А можно мне сначала объяснить, кто ты?

[Сейчас!]

Я очнулся от удара чашкой по лбу.

Тело сработало раньше, чем я понял, что произошло. Резким рывком сел, поднял руки к голове, прижимая место ушиба. Чашка, тонкий фарфор, пахнущий ещё остатками мятного чая, отскочила куда-то в сторону и разбилась о ножку прилавка.

Через секунду боль отступила и я смог оглядеться.

Я сидел на полу. Помещение напоминало какую-то антикварную лавку, только обычно там предметы не летают.

В двух шагах от меня, посреди комнаты, на половицах был выведен мелом круг — не совсем ровно, линии подрагивали.

В центре круга спиной ко мне стояла девушка. Что-то мне подсказывало, что это и есть «несносная девчонка» из сна. Тёмные волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выпали пряди. Руки подняты. С пальцев срывалось голубоватое свечение и стекало в мел, в пол.

Вокруг неё, по шести точкам круга, стояли черепа. Благо, принадлежали они животным.

Я полминуты смотрел на происходящее, совсем не понимая сон это или нет… Слишком реалистично всё выглядело.

Два черепа были поставлены криво. Один, без половины челюсти, подпёрт снизу мелкой косточкой, чтобы не заваливался. Мел на половицах кто-то подтирал и переначертывал — остались серые разводы. Это была не та работа, за которую человек был готов отвечать.

А вокруг летали предметы.

Со стеллажей сыпалось всё подряд — книги, склянки, деревянные коробочки, свёртки. При этом часть летала как попало, врезаясь в стены и балки, а часть будто кто-то швырял, причем прицельно в девушку. И думаю, что швырялась именно та, кто обращался ко мне во сне.

Хрустальный шар сорвался с верхней полки и просвистел над её плечом. Другой такой же нацелился прямо в голову девушки, но она, не оборачиваясь, взмахнула рукой, и шар отлетел в стену.

— Чтоб тебя семью дверями прихлопнуло! — процедила она, не отрываясь от работы. — Чтоб тебя…

У неё от запястий разошлась голубая сетка энергии, и вещи начали отскакивать, даже не долетая.

[Милый. Помоги. Пожалуйста!]

Снова тот же женский усталый голос.

[У меня мало времени. Ещё минута — и она меня добьёт. Разорви её круг. Ногой, рукой — как получится!]

Я замер. Но не от страха, а от того, что звук был внутри моей головы, не где-то снаружи. Я такое слышал один раз в жизни: в молодости, в больнице, с жаром под сорок, когда мне мерещилось, что сосед по палате поёт колыбельную, хотя тот лежал без сознания третьи сутки.

Но сейчас я не бредил.

Я стоял посреди незнакомой комнаты, среди летающих вещей. У ног девушки горел мел. Черепа смотрели пустыми глазницами на нее, и из каждой тянуло сизым — не совсем дымом, но очень похоже. Что-то выходило из них и собиралось у неё над макушкой в тёмное, неоформленное облачко, которое ей никак принадлежать не могло.

[ Я — лавка, которую она пытается подчинить! Если промедлишь, то от моего Я ничего не останется. Я — живая! Пожалуйста, дорогой!]

Шагнул вперёд. Не то, чтобы я был готов сразу довериться голосу в голове, но проведение ритуалов с черепами вряд ли могло привести к чему-нибудь хорошему.

Ближний ко мне череп я, не наклоняясь, пнул носком сапога — оказывается, я был в сапогах (какая безвкусица). Мои привычные тапочки куда-то делись, впрочем, как и халат. Череп покатился, прочертил широкую белую дугу и замер у стены.

Круг дрогнул.

Девушка охнула.

Голубая сетка энергии на её ладонях мигнула, потом ещё раз, и погасла.

— Не-не-не, — выдохнула она, повернувшись ко мне. — Ты чего наделал⁈ Ты чего⁈

В следующую секунду она выскочила из круга, сама сбив ногой еще один череп, вскинула руки, на которых снова зажглось синее пламя, и швырнула один из огней в меня.

Я, сам не ожидая от себя подобной прыти, шагнул в сторону, уходя с траектории движения пламени.

Но еще до того, как стало понятно, увернулся я или нет, с верхней полки ближайшего стеллажа сорвался пузатый глиняный чайник, врезался в огненный шар и упал на пол, разбившись на сотню полыхающих холодным синим пламенем черепков.

Ну, теперь я по крайней мере выяснил, что хозяйка голоса в моей голове и, по ее уверению, лавка, где мы находились, была за меня. А несносная девчонка-колдунья — против. Вопрос только был в том, что у нее была магия, и она уже готовила новый залп.

— Как с ней справиться? — произнес я, надеясь, что эта Лавка меня услышит.

[Возьми книгу с полки справа и направь на нее!]

Я перевел взгляд направо и тут же заметил подпрыгивающую на полке толстую книгу. Подскочил к ней, краем глаза заметив, как очередной огненный заряд вспыхнул яркой вспышкой, столкнувшись с чучелом белки, я схватил книгу, которая сама открылась примерно посередине.

Понадеявшись, что правильно понял Лавку, я направил разворот книги на колдунью. Тут же все тело будто онемело, я ощутил слабость и сонливость, но заставил себя держать глаза открытыми, и посмотреть было на что.

Из книги ударил пучок золотых нитей, похожих на щупальца, устремился к колдунье. Он бесследно поглотил очередной огненный шар, и за пару секунд туго оплел девушку по рукам и ногам, поставив ее в довольно неудобное положение.

— Ах ты предатель! — закричала колдунья, сверля меня яростным взглядом.

Я только пожал плечами. Чтобы предать ее, я хотя бы должен был знать, кто она такая.

[Дорогой, продержишься еще несколько секунд?]

Я хотел спросить, о чем она, но вопрос почти сразу отпал, потому что я ощутил, как усталость становится сильнее, а веки — тяжелее. Похоже, эти золотые нити питались моими силами.

— Продержусь, но совсем недолго, — ответил я, борясь с желанием лечь прямо тут.

[Я постараюсь.]

С полок, уже не так стремительно, но зато куда более плавно, слетело сразу шесть предметов. Две свечи в кованых подставках, медная ступка, маленькое круглое зеркало, каменная чаша и что-то вроде морского секстанта.

Они опустились на начерченный колдуньей круг, сбив собой и заняв место черепов. Фитили свечей вспыхнули сами собой ровным белым пламенем. Зеркало крутнулось раз, другой, остановилось и отразило не комнату, а что-то золотое, тёплое, движущееся, словно за его краями жил свой отдельный свет.

Нити, идущие из книги, изогнулись так, что каждая прошла через один из предметов, а затем та их часть, что шла к книге, просто исчезла, а я перестал ощущать усиливающуюся усталость. Судя по всему, Лавка переключила питание нитей на эти предметы.

Затем нити начали аккуратно переползать по телу колдуньи, связывая ее плотнее и надежнее. Одна обвила её запястья. Другая — локти. Третья скользнула по шее, заметно сдавив. Ещё две обвили щиколотки и колени. Шестая прошлась по талии и вдоль плеч, как перевязь.

В результате она осталась стоять. Прямая, как свеча, не в силах шевельнуться.

— Ты, — прохрипела она. — Ты кто такой? Что ты сделал?

Я открыл рот. Закрыл. Пока не знал, что сам сделал.

Я посмотрел на свою руку.

Она была молодая. Широкая ладонь. Длинные пальцы, ровные, без пятен, без той предательской дрожи, что мучила меня последние десять лет. Я поднёс её к глазам, потер лицо. Ни морщин. Ни бороды.

Хотел привычным жестом поправить очки на носу, но неожиданно понял, что, во-первых, очков я больше не носил, и во-вторых, в правой руке у меня все это время было что-то зажато.

Я разжал кулак.

В ладони лежали часы. Карманные, серебряный корпус, знакомая тяжесть. Сомнений не было: это были МОИ часы, хотя весь мир вокруг МОИМ явно не был.

Правда, кое в чем эти часы все-таки отличались. Я перевернул их тыльной стороной и увидел в гнезде, которое помнил пустым, крупный рубин. Тёмно-красный, гранёный ромбом, идеально утопленный в четыре зажима.

А ещё эти часы шли.

Тик. Так. Тик. Так.

Ровно, спокойно, как сердце в чужой ладони.

Я медленно сжал пальцы вокруг них.

— Я тебе вопрос задала, — крикнула девушка, явно не имея ни капли терпения. — Ты кто такой?

Поднял на нее глаза, нахмурился. Теперь, когда ситуация успокоилась, осознание произошедшего начало до меня постепенно доходить.

— Не думаешь, что после попытки меня сжечь, ты потеряла свое право задавать вопросы? — хмыкнул я.

— Ой, да пошел ты! — фыркнула она.

— Я хотя бы могу пойти, — развел я руками, после чего произнес погромче, обращаясь уже не к колдунье, а к Лавке. — Слушай, ты можешь объяснить, что тут происходит?

— С какой стати мне тебе что-то объяснять?

— Завяжи ей рот, будь добра.

Золотая лента протянулась от шеи и замотала колдунье губы в несколько оборотов.

[Что ты хочешь знать?]

Голос в голове был спокоен. Почти ласков. Я вдруг поймал себя на том, что он меня не пугает — а должен был бы. В голове у нормального человека не должно звучать чужих голосов. Вообще у нормального человека не происходит ничего из того, что сейчас происходило.

Но руки — молодые, сильные — подсказывали, что нормальность закончилась.

Я посмотрел на колдунью. Потом — на часы в ладони. Медленно огляделся.

Помещение было небольшим и каким-то полузаброшенным, что ли. Но сейчас, когда швыряние предметами, магические ритуалы и крики колдуньи прекратились и первый, самый острый шок сошел, я вдруг увидел его иначе.

Шаг за шагом: вот прилавок — тёмное дерево, старое, исцарапанное, но ухоженное. Бронзовая фурнитура — патинированная, но без зелени. Стеллажи — разные, собирались явно не в один день и не одной рукой, но подогнаны так, что казались одним целым. На полках стояли вещи, которых я не мог разобрать: свёртки, флаконы, коробочки, связки чего-то сушёного, странные металлические штуки с гравировкой.

Пахло деревом, старой бумагой, нагретой медью. И чем-то ещё — чем-то совсем домашним, как в бабушкиной квартире, в которой я не был лет пятьдесят.

Это был Дом, Дом с большой буквы.

И он смотрел на меня.

Я не мог объяснить, откуда шло это ощущение. В помещении не было ничего неестественного, вроде глаз под потолком. Стены были стенами, доски — досками, полки — полками.

Но когда я медленно обвёл взглядом комнату, я отчётливо почувствовал, что меня разглядывают. С интересом.

— Лавка, — сказал я вслух. Но негромко. — Тебя так зовут?

[Имени у меня нет, милый. Никто никогда не давал. Если захочешь — придумаешь, и я буду откликаться. А пока — пусть будет Лавка.]

— Ты… — я подбирал слова. — Ты дом? Или вещь в доме? Или…

[Я — всё это сразу. Стены, полки, половицы, окна. Всё, что ты видишь. И ещё немножко того, чего пока не видишь.]

— Немножко?

[Ну, побольше, чем немножко. Но это ты увидишь потом, пока не получится.]

Я медленно кивнул. Голос в моей голове согласно вздохнул. Именно так — вздохнул, тёплым, уютным выдохом, как старшая сестра, которая наконец-то дождалась, что младший брат понял очевидное.

Колдунья до этого следила за мной молча, не моргая, но вдруг замычала и задергалась так, что я даже начал беспокоиться, как бы она себе чего не повредила.

— Дай ей сказать, — велел я.

Золотой кляп исчез.

— Она с тобой разговаривает? — с яростью и претензией воскликнула колдунья.

— Ага.

Она закрыла глаза. Открыла. Выдохнула сквозь зубы.

— Замечательно, — сказала она. — Просто прекрасно. Я. Три месяца. Пыталась. Её. Вскрыть!

В последних словах прорвалось что-то, что она явно хотела удержать. Обида. Я бы, может, даже посочувствовал, если бы не помнил, что минуту назад она пыталась меня спалить.

[Три месяца она меня вскрывала. Сначала снаружи. Потом изнутри. Ритуалы тут проводила. Привязки, подчинения, снятия защиты. Я не могла ничего сделать без хозяина. Просто держала оборону. Но потом появился ты.]

— Ей не нравилось, что ты ее вскрывала, — передал я колдунье сообщение Лавки.

— Я не знала, что ты живая, — прошипела ведьмочка в пустоту. — Я клянусь!

— В любом случае, — ответил я, чувствуя непонятную ответственность за Лавку и недовольство тем, что ее кто-то пытался присвоить себе. — Даже если она не была живой, то, что ты делала, называется воровством.

— Да кому она была нужна⁈ — вдруг воскликнула ведьмочка. — Стояла годами пустая и закрытая! Я хотя бы тут немного порядок навела, пыль повытерала, даже торговать начала!

[Это правда. Правда, торговать она начала просто чтобы скрыть, что она тут незаконно, но все-таки стоит признать. До нее у меня внутри было куда менее уютно, чем сейчас.]

— Ладно, — пробормотала колдунья. — Ладно. Допустим, я облажалась. Допустим. Но ты… — она снова посмотрела на меня, и глаза у неё сузились. — Ты-то как вдруг разговаривать с ней стал? Ты знал что-то? Колись, знал ведь! Иначе не пошел бы прямо к этим часам! Что это? Какой-то ключ? Активатор связи? Я их помню, брала, проверяла, но ничего не почувствовала. Почему у тебя сработало?

Я посмотрел на часы в своей ладони. Они тикали.

Тик. Так. Тик. Так.

Ровно. Спокойно. Как будто где-то очень далеко, в моей старой мастерской, старик всё ещё сидел в кресле с закрытыми глазами, и его сердце продолжало биться в том же ритме, что и этот механизм.

Может быть, и продолжало…

Вдруг я с полной, абсолютно беспощадной ясностью понял, что — нет, не продолжало. Старик в кресле уже не дышал. И я знал это с того самого момента, как открыл глаза здесь, только не давал себе это произнести.

Входную дверь, к которой спускались три ступеньки, вдруг резко дернули, я услышал, как механизм брякнул. Я вздрогнул от неожиданности. Потом толкнули. Когда это тоже не помогло, постучали. Тяжелые удары, судя по всему, дверным молотком.

В этом, наверное, не было ничего странного, раз колдунья открыла лавку для посетителей. И для меня, слышавшего звук открываемой клиентами входной двери тысячи раз, в этом тем более не должно было быть хоть чего-то непривычного.

Но какое-то внутреннее беспокойство тут же родилось в груди и на дверь я посмотрел так, как смотрит оставшийся в одиночестве ребенок на дверь квартиры, в которую неожиданно начали звонить.

[Милый. К нам пришли. Я бы на твоём месте пока не открывала. Сперва тебе нужно окончательно закрепиться в этом теле. Иначе моим хозяином ты пробудешь недолго.]

Я кивнул. А колдунья медленно выдохнула.

— Ну, допустим, будем знакомы. Наверное. Я — Ася, колдунья третьего ранга.

— Пётр, — машинально повторил я.

— Может, отпустишь меня, Пётр? — со смесью просьбы и претензии проговорила Ася.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо. Остальное разберём по ходу.

Я повернулся к колдунье. Она стояла в золотых нитях с закрытыми глазами и выражением оскорблённого достоинства на лице. Демонстративно молчала. Получалось у неё, впрочем, не очень — левое веко подрагивало, выдавая нетерпение.

— Ася, — обратился я.

— Ефросинья, — поправила она, не открывая глаз. — Раз уж ты решил обращаться со мной как с пленницей, будь добр использовать полное имя.

— Ефросинья, — спокойно согласился я. — Нам нужно поговорить.

— О чём? О том, как ты меня обманул? Или о том, как ты опять заставил свою ручную лавку меня связать⁈

— О том, что будет дальше.

Она открыла один глаз.

— Дальше?

— Дальше, — повторил я и сел на край прилавка. Тело легко приняло это положение — ни скрипа в коленях, ни привычного нытья в пояснице. Странно, как быстро начинаешь воспринимать здоровье как норму. — Вот смотри. Ты пыталась украсть лавку. Попутно швырнула в меня огненным шаром. Дважды. У тебя нет лицензии на магическую практику, и где-то под прилавком лежат шесть черепов, которые тоже, подозреваю, не из аптеки.

— Я никого не убивала! И их не шесть, а пять, — машинально поправила она. — Шестой раскололся, когда ты его пнул. А он не дешевый, кстати.

— Так вот, при всём при этом я тебя не сдал ОБЛИКу. Вопрос: почему, как ты думаешь?

Ася открыла второй глаз. Посмотрела на меня с подозрением.

— Потому что тебе нужен кто-то, кто покажет, где тут хлеб. Ты сам сказал.

— Это была шутка. Хлеб я и сам найду. — Я помолчал. — Раз уж я стал хозяином лавки, мне нужны работники. Не буду же я сам стоять за прилавком и пыль подметать. Нет, мог бы, конечно. Но когда прямо передо мной такой отличный кандидат, какой смысл от него отказываться?

— Я, что ли⁈ — взвилась она. — Да никогда!

— А кто сказал, что я даю тебе выбор?

Ася фыркнула, но я заметил, что злость на её лице чуть отступила, уступив место расчёту. Она думала. Это было хорошо — думающий человек предсказуемее испуганного.

— Допустим, — медленно сказала она. — Допустим, я соглашусь. Что взамен?

— Взамен я тебя не сдаю, не выгоняю и не рассказываю ОБЛИКу о тебе. Ты получаешь крышу над головой, еду и какой-никакой легальный статус. Работаешь в лавке — продавцом, помощницей, уборщицей, да кем потребуется. Я буду помогать, конечно, но не обольщайся. Сесть мне на шею у тебя не получится при всем желании. Нос не дорос.

— Мне вообще-то двадцать три!

Хм. Она старше нового меня, получается? Забавно.

— Остальных моих слов это не отменяет, — ответил я.

— Я вообще-то и так тут всем занималась.

— Значит не надо будет привыкать. И занималась ты тут не работой, а незаконной попыткой присвоить лавку себе. Разница существенная. Думаю, и предметы продавала тоже не из чувства долга, а потому что денег не было.

Ася дёрнулась в нитях, но те держали крепко.

— Я прав? — нахмурился я.

— Ладно. Хорошо. Пусть. Я могу поклясться чем хочешь. Матерью Сумерек, Тройным Кругом, собственной кровью. Назови чем, и я поклянусь. Только отпусти!

— Клятвы — это красиво, — сказал я. — Но я не знаю ваших клятв и не знаю, чего они стоят.

Первое, что я увидел, выйдя за порог, был мост. Горбатый, каменный, с чугунными перилами, перекинутый через узкий канал в двадцати шагах от двери.

Вода в канале была тёмная, с маслянистым блеском. По набережной шла женщина с корзиной, на мосту стоял мальчишка и смотрел вниз.

Я остановился. Тело вышло на улицу впервые, но глаза увидели то, что помнили шестьдесят лет. Гранит набережных. Чугунные решётки. Дома в три-четыре этажа, со скошенными крышами и высокими окнами. Влажный ветер с запахом воды и камня.

Питер. Но не мой Питер, а другой, чуть иной, с вывесками на незнакомых магазинах и фонарями, в которых вместо лампочек мерцало что-то живое. Но ритм города, его дыхание, его манера стоять на воде — были теми же. Как будто кто-то взял мой родной город, стряхнул с него двадцать первый век и наложил поверх что-то совсем другое, но оставил кости прежними.

Всё вокруг выглядело словно на начало двадцатого века, если ассоциировать с моим прошлым. Только без войны на горизонте, а вместо большинства технологий была магия.

— Идём? — Ася уже спустилась по ступенькам и стояла на мостовой, щурясь от неяркого солнца.

— Идём, — ответил я, догнав её.

Мы пошли вдоль канала. Ася шагала быстро, привычно огибая прохожих. Я — чуть медленнее, не потому что не успевал, а потому что смотрел. Молодые ноги несли легко, без одышки, без привычного покалывания в коленях — и это давало возможность не следить за телом, а следить за миром.

Город жил. Жил по-своему, непривычно. Мимо нас прокатила повозка. Деревянная, с латунными накладками, но без лошади, двигавшаяся сама по себе, негромко гудя.

Из булочной через дорогу выплыл поднос с горячими булками и сам поплыл к столику на веранде, где сидел толстяк с газетой. Женщина у входа в аптеку протирала витрину тряпкой, которая выжималась сама, стоило отпустить.

Всё это было странно. Магия здесь выглядела не как чудо, а как привычный инструмент, уже встроенный в быт. Так выглядит электричество в мире, где к нему привыкли: никто не оборачивается на включённый свет.

Это мне нравилось. С инструментами я умел обращаться.

— Слушай, — сказала Ася, не оборачиваясь. — Можно вопрос?

— Можно.

— Ты правда не знаешь, где живёшь? Или ты просто проверяешь, поведу ли я тебя куда надо?

— Правда не знаю.

— И что продаёт лавка, тоже не знаешь?

— Нет.

— И по сторонам глазеешь так, будто все это видишь впервые?

— Ася, — сказал я. — Это допрос?

— Это здравый смысл. Мне не нужно быть гением, чтобы понять, что ты какой-то странный.

— И ты решила выяснить, чем именно.

— Я решила понять, с кем связалась.

Разумная девочка. Я бы на её месте спрашивал то же самое.

— Как я и сказал, у меня имеются некоторые пробелы в памяти. Временные. Надеюсь.

— Пробелы в памяти, — повторила она с таким выражением, с каким повторяют слово «бесплатно» на рынке. — Ага. Ладно.

Она замолчала, но я видел, что не поверила. Впрочем, давить не стала. Уже хорошо.

Мы свернули за угол, прошли через маленькую площадь с фонтаном, пересекли ещё один мост — этот был деревянный, с резными перилами и фонарями на столбах. Под мостом тихо шумела вода.

Я считал мосты. Три за десять минут. Город стоял на реках, как мой Питер — на Неве и её рукавах. Даже воздух пах похоже: сыростью, камнем и чем-то железным.

— Заречье, — сказала Ася, кивнув на ряд домов за каналом. — Район тихий, в основном здесь расположены жилые дома. Весенняя — вон та улица, направо.

Улица Весенняя оказалась узкой, но очень зелёной. Каштаны росли по обеим сторонам, дальше шли каменные тротуары, а за ними — невысокие жилые дома. Настоящий Петр жил очень неплохо.

Дом четырнадцать — трёхэтажный, с фасадом цвета тёмного песка и железными балкончиками.

Парадная была открыта. Пахло сыростью и кошками — некоторые вещи, видимо, не менялись ни в каком мире.

Третья квартира оказалась на втором этаже. Ключи нашлись в нижнем кармане куртки. Верхний замок открылся легко. Нижний заело, и пришлось подёргать — привычным жестом, который руки выполнили сами, раньше, чем я успел подумать.

Дверь открылась.

За ней было темно и тихо. Пахло пылью и закрытыми окнами.

Я нащупал на стене что-то, похожее на выключатель — небольшой латунный рычажок. Щёлкнул. Под потолком в коридоре зажёгся светильник, причём магический: матовый шар, внутри которого плавало тёплое свечение. Свет был мягкий, рассеянный, почти уютный, если бы уют не портила пустота.

Квартира была трёхкомнатной, хотя комнатки были настолько небольшими, что на ум тут же пришла мысль о перегородках и перепланировке. Комнаты, кухня, коридор — и ощущение, что тут никто не жил.

В прихожей висели крючки для одежды, но на них ничего не было. Обувная полка — пустая. На кухне — плита, раковина, стол, два стула. Ни чайника, ни кружки, ни хотя бы солонки. Кухонные шкафы тоже были пустые. Только в одном нашлась распечатанная пачка чая и жестяная банка с сахаром, наполовину полная.

— Тут не живут, так ночуют, — вынесла свой вердикт Ася. — И то нечасто. Странно, если ты тут прописан. Где тогда ты обычно живешь?

Она читала помещение правильно: я видел то же самое.

Первая комната — один только платяной шкаф в углу. Подоконник был широкий и пыльный. На нём лежала одинокая монета.

Вторая комната — спальня. Опять же, ничего кроме кровати и тумбочки. Кровать застелена, но подушка без наволочки. В тумбочке ничего не было.

Только третья комната оказалась плюс-минус «обитаемой», и то не за счет мебели. Стол — большой, дубовый, стоявший у окна. На нём царил хаос из разных книг, записных книжек, блокнотов, просто исписанных листов, а еще на нем стояло несколько предметов, которые я не смог опознать, видимо, какие-то особые приборы.

Записные книжки были в кожаных обложках, разного размера. Самая толстая — тёмно-коричневая, с застёжкой-ремешком. Я раскрыл её.

Почерк был мелкий, с наклоном влево. Записи шли на русском, но среди слов то и дело попадались символы — геометрические, угловатые, не похожие ни на что из моего прежнего опыта. Между записями встречались схемы, формулы, зарисовки каких-то устройств.

Я перелистал несколько страниц. Понять содержание с ходу не удалось — всё было слишком специальным, контекстным, касающимся сложной, явно не бытовой магии и чего-то, связанного с «преемственностью» — это слово встречалось в записях неестественно часто, а в некоторых местах автор заметок его дополнительно подчеркивал резкими, эмоциональными линиями.

— Что-то вспоминается? — спросила Ася с очевидной подколкой, заглянув через плечо.

— Пока нет.

Она взяла вторую книжку, пролистала.

— Тут формулы. Ритуалистика, кажется, но я таких обозначений не встречала. Может, шифр, — предположила она.

Третья книжка была тоньше и содержала, судя по всему, что-то вроде дневника — короткие записи с датами. Я открыл последнюю страницу с текстом.

«14-е листопада. Контур стабилен. Завтра будет первая попытка. Если расчёт верен, часы станут мостом. Если нет — пустая трата трёх месяцев. Но я почти уверен. Связь есть. Я её чувствую».

Я закрыл книжку и посмотрел на предметы на столе.

Их было четыре. Первый — что-то вроде латунного цилиндра с линзой на одном конце и гнездом с лапками-зажимами на другом.

Второй — плоская коробочка из тёмного металла с откидной крышкой, внутри лежал ряд крохотных стеклянных трубочек, наполненных жидкостями разных цветов.

Третий — прибор, напоминавший астролябию, только с дополнительными шкалами и символами на дисках.

Четвёртый — небольшое устройство из дерева и меди, похожее на настольные часы без циферблата: шестерни, рычажки, пружины, но назначение непонятное.

Последний предмет я задержал в руках дольше прочих. Повертел. Пальцы привычно ощупали механизм. Работа была тонкая. Не фабричная, а ручная. Кто бы это ни собирал, он знал, что делает. Хотя назначение устройства мне пока было неведомо, качество я оценить мог, и оно было высоким.

— Ася, ты знаешь, что это? — спросил я.

Она подошла, посмотрела на предметы, взяла цилиндр, повертела. Нахмурилась.

— Вот это, — она кивнула на астролябию, — похоже на спектральный определитель. Но модификация странная, я таких не видела. Остальное… — Она покачала головой. — Без понятия. Это не стандартное оборудование. Либо заказное, либо очень старое, либо…

— Либо?

— Либо самодельное. Но тогда тот, кто это делал, очень хорошо разбирался в зачаровании конструкций. Это не бытовые поделки.

Я осмотрел комнату ещё раз.

— Забираем все, — сказал я. — Книжки и приборы. Лавка возможно сможет их опознать.

— Во что складывать?

Хороший вопрос. Я огляделся ещё раз.

— Посмотри в прихожей, там был встроенный шкаф, может найдется что-то подходящее, — сказал я.

Ася вышла. Сам я отправился в первую комнату, к платяному шкафу.

Открыл дверцы и замер. На перекладине, в пыльных полотняных чехлах, висели костюмы. Я не видел чехлы насквозь разумеется, но понял, что внутри, безошибочно. Четыре штуки, один за другим. Я потянул за край ближайшего чехла, расстегнул, и ткань открылась.

Тёмно-синяя тройка. Шерсть, плотная, с едва заметной текстурой — не гладкая, а живая, как ткут вручную. Жилет — тот же тон, чуть светлее, с шёлковой спиной. Брюки были с правильной стрелкой, которая, судя по всему, пережила годы в чехле. Пуговицы — костяные. На внутренней стороне пиджака, в том месте, где обычно бывает бирка, была вышита монограмма: «В. И. Б.»

В — это, вероятно, Воронов. Но настоящий Петр был Алексеевич, так что пиджак не мог быть ни его, ни его отца.

— Может, тогда дед? — пробормотал я, проведя пальцем по вышивке.

— Ты о чём? — спросила Ася из-за плеча.

— Нашла что-нибудь? — сразу перевел я тему.

— Саквояжик. Небольшой, все не впихнется, но что-то можно и в руках понести.

— Хорошо, — кивнул я, продолжая изучать костюм.

Снял чехол со второго. Тёмно-серый, в тонкую полоску более легкий, летний. Третий — чёрный, строгий, с атласными лацканами, почти парадный. Четвёртый — коричневый, чуть более свободного кроя.

Все четыре были сшиты одной рукой, из хорошей ткани, с вниманием к деталям. Кто бы ни был этот В. И. Б. — он знал толк в одежде.

На нижней полке лежали галстуки — несколько штук, свёрнутых аккуратными валиками. Рядом — две пары туфель, классических, кожаных, с потёртыми, но ещё живыми подошвами.

Я посмотрел на всё это, и что-то внутри меня расправлялось. Всё-таки шестьдесят лет я одевался подобным образом. Не потому что требовал этикет — потому что так было правильно. Костюм-тройка, галстук, карманные часы на цепочке, начищенные туфли.

Катя всегда смеялась: «Петенька, ты в мастерскую идёшь, не в театр». А я отвечал: «Мастерская — это и есть мой театр». Она качала головой, но сама же каждое утро поправляла мне галстук.

Я снял эту нелепую кожаную куртку с бляшками и кучей карманов. Стянул сапоги и штаны.

— Эй, — Ася отвернулась. — Предупреждать надо!

— Отвернулась — значит, предупреждать не обязательно, — сказал я, уже стягивая что-то вроде тонкого блейзера.

Взял чехол, достал костюм, временно положил на полку рядом с галстуками, повесил на вешалку блейзер, штаны и куртку.

Рубашка нашлась там же, в шкафу, — белая, хлопковая, чуть пожелтевшая от времени, но целая. Размер был близкий: прежний владелец, этот В. И. Б., был, судя по всему, почти одного телосложения с нынешним мной, только чуть уже в плечах. Наверное, правда дедушка.

Застегнул рубашку. Надел брюки, они сели чуть свободные в поясе, но вполне терпимо, тем более что можно было потом купить подтяжки. Жилет. Пиджак. Рукава были правильной длины — манжеты рубашки выглядывали ровно на сантиметр.

Потом надел галстук. Тёмно-бордовый, шёлковый, с мелким рисунком. Руки завязали виндзор сами.

Последнее: часы. Я достал их из кармана куртки. Серебряный корпус, рубин на крышке, тихое «тик-так». Пропустил цепочку