Я – главный хирург элитной клиники. И в жизни всё было прекрасно, пока я не вытащил из пациента странный осколок...
После чего очнулся с интерфейсом перед глазами и заданием: собери ещё четырнадцать осколков за тридцать дней или умрёшь.
На носу сложнейшая операция: официальные анализы пациента врут, и если я не пойму, что с ним на самом деле — он умрёт.
А самое паршивое — человек, в котором застрял следующий осколок, прямо сейчас потягивает кофе в холле.
Пик…
Пик…
Пик…
Первое, что я услышал, это был звук кардиомонитора. И непрекращающееся пиканье говорило о том, что кто-то мёртв. Внимание, вопрос… а кто жив⁈ Артём?
— … пульс! — послышался голос Лёхи. — Его нет!
— … две минуты сорок! Марина, две минуты сорок! — а вот тут уже был визг Лизы. — Александр Сергеевич… давайте!
«Две минуты сорок секунд? Хм… — я мог думать, и это было хорошим признаком».
Как и сами цифры, ибо я понимал, что они обозначают. Ведь три минуты — это порог для необратимых изменений мозга. Если судить по тому, что сказала Лиза, то я был в двадцати секундах от того, чтобы стать овощем. Или трупом.
Вариант «или» зависел от того, насколько быстро Лёха соображает, когда паникует.
А я знал, что быстро.
— … адреналин!
— … ничего!
— … пульс! Есть пульс! Семьдесят два!
Самый лучший совет из тех, которые мне давали за одиннадцать лет хирургической практики, звучал так: «Никогда не оперируй чиновников и их детей»! Они залезут… куда не надо…
Это сказал мне профессор на выпускном, и я, естественно, послал его куда подальше. Потому что мне было двадцать три, я только что получил диплом с отличием и считал, что мне всё по плечу. Что немаловажно — я считал это искренне.
Оказалось, по плечу мне далеко не всё.
Через восемь лет у меня появилось как минимум две причины, почему я с радостью бы уволился. Одна из них — Дима, а вторая — понедельники.
Дмитрий, мой соучредитель — это человек, из-за которого я иногда подумывал, что следовало стать стоматологом. Стоматологи не ходят по кабинету в три часа ночи, когда у них болит душа. Они просто лечат зубы и валят домой.
А я же… регулярно ночью стоял в коридоре собственной клиники, чтобы послушать очередной бред. Мол, шовный материал Vicryl 3−0 — это излишество, и можно обойтись чем-то подешевле. Примечательно, что Дима последний раз держал скальпель в руках лет шесть назад, когда мы только решили, что работать лучше на себя. С тех пор его медицинский опыт ограничивается чтением прайс-листов поставщиков.
Ну и, собственно говоря, вторая причина…
Понедельник, примерно семь утра. Я спал на дешёвом диване в своём кабинете. Причём, если учесть, что я достаточно обеспеченный человек, диванчик был неприлично потрёпанным. Я взял его на Авито за пятнадцать тысяч рублей. Когда Дима…
Ну, если быть честным, сорил деньгами направо и налево. Экономя там, где не нужно, чтобы потратить «выгоду» на какую-нибудь шляпу.
— Саша-а-а! Ты спишь? — а вот и Дима, который, как и всегда, воспользовался дубликатом ключа от моего кабинета.
Я не ответил по одной простой причине: если не отвечать, люди иногда уходят. Только вот не в этот раз.
— Сань, я знаю, что ты не спишь, — повторил он уже более настойчиво, и, если судить по щелчку замка, он закрыл дверь не с той стороны.
Открыл один глаз. Правый. Левый ещё «разбирался» с понедельником.
Дмитрий стоял в кабинете, скрестив руки на груди. Он был, как и всегда, в своём офигенно дорогом бежевом пиджаке. Цена которого… была как две зарплаты старшей медсестры. Свежая морда, как будто не провёл ночь над отчётами.
Хотя… кого я обманываю? Явно не проводил. Завидую.
— Саня, — не унимался тот. — Я вижу, что ты зыркаешь на меня, как на врага народа!
Последнее он сказал с лёгкой усмешкой. И… я и так понимал, к чему всё идёт, поэтому, от души зевнув, коротко спросил:
— У кого операция?
— Забыл? Сын Зуева.
Вот тут и левый глаз «подключился», отгоняя понедельник к чёртовой матери.
Зуев Алексей Петрович. Вице-губернатор. Билборды с его лицом и лозунгом «Здоровье — наш приоритет» стояли по всему городу. На первый взгляд, Зуев — человек, который заботится о народе. На второй… редкостный кадр с очень неприятным лицом, мерзкой манерой общения и всеми барскими привычками, вытекающими из термина «чиновник».
Его сын лежал у нас с очень печальным диагнозом. С таким, который в двадцать два года не должен был слышать: острый панкреонекроз. Для непосвящённых поясню: представьте, что ваш внутренний орган решил стать каннибалом! Звучит как бред?
Только вот это не бред. Это тридцать процентов летальности, и то — только в хороших клиниках.
«Вроде, — мой мозг начал просыпаться, — у него операция должна была быть во вторник?»
Но, если судить по Диме и часам над дверью, которые говорили, мол, я бы мог ещё пару часов поспать, операцию перенесли на сегодня.
— Ладно, — я сел, мотая головой и сильно растирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна. — Лёха видел анализы?
— Ага. Сказал, что у пацанёнка липазы аж три тысячи!
Три тысячи — это очень плохо. Норма — до пятидесяти. У Артёма Зуева в шестьдесят раз выше. Поджелудочная буквально разводила внутри него химическую войну, и победа в этой войне…
В общем, будет сложно. Я анализы ещё сегодня ночью посмотрел и был уверен: за шесть часов ничего не поменялось.
— Помощник Зуева звонил, — продолжил Дима. — Отец и юрист хотят присутствовать на операции. Контролировать весь…
— Пусть принесут попкорн, — перебил его я. — И колы.
— Саша, я серьёзно…
— И я серьёзно! — я наконец поднялся и первым делом начал разминать затёкшую шею. — Никаких зрителей, ясно⁈
— Сань…
— Чего «Сань»? — я уставился на друга. — Правила для всех одинаковы. Если Зуеву это не нравится — пускай везёт сына в областную. А там, как пойдёт… либо нормальный хирург будет, либо… сам понимаешь.
Дмитрий вздохнул. Тяжело так, тоскливо.
— Я бы всё же… — только было начал он, но я обошёл его, открыл дверь и вышел.
Коридор встретил меня ярким светом ламп и запахом химии, которую используют вместо хлорки. А также меня встретили две медсестры: Наташа и Инна. Девушки синхронно подняли головы от стола, проводили меня взглядом, полным заинтересованного любопытства.
Я кивнул им коротко, проходя мимо, и, не сбавляя шага, свернул в ординаторскую, чтобы нырнуть в душевую. Щелчок выключателя — и тусклый свет лампы выхватил из темноты моё лицо в зеркале: осунувшееся, глаза красные, волосы встрёпаны.
Костюм — тёмно-синий Brioni, куплен в Москве во время конференции по бариатрической хирургии. Рубашка — стандартная белая. Галстук — бордовый, единственный цветной элемент, не считая крови пациентов, разумеется.
И да, костюм на мне действительно очень дорогой. Он был одной из тысячи причин, почему на меня так пялились в клинике представительницы противоположного пола.
— Врач в костюме за триста штук… — шептались одни медсёстры.
— Симпатичный, вежливый, не пьет… — шептались другие.
Остальные «тысячи причин» были подобного типа: мне тридцать четыре года; у меня нет жены, нет детей; хорошая квартира в центре, дорогой автомобиль.
И самое главное — моё хобби! Часы! Это, на минуточку, единственная моя слабость после коллекции односолодового виски! Причём… коллекцию виски я так ни разу и не вскрывал. Потому что алкоголь и хирургия — это как бензин и спичка. Просто стоят рядом, пока кто-то не устроит пожар.
Хотя нет, вру, есть ещё одна страсть. То самое здание, где я находился.
«Медисфера» — частная клиника в четыре «стеклянных» этажа на окраине. Я и Дима купили землю подешевле, а отстроили очень красивое здание. Причём я был против того, чтобы вбухивать деньги в здание на отшибе, но стратегия Дмитрия, надо признать, сработала на ура.
К нам ездили не только со всего города, но и из области.
Из прочих плюсов клиники, помимо врачей, были: парковка на шестьдесят мест, из которых пятнадцать были заняты машинами персонала; лобби — мрамор, кожаные диваны, фонтан, который я втайне называю «риском легионеллёза»; три девушки на ресепшене с белоснежными улыбками.
Ладно, хватит всё про клинику и мои «несметные» богатство. В общем, я умылся, почистил зубы, переоделся и покинул ординаторскую. Шёл по коридору и тупо кивал. Кивок — моя универсальная коммуникация. Не «доброе утро», не «как дела», а просто кивок.
А всё почему? А потому что подобный жест экономит сорок минут в день! Не требуя лишних слов.
— Александр Сергеевич! — окрик застал меня у дверей в мой кабинет.
Обернувшись, я увидел Лёху, который бежал ко мне через весь коридор.
К слову, о Лёхе: Алексей Волков, мой заместитель, второй хирург, единственный человек, которого я называл по имени. Рыжий, высокий, с лицом, которое одновременно слишком молодое и слишком уставшее.
Мы друзья еще со времён ординатуры — он тогда путал двенадцатиперстную кишку с тонкой, а я не мог завязать хирургический узел одной рукой.
Добежав и слегка отдышавшись, он тут же начал:
— Ты видел анализы Зуева?
«Ещё ночью, ага».
— Видел.
— Амилаза тысяча двести!
— Видел.
— Липаза три тысячи!
— Лёха, — я выдохнул. — Я всё уже видел.
— Это не панкреатит, Сань! Это атомная бомба в животе.
В уме я сложил два и два, понял, почему так рано ко мне пришёл Дима и почему операция должна быть именно сегодня. И, видимо, прямо сейчас. Так что откладывать я не стал:
— Выдохни, Лёх, уже и ежу понятно, что это панкреонекроз. Зови команду и начинайте подготавливать операционную. Лапароскопический доступ, но будь готов к конверсии.
Он не задавал никаких уточняющих вопросов. В моей манере коротко кивнул и побежал. Всегда бегал, кстати, поясняя это тем, что, ходьба — лишняя трата времени. Я считал, что бег по коридорам больницы — потеря достоинства, но Лёху не переделать — но мы с этим разногласием справляемся.
Вернувшись к ресепшену, убедился, что утро пошло точно по расписанию: народ потянулся.
Лобби постепенно наполнялось: мамы с подростками, пары, пенсионеры в сопровождении детей. Люди сидели на кожаных диванах, скучливо листали медицинские красочные журналы, которые никто никогда не читал, но которые были обязательны по концепции «премиум-ухода», и пили кофе из автоматов, расположенных в углу.
Девушки на ресепшене: Наташа, Инна и третья, новая, имя которой я пока не запомнил, работали: улыбались, обращались и к пенсионерам, и к подросткам по имени-отчеству, уточняли данные.
Я стоял у стойки, просматривая утренний список на планшете, и краем глаза следил за потоком. Всё шло штатно, пока у входных дверей не появилось нечто.
«Бабушка» Зина.
Её настоящее имя — Зинаида Павловна Мерзлякова, но… кхм, если честно, она среди персонала имела неофициальный титул — баронесса. Ей было семьдесят три года, и каждый свой визит в «Медисферу» она обставляла так, будто пришла на приём к королеве.
Норковое пальто, на шее — нитка натурального жемчуга, на руках — три роскошных перстня. Волосы хоть и седые, но уложены так, будто она только что вышла из салона.
«Бабушка» Зина двигалась через лобби медленно, торжественно, она кивала знакомым медсёстрам, улыбалась другим пациентам и вообще вела себя так, будто это не клиника, а её личная гостиная, в которую временно забрели чужие люди.
Инна, стоявшая у поста, заметила моё лицо и едва заметно закатила глаза. Наташа, стоявшая рядом, сделала то же самое, но добавила ещё и скорбную гримасу. Я понимал их без слов. Они знали, зачем пришла «бабушка» Зина. Вернее, к кому.
Раз в три месяца старушка приезжала на плановое обследование: у неё была гипертония и что-то с желчным, и каждый раз процедура заканчивалась одинаково…
Зинаида Павловна ждала, пока Лёха пробежит мимо, и затем совершала то, что можно было квалифицировать как домогательство: она щипала его за задницу. И это был не случайный жест!
Почему он не жаловался?
Не знаю. Может, потому, что баронесса была женой покойного генерала, и её «обследование» оплачивалось по VIP-тарифу?
«Бабушка» Зина тем временем направилась к ресепшену. Девушка, та самая, чьё имя я не помнил, встретила её заученной улыбкой.
— Зинаида Павловна, доброе утро! Вы по записи?
— Конечно, милая, — баронесса сняла норковое пальто и протянула его. — Я всегда по записи!
Она оглядела лобби, проверяя, всё ли на месте, и добавила:
— А Лёшенька сегодня работает?
Аня посмотрела на меня, я посмотрел в планшет, а Инна, проходившая мимо с папкой… резко развернулась в сторону ординаторской, чтобы предупредить потенциальную жертву.
Я тут же ушёл, потому что у меня начинали сжиматься скулы: хотелось ржать. Сильно хотелось!
На лестнице по пути к палатам встретил Лизу. Старшая медсестра оперблока. Красавица, одним словом, двадцать семь лет, губы бантиком, выразительная родинка над губой. Каштановые волосы в пучке, которые я никогда не видел распущенными. Из-за чего думал, что он намертво склеен… Зелёные глаза с прищуром, как будто она постоянно оценивает качество моей работы. Причём в девяноста процентах случаев она оценивала меня как мужчину.
— Вы опять не завтракали, Александр Сергеевич?
— Лиз, я завтракаю мыслью о спасении пациентов, — ответил я, даже не сбавляя шага. — Это калорийнее овсянки.
Она фыркнула, но не отстала, а пошла рядом, цокая каблуками по плитке. Её белый халат идеально подчёркивал все прелести. Лиза была из тех женщин, которые знают, как подать себя: ни одной лишней пуговицы, ни одного небрежного жеста. Она могла бы украсить обложку медицинского журнала, и, честно говоря, я подозревал, что она это осознаёт.
— Ваш пульс выше нормы, — заметила она, бросив взгляд на мою шею, где, видимо, билась жилка. — Вы не выспались. Кофеин с утра на голодный желудок — верный способ заработать язву.
— Язва — это профессиональное заболевание хирургов, — парировал я, толкая дверь в коридор с палатами. — Наравне с цинизмом и хроническим недосыпом.
Лиза остановилась у порога, сложив руки на груди. Она смотрела на меня с тем особым выражением, которое я научился распознавать за годы работы: смесь материнской заботы и женского кокетства.
Было в этом что-то неуловимо раздражающее, но одновременно и привычное. Она подкатывала ко мне регулярно: то приносила кофе в мой кабинет без просьбы, то задерживалась после смены с вопросами «по работе», то находила повод заглянуть в ординаторскую, когда я переодевался. Однажды она даже оставила записку в кармане моего халата с адресом снятого номера гостиницы и смайликом. Я сделал вид, что не заметил.
Я категорически против шашней на работе, но есть ещё одна проблема.
Заключается он в том, что Лиза не в моём вкусе. Слишком правильная, слишком настойчивая, слишком… очевидная. Мне нравились женщины с характером, с изюминкой, которые не пытались залезть в мою жизнь через служебные двери. А Лиза действовала как хирург на плановой операции. Это отталкивало. Я предпочитал, чтобы женщина сама чувствовала, когда отступить, а не ждала, пока я укажу ей на дверь.
— После операции жду вас в ординаторской, — бросила она напоследок, и в её голосе прозвучала нотка, не терпящая возражений. — У меня для вас сюрприз.
Не нашёл, что ответить. Лиза ушла. А я стоял и думал, что эта женщина проявляет гораздо больше внимания в мой адрес, чем все мои бывшие, вместе взятые. Правда, бывших было немного, и каждая в какой-то момент говорила одну и ту же фразу:
— Ты больше любишь пациентов, чем меня!
Что, в общем-то, было правдой. Пациенты хотя бы не спрашивали «о чём ты думаешь?»: им было всё равно. Они хотели одного: чтобы я их вылечил.
Палата Артёма была первой. VIP-палата, а рядом с ней — два охранника в чёрных костюмах. Которые смотрели на всех так, будто кто-то из проходящих по коридору собирался ограбить палату.
Я тут же представился:
— Доктор Ким, главный хирург. Мне нужно в Зуеву.
Охранник тут же передал мои слова в рацию, и спустя пару секунд послышался ответ:
— Пропустите.
VIP-палата казалась не палатой, а самым настоящим номером дорогого отеля. Телевизор с огромным экраном, кожаный диван, игровая приставка и несколько букетов св стильных вазах.
Ненавижу цветы в больницах. Они воняют, вызывают аллергию, их никто не выбрасывает, пока те не превратятся в сухой веник. Да и к тому же: зачем цветы человеку, которому через три часа будут резать живот?
Артём лежал и пялился на меня. Бледный, желтоватый, губы сухие. Кислородная канюля на носу, катетер в руке. Двадцать два года. Пацан, по сути.
— Мне страшно.
Я удивился: он был честен со мной, что являлось редкостью. Большинство пациентов говорят, как под копирку, мол: «я спокоен», «всё будет хорошо», а потом — бац! Пульс вдвое выше нормы и руки трясутся.
— Страх — это нормально, — сказал я, присаживаясь на край кровати. — Если бы ты не волновался, я бы забеспокоился. Но давай так: ты доверяешь мне?
Он быстро кивнул.
— Я проводил такие операции не один раз, и у меня ноль летальных исходов на панкреонекрозе. И если честно, я не собираюсь портить статистику из-за парня, который не позавтракал.
Артём слабо улыбнулся на мою шутку. Я положил руку ему на плечо — жест, который обычно не использую, но здесь он был уместен.
— Поверь, — продолжил я, понизив голос. — Через две недели ты будешь жаловаться на больничную еду. Всё будет хорошо. Я обещаю.
Артём нервно сглотнул и тут же кивнул. Я встал и направился к двери, но на пороге остановился.
— И да, — обернулся я, взглянув на цветы. — Пусть уберут это к чёрту. Тебе не букеты нужны, а чистый кислород. Скажешь медсёстрам: я распорядился.
Охранники молча проводили меня взглядами. В коридоре уже ждал Лёха, нервно постукивая пальцами по планшету.
— Команда готова, — сказал он. — Анестезиолог — Марина Игоревна, она сегодня на линии. Сестра… эта… твоя Лиза. Ну, ты понял.
— Понял-понял, — буркнул я, подавляя желание закатить глаза.
Лиза в операционной — это дополнительный источник напряжения. Она профессионал, спору нет, но её взгляды поверх маски могут отвлекать. Впрочем, выбирать не приходилось: остальные медсёстры оперблока были заняты на плановой холецистэктомии.
— Ладно, пошли. Нужно ещё раз взглянуть на КТ.
Панкреонекроз — это не просто диагноз. Это проблема! Да, конечно, я знал, с чего начинать. Но вот угадать, как себя поведёт орган во время операции, особенно такой, как поджелудочная… невозможно! Она любит преподносить сюрпризы, и, как показывала практика, обычно они хреновые.
Я зашёл в предоперационную, за стеклом которой подготавливался Лёха. Он проверял инструменты, лапароскопическую стойку Karl Storz, уже включил монитор 4K, осматривал инсуффлятор, электрокоагулятор, ультразвуковой диссектор.
Помнится мне, что Дима плакал, когда подписывал чек на закупку этого оборудования. Но именно благодаря этим устройствам сложные операции проходили гладко.
Коротко кивнул Лёше, посмотрел на Марину, анестезиолога. Она была единственным человеком в клинике, чьи шутки были похуже моих, и это кое-что говорило!
— Пациент молодой, двадцать два. Коморбидностей нет. Аллергия — пенициллин.
— Да мы и не планировали.
— Премедикация сорок минут назад, — продолжила отчёт Марина. — Индукция — пропофол, фентанил, мивакуриум.
— Отлично.
Артёма ввезли в операционную через пару секунд. Глаза были закатившимися, маска на лице.
— Не успел сосчитать до пяти, — тут же доложила Марина.
— Вот и славно, — кивнул я вошедшей Лизе.
Далее начался самый настоящий ритуал! Не суеверный, а рабочий.
Не стану описывать все подробности… в общем, закончил с «мойкой рук» и начал одеваться. Первым делом халат: сначала правая рука, потом левая. Вторым — перчатки, причём нельзя было касаться внешней поверхности. После — маска, которой нужно было закрыть нос, а затем перенести на подбородок.
Очки: протереть, надеть, проверить посадку. Каждый шаг из раза в раз один и тот же. Ничего не менялось. Всё строго по правилам.
Потому что в хирургии нет места спонтанности. Спонтанность — это когда ты забыл проверить свёртываемость, а пациент истекает кровью тебе на ботинки. Хреново звучит, правда?
— Лёха, обработка.
Обработкой был йодопирон. В общем, простыми словами, это коричневая жидкость с запахом, который я в своё время описывал студентам как «запах больницы, только в концентрированном виде».
К нему можно привыкнуть, как и к запаху хлорки. Сначала он тебя раздражает, первую неделю, а потом его просто не замечаешь.
Следующим шагом были простыни. Лёха накрыл пациента, оставив только открытый квадрат брюшной стенки: от мечевидного отростка до пупка.
И… началось.
Я взял в руки скальпель, десятку. Сделал первый разрез: десять миллиметров, чуть выше пупка. Добрался до подкожки, фасции… затем в ход пошёл троакар. Короткий щелчок — и игла прошла через апоневроз в брюшную полость.
Всё шло так, как надо было… но это пока.
— Лёша, — я поднял взгляд на помощника. — Давай инсуффляцию.
Ответом был, как и всегда, короткий кивок, после чего живот Артёма начал раздуваться, увеличивая тем самым рабочую площадь для следующего шага.
— Давление? — спросил я.
— Двенадцать, — ответила Лиза.
— Лёша, камеру.
Ввёл лапароскоп. На мониторе тут же появился жёлтый жирок сальника, блестящая брюшина, тёмно-бордовая печень.
— Дополнительные порты. Десять и пять.
Щелчок, а затем ещё один щелчок. Диссектор в левую руку, зажим в правую.
— Осмотр поджелудочной, — только было сказал я, как тут же понял… всё хреново!
«Твою же мать, — пронеслось в голове. — Это будет сложно…»
Поджелудочная была в ужасном состоянии! Головка и тело железы — чёрно-зелёные, с участками некроза, окружённые мутным серозным выпотом. Парапанкреатическая клетчатка пропитана экссудатом с запахом, который я чувствовал даже через лапароскопическую камеру. Гнилостный, сладковатый, тяжёлый. Желчный пузырь вздут. Стенки желудка гиперемированы.
— Саня… — голос Лёхи показался мне взволнованным. — Александр Сергеевич, это… хреново!
— Я вижу.
— Может быть, конверсию?
— Не спешим. Сейчас начну…
В общем, начал некрэктомию. Диссектором аккуратно разделял сращения, вырезая мёртвую ткань кусочек за кусочком. Работа была очень нудной… даже не знаю, с чем её сравнить…
Ах да! Как будто я заполнял налоговую декларацию! Только с более высокими ставками… И если я ошибался в декларации, то получал штраф и недовольный звонок от инспектора. В этом же случае всё было куда хуже. Не дай бог, сделаю что-то не так, начнется перитонит, сепсис — и смерть.
В таком деле нельзя было торопиться.
Я убирал ниточку за ниточкой, каждый чёрный кусок в ирригатор… и время тянулось мучительно медленно. Глаза начали уставать, ибо моё внимание было только на мониторе. Где я медленно, методично убирал мёртвую плоть.
Даже не слышал гула аппарата, отвлекаясь только на телодвижения остальных. Лиза постоянно щурилась, Марина учащенно дышала, а вот Лёха уже вовсю крутил башкой, разминая шею. Это был признак того, что он тупо устал стоять в одном положении.
И тут случилось кое-что хреновое.
— Саня, это… глянь! Хвост! — негромко выпалил Лёха. Но тоном, который обозначил, что увиденное мне не понравится.
Я остановился, перевёл камеру на хвост поджелудочной. На первый взгляд всё было в норме: мягкий, желтоватый, продольный. А вот дальше, в толще некротической ткани, находился какой-то объект.
Я остановил диссектор и начал рассматривать эту хрень, комментируя вслух:
— Вижу объект, чёрный. Форма неправильная, с острыми гранями, размером примерно восемь на пять миллиметров.
А вокруг него была мёртвая ткань. Некротическая, но уложенная не хаотично, как это должно было быть, а радиально. Лучами, расходящимися от центра объекта. Как волны от камня в воде. Только камень был не в воде, а в чужом теле, а волны были из мёртвой плоти.
«Это ненормально!»
— Чё это? — Лёха думал, что я ему сразу же отвечу.
Но ответа у меня не было!
— Может, фрагмент какой-то? — Лёха пытался найти рациональное объяснение. — Шрапнель, имплант…
— Шрапнель в хвосте поджелудочной? — его предположение было максимально глупым. — Имплант? Ты серьёзно⁈
— Ну не знаю я, Саша! Может, проглотил что-то?
Я аж хмыкнул от новой бредовой версии:
— Через проток поджелудочной?
— Я предлагаю версии! А ты — нет!
Разумеется, не предлагал, потому что не знал, что это, но понимал: это нужно достать.
— Лёха, аспирационную иглу.
— Зачем?
«За шкафом, блин».
— Подцепить.
— Саня… — только было начал Лёха. — Александр Сергеевич, мы даже не можем описать предмет! А вы…
Он редко переходил на «вы», только когда очень сильно волновался или понимал риски.
«Я щас матом ругаться начну!»
— Саша! Иглу! Сейчас!
Хоть он и был недоволен моим приказом, но все же подал требуемое. Благо, не продолжил спорить, а то это было бы потерей времени.
Вскоре я ввёл иглу рядом с объектом и попытался подцепить, но… Игла скользнула! Этого не должно было произойти!
— Ерунда какая-то, — прошипел. — Лёша, дай щипцы Бэбкока.
— Саша…
— Щипцы! — я повысил голос.
И всё же он не посмел ослушаться. Подал щипцы, которыми обычно берут желчный пузырь. Я подвёл их к объекту, открыл, аккуратно захватил.
— Это объект…
И в этот миг кое-что произошло!
Всё перед глазами покраснело! Как будто краски заменили, оставив лишь алые! Цвет был похож на перитонеальный выпот при разрыве аневризмы, или же цвет сепсиса, цвет того, что хирург видит перед тем, как пациент умирает.
Белые стены — красные. Зелёная одежда — красная. Лица — красные. Всё!
Мониторы тут же запищали, руки Лёхи расплылись, стали раздваиваться, всё вокруг поплыло…
А потом я услышал смех.
Он звучал как будто бы вокруг меня. Я пытался мотать башкой, но всё вокруг плыло, а смех становился всё громче и громче…
В груди начало колоть, сердце бешено заколотилось, в пальцах началось покалывание, а после… Моё сердце сделало ещё один удар. Да такой мощный, что я будто бы чувствовал его в горле, в голове, в пальцах ног.
Затем второй удар, но уже совсем слабый и вялый.
«Фибрилляция… твою же…»
Щипцы выпали из руки. Колени подогнулись.
Последнее, что успел подумать: кому достанется мой виски? Лёха не пьёт… Дима? Да тот вообще со стакана не слезает…
Пик…
Пик…
Пик…
Первое, что я услышал, это был звук кардиомонитора. И непрекращающееся пиканье говорило о том, что кто-то мёртв. Внимание, вопрос… а кто жив⁈ Артём?
— … пульс! — послышался голос Лёхи. — Его нет!
— … две минуты сорок! Марина, две минуты сорок! — а вот тут уже был визг Лизы. — Александр Сергеевич… давайте!
«Две минуты сорок секунд? Хм… — я мог думать, и это было хорошим признаком».
Как и сами цифры, ибо я понимал, что они обозначают. Ведь три минуты — это порог для необратимых изменений мозга. Если судить по тому, что сказала Лиза, то я был в двадцати секундах от того, чтобы стать овощем. Или трупом.
Вариант «или» зависел от того, насколько быстро Лёха соображает, когда паникует.
А я знал, что быстро.
— … адреналин!
— … ничего!
— … пульс! Есть пульс! Семьдесят два!
Пик…
Пик…
Пик…
Пик…
Наконец, писк перестал быть однотипным. Стал прерывистым, что говорило о том, что кто-то жив. Я⁈
В следующий миг мне стало больно. Я открыл глаза, пытаясь закричать, но ничего не получилось. Меня… колбасило, но сделать что либо я не мог! Тупо пялился в белый потолок, на раздражающий глаза свет ламп и…
Хвала богам! Мир вернулся к нормальной цветовой гамме! Никакого красного оттенка… и не двоилось, практически…
В общем, я лежал на спине, на полу, в стерильной одежде, в стерильных перчатках, в луже… чего-то там. Надо мной на коленях сидел Лёха, что-то говорил, но я не слышал. Был какой-то звон…
Рядом с ним — Марина с дефибриллятором в руках и мокрыми глазами.
«Хм… а она вообще хоть когда-нибудь плакала?»
— Саша? Ты живой? — донёсся до меня голос помощника.
Сначала он звучал так, словно он был где-то далеко, а затем звук вернулся на своё место.
— Саша…
— Зависит, — я еле-еле разжал губы, — от определения.
— Чё?
— Писк слышишь? Ответ очевиден, — голос был хриплым, но моим.
Боже, что это было⁈
— Ты был мёртв, Саша! Две с половиной минуты.
«Значит, я всё услышал правильно».
Попытался сесть — с первого раза не получилось. С третьей попытки тело вернулось в норму. Ну… почти в норму. Я медленно сел, ибо голова охренеть как кружилась. Тому причиной ортостатическая реакция, или последствия гипоксии, или того хуже.
— Пациент? — первым делом спросил я.
— Стабилен, — ответила Марина.
— Это хорошо, — выдохнул я, упёршись ладонями в пол.
Пальцы скользили по чему-то влажному: то ли пот, то ли физиологический раствор. Я попытался подтянуть ноги под себя, чтобы встать, но колени предательски дрогнули.
«Ортостатика, чёрт бы её побрал».
Лёха подхватил меня под локоть, помогая подняться.
— Саш, может, присядешь? Я вызову кого-нибудь из реанимации, подменим тебя на пару часов…
— Нет, — отрезал я, наконец выпрямившись.
Перед глазами всё ещё плавали пятна, но я заставил себя сфокусироваться на мониторе. Артём лежал неподвижно, его показатели были в пределах нормы: давление сто десять на семьдесят, сатурация девяносто восемь. Ничего критического.
Лёха протянул стакан воды. Руки дрожали — мелко, почти незаметно, но я видел. Лёха не дрожит. Лёха тот человек, который может держать иглу в руке во время землетрясения. Если он дрожит, значит, было страшно. По-настоящему.
— Какой объект? — спросил он. — Перед тем как упасть, ты сказал «объект».
— В поджелудочной был чёрный осколок. Восемь на пять, неправильная форма. Ткань вокруг него была уложена радиально, как волны от камня. Я попытался взять щипцами.
Пауза. Лёха и Марина переглянулись.
— Саша… — Лёха говорил тихо. — Мы видели некроз. Обширный. Но никакого осколка не было. Ты потребовал иглу, потом щипцы… и всё!
«Чего-чего⁈»
— Ты серьёзно? — я прищурился. — В смысле⁈ Ты его не видел?
— Сань… На мониторе — выпот, некроз. Никаких предметов, объектов…
Я аж замер, пытаясь всё правильно обмозговать. Неужели у меня была галлюцинация? Типа в моменте началась гипоксия мозга, что и вызвало отклонения?
А красный свет — это просто нарушение кровоснабжения зрительной коры?
Смех — это слуховая галлюцинация…
Чёрт… Всё логично. Всё научно. Всё объяснимо.
— Надо обследоваться, — только прошептал я, как прямо перед моими глазами появился текст!
Не на стене, потолке или там на мониторе, а прямо в поле моего зрения, как будто он ложился прямо на мою сетчатку!
Полупрозрачный, красный, с лёгким свечением, как неоновая вывеска в тумане.
Я протёр глаза, моргнул несколько раз, но текст не исчез…
— Что за…
Повернул голову влево, и текст повернулся вместе со мной. Вправо… всё то же самое!
Закрыл глаза, и текст стал ярче, потому что темнота век делала его контрастнее.
Открыл… он на месте.
Под строкой — какая-то полоска загрузки. Тонкая, красная, медленно ползущая вправо, как на старой винде…
— Саша, тебе плохо? — Лёха подступил ближе. — Давай я вызову…
«Бл… твою мать, это ещё что такое…»
«Какого…»
— Стоп, — я поднял руку. — Никого не надо, а вот парня нужно оперировать.
После моих слов наступила тишина. Даже мониторы притихли, как будто тоже хотели «послушать» ересь, которую я нёс.
— Ты шутишь?
— Когда я шутил в последний раз?
Он задумался. Я знал, что задумается. Потому что я действительно не шучу. Мой юмор — это способ сказать правду так, чтобы никто не обиделся. Когда я говорю серьёзно — это серьёзно.
— Саша, ты был мёртв две с половиной минуты…
— Две минуты сорок, да… я понял, я не собираюсь никого резать. Но… кто закончит операцию? Ты?
Лёха мог, технически… он хороший хирург, но не сейчас…
Мои ноги меня держали. В голове гудело, но я приходил в себя. Сердце стучало неровно, с перебоями, как старый дизель, но стучало.
Вышел, надел новые перчатки. Вернулся, взял диссектор, подошёл к столу.
«Где эта хрень?»
Я начал просматривать хвост поджелудочной. Но… никакого объекта там не было! Всё было чисто!
Да, безусловно, здесь был обычный некроз, но без осколка, без радиальных волн, без какой-либо аномалии. Как будто ничего не было. И это невозможно! Я же видел сам, лично…
Но текст до сих пор висел перед глазами.
Полоска медленно поползла вправо, а затем появился уже знакомый текст:
И я понял одну важную вещь: что-то случилось, когда щипцы коснулись осколка. И это что-то… требовало немедленно закончить операцию.
Я не помню, по какой причине меня вывели из операционной.
Может, потому что я стоял на одном месте и не реагировал на голоса?
Может, потому что я пялился на непонятный текст?
Или пребывал в каком-то трансе?
Увы, не знаю. Помню только, что меня довели до кабинета и уложили отдыхать.
Мне ничего не снилось, и очнулся только из-за того, что замёрз. Поёжился, открыл сначала один глаз, потом второй. Затем пришло осознание произошедшего, и я откровенно начал тупить.
