Ну как купчиха! Зачем ей такие деньжищи, если она сиднем сидит в провинции, пьет иван-чай и трескает квашеную капусту? От самовара не оторвешь».

Оказывается, я скучала по кофе. И вот сейчас кофейный аромат задел внутри что-то, отчего я остро почувствовала, что прошлая жизнь — теперь для меня лишь сон.

Я сделала глоток. Приготовлено отменно. Признаться честно, я ожидала бурды, однако сварен кофе был великолепно — по-турецки. Черный и крепкий. Самое то, чтобы взять себя в руки. Три недели я здесь, на четвертую расклеиваться совершенно бессмысленно.

— Да вы пирожных отведайте, душенька, — Вавилов придвинул ко мне вазочку с миниатюрными произведениями искусства. — Небось сил-то потратили на Александра Павловича…

Бытовало мнение, что, прибегая к способностям, одаренные тратят силы физические. Я прислушалась к себе. Слабости никакой не чувствовалось, возможно четвертый уровень давал немного больше пространства для маневра. Я совершенно не утомилась, да и на Белозерского я если что и потратила, так это нервы.

С молчаливой иронией отметила про себя, что мы, женщины, все-таки очень непостоянны в своих желаниях: еще день назад я страстно желала этих десертов, а сегодня выбрала бы кусок мяса. Но это слишком неромантично. Барышню на кусок мяса не пригласят.

Впрочем, мне ничего не стоило принять заботу Антона Антоновича. Постреляв глазами по сторонам из-под ресниц, я скопировала поведение дам, расположившихся у окна. Подцепила щипчиками пирожное и переложила на пустое блюдце.

Сам Вавилов, извинившись, выбрал пить чай. «Привычка-с», — объяснил он.

— Ирина Константиновна, — наконец решился Вавилов, — не подумайте плохого про старика, что не в свое дело лезу, только нехорошо это, что Александр Павлович вас привлек.

— Хорошо или не очень, но я обязана подчиниться. Таков закон, — напомнила я, надеясь, что это немного успокоит душу ретрограда. — Кабы недостойно это было, так государь наверняка бы сделал в уложении об одаренных исключение для дам.

Про то, что для меня эта повинность стала спасением, я намекать не стала.

— Так-то оно так, голубушка, да только не у государя голова будет болеть о последствиях, — вздохнул Антон Антонович.

— Да полно вам. Никому не выгодно раскрывать мою роль.

Ну в самом деле, какой теперь прок сокрушаться, если пути назад нет? Все обязательства я уже подписала. И шестьдесят пять рублей в месяц на дороге не валяются! При удачном раскладе, я смогу сэкономить столько, чтобы переехать после дел с Белозерским в соседний Тихорецк. Там и жилье обойдется дешевле, как никак не губернская столица, да и косых взглядов будет меньше. Это Вавилов на жалованье, а мне что прикажете делать? Подумать только, какая я стала меркантильная…

— Если б только в вашем занятии была загвоздка.

— А в чем вдруг нашлась препона? — я раздраженно разломила ложечкой пирожное, безжалостно нарушив его гармоничную красоту.

— Не мне бы вам это говорить, но…

— Но? Договаривайте, Антон Антонович.

— Александр Павлович — человек несомненно выдающихся достоинство, однако… Я хоть и старик, но даже я замечаю его интерес к вашей персоне и опасаюсь, что интерес этот не только служебного свойства… Репутация Белозерского, как бы это сказать… В Петербурге князь имеет успех среди дам, и хотя жених он всяко завидный, не обижен ни статью, ни заслугами, ни благополучием, однако рассчитывать, что Александр Павлович, пренебрегая столичными невестами, вдруг найдет себе будущую жену в Светлоярске… — становой пристав замялся.

Мне стало смешно, но потом я вспомнила, что Вавилов видит перед собой девицу, у которой всего одна возможность прилично устроиться в жизни — удачно выйти замуж. И такая кандидатура, как неженатый родовитый и состоятельный князь, приближенный к императорской семье, — это розовая девичья мечта. Ведь он еще и молод, и собой хорош. Аспид. От такой возможной партии голова закружится у любой. Уверена, не скрывайся Белозерский, все женская часть высшего общества губернии уже бы заказывала себе новые платья, в надежде поймать князя в сети.

Поэтому я спрятала усмешку за чашкой.

— Я понимаю, Антон Антонович. Да и не кажется мне Александр Павлович человеком, испытывающим тягу к семейной жизни, — постаралась я убедить Вавилова в своей разумности. — Никаких планов и иллюзий в отношении Белозерского я не строю.

— Вот и держитесь этой позиции. Не позвольте увлечь вас. Паркет Петербургских бальных зал устлан осколками девичьих надежд. Сколько было прожектов у первых красавиц столицы, а не вышло-с.

— А вам откуда известно о чаяниях столичных девиц? — я стала прощупывать почву на предмет разжиться сведениями о князе.

Вавилов неожиданно смутился.

— Сестра иногда пишет о высшем свете. Сам я не интересуюсь, но осведомлен о некоторых скандалах.

Я сделала стойку.

— Скандалах? Вот как? Ну расскажите же! Мы тут в Светлоярске абсолютно лишены всяких сплетен до лета, покуда сезон не закончится, и кто-нибудь не приедет в имения.

Антон Антонович посмотрел на меня снисходительно. Ну как же? Что еще ждать от барышни? Слухов она хочет!

— Не пристало бы… Да может, удержит вас это от роковой глупости.

Под сплетню пирожное пошло веселее.

— Ну не томите, — взмолилась я, предчувствуя нечто увлекательное и… пикантное. Не спроста же, Вавилов так мнется. Можно, конечно, предположить, что это он за глаза Белозерского обсуждать не желает, но ведь речь идет о том, по поводу чего языками и так чешут. Стало быть, дело в сути, а не в хороших манерах.

— Вы, полагаю, заметили, что князь несколько своеобразен. В обществе всегда на грани изысканного хамства, такого, что и не придерешься, если только не собираешься довести дело до дуэли. Об этом мне еще сестрица писала, а теперь я и сам вижу. Пренебрежение его этикетом, может, для дела, коим он занимается, и полезно, но вот друзей ему, как вы понимаете, не прибавляет. Зато девицы и дамы отчего-то млеют. Ума не приложу, что они в Белозерском такого находят, что который сезон без скандалов не обходится…

Я скрыла незлую усмешку чашкой. Куда уж Антону Антоновичу понять, что именно такие мужчины волнуют женские сердца. Это же одновременно и вызов, а сможешь ли ты покорить этого зверя, и трепет перед тем, кто позволяет себе вольно переступать границы дозволенного. А уж если мужчина еще и хорош собой, обласкан фортуной… Куда там тем, кто вынужден мириться с такой свободой.

Так что я хорошо себе представляла, отчего незамужние девицы мечтали днями напролет о том, как именно они получат заветное предложение, а замужние — ночами о совсем других вещах.

К счастью, я не относилась ни к тем и ни к другим. Старая дева, которая не настолько наивна, чтобы грезить о кольце, а о прочем воображать было бы слишком легкомысленно.

Разумеется, на меня совершенно не действует порочный блеск в глазах князя, обещающих, что падение в бездну греха будет сладким.

Впрочем, судя по тому, что рассказывал Вавилов, Белозерский достаточно умен, чтобы не связываться с дебютантками. Летопись его побед, что так исправно и дотошно велась светскими прожигателями, пополнялась именами дам, которые в жены ему метить не могли по причине, уже имеющегося мужа. В салонах перешептывались о том, что графиня К. потеряла голову от князя, а в прошлом сезоне баронесса Ф. Доказательств, естественно, не было, но обе дамы загадочно прятали улыбки за веерами и отрицали все нарочито неправдоподобно. Супруги обеих скрипели зубами, но вызвать на дуэль Белозерского не решились, утверждая, что причина тому — покровительство цесаревича, но злые языки поговаривали, что дело в другом. Александр Павлович превосходно фехтовал, стрелял метко, и был словно заговоренный. Во время службы на Кавказе из всех стычек выходил невредимым.

— Помяните мое слово, Ирина Константиновна. Такая дьявольская удача Белозерскому только во вред. Уверует в свою неуязвимость, и жизнь его на место поставит… И уж после того, что произошло в этом сезоне, многие злопыхатели рассчитывали, что государь призовет князя к порядку, потом что это уже за гранью всяких приличий… — Вавилов сурово нахмурил кустистые брови. — И нет бы модисточкам, актеркам, ему подавай…

Оказалось, что Александр Павлович питал склонность к дамам незаурядным, и в последнее время ему в пару сплетники ставили графиню Л., молодую вдову, покорившую свет. И чтобы вы думали? Когда все уже решили, что эта связь будет иметь далеко идущие последствия, прямо на императорском балу произошел прискорбнейший казус.

— Сестрица писала, что сама была свидетелем этих событий. В комнате, отведенной дамам для отдыха, произошла отвратительная женская драка. Как базарные торговки сцепились мачеха и падчерица. Из-за Белозерского. Только представьте, Ирина Константиновна, бал-маскарад в разгаре, кадриль, а из дамской комнаты — визг, брань, треск шелка… Самой обер-гофмейстерине пришлось вмешаться. Позорище на весь Петербург! После того, как дам разняли, выяснилось, что девица, княжна Наденька Н-ская, решила скомпрометировать князя и договорилась с мачехой, что та «случайно» застанет падчерицу в двусмысленной ситуации с Александром Павловичем. Тут уж императрица-матушка терпеть бы не стала, быстро женила бы обоих, да вот старшая Н-ская по-другому переиграла. Сама явилась раньше времени в назначенное место.

Я слушала и диву давалась, ну надо же какие страсти кипят в Зимнем дворце. Какие уж тут актерки, когда примы высшего света заткнут любую за пояс по части представлений!

— Княжна-то уже думала, что поймала птицу за хвост, а княгиня вперед нее силки расставила, да только обозналась. Костюм ее в заблуждение ввел в полумраке. Оказалось, что она баронету, другу своего пасынка в объятия упала. Белозерский в это время рассуждал о достоинствах крымских вин. Когда ему рассказали из-за чего скандаль, даже бровью не повел. Дьявол, как есть дьявол!

— И впрямь удачей поцелован наш Александр Павлович, — прыснула я. — окажись он в эпицентре…

— Так все равно задело, — отмахнулся Антон Антонович. — Его персона и так не вызывала симпатий у императрицы Александры Федоровны. А тут такое пятно на светском приличии. Все ведь из-за Александра Павловича вышло. Говорят, ему условие сам Николай поставил: или женись и прекрати этот бабий гон, или поезжай подальше, да остудись. Сестрица-то и писала, что теперь без князя вечера в свете стали скучны. Мол, Белозерский хоть и невыносим в своей язвительности, а все ж без него все пресно. Стало быть, выбрал князь второй вариант…

Да? А у меня вот в голове картина иная сложилась.

Ситуация хоть и забавная, пусть и плачевная для ее участниц, но я бы не сказала, что непредсказуемая. И уж точно я уверена, что Наденька Н-ская не первая, кто решил подловить князя, так что вряд ли его застали бы врасплох.

Может, я, конечно, демонизирую Белозерского, но я скорее поверю, что он каким-то образом узнал о планах Н-ской и воспользовался ситуацией. Не позволил себя обмануть и элегантно, хоть и жестоко, выставил обеих дам в дурном свете. Каковы намерения, таковы и плоды. Я в самом деле не думаю, что князь проповедует христианское всепрощение. Иначе бы стезю иную выбрал.

А еще… Подобная ссылка — прекрасное прикрытие для того, чтобы всплыть в Светлоярске в образе купца первой гильдии и выполнять приказ цесаревича.

Может, в деталях я и ошибаюсь, но не в главном. Отличная многоходовка.

Если Ваваилов желал меня остеречь, то у него вышло, хотя и не о том он заботился. Как бы не волновал мою кровь Белозерский Александр Павлович, от такого человека лучше держаться подальше.

Впрочем, мы же почти не будем встречаться. Князь сам говорил, что у него нет времени просиживать брюки на почтамте.

Однако моему начальству по-прежнему плохо спалось, и посему спозаранку я наблюдала его на моем рабочем месте.

У меня и без того с утра был боевитый настрой, но когда на пороге обнаружился Белозерский, я пришла в еще более раздраженное расположение духа. Минуту назад я внутренне сокрушалась, как это противно — приходить раньше всех, а сейчас сердилась.

— Я, между прочим, уже собиралась бежать за городовым! — обвинила я князя, помахав ключом перед сиятельным носом. — Думала взлом!

В самом деле, поднимаясь по не слишком усердно чищенным ступенькам торцевого входа, я заметила, что замок с двери снят и раззявлено болтается на дужке в петле косяка.

Белозерский посторонился, пропуская меня внутрь, но словно нарочно оставил пространства немного, так что входя я почти прижалась к нему, и меня тут же обступил злосчастный аромат бергамота.

— Ну теперь-то вы испытали облегчение? — в том же тоне ответил мне Александр Павлович.

— Кратковременное, — поджала я губы.

— Вы знаете, где меня искать, если удовольствие, потребуется продлить, — огрызнулся князь, тем самым показывая, что мы едины в своем недовольстве друг другом.

— И поэтому вы явились ни свет, ни заря сами?

— Последние инструкции, Ирина Константиновна, — пояснил Белозерский, обходя кабинет и на ходу расстегивая шубу. Пощупав печную стенку, поморщился: — Едва теплая, но скоро затопят.

Я огляделась, благо свечи, зажженные князем к моему приходу, позволяли осмотреться. Правда, как назло, они создавали атмосферу интимности, напоминая о моем визите в номера Белозерского. Я постаралась от этого отмахнуться. Вышло не сразу, отчего я рассердилась сильнее. Ну ничего, скоро рассветет. День уже уверенно шел на прибыль.

Что ж, интерьер оказался скучным. Не знаю, чего именно я ждала от «черного кабинета», но выглядело все обыденно. В до сих пор ушах стояло возмущение Вавилова неподходящими для меня условиями, так что я морально готовилась к пыльной холодной клетушке. Даже пододела под пальто шерстяную шаль. Я бы и валенки обула, если б они у меня были, но после осторожных расспросов у горничных выяснила, что пока этот вид обуви слишком дорог, и в нем щеголяют в основном в столице.

Однако все оказалось не так плохо, особенно если мне и в самом деле не придется просиживать тут день напролет. Прибрано было вчерне, но явной грязи не видно. И то хлеб. Дворянка я нынче или нет, но белоручкой не стала. С меня не убудет махнуть тряпкой по подоконникам и перетрясти половик.

— Коллеги ваши расположились в соседнем кабинете, на службу придут через час, вам с ними контактировать не нужно. Они уже получили ориентировку, какие письма требуются для дальнейшего доследования. А знать, кто этим будет заниматься им ни к чему. С вечера господа сортировщики будут оставлять вам документы здесь.

Князь указал на маленькую заслонку в стену, за которой обнаружилась ниша, с другой стороны отгороженная такой же дверцей. Прямо сейчас меня дожидалось несколько посланий. С десяток, не более, и это внушало надежду, что мне и впрямь возможно будет управиться до обеда. Я забрала их и, пока не снимая пальто, переместилась с своей добычей за большой письменный стол. На зеленом сукне уже был установлен прибор Белозерского, его диски, цилиндрики и трубочки с проводами, торчащими в никуда, казались неуместными и дикими в классической канцелярской обстановке.

Отчего-то я испытала веселый и немного злой азарт. Нет, мне не захотелось вдруг покопаться в чужом грязном белье, и я была искренне рада, что почти никого не знаю лично в Светлоярске, и круг моих знакомств очень ограничен. Все-таки одно дело читать чью-то абстрактную переписку — можно вообразить, что это роман, и совсем другое — совать нос в дела того, кто может пригласить тебя в гости. Однако наконец ощутить себя не беспомощной размазней, а тем, кто не только берет собственную жизнь в руки, но и является необходимым элементом общества, было приятно.

— Вы так коварно улыбаетесь, Ирина Константиновна, — бархатистый голос Белозерского вспугнул рой моих амбициозных мыслей, и я поежилась, почувствовав дыхание князя, коснувшееся моего уха.

Пока я устраивалась за столом, поглощенная предвкушением, Александр Павлович неслышно встал за спинкой стула и склонился слишком низко, обволакивая меня своим запахом и холодом, идущим от шубы. Это было чересчур волнительно.

Вчера после столь познавательной беседы, Антон Антонович благородно доставил меня до дома на извозчике, по пути прихвастнув, что, дескать, кофий теперь в губернии пить в приличном месте не страшно, потому как Вавилов и сам Строганов Дмитрий Александрович, начальник сыскной полиции, провели операцию по задержанию шайки, которая занималась подделкой кофейного зерна, лепя его из горелой ячменной муки.

Я слушала рассказы о доблестном задержании в пол уха. Мысли мои ожидаемо возвращались к Белозерскому, а еще я неосознанно сравнивала восприятие людьми князя и того же Петра Генриховича. Оба крутились в одних и тех же кругах, оба порой вели себя вызывающе, и тот и другой крутили романы, но какая разница!

Однако деталей к образу князя наш разговор с Вавиловым прибавил и, видимо, произвел на меня впечатление, потому что ночью Белозерский мне снова приснился. И привиделось мне, что он под личиной Гавриловой в компании станового пристава производил рейд по галантереям и искал в перчатках зашифрованное послание заговорщиков. И ровно в тот момент, когда Александр Павлович поймал на горячем отчего-то меня и скинул морок, а потом и сюртук, меня разбудила Акулина.

Надо же как не вовремя. Я бы досмотрела сцену допроса.

Впрочем, вся эта чепуха быстро вылетела у меня из головы, потому что нужно было собираться на службу. Вновь туго-натуго затянутый корсет тесного траурного платья, кусок поминального пирога, которые мы приговаривали уже второй день и никак не могли справиться. А теперь Белозерский снова что-то тревожит во мне. Нельзя подпускать князя слишком близко, даже в буквальном смысле слова. Он был слишком мужчина, чтобы это можно было игнорировать.

— Что я должна искать?

— Вы вряд ли знаете достаточно, чтобы найти то, что нужно, — Белозерский и не думал отстраняться. — Поэтому вам надлежит делать выписку текста, помещенного в письмо технологическим способом. Писать будете так же, чтобы лишние глаза не зацепились.

— Вы предлагаете мне писать только с помощь способностей? — удивилась я. — Мне кажется, пустые страницы вызовут больше любопытства, если их у вас обнаружат.

— Резонно, — согласился князь. — Можете писать мне пылкие признания в любви.

Я повернула возмущенное лицо к Белозерскому и замерла.

Ну аспид!

И даже то, что сейчас князь был под личиной, не отменяло его странного магнетизма. Мистика какая-то! Я даже впервые не нашлась с ответом.

— Ну что же вы? Начинайте! Или вам нужно отдельно указание? — неизменно голубые глаза таинственно мерцали, и в расширенных зрачках отражалось пламя свечи.

— Действительно, куда ж я без ваших указаний, — пробормотала я.

— Давно бы так, — хмыкнул Белозерский. — Приступайте.

— А… — я облизнула губы, — вы так и будете стоять над душой все время?

— Одно из этих писем меня очень интересует. Мне не терпится увидеть, как вы справитесь. Не ошибся ли я в вас.

— Все могут ошибаться. Например, я всегда считала, что блондины обладают нордическим характером и сдержанностью. А вы опровергаете мои убеждения. Это нужно изучить.

— Ирина Константиновна, вы даже не представляете, как сильный… э… научный интерес у меня вызывает ваша натура. И даже не представляете, как ошибаетесь по поводу моей способности держать себя в руках.

В этот момент я снова ощутила невидимое касание, будто кто-то погладил подушечкой пальца нежное место за ухом, доступной между локоном и воротником.

Я торопливо отвернулась и, глубоко вздохнув, взялась за письмо, которое князь пододвинул мне первым.

По всей видимости не так уж и занят был Белозерский, раз, отложив все хлопоты, проторчал в кабинете со мной почти до самого обеда. И выставить его удалось, только когда я окончательно потеряла терпение. Состояние мое было такого, что я плюнула на все приличия и посоветовала князю прямо:

— Шли бы вы, сударь, к… в… Управу или «Бристоль», или куда там еще вам надобно, — обернувшись, я исподлобья недобро смотрела в невозмутимое лицо Аспида Павловича, обустроившегося рядом со мной на свободном стуле и доводящего меня нечаянными касаниями до несвоевременного смущения.

Бесилась я в основном потому, что ничего эдакого князь не делал, а пагубное влияние на мой мыслительный процесс все равно оказывал. И вот уже третий час с лишним час я мечтала дать Белозерскому пощечину, а было не за что. Экое свинство с его стороны — не подать мне повод для такого богоугодного воспитательного дела.

— Мне, драгоценная Ирина Константиновна, надобно, чтобы мы с вами с письмами разобрались, — елейно ответил Александр Павлович, догадывающийся, по какой причине меня подводит самообладание, и раздражая этим еще сильнее.

— Ваше сиятельство, без вас я управлюсь значительно быстрее. Мы с вами только четыре письма и разобрали, в этом ваша вина! Да отодвиньтесь! Слишком близко. Вы меня отвлекаете! — почти зарычала я, перестав прикидываться благовоспитанной овечкой.

Увы, князя мое преображение нисколько не ранило. Более того, он обрадовался неизвестно чему:

— Моя близость отвлекает? Что ж, прекрасно. Тогда я вас оставлю, — он легко поднялся и подхватил шубу, которую еще пару часов назад снял, чтобы меня в нее укутать. Только едва Александр Павлович стал поправлять мои жесты при работе с прибором, мне стало и без того жарко. — Как закончите, пройдете через Управу, выписки оставите у Вавилова.

— Позвольте все же один вопрос, — прищурилась я.

— Если я не позволю, это вас остановит, Ирина Константиновна? — поднял бровь Белозерский. — Не поздно ли вы пытаетесь ввести меня в заблуждение по поводу вашей мнимой покорности приличиям? Да будет вам известно, я с первого взгляда понял, что вы не так просты, и мнения своего не изменил. Спрашивайте, но не обещаю, что отвечу.

— Кто еще в курсе вашего дела здесь? Это я не к тому, что жажду с кем-нибудь обсудить, а понять, от кого нужно скрываться особенно сильно. Например, неужели Строганов ни о чем не знает?

— Дмитрий Александрович обо всем осведомлен, — усмехнулся князь, — кроме, разумеется, вашего участия. Он был бы так же крайне против, как и Вавилов, хотя и по иной причине. Сыскная полиция раскручивает это дело со своей стороны, наша же с вами задача дать им кончик от это клубка сейчас, а потом доказательства, чтобы расследование не заглохло. Посему скрываться вам нужно ото всех.

— Ото всех? Неужто вы никому не доверяете в верхах губернских властей?

— Отчего же? Но все должны узнать строго в свой черед. Это все, Ирина Константиновна? Я вижу, как вам не хочется со мной расставаться.

— Нет, не все, — из вредности воспротивилась я и тут же нашла еще один вопрос. — А как вы это делаете? Меняете образ? Никогда про такое не слышала. Я так тоже смогу?

Белозерский прищурился:

— Если бы в провинциальном болоте слышали о секретных разработках моего департамента, я бы уже подал в отставку. Расскажу, если и вы проявите столько несвойственную вам любезность и объясните, каким образом вы распознали маскировку?

Очень не хотелось рассказывать, однако, я почти уверена, что подобные разработки делаются серьезным департаментами не для розыгрышей на карнавалах, а для дел военных или разведывательных. Будет досадно, если наши потерпят крах в чем-то важном, если их раскусят на пустом месте. Патриотизм во мне победил женскую стервозность.

— Слеза, обычная женская слеза, — вздохнула я. — Там в Управе, когда вы вышли из кабинета Вавилова, может, я бы и не заметила ничего, но уж больно голос ваш не соответствует фальшивой наружности. Я тогда моргнула несколько раз от неожиданности, ресница в глаз попала, и слеза выступила. Вот сквозь влажный взгляд искоса мне и померещилось, что вы блондин. В тот момент я подумала, что это игры разума, вызванные несоответствием реальности и ожиданий, но потом у Самойловского… Ваша исчезающая борода уже не могла быть наваждением.

Ошарашенный вид Белозерского был мне наградой.

— Вот так мы экспериментальный образец проверить не додумались. Может, потому что особ женского полу у нас и нет почти, а мужчинам плакать в голову не пришло… Надо же, прямо сказки… — Александр Павлович погладил мизинцем кончик брови в задумчивости. — Скорее всего, дело не только в этом. Мне бы вашу слезу… — и он так хищно на меня посмотрел, что я тут же растеряла все умиление недоумением ученого мужа.

— Только попробуйте заставить меня разреветься и горько пожалеете!

— Ирина Константиновна, уже и капюшон подняли и зашипели. Вот-вот ядом брызнете, — усмехнулся князь. Впрочем, он явно был не из пугливых, а из тех сумасшедших, что идут в заклинатели.

— Ну показывайте, как вы это делаете! Вы обещали, — напомнила я.

Белозерский вдруг подмигнул, снова коснулся уха и предстал передо мной самим собой. В первую секунду мой взгляд почему-то выхватил одну единственную деталь: едва видимый порез на подбородке. Я мгновенно представила, как Александр Павлович управляется с острой бритвой, и неожиданно смутилась. Даже сильнее, чем когда я разглядывала шрам на его ключице.

— Это способности? — я очень надеялась, что не покраснела.

— Это технологии, — князь показал мне на раскрытой руке маленькую штучку, которую я не сомневаясь взяла с его ладони. Она выглядела, как клипса.

— То есть любой, кто ее наденет, оберет облик, что вы используете? Даже я? — я широко раскрыла глаза.

— Ну уж нет, Ирина Константиновна, — посмеиваясь Белозерский забрал у меня приборчик, — вас представлять в подобном виде я не имею никакого желания. Мое воображение устраивает меня намного больше.

Я насупилась, потому что не могла спросить, какие фантазии его одолевают и не они ли мешают ему спокойно спать в собственной кровати ранними утрами. Но это было бы слишком.

— Идите с богом, Александр Павлович. Иначе мой яд все-таки настигнет вас.

Белозерский улыбнулся:

— Возможно, я уже стал жертвой.

Он снова приладил клипсу, нахлобучил шапку и, запахнув шубу, широким шагом вышел из кабинета, оставляя меня наедине с письмами.

Повздыхав, я снова принялась за дело. В отсутствии князя работа спорилась быстрее, и оставшиеся послания я описала за два часа. По завершении я не почувствовала никакого удовлетворения. Во-первых, я наконец ощутила зверский голод. Похоже, доля правды в слухах о трате физических ресурсов во время использования способностей все-таки была, потому что сейчас я готова была жевать даже подметки собственных сапог. А во-вторых…

Кое-что в одном из писем не давало мне покоя.

Я не без затруднений натянула пальто. Господи, да когда ж уже будет можно снять это проклятое траурное платье? Мои повседневные одежды и так весьма унылы.

Впрочем, яркими нарядами не могли похвастать все незамужние девицы. Невыразительные блеклые цвета были призваны отразить скромность, с которой особы радостно расставались после замужества, если, конечно, позволяли средства. Тогда «сюрприз дофина» или «бедро испуганной нимфы» сдавали свои позиции, уступая «адскому пламени» или накаратовому цвету.

Мне не так уж важно, насколько я нарядна, хотя рядом с Белозерским, даже в образе купца одетом щеголевато, я чувствовала себя вороной, но как же в нынешнем моем платье тесно, и рукава еще эти все время застревают…

Жаль. Это было не единственным моим неудобством. Есть хотелось все сильнее, да так, что в глазах темнело, от того-то я и подумала сначала, что мне померещилось, когда я заметила на полке пустого книжного шкафа небольшой кулек. Но стоило мне разглядеть на свертке из сероватой писчей бумаги нарисованную схематично, однако узнаваемую безошибочно кобру, сомнения отпали. Это для меня.

Я развернула грубую бумагу и обнаружила внутри в тканевой салфетке с вышивкой «Б», вероятно, означавшей «Бристоль», два румяных пирожка. Кажется, я расправилась с ними, прежде чем моргнула. Один был с мясом, а другой с малиновым вареньем. Совершенно неизысканно, но так вкусно! А главное — своевременно!

Князь, конечно, невыносим, но в эту секунду я почти простила ему нервотрепку. Но только почти! Очень не хватало чашки горячего чая, но меня хотя бы перестало трясти. Теперь точно смогу дойти до Управы.

Я сунула проверенную корреспонденцию обратно за заслонку, свернула выписки и положила их в ридикюль, довольно хмыкнув. Пусть Александр Павлович только попробует раскритиковать мои послания. Я оформила их со всем тщанием. Душу, можно сказать, вложила.

Покинула почтамт я с предосторожностями. По счастью, в проулке, куда выходил торцевое крыльцо, напротив располагался магазин готового платья. Если меня кто из знакомых заприметит, то решит, что я вышла оттуда. Вывеска у него была до того выцветшая, что сомнений в том, что дела у владельца идут плохо, не оставалось. Стало быть, цену задирать не будет. Нужно потом как-нибудь заглянуть. На швею я, пожалуй, разоряться пока не готова.

Проскочив позади магазина, я вывернула обратно на улицу и направилась в сторону Самойловского сада, намереваясь в соответствии с указаниями Белозерского оставить документы у Вавилова. Перебираясь через проезжую часть, форсируя снежные отвалы и проваливаясь в них по колено, я вертела головой, чтобы вновь не стать жертвой наезда. Князя рядом нет, некому меня из-под копыт, как морковку из грядки выдергивать.

И когда я уже почти преодолела препятствия, взгляд мой зацепился за мужскую фигуру поодаль от центрального входа в почтамт. Ничего в ней особенного не было: стоит человек, ждет кого-то, но я все же уделила внимание. Изображая, что перевожу дух и отряхиваю подол, искоса поглядывала на господина. Тулупчик его, крытый синим сукном казался мне знакомым.

Ну точно! Едва персона повернулась лицом в мою сторону, я опознала Никифора. Я тотчас потеряла интерес к приведению наряда в порядок и юркнула через дугу ворот сада внутрь. Совершенно не нужно, чтобы озирающийся камердинер меня увидел. Что он опять тут забыл? Дела с приятелем из почтамта? Отчего внутрь не заходит? Помнится, в прошлый раз для этого никаких препятствий не возникало.

Интересно, князь в самом деле станет разбираться с этим? Я ведь ему в тот поздний вечер указала на Никифора, как на вызывающего подозрения. Или Белозерский ограничился тем, что дал мне браслет, вроде как для успокоения женских расшалившихся женских нервов? Хотя мне показалось, что Александр Павлович принял мои опасения всерьез.

Я пробралась кончиками пальцев под рукав, где нашел свое пристанище презент князя, и погладила кружевную цепочку. Чудилось, что даже сквозь ткань перчаток я ощущаю тепло, исходящее от украшения. Для кого была изготовлена такая прелесть? Была ли особа, для которой предназначался браслет, дорога Белозерскому? Был ли он с ней так же возмутителен как со мной, или держал романтическую дистанцию?

Впрочем, что это я. Нет мне никакого дела до амурных интересов Александра Павловича. И как это у него выходит? Пока он не покинул кабинет, мне хотелось его буквально загрызть, а вот его нет на виду, и мысль сама к его образу стремится. Когда князь рядом, кажется, что он собою заполняет все пространство, заставляя прочих меркнуть и приковывая взгляд только к себе, и тем не менее это лишь усиливало во мне внутренний зуд подергать тигра за усы. Надо бы сохранять пресный вид, приличный обществу, но рядом с Белозерским это невозможно. Он и сам сказал, что поздно пытаться вводить его в заблуждение.

Облачко пара от вырвавшегося вздоха, знаменовало мое поражение. Как есть поздно. Пока все дело ограничивалось пикировками на грани, еще можно было изобразить храбрящуюся девицу с репутацией барышни со странностями. Но мое появление на пороге номеров Белозерского… Что ж, князь уедет в свой Петербург и увезет тайну о моем шокирующем поведении. Отчего-то я была уверена, что он будет молчать.

Надо сказать, что после неприличного визита к Александру Павловичу мне стало чуть спокойнее. И прошедшую ночь, я уже не так вскидывалась от каждого шороха. Более того, я решилась спать в браслете, и даже уснула почти сразу, но поутру все же проверила оба окна и в коридоре, и в теткиной комнате. И ковер обследовала на предмет мокрых пятен. Никаких улик не обнаружила, но меня не оставляло чувство, что неприятности не закончились.

Мысли разом перескочили вновь на странное поведение Никифора, от него к почтамту, а потом логичным образом на мою служебную деятельность. Сегодняшние письма показались мне все одинаково пустыми и не содержащими ничего интересного. Лишь в очередной раз убедили в лицемерии людей в целом, и цинизме мужчин в частности. Однако после исследования того первого письма, князь как будто убедился в своих выводах, был доволен и проявлял признаки нетерпения. Собственно, я и ожидала, что он сразу меня покинет, но он остался и трепал мне нервы.

Мое же внимание перетянуло на себя письмо, которое я описывала уже после ухода Белозерского. Что-то в нем было не так, да только сходу я не могла сказать, откуда у меня подозрения, и на чем они основаны. Так что и докладывать не о чем.

Мои сомнения к делу не пришьешь, так что пусть князь сам решает, что в письмах ценно, а что пшик, не стоящий выеденного яйца.

Оказалось, что зря я себе не доверяла.

Так и потекли мои рабочие будни. Утром я приказывала подать экипаж, который отпускала возле Управы, потом шла через Самойловский и попадала на рабочее место. Князя по-прежнему мучила бессонница, он являлся ко мне раз в несколько дней, доводил до белого каления, но всегда оставлял после себя какую-то мелочь, подумать о которой мне даже и в голову не приходило.

Например, на второй день я подготовилась, принесла корзину с перекусом и бутылью воды, но не вспомнила про чашку или стакан. А после ухода Белозерского на той самой полке обнаружилась коробочка с очаровательной чайной парой.

Удивительно, что я каждый раз не замечала, когда Александр Павлович подкладывал свой сюрприз. Он так перетягивал внимание на себя, что все остальное оставалось за скобками до тех пор, пока за ним не закрывалась дверь. И главное, что при следующей встрече князь выкидывал что-то такое, отчего я напрочь забывала про слова благодарности и сосредоточивалась лишь на том, чтобы не кинуться Белозерского душить.

Казалось, его сиятельство находил особое извращенное удовольствие в том, чтобы пытаться меня смутить и снова терпеть на этом поприще поражение. Будто ему нравилось и ярить меня, и тот факт, что я давала достойный отпор. Мне не всегда удавалось оставить за собой последнее слово, скорее, счет в этом вел Белозерский, но общий настрой сохранялся воинственный обоюдно.

В самом деле, я начала замечать, что в дни, когда князь не приходил испытывать мою выдержку, я то и дело поглядываю на дверь, ожидая, что она вот-вот распахнется, и в кабинет ворвется холодный морозный дух, пропитанный нотами бергамота.

К счастью, письма меня ждали не каждый день: не то доставка происходила с задержками, не то подозрительные послания приходили нерегулярно, но у меня бывали и незапланированные выходные. Дома горничные шептались, чего это барышня почти каждое утро в несусветную рань куда-то ездит, но вопросов мне не задавали, поняв, что теперь я держу дистанцию. И хотя я не впала в самодурство, помня, что сама здесь на птичьих правах, отношение ко мне прислуги изменилось. Теперь при моем появлении Акулина и Дуня умолкали. Уж не знаю, что они себе вообразили, наверняка пытали кучера, куда мы катаемся ежедневно, и до чего додумались тоже оставалось тайной. Я все собиралась расспросить Акулину про ее сына как-нибудь ненароком, но она стала неразговорчива, вероятно, решив, что я задрала нос.

Неожиданно я вызвала неудовольствие у еще одной персоны. В один из таких своих внезапных выходных, я решила пройтись по бульвару, а не через Самойловский. На перекрестке мне встретился экипаж, в котором я заметила Самсонову. Одну без Чернышовой. На этот раз ее дружелюбия не хватило на предложение подвезти, хотя Лариса меня тоже узнала, но сделала вид, что мы незнакомы, даже не кивнув. Не сказать, чтобы меня это задело, однако факт показался любопытным.

А вот Никифор мне больше на глаза не попадался, хотя я всю неделю бдительно оглядывалась, проходя мимо почтамта. И этот факт показался мне имеющим особое значение в день, когда я явилась в Управу получать свое первое жалование.

Дело было на следующий день после поминок тетки. На девять дней народу явилось еще меньше, чем на похороны. Я ехидно подумала, что, кажется, все добрые слова о Гавриловой были исчерпаны на прошлом печальном застолье. Чернышова приехала без Самсоновой, дескать, та три дня из комнаты не выходит, простудилась вероятно во время похорон. Интересно… Как же это Лариса, не выходя из комнаты, раскатывает по Светлоярску? Я ведь ее позавчера и видела… Впрочем, дела Самсоновой меня не касались, в жизни происходили иные неожиданности. Задушевными подругами мы не были, и навязываться я не собиралась.

В то утро я была в неплохом расположении духа. Наконец, я сняла свой траурный наряд, и необходимость утягиваться до полуобморока отпала. Чем не повод порадоваться жизни? Особенно, если ты собираешься получить солидные средства. Однако когда я заглянула к Вавилову, тот был мрачен и мне не обрадовался.

Белозерский был здесь же. В присутствии Антона Антоновича он границ дозволенного не переступал, оставаясь резким, но в рамках приличий. Сегодня же князь бы настолько учтив и сдержан, что я было подумала, что его подменили.

Вавилов, видимо, погруженный в свои тягостные мысли, не сразу понял, зачем я пришла, но Александр Павлович ему аккуратно намекнул. Крякнув от досады, становой пристав достал из-под сукна мое жалование, завернутое в писчую бумагу.

— Мне нужно где-то расписаться? — спросила я, не испытывая неловкости в отличие от Антона Антоновича.

— Помилуйте, Ирина Константиновна! Как бы мы вас провели по бумагам?

Я так и подумала, что деньги мне шли из кармана Белозерского, который в момент передачи тактично отвернулся. Будучи человеком из другого времени, я не испытывала моральных терзаний, получая жалование из рук мужчины, а вот князю, кажется, было не очень приятно. Не ожидала, что он такой чувствительный.

Положив в ридикюль банкноты, я не спешила уходить, хотя мужчины явно только этого и ждали. Атмосфера была уж очень гнетущая, но более всего меня смущало поведение Александра Павловича. Не то чтобы я не догадывалась, что он умеет вести себя в соответствии с этикетом, но что-то же его сподвигло! И сдавалось, это было какое-то потрясение или серьезное происшествие, ничем иным я подобную серьезность объяснить не могла.

— Господа, отчего вы так озабочены?

— Ирина Константиновна… — Антон Антонович явно подбирал слова, чтобы вежливо от меня отвязаться, однако Белозерский, чьи напряженные плечи я сверлила взглядом, вдруг обернулся и перебил Вавилова:

— Пожалуй, что это моет иметь касательство до госпожи Басаргиной.

— Но…

— У меня есть основания так полагать, — отрезал Александр Павлович.

— Воля ваша, — расстроился Антон Антонович.

— В чем дела, господа? — я ощутимо напряглась.

— Вчера было найдено тело, — начал князь, и Вавилов поморщился. Ну как же, при даме и такие вещи рассказывать. — Смерть определенно насильственная и жестокая. Душегуб не церемонился.

Слышать это было, разумеется, неприятно, однако я все еще не понимала, какое отношение этот прискорбный факт мог иметь ко мне.

— Почему же вы считаете, что мне нужно об этом знать.

Взгляд Белозерского стал тяжелым.

— Потому что жертва — служащий почтового хранилища.

У меня все обмерло. Радость от получения жалования увяла, да и тяга к расспросам неожиданно покинула. Впрочем, я все же спросила:

— Вы полагаете, что это тот…

Я попыталась сглотнуть ком в горле, но ничего не выходило. Разумеется, князь подозревал, что обнаруженный мертвец и персона, встречавшаяся с Никифором, одно лицо. Иначе с чего бы Александр Павлович решил меня поставить известность об этом факте.

— Я не исключаю такой возможности, — подтвердил Белозерский. — Описать его сможете?

— Служащего? Нет, не смогу. Издалека было плохо видно, времени я уделила мало… Одно могу сказать точно: никаких ярких примет у него не было. А… не могло ли это быть стечением обстоятельств?

Я чувствовала, что все не просто так, и совпадения в жизни, конечно, случаются, но не тогда, когда все с самого начала подозрительно.

— Не было ли это разбойным нападением с целью ограбления? При убитом найдены деньги. Невеликие, но если бы грабеж, и их бы не оставили, верно?

— Может, с дружком чего не поделили? — я отчаянно цеплялась за менее опасные вероятности вовсе не от скудоумия. Однако ж выходило, что если убийство связано не с личными обстоятельствами, а со служебными… Вот тут я и вспомнила про Никифора.

— А когда… — голос мой был умирающий, будто я и в самом деле кисейная барышня, — … давно ли произошло преступление?

Вавилов, которому категорически было не по нраву, что Белозерский обсуждает со мной такие подробности, резко высказался:

— Тело найдено сегодня. На почтамте Коробкова не видели дней неделю. Беспокойства на проявляли, поскольку тот сорвал спину, думали, что лечится дома.

Мне стало дурно. Понятно, почему Антон Антонович не желал беседовать в моем присутствии. Мертвец недельной давности — плохая тема для светской беседы.

— Так может, все-таки ко мне отношения это происшествие не имеет? — я вспомнила, что Никифора у почты я видела шесть дней назад. Стал бы он там отираться, если бы сам убил? К чему?

— Вам есть, что сказать, Ирина Константиновна? — пытливый взор буквально впился в мое лицо. Князь походил, на учуявшую след ищейку. И даже весь его купеческий облик будто напитался азартной тягой.

— Не знаю, важно ли это…

— Ваше сиятельство, — отчеканил Вавилов, — всему есть предел. Вы же видите, Ирине Константиновне дурно от ваших новостей, и…

Дурно мне было вовсе не от того, о чем думал Антон Антонович.

А от банального страха. А ведь я только-только перестала вскидываться ночами и подпирать дверь старым трухлявым креслом, которому тяжело давались перемещения в виду почтенности возраста.

Я неосознанно снова пробралась кончиками пальцев под рукав и погладила успокоительный браслет. Белозерский уловил этот жест, черты лица его смягчились.

— Вы правы, Антон Антонович. Прошу меня извинить, Ирина Константиновна…

И это княжеское извинение напугало меня посерьезнее, чем гипотетическая угроза. А ну как теперь Александр Павлович решит, что более вводить в курс дела меня не нужно, чтобы не шокировать? Да от безызвестности я погибну! Я умоляюще смотрела на Белозерского, однако лицо его выражало решительность и сожаление одновременно, что нисколько меня не ободряло.

Неужели он оставит меня мучиться? Я ведь себе таких ужасов напридумаю, что и вовсе спать не смогу.

— Александр Павлович…

— Вот что, Ирина Константиновна, чтобы загладить вину, приглашаю вас на чашечку кофея. Небольшая прогулка вам поможет прийти в себя, а пирожное придаст сил, — князь потянулся за шубой, а я таращилась на него в недоумении.

Разве смогу я сейчас есть? Да у меня поперек горла встанет.

И отчего Белозерский совсем официален? Держится на расстоянии вытянутой руки, как положено, говорит, как приличный человек? Все это вызывало у меня дурное предчувствие отстранения от самого важного — информации.

— Но…

Князь уже распахнул дверь и смотрел на меня выжидательно. И вдруг подмигнул, я оглянулась на Вавилова, но тот гипнотизировал книжный шкаф.

— Я принимаю ваше приглашение, — сипло отозвалась я.

Стоило нам выйти за дверь, как Александр Павлович на миг вернулся в свою привычную манеру:

— Я уж думал, Ирина Константиновна, что вы совсем соображать перестали, — сварливо проворчал он, — как выйдем из Управы выкладывайте все.

— Что все? — обомлела я.

— Все, о чем вы подумали, услышав новости, — отрезал Белозерский и в мгновение ока вновь переменился, вернув вежливую отстраненность.

Эти скачки туда и обратно меня полностью дезориентировали. Однако пока мы спускались по широкой лестнице со следами подтаявшего снега, я сообразила, что князь и прежде позволял себе возмутительное поведение только тет-а-тет. Прилюдно он мог быть сух, отрывист, но все же держался в рамках. Я задумалась, с чем это могло быть связано?

И придумала аж сразу несколько вариантов, но мысли мои прервал сам предмет дум:

— Не о том беспокоитесь, Ирина Константиновна.

— А почем вам знать, что меня занимает? — я нарочно ответила в прежнем дерзком стиле, потому что сейчас меня раздражала собранность и спокойствие Белозерского. Я откровенно ему завидовала, что уж там.

— Ваше лицо приобрели сердитое выражение. Обычно вы так на меня смотрите. Выкладывайте, Ирина Константиновна.

Я вспыхнула.

— Извольте.

По дороге до кофейни я исповедовалась. Рассказывать особенно нечего было, управилась я быстро, и тут же получила нагоняй:

— Почему вы мне не сказали, что видели этого Никифора еще раз возле почтамта? — князь был зол.

— Потому что никакого преступления в том, чтобы стоять на улице нет, — я отговаривалась агрессивно, потому что сама понимала глупость своего промаха. Вот и прибегла как тактике «лучшая защита — нападение». — На почту он не заходил. Ни с кем не встречался. Просто стоял. Я еще подумала, что он верно ждет кого-то, а может, и обретается где-то поблизости. Кажется, недалеко от трактира есть постоялый двор Ковригиных…

— Проверим, — Александр Павлович открыл передо мной дверь кофейни, до которой в перепалке мы успели дойти.

Мы расположились у окна, подавальщик принял заказ, а князь все думал о чем-то молча. Не прервал он безмолвия, даже когда принесли кофе. Очень хотелось пристать с расспросами, но лик Белозерского был суров, и я временно присмирела.

— Чего-то не хватает… — наконец, задумчиво произнес он и уставился на меня своими невозможными глазами.

— Вам совести? — расстроенно уточнила я. Ну кто так себя ведет? Хоть бы выводами поделился!

— Или вам, — и не подумал миндальничать Александр Павлович. — Не было ли еще странных происшествий, неожиданных встреч, смущающих деталей?

— Не могли бы вы изъясняться понятнее. А то теперь и мне кажется, что я перестала соображать.

— Есть несколько версий произошедшего. И две из них включают вашего Никифора как подозреваемого. Скажите, Ирина Константиновна, успел заметить он ваш интерес?

— Нет, — отперлась я уверенно. — Точно нет. Ни в первый раз, ни во второй.

— Ничего странного в тот день не происходило? Никто снова не влезал в дом?

— В тот день нет.

— А в который? — тут же ухватился Белозерский.

— Да это, наверное, к делу отношения не имеет, — засомневалась я.

— Ирина Константиновна, да вы всю душу вынете! — тихо зарычал Александр Павлович. — Это уж я сам решу, имеет или нет.

И я рассказала ему про Ларису.

Сначала я изложила путанно, потому что мысли мои скакали с одного события на другое, и только после того, как убедилась, что к моим словам князь отнесся без пренебрежения, собралась и объяснила уже обстоятельно.

— Вы, что же, считаете, это имеет какое-то отношение к убийству или, паче того, к делу, с которым вы прибыли?

— Как знать… — Белозерский сделался задумчив.

Мне откровенно не верилось в подобною связь. Нет, я не отторгала такой вероятности, однако, по моему скромному мнению, это было слишком. Слабо верилось, что вокруг серой мышки Басаргиной творилось подобное. Разумеется, в силу своей неопытности, наивности и некоторой забитости, прежняя Ирина могла просто не увидеть знаков вселенной, но, скорее, верилось в странное стечение обстоятельств.

Я охотно допускала, что Лариса могла интриговать, скрытничать и заниматься чем-то, марающим репутацию. Хотя такое мнение могло у меня сложиться из-за беспричинно растущей у ней неприязни. Как, однако, неосторожное слово может навредить. Вот обидела меня Самсонова своими высказываниями, и я уже готова ее в чем-то заподозрить.

Но убийство? Это не хозяйское добро тайком сбывать ростовщику, и не встречи с любовником. Для того, чтобы решиться на подобное, нужно или склад характера иметь соответствующий, или оказаться в обстоятельствах, к тому толкающих.

Впрочем, сомнения я оставила при себе. Белозерский же сказал, что сам отделит важное от пустякового. Вот пусть у него и болит голова.

К моему удивлению, Александр Павлович все-таки поинтересовался моими соображениями.

— Что скажете, Ирина Константиновна?

— Скажу, что все это выглядит пугающе и до отвращения несвязанным. Вот вы потребовали рассказать про странности, я подчинилась, только никакой зацепки я не вижу. Если Никифор еще хоть как-то показался в истории с почтамтом, то Самсонова к почте отношения не имеет, эдак, любого проезжающего в экипаже можно отнести к подозреваемым.

— Защищаете приятельницу?

— Отнюдь. Не стоило бы этого говорить, но я признаюсь: никаких особенно теплых чувств Лариса у меня не вызывает.

— Что так?

Я лишь развела руками, давая понять, что никаких особенных мотивов для неприятия госпожи Самсоновой у меня нет.

— Ну, оно и к лучшему, — Александр Павлович цинично прокомментировал, — если всплывет участие госпожи Самсоновой в деле, с которым, как вы выразились, я приехал, вам лишь на пользу пойдет дистанция между вами. Мы к этой Ларисе непременно присмотримся, но личность ее все равно пока непонятна. Вы знаете ее всяко лучше, даже если совсем поверхностно. Как думаете, могла ли у нее быть предосудительная связь с Никифором или почтовым служащим?

У меня глаза распахнулись шире обычного от изумления.

Это князь таким образом спрашивает, кувыркалась ли Самсонова в сене?

— Исключено, — отрезала я.

— Удивительная уверенность в чужом моральном облике, — как-то очень осуждающе поразился Белозерский.

— Дело не в аморальности предполагаемого поведения, — поморщилась я. — Дело в кандидатах на эту роль. Лариса, как бы это сказать помягче, немного высокомерна. Или не немного. Мне кажется, она не все приличное общество Светлоярска считала себе ровней, хотя я и не вижу повода для подобной чванливости. Что уж говорить о других сословиях. К прислуге Самсонова относится с изрядной долей брезгливости. Так что я даже представить не могу, при каких обстоятельствах она бы могла обратить внимание на Никифора. О страсти и речи идти не может, Лариса занята поиском достойной с ее точки зрения партии. Я еще бы могла поверить, что она решится дозволить вольности подходящему претенденту в мужья, чтобы тот не сорвался с крючка, но камердинер? Нет. А с убитым, как его? Коробков? Так с ним ей и знакомство свести негде было.

— Занятные рассуждения, Ирина Константиновна… — князь откинулся на спинку стула и смерил меня тяжелым взглядом.

Я прикусила язык. Разболталась. Крайне смелые сентенции для незамужней девицы. Хотя пусть спишут их на желчность старой девы без перспектив на брачный союз.

— Вы откровенно спросили, и я ответила вам откровенным же ответом, — поджала я губы. — Скажите, все дамы удостаиваются вас подобного обращения?

— А вы бы желали, чтобы и с вами я разговаривал, как с больным дитятей неразумным? — Александр Павлович приподнял брови.

Я чуть не закашлялась от такого меткого описания этикета. В самом деле, зачастую забота о женской чувствительности и нравственности приобретала именно такие формы. Однако мне казалось, что все мужчины придерживаются позиции, что дам следует ограждать от всего, даже если это идет им во вред.

Не ожидала от Белозерского подобного вольнодумства. Впрочем, он же воспринимает меня не как дворянку, а как инструмент…

И чуть не покраснела, вспомнив яркое опровержение. Александр Павлович видит меня именно женщиною и совершенно возмутительным образом этого не скрывает.

— Я бы желала ощущать, что вы не отказываете мне в уважении, — нашлась я.

— Я не использую вас вслепую, Ирина Константиновна, — ответил мне Белозерский, давая серьезную пищу для размышлений.

В самом деле. Однобокая откровенность выглядела бы настоящим лицемерием, но князь крайне последователен. Интересно, если я спрошу про волосы…

— И как? Помог вам в чем-то мой рассказ? — переменила я тему.

— Определенно, — неожиданно подтвердил Александр Павлович. — Осталось узнать, не выезжала ли в последние пару лет госпожа Самсонова за пределы губернии.

Я снова бестолково захлопала ресницами. Мне никак не удавалось поспеть за выводами Белозерского. Успокаивало лишь то, что, скорее всего, это было следствием неосведомленности, а не заскорузлого ума.

— Вы в самом деле полагаете, что Лариса могла убить, да еще и с особой жестокостью?

— Она могла быть соучастницей или свидетельницей.

— По-моему, вы слишком рьяно взялись за ничем не подкрепленную версию. Не понимаю, как к подобным выводам можно прийти, лишь услышав, что Лариса каталась мимо почтамта и иногда привирает патронессе.

— Вот я и собираюсь проверить, не обманывает ли меня чутье, — к моему сожалению, князь не стал аргументированно отстаивать свою точку зрения. Очень жаль. Хотелось бы мне знать, отчего вдруг Самсонова удостоилась такого пристального внимания. — Не переживайте, за выезд в Саратов у нас на каторгу не отправляют.

— Не Саратов, — вздохнула я. Когда Белозерский упомянул путешествия, со дна души всколыхнулись остатки легкой зависти прежней Басаргиной. В прошлом году Чернышова отдыхала в Кисловодске и брала с собой Самсонову, которая по возвращении плевалась, что это не Баден-Баден, хотя там Лариса никогда не бывала. Она сокрушалась, что старуха не поехала в Пятигорск, туда где блистало общество, а выбрала более тихий и спокойный курорт. Однако даже Ирина отметила, что вернувшаяся Самсонова как-то освежилась и похорошела, жаль ненадолго. И пары месяцев не прошло, как она стала еще более язвительной и надменной. — Лариса была в Кисловодске.

— Ирина Константиновна, — взгляд Александра Павловича давил, будто желал отпечатать произнесенные слова прямо у меня в мозгу, — я надеюсь, что госпожа Самсонова ни к чему не причастна, однако настоятельно вас прошу до дальнейших распоряжений свести контакты с ней к минимуму.

Я лишь кивнула. Это было несложно выполнить. Ни я, ни Лариса не стремились поддерживать общение. Мне порадовать ее было нечем, а ее разговоры о гороскопах тяготили уже меня. Так что я была абсолютно уверена, что благополучно исполню эту посильную задачу.

Тяги нарушить настоятельную рекомендацию Белозерского я не испытывала, хотя и не понимала, по какой причине она родилась. Поездка Самсоновой в Кисловодск никак не проливала свет на загадочные и ужасные события, и любопытство терзало меня все сильнее. Однако по виду князя было понятно, что он не собирается посвящать свою подчиненную в детали. Хорошо, если потом расскажет, когда во всем разберется.

Как бы то ни было, а больше расследования Белозерского, меня занимали происшествия в моей жизни. Впрочем, и выполнять за князя его работу я тоже желания не имела. Не для того я являлась к нему в «Бристоль», рискуя быть узнанной. У меня своих сложностей хватает.

Несмотря на то, что больше в дом никто не залезал и меня по голове не бил, успокоиться окончательно я не могла. Для восстановления уверенности в собственной безопасности нужно было либо обнаружить негодяя, либо уехать мне самой подальше от этих катастроф. Я рассчитывала скопить еще немного денег, прежде чем подаваться в тот же соседний Тихорецк, и хотелось бы дожить до этого славного момента в полном здравии.

Замешана в чем-то Лариса или нет, но вряд ли это она самолично лазила в окно. Для этого нужно не только иметь мужской костюм, но и обладать навыком. Могла ли она поручить это Никифору? Могла. Но для чего? Какая ей в том надобность? Она и так имела возможность посещать дом Гавриловой. Головоломка какая-то. Как же это все в голове Белозерского увязано? Или он уже позабыл, что решил помочь мне в моем деле? Отмахнулся, дал браслет и посчитал вопрос исчерпанным?

— О чем вы задумались, Ирина Константиновна? — вкрадчиво уточнил Александр Павлович.

Признаваться в том, что заподозрила князя в недостойном, я не стала. На дуэль Белозерский меня, конечно, не вызовет, если я скажу, что он не держит слово, но наши и без того непростые отношения осложнятся еще больше. Кстати…

— Скажите, Александр Павлович, выписки, что я вам направляю… Есть там, что-нибудь по вашему делу? — полюбопытствовала я.

— Пока ничего серьезного, но все говорит о том, что мы на правильном пути. До сих пор вам приносили письма, прибывающие в губернию, но мы ждем, когда же будет направлен ответ. Без подтверждения предпринимать ничего не будем. А отчего вы интересуетесь этим?

— Хотела узнать, что вы делаете с этими выписками после прочтения. Ну теми, в которых ничего не обнаружилось.

— К чему вам это? — прищурился Белозерский, не понимая, куда я клоню.

— Пытаюсь понять, насколько вам дороги записки от меня.

Князь нахмурился:

— Записки? От вас?

Я беззвучно поставила чашку на блюдце и укорила, добавляя в голос драмы:

— Вы только что ранили меня в самое сердце. Растоптали нежный росток моей склонности. Вы умоляли меня писать вам. Забыли? И не прочитали ни одного моего послания? Как так вышло?

Неожиданно Александр Павлович смутился:

— Я, Ирина Константиновна, читал ваши вирши не разворачивая, мне и в голову не приходило, что вы в самом деле напишете мне что-то содержательное. Посему я ограничился невидимым текстом.

— Черствый вы человек, Александр Павлович. Хотя чего от вас ожидать? Слухи о ваших похождениях в столице проникли даже сюда, в провинцию…

— Я непременно исправлюсь, Ирина Константиновна.

— Перестанете крутить романы? — подняла я бровь. Стало быть, не отпирается.

— Нет, прочитаю все ваши письма.

Я призадумалась, такая ли это хорошая идея. Прежде я все удивлялась, почему князь никак не комментирует мои послания, а оно вон как. Стараясь в этих записках, я рассчитывала, что одно письмо слегка взбесит Белозерского, но если прочитать их все и сразу… Эдак меня задушат, как и обещали.

— Не стоит, — пробормотала я, припоминая некоторые особенно живописные места, написанные под влиянием ярости, в которую меня приводили посещения князя в «черном кабинете». — Чувства мои угасли под гнетом вашей холодности. Просто сожгите, если они вам больше не надобны.

— Ну уж нет. Теперь я точно ознакомлюсь. И… Ирина Константиновна… — Александр Павлович поднялся из-за стола.

— Да? — я смотрела на него снизу вверх, остро ощущая, как Белозерский нависает надо мной угрозой душевному спокойствию.

— Насчет угасших чувств… Я уже говорил вам, что вы — отвратительная актриса?

— Эти ценные сведения вы не смогли удержать при себе, — поджала я губы. — Хоть бы раз сказали что-то приятное.

— Зато в своем искреннем желании испепелить меня взглядом вы неподражаемы. Прошу меня простить. Дела.

Я задумчиво смотрела вслед князю.

Нужно доесть пирожное, возможно, оно последнее в моей жизни. Почему-то я не сомневалась, что после чтения моих посланий, у Белозерского тоже появятся пламенные желания.

Не учла я одного, что претендентов на мою шею больше, и некоторые успеют быстрее.

Я ждала, что князь явится ко мне на следующий же день, чтобы отточить свою язвительность, однако, видимо, у него были дела поважнее. Впрочем, мне было не до расстройства. Писем для меня приготовили более чем достаточно, и на этот раз господа перлюстраторы заботливо разложили их в две стопки, вызвав во мне прилив любопытства.

Оказалось, что, как и обещал Белозерский, ко мне попали отправления жителей самой губернии. Я ощутила внутренний неуют: вот и настал тот момент, когда я могу столкнуться с перепиской лица мне знакомого. Круг общения Ирины Басаргиной, а теперь и мой, был скуден, но все же вероятность была высока. И грызущее чувство, будто ты заглядываешь в замочную скважину чужой спальни, усилилось.

Я решила начать именно с местных, чтобы поскорее закончить с неприятной обязанностью. Оглядев поверхностно, не нашла знакомых фамилий и выдохнула. Сплетни я, разумеется, любила, чего уж греха таить, но лицезреть грязный секрет кого-нибудь из знакомцев была не готова. Проболтаться я не проболтаюсь, но князь прав — актриса я бездарная и могла не удержать лица при встрече.

Сегодня я провозилась значительно дольше, и посему изрядно устала читать одно и то же смакование грядущего бала у губернатора и предположения, будут ли там новые лица. Ну и самому губернатору с его супругой кости перемыли до прозрачной воды. К чему было тратить способности на такую чушь? Кажется, Белозерский упоминал, что писать подобным образом модно в элитных кругах. Полагаю, провинциальному обществу очень хотелось чувствовать себя элитным и неуступающим столичному. Оставалось порадоваться, что в Светлоярске не так много одаренных.

Мне и без того приходилось прикладывать немалые усилия, ибо французский, на котором в основном писали, не был моей сильной стороной. Школьная программа в моей прошлой жизни определенно была недостаточной, и помогала мне только память Ирины. Впрочем, и плюсы тоже были: язык понемногу подтягивался.

Как же удобно, что Белозерский предпочитал говорить на русском, лишь иногда прибегая к французскому. Поначалу меня это удивляло, однако, порывшись в своих небогатых знаниях истории, я припомнила, что именно с подачи императора Александра II, ныне пока еще цесаревича, дворян вынудили общаться на языке страны. Да-с, реформатором он был во всем. Вроде бы даже и сам Николай I заставлял придворных дам говорить на русском, что, впрочем, имело сомнительный успех. И если князь был близким приятелем и подвижником наследника, то ничего удивительного, что Белозерский разделял его взгляды.

Завершив работу с очередным письмом, я покосилась на принесенную корзину: может перекусить? Голод набирал обороты. В последние дни я сметала все, что приносила с собой, только диву давалась, что корсет все еще удавалось затянуть под платье. Повздыхала, но решила, что сначала закончу, осталось ведь совсем немного.

Однако стоило мне погрузиться в чтение следующего послания, как я позабыла обо всем. Первые же сроки заставили меня поднять письмо с пластины прибора, чтобы узнать отправителя. Чудеса… на лицевой стороне значилось, что письмецо от господина Красовского И. И. В голове всплыл смутный образ из памяти Ирины, показавший мне седого высокого старика с тростью в мундире, увешанном орденами. Зыбкость образа подсказывала, что сама Басаргина с Красовским была не знакома, однако в сознании отложилось, что это герой, столп общества и человек, заслуживающий всякого восхищения.

Но меня скребло, что изложено было по-английски, и именно специалиста со знанием этого языка требовал князь. И пока сие письмо было единственным за все время, где подобные навыки могли пригодиться. К составлению копии этого послания я подошла очень тщательно. Удивительно, что даже с учетом использования способностей для составления документа, содержание было не то чтобы ясным. Точнее, действия и события были описаны подробно, а вот участники и места обозначены латынью, которую я не знала вовсе. Пришлось потрудиться, чтобы в выписку для Белозерского все попало без ошибок.

И теперь я изнывала от любопытства: правильно ли я угадала, что это то письмо, которое ждал князь. Понимает ли Белозерский, о чем идет речь? И неужели этот Красовский в самом деле преступник? Поделится ли со мной своими открытиями Александр Павлович или мне достанутся опять лишь остроты?

Меня так это занимало, что я с трудом уговорила себя сосредоточиться на второй стопке писем. Однако мысли постоянно возвращались к «английскому» письму. Из-за этого я чуть не пропустила еще одну странность.

Сначала я не поняла, что меня смутило, но, повертев в руках письмо, вспомнила, что такое же чувство уже испытывала в самый первый свой день службы. Тогда мне тоже нечто показалось не столько даже подозрительным, сколько абсурдным. И вот это ощущение снова меня настигло.

Зато, когда я, наконец, перестала отвлекаться на «английское» письмо, я сообразила, что же было не так. До недавних событий мне и в голову бы не пришло посмотреть на ситуацию под таким углом, теперь же все изменилось. И уж от вопросов, тут же возникших, отмахнуться уже было сложнее, потому как касались они лица мне известного. И кажется, я догадываюсь, за что мог поплатиться Коробков.

Размышляя и так, и эдак, я приговорила ватрушку и допила чай, поминутно замирая над чашкой, потому что проваливалась в мысли и пыталась понять, верно или нет я расцениваю. И значит ли это, что опасность для меня не миновала?

Все-таки далеко не все я могла увязать в один узел, чтобы выходило однозначно, но что-то мне подсказывало, что деталь, обнаруженная мной, если не ключевая, то, скорее всего, значительная.

Вернув стопки за заслонку, я стала собираться, решая, стоит ли мне каким-то образом связаться с Белозерским или уж подождать, пока он явится сам. Не зная причин происходящего, сложно оценить. С одной стороны, князь и так занимается расследованием убийства Коробкова, сам уже мог что-нибудь выявить. С другой — свяжет ли он столь разрозненные обстоятельства? Ведь в первую очередь Белозерский занят своей миссией, о которой представления у меня были лишь самые общие, и на первый взгляд, как ни прикладывай, задание князя никак не связано с моими проблемами.

Достала из кармашка маленькие часики на цепочке, погладила потемневшее серебро. Эта вещица осталась Ирине от матери, и я по непонятной причине испытывала к ней пиетет. Стрелки безжалостно признали, что я засиделась. Понятно, отчего ватрушка не утолила мой голод. Почти четыре часа, и за окном уже стемнело. Даром, что последние дни стояла теплая погода, намекающая, что скоро весна. Все еще короток был световой день, да и февраль любит преподносить сюрпризы.

В любом случае, темно или не очень, я без вуали и не рискну подняться в номера к Белозерскому, да и там ли он? А вот записку для него передать через портье вполне возможно. Сделаю вид, что заходила погреться за чаем в ресторацию при «Бристоле». Вроде бы это не уронит моей репутации, если там не задерживаться.

Меня до сих пор возмущало, что к женскому полу предъявлялись такие дикие требования. Если в отношении посещения трактиров было более или менее объяснимо (контингент там был частенько сомнительный, а подвипивши иные благородные вели себя не лучше забулдыг), то почему дамам можно лишь в кондитерскую или в ресторацию, но исключительно днем, я понять никак не могла. Не получалось у меня проникнуться духом времени в этом ракурсе. Боюсь, если я не смирюсь с этой несвободой, то меня ждет беда. Девица-изгой… Этого еще не хватало.

Итак, записка.

Я набросала пару строк для отвода глаз, а при помощи способностей намекнула, что мне попалось в документах нечто интересное, связанное с недавними событиями, и затушила свечи. Можно было написать прямо, вряд ли портье в «Бристоле» владеет технологическим письмом, однако мне чисто по-женски захотелось поинтересничать. В отместку за то, что князь не читал столь старательно написанных мною записок. А ведь я творила со всем вдохновением.

Заперев дверь, я отправилась в Управу, чтобы по ежедневному ритуалу оставить выписки Вавилову. Откровенно говоря, я надеялась, что в присутствии наткнусь на Белозерского, и тогда задача с поиском повода для посещения «Бристоля» отпадет сама собой. Но дело не выгорело. Князя сегодня не видел и Антон Антонович. Становой пристав, посмотрев на меня сурово, обмолвился, что и завтра Белозерский не планировал появляться.

Выходило, выбора у меня нет. И из Управы пришлось делать крюк до гостиницы. Благо, и в самом деле, мороз унялся, ветер не пытался сорвать с головы уродливый капор, и снег поскрипывал под ногами влажно, готовясь к оттепели.

Я не смогла отказать себе в удовольствии поразглядывать наряды в витрине швейного салона, попавшегося мне по пути. Как же эти платья отличались от того, что было представлено в магазине готового платья по соседству с почтамтом. Не скоро я смогу позволить себе что-то подобное. То есть, получив жалование, я и сейчас могла, но опасения, что источник дохода иссякнет, не позволяли мне транжирить на моду. Пришлось одернуть себя: нет, Ирина, и не думай. Не для кого нам наряжаться. Рассердившись на себя, резко развернулась, и ноги мои приросли к земле.

Что это? Я ведь уже видела этого человека.

Мужчина, что отворачивался от меня с той стороны дороги, прогуливался в Самойловском, а потом попался навстречу, когда я выходила из Управы. Как же так? На праздно шатающегося он не был похож. Заметив, что я обратила на него внимания, мужчина вошел в табачную лавку, но мне сделалось не по себе.

Я заторопилась. До «Бристоля» осталось всего ничего — пара кварталов, а там всегда рядом ошиваются извозчики. Денег жалко, но не настолько, чтобы подвергать себя опасности.

Уверяя себя, что это все глупости разыгравшегося воображения на фоне детективных событий, творящихся вокруг, я все же несколько раз сменила направление, обходя нечищеными проулками перекрестки, и вроде бы оторвалась от того типа.

Сердце было не на месте, но я уже почти достигла своей цели. На фоне зимней улицы, темной и заснеженной, окна ресторации гостиницы сияли золотым светом, будто внутри царит приветливое лето. Однако отчего-то не хотелось подниматься. Я не понимала, как истолковать это ощущение, и решила попробовать для начала поймать полового или горничную у служебного входа, который выглядел хоть и не так парадно, но привлекать к себе внимания было бы неосторожно А вот если не выйдет, зайду на чашку чая.

Повернула за угол и застыла. Темно и тихо. Даже слишком.

Неуютно.

Позже, когда в ресторации заиграют музыканты, будет, наверное, не так тягостно, а пока моя тревога росла. Поежившись, я нервно зажала ворот-стойку на пальто, и сделала несколько шагов вглубь, борясь с желанием повернуть назад. До крыльца черного хода оставалось рукой подать, но вдруг что-то резко дернуло меня назад.

Сначала я не поняла, что произошло. В груди оборвалось от испуга и в ушах зашумело. А потом резкой оболью обожгло пальцы, которыми я все еще придерживала воротник пальто. Жесткая колючая веревка впилась в пальцы, и я осознала — удавка.

Отодрать ее от себя сил мне хватало.

Господи! Мы же в трех шагах от людной улицы! Надо только закричать!

Но вместо полноценного крика из сдавленного ужасом горла вырвался только хрип и невразумительное:

— По… ите!

Это поскуливание никто не услышит, но напавший на меня решил перестраховаться: сильнее надавливая на веревку, он потащил меня вглубь, понимая, что, когда не придется отвлекаться, расправиться со мной удастся в два счета.

Браслет! Надо порвать браслет, и плевать, что я останусь в самом эпицентре. Белозерский что-то говорил про последствия, но сейчас я ничего этого не помнила. Я плохо соображала. Подумать только, как страх и неожиданность парализуют все мыслительные процессы, а инстинкты замкнулись на борьбе за возможность дышать.

Попытаться разорвать браслет — означало отпустить веревку, а мои руки единственное, что сейчас спасает меня. Это и то, что бандит натужно сопя пытается увлечь меня еще на несколько шагов внутрь проулка. Я упиралась пятками, пыталась давить на ноги злоумышленнику. Мне бы только минуточку… Но мерзавец пыхтел, обдавая меня водочным духом и запахом бочковых огурцов с чесноком.

В голове путалось, и мне казалось, что все происходит вечность. Время растянулось в мучительную бесконечность, еще немного, и пальцы мои совсем ослабнут, Костяшки уже больно вдавились в горло. Еще одно небольшое усилие, и н станет Басаргиной Ирины Константиновны.

Пальцы занемели, глаза заволокла чернота. Обреченность и неверие в возможность трагического исхода боролись внутри, боролась и я, пока еще были силы. Отчего-то в ушах зазвенели церковные колокола, которые спугнул грохот хлопнувшей двери, а в следующий миг я рухнула на колени, хватая ртом воздух.

— Ира, Ириша… — как сквозь толщу воды доносились до меня глухие призывы.

Осознав, что меня опять трясут чужие руки, я с, наконец, прорезавшимся воплем бросилась лупить кулаками чужака.

— Ириша, все… все… — не обращая на мои попытки причинить вред, кто-то большой огромный вжал меня в себя, поглаживая покосившийся капор, кажется лишивший меня клока волос.

Уткнувшись носом в тонкую рубаху, сквозь которую проступало тепло живого тела, я зарыдала, почти завыла.

— Тш… Все, все…

Какое все? Я заплакала еще громче, рыдания раздирали горло, вставали комом, напоминая об удавке. Сколько прошло времени, прежде чем я смогла посмотреть на человека, баюкавшего меня в своих объятиях в проулке у ресторации, не знаю.

Первая связная мысль возникла дурацкая.

«Он же без тулупа, а я всю рубаху намочила слезами…»

Икая и борясь со всхлипами, я подняла глаза на князя. Конечно, это был он. Если бы я начала соображать чуть раньше, я бы опознала запах бергамота, который навсегда в моем воображении связан с Белозерским.

— Алек-к-сс-андр П-пав-влович… — я смаргивала слезы, но они вновь и вновь застилами глаза, которые уже щипало и от соли, и от холода. — В-вы не з-замерз-зли?

— Встать сможете? — минута близости миновала, и мы вернулись к официальному «вы».

Не сразу удалось Белозерскому утвердить меня на ногах. Тело было легким, словно пустая оболочка, из которой выпустили воздух, и одежда показалась мне гранитным саркофагом, тянущим меня к земле. Колени были слабыми, но, держась за князя, отряхнувшегося брюки от снега, получилось сделать несколько неуверенных шагов.

В голове еще царила муть вперемешку с самоедством, теперь набиравшим обороты. Теперь мне казались глупыми все решения сегодняшнего злосчастного вечера: и желание передать записку, и выбор служебного входа, и нерешительность в страшный момент. Я не специальный агент, и при первом же происшествии растерялась, поддалась испугу.

Я чувствовала настоятельную потребность оправдаться и еще поплакать, кто бы мог подумать, что я такая слезомойка, но руки до сих пор тряслись, сердце болезненно било в ребра, каждый вздох раздирал легкие, а язык еле ворочался, воспринимаясь опухшим и чужим.

Подняла заплаканные глаза на Белозерского. Лик его был черен, брови нахмурены, желваки играли на скулах. Поправив мне немного капор, который больно потянул волосы, князь ласково положил мне ладони на щеки и большими пальцами вытер слезы. Я увидела, что под подбородком у него осталась мыльная пена, и как загипнотизированная уставилась на нее. Наверное, он брился, когда я…

Судорожно вздохнула и позволила себя повести к улице, но, заметив сбитые костяшки на руке Белозерского, заозиралась.

— Где он? Он…

— Сбежал, но это не важно, Ирина Константиновна. Я его узнал. Недолго ему осталось на свободе, — тяжелый ровный тон, казалось был призван скрыть бурю эмоций. Жалеет, что упустил? Раз узнал, значит, это фигурант нашего дела?

Господи, о чем я думаю? Отмерь ума своей дщери бестолковой!

Ввязалась в такое! О себе возомнила слишком много!

— Как вы здесь…? — вопросы толкались в голове, не позволяя сформулировать их ясно, но меня поняли, жаль ответить мне не успели.

Едва мы достигли угла, как дорогу нам заступили. И распознав персону, я с неожиданной вернувшейся прытью метнулась за спину князя. Тот самый человек, которого я приметила по пути к «Бристолю».

Однако князь и не подумал что-то предпринимать по поводу этой встречи.

— Городовым пойдешь! — процедил он. — Твоя ошибка чуть не стоила жизни госпоже Басаргиной.

— Я…

— С глаз моих вон! Я Строганову доложу, что его служаки не могут сладить с девицами.

Это что же? Была моя охрана? А я от нее проулками скрывалась?

Но посыпать голову пеплом было поздно, к тому же ситуация не только не разрешилась, но и осложнилась.

Ровно в эту минуту мимо нас проехал экипаж, он остановился у крыльца, выпуская из своего нутра пассажиров. Первым соскочил опираясь на трость высокий мужчина. Он подал руку даме, а мы застыли пережидая, когда можно будет пройти, не привлекая внимания, но поздно.

Следом за дамой из экипажа вышел еще один господин и предложил ей локоть, они стали подниматься по ступеням. А первый оглянулся и зацепился за нас взглядом. Оправив на себе пальто, он уверенно двинулся к нам.

— Князь? Не ожидал вас встретить здесь и в таком виде, — громкий чуть надтреснутый старческий голос, не вязавшийся с подтянутой фигурой и прямой как жердь спиной, ударил по ушам.

Я вздрогнула и уставилась на Белозерского. Он едва уловимо поморщился.

И в этот момент я осознала, что вижу волевой подбородок и соломенные длинные волосы вовсе не потому, что в глазах все еще влажно от слез. Князь пришел мне на помощь, не позаботившись о личине, и теперь его инкогнито раскрыто.

И когда господин приблизился, я его узнала, хотя знакома с ним не была. Именно его облик мне сегодня подсунула память Ирины. Иван Иванович Красовский, Несгибаемый генерал, собственной персоной. Он перевел взгляд острый словно бритва с Белозерского на меня и обратно. Мне показалось, что в глазах его мелькнуло нечто опасное, я будто смотрела в дуло револьвера. И властный голос Красовского продрал меня сильнее февральского ветра:

— Что здесь происходит?

Красовский цепким взглядом прошелся и по моему капору, который, не смотря на усилия Белозерского, был не на месте, и по моему зареванному лицу, по сбитым костяшкам на руках князя, его общему виду, никак не соответствующему обстоятельствам.

Бог его знает, что он о нас подумал, но вряд ли что-то хорошее, ибо вид его становился суровее с каждой секундой.

Сердце мое снова набирало заполошный ход. В голове застучали молоточки, виски сдавило. Ситуация была кошмарной. Благородная девица в темноте почти в переулке, расхристанная, в обществе двух мужчин, один из которых не совсем одет. И толку, что любому будет понятно, что мы не могли заниматься в феврале на улице ничем предосудительным для женской добродетели.

— Здесь «происходят» итоги вопиющего недогляда местных властей за криминальной обстановкой в городе. Госпожа Басаргина только что стала жертвой нападения. Чудом удалось ее спасти, — жестко ответил Белозерский, всем своим видом показывая, что отчитываться перед Красовским он не собирается.

Напоминание о том, что произошло несколькими минутами ранее, заставило меня потянуться к горлу, словно оберегая его от новой удавки. Всхлип, вырвавшийся у меня, был искренним.

Взгляд генерала немного смягчился, но не потерял всей недоверчивости. Он явно не находил появление Белозерского в Светлоярске делом рядовым или естественным. Я же его занимала меньше. Вряд ли Иван Иванович вообще меня узнал. Вроде бы я даже не была ему представлена. На том благотворительном собрании, куда меня таскала Гаврилова в качестве ручной левретки и демонстрации себя в роли благодетельницы, Красовский едва ли мог обратить на меня внимания: незамужними девицами он не интересовался вовсе, а я была настолько невзрачной и незаметной, что сама блеснуть не смогла бы.

— Вы в порядке, госпожа Басаргина? — осведомился Иван Иванович, и его участие было прохладным. Нет, он определенно не представлял, кто я такая. Я могла быть и купеческой дочкой, обычной горожанкой, учительницей из пансиона. Никакого узнавания в его глазах не было.

Прямо сейчас статус девицы благородного происхождения и приличной женщины мне создавал Белозерский своим отношением.

— Простите, я… Мне бы извозчика… — просипела я, не в состоянии поддерживать светскую беседу. В самом деле, сейчас стиль общения Белозерского, пусть и граничащий с хамством, был бы предпочтительнее, вежливых уклончивых фраз.

Однако и сам князь в присутствии посторонней персоны снова преобразился. Язвительность осталась, но перемешалась с надменностью, отчего перестала быть близкой и превратилась в маску скучающего придворного, которому в провинции все кажется варварством и дикостью.

— Иван Иванович, вы в самом деле думаете, что Ирина Константиновна может быть в порядке? — он кивнул замершему подле нас служащему сыска. — Свободен. Ты знаешь, что делать.

Для человека постороннего, не знающего, в чем дело, это было высшим проявлением высокомерия, но я догадалась, что это было не ради поддержания репутации князя, а чтобы избавить господина в штатском от обязанности представляться. Это было бы некстати.

— Вам нужно согреться. Хотя бы чашку чая, Ирина Константиновна.

И в этом была загвоздка.

Неожиданно предложение внес Красовский. Вряд ли из сочувствия к моему состоянию, скорее, он не желал отпустить ситуацию и хотел продолжить выяснения обстоятельств появления в Светлоярске Белозерского.

— Я сейчас попрошу позвать мою дочь. Они с мужем уже зашли в ресторацию, но не думаю, что она мне откажет. Мы можем пройти в «семейный» кабинет в «Бристоле». Ирине Константиновне это позволит в присутствии моей дочери отогреться и прийти в себя, пока для нее найдут извозчика.

Сказано — сделано.

Неожиданно быстрым для его возраста шагом, не опираясь на трость, а помахивая ею, генерал подошел к крыльцу ресторации и кликнул швейцара:

— Эй, человек…

Отдав приблизившемуся к нему привратнику распоряжения, он вернулся к нам, и я не успела ничего сообщить Белозерскому. И мучилась этим. Меня беспокоило нежелание Красовского заняться своими делами, оставив нас в покое, однако теперь я прочувствовала всю логичность затеи князя с личиной. Он сам являлся будоражащей провокацией для всевозможного рода догадок, настолько Александр Павлович не вписывался в тихую размеренную жизнь губернского города.

И Иван Иванович, зная, что из себя представляет князь и какую роль он играет при дворе, уж точно не заподозрит Белозерского в том, что он здесь оказался просто так.

Мы дождались появления дочери Красовского, которую мне представили госпожой Троекуровой, Екатериной Ивановной. Внешне она очень походила на отца, в ней чувствовалась порода, но не было красоты. Однако она была достаточно мила и проявила сочувствие к моему положению, согласившись побыть со мной то время, пока я буду приходить в себя. Госпожа Троекурова легко отмахнулась от моих сожалений, что придется оторвать ее от супруга, которому предстоит ждать в одиночестве.

— Все одно, он со штабс-капитаном уже сцепился, обсуждая достоинства каких-то там сабель.

Удивительное пренебрежение звучало в ее голосе, особенно по сравнению с тем тоном, полным восхищения и даже подобострастия, которым она общалась с отцом. Тяжело, наверное, господину Троекурову находиться всегда в тени свекра. С ним не посоперничаешь.

Пройдя в «семейный» кабинет, напоминавший, скорее, малую залу для трапез, мы с Екатериной Ивановной расположились на оттоманке в дальнем углу.

Спустя минут десять к нам присоединились господа. Белозерский успел подняться к себе, чтобы надеть китель и собрать волосы. Красовский не стал снимать пальто, лишь расстегнув его, отчего стоящий в дверях он производил впечатление того, кто застал нас здесь всех.

Наказав половому принести чаю и следом найти пролетку, встали друг напротив друга у двери. Их разговор был негромким, но отчетливым, полным странного напряжения. Иван Иванович по-солдатски прямолинейно спросил:

— Александр Павлович, с чем пожаловали в наши края? Оставить сезон в разгаре… Должна быть веская причина. Еще и скрытно прибыли. Нам стоит ждать…

Опытный старый генерал зрел в корень.

— После некоторых… светских недоразумений я решил не время покинуть Петербург. Да и доктора советовали меньше шума, больше воздуха, — лениво ответил Белозерский, ссылаясь, видимо, на скандал с женской дракой на императорском балу. Красовский едва уловимо дернул щекой, будто услышал неудачную шутку.

Косвенно он этим подтвердил мое предположение, что все это было грамотно срежиссированной дымовой завесой.

— Отчего же не поехали на воды? — весьма негостеприимно уточнил Красовский, скрипучим голосом.

— Да вот, двоюродная моя тетка, София Дмитриевна, вы с ней знакомы, кажется. Попросила помочь ей. Проследить, чтобы поверенный не напортачил. Имение продать хочет, но чтобы не купчишке какому. Родовое гнездо ее семьи, все-таки. А персоне благородных кровей. Я решил, отчего бы и не совместить приятное с полезным.

— Однако. И все же… давно ли вы здесь? Слухи непременно бы пошли, а тишина…

Это уже напоминало допрос, и Белозерский пресек его:

— Иван Иванович, вы в чем-то меня подозреваете? Я прибыл недавно и не желал поднимать шум. Мне знаете ли, сейчас не до визитов. Дубровскому нанести визит вежливости собирался в ближайшие дни. Насколько мне известно, у него горе в семье. К чему являться на порог? Незваный гость, как вы помните…

Екатерина Ивановна отвлекла меня от подслушивания советом, чем поддержать расшатавшиеся нервы, а когда я снова смогла сосредоточиться на чужом разговоре, он уже прекратился. Господа сверлили друг друга тяжелыми взглядами. Оба были недовольны друг другом: князю были не с руки въедливость и подозрительность Красовского, а генерал понимал, что ему не говорят всей правды, но предъявить ему Белозерскому было нечего.

Я разочарованно поставила чашку на блюдце, стараясь благовоспитанно не звякать посудой, однако едва слышный стук все-таки случился. И в повисшей паузе он показался мне оглушительным. Словно по команде, мужчины повернулись ко мне, и я почувствовала себя еще более неловко. Я очень хотела домой, еще поплакать и забыться сном, но мне нужно было передать записку Белозерскому. Все остальное подождет. Мне и так досталось. Князь сказал, что узнал нападавшего, вот пусть и ловит.

Словно в ответ на мои чаяния в кабинет заглянул половой и сообщил, что извозчик найден и ждет меня у крыльца.

Кутаясь в шаль, Екатерина Ивановна поднялась, чтоб проводить меня до экипажа и не позволить кому-то предположить, что я была в гостинице без сопровождения. Я занервничала, что мне не представится возможность передать записку, и бестолково открыла ридикюль. Снова закрыла. И опять открыла.

— Вы что-то потеряли, Ирина Константиновна? — осведомился Белозерский.

— Да… платок… — я лихорадочно соображала, как же быть. — Вот это, — я достала свернутую записку, никак не годится…

Я подняла глаза на князя, уж не знаю, понял ли он мое затруднение или лишь проявил галантность, но Белозерский пожертвовал своим платком. Он приблизился и протянул его мне, а мне удалось незаметно просунуть в горячую сухую ладонь свое послание.

Поправив капор, я вышла на крыльцо. Несмотря на выпитый чай, меня знобило. Отложенная реакция, я не выплакала все, не пережила потрясение до конца. Определенно, совет Екатерины Ивановны может мне пригодиться, я буквально каждой душевной стрункой чувствовала приближение банальной женской истерики.

Экипаж тронулся, увозя меня домой, но буквально через несколько кварталов внезапно остановился под ругань извозчика, едва успевшего придержать лошадей.

— Куда? — взревел он.

Я растерялась. В чем заминка?

И миг спустя в салоне ко мне присоединились.

Вялость после всего пережитого и запоздалый отклик на вторжение не позволили мне испугаться сразу, а потом, еще прежде чем я разглядела в темноте облик незваного гостя, я уловила знакомый запах бергамота.

Появление Белозерского вызвало у меня противоречивые эмоции: облегчение от того, что это не бандит, и раздражение, связанное не с отношением к князю, а с тем, что завершение тяжелого дня откладывается.

— Трогай, — постучав по стенке экипажа, велел Белозерский.

— Куды трогать-то? — вызверился извозчик.

— Поезжай, куда и раньше.

Я молча разглядывала силуэт князя. Раз он здесь, стало быть, ему и начинать этот разговор. Мой запал едва тлел углями. Хотя…

— Как вы успели меня нагнать? — не утерпев, спросила я. — Неужто князья бегают быстрее лошадей?

В иной ситуации прозвучало бы вздорно, но в голосе моем, к сожалению, чувствовалась вселенская усталость. И несмотря на мое нежелание выглядеть еще более жалкой чем прежде, именно так я и звучала.

— Дорога петлей идет, и извозчик выехал на улицу позади «Бристоля», — усмехнувшись, ответил Белозерский.

Вон оно как.

Везде-то Александр Павлович поспевает.

Я вздрогнула. И слава всевышнему, что он успел в тот проулок…

— Я… должна вас поблагодарить… Если бы не вы…

— Оставьте, Ирина Константиновна, — резко обрубил мою благодарность князь, — если бы не моя самонадеянность, этой ситуации не произошло бы.

— Ваше инкогнито теперь нарушено, что станет с миссией, приведшей вас в Светлоярск?

— Ценой моей ошибки могла стать ваша жизнь. Ирина Константиновна, инкогнито все одно не могло держаться долго. Не вздумайте даже в голову брать. Я виноват перед вами, и никакие мои извинения не могут сгладить последствий.

Белозерский был зол. И зол он был на себя.

Справедливо зол.

Я не собиралась его утешать и успокаивать. Его переживания ничто по сравнению с тем, что испытала я. Но и упиваться раскаянием князя не желала, потому сменила тему.

— Как вы так быстро оказались рядом? Насколько я поняла, ваш соглядатай отстал и присоединился к нам уже после всего.

— Хотел бы оправдаться, но самое ужасное, что это была счастливая случайность, Ирина Константиновна. И это меня гложет. Если бы я не подошел к окну и не увидел вашу фигуру возле крыльца… А кода вы свернули, а за вами тот тип…

Александр Павлович с трудом признавался в собственных ошибках.

— Вы сказали, что узнали его.

— А вы нет?

— Я не видела лица. Он все время был позади… — на последнем слове я охрипла, будто снова ощутив удавку на шее.

— Это ваш знакомец. Никифор. Его усишки с первого взгляда врезались мне в память. Ошибки быть не может.

Я замолчала, пытаясь осознать. Моя теория об убийстве Коробкова начинала трещать по швам. По отдельности все складывалось, а вместе — нет. Словно я пытаюсь пришить рукав от военного кителя к свадебному платью.

— Не понимаю, — в конце концов расписалась я в собственном бессилии.

— Чего именно? — сегодняшним вечером Белозерский был удивительно лаконичен, вовсе не красноречив и не позволял себе лишнего.

Прямо скажем, хоть в методичку заноси: виноватый мужчина ведет себя как нормальный человек.

— У меня сегодня возникла версия. Не порчусь, что она верная, но что-то в ней определенно есть. Во время работы с письмами мне встретилось одно, вызвавшее странное ощущение неправильности. Поскольку это чувство я испытала во второй раз, я уделила посланию больше внимания. И то, что мне пришло в голову, прекрасным образом накладывалось на убийство Коробкова и даже, как это ни прискорбно признавать, на участие в нем Никифора.

Я коротко пересказала свои измышления. Цепочку я начала соединять от обратного. На почтамт поступают «плохие» письма. Служащий почтамта Коробков имеет какие-то дела с Никифором, допускает его в хранилище, они чем-то обмениваются. Коробков неожиданно заболевает и пропускает несколько дней. Письма же продолжают поступать. Никифор ожидает в очередной раз Коробкова, но безрезультатно. Коробкова находят убитым.

— Как по мне выглядит так, будто за плату Коробков или изымал некие письма, или подменял их другими. Впрочем, именно вы должны знать, какие махинации происходят, — уколола я Белозерского за нежелание делиться деталями. — По состоянию здоровья наш махинатор был не в состоянии выполнить свою часть договора. Эти самые письма попали в ненужные руки и могли навести на след преступников. Никифор устранил звено, которое связывало его с ними.

— Выглядит связно, — похвалил меня нейтрально Белозерский, но без особого восторга, отчего я пришла к выводу, что версия подобная возникла не только у меня. — И что же у вас не сходится, Ирина Константиновна?

— Ничего! Абсолютно ничего не сходится! — всплеснула я руками. — Зачем Никифору нападать на меня? Да еще рискуя: в центре города, еще не поздно, в конце концов, из служебного хода ресторации мог кто-то выйти… Ему стоило бы залечь на дно. Скрыться и переждать. Неужто он этого не понимал? И ведь подвел себя под каторгу! Теперь вы точно знаете, что это он на меня напал. Найдете, и все… Сибирь. Ну не окончательный же он идиот! Все это выглядит как поспешая ошибка. С горячей головы…

Экипаж остановился напротив дома Гавриловой, окна первого этажа которого разливали желтые пятна света на сугробах вдоль подъездной дорожки.

— И как же вы увязываете сюда госпожу Самсонову? — неожиданно просил Белозерский.

— Почему она обязательно должна быть с этим увязана? — не поняла я.

— Потому что нельзя исключать участие персоны, пока не доказано иное. Так что же вы обнаружили странного?

— Да по всему выходит, что Петр Генрихович Гаврилов здесь в Светлоярске и давно. И со всеми тщаниями скрывает это обстоятельство. Да вы прочитаете выписки и все поймете. Я бы подумала, что он прячется от кредиторов, но ведь мать его преставилась, ему в наследство вступать, а Гаврилов даже на похороны не явился. И вот тут все и ломается в моих рассуждениях.

Глаза Белозерского мерцали в полумраке салона.

— А по-моему, все как раз выстраивается, — в голосе его зазвенел азарт, сменив повинные интонации, будто он почуял след. Дорого бы я отдала, чтобы узнать, что творится в его голове.

— Нет, — покачала я головой. — Петру Генриховичу ни к чему меня душить. Никакой угрозы я для него не представляю. В завещании меня нет. Лично мы не знакомы. Я даже о его нахождении в городе заподозрила только сейчас и никаких действий не предпринимала. Не читает же он мысли, ей-богу! Дикость какая…

Чем больше я об этом думала, тем сильнее болела голова. Мне казалось, что я брожу вокруг да около, но не замечаю очевидного, будто кто глаза отводит.

Князь уловил раздраженное отчаяние в моем голосе:

— Полно, Ирина Константиновна. Вы устали. Вам нужно отдохнуть. Сегодня-завтра поймаем Никифора. Я непременно прочитаю ваши выписки нынче же, и мы выведем на чистую воду Гаврилова. Ночью за домом присмотрят люди Строганова, не пугайтесь если заметите кого-то.

— Учитесь на собственных ошибках? Похвально, — я и в самом деле невыносимо устала. Это было грубо, но Белозерский принял упрек с достоинством. — Будете читать плоды моих сегодняшних трудов, обратите внимание на выписку из письма Красовского.

— Обязательно, если суть доклада не затмят ваши личные словесные экзерсисы, — в голосе Александра Павловича проскользнула улыбка.

Прочитал, стало быть.

— Я решила, что вы более недостойны моих признаний, — жеманно ответила я и толкнула дверцу экипажа.

Прежде чем я ступила на утоптанный снег, князь наклонился и, обдавая горячим дыханием ухо, процитировал особенно смелое предложение из моих карикатурных записок, однако вышло у него вовсе не комично. И пока я шла по подъездной дорожке, чувствуя на спине пристальный взгляд, уши мои под капором горели.

От возмущения.

Да-с.

От возмущения, разумеется.

В доме меня вышла встречать Акулина. Она еще только шагнула ко мне, обшаривая любопытным взглядом детали моей растрепанности, а на меня словно ушат ледяной воды вылили. Никифор на мать был почти не похож, однако я сразу вспомнила чей сын пытался меня убить.

Мороз по коже.

Я выпуталась из пальто, за которое ухватилась горничная, с небывалой прытью. Мне едва удалось справиться с лицом, но, кажется, не вполне.

— Есть новости? — совладав с голосом, спросила я ровно.

— Откуда же? — удивилась Акулина довольно искренне. — Десять дней как поверенный отправил письмо. Петр Генрихович, небось, еще и не получил его. А еще какие у нас могут быть новости? Буженина кончилась, вот и все вести.

— Ну может, заходил кто?

Даже не знаю, на что я рассчитывала. Если Акулине и было известно, что Никифор в городе, то она никак этого не выдала.

— Никого. Кому… мы спонадобимся?

Я отметила паузу перед этим «мы», горничная точно имела в виду «вы», то есть я никому в этом городе не нужна. Что ж, обижаться на это глупо: так оно и есть.

— На стол-то нести? — вдогонку крикнула Акулина.

— Нет, не хочу ничего.

Я прошла в гостиную и встала у окна, вглядываясь в темноту. Казалось голые черные ветви тянутся, чтобы пошатать ставни, заставить замерзшие петли скрипеть.

Какой уж тут ужин. Я не могла не вспоминать кошмар, приключившийся со мной у «Бристоля». Силилась отогнать эти картины, но будто наяву слышала зловонное дыхание и скрип сапог Никифора. Дурно. Мне дурно. Я чувствовала себя беспомощной, след от удавки жег мне шею.

Не выдержав открыла окно, впуская холодный воздух в комнату. Жалобно скрипнули петли, шпингалет поддался тяжело, как я и ожидала. Совсем не так, как это было с окно коридоре второго этажа и теткиной спальне. Может, на ночь, просунуть между ручками канделябр, чтобы не открыли снаружи?

Неожиданно свежий воздух протянул в гостиную, будто фальшивую ноту в гармоничном этюде, тяжелый въедливый махорочный дух. Вздрогнув, я пошарила глазами окрест. Сначала заметила огонек в темноте, который почти сразу потух, а запах усилился. Пришлось поднапрячь зрение и прищуриться, и только после этого, я разглядела очертания фигуры, прислонившейся к стволу дереву и почти слившейся с ним. Человек Строганова? Или нет? Стало зябко, я нервно захлопнуло окно.

Грохот привлек Акулину:

— Дом выстудите…

— Натаскай горячей воды в купальню. Хочу вымыться, — обрубила я ее.

— Так еще ж не четверг…

Да, в доме Гавриловой было принято полное купание по четвергам, но мне нужно было смыть с себя мерзкий запах, ощущение чужих пальцев. И Акулина сама по себе стала для меня кресалом, один ее вид напоминал мне о пережитом, хоть ее даже рядом не было. И бикфордов шнур вспыхнул и оказался слишком короток. Я сорвалась:

— Ты мне еще поперечь! Сказано тебе: набери воды! Да смотри не схалтурь! Наново заставлю носить!

Потом мне станет стыдно за эту пустую выволочку, но сейчас сдерживать подступающую истерику стало совсем невмоготу.

На самом деле, хотелось в баню, чтобы жар вытопил с мышц и костей холод страха, но сейчас уже слишком поздно топить. Сойдет и ванна. И когда мне наконец удалось запереться в купальне, тогда-то я и отпустила себя на волю. Наревевшись всласть без оглядки на необходимость сохранять достоинство, отмылась до скрипа, извела почти бутыль розовой воды, жалея, что в доме тетки нет чего-то со свежим ароматом. Например, цитрусового. Бергамота.

Увы, эти запахи были прерогативой мужчин.

Я потянулась за браслетом, снятым перед купанием. Сегодня он мне не помог, но отчего-то я не желала с ним расставаться. Я погладила ажурное плетение, и снова задумалась над тем, что вещица женская. Загадка, да и только.

Как и сам Александр Павлович.

Оказывается, он может быть другим. Не язвой, не считающимся с лишними границами, и не надменным аристократом, а кем-то теплым. Почти человеческим. И даже за последние слова его, сказанные мне на ухо, я была ему благодарна. Я догадалась, что это чтобы меня отвлечь хоть ненадолго.

Жаль, помогло ненадолго.

И ночью меня мучили кошмары. Я несколько раз просыпалась и, не зажигая свечей, выглядывала в окне охранников.

Так что в Управу я прибыла спозаранку, отчаянно зевая в перчатку. Приготовилась ожидать князя, однако он уже был в кабинете Вавилова. Судя по всему, Белозерский находился здесь давно. Я даже не сразу сообразила, что сегодня на нем нет личины: от постоянных усилий сдержать зевоту, глаза слезились. Оказалось, я ошиблась.

Вставая при моем появлении, Александр Павлович одернул китель.

В самом деле. Вчера вскрылся его маскарад, и изображать купца далее было глупо. Еще удивительнее, что князь решил снова представиться, как будто оставляя прежнюю нашу с ним историю в гардеробной вместе с сюртуком купца.

— Разрешите представиться. Белозерский Александр Павлович, действительный статский советник.

По непонятной причине я оробела. Возможно, так на меня подействовал официальный тон, которого я никак не ожидала.

— Басаргина Ирина Константиновна, — я в растерянности протянула руку для поцелуя и, почувствовав на коже теплые губы, смутилась. Князь застал меня врасплох, и я не понимала, к чему все эти церемонии.

— Позвольте выразить свое восхищение, Ирина Константиновна, — Белозерский указал на ворох бумаг на столе, в которых я узнала свои выписки. — Теперь начинается самое интересное.

— Куда уж интереснее, — пробормотала я, передернув плечами, и опустилась на краешек предложенного мне стула.

— Боюсь, работы у вас прибавится. Сегодня я нанесу визит губернатору и попрошу о содействии. Настало время потыкать палкой в змеиное гнездо и посмотреть, кто выползет первым.

Я радостного азарта князя не разделяла, но понимала, что он, собственно, за тем и прибыл. Светлоярск его не разочаровал, и теперь уже ничего не поделаешь, хотя мне все еще с трудом верилось, что у нас здесь могло твориться что-то такое, что из Петербурга приехали разбираться. Что у них там проблемы в столице иссякли?

— Мне было бы сподручнее, если бы я хотя бы отдаленно понимала, что мы ищем, — намекнула я Белозерскому, который отчего-то не занял своего места. То есть, конечно, места Антона Антоновича, ведь мы располагались именно в его кабинет, но самого станового пристава не было. По этой причине дверь в кабинет не была заперта, охраняя мое целомудрие. Какой любопытный каламбур.

— На этом этапе я смогу вас ввести в курс дела, но только частично, — согласился Александр Павлович, но резво к этому не приступил.

Вместо того, он взялся выспрашивать меня о вчерашнем происшествии.

Наново пересказав события, я погрузила князя в задумчивость на несколько минут. Пока он размышлял, вероятнее всего о том, что именно мне можно сказать, я из-под ресниц рассматривала Белозерского. Сегодня впервые мне удалось сделать это не в полутьме номеров гостиницы и не мельком, когда личина сползала с него, смытая моей слезой, и я пришла к выводу, что Александр Павлович старше, чем я думала, но моложе, чем это было бы прилично действительному статскому советнику. И в целом, его превосходительство, выглядели военным нежели гражданским чиновником. Безупречно пошитый китель скрадывал некую массивность фигуры, пряча мускулы, но оставляя разворот плеч и осанку, и все же я легко представила в руках князя не только револьвер, но и саблю. И если припомнить, Белозерский умел двигаться быстро и даже бесшумно. Может, и не было никакой мистики в том, что ему удалось выйти без серьезных увечий в кавказских стычках. Александр Павлович определенно был тренированным бойцом, не пренебрегавшим тренировками.

— Вы так на меня смотрите, Ирина Константиновна, будто желаете препарировать, — ворвался в мои мысли голос князя.

— Желаю, Александр Павлович, — не стала скрывать я. — Желаю. Уж больно вы таинственны.

— Куда мне до вас, драгоценная Ирина Константиновна.

— Все еще не доверяете? — усмехнулась я.

— Еще больше, чем прежде, — открыто сверкнул он улыбкой.

Смотреть на него стало больно. Хорош, аспид. Ясно как день, отчего теряли головы и дебютантки, и опытные дамы.

— Так что ж вы меня спасали? — обиделась я, хотя и понимала, что Белозерский прав. Покушение на меня никак не отменяло возможной моей причастности к чему-то неблаговидному, более того, оно ведь могло быть инсценировано.

— Жить не смогу, если не раскрою ваш секрет, — азарт в глазах князя намекал, что рано или поздно он справится с этой задачей. Только вот я ни в чем не повинна ни перед ним, ни перед властями, ни перед родиной. Копайте, Александр Павлович. Копайте.

Видимо, и на моем лице отразилось нечто озорное, потому что улыбка Белозерского стала шире. Наконец, он устроился за столом, и я ощутила, что все это время я не дышала глубоко, нет-нет, да и задерживала дыхание от опасной близости серьезной угрозы моему душевному спокойствию.

— Итак, приступим. Покамест мы ловим Никифора…

— Не поймали? — мне сделалось нехорошо.

— Мы нашли, где он квартировал. За местом наблюдают, но пока он туда не возвращался, и, полагаю, не вернется, если не дурак. Допрос некоторых его приятелей был безрезультатным. Почти. Все как один твердят, что не видели Никифора с прошлого его приезда в Светлоярск, но один припомнил, что была у него здесь зазноба. Портрет мы вчера со штатным художником сыска составили. Ищем, Ирина Константиновна. И найдем. Вопрос пары дней.

Я была поражена. Нет, не действиями, а скоростью. Сейчас едва ли половина девятого утра. И учитывая, что князь успел изучить выписки, едва ли он спал этой ночью даже три часа.

— Я боюсь повторения, — честно призналась я.

— Охрану я вам удвоил. Сегодняшнюю смену вам представит Антон Антонович, после того как вернется. Однако я не думаю, что остался смысл на вас нападать.

— Мне бы вашу уверенность, — вздохнула я.

— Обдумав вчерашнее и так, и эдак, я пришел к выводу, что вы были правы. Этот мерзкий поступок был порывом. И порывом неудачным, поставившим все по угрозу.

— Знать бы еще, что послужило толчком, — я поежилась.

Именно эта дыра не позволяла мне сложить уравнение так, чтобы имеющийся у нас ответ, был к месту.

— Я связываю это с вашей деятельностью на почтамте. Предполагаю, Никифор все-таки выследил вас и заметил, что вы частенько туда захаживаете. Сам он примелькался там и среди других служащих. Его запомнили.

— И что с того? — нет, я вовсе не была уверена, что дело в этом. — Я могла ожидать денежный перевод или приходить за письмами до востребования… Например, у меня роман…

— А у вас роман, Ирина Константиновна? — вкрадчиво уточнил князь.

Я укоризненно на него посмотрела. Если бы это было так, неужели бы я призналась.

— Так или иначе, — продолжила я, не ответив, — можно найти причину, по которой я приходила на почтамт. Угадать без подсказок, чем я там занимаюсь, невозможно. Еще меньше вероятностей, что Никифор каким-то образом узнал, какие именно письма я проверяю. И вот еще какой момент…

На этом меня прервали.

Тяжелая кабинетная дверь под тихое жалобное ворчание петель растворилась до конца, впуская Вавилова.

— Доброе утро, Ирина Константиновна, — поприветствовал меня Антон Антонович и нахмурился: — Что-то вы бледны, голубушка…

Я не сразу ответила Вавилову, переживая внезапное осознание.

Вероятно, становой пристав по дороге в присутствии зашел почистить сапоги где-то неподалеку, потому что его сопровождал характерный запах березового дегтя. Сам по себе он не был удивительным, но смешавшись с морозным духом напомнил мне о том, почему я вчера застыла на повороте в проулок и не решалась пройти дальше. Точно такой же запах я уловила и там, и по какой-то причине он показался мне тревожным. И только сейчас я сообразила почему.

Нет, определенно, никак нападение Никифора не могло быть связано с моей деятельностью перлюстратора.

Три с половиной недели назад перед тем как потерять сознание от удара по голове, последнее, что я увидела, — сапоги, отменно начищенные березовым дегтем. С чуть ободранным носком на правой ноге.

И вчера единственным, что попалось мне на глаза, были мыски сапог, когда я рухнула, едва удавка исчезла с шеи. А потом все заслонил собой Белозерский.

Я едва ли рассматривала бы ободранный сапог как улику, если бы не тот первый случай. Выходит, и тогда от меня пытался избавиться Никифор. Но зачем?

— Ирина Константиновна? — позвал меня Александр Павлович.

Я посмотрела на него растерянно. Обсуждать сейчас первое нападение было не с руки, Вавилову я о нем не рассказывала, и он не в курсе обстоятельств. Однако если я не обманываюсь в своих надеждах найти причину, то картинка становится еще запутаннее.

Белозерский цепким взглядом уставился мне в глаза, и я вынужденно беззвучно одними губами выговорила: «Потом». Длинные темные, на контрасте со светлой шевелюрой, ресницы чуть опустились, подавая сигнал, что меня поняли.

— Антон Антонович, вы обещали изыскать для меня помещение, — напомнил князь становому приставу.

— Помилуйте, Александр Павлович, с утра отдал распоряжение. Кабинетец нашелся, да только там пока не прибрано…

— Ничего-ничего, я переживу. Не все же мне стеснять вас.

Я едва удержалась от того, чтобы закатить глаза. Даже того немного времени, что я провела с Белозерским, было достаточно, чтобы понять, что ему глубоко безразлично, кого он стесняет.

— Ну, если так… — кажется, Вавилову тоже с трудом верилось в неприхотливость князя. Но, похоже, что Белозерский ему изрядно надоел, так что он кликнул какого-то парнишку, форма на котором смотрелась, будто стащенная со старшего брата, и вручил князю ключ. Канцелярист, робеющий в присутствии Александра Павловича, как дебютантка, дождался, пока Белозерский соберет ворох бумаг в папку, и повел нас по коридорам.

Мы с князем следовали за провожатым в молчании, и мне оно казалось особенно многозначительным. Никакого повода для этого не было, однако так ощущалось.

— Вот-с, ваше превосходительство, — парень наконец разрешил себе посмотреть на Белозерского, и даже мне видно было неприкрытое восхищение в его глазах. Оно было таким искренним, что я не утерпела.

— А вы случайно не герой? — спросила, когда мы остались одни. — Он только что во фрунт не вытянулся в вашем присутствии.

Плечи князя, как раз перекладывавшего на стол свою ношу, закаменели.

— Нет, не герой. Надеюсь, вас не так легко ослепить сиянием славы?

— Закрывать вас грудью во мне желание не проснулось, — честно ответила я.

— И это прекрасно. Рассчитываю на ваше постоянство в этом вопросе. Итак, здесь вы можете говорить свободно. Что произошло, когда вошел Вавилов? — Белозерский перешел к делу.

— Я не совсем уверена, что это может быть твердой уликой, но я кое-что вспомнила.

Я рассказала Александру Павловичу о том случае, но, к сожалению, не могла внятно ответить на многие его вопросы, то как: куда и откуда я направлялась, был ли кто поблизости, где конкретно было то место. Я не юлила, мне нечего было сказать князю, и я опасалась, что он отмахнется от моих воспоминаний, уж слишком зыбкими они были.

Но Александр Павлович недоверия не проявил.

— Сапоги опознаете? — наконец сдался он. — Серьезной уликой в самом деле они не станут, однако могут повлиять.

— Сапоги, да, — подтвердила я.

— Что ж, пока нет иного, продолжим работать в прежнем направлении. Всяко все сходится на Никифоре. Из-за того, что у него к вам особые счеты, я не могу отказываться от своей версии. А сейчас позвольте узнать, что ж именно насторожило вас в этих письмах. Я перечитал все ваши выписки и, полагаю, что нашел те, что вызвали в вас сомнения. Признаюсь, без вашего взгляда я вряд ли бы сам зацепился. Мне интересен ход ваших мыслей, Ирина Константиновна.

Повинуясь приглашающему жесту, я опустилась на стул, предварительно его осмотрев. Зря наговаривал Антон Антонович. Чистый стул, и в целом чисто. Разве что занавеси сменить, да медные ободки на чернильнице очистить от зелени.

После того, как я устроилась, князь занял место хозяина за письменным столом, пока еще не укрытого сукном, и приготовился внимать.

— Я бы тоже не обратила внимания, если бы не имя, — вздохнула я. — Не заподозри я, что речь о ком-то знакомом, ничего не показалось мне причудливым. Однако я точно знала, что Петр Генрихович в Санкт-Петербурге, оттого я и нашла странными эти возвраты. Точнее, упоминания этих возвратов. И вероятнее всего, я и в этом случае ничего не заподозрила, если бы это не объясняло появления Никифора в городе.

— Любопытно, — Белозерский откинулся на высокую спинку.

— Что именно? — не поняла я.

— Откуда в такой глуши столь острый аналитический ум. Дальше, Ирина Константиновна, — нетерпеливо поторопил меня Александр Павлович.

— А что дальше? Пока у меня мысль не движется. Я не понимаю ни отчего потребовалось изымать письма, отправленные из Светлоярска в Петербург, ни для чего это делать тайно (ведь письма-то написаны Гавриловой), ни отчего Петр Генрихович скрывается. Если он, конечно, скрывается. Что-то в свете убийства Коробкова, у меня возник вопрос: а жив ли сам Гаврилов?

— Полагаю, что жив, — длинные сильные пальцы потерли волевой подбородок. — Разумеется, это пока только гипотеза, требующая подтверждения.

Я чуть не подпрыгнула на стуле. Я тычусь как слепой котенок, а у него уже гипотеза!

— И что же, у вас есть идея?

— А как же, только мне не хватает еще одного действующего лица. Вот когда я его найду, все встанет на свои места.

— Так поделитесь!

Я была возмущена подобной скрытностью, дело ведь касалось меня напрямую.

— Непременно поделюсь, Ирина Константиновна, — легко пообещал Белозерский, явно не собираясь приступать к этому немедленно. Заметив выражение моего лица, он постарался сгладить впечатление: — Дайте мне немного времени. Впрочем, можем, заключить пари: кто первый разгадает эту тайну, тот и победил. Только пообещайте мне, Ирина Константиновна, что вы не станете предпринимать никаких действий. Ваша версия будет принята и без доказательств.

— А что на кону? — сердито спросила я.

Я совершенно не азартна, однако желание утереть нос князю, явно считающему себя умнее всех, очень хотелось.

— Полагаю, ставка должна быть… — с ленцой протянул он, — … dangereusement agréable.