Последнее, что я запомнил в этой жизни — чайник.

Ни прилета не запомнил, ни света, ни грохота, ни боли — один только он. Чайник был эмалированный, старый, синий, с облупившимися краями. Мы кипятили его на туристической газовой плитке — та старенькая электрическая плита, что осталась от хозяев, без розетки не работала. Наша плитка тоже была старенькой — Кефир ее еще на гражданке в походы не один год таскал. Сам же шутил — может шашкой термитной чайник кипятить?

Южная окраина Работино. Жители давно ушли или попрятались, а хата чудом осталась целой — занавески, иконка в углу, старый пузатый телевизор, на котором Лёха нарисовал серп и молот. Лёха — коммунист, и я ему даже немного завидовал. Не конкретно коммунизму, а вообще — идеологическому стержню. Мне-то все равно, я здесь просто работаю.

Группа зашла сюда часа два назад. Сменить аккумуляторы, поспать до утра и — да — попить чаю. Кефир сидел на подоконнике, заряжал планшет от пауэрбанка. Пауэрбанк был на последнем издыхании, и Кефиру приходилось его уговаривать:

— Ну давай. Давай, родной. Ещё чуть-чуть.

Тихий (совсем позывной не подходит, но не сам выбирал) спорил с Лехой в углу. О берцах вроде бы. Или про паек — что-то такое. Спокойно — так мужики на дачах обсуждают рыбалку или сломавшуюся машину.

Я стоял у окна спиной к плитке. Смотрел в темноту. Июль. Сухо, жарко, степь пожелтела, где-то надрывалась одинокая, но от этого не менее раздражающая цикада. Где-то раз в минуту на горизонте вспухало далекое зарево, а за ним приходил ослабевший в пути гул. Привычно.

Вспомнив о важном, я обернулся и спросил:

— Лех, у тебя термухи лишней нету? Моя всё, насмерть.

Лёха что-то ответил, но его слова поглотила тьма. Ни боли, ни грохота — как будто кто-то выдернул шнур.

Лежать лицом в землю для меня не ново, поэтому я сразу узнал это чувство. Земля пахла глиной, влагой, легкой прелой кислинкой, а к этому букету со стороны примешивалась тонкая нотка пороховой гари. Под щекой что-то острое, то ли корень то ли камень, но я не спешил двигать головой — сначала нужно понять, можно ли вообще сейчас двигаться.

Сначала я пошевелил пальцами. Работают. Левая рука — подо мной, правая — в стороне. Обе ноги в порядке, а спина немного побаливает. Знаю такую боль — однажды волной откинуло на остатки стены, ударился, через неделю прошло. Гул в ушах тоже знаком — ровный, на одной ноте, как будто в голове включился трансформатор. Мысли в голове как будто гудят ему в унисон и кажутся медленными и неуклюжими.

Контузия.

Я пролежал с минуту не двигаясь. Слушал себя и пытался через гул услышать мир вокруг. Получалось: шаги по сухой земле, кашель — громкий, надсадный, с присвистом. Дальше — неразборчивые обрывки голосов и удары в отдалении. Хорошие удары, почти мирные — с такими лопата втыкается в землю.

Среди запахов я различил знакомую и одновременно незнакомую нотку. Лошадь. Под Работино лошади, возможно, были, но я не видел ни одной. Странно. Нужно открыть глаза и посмотреть.

Стенка окопа — близко, сантиметрах в десяти от лица. Земля рыжая, осыпавшаяся, с прожилками корней. Я крутанул головой — а окопчик-то хреновый, на ширину плеч примерно. Бруствер низкий. Над бруствером — небо. Небо было яркое, синее, без единого облака, и солнце стояло уже высоко.

Я медленно перевернулся на бок.

Рукав гимнастёрки. Серо-зелёный, грубый, с латаным-перелатанным локтем. А камуфляж мой где? А разгрузка? Я смотрел на этот рукав секунд пять, ничего не понимая, потом очень осторожно перевел взгляд дальше, на кисть руки. В целом — похожа: загорелая до запястья, с белой полоской кожи. В деталях — не похожа: пальцы тонкие, ногти обкусаны до мяса. Я такой привычки не имею.

Я медленно сжал кулак. Кулак сжался. Разжал. Разжался. Согнул пальцы по одному — слушаются. Чужая рука слушалась как своя. Что-то холодное и тяжёлое поднялось в груди — не страх, не паника, а та особая собранность, которая включается, когда ты понимаешь, что ситуация хуже, чем ты предполагал, и тратить время на эмоции некогда. Вдох — задержка — выдох.

Так.

Я — жив. Я — в чужом теле, в чужой одежде. В плохо выкопанном окопе. Гул в голове мешает, но речь вокруг — русская. Кто-то ходит, что-то делает, и все еще пахнет лошадью. Контузия объясняет гул и дезориентацию, но не объясняет остального.

Вдох — задержка — выдох.

Я полежал ещё минуту. Потом — медленно, цепляясь за стенку окопа, сел.

Окоп уходил влево и вправо, ломаной линией, метров на двадцать в каждую сторону. Кое-где осыпался, кое-где переходил в стрелковые позиции. Метрах в десяти от меня сидел на корточках человек и копал. Копал руками, как кошка — нагребал землю в кучу, не глядя, что делает. Гимнастёрка такая же, как у меня. Рядом лежала скатка. Каска — плоская, стальная, на ремешке под подбородком.

А где ЛШЗ? «Алтын»? Да хотя бы старенькая «сфера»⁈ Что это за гладкий купол с короткими полями? Гул в голове стал слабее, и это позволило мне узнать шлем. СШ-36. «Халхинголка». Может этот «копатель» — черный археолог? Или реконструктор?

— Сидорин! — донеслось откуда-то сбоку через остатки гула.

Чужая фамилия, но я все равно обернулся — медленно, аккуратно, чтобы голова не закружилась. Над окопом, со стороны бруствера, нависал ещё один человек. Сел на край, свесил ноги в окоп. Молодой, лет двадцати с небольшим. Кареглазый, темноволосый, смуглый. Армянин?

— Живой-не? — спросил он и продолжил, не дав мне ответить. — Я уж думал всё, хана Сидорину, а ты — ниче, даже не поцарапанный.

Я молчал и непонимающе смотрел на него.

— Э, ты чо? — посерьезнев, он пощелкал пальцами перед моим лицом. — Оглох?

— Гудит, — ответил я как смог.

Голос тоже чужой — низкий, но звонкий, не прокуренный.

— А, гудит, — успокоился смуглый. — Это ниче, если гудит — значит живой. Повезло — рядом снаряд лег, — он указал на дно окопа.

Я опустил взгляд — так и есть, рваные осколки металла торчат из земли. Вон тот — размером с кулак. «Повезло» — это слабо сказано.

— Рубцову руку посекло, его в санчасть унесли, — продолжил он. — А тебя засыпало. Ну я откопал, гляжу — цел, дышишь, пусть, думаю, поспит, — рассмеялся.

Он говорил быстро, на эмоциях, и отдельные слова пролетали мимо контуженного мозга. Но главное — понял. Был обстрел. Меня контузило и засыпало. Чернявый меня вытащил. Будет правильным поблагодарить — засыпало-то, походу, не меня, но откапывать пришлось уже меня.

— Спасибо.

— Та чо там, — отмахнулся он.

Он сидел на бруствере, болтал ногами в окопе. Я его рассматривал. На щеке — родинка ровно под левым глазом, маленькая, как просыпанный мак. Карие глаза большие, как будто парень заранее удивляется всему миру. Гимнастёрка по швам прохудилась под мышками. На ремне — поцарапанный подсумок.

— Ниче не помню, — решил признаться я.

— У-у-у… — сморщившись, протянул он. — Плохо, — наклонился поближе и подозрительно спросил. — Или шуткуешь?

— Не помню, — повторил я.

— Крепко тебе жбан-то свернуло, — выпрямившись, он окинул меня взглядом. — Надейся теперь, что не насовсем, — ободряюще улыбнулся и протянул испачканную землей руку. — Ну, давай знакомиться по новой тогда. Григорий Арутюнян. Гарик, если по-простому. С Еревана.

Точно армянин. На русском говорит идеально.

— А я… — я пожал руку и замялся.

Старое имя не подойдет, а нового я не знаю.

— Совсем херово, — оценил ситуацию Гарик. — Ты посиди, оклемайся, а я до старшины схожу.

Скачком поднявшись на ноги, он ушел, оставив меня в непонимании. Руки почти машинально похлопали по гимнастерке. В нагрудном кармане я нашел тонкую, клеёнчатую книжицу.

На первой странице — чужая фотография. Молодой парень с острыми скулами, прямым носом и темными глазами. Угрюмый, стрижка — ёжиком. Черно-белая. Старой она мне кажется не по объективным факторам — они как раз говорят о том, что карточку сделали совсем недавно — а по субъективным: так выглядит львиная доля фотографий начала-середины XX века, когда это было серьезной процедурой, а не «шелк» смартфоном.

«Сидорин Василий Кузьмич». 1922 года рождения. Уроженец станицы Ладожской Краснодарского края. Призван 22 ноября 1940 г. Краснодарским РВК. Образование 7 классов. Семейное положение: холост. Родители: прочерк'.

Прочерк.

Я смотрел на этот прочерк и думал о том, что это — первый подарок, который мне делает новая жизнь. Никого, кто проверит, помню ли я мать в лицо. Никого, кто пришлёт письмо с вопросом, почему почерк не похож. Никого, у кого спросят: ваш сын в последнем письме писал то-то, не помните, к чему это было? Прочерк — это пустое место. На пустое место можно наложить себя, и никто не заметит шва. Василий Сидорин вырос в детском доме.

Дальше — отметки о прохождении службы. Рядовой. 25-я стрелковая Чапаевская дивизия, 31-й Пугачёвский имени Фурманова стрелковый полк.

Чапаевская.

Я помнил это название. Не потому, что историк, просто история мне всегда нравилась, и я кое-что читал, слушал и смотрел. Деталей даже под пытками не вспомню — не знаю! — но Чапаевскую помнили все, кто читал хоть что-нибудь про южный фронт. Чапаевская — это Одесса. Потом — Севастополь. Потом — гибель. Если я рядовой Чапаевской дивизии в сорок первом году — я под Одессой.

А сорок первый ли? СШ-36 сняли с производства в тридцать девятом, и к сорок третьему «халхинголки» почти не носили. У Гарика — СШ-36, и у того, кто копает, тоже СШ-36. Ранние сорок первые ещё ходили в этих касках массово. Особенно у второочередных дивизий. Пока — примем сорок первый в качестве рабочего варианта.

Гул в ушах не уходил. Где-то в стороне фыркнула лошадь и пошла, зазвенев уздечкой. Где-то ещё — голоса, дальше — глухой удар, потом тишина, потом снова удар. Артиллерия, далеко. Километров пять-семь, если по звуку.

Я закрыл книжечку и сунул обратно в карман гимнастёрки. Карман пах потом и табаком. Потом я очень осторожно встал. Голова закружилась — не сильно, почти не мешая. Ноги слушались. Я положил руки на бруствер и приподнялся. Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы видеть.

Поле. Жёлтое, сухое, поросшее полынью поле уходило до самого горизонта. Там же, с краю — редкая, низенькая лесополоса. Не запорожская — на те я насмотрелся. Слева — балка, в балке зелень. Справа — дымок. Не пожар, от костра. Я посмотрел в небо.

Самолёт. Высоко, тысячи на полторы. Двухмоторный, силуэт характерный — крылья эллиптические, узкая хвостовая часть. Он шёл ровно, не пикировал, никого не бомбил. Просто летел по своим делам с таким спокойствием, что у меня сжались кулаки.

Я узнал силуэт. Хейнкель He-111.

Стоял и смотрел, как «хейнкель» уходит на восток.

Сорок первый. Лето. Юг. Чапаевская. Окоп.

Одесса.

Я медленно опустился обратно на дно окопа. Ноги ослабли, но не от страха, а от понимания.

Летом сорок первого я родился второй раз. Рядовым Чапаевской дивизии. В теле детдомовского пацана с прочерком вместо родителей.

Я сидел в окопе и дышал. Вдох — задержка — выдох.

Где-то снова стукнула лопата о землю. Прозвенела уздечка. Кто-то позвал тонким, не успевшим окрепнуть голосом:

— Сидорин! Васька! Ты где?

Я открыл глаза и поднялся на ноги — меня зовут.

Звал меня на удивление молодой пацан — лет шестнадцать на вид. Тощий, с длинной шеей, в гимнастёрке на размер больше, и эта гимнастёрка висела на нём, как на вешалке. Он соскочил в окоп прямо ко мне, и от резкого движения у меня снова поплыло в голове.

— Васька, ты че стоишь? Гарик сказал, тебе плохо. Тебе же в санчасть надо! Пошли, старшина распорядился.

— Наверно надо, — согласился я.

Спорить не было ни сил, ни смысла. Санчасть — это медицинский осмотр. Медицинский осмотр — это когда лежишь на спине, не двигаешься и слушаешь, как незнакомые люди обсуждают непонятные вещи. Непонятные, но важные настолько, что дальше как будто и некуда. Это меня устраивало. Мне нужно было время, чтобы осмотреться и подумать, и ничего лучше носилок для этого было не придумать.

— Идти можешь?

— Попробую.

Пацан подставил мне плечо. Я положил руку — осторожно, не наваливаясь. Он был тощий, но жилистый, и держал крепко. От него пахло махоркой. Не курил бы ты, вредно очень, но я тебе не отец, а поклажа.

Мы пошли по окопу.

Окоп вилял, и идти было неудобно. Я переставлял ноги аккуратно, прислушиваясь к голове — не закружится ли. Голова держалась. Вроде невелика разница в возрасте между старым и новым телами, но это как будто было готово прощать больше.

— Странно идешь как-то, — заметил пацан через несколько шагов.

— Как? — спросил я.

— Как-то… — он замялся. — Не так. Блин, че это я — тебя же контузило.

Я молча шёл дальше.

Я молчал и шел. Контузия — это очень удобно.

Окоп закончился неглубоким ходом сообщения. Последний вывел нас к небольшой ложбине в тылу позиции. В ложбине стояли две подводы. У подвод курили двое, один в помятой, потемневшей от пота форме, другой — в белом халате поверх рубахи. Санитар.

— Этого вот, Сидорина, контузило! — крикнул и помахал свободной рукой мой провожатый.

Санитар смерил нас равнодушным взглядом. Профессиональная деформация.

— Сам идет — это хорошо. Давай сюда лезь, — указал на подводу.

Паренек помог, и я стал соседом кого-то накрытого шинелью и тяжело дышащего. Места хватает — хорошо, раненного двигать не придется. Я сел у бортика и посмотрел на лошадь. Плохо ей — кости через рыжую шкуру проступают.

Выбросив окурок, санитар полез на подводу, отдав команду пропотевшему вознице:

— Поехали.

Подвода тронулась.

Я оглянулся на провожатого. Он стоял у края ложбины и махал рукой. Так, как машут младшие братья, когда не уверены, увидят ли тебя ещё, но стараются не расстраиваться раньше времени. Ощутив внезапный порыв, я спросил:

— Тебя как звать?

Удивившись, он ответил:

— Ты че? Шурка же! Тебя совсем приложило?

— Совсем! — подтвердил я.

Он рассмеялся — резко, по-мальчишески — и помахал ещё раз. Подвода повернула за пригорок. Шурка пропал. Вознице с санитаром не было до меня дела, раненому — тем более, поэтому я как бы остался один. Можно подумать.

Подвода тряслась по сухой земле. Колёса скрипели. Я сидел у бортика и смотрел. Небо было всё то же — синее, без единого облачка. Высоко прошли две точки, я их сначала принял за птиц, потом понял — самолёты. Шли парой, с запада на восток. На таком расстоянии силуэт было не опознать, но, полагаю, не наши — в начале войны Люфтваффе в воздухе доминировали так, что я пожалел, что со мной не перенесся «Панцирь» с бесконечным боезапасом.

Ладно, о важном надо думать. Итак!

Я теперь рядовой Сидорин Василий Кузьмич, девятнадцать лет отроду. Тело контужено, движения нечеткие, но на первый взгляд я здоров и неплохо сложен — руки жилистые, привыкли работать. Не так, как привык я, но это поправимо. Из инвентаря — гимнастерка, каска и книжка красноармейца в нагрудном кармане. Оружие? В окопе оружие, и это — косяк. Возможно, простят в честь контузии, но посеять оружие — худшее, что может сделать боец.

Теперь — о том, что происходит и будет происходить в будущем.

Я — в Чапаевской дивизии. Тридцать первый Пугачёвский имени Фурманова стрелковый полк. Под Одессой. Сорок первый год, лето — судя по жаре, по тому, что степь жёлтая, по тому, что обстрелы уже идут, но город ещё не оставлен. Значит, август или сентябрь, скорее август. Хейнкель в небе говорил мне о том же — немецкая авиация ещё ходит над этими полями свободно, без сопротивления, и значит, боёв за Одессу осталось до эвакуации недели и месяцы, а не дни.

Что я знаю про оборону Одессы?

Я полез в память, но память была дырявая. Помню, что воевать придется в основном с румынами. Помнил, что осада будет долгая. Помнил, что Севастополь держался дольше, до сорок второго. Помнил, что Чапаевская в Севастополе погибла.

Погибать я не хочу, и мне не стыдно в этом признаться. Я не героя контракт подписывал, а обычный. Я на войну шел работать, и работал хорошо, на совесть. Не против продолжить здесь. Контракт был с другой формой Родины, но — был, и я не помню, чтобы увольнялся в запас. Но героически умирать… Не моё. Варианта у меня два. Первый — хитрожопый: сделать так, чтобы меня естественным образом перевели из Чапаевской в другую. Вариант второй, кажущийся настолько правильным, что я даже морщусь — остаться в Чапаевской, выжить, и сделать так, чтобы выжил не только я.

Это была первая стратегическая мысль за два часа. Я её отметил мысленной галочкой. Стратегия должна быть, иначе любая тактика бессмысленна.

Дальше я подумал конечно же про спецслужбы. Сидорин детдомовский — это отлично. Воспитатели детского дома и друзья, если их зачем-то решат опросить особисты, расскажут про другого Сидорина. Того, который жил мирной жизнью и рос на их глазах. В рамках разумного перемены можно объяснять войной и контузией. Нормально. Так, что во мне есть такого, чего не может иметь оригинальный Сидорин? Опыт жизни в капитализме сидения в интернете — само собой, но речь не о них. Английский знаю неплохо. Здесь он бесполезен, поэтому знание прячем подальше и не достаем.

Проблема таким образом только с сослуживцами. Гарик. Шурка. Какой-то раненный Рубцов — кстати, не он ли со мной едет? Старшина еще есть, однажды придется столкнуться. Ну и выше — комвзвода, ротный и так далее. Ах да, ПОЛИТРУК!

Мысль о политруке заставила меня запоздало поблагодарить Леху из прошлой жизни — он о своем коммунизме нам все уши прожужжал, и я в этом времени вполне могу прослыть отличником политической подготовки.

В новом коллективе мне предстояло быть тем, кого только что контузило, кто многое забыл, кто учится заново. Это удобная маска. Под этой маской можно прятать всё незнание столько, сколько получится.

Я начал прокручивать в голове, что в первую очередь нужно вспомнить.

Имена. Лица. Звания. Кто кому подчиняется. Где взвод стоит. Где рота. Где полк. Какая обстановка на нашем участке. Какие задачи. Кто командир отделения, кто командир взвода. Старшина и политрук. Внезапно — САМАЯ ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ: ни в коем случае не привлекать внимания особистов. Светиться — очень осторожно. Инициативу проявлять только там, где без этого никак. В беседы вступать «вторым номером» и тем более не толкать больших геополитических лекций с высоты (или из ямы, тут кому что ближе) XXI века — для этого здесь политрук и существует.

Подвода ехала уже минут двадцать. Лошадь устала, шла шагом. Возчик иногда чмокал и хлопал её вожжой по крупу, но без усердия. Раненый под шинелью застонал и затих. Я повернул голову — посмотреть на него. Из-под шинели торчал рукав, а из рукава — кисть. Кисть была серо-белая, и пальцы были согнуты не по-живому.

— Товарищ санитар! — окликнул я.

Обернувшись, он с тихим, как будто машинальным, матом запрыгнул в «кузов», снял с раненного шинель. «Посекло» знатно — вместо левой руки сплошное месиво, кое-как перетянутое жгутом. Санитар начал делать непрямой массаж сердца, а я со своими курсами первой экстренной помощи совсем не мог помочь. Странно — мне как личности эта сцена неприятна, не более, а вот тело реагирует по-другому.

Сидорин еще не привык к такому.

Привыкнет.

Деревня встретила нас белеными домиками с соломенными крышами, пыльными вишнями за заборами палисадников, лаем редких собак, лениво дремлющими на клонящемся к закату солнышке котами и почти полным отсутствием мужиков призывного возраста. В огородах копались старушки и старики, на боковой улочке дети уничтожали палками едва успевшую вырасти крапиву. Почти мирная жизнь. Что с ней будет, когда придут немцы?

Подвода остановилась у забора самой большой хаты в центре деревни. На воротах висела прибитая гвоздями белая простыня с красным крестом. Рядом стояли две подводы, такие же, как наша, и ещё одна телега с бортами повыше. От неё пахло так, что я сразу понял, для чего она.

Санитар спрыгнул, постучал в ворота.

— Сидорин, иди сам, — кивнул он мне.

Не став оглядываться на тело Рубцова, я аккуратно, чтобы не «расплескать» продолжающую гудеть голову, спустился на потрескавшуюся грунтовку.

— Помочь? — для проформы спросил санитар.

— Не, — отказался я. — Куда?

— Контуженный, — вздохнул он. — Иди, мимо не пройдешь.

Он запрыгнул на подводу и наклонился к ногам Рубцова, а я вошел во двор и аккуратно, держась за перила, преодолел три ступеньки крыльца.

Внутри хаты пахло хлоркой, кровью, тленом и кипячёным бельём. Свет шёл из двух лишенных занавесок окон, прямой, желтоватый. Стены белёные, потолок низкий. В дальнем конце — пара коек, одна — свободна. Посередине — стол с голым по пояс бойцом, которому зашивали большую, рваную рану на правой нижней стороне ребер. У изголовья стоял старик-санитар, тихонько молился на икону в углу хаты и время от времени придерживал, где надо.

Рану зашивала стоящая ко мне спиной женщина в белом халате с красными от крови рукавами по самые запястья и с собранными в пучок на затылке черными волосами.

— Че те? — не оборачиваясь спросила она.

— Не срочно, — ответил я.

— Жди, — велела она.

Справа от прохода стояла табуретка, и я на нее аккуратно сел.

Душно. Со стола капало. Боец, дородный дядька лет сорока на вид, мужественно терпел, закусив щепку и почти не стонал. Доктор работала молча, быстро, без лишних движений. Шов, еще один. Тело просило отвернуться, но я смотрел. Нужно привыкать.

Доктор бросила окровавленные инструменты в лязгнувшую каретку, и они с санитаром промыли рану. Стоны усилились, достигли уровня «приглушенный вой» на моменте, когда бойцу пришлось сесть и поднять руки, дав доктору возможность наложить повязку, и почти стихли в момент, когда дед помог бойцу дойти до койки.

— Спирту, — попросил он, когда лег и выплюнул щепку.

— Терпи, — отмахнулся санитар.

Доктор тем временем направилась к умывальнику и посмотрела на меня:

— Ну?

Лет двадцать пять. Покрытое потом лицо с высокими скулами и узким ртом. Под глазами — синяки. Волосы прилипли к шее. Глаза — светло-карие и злые. Не на меня — глобально.

— Контузия. Гудит. Не помню ниче, — изложил я. — Сидорин Вася.

— Зубкова, — буркнула она, смывая с рук кровь. — Уши слышат — уже хорошо. Сильно гудит?

— Слабее, чем было, но все равно громко.

— Думать можешь — хорошо, — оценила она. — Тошнит?

— Немного, если двигаюсь.

— Двоится?

— Нет.

Вытерев руки когда-то белым, а теперь — розовым вафельным полотенцем, она пошла ко мне, на ходу достав из кармана маленький фонарик.

А че, в сорок первом уже существуют?

— Сюда смотри, — велела она.

Посветив меня в глаза и заставив поводить ими за фонариком, она решила:

— Нормально. В сарае заночуй. Утром придешь.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил я встал.

Медленно спускаясь с крыльца, я был доволен. Можно целые сутки спокойно лежать и думать. Обойдя хату, я нашел старый, покосившийся, сколоченный из смолистого горбыля сарай. Внутри, кроме устланного соломой пола, ничего нет. Через аккуратно прополотые грядки, метрах в десяти — сортир. Этот выстроен из нормальных досок и даже побелен. Уважаю.

Около угла хаты стояла бадья с водой. Рядом — тазик, и я им воспользовался, чтобы не поганить общую воду. Умылся, не постеснявшись раздеться. Заодно осмотрел себя. Худоват, но крепок. На правом плече — длинный, старый шрам. На левом — след прививки от оспы.

Подумав, заглянул в окно и попросил у деда-санитара что-нибудь переодеться. Он выдал мне комплект нижнего белья и старое лоскутное одеяло — на ночь укрыться. Поблагодарив и переодевшись, я постирал гимнастерку и прошлое исподнее — выглянувший дед молча подарил мне крохотный обмылок — повесил сушиться и с чувством хорошо выполненного дела улегся на сено, постелив одеяло. Позволив себе с минуту повздыхать об оставшемся в прошлой жизни спальнике, я прикрыл глаза и начал наводить в голове порядок.

Первое: нужно запомнить тех, кого я уже знаю. Гарик Арутюнян — из Еревана, в окопе со мной, выкопал. Если не друг, то товарищ. Шурка — пацан, лет шестнадцать-семнадцать, тощий, длинная шея, гимнастёрка на размер больше. Зовёт меня Васькой, значит, мы знакомы. Скорее всего, мы из одного отделения или из одного взвода. Рубцов… Рубцова можно не запоминать. Зубкова — доктор. Дед-санитар — хороший.

Второе — на всякий случай напомню себе «не отсвечивать». Конкретизируем: не проявлять навыки, которых у Васьки Сидорина быть не может. Не строить умных построений по тактике. Не разбираться в технике лучше, чем «вон сверху летает Хейнкель». Не проявлять инициативы больше необходимого. Не лезть, куда не просят.

Это — чего не делать. А что делать? Вот что: работать как можно лучше. Не пытаться «изменить историю» — как ее вообще один красноармеец изменить может? Правильно — никак. Стратегия поведения — постепенно проявлять себя в том, что не вызывает подозрений: меткая стрельба — сошло бы за дар, физическая выносливость — за деревенскую. Тактическое чутьё — нет. Это уже подозрительно. Будет сильно надо — развернусь в полную силу, но пока как будто не надо.

Дальше — учить язык. Прежде всего свой родной русский — сейчас у него немного другая форма, с другими крылатыми фразами, оборотами и ритмом. К счастью — не настолько «другими», чтобы мешать мне понимать окружающих, а им — меня.

Еще: учиться, блин, жить. Портянки я наматывать умею, трехлинейку разобрать — обслужить — собрать смогу, а стрелять — тем более. Мыться-стираться в любых условиях умею — вон, деду уже показал.

Дальше…

Дальше я не смог ничего придумать. Солнце почти зашло, глаза слипались, тихое гудение в голове стало даже уютным. Спать.

Мне снилось Работино. Хата, плитка, чайник. Кефир, заколдовывающий пауэрбанк. Тихий с Лёхой в углу. Серп и молот на телевизоре. Я стоял у окна и смотрел в темноту. Я знал, что сейчас спрошу про термуху, Лёха что-то ответит, а я не услышу. Я знал, что произойдёт. Я хотел сказать что-нибудь ещё — что-то важное, что не успел, но губы меня не слушались:

— Лёх, у тебя термухи лишней нету? Моя — насмерть.

Лёха что-то ответил. Я не расслышал.

Когда я открыл глаза, стояла ночь. В щелях крыши сарая — яркое звездное небо. Кто-то хлопнул дверью сортира, а я не сразу понял, где нахожусь. Вспомнил. В груди опустился камень. Я-то почему-то живой, вот здесь, а мужики? А может только меня накрыло, а они попили чаю за меня? Не знаю. Не важно. Где-то далеко на западе гудела артиллерия, и я понял, что только на западе — голова прошла.

Закрыв глаза, я повернулся к артиллерии спиной и уснул снова.

Три или четыре орущих петуха хрипло пытались перекричать друг дружку. В щелях крыши виднелось бледно-желтое рассветное небо с тонкими, белыми тучами. Совсем такое же, как было там. Сено пахло пылью, в глубине и по углам шуршали мыши. Одна, наглая, пристроилась прямо на моем животе и с писком нырнула в солому, когда я сел.

Здоров!

Гимнастёрка, повешенная вечером на жердь у сарая, высохла. Умывшись остывшей за ночь водой из бадьи, я встряхнулся, переоделся, намотал портянки, натянул сапоги, заправился, встряхнул пилотку. Бадья ещё стояла на месте. Где-то на западе тихо побухивало. Тяжело там.

Зубковой в хате не было. На столе — чистая клеёнка, тазы пустые, инструменты в железной коробочке у стены. Дед-санитар спал на лавке у печки, накрытый тёплым тулупом. Я не стал его будить. Раненый дядька на дальней койке тяжело дышал. Спал. Лицо серое, испарина на лбу, но дышит ровно — выживет.

Я вышел во двор и сел на крыльцо ждать. Сделавшие свое черное дело петухи умолкли, замычали коровы, заблеяли козы. Утренний воздух пах росой и огородами. По улице захлопали калитки — коровам пора пастись.

Зубкова пришла минут через двадцать, с эмалированным ведром воды. Гимнастёрка свежая, волосы мокрые. Лицо за ночь не сильно изменилось — те же синяки под глазами, тот же узкий рот. Только злость, кажется, стала чуть глуше.

— Уже на ногах? — спросила она, не удивляясь.

— Так точно.

— Голова?

— В порядке.

Она поставила ведро на крыльцо, отошла на пару шагов, осмотрела меня и велела:

— Походи.

Я прошёлся по двору туда-сюда. Прямо. По одной линии. Она смотрела.

— Нормально, — оценила она. — Здоров.

— Не помню ниче, — напомнил я.

— Вспомнишь, — отмахнулась она. — Щас записку дам.

Какую? Типа больничный лист?

Она зашла в хату, через минуту вышла с обрывком серой бумаги. Карандашом — корявыми, быстрыми буквами — три строки и подпись.

— Спасибо, доктор.

— Не болей, — приказала она и ушла в хату. Я постоял ещё секунду, посмотрел на её спину — узкую, прямую, в сухой гимнастёрке. Подумал, что Зубкова сейчас пойдёт к раненому, и работа у неё на сегодня уже началась.

Подумал и вышел со двора. Так, а как мне до позиций добираться?

Деревня называлась Татарка — это мне рассказал дед Митрич, везущий на позиции пару ведер молока и три мешка картошки. Торгует, но частным извозом не промышляет — согласился довезти бесплатно.

Дорога была оживленнее, чем вчера вечером. Подводы ездили туда-сюда: пустые и с ранеными — в сторону хат, с тюками и мешками — как у Митрича — обратно. Подвода тарахтела. Пыль вставала за нами лёгким облаком и медленно оседала.

— Не думал уж, что еще до войны доживу, — спокойно рассказывал Митрич. — Я ж, мать ее, в Империалистическую воевал, потом — в Гражданскую. Думал — детям да внукам не придется, а немцы, суки недобитые, вон че творят! — он кивнул на запад, где продолжала время от времени работать артиллерия.

— Я бы и сам ружо взял да с вами, сынки! — вздохнул дед. — Но куда уж мне? Вон — с палочкой кое-как ковыляю.

— Не, бать, — покачал я головой. — Ты свое отвоевал, наш черед теперь. Тяжко будет, но наваляем немчуре так, чтобы хватило лет на восемьдесят.

— А чей-то на восемьдесят? — хмыкнул Митрич. — Ты давай не филонь, бей так, чтобы на полные сто!

— Постараюсь, бать, — пообещал я.

Сделаю, что смогу.

Вокруг проплывала степь — сухая, пожелтевшая, в полыни. Скрипели цикады, слева, метрах в двадцати, проскочил суслик — встал столбиком, проводил нас взглядом, нырнул обратно. Природа жила, ничего не желая знать о войне.

Я думал о Зубковой. О том, что в этой войне — до сорок пятого ещё четыре года, и доктор до тридцатилетнего возраста может быть доживёт, а может быть и нет. Подумал и выбросил из головы — незачем.

Дорога поднялась на пологий бугор, и я увидел позиции.

Окопная линия тянулась километра на полтора, ломаной зигзагообразной линией. Не сплошная — в нескольких местах разорвана, хорошо видно где. Слева на пригорке — наблюдательный пункт, замаскированный кустами. Дальше — пулемётная точка, по силуэту узнал «Максим». Ещё дальше — ход сообщения вглубь, к чему-то, что я с подводы не разглядел. Тыловая позиция, скорее всего.

Я смотрел и автоматически отмечал.

Окопы выкопаны слабо. Бруствер местами высокий — заметный издалека, демаскирует. Проходы между ячейками не углублены — значит, чтобы перейти из одной в другую, нужно высовываться. Маскировка пулемёта — почти отсутствует, при первом же серьёзном накате его обнаружат.

В моём времени за такие позиции командир получил бы выговор. Здесь, видимо, копать было некогда — люди прибыли недавно, а фронт пришёл быстрее, чем предполагалось. Подумал. Сделал себе галочку: ничего вслух. Наблюдай, молчи, копируй то, что делают другие. Что вижу — слышу, то и использую. Но окоп под себя сделаю как надо и научу тех, кто сам попросит — наука нехитрая, не подозрительно.

Подвода остановилась у ложбины. Той самой, кажется, что и вчера, или соседней — я плохо запомнил. Митрич тоже сошёл, кому-то крикнул, ему ответили. Я слез, отряхнулся, оправил гимнастёрку, пожал руку старику и пошёл искать старшину.

Старшина нашёлся в землянке, врытой в пологий склон. Землянка крепкая, добротная — я отметил машинально, по углу схода и по тому, как уложены брёвна. Кто-то здесь поработал руками, и руками умелыми.

Внутри было сумрачно, пахло махоркой, сапожной мазью и керосиновой лампой. Старшина — крепкий мужик лет под сорок, плотный, с тяжёлыми плечами и широкими ладонями — сидел на ящике и чистил снятый с левой ноги сапог. Лицо у него было сосредоточенное, нос длинный, на левой щеке — старый, довоенный шрам от подбородка к скуле, тонкий, бледный.

— Товарищ старшина, — козырнул я. — Рядовой Сидорин по вашему приказанию явился. Из санчасти.

Он поднял голову. Посмотрел на меня внимательно — серые глаза, маленькие морщины у глаз. Махнул рукой. Я подошел, отдал записку.

— Что ж ты так, Сидорин, — укоризненно покачал головой. — Только прибыл, и уже контузия?

— Виноват, товарищ старшина, — машинально вытянулся я.

— На позиции тебе нельзя, — решил он и показал на записке. — Вишь, «на службу»?

Я не понял, но козырнул:

— Так точно, товарищ старшина.

— При мне будешь, — он убрал записку. — Жопа цела?

Я напрягся:

— Не понимаю, товарищ старшина.

— Сидеть можешь? — объяснил он.

— Так точно.

— Это хорошо, — серьезно кивнул он. — Это, Сидорин, очень для службы важная штука.

Я хохотнул, лицо старшины осталось бесстрастным.

— Память вернулась? — спросил он.

— Никак нет, товарищ старшина, — признался я.

— Если прикидываешься — лучше сразу прекращай, — посуровел он. — Тебя из-за этого не комиссуют, а мы с тобой намаемся. А то и вовсе ребята из-за тебя погибнут. Понимаешь?

— Так точно, товарищ старшина, — ответил я, спокойно выдерживая его взгляд. — Не прикидываюсь — как отшибло. Я — не трус, и хочу воевать.

— Угораздило же, — крякнул старшина, усевшись на ящике поудобнее. — Что именно отшибло?

— Имена. Людей, — подумав, я добавил. — Себя. Остальное — помню, грамоту там, трехлинейку. А главное — как в армии служить помню, товарищ старшина.

На лице старшины мелькнуло что-то вроде умиления, но я не уверен, что мне не показалось. Кивнув, он решил познакомиться:

— Давай знакомиться заново. Бережной Михаил Степанович.

Он посмотрел на меня, я кивнул — запомнил.

— Ротный — Кравченко. Иван Тимофеевич. Старший лейтенант.

Я запомнил.

— Политрук у нас Мальцев Семен Яковлевич.

— Спасибо, товарищ старшина. Запомнил.

— Взводный твой — Кулик Тимофей Иванович. Постой пока, — махнул он рукой, вернувшись к сапогу. — Сейчас дочищу, и пойдем с тобой пополнение принимать. Флотские, — качнул головой — непорядок. — Четверых к нам распределили, в третий взвод. Придется их одеть, пайки выписать и заполнить документацию. То есть — жопу помучать. Погоди, а ты писать-то не разучился?

— Никак нет, товарищ старшина.

— Добро.

Палатка стояла за обратным скатом холма, метрах в трёхстах от окопов. В ней — длинный стол из досок, на столе бумаги, ведомости, пара свечей в металлических плошках для вечера, и куча бесформенного барахла: сложенные стопочкой чёрные бушлаты, выгоревшие гимнастёрки, свёртки портянок, ботинки парами и стянутыми верёвочкой парами сапог.

Бережной усадил меня за стол с чернильной перьевой ручкой — не писал такой, придется максимально аккуратно — и сунул под нос ведомость:

— Записывай. Я диктую — ты пишешь. Понял?

— Так точно.

— И не вздумай в графе «получил» галочки ставить. Подпись или крестик от того, кто получил. И смотри, чтобы аккуратно было.

— Так точно, товарищ старшина.

Он вышел из палатки, и я воспользовался его минутным отсутствием чтобы проверить ручку на клочке бумаги. Нормально, думал сложнее будет. Еще заглянул в ведомость — август, сорок первый год. Уже как-то и все равно.

Старшина вернулся с четырьмя людьми. Трое — молодые, лет по двадцать, в чёрных бушлатах поверх тельняшек, лица обветренные, но не серьёзные — такие, как у пацанов, которые ещё не понимают, что война — это не съезд училища с парадом. Они посмеивались и переговаривались. Флотские.

Четвёртый, невысокий, плотный, чуть пошире в плечах, вошёл последним. Тельняшка туго натянута, китель застёгнут вплотную. Лицо круглое, обветренное, скулы широкие, на правой щеке бледный след от зажившего ожога. Нос с лёгкой горбинкой, похоже, был когда-то перебит и сросся не идеально. Глаза светло-серые, с прищуром — привычным для людей, которые много смотрят вдаль. На обоих запястьях — татуировки: на правом якорь, на левом что-то цветное, на расстоянии не разобрать.

Бережной выстроил их в ряд и начал знакомство.

Бережной выстроил их в ряд.

— Так. Я — старшина роты, Бережной, Михал Степаныч. Это — писарь временный, рядовой Сидорин. Под мою команду переведены: Калюжный Пётр Иваныч, мичман. Кто? — старина посмотрел на флотских.

— Я! — вытянулся четвертый.

— Гонтаренко.

— Я! — вытянулся русый.

— Усенко.

— Я! — блондин.

— А ты — Дзюба, — сам определил старшина.

Дзюба вытянулся и козырнул.

— Добро пожаловать в пехоту, краснофлотцы, — даже не попытался изобразить радушие Бережной. — Зачисляетесь в третий взвод. Вопросы?

Усенко поднял руку:

— Товарищ старшина, а кораблей — нет? Я слышал…

— Можем выдать тебе топор, срубишь плот, — перебил Бережной. — Обмундирование, — перешел к делу и выдал новобранцам мешки. — Свое сюда, — вытянув руки заранее, направился к матчасти и скомандовал мне. — Записывай. Калюжный — гимнастерка — одна шт. Штаны — одна шт. Ремень — одна шт…

Процедура была долгой, но я был рад тому, что сделал всего четыре кляксы, и очень не рад тому, что Дзюба при росписи умудрился порвать лист, и мне пришлось его переписывать. Ниче — жопа крепкая.

Записав последнюю строчку, я потянулся с чувством хорошо сделанной работы.

— Вам — разойтись, — отпустил Бережной молодых. — А ты, мичман, останься.

— Есть, товарищ старшина, — остался Калюжный.

— В третьем взводе у нас разное. Молодёжь есть, есть мужики. Командиром отделения ставить тебя пока не буду — пока со взводом сработаемся. Но если что — за плечо тебе посмотрю. Понял?

— Так точно, товарищ старшина, — с легким южнорусским акцентом ответил мичман.

— Кулика найдешь, он в первом отделении — покажет, как и чего. Иди.

Козырнув, Калюжный ушел. Бережной постоял, посмотрел на свёртки и сложенные стопкой бушлаты. Потом на меня.

— Ну что, много попортил?

— Четыре маленькие кляксы, товарищ старшина, — ответил я.

— У Тимирязева по десятку на лист было, — похвалил он меня. — За то и выгнал.

— Пулемет плохо замаскирован, товарищ старшина, — не удержался я.

Бережной пару раз моргнул и не спросил:

— Какой пулемет?

— К дороге ближний, — указал я. — Стоит на пригорочке, маскировка сверху — кустами. Сбоку — не очень. С моря тучи идут — если лить начнет, бруствер размоет.

— Ты своими делами занимайся, контуженный, — нахмурился Бережной. — К Кулику шуруй, проводить совместные учения с флотом.

И довольный тем, какой он юморист, старшина покинул палатку. Я закрыл ведомость, убрал ручку, погасил керосинку и пошел следом.

Калюжный сидел на чурбаке возле полевой кухни и чистил карабин системы Токарева. Штык лежал отдельно, рядом с точилом. На земле — расстеленная тряпица, на тряпице разложены шомпол, протирка, маслёнка, ветошь. Всё аккуратно, по местам, по порядку. Он работал спокойно, не торопясь. Голова чуть наклонена набок. Под нос мурлыкал что-то — тихо, без слов, мелодия незнакомая, протяжная. Увидев меня, помахал рукой:

— Давай сюды, писарь, все наши зараз придут.

Я подошел. От кухни пахло хлебом и кашей. Калюжный вытер руку и протянул мне:

— Петро.

— Василий, — пожал я. — Откуда сам?

— С-под Темрюка, со станицы, — ответил он. — Ты?

— Тож со станицы, но с-под Краснодара, — улыбнулся я.

— Тю-ю-ю, — с улыбкой протянул он. — Земляк майже.

— А че нам, советским, — улыбнулся я и спросил. — Флот всё?

— Флот — он тут, — положил руку на грудь Петро.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

— Где взял красоту? — кивнул я на карабин.

— На флоте усим мичманам дають, — похвастался Петр. — А боцманам аж автоматы.

Посмеялись.

— Давай махнемся, — предложил я.

— Не, — коротко и серьезно ответил он.

— Понимаю — сам бы хрен кому отдал, — вздохнул я. — Представь, если на нее прицел трофейный цейсовский присобачить?

— Та ты шо? — задумчиво посмотрел на запад Петро.

После обеда ветер нагнал туч со стороны моря. Низкие, плоские, серые — бежали так, словно боялись опоздать. Потом ветер подул и на нас. Дальше хлынул дождь. Он прибил степную полынь и наполнил мир запахом мокрой земли. По брезентам палаток и крышам землянок барабанили капли, мужики с матами прятали от капель самокрутки, сухари и самих себя. К счастью, «совместные учения» с флотскими под руководством Кулика мы пройти успели. Я прошел с блеском, Калюжный — средне, а молодых моряков Кулик продолжил гонять прямо под дождем.

Мы к этому моменту успели нагрузить котелки перловкой — с жирком! — и побежали искать место, где можно спрятаться и пообедать. Дождь почти сразу промочил гимнастерку до плеч и начал пробираться ниже, сапоги скользили по новорожденной грязи, а местечко все никак не находилось — не одни мы такие умные.

— Васька! — раздался сквозь пелену дождя оклик слева.

Повернувшись, я увидел сидящих на скамейке Гарика, того подозрительно молодого рыжего пацана и спокойного, усатого, мордатого русого дядьку с уходящими под пилотку залысинами. Над скамейкой — навес выкопанной в тыловой стороне пологого холма землянки. Ход сообщения к ней вёл прямой, удобный, под скаткой брёвен. Над землянкой — брезент, под брезентом — тяжёлая дверь из досок. Часовой на месте, но вроде не против соседей.

— Туда, — махнул я Калюжному.

Места на скамейке хватило только мне, но Петро не расстроился и сел на чурку рядом с аккуратно сложенной поленницей. Поручкались — мужики знакомились с Калюжным, я-то типа с ними знаком, поэтому я порадовался возможности запомнить имена.

— Саня, — представился пацан.

— Владимир, — солидно отвесил усатый.

Прежде, чем Гарик успел спросить про контузию и санчасть, я переключил внимание:

— Редкого гостя привел я вам, мужики. Настоящий мичман Черноморского флота.

Достав ложку, я налег на кашу — два дня не жравши. Горбушка черного хлеба подмокла, но все равно до одури вкусная.

— Ниче се! — присвистнул рыжий.

— А че на суше? — спросил Гарик.

Владимир промолчал, а зачерпнувший из своего котелка Калюжный ответил Гарику:

— На море усих побил уже, сказали здесь трохи подсобить надо.

Посмеялись, и он кивнул на землянку:

— А тут шо?

— Ротный, — ответил Сашка. — А че, немецкий флот утопили уже?

Мы заржали, пацан покраснел и надулся.

— Хохол, что ль? — спросил Калюжного усатый.

— Та уж не москаль, — ухмыльнулся Петро. — Те на кой?

Владимир достал из вещмешка кисет и кусок газеты и принялся скручивать самокрутку:

— А не пойму — гонор у тебя хохлячий или флотский.

— Вы че, мужики? — попытался влезть Гарик.

— Там ты мож и мичман, а здесь — молодой необученный, — добавил усатый.

Петро расставил ноги пошире, наклонился и спросил:

— Ты что ли мене учить собрался, Вова? Ты ж жирный як морской зверь тюлень.

Облизав самокрутку, Владимир сунул ее в рот и достал из кармана коробок спичек:

— Да что жирный, что хохол, — чиркнул, прикурил и выпустил дым в сторону Петра. — Лишь бы не предатель.

— Хто предатель — хто нет, не тебе решать. Мой дед «Георгия» царского имел, а твой?

— Дед у меня был бортник, — откинулся на стенку землянки Владимир. — А батя с теми ж воевал, — кивнул на запад. — Рассказывал — много вашего брата уже тогда под немца хотело.

— Моих там нема, — отмахнулся Петр. — Мои на Кубани.

Слева, со стороны позиций, послышались энергичные шлепки сапог.

— А че такое «Георгий»? — спросил рыжий.

— И чему только в школе учат? — вышел из конфликта Владимир. — Медаль солдатская. Кому попало не давали. У бати тож была.

— А-а-а, — протянул Сашка.

Шлепки приблизились, и к ним добавилось заставившее меня вжать голову в плечи бормотание Бережного:

— … контуженный, мать его, хер найдешь… — шлепки стихли, стукнула дверь землянки. — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — вяло поприветствовал старшина ротного.

Дверь стукнула еще раз, и шум дождя отсек остатки голосов из землянки.

— Это он про тебя чтоли? — тихо спросил меня Гарик.

— Может еще кого контузило? — с надеждой спросил я.

— Никого, слава Богу, — перекрестился Арутюнян.

— Хана мне, — вздохнул я.

Я ж теперь как бы писарь — видимо, нужен был.

Народ посмеялся, а я решил идти сдаваться:

— Оставлю? — кивнул Гарику на котелок.

— Ага, — согласился он.

Часовой равнодушно посмотрел на меня и не пустил:

— Куда? Там совещание.

— А я контуженный — слышал старшину?

— А, — лицо часового стало сочувственным. — Заходи.

Центр землянки занимал большой стол с расстеленной картой. С потолка свисала пара керосинок. Над картой склонились пять человек. Бережной — понятно. Кроме него — мокрый насквозь Кулик с двумя другими взводными и один старший лейтенант. Кравченко.

Молодой, года двадцать три. Пытается поджимать полные губы, на голове — ершик соломенного цвета.

— … На стыке у нас отделение Кулика, — показывал он на карте.

Судя по удивленным лицам, взводные меня заметили. Заметил и Бережной — показал кулак с указал в темный угол, не мешай, мол. Жалея о том, что пришел, я опустился на ящик.

— … левее — Кириченко, — старлей посмотрел на стоящего напротив Кулика блондина. — Между вами — вот эта складка, тут метров шестьдесят. Простреливается?

— Простреливается, — ответил Кулик.

— Чем?

— Ну… с обеих сторон.

— А посередине?

Пауза.

— Складка, — очень-очень тихо шепнул я Бережному.

Он каким-то чудом услышал:

— В середине у нас складка, товарищ старший лейтенант.

— Точно! — вспомнил третий взводный, низкий, но широкий, как гном. — Складка — не видать ни оттуда, ни отсюда. С нашей стороны там кустарник по гребню — ветками закрывает.

Кравченко посмотрел на Цуркана, потом опять на карту. Карандашом постучал по складке.

— Складка — не позиция, — сказал он. — Это просто складка. Не будем закрывать каждую складку местности на участке роты.

— А если они через неё? — спросил Кириченко.

— Если через неё — откроем огонь с обеих сторон. У вас слева, у Кулика справа. Перехлёстом.

Позицию я старался запомнить, поэтому сейчас прекрасно понимал, о чем они говорили. Низина метров в шестьдесят, формально — да, прикрыта гребнем, но этот же гребень мешает нормально простреливать «перехлёстом».

— Гребень, — чуть громче, чем в прошлый раз, шепнул я Бережному.

Он пошевелил пальцами сведенных за спиной рук.

— Мешает, — добавил я.

— Гребень перехлесту мешает, товарищ старший лейтенант, — вставил Бережной.

— Перекроем огнём миномётов, — отмахнулся старлей.

Бережной чуть-чуть переступил с ноги на ногу. Сапоги по щиколотку в жирной грязи. Думаю, доволен — будет чем заняться.

— Товарищ лейтенант, до миномета полкилометра, — виновато напомнил «гном».

Идеален для окопной войны или танка.

Поняв, что коллектив целиком против, старлей между желанием показать уверенность и здравомыслием выбрал компромисс:

— Поставим на складку наблюдателя, — решил Кравченко. — Один человек с гранатой. На случай если кто-то сунется. От Кулика выделить.

Один человек на складке — это лучше, чем ничего.

— Так точно, — кивнул Кулик.

Теперь нужно попробовать указать на слабость пулеметной точки:

— Пулемет.

Пальцы рук старшины сжались в кулаки, но он все равно решил озвучить:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите внести предложение?

Может посмотреть сходил?

— Говорите, Михаил Степанович, — кивнул старлей.

— На пригорке стоит правильно, но замаскирован — плохо, естественным жидким кустарником. Сбоку видно. Может его к гребню перенести? Сектор тот же, но там камни и кусты.

И складку прикрывает.

— Расчёт неделю копал. Бруствер укрепляли, ниши готовили, ленты подносили. Ночью под дождём — не успеют. Утром расчёт сонный, пулемёт не сработает в первый же выход.

— Под дождём как раз глина мокрая — ляжет ровнее, товарищ старший лейтенант.

— А если завтра не пойдут? Пропашет всю ночь расчет зря. Отклоняется.

Ладно.

— Разойтись.

Взводные пошли на выход мимо меня — Кулик посмотрел на меня страшными глазами, и я козырнул:

— Виноват, товарищ лейтенант. Опоздал.

Наглость сработала, он кинул взгляд на Бережного и вышел. Пронесло. Тут к выходу пошел старшина. Схватив меня за шиворот, он толкнул меня вперед:

— Пошли.

— Виноват, товарищ старшина!

Дождь снаружи стал тише — уже не струи, а частые капли. Ход сообщения скрипел от мокрой глины. Бережной шёл впереди, я позади, в трёх шагах. Часовой одними губами пожелал мне удачи, я благодарно кивнул. Метров сто Бережной молчал. Потом остановился в углу хода сообщения, где был поворот к нашей землянке — так, чтобы со стороны нас не видели. Развернулся.

— Сидорин, ты чо?

— Да мы с товарищами от дождя под козырек вон там спрятались, — указал я. — Обедали. Слышу — вы идете, на меня ругаетесь, вот и пошел сдаваться.

— Такого хитрожопого писаря у меня еще не было, — бесстрастно заявил он. — И не будет. Теряться умеешь, на субординацию класть — тоже, значит здоров. Свободен.

— Так точно, товарищ старшина! — козырнул я. — Один на складке — чисто сигнал подать. С полминуты время реагирования. Много.

— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной.

— Виноват, товарищ старшина! Разрешите идти?

Он молча отвернулся и пошел вглубь позиции. Получается, разрешил.

Землянка третьего взвода была врыта в склон, и в дождь это было кстати — вода стекала мимо, не внутрь. Брезентовая дверь, две керосиновые лампы, нары в два яруса, у дальней стены — пирамидка с винтовками. Восемь человек внутри, плюс ещё двое-трое в ходе сообщения. Тепло, душно, сыро. Пахло шинельным сукном, мокрой кожей и вездесущей махоркой. На балке — одинокая керосинка.

Наклонившись внутрь, я взял свой котелок и смыл остатки каши в ближайшей луже. Хорошенько отряхнув, поставил обратно и сел. Сняв сапоги, я вылил из них воду и соскреб палкой грязь. Не став надевать, поставил в общую шеренгу у входа. В портянках по соломе пробрался к своему месту — на верхних нарах, в углу. На нижних сидел Гарик. Сидел по-турецки, в руках — чей-то сапог. Шил.

— Ну? — спросил он, не отрываясь.

— Ниче, — сказал я. — Постоял, послушал, ушёл.

— Старшина матерится?

— Не сильно.

— А чо за совещание было?

— Завтра утром по плану на нас попрут враги, — честно ответил я.

Гарик кивнул:

— По плану — хорошо.

С планом и пулеметной точке спокойнее. К черту, командиру виднее, а я лучше с «наследством» разберусь. Мой вещмешок мой — тощий, серый, потрёпанный, лежал в изголовье. Я его развязал, поглядел. Запасная гимнастёрка — выгоревшая, с заплатой на левом локте. Запасное исподнее. Две пары сухих портянок. Иголка с ниткой в спичечном коробке. Огарок свечи. Мелкий кусок мыла. Жестянка с махоркой — мне не надо, я здоровье берегу, но можно использовать для бартера. И — на самом дне, под всем этим — сложенный вчетверо листок из журнала.

Я его достал, развернул и увидел черно-белую фигуристую даму в купальнике на галечном пляже. Под фото подпись мелкими буквами: «Курортный сезон в Сочи». Я хмыкнул — о Ваське я теперь знаю ровно одно: он был нормальный молодой пацан.

— Чо там? — покосился Гарик.

— Так. — Я свернул обратно, сунул в мешок. — Личное.

— А-а, — Гарик кивнул, не удивляясь. — У всех такое личное есть.

— А у тебя?

— У меня — не такая. У меня настоящая.

— С собой?

— В вещмешке, но я не дам.

Посмеялись.

— Твой? — указал я на зашиваемый сапог.

— Сеньки из первого, — ответил Гарик.

Промышляет, видимо.

Дверь открылась, и мою процедуру с сапогами по очереди повторили Калюжный и Сашка. Мичман авторитетно рассказывал молодому:

— Главный калибр — три башни, в каждой по три ствола. Сто восемьдесят миллиметров каждый. Снаряд — центнер почти…

— Нифига себе! — восхитился пацан.

Отметив, что суржик исчезает, когда «включается» флот, улегся на нары.

Постучав сапогами, мичман направился вглубь землянки и спросил Гарика:

— Хде свободно?

— Там и там по одной, — указал Гарик на две пары соседних нар.

— А Володька хде? — спросил Калюжный.

— Там, — показал армянин на нашу сторону. — Внизу.

— Хоп, — мичман запрыгнул на верхние нары, а Сашка с сожалением на лице уселся на свои нижние напротив. — Но снаряд — это ладно. Представь: стоишь на мостике, даёшь команду — и вся эта красота как по маслу поворачивается. Автоматика! Одним залпом эсминец потопить может…

Я прикрыл глаза и задремал.

Утро началось с того, что в окопе слева, метрах в пятидесяти, кто-то очень громко, на весь сектор, кашлял. Сухой, надрывный кашель, с присвистом. Недолго — с полминуты, но это было хуже петухов. Я открыл глаза. В щелях двери землянки темно. Дождь то ли кончился, то ли только притворился. По крыше уже не капало.

Кулик был в землянке — стоял у двери, одевал сапоги. Будить пришел.

— Подъём, — сказал он негромко. — По местам. Тихо.

Зашевелились все одновременно. Сашка вскинулся с открытыми глазами, как будто и не спал — может, и правда не спал. Гарик потянулся, хрустнул шеей, перекрестился. Незнакомый боец на единственных нарах на задней стене долго не вставал, наконец сел и стал наматывать обмотки — руки у него еле заметно тряслись. Владимир встал тяжело, без слов, застегнул гимнастерку. Калюжный был готов вторым, после имевшего фору в двадцать секунд меня. Я специально замешкался, чтобы бойцы успели разобрать винтовки — я не знал, какая моя. Ага, вот эта, с глубокой щербинкой на прикладе. Не мешает.

Лейтенант отдал приказ, и через минуту мы все были в своих ячейках.

Моя — между Гариковой и Сашкиной. Окоп узкий, грязь по щиколотку. Я опёрся на бруствер, подтянулся — так чтобы видеть. Над бруствером, над мокрой землёй, серая муть утра. Видимость — метров пятьсот, не больше. Поле перед нами, лесополка справа, ложбинка слева. Слева — там, где должна быть пулемётная точка — я её не видел, скрыта за бугром.

Дальше — тишина.

Я стоял и слушал. Винтовка — мосинка — в руках. Затвор передёрнул беззвучно, проверил, что патрон в стволе. Гарик слева тоже шевелился, тоже проверял. Сашка справа дышал чаще, чем надо. Я не оборачивался — оборачиваться сейчас было нельзя.

Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать.

И тогда они начали.

Первый снаряд я услышал раньше, чем увидел. Высокий вой по нарастающей, тонкий как комариный звон, и вдруг сразу — удар. Удар пришёл слева, и слева в небо встал чёрно-жёлтый куст земли. Вторая полусекунда — я уже лежал на дне окопа, вжавшись в стенку. Гарик упал секундой позже, он отвлёкся. Сашка упал первым — тело молодое, ноги тонкие, сложился сразу.

Потом — частый. Очень частый. Я не стал считать, бесполезно. Восемь, десять, двенадцать ударов в первые секунды. Земля тряслась под спиной. Кто-то рядом, не у нас — метрах в тридцати — закричал коротко и оборвался.

Я лежал и считал в голове, куда они кладут. Левый фланг. Левый фланг весь. Снова левый.

Пулемёт.

Они работали по пулемёту, и работали хорошо. Не наугад — точно, кучно. Кто-то заметил позицию ещё вечером, передал координаты, и теперь арта плотно укладывала в одно место.

Через минуту обстрел сместился к нам. Несколько снарядов легли впереди, метрах в пятидесяти — бруствера не задели. Один лёг сзади, в тыловую часть. Я слышал, как зашуршала по нашим каскам земля, посыпавшаяся сверху.

Потом — кончилось, и я услышал знакомый гул в голове. Ничего — этот пройдет быстро. Слева, со стороны складки, негромко хлопнуло. Один. Второй. Это была ракетница — я понял по звука. Наблюдатель Кравченко давал сигнал. В небо над складкой поднялась красная ракета.

— Идут! Через складку! — заорал я.

Я приподнялся к брустверу.

Слева, на месте пулемётной точки — три воронки. Окопа больше не было. Был только размытый, разбитый край, и из него торчало что-то железное — кусок ствола, может, кусок треноги.

И — впереди-слева, в складке — я увидел движение.

Они выползали по гребню. Светло-серые шинели на сером фоне, очень редкие на расстоянии, по двое-трое. Не цепью — ползли, прижимаясь к траве. Расчёт был на то, что артобстрел подавит наших, а они проползут по складке и окажутся уже в наших окопах, прежде чем мы поймём.

И они почти проползли. Метрах в ста от наших позиций у них уже не было укрытия. Складка кончилась, надо было встать и бежать последние пятьдесят шагов. И тогда я увидел, как от их группы отделилась ещё одна тень — дальше, в стороне — и эта тень что-то метнула. Граната наблюдателя подняла фонтан земли где-то у их фланга. Те, кого не задело, заорали и стали рассыпаться — по кустам, по складке, кто-то лёг, кто-то побежал.

— Огонь! — заорал чуть дальше Кулик.

Я бил с упора, стараясь брать подползавших. Гарик слева работал размеренно. Сашка справа стрелял слишком часто. Со стороны соседей-Кириченко — тоже застрочили. Двое или трое стрелков с того фланга открыли по складке справа. Получался перехлёст. Не идеальный — складку они с гребня всё-таки не видели полностью, но половину поля простреливали. И в этом перехлёсте — в этой половине, которую успели накрыть наблюдатель и наши — враги не прошли.

Те, кто был дальше — выскочили на открытое поле и побежали к нам. Тут уже стреляли все. Я перезарядил, передернул затвор, продолжил работать. Минут через десять они откатились. Не сразу — ползли назад, оттаскивали тех, кто шевелился. Многие не шевелились.

Когда все кончилось, я опустил винтовку. Гарик слева тяжело выдохнул. Сашка справа продолжал смотреть в прицел, как заворожённый.

— Сашка. Опусти. Кончилось.

Он медленно опустил. Лицо у него было серое, с чёрными разводами от пороха и чем-то ещё — дождём пополам с потом. Глаза огромные. Он молчал.

— Жив? — спросил я.

— Жив.

— Молодец.

Где-то сзади, у пулемётного окопа, кто-то закричал. Не с болью — с какой-то злой, бессильной хрипотой.

Вместо левой ноги у Дзюбы свисал пропитанный кровью обрывок штанины. Он был жив и тихо стонал. Под левую руку его нес Калюжный, под правую — Усенко.

— Ниче, главно жив остался, — подбадривал Калюжный Дзюбу. — Зараз до хаты вернешься, корову купишь, порося, бабу заведешь…

— Красота! — поддакнул Усенко.

Я смотрел троице вслед. Через пару ячеек дальше, напротив, стоял боец по фамилии Загоруйко — недавно узнал. Он с неподвижным лицом провожал Дзюбу взглядом, и мне показалась, что я вижу в его глазах зависть.

Я отвёл взгляд и пошел на призыв Гарика — нужно помочь разобрать остатки пулеметной позиции. Через пять минут мы выкопали первого. Молодой, лет двадцати трёх, без правой стороны лица. Я не запомнил, какой была левая. Когда его положили на брезент, я увидел сапоги — стоптанные, но аккуратно зашитые.

Второго звали Семёнов — узнал, когда мы его уже почти выкопали. Он был наполовину придавлен брёвном от наката — мокрая глина просела, бревно проваливалось, и ему передавило грудь. Лицо целое. Глаза смотрят в окрашенное рассветом небо.

Я отошёл, отёр руки о траву. Ладони пахли чужой кровью и мокрой глиной. Кравченко я в этот день я не видел до самого вечера. Когда увидел — он шёл по позициям, осматривал, говорил с командирами отделений. Прошел мимо нас, выбрался и пошел к бывшей пулеметной точке. Остановился. Посмотрел. Вернулся и пошел дальше — через минуту я услышал, как он у соседнего окопа заговорил с Куликом. Тихо. Я не слышал слов, но интонация была — не выговор. Не похвала тоже. Сухой разбор.

Я облокотился на бруствер. Посмотрел через поле.

Поле было пустое. Только пять или шесть тёмных пятен лежало впереди.

— А ты знал, что это — даже не немцы? — спросил я Сашку.

Он очумело посмотрел на меня.

— Румыны, блин! — сплюнул я и пошел искать лужу почище, чтобы умыться.

Степь высохла за сутки. Суглинок превратился в твердую, потрескавшуюся корку, на которой там и тут остались следы сапог. К концу второго дня уже снова надрывались цикады, и солнце стало таким, что в касках кипел воздух. Каску я обвязал тряпкой, и это немного помогло.

Гарик в окопе чинил уже третью пару чужих сапог за неделю.

— Гарик, — спросил его Сашка. — А если бы ты дома сидел, ты б тоже всем чинил?

— А чо мне ещё делать?

— Ну… отдыхать, например.

— Я отдыхаю.

Сашка задумался.

— Странный ты.

— Це ты странный, — откликнулся с другой ячейки Калюжный. — Шоб человек ничого не делал — оно и нельзя. Скукотища.

— А я люблю поспать.

— Спать — то другое, — согласился Петро. — Спать — святое. Но остальное время куды-то девать надо.

Сашка ушел по своим делам, а я остался с Гариком и Калюжным. Со стороны хода сообщения захлопали сапоги. Я повернулся — Бережной. Лицо у него было сосредоточенное, шёл он быстро, и за ним поспевали Кулик и кто-то третий. Новый писарь может?

— Третий взвод! — скомандовал Бережной. — Общий сбор! Ко мне!

Поднялась суета, мы построились, на ходу оправляя одежду. Старшина и Кулик пожевали губами на тряпку на моей каске — не по уставу — но ничего не сказали.

Двадцать пять человек, неровный строй — часть в гимнастёрках без ремней, часть с винтовками, часть босиком. Старшину и взводного это не смутило — сбор внезапный.

— Завтра с утра контратака, = начал инструктаж Кулик. — Третий взвод, четвёртый и первый. Объект — высотка триста двенадцать, её вчера потеряли. Поддержат танки.

— Танки? — переспросил кто-то.

— Танки, — подтвердил Бережной с интонацией, по которой я не понял, шутит он или нет.

Это сразу взбудоражило строй. Я оглянулся на лица — бойцы оживились. Танки в августе сорок первого — редкость, и для пехотинца, который привык, что у противника бронетехника есть, а у нас нет, это очень хорошая новость.

— Ну ниче себе! — присвистнул Владимир.

Бережной поднял руку:

— Сегодня в обед — выдвигаемся в тыловой парк, к танкистам. Знакомиться будем. Кулик распределит, кто с какой машиной идёт. — Он помолчал. — Шинели не надо. Жара. Пилотки, фляги, винтовки.

— А боеприпас? — спросил Калюжный.

— Стандартный.

— Гранаты?

— По одной на бойца. Больше не дали.

— Та шо ж за гранаты в наступлении — по одной?

Бережной посмотрел на Калюжного. Калюжный замолчал.

— Какие есть, — сказал старшина.

— Виноват, товарищ старшина.

— Разойтись. Сбор — через полчаса.

Дорога к тыловому парку шла через балку, потом через рощицу с низенькими акациями, дальше — через пологий подъём. Жара стояла такая, что фляги опустели на середине пути, и Кулик матерился, что кто-то «с утра не запасся». Я запасся — привычка — но не палился, потому что иначе вода быстро кончится. Калюжный шёл рядом со мной. Без фуражки, в одной пилотке, а пилотка сидела у него боком и жара ему вроде бы не мешала.

— Васько, — спросил он. — Ты танков-то много видел?

— Да, считай, и не видел, — ответил я полуправдой.

Современных не видел.

Он хмыкнул.

— Шо за война такая? Самолеты в небе немецкие, танков у нас тож нема.

— Щас промышленность на военные рельсы встанет, и все будет, — ответил я.

— Дай Бог, — вздохнул Петро.

В место, которое старшина называл «парком», мы пришли к двум часам. Я не ожидал огромного бетонного гаража, но все равно смотрел на пару палаток и навес из жердей и брезента едва ли не морщась. А при взгляде на технику и вовсе захотелось плюнуть и уйти обратно на позицию.

Под навесом стояло четыре «танка» в виде обшитых листами железа тракторов. Что-то о бронетракторах в памяти шевелится и при взгляде на «танки» отзывается.

— СТЗ — 5! — гордо представил нам технику Кулик.

Листы наварены старательно, образуют собой этакий корпус. Неровный, со сваренными швами, с заклёпками. На крышу одного из них приделали что-то похожее на башню — круглую, тоже сваренную из листов, с торчащим стволом. Только ствол был, по-моему, из водопроводной трубы. Покрашенный.

— Це шо такое? — спросил разочарованный Калюжный.

— Такие вот у нас нынче танки, — пожал я плечами.

— Це ж не броня, — заметил он, указав на лист.

Я подошел и постучал кулаком по ближайшему «танку». По виду и звуку — миллиметров пять-восемь стали.

— Винтовка не возьмет, а пулемет на винтики разберет за пару очередей, — вынес я вердикт.

— Румынам усраться хватит, — заявил Бережной.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Из-за ближайшей машины вышел старший лейтенант. Высокий, худой, в комбинезоне поверх формы, с танкистским шлемом в руке. Лицо обветренное, скулы острые, на правой руке — след давней мазутной татуировки, бывает у механиков.

— Юдин, — представился он Кулику и Бережному. — Командир взвода.

— Бережной. — Старшина пожал ему руку.

— Кулик.

— Сколько у вас?

— Двадцать пять.

— Распределим. Кому какая машина — я скажу, — Юдин обвёл рукой свой парк. — Машин у меня четыре. Та, что справа, — настоящая. Т-двадцать шесть. Подлатанный, но танк. Остальные три — НИ.

— НИ?

— На Испуг.

Бережной коротко улыбнулся, часть бойцов и мы с Калюжным посмеялись, оценив ёмкость названия. Танк не настоящий, но страх способен внушить вполне реальный.

— Пушка только на одном из них, и то макет. Деревянная, обшитая железом. Стрелять не будет. Пулемёты на всех трёх — настоящие, ДТ. Сорок патронов в диске. Одна машина пойдёт с танком, по центру. Две другие — по флангам, для устрашения. Ваша задача — идти за машинами, не отрываться, прикрывать огнём пехоты, если кто попробует подбить.

— Принял, — кивнул Кулик.

— Машины пойдут в десяти метрах впереди. Не ближе. Они шумят, — он немного помолчал. — И ещё. Когда увидите, что одна из машин остановилась и не движется — не подбегайте. Внутри, скорее всего, всё нормально, просто двигатель греется, или мотор глохнет. Машина постоит и поедет дальше.

Потрясающе.

— А если не поедет?

— Тогда экипаж выйдет, и мы её бросим. Но это не ваша забота.

— Слушаюсь.

— Завтра подъём в четыре. Атака в шесть, пока солнце низкое и прохладно. Это всё.

Командиры попрощались, Юдин развернулся и пошёл к своему трактору. Кулик повернулся к нам:

— Слышали? Вопросы?

Сашка поднял руку.

— Товарищ старшина, а что, прямо вот эти — и в атаку?

— Конечно! Заодно поле вспашут. Понял, Малявин?

Фамилия у Сашки Малявин, запомнил.

— Еще вопросы? — продолжил Кулик.

Не было.

— Тогда сидим в тени до вечера. Ужин здесь же, у танкистов. Обратно по темноте.

Мы расселись под навесом, прямо на земле. Бережной с Юдиным отошли в сторону, что-то обсуждали — тихо, не разобрать. Я попробовал прислониться спиной к гусенице и с шипением отшатнулся — горячая.

Калюжный сел рядом.

— Васько.

— Что.

— Це ж блеф, считай. Танк один. А три — пугалки.

— Ага.

— А на ком пугалки сработают?

— Зависит от того, кто их увидит.

— Румын?

— Если не очень обстрелянный — сработает. На минуту. На две.

— А потом?

— А потом он подойдёт ближе и поймёт, что это трактор.

— И начнёт стрелять.

— В борт. С пятидесяти метров такая пластинка пробивается из противотанкового ружья насквозь.

Калюжный поморщился, посмотрев на «НИ»:

— Так это ж нихрена не танк.

— Нихрена не танк.

Мы помолчали.

— А зачем тогда?

— А че еще остается? — спросил я, разведя руками. — Либо вообще без ничего идти, либо вот так. Хотя бы от винтовок прикроет, немного времени даст — уже хлеб. Называется — «психологическое оружие». Днем — так себе, кстати. Лучше ночью пускать — тарахтит, лязгает, а видно только силуэт.

— Силуэт похож, — кивнул на «НИ» с муляжом ствола Калюжный.

— Если сверху еще матюгальник какой присобачить, — продолжил я мечтать. — Вообще огонь получится.

— Сирену корабельную, — подсказало Петр. — Уси пересрутся. Може командиру сказать? — кивнул на Кулика и Юдина.

— Сейчас как будто грамотно спланировано, — заметил я. — Раннее утро, солнышко в глаза противнику. Но планы-то под нормальные танки придуманы, а не на подделки. Слушай, — повернулся к Калюжному. — Ты ж мичман, считай — командир. Авторитет есть. Попробуешь?

— А и попробую, — решил Петро, поднялся на ноги и пошел к командирам.

Я сидел и смотрел, как он отдает честь, потом что-то говорит, затем слушает ответ (короткий, и это — плохо), дальше опять говорит — энергичнее, что-то показывая руками — а потом отдает честь и с недовольной рожей возвращается ко мне.

— Не работает авторитет морской на суше, — вздохнул он, сев рядом.

— Работаем с тем, что есть, — пожал я плечами.

Назад мы шли в темноте, по той же дороге. Жара спала, степь дышала остатками дневного тепла, с земли поднимался запах подсыхающей глины и полыни. В небе — звёзды плотным куполом. Где-то далеко на западе по-прежнему гудело.

Бережной шёл впереди. Я — чуть позади, рядом с Калюжным. Гарик — ещё дальше. Доволен — успел починить какому-то танкисту сапог и получить за это мешочек махорки. Не знаю, как другие, а я в надежность псевдотанков не верил, поэтому пытался подготовить тех, кто в бою будет рядом со мной.

— Наш — который с пулеметом, без пушки. По правому флангу пойдем. Вплотную к трактору нельзя, держимся метрах в десяти за ним. Если встает или глохнет — ложимся и смотрим по ситуации.

— А если её подобьют? — спросил Сашка. — Из противотанкового или ещё с чего?

— Если подобьют — значит, румыны нашли удачную позицию. В лоб на нее не бежим — пытаемся обойти или подползти. Лучше всего забросить им гранату. По парам лучше всего — первый постреливает и отвлекает, другой — обходит.

— Добре! — кивнул Калюжный. — Ежели шо — ты отвлекаешь, а я обхожу.

Не успевший попасть ко мне или Петро пару Сашка взгрустнул.

— Не, ты же целый мичман, тебе суетиться нельзя, — улыбнулся я. — Поэтому обхожу я.

Посмеялись.

Утром, в половине пятого, мы стояли на исходной. Чёрное-чёрное предрассветное небо над нами начинало синеть с востока, но звёзды ещё держались. Земля была холодная — август-то август, но степь к утру выстывает. Бойцы сидели на корточках по своим местам. Курили, не разжигая — просто держали самокрутки в зубах, потому что курить было нельзя, светиться нельзя, мы прятались.

Машины Юдина стояли в ста метрах впереди, за бугром. С нашей позиции их было не видно, но слышно — они уже работали на холостых оборотах, и звук от четырёх дизельных двигателей был такой, что я не понимал, как этого не слышит противник.

Я стоял рядом с Калюжным. За нами — Гарик и Сашка. Дальше, в той же ячейке, Загоруйко. Я на него косился иногда, незаметно. Загоруйко стоял ровно. Винтовка в руках. Лицо неподвижное. Я не мог понять, что у него в голове, но руки у него снова чуть тряслись — как тогда, во время первого боя. Постараюсь сделать так, чтобы моя жизнь от Загоруйко не зависела.

— В шесть пойдём, — напоминал Кулик, шагая вдоль нас. — Минут через пятнадцать. Сразу за машинами. Не отрываемся, не отстаём.

— Так точно, товарищ лейтенант!.

— Загоруйко. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Малявин?

— Так точно, товарищ лейтенант!

Кулик прошёл дальше.

— Васько, — тихо сказал Калюжный.

— М?

— Давай о заклад биться, — предложил он. — Румын пересрется на две минуты, — протянул руку.

— А на чо? — спросил я.

— А хоть на кашу.

— На половину каши?

— Боисся? — усмехнулся Калюжный.

— Тебе же лучше делаю, — усмехнулся я в ответ. — Нахер мне голодный напарник?

Посмеялись.

— Две минуты, половина каши, — повторил Петро.

Я пожал руку:

— Меньше, чем две.

Сашка разбил.

Двигатели у Юдина взревели. Не на холостых — на полных. Четыре дизеля одновременно. Звук был такой, что у меня заложило уши, а земля под ногами загудела.

Машины пошли.

Я шёл за правым НИ, как и было условлено, в десяти метрах. Калюжный — слева от меня, в трёх метрах. Гарик и Сашка — на полшага позади. Загоруйко — где-то правее. Машина передо мной была громадная. Снизу-сверху она была не больше обычного танка по размеру, но я смотрел на неё с непривычного ракурса, и казалось, что это огромная серая туша, ползущая по степи в облаке пыли. Пыль стояла плотная — август, сухо, гусеницы перемалывали степную глину в пудру. От пыли слезились глаза, она набивалась в рот и норовила просочиться в легкие. Пришлось повязать на нос и рот тряпку — от пыли помогло, но дышать стало еще тяжелее.

НИ шла со скоростью километров десять в час — для трактора быстро, для пехотинца быстрее, чем нормальный шаг. Приходилось шагать широко, время от времени сокращая разрыв перебежками.

Метров через триста я услышал первые выстрелы. В голове все это время машинально отсчитывал секунды. Восемьдесят три с момента выхода на «ноль» — половина каши Калужного достанется мне, нужно только выжить и поубивать побольше румынов.

Выстрелы — тонкие, далёкие. Пара пуль попала в цель и с обиженным звоном разбилась о сталь. Машина не остановилась. Водитель не сбавлял хода. Просто шёл вперёд, через выстрелы. Пулемёт на крыше его машины ударил — короткой очередью, потом ещё одной. Куда он бил — я не видел, видел только дульный сполох.

— Ниже! — крикнул Кулик откуда-то слева. — Низко идти!

Я согнул колени, пошёл полусогнутым. Тяжело, но безопаснее. Калюжный сделал то же самое. Гарик и Сашка — тоже. Метров через сто пятьдесят я услышал, как кто-то слева вскрикнул. Не громко — короткий выдох с буквой «у». Я повернул голову — один из четвёртого взвода, не наш. Он сел на колени, потом мягко лёг лицом в пыль. Он остановился, но мы — нет.

Машина впереди меня дёрнулась.

Не остановилась — именно дёрнулась. В листе брони, прикрывающем движок, появилась дыра. Огня не было, трактор прошел еще метра три и встал. Действуя по инструкции, мы залегли и стали ждать — вдруг оживет?

Над машиной поднялся дым — тонкий, серый. Двигатель, не пожар. Я надеялся, что не пожар. Из-под брони — открылся люк. Водитель вылез — в шлеме, чёрный весь, с пятном крови над виском. Я понял — его задело внутри. Не сильно, но задело. Он соскочил с машины, упал на четвереньки, вскочил, побежал назад, в нашу сторону. Из-под брони стали вылезать остальные двое, его экипаж. Все живые.

— Кончилась техника, — оценил ситуацию Кулик. — Придется идти по-старинке. Давайте, по двое, аккуратно, вперед. Сидорин, Калюжный — первые.

Не любит меня взводный. Может к старшине ревнует? Из писарей меня Бережной турнул, но я же вижу — любит меня всей свой старшинской душой.

Отогнав ненужные мысли, я пошел. Калюжный — в трёх шагах сзади, прикрывая. Пробежали десять метров, упали. Калюжный — в это время на колене с винтовкой, прикрывал. Я снова поднялся, пробежал ещё десять. Лёг. Прикрывал. Калюжный пробежал. Лёг. И так дальше — короткими рывками, по очереди. Гарик с Сашкой шли так же, чуть левее.

Где-то справа я услышал звук другого двигателя — НИ номер три, та, что шла по центру. Она была ещё на ходу. Хорошо.

Метров за двадцать до румынских окопов мы залегли.

Из окопов били. Не сильно — человек пять, может шесть, на нашем участке. Я видел дульные вспышки, попытался прикинуть позиции. Один — прямо, двое — левее, может быть один — правее.

— Гранату, — сказал я Калюжному и достал свою. — Я брошу прямо. Ты — левее. Гарик с Сашкой — правее. Считаем до трёх. Бросаем одновременно. После взрыва — вперёд.

— Зрозумив.

Я повернулся к Гарику, показал жестом — три гранаты, одновременно. Он понял. Кивнул Сашке.

Я выдернул чеку. Калюжный — тоже. Гарик — я слышал щелчок.

— Раз. Два. Три.

Бросили.

Три взрыва — почти одновременно. Звук еще не стих, а я уже бежал.

Те, кого не задели гранаты, выскочили и побежали. Не все — двое подняли руки, ещё один хотел стрельнуть в меня в упор, но я выстрелил первым, краем глаза увидел, как поднявших руки румын скосила пулеметная очередь в «НИ», и на этом все внезапно кончилось. Окопы — наши.

Калюжный был рядом, тяжело дышал, чёрный от пыли. Гарик — чуть подальше, склонился над мертвым румыном. Сашка стоял в стороне, винтовка в руках, на лице — серое, с разводами от пыли и пота.

— Целы?

— Целы, — сказал Калюжный.

— Гарик?

Сашка молчал.

— Ты чо? — спросил я его.

Он кивнул на трупы пытавшихся сдаться.

— Рабочий момент, Сань. Мы не злодеи, просто в бою всякое бывает, — хлопнул я его по плечу. — Давай, соберись, окопы — это только первая часть операции, нам еще работать и работать.

Встряхнувшись, Сашка кивнул и поднял винтовку.

— Не расслабляться! — разнесся над окопами голос Кулика. — Высотка впереди — двести метров!

За нами раздался лязг, я обернулся — второй «НИ» порвал гусеницу. В воздухе раздался свист, и я заорал:

— ЛОЖИСЬ!!!

Первая мина легла где-то далеко позади нас — я слушал уже лежа. Бросив быстрый взгляд туда-сюда — взвод залег — я переждал второй, тоже далекий, удар. Почти сразу пришли третий и четвертый — близко, скорректировали, на нас полетели клочки земли. Если так лежать дальше — будет плохо.

— Гранату дай! — прокричал я лежащему рядом Сашке.

— Зачем? — спросил он.

— Быстро! — рявкнул я, взял гранату и рывком добрался до Загоруйко. — Гранату дай!

— Куды? — крикнул сзади Калюжный.

Бледный боец, стараясь поглубже вжаться в стенку окопа, дрожащими руками выполнил просьбу.

— Один схожу! — крикнул я Петру.

Дождавшись удара — почти в окоп, суки! — я на полусогнутых побежал по ходу сообщения к заранее присмотренным зарослям высокой полыни и небольшой складке. Почти мертвая зона, если только румыны не догадались поставить там засаду. Я бы на их месте поставил, поэтому последние метры преодолевал тихонько.

Прижавшись к стенке хода, я посмотрел налево — чисто, холм идет вниз, всё как на ладони. Значит справа. Зажмурившись, я вдохнул и выбежал из окопа, направив винтовку в полынь. Засада была — двое молодых пацанов, они лежали между камней, испугавшись собственного миномета. Два выстрела, перезарядка, снять патроны. О, граната! Берем.

За спиной ложились разрывы, а я тихонько полз вверх по зарослям полыни, надеясь, что меня сейчас не берет на прицел какой-нибудь глазастый румын.

Враги поставили миномет грамотно — в ложбинке за гребнем. Расчет оттуда позицию не видит, поэтому из-за ложбинки выглядывал корректировщик. Смотрит на позицию, не на меня. Я взял гранату, выдернул чеку и по высокой дуге забросил в ложбинку. Следом — вторая, а третья, трофейная — сильно левее, на стрелковые позиции. Чисто пошуметь.

К моменту, когда первая граната сработала, я уже быстро отползал, почти скатываясь с холма. Сердце колотилось как в последний раз, порезанные о сухую траву и камни руки начали трястись — меня накрывал отходняк, и пришлось до крови прокусить губу, чтобы взять себя в руки. Миномет молчал, зато слева начали работать пулемет и винтовки.

— В атаку!!! Впере-е-ед!!! — орали взводные и Бережной.

Выглянув из травы, я понял, что смысла возвращаться в окоп нет — взвод пошел в атаку под прикрытием левофлангового «НИ» и единственного настоящего Т-26.

Высотку триста двенадцать мы взяли к обеду. Левофланговый «НИ» дошёл до самого верха, постреливая из пулемёта до исчерпания боезапаса. Т-26 дошёл и работал до вечера, пока его не подбили из крупного калибра.

Подбили его уже на закате, когда румыны стянули артиллерию и попытались отбить высотку. Не отбили — мы окопались, у нас были трофейные пулемёты с лентами, один миномет, и это позволило продержаться до темноты, когда подошло подкрепление.

Я стрелял в этот день много. Сколько именно — не считал. К вечеру плечо отдавалось ноющей болью, и палец на спусковом крючке стёрся до волдыря. Хорошо поработал, и даже не помню, с чьих тел подбирал патроны и в какой момент сменил мосинку на трофейную винтовку — родные патроны кончились.

Тогда же, вечером, я узнал, что в нашем взводе погибло трое, а Гарик рассказал, что видел, как Бережной и Кулик объясняли Юдину, что больше средь бела дня под прикрытием тракторов бойцов в бой бросать не собираются — такие дела лучше проворачивать ночью.

Мы с Калюжным сидели на бруствере захваченного румынского окопа, спиной к стенке, лицом к закату. Закат был по-южному красным. Огромное солнце медленно, без суеты, опускалось за горизонт.

Калюжный курил, я смотрел на закат. На степь, которая пахла пылью, полынью и порохом. Высотка триста двенадцать. К завтрашнему дню её, может, снова возьмут румыны. А может, и не возьмут. К следующей неделе — всё равно возьмут. Я знал, чем кончится оборона Одессы. Я знал, что мы отсюда уйдём через два месяца, и эта высотка останется румынам без боя.

Но сегодня она была наша.

После взятия высотки нас отвели в тыл на сутки. Не далеко — километров семь, в небольшую балку, где можно было разжечь костры без опаски. Бойцы спали вповалку у этих костров, кто на скатке, кто на голой земле. Я тоже спал — провалился, как только опустился на землю, и проснулся только утром, когда Бережной скомандовал подъем.

Утро было прохладное, серое, не такое, как накануне. Туман висел в балке плотный, белый, через него его проступали силуэты лошадей и подвод. Кухня уже работала — пахло перловкой и подгоревшим жиром. Я поднес запястье к глазам и стянул рукав гимнастерки. Трофейные, приятно-тяжелые золотые часы показывали десять минут шестого. На стекле — маленькая царапинка, ремешок — потертый, с обратной стороны — эмблема Omega.

— На построение, — сказал Бережной, проходя мимо. — Через десять минут — политинформация.

— О! — поднял с вещмешка голову Сашка. — Мальцев интересно рассказывает.

— Хто? — не понял Калюжный.

— Политрук наш. Мальцев. Не помнишь, что ли?

— Та не видал.

А я политрука видел — издалека, пару раз.

Я сел, потёр лицо, размял затекшую от неудобной позы шею и пошел умываться.

Мальцев был худой, невысокий, лет под тридцать, с тонкими чертами лица и круглыми очками в проволочной оправе. Гимнастёрка была ему великовата. Ремень тугой, петличка выцветшая. На рукаве — звезда комиссара.

Он встал перед строем, поправил очки, посмотрел на нас. Не строго — внимательно.

— Доброе утро, товарищи.

— Доброе утро, товарищ политрук, — неровно отозвался строй.

— Присаживайтесь, — велел он и первым опустился на траву.

Мы сели, и Мальцев ровным, хорошо поставленным голосом начал рассказывать:

— Сводки наши за последнюю неделю — в общем, тяжёлые, — сказал он. — Не буду врать, легче не стало. Под Смоленском бои упорные, наши держатся, но город частично в руках противника. Там сейчас армия Тимошенко работает. Под Ленинградом немцы вышли к Луге, фронт стабилизируется, но тяжело. На юго-западном — Киев держится, и держится крепко. Ну а что у нас здесь — вы знаете.

Он помолчал, бойцы повздыхали, закурили.

— Хорошее тоже есть, — продолжил Мальцев. — На севере финны, говорят, остановились, к Свири не идут пока. На море наши потопили на этой неделе три транспорта противника, — он немного подумал и добавил. — В Африке англичане держат итальянцев — это нам с вами далеко, но всё равно: у врага нашего фронт не один, а несколько.

Кто-то сзади меня кашлянул. Я чувствовал, что бойцы слушают по-разному. Кто-то — внимательно. Кто-то — как пейзаж за окном вагона. Гарик слушал, кивая в нужных местах. Сашка смотрел во все глаза и слушал приоткрыв рот.

— Теперь о другом, — сказал Мальцев. — Я хочу, чтоб вы поняли вот что. Война эта — не просто война. Это война за то, какой будет мир. Они идут с лозунгами «Великой Германии» и «нового порядка», а на деле — рабство для половины Европы и истребление другой половины. У них в обозах — не только солдаты. В обозах у них — гестапо, есть такое слово, запомните. Это политическая полиция. Они приходят за коммунистами, евреями, цыганами, за всеми, кто им чем-то не нравится. Они уже это делают там, где прошли. В Польше делали. В Югославии делают. У нас — будут делать, если допустим.

Голос у него стал чуть жёстче. Не громче — жёстче.

— Те румыны, против которых вы вчера вышли, и те, против которых пойдёте сегодня и завтра — они, по большей части, такие же рабочие и крестьяне, как и мы. Их вытащили из дома, дали винтовку и сказали: иди, бей русских коммунистов. Потому что сказали им так с детства, с церкви, со школы. Сказали, что русские — варвары, что русские придут и заберут у них землю и веру. И они в это верят. Половина из них. Другая половина не верит, но идёт, потому что приказ.

Как всегда. Как везде.

— Жалеть их от этого — нельзя! — политрук посуровел, поднялся на ноги и добавил металла голосу. — Кто с мечом к нам придет — от меча и погибнет! — рубанул воздух рукой. — Это — наша земля! За нее проливали кровь наши отцы и деды! Наше дело — правое, враг будет разбит!

Окинув взглядом наполнившихся решимостью бойцов, политрук добавил:

— Сражаясь с румынами, венграми, предателями и немцами — помните, что наш главный враг — это капитализм! Сейчас, когда классовая борьба по всему миру…

Сидя вокруг костра с полными котелками, мы уплетали кашу.

— Половину, — без напоминаний качнул котелком Калюжный.

Тоже считал.

— Спасибо.

— Та лана. Лихо ты вчора.

— Расскажи! — попросил Сашка.

— Герой, — улыбнулся Гарик.

Владимир уважительно кивнул.

— Расскажи, — толкнул меня локтем Петро.

— Да че рассказывать, — пожал я плечами. — Минометом придавило, слышу — ближе мины ложатся. Неприятно. А там, у хода, полынь высокая. Я — туда. Думаю: если бы был румыном, поставил бы кого-то караулить.

— Поставили? — завороженно спросил Сашка.

— Двоих поставили, — кивнул я. — Но они миномета пересрались и залегли. Получается — неподчинение приказу, — посмотрел Сашке в глаза, он закусил губу и отвел взгляд.

В следующий раз гранату отдаст без раздумий.

— Дальше — пополз, — продолжил я. — Страшно — край, жопа аж чешется, прицелы румынские чувствует.

Посмеялись.

— Подполз, гранаты кинул и вниз скорее — думал, щас поймут откуда прилетело и хана, но тут вы, мужики, вверх пошли, — с улыбкой обвел бойцов взглядом. — Жопу мою спасли, получается.

Посмеялись снова — громче, легче. Подвиг на войне — дело общее.

— Политрук, конечно, умный, — поделился Сашка. — Интересно так! Африка… — вздохнул. — Там интересно — негры, тигры.

— Тигры у нас на Амуре, — поправил Владимир. — Видел однажды — за грибами с батей ходил. Стоим, опята с пенька собираем, батя голову повернул и побледнел аж. «Вовка», — говорит. — «Замри! Тихо!». Ну я замер, а сам глазами так аккуратно, — усатый посмотрел вправо. — А там из кустов тигр смотрит! Морда — во! — показал с полметра между котелком и ложкой. — Думал все, хана нам с батей, а тот посмотрел да ушел. Как не было. Вроде оранжевый, а в «зеленке» с трех шагов не разглядишь.

— Нифига себе! — присвистнул Сашка.

— А я как-то малым в погреб дедов залез, — начал Гарик. — За вином. Темно, сыро. Кувшин беру, а из-под него шипение! Я от страха отшатнулся, слышу — бам такой негромкий. Потом уже понял, что гадюка кинулась, но промазала.

— Бог отвел, — вытер с усов кашу Владимир.

Петро поставил наполовину полный котелок рядом со мной. Халява.

— А ты где так научился? — вдруг спросил меня усатый. — Вчера румынов как комбайн крошил.

— Как все, — пожал я плечами.

— У меня — три, — похвастался Сашка.

— Не считай, дурачок, — одернул его Калюжный.

— Взвод, стройся! — раздался справа голос Кулика.

Я в пару глотков добил выигранную кашу и встал в строй.

— Во время вчерашнего контрнаступления рядовой Сидорин грубо нарушил устав, — шел вдоль нас Кулик с заложенными за спину руками.

Я поморщился — вот так подвиги и совершай.

— Во время боя, под огнем вражеского миномета, он без приказа оставил взвод.

Мужики нахмурились, и мне это было приятно.

Кулик дошел до конца строя, резко повернулся на каблуках и пошел обратно:

— Далее, без приказа, уничтожил вражеский караул и по практически открытой местности, ползком, добрался до минометной позиции и израсходовал две казенные и одну трофейную гранаты. Без приказа.

Кулик развернулся еще раз. На лицах бойцов и моем появились улыбки — шутит летёха.

— Благодаря слаженной работе взвода, гранаты не пропали даром, и высотка была взята, — он остановился напротив меня. — Рядовой Сидорин, выйти из строя.

— Есть! — отозвался я и шагнул вперед.

— За оставление позиции без приказа выношу вам замечание, — заявил он.

— Виноват, товарищ лейтенант! — козырнул я.

— За проявленную воинскую смекалку и уничтожение вражеского расчета объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — не без удовольствия проорал я.

Кравченко собрал всю роту.

— Завтра на новые позиции, — сообщил он. — Под село Дальник. Третий взвод — на стык с четвёртым, на правый край. Окапываемся ночью, занимаем к рассвету. Подъём в полночь. Сейчас — ужин и отбой. С собой — всё своё, ничего не оставляем.

— На сколько идём, товарищ старший лейтенант? — спросил Владимир.

— На сколько надо.

— Понял.

Кулик начал распределять. Нашему отделению — крайнее правое место на стыке. Я слушал, не задавал вопросов.

Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного на самое опасное направление. Я бы так же поступил.

— Сидорин.

— Я.

— Ты — старший в отделении. Встанете на крайнем правом, на стыке.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Самое опасное место — фланг стыка, там и обходят, и бьют первыми. Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного в самое опасное место — я бы так же поступил. И — «старший». Пока — устно, но когда проявлю себя еще раз, это закрепится. Нормально — один много не навоюешь.

Бережной чуть скосил на Кулика глаза, но ничего не сказал. Вот старшина меня любит однозначно.

— Свободны.

Вышли в полночь, под луной. Луна была неполная, но степь в её свете лежала серая, плоская, видимая. Идти было тяжело — ноги после вчерашнего боя ныли, плечи побаливали. Трофейный карабин добавлял радости в пути лишним весом, но хрен я его брошу, с таким-то запасом родных патронов.

К Дальнику подошли часа в три ночи. Село было тёмное — ни одного огня, ни одной собаки. Жителей, похоже, эвакуировали или они сами ушли. Только запах остался — сухой запах брошенных хат с давно нетопленными печами.

Позиции, выкопанные за нас другими — третьим батальоном, кажется, что-то такое говорил Бережной — оказались плохими. Окопы мелкие, ходы сообщения почти не углублены, бруствер никакой. Кто их копал, тот, видимо, очень торопился. Гарик молча оценил ситуацию, плюнул и взялся за лопату. Я взялся следом. Сашка — тоже. Калюжный — рядом, в своей ячейке. Все молча копали под луной.

К рассвету мы успели углубить свой кусок на штыка два. Не идеально, но лучше, чем было. На бруствер бросили куски дерна с полынью, чтобы хоть какая-то маскировка была. Гарик сделал в своей стенке нишу для гранат и патронов. Сашка — углубление для головы при стрельбе из положения лёжа. Я свою сделал так, чтобы видеть и складку справа, и поле прямо.

Когда восток стал сереть — мы сели в свои ячейки и стали ждать.

— Вась, — тихо позвал Гарик из соседней.

— Что.

— Думаешь, попрут?

— Думаю.

— Мне тоже так кажется.

Он помолчал.

— Хорошие позиции мы вчера взяли, на высотке. А эти — дрянь.

— Угу.

Артподготовка началась в шесть с минутами.

Я был в ячейке, прижимался к стенке, считал. Удары были частые, ровные — методичные. Не как в прошлый раз, когда работали по одной точке. Сейчас работали по всему фронту. Куда-то падало точно — я слышал, что слева где-то у соседей начали кричать, и кричать долго. Куда-то — мимо. Один снаряд лёг в десяти метрах перед нашей ячейкой. Тряхнуло так, что я ударился затылком о стенку. Гарик в соседней что-то крикнул, я не разобрал.

Артподготовка длилась минут пятнадцать. Потом стихла.

— Готовьсь! — крикнул Кулик где-то сзади.

Я приподнялся к брустверу и раздвинул полынь столом винтовки. Поле перед нами серело в утреннем свете. Туман низко лежал по ложбинам.

И — из тумана, прямо на нас, шла цепь. Густая. Не редкая, как в первый раз — плотная, локоть к локтю, как ходили в учебниках начала века.

— Где ж мы вас хоронить-то будем? — подбодрил я народ классикой.

Мужики образцово-показательно гоготнули.

— Двести-триста? — предположил Гарик.

— Больше, — ответил Калюжный. — Полк, не меньше.

— Будем держать, — рисуясь, солидно отвесил Сашка.

— А куды денемся? — хохотнул Калюжный.

Я дернул затвор, навёл мушку. До них было метров четыреста — далеко. Я ждал.

— Не стрелять! — кричал Кулик. — Подпустить! Триста метров!

Цепь шла. Шла медленно, не торопясь. Они уже думали, что после артподготовки наших нет.

Двести пятьдесят метров.

— Огонь!!!

Я бил с упора. Первый румын в моей мушке был офицер — я узнал по фуражке и по тому, как он шёл впереди линии. Спустил курок. Передёрнул затвор. Офицер упал, другой за ним. Я не считал, попадал я или это другие — у нас стреляли все, и сорок четыре винтовки вместе делали сплошную стену огня.

Слева ударил наш «максим». Бил длинными — расчёт работал. Цепь дрогнула, начала ложиться. Ложиться и ползти в нашу сторону.

— По ползущим! — крикнул Кулик.

Приказ запоздал — мы уже работали. Стреляли по ползущим. Я бил по тем, кто ближе всего. Гарик слева — размеренно, как всегда. Сашка справа — слишком часто, почти не целясь. Торопится молодой, но сейчас — нормально, если не попадет, то хотя бы подавит.

Когда враги подползли метров на сто пятьдесят, у меня кончились патроны. Быстрее, чем у Сашки, но я запас потратил гораздо эффективнее. Отложив «мосинку», я перешел на трофейный карабин. Тридцать семь патронов всего, и нужно успеть хорошо потратить их все.

Метров за сто выжившие румыны сделали то, что обычно делают опытные части: рассыпались на двойки и тройки и стали перебежками подбираться. По двойке — один прикрывает, другой бежит. Это уже была не толпа, это была работа.

— На стыке! — крикнул я Гарику. — Они идут на стык!

— Вижу!

Справа от нас, по складке, три двойки ползли в обход, и я почему-то подумал о том, что они насквозь мокрые от росы. Тряхнув головой и сменив обойму, я подумал о реально важном — если они дойдут до мёртвой зоны — окажутся у нас в тылу через минуту.

— Гранаты! — крикнул я.

— На!

Гарик швырнул мне свою «лимонку», я выдернул чеку, бросил на максимальную дальность. Граната легла в десяти метрах от ползущей двойки. Кто-то закричал — задело. Калюжный из своей ячейки кинул свою — дальше, в третью двойку. Тоже задело.

Мы начали работать в перехлёст по складке. Гарик бил из винтовки, я — гранатами и карабином по очереди. Сашка справа стрельнул дважды и беспомощно похлопал по подсумку — всё, пуст. Калюжный в основном работал по полю прямо.

Тут к нам прибежал Загоруйко. Серый от страха, потный, дрожащий, он шлепнул рядом с нами цинк, на удивление ловко его вскрыл и убежал. Сашка бросился к патронам, порвал пачку, просыпал часть на землю и начал совать патроны в Мосинку.

— На! — бросил я ему свою. — Заряжай!

Толку больше будет.

Минут через двадцать, когда трофейные патроны давно кончились, а я по очереди стрелял из своей и Сашкиной «мосинок», выжившие румыны откатились.

— Не стрелять! — заорал Кулик. — Перезарядить! Они вернутся!

Я опустил винтовку. Руки у меня тряслись — не от страха, от напряжения, но времени отдыхать не было — я бросился к цинку, чтобы набить подсумок и обоймы — ими заряжать быстрее. Облом — цинк был почти пуст.

— Еще патроны! — заорал я и взялся за обязанности старшего. — Гарик, ты как?

— Цел.

— Сань, молодец! — хлопнул я по плечу пацана. — Володь?

— Нормально, — отозвался сооружающий самокрутку усатый.

— Петро?

— Та шо мне буде?

В этот раз Загоруйко помогал незнакомый боец — вдвоем они принесли нам целый ящик на два цинка. Вот это я понимаю!

Через двадцать минут румыны пошли снова.

На этот раз без артподготовки — сразу. Цепь была уже не такая густая — вторая волна обычно слабее первой. Но и нас уже было меньше — у Кириченко трое двухсотых, в нашем взводе — один трехсотый.

Опять — двести пятьдесят метров, огонь.

В этот раз я стрелял спокойнее. Не торопился, целился. Один, второй, третий. В этот раз они подошли ближе. Метров за пятьдесят я уже видел лица. Молодые в основном. Усатые — старше.

Метров за тридцать те, что выжили — побежали. Прямо на нас. С винтовками наперевес.

— Штыки! — крикнул Кулик.

Шмальнув в упор в одного, я вогнал штык в живот другого, который с криком прыгал в ячейку Гарика. Справа, с пронзительным визгом, Сашка увернулся от румынского штыка и воткнул свой. Я к этому моменту дыранул третьего румына — в левый бок — и переступил через успевшего умереть второго. Слева, краем зрения, увидел блеск и понял — увернуться не успею. Гарик закричал и от всей души втащил румыну прикладом. С хрустом и воем тот упал. Не успев обрадоваться спасению, я прыгнул левее, чтобы встретить очередного румына. Чуть дальше, в своей ячейке, Калюжный саперной лопаткой почти отрубил врагу голову.

Следующий румын был хорош, и мне пришлось на голой реакции с ним пофехтовать секунд пять, пока ему в спину не воткнулся Сашкин штык. Пацан продолжал визжать — чистый малолетний берсерк.

Покрутив головой в поисках врага, я поспешил на помощь Гарику. Армянин ловко повернулся, пропустив мимо груди штык врага, отпустил винтовку одной рукой, достал из-за пояса нож и сходу, продолжая движение, воткнул в грудь врага.

Выстрел.

Гарик захрипел, из дыры в его горле хлынула кровь. Не давая себе смотреть на это, я разобрался с парой румынов и прыгнул в ячейку Гарика. Он сидел и зажимал руками горло. Сквозь пальцы стекала кровь. Понимая, что бесполезно, я попытался заткнуть рану своим платком. Гарик смотрел на меня и шевелил губами, пытаясь что-то сказать. Сделав глубокий, со всхлипом, вздох, он обмяк.

Сверху продолжали стрелять. Кулик орал «По бегущим!». Где-то справа продолжалась рукопашная, а я потратил очень много времени впустую. Нужно наверстывать.

— Одолжу, брат, — забрал я нож Гарика и пошел.

Не мстить — работать.

Когда остатки румын ушли — на этот раз совсем — мы отделением собрались возле Гарика. Он так и сидел, спиной к стенке, но я успел закрыть ему глаза. Сашка плакал от всего сразу — открыто, не стыдясь. Владимир — курил, Петро — вздыхал, а я смотрел на свой левый сапог — не заметил даже в какой момент оторвалась подошва.

Я наклонился, расстегнул верхнюю пуговицу его гимнастёрки. У Гарика там самодельный внутренний карман. Достал сложенную вчетверо фотографию. Развернул.

Мать. Старушка. В платке, лицо смуглое, морщинистое, глаза огромные, тёмные. Сидела на стуле, положив руки на колени. Снимок был старый, потертый. Мать смотрела в кадр серьёзно — не улыбалась.

Я смотрел на неё долго. Калюжный — рядом. Тоже смотрел.

— Имя?

— Не знаю. Не сказал ни разу.

— Кому теперь сказать?

— В Ереван. По адресу.

— Адрес-то есть?

— В вещмешке у него где-то. В книжке красноармейской.

— Сейчас посмотрю.

Калюжный перебрался к Гарикову вещмешку, начал рыться. Я остался сидеть рядом с Гариком. Складывал фотографию обратно. Аккуратно, по тем же сгибам.

Кравченко пришёл к нам через час.

Он шёл по ходу сообщения — мокрая гимнастёрка, лицо чёрное от пороха, на левой щеке царапина. Видимо, тоже был в рукопашной.

Он остановился над нашей ячейкой. Посмотрел на Гарика.

— Арутюнян.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Сидорин. Подойди.

Я выбрался. Кравченко посмотрел на меня — без выражения. Достал из планшетки сложенный вдвое лист.

— Рядовой Сидорин Василий Кузьмич, представляешься к ефрейтору. За инициативу и грамотные действия под огнём в боях двадцатого августа и сегодня. Подпись комдива через три дня будет.

— Служу Советскому Союзу, — без энтузиазма козырнул я.

— Бережной с тобой говорил уже про окопы?

— Так точно.

— Хорошо. Дальше с него и спрашиваю — ты в третьем взводе теперь голос имеешь, через старшину. Понял?

— Понял.

— Свободен.

Он пошёл дальше. Я постоял секунду, посмотрел ему вслед. Учится командир.

Гарика хоронили вечером.

Не одного — в нашей роте за этот день погибли семь человек, во взводе — двое: Гарик и «трехсотый», который не протянул и пары часов. Хоронили в братской могиле, за деревней Дальник, в роще. Без оркестра — обычная пехотная похоронная команда, два бойца с лопатами, политрук читал короткие слова. Видимо, из батальона.

Я взял жменю земли, бросил в могилу:

— Прощай, брат. Прости, если что не так.

Владимир достал кисет и предложил нам. Сейчас — нужно, поэтому я скрутил самокрутку. Дым — горький, тяжелый — огнем обжег легкие. Сдержав кашель, я докурил до конца. За Гарика.

Свет от закатного солнца лежал на Дальнике, на могиле, на наших лицах. Закат был обычный — не красный, как вчера, просто закат. Калюжный смотрел в сторону. Сашка — на свежую землю. Я потушил окурок и пошел искать Бережного. Новые сапоги нужны.

Через два дня после Дальника Бережной нашёл меня у кухни.

Я как раз закончил с кашей и сполоснул котелок дождевой водой — после Дальника опять зарядило, не сильно, но казалось, будто весь мир пропитался противной, холодной влагой.

— Сидорин. Ко мне в землянку, через десять минут.

— Есть, товарищ старшина.

Он ушёл, не оглянувшись. Я свернул котелок в вещмешок, кивнул Калюжному — тот сидел на бревне и зашивал порванную в подмышке тельняшку:

— Бережной зовёт.

— Шо за шум?

— Узнаем.

— Удачи, Васько.

Я пошёл.

В землянке кроме старшины был Кулик. Сидели за столом, на котором лежала придавленная подстаканником, стильной папиросницей из нержавейки и чернильницей карта местности нашего сектора. Глаза скользнули по карте, отмечая важное. Наши позиции отмечены красным карандашом, румынские — синим, между ними — пунктир, нейтралка.

— Подойди, — велел Кулик.

Я подошел и посмотрел на карту уже легально.

— Сегодня ночью на работу, — начал взводный. — Малой группой. Ты — командир.

Даже так?

Я кивнул.

— Вот тут, — Кулик постучал карандашом. — У них передовой наблюдательный. С прошлой недели стоит. Через него корректируют арту и минометы. По одному наблюдателю на сектор, работают пять-шесть расчетов. Приказ — снять наблюдателя. У него — радио. Радио желательно забрать с собой, но если никак — уничтожить.

— Разрешите спросить, товарищ лейтенант.

— Разрешаю.

— Приказ выполню, товарищ лейтенант, но че я-то?

Вместо лейтенанта ответил Бережной:

— А ты хитрожопый.

— Понимаю, — вздохнул я и предупредил. — С большой вероятностью я просто закину туда пару гранат и свалю.

— Опыт есть, — почти без иронии кивнул старшина.

— На месте решишь, ефрейтор, — вернул к конкретике Кулик. — Главное — наблюдатель и его аппаратура.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Группа — четыре человека плюс ты. Сам выбирай. Бережной даст что нужно.

— Есть.

— Выход — в час ночи. До рассвета вернуться. Не вернетесь до рассвета — будем считать, что не получилось.

— Так точно.

Бережной взял со стола тетрадку и протянул мне:

— Материальная часть. Выпишешь, что нужно.

— Спасибо, товарищ старшина!

Посмотрим, что у Родины в закромах.

— Иди готовься.

Я козырнул и пошел.

Калюжный сидел на том же бревне, но зашивал уже штаны.

— Пропердел? — подколол я.

— А то ж, — хохотнул Калюжный. — Надысь роту сдул, трохи надорвавси.

Посмеялись, и он спросил:

— Ну?

— Идём ночью. Малой группой. Снимаем румынский НП. Идешь?

— Иду, — кивнул Петро.

Он снова склонился к воротнику. Помолчал, не торопясь, потом:

— Кого ещё?

— Думаю.

Я сел рядом и начал прикидывать. Не шибко велик выбор — я даже не успел пока познакомиться со взводом.

— Гарика бы взял, но нету Гарика.

Помолчали.

— Сашка молодой, но отваги полные штаны. Орет, конечно, громко, но нам не в штыковую идти — нам тихонечко.

Посмеялись.

— Один молодой — нормально, — кивнул Калюжный.

Мне нынче девятнадцать, но дело же не в возрасте.

— Для Сашки это будет типа обряд инициации в настоящие мужики, — улыбнулся я.

— Дупу рвать будэ, — хохотнул Петро.

— Нужен замыкающий, — продолжил я. — Володьку бы взял, но ему сороковник, и он по нейтралке долго не пробежит.

— Жирний, — согласился Калюжный и перекусил нитку. — Загоруйко брать нельзя.

Тоже заметил.

— Нельзя, — согласился я. — Твои морячки как, ползком по суше умеют?

— Та ни, — поморщился мичман. — Молодые. Хасанова возьми.

— Хасанова? — я почесал жиденькую щетину на подбородке и вспомнил. — Татарин который? Мелкий такой, жилистый, с одной бровью?

— Вин, — кивнул Петро. — Курили с ним. Сдюжит.

— Схожу, — решил я. — Где?

— А хер его, — пожал плечами Калюжный, и я пошел искать Хасанова сам.

Спросив у одного, затем — у другого бойца, я спросил у третьего, и он указал мне вглубь позиции. Татарин нашелся в ячейке — он сидел и с умиротворенным видом точил штык-нож. Как досуг — без усилия, потому что заточка и так идеальная.

— Хасанов?

— М? — поднял он на меня взгляд.

— Вася, — протянул я руку.

Он пошевелил монобровью — знакомы были, видимо — но пожал:

— Равиль.

— Ночью надо тихо сходить до румынов. Пойдешь со мной?

— Да, — коротко ответил он.

— В одиннадцать ровно около землянки моего отделения. Знаешь?

Инструктаж и короткую тренировку успеть провести. Хасанов кивнул, я на всякий предупредил:

— Выспись.

Он кивнул еще раз, а я уселся неподалеку и достал каталог старшины, трофейный черный карандаш и трофейный же блокнот — пару записей на румынском в начале я от греха подальше вырвал и предъявил Кулику, вдруг полезное. Он обещал показать переводчику, но мне, понятное дело, не отчитался.

К Бережному мы со списком пришли к шести вечера. Список невелик, но старшину все равно душила жаба:

— Ты что, до Берлина идти собрался?

— Все для дела, товарищ старшина, — не смутился я.

— Гранат — восемь, — озвучил Бережной и полез в ящик.

Положив ручную артиллерию на стол, он продолжил:

— Нож — один… — задумался. — Кто просрал?

— Петро, но не посеял, а сломал. Об румына, на Дальнике еще. Я ему свой дал пока, я с Гариковым схожу, но мне лучше два.

Бережной выдал нож и продолжил:

— ZB трофейные, — посмотрел на меня.

— Они короче, удобнее будет, — объяснил я. — У меня есть.

— Все-то у тебя есть, Сидорин, — вздохнул старшина, забравшись в ящик с трофеями. — А просишь столько, будто голодранец.

— Все для дела, товарищ старшина, — напомнил я.

Винтовки я на всякий случай проверил, и жаба Бережного вышла на пик своей силы:

— Бинокль?

— Бинокль, товарищ старшина, — безжалостно подтвердил я. — Без бинокля никак.

Мне бы ПНВ, но придется надеяться на южное звездное небо.

— Бинокль — дам, а карту — нет, — заявил старшина. — Она секретная. Возьмут румыны за жопу и всё.

— Не верите в наши силы, товарищ старшина.

Он пожевал губами.

— Перерисуешь. А горох тебе нахрена?

— Румын с этой прикормки дуреет, — ответил я.

Бережной хрюкнул, что в его случае приравнивается к гоготу длиной в пару минут.

— Хохмач, — посерьезнел. — Зачем?

— В кусты бросить, пошуршать для отвлечения.

— Да уж, — хмыкнул старшина. — Я бы посмотрел не где шуршит, а откуда горох бросают.

— Первая реакция как правило автоматическая, товарищ старшина — взгляд на звук.

— Как правило, — скептически повторил Бережной.

Я развел руками, и старшина выдал крохотную горсточку гороха.

Жмот.

— Компас? — спросил сверх списка.

— У меня есть, — похвастался я.

Трофейный.

— У тебя трофеев скоро на гарнитур будет, — подколол старшина.

— Растет хозяйство, товарищ старшина, — согласился я. — Радостно.

В одиннадцать вечера я собрал группу за нашей землянкой.

Калюжный стоял первым. Сашка — рядом, маленький, шеей крутит, глаза блестят. Хасанов — отдельно, в трёх шагах.

— Значит так, бойцы, — изобразил я командирскую солидность. — Цель вылазки — румынский НП. До него по нейтралке километра полтора. Я иду первым, за мной — Петро, дальше — Сашка. Равиль, ты замыкаешь. Идём по одному, в трёх метрах друг за другом. Не разговаривать. Если останавливаюсь — все останавливаются. Если ложусь — все ложатся. Сигналы рукой я покажу сейчас. Запоминаем.

Я показал.

— Это — стой. Это — лежать. Это — вижу противника. Это — обходим. Это — атака. Это — отход. Запомнили?

Сашка повторил каждый жест, Хасанов на него поглядывал, Калюжный — кивнул, но я не поверил:

— Еще раз, вместе. Это…

После четвертого раза я решил, что жесты усвоены.

— На месте действуем так. Я и Петро — на НП. Сашка — прикрывает с фланга, метров с двадцати, винтовкой. Равиль — на пути отхода, метров за пятьдесят, наблюдает, чтоб не зашли с тыла. Если кто-то идёт сзади — даёт сигнал. Знак сигнала — два раза крикнуть чайкой.

Долетают с моря.

— Я не умею, — признался Сашка.

— Время есть, — ответил я. — Товарищ мичман, проведете для бойцов мастер-класс?

Редкий в эти времена термин Калюжному понравился, и он провел. Аутентичность у мичмана идеальная, у других — похуже, но научились.

— Присядем на дорожку, мужики, — усадил я бойцов на бревна у костра. — Не курим — почуют, — остановил Петра.

— Добре, — принял он.

— Сегодня у нас проверка на прочность, мужики, — начал я накачку. — Главная сложность — яйцами не звенеть, стальные.

Поржали.

— В окопе и в поле война громкая и непонятная, — продолжил я. — Летит отовсюду, делаешь, что можешь. У нас сегодня — не так, у нас тихо, медленно и вдумчиво. Задача — серьезная, потому что от нее зависит насколько удобнее нам будет воевать в поле.

Сашка проникся, Хасанов кивнул, Петро слушал спокойно — сам понимает.

— Самое вкусное — радио, — продолжил я. — Но это — по возможности. План у нас — рамочный, потому что точно определиться можно только на месте. Бережной дал мне бинокль.

— Та ты шо! — одобрил Калюжный.

— Разрешите посмотреть, товарищ ефрейтор, — козырнул Сашка.

Заранее перешел.

— Длинно, — отмахнулся я. — На деле — Вася, но лучше чайкой.

Пацан изобразил. Мы посмеялись. Я посмотрел на часы и начал вставать:

— Ну все, пошли.

Облачно — это и хорошо, и плохо. Хорошо — нас не видно. Плохо — мы тоже не видим. С бинокля толку мало — так, общие контуры местности посмотреть. Я полз медленно. По полыни — мокрая она шуршит меньше, но мы вымокли до нитки. Ночь теплая, но все равно холодно. Где-то в стороне ухала какая-то ночная птица.

Сзади полз Калюжный — я слышал ровный шорох. Дальше — Сашка, тоже ровно. Хасанов — последним, и его я не слышал совсем не из-за расстояния. Я остановился, поднял руку — стой. Шорохи прекратились. Я обернулся — все три тёмных силуэта на земле.

Высунувшись, я увидел едва различимый силуэт гребня далеко впереди.

Поднял руку — вперёд. Поползли. Метров через триста я почувствовал запах табака. Близко — метрах в тридцати-сорока, не больше.

Я остановился. Поднял руку — стой и лежать. Все легли.

Я подполз чуть ближе, ещё метров двадцать. Бугорок впереди — небольшой холмик, с кустами на гребне. За кустами — слабый огонёк, который пропадает если сместиться в сторону. Папироса между веток.

Прислушался. Голоса — тихие, два. Один говорит что-то, другой коротко отвечает. Я сделал жест Калюжному — двое, я налево, ты направо. Он понял, кивнул, начал обходить с правой стороны.

Я отполз назад к Сашке. Зашёл рукой за плечо:

— Сашка. Тридцать метров. Они на бугре, за кустами. Двое. Сейчас работаем. Ты — по флангу, винтовку на изготовку. Если кто-то побежит — стреляешь только в самого крайнего, по моему свистку. Понял?

— Понял.

— Равиль, по широкой дуге на пути отхода

Сашка пополз вперед, Равиль — вперед и в сторону. Я повернулся к точке, где заходил Калюжный. Он уже был не виден — растворился в темноте. Я пополз налево, к холмику. Очень медленно. Легкий ветер наполнил степь шуршанием, и это было хорошо.

Нож Гарика — в руку.

В голове прокручивал: подойти со спины, левой рукой за рот, правой — в шею снизу вверх. У него в руках карабин или пистолет, неважно — он не успеет поднять. Если он один — закрыть рот сильно, не дать крикнуть. Если рядом второй — Калюжный его берёт одновременно. Если что-то пойдёт не так — Сашка стреляет, мы рвём в обратную сторону.

Я выглянул перед последним кустом. До двоих было метров пять. Я их теперь видел: один сидел на корточках, курил; второй стоял, положив руки на висящий на шее бинокль и что-то тихо говорил. У того, что сидел, на коленях лежал карабин. У стоящего — кобура с пистолетом на ремне.

С другой стороны холмика — лёгкое движение. Калюжный на позиции.

Я выждал секунду. Сидящий поднёс папиросу к губам — рука у него поднялась к лицу, голова чуть откинулась.

Вдохнув, я пошел.

Три шага — он не успел даже начать оборачиваться. Я левой рукой накрыл ему рот сверху, правой — в шею снизу. Нож вошла легко, а потом уперся. Я нажал. Часовой дёрнулся, папироса упала.

Слева я услышал короткий хрип — Калюжный сделал то же со вторым. Звук тела, оседающего на землю.

Тишина. Я опустил труп на землю, вынул и вытер о его форму нож.

Выпрямился. Калюжный поднялся с другой стороны.

— Хорошо работаете, товарищ мичман, — похвалил я и подошел к ящику.

На нем стоял полевой телефон с воткнутым проводом. От разочарования я выматерился и пожаловался:

— Я думал, что тут радио!

Резко обернувшись на шум, я увидел Равиля и расслабился.

— Больше не делай так, — предупредил на будущее.

— Виноват, — буркнул он с довольным видом.

Тихий, а Сашку я слышу справа — с пары метров где-то. Неплохо.

Калюжный тем временем обыскивал наблюдателя. Бинокль, планшет (карта в наличии — Петро показал мне ее уголок и убрал обратно) — отлично. Винтовка и нож — понятно. наблюдателя, две винтовки, два ножа и…

— Сань, вроде твой размер.

…Почти новые сапоги пацану.

— Старые не бросай, — предупредил Сашку Калюжный. — Бережной на то и Бережной.

Тихо посмеялись, но расслабляться нельзя — я быстро обыскал часового, Петро дошмонал наблюдателя, Равиль пошерудил в ящике под телефоном — две гранаты — мы распихали добро по вещмешкам для вдумчивой дележки у костра, и я презрительно посмотрел на полевой телефон. Старый, с круглой ручкой сбоку. Нахер ты нужен? Но придется взять — старлею покажу, пусть тоже погрустит.

Я достал нож, перерубил провод…

— Цепляй, — указал Сашке на телефон.

Тяжёлый, килограмм пять. По очереди нести будем.

Метров за триста до нашей передней мы услышали выстрелы.

Не наши. Откуда-то справа, у соседей. Ракета поднялась в небо — белая, осветительная. Петро выматерился.

— Ниче, — успокоил я. — Не на нас.

Но лучше ускориться. Метров за сто до позиции я остановился:

— Свои!

Почти паническая возня дала понять, что караульная служба несется плохо.

— Свои? — через пару секунд напряженно переспросил часовой.

— Свои, — подтвердил я. — Сидорин.

— А! — расслабился он. — С возвращением. Удачно?

Мы перевалили через бруствер. Я аккуратно опустил телефон — метров за сто до позиции забрал, чисто покрасоваться — на дно окопа:

— Во, добыли!

Часовой уважительно цокнул языком. Сашка плюхнулся рядом со мной, тяжело дыша. Калюжный — ровно, как будто не бегал. Хасанов — почти бесшумно.

— Бережной заставит делиться, — сказал я своим по пути. — Поэтому добычу смотрим прямо щас, — свернул в тень чьей-то ячейки.

Сане — сапоги, уже вручены, поэтому стальные часы отходят Равилю. Татарин взял спокойно, надел. Петро не без гордости посмотрел на часы собственные — серебряные, на Дальнике нашел. Табак — на равные доли.

— Бросал бы ты курить, пока молодой, — посоветовал Калюжный Сашке.

Початая пачка папирос — всем по две, мне — ни одной, потому что я забрал стильную перьевую ручку из планшета наблюдателя.

— Бедно жили, — вздохнул Петро, потому что на этом трофеи кончились. — Винтовку себе беру.

— Это с Бережным сам договаривайся, — хохотнул я.

Сонный Кравченко сидел и пил чай. Мешки под глазами, морщины на лбу.

— Двое снято, аппаратура взята, провод перерезан, — докладывал я. — Документы здесь, — выложил планшетку на стол. — Бинокль у Калюжного, штатный я сдам на склад. Стволы — туда же.

Кравченко молча разворачивал планшетку. Достал блокнот и карту, посмотрел.

— Хорошо, — сказал. — Комбату передам, он разберется. Потери?

— Пара сапог, товарищ старший лейтенант — не донесли, боец — в трофейных.

«Хитрожопости», как говорит Бережной, или «армейской смекалке», как говорю я, пацан тоже учится, поэтому сапоги «потерял» на середине пути.

Кравченко изобразил что-то похожее на улыбку.

— Хорошо, — посерьезнел. — По-хорошему, я должен доложить о тебе комбату, для перевода в разведвзвод, но буду честен — здесь ты нужнее.

— Понимаю, товарищ старший лейтенант, — кивнул я.

У батальона другие задачи, а вот так, поблизости, точечно, работать некому. А еще я не хочу светиться. С этим уже частично провал, но не помирать же под минометом было?

— Не понимаешь, — покачал головой старлей. — У меня половина роты — пацаны. Им нужен кто-то, кто может показать, как воевать с холодной головой.

В груди неприятно шевельнулось. Мне-то плохо, а этому, из учебки пацанов в землю класть каково?

— Иди отдыхай. Утром поговорим.

Вспомнив о важном, я настучал на часовых:

— Товарищ лейтенант, почти на рукопашную к третьему посту подползли. Вчетвером. С телефоном.

— Разберусь. Все?

— Так точно!

Когда я вышел из землянки старлея, ночь уже отступала. Восток серел. Калюжный стоял за углом, ждал.

— Ну?

— Похвалили.

— Та лана.

— Угу.

Он молча достал из вещмешка свёрток. Развернул. Сало — желтоватое, с чёрной перчинкой, в обёртке из старой газеты. Кусок ломтя серого хлеба к нему. Небольшой ножик.

— Откуда?

— Та звидки. У земляка вчера выменял на флаконы спирта.

— Какие флаконы?

— Та после Дальника выменял у санитаров.

Я хмыкнул.

— Растёт хозяйство, Петь.

— Растёт, Васько.

Мы сели на брёвна за землянкой. Калюжный отрезал две тонких пластинки сала. Положил на хлеб. Протянул мне.

Я взял. Сало было холодное, жирное, с чесноком и перцем. Хлеб — кубанский, плотный. После трудной ночи, после древнего телефона, после сухого «иди отдыхай» от Кравченко — то, что нужно. Мы жевали молча.

На востоке стало светлее. Где-то закричал петух — в Дальнике, наверно. Степь начинала просыпаться.

— Васько.

— М?

— Сам-то чайкой умеешь?

— Не-а, — улыбнулся я.

— Поучу.

— Поучи, Петь.

Мы доели сало, Калюжный вытер нож о траву.

— Спать?

— Спать.

И мы пошли спать.

После вылазки Кулик поощрил нас суточным отдыхом в тылу — вменяемые у нас командиры, дают бойцам отдохнуть после серьёзной работы. Та же балка километрах в семи от позиций, что и в прошлый раз. Отличие — большое серое сооружение из нескольких сшитых вместе палаток. Из торчащей трубы валил густой дым. Рядом — пяток бочек с водой, под ними — костры.

Баня! Полевая баня! При виде ее я чуть не ускорил шаг и не начал раздеваться заранее, но я удержался и даже не попытался реализовать ефрейторский чин для прохода вперед — в бане все равны.

Проходящий мимо куда-то по своим делам Бережной на всякий случай напомнил «контуженному»:

— Через час — обед, в два — построение. Разрешаю пропустить обед.

— Спасибо, товарищ старшина!

Юморист.

Я стоял рядом с Калюжным и Сашкой. Сашка снял трофейные сапоги, не забывая стрелять глазами по сторонам — всем ли хорошо видно? — и чистил их тряпочкой, чтобы после бани ходить в блестящих.

— Э, третий взвод!

Я обернулся. Из очереди махал Владимир — усатый, мордатый, голый по пояс, кожа белая там, где её солнце не достало. На груди вытатуированный, старый, выцветший крест.

— Здорова! — махнул я.

— Ко мне давайте, я тут место держу.

Я подошёл. Калюжный с Сашкой пристроились следом.

— Радио-то взяли? — спросил Владимир.

— Не радио, телефон. Аппарат старый.

— Не лучше нашего, выходит, — хмыкнул он.

— Это да.

Я ждал, что усатый спросит о том, почему я его не взял, но он не спросил — понимает.

Очередь подвинулась. Из палатки выкатилась стая распаренных бойцов. Один из них зашатался, чуть не упал — его подхватили под руки.

— Трохи перегревси, — прокомментировал Калюжный и подколол Сашку. — Смотри, учись.

— Да я в баню всю жизнь ходил! — отмахнулся пацан и похвастался. — Дядь Володь, смотрите какие сапоги с румына снял!

— Добрые, — с улыбкой ответил Владимир и подмигнул мне.

К нам подошел задержавшийся где-то Хасанов. Покивали друг дружке. Молчит, и ладно — бывают такие люди, которые говорят слов двадцать в год, и все по делу.

В палатке пахло мокрым деревом, паром, дёгтем и мылом. Пар висел плотный, через него было едва видно на три шага вперёд. На лавках мылись человек двадцать — кто стоя у ведер и бадей, кто сидя, кто плескал на себя из ковшика.

Сначала — парная. Вот вроде лето на дворе, и лето — жаркое, но все равно такое чувство, будто сырость и холод впитались в косточки. Теперь — выходят. После парилки мы нашли свободное место и приступили к делу. Намылив голову, я зажмурился от легкого, приятного покалывания — наконец-то нормальная помывка, а не ручей или бадья с холодной водой! Смыв голову, я протер глаза и увидел спину Петро. На ней — огромная, во всю спину почти, татуировка с силуэтом корабля.

— Хера се! — оценил я. — Крейсер?

— А то ж! — отозвался Калюжный. — «Красный Кавказ» мой. В Севастополе кажись нынче, на ремонте. Но это — другой, а мой — вон он.

— Я тоже наколку хочу! — заявил Сашка. — Но крейсер мне, наверно, нельзя?

— Куды тебе корабль, сухопутному? — хохотнул Калюжный. — Чобит трофейный наколи — в самый раз буде.

Поржали, Сашка обиженно гремел ковшом.

Помывка заняла минут двадцать. Я смыл с себя пыль, пот, чужую кровь и порох — всё, что въелось за две недели и что не получилось смыть раньше. Приятная тяжесть в теле и голове обещали крепкий, здоровый сон, но сначала нужно пообедать.

Баню мы покинули как зашли — вместе. Калюжный принялся делать зарядку у входа, Володя, довольно отдуваясь в усы, уселся на бревнышко обмахивать себя полотенцем, Сашка тут же принялся наматывать портянки, чтобы поскорее надеть трофей. А я увидел в очереди политрука. Узнал не сразу — Мальцев в простой рубахе, в галифе с подтяжками, босой и без очков. Не лезет вперед, хотя мог бы.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — поздоровался я.

Близоруко прищурившись, Мальцев меня узнал:

— Здравия желаю, товарищ ефрейтор. Как там? — кивнул на баню.

— Балдеж третьей ступени, — оценил я.

Мальцев тихо рассмеялся и спросил:

— Товарищ ефрейтор, вы очень красноречиво молчите во время политзанятий.

— Не понял, товарищ политрук, — соврал я.

— Молчите так, словно вы уже все слышали и знаете, — объяснил он. — Когда я говорю о неизбежности победы, на вашем лице отражается уверенность. Слишком уверенная уверенность.

— Не понимаю, товарищ политрук, — развел я руками. — Победа, очевидно, будет за нами.

— За нами, — признал он. — А когда я рассказывал о том, что наши враги в массе своей — такие же рабочие и крестьяне, на вашем лице была скука. Вы не чувствуете классовой солидарности?

— Я не верю в возможность распропагандировать «снаружи» отмобилизованных врагом рабочих и крестьян, — признался я. — И не вижу смысла лишний раз напоминать себе о классовой солидарности. Когда закончится война, я с радостью буду брататься с разгромленными врагами, а пока — да, мне не нравится слушать о том, что они — такие же люди, как мы. Это слишком очевидно и одновременно бесполезно.

— Я услышал вашу позицию, — задумчиво кивнул политрук. — И, полагаю, для вас она сейчас единственно верная.

— Так, товарищ политрук, — подтвердил я. — Разрешите идти?

— Ступайте.

Я пошёл, а Мальцев остался стоять в очереди.

Обед был тёплый и обильный — перловка с мясом, чёрный хлеб, чай с сахаром, по куску. Сахар был мелкий, серый, не пиленый. Бойцы радовались как дети — сахар здесь нынче местах большая редкость.

Я сидел с Калюжным, Сашкой и Равилем у костра. Особый статус нашей маленькой группы словно окружил нас невидимым, но осязаемым для остальных барьером, и народ к нам с вопросами не лез. Сашке это было обидно, и он как будто призывал желающих, с улыбкой обмениваясь кивками с бойцами.

Когда я доел кашу до половины, экономно запивая в кои-то веки сладким чаем, из-за полевой кухни вышел Бережной:

— Сидорин!

— Я!

— Иди сюда.

Хоть бы доесть дал! Поставив котелок и чай, я подошел к старшине.

— Пополнение пришло, — сообщил он. — В нашу роту — четверо. Во взвод ваш — двое. Кулик одного тебе в отделение пришлет.

— Так точно, товарищ старшина. Молодой?

— Та как сын полка наш, — кивнул на Сашку бережной. — По документам — восемнадцать, но на вид не дашь.

Эх, пацаны. Зачем торопитесь? Знаю зачем, и от этого горько.

— Понял, товарищ старшина. Где искать молодого?

— Сам найдет, — отмахнулся он. — Он после учебки, дикий совсем. Ты его подучи, а то строевым в атаку пойдет и помрет без толку.

— Сделаем, товарищ старшина, — пообещал я.

Прибывший паренек действительно был мелковат — на голову ниже меня, а Василий-то совсем не великаном был. Тощий. Шея длинная. Гимнастёрка великовата — закатана на запястьях. Пилотка набок. Глаза светло-серые, удивлённо-внимательные. Лет ему было точно не восемнадцать. И не семнадцать. На вид — шестнадцать, может, начало семнадцатого.

— Товарищ ефрейтор, Красноармеец Шумилин прибыл в распоряжение! — вытянувшись, козырнул он.

— Добро пожаловать, боец, — козырнул я в ответ и спросил. — Как звать?

— Николаем, товарищ ефрейтор! Колькой!

— Котелок есть?

— Так точно, товарищ ефрейтор!

— Тише, не на плацу, — убавил я ему громкость. — Задача первая — с котелком сходить до полевой кухни и получить кашу.

— Так точно, товарищ ефрейтор! — тише, но не намного, ответил Шумилин и реально строевым шагом пошел за кашей.

— Салага, — «солидно» цыкнул Сашка.

— Салага, — согласился я. — Сейчас придет, и я его к тебе прикреплю. Будешь учить. Он накосячит — с тебя спрошу.

— А че я-то сразу, Вась? — не захотел он. — Молодой, необученный, а я за него огребай?

— Армия, Сань, — хлопнул я его по плечу. — Ты что, до Берлина в красноармейцах ходить собрался?

Сашка похлопал глазами, немного подумал о перспективах вернуться домой не простой пехтурой, а командиром и решительно покачал головой:

— Не хочу. А как?

— Да как? — развел я руками, заодно зацепив свой котелок. — Я — вон, уже ефрейтор, командир отделения. Петро скоро моим замом будет. Будете, товарищ мичман?

— Шо бы и нет? — пожал плечами Калюжный.

— А я? — спросил Сашка.

— А ты — на перспективу подумай, — предложил я. — Однажды я стану сержантом, товарищ мичман — ефрейтором. Кем станешь ты в этом случае?

— Замом? — догадался Сашка.

— Вот! — кивнул я. — Но чтобы стать хотя бы замом, нужно себя зарекомендовать, научиться нести тяжелую командирскую ношу. Понял?

— Так точно, товарищ ефрейтор!

Колька вернулся с кашей, Сашка подвинулся и похлопал по бревну:

— Сюда давай, боец! Поделюсь с тобой армейской смекалкой.

Новобранец посмотрел на меня.

— Прикрепляешься к Александру Малявину, — кивнул я. — Сашка высотку брал, потом — на Дальнике выстоял в рукопашной, а вчера мы провели диверсию, ликвидировав вражеский НП. Слушай его.

— С трофеями вернулись! — вытянув ноги, Сашка покачал сапогами.

— Слушаюсь, товарищ ефрейтор! — козырнул Колька.

— Значит так, — солидно начал Саня «курс молодого бойца». — Сперва расскажу, че делать при артиллерийском накате…

Я доел, пацан успел за это время поделиться первой частью военной мудрости — даже поправлять не пришлось — и спросил:

— Сколько тебе, Коль?

— Восемнадцать, товарищ ефрейтор.

— Знаемо мы ваши «восемнадцать», — без радости хмыкнул Калюжный.

— Хер с ним, — решил я. — Восемнадцать — значит восемнадцать. Откуда?

— Из учебки Самарской, товарищ ефрейтор.

— Мне с учебки нихера кроме стрельбы не пригодилось, — поделился Сашка.

Я отвесил ему легкий подзатыльник:

— Не сквернословь при старших по званию.

— Виноват, товарищ ефрейтор!

После обеда я повёл Кольку в нашу землянку. Сашка увязался следом — под предлогом, что ему «тоже надо». Хасанов в это время сидел у входа в землянку, точил нож. Перевелся в отделение — я перед отходом в тыл Бережного попросил посодействовать.

— Колька, это Хасанов Равиль. Татарин из Казани. Попусту не треплется, за него говорит его нож.

Равилю характеристика понравилась, и он даже протянул Кольке руку.

— Здравствуйте, — пожал тот.

Хасанов кивнул и вернулся к ножу.

— Землянка наша, — сказал я. — Вот эти нары занимай, — указал на те, что раньше принадлежали Гарику. — Сверху — я, напротив у нас Саня с Петренко. Там — товарищ мичман с Владимиром. Дальше — Загоруйко с Равилем. Вместе — гордость южного фронта, победоносное третье отделение.

— Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться? — влез Сашка.

— Разрешаю.

— Товарищ ефрейтор, разрешите занять нары Гарика?

Не хочет «салаге» отдавать такое место, и не только потому, что я сплю над ним.

— Разрешаю. Колька — занимаешь Сашкины нары.

— Хорошее место, уютное, — кивнул Саня.

— Так точно, товарищ ефрейтор, — уныло козырнул Колька.

Я оглядел почти пустую землянку. Нужно будет собрать свое отделение, немножко подучить тому и другому. Займусь.

— Винтовку-то чистил? — спросил Сашка, когда Колька бросил свой вещмешок на нары и поставил «мосинку» в пирамиду.

— Чистил, — буркнул пацан.

— А разбирал?

— Разбирал.

— А под огнём собирал?

— Под огнём — нет.

— Вот! — важно заявил Сашка так, будто всю жизнь под огнем только чисткой и занимался. — Ты её под огнём собрать сможешь?

— Не знаю.

— Не знаешь, — Сашка укоризненно вздохнул. — Плохо. Сейчас покажу, — он сцапал свою и Колькину винтовки и подсел к новобранцу. — Давай, разбираем, а я буду голосом имитировать огонь. Тра-та-та-та-та…

Я от греха подальше вышел из землянки, заткнул рот руками и рассмеялся. Следом выкатился Калюжный — в такой же конфигурации. Просмеявшись, он вздохнул и посерьезнел:

— Та шо ж это такое? Одному восемнадцать нема, и другому нема. Не отделение, а детский сад.

— Сашка чутка постарше, — заметил я.

— Та вони оба врут, — отмахнулся Петро.

— Я бы тоже врал, — вздохнул я.

— И я, — согласился он и улыбнулся. — Надулся наш диверсант — вин-то не с учебки, обстрелян.

— Надулся, ага, — улыбнулся я. — Ниче, полезно — пусть старшим себя научится чувствовать. Башке полезно.

— Сопрут сапоги у дурака, дохвастается, — предположил Петро.

— Могут спереть, — согласился я.

Все мы люди.

— А ты шо, педагог? — вдруг спросил Калюжный.

— Не, — покачал я головой. — Просто детдомовский.

В обеих жизнях.

— А, — кивнул Петро и больше не спрашивал.

К вечеру балка заполнилась дымом — бойцы грели воду и готовили у кого что было на индивидуальных кострах, кто-то стирал гимнастёрки, кто-то спал. Я сидел у нашего костра и смотрел, как Хасанов точит нож — не свой, чужой.

— Чей? — спросил я.

— Кулика.

— Просил?

— Я просил, — ответил Равиль.

Понимаю.

Хасанов работал точильным камнем медленно, с размеренными движениями. Каждый штрих — одинаковой длины. Я понял, почему Калюжный его рекомендовал на вылазку. Такие руки в темноте не ошибаются.

Колька с Сашкой пришли к костру через час. У Кольки винтовка была разобрана и собрана уже трижды — он мне об этом гордо доложил. Сашка стоял рядом с видом инструктора, который в меру гордится учеником.

— Молодец, — сказал я Кольке. — Завтра ещё с Сашкой поработаешь. Под его командой.

Сашка надулся ещё больше.

— Товарищ ефрейтор, разрешите спросить? — козырнул новобранец.

— Разрешаю.

— Какие приказы по службе на ближайшее время?

Я улыбнулся.

— Сегодня — отдых. Завтра в шесть — подъём, построение. Дальше — что товарищ лейтенант скажет. Сейчас — ешь ужин и спи.

— Слушаюсь.

— Колька.

— Я, товарищ ефрейтор!

— Вне строя можно попроще, — подмигнул ему я.

— Спасибо, дядь Вась! — просветлел пацан, приняв оптимизацию за поощрение.

На здоровье — на передовой поводов для радости у нас всех станет сильно меньше.

Ночью в землянке стояла уже привычная смесь звуков — храп с трёх сторон, кашель, бормотание во сне. Сашка подо мной дернулся, тихо застонал и затих. Колька долго ворочался, пока не привык и не вырубился. Калюжный спал ровно, Хасанова вообще не было слышно — то ли спал, то ли смотрел в потолок, не понять.

Я лежал на спине, смотрел в темноту. Вспомнил Гарика. Вспомнил его лицо за секунду до выстрела. Вспомнил, как зажимал ему горло платком. Платок я постирал, но до конца такое не отстирывается. Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра — снова работа.

Утром после бани нас вернули на позиции — те же, что и до Дальника, на правом краю стыка. Окопы за двое суток успели подсохнуть, но кое-где осыпались, и Бережной первым делом велел подсыпать бруствер. Колька копал старательно. Слишком старательно — лопата в руках у него ходила быстрее, чем нужно, и он уже через пятнадцать минут запыхался и заработал мозоли.

Сашка поначалу пытался с ним соревноваться, но быстро вспомнил, что для солдата главное не скорость, а умение не шибко задолбаться. Далее, дав новичку выдохнуться, начал наставления:

— Помедленнее, Колька. Не на скорость работаешь, а на день. К вечеру ещё надо будет ходы сообщения чинить, нары менять — а ты выдохнешься через час.

— Понял.

Он сбавил темп, и Сашка довольно кивнул, вернувшись к своей работе. Я отошёл от их ячейки, прошёл по ходу сообщения. Хасанов копал землю так же методично, как точил нож. Петренко — восьмой в нашем отделении, «старожил» — чуть дальше выкладывал нишу под боеприпас, с таким лицом, будто на стол накрывает. Владимир курил, сидя на бруствере, спиной к противнику — рисуясь.

— Володь.

— Чего?

— Снайпер жопу прострелит.

Владимир неуютно поерзал:

— Та я ж далеко. Да и снайперов не видали пока.

— Приказывать не буду, — развел я руками. — Если хочешь стать тем, кто посмертно расскажет нам о появлении снайпера — ради Бога.

Владимир крякнул и слез.

Я пошёл к Калюжному. Он уже закончил со своей ячейкой и теперь чистил свой «мичманский» карабин.

— Петь.

— М?

— Собери отделение через полчаса. Здесь, в тыловой ячейке.

— Зачем?

— Поговорим. Поучу немного.

— Зрозумив.

Он не спросил, чему. Понял.

Через полчаса все семеро стояли передо мной в ходе сообщения за тыловым склоном — там, где не видно с румынской стороны. Сидоринская группа в полном составе: Калюжный, Сашка, Колька, Хасанов, Владимир, Петренко, Загоруйко.

Загоруйко стоял в конце. Лицо неподвижное, глаза опущены. Он за это утро не сказал ни слова. Совсем нелюдимый стал. Плохо. Ниче, может раскачается сейчас.

— Так, мужики. Сегодня — небольшой урок.

— Чему учить будешь? — спросил Владимир скептически.

Не очень-то нравится сорокалетнему мужику у девятнадцатилетнего ефрейтора учиться.

— Двум вещам, Володь. Первая — нашего с тобой разговора продолжение. Антиснайперская дисциплина.

Я взял в руки каску — не свою, валялась на бруствере, ничейная. Подержал перед лицом.

— Когда стреляешь через бруствер — каску над бруствером. Голова — под каску. Если каска не закрывает — бруствер досыпь. Не выглядывать выше каски. Ни на сантиметр, — помолчал, внутренне извинился перед подстреленным пехотинцем, а не снайпером Гариком и соврал во благо. — Гарик высунулся — и ушел.

Бойцы молчали. Сашка — серьёзный, кивает. Колька — глаза огромные, слушает как в школе. Калюжный — спокойно, он это и сам знает. Владимир — сдержанно, но слушает. Петренко снял каску и прикидывает. Хасанов — кивнул один раз. Загоруйко — смотрит в землю. Пускай — патроны носить будет, там под ноги смотреть и надо.

— Когда нужно посмотреть, что впереди — не из-под бруствера прямым взглядом. Сбоку, через щель. Или через перископ — у нас нет, но через каску можно: чуть-чуть наклонить, посмотреть из-под краю, а лоб остаётся за металлом. Показываю.

Я показал. Каска чуть-чуть, лоб закрыт, глаз смотрит.

— А если за бруствером кусты и выше? — спросил Сашка.

— Тогда выходи на стрельбу через щель в кустах, не сверху. Делай заранее. Если не успел — лучше не стреляй вообще, чем вылезай.

— Понял.

— Теперь — второе. Когда снаряд свистит, нужно слушать тон.

— Какой тон? — не понял Колька.

— Тонко свистит, типа как комар — летит мимо, в сторону. Не в тебя. Низкий, нарастающий — твой. Когда твой — ложись. Когда не твой — продолжай работать. Запомнить нетрудно: высокий мимо, низкий — на тебя. Но если не уверен — не рискуй, лучше лишний раз залечь.

— И ведь правда, — припомнил и понял Владимир.

— Точно! — подсуетился Сашка.

— Третье, — продолжил я. — Без героизма. Мы — на работе, мужики.

Старшие кивнули, молодежь — не поняла, но сделала вид.

Кулик появился с противоположной стороны хода сообщения. Я его не услышал — а должен был. Подошёл сзади тихо, видимо, слушал последние реплики.

— Сидорин.

— Я.

— Что показываешь?

Я обернулся, козырнул. Отделение тоже подтянулось.

— Антиснайперскую дисциплину, товарищ лейтенант. И на свист снаряда тон.

— На свист — это правильно. На каске — это тоже правильно. Кто учил?

— Сам.

— Сам.

Кулик помолчал. Прошёлся вдоль ряда. Посмотрел на Кольку, на Сашку, на остальных. На Загоруйко задержался секундой дольше.

— Сидорин.

— Я.

— Ты сейчас то же самое всему взводу рассказать сможешь?

— Так точно.

— Через час, в той же ложбине, где утром завтракали. Все три отделения выстрою. Ты — расскажешь. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Свободен.

Он пошёл дальше. Через два шага обернулся:

— Сидорин.

— Я.

— Хорошо учишь. Не зря Бережной тебя любит.

И ушёл, а я удивленно смотрел вслед Кулику.

Через час я выступал перед всем взводом — двадцать четыре человека плюс Кулик. Ни у кого сейчас штатной численности нету.

Те же два пункта, тот же тон. Рассказал и показал минут за семь, и слушали меня внимательно — Кулик за моей спиной поддерживал авторитет своим присутствием.

После этого Кулик сказал свой кусок:

— Запомнить. Высовываться выше каски — нельзя. Услышать «свой» снаряд — лечь. У кого вопросы?

Один молодой из четвёртого отделения спросил:

— А если каски нет?

— Если каски нет — сходи до старшины, а потом — ко мне, для наказания за утрату казенного имущества.

Народ гоготнул.

— Разойтись по позициям. Всё.

Когда я возвращался в свою ячейку, Колька шёл за мной.

— Дядь Вась.

— М?

— А вот вы откуда всё это знаете?

— Жизнь, Колька, — сказал я. — Жизнь и книги.

— Какие книги?

— Про войны. Гражданскую. Финскую. Про этих… как их… разведчиков. Я в детдоме много читал, делать было нечего.

— А-а.

Он шёл и думал. Через несколько шагов:

— А мне такие книги почитать дадите?

— Если найду — дам. После войны.

Колька удовлетворённо кивнул.

Полдень был тихий. Я сидел в своей ячейке, чистил мосинку. Калюжный — рядом, в соседней, тоже чистил. Хасанов — не в ячейке, остался укреплять крышу нашей землянки подручными материалами. В углу дождем размыло, капает на Петренко. И тогда оно началось.

Я услышал тонкий, нарастающий вой — и через секунду понял, что это не наш. Раньше, чем понял, я уже заорал «Ложись» и упал на дно ячейки.

— Ложи-и-и-ись!!! — раздалось и от Кулика.

Снаряды легли частые, точные. Не как в Дальнике — там по всему фронту. Здесь — по нашему правому флангу, плотно. Я лежал на дне, смотрел на каску. Каска тряслась. Земля шуршала. Я считал — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. На седьмом обстрел сместился назад. На восьмом — кончился.

— К бою! — заорал Кулик.

Я вскочил к брустверу.

Они шли. Не цепью — ползли. Видимо, после Дальника поняли, что цепью бессмысленно. На этот раз — двойками, тройками, низко, через складку.

— Хасанов! — крикнул я. — Гранату дай!

— На.

Прилетела через спину. Я выдернул чеку, бросил по складке. Калюжный — слева — кинул следом свою. Сашка свою — туда же, правильно.

— По двойкам! — кричал Кулик. — Каждый — по ближайшей!

Я взял на прицел двойку метрах в ста двадцати. Один прикрывал, другой полз. Я стрелял в того, кто прикрывал — он был в более удобной позе. Попал. Передёрнул затвор, взял того, который полз. Не попал — он перекатился. Второй раз перекатиться я ему не дал.

Слева раздался страшный, надрывный, какой-то животный визг. Я обернулся.

Загоруйко стрелял в небо — винтовка почти вертикально, он жал спусковой крючок, перезаряжал и продолжал визжать. Лицо — землистого цвета, в глазах — ужас.

— Загоруйко, хорош! — крикнул я.

Он не услышал или не смог услышать. Палец нажал на крючок вхолостую, он бросил винтовку, я оценил ситуацию — враги ползут. Застрелив ближайшего, выиграл себе пару секунд, чтобы разобраться с Загоруйко. Поздно — Загоруйко уже успел выбраться из окопа и начать убегать вглубь наших позиций.

— Сто-о-ой!!! — заорал я ему вслед, но толку конечно же не было.

Из-за изгиба хода сообщения справа появился Кулик. Не глядя на меня, он встал в стойку, направил ТТ в спину Загоруйко и выстрелил. Не став досматривать, как падает тело дезертира, я повернулся к охреневшему от происходящего Сашке:

— Работай!!!

И сам последовал своему приказу, чтобы не думать о том, что это — в том числе мой залёт.

Накат длился еще минут пятнадцать. Наши пулеметы замолчали где-то через десять, и нам пришлось активнее работать ручками, гранатами, а местами — врукопашную. Оставив на поле с полсотни человек, румыны откатились. Расстреляв в спины бегущих три обоймы, я услышал команду взводного:

— Прекратить огонь!

Опустив винтовку и выдохнув, я почувствовал, что у меня по левой руке что-то течёт.

Я опустил взгляд. Рукав гимнастёрки — мокрый. На локте — дыра, и из дыры — кровь. Не сильно, не толчками — но идёт.

— Васько, — сказал Калюжный из соседней ячейки. — Ты задет?

— Чёрт, — сказал я. — Когда?

— Та я ж не знаю. Ты не упал — значит, не страшно. Покажи.

Я закатил рукав. На предплечье — длинная царапина, борозда. Пуля прошла по касательной. Болеть не болит — адреналин — но дальше будет.

— Касательное, — сказал Калюжный. — Зашить, и нормально.

— Угу.

Перевязали бинтом из подсумка — туго. Кровь остановилась.

— Вась, а че это было? — почти жалобно спросил Сашка, указав на лежащего позади позиции Загоруйко.

— Война, — ответил я. — Не все могут работать вот так, — обвел рукой. — Кто-то ломается от страха и пытается сбежать. Побежал — нарушил приказ. Побежал — подвел товарищей. Мальцев потом лучше меня расскажет.

— Та хер с ним, с Загоруйко, — сплюнул за бруствер Калюжный. — Дюже хлипкий был человечишко.

— Надо было на него рапорт сразу писать, — аккуратно, чтобы не тревожить руку, уселся я поудобней. — А теперь у меня в отделении дезертир, а я — не смог пресечь дезертирство.

— Старлей поймет, — успокоил Петро.

— Товарищ старшина тебе гимнастерку новую выдаст, Вась, — попытался утешить Сашка.

— Командир, — подошел Владимир.

Он опустился на корточки и снял каску, показав нам царапину:

— Если бы не учеба, повыше бы выглянул.

Надел каску обратно:

— Спасибо, — протянул руку.

Я пожал, благодарно кивнул.

Равиль протянул руку к ножнам. Я кивнул, он бережно достал нож Гарика.

— Поточу.

— Поточи, — улыбнулся я.

Петренко молча протянул кусок сахара. Я взял.

— Дядь Вась, — робко окликнул Колька. — Вам в санчасть может?

Мое отделение.

Кулик пришел пришел минут через пять. Лицо — грязное, как и у всех нас. На правом виске — свежая ссадина. Он отвел меня в сторону.

— Потери?

— Один, товарищ лейтенант, — доложил я и тихо добавил. — Виноват, товарищ лейтенант.

Он помолчал.

— Я напишу, что он погиб в бою.

Пронесло.

— Так точно, товарищ лейтенант, — согласился я. — Перенести? — кивнул на труп.

— Перенеси, — кивнул Кулик. — Себя. В санчасть.

— Есть, товарищ лейтенант.

— Не закончил. Подлечишься — и к комбату в штаб сразу.

— В штаб? — удивился я, вспомнив договоренность с Кравченко.

Проигнорировав вопрос, Кулик буркнул:

— Кадровые решения — моя зона ответственности. Дисциплина взвода — тоже. А ты — свободен.

Развернувшись, он ушел.

«Погиб в бою» это очень удобно для нас и хорошо для семьи Загоруйко. Ну а «зона ответственности»… Хрен с ним.

Зубкова совсем не изменилась — синяки под глазами, узкий рот, руки в крови по запястье. Только санчасть теперь не в хате, а в палатке. В другой, побольше, лежат раненые. Она меня узнала.

— Опять контузило?

— Нет. Зацепило.

— Покажи.

Я закатал рукав. Она посмотрела, провела пальцами вокруг борозды — не больно, аккуратно.

— Касательное. Промою и зашью. Сядь.

Я сел на пенёк рядом с ней. Она достала из ящичка спирт, тампон. Промыла. Жгло.

— Терпи.

— Терплю.

Молчала, пока работала. Потом:

— Вспомнил что-нибудь?

— Нет, — честно ответил я.

— М, — потеряла она интерес к разговору.

Зашила быстро — три стежка, обычной продезинфицированной нитью.

— Готово.

— Спасибо, доктор.

— Свободен.

К штабу батальона я подошел к четырём часам. Это была землянка с мощным накатом бревен сверху. Находилась в роще, метрах в восьмистах от наших позиций, чуть глубже в тылу. У входа — часовой, проверил мою книжку красноармейца и пропустил.

В землянке сидели трое. Один — комбат, я его раз видел в Дальнике, а фамилию… так и не узнал. Твою мать!

Второй — высокий, худой, со шрамом на лбу, смещенным вправо носом и в форме без знаков различия. Третий — рядовой. Писарь.

— Здравия желаю, товарищ комбат! Ефрейтор Сидорин по вашему приказу явился!

— Проходи, ефрейтор, — пригласил комбат.

Я подошел.

— Знакомься, — продолжил он. — Это — старший лейтенант Серов, командир разведвзвода батальона.

Серов поднялся, протянул руку. Рукопожатие сухое, твёрдое. Глаза светло-серые, цепкие. Шрам шёл по правой стороне лба от виска до брови — старый, давно зарубцевавшийся.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант. Вася.

— Серов, — обозначил он и заявил. — Слухи по батальону гуляют, мол у Кулика своя разведгруппа завелась. Под твоим началом.

— Да какое там «разведгруппа», товарищ лейтенант. Ночью по полю дуриком проползли да…

Комбат стукнул по столу карандашом, и я замолчал. Он указал на ящик, я сел. Серов сел на свой.

— Так, — начал комбат. — Ситуация. У нас на участке — стык между нашим батальоном и соседним. Километров шесть восточнее. Там — лесок небольшой, и за ним — низина, по которой румыны время от времени просачиваются мелкими группами. Командование подозревает, что в этом леску они замышляют недоброе — может, накапливаются, а может и склад какой комплектуют. Федя, поставь молодому задачу.

Серов, сложив руки на груди и глядя мне в глаза начал:

— Завтра ночью идем туда малой группой. Нас — четверо. Нужен пятый.

Если «нужен», значит уже не отвертишься.

— Есть, товарищ лейтенант.

— Задача — выйти, найти, посмотреть. Если получится — взять пленного. Если нет — отойти, доложить. В бой не лезть. Оружие — для самообороны и тихой работы. Группа — я, два разведчика моих, ты, плюс проводник из местных, который ту низину знает.

— Сколько времени?

— Двое суток. Ночь — туда. День — наблюдение в укрытии. Ночь — отход. Утром послезавтра — здесь.

— Снаряжение?

— Получишь у меня перед выходом. Сейчас — к себе иди, собирайся и отдыхай. Завтра в шестнадцать ноль-ноль — у меня в землянке. Землянка разведвзвода — за рощей слева, спросишь. Повтори.

— Собраться, выспаться, в шестнадцать ноль-ноль сбор у землянки. Цель — пойти посмотреть, по ситуации — сделать больше, — повторил я.

— Хорошо. Свободен.

Я встал, козырнул комбату и Серову, развернулся, вышел.

Когда я вернулся в расположение, ближайший часовой передал приказ явиться к ротному. Вздыхая — никак командиры не отстанут — я направился в его землянку. Старлей что-то писал.

Когда я вошёл, он поднял голову. Лицо у него было привычным — спокойное, уставшее, с морщинами на лбу, которых в его двадцать четыре быть не должно.

— Здравия… — начал я.

— Садись, — перебил он, указав на стул напротив себя. — Зашили? — кивнул на порванный и грязный рукав гимнастерки.

— Только кожу, товарищ старший лейтенант.

Он серьезно кивнул и перешел к делу:

— Лейтенант Кулик доложил, что красноармеец Загоруйко погиб в бою. Подтверждаешь?

Технически даже не ложь.

— Подтверждаю, товарищ старший лейтенант.

— А теперь — расскажи, как было на самом деле, — он оперся локтями на стол и наклонился ко мне.

Командирам не врут, поэтому я все рассказал. Вообще все — о том, что уже давно видел, как в Загоруйко копится страх. Уверен — Кулик сделал то же самое. Выслушав, Кравченко помолчал и сказал то же, что и взводный:

— Кадровые решения — не твоя зона ответственности.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — пожал я плечами.

— Как в штаб сходил?

— Сегодня в ночь пойдем в лес, товарищ старший лейтенант.

— Просто лейтенант, — разрешил ротный.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Свободен, — потянулся он к перьевой ручке.

— Товарищ лейтенант, разрешите внести вклад в документооборот роты? — козырнул, я забрался в карман и протянул ротному трофей.

Хмыкнув, он взял, поднес ближе к керосинке, примерился.

— Только, если можно, я бы вашу забрал, — добавил я.

— Меняемся, — кивнул лейтенант. — Спасибо, Сидорин.

— До свидания, товарищ лейтенант.

Колька плакал — сегодня в общую могилу опустили четверых. Из первого взвода — сразу трое: на их участок пришелся самый сильный накат. Из второго — один. Митька Скворцов, из той же учебки, что и наш новобранец. Из того же пополнения. Почти ровесник — честные восемнадцать лет.

Колька плакал, стыдился слез, и от этого плакал только сильнее. Я положил ему руку на плечо, шепнул:

— Вот так.

Я взял горсть земли, бросил в могилу:

— Прости, если что не так.

Пацан шмыгнул носом, набрал землю, бросил:

— Прости, если что не так, Митька. Спасибо, дядь Вась.

Хлопнув пацана между острых лопаток, я отошел, дав ему еще немного попрощаться с другом.

— Ну? — подошел ко мне Калюжный.

— Ночью в лес иду на пару дней, — ответил я. — С разведвзводом. Пока — один. Ты в отделении за старшего.

— Зрозумив. Гонтаренко возьмёшь к нам?

Флотский. Помню.

— Возьму. Щас прямо до Кулика схожу, попрошу, — я зевнул и одернул новую гимнастерку. — А лучше сам дойди, я сегодня все командование батальона обошел.

— Устал ты, Вась, — кивнул Петро. — Иди, отдохни трошки.

Я пошел.

В пятнадцать сорок я был у землянки разведвзвода. Нашлась за рощей слева, как сказал Серов. Маскировка над землянкой — ветки и сетка, по-серьёзному, не как у нас в роте. Часовой при моём приближении встал, посмотрел молча.

— Сидорин. К Серову.

— Документы.

Я предъявил.

— Проходи.

Внутри сидели четверо. Серов, ещё двое разведчиков и один в гражданском — сухощавый дед в суконных штанах, рубахе, кепке-восьмиклинке и пожелтевшими от махорки усами. Он сидел отдельно, на ящике у стены, и смотрел в стол.

Серов поднял голову.

— Сидорин. Знакомься.

Высокий, широкоплечий, лет двадцати семи поднялся первым, протянул руку. На мизинце нет фаланги. Рукопожатие крепкое.

— Прохоров. Антон.

— Сидорин. Вася.

Второй — мелкий, сухой, лет двадцати двух. Чёрные глаза, на щеке след от ветрянки, мелкие рябинки. Тоже встал, кивнул.

— Журавлёв. Тимофей.

— Сидорин.

— Знаем уже. Хорошо ходишь, говорят.

— Та ходить-то все ходят, — поскромничал я.

Мужики ухмыльнулись.

— Это, — продолжил Серов. — Проводник наш, Огурцов Степан. Местный.

Дед поднял глаза. Глаза у него были светлые, выгоревшие от возраста, но взгляд — цепкий, охотничий.

— Здравствуй, отец, — поздоровался я.

— Одесский привоз тебе отец, — фыркнул он. — Степан Кузьмич.

Строгий какой.

Брифинг был короткий. Серов разложил на столе карту — не штабную, а полу-самодельную, с пометками карандашом и Огурцовскими крестиками в нескольких местах.

— Лесок здесь. Шибляк, в основном — низкий кустарник и редкие дубы. По периметру — полоса полыни. Внутри — низина, болотистая, с осокой. По низине проходит ручей, не глубокий. Дальше за низиной — снова шибляк, чуть гуще, и там что-то делают румыны. Прохоров — на огневом прикрытии. Журавлёв — тихая работа. Степан Кузьмич — проводник, ведёт нас и обратно. Ты — наблюдение и зарисовки на дневной позиции. Бинокль с собой, бумагу с собой. Задача ясна?

Мы покивали.

— Значит, снаряжаемся, — Серов свернул карту, положил в планшет и поднялся. — Винтовки — есть, — посмотрел на ZB за моей спиной.

Мужики — с такими же.

— По гранате на брата, — выдал. — Пайки, на двое суток.

— Та на кой мне эта пакость, — отказался от пайка дед.

Распределили между собой.

— Бинокль…

— Я еще наш, из отделения возьму, — проявил я инициативу.

— Запасливый, — подколол Серов. — Выход — в двадцать ноль-ноль.

— Так точно.

— Выход — в двадцать ноль-ноль. Свободны до девятнадцати тридцати. Свободны.

В роту я заскочил собрать вещмешок и попрощаться. Калюжный был у нашей землянки.

— Ну?

— В восемь выхожу. Двое суток.

— Зрозумив.

Он поднялся и зашел в землянку вперед меня, чтобы встретить со свертком в руках:

— На. Сухпай, — улыбнулся.

— Спасибо, Петь, — поблагодарил я.

Сало, а что еще?

— Одолжите пехоте бинокль, товарищ мичман.

— Ууу, пехтура! — забурчал Калюжный. — Сало жруть, бинокли отбирають…

Посмеялись, я пересобрал вещмешок — эх, рюкзак бы — закинул винтовку за спину, проверил нож Гарика — на месте — и протянул руку:

— Физподготовку проведи, чтоли.

— У менэ не забалують, — пообещал мичман.

Группа вышла в восемь вечера. Пятеро — Серов первым, за ним Прохоров, Огурцов в середине, я, замыкал Журавлёв. Пятеро — правильное число для разведгруппы. Шесть уже громко, четыре — мало для серьёзной операции.

Сумерки густели быстро. Степь в конце августа выстывает за двадцать минут после захода солнца. Через час уже было темно по-настоящему. Луны сегодня почти не было — тонкий месяц где-то на западе, остальное небо в звёздах. Хорошо для нас.

Огурцов вёл уверенно. Я наблюдал за ним — он шёл не по тропе, а по своему рисунку местности: то по склону, то через ложбинку, то через сухое русло ручья. Видимо, помнил каждый бугор. Шёл медленно, без рывков, и группа за ним держалась в одном темпе.

Через два часа мы пересекли первую гряду холмов. Это была ничейная зона между нашими позициями и румынскими, километра три ширины. Здесь были посты с обеих сторон и иногда патрули. Огурцов знал, где их обходить.

В одном месте он поднял руку — стой. Я застыл, как все. Через минуту — впереди, метрах в пятидесяти, я услышал. Шаги. Не один человек — четверо или пятеро. Голоса — тихие, румынский. Патруль.

Серов медленно показал ладонью вниз. Мы легли в полынь. Патруль шёл мимо нас, туда, откуда мы пришли. Я считал шаги. Они прошли метрах в двадцати от нашей позиции. Не остановились, не повернули головы. Голоса доносились — один что-то говорил, другой коротко отвечал.

Прошли. Голоса стихли.

Серов выждал ещё минут десять. Потом тихо — вперёд.

Мы пошли дальше.

К леску подошли к половине двенадцатого. Раньше графика — Огурцов оказался Сусаниным в самом лучше смысле. Лесок я узнал по описанию Серова — низкий шибляк, неровный силуэт на фоне неба. По периметру — заросли полыни выше пояса. Запахи стали другие — потянуло сыростью и жареным мясом. Где-то готовили еду. Не близко, но ветер донёс.

— Они там, — тихо сказал Огурцов. — С прошлой недели.

— Едят сейчас? — так же тихо спросил Серов.

— Поздно ужинают. Офицеры. У них всегда поздно.

— Хорошо. Идём в обход. С востока.

Огурцов повёл нас в обход. Мы вошли в лесок с противоположной стороны — метров за восемьсот от лагеря. Шли через шибляк осторожно: каждая ветка может скрипнуть, каждый сухой лист зашуршать. Журавлёв шёл сзади и аккуратно поправлял ветки за нами — чтобы не оставлять следов.

Низину мы прошли по пояс в осоке. Ручей оказался узкий, по щиколотку. Перешли по очереди — сначала Серов разведал, потом остальные. На той стороне — снова шибляк, гуще.

Здесь, в этом гуще, мы и нашли укрытие. Серов выбрал сам — небольшая ямка между корнями двух дубов, прикрытая упавшей веткой. Не нора — но и не открытое место. Виден через прорехи в ветвях край вражеского лагеря, метрах в трёхстах. Нам видно, нас — нет.

— Тут, — сказал Серов. — До рассвета окопаемся.

Окопались тихо — углубили ямку до полуметра, сверху добавили ещё веток. Тесно, зато дружно. Закончили к четырём утра. До рассвета оставался час с небольшим.

— Спать по очереди, — сказал Серов. — Дежурю первым. Через два часа — Прохоров. Потом Сидорин. Журавлёв и Степан Кузьмич отдыхают весь день, ночью пойдут впереди.

— Слушаюсь.

Уставшие от ходьбы и земляных работ мы легли. Я лёг у края, чтобы видеть в прорезь между ветками. Через минуту все спали — кроме Серова, который сидел спиной к стволу и смотрел в сторону лагеря.

Я проснулся от того, что Прохоров тихо толкнул меня в плечо. Светало. Он лёг на моё место, я приполз на его — у самой прорези, с биноклем.

День был серый, без солнца, в тумане. Это было хорошо — туман помогал нам прятаться, и одновременно чуть-чуть мешал смотреть. Но к семи утра туман поднялся, и я увидел.

Лагерь был большой. Я считал.

Палатки — не армейские, кустарные, из брезентов и плащ-палаток на жердях. Восемь больших, кучно. Около них — меньшие, наверное, для офицеров, штук пять отдельно. Костров три — на которых они готовят. Лошади привязаны — я насчитал шестнадцать коней, у дальнего края лагеря. Это, видимо, для офицеров и для перевозки минометов.

Аккуратно переписав и частично зарисовав все это, я повел бинокль вправо. Минометы. Семь стволов. Расчеты и охрана дремлют неподалеку на кучках полыни и лапнике. Посчитал врагов, записал, зарисовал — кружками минометы, крестиками палатки, треугольниками костры. Расстояние от опушки в шагах: до палаток — триста, до минометов — четыреста.

Бойцов я насчитал человек четыреста-пятьсот.

Серов зашевелился, сел, потянулся насколько позволяло пространство и переместился ко мне.

— Много врагов, товарищ лейтенант, — доложил я.

— Много, — согласился он и протянул руку к блокноту.

Я дал, разведчик поводил биноклем, сравнил увиденное с моими рисунками, кивнул:

— Продолжай.

И ушел спать обратно. Большая сила недалеко от нас скопилась. Будут наступать, это очевидно. Тревожно, но не моя забота — пусть у Серова и Кравченко голова болит. Я закончил записывать, убрал блокнот и снова взялся за бинокль.

Продолжаем наблюдения.

К полудню в вражеском лагере проснулись все. Готовили обед. Пахло варёным мясом и чесноком. Офицеры выходили из палаток умываться к бочкам. Унтеры строили солдат на короткие поверки — я следил, кто, как, в каком количестве.

И вот тогда я заметил его.

Лейтенант в чистой форме и с папкой под мышкой. Весь вид его говорил о принадлежности ко штабу или хотя бы связи. Он несколько раз выходил из палатки, шёл к небольшому шалашу (туалет) метрах в пятидесяти от лагеря — на самой опушке — и оставался там минут пять-семь. Потом возвращался.

Я наблюдал. Лейтенант сходил трижды за день — каждый раз один.

Когда Серов проснулся, я ему показал запись и шепнул:

— Лейтенант. С папкой. Раз в три-четыре часа в шалаш ходит. Один.

Серов взял бинокль. Посмотрел. Пятнадцать секунд.

— Хорошо, — сказал он. — Это наш.

— Ночью?

— Ночью. Если он выйдет ночью — возьмём. Если нет — попробуем спровоцировать.

— Как?

— Журавлёв подбросит ему повод.

Серов не объяснил, что за повод. Я не стал расспрашивать.

День тянулся медленно. К вечеру я устало передал наблюдение Серову, лёг спать. Спал плохо — в тесной норе, на боку, с ZB между коленей. Снилось ничего.

Когда меня разбудил Прохоров, было уже темно.

— Двадцать два, — сообщил он раньше, чем я посмотрел на часы. — Планерка.

Серов лежал на животе у прорези, мы вокруг него. Шёпот.

— Объект — лейтенант, — он посмотрел на меня, дав понять, что пока я спал, разведчики успели «познакомиться» с лейтенантом. Сейчас в палатке. Журавлёв подойдёт к шалашу через шибляк, оставит там вот этот свёрток. — Он показал что-то небольшое, обёрнутое в платок. — Газета румынская, неделю назад нашел на другом задании. Соскучился поди по новостям из дома. Зайдет в шалаш, увидит, подберёт. Откроет, прочитает, задержится. Пока он там читает — мы заходим. Я и Сидорин — на снятие. Прохоров прикрывает с левого фланга. Журавлёв — с правого. Огурцов — в нашей яме, не идёт.

— Если он не зайдёт?

— Подождём до двух ночи. Дальше — отход без языка.

— Понял.

— Журавлев, выдвигайся.

Журавлёв кивнул. Через несколько минут он бесшумно выскользнул из ямы и пополз через шибляк в сторону шалаша. Я смотрел, пока его силуэт не растворился в темноте. Возник он обратно через сорок минут — так же бесшумно. Поднял большой палец.

Свёрток оставлен.

Лейтенант вышел из палатки в половине одиннадцатого. У него была лампа-фонарик, маленькая — круг света колыхался впереди. Он шёл к шалашу, как раньше — один, неспешно. Дошёл до шалаша. Зашёл внутрь.

Через минуту — я этого не видел, угадывал — он, видимо, увидел свёрток.

Прошло секунд двадцать. Свет в шалаше — я его видел через щели — оставался на месте. Не двигался. Сидит летеха, читает.

Серов кивнул мне, и мы пошли. Через шибляк, низко, на корточках. Я за Серовым в трёх шагах. Журавлёв ушёл правее. Прохоров — левее. Метров двадцать, пятнадцать, десять.

Шалаш — впереди. Свет внутри. Тихо.

Серов жестом показал — ты обходишь сзади, я с фронта. Тридцать секунд. Я пошёл. Обошёл шалаш с тыла. Стенка — из веток, тонкая. Воняет. Я прижался ухом, услышал — дыхание, шорох бумаги. Лейтенант читал.

Серова было не видно, но я знал, что в условленное время он будет на месте.

И — в одну секунду.

Я с ножом — в стенку, прорезал, ввалился. Серов одновременно — в дверной проём. Лейтенант не успел даже встать — сидел на корточках, газета на коленях, лампа на полу. Серов накрыл ему рот рукой, я — приставил нож к горлу.

Он застыл. Глаза огромные. Старается не дышать.

— Молчи, — шёпотом, по-русски, велел я.

Он не понял — румын. Но застыл, потому что нож у горла любой язык переводит. Серов быстро вытащил из-за пазухи кляп — тряпку, скрутку — и засунул ему в рот. Связали руки за спину — быстро, верёвкой из вещмешка Серова. Подняли.

Лампу я погасил — прижал крышкой.

— Идём, — шепнул Серов.

— Жопу-то не вытер, — заметил я.

— Ниче, потерпит, — фыркнул командир.

Мы вытолкали лейтенанта из шалаша. Он шёл тихо — кляп, нож у горла, не дернешься. Журавлёв и Прохоров встретили нас за шалашом, в шибляке. Дальше — через низину обратно. Огурцов уже ждал нас в яме, со снаряжением.

Через час мы были в полукилометре от леска. Шли быстро и тихо — насколько можно. Лейтенант семенил между мной и Серовым — руки связаны за спиной, кляп, Серов ножом в спину задает направление.

Журавлёв шёл впереди разведчиком, Прохоров замыкал. Огурцов рядом с лейтенантом, время от времени тянул за рукав, когда нож Серова плохо направлял ценный живой трофей.

И тут — в темноте за нашими спинами — в лагере вспыхнул огонь.

Не один — сразу четыре. Кто-то бежал с факелами. Потом — выстрел. Один. Сигнальный, не боевой.

Они хватились лейтенанта.

— Быстрее, — тихо сказал Серов. — До балки. Там разойдёмся.

Огурцов сделал движение в сторону — повернул нас на новую тропу, к лагерю мы шли по другой. Выбравшись в сухое русло ручья, мы побежали. побежали.

Огурцов споткнулся о ветку корня, упал, и я был уверен, что хрустнул совсем не корень. Проводник сдержал крик и тихо зашипел сквозь зубы.

— Идти можешь? — спросил его Серов.

Огурцов даже пробовать подняться не стал:

— Нет!

— Тащим, — велел Серов. — Сидорин, лейтенант на тебе. Прохоров, бери Огурцова.

— Понял.

Прохоров склонился, поднял Огурцова — не на руки, а на спину, как мешок. Огурцов легче меня раза в полтора, сухой дед, но Прохоров все равно крякнул от натуги. Едва мы возобновили движение, как сзади грянула стрельба. Длинными, по лесу, не глядя.

Пули шли через ветви над нами, и мы вжимали головы в плечи. Одна срезала веточку прямо у Серова над головой — он не остановился. Огурцов на спине Прохорова шипел сквозь зубы каждый шаг — нога трясется.

Метров через сто над лесом поднялась осветительная ракета. Белый свет, висит на парашюте, медленно опускается. Освещает всё. Мы упали в кусты, прижались к земле. Лейтенанта я толкнул вниз перед собой, прижал. Ракета горела минуту. Потом погасла. Через десять секунд — вторая, затем — третья и четвертая. Мы бежали в перерывах между ракетами — метров по пятьдесят. Огурцов от очередного падения за бревно вырубился и больше не стонал. Прохорову стало легче — хотя бы дед над душой не бухтит.

Они отстали километра через два. Я слышал, как стрельба становится тише, потом — редкая, потом — совсем кончилась. Решили далеко в темный лес не ходить, и правильно решили — вдруг мы их в засаду ведем?

Огурцова на руках мы тащили ещё километра три, до очередного сухого русла. Там Серов остановил группу:

— Перекур.

Мы упали в траву. Прохоров аккуратно положил Огурцова на спину, тот дышал тяжело, лицо мокрое от пота. Журавлёв проверил его ногу — в темноте, на ощупь:

— Перелом, товарищ лейтенант. Закрытый.

— И то хлеб, — порадовался командир. — Носилки.

От конвоирования живого трофея меня никто не освобождал, поэтому носилки из ремней связали Прохоров и Журавлев. Положив на них деда, мы пошли дальше, чтобы часам к трем ночи добраться до наших позиций. Часовой, молодой и нервный пацан, чуть не среагировал, но Серов вовремя назвал пароль.

Огурцова сдали санитарам сразу — пришли двое с настоящими носилками, унесли в санчасть. Лейтенанта — в штаб батальона, под конвоем. Серов пошёл с ними, доложить, и для этого одолжил мой блокнот.

Прохоров, Журавлёв и я остались у штабной землянки.

— Ну ниче так сходили, — поделился я выводом.

— Удачно, — кивнул Прохоров.

— Дед подвел, — заметил Журавлев.

— Дай Бог здоровья, — пожелал я.

Мужики достали кисеты, предложили мне. Я отказался, они скрутили самокрутки и закурили. Усталость — тяжелая, замешенная на остатках адреналина и беге по лесу — накрывала с головой, и я едва дождался возвращения Серова с моим блокнотом. Попрощавшись с мужиками, пошел к себе.

Светало. Неподалеку от нашей землянки горел костерок. Рядом сидел Равиль, насадивший на палочку кусок сала и сующий его в огонь. Поднял голову, увидел меня, кивнул.

Я кивнул в ответ и полез в землянку, на ходу остановив начавшего было подниматься с нар Калюжного:

— Потом, Петь.

— Отдыхай, Васько, — не обиделся он.

Закрыв глаза, я услышал далекий, знакомый рокот с той стороны, откуда мы сегодня вернулись. Наша арта отрабатывает по квадрату со скоплением. Хорошо сходили.

К двадцатому сентября нас перебросили западнее Дальника, ближе к селу Татарка — тому самому, где штаб. Гонтаренко за две недели прижился в отделении хорошо. Я его поначалу опасался — флотский, мог гонор начать показывать, но Калюжный знал, кого брать: Гонтаренко оказался тихим, рукастым, в окопе работал спокойно.

Колька подрос. Не буквально, так-то все тот же тощий пацан в великоватой гимнастерке, но в окопе уже не дёргался. После сентябрьских стычек он перестал стрелять впустую, начал целиться. Потенциал учителя-Сашки на данный момент выработан до конца, и наш малолетний «старик» от этого немного приуныл.

Утром двадцатого сентября я сидел у землянки и чистил ZB. Осень уже чувствовалась в воздухе и на земле — ночи стали холодными, роса высыхала только к обеду, и приходилось жечь костры почаще, чтобы просушить отсыревшие вещи.

Калюжный подсел рядом:

— Васько.

— М?

— Тишину чуешь?

— Чую, — кивнул я.

И впрямь затишье какое-то. Уже трое суток. Ни обстрелов с их стороны, ни наших маневров — сидим, углубляем окопы, чистим снарягу.

— Шо думаешь? — спросил Калюжный.

— Думаю, румыны стягивают силы и копят снаряды для наступления. В основном — не здесь, но и нам достанется.

Калюжный замолчал, потом сплюнул в сторону:

— Не люблю такую тишину.

— Тоже не люблю, — согласился я.

В этот момент из хода сообщения вышел посыльный и подошёл к нам:

— Сидорин. К ротному. С блокнотом.

— Есть. Спасибо.

— Удачи, бойцы, — махнул рукой посыльный и ушел.

Я быстренько собрал винтовку, проверил блокнот во внутреннем кармане — на месте — поднялся на ноги, одернул гимнастерку, подтянул ремень:

— Ну че, как? — спросил Калюжного.

— Образцово-показательный, — оценил он. — Шо-то большое готовят.

— Большое, — кивнул я и пошел к ротному.

Тревожно, но интересно.

В землянке было людно — Кравченко сидел за столом перед картой. Вокруг — взводные Кулик, Цуркан и Кириченко. Ну и Бережной — без старшины армия не работает.

— Товарищ лейтенант, ефрейтор Сидорин по вашему приказанию явился.

— Вольно. Садись, — пригласил меня старлей.

Я сел на ящик рядом с Бережным и Куликом. Полагаю, личный воинский авторитет накопился и начал на меня работать — других-то ефрейторов и сержантов не позвали.

— Итак, ставлю задачу, — начал Кравченко. — Нашему и соседнему батальону приказано связать боем румынские части на нашем участке и тем самым не дать им перебросить силы на восточный фланг.

То, чего я ждал, конечно же случится — пойдет большой накат, и нам придется отступать. Что может сделать один человек меньше чем за месяц? Пошуметь немного да поубивать чуть больше врагов, чем сделал бы оригинальный Сидорин. Мелочь на фоне самой войны, но может из-за этого выжило больше бойцов, чем должно было? Даже одна жизнь — это уже много.

— Силы наши невелики, — продолжил старлей. — Но нужно создать у врага впечатление, будто нас больше. Желательно — вдвое-втрое. Какие будут предложения, товарищи? — обвел нас взглядом и остановился на мне как на младшем по званию. — Сидорин?

Предложения у меня есть — я переведен сюда оттуда, где колоссальных размеров линия фронта и хроническая нехватка живой силы. Приходилось пару раз имитировать активное наступление, чтобы мужики неподалеку смогли провести настоящее.

— Одну атаку проводить бессмысленно, товарищ лейтенант, — начал я излагать. — Если одной пойти — враг быстро поймет, что дальнейших волн не последует и спокойно перебросит силы. Нужно имитировать атаки в нескольких местах. Малыми силами, растянуто по времени. Утром — здесь, через час — там и так далее. Каждая атака — громкая, на полчасика, взводом-другим. Предлагаю задействовать дым, трещотки, ракетницы. Снарядов у нас мало, но немного артподготовки изобразить нужно.

— Трещотки? — поднял бровь Бережной.

— Народный деревянный инструмент, товарищ старшина. Трещит похоже на пулемет.

Цуркан кивнул:

— У наших в Бессарабии такие были. И в Молдове. На свадьбах гремели целую неделю.

— Где их взять?

— В Татарке. У местных.

— Что за война такая? — вдруг вздохнул и потер лицо старшина. — Со всех сторон давят, снарядов — с гулькин нос, заместо пулеметов — трещотки свадебные, вместо пополнения мужики с полей и курсанты, и даже те — единичные.

— Товарища политрука спросить надо, — посоветовал я.

— И контуженный этот еще! — продолжил грустить вслух Бережной. — Хоть в разведку, хоть в окоп, хоть с тракторами в наступление — везде молодец, а не положено красноармейцу необученному быть молодцом!

В этот раз ответил Кравченко:

— Отставить пораженческие настроения! Задача поставлена, задача должна быть выполнена!

— Так точно, товарищ лейтенант, — уныло козырнул Бережной.

Кравченко принялся водить пальцем по карте. Наш участок, румынские позиции, лесок справа (тот самый, откуда мы языка привели, а потом по тому участку отработала арта. Всех не поубивала, конечно, рассеянные румыны в лесочке по секретам сидят, но большой атаки у них уже не получится).

— Что думаете, товарищ лейтенант? — спросил Кравченко Кулика.

— Предлагаю использовать трещотки, дым и часть артиллерии, но атаку провести полноценную, силами роты — румыны подумают, что отбили нас, а мы попробуем снова.

Кравченко посмотрел на Кириченко.

— Полагаю, что отбив первую атаку, румыны уже через час начнут силы перебрасывать — атака-то получится жиденькая. Считаю правильным последовать плану ефрейтора.

Старлей кивнул и перевел взгляд на Цуркана.

— Лучше громко, но часто, чем отважно, но один раз, — коротко ответил тот.

Взгляд на Бережного.

— Контуженный, — развел он руками. — И сам хитрожопый, и предложения хитрожопые. Поддерживаю предложения ефрейтора, товарищ лейтенант.

Считай — единогласно. Кулик пожал плечами — тоже не против, просто обозначил личную позицию.

— Решено, — записал Кравченко. — Теперь перейдем к деталям. Сидорин?

— Первое — ложные позиции. Окопчики на километр в стороны от настоящей передовой. Без людей в них — но видимые. Брустверы. Может быть, шинели на палках для общего вида. Если они посмотрят в бинокль — увидят, что мы расширили линию.

— Шинели на палках? — переспросил Кулик скептически.

— Не свои. Старые, рваные. Любые тёмные тряпки. С расстояния не отличишь. Дальше… — я рассказал об остальном, Кравченко и взводные аккуратно записали.

Старшина не записывал, а карандашом ставил галочки напротив нужных записей в огромной тетрадке с описанием закромов Родины.

— Откуда? — коротко, но ёмко спросил меня старлей.

— Не могу знать, товарищ лейтенант, — пожал я плечами. — Придумал.

Частично и придумал — тогда еще.

Добыть трещотки было поручено мне и Кулику — по сути поручено именно им, потому что он вызвался добровольно. Вид у Татарки привычный: подавленная атмосфера, от которой даже дети по улицам бегали как-то безрадостно, отсутствие мужиков призывного возраста, тревожно шепчущиеся между собой бабушки и женщины и редкий, робкий собачий лай. Эвакуация идет, поэтому в домах и дворах царит суета: народ грузит добро на телеги.

— … Вот такенного выловил! — показывал мне Кулик на ходу размеры леща.

Я уважительно поцокал языком и рассказал сам:

— На закидушку как-то сома подцепил. Темно уже, не видно — думал, корягу зацепил. Дернул, а он как у-ух в глубину!

— А ты?

— А я стою, в воде по пояс, леска пальцы режет, ноги по дну едут — тащит сом.

— Ну!

— Чую — леска не выдержит. Я — вперед, сом слабину почуял — рванул. Оборвалась.

— Тьфу! — сплюнул от разочарования Кулик.

— Согласен, трщ лейтенант.

Мы постучали в первую же беленую хату с соломенной крышей. На крыльцо вышла старушка в черном платке и с тростью. Глаза такие, что я сразу понял — не станет уходить. Некуда и не к кому.

— Здравствуй, мать, — поздоровался с ней взводный. — Есть у тебя трещотки?

Бабушка непонимающе посмотрела на нас.

— Свадебные, деревянные такие. Трещат, — уточнил я.

— Тю, кака свадьба? — громко ответила она. — Дед-то тем годом помер!

— Царствие небесное, — перекрестился я.

Кулик пожевал губами, бабушка перекрестилась со мной.

— Нам для другой свадьбы, — попытался я снова. — Молодые гуляют, трещоток душа просит.

— А, трещотки-то! — поняла бабушка. — В сарае вон, беритя, мне-то уже помирать скоро, — и она ушла в хату, бережно закрыв за собой дверь.

Кулик со смешанными чувствами на лице сошел с крыльца и направился к сараю. Я пошел следом. Сарай оказался полным старого барахла — тулупы, лопаты, дырявые сапоги, грабли и стертые веники. В углу, на полке — четыре деревянных трещотки с потертыми рукоятями. Забрав, мы пошли дальше, к концу «рейда» собрав одиннадцать штук.

— Пойдет, — оценил я.

Ночь прошла в работе. Цуркан с четвёртым взводом копал ложные окопы — не глубокие, по полметра, но видимые. Мы с третьим — готовили дымы: тряпки с маслом и сырые, обмотанные паклей поленья. Хасанов с Гонтаренко приводили трещотки в боевую готовность — некоторые от старости прохудились. Получалось.

Кравченко вернулся от комбата около полуночи. Сообщил радостную новость — артиллерия даст двенадцать снарядов на три точки. Утром.

И то хлеб.

В шесть ровно у Цуркана началось.

Я этого не видел — сидел на нашей передовой, ждал нашу очередь. Но слышал: дробные выстрелы, крики «Ура!», характерный треск деревянных трещоток, ракетница в небо. Через двадцать минут — такие же крики, но отступления, и тишина.

Через полчаса — до нас доползли двое из четвёртого взвода. Грязные, мокрые, в копоти, но живые и довольные.

— Ох забегали! — поделился с нами первый.

— Пересрались, поверили! — добавил второй.

К семи мы с Куликом пошли. В имитации приняло участие двадцать человек из третьего взвода плюс эти двое из четвёртого, переползшие — добровольцы, понравилось. Двадцать два — но издалека, со всеми трещотками, дымами, и криками — сойдёт за сорок.

Я повёл свое отделение на правый край. У Гонтаренко и Владимира в руках была трещотка, у Кольки — отчаянно коптящий «факел». На вооруженного ракетницей Сашку он смотрел с завистью. У меня и Хасанова по три гранаты. Калюжный замыкает.

— По моей команде, — сказал я. — Поджигаем дым, стреляем, шумим. Трещотка — постоянно. Ракета — две штуки, в небо. Через двадцать минут — отход с криками. Понятно?

— Понятно.

— На рывок — десять шагов. Ляжем, стреляем, потом ещё десять. До второй линии полыни — и стоп. Не лезем дальше.

— Понятно.

— Колька — дым вперед, Сашка — прикрываешь товарища ракетой. Свадебный оркестр — трещит, Хасанов и Калюжный — стреляют. Я — командую и тоже стреляю. Поехали.

Колька хорошенько раскрутил палку и бросил далеко вперед, в полынь. Сашка выстрелил из ракетницы — белая ракета взмыла небо, пацан сразу же перезарядил. Гонтаренко затрещал трещоткой — звук получился громкий, частый, действительно похож на пулемёт издалека. Хасанов и Калюжный начали стрелять — не в кого-то конкретно, а просто по румынским позициям, чтоб создать видимость огня.

И мы пошли.

Десять шагов — залегли. Полынь впереди занялась хорошо, и нас прикрыла стена огня и дыма. Сашка пальнул второй ракетой. Снова стрельба. Гонтаренко с трещоткой не отстаёт. Шум вполне убедительный.

Румыны работали винтовками и пулеметами. Может и зацепить кого случайно, за счет плотности. Ещё десять шагов. Залегли. Я бросил гранату — не для урона, для звука. Взрыв в полыни в пятидесяти метрах от румын. Они засуетились — наверное, думают, что мы уже близко.

И тут — залп нашей артиллерии. С нашей стороны, метров за километр позади. Четыре снаряда легли по румынским секретам. Послышался крик. Затем — ещё четыре. И ещё. Двенадцать снарядов за минуту — не много. Но в сочетании с нашим шумом, дымом и трещотками — это работало, на вражеских позициях стало очень оживленно. Отправив румынам пару гранат — на этот раз кого-то даже зацепил, судя по крикам, и подождав, пока Хасанов сделает то же самое, я скомандовал отход.

С бодрым, наполненным адреналином «Ура!» мы рванули к своим позициям. Потерь — нет, повезло. Владимир пытался отдышаться, чумазые пацаны белозубо улыбались, сходившие во вторую «атаку» мужики из четвертого душевно попрощались и пошли к себе.

Я присел на дно окопа и на всякий случай припомнил план.

В шесть утра — первая «атака» четвёртого взвода. Тридцать человек. Шум, дым, выстрелы, трещотки. Отход через двадцать минут с криками и ракетами. Было. В семь — вторая, наша, была.

В восемь — третья, в стороне от четвёртого взвода, но с другого направления. На наших участках в этот момент — тишина, мы «отдыхаем» после атаки. Это работа батальона, ему не дотянуться. В девять — второй, дальше с другого направления.

В девять — четвёртая, опять от нас, но широким фронтом, с трещотками по всей линии. Уже понятно: у румын путаница. К восьми стало слышно, как у соседней роты тоже зашевелились. Дым, трещотки, выстрелы. В головах врага мы сейчас (надеюсь) наступаем с трех направлений. В девять снова была наша очередь. Сложнее — румыны были на шухере, артиллерия кончилась, но сыграла свою роль темнота и желание врагов поберечь патроны до настоящего наступления, которого не будет.

К десяти — тишина. Дым медленно рассеивался. Трещотки молчали. Мы сидели в окопах и ждали. В одиннадцать — наша последняя имитация, и сразу спать, чтобы повторить на следующий день.

Через пару дней пришли хорошие новости. Связной из штаба батальона, русоволосый парень лет двадцати двух, забежал в нашу землянку, чтобы покурить со своим земляком-Куликом.

— Морпехи под Григорьевкой высадились.

— Где?

— Григорьевка. Восточный сектор. Десант. Корабли с моря, штурмовая бригада, две дивизии румынские разбили. Слыхали?

— Не слыхали.

— А наши их в три кольца. Преследуют.

— Молодцы мужики.

Связной убежал. Кулик повернулся ко мне.

— Десант, — улыбнулся он. — Понял теперь?

— Понял.

— Вот ради чего мы тут поле мерили.

— Ага.

К вечеру слух разошелся по батальону. Морпехи десантировались. Большая операция. Две румынские дивизии разбиты. Кто-то уже добавил, что пятнадцать тысяч пленных, кто-то — что тридцать. Цифры росли с каждым повтором, но факт оставался. Десант был. И он удался. Отчасти — потому что мы здесь выполнили свою маленькую часть.

Победа воодушевила бойцов — на фоне тревожных новостей с других фронтов и общей усталости она была очень нам нужна.

Вечером Кравченко вызвал меня в землянку.

Он сидел один. Перед ним — бумаги, чернильница и подаренная ручка.

— Сидорин.

— Я.

— Твои предложения оказались на удивление результативными.

— Все работали, товарищ лейтенант. И планировали — тоже вместе.

Он усмехнулся:

— Товарищ политрук бы оценил. И я — ценю. Представляю тебя к младшему сержанту. Через три дня подпишут.

— Служу Советскому Союзу, — козырнул я.

— Хорошо служишь. Свободен.

Отделение ждало своего командира в землянки. В руках — котелки, а них…

— Это че, тушенка? — офигел я.

— Праздник, — пояснил Калюжный.

— Бережной расщедрился, — добавил Владимир.

— Командир, я на тебя взял! — протянул мне котелок Сашка.

Вкус победы.

К концу сентября по ночам стало подмораживать уже как следует. Степь к утру покрывалась серой корочкой, руки мерзли, и спасали только выданные старшиной тулупы. Так-то в нем жарко, но если не застегивать — ниче, терпимо. В одну такую ночь я повел группу за передовую — ничего такого, просто посмотреть, есть ли у румын выдвинутые к нашему участку секреты. После Григорьевки враг затих, и это было одновременно логично и подозрительно.

С собой взял Хасанова — тихий — и Калюжного, потому что Петро умеет работать автономно в очерченной приказом и реальностью рамке. Вышли в час ночи. Луна то скрывалась за тучами, то появлялась, и степь под ней то светлела, то снова темнела. Мы пересекли свою передовую, прошли по ходу сообщения до выдвинутого окопа, оттуда уже — в полынь.

Двести метров ползком. Триста. Полынь стылая, пахнет ею и землей. Я прислушивался каждые десять метров — тихо. Только где-то очень далеко на западе лаяла собака. Метров за четыреста от наших я остановился, поднял руку. Хасанов и Калюжный легли.

Слева, метрах в тридцати, я увидел силуэт. Не движение — именно силуэт, темный, лежащий на полыни. Человек. Или несколько. Я выждал. Полминуты. Минуту. Не двигаются.

Я подполз ближе. Метров двадцать. Потом десять. Потом — пять.

Это были трое. Лежали в полыни в ряд, лицом вниз. У одного — откинутая в сторону рука с маузером в кулаке, второй вытянулся прямо, у третьего ноги поджаты. Все мёртвые — я по позам и по запаху понял, не подходя совсем близко. Лежали часа два-три, кровь уже подсохла. Румыны. У одного — кобура, у второго планшет. У третьего — тоже планшет, в кожаном чехле.

Я махнул рукой Хасанову. Тот подполз. Калюжный тоже подтянулся.

— Наши сняли, — тихо сказал я. — Часа два-три назад.

— Откуда знаешь? — тихо спросил Гонтаренко.

— Кровь подсохла. Не недавно.

— А.

— Соседи, скорее всего. Разведка соседнего батальона.

— Похоже.

Мы лежали и смотрели. Я обернулся, посмотрел назад — наших постов отсюда не видно, темно. А румынские посты должны быть метрах в трёхстах впереди. Эти трое, видимо, шли в нашу сторону — и наши их сняли. Тихо.

— Снимем что есть, — сказал я.

Хасанов кивнул и пополз к первому. Я — ко второму, с планшетом. Петро — к третьему. У второго планшет был тонкий, кожаный, потёртый. Я аккуратно его расстегнул. Внутри — бумаги. На ощупь несколько листов, конверт, что-то твёрдое. Закрыл, забрал планшет под мышку.

У него же в кобуре — пистолет. Не «вальтер», не «парабеллум» — что-то небольшое, с длинным стволом. Не разобрал в темноте. Снял. Не для себя — в роту, в общую кучу. Часов на нём не было. Уже сняли, видимо.

Хасанов с Гонтаренко тоже работали. Через пять минут все трое лежали раздетыми до нижней рубашки — всё, что было в карманах, в подсумках, на ремнях, мы сняли. Документы — в одну стопку, оружие — в другую, мелкие вещи — в третью.

Сложили в наш мешок. Назад. Не разведрейд, а какое-то мародерство.

К нашим позициям мы вернулись к четырём утра. Часовой — молодой — чуть не дрогнул, но я успел крикнуть пароль. Перевалили через бруствер и направились в землянку. Мужики проснулись от нашей возни, я зажёг керосиновую лампу, разложил трофеи на ящике.

Хасанов с Гонтаренко сели рядом.

— Так, — сказал я. — Считаем.

Документы — семь штук. Три удостоверения, три планшетки с бумагами, одна тетрадь. Оружие — один маузер, один пистолет неустановленный (мой), один штык. Часы у одного из них всё-таки нашлись, в кармане шинели — старые, латунные, видимо поэтому зажравшиеся разведчики-соседи и не взяли.

Бумаги я разложил по очереди.

Первое удостоверение — румынское. Стандартное. Имя: что-то на «-эску». Звание: подпоручник. Часть: 13-я пехотная дивизия.

Второе удостоверение — не румынское. Я смотрел на него несколько секунд и не понимал. Текст не на латинице, не на кириллице полностью — буквы похожие на наши, но с украинскими вкраплениями. «i» с точкой, «є», ещё что-то.

Украинское.

— Петь! — сказал я громче, чем стоило.

Калюжный завозился, поднял голову.

— А?

— Глянь.

Он встал, накинул шинель, подошёл к ящику. Взял удостоверение, посмотрел.

— Та й шо.

— Что это?

— Удостоверение какое-то. По-украински.

— Имя видишь?

— Гордиенко. — Он наклонил к лампе. — Микола. Командир сотни. «Сотні» — роты у них.

— У кого?

— У них. — Калюжный показал на удостоверение. — Тут, погляди. Эмблема не румынская.

Я посмотрел. На углу удостоверения — маленький значок: что-то вроде трезубца, ниже надпись «ОУН». Понимаю. Суки.

— Бандеровцы, — без нужды добавил Калюжный. — С румынами половина пришла. Я слыхал ещё в Севастополе, перед тем как нас сюда перевели. Буковинский курень их называют. С Черновиц, оттуда.

— Буковинский курень.

— Та. У них там своё кадровое подразделение. Идут с румынами как проводники, переводчики, связные. По-русски говорят, по-украински, по-немецки, по-румынски — все.

— В первый раз вижу.

Вижу — впервые, но знал.

— А мы тут до них не доходили. Они в тылах сидят, не на передовой. Этот — видать, на разведку выскочил.

Я перечитал удостоверение. Гордиенко Микола Петрович. 1908 года рождения. Уроженец Черновиц. Командир сотни «Буковинського куреня».

Тридцать три года. Старше меня. Старше Сидорина, и сильно.

Хасанов молча положил на ящик еще одни листок. Точнее — листовку.

Я развернул. На украинском, печатная, с заголовком крупно. Под заголовком — текст на двух языках, столбцами: украинский и немецкий.

— Шо там? — спросил Калюжный. — Ну-ка, — взял листовку. — «До у українських братів…».

Текст был стандартный — свобода, борьба с большевизмом, евреями и москалями и стабильная кормежка как основа пропаганды. Подпись внизу — «Провід ОУН». Печать.

— Мало дають, — решил не переходить на другую сторону Калюжный.

— Предатель — всегда предатель, и отношение к нему как к скоту, — кивнул я. — Пока полезен — терпят, а когда перестает… — развел руками.

— Суки! — оценил Сашка. — Родину за паек немецкий продают!

— Давить гнид, — солидно добавил Владимир.

Дальше мы посмотрели тетрадку. Тетрадь была толстая, потрёпанная, в коричневом переплёте. Я открыл. Записи карандашом, неровно — очевидно, в полевых условиях. Тоже украинский, но рукописный. Имена. Список имён — человек на тридцать. Адреса. Какие-то пометки рядом. Я не разобрал детали.

— Так, раз список имен, значит надо отдать тетрадь особисту, — вздохнул я.

Не хочу с ним знакомиться.

— Ты командир, тебе и честь, — ухмыльнулся Калюжный.

— Отнесу, — решил я. — Но утром — один хрен командиры спят.

И правильно делают.

Плотно обдумав за ночь Петрово «ты командир, тебе и честь», с утра я направился не к особисту, а к ротному. Может сам отнесет, а я на позиции спокойно посижу?

Семь утра, Кравченко уже на рабочем месте. Часовой как всегда проверил мои документы и спросил:

— Зачем к ротному?

— Список с мертвого предателя сняли ночью, — ответил я. — Полагаю — с другими предателями.

— Понял, — пропустил меня часовой.

Старлей сидел за столом — как обычно, разгребал бумаги и пил чай.

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить, — козырнул я в ответ на вопросительный взгляд.

— Докладывай, — разрешил он.

— Ночью до «нейтралки» сходили, по приказу товарища взводного. Искали секреты, нашли один — мертвый, соседи поработали. В ходе обыска было обнаружено, что один из мертвецов — украинец-предатель. В его планшете нашли тетрадку со списком имен. Полагаю — тоже предателей.

— Показывай, — махнул рукой ротный.

Я положил на стол планшет. Кравченко открыл. Перебрал бумаги. Дошёл до удостоверения Гордиенко. Замер.

— ОУН.

— Так точно.

— Где они тут?

— Калюжный сказал — «Буковинский курень». С Черновиц. Сидят в тылах у румын, переводчики и связные.

— Угу.

Он перелистал тетрадь. Закрыл. Посмотрел на меня.

— Сидорин. Никому больше не говори. Понял?

— Понял.

— Я сегодня же отправлю в дивизию. К Рудько.

— Это наш особист?

— Да. Капитан ГБ. Сведения потенциально полезные. О наличии предателей на нашем участке мы подозревали, но подтверждений не было.

Кравченко взял со стола портсигар, взял папиросу, закурил.

— В августе мы взяли пленных. Один из них как-то слишком хорошо говорил по-русски. Я тогда подумал — может, и не румын вовсе, а кто-то из них. Передал Рудько. Что Рудько с ним сделал — не знаю, дальше не интересовался. Все?

— Все, товарищ лейтенант.

— Свободен. Если Рудько захочет с тобой сам поговорить, найдет. Не теряйся, а то знаем мы тебя.

— Так точно!

Капитан Рудько появился у нашей землянки на следующий день, к вечеру. Я в это время сидел снаружи, чистил трофейный пистолет. Тот самый, что снял с убитого ОУНовца — оказался маленьким «парабеллумом», 7.65, аккуратный. Я его разобрал, протирал маслом. Хрен Бережному сдам, пусть у меня будет.

Шаги по ходу сообщения — не тяжёлые, ровные. Я поднял голову. Подошёл человек в форме без знаков различия — синие петлицы голубоватого оттенка, выглажены. Сапоги чищены до блеска. Лицо — худое, гладко выбритое, серые глаза без выражения. Лет тридцать пять.

— Сидорин?

— Так точно.

— Капитан Рудько. Пять минут.

— Так точно, товарищ капитан.

Я отложил пистолет, встал. Рудько кивнул в сторону:

— Отойдём.

Мы отошли за нашу землянку. Никого. Рудько сел на бревно, не глядя на меня. Я остался стоять, потому что приказа садиться не было.

— Сидорин. Документы вчера принёс ты?

— Так точно.

— Расскажи коротко: где, когда, как нашёл?

Я рассказал. Не отступая от того, что было: ночная разведка, наткнулись на убитых, сняли всё, что было, принесли. Рудько слушал, не перебивая. Когда я кончил, он молчал ещё секунд десять.

— Сидорин. Этот — Гордиенко Микола — тебе раньше где-то встречался?

— Никак нет.

— В разговорах с кем-либо упоминался?

— Никак нет.

— А название «Буковинский курень»?

— От Калюжного впервые услышал.

— Кто такой Калюжный?

— Так точно. Мичман флотский, в моём отделении.

— Что он рассказывал?

Я повторил, что Калюжный сказал: ОУН, Буковинский курень, переводчики и связные, идут с румынами.

— И всё?

— Всё.

Рудько помолчал. Потом достал из кармана небольшую тетрадку и начал записывать:.

— Сидорин. Что я сейчас скажу — запомни. И передай Калюжному, если найдёшь нужным. Имя Гордиенко — забудь. То есть — помни внутри, но в разговорах не упоминай. Если услышишь, что кто-то называет имя — доложи мне. Через ротного. Понял?

— Понял.

— Если увидишь на каком-нибудь документе или плакате — тоже доложи.

— Слушаюсь.

— Этот человек, — Рудько закрыл тетрадь, посмотрел на меня прямо. — Очень интересный персонаж. Командир сотни в курене — это уровень нашего комбата. И он лично пишет инструкции. Видимо, грамотный, образованный.

— Угу.

— А ты, Сидорин, я слышал, тоже грамотный. Читаешь.

— Так не зря Родина ликбезы столько лет проводила и строила лучшую в мире систему образования, товарищ капитан, — ответил я. — Ни одного неграмотного во взводе.

Посмотрев на меня и помолчав, Рудько спросил:

— Детдомовский?

— Так точно, товарищ капитан.

— Что читал в детдоме?

Докопался, блин.

— Да что попадалось, товарищ капитан. Классика, конечно. Про Чапаева, про Революцию…

— Хорошее чтение, — Рудько еле заметно улыбнулся. — Чапаев тебе как, нравится?

— Нравится.

— А Дзержинский?

— Очень, товарищ капитан.

Я отвечал коротко, без иронии. Понимая, что Рудько меня прощупывает. Не сильно, осторожно — но прощупывает. Любой ответ может быть отчётом для какого-нибудь будущего разговора.

— Хорошо, Сидорин. — Рудько встал. — Спасибо за работу.

— Служу Советскому Союзу.

— Будут вопросы — вызову через ротного.

— Так точно, товарищ капитан.

Он пошёл по ходу сообщения. Не торопясь, ровно. Шаги затихли. Постояв еще минуту, я опустился на бревно и выдохнул. В этот раз пронесло, и не факт, что будут другие «разы», но все равно тревожно. Занятный факт — быть смелым на войне мне гораздо легче, чем быть смелым в разговоре с как бы своим спецслужбистом.

Я вернулся к землянке. Калюжный сидел там и лузгал семечки из мешочка.

— Ну?

— Особист приходил.

— А.

Он не спрашивал больше. Я сел рядом.

— Петь.

— М?

— Бандеровцев увидим ещё.

— Угу. Не сомневайся.

— Чего раньше не говорил про них?

— Та я ж не знал, шо они тут. У меня под Очаковом таких не было, и в Севастополе не слыхал.

— А вообще откуда знал?

— В Севастополе казак один с Кубани служил, рассказывал про их. Он по украинским газетам читал, в Польше до войны такие издавались. Знал, шо организация. Что они с немцами связались — не знал, пока не услышал в августе тут.

— А чего мне раньше не сказал?

— А чего тебе говорить? Тебя оно касалось до этой ночи?

— Не касалось.

— Ну вот.

Логично.

— Петь.

— М?

— А если они тут, с румынами — значит, могут уже в Одессу через нас идти?

— Могут. Не одни они, конечно. С немцами тоже придут. Тут стой — оборона держится, что может, столько и держится. А потом, если уйдём — они в город войдут.

— И в Одессе будут.

— И в Одессе. Долго будут.

Я смотрел на закат за линией наших позиций. Закат был розовый, с прожилками тёмно-синего — осень. Уже не такой, как в августе.

— Васько.

— М?

— Тебя это лично трогает чего-то?

Я подумал. Калюжный не зря спрашивал — почему-то моё внимание к этой теме его насторожило.

— Нет, Петь. Просто непривычно.

— Что непривычно?

— Что у врага ещё и наши есть. Которые в спину пальнут не задумываясь.

Хорошо понимаю.

— Главное — не путать, — продолжил Калюжный. Враг есть враг, своя сволочь есть своя сволочь. Их и тех бить надо.

— Угу.

Калюжный поделился семечками. Мы лузгали и смотрели на закат. В голове у меня крутилось одно имя. Гордиенко Микола Петрович. Тридцать три года. Командир сотни. Грамотный, образованный.

Где-то здесь.

Сука.