На часах над дверью было шесть вечера… что навело меня на мысль: а была ли вообще операция? Может… мне приснилось?
С этой мыслью я вскочил с дивана и тут же плюхнулся обратно. В висках пульсировало, во рту пересохло так, будто я неделю не пил.
Покрутил башкой и обратил внимание на телефон, лежащий на столе. Протянул руку, взял его и посмотрел на экран: шесть пропущенных от Димы, три от Лизы и одно сообщение от Лёхи:
«Всё норм, пацана зашили. Нашим сказал, чтоб тебя не трогали».
— Твою же, — выругался вслух. — Не приснилось…
Я тут же набрал ответ, мол, живой, проснулся, надо бы переговорить.
Хотя… живой ли?
Вспоминая, что произошло, начал осматривать свои руки.
— А это что такое… — обнаружил ожог на ладони правой.
Он был круглым, сантиметра два в диаметре, ровно по центру. Только вот он отличался от тех, которые я видел тысячу раз.
На ладони не было пузырей, покраснения или любой другой воспалительной реакции. Вместо этого — какая-то геометрическая фигура. Круги с кучей линий… словно старая тату.
Провёл пальцем левой руки по краям «ожога» — никакой боли.
Я встал, подошёл к раковине в углу кабинета и пустил холодную воду. Подставил ладонь под струю: вода стекала по кругам, не смачивая их. Я потёр пальцем, и…
Рисунок не стирался. Он походил на татуировку, которую сделали очень давно. Но у меня не было никаких рисунков на теле.
— Так, ладно… — сказал я себе. — И откуда ты здесь?
Что могло оставить эту ерунду на ладони?
Щипцы Бэбкока? Хирургическая сталь?
— Бред!
Я работал ими одиннадцать лет, и они ни разу не оставили на мне никакого следа, кроме мозолей на подушечках пальцев. Вывод напрашивался сам собой: ожог от осколка, который никто, кроме меня, не видел… только вот я ж его в руки не брал!
Мне нужно было срочно проверить записи, чтобы убедиться: я не сошёл с ума.
Тут же набрал Лёху.
— О, а я только собирался тебе позвонить, — сказал он. — Я похаваю и заскочу к тебе.
— Лёх, скинь мне видео с операции. Все камеры, которые есть, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Наступила пауза. Через секунд десять послышался ответ:
— Видео? Зачем? Я ж сказал, что кушаю…
— Лёх, просто скинь. Потом объясню.
Он вздохнул, но спорить не стал. Через пять минут пришло уведомление: архивный файл гигабайта на два. Я открыл ноутбук, вставил наушники и начал смотреть с того момента, где до моей «смерти» оставалось две минуты.
Но только вот…
Никакого чёрного осколка. Никакого предмета, который мог бы оставить ожог. Ничего…
Я закрыл файл и откинулся на спинку стула.
Откуда у меня эта татуировка? Что со мной произошло на самом деле⁈
Вновь открыл файл, внимательно посмотрел отрезок с момента, где я требую щипцы и вижу что-то на мониторе, но… ничего не было! Щипцы пустые, никакой объект я не доставал.
На видео было только то, как я падаю на пол, ничего в руках не держал…
— Глюки… — пробормотал. — Гипоксия мозга, недостаток кислорода во время остановки кровообращения.
В некотором роде это было классикой, которую описывали в статьях, которые я читал и изучал. К тому же замена всей цветовой гаммы на один, красный, тоже была объяснима: нарушение кровоснабжения зрительной коры.
— А смех? — я продолжил рассуждать вслух. — Две галлюцинации за раз?
Хм, а если и так? Типа смех — слуховая галлюцинация, осколок — зрительная, а ожог…
— Соматическая? Никакого рисунка нет? — я пялился на свою ладонь, пытаясь понять, насколько сильно у меня съехала крыша.
Соматическая галлюцинация имеет место быть, если учесть все факты. В общем, человек чувствует и видит то, чего нет. Как будто мозг генерируется сигнал, а тело реагирует и воспринимает его.
Но проблема в том, что я смотрел на этот «несуществующий» ожог, и он выглядел вполне себе реальным…
Я резко поднялся и тут же схватился за край стола. То ли давление скакнуло, то ли я ещё не пришёл в себя. В общем, несколько раз помотал головой, помассировал виски, и вроде как отпустило. Подошёл к шкафчику с медикаментами, открыл дверцу и долго всматривался в ряды баночек и ампул, пытаясь сообразить, что из этого хоть как-то приведёт меня в чувство.
Взял глюкозу, аскорбинку, налил воды из кулера. Только вот выпить сразу не получилось: руки дрожали, стакан стучал о зубы, половина воды пролилась на халат. Зато через минуту стало немного легче.
Подошёл к зеркалу, висящему на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел бледный мужик с красными глазами и трясущимися губами. Я поднял правую руку к зеркалу, повертел её: рисунок чётко просматривался. Провёл по нему пальцем, надавил — никакой реакции. Тогда я взял со стола ручку и попробовал закрасить рисунок, но паста просто размазалась по коже, не затронув линии. Спиртовая салфетка тоже не помогла: орнамент остался нетронутым. Либо это какая-то новая форма аллергии, либо… я реально схожу с ума, и галлюцинации становятся тактильно устойчивыми.
Сел за стол и открыл браузер на компьютере. Набрал: «соматические галлюцинации после клинической смерти». Поисковик выдал четыреста двадцать тысяч результатов. Первые пять статей однотипные: гипоксия, эндорфины, нарушение нейромедиаторного обмена. Длительность разнилась от нескольких минут до нескольких дней. В особо редких случаях эта ерунда может «казаться» неделями…
— Неделями? Супер…
Свернул браузер. Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.
Боже… какая потрясающая тишина… я бы даже сказал — приятная больничная тишина: гул вентиляции где-то наверху, тихий писк аппаратов из палат, шелест шагов в коридоре. Обычные звуки, никакого смеха или чего-то подобного…
И тут я открыл глаза.
— Твою мать…
Перед глазами был текст…
Моргнул несколько раз — ничего не изменилось, текст всё ещё существовал. Повернул голову — и он повернулся вместе со мной, как будто приклеился к глазам. Закрыл глаза — он стал ярче, потому что темнота век делала его как будто бы контрастнее.
— Ладно…
Открыл глаза — текст на месте. Посчитал от нуля до тридцати с закрытыми глазами — он никуда не пропал…
И в этом было кое-что забавное. Никакая галлюцинация не могла так работать! Уж что-что, а я в этом разбирался!
Глюки — они… как бы так сказать… они мерцают, плывут перед глазами, меняются. Они подвержены влиянию внешних стимулов: свет, звук, движение головы. А вот эта штука вела себя не как галлюцинация. Она вела себя как программа! Самая настоящая! Как в компьютерных игрульках! Стабильная, упрямая, с интерфейсом и полосой загрузки.
— Полоса загрузки… ага…
Это либо самая сложная галлюцинация в истории нейропсихиатрии, либо не галлюцинация. Третьего не дано. Ну, или дано, но я пока не могу сформулировать новый вариант. Мой мозг после клинической смерти явно сдавал позиции.
— Ладно, Сань… давай, — сказал я вслух. — Разберёмся.
Сказал сам себе, затупил, уставился на стену и тут до меня дошло… я знаю что нужно делать!
Дифференциальный диагноз!
Мой любимый инструмент, мой верный друг, моя религия — после веры в святителя Луку.
Он всегда спасает, когда не знаешь, что у пациента! Работает он просто: нужно составить список всего, что может быть, и по очереди вычёркивать. То, что не вычёркивается, становится диагнозом.
Просто. Логично. Надёжно.
Я поднялся и подошёл к настенному планшету для врачебных конференций. Снял крышку с маркера и начал писать.
— Нет… характер проявления не соответствует…
Галлюцинации такого типа обычно стационарные, привязаны к определённой точке в пространстве и не сопровождаются полосой загрузки.
Зачеркнул.
— Тоже нет… нет продуктивной симптоматики, помимо визуальной.
У меня не было в данный момент слуховых галлюцинаций или нарушения мышления. Один эпизод в тридцать четыре года без предыстории — крайне нетипично.
Зачеркнул.
— Херня. Нет ни боли, ни судорог, ни очаговой неврологической симптоматики.
Плюс ко всему, я проходил диспансеризацию два месяца назад. МРТ была чистой… А если бы была опухоль небольшого размера… малозаметная, то были бы и другие симптомы. Маловероятно, в общем, но не исключил!
— Так, — маркер завис в воздухе. — Какие вещества могут вызвать зрительные галлюцинации с интерфейсом? Галлюциногены? Бред… Я не принимал никаких веществ.
Я отступил на шаг, глядя на зачёркнутые пункты. Все рациональные медицинские объяснения отскакивали от одного простого наблюдения: текстовое сообщение в моём поле зрения вело себя не как продукт больного мозга. Оно вело себя как наложенная на реальность информация. Как программа.
И поэтому пятый пункт я попросту не решался написать. Ибо это было тем, во что я тупо не верил.
— Система? Игра? Или что-то похуже?
Эти предположения, если честно, были верхушкой айсберга, состоящего из бреда! Но всё же это тоже была гипотеза, и её нужно было исключить…
Я начал думать, а точнее — выдавать команды. Такие, как если бы я играл: откройся, вызывать меню, настройки, помощь, поддержка…
— Статус?
И тут текст изменился. Первые строки сдвинулись вверх, на их месте появилось большое окно с внутренней структурой. Подобие карточки пациента — только пациентом был я.
— Чего-чего⁈
Я не мог поверить своим глазам. И, помимо этого статуса, было ещё одно окно, которое заставляло задуматься о том, что я видел тогда, на операции.
Статус и второе окно я перечитывал раз двадцать, надеясь, что текст тупо пропадёт. Но он не собирался «стираться». Поэтому пришлось подумать, хорошенечко так подумать…
Текст говорил мне про идиопатическую кардиомиопатию, и я знал, что это за заболевание. Причём знал на практике!
Это было заболевание сердечной мышцы, при котором та или утолщается, или растягивается. В результате сердце перестаёт работать как насос. Самым печальным было то, что никто не знает, по какой причине сердце себя так вело.
К слову, «идиопатическая» — красивое медицинское слово, которое означает «мы не знаем, почему это случилось». Диагноз исключения: проверили всё, что можно проверить, ничего не нашли, пишем «идиопатическая» и делаем серьёзное лицо.
Но я знал наверняка: у меня нет идиопатической кардиомиопатии!
Опять же, во время прохождения диспансеризации кардиолог сказал:
— Александр Сергеевич, у вас сердце как у быка!
И вот теперь интерфейс, который я не вызывал, сообщает мне, что у меня смертельное заболевание сердца с летальным исходом через двадцать девять дней.
— Двадцать девять дней…
Это месяц! Четыре недели! Тридцать операционных дней! И, к слову, месяц, между прочим, может пролететь незаметно, если ты очень сильно занят работой! Но вот…
— Стоять… я кто? Я врач! — закрыл маркер, положил его на место и взял тряпку. — Нужно мыслить научно!
В общем, дело обстояло так: интерфейс — стопроцентная галлюцинация. Галлюцинации не могут ставить диагнозы. Они не могут проводить обследования. Любой глюк — это просто электрические импульсы в повреждённой коре головного мозга. И ничего больше!
Закрыл глаза. Открыл…
Текст на месте. Полоса загрузки чуть сдвинулась.
«Да что это означает, твою мать?»
Посмотрел на правую ладонь, на которой был ожог. Провёл по ней пальцем — без изменений. Не болит, не чешется, не реагирует на давление. Просто есть, как будто был всегда.
«Нет! Не всегда!»
Я был уверен, что он появился после осколка. Осколка, которого не было и которого не видели другие люди!
В следующий миг в дверь постучались, я машинально запихнул руку в карман и дёрнулся.
— Да?
Дверь открылась, и на пороге нарисовался Алексей. В руке чашка, лицо усталое, но он улыбался.
— Ну что, мертвяк, — он прошёл и плюхнулся в кресло. — Вот скажи мне, как это было?
— Ты о чём? — я посмотрел на открытую дверь и направился к ней, чтобы закрыть и чтобы отсечь лишних слушателей. — Ты вроде не в лифте родился.
— О том, типа… остались впечатление после смерти? Что-нибудь там видел?
— Не помню, — я захлопнул дверь, провернул ключ и направился к своему дивану. — Ничего не слышал и не видел.
— Реально? — немного расстроенно протянул тот. — Блин, ты реально за это время ничего не видел⁈
— Реально. Ни света в конце тоннеля, ни бабушек в белых халатах. Абсолютный нуль. Как будто выключили рубильник, а потом включили — вот и весь сеанс связи с потусторонним миром.
Лёха усмехнулся. Он привык к моему стилю общения. За одиннадцать лет научился различать три режима: когда я шучу, когда серьёзен и когда прикрываюсь юмором, потому что не хочу говорить правду. Сейчас — третий, и он это прекрасно знал. Поэтому не давил, а просто сидел и ждал. Это его качество я ценил больше всего: умение не лезть в душу, когда туда лезть не надо.
— Ты говорил, что операция прошла успешно? — уточнил я. — Или не говорил?
— Писал… да. И ещё, Сань… — он сжал губы и опустил голову. — Тут такое… короче, когда ты встал после остановки сердца…
Наступила пауза, словно Лёха собирался со словами.
— В общем, ты попытался вернуться к столу! Я еле оттащил!
Мои брови поползли вверх, глаза округлились, и… Чёрт, разве? Я помню, что пытался просмотреть «хвост», где нашёл осколок, но чтобы оперировать… боже, я ж прекрасно понимал, что нельзя.
— Не помню.
— Вот именно! Не помнишь, потому что мозг был без кислорода две с половиной минуты! Саша, ты хоть понимаешь, что это серьёзно?
— Понимаю. Но зачем кричать-то?
— А я и не кричу! — он повысил голос. — Просто… бл… Ты мой лучший друг… когда ты упал… Ты хоть понимаешь, что я чувствовал?
Вот тут я впервые посмотрел на него по-другому. Не через пелену усталости и галлюцинаций, а по-настоящему. Лёха сидел в кресле, сжав чашку двумя руками, и его пальцы были белыми от напряжения. Усмешка исчезла.
Ему было страшно. Реально страшно.
— Лёх. Я жив. Сердце работает. Мозг вроде тоже. Дай мне день-два, я пройду обследование, и всё будет окей.
— Обследование чего?
— Ну, МРТ!
— Ты её делал два месяца назад! Или ты чё-то скрыл от нас? — он сощурился.
— Значит, сделаю ещё одну. На всякий.
Он молчал, наверное, с минуту. Тупо пялился на меня без той привычной улыбки… и всё же заговорил:
— Ты что-то недоговариваешь, — сказал он тихо.
— Всегда недоговариваю. Это мой стиль.
— Нет, Сань, я о другом! Ты смотрел на меня… когда я пришёл, так, как будто через меня. Ты как себя чувствуешь⁈
Блин. Я снова туплю?
— Гипоксия, — отрезал я. — Мозг в процессе восстановления, могут быть визуальные… проблемы. В общем, это норма.
— Норма?
— Вариант нормы. Пограничный.
— Саша…
— Лёх, — я поднял руку. — Уходи. Мне нужно побыть одному.
Но разве он меня послушал? Нет. Он сидел, молча смотрел на меня и не двигался… ждал чего-то. А вот затем кое-что произошло.
— Ты выпил во время операции, — неожиданно даже для самого себя выпалил я.
Он округлил глаза, приоткрыл рот и вскоре протянул:
— Чего-чего?
А я видел кое-что…
— У тебя в крови ноль три промилле. Не опьянение, но нарушение протокола, — продолжил я. — Ты выпил, потому что я упал, и ты испугался, отнёс меня, пошёл в машину за фляжкой.
Он так и не закрывал рта, потому что не верил в услышанное. А ведь я технически видел это…
Какой-то другой частью мозга, которая сейчас генерировала мне красный интерфейс на глаза и с какого-то хрена решила добавить бонусом статистику по моему лучшему другу.
Я смотрел на Лёху и видел его пульс. Буквально. На уровне глаз, поверх его фигуры, всплыла полупрозрачная строка:
Я моргнул, и строка исчезла. Но ощущение осталось, будто я подключился к сканеру, которого у меня никогда не было. Лёха молчал, но по его лицу я читал всё: страх, вину, смесь злости и облегчения от того, что его раскрыли, но не публично. Он поставил чашку на стол, и я заметил, как дрожит его рука. Не от похмелья, а от нервов.
— Ты… откуда знаешь про фляжку? — выдавил он наконец. — Ты был в отключке, я её в машине оставил, никто не видел.
Я не знал, что ответить. Правду? Что у меня перед глазами теперь висит медицинский интерфейс, который сканирует людей быстрее, чем любая МРТ?
Что я вижу не просто его лицо, а уровень лактата в крови и время с последнего приёма пищи?
А ведь про фляжку я просто наугад ляпнул…
Но даже если отгадал и решусь сказать правду, он скажет, что я башкой тронулся. Или, что хуже, что это последствия гипоксии, и спишет всё на повреждение мозга. А оно мне надо? Нет!
— Я просто сложил два и два, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Твой запах, красные глаза, напряжение. У тебя всегда так, когда ты глушишь стресс алкоголем. Я тебя одиннадцать лет знаю, Лёх, мне не нужен анализатор, чтобы понять.
Он выдохнул. Расслабился ровно настолько, чтобы я понял: поверил. Или сделал вид, что поверил. Мы оба были хирургами — врать и распознавать ложь было нашей второй профессией.
Но всё равно всё ещё смотрел на меня так, будто я сказал, что Земля плоская. Потом встал, подошёл к двери и остановился на пороге.
— Обследуй голову, Сань.
И, наконец, я остался один. Точнее, наедине со строкой перед глазами, которая показывала мне проценты непонятной интеграции…
Я закрыл глаза, помассировал виски и осознал: система пока что есть, и она показывает факты. Лёха только что спалился благодаря статусу, а это значит, что… есть шанс, что это не мои глюки. Тогда…
— Я реально умру?
К сожалению, никакого пояснения в этом интерфейсе не было. Никаких кнопок, меню, настроек. Только «Статус» и «Осколки».
Осколки — вот… что с ними делать⁈ Один собран, но не поглощён, и ещё четырнадцать есть где-то…
— А где он? — выпалил вслух. — Который… ну это…
Посмотрел на таймер.
Может, осколок, который я попытался достать, что-то сделал с моим сердцем? Та фибрилляция не случайна? Не гипоксическая, а начало? Первый симптом кардиомиопатии, которую система диагностировала в реальном времени, а обычная МРТ — нет?
«Фу, это уже паранойя какая-то!»
В ту же секунду полоса загрузки сдвинулась.
И тогда появилось новое окно: красное, мигающее, с пульсирующим контуром.
Некроз миокарда — это плохо, это очень плохо!
Но что значит «найти и поглотить»? Не, я не тупой, ни в коем случае, дословно-то понимаю, но как я это, твою за ногу, должен сделать⁈
Откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, пытаясь переварить информацию.
Красное окно всё ещё висело перед глазами. Двадцать девять дней. Почти месяц. Или конец, если я не разберусь с этим «вторым осколком».
Но где его искать?
Система не дала ни координат, ни подсказок — только сроки и угрозу. Я закрыл глаза, надеясь, что это исчезнет, но, когда открыл их снова, интерфейс остался на месте.
Чёрт, это не галлюцинация. Это реальность, и она начинает меня пугать.
Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я начал паниковать по-настоящему. Я подскочил, и красное окно моргнуло, будто одобряя резкое движение.
Так, и кто это к нам пришёл?
Лёха вернулся бы без стука, да и стук у него быстрый, тройной. Этот же был одиночным, сильным…
Сердце забилось быстрее, и интерфейс тут же отреагировал: пульс 98, давление 135 на 90, уровень кортизола повышен.
Удобно, чёрт возьми, хотя и жутковато.
— Да?
Дверь открылась, и порог переступил высокий мужчина. Я машинально отметил его дешёвый костюм, который в целом сидел на нём хорошо. А также удостоверение, которое гость держал на уровне груди.
— Старший лейтенант Морозов, уголовный розыск. Вы — Ким Александр Сергеевич?
Я встал, сделал несколько шагов в сторону гостя, внимательно посмотрел в удостоверение и… ну, ответил. Как тут такому человеку не ответить⁈
— Да, — протянул я. — А вы, простите, почему в клинике без сопровождения администрации? У нас есть правила.
— Правила, — он не улыбнулся, — всякие бывают. Но я тут по делу.
— По делу⁈
— Да. Сын вице-губернатора лежит в реанимации. У Алексея Петровича Зуева есть подозрение, что на жизнь его сына было совершено покушение.
Я замер и только было открыл рот, чтобы ответить, и тут перед глазами снова вспыхнул интерфейс.
На этот раз он сканировал Морозова.
Я моргнул, прогоняя наваждение, и сосредоточился на лице полицейского.
— Покушение? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы его прооперировали, состояние стабильное. Но, прошу прощения, я не понимаю, причём здесь я?
— Во время операции вы извлекли из его тела инородный предмет.
Чего? Этого предмета не существовало! Его никто не видел, кроме меня!
— Какой предмет? — спросил я.
— Вот этого я и хочу узнать, Александр Сергеевич. Понимаете, какое дело… На видео, которое мне дали, я видел, как вы что-то взяли щипцами и уронили. Потом упали сами.
— Мне стало… — только было начал я, но тот перебил меня.
— Пациент после операции пришёл в себя, но его состояние ухудшилось. В два раза. Как будто вы вытащили из него то, что держало на плаву. Я уже опросил всех участников операции, кроме Алексея Соболева. Версии разные. Но все сходятся в одном: вы что-то накосячили и чуть не убили моего… чуть не убили Артемия.
Красный интерфейс тут же замигал перед глазами.
— Я прошу прощения, — протянул я. — Артём Зуев умирает? Почему я об этом слышу от вас? А не от своих⁈
— Понятия не имею, — недовольно протянул мент. — Короче, Александр Сергеевич, у вас большие проблемы. Хирург, который закончил зашивать Артемия, сказал, что его шансы пятьдесят на пятьдесят.
Я округлил глаза, затем нахмурился. В каком это смысле «пятьдесят на пятьдесят»? Он был в предельной норме, когда я…
— Короче, — продолжил он. — Вице-губернатор считает, что пятьдесят — мало. И хочет, чтобы я выяснил, почему его сын умирает.
— Я не…
— Так, ну давай, завязывай якать, — он обошёл меня и сел в кресло, которое не так давно занимал Лёха. — Что вы сделали с сыном Зуева?
— Что я сделал с сыном Зуева? — переспросил я, и мой голос прозвучал подозрительно спокойно. — Эм… ничего.
Морозов не шевельнулся, хотя по его лицу было видно: ему не понравился мой ответ.
— Доктор Ким. На записи видно, как вы… — о, то мне тыкает, то выкает, — берёте что-то щипцами, также вы говорите об объекте. Ваша рука двигается, и щипцы смыкаются.
— И что⁈
— А потом вы их роняете и падаете. Вопрос: что вы повредили? Почему Артемию стало хуже?
Так, наверное, мне становилось всё понятней, по какой причине этот дознаватель сидит тут… с мордой, как будто это я у него на приёме!
Зуев, видимо, решил, что ухудшение состояния его сына — моя вина. А этот мент зацепился за странность во время операции. Типа это я что-то там сжал или дёрнул, отчего тому стало хуже. Бред! Тем более пацана явно осмотрели, когда начали зашивать!
— Я ничего не повредил.
— Но вы что-то пытались достать и затем упали. Почему?
— У меня началась фибрилляция желудочков. Клиническая смерть, если быть точным. Но я точно никак не мог навредить!
— И всё же?
— Не мог, — сухо повторил я. — Неужели вы полагаете, что хирург, который заканчивал за меня операцию, не осмотрел пациента?
— Я ничего не полагаю. Я задаю вопросы.
Хм, забавно, как быстро человек с корочкой начинает вести себя так, будто он хозяин положения. Ещё и тыкает мне…
Интерфейс всё ещё висел перед глазами, добавляя красное окно с заданием поверх лица полицейского. Очень удобно. Как смотреть фильм с субтитрами, только субтитры угрожают некрозом миокарда.
— Ладно, — я сел на край стола. — Давайте начнём с начала. Кто вам сказал, что я что-то извлёк и навредил пациенту?
— Мне не сказали. Я видел.
Пф. Видел он… да и вообще, с какого хрена Дима позволил тебе посмотреть запись? Но ответа на этот вопрос у меня не было…
Хотя кому я вру? Был! Явно сам Зуев потребовал дать всё, что нужно, и Дмитрий Борисович просто зассал. Фу. Поэтому я решил немного поиграть в дурачка:
— Где вы это видели?
Мой вопрос вызвал у полицейского усмешку. Он чуть подался вперёд, и его глаза сузились.
— Валяете дурака, доктор Ким? — он постучал пальцами по столу. — На записях с камеры в операционной! Ваш учредитель предоставил её по моей просьбе! Добровольно, что важно.
Ну, как я и предполагал. Только не добровольно, а по звонку вице-губернатора, после которого Дима решил отдать записи с камер полиции, чтобы спасти свою задницу. А всё почему? А потому: если сын вице-губернатора помрёт в его клинике — это не просто проблема. Это конец бизнеса, репутации и, возможно, свободы.
— А вы внимательно просмотрели запись?
— Более чем! — он стал говорить чуть громче, выпрямившись в кресле.
— И? Вы увидели пустые щипцы, затем — как я падаю без сознания! Если бы вы смотрели внимательнее, то обратили бы внимание на то, что щипцы были пустыми! Я ничего не доставал!
Наступила пауза. Морозов прищурился, слегка наклонив голову, и я понял, что попал в яблочко. Он смотрел запись операции как обычные люди, мол, общее впечатление, движение, факт. А не так, как смотрят хирурги или реально серьёзные следователи: кадр за кадром, деталь за деталью.
— Я видел, как вы тянете руку, — сказал он чуть медленнее, поглаживая подбородок. — И как щипцы закрываются! Вы потянули за что-то!
Закрываются? Ну… не то чтобы это было правильным термином.
— Не закрываются, а смыкаются, — всё же поправил его я. — Если бы я что-то выдернул, там кровищи бы было — закачаешься!
Он тут же прикрыл рот. Это было моей маленькой победой над его глупостью и невнимательностью. Он сощурился, губы плотно сжались, и я понял, что он переваривает информацию.
— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла, немного расслабившись, и заложил ногу на ногу. — Допустим, вы ничего из него не достали и не навредили. Но тогда поясните-ка мне, почему состояние пациента ухудшилось именно после того момента?
«Как таких вообще берут в органы? Или он думает, что всё всегда взаимосвязано?»
— Потому что у него панкреонекроз, — спокойно ответил, сжав пальцы в замок. — Вы знаете, что это?
— Нет.
— Это когда поджелудочная железа переваривает сама себя. Плюс… — я чуть скривил губы. — Эта болезнь летальна в кое-каких случаях. Так что состояние пациента может ухудшиться в любой момент, независимо от того, прооперировали его или нет. Мы не можем с уверенностью сказать, что операция поможет на все сто процентов!
Я говорил уверенно, потому что это была правда. Панкреонекроз непредсказуем! Пациент может умереть до операции, во время неё или после. От сепсиса, от шока, от полиорганной недостаточности. Но был ещё один момент…
Я словно знал наверняка, что состояние Артёма ухудшилось не из-за панкреонекроза. Оно ухудшилось потому, что я извлёк тот самый осколок, которого как бы и не существовало. Который, как я уже для себя решил, был связан с тем красным текстом, что сейчас висел перед моими глазами.
— Я хочу увидеть пациента, — неожиданно заявил Морозов.
— Нет!
— Это не просьба! — он резким движением упёр ладони в стол и подался вперёд.
— И это ничего не меняет, — я встал со стола и, скрестив руки на груди, начал смотреть на полицейского с неприкрытой неприязнью. — Пациент в реанимации. Доступ имеют только лечащие врачи и родственники — вы к ним не относитесь.
Он поднялся: резко, рывком, отодвинув кресло так, что оно с грохотом ударилось о стену. Челюсть напряглась, на виске вздулась жилка. Он на секунду зажмурился, словно сдерживая себя, а потом открыл глаза.
— Вы понимаете, с кем разговариваете? — голос стал тише.
— А вы? — я не отвёл взгляда.
— Доктор Ким, — он стал говорить ещё тише. — Ваш пациент умирает, и Алексей Петрович Зуев очень хочет знать причину. Если вы не поможете мне сейчас, я вернусь с ордером. И тогда я буду задавать вопросы не в вашем кабинете, а в участке.
На этой доброй ноте он повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. А я стоял и смотрел ему вслед. Сердце стучало неровно, перебоями, и интерфейс радостно показывал мне: пульс 102, давление 140 на 95, уровень кортизола повышен.
«Спасибо, система. Очень информативно».
Когда внутри всё успокоилось, я медленно и молча вернул кресло на место. Посидел ещё с минуту и повернулся к двери, прикидывая, закрывать или нет. В тот же миг на столе завибрировал телефон.
Подошёл, посмотрел на уведомление от Димы, которое гласило:
«Звони. СРОЧНО».
Даже не «позвони», а «звони». Без вопросительного знака, без «если можешь». Точка. Дима использует точки, когда по-настоящему напуган. Обычно он пишет, как подросток: куча восклицательных знаков, смайлики, голосовые на две минуты. А тут — три слова и точка.
Только вот звонить я не стал, вместо этого вышел из кабинета и направился к лестнице. Не стал идти к лифту, ибо это было потерей драгоценных двадцати секунд, а также был шанс встретить кого-то из персонала.
Уж что-что, а разговаривать с ними я не хотел. Вопросы — потеря времени.
На втором этаже меня перехватила Света. Молодая медсестра из хирургического отделения. Двадцать три года, хрупкая на вид, с огромными глазами и косой, которая всегда выбивалась из-под шапочки. Она была из тех, кто краснел, когда я проходил мимо, и путалась в словах, когда я что-то у неё спрашивал.
Одним словом, я был ей симпатичен.
— Александр Сергеевич! — она буквально выпалила имя-отчество на остатке дыхания. — Я… то есть… мы слышали, что вам стало плохо во время операции…
— Слухи преувеличены, — сухо ответил, не сбавляя шага.
— Но Лиза сказала, что у вас была остановка сердца!
Кто б сомневался, что Лиза не упустит возможности обсудить в курилке мою смерть. Или, что вероятнее, в ординаторской, потому что Лиза не курила. Хотя чему я удивляюсь?
— Лиза преувеличивает, — я свернул за угол.
— Но… — послышалось вслед.
— Света, — я остановился, обернулся. Девушка стояла, прижавшись к углу стены. — Артём Зуев в какой палате?
— Ре… реанимация. Третья палата.
Я пошёл дальше, оставив её стоять с открытым ртом. Возможно, надо было сказать спасибо за информацию.
Реанимация находилась на первом этаже, в самом конце коридора, за двойными дверями с кодовым замком. Я набрал код — дату открытия клиники, потому что Дима считал, что это «символично», — и сразу же направился в третью палату.
Первым, что я услышал у нужной двери, был писк мониторов. Ритмичный, монотонный, как метроном. Только метроном отмеряет время, а эти аппараты — жизнь. Вторым, что я услышал, были голоса, а точнее — ровно два.
Один принадлежал Марине Игоревне, анестезиологу, которая дежурила после операции. Второй — Диме, который говорил быстро, нервно и слишком громко для реанимации.
— Я не понимаю, почему вы мне ничего не сказали! — это был Дима.
— Я говорила, Дмитрий Борисович! Звонила вам три часа назад!
— Я спал!
— Это не моя проблема, Дмитрий Борисович.
Я остановился у двери, не решаясь войти. Через стеклянную вставку видел картину: Дима стоял у постели Артёма, скрестив руки на груди, в том самом бежевом пиджаке, который стоил как две зарплаты старшей медсестры. Марина сидела на стуле рядом с мониторами, спокойная, как танк. Она была из тех людей, которых невозможно выбить из колеи. Землетрясение, ядерная война, конец света: Марина бы просто спросила, нужно ли увеличивать дозу пропофола.
Но, когда всё же я вошёл, оба замолчали и уставились на меня.
— О, — протянул Дима. — Живой.
— Не сказал бы, что ты этому рад, — сухо ответил я.
— Это не радует и не огорчает. Но, чтоб ты знал, Саня, твой пациент умирает, а полиция рыщет по клинике!
Всё таки умирает… ладно, разберёмся.
— Знаю. Ко мне тут заходил один мудак в погонах.
Дима прищурился, затем усмехнулся, мотнул головой и спросил:
— И что он хотел?
— Узнать, что я извлёк из пациента. Или как я мог ему навредить.
— А что ты извлёк?
Ничего. Ну, почти ничего. Просто коснулся чёрного осколка, которого не существовало, получил татуировку на ладони, красный интерфейс в глазах и смертельный диагноз с таймером на тридцать дней. Мелочи.
— Ничего, — сказал я вслух. — Я ничего не доставал и ничего ему не отрывал. И, если у тебя больше нет вопросов, отойди, дай я посмотрю на своего пациента.
Он отступил, и я подошёл к койке.
Артём выглядел почти так же, как и утром: бледный, желтоватый, с кислородной канюлей на носу. Хотя нет, я ошибся.
Он не был бледным, а каким-то серым, что ли… С причудливым оттенком, который я видел только один раз в жизни — у пациента с отравлением серебром. Но серебро здесь ни при чём.
— Когда ухудшилось? — спросил я Марину.
— Первый раз три часа назад. Последний… ну, примерно час назад. Давление упало, сатурация начала плавать. Я сделала экстренный забор крови и отправила в лабораторию.
— Результаты?
— Вот, — она протянула планшет. — Сам посмотри.
Я взял планшет и уставился в экран. Первое, что бросилось в глаза, — гемоглобин. Восемьдесят! Утром было сто тридцать. Значит, он потерял пятьдесят единиц гемоглобина, причём без видимого кровотечения.
Это невозможно. Ну, почти невозможно. Организм не может так быстро разрушить гемоглобин, если только…
— Билирубин? — спросил я.
— Тридцать два.
Норма билирубина была до двадцати одного. Тридцать два — это гемолиз. Причём массивный. Но откуда? Мы проверили совместимость крови перед операцией, всё было чисто. Трансфузия прошла без реакций.
— Тромбоциты?
— Восемьдесят тысяч.
Восемьдесят. При норме от ста пятидесяти до четырёхсот. У Артёма Зуева развилась тромбоцитопения, и я…
Чёрт возьми, у него началось внутреннее кровотечение?
— Марина, — я поднял взгляд, не совсем веря в то, что увидел. Но сказал очевидное: — Это похоже на внутреннее кровотечение.
— Я знаю, — она кивнула. — Но обезвоживания нет, он не потеет, и… да много всего говорит об обратном. Поэтому и позвонила Дмитрию Борисовичу. Не знала, спите вы, Александр Сергеевич, или нет.
Дима за моей спиной завозился, но я его проигнорировал. Вместо этого посмотрел на капельницы: физраствор, анальгетики, антибиотики — стандартный набор после лапаротомии. Ничего лишнего.
А потом я посмотрел на мочу в мочеприёмнике.
Она была тёмной. Не концентрированной, как при обезвоживании, а именно тёмной. Цвета крепкого чая. Или… старой крови.
— Моча тёмная? — спросил я.
— Уже как два часа, — кивнула Марина. — Я думала, что это обезвоживание, но инфузия не помогает.
Гемоглобинурия. Моча цвета крепкого чая при низком гемоглобине и высоком билирубине — классическая триада гемолитического криза. Но причина?
Я отложил планшет и подошёл ближе к Артёму. Присел рядом с койкой, взял его руку за запястье. Кожа была холодной, сухой. Пульс нитевидный, сто двадцать в минуту. Я прижал два пальца к лучевой артерии, пересчитал удары, потом проверил ещё раз — на всякий случай. Но это было не самое страшное.
Самое страшное было то, что я увидел, когда посмотрел на его предплечье.
Вены… Они были… тёмными, как будто по ним текла не кровь, а чернила. Я перевернул его руку, провёл подушечкой пальца вдоль сосудистого пучка — кожа казалась нормальной, а вены под ней — нет. И когда я присмотрелся, то заметил, что тёмные участки расходились от места введения катетера, как ветки дерева. Как трещины на льду. Как…
И тут интерфейс сработал.
Красная надпись вспыхнула прямо над телом Артёма, крупная, пульсирующая, с эффектом, который я мог описать только как «кровоточащий неон».
Я моргнул. Надпись не исчезла.
Восемнадцать часов. У Артёма было восемнадцать часов. Я вцепился в край матраса, потому что пальцы вдруг ослабли сами собой.
— Саша? — голос Димы прозвучал откуда-то издалека. — Ты чего замер?
Я не ответил. Потому что в этот момент интерфейс сделал что-то новое. Не просто показал текст — он показал… оптику.
Мир перед глазами сменился. Как будто я надел очки, только вместо стекла — красный фильтр. Обычные цвета побледнели, а то, что было скрыто, стало видимым.
И я увидел нити.
Чёрные, тонкие, как паутина, нити, которые тянулись от места введения катетера внутрь руки Артёма. Они были в его венах, обвивались вокруг сосудов, врастали в стенки. Я мог видеть, как они пульсируют! И не в такт сердцу, а в собственном ритме, более медленном. Как будто внутри Артёма жил кто-то другой. Со своим сердцебиением и пульсом.
Я перевёл взгляд на шею, чуть наклонив голову, — нити были там. Потом на грудь — и там тоже. Они расходились от места введения катетера по всей сосудистой системе, и везде, где они проходили, вены были тёмными. Я машинально провёл рукой перед глазами… нет, это не мерцание, не галлюцинация от усталости. Нити оставались на месте.
— Боже мой… — прошептал я, и собственный голос показался чужим.
— Что боже мой? — Дима подскочил ко мне, заглядывая через плечо. — Что ты видишь?
Он схватил меня за локоть. Я дёрнулся, непроизвольно, и его рука соскользнула.
Я не знал, что сказать.
«Я вижу чёрные нити, которые пожирают сосуды нашего VIP-пациента»?
Это был хороший способ получить направление в психиатрическую клинику. И не в ту, куда кладут богатых пациентов, с мягкими стенами, а обычную, с решётками на окнах.
Да и вообще, что бы я сделал дальше? Откровенно признался Диме? Попросил его тоже посмотреть?
Он же ничего не увидит. Никто не увидит. Только я. И эта красная надпись, которая всё ещё пульсировала над Артёмом! Но я должен был проверить…
— Ничего странного, кроме серости кожи не замечаете? — я провёл пальцем по коже, там, где были нити.
— Не, а что такое, Саш? — спросил Дима.
— Ничего, — я мотнул головой, и мир вернулся к нормальной цветовой гамме.
Нити исчезли, надпись тоже. Артём лежал бледный, с обычными венами… никаких нитей… твою же мать…
— Мне нужно в лабораторию.
Я разжал пальцы, которыми машинально сжимал край матраса… да так, что фаланги были белыми. Вытер ладонь о штаны. Встал, отошёл от койки на шаг, потом ещё на один…
— Какую лабораторию? — Дима развёл руками, не понимая. — Там же всё отправлено!
— Мне нужно посмотреть кровь собственными глазами. Не на бумаге!
Я уже шёл к выходу, и в голове стучала одна мысль: четырнадцать процентов. Если нити распространяются с такой скоростью, то к утру они доберутся до жизненно важных органов. И тогда никакая хирургия не поможет. Никакая.
Я был уверен: внутреннего кровотечения у него не было!
Может, может, в крови будет что-то видимое? Под микроскопом, например…
Что-то, что объяснит, почему этот мальчик умирает.
Дима тут же бросился за мной.
— Саня, постой! Ты мне ничего не объяснил! Что с парнем?
— Не знаю.
— Как «не знаю»⁈ Ты же главный хирург! У тебя опыта — хоть жопой жуй!
— В том-то и дело, что хирург, а не ясновидящий! — я резко обернулся. — Дима, послушай меня, мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты отвлёк Зуева и его мента! Понимаешь? Не надо решать проблему, а просто… сделай так, чтобы у меня было время!
— Так это внутрянка всё же?
— Нет. Похоже, но не оно!
Лаборатория находилась в подвальном этаже, рядом с моргом. Это было ещё одно решение Димы, которое я не одобрял: размещать лабораторию рядом с моргом «для экономии пространства». В итоге лаборанты ходили мимо холодильников с покойниками и, по словам Наташи, одной из медсестёр, иногда слышали странные звуки. Я объяснял это вентиляцией, а Наташа — призраками.
Лаборатория была пустой, а выглядела, наверное, как любая другая частная лаборатория: с рядами анализаторов и микроскопов. Я включил свет, подошёл к центрифуге и достал пробирку с кровью Артёма. Она стояла в ряду с другими, помеченная этикеткой «Зуев А. П., 22 года, реанимация».
Кровь была тёмной. Не коричневой, как бывает при гемолизе, а именно тёмной, почти чёрной.
Я набрал каплю на стекло, накрыл покровным и сунул под микроскоп. Включил, настроил фокус…
— Твою же мать…
Эритроциты. Они были… неправильными. Они были нормальной формы, двухвогнутые диски, как и положено. Но внутри каждого из них было что-то. Точки. Чёрные крошечные точки, которые двигались.
Я отодвинулся от микроскопа и уставился на стену.
«Это невозможно», — сказал мой внутренний голос.
«А что тогда возможно?» — ответил другой внутренний голос — тот, который больше походил на голос ворчливого старика.
И нет, я не страдаю раздвоением личности… просто… иногда так проще.
Я снова посмотрел в микроскоп. Точки по-прежнему двигались, и, присмотревшись, понял: они делились! Одна точка становилась двумя, две — четырьмя, ну и так далее…
— Чёрт, — выдохнул я.
Новое окно всплыло перед глазами, но на этот раз не красное, а серое, с зелёной рамкой.
Базовая визуализация. Отлично. Я видел чёрные нити в венах и в эритроцитах. Очень полезно. Если бы мне ещё и объяснили, как это лечить…
Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Интерфейс не исчез, но перестал быть таким навязчивым: текст побледнел, словно понял, что я не собираюсь с ним взаимодействовать.
«Думать! У меня опыта — хоть жопой жуй! Дима же правильно сказал! Я решал проблемы, которые казались нерешаемыми. Дифференциальный диагноз — мой братан!»
— Итак, что мы имеем?
Пациент с панкреонекрозом, успешно прооперированный. После операции — резкое ухудшение: гемолиз, тромбоцитопения, потемнение крови, тёмные вены, чёрные точки в эритроцитах, чёрные нити в сосудах. Это явно не внутреннее кровотечение… точнее, часть из того, что казалось нормальным, указывало именно на него. Но вся эта чернота…
Осколок…
Я снова открыл глаза и посмотрел на ладонь. Геометрический рисунок, круги с линиям. Не стирался, не реагировал на воду. Это не ожог. Это не татуировка.
Это… метка? Печать? След контакта с чем-то, что не принадлежит этому миру?
И если осколок оставил след на мне, то что он оставил в Артёме?
Проклятый объект. Система, или как ещё назвать эту хрень, называла осколок проклятым объектом. И последствием его воздействия стала тканевая деградация. Чёрные нити, чёрные точки — это и есть деградация. Разрушение тканей изнутри.
«Но как это остановить?»
Я посмотрел на эти все «буковки текста» перед глазами, которые словно понимали моё состояние и были не такими яркими. Но интерфейс молчал, не давал мне никаких инструкций, подсказок или прочей дичи.
Перед глазами всё так же был только статус, осколки и задание найти второй.
— Ну и нахрен ты мне тогда нужна? — процедил я сквозь зубы.
И в этот момент кто-то постучал в дверь лаборатории.
Я тут же машинально закрыл микроскоп крышкой и обернулся. В проёме стояла Лиза.
Она была всё в том же белом халате, который идеально подчёркивал её фигуру, с каштановым пучком на голове и той самой родинкой над губой. Но в этот раз её лицо было не кокетливым, а обеспокоенным. Настоящим обеспокоенным, не игровым. Глаза чуть распахнуты, губы поджаты.
— Саша, — она говорила тихо, чуть наклонив голову. — Борисыч сказал, что ты здесь, и я это… принесла тебе кофе.
В руке у неё был стаканчик с надписью «Медисфера», из которого поднимался пар. Она протянула его мне, и я машинально взял — не потому, что хотел кофе, а потому, что руки делали это на автопилоте. Пальцы обхватили тёплый картон, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение в кистях.
— Спасибо, — сказал я, не глядя на неё.
— Я слышала про твоего пациента, — она отошла от стола и облокотилась плечом на стеллаж, скрестив руки под грудью. — Что с ним?
— Работаю над этим, — я отвёл взгляд в сторону, покручивая стаканчик в руках.
— А ещё, Саш… — её голос стал тише. — Я узнала, что Зуев-старший позвонил в министерство здравоохранения! Пять минут назад. Ну и Борисыч просил тебе передать, что, если парень помрёт, нас закроют. Не просто штраф, а лишение лицензии.
— Ага.
— И что делать-то теперь?
Я отпил кофе. Он был хороший, крепкий, с правильной горчинкой. Лиза знала, как я люблю. И это было частью проблемы… она слишком много знала обо мне, а я не знал о ней почти ничего. Кроме того, что она старшая медсестра оперблока, ей двадцать семь лет, не замужем и хочет меня.
— Лиз, — я поставил стаканчик на стол и повернулся к ней лицом. — Мне нужно побыть одному.
— Я могу помочь, — она оттолкнулась от стеллажа и сделала шаг ко мне.
— Нет, не можешь.
— Почему? — её брови сошлись к переносице, а затем она прикусила нижнюю губу. — Потому что я медсестра? Не мой профиль?
— Потому что ты не понимаешь, с чем мы имеем дело, — я посмотрел ей прямо в глаза, и, кажется, ей что-то не понравилось в моём лице. Девушка чуть отступила.
— Так объясни! — она шагнула обратно, вцепившись пальцами в край халата, и в её лице появилось упрямство, а может, и обида.
— Лиза, — я говорил тихо и ровно. — Я ценю, что ты беспокоишься. Но есть вещи, с которыми я должен разобраться сам. Не потому, что я не доверяю тебе, а потому, что это… не медицинская проблема.
— Не медицинская? — она приподняла бровь. — У твоего пациента внутреннее кровотечение! Как это не медицинская проблема?
— Нет, это не оно. И поверь: в учебнике анатомии нет раздела про чёрные нити, которые пожирают сосуды.
Тут же воцарилась тишина. Я видел, как меняется её лицо. Упрямство сменилось замешательством, замешательство — чем-то похожим на страх или непонимание.
— Какие нити? — прошептала она.
И вот тут я понял, что ляпнул. Потому что объяснить то, что я вижу ненормальные вещи, это прямой путь в палату номер шесть, в психиатрическое отделение.
— Фигура речи, — быстро сказал я. — Я имею в виду тромбы. Микротромбы. Сложный случай, нужна консилиумная диагностика.
Она не поверила. Я видел это по её глазам. Но кивнула и отступила от дверного косяка.
— Хорошо, — сказала она. — Но, если тебе понадобится помощь, любая, я рядом.
И ушла. Каблуки цокали по плитке быстро, нервно. Я слушал этот звук, пока он не затих, и потом выдохнул.
Ладно, теперь я один… надо подумать…
Вернулся к микроскопу. Снова посмотрел на эритроциты. Чёрные точки по-прежнему двигались, делились, жили. И они не были похожи на что-то известное.
И вдруг мне в голову пришла мысль, от которой стало как-то не по себе.
Что, если это не живой организм? Что, если это… реальное проклятье, мать его? Что-то, что было заложено в осколок и активировалось при контакте?
Проклятый объект. Система называла его именно так. Проклятый. Не инородный, не паразитический, не инфекционный, а проклятый. Это слово имело не биологическую, а мистическую природу. И если природа мистическая, то и лечение должно быть…
Каким?
— Да не, это вообще уже ни в какие ворота, — я аж опешил от собственного предположения. — Какая ещё, на хрен, мистика?
Я отодвинулся от микроскопа и уставился на интерфейс. Он по-прежнему молчал, показывая только статус, осколки и задание. Никакой кнопки «помощь», никакого меню, никаких настроек.
Но в предыдущий раз, когда я подумал про статус, он появился. Когда я подумал про Лёху, появилась информация о нём. Может быть, система реагирует на мысли? На намерения?
Я закрыл глаза и сосредоточился.
«Так, проклятье ты там, осколок или прочая ересь… в общем, мне нужно знать, как лечить тканевую деградацию. Мне нужно знать, что убивает чёрные нити!»
Открыл глаза. Интерфейс по-прежнему не изменился.
— Ну же, — процедил я. — Ты же показала мне статус, осколки, задание. Покажи лечение!
Ничего.
«Может, не так формулирую? Как там было…»
— Способность: Видение Аномалий, — сказал я вслух. — Информация о лечении тканевой деградации.
И в этот момент появилось новое окно — серое, с красной рамкой. Текст мелкий, плотный, как выписка из медкарты.
Я читал и чувствовал, как рот сам собой открывается… Наверное, челюсть в скором времени должна была упасть на пол… ибо… десять миллилитров четырёхпроцентного калия хлорида — это жопа!
Для непосвящённых я бы пояснил, что калия хлорид — это препарат, который используют при дефиците калия. В малых дозах, разумеется, полезно, в средних — только для терапии, а в больших — смертельно. Десять миллилитров четырёхпроцентного раствора содержат четыреста миллиграммов калия. Это огромная доза. При внутривенном введении она может вызвать остановку сердца.
Я знал это, потому что именно калия хлорид использовали или используют в смертельных инъекциях в некоторых штатах США. Это один из трёх компонентов, которые вводят осуждённым. Два других — тиопентал натрия и панкурония бромид.
И система предлагала мне ввести его пациенту.
В интерфейсе появилась дополнительная строка — красная, мигающая:
Пять процентов — это двадцать миллиграммов калия. Двадцать миллиграммов — это примерно половина капли. Если я ошибусь на половину капли, то Артём умрёт. Не от тканевой деградации, а от моей руки.
Я закрыл глаза…
Да что мне делать-то? Это уже ни в какие рамки не лезет!
А если я вызову консилиум? Скажу, что обнаружил странную патологию и предлагаю экспериментальное лечение? Кто-нибудь подписал бы протокол, в котором указана смертельная доза калия? Нет, никто из врачей моей клиники это не подпишет!
Значит… рискнуть?
Открыл глаза, поднялся, подошёл к шкафу с реагентами и начал искать… Хлорид натрия 10% есть, это стандартный гипертонический раствор, лежит в каждом отделении реанимации. Аскорбиновая кислота 5% тоже есть, используется при интоксикациях. А вот калия хлорид 4%…
Нашёлся! Третья полка, крайний флакон. Двадцать миллилитров, стеклянная ампула, сине-белая этикетка. Я взял его в руки и повернул: калия хлорид 40 мг/мл. Растворитель: вода для инъекций.
Сорок миллиграммов на миллилитр. Мне нужно десять миллилитров, то есть четыреста миллиграммов. Десять миллилитров из двадцати — ровно половина ампулы.
Половина. Ничего сложного. Медсёстры набирают дозы каждый день, по десять раз на дню. Это рутинная процедура. Только вот в данном случае от этой рутинной процедуры зависит чья-то жизнь. И моя свобода.
Я поставил флаконы на стол и пошёл к раковине. Открыл кран, пустил холодную воду, подставил руки.
— Ладно, — сказал я своему отражению в тёмном стекле шкафа над раковиной. — Делай что должен.
Высушил руки. Вернулся к столу. Взял шприц на сто миллилитров, большой, для химиотерапии. Вскрыл упаковку, присоединил иглу.
Первый компонент — хлорид натрия 10%, пятьдесят миллилитров. Набрал до отметки.
Второй компонент — аскорбиновая кислота 5%, двадцать миллилитров. Набрал в тот же шприц. Жидкости смешались, цвет не изменился.
Третий компонент — калия хлорид 4%, десять миллилитров. Половина ампулы.
Я взял ампулу, отломил кончик… взял воду для инъекций… смешал полностью. Затем поднёс к шприцу, начал набирать. Жидкость поднималась в цилиндре: один миллилитр, два, три…
Медленно, стараясь не дышать, набрал последний миллилитр. Стоп. Десять!
Поднял шприц на уровень глаз, посмотрел на отметку. Убедился, что было точно десять.
По итогу в шприце было восемьдесят миллилитров жидкости: пятьдесят натрия хлорида, двадцать аскорбиновой кислоты, десять калия хлорида. Бесцветная, прозрачная, невзрачная ересь, которая должна была сжечь чёрные нити и спасти жизнь.
Или убить.
Я вышел из лаборатории и направился к реанимации. Дошёл… остановился. Вдохнул. Выдохнул. Вдохнул ещё раз.
Красный интерфейс показывал:
Уже семнадцать… за двадцать минут набралось три процента. И, как мне показалось, скорость увеличилась…
Я набрал код, открыл дверь и вошёл.
В реанимации по-прежнему было тихо, посторонних не было. Марина сидела на своём месте, листая что-то в планшете. Артём лежал неподвижно, мониторы пикали в своём ритме. Капельницы капали. Жизнь текла.
— Что это у тебя? — Марина кивнула на шприц.
— Экспериментальное лечение, — ответил я, подходя к койке.
— Какого рода?
— Я не могу объяснить, просто выйди на пять минут…
Она округлила глаза и уставилась на меня… в общем… пялилась долго, внимательно, а затем без лишних слов просто встала и вышла, закрыв за собой дверь на ключ.
Фух… слава богу…
— Ну, дружище, — обратился к пациенту. — Поехали…
Система тут же уведомила меня, что интеграция стала ещё больше. И я даже не понимал, по какой причине она росла. Может, потому что я принял решение, которое бы не принял раньше… может, потому что я использовал непонятный навык.
А может, и не было никакой причины, почему эта хрень росла.
Включил Видение Аномалий по тому же принципу. И мир перед глазами тут же приобрёл красный оттенок.
Надел перчатки, а затем поднёс иглу к вене… сосчитал до трёх, и… началось.
Ввёл один миллилитр жидкости внутривенно!
Интерфейс тут же уведомил:
Два миллилитра.
Чёрт возьми, да они реально умирали! Нити пропадали! Аху…
Семь. Восемь. Девять.
Я видел, как нити бледнеют, становятся серыми, а потом тупо растворяются! Моё сердце бешено колотилось — то ли от восторга, то ли от триумфа… ведь я нашёл решение!
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Тринадцать. Четырнадцать.
Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.
Двадцать.
Я закончил вводить препарат и вытащил иглу. Прижал вату к месту инъекции, держал, считал до десяти. Поднял глаза на мониторы. Пульс — 86. Давление — 115 на 75. Сатурация — 99. Всё в пределах нормы. Лучше, чем было до инъекции.
И тут Артём вздохнул! Глубоко, полной грудью, как будто впервые за долгое время. Кожа начала розоветь на глазах. Сероватый оттенок уходил… вообще с неестественной скоростью!
Я выпустил вату, снял перчатку и посмотрел на свою ладонь. Геометрический рисунок по-прежнему был на месте, но, если присмотреться, он стал чуть ярче, чуть чётче. Как будто он тоже получил что-то от того, что я только что сделал.
Опыт носителя? Боже, реально как в игре!
Но вот только я играл с жизнью человека, и за это система выдала мне опыт.
Да оно и не новое… оно уже было…
Но всё же… двадцать девять дней. Почти месяц. И где-то нужно найти ещё четырнадцать осколков. Четырнадцать проклятых объектов, которые кто-то раскидал по живым людям и которые пожирают их изнутри, как я понимал, если судить по Артемию.
И я, видимо, единственный, кто это видит, кто может это остановить.
Главный хирург клиники с красным интерфейсом и татуировкой на ладони, у которого осталось двадцать девять дней до смерти от болезни, которой у него нет.
Я закрыл глаза и тихо выругался.
Хотите забавную вещь? Человек, который натравил на меня своего ручного мента, который… решил, что я навредил его сыну… в общем, в данный момент он рыдал!
Зуев-старший стоял в моём кабинете, уткнувшись в плечо, и плакал! И это, прошу заметить, не пятница! А среда! Не знаю, правда, к чему это я.
Скажу так: прошло два дня с того момента, когда я ввёл пациенту коктейль с калия хлоридом. И не убил его!
— Александр Сергеевич, — он шмыгал носом, и я понимал, что халат придётся стирать. — Я хочу… то есть мы с супругой хотим выразить вам…
— Не надо, — я отстранился, посмотрел на халат и вздохнул. Блин, реально стирать! — Я просто делал свою работу.
— Но я был не прав… оказывается, вы не вредили, а спасли ему жизнь! Врачи в областной говорили, что шансов не было!
«В областной? Интересно выходит… я прекрасно помню, что мы „первые“, кто вообще обнаружил и взялся за Артёма. Неужели кто-то, кроме нашей клиники, видел его анализы?»
Здесь стоило бы поругаться, надавать Диме по ушам, высказать своё нужное мнение Зуеву, но я вежливо промолчал. А вот мужчина похлопал себя по пиджаку и через мгновение достал из внутреннего кармана конверт. Толстый. С логотипом банка, чьим зарплатным клиентом был я.
— Мы понимаем, что у вас их и так достаточно, но… — он протянул конверт. — Это бонус!
— Алексей Петрович, — я говорил ровно, но внутри меня кипело раздражение. — Я не беру чаевые за операции. Это клиника, а не ресторан.
Он в буквальном смысле застыл, держа на весу конверт. Лицо его тут же начало меняться: сначала была «маска» шока, затем пришло замешательство. Люди его круга общения не привыкли к таким отказам.
— Но…
— Если хотите помочь, — я сделал пару шагов назад и сел на край стола, — сделайте так, чтобы ваш Морозов перестал ходить по клинике и задавать лишние вопросы. Мешает работать.
Зуев, недолго думая, убрал конверт на место. Затем подошёл ко мне и протянул руку. Не сказать, что мне очень хотелось жать её, но пришлось. Рука была влажная, но… Костяшка его большого пальца была холодной, что говорило о вегетососудистой дистонии!
— Вам бы обследоваться, — подметил я, но он решил ничего не уточнять. Молча кивнул и вышел, чуть не столкнувшись с Дмитрием Борисовичем, который явно подслушивал наш разговор.
Собственно говоря, начался самый настоящий спектакль, как только главврач переступил порог моего кабинета.
— Ты чё, ипанулся⁈ — он схватил меня за плечи. — Там полмиллиона было! Полмиллиона!
Откуда это он знает⁈ Вопрос, если честно, хороший, только вот ответ неутешительный.
Психи Димы были обусловлены тем, что у него и у Зуева была договорённость. Типа «сына прооперируете — получите бонус сверху». И Дима, зная сумму, теперь возмущается не моими принципами, а тем, что я лишил его части дохода.
Только вот чего так психовать? Дима никогда не был жадным, да и половина «конверта» для него — не сумма.
Пальцы Димы впились мне в плечи, и я вернулся в реальность.
— Сань, ты меня слышишь⁈
— Слышу, — я снял его руки со своих плеч. — Отпусти.
— Саша, полмиллиона! Ты понимаешь, что мы могли бы на них…
— Что? — я посмотрел ему в глаза. — Что мы могли бы на них, Дима?
Он замолчал и застыл, что означало только одно: в его голове прокручивались варианты ответа. И явно он планировал потратить их на что-то личное, не для клиники.
— Оборудование купить, — наконец выдавил он. — Новую видеоэндоскопическую систему! Ту, что ты хотел!
«Ага, ну да, конечно».
— Считай, что поверил, — я снял халат, скомкал его и бросил в корзину для грязного белья. — Если хочешь 4K-стойку, то есть бюджетные опционы, я скидывал тебе ссылки три месяца назад.
Понимая, что деньги улетучились и никакого процента он не получит, Дима опустил голову, как бы показывая, что он расстроился. Но мне было до лампочки. Я обошёл его и направился к двери.
— Сань… — послышалось вслед. — Ты это…
— Я тебя услышал. В следующий раз буду отправлять таких к тебе. А теперь отстань. Я в операционной. У меня ещё двое сегодня.
Следующие два дня прошли в странной полудрёме. Я ходил по клинике, делал обходы, смотрел анализы, проводил плановые консультации. Всё как обычно, кроме одной маленькой детали: красный интерфейс никуда не делся.
Жить, согласно системе, мне оставалось не так уж и много. Двадцать пять дней и двенадцать часов.
И эти «часики», которые работали в обратную сторону, были постоянно перед глазами. Единственное, что я смог сделать со своей «системой», так это текст тусклее. Так, чтобы он перестал мне надоедать и мешать.
А ещё интеграция ползла вверх! Уже было девять процентов, но что будет, когда «загрузка» закончится, увы и ах, я не знал. Мог только гадать.
Иногда интерфейс самостоятельно менял яркость, уведомляя меня о задании. Мол, второй осколок, Саша, его бы нужно найти!
А ещё я не бросил попыток исследовать систему, пользуясь самым обычным поисковиком в телефоне. Ну а что? А вдруг?
В общем, сколько бы я ни копался на форумах, ничего интересного не нашёл. Если не считать кучи корейских книжек, где герой якобы умирал и получал систему. Принцип был понятен, но вот толку-то от этого?
Никакого инвентаря у меня не было, из навыков — только два прикола: «Видение Аномалий, уровень 1» и «Хирургия, уровень 11». Откуда появился второй навык, я не знал, а его уровень… увы и ах — тоже.
Карты не было, журнал квестов показывал только одно задание про осколок. Помощь выдавала ту же ерунду про «проклятые объекты» и «тканевую деградацию», которую я уже видел.
Зато я понял кое-что интересное: система реагировала на людей!
Когда я заходил в палату к больному, интерфейс автоматически сканировал его и выдавал краткую справку: имя, возраст, диагноз, прогноз. Обычная медицинская информация, которую я и так знал. Но иногда появлялась дополнительная строка:
Или:
Я проверил. В обоих случаях система была права. У первого пациента нашли раннюю стадию онкологии, у второго — ошибочно поставленный диагноз. Система не лечила, но она видела то, что не видели другие.
И это меня пугало больше, чем красный текст.
В четверг, ближе к обеду, в приёмный покой доставили нового пациента. Я об этом узнал случайно и, скорее всего, проигнорировал бы «новеньких». А всё почему? Да потому, что если нужен буду — вызовут. Но что-то, как говорится, пошло не так.
Я проходил мимо приёмного покоя, чтобы выйти на улицу и продышаться. Сегодня синоптики обещали дождь, а я любил это «состояние» воздуха, когда дождь вот-вот начнётся.
Короче, всё бы ничего, если бы не уведомление, которое появилось сразу, как только я прошёл мимо «покоя».
Новое окно было ярче, чем все предыдущие!
— Какого чёрта? — выругался вслух. — Кто, где⁈
Огляделся по сторонам. Коридор пустой: ни больных, ни персонала. Только тихий треск старой люминесцентной лампы над головой.
Но уведомление мигало! И, понимая, что я должен это увидеть, шагнул к двери приёмного покоя, переступил порог и замер.
Внутри было пять человек. Двое санитаров, дежурная сестра и двое мужчин. Один их «гостей» сидел на каталке, склонив голову. Руки лежали на коленях, пальцы слегка подёргивались.
Система тут же выдала справку, стоило мне сосредоточиться на пациенте:
«Хм, явно не мой клиент…»
А вот вторым был молодой парень лет, наверное, двадцати пяти, не старше. Но мне как будто что-то мешало увидеть справку о нём. И перед тем как обратиться к своим, я сосредоточился на каждом из них. У всех было стабильное состояние, значит, мой пациент это тот, у стены…
— Ну что тут у нас? — я медленно подошёл к медсестре. — Кто приехал?
Лена, дежурная сестра, обернулась:
— Да вот, одного привезли. С завода… травма, на первый взгляд, несерьёзная.
— А именно?
— Ушибы мягких тканей, ему погрузчиком руку придавило, — она кивком указала на пациента в каталке. — Но рентген всё равно сделаем.
Она ещё раз повернулась к пострадавшему — тот сидел неподвижно, втянув голову в плечи. Обычная картина, в общем. Человек только что пережил несчастный случай. Бледный, потный, ничего особенного.
Система на него даже не прореагировала. Ни единой строчки, кроме базовой справки.
А вот на второго…
Я перевёл взгляд с пострадавшего на того молодого парня. Тот словно почувствовал внимание к своей персоне, поднял голову и слегка кивнул. Приветственно, как будто мы были знакомы.
И вот тут система ожила!
У меня аж глаза округлились от увиденного…
— А этот кто? — спросил я, кивнув на Громова.
Медсестра пожала плечами, но ответ на вопрос мне дал санитар. Один из тех, кто привёз пациента.
— Александр Сергеевич, добрый день, — он протянул руку, и я тут же пожал её. — Этот — да коллега, типа поддержать приехал. А чего?
— Он, случайно, ни на что не жаловался?
— Не-а! Ехал за нами, а чего?
Я оставил этот вопрос без ответа.
Василий Громов стоял у стены и молча улыбался, и в этот момент моё «Видение Аномалий» сработало автоматически.
И я увидел нити. Не такие, какие были у Артёма Зуева: они были толще, красновато-бурого цвета и тянулись из области сердца. Они пронизывали грудную клетку, врастали в рёбра, обвивались вокруг аорты.
— Лена, — я повернулся к медсестре, стараясь говорить ровно. — Позвони в рентген-кабинет.
— Александр Сергеевич, там Семёныч дежурит, он не любит вне очереди… — начала она.
— Скажи, что я направляю. Если что, я сам позвоню.
Лена пожала плечами и пошла к телефону. Санитары переглянулись и вышли в коридор: явно попёрлись на улицу, чтобы покурить. Ну и ладно, пускай…
Я сделал глубокий вдох, размял шею и направился к Громову.
— Молодой человек, — я остановился рядом, скрестив руки на груди. — Вы себя хорошо чувствуете? Бледный какой-то.
Громов повернул голову и… в общем, всё и так было понятно: кожа сероватая, восковая. Губы с синеватым оттенком. Ногти на левой руке слегка посиневшие. Любой терапевт первого приёма засёк бы это за секунду.
— Одышка, — сказал он просто, без утайки. — Заколебала, если честно. По лестнице на третий этаж не могу нормально подняться. От работы, скорее всего.
— Давно?
— Неделю. Может, полторы.
— Ещё что-нибудь беспокоит?
Он не сразу ответил, увёл взгляд, нахмурился, словно думал, стоит говорить или нет, и всё же заявил:
— Здесь иногда побаливает, — он приложил ладонь к груди, чуть левее центра. — То колет, то давит… неприятно, в общем.
— Как часто?
— Да не знаю даже… Вот ночью — постоянно, если на левом боку лежу! Переворачиваюсь на спину, — он улыбнулся, — и всё, отпускает!
Стенокардия покоя. Классика. Причина — левый желудочек, который уже не тянет.
— Отёки замечали? Ноги, пальцы?
Громов поднял ладонь и показал. Пальцы были припухшие, кончики — фиолетово-синие.
— По утрам. Как будто в ледяной воде спал. Днём спадает, к вечеру опять возвращается.
Периферические отёки с акроцианозом. Застойная недостаточность кровообращения. Всё складывалось в одну картину, и эта картина была хреновой!
— Головокружения бывают? — продолжил расспросы я.
Громов замялся. Мимика у него была странная: губы подрагивали, а лоб пересекла глубокая морщина. Он явно прикидывал, стоит ли жаловаться дальше или уже и так сглупил. Потом всё-таки кивнул, неохотно, будто признался в чём-то постыдном:
— Бывает. Встаю утром — и в сторону уводит. Думал, давление…
— Александр Сергеевич! — окликнула меня медсестра.
Она уже шла обратно с выражением лица человека, которому только что наступили на ногу.
— Семёныч, — она с силой выдохнула, — послал меня! Вежливо, но послал. Сказал: очередь есть очередь, и он не… — она запнулась, подбирая слово, — … не резиновый. Как всегда, в общем. Сам звоните, Александр Сергеевич, вас он хоть немного слушает.
Я коротко кивнул.
— Василий, секунду.
Отступил на шаг, вытащил из кармана телефон. Набрал номер. Семёныч взял трубку после третьего гудка.
— Чего? — буркнул он вместо приветствия.
— Виктор Семёнович, это Ким. Мне нужно место.
— Александр Сергеевич, у меня там по талонам целая очередь! Мы не поликлиника, а…
— Окно у тебя всегда есть, — сухо ответил я. — Прими, пожалуйста, нового. Срочно.
На том конце трубки недовольно засопели. У Семёныча это было привычкой. Но я знал: он не откажет. Было у нас одно дело полгода назад, после которого он мне по гроб жизни должен.
— Ладно, — выдохнул он наконец.
Я сбросил вызов, убрал телефон, одобрительно кивнул Лене и повернулся к Громову. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на меня с настороженным непониманием.
«Четыре часа, — напомнил я себе. — И сначала надо подтвердить болезнь, вызвать кардиолога… ой… слишком мало времени».
— Так, — продолжил я, — что там с головокружениями?
— Утром, если резко встаю, в глазах темнеет. Секунд пять-десять, потом проходит.
Ортостатическая гипотензия. Снижение ударного объёма.
— А ночью? Просыпаетесь от нехватки воздуха?
Он кивнул.
— Пару раз за эту неделю. Просыпаюсь — не могу вдохнуть. Сажусь на кровать — минут через десять отпускает. Думал… — он опять улыбнулся, но больно уж натянуто, — панические атаки.
Пароксизмальная ночная одышка. Маркер декомпенсации.
— Направьте его в палату интенсивной терапии, — я тут же обратился к Лене, которая ещё не успела уйти. — Срочно!
Самое паршивое из того, что я встречал за все свои одиннадцать лет практики: знаешь диагноз, но ничего не можешь просто взять и сделать! И речь не о смерти, не о запахе хлорки или глупых студентах, нет. Именно то, что ты сам ничего не можешь!
Вот как я могу объяснить своим коллегам, что у Василия Громова в сердце какой-то элемент проклятия? И что мне нужно срочно вскрыть его грудную клетку?
Ответ прост: никак!
Пациент лежал в палате интенсивной терапии, подключённый к аппаратам, и, согласно моему красному интерфейсу, ему оставалось жить три часа две минуты. А согласно медкарте, которую держал в руках наш кардиолог Семён Ильич, у парня была тяжёлая ишемия неясного генеза.
— Ишемия, — Семён Ильич поправил очки и посмотрел на меня, как на слабоумного. — Александр Сергеевич, ну какая операция? У нас нет данных за тромбоз, коронарография чистая. Вы предлагаете вскрывать грудную клетку на основании чего? На основании того, что вам «кажется»?
— Семён Ильич, — я попытался говорить спокойно, но получалось не очень. Ильич меня бесил на подсознательном уровне, причём давно! — Тропонин у него зашкаливает, ЭКГ показывает некроз миокарда, а вы мне говорите не оперировать?
«Если ты мне сейчас скажешь что-то про нитраты, — я окончательно разозлился, — я тебе…»
— А я говорю — нет! Это можно лечить! — кардиолог повысил голос. — Нитраты, антикоагулянты, кислород. Стентирование, если найдём бляшку. Но резать грудную клетку, когда мы даже не видим очага… это не хирургия, Александр Сергеевич! Это…
Он не стал ничего говорить, открыл дверь своего кабинета и ушёл.
«Да ничего я тебе не сделаю», — злоба хоть и осталась, но я понимал, что он прав.
Чёрт бы его побрал, прав! Абсолютно! Во всём! У меня просто не было доказательств…
Я не мог просто перевести парня в операционную и сказать: «Так, мужики, тут у нас проклятый осколок в сердце застрял, будем доставать!»
Меня бы упекли в дурку, а Васю бы это не спасло.
Я стоял в коридоре возле палаты Василия и откровенно тупил. Стиснув кулаки так, что костяшки побелели. Если бы они только видели то, что видел я… жизнь этого парня…
— Сань, — Лёха всё это время стоял рядом, слушал кардиолога. — Ильич прав, — он положил руку мне на плечо, как будто это могло помочь. — Давай понаблюдаем? Вдруг оклемается?
— Он не оклемается, — процедил я, сбрасывая его руку. — Лёх, я тебе говорю, он умрёт до вечера.
— Откуда ты знаешь? — он прищурился.
«Потому что у меня перед глазами висит красный таймер, придурок! А в его сердце — херня из-под коня!»
Но, разумеется, я ответил иначе:
— Чутьё, — огрызнулся я. — Опыт и чутьё!
— Сань… — Лёха понизил голос и придвинулся ближе. — Это не чутьё. Ты после своей клинической смерти сам не свой. Ты на людей странно смотришь, с пустотой разговариваешь…
— Я не разговариваю с пустотой!
— А с кем? С эфирами? С духами пациентов? — он скривился. — Сань, может, тебе отдохнуть? Правда. Обследуй голову, возьми отпуск, съезди в санаторий и, наконец, найди себе девку.
Отдохнуть? Проверить голову? Найти девку?
Я аж зубами скрипнул. Если бы он только знал, что отпуск мне не поможет, в голове у меня не галлюцинации, а чёртов интерфейс с таймером обратного отсчёта, а к свиданиям вид багровых нитей чужих проклятий как-то не располагает! С кем там строить отношения? С некромантом?
Я уже открыл рот, чтобы послать друга подальше, но в этот момент дверь кабинета распахнулась.
Семён Ильич вышел к нам в коридор и, судя по его физиономии, он слышал конец нашего разговора. На его морде была брезгливая улыбочка, от которой меня каждый раз передёргивало.
— Коллега дело говорит, — кардиолог процедил сквозь зубы, глядя исключительно на Лёху, словно меня здесь не было. — Александр Сергеевич, вам не мешало бы прислушаться. Хирург с манией вскрытия всего подряд без показаний — это диагноз. Сами знаете какой.
Он поправил очки, и улыбка стала ещё шире. А вот внутри меня снова вскипела та самая глухая иррациональная злоба. Мы с Ильичом терпеть друг друга не могли с первого дня знакомства. Я понятия не имел, почему меня так тянет ударить его по этим самым очкам, а он смотрит на меня, будто я говно. Ни повода, ни ссоры — просто необъяснимая антипатия. Мы были как два пса, не поделившие территорию.
— Показания у него есть, — процедил я, с трудом сдерживая рык. — Ишемия.
— Ишемия лечится, — отрезал Ильич. — А вот ваша самодеятельность, Александр Сергеевич, убивает пациентов. Идите отдыхайте. Мы с Громовым сами разберёмся.
Он закрыл дверь и направился к лестнице. Я проводил его взглядом, чувствуя, как меня начало потряхивать. Они все правы. Чёрт бы их побрал, они правы!
— Лёх… мы не можем бросить этого пациента!
— А кто его собрался бросить-то⁈ — Лёха почти кричал. — Даже Дима со мной согласен!
Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло.
— Дима? — я медленно повернулся к нему. — Ты обсуждал мою адекватность с Димой?
— Я обсуждал твоё здоровье! — Лёха тоже перешёл на повышенный тон. — Ты был мёртв, Саша! Две минуты! Ты что, думаешь, это бесследно прошло? Хрена с два!
Примечательно, что именно в этот момент из-за угла выплыла Лиза. Естественно. Она умела появляться именно тогда, когда не нужно. В руках у неё был стаканчик с чем-то.
— Александр Сергеевич, — она приблизилась, протянула стаканчик, и её пальцы нежно коснулись моих. — Вы бледный. Выпейте, у вас наверняка упал сахар.
Я проигнорировал её жест, её касания и её обиженный вздох.
— Лёх, — я смотрел только на друга. — Ты пожаловался на меня Диме?
— Я не жаловался! Я забил тревогу!
На этом я просто развернулся и пошёл прочь. Обсуждать с ними что-либо я не стал — смысл⁈ Через две минуты, закипая от злобы, я заперся в своём кабинете. Улёгся на тот самый дешёвый диван и закрыл лицо ладонями. Система всё равно не гасла, и её текст гласил:
Я пытался выбить из неё ответ: как лечить?
Ведь тот прошлый «коктейль» с хлоридом калия сработал на тканевой деградации! Правда, в этом случае было сердце! Если я введу Васе смертельную дозу калия, его сердце просто остановится. Активировал навык:
Я сосредоточился на информации про заболевание Василия. И система, словно сжалившись, выдала новое окошко:
Это я знал и без системы, ничего нового она мне не сказала. Но вот… ск! У Васи не было никаких дополнительных показаний для срочного хирургического вмешательства!
Через полчаса меня в свой кабинет вызвал главврач. Дима сидел за своим столом, Лёха — напротив, на диване. И, как апофеоз абсурда, в кресле у окна восседал Семён Ильич.
Это был врачебный консилиум по мою душу.
— Присаживайся, Саш, — Дима указал на свободный стул. Он пытался выглядеть солидно, но у него дёргался глаз. Это значило, что он боится. Боится за клинику, за лицензию, за свои деньги.
— Я постою, — сухо ответил я.
— Как хочешь. — Дима откашлялся. — Мы тут поговорили… Коллеги считают, что тебе нужен перерыв.
Ожидаемо. Я понимал, для чего меня вызвали, но это не спасло от вспышки внутреннего гнева:
— Какой перерыв, Дима? У меня пациент умирает!
— У тебя пять пациентов в неделю, и все получают адекватную помощь, — вступил Семён Ильич. — А Громов — мой пациент. И я не дам тебе его резать.
— Ты его убьёшь! — я не выдержал и повысил голос. — Твои нитраты не сработают! Как его состояние? Хуже, да⁈
Им не нужно было ничего на это отвечать, я и так знал это и понимал.
— Хуже — не значит «надо резать», — кардиолог побагровел. — Это значит, мы корректируем терапию! Александр Сергеевич, вы после клинической смерти не восстановились. У вас шок, у вас гиперответственность, у вас, может, дебют психоза!
— Психоз? — я аж рассмеялся. — Слушай, ты, очки-очко и тапочки, если ты ещё раз…
— Саша, — Лёха подался вперёд. — Выдохни и сам подумай, ты требуешь вскрыть человека без… осложнений. Мы следим за его состоянием, ухудшится — Ильич уже сказал, что подкорректирует лечение. Если и тогда будет хуже…
— Времени нет! — возразил я.
— Ни у кого его нет, — заявил Дмитрий Борисович. — Саш, мы просто просим тебя взять отпуск. На пару недель. За счёт клиники.
— За счёт клиники? — я перевёл взгляд на Диму. Тот отвёл глаза. — А кто будет оперировать, пока я в отпуске? Ты, Дима? Или ты, Лёх? Или, может…
— Вопрос закрыт, — Дима поднял руку, перебивая меня. — Саня, ты отстранён от сложных операций на… до распоряжения, так что езжай домой, отоспись. Семён Ильич продолжает лечение Громова.
Я стоял и смотрел на них. На друзей, которые решили спасти меня от самого себя. На кардиолога, который искренне верил в учебники. На бизнесмена, который спасал свою задницу. И я понимал, что если сейчас начну рвать на себе рубашку и орать про красный интерфейс — всё, конец. Мне вкатят принудительное лечение.
— Ладно, — кивнул я. — Как скажете.
Развернулся и вышел.
Домой сразу я не собирался. Мне нужно было убедиться в том, что система говорила правду. Что всё то, что я вижу, — это не бред. Что всё…
Твою мать, а вдруг я просто умер? И сейчас переживаю свой личный ад, где я никому ничем помочь не могу?
Эта идея мне не понравилась, я себя трижды ущипнул, два раза стукнулся ногой об тумбочку и решил уйти к Васе Громову в палату. Ну и тупо сидел там молча.
Сам же пациент спал, его грудная клетка вздымалась и опускалась под ритмичный писк монитора. А я смотрел на красную надпись над ним.
Потом включил «Видение Аномалий».
Нити продолжали опутывать его сердце, и я ничего не мог сделать. Не имел права. Если я сейчас вызову санитаров, толкну Семёна Ильича, подключу аппаратуру и вскрою Васе грудную клетку прямо на каталке… да, я бы спас его. А потом что? Объяснял бы в суде, что проводил экзорцизм скальпелем?
Время шло. Минуты ползли, как тараканы по кафелю.
Два часа.
Полтора.
Сорок минут.
В палату заглядывала Лиза, делала вид, что не из-за меня. Типа меняла капельницы, хотя это должна была делать другая сестра. Постоянно косо пялилась на меня. Иногда, ловя на себе её взгляд, плюс-минус понимал, о чём она думает.
Лиза явно в курсе, что меня отстранили. И, возможно, втайне надеялась, что мой брак с работой даст трещину, и я паду в её объятия. Даже Света, та самая медсестра, которая должна была приходить и менять капельницы, пару раз зашла, как бы с заботой:
— Может быть, вам гематогенки или горячего чаю, Александр Сергеевич?
Я отказывался.
Когда появилось новое уведомление, Вася застонал во сне. Мониторы запищали громче, потому что давление поползло вниз.
«Ну же, — думал я. — Ну сделай что-нибудь, Ким!»
А что делать? Взять шприц с ядом, который мне тогда «подсунула» система? Нет, это не ткани, это сосуды и сердце. Тампонада? Перикардит?
В коридоре послышались торопливые шаги. Семён Ильич и Лёха влетели в палату.
— Давление падает! — крикнул Лёха.
— Адреналин! — рявкнул кардиолог, оттесняя меня от каталки. — Что вы стоите, Ким? Помогайте!
Я встал со стула. Посмотрел на Васю.
Его глаза открылись. Он не видел ни Семёна Ильича, ни мониторы. Он смотрел прямо на меня. С мольбой, как тогда Артём Зуев, только Артёму я мог пообещать, что всё будет хорошо. А тут…
— Дефибриллятор! — орал Семён Ильич.
— Пульс нитевидный… нет, пульса нет! Нельзя!
Красная надпись над Васей сменила цвет. Стала чёрной.
— Разряд! — грохнул дефибриллятор. Тело Васи дёрнулось.
Я развернулся и вышел. Меня тошнило. От бессилия, от собственной трусости, от того, что я позволил каким-то бумажкам и страху перед дурдомом убить человека. Я ведь мог его спасти! Мог!
В коридоре, когда я шёл к выходу из клиники, меня перехватила Лиза. Так же, как и я, переодетая в повседневную одежду. Видимо, она поняла, что я — всё… скис окончательно.
И самым противным в этой ситуации было то, что я оказался прав. Точнее, система! Она не обманула, она реально показывала, сколько осталось пациенту. А это означало только одно: не найду осколки — я тоже труп.
Хотя… да ну это всё к чёрту!
Теперь даже Дима, Лёша и этот урод в очках понимали: я был прав! Я мог спасти этого пацана!
— Саша… — Лиза схватила меня за локоть обеими руками, прижалась. — Саша, я знаю, как это тяжело… Ты не виноват. Это сердце, ты не мог…
— Отпусти, — я не взглянул в её сторону. Голос, как мне показалось, был грубоватым.
Хотя плевать.
— Но я хочу помочь! Давай просто посидим? Поехали ко мне? Хочешь — к тебе? А хочешь — в бар? Выпьем по бокалу вина, ты расскажешь…
— Я сказал — отпусти!
Я вырвал руку и всё так же, даже не глядя на неё, быстрым шагом направился на выход. Игнорируя не только Лизу, но и остальных, тех, кто был в лобби. Я слышал, как за спиной говорили остальные «члены» нашей клиники.
— Пациент у него умер…
— А ведь он предупреждал…
Это была не первая моя «смерть пациента». Смерть — это часть работы хирурга. Я привык к этому за одиннадцать лет. Человеческая жизнь — она ведь хрупкая…
Но эта смерть была другой… я знал, но ничего не мог с этим сделать!
Я вышел из лобби к стойке охраны, машинально провёл пропуском по монитору, проскочил лестничный пролёт и уперся лбом в холодное стекло двери. Дождь за окном лил как из ведра, синоптики не подвели. Моё отражение в стекле было бледным, с красными глазами.
И тут система, которая молчала весь этот ужасный час, вдруг выдала новое уведомление.
Я аж вздрогнул от неожиданности.
Я недоумённо заморгал. Четыреста метров? Это же… это на улице! Где-то за воротами клиники!
Я толкнул входную дверь и вылетел на улицу, побежал прямо. Через секунд десять появилось новое уведомление:
Я перебежал парковку, обогнул фонтан — тот самый, «риск легионеллёза». Охранник у ворот крикнул мне что-то вслед, но я его не слышал. Выбежал за ворота клиники и остановился на краю тротуара, тяжело дыша. Волосы прилипли ко лбу, вода заливала лицо. Я крутил головой, пытаясь понять, куда идти. Система не давала карты, только этот дурацкий счётчик.
Где? Где он⁈
Поток людей двигался мимо. Женщина с ребёнком, мужчина в куртке, подросток с наушниками… и тут мой взгляд зацепился за фигуру в самом конце улицы.
Человек стоял под фонарём, даже не пытаясь спрятаться от дождя. Высокий, в длинном тёмном плаще, с капюшоном, натянутым на лицо. Он не двигался. Просто стоял и смотрел в мою сторону.
Я прищурился, шагнул вперёд.
Человек под фонарём медленно поднял голову. Капюшон слегка откинулся, и красный интерфейс замигал предупреждающими сообщениями, заполняя всё поле зрения.
— Какого… — я попятился.
И, что было самым главным, фигура тоже начала пятиться!
Сердце колотилось так, что аж больно стало. Я сделал ещё один шаг назад, машинально выставив руку, словно пытался защититься от чего-то неизвестного. И…
Фигура сделала то же самое! Вот один в один! Как будто я смотрел не на чужака, а в зеркало!
«Чего-чего?»
Несмотря на то, что дождь хлестал по лицу, я не моргал. Как будто боялся упустить неизвестного из поля зрения, а может, просто пытался вдуплить, что это за человек такой?
Не знаю зачем, но я проигнорировал систему и совершил ошибку:
— Стоять! — хрипло крикнул я.
Неизвестному как будто бы было пофиг на мой крик. Не было никакой реакции. Но вот когда я опустил руку, он повторил моё движение и… развернулся и пошёл по своим делам.
Не знаю почему, но во время этого «знакомства» ожидал, наверное, какой-то угрожающей речи или какого-нибудь жуткого хохота в стиле фильмов категории «Говно». Если учесть всё происходящее, то это было ожидаемо. Я про систему… про всё остальное.
Но… «чужак» просто развернулся и неспешно попёрся по своим делам.
А я стоял под дождём, как дурак, и смотрел ему вслед. Вода заливала лицо, стекала за шиворот промокшего насквозь пиджака.
Что вообще происходит?
Внимание! Обнаружен носитель аномалии класса: пустота!
Угроза: смертельная
Рекомендация: не вступать в контакт!
— Не вступать в контакт, — хрипло повторил я, вытирая воду с лица. — А что мне делать? Он вон сам меня боится!
Система, как и следовало ожидать, положила болт на мой вопрос. Это лишь доказывало: она любила бесполезные советы, но вот с диалогами была напряжёнка.
Красный таймер в углу зрения продолжал отсчитывать дни моей жизни, и… именно наличие «времени» до моей кончины стало причиной, почему я решил пойти за ним.
Двадцать пять дней и ещё сколько-то там часов. Если я сейчас развернусь, пойду обратно в клинику, сяду за стол и начну заполнять бумаги… всё равно умру. А значит, вариантов особо не было.
Не, хотя есть. Либо я живу и жду, пока я не помру, либо я иду за этим. И пытаюсь вытащить из него второй осколок. Сколько ещё времени он мне даст? День? Месяц? Год⁈
Я шагнул с тротуара в лужу, вода тут же хлюпнула, носок промок, и я мысленно попрощался со своими дорогими туфлями.
— Александр Сергеевич!
Я обернулся на крик. В двадцати метрах от меня была Лиза. Она всё-таки выбежала следом, несмотря на дождь. В одной руке она сжимала зонт, а другой махала мне.
— Ты куда⁈ — кричала она, перекрывая шум дождя. — Саша, пошли со мной!
«Ай, Лиз…»
Она была упрямой, настойчивой, красивой, чёрт возьми. Но сейчас мне было просто не до неё. Решив, что я только потрачу время на выяснение «отношений», махнул ей рукой. Жест получился каким-то вялым, прощальным. Потом развернулся и побежал.
— Саша! — её голос сорвался, но я уже не слушал.
Побежал… ага, как же! Моя физическая подготовка, да и подготовка любых других хирургов в целом, — вещь очень специфическая. Мы можем стоять на ногах двенадцать часов подряд. Да к тому же не есть, не пить, не отрываться от монитора и от пациента.
Но бегать?
Если судить по мне, а я всё же подтянутый, то долго бегать ни один хирург не сможет. Скорее всего, есть исключения, но большинство — такие же, как и я. Как бы правильно сказать… не спортсмены, в общем.
А всё это я к чему? Ах да… через триста метров я начал задыхаться. Лёгкие горели так, будто я бежал по жаре где-нибудь в Таиланде и при всём при этом пил горячий чай. Болел правый бок, глаза как будто бы видели чётче, а голова начала побаливать.
Впрочем, то существо я всё же нагнал. Причём оно шло шагом, как будто никуда и не торопилось. Только вот как оно могло так отдалиться за одну минуту?
И вскоре, когда перед глазами заиграли искорки от перенапряжения, я понял ещё одну важную делать: чем быстрее я бежал, тем быстрее оно шло. Это было какое-то издевательство над законами физики! Я переходил на лёгкий бег — оно ускоряло шаг. Я рванул изо всех сил, рискуя вывихнуть лодыжку в какой-нибудь луже, — оно скользило по асфальту, словно на роликах.
Или мне просто так казалось?
«Расстояние: 80 метров», — тут же уведомила меня система.
— Стоять! — рявкнул я, понимая, что это глупо.
Оно, разумеется, не остановилось, а свернуло за угол, на более узкую улицу, застроенную старыми пятиэтажками. Я нагнал этот «угол» секунд через пятнадцать, остановился, пытаясь отдышаться, уперся руками в колени.
— Ск… — прошипел, поднимая голову.
Существо стояло недалеко от меня. Навскидку — метров тридцать. Стояло и ждало!
И тут, как по расписанию, система решила обновить информацию. Передо мной всплыло новое окно, загораживая собой ту самую фигуру:
Объект: проклятая сущность
Статус: Носитель осколка.
Интеграция: 100%
Характеристика: Паразитическая форма жизни, использующая человеческое тело как оболочку. Полностью контролирует носителя. Сознание хозяина подавлено.
«Так вот оно что, — пронеслось в голове. — Когда и у меня будут эти сто процентов, со мной будет то же самое⁈ Стану оболочкой? Херня какая-то…»
Херня — не херня, но посыл был понятен. В тридцати метрах от меня было то, чем я стану. Если, конечно, болезнь не убьёт меня быстрее.
— То есть человека там уже нет? — прохрипел я догадку, сплёвывая дождевую воду. — Только эта хрень? Да, система?
Система не ответила. Ну и ладно. Я разогнулся и побежал дальше.
Существо вывело меня к местному рынку. Тому самому, где по утрам шумные тётки продают несвежую рыбу и овощи с грядок. Сейчас, под проливным дождём, рынок выглядел как декорации к постапокалиптическому фильму: ржавые навесы, ящики, покупатели и зеваки, бегущие к автобусной остановке.
Оно шло прямо через толпу. Вернее, скользило.
Я наблюдал за этим странным зрелищем. Люди… они как будто и не видели его. Точнее, не замечали, пока не касались его!
Женщина с тележкой чуть не врезалась в фигуру, отпрянула, пробормотала извинение и покатила дальше. Парень в наушниках, который смотрел в телефон, просто обошёл его, как столб, даже не поднимая головы! И эта ерунда двигалась в этом потоке, как камень в реке: люди тупо его огибали, но не замечали.
А вот меня как раз замечали. Разумеется, замечали. Потому что я нёсся через толпу, как слон в посудной лавке.
Первым на моём пути оказался грузный мужик с пакетами. Я врезался в него плечом, пакеты лопнули, и по асфальту покатились апельсины.
— Э! Совсем ослеп⁈ — рявкнул мужик, пытаясь схватить меня за пиджак.
— Извините! — я увернулся и рванул дальше. — Случайно!
— Идиот! Тебе жить надоело⁈
Потом был дед с тележкой. Я попытался его обогнуть, но поскользнулся на мокром асфальте и снёс тележку вместе с дедом. Тот заорал, тележка перевернулась, картошка разлетелась во все стороны.
— Слепошарый! — дед замахнулся на меня зонтом. — Я тебя с…
Я пригнулся, зонт просвистел над головой, и я побежал дальше, чувствуя себя полным мудаком. Существо тем временем уходило всё дальше. Оно двигалось между людьми возмутительно идеально, ни разу никого не задев.
Моей следующей случайной жертвой стала девушка со стаканчиком в руке. Я задел её, и кофе пролился прямо мне на руку. Было горячо…
— Ты больной⁈
— Я врач! — зачем-то крикнул я в ответ.
Это звучало тупо и не было оправданием, но в моменте мне показалось, что это исправит неловкую ситуацию.
Расстояние: 60 метров
«Чёрт! Оно опять ускорилось!»
Я рванул вперёд, споткнулся о какой-то ящик, чудом не упал и влетел в группу школьников. Дети заорали, я замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и получил рюкзаком по лицу.
— Мужчина, вы псих⁈ — кричала женщина — наверное, чья-то мама.
Слава богу, мы вылетели из толпы, и других «объектов», в кого я мог влететь, больше не было. Когда расстояние до «проклятого» сократилось до двадцати метров, я понял одну забавную вещь: оно уводило меня в конкретную сторону. В то место, где не будет людей, зрителей, а может, и камер.
Понял я это, когда увидел старые кирпичные склады.
Расстояние: 20 метров
Я замедлился, когда у меня сработал инстинкт самосохранения. И остановился на узкой асфальтированной дороге между двумя длинными кирпичными складами. Дождь хлестал по лужам, по крышам, по нашим головам. Вокруг — ни души.
Этот «спортсмен» тоже тормознулся, а затем медленно обернулся. Капюшон, который был на его башке, сказочным образом слетел с головы, показав мне то, что я никак не ожидал увидеть.
У него, твою мать, не было лица! Ни глаз, ни ушей, ни рта… ничего! Тупо кожа и непонятные углубления.
А потом вокруг зазвучал голос, словно я был в наушниках…
«Ты дуболом!»
Голос был противным, скрипучим, как у старика, который курил последние тридцать лет по три пачки в день! Как бы так ещё более правильно донести суть… ах да, голос старика, который считал себя умнее всех остальных! Причём, всю жизнь!
Да-да, именно такой!
«Вслед Пустому кинулся, аки пёс безглавый, неведомо зачем. Ныне же зришь на него, рот разинув. Дивно, право, како жив пребываешь лета сия все. Слыхивал ли когда о чутье внутреннем? Есть ли оно в тебе? Иль разум дырявый?»
Я растерянно моргнул, потом ещё раз. Инстинктивно поковырял в ухе пальцем, будто бы это решило эту проблему…
Это ещё что за… старославянское радио⁈
— Кто…
«Уймись! — рявкнул старик. — Не гласно, неразумный! Мысли! Тако шевели хоть единой извилиной, аще таковая в тебе обретается!»
Перед глазами мигнуло. Красное окно с цифрами дернулось, и появилась новая информация:
Интеграция: 14%… 15%
Пятнадцать! Было тринадцать! Я же просто стою!
«О, добростно, добростно! Зришь ли? — глас звучал почти самодовольно. — Уже благее. Мене слышиши, стало быть, дверцы приотворилися. Добро, добро…»
«Какого хрена⁈» — подумал я, стиснув челюсть.
«Толкую для наипаче одарённых, — старик аж причмокнул от раздражения. — Пред тобою Пустота. Чин таковый. Оно тя пожрёт и не узрит. А ты стоиши, аки юродивый, и ниже разумеешь, что ти творити подобает».
Я, скорее всего, понимал сугубо на интуитивном уровне, и то некоторые слова были для меня непонятны. Но общий посыл в целом до меня допёр. Это Пустота, она меня сожрёт, мне надо валить. Но уточнить нужно было.
«И что мне нужно делать?»
«Бежати, разуметися! — голос скрипел, как несмазанная петля. — Обаче ты не побежиши, ни тако? Ты же герой еси! У тебе часомерец мящий, стало быть надлежит ввергнути главу в пасть!»
Существо без лица стояло в двадцати метрах и не двигалось. Просто стояло. Как будто ждало.
«Внемли, — голос стал тише. — Ты же утружден еси, али не так? Бежал, задыхаяся… Даждь ми. Давай, а? Аз управлю. Аз скоро. Двадесять секунд — и он умерщвлён».
Интеграция: 15%… 16%
Я аж головой тряхнул.
«Чё⁈ Нет! Какой, к чёрту, контроль? Вон, у этого аж сто процентов! Мне такого счастья не надо».
«Ни, — передразнил он. — Ни, глаголет. А сам ниже разумеет, яко ни — се тоже ответ, иже ми потребен. Каждое твое нет, отроче, приоткрывает дверцу чуть шире…»
И тут я заметил странную вещь. Старик как-то незаметно скатился с древнерусского на нормальную речь. Сначала квакал на каком-то старославянском, а теперь обычные слова вперемешку. Как будто адаптировался. Или притворялся. В любом случае, легче от этого не стало.
А через секунду существо без лица сделало шаг в мою сторону, да не шаг! Оно двигалось не как человек. Никакой походки, никакой логики движений. Оно просто телепортировалось на два метра вперёд. Раз — и уже рядом! Тянет свою ручонку поганую!
Уклонился я чисто рефлекторно! Как-никак, одиннадцать лет работы в хирургии не прошли даром!
Иногда приходилось уворачиваться от брызг крови, летящих инструментов или пьяных родственников пациентов. Опыт, по крайней мере, такой уже был.
Я просто нырнул под эту бледную лапу, проехал по мокрому асфальту на коленях и услышал, как трещат брюки от костюма за триста тысяч. Даже успел развернуться, чтобы охренеть.
«Твою же мать…»
Существо, честно, удивило меня! Оно развернулось настолько неестественно, что мне на миг показалось, что я в бреду! Никакой инерции, никакого переноса веса, как у нормального человека! Оно просто — пуф — и опять стоит лицом ко мне.
«Видишь? — скрипучий голос в голове издевательски захихикал. — Не вотчина сия рукою брашна, а пуще того — махинея! Смешон еси, хирурге!»
— Заткнись, — выдохнул я, поднимаясь на ноги. Колени саднили, левая ладонь была содрана до мяса. — Я тебе не «хирурге», а Александр Сергеевич! Идиот старославянский…
«Ого-го! Брань пошла! — голос откровенно веселился. — Добростно! Аще б ти еще и сноровка какая была… Вон, глянь, Пустота-то думает, яко тя сожрёти. Стоиши, аки пень, и ниже мыслей нет, яко из башки трухлявой».
Существо снова бросилось вперёд. На этот раз медленнее. Оно двигалось рывками, как в дешёвом фильме: шаг, заминка, шаг. И каждый раз его рука тянулась к моей груди.
Я отступил. Споткнулся обо что-то — ржавый ящик — и чуть не упал. Плюс ко всему интерфейс перед глазами с ума сходил, мигая предупреждениями об угрозе для жизни, но толку от него было чуть.
А ведь я мог бы сейчас сидеть в ординаторской…
Пить кофе, который Лиза так заботливо приносила. Слушать её двусмысленные шутки про температуру тела и пульс. Даже Светины смешные реверансы с гематогенкой казались сейчас раем по сравнению с этим местом. Дима бы орал про бюджет, Семён Ильич презрительно кривил губу…
Удар!
Я едва успел отмахнуться. Рука существа прошлась по моему плечу, разорвав пиджак и рубашку.
«Отдай тело, — вдруг ласково прошипел голос в голове, роняя древнерусские заморочки. — Давай, а? Тебе же тяжело. Сердце вот-вот бумкнет. А я сильный. Я быстро. Двадцать секунд — и он мёртв. А ты будешь отдыхать».
— Пошёл к чёрту! — я размахнулся и ударил.
Кулак впечатался в то место, где у существа должна была быть челюсть. Ощущение было отвратительным: как будто я ударил по мокрому снегу. Рука прошла сквозь эту хрень почти без сопротивления, и существо даже не пошатнулось. Зато я чуть не вывел плечо из сустава.
«Ну вот, — укоризненно произнёс голос. — А ещё врач. Клятву Гиппократа давал? Не навреди, ага. Самому себе не навреди».
Существо схватило меня за лацканы уцелевшего пиджака. Рывок! Мои ноги оторвались от земли, и «оно» потянуло меня к себе!
«Дай мне! — голос уже не просил, он требовал. Интеграция в углу зрения подскочила до 17%. — Я спасу тебя! Я вырву осколок из него и сожру!»
— Я… сам… разберусь! — я упёрся обеими ногами ему в живот — вернее, в то, что у него было животом, — и изо всех сил оттолкнулся.
В этот момент я не думал о физике. Не думал о том, что человек моего телосложения и подготовки не сможет сдвинуть двухметровую махину. Я просто очень-очень хотел жить. И ещё мне было безумно жаль мой костюм, который эта тварь превращала в половую тряпку.
Существо качнулось назад.
Всего на шаг. На один жалкий шаг. Но этого хватило.
Оно шагнуло назад, прямо на проезжую часть.
А я стоял на самом краю тротуара. И поэтому видел всё, что произошло дальше. Из-за угла склада, гудя и мигая поворотником, выезжал здоровенный грузовик, перевозящий то ли кирпичи, то ли песок. Водитель, видимо, решил срезать путь через промзону. Он не ожидал увидеть посреди дороги мужика в чёрном плаще.
Да и кто бы ожидал?
Звук столкновения был… сочным. Мокрым. Хрустящим. Как будто пропустили через промышленную мясорубку тысячу арбузов вперемешку с деревом. Водитель ударил по тормозам. Фура юзом пошла по мокрому асфальту, визжа тормозами, но было поздно.
Меня обдало волной грязной воды из-под колёс. Я просто стоял, прижимая руку к бешено стучащему сердцу, и смотрел.
Там, где секунду назад стояло существо без лица, теперь было месиво.
Из-под колёс прямо на асфальт выливалась чёрная маслянистая жижа, которая тут же начала пузыриться и испаряться, оставляя после себя лишь грязные разводы. Куски плаща дымились, растворяясь в луже.
А среди этой черноты, прямо на белой линии разметки, лежал чёрный осколок. Причём он ведь с виду был непримечательным! И всё равно почему-то выделялся на фоне «серости» мокрого асфальта. Забавно…
Расстояние: 0 метров
Из грузовика сначала послышался отборный мат, затем распахнулась водительская дверь, и оттуда вывалился здоровяк в кепке и жёлтой жилетке. Бледный, с трясущимися руками и глазами, словно он призрака увидел…
Он обошёл кузов, посмотрел на обрывки плаща, а затем повернулся ко мне и прохрипел:
— Братан… брат… я чё, человека сбил⁈
После этого вопроса жизнь как будто бы вернулась на круги своя. Адреналин медленно отступил, трясти перестало. Я медленно подошёл к нему, наклонился, посмотрел на грязь и оценил кое-что…
Крови не было! Трупа тоже! Как там говорили в наших отечественных сериалах? Ах да… нет тела — нет дела!
— Не, — с лёгкой улыбкой на лице сказал я. — Манекен был. Ветром сдуло — и всё…
— Чего⁈ — он вытаращил глаза, чуть не плача. — Какой манекен? Откуда тут манекен⁈
— Так ты на меня посмотри, — я продолжил улыбаться. Мой внешний вид оставлял желать лучшего. — С помойки нёс, и это… жалко, короче.
Мужик долго смотрел под колеса. Думал. Видимо, моя ложь пришлась ему по вкусу, да и в целом крови-то не было… и вскоре он выдохнул, схватился за голову и сел прямо на землю.
— Ск… Я думал, мне крышка…
А я его уже не слушал, я нагнулся и потянулся к осколку. Как только мои пальцы коснулись предмета, тот тут же «всосался» в них…
Система тут же показало новое уведомление.
Внимание! Вы поглотили осколок!
Таймер жизни был сброшен.
Вы умрёте через 35 дней 00 часов 00 минут.
Тридцать пять дней… Я получил ещё полторы недели жизни, бегая по лужам и толкая какую-то нереальную ерунду под грузовики.
Ха! Живём!
Я выпрямился, чувствуя, как накатывает дикая, иррациональная эйфория. Хотелось расхохотаться, пуститься в пляс или обнять водителя фуры.
Но эйфория длилась ровно три секунды.
Сначала я почувствовал вкус меди во рту. Потом что-то тёплое потекло по верхней губе. Я поднял руку и дотронулся до носа.
Кровь лилась из левой ноздри и стекала на подбородок.
— Брат, ты чего? — водитель, всё ещё сидящий на земле, уставился на меня. — Тебе скорую?
Перед глазами снова всплыло красное окно.
Внимание!
Интеграция 18%
Статус: перегрузка нервной системы!
Голос в голове, который притих после гибели Пустоты, вдруг хмыкнул. Уже без старославянского пафоса, просто устало и с долей иронии.
«Ну вот, — произнёс он. — А я предлагал помочь. Держи свой курс, герой-одиночка. Только не вздумай чихнуть. Мозги через уши вылетят».
Проснулся я от того, что чихнул. Сильно и громко, да так, что башка дёрнулась, как игрушечная собака на торпеде от резкого торможения.
— Только этого не хватало, — жалобно протянул, понимая, к чему такой смачный чих.
Это не аллергия, не пыль и не случайность… простыл, собака такая…
Хотя в целом пофиг? Сегодня пятница, я в своей крепости: в квартире! У меня отпуск — пускай он начинается с простуды, но всё-таки отпуск. Хотя этот момент нужно будет уточнить у Димы. Ведь приказа ещё не было. И будет ли после того, как я оказался прав?
Тем не менее спать я дальше не решился. Нос не дышал, в горле першило, а в ушах стоял странный звон, который почему-то напоминал предсмертный писк кардиомонитора. Интересно, это последствия встречи на улице из-за непонятного существа или банальная простуда? Учитывая мою нынешнюю жизнь, я бы поставил на насморк с примесью мистического бреда.
— Заткнись, — прохрипел я, садясь в кровати. — И без тебя тошно.
Голос был прав. Банальная простуда для человека с идиопатической кардиомиопатией — это не шутки. Любая инфекция может дать миокардит, а там и до остановки сердца рукой подать.
Я сполз с кровати, потёр ладонью лицо и мрачно уставился на стену напротив. Дорогие обои, которые подбирал дизайнер с лицом человека, искренне считающего бежевый цветом жизни. На стенах парочка картин.
Слева — современная абстракция, купленная исключительно потому, что идеально попадала в тон к дивану.
Справа — чёрно-белая фотография старого морга. Подарок от Лёхи на тридцатилетие. Урод он, конечно, но снимок атмосферный, ничего не скажешь.
Взгляд скользнул дальше, к стеллажу из тёмного дерева. Там были книги и пара раритетов по лапароскопии. Но в самом центре, на отдельной подставке, как «священный грааль», стояла она.
Толстая, потрёпанная, в облезлом кожаном переплёте. «Краткий курс оперативной хирургии с топографической анатомией» Шевкуненко и Максименкова. Издание то ли пятьдесят первого, то ли пятьдесят второго года. Отцовская. Он её буквально затёр до дыр в своей районной больнице, а потом всучил мне со словами:
— Тут написано, как резать так, чтобы не убить. Читай, пока не выучишь наизусть.
Я тогда посмеялся, а сейчас… Сейчас эта методичка выглядела как чёртов манифест. От неё пахло старой бумагой, пылью и чем-то таким… тленом, что ли? Впрочем, как и от всей моей берлоги. Пентхаус в центре, ремонт за бешеные деньги, а живём мы тут, по сути, вдвоём: я и редкая пыль, которую клининг выметает по средам.
Система перед глазами показывало всё то же, что и вчера. Почти.
Я принял холодный душ, заставив себя не орать от перепада температур, выпил две таблетки парацетамола и окончательно для себя решил: в клинику я сегодня не поеду. И завтра тоже. Да, приказа от Димы не было, но «приказ» был. Так что отдохну сегодня, а ещё и завтра-послезавтра, после чего уже начну думать. Надо ли мне ехать куда-либо или нет.
Хотя… надо. Да, теперь у меня тридцать четыре дня жизни, но меня это не устраивало. Хреново осознавать, что скоро умрёшь. Особенно когда планировал жить дольше.
Зато я был уверен после всего случившегося, что этот срок — правда. Система плюс-минус показала, что с ней нужно считаться. Она точна.
Я написал сообщение Лёше, так, на всякий случай, мол, простыл, в понедельник поговорим. После чего телефон выключил. Бросил его на столик в прихожей с мыслями: пусть Дима орёт в пустоту, а Лиза строит глазки кому-нибудь другому.
Выходные прошли в странном полубреду. Температура скакала от тридцати шести и восьми до тридцати семи и пяти. Я слонялся по квартире в махровом халате, пил чай с лимоном, смотрел в окно на серый город и слушал комметнарии Старика.
— Я тебе сейчас место уступлю, — бурчал я, поднимая ложку. — В самых тёмных закоулках моего мозга.
К вечеру субботы мне стало получше. Простуда отступала, мой бычий организм брал своё. Я даже рискнул открыть бутылку из коллекции виски. Просто подержал в руках, понюхал пробку и поставил обратно. Соблазн был, но инстинкт самосохранения оказался сильнее.
В воскресенье утром раздался звонок в дверь.
Я как раз стоял на кухне в одних трусах, с голым торсом, пытаясь сварить пасту, что для меня было сродни нейрохирургической операции. Готовить-то я любил, но не умел! Что было самым забавным, я действительно очень хороший хирург, но, когда дело доходило до готовки, ничего серьёзнее бутербродов и салата из помидоров и огурцов я не мог сделать.
Для себя я это объяснял просто: гений должен быть профессионалом в чём-то одном. Лёха мою особенность комментировал иначе: овощи и мясо уже мертвы, а пациенты — нет.
— Ты же хирург, а не патологоанатом! Вот у тебя ни хера не выходит!
В общем, гостем оказалась та самая медсестра… Когда я подошёл к видеодомофону, увидел на улице Лизу.
Мокрая, злая, но всё равно чертовски красивая. На ней была кожаная куртка, из-под которой выглядывала какая-то шёлковая блузка в клеточку, и тёмные джинсы, обтягивающие фигуру так, что у святого бы слюни потекли. В руках — бумажный пакет и зонтик, с которого стекали потоки воды.
— Саша! — её голос из динамика был пропитан смесью раздражения и беспокойства. — Я знаю, что ты дома! Открой, или я буду стоять здесь, пока не заболею!
«Закрой уже свой рот, а!» — мысленно приказал я и нажал кнопку домофона.
Вскоре Лиза буквально влетела в мою квартиру, оставляя мокрые следы на паркете входной группы. Она реально была раздражённой, мне не показалось…
— Ты с ума сошёл! — начала она, скидывая куртку и бросая её мне в руки. — Телефон выключил! В соцсети не заходишь!
— И? Выходные же, — спокойно ответил. — Да и Дима уже всё сказал.
— Он погорячился, — она начала разуваться. — Звонил тебе в пятницу! Но решил, что тебе нужен дополнительный выходной. Так что меня послали…
Да никто её никуда не посылал. Явно в пятницу начался разбор полётов, Дима заикнулся про то, что мне не нужен отпуск, Лиза это услышала и… в общем, они пытались до меня дозвониться. Не получилось, не фартануло. Хе.
А теперь для Лизы сообщить мне о том, что отпуска нет, это лишь предлог, чтобы зайти в гости.
— Да я понял, Лиз, — я аккуратно повесил её куртку на вешалку. — Кофе будешь?
Она осеклась, оглядела меня. Её взгляд скользнул по моему торсу. Да, несомненно я уже говорил, что хирург и спорт — не совсем совместимые вещи. Но у меня было хорошее телосложение. Можно даже сказать — рельефное, с тонким шрамом от аппендицита, который я заработал ещё в интернатуре. И девушка… задержала свой взгляд на секунду дольше, чем следовало.
— Ты… — она сглотнула, пытаясь вернуть себе профессиональный тон, но её щёки предательски порозовели. — Саша, Лёша сказал, что ты заболел?
— Простыл, — я направился на кухню. — Ничего смертельного.
— Ой! А я как раз принесла суп, — она пошла следом, шурша пакетом. — Фо Бо из «Лотоса». И лекарства!
«Угу. Сказала так, как будто случайно всё это купила».
Она начала выгружать на стол коробочки: противовирусные, витамин С, какие-то капли в нос. Из пакета с едой — суп, креветки в кляре и что-то напоминающее спаржу в остром соусе.
Последнее было моей слабостью. Я до смерти обожал всё острое! Понятное дело, оно вредно для желудка в огромном количестве, но… я ничего с собой не мог поделать!
— Полидекса, — начала она озвучивать. — Азитромицин…
И всё это является антибиотиками, которые выдают только по рецепту. Я вскользь глянул на препараты, и все они были запакованы. Либо купила, либо из личных запасов. Второе — маловероятно. Любопытно… и кто же тебе рецепты так внаглую выписывает?
— Лиз, я врач, — напомнил я, ставя турку на плиту. — Я как-нибудь разберусь, что мне пить.
— Ты в первую очередь человек, который не следит за здоровьем! — парировала она, подходя совсем близко.
Её глаза остановились на уровне моей груди. Она подняла руку и коснулась моего плеча. Пальцы были холодными, и от её прикосновения по коже побежали мурашки.
— У тебя температура, — прошептала она, не убирая руку. — Кожа горячая.
— Это от плиты, — я отступил на шаг, нарушая магию момента. — Осторожно, обожжёшься.
В её лице мелькнула обида, но она быстро взяла себя в руки.
— Ешь суп, — командным тоном приказала она, открывая контейнер. — И антибиотик перед едой! А не будешь лечиться — начну ругаться!
— Ты что, моя мама?
— Я… старшая медсестра! — она упёрла руки в боки, и её губы бантиком сложились в ту самую капризную гримаску, которую я так часто видел на работе. — И пока ты не начнёшь лечиться, я никуда не уйду.
Как только в моей голове промелькнула мысль «а вот прям щас закапаюсь и сожру таблетки, чтобы она ушла», девушка сделала следующий ход. Обошла меня, села за барную стойку, закинув ногу на ногу. Джинсы натянулись, подчёркивая длину ног. Лиза знала, как сидеть. Она знала, как смотреть. Она знала, как дышать, чтобы грудь поднималась именно так, как нужно.
И всё это было бы очень здорово, если бы не одно «но». Старое такое, противное и скрипучее! Блин, как мне с ним уживаться-то⁈
«Ну-ка, старик, поясни мне… как тебя заткнуть? Что ты вообще от меня хочешь?»
«Чё⁈».
Я поставил перед Лизой чашку кофе, мысленно матерясь… ибо понимал, что с этим голосом моя жизнь медленно превратится в ад. Мне ж и в туалет спокойно не сходить, если этот старик решит комментировать весь процесс…
Да за какие такие заслуги жизнь меня этим наградила⁈
— Пей кофе, — сухо приказал Лизе. — Спасибо тебе за заботу, но как допьёшь — захлопни дверь за собой. Мне нужно побыть одному.
После моих слов её глаза округлились. Она подалась чуть вперёд, но не сразу сообразила, что ответить. Она смотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула, отпила кофе и заявила:
— Я не могу просто уйти и оставить тебя… больным! — она попыталась изобразить серьёзную озабоченность, но откровенно переиграла.
Её брови взлетели слишком высоко, а нижняя губа дрогнула с таким надрывом, будто у меня не насморк, а вскрытый перитонит.
— Вдруг температура подскочит? Вдруг понадобится срочная помощь? Кто будет следить за пульсом?
«Ага, пульсом, — мысленно закатил я глаза. — Как же, как же. Сейчас я лягу на диван, а ты будешь держать меня за ручку, мерить давление и смотреть глазами оленёнка. А потом случится чудо, и мы окажемся в спальне».
— Лиз, — я театрально-демонстративно вздохнул, опираясь на столешницу и глядя на неё в упор. — Во-первых, я врач. Я как-нибудь отличу ОРЗ от менингита. Во-вторых, у меня дома есть градусник. И в-третьих, если мне станет плохо, я вызову скорую. Всё, точка. Не забудь захлопнуть дверь, когда пойдёшь.
Она слегка прикусила нижнюю губу. Пальцы, сжимающие чашку, побелели от напряжения, а взгляд забегал по кухне, ища зацепку.
— Но суп… — предприняла она последнюю жалкую попытку, кивнув на контейнер. — Он же остынет. Тебе надо нормально питаться, а ты даже разогреть не сможешь, пока на ногах толком не стоишь!
— Я как-нибудь совладаю с микроволновкой, Лиз. Честное слово. Это чуть проще, чем холецистэктомия.
Она поникла. Прятать разочарование Лиза не умела: плечи опустились, скулы напряглись. В её лице промелькнула та самая обида: обида женщины, чья осада разбилась о крепостную стену.
— Ладно, — наконец выдохнула она. Движения стали резкими, деловитыми. Она одёрнула блузку, словно пыталась стряхнуть с себя мою холодность, и резко встала. — Как скажешь, доктор Ким.
Она прошагала к вешалке, натянула свою кожанку и уже взялась за ручку двери, когда решила заявить:
— Если что… — обернулась она, и в голосе снова проскользнула та самая раздражающая нотка собственницы. — Звони. В любое время.
— Обязательно, — соврал я, не моргнув глазом.
Дверь хлопнула. Я остался один. Точнее, мы остались вдвоём.
— Заткнись, — буркнул я, но уже без злобы.
Глупо орать на голос в собственной голове, когда ты стоишь на кухне в одних трусах, а перед тобой остывает вкусный суп.
Сраный понедельник… он всегда сраный и всегда плохой! Да!
В общем, новая рабочая неделя началась у меня в шесть утра. Я проснулся по внутреннему будильнику. Долго лежал и пялился в потолок, после чего всё-таки встал и включил телефон.
Игрушка, произведённая в Америке, просто взорвалась уведомлениями. Причём на «яблоке» они настолько противные, когда их много… ужас! Звук накладывался, и писк уведомлений больше всего напоминал длинную противную ноту.
Сорок семь пропущенных от Димы. Пятнадцать от Лёхи. Двенадцать от Лизы. Шесть от Марины Игоревны. И одно сообщение от неизвестного номера с текстом:
«Вы нужны мне, доктор Ким».
Я решил, что это спам, и удалил.
Сообщение от Димы было кратким: «Завтра на работу. Без вариантов».
Никаких слов про отпуск. Никаких увольнений. Значит, Лиза сказала правду, да и мои догадки оказались верными. А если ещё учесть, что антибиотик я выпил, плюс обожрался перед сном острым, — от простуды не осталось и следа! Насморк прошёл, горло не болело.
Начал собираться. Надел свежий костюм — на этот раз тёмно-серый Tom Ford, который покупал себе на день рождения, — вызвал такси и поехал на работу.
Утро встретило меня пробкой на Садовом и запахом мокрого асфальта. Но стоило такси свернуть к «Медисфере», как серость за окном отступила. Моя клиника всегда казалась мне маяком. Этакая стеклянная шкатулка, набитая деньгами, амбициями и пациентами.
В «Медисфере» всё сияло и переливалось. Фонтан в лобби журчал, даря мне «надежду на легионеллёз», на ресепшене улыбались девушки, а у лифта толпились пациенты.
Ничего за выходные не изменилось! От слова совсем.
Иногда после выходных, когда я возвращался в трудовые будни, на первом этаже клиники замечал что-то новенькое. То автомат со «здоровым завтраком», то картину, то новую мебель, которую дарили клинике благодарные клиенты. На этот раз изменений я не заметил. Разве что рядовой состав пациентов стал чуть более кислым.
Лобби гудело, как улей. Справа, у входа в кафе, выстроилась очередь из хлопающих ресницами дам, ждущих свой латте на кокосовом молоке. Слева бабушка в норковом пальто… не та, которая ходила ради Лёши, а другая… громко и доходчиво объясняла администратору, что её окулист опоздал ровно на три минуты, и это «возмутительно».
Из динамика над стойкой лифта доносилась мягкая музыка — что-то из лёгкого джаза, — призванная успокаивать нервы, но обычно она только раздражала.
Дежурный охранник у турникета кивнул мне, я кивнул в ответ. Мой универсальный язык общения. Девушки на ресепшене — Наташа, Инна и та самая, чьё имя я всё ещё не запомнил, то ли Маша, то ли Даша — синхронно подняли головы.
— Доброе утро, Александр Сергеевич! — хором пропели они.
Я коротко кивнул, прошёл мимо. Тратить время на утренние светские беседы не входило в мои планы.
И первым делом меня перехватил Лёха. Он вынырнул из-за угла, едва не сбив с ног девушку-лаборанта с подносом пробирок. Рыжий, взъерошенный, с планшетом, прижатым к груди.
— Сань! Ты как? Чё телефон вырубил? — он затормозил рядом. — А то мы переживали!
— Здоров. Чтоб вы мне не мешали, — я протянул руку для рукопожатия. — Что-нибудь новое есть? Или у меня сегодня только плановые осмотры?
— Есть, — он пожал мою ладонь. — Осмотры твоих пациентов на меня закинули.
— Почему? — я нахмурился, глядя на друга.
Народ вокруг продолжал сновать мимо: кто-то катил каталку, кто-то шуршал пакетами. А мы стояли посреди этого потока, как два камня в реке.
— Там чёт новое. Короче, Борисыч тебя у себя ждёт. Переоденешься — и сразу к нему.
Кабинет Димы находился в крыле администрации, где пахло не «медициной», а дорогим парфюмом и свежесваренным кофе из встроенной кофемашины. Я дошёл до знакомой двери с табличкой «Главврач» и уже потянулся к ручке, как она резко распахнулась.
Из щели буквально выскользнула девушка. Новенькая, из секретариата, я смутно помнил её. Очень симпатичная: чёрные локоны, юбка-карандаш, блузка с расслабленной верхней пуговицей, — словно подбиралась под негласные критерии Димы при приёме на работу.
Но вот лицо у неё было цвета варёного рака. Щёки пылали так, что, казалось, сейчас пойдёт пар. Она уткнулась взглядом в пол и судорожно сжимала папку, словно это был спасательный круг.
Увидев меня, девушка вздрогнула, вспыхнула ещё ярче и пискнула:
— З-доброе утро, Александр Сергеевич…
Я молча посторонился. Она проскочила мимо и чуть ли не бегом рванула по коридору, нервно цокая каблуками.
Проводив её взглядом, хмыкнул. Либо Дима только что предложил ей «поработать над повышением квалификации в нерабочее время», либо ляпнул одну из своих скабрёзных шуток про то, как трудно сдерживать напряжение на совещаниях. С нашим учредителем и не такое бывает.
Толкнул дверь и шагнул внутрь.
Дима даже не взглянул в мою сторону, коротко указал на стул и велел:
— Садись.
Дождавшись, когда я «выполню приказ», Дима начал:
— Зуев-старший отозвал мента, — главврач счастливо выдохнул. — Более того, он написал благодарственное письмо в министерство! И… — он выдержал театральную паузу, — он заплатил. По полной!
— Я рад за тебя, Дима.
— И за тебя тоже! — Дима поднял голову и улыбнулся. — Насчёт того, что было в четверг… — он прищурился и…
Сволочь! Не сказал, что я был прав. Не сказал, что меня тоже нужно слушать. Сделал вид, будто никто не умер и всё в жизни хорошо!
— Я отменил твой отпуск. Ты нам нужен. Особенно теперь, когда…
— Когда что?
— Когда… короче, я помню, что было в прошлый раз, но… Козлов возвращается.
У меня аж глаз дёрнулся от такой новости.
Валентин Петрович Козлов. Заведующий онкологическим отделением. Светило. Гений. И мой личный враг номер два после Семёна Ильича.
Козлов был хирургом старой школы. Он считал, что лапароскопия — это баловство, а вмешательства на открытом сердце должны проводиться только через полный стернотом. А ещё он терпеть не мог молодых выскочек, которые носят костюмы дороже его машины, и открыто называл меня «циничным торгашом, позорящим профессию».
— Козлов? — переспросил я. — А он тут при чём?
— К нам едет VIP-пациент, — Дима понизил голос. — Эдуард Валерьевич Фертман. Бизнесмен. Миллиардер. Владелец сети химических заводов. У него… — Дима замялся, — множественная миелома.
Я присвистнул. Множественная миелома — это рак крови, плазмоцитома. Злобная, хитрая и очень неприятная штука. А семью Фертмана я очень хорошо знал. Его сын был моим приятелем, мы вместе служили, вместе учились, хоть и наши пути разошлись по разным «направлениям». Я ушёл в медицину, а он пошёл по стопам отца. Мы виделись, дай бог, два раза в месяц.
— И Козлов будет его лечить?
— Он главный онколог, Саша. И он до сих пор мой сотрудник. А миелома — это онкология. Но Фертман хочет, чтобы ты его наблюдал. Понимаешь? Он хочет, чтобы ты стоял над Козловым и следил, чтобы всё было чики-пуки.
— То есть я должен быть нянькой при Козлове?
— Ты должен быть дипломатом, — Дима погрозил мне пальцем. — Только без эксцессов, Саша. Фертман — золотая жила. Если он умрёт или сбежит, я тебя самого в формалин пущу.
Я хотел было ответить что-то едкое, но в этот момент распахнулась дверь. Более того, не было даже стука! На пороге нарисовалась ещё одна секретарша: блондинка на шпильках, с подносом, на котором стояли две чашки кофе и блюдце с печеньем.
Она тоже была новенькой и тоже покрасневшей, хотя и не так сильно, как предыдущая. Дима набирал в штат по принципу «главное — ножки и сиськи».
— Дмитрий Борисович, я вам кофе принесла, — она пропела это таким тоном, будто сообщала о вручении Нобелевской премии.
— Поставь и выйди, — отмахнулся Дима, даже не взглянув на неё.
Девушка обиженно поджала губы, но послушно водрузила поднос на стол и выпорхнула за дверь, зачем-то одарив меня взглядом, в котором мешались любопытство и что-то вроде сочувствия. К чему? Да фиг его знает.
Я взял чашку, отпил. Кофе был отвратительным: пережаренным, с горечью, которая отдавала пластиком. Димина кофемашина стоила как хороший подержанный автомобиль, но варила так, будто мстила человечеству за своё существование.
— Ладно, — я поставил чашку обратно. — Давай к делу. Почему Фертман хочет именно меня? Я хирург, Дима. Не онколог. Не гематолог. Не трансплантолог. При чём тут я?
Дима откинулся в кресле и сложил руки на животе, как Будда, который только что съел пудовую порцию риса.
— Потому что его сын, — он выдержал паузу, видимо, ожидая моей реакции. — Точнее, потому что ты дружишь с его сыном. Фертман-младший звонил мне в пятницу и сказал: «Я хочу, чтобы за отцом присматривал Ким. Я ему доверяю».
— Доверяет он мне, — я хмыкнул. — Мы с ним два раза в месяц видимся, и в последний раз он мне задолжал за покер.
— Тем не менее, — Дима поднял указательный палец, — факт остаётся фактом. Фертман-старший согласился лечиться в нашей клинике только при условии, что ты будешь курировать процесс. И не просто так! После того как ты вытащил Зуева с того света — а слухи в таких кругах расходятся быстро, Саня, — к тебе пошёл поток. Фертман знает, что ты можешь то, чего другие не могут.
Мне припомнилось, чем закончилась ситуация с Зуевым. Никто так и не узнал, что именно я ввёл пациенту, но, когда вернулась Марина, Артемию было в разы лучше. Правда, тогда ещё система дала мне опыт, но как его использовать, я не разобрался… ничего не изменилось в её интерфейсе.
— Я не то чтобы вытащил его, — буркнул я. — Я просто…
— Не надо, — оборвал меня Дима. — Не надо скромничать. Мне пофиг, как ты это сделал. Мне важен результат. А результат такой: Зуев жив, чеки поступают, и теперь Фертман хочет того же. Он боится, Саша. Ему шестьдесят три, у него миелома, и он думает, что умрёт. А ты человек, который победил смерть. По крайней мере, так говорят.
Я молчал, переваривая информацию. Выходило, что «чудо» с Зуевым обросло слухами. Прекрасно. Просто охренеть как прекрасно. Мне только не хватало репутации волшебника, который силой мысли возвращает пациентов с того света.
— И ещё, — Дима понизил голос, хотя мы были одни. — Козлов уже в курсе твоего статуса с этим пациентом. И он в ярости. Он считает, что ты лезешь не в своё дело. Так что будь готов к войне.
— Я всегда готов, — я встал и направился к двери. — Где Фертман?
— Четвёртый этаж, палата четыреста один. Козлов уже там.
Я вышел в коридор и столкнулся с той самой первой секретаршей — с чёрными локонами. Она стояла у кофемашины, нервно теребя край блузки. При моём появлении она вздрогнула, покраснела ещё раз и буквально вжалась в стену.
Бедная девочка. Дима её сожрёт и не заметит. В коридоре столкнулся с Семёном Ильичом. Кардиолог смотрел на меня с плохо скрываемой злобой.
— Ким, — процедил он. — Вы оказались правы с Громовым. Его сердце не выдержало.
Он сказал это так, будто я лично перерезал Васе аорту.
— Соболезную, Ильич, — ровно ответил я.
— Но это не значит, что вы гений, — он поправил очки. — Это просто случайность.
— В хирургии случайностей не бывает, — бросил я и пошёл к лифту.
Интерфейс перед глазами радостно скакнул.
— Ещё одна фишка, — пробормотал я. — И как это работает?
Лифт приехал мгновенно, как будто тоже боялся меня расстроить. Я вошёл, нажал кнопку четвёртого этажа и посмотрел на своё отражение в зеркальной стене. Осунувшееся лицо, красные глаза, дорогой костюм. Красавчик, одним словом.
«Не лезь», — мысленно отрезал я.
«Я сказал — не лезь».
На кровати полулежал мужчина шестидесяти лет, рядом с ним сидела молодая жена. Алла, если мне не изменяла память. Она была младше меня на десять лет, причём сын Фертмана постоянно ржал над ней. Мол, у девицы был взгляд оленя, который только что застыл перед машиной.
По бокам от койки стояли Козлов и личный врач Фертмана. Последнего я хорошо знал, приятный дядька.
— Александр Сергеевич, — Козлов изобразил нечто похожее на улыбку. — Присоединяйтесь, мы как раз обсуждаем лечение.
— Эдуард Валерьевич, — я кивнул пациенту. — Как самочувствие?
— Как из жопы вылез, — прохрипел Фертман. — Болит всё: спина, рёбра, ноги! Эти идиоты из областной сказали, что это остеохондроз! А у меня рак!
Я, игнорируя вопросительный взгляд Козлова, подошёл ближе к пациенту и сразу же активировал «Видение Аномалий».
Чёрные нити были в костях Фертмана. В позвонках, в рёбрах, в тазу.
— Ким? — голос Козлова вернул меня в реальность. — Вы что-то скажете?
Я выключил навык, тряхнул головой, потому что не мог привыкнуть к смене «вида», и посмотрел на Фертмана:
— Мне нужно осмотреть пациента, — сказал я. — Физикально.
— Что вы там нащупаете? — Козлов прищурился.
— Что надо, — ответил я. — Дайте мне руку, Эдуард Валерьевич.
Фертман неохотно протянул мне руку. Я обхватил его запястье и включил «Пальпацию истока».
Мир вокруг исчез, образно выражаясь. А если точнее… в общем, всё вокруг как будто бы погасло, стало чёрным. Осталось только его тело и мои руки! Но стоило мне коснуться «кости», как я понял работу навыка.
В общем, кожа ощущалась как гладкий шёлк, что было странным. Место, где было воспаление, было теплее обычного, а само место опухоли на ощупь — как камень. Самым странным было то, что я понял на подсознательном уровне…
Это не рак. Это была чёрная хрень, имитирующая миелому. То самое проклятие! Причём система мне сама же подсказала, что у мужчины «имитация»! Химия убьёт Фертмана.
И, словно подтверждая мою догадку, перед глазами всплыло новое окно, уже не красное, а, скорее, предупреждающе-жёлтое, с детальной схемой, подсвечивающей те самые точки, которые я только что нащупал:
— Ну? — Фертман поморщился.
Я отпустил его руку и спросил:
— Результаты биопсии?
Козлов что-то беззвучно сказал и закатил глаза. Видимо, сомневался, что я скажу что-то дельное.
— Вот, — личный врач протянул мне планшет.
Я посмотрел анализ крови: избыток белка, парапротеин, анемия. Биопсия костного мозга показывала: плазмоциты 40%. Всё как бы говорило о миеломе. Абсолютно все анализы кричали, что у пациента рак.
Но химиотерапия убьёт его! У него нет рака!
Охренеть, и что мне делать с этим? Опыт с кардиологом о многом говорил. Опять начнутся тёрки с Димой. Так же, как и с этим самым Козловым, а этот старый хрен прям будет идти напролом.
— Что скажете, коллега? — Козлов смотрел на меня с вызовом. — Согласны с протоколом?
— Нет, — слово вырвалось прежде, чем я успел подумать.
В палате повисла тишина. Жена Фертмана открыла рот, личный врач уставился на меня, как на сумасшедшего. А Козлов… Козлов медленно, очень медленно улыбнулся.
— То есть как это — нет? — Фертман поднял брови.
— Эдуард Валерьевич, — я старался говорить ровно. — Я считаю, что стандартная химиотерапия в вашем случае… нецелесообразна.
— Нецелесообразна? — Козлов издевательски растянул слово. — У вас есть альтернатива, Александр Сергеевич? Может, вы изобрели лекарство от рака?
Система молчала. Старик молчал. Я стоял один на один с целым консилиумом, и у меня не было ни единого доказательства того, что у Фертмана нет рака.
— Я считаю, что нам нужно попробовать экспериментальную терапию, — выпалил я. — Метаболическую. Направленную на изменение среды, а не на уничтожение клеток.
— Метаболическую? — Козлов рассмеялся. — При миеломе? Вы что несёте?
— Это… это методика, основанная на влиянии на микроокружение опухоли. Мы создадим условия, при которых патологические клетки не смогут размножаться.
— Бред! — Козлов повысил голос.
— Я хочу спасти ему жизнь, — огрызнулся я.
— Вы несетё полную чушь! — Козлов шагнул ко мне. — Вы и раньше были самоуверенным щенком, Ким. Но теперь… — он обвёл взглядом присутствующих. — Теперь вы окончательно спятили!
— Валентин Петрович, — Фертман нахмурился. — Потише.
— Нет, Эдуард Валерьевич! — Козлов вскинул руку. — Я должен сказать вам правду! Ким — сумасшедший! Он предлагает отказаться от проверенного лекарства ради какой-то эзотерической чуши!
«Мудила».
— Ты сошёл с ума! — продолжил он. — И я сделаю всё, чтобы тебя лишили лицензии! Завтра же я созову комиссию, и мы увидим, что скажет министерство о твоей «экспериментальной терапии»!
Я стоял и смотрел на него. И, что было самым забавным, появились новые «надписи» системы:
Это чёт новенькое. Конфликт? Авторитет? Система, ты чёт совсем кукухой поехала!
— Ни хрена я не отступлю, — пробормотал я, и Козлов принял это на свой счёт.
— Что вы сказали?
— Я сказал, — я повысил голос, глядя ему прямо в глаза, — что своей химиотерапией вы его убьёте! И я этого не допущу!
Но Козлов лишь криво усмехнулся:
— Бросаешь мне вызов, щенок? Ну посмотрим, Ким, кто кого уничтожит.
Когда я выходил из палаты бизнесмена, у меня было ощущение, что я только что получил в подарок самую настоящую гранату! А может, и не гранату, а бомбу замедленного действия. Ведь теперь у меня была просто чудовищно огромная проблема.
Доказать, твою мать…
Голова гудела, а перед глазами всё ещё стояло перекошенное лицо Козлова, который выплёвывал:
— Щенок!
Мне порою казалось, что старому маразматику нужно было закончить театральный. Ведь он такую страсть выдал в этом слове… Аж слюна летела во все стороны. Я было подумал, что он сейчас инфаркт словит от праведного гнева, но нет, организм у старого пердуна оказался крепким. Эх, не повезло.
Но сейчас не об этом. Я сунул руки в карманы халата и медленно побрёл к лифту. Мозг лихорадочно искал выход.
Что делать? Сказать правду? Да нет, это смешно!
Можно представить лицо Фертмана, когда я скажу:
— Эдуард Валерьевич, у вас не рак, у вас проклятие, которое имитирует миелому, чтобы вас убить! В общем, сейчас я вас нашпигую тем, что мне предложит система. Классно, правда?
Да меня самого в морг отправят, только предварительно в смирительную рубашку завернут. Побьют и самого обколют тем, чем не нужно.
— Заткнись, — буркнул я, нажимая кнопку вызова лифта. — Начни нормально разговаривать уже. Половину не понимаю.
Двери разъехались, и оттуда выпорхнула Лена, дежурная сестра из приёмного покоя. В руках у неё был поднос со шприцами, а на лице — выражение, которое я про себя называл «медсестринский скепсис». Мол, я видела врачей и получше, но этот хотя бы симпатичный.
— Александр Сергеевич, — она остановилась, окинув меня взглядом с ног до головы. — Вы с четвертого этажа? Там же Фертман…
— Оттуда, — коротко кивнул я.
— И как?
Сплетни в клинике расходились со скоростью света, и новость о том, что Ким и Козлов поругались у миллиардера, наверняка уже облетела всё здание.
— Как в кино, Лен. Драма, интрига, крики. Только попкорна не хватило.
Она фыркнула, но отстала. Я шагнул в лифт и уткнулся лбом в холодное зеркало. Отражение смотрело на меня с укором: осунувшееся лицо, красные глаза.
— Чё пялишься? — разговоры с самим собой уже попахивали шизофренией. — Ладно, доказать, что у него не рак. А лечить-то как?
Разговор с самим собой на удивление помог. Я вспомнил, как выкручивался в первый раз: мне ведь нужно только попросить эту хрень в голове…
«Система, — мысленно позвал я с искренней надеждой, что мне помогут. — Ты же видишь, что у него не рак. Как это лечить?»
Интерфейс, который до поры до времени был тусклым и почти незаметным, стал ярче, и перед глазами всплыло новое окно:
«Да-да, это я уже видел».
Я аж потёр глаза, не веря тому, что только что прочитал.
«Чего-чего⁈ Спирт? Лидокаин? Сода⁈ Серьёзно?»
В целом я даже пояснил для себя каждый препарат…
Тот же медицинский спирт используют для уничтожения злокачественных и доброкачественных опухолей, которые нельзя вырезать. Например, в печени или щитовидке. Он просто сжигает всё дотла, коагулируя белки.
А адреналин в лидокаине сужает сосуды, и если его «сложить» с первым компонентом, то он не даст спирту пойти дальше по кровотоку. Дабы не убить пациента окончательно.
— Собака, да это гениально!
И гидрокарбонат… сдвиг кислотно-щелочного баланса часто делает клетки уязвимыми.
Как будто бы это выглядело как безумно интересный план, только вот… как этот «коктейль» способен разрушить проклятие?
Хотя почему я должен сомневаться? Система мне уже доказала свою эффективность.
И чисто технически системный вариант может помочь!
Лифт остановился на втором этаже. Двери открылись, и я чуть не налетел на Лизу.
Она стояла в коридоре, скрестив руки под грудью. Жест был привычным… а вот на лице прям было написано:
«Я жду объяснений».
Самым вкусным было то, что её халат был расстёгнут на одну пуговицу больше, чем полагалось. Глубокий вырез блузки манил, открывая шикарный вид её прелестей. И эта её фирменная родинка над губой, которая сейчас казалась почему-то особенно вызывающей…
Так, не туда я смотрю!
— Александр Сергеевич, — девушка оценила мой взгляд, явно понимала, куда я пялился. — Правда, что вы сцепились с Козловым?
«Мда, быстро же радио у нас работает…»
— Я бы так не сказал, — попытался обойти её, но она специально сделала шаг в ту же сторону. — Лиз, отойди, я спешу.
— Нет! — она подалась вперёд, и я уловил запах её духов. Мне он нравился, к слову. — Ты знаешь, что он сделал?
— Позвонил Диме? — попытался угадать я. — Пожаловался и сказал, что я мешаю лечению⁈
— Ага, — она чуть прикусила нижнюю губу, а потом медленно провела по ней языком.
Эх ты…
Так смотрят не на коллегу, а на десерт, который хотят съесть.
— Он сказал, что ты предлагаешь какую-то эзотерику вместо протокола. Саша, ты же умный, зачем ты лезешь на рожон?
— Это не эзотерика, — я резко шагнул влево, намереваясь проскочить мимо.
Но Лиза была проворнее. Она тоже сделала шаг в ту же сторону, снова перекрывая мне путь, и в этот момент из-за угла вылетел Валера, наш молодой ординатор. Глаза по пять копеек, планшет наперевес, летел, видимо, на вызов. Я пытался затормозить и одновременно увернуться от Лизы, поэтому врезался прямо в парня.
— Ой! — Валера отлетел к стене, планшет едва не вывалился у него из рук. — Александр Сергеевич! Вы чего⁈
— Извини, Валер, — я даже не посмотрел на него, всё ещё буравя взглядом Лизу. — Слепой.
— Да нет, это я… — забормотал ординатор, подбирая выпавшую ручку, и быстро ретировался, явно не желая попадать под горячую руку.
Лиза даже не моргнула. Она просто стояла, слегка улыбаясь.
— Ты специально? — процедил я.
— Может быть, — она снова облизнула губы, и жест уже не казался случайным. — Мне нравится, когда ты злишься. Ты такой… собранный.
«Хочет, чтоб я психанул и поволок её в ординаторскую», — промелькнуло в голове.
«Заткнись!»
— Саша, — она самостоятельно «переключилась». — Ты хирург, если ты забыл, ты вырезаешь болячки, а не заговариваешь их!
Болячки? Эва, как, мадам, ты обосрала мою работу…
И чисто технически я бы мог ей попытаться объяснить, что именно я хочу. Но, как говорится, на хрен мне оно нужно? Она медсестра. Причём озабоченная. В голове у неё совершенно другие задачи.
К слову, как так быстро разлетелся слух⁈ Козлов что, как только спустился на первый этаж, обложил меня трёхэтажным матом да вывалил то, что я наговорил ему, при всех? Потом свалил к Диме, по пути всем всё рассказывая?
Надо бы начать решать вопрос относительно слухов на работе. Достало, ей-богу!
— Лиз, — я положил руку ей на плечо и мягко отодвинул в сторону. — Поверь, я знаю, что я делаю.
Она хотела что-то сказать, но я уже шёл по коридору, не оглядываясь.
Ординаторская встретила запахом бич-пакетов. За столом сидели трое студентов-практикантов, которые приходили к нам из меда на стажировку. Они склонились над планшетами, что-то яростно строчили и шептались.
Я застыл в дверях. Нет, ну вы понимаете?
Вонь от Доширака была такая невыносимая, что аж олдскулы свело! Тем более в моём втором законном убежище идёт практика!
— Все на выход! — я зашёл внутрь и указал на дверь. — Бегом!
— Александр Сергеевич, — одна из студенток, кажется Маша, подняла на меня круглые глаза. — А не подскажете…
Судя по всему, она готовилась задать какой-нибудь дурацкий вопрос вроде: а можно ли при панкреатите есть шоколад?
— Не подскажу, — я прошёл к столу, снимая халат. — Мне нужно одиночество. Срочно. У меня мозговой штурм.
— Но мы же готовим доклад по… — начал было рыжий парень, чьё имя я так и не запомнил.
— Ребята, — я повернулся к третьей студентке, которая сидела ближе всех к двери. — Вы сейчас спускаетесь на третий этаж, в отделение лучевой диагностики. Найдёте Виктора Семёновича. Скажете, что от меня. Он даст вам задание по описанию КТ-снимков.
Даша скривилась так, словно я предложил ей выпить содержимое дренажной трубки.
— Виктор Семёныч? — её голос был жалким. — Он же нас в терапевтическое пошлёт! Утки выносить!
Я хмыкнул. Ну конечно, пошлёт. Семёныч терпеть не может практикантов, а утки — это классика жанра. Своего рода медицинское крещение. Все через это проходили.
— Уважаемая, — я присел на край стола и посмотрел на неё с серьёзным лицом. — Все с этого начинали. Я сам в твоём возрасте три месяца горшки мыл и у бабушек температуры мерил. Так что вперёд. И отнесись к этому с уважением: утка — это фундамент медицины.
Она что-то простонала, но всё же встала, схватила рюкзак и поплелась к выходу. За ней потянулись и остальные. Рыжий обернулся уже в дверях:
— Александр Сергеевич, а вы потом проверите наш доклад?
— Если выживу — проверю, — буркнул я. — Всё, исчезли!
Дверь закрылась. Наконец-то тишина.
Я запер её на ключ, налил себе остывшего кофе из кофеварки и сел за стол. Пальцы машинально потянулись к ноутбуку, но я остановил себя. Сначала план.
Итак, что мы имеем?
Стандартное лечение Фертмана тупо убьёт его. Система предложила мне очень хороший вариант, вот только как мне его… объяснить остальным?
Козлов тут же скажет, что я маньяк и убийца, Дима выпучит глаза, а остальные «участники» будущего консилиума просто побьют меня за мою идею.
Хотя…
— Ёпт, — выругался, хотя делал это редко. — За рубежом у нас такое любят!
И я был прав! Стоит собранию сказать, что за рубежом есть экспериментальное лечение, плюс ко всему — не летальное, как их сердечки растопятся. Хех.
— Израиль, — начал перечислять я. — Швейцария, а может, Германия?
Мне не нужно было вслух говорить слово «заткнись». Старик и так после своей фразочки самостоятельно затух.
В общем, я принял решение, что нужно выбрать Израиль. Нет, не для захвата. Ха! А для того, чтобы пояснить странную методику лечения. И самое главное, чтобы она действительно существовала…
Немного расстроившись тем, что я нашёл решение, но не убедился, что оно реально есть, взял телефон и открыл браузер. В поисковике ввёл заболевание Фертмана — так, как оно звучало по-научному, — и получил множество статей. Спустя полчаса поисков я нашёл то, что мне было нужно!
В общем, на моё счастье, кое-что нашлось. В универе Тель-Авива проводились нужные мне испытания: как раз те самые случаи, когда лучевая терапия была невозможна! К тому же, на моё «двойное» счастье, там как раз использовались инъекции этанола.
Ещё через двадцать минут я держал в своих руках три распечатанные статьи на английском. Что у меня, что у Димы с этим языком не было проблем. Так что жопку свою я прикрыл…
К полудню я окончательно подготовился. Теоретически. Пришлось ещё раз перечитать статьи, поискать «запасной план», который принадлежал Швейцарии, и в целом осталось только не обосраться при реализации.
Я откинулся на стуле и посмотрел в потолок.
— Девок славных тут гора, — буркнул я. — Но не до них.
Когда я закончил с теоретической частью, пришла новая «пора». Две практики. Даже три!
Первая — добыть компоненты, вторая — доказать Диме, что я молодец и понимаю, что делаю. Ну и третья — реализация лечения.
Причём с компонентами проблем не должно было возникнуть. То, что предложила мне система, это не какие-нибудь редкие препараты, которые хранятся в сейфе за семью печатями и тремя подписями главного врача. А ещё мэра и президента.
Нет. Это было то, что лежало в каждом втором шкафу нашей больницы.
Этанол 96%. Медицинский спирт. Его у нас пили буквально всё: от санитарок до заведующего отделением. Ладно, шучу… мы частная клиника, у нас пьют только дорогой коньяк. Ведь даже у санитарок зарплаты выше прожиточного минимума по региону аж в три раза. Или в два… Не знаю, никогда не уточнял.
Формально он был везде.
Лидокаин с адреналином — стандартный местный анестетик, который мы использовали каждый день. Я мог его достать без проблем в своём же отделении. А вот сода…
— Блин, — я нахмурился, пытаясь вспомнить «очевидное». — Реанимация?
Я закрыл глаза и начал думать, будут ли вопросы, если я начну собирать всё это? Я же не студентик всё-таки, а главный хирург.
Этанол можно взять в перевязочной. Там Зинаида Павловна, старшая медсестра, которой семьдесят лет и которая ненавидела всех, кто моложе шестидесяти. Но меня она терпела, даже уважала…
Возможно, потому что я единственный врач, который приносил ей цветы на восьмое марта. Или потому что я единственный, кто не зовёт её «Зинка» за спиной. В общем, к Зинаиде Павловне я пойду в первую очередь.
Лидокаин. В процедурной. Там — Марина, молодая медсестра, которая недавно вышла замуж. Она не задаёт лишних вопросов, потому что ей всё равно.
Сода. Реанимация. И вот тут засада.
В реанимации работала Наталья Борисовна. И Наталья Борисовна была не просто медсестрой — она была надзирателем. Человеком, который знал, сколько каждого препарата лежит в шкафу, с точностью до миллилитра. Если я возьму у неё соду без назначения, она это запомнит. Если я попытаюсь объяснить, она задаст столько вопросов, что я забуду, зачем пришёл.
— Тать нощной — это я, да? — я раздражённо открыл глаза. — Ты предлагаешь мне украсть соду из реанимации?
«
— Я не мнусь! Я думаю!
— Что? Какая Рязань? При чём тут Рязань?
Старик замолчал. Как будто сам не понял, что сказал. Или понял, но делает вид, что не понял. Я вздохнул и снова посмотрел на потолок.
Ладно. Соду возьму из аварийной аптечки, которая стояла в коридоре третьего этажа. Не в самой реанимации, а в коридоре. Сода там была, я лично её туда положил.
План созрел. Оставалось реализовать.
Зинаида Павловна, как и всегда, находилась на своём рабочем месте. По ней, если честно, можно было часы сверять. В час дня, когда у неё обед, она всегда торчала в перевязочной и перебирала бинты: медленно, внимательно. При всём при этом у неё всегда было такое «брутальное» выражение лица, как будто каждый бинт, который она перебирала, был последним и был на вес золота!
Хотя, если быть объективным, то бинты стоили копейки, а Зинаида Павловна получала зарплату, которую можно было описать тремя словами: «много, приятно, стабильно».
— Зинаида Павловна, — я заглянул в перевязочную, пытаясь улыбаться так, словно я не кровожадный маньяк. — Как ваше настроение?
Она подняла на меня глаза:
— Какое настроение, Александр Сергеевич? У меня спина болит, колено ноет, пенсия — копейки. Какое, к чёрту, настроение?
Хех, приятно видеть стабильность в человеке. Никогда не менялась! Одни и те же дежурные фразы!
— Ну, я вот пришёл настроение поднять, — я прислонился к дверному косяку. — Цветов нет, к сожалению, но есть комплимент: вы сегодня замечательно выглядите.
— Льстец, — она отвернулась обратно к бинтам, но я заметил лёгкую улыбку. — Зачем пришёл?
— Мне нужен спирт! Но немного!
Наступила пауза. Зинаида Павловна застыла, затем медленно положила на стол бинт и подняла голову:
— Спирт, — повторила она.
— Да, медицинский, — я поспешил уточнить: — Этиловый 96%. Для процедуры.
— Сколько?
— Тридцать миллилитров.
Она смотрела на меня долго, придирчиво, я бы сказал. Потом без лишних вопросов развернулась к шкафу, открыла его, достала флакон и поставила на стол.
— Тридцать миллилитров, — она ткнула пальцем в флакон. — Я отмечу как «для обработки инструментов». Если спросит кто, то ты забрал для обработки инструментов. Понял?
— Понял.
— Но если ты им напьёшься, я лично сообщу! А когда тебя Дмитрий Борисович четвертует, напишу на бирке в морге: «умер от глупости».
— Зинаида Павловна, — я взял флакон и сунул в карман халата. — Я восхищаюсь вашим профессионализмом.
— Иди отсюда, — она махнула рукой. — Пока я не передумала.
Я кивнул и вышел. Первый компонент в кармане. Осталось ещё два, с которыми не будет никаких проблем.
Было без пяти два. Я шёл по лестнице, потому что лифт в нашей клинике работал по принципу «вызвал — ждёшь, вызываешь снова — ждёшь ещё, кладёшь болт на ожидание и идёшь пешком». К тому же после двух кофе и нервотрёпки мне нужно было подвигаться. Левая рука в кармане халата щупала флакон и ампулы, убеждая меня в том, что я не сумасшедший, а просто… нет, всё-таки сумасшедший. В правой было моё доказательство.
В кабинете главврача собрались все, кто имел хоть какое-то отношение к лечению Фертмана или к моей «бригаде»: Козлов, личный врач Эдуарда Валерьевича, Алла Борисовна — жена Фертмана, Лёха и ещё пара «умов» из онкологии. Я вошёл последним.
Козлов смотрел на меня с нескрываемым презрением. Он сидел в кресле у окна, заложив ногу на ногу, и вертел в руках золотую ручку.
— Итак, — Дима откашлялся. — Мы здесь, чтобы обсудить план лечения Эдуарда Валерьевича Фертмана. Валентин Петрович, ваше слово.
Козлов поднялся и начал вещать. Он говорил долго, сыпал терминами, рисовал графики выживаемости, ссылался на международные исследования и заверял, что именно его лечение — единственный шанс для пациента.
В общем, когда этот старый хрен закончил, вроде как всем было понятно, кто победил. Но я не собирался терять ещё одного пациента, которого гнобило проклятие, а не известные заболевания.
— Спасибо, Валентин Петрович, — я встал и подошёл к столу главврача. — А теперь позвольте мне.
Я взял первую статью и начал вещать!
— Коллеги, в случае Эдуарда Валерьевича есть ряд нюансов. Во-первых, возраст! Ему, между прочим, уже шестьдесят три года!
— И⁈ — выпалил Козлов.
Чёт мне захотелось ответить ему в рифму. Используя известное слово, начинающееся на «х».
— Во-вторых, сопутствующая патология, — я проигнорировал вопрос Петровича. — И в-третьих… — я сделал паузу, обводя взглядом аудиторию, — результаты биопсии вызывают у меня вопросы.
— Какие ещё вопросы? — Козлов скривился, Дима прищурился и, как мне показалось, даже улыбнулся.
Ждал, собака такая, настоящего шоу!
— Смотрите, — я указал на показатель парапротеина, который был выведен на графике Козлова на экране. — Уровень белка высокий, но рост его замедлился за последние две недели. При классической миеломе мы бы увидели экспоненциальный рост. А здесь плато. Почему?
Козлов нахмурился, когда его «друзья» из онкологии удивленно переглянулись между собой. Лёха в открытую заулыбался. Он тоже, собака такая, ждал чего-то интересного!
— Это может быть связано с индивидуальной реакцией организма, — буркнул Козлов.
— Может, — кивнул я. — А может быть, мы имеем дело с солитарной плазмоцитомой с экстрамедуллярным распространением, которая локализована в костях и не отвечает на системную химию. И вместо того, чтобы убивать опухоль через кровь, мы можем убить её напрямую.
— Напрямую? — Козлов приподнял бровь.
— Именно!
Я начал зачитывать им о разработке Тель-Авивского университета. Пытаясь пояснить, что суть моего метода была простой. В общем, нужно было ввести пациенту смесь абсолютного этанола, локального вазоконстриктора и pH-модификатора прямо в литические очаги в костях.
Разумеется, мои слова вызвали бурную реакцию, но, дабы меня никто не перебивал, я продолжил пояснять, но уже на повышенных тонах. Мол, этанол вызывал бы мгновенный коагуляционный некроз опухолевых клеток, вазоконстриктор изолировал бы очаг, предотвращая системную утечку! Ну а сам модификатор должен был усилить проникновение препарата в ткань.
— … при этом здоровый костный мозг не затрагивается, потому что мы работаем прицельно, под контролем КТ.
Козлов слушал, и его лицо медленно менялось: от презрения к удивлению, от удивления к раздражению. Но, нужно было отдать ему должное, он меньше всех пытался меня перебить. Слушал до конца, и когда, наконец, я закрыл свой рот, он начал «тявкать»:
— Этанол? — он хмыкнул. — Вы серьёзно? Спирт в кость? Это же паллиативная мера при гемангиомах позвоночника! Ни одного клинического испытания на миеломе!
— Я не знаю, каким местом вы меня слушали, Валентин Петрович, — я улыбнулся. — Я ж только что вам зачитал статьи, что в Израиле уже провели вторую фазу испытаний на литических поражениях при множественной миеломе, резистентной к химиотерапии!
— На заборе тоже много что… — начал было он, но я его перебил:
— Я получил эти данные от коллеги из Тель-Авива, — я бессовестно врал! Осуждая сам себя, разумеется, за этот трёп. — Он прислал мне протокол по личной договорённости.
Козлов хотел что-то сказать, но его опередила жена Фертмана. Она сидела в углу кабинета, бледная, с красными глазами, и её голос дрожал:
— Валентин Петрович, а эта… израильская методика… она поможет?
Козлов замялся, и это уже было моей победой. Ведь он не мог сказать «нет», потому что не знал, что сказать. А также не мог сказать «да», потому что это означало бы признать мою правоту.
— Алла Борисовна, — он повернулся к ней, — я должен быть честен с вами. Это экспериментальный метод. Он не прошёл достаточной проверки. Я не могу гарантировать…
— А химиотерапия? — она перебила его. — Вы можете гарантировать, что химиотерапия поможет? Вы сами сказали, что шансы пятьдесят на пятьдесят!
Козлов промолчал, и в этот момент я понял, что всё — победа за мной! Вот больничное радио, конечно, охренеет от такой новости. Сам Козлов рвал и метал, говорил, что меня с говном сожрёт, а получается — хрена с два!
— Алла Борисовна, — я подошёл к ней. — Я могу гарантировать, что этот метод не навредит Эдуарду Валерьевичу. Этанол вводится локально, он не всасывается в кровь, а вазоконстриктор не даёт ему выйти за пределы очага. Если метод сработает, мы увидим улучшение уже через несколько часов.
Она посмотрела на меня, потом на Козлова, и приняла решение:
— Я хочу, чтобы Александр Сергеевич лечил моего мужа.
Козлов, конечно, понимал, что он проиграл, но, видимо, надеялся на здравый смысл жены Фермана — или на божью помощь. Старикан сжал кулаки так, что побелели костяшки. И мне на миг показалось, что сейчас будет драка.
Кто бы победил, я или Козлов? Ну, я бы поставил ставку на возраст, всё же я моложе, здоровее, да и, наверное, сильнее. Хотя слышал я как-то раз, что Козлов в своё время, в девяностые, рынки с цыганами гасил.
— Вы совершаете ошибку, — процедил он сквозь зубы.
— Это моё решение, — отрезала Алла.
Дима, который последний период моего монолога молчал, а в данный момент наворачивал круги по кабинету, вдруг остановился и заявил:
— Ну, раз пациент решил, то… Саша, ты уверен в том препарате?
— Более чем, — кивнул я.
— Хорошо, — Дима выдохнул. — Тогда готовьте КТ-операционную.
Операционная была подготовлена за рекордные сорок минут. Я попросил поставить аппарат КТ в режим прицельной биопсии, чтобы я мог видеть иглу в кости в реальном времени.
Лёха помогал мне с настройкой, Марина Игоревна готовила пациента к анестезии, а Козлов… Козлов просто стоял в углу и смотрел на меня с таким лицом, будто бы только что понюхал свежий подгузник.
Фертман лежал на столе, подключённый к мониторам. Его тело было неподвижным, лицо — расслабленным. Анестезия понадобилась общая, потому что вводить спирт в кость — это очень больно.
— Начали, — вскоре скомандовал я.
Я взял шприц с уже готовым коктейлем и подключил его к специальной интраоссальной игле, которую Лёха установил в позвоночник пациента. Игла вошла в тело Фертмана, прошла через мышцу, фасцию и остановилась в теле позвонка Th11 — одном из литических очагов.
— Начинаю введение, — сказал я вслух. — Вводим пять миллилитров… десять… пятнадцать.
Мониторы не показывали ничего необычного. Давление, пульс, сатурация — всё в норме. Но я-то видел другое. Я включил «Видение Аномалий», и мир передо мной раскрасился в красные и чёрные тона.
Чёрные нити в позвонке Фертмана начали шевелиться. Они словно почувствовали угрозу. Они извивались, как черви, пытаясь уйти от коктейля, который проникал в их структуру. Но было поздно. Лидокаин с адреналином уже сузил сосуды, отрезая им пути отхода. А гидрокарбонат разъедал их защитную оболочку.
И тогда этанол сделал своё дело.
Нити вздрогнули. Они начали раздуваться, как будто их что-то разрывало изнутри. Их цвет менялся: из чёрного он становился серым, потом белым. А потом они начали лопаться. Одна за другой. Как воздушные шарики, наполненные водой.
— Что происходит? — Лёха уставился на монитор. — Его показатели… скачут!
— Это нормально, — я не отрывал взгляда от аномалии. — Этанол вызывает коагуляционный некроз. Выброс продуктов распада вызывает временную реакцию.
Я врал, но звучало убедительно. Лёха кивнул и продолжил следить за мониторами. А я видел, как последняя нить в позвонке лопается и чёрная субстанция рассыпается в пыль. Эта пыль медленно растворялась в кровотоке, вымываясь из организма.
Я переставил иглу. Следующий очаг — рёбра. Потом — крыло подвздошной кости. Каждый раз одно и то же: укол, введение, изоляция, разрушение. Чёрные нити лопались, как гнилые струны, а пыль уходила в кровь, где её пожирали макрофаги, приняв за обычный клеточный мусор.
Через три часа всё было кончено.
Я выдохнул. Получилось. Чёрт возьми, получилось!
Козлов стоял у двери, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня с ненавистью, но молчал. Ему нечего было сказать. Мониторы показывали стабильные показатели, а я только что сделал то, что он считал невозможным.
Операция закончилась поздно, плюс ко всему я долго сидел у кровати своего пациента, смотрел на него через навык и надеялся, что он вскоре очнётся. Но мне не повезло. Фертман решил, что на хер ему не нужно ни с кем разговаривать, и тупо спал.
Так что я не стал мучить себя блужданиями по палате и ушел в свой кабинет. Решил, что останусь на ночёвку в клинике.
В общем, лежал на своём дешёвом диване в кабинете, пялился в потолок и думал о Козлове. Ведь этот старик хрена с два успокоится… после такого яркого поражения. А ведь ещё новые анализы Фертмана не готовы, тогда Козлов и вовсе распухнет от злобы после моей победы.
— Заткнись, — буркнул я, но без особой злобы.
Я встал, накинул халат и вышел из кабинета. Бессоница, чёрт бы её побрал… заколебала. Может, выпросить выходной на завтра? А что, а вдруг Дима даст?
Спустился на первый этаж, лениво посмотрел на автомат с правильным питанием и… решил: а чего бы мне не сходить в лабораторию? Вдруг анализы уже готовы?
У нас бывало такое, что если анализы не срочные — их вечерняя смена не вносит в электронную базу. Ленятся. Но надо отдать сменам должное: когда надо, они будут торчать допоздна.
Плюс ко всему, я хотел посмотреть на образцы тканей Фертмана, которые я взял во время операции. Ведь аномалию в пациенте-то я убил, а вот осталась ли она в поражённых тканях, которые я взял… вот это будет интересно!
И тут, когда я открыл дверь, ведущую вниз, к моргу и лабораториям, услышал звук — даже не звук, а дыхание. Тихое такое, как в кино, где после таких звуков из темноты вот-вот выскочит какая-то тварь.
— Э, кто там? — крикнул я.
И тут же началось какое-то движение. Первым, что я услышал, были тяжёлые шаги: кто-то поднимался ко мне. Вторым — сопение. Да такое громкое, что аж неприятно как-то стало.
Через миг, когда я начал пятиться назад, внизу показалась морда Козлова.
Он выглядел… странно. Его спина была согнута, плечи опущены, правая рука вытянута вперёд, а голова наклонена так, как будто он разглядывал что-то в своих пальцах
И тут я тоже кое-что увидел… то, что он держал перед собой! В его руке был маленький чёрный осколок.
— Валентин Петрович? — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не пил неделю.
Козлов медленно поднял голову, и я увидел его глаза. Они были неестественно расширены. Даже радужки вокруг зрачков не было!
И в этот момент система перед глазами выдала новое уведомление:
У меня было очень непонятное состояние, если честно… Я раньше любил читать фантастические книжки, смотреть кино, но из-за работы эти увлечения напрочь пропали из моей жизни. Но я на всю жизнь запомнил одну фразу, которая повторялась у многих авторов: мол, время как будто замедлилось…
Вот и в данный момент было то же самое!
Я стоял и тупо пялился на Валентина Петровича Козлова. То самое светило онкологии, которое ещё часов шесть назад умудрялось орать на меня и плеваться. А сейчас этот старый хрен медленно двигался и выглядел как мертвяк из малобюджетного зомби-хоррора.
Уведомление стало ещё ярче, как будто я не понимал, что нахожусь в опасности. К тому же… если верить моей внутренней шизофрении, именуемой Стариком, то внутри Козлова сидел такой же паразит, как и сам ворчливый «старославянин».
А в руке он сжимал чёрный осколок, который очень был нужен мне…
— Валентин Петрович? — повторил я, отступая на шаг.
Думаете, он мне ответил? Не-а! Уставился на меня и продолжил медленно… медленно двигаться.
Преодолев две ступени, его правая рука, которая держала осколок, махнула по карману халата. Я не видел, убрал он осколок или нет, зато заметил, как дернулась левая рука! Она тоже на какой-то миг пропала из виду и появилась с блестяшкой! Той самой блестяшкой оказался скальпель: двадцать второй номер, если мой профессиональный взгляд не ошибался…
Тонкий, собака, режущий ткани, как масло!
«Аще бы бежал, сосуд! — взвизгнул Старик — аж в голове зазвенело. — Нога в стремя, зад в седло! Пустота тя сожрёт!»
Блин, чё, реально бежать? Закрыть его тут, чтобы потом… этот старый проклятый хрен замочил кого-нибудь в клинике? Мда… вот так дилемма!
И кто ему попадётся первым? Лена с подносом? Дежурная сестра? Василий из рентген-кабинета, который встретился мне по пути?
Ладно, чёрт с ним.
— Валентин Петрович, — я выставил руку и сделал очень серьёзное выражение лица, как будто обращался с психбольным, который схватил скальпель. — Опустите руку! Вы можете навредить окружающим! Вам нельзя…
Да срать он хотел на мои слова. Вместо того чтобы хотя бы на миг задуматься, а не происходит ли с ним какая-то непонятная дичь, он решил отомстить мне за сегодняшний день! И его движения стали куда быстрее!
В моменте, когда он одним рывком преодолел ещё шесть ступенек и махнул скальпелем, я едва успел отскочить!
— Ты совсем что ли⁈ — заорал я, уворачиваясь от второго выпада.
Старикан двигался как покорёженный терминатор: рывками, неестественно, но быстро. Скальпель свистнул у моего уха, я почувствовал, как лёгкий холодок прошёлся по мочке.
Упс, пошла кровь! Старый мудак всё-таки решил меня пришить.
«Бей его, дуболом!» — надрывался Старик.
Я никогда не был опытным бойцом. Это я к тому, что я не только хреново могу бегать, но и драться… хе, не моё!
Короче, я хирург, а не Рэмбо. Зато я умею аккуратно резать тех, кто спит под наркозом, спасать жизни. Так что махать кулаками в тёмных переулках — не моё.
Однако с тех пор, как я пережил клиническую смерть, началась, видимо, школа по выживанию. В прошлый четверг был бег по лужам от хтонической Пустоты, а сегодня ночью — драка на лестнице с собственным коллегой. Мать моя женщина, да что со мной не так?
Козлов замахнулся снова, целясь мне в шею. Я чисто машинально, от безысходности, шагнул ему навстречу, подныривая под руку. Моя правая рука сама сжалась в кулак и влетела Козлову точно в челюсть.
Хрясь! Удар получился сочным! Очень сочным!
Я даже не ожидал от себя такого! Башка Козлова дёрнулась, рука разжалась, скальпель выпал и со звоном покатился вниз по ступеням.
Но разве этого было достаточно? Нет! Его просто чуть пошатнуло! «Терминатор» перезагрузился и понял, что пора меня убивать.
«Блин, наверное, надо было просто закрыть дверь… вызвать полицию. Сказать, что Козлов обезумел, и пускай они сами бы разбирались с проклятием…» — промелькнуло в голове, но было поздно.
Помнится, я вчера после спора с ним думал, что будет, если мы всё же решим выяснить с ним отношения на кулаках. И ответ у меня был такой… немного глупый. Мол, он старый, я молодой, и всё такое.
Так вот. Я ошибался. То ли дело было в проклятии в его теле, то ли в том, что я реально просчитался. Короче, мы сцепились. Он дважды попытался дёрнуть меня на себя, и в конце у него почти получилось.
Я даже отметил про себя, что, если бы он просто дёрнул меня вниз, а сам ушёл в сторону, я бы сломал себе шею. Но, видимо, он до этого никак не мог допереть.
— Отпусти, старый пердун! — прорычал я, упираясь коленом ему в живот.
Его лицо было в сантиметре от моего, и мне было как-то мерзко. Из его рта тянулась тонкая нить слюны, я отчётливо видел кариес на передних зубах, а ещё от него воняло…
И тут он заговорил! Вернее, зарычал. Голос был не его: низкий, гавкающий, одним словом — старый пёс!
— Отдай… сосу…
— Сам ты сосу! — я не стал больше тянуть кота за яй… за хвост. Пора было действовать.
От души влепил ему лбом по переносице!
Хруст номер два! Тоже сочный, смачный и красивый!
Разумеется, из носа Козлова тут же хлынула кровь, сам онколог отшатнулся, кажется, задрожал, а я сделал то, что хотел сделать до этого: потянулся, чтобы выбежать и закрыть дверь. Только вот…
— Да ну на… — протянул я, и в моём голосе было столько разочарования… что и словами-то не описать!
Валентин Петрович начал падать… и падал он как в кино: кубарем, с хрустом… А когда он скатился на площадку и шлёпнулся затылком, я понял: всё, меня посадят!
Раздался глухой мерзкий звук, после которого любой хирург понимает: всё. Кости черепа такое не выдерживают…
Наступила тишина. Было слышно только моё дыхание, гул вентиляции и… как долбится моё сердце. Из-под тела Козлова тем временем начала просачиваться тёмная жижа.
«Сдох, — буднично констатировал Старик. — Али как?»
— Заткнись!
Недолго думая, я закрыл за собой дверь и, молясь, чтобы никто не пришёл раньше времени, побежал к телу. Дрожащими пальцами схватился за его шею. Пульс был, но он не дышал.
— Нет, нет, нет, только не это! — заорал я, начиная расстёгивать его пиджак и рвать рубашку на груди.
«Зачем тебе сие, сосуд? — подал голос Старик. — Пусти душу, и дело с концом. Враг он ти, али забыл?»
— Заткнись! — рявкнул я и начал непрямой массаж сердца.
Одна рука на другую, пальцы переплетены. Давлю на грудину. Раз, два, три… Грудная клетка Козлова поддавалась тяжело, и, что было самым хреновым, хрустели рёбра!
Но, если честно, на это было плевать. Да, он явно обратится в суд, захочет навредить моей репутации, но моей задачей было спасти его. А ещё…
По логике вещей надо было делать искусственное дыхание. Но у него явно базальный перелом черепа, разбитый нос… так что я тупо ему наврежу.
Остается только… достать мешок Амбу! Но оставить его…
Я не придумал ничего лучше, чем просто начать орать на весь подвал.
Следующее утро слилось в одну сплошную полосу из слухов, допросов и кофе. В общем, на мою удачу, мне помогли. Мои крики услышали, так что хоть и не сразу, но подскочил Вася из рентген-кабинета. Мы провели реанимацию, и Козлов вернулся в наш мир.
Осколок я не нашёл… обыскал карманы, но, увы и ах, не было его!
Козлова в ту же ночь увезли в областную нейрохирургию… и, в общем, старик выжил, но был в глубокой коме. Нейрохирурги давали ему минимум шансов на полное восстановление.
Больничное радио, разумеется, отжигало. Версии были безумные: от «Ким и Козлов подрались из-за Фертмана» до «Козлов попытался заколоть Кима, потому что Ким — рептилоид». Я предпочитал третью: «Ким спас Козлова!»
Причём, когда я рассказывал Диме той же ночью свою версию происходящего, не учел только одного: пореза на ухе. Вот это ему очень не понравилось. Он не поверил мне, но, видимо, решил, что не стоит подставлять клинику… что говорило о нём, в очередной раз, только самое хреновое как о человеке.
А ещё была Лиза.
Как только она узнала о происшествии, собралась и примчалась в больницу. Ворвалась в мой кабинет, по-моему, в пять утра! Игнорируя тот факт, что я тупо спал.
— Саша! — она подбежала, схватила моё лицо руками и начала поворачивать, рассматривая со всех сторон. Но на нём ничего не было, кроме ссадины на лбу и пореза. — Тебе больно? Кто это сделал⁈
— Лестница, Лиз. Когда бежишь спасать коллегу, знаешь ли, выбираешь самый короткий путь.
— Не смей шутить! — её глаза блестели от слёз, а нижняя губа дрожала. Она была так близко, что я чувствовал запах её духов, смешанный с запахом антисептика. — Я могла тебя потерять…
Боже мой, пожалуйста, Боже… освободи меня от своей кары под именем Лиза!
Она прижалась лбом к моему плечу. Её руки скользнули по моей груди. Ситуация была абсурдной: я полусидел на своём диване, без верха, а красивая женщина буквально висела на мне, пользуясь моим постстрессовым состоянием.
«Аще приласкай деву, сосуд! — Старик, мерзавец, радостно захихикал. — Она ж ти вякнет, яко рыба об лёд, а ты сидишь, аки истукан. Дай ей волю!»
«Заткнись, извращенец», — мысленно огрызнулся я.
— Лиз, — я мягко, но настойчиво взял её за плечи и отстранил. — Со мной всё в порядке. Правда.
Она обиженно поджала губы, но ушла.
Следующие два дня напоминали мне просмотр бразильского сериала.
Новость о том, что Валентин Петрович Козлов, светило и гордость онкологии, чуть не отдал концы на лестнице у морга, начала обрастать новыми пикантными нюансами. Тупорылых версий было столько, что хватило бы на целый сезон какого-нибудь паршивого сериальчика!
— Говорят, он пил! — шептала Наташа на ресепшене, косясь в мою сторону. — Самый настоящий запой!
— Да какой запой, он же за рулём приезжает, — возражала Инна. — Говорят, у него глаукома. Ослеп на секунду и упал.
— А Ким тут при чём? — пискнула новенькая, чьё имя я опять забыл.
— А Ким всегда при чём, — хмыкнула Наташа с видом знатока. — Он его спас, между прочим. Массаж сердца делал!
К обеду второго дня ко мне приплыла Лиза.
Я сидел в ординаторской, пытаясь одной левой рукой написать отчёт по операции Фертмана… который, к слову, пришёл в себя и чувствовал себя прекрасно. Ухо ныло, порез чесался.
— Александр Сергеевич, — Лиза просочилась в дверь, неся в руках поднос с кофе и какой-то выпечкой. — Я принесла вам перекусить. Вы же опять забыли пообедать!
Она поставила поднос на стол, но не отошла, а нависла надо мной. Её халат был, как всегда, расстёгнут на одну пуговицу больше, чем положено. Глубокий вырез блузки манил, а духи дурманили голову. В другой ситуации я бы, может, и обратил внимание. Но сейчас у меня гудела голова, а перед глазами висел таймер на двадцать четыре дня.
— Лиз, спасибо, я не голоден.
— Это не обсуждается, — её голос стал томным, она опустилась на подлокотник моего кресла и неожиданно провела пальцем по предплечью. — Бедный. Должно быть, было очень страшно? Твой коллега вот так… на твоих глазах.
Её палец скользнул выше, к плечу, затем к шее. Она наклонилась, и я почувствовал её горячее дыхание возле уха.
— Знаешь, Саша… когда я узнала, что ты пережил, я так испугалась. Я поняла, как много ты для меня значишь. Может, наконец-то позволишь мне позаботиться о тебе?
«Аще отведи деву в опочивальню, сосуд! — Старик подал голос впервые за день. — Горе ты своё лечить должон! Баба жаркая, аки печь, а ты сохнешь, аки мумия египетская!»
«Отстань», — мысленно огрызнулся я.
Я взял Лизу за запястье и снял её руку со своей шеи.
— Лиза, я ценю твою заботу. Правда. Но сейчас мне нужно работать.
«Ягода» обиделась. Это было видно по тому, как сузились её глаза и дрогнули губы. Но она быстро взяла себя в руки, натянула дежурную улыбку и поднялась.
— Как скажешь, доктор Ким. Но учти, моё предложение всё ещё в силе. В любое время дня и ночи.
Она покрутила бёдрами и выплыла из ординаторской, оставив после себя шлейф дорогих духов и лёгкое чувство раздражения.
Впрочем, думать о Лизе и её домогательствах мне было некогда. Потому что система, словно издеваясь, подкинула мне новое уведомление:
Ни единого намёка на проклятие, просто как дежурное уведомление, и это меня заинтересовало, к слову. Такого ещё не было. Обычно система сразу помечала, мол, аномалия или проклятый объект, а тут тупо чистый лист! Нормальный человек!
Или же он тоже носитель, но моя система пока не может этого понять⁈
Я вздохнул, встал и поплёлся на первый этаж восточного крыла, в приёмное отделение.
В приёмном отделении всегда было шумно. Я подошёл к стойке дежурной сестры. За ней сидела Марья Ивановна: женщина-скала, которую в нашей больнице боялись больше, чем главврача.
— Марья Ивановна, — устало кивнул я. — Мне передали, тут новый пациент на меня?
Я соврал, никто мне ни о чём не говорил, но было ощущение, что система не врёт.
— О, Александр Сергеевич! — она подняла голову и уставилась на меня через очки-половинки. — Наконец-то! Давно ждём. Девушку привезли около часа назад, скорая сдала, а твои ординаторы, видимо, в ступоре!
Она протянула мне толстую папку с историей болезни и планшет.
— Тридцать лет, согласно паспортным данным. Врождённый порок сердца, усталость, потеря сознания. Давление падает, пульс зашкаливает. Мы её в третий смотровой кабинет назначили, ждёт именно вас.
— Меня?
— Да, — спокойно ответила Марья Ивановна. — Я в холл звонила, просила, чтобы вас нашли и озадачили пациентом.
Я кивнул, бегло пробежался глазами по анамнезу, пока шёл по коридору. Не пьёт, не курит. Беременность исключена. И главное — почему система выдала мне это уведомление без привычного «маркера» проклятия?
Я толкнул дверь в смотровой.
Девушка сидела на кушетке и откровенно скучала, поглядывая в сторону окна.
Стройная, с короткой тёмной стрижкой. Джинсы, растянутый свитер крупной вязки, кроссовки. Никакого макияжа, но при этом она выглядела очень хорошо.
Когда я вошёл, она повернула голову, и я уткнулся в её взгляд. Тёмно-карие глаза, умные, с хитринкой — и при этом уставшие. Очень уставшие.
— Александр Сергеевич? — её голос был приятным… кстати-ка!
— Да. А вы?..
— Альбина, — она слабо улыбнулась. — Меня к вам направили из областной. Сказали, вы единственный, кто может помочь.
Я вернулся к изучению её карты. Пробежался по следующим строчкам…
«Ага. Дефект межпредсердной перегородки. Врождённый порок сердца, который почему-то не прооперировали в детстве».
И, видимо, сейчас, в тридцать лет, это вылилось в тяжёлую лёгочную гипертензию и начинающуюся сердечную недостаточность.
Обычная хирургия. Никаких проклятий, чёрных нитей и мистических осколков. Обычная человеческая беда, которую можно починить скальпелем, знаниями и удачей.
— Садитесь, — не знаю зачем я это сказал, хотя она и так сидела. Затем, поняв, что сморозил глупость, потянулся к стулу, поставил к кушетке и сел на него.
Включил «Видение аномалий» по привычке.
Сердце Альбины предстало передо мной в каком-то другом образе. Не привычном. Никаких чёрных нитей, никакой деградации. Красное, пульсирующее, с дырой в перегородке…
Не знаю, насколько это было правильно, но я выдохнул…
Хоть кто-то в этой больнице болеет обычными болезнями!
— Как вы себя чувствуете? — спросил я, откидываясь на спинку стула.
— Прекрасно, — она скептически изогнула бровь. — Если не считать того, что я задыхаюсь, когда поднимаюсь на третий этаж, и мой левый желудочек похож на дырявое ведро.
Я усмехнулся: вот это уже интересно! Пациентка, которая знает свой диагноз и не ноет, а шутит.
— Вы врач?
— Архитектор, — она поправила выбившуюся прядь волос. — Но после пяти лет общения с кардиологами поневоле станешь медиком. Я надеюсь, вы не собираетесь выдавать мне дежурные утешения?
— Ха! — не сдержался я.
— Я ненавижу, когда врачи говорят «всё будет хорошо». Просто поясните, что дальше?
Вот те на! А Альбина с характером! Это не Лиза, которая виляет хвостом и ждёт, когда я обращу на неё внимание. Эта девушка понимает, что стоит на краю! Не паникует, не ноет, не просит утешения, а хочет знать, что делать дальше.
Приятно, очень приятно!
— Вероятность успешной операции при вашей стадии — около семидесяти процентов, — я сложил руки на груди. — Но, если не оперировать, в течение двух лет вы перейдёте в ту стадию, когда оперировать будет уже нельзя. И тогда, увы, шансов не будет.
— Прекрасно, — она кивнула. — Семьдесят — это больше, чем мне «предложили» в областной. Когда режем?
Вот тут я удивился. Не знаю, выражало ли моё лицо что-либо после её фразы, но она еле заметно улыбнулась. Очень смело.
«Смелая девка, — хмыкнул Старик. — Оченно смелая. Сколь таковых ныне? Дивно, право».
— Думаю, — я пришёл в себя, — завтра утром. Сдадим с вами анализы, сходим к кардиологу, и… думаю, вы будете первой в списке.
— Договорились, — она протянула мне руку.
Вот и тут я удивился.
«Бери её за руку, — тут же заявил Старикашка. — Вылечи, а затем забери домой! Уважь девку!»
«Слушай, я понятия не имею, кто ты, да и ты на этот вопрос не отвечаешь, но прошу — закрой своё хлебало! Если в твоей жизни не было девиц, то, увы и ах, больше не будет. Смотри на мою жизнь молча, без своих пошлых шуточек!»
Закончив разговор с внутренним голосом… да-да-да, звучит как бред. Я протянул руку и взял её ладонь. Рука у неё была маленькой, не потной, что означало: она не боится. Рукопожатие — крепким. И не знаю, почему, но именно в этот момент я заулыбался.
Наверное, впервые за все эти безумные дни после моей смерти я себя почувствовал обычным человеком, которому не нужно избавлять людей от проклятий и думать о таймере до собственной кончины… Приятно, что ли…
— Подготовьте документы, — я отпустил её руку и встал. — И, Альбина…
— Да?
— Я помню, что вы просили не говорить этого, но поверьте: всё будет хорошо.
Операция заняла три с половиной часа. Ничего сложного, ничего… проклятого. Просто ежедневная рутина, которая всегда нравилась мне… Как же это, чёрт возьми, приятно!
И вот настала пятница…
Я стоял у цветочного ларька напротив клиники и чувствовал себя полным идиотом. Я был противником цветов в больнице, особенно в палатах моих пациентов, но что-то внутри прям верещало: порадуй Альбину. Будь мужиком и человечком.
Почему? Да боже, не знаю я!
А самым тупым была идея нести цветы через всё лобби «Медисферы». Ведь можно было просто кого-то об этом попросить…
Девушки на ресепшене уставились на меня так, будто я пронёс не букет, а отрезанную голову единорога.
Наташа открыла рот, Инна закашлялась, а та, третья, чьё имя я упорно не запоминал, вообще уткнулась в монитор, пряча румянец. Я прошёл мимо, стараясь не обращать внимания на их горящие уши.
Больничное радио заработает через минуту, в этом я был уверен.
Дверь в палату Альбины была приоткрыта. Она сидела на кровати и с азартом тыкала в планшет. Короткие тёмные волосы торчали в стороны, как перья у вороны, но выглядела она… живой.
— Не заняты? — поинтересовался я, заходя внутрь.
Она подняла голову, и её глаза расширились. Сначала от удивления, потом от веселья.
— Ого, — Альбина уставилась на букет. — Александр Сергеевич. Вы принесли мне цветы? Поговаривают, что вы их ненавидите!
— Откуда вы знаете про мою неприязнь к цветам?
— Медсёстры болтают, — она пожала плечами, и губы дрогнули в улыбке. — Пока меня на каталке везли, я успела узнать, что вы не пьёте, носите дорогие костюмы и морщитесь, когда кто-то ставит вазы с хризантемами. Примечательно, что про хризантемы упоминали трижды.
Ха. Надо же, какой уютный дурдом.
— Тут другой случай, — буркнул я, присаживаясь на стул.
— Какой же? — она склонила голову набок.
— Вы просили не кормить вас утешениями. Вот, — я кивнул на букет. — Это не утешение. Это… компенсация за то, что вам пришлось торчать в нашей дыре. Ваше сердце теперь в порядке, кстати. Швы держат, гемодинамика стабильная.
Альбина рассмеялась. Искренне, легко, и от этого звука в моей груди что-то неприятно ёкнуло.
Мы разговорились. Говорили о том, как сердце похоже на дом с плохой планировкой и перегородками. Она рассказывала про свои проекты, я про то, как чиню эти «перегородки». Было легко.
Минут через двадцать в дверь без стука вошла Лиза.
Она несла поднос с лекарствами, на лице была привычная дежурная улыбка, но стоило ей увидеть меня, сидящего на стуле, и Альбину, смеющуюся над какой-то моей шуткой, как эта улыбка испарилась. Мгновенно.
— Александр Сергеевич, — голос Лизы прозвенел так, что на мониторах должны были поползти артефакты, — я не знала, что вы здесь. Пора принимать препараты.
— Ага, сейчас, — я не двинулся с места, чувствуя, как напряжение в палате скакнуло до потолка.
Лиза подошла к кровати.
— Как мы себя чувствуем? — медовым тоном пропела Лиза, глядя на Альбину, но обращаясь как бы к ней и ко мне одновременно. — Головокружения есть? Одышка?
— Прекрасно себя чувствую, — Альбина посмотрела на Лизу, потом перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло откровенное веселье. — Ваша медсестра очень… заботливая, Александр Сергеевич. Аж дух захватывает.
— Она у нас эксклюзив, — сухо ответил я, поднимаясь со стула. — Лиз, я сам выпишу назначения. Иди.
— Но… — начала было она, но я посмотрел на неё. Лиза осеклась, сжала губы бантиком, бросила уничтожающий взгляд на альстромерии и, резко развернувшись, вылетела из палаты. Каблуки процокали по коридору ритм пулемётной очереди.
«Ох, и влетит тебе, сосуд, от сей ярости! — хихикнул Старик, который, видимо, дремал, а теперь проснулся ради бесплатного шоу. — Баба аки медведица шипит! Оченно дивно!»
«Отстань», — мысленно огрызнулся я, но без злобы.
Выходные пролетели в странной полудрёме. Я дежурил в субботу, в воскресенье пытался спать, но без толку. Больничное радио, как я и ожидал, разродилось шедеврами.
«Ким ухаживает за пациенткой!» — шептались на ресепшене.
«Да он просто цветы нёс!» — оправдывалась Света, которая явно расстроилась больше других.
Дима, который всё это время ходил с лицом облитого кипятком хорька, только многозначительно хмыкал, когда я проходил мимо. Ему было не до моих романов: Фертман требовал внимания, Козлов валялся в коме, а лицензия клиники висела на волоске.
Но меня больше не трогали. Межличностные драмы меркли перед одним простым фактом: я вылечил человека. Нормально, по-человечески вылечил. Я даже начал думать, что, может, система ошиблась. Может, эти двадцать дней просто сойдут на нет, интеграция остановится, и я вернусь к своей обычной жизни с дорогими костюмами и дешёвым диваном.
Наивный идиот.
В понедельник утром меня вызвал Дима. Он сидел в своём кабинете, нервно грызя печенье из коробки, и выглядел так, будто не спал сутки.
— Садись, — он махнул рукой. — Новости.
— Какие? — я опустился в кресло, мысленно готовясь к очередной порции критики от Семёна Ильича или новым козням.
— Козлов очнулся, — Дима отложил печенье и посмотрел на меня очень внимательно. — Валентин Петрович пришёл в себя ночью. Нейрохирурги говорят: чудо, но факт. Он дышит, двигает руками, узнаёт персонал.
— И что он помнит? — спросил я, понимая, что именно этот вопрос — краеугольный.
— Ничего, — Дима пожал плечами. — Амнезия. Он помнит, как ругался с тобой на консилиуме, помнит, как ушёл в свой кабинет, а дальше — провал. Проснулся и голова болит. Больше ничего.
Удобно, ничего не скажешь.
— Хорошо, — я кивнул. — Это… это хорошо.
— Нет, не хорошо, — Дима встал и подошёл к окну. — Козлов решил уйти на пенсию после случившегося. И нам нужно будет искать нового онколога. И надеяться, что Козлов не подаст в суд на клинику из-за травм, полученных на рабочем месте.
— Он упал, Дима, — ровно ответил я. — Глаукома, слепота, дезориентация. Версия уже гуляет.
— Версия — это одно, а суд — другое, — буркнул он, но развивать тему не стал. — Свободен. Иди работай, герой-любовник.
Я вышел из кабинета, машинально кивнув секретарше с чёрными локонами, и направился к лестнице. Желание идти в палату к Альбине было сильным, но я сдержался.
Надо было закончить все доработки на сегодня и со спокойной душой уйти на выходные. Задолбало меня чёт всё это. Может, стоило бы позвонить Лёше? Сходить с ним куда-нибудь вкусно пожрать? Или сгонять на футбольный матч?
А ещё у меня из головы всё никак не выходил осколок, который держал в руках Козлов. Если он его не выронил, а поглотил, то он теперь такой же, как и я? Или мне стоило ещё более дотошно осмотреть место «побоища»?
Система словно услышала меня.
Воскресенье выдалось… ну, никаким. Если честно, я бы охарактеризовал его как день скорби по собственному неразумению. Причём началось всё ещё с вечера субботы…
Так, о чём это я? Ах да!
В общем, не знаю, почему я тогда ничего не предпринял, когда появилось уведомление системы, но вот… По итогу я тупо стоял в коридоре, пялился в текст системы и пытался предположить: куда он мог деться? Кто там его подобрал и зачем?
Инстинкт самосохранения как бы подсказал мне: Саш, валить надо, да побыстрее! Ты устал от всего этого.
В общем, что я и сделал.
Однако кто-то же нашёл осколок Козлова, верно? И как мне его можно было найти? Или всё, я его уже не найду?
«Бинго, дуболом», — мысленно сказал самому себе.
Давайте по порядку: фактически я просрал возможность получить непоглощённый осколок. А вот практически… я ведь с легкостью узнаю, кто его мог подобрать, чтобы потом разобраться с проблемой. Как?
Ха! Всё просто! И, к сожалению, это пришло ко мне только сейчас, когда уже пора было ложиться спать, ибо завтра на работу. Причём я прям парился на этот счёт все выходные!
Завтра мне нужно будет только открыть график дежурств, посмотреть, кто вечером находился в больнице… попросить охранника дать распечатку пропусков, кто находился в здании в то время, и-и-и-и-и… всё! Я без проблем узнаю, кто нашёл то, что я не смог найти.
— Заткнись, — буркнул я, переворачиваясь на бок. — Тебе лишь бы поумничать.
Хотя, чего скрывать, старикан был прав. Я откровенно тупил. Да, я найду его, но ведь может произойти что-то нехорошее, как и было с онкологом.
Впрочем, откладывать идею с пропусками и графиком дежурств я не стал. Просто понял, что сейчас лететь в клинику не имеет смысла. Лучше… на свежую голову этим займусь, в понедельник.
Собственно говоря, именно из-за осколка я приехал в клинику пораньше. В семь утра. Хотел застать дежурную смену, пока они не разбежались по домам отсыпаться после тяжёлой ночи. Но планам моим, как это часто бывает в последнее время, было суждено пойти прахом. И причиной тому стал абсолютный, тотальный, непрекращающийся хаос.
Паркуя машину у здания, я понял, что утро не задалось. Место для моего автомобиля было занято, хотя там даже была моя табличка! В общем, пришлось втиснуться между двумя «Газелями» скорой помощи. А их тут стояло… штук пять, не меньше!
Маячки мигали, перегораживая въезд, а водители нервно курили, глядя на вход в «Медисферу» так, будто там бесплатную водку раздают. Слишком много машин, причём не наших!
Я припарковался, вышел на улицу и неспешно направился к входу. И тут мимо меня пронеслась Лиза. На каблуках, с каменным лицом, не глядя по сторонам. Даже не кивнула. Никакого «доброе утро, Александр Сергеевич», никаких пошлых шуточек про утреннюю температуру тела. Ноль внимания!
— Хех, — хмыкнул я ей вслед.
Обижается, видимо. Ну и пусть дуется. Меньше липнет — крепче сплю.
«Старик, ты, когда свои советы выдумываешь, хоть фильтруй их немного. Мне сейчас осколки по людям собирать надо. И вообще, тебе не кажется, что тут что-то не так?» — мысленно огрызнулся я, глядя на суету у входа.
Я подошёл к стеклянным дверям, и они плавно разъехались. Я шагнул внутрь и… замер.
Когда я заходил в здание, меня чуть не сбила каталка, которую толкал матерящийся «дежурник».
— С дороги, на…й! — «дежурный» был не из нашей «общины», не знал, кто я такой. Может быть, поэтому он предпочёл орать матом…
Лобби встретило меня гвалтом. Натужно гудели лифты, куда-то бежали люди в белых халатах, у стойки ресепшена толпились типы в дорогих шмотках. Кто-то плакал, кто-то орал в телефон, размахивая руками. Запах пота, дорогого парфюма и… рвоты. Прекрасное начало недели.
Потом мне повторили в той же манере, куда мне идти и где не мешать. Только на сей раз крик зазвучал за спиной. Я машинально сделал шаг в сторону, обернулся и охренел.
Мимо меня пронеслись два санитара с каталкой, а на ней лежал мужчина лет пятидесяти, синюшный, с закатившимися глазами и пеной у рта. За ним, спотыкаясь на каблуках и размазывая тушь по щекам, бежала женщина и истошно вопила:
— Дениска! Дениска, не умирай! Я кому сказала, спасите его!
Я отступил в сторону. Вторая каталка. Третья. В лобби стоял такой гул и визг, будто мы проводили распродажу в дни чёрной пятницы, а не принимали пациентов. Девушки на ресепшене не улыбались. Наташа бледной рукой хватала трубку, Инна что-то яростно строчила в компьютере, а та третья, чьё имя я так и не удосужился запомнить, просто стояла в ступоре с пачкой бланков в руках.
— Что происходит? — спросил я, подойдя к девушкам и перекрикивая шум.
Инна подняла голову:
— Массовое отравление, Александр Сергеевич! Из ресторана «Пантеон» везут! Уже восемь человек!
«Пантеон»? Где-то я слышал… ах да, это же самый пафосный и дорогой ресторан в городе. Заведение, где стейк стоил как крыло от боинга, а на гарнир подавали трюфеля, выращенные в теплицах французских монахов. И, что немаловажно, место, где любили тусоваться чиновники, депутаты и прочие сливки общества, которые точно не читали инструкции к свежим морепродуктам.
Я коротко кивнул, обошёл толпу и двинулся к лифту, но тут из приёмного кабинета вылетел Дима. Выглядел он так, будто провёл ночь в камере: пиджак мятый, галстук съехал набок, под глазами мешки размером с кулак.
— Саша! — он вцепился в мой локоть. — Слава богу, ты здесь!
«Бог и медицина? Ты чего, Дим, крышей поехал?»
— Дим, отпусти, — я попытался стряхнуть его руку, но тот вцепился ещё крепче.
— Нет! — прошипел он, таща меня в сторону от суеты. — Ты не представляешь, кого нам привезли!
— И… не хочу, — протянул я, хотя понимал: меня сейчас припахают. А ведь планы были другими…
— Сын мэра! Жена прокурора! Этот… как его… инвестор из Москвы! Они все вчера ужинали в «Пантеоне». И всем им сегодня стало плохо!
— Ботулизм? — нахмурился я. Симптомы у проезжавшего мимо мужчины очень напоминали: нарушение дыхания, слабость, расширение зрачков. — Крабы, что ли, несвежие?
— Да кто их знает! — Дима всё же отпустил меня. — Дежурный врач не справляется. Лёха уже на ногах не стоит, один в операционной торчит: у одного из олигархов язва открылась на фоне интоксикации. Мне нужен ты! Наверху, руководи процессом! Пожалуйста, Саша!
Я посмотрел на него. Дима был мерзавцем, жадиной и позёром, но сейчас он банально боялся. Если элита города начнёт отдавать концы в нашей клинике, его съедят заживо. И не метафорически, а в самом прямом смысле: лицензии, суды, передачи на федеральных каналах.
— Ладно, — вздохнул я. — Помогу, но ты обеспечь мне свободный доступ к препаратам и не лезь с советами. И да, найди мне список тех, кто вчера дежурил. Потом поясню…
— Какой список? Саша, сейчас не до…
— Я сказал — потом! — рявкнул я, развернулся и пошёл к лестнице, потому что лифт был забит каталками и орущими родственниками.
Приёмное отделение напоминало мне самый настоящий ад! Но сейчас не об этом.
Я спокойно зашёл в свой кабинет, переоделся, взял пару папок, которые нужно будет отдать интернам, и спокойно пошёл на своё новое рабочее место.
Тут же меня чуть не сбил неместный санитар с такими глазами, как будто ему только паяльник засунули не в самое нужное место, а вслед за ним — дамочка с очень блестящими на свету серьгами.
— … я просила! — верещала она. — Почему вы…
Она, слава всему, что только есть, пронеслась мимо меня. Не стала тормозить, засыпать нелепыми или ненужными вопросами.
— Ладненько, — я проводил эту парочку взглядом и направился в приёмную. Собственно говоря, вот почему там был ад: в палатах было десять богачей, чиновников и прочей «элиты». И самым забавным было то, что диагноз был один на всех! Классический ботулинический синдром.
Только вот сыворотка, которую мы вкололи первым троим, работала плохо. Очень плохо. Обычно антитоксин связывает токсин и состояние стабилизируется, но здесь пациенты продолжали слабеть.
А это было странно!
Вроде бы за час было найдено решение, но оно не помогало! И это меня начинало раздражать.
Я переходил от палаты к палате, сверяя анализы, корректируя дозировки. Попутно пытался включить «Видение Аномалий», проходя по коридорам.
Вдруг носитель осколка Козлова уже здесь? Вдруг кто-то из врачей или санитаров хочет отдать его мне?
Но нет, ни хрена. Ни осколка, ни нужного санитара-врача. Я видел мелкие болячки у своих же, видел их статус, давление… видел, что они все на взводе, но ничего!
Система не выдавала никаких предупреждений. И на пациентах, к слову, то же самое.
Я трижды перепроверил троицу тех, кто первыми получил препарат, но диагноз у них не менялся. Перед тем как назначить лечение, я убедился в том, что в «статусе» именно классический ботулинический синдром.
— Иди ты к чёрту со своими притчами, — пробормотал я, заходя в палату к сыну мэра.
Молодой парень, лет двадцати пяти, весь в татуировках и золотых цепях, лежал бледный, как простыня, и тяжело дышал через кислородную маску. И тут дверь в палату приоткрылась, и внутрь скользнула Лиза.
Она выглядела уставшей, но всё равно умудрялась выглядеть так, будто только что сошла с подиума. Халат был перехвачен ремешком на талии, акцентируя фигуру, а на лице — выражение профессиональной озабоченности, разбавленное лёгкой обидой. Она всё ещё не простила мне историю с Альбиной и цветами.
— Александр Сергеевич, — голос был ровным, но в глазах плясали черти. — Пациенту в седьмой палате хуже. Антитоксин не держит давление.
— Увеличь дозу добутамина и поставь вторую линию для сыворотки, — не отрываясь от карты, приказал я.
— Я уже увеличила. Не помогает.
Я поднял голову. Лиза стояла, скрестив руки под грудью, и смотрела на меня с тем самым «женским радаром», который считывал каждое моё движение.
— Саша, — она понизила голос, сделав шаг ближе. — Ты вчера так и не ответил на моё сообщение. Я переживала.
Боже мой. У нас тут люди с искусственной вентиляцией лёгких лежат, а она про сообщения!
— Лиза, я тебе сейчас по шее дам, — грубо ответил я. — Бегом в седьмую палату! И сделай так, как я сказал. Если через полчаса не будет динамики, звони!
Она поджала губы. Видимо, в её картине мира хирург-гений, спасающий людей, должен был бросить всё, пасть перед ней на колени и признаться в вечной любви. А может, просто пригласить на кофе.
— Как скажете, доктор Ким, — процедила она и вылетела из палаты, едва не сбив с ног Свету.
Света, та самая молодая медсестра с огромными глазами, несла поднос с ампулами. Увидев Лизу, она испуганно вжалась в стену, а затем робко заглянула ко мне.
— Александр Сергеевич… я… вот препараты…
— Спасибо, Света, — я попытался улыбнуться, хотя получился, наверное, оскал. — Поставь на столик.
Она кивнула, залилась румянцем и убежала. Примечательно, что больничное радио уже работало: я краем уха слышал шёпот в коридоре. «Ким разругался с Лизой из-за новой пациентки… нет, она его бросила… а ему плевать, он вообще ледышка…»
Мда. Сплетни в нашей клинике разносились быстрее, чем вирус Эбола.
А вот к обеду начался лютый и полный пиз… ну, вы поняли! Прошу прощения, иногда хочется именно материться!
Короче, дело было так: мы перевели четырёх пациентов в реанимацию! Увы, антитоксин работал всё хуже. В тот момент, когда я стоял у постели инвестора из Москвы, механически проверяя зрачки, услышал за спиной грохот.
Сказать, что я ошалел от такого заявления, значит не сказать ничего.
«Ты перебарщиваешь уже», — ответил «голосу» в своей голове. И в ту же секунду обернулся на шум.
Посреди палаты лежал санитар, не наш. Молодой парнишка, который утром помогал мне переносить аппаратуру и личные дела пациентов. В данный момент он корчился на полу, держась за живот и… тихонько матерясь!
— Саша? — попытался вспомнить его имя. — Ты как?
— Болит… — прохрипел он. — Глаза… ничего не вижу…
Я тут же подскочил к нему, когда послышался новый звук. В нескольких метрах от Саши, на стуле, сидела медсестра из приёмного покоя. Она плакала, закрыв лицо руками, и я успел заметить, что её хорошенечко трясло!
— Тошнит… сил нет… — простонала она.
И тут же из соседней палаты раздался крик.
Да что тут происходит⁈ Я даже не успел поднять Сашку, когда в палату влетел наш ординатор Валера! Он был белым, как бумага! Держался за горло и хрипел:
— Не могу… вдохнуть…
Он схватился за край дверного проёма. Затем его колени подогнулись, и он медленно, как в замедленной съёмке, сполз на пол.
— Чё происходит⁈ — я оставил Сашу и только было рванул в сторону Валеры, как система решила выдать мне порцию информации. Прямо поверх искажённого лица Валеры всплыло полупрозрачное окно:
Я моргнул. Потом ещё раз. Текст не исчез.
«Заражение контактным путём»? Какого чёрта⁈
Ботулизм не передаётся от человека к человеку! Это вам не грипп, не COVID, не чесотка! Это пищевая токсикоинфекция! Чтобы заболеть, нужно съесть ту самую ветчину или краба, в которых размножались клостридии и накопился токсин. Валера не мог подхватить это от пациента. Так же, как и Саша. Так же, как и та медсестра.
Или мог?
— Ты это уже говорил, — процедил я сквозь зубы, опускаясь на колени перед Валерой.
Его зрачки были расширены почти до предела. Дыхание поверхностное, редкое. Классическая картина ботулинического паралича дыхательной мускулатуры. Ещё немного, и ему понадобится ИВЛ.
— Валер, — я похлопал его по щеке. — Слушай меня. Ты ел что-нибудь сегодня? Вчера?
— Не… — прохрипел он. — Только кофе… из автомата…
— С пациентами контактировал? Помогал?
— Нет… только… — он закашлялся, и изо рта потянулась тонкая нить слюны. — Только капельницу… той девушке… в десятой…
Десятая палата. Та самая, куда я ещё не заходил.
Я поднял голову и посмотрел на медсестру и Сашу. Статус был такой же. Болезнь — та же!
И все они просто контактировали с теми, кто отравился в ресторане. Но, ск… эта зараза не передается вот так вот!
Я встал, кивнул подбежавшей медсестре, чтобы она занималась Валерой, и вышел из палаты. Медленно обвёл взглядом коридор. Люди стонали, врачи бегали, аппараты пищали. А потом я закрыл глаза и скомандовал системе:
«Видение Аномалий!»
Открыл глаза и начал смотреть: вот инвестор — аномалий нет. Вот сын мэра — чисто. Вот санитар на полу. Чисто…
Я шёл по коридору, заглядывая в каждую палату. Ничего. Пусто. Никаких чёрных нитей.
Хм, неужели я ошибся? Неужели это просто эпидемия какой-то мутировавшей заразы?
И тут я зашёл в десятую палату.
На койке у окна лежала молодая девушка. Лет двадцати двух, не старше. Она не была VIP-персоной. На ней была обычная одежда: джинсы, вылинявшая футболка. Визажистка, как потом выяснилось. Она работала в «Пантеоне», делала макияж жене прокурора к вечеринке, и её покормили остатками с барского стола.
Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и мелко дрожала. Лицо белое, губы синюшные. Вокруг неё суетилась медсестра, пытаясь поправить капельницу.
— Пожалуйста… — бормотала девушка, слёзы катились по её щекам. — Мне так жарко… кожа горит…
И система решила меня предупредить:
Я замер как вкопанный.
«Биологический инкубатор»?
Что за хрень?
Я шагнул ближе, и то, что я увидел… поразило меня до глубины души!
Внутри девушки не было чёрных нитей, как у Фертмана или Артёма Зуева. Вместо этого в её теле была сеть пульсирующих тёмно-зелёных сосудов, которые сходились в районе правой руки. Там, прямо в её вене, сидел осколок! Он был как будто бы… как правильно-то сказать?
Фильтром! Он поглощал её кровь и менял её цвет. После чего как будто выпускал что-то через поры.
Система услужливо подвела итог:
У меня аж челюсть отвисла!
«Вот это да. Вот это я попал».
Это что же получается, проклятия могут действовать как вирус⁈
Я попятился. Мозг лихорадочно искал выход.
— Александр Сергеевич? — голос медсестры вернул меня в реальность. Она с подозрением смотрела на меня. — Вам плохо?
— Выйди, — хрипло сказал я.
— Но…
— Я сказал — выйди! Немедленно! И надень маску. Двойную. И никого не пускай сюда!
Она испуганно моргнула, но спорить не стала. Выскочила за дверь.
Я остался наедине с девушкой.
— Почему вы на меня так смотрите? — её голос дрожал. — Я умираю? Скажите мне правду, я хочу знать правду!
«Правду? Золотое правило медицины: если не знаешь, что сказать, — соври, но убедительно».
Но сейчас я не мог соврать. Я стоял и смотрел, как из пор на её руках проступает едва заметный зеленоватый пот. Она была бомбой замедленного действия. Термоядерной бомбой.
— Как вас зовут? — спросил я, стараясь дышать через раз и отступать к двери.
— Вика, — всхлипнула она. — Вика Соловьёва.
— Вика, послушайте меня внимательно, — я говорил ровно, глядя ей в глаза. — Вам нужно не двигаться. Вы понимаете? Совсем. Не двигаться, дышать как можно реже.
— Но мне жарко! — она вдруг закричала, её тело выгнулось дугой. — Моя кожа! Она горит!
Она начала чесать руки. Ногтями, с остервенением! И там, где она чесала, я увидел это.
Чёрный узор. Геометрический, чёткий, как татуировка. Точно такой же, как на моей ладони. Только у меня он был в виде кругов, а у неё — в виде ветвящихся линий.
И тут система, словно в насмешку, выдала новое окно. Красное, мигающее, с чёрной рамкой.
Я в прямом смысле этого слова застыл. Точнее, сначала охренел, а затем застыл! Получается, если я захочу спасти всех тех, кто находится в клинике, я должен убить эту девушку. Извлечь из её вены проклятый осколок.
Либо ничего не делать, и тогда мы все дружно и радостно сдохнем!
ОХРЕНЕТЬ!
Но она не гангрена! Она живой человек!
Что делать? Что, чёрт возьми, делать⁈
Убить человека, чтобы спасти остальных? Я не герой какой-нибудь фантастической литературы, чтобы принимать такие решения. Также я давал клятву и в целом человек не плохой, хоть и отношусь ко многим вещам слишком спокойно.
В общем, решение было слишком очевидным. Я стоял в палате, слушал пиликанье мониторов и откровенно злился на ситуацию. Да, наверное, не на ситуацию, а на систему, которой меня наградил проклятый осколок. Своими «действиями» она тупо загоняла меня в угол.
Но выход всё равно был! Ещё не родилась на свет та проблема, которую нельзя было бы решить!
Я — врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть у меня «чердак потёк», но я не палач.
— Ты, как всегда, проницателен, — процедил я сквозь зубы. — Только вот она не гангрена, а мой пациент.
Система тем временем не унималась. Текст, как мне казалось, пульсировал, подталкивая меня к решению. Или же система просто решила раздражать меня дальше.
— Так, девушка, попытайтесь успокоиться!
Вика снова закричала, её ногти скребли по предплечьям, оставляя кровавые следы. Чёрный узор на коже как будто бы становился чётче и жирнее, но самым хреновым было то, что я видел, как она травит воздух! Видел эту зелёную ерунду! И каждая секунда моего промедления стоила жизни тем, кто уже лежал в реанимации.
Но убить её я не мог. Не хотел. Мой мозг в некотором роде взвыл, ища обходной путь.
Дифференциальный диагноз, Саша! Думай! Если нельзя удалить опухоль, что мы делаем?
«Мы подавляем её рост!»
Если нельзя остановить кровотечение пережатием, мы используем тампонаду. Если система требует физического извлечения, значит, нужно сделать так, чтобы объект перестал быть активным источником угрозы, не вынимая его!
Но как?
«Так, успокойся, — мысленно приказал сам себе. — Думай, Саш… думай!»
Проклятый пациент выделял токсин через пот, слюну и выдыхаемый воздух. Токсин поражал нервную систему, вызывая картину ботулоподобного синдрома.
— Что, если… отключить выделение? — пробормотал, не сводя взгляда с пациентки. — Ведь может сработать!
На первый взгляд, идея казалась безумной. Но чем больше я о ней думал, тем сильнее она мне нравилась!
Ведь, если парализовать её мышцы, подавить активность желёз, перевести девушку на аппаратное дыхание… она перестанет выдыхать яд! Токсин не будет поступать в воздух! А чтобы очистить её кровь от того яда, который уже циркулирует внутри неё самой… плазмаферез! Гемодиализ!
Я не вырежу осколок! Я просто могу его запечатать и превратить тело пациента в герметичный контейнер, который не пропускает яд наружу. А затем уже… сделать то, что должен!
Девушка тем временем успокоилась. Точнее, она перестала верещать, но не переставала чесаться. Пришлось её немного «взбодрить».
— Вика! — я схватил её за плечи, встряхивая. — Вика, слышишь меня⁈
— Мне больно… всё горит…
— Я знаю! Услышь меня! Я не дам тебе умереть, но мне нужно сделать тебе укол. Ты уснёшь. Твое тело перестанет двигаться, ты не сможешь дышать сама, но аппарат будет дышать за тебя. Понимаешь? Медикаментозная кома, которая поможет!
Разумеется, она не понимала, но, на моё удивление, кивнула.
Я развернулся и побежал в коридор. Чуть не сбил Лизу, которая шла в ту же палату с подносом, где лежали шприцы. И, к моему удивлению, она не улыбалась, как это делала всегда. Лицо бледное, глаз дёргается — у неё был такой вид, словно она смерть увидела.
— Александр Сергеевич! Там Валере хуже… Санитару вводят атропин, ничего не помогает! Что происходит⁈
— Ботулизм мутировал, — ответил я, хватая её за локоть и утаскивая в сторону от лишних ушей. — Лиз, мне нужна твоя помощь! Умоляю, только не задавай никаких вопросов, хорошо⁈
Она посмотрела мне в глаза и коротко кивнула. Она видела, что я на грани. И вместо того, чтобы сыпать шутками или пытаться обнять, она просто кивнула.
— Что делать?
— Мне нужна палата в реанимации. Изолированная. С аппаратом ИВЛ, установкой для плазмафереза и гемодиализа. И мне нужно, чтобы ты собрала препараты: сукцинилхолин, пропофол, фентанил, мидазолам. Много. И растворы для диализа.
Лиза округлила глаза. Хоть она и медсестра, но с хорошим опытом и богатой базой знаний. Она прекрасно понимала, что сукцинилхолин — это миорелаксант деполяризующего действия. Он парализует мышцы, включая дыхательные. Использовать его при ботулизме, который сам по себе вызывает паралич дыхательной мускулатуры? Это бред!
— Саша, ты с ума сошёл? При его симптоматике миорелаксанты убьют его… то есть её!
— Лиза, — я понизил голос. — Ты сказала, что поможешь. Без вопросов. Делай.
Она сглотнула. Её пальцы сжали поднос так, что костяшки побелели.
— Хорошо. Дай мне десять минут.
— Пять!
Я оставил её, взял телефон и набрал главврача, направляясь к лестнице. Тот не сразу, но ответил, сообщил, что находится в главном холле. Я не стал терять времени даром и бегом, как это любил делать Лёха, рванул вниз по лестнице.
Дмитрия Борисовича я застал у стойки ресепшена. Он тоже был на грани, пытался одновременно говорить по телефону, отмахиваться от кричащих родственников и вытирать пот со лба. Картина была плачевной.
— Дима! — я рывком развернул его к себе. — Мне нужна изолированная палата в реанимации! И мне нужно, чтобы ты очистил весь коридор и приставил охрану.
— Какая палата⁈ У нас все заняты! И куда я их дену⁈
— Дима, — я положил ему руки на плечи и сжал пальцы. — Если ты сейчас не сделаешь, как я говорю, к вечеру в этой клинике будет морг, а не больница. У нас эпидемия. Эта девчонка — источник!
— Какой источник? Отравление!
— Это не просто отравление! — я перешёл на шёпот, наклонившись к его уху. — У неё подозрение на сибирскую язву! Понял? Сибирская язва. И если об этом узнают за пределами этого здания — нас закроют не на переоформление, а на карантин с прожекторами и военными.
Дима позеленел. Слово «сибирская язва» подействовало лучше любой склянки с адреналином.
— К-к-какая язва? Ты с ума…
— Делай! — рявкнул я и побежал обратно.
Примечательно, что ложь про сибирскую язву сработала так, как надо! Сотрудники клиники разбегались, как тараканы от дихлофоса, когда я вёл каталку с Викой в единственную свободную боксовую палату реанимации.
Охранники, которых Дима всё-таки прислал, стояли у дверей с таким видом, будто внутри не девчонка с проклятием, а контейнер с плутонием. Никто не хотел лишний раз подходить.
Лиза уже была внутри. Она подключила аппаратуру, её руки двигались быстро и чётко. Ни единой ошибки. Девушка молча подала мне интубационную трубку, когда я кивнул, и подготовила ларингоскоп.
— Давай, — я взял трубку.
Вика уже была под действием пропофола, её глаза закрылись. Я ввел сукцинилхолин. Мышцы расслабились, челюсть подалась. Лёгкое движение ларингоскопом — и трубка в трахее. Лиза тут же подключила мешок Амбу, а затем — аппарат ИВЛ. Ритмичное шипение наполнило палату. Девушка больше не дышала сама. Её лёгкие накачивались кислородом механически, а значит, яд не выходил с её выдохом.
— Плазмаферез? — спросила Лиза, уже накладывая жгут на левую руку Вики.
— Да. И гемодиализ. Надо вымыть из неё всю дрянь, что уже гуляет по крови.
Я подключил магистрали. Кровь Вики начала медленно вытекать по трубкам в аппарат, проходить через центрифугу, где плазма с растворённым в ней токсином отделялась от эритроцитов и возвращалась обратно с заменителями. Параллельно диализный аппарат вычищал её почки.
Я стоял, глядя на мониторы, и ждал.
Система молчала. Задание, которое требовало извлечь объект, всё ещё висело в углу моего зрения, но текст перестал пульсировать. Он словно завис, пытаясь осмыслить мои действия.
А потом…
Чего-чего? А где мои дни… что за чертовщина⁈
Мне тяжело далось решение свыкнуться с тем фактом, что у меня есть система. Так же, как и с тем фактом, что в моей голове есть непонятный, неизвестный старик. Правила её игры были мне предельно понятны: искать осколки, лечить пациентов и продолжать жить.
Но сейчас вот этот вот штраф напомнил мне прочитанную ранее книгу из корейской литературы. Мол, не играешь по правилам? Жопа тебе, доктор Ким.
И это говорило о многом. Например, что система — это не ИИ, а нечто живое, что следит за всеми моими действиями. И велик шанс того, что тот самый старик, который напрочь игнорировал вопросы о себе, — и есть та самая система.
Ещё у меня была догадка, которую не хотелось проверять. Как только интеграция заполнится до ста процентов, я перестану быть человеком. Система возьмёт контроль над моим телом, как было с проклятым ранее.
И, что было самым печальным, выбор свой я уже сделал. Получил штраф. Система наказала меня за неповиновение, и уже ничего не изменить.
— Я предпочитаю победу, — огрызнулся я. — У нас есть сорок восемь часов…
Оставив внутренний шизо-диалог, я повернулся к Лизе, которая в данный момент проверяла скорость инфузии. Она словно почувствовала мой взгляд и обернулась.
— Ну? — её голос был тихим. — Что дальше?
— Теперь ждём, — я устало опустился на стул у стены. — Токсин перестанет поступать в воздух. Те, кто отравился, должны начать приходить в себя, когда их кровь очистится антитоксином. А Вика… Вика будет спать.
Лиза подошла ко мне. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я снова почувствовал запах её духов, смешанный с антисептиком. Она присела на корточки, так что её лицо оказалось на уровне моего.
— Саша, — её голос был непривычно мягким, без обычных игривых ноток. — Я всё понимаю, но что это такое? Почему ты уверен, что если Вика спит, то все остальные пойдут на поправку? Что происходит? Ты не хочешь мне объяснить⁈
— Нет, — я устало прикрыл глаза. — Просто знай: я соврал Диме. У неё нет язвы. Но доказывать что-то консилиуму я не буду. Надоело.
— Я знаю, что ты соврал, — спокойно ответила она. — Я видела её анализы. И я видела зелёный пот, Саша.
Видела? Я думал, он есть из-за моего навыка…
— Я не слепая, — продолжила она. — И мне кажется, ты чего-то не договариваешь… Мне порой кажется, что ты одновременно здесь и блуждаешь в своих мыслях… скажи мне, что с тобой произошло⁈
— Лиз… — я открыл глаза. — Поверь, мне…
— Не надо, — она покачала головой и вдруг сделала то, чего я никак не ожидал.
Она просто положила свою ладонь на моё колено. Без кокетства, без попытки погладить или соблазнить. Просто жест поддержки.
— Ты спасаешь людей. Я вижу это. И мне плевать, как ты это делаешь. Я помогу тебе.
— Спасибо, — тихо сказал я. И впервые за долгое время сказал это искренне.
Она чуть сжала моё колено и встала.
— Я скажу Семёну Ильичу, что тут карантин по язве. Пусть носа не кажет. А ты… ты отдохни. Ты выглядишь как смерть.
— Комплимент от медсестры? — хмыкнул я.
— Констатация факта, доктор Ким, — она слабо улыбнулась и вышла.
Следующие несколько часов были просто отвратительными.
Дима, напуганный до усрачки моей байкой про сибирскую язву, умудрился закрыть половину реанимации на карантин. Света, которая пыталась пронести в отделение чай, была остановлена охраной и чуть не расплакалась, когда Лёха с абсолютно серьёзной физиономией заявил:
— Тут биологическая угроза первой степени, марш в ординаторскую!
Больничное радио, естественно, сошло с ума. Версии множились, как кролики: от теракта до пришествия антихриста. Но меня это больше не волновало.
Когда всё закончится — а я обязательно найду решение, — мне крышка. Нужно будет выкручиваться из ситуации всеми доступными способами.
Но сейчас не об этом. Вика спала, аппарат ИВЛ размеренно вталкивал в её лёгкие кислород, диализ шуршал, перекачивая кровь. Я каждые полчаса проверял показатели. Токсин в её крови падал.
Зелёные нити, которые я видел сквозь «Видение Аномалий», бледнели. Они не умирали, нет, но их пульсация замедлилась, синхронизируясь с механическим ритмом аппаратов, а не с её собственным сердцем. Я запер паразита в клетке из медицинских препаратов и трубок.
А вот остальным пациентам стало легче. Как только мы прекратили поступление нового токсина, сыворотка начала работать. К вечеру сын мэра уже материл врачей, требуя выписку, а инвестор из Москвы пил воду через трубочку и требовал обновить подписку на какое-то приложение.
И, если честно, я устал. Когда понял, что последний пациент выздоравливает и что мне удалось спасти заражённых, пришла самая настоящая усталость. Как физическая, так и умственная. А система тем временем показывала мне время до смерти:
«Интеграция: 21%»
«Срок: 42 часа 58 минут»
Почти сорок три часа… и за это время я должен что-то предпринять.
Но что⁈
Вырезать часть вены? Заменить сосуд? А что, если осколок прорастёт в артерию?
Я рухнул на свой дешёвый диван, даже не снимая ботинок. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений.
Ночью я проснулся из-за Старика. Он почему-то решил, что я выспался.
Я открыл глаза и невольно поёжился. В кабинете было темно, часы на стене показывали два часа ночи, и фактически я бы с удовольствием поспал ещё часов пять!
Но после пробуждения сон как рукой смахнуло. Я встал, умылся холодной водой и направился в реанимацию. Мне нужно было проверить, как ведёт себя осколок в условиях комы.
Коридоры были пустыми, никто не носился, не блуждал, всё было спокойно. На посту я застал задремавшую дежурную медсестру, не стал её будить и пошёл в реанимацию. Охрана, к слову, не задавала вопросов, когда я пошёл в карантинную зону. Видимо, Дима так сильно напугал персонал, что они предпочитали делать вид, что этого крыла просто не существует.
Внутри палаты было тихо. Ну, практически — если не считать писк кардиомонитора и мерный шум аппарата ИВЛ. Я остановился у кровати и молча смотрел на свою пациентку. К ней тянулось с десяток трубок: от диализа, от инфузомата, от ИВЛ. Она была похожа на спящую принцессу из сказки. Вот только принца с мечом тут не было. Был только замученный хирург.
Собравшись с мыслями, я включил «Видение Аномалий».
Зелёные нити в её теле замерли. Они больше не пульсировали, а впали в спячку вместе с хозяйкой. Осколок никуда не пропал.
— Ну и что мне с тобой делать? — тихо спросил я, глядя на этот осколок.
И в этот момент система снова подкинула сюрприз. Передо мной всплыло новое окно, но не красное и не предупреждающее. Оно было серым.
Ментальный контакт? Что за бред?
Но, прежде чем я успел хоть что-то сделать, веки Вики дрогнули.
Я охренел, ибо это было невозможно! Она была под таким количеством препаратов, что её мозг был в отключке! Но по какой-то причине она резко распахнула глаза.
Я чуть наклонился, не веря тому, что видел… Её зрачки были неестественно чёрными. Ни белков, ни радужки. Только два провала, уставившихся на меня с бледного лица.
Я машинально отшатнулся…
— Что за херня…
Но жуть на этом не прекратилась. Она попыталась заговорить! Её губы шевелились, но звука не было. Ибо трубка во рту, да и аппарат ИВЛ работал как надо…
Но буквально через мгновение всё изменилось. В моей голове зазвучал новый голос. Не Старика, не моей «шизофрении»! А женский, отстранённый и какой-то уж слишком безэмоциональный.
Я смотрел в эти чёрные глаза и не мог пошевелиться. Система перед глазами бешено мигала предупреждениями об угрозе, но я их не читал. Я был прикован к этому взгляду.
— Кто ты? — хрипло спросил я вслух, понимая, насколько глупо звучит мой вопрос.
Губы Вики снова дрогнули. Уголок рта чуть приподнялся, образуя подобие усмешки.
Так, пора бы привыкнуть к тому, что моя жизнь отныне ненормальная. Понимая, что ситуация уже произошла, я решил продолжить диалог. И, что самое главное, получить хоть какую-то информацию!
— Знают, ну… — протянул я, полушёпотом. — Окей. Кто такие «они»?
О, это уже интересненько. Значит, Старик — это осколок. Моя теория подтверждается.
Нас? Окей, их много… она не «соврала».
— Давай ты отпустишь девушку? М? Зачем тебе она?
Но «голос» не слышал моего вопроса. Или слышал, но решил, что ответ мне не нужен или я его не достоин.
Утро началось с того, что я возненавидел будильник. Хотя, я это делал регулярно. После «трезвона» попытался разлепить глаза, но с первого раза не получилось. Уж больно сильно хотелось спать.
Прошедшая ночь была слишком «жёсткой» по всем критериям. После короткого разговора с «носителем», а точнее, с самим проклятием, на меня напала такая адская усталость, что я поспешил ретироваться в свой кабинет.
И сейчас, интеграция висела на 22%, а жить мне осталось 19 часов.
К слову, время до смерти было лучшим мотиватором пахать дальше. И ничто так сильно не бодрило, чем напоминание о собственной сокрой кончине.
Что делать с девушкой, которая была биологической бомбой, я тупо не знал. И не представлял…
Я сполз с дивана, чувствуя себя так, будто меня всю ночь пропускали через мясорубку, а потом заботливо собрали обратно, но перепутали пару деталей.
Сердце ныло. Была тупая, тянущая боль где-то в глубине грудной клетки, но терпимая. Кардиомиопатия напоминала о себе. Идиопатическая, мать её. Что в переводе с медицинского означает: «Мы понятия не имеем, почему вы умираете, но факты налицо».
И чего тебе надо так рано? Интересно, а он сам то спит?
— Отстань, — прохрипел я, направляясь в санузел. — Без твоих комментариев обойдемся.
Умылся холодной водой, быстренько почистил зубы и поднял голову… посмотрел на себя «красивого». И если честно, картина была так себе. Рубашка в пятнах от кофе, халат помятый. В общем, элегантность, собранная на помойке. Но ладно одежда… лицо — вообще атас. Не бритое, мятое, с большущими мешками под глазами.
Мне… кажется, срочно требуется здоровый сон, массаж и что-нибудь для релакса.
Переоделся в сменный комплект, который хранил в шкафу как раз для таких «ночевок». Халат, понятное дело, взял чистый, как и рубашку. Галстук сегодня надевать не стал. В горло что-то давило, не хватало еще уснуть от удушья на плановом осмотре.
Выйдя из кабинета, тут же столкнулся с Лизой. Она то ли подслушивала, то ли сторожила меня.
— Саша, — она подошла ближе, и я снова уловил запах её духов. — Ты опять спал в кабинете? Ты же выглядишь… мм…
— Как бомж? — усмехнулся я.
— Нет, — отрезала она, и в этот раз в её голосе не было обычного кокетства. — Ты вообще кушал? Или опять перебивался бутербродами?
— Лиз, какая разница, вот честно⁈ Чего хотела?
Мой ответ не понравился ей.
— Да мне интересно… как там пациент с… сибирской язвой? — Лиза понизила голос, оглядываясь по сторонам.
Мне на миг показалось, словно мы обсуждаем что-то очень запрещенное. Уж больно много паники было в её телодвижениях.
— Спит, — коротко ответил я. — Её бактерия тоже нуждается в восьмичасовом сне.
Лизе шутка не зашла. Она прищурилась, губы стянулись в тонкую линию, и следом, она процедила:
— Саша, я серьезно! Никто ничего не знает, ты никому ничего не говоришь! Я вообще не понимаю, почему Дима не задаёт вопросы! Ты, может, объяснишь мне, что с ней происходит⁈
Я не стал ничего отвечать на это. Ну а смысл? Я сам не знаю, как всё это правильно преподнести…
Мимо нас по коридору пронеслась Света, с охапкой простыней в руках. Заметив нас, она, как и всегда покраснела до кончиков ушей, пискнула:
— Доброе утро, Александр Сергеевич!
И… рванула дальше так, словно мы ей что-то высказать должны были.
Я понимал, что будет дальше. Света скорее всего решила, что я и Лиза всю ночь проторчали в моём кабинете. Ибо лицо у меня было такое себе.
Так что к обеду вся клиника будет судачить об этом, во всех прелестях, со всех пикантных сторон.
— Ничего с ней не происходит. Вирус, — я устало хмыкнул, наблюдая, как Света скрывается за углом. — А тебе то чего? Она мой пациент, а если Дима хочет узнать диагноз, пусть зайдёт в электронный больничный лист.
Лиза фыркнула, но смех получился нервным. Она шагнула ко мне, и её рука легла на мое предплечье. Жест был заботливым, но от её прикосновения у меня снова неприятно дёрнулось сердце. Система в голове тут же подсветила:
Спасибо, кэп.
— Ты сам-то как? — её голос стал тише, в нём исчезла начальственная требовательность, осталась только тревога. — Я ведь права, ты опять не выспался?
Она прищурилась и дополнила:
— Можешь не отвечать. Сама вижу!
— Я хирург, Лиз. Недосып — это наша профессиональная деформация. Просто сегодня ещё и ночь была тяжелой. Выдохни.
Я аккуратно снял её руку со своего локтя.
— Лиз, мне нужно идти. Кто там у меня первым?
Она поджала губы, но отступила. Поняла, что сейчас не пробьётся.
— Свиридова. Жена нашего любимого сахалинского олигарха, — Лиза закатила глаза. — Требует только тебя! Говорит, у неё «духовное одиночество»!
— Ё-маё…
— А ещё генерал Басманов. Кажется, у него обострение… ну, сам понимаешь, чего.
— Духовное одиночество? — я скривился. — Прекрасно. Скальпелем я его, конечно, не вырежу, но могу попробовать терапию шоком. Ладно, пошел точить топор.
Я развернулся и зашагал к лестнице. Спина ныла, в груди неприятно покалывало, а перед глазами висел этот дурацкий таймер.
Чёрт. Время-то идёт, а выхода я так и не нашёл.
Первой на сегодня стояла Элеонора Марковна. Жена олигарха, владельца половины торговой сети в области. Пятьдесят три года от роду, подтянута, накачана ботулотоксином так, что лицо казалось маской из латекса, а скулы могли бы резать стекло. Она сидела в кресле в ожидании, одетая в пончо из викуньи, и теребила в руках сумочку от Эрмеса. Размер этой сумочки явно не позволял положить туда даже кошелек, но кто я такой, чтобы судить о моде?
— Александр Сергеевич! — она томно закатила глаза, когда я вошел в кабинет. — Наконец-то. Я уже думала, вы про меня забыли.
— Элеонора Марковна, — я кивнул, садясь за стол и открывая её карту. — На что жалуемся?
— Ой, доктор, — она всплеснула руками. — У меня такое состояние… Тоска. Душа болит! Сердце щемит!
Ага. Знаем мы такое, слышали. Как «баронесса» говорит. Да-да, та самая. Лёши только не хватает.
— Муж вечно в разъездах, дети в Лондоне… — продолжила женщина. — Духовное одиночество, вот как это называется! Выпишите мне что-нибудь от этого, а?
Я не сразу нашёлся что ответить, уж больно это было смешно. Да и голос в моей голове начал хихикать. Это было так себе по ощущениям.
— Элеонора Марковна, — я сложил руки на столе и посмотрел на неё совершенно серьезно. — Лечением духовного одиночества у нас в клинике не занимаются. Для этого есть психотерапевты. Могу порекомендовать отличного специалиста.
— Психотерапевты — для слабаков! — она возмущенно фыркнула. — Мне нужны таблетки! Сильные! Чтобы с утра выпила и как заново родилась. Вы же хирург, вы можете вырезать эту тоску?
Я едва не поперхнулся…
Вырезать тоску? Ага! Если бы скальпель работал с хандрой, я бы уже вскрыл себе череп и вырезал эту чертову систему. Как и голос…
— Вырезать я вам ничего не буду, — сухо ответил я. — Но кое-что предложу.
Я открыл блокнот, выписал рецепт. Аспирин и витамин D в лошадиной дозировке. И всё. Зато написал латинскими буквами, витиевато, так, чтобы фармацевт в аптеке ахнул от важности рецепта.
Пациентам такого уровня часто нужна не химия, а сам факт того, что им выписали «особое» лекарство.
— Пейте по одной утром, — протянул ей бумажку. — И, Элеонора Марковна, купите собаку! Большую, или две! А вообще, лучше овчарку!
Она вытаращила глаза. Потом медленно взяла рецепт, прижала его к груди и вдруг расплылась в улыбке:
— Овчарку? Хм… А знаете, мой муж ненавидит собак. Пожалуй, это отличная идея!
Она поблагодарила меня и вышла, оставив за собой шлейф духов и ощущение полного абсурда происходящего. Я устало потер лоб. Сердце снова кольнуло. Система перед глазами мигнула, показав пик давления, но я отмахнулся.
Следующим был генерал-майор в отставке Петр Семенович Басманов. Семьдесят один год, грудь в орденах, взгляд как у волкодава, который не добыл кость. Он вошел в кабинет тяжело, опираясь на трость, но спину держал так прямо, что мне захотелось сесть ровнее.
— Доктор, — прогудел он басом, не поздоровавшись. — Без лишних слов. У меня геморрой. И я не позволю никому ковыряться там, пока мне не обещают, что будет не больно.
— Петр Семенович, — я встал и указал на кушетку. — Любая операция — это вмешательство. Но вам не о чем переживать. Если вам будет спокойнее, то есть малоинвазивные…
— Мне плевать на инвазии! — рявкнул он. — Я в восемьдесят шестом в Афгане из своей ноги три пули вытащил без всяких-яких! А тут…
Он замолк, увел взгляд в сторону и тихонько добавил:
— Ладно… Но, чтобы не больно, слышите?
— Слышу, — кивнул я. — Давайте сначала осмотр.
Он неохотно лег. Я натянул перчатки, подготовился… в нашей профессии есть много неприятных вещей… так что, без особых подробностей.
В общем, как только я начал осмотр, система ожила. Вместо привычного «сканирования здоровья», перед моими глазами вспыхнуло тревожное окно.
Это было очень хреново…
Пальцы машинально нащупали маленькое уплотнение. На обычном осмотре любой врач бы списал это на воспаленный узел, но система уже всё подсказала.
— Ну что там, доктор? — нетерпеливо буркнул генерал, пытаясь обернуться. — Нашли своего врага?
Я выпрямился, коротко кивнул и начал снимать перчатки.
— Петр Семенович, — я сел на стул рядом с кушеткой. — Одевайтесь.
Он хмыкнул, слез с кушетки, застегнул брюки и посмотрел на меня с явным подозрением:
— По лицу вижу, что не геморрой.
— Геморрой у вас тоже есть, — хмыкнул я. — Но проблема в другом. Я нащупал новообразование. Полип, если говорить простым языком.
Он нахмурился, явно пытаясь понять о чём речь, и буквально через пол минуты, выпалил предположение:
— Рак?
— Пока нет. Но если мы его не удалим, через полгода будет рак прямой кишки. Это очень плохо, Петр Семенович.
В кабинете повисла тишина. Генерал стоял, тяжело дыша, и я видел, как по его лицу пробежала интересная эмоция. Нет, он не боялся, скорее, он начал злиться, что в «тыло» появился неожиданный враг.
— И что делаем? — спросил он тихо.
— Удаляем. Завтра же. Эндоскопически, через задний проход, без разрезов. Вырежем этот полип с запасом здоровой ткани. И да, я обещаю, будет не больно. Я лично прослежу за анестезией.
Он посмотрел мне прямо в глаза, словно ожидал каких-то дополнений, но я молчал. Так что, свыкнувшись с мыслью он дал «добро»:
— Как скажете, Александр Сергеевич.
Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Обернулся:
— Доктор. Если вы никому об этом не скажите, спасете меня… Я… я не забуду. Я не последний человек в городе! У меня есть связи! Вы… сможете на меня рассчитывать!
— Постараюсь не подвести, Петр Семенович.
Дверь за ним закрылась. Я выдохнул и откинулся на спинку стула. Сердце снова стукнуло неровно, с перебоем. Красный таймер в углу зрения насмешливо показывал: 40 часов 48 минут. Я, получается, уже почти спас жизнь генералу, и при этом сам умирал. Ирония, которую я бы оценил.
Остальные пациенты прошли как в тумане. Была там дама с подозрением на мастопатию, был парень с грыжей, была еще одна VIP-персона — депутат, требующий справку для бассейна, хотя от него несло перегаром на три метра. Я кивал, писал, назначал. Руки двигались на автомате. Мозг был занят другим.
Как только выдавалась свободная минута, я поглядывал на свою правую ладонь. Геометрический рисунок, оставшийся от первого осколка, не исчезал. Круги, линии… Он стал чуть ярче после того, как я поглотил осколок на улице. Система интегрировалась на 22%. Что будет, когда дойдет до ста? Голос Старика утверждал, что он возьмет контроль. Но после разговора с Викторией или с тем, кто сидел в Виктории, я сомневался, что всё так просто. Осколки разные. Тот, что в девушке, был агрессивным инкубатором. Мой — своеобразным гибридом сутенера и комментатора.
К обеду я чувствовал себя так, будто пробежал марафон. В коридоре меня перехватила Света. Та самая молодая медсестра с огромными глазами и вечно краснеющими щеками. Она несла поднос с пробирками, но, увидев меня, застыла как вкопанная.
— Александр Сергеевич… — пискнула она, и её щеки мгновенно залились румянцем. — Я… вы… как вы?
— Света, — я попытался улыбнуться, но, судя по тому, как она испуганно моргнула, улыбка вышла больше похожей на оскал. — Я жив. Это уже хорошо.
— Вам плохо? — она сделала шаг ко мне, и её рука с подносом дрогнула. — У вас глаза… красные.
— Не выспался.
— Я могу принести вам чаю! Или… или у меня есть гематогенка! — она с такой надеждой протянула мне батончик, словно это было лекарство от рака.
Я посмотрел на неё. Глупая, наивная девчонка. Но её забота была искренней. Не то что кокетство Лизы, не то что расчет Димы. Просто человеческое тепло.
— Спасибо, Света, — я взял батончик. — Это… очень кстати.
Она просияла так, будто я вручил ей Оскар. Я пошел дальше, разворачивая гематогенку на ходу. Сладкая вязкая масса поползла по горлу. Вкус детства. И на секунду мне стало чуть легче. Хоть кто-то в этой клинике видел во мне не гениального хирурга с таймером смерти, не объект страсти и не решалу проблем, а просто усталого мужика, которому нужен сахар.
В ординаторской меня ждал кофе. Автомат в углу снова сломался, и кто-то, видимо, Лёха, принес кофе из автомата в холле. Тот самый, пережаренный, с привкусом пластика. Я сделал глоток и скривился. Зато кофеин.
— И что ты предлагаешь? — пробормотал я, глядя в окно. — Пойти и вырезать осколок из Вики? Она в коме. Если я его вытащу, она умрет. А если нет, умру я. И, вероятно, еще пара десятков человек в клинике, когда она очнется и начнет травить всех вокруг.
— Заткнись, — устало сказал я. — Ты повторяешься.
Дверь в ординаторскую распахнулась. Я вздрогнул, едва не выронив стаканчик. На пороге стоял Лёха. Выглядел он… странно. Обычно мой друг и коллега носился по коридорам как угорелый, с лицом человека, который опаздывает на поезд. Сейчас он стоял, тяжело дыша, и в его глазах было что-то новое. Растерянность? Испуг?
— Лёх, ты чего? — я поставил кофе на стол. — Опять с Семёнычем поругался?
Он не ответил. Вместо этого он шагнул вперед, подошел к столу и швырнул на него газету. Скомканную, мятую, но всё еще издающую запах типографской краски. Это была «Вечерняя панорама», местный таблоид, который читали от скуки в очередях.
— Смотри, — хрипло сказал он.
Я нахмурился. Посмотрел на первую полосу.
В газете была фотография, мутная, непонятная, и… я даже не сразу понял, в чем дело.
— И?
— … уи, — передразнил меня Лёха. — Смотри, ща!
Он достал телефон, пролистал ленту в социальной сети и ткнул на пост.
— Короче, я думал это вброс, но нифига, — он кивнул на газету. — Я, когда в ленте увидел, подумал, мол, фейк. Но не, в газете тоже есть!
Я всё равно ничего не понимал. Взял в руки телефон Лёши и начал читать новость. В общем, было… странно. На фото — хреновая фотография, в телефоне — почётче. И увиденное мне не понравилось.
На снимке был изображен труп мужчины без одежды. Его вытащили из канализации, судя по надписи в посту. Но проблема была не в этом.
У трупа не было лица! Вернее, оно было, но… кто-то его содрал! Но самое страшное было не это! Страшным была его кожа! Половина его тела, была покрыта узорами. Черными, геометрическими линиями, сплетающимися в сложные фигуры. Круги, треугольники, ломаные лучи.
И у меня был такой же рисунок. Правда, не по всему телу, а только на ладони.
Я медленно поднял глаза на Лёху. Он смотрел на меня, бледный как мел.
— Сань… — его голос дрогнул. — Короче, я позвонил в десятую поликлинику, труп туда отвезли. Жесть, да?
Я не ответил. Я смотрел на фотографию, и в моей голове билась только одна мысль: кто-то, или что-то, уже убивает людей, у которых есть метки. Такие, как у меня.
Старик в моей голове захохотал. Громко, издевательски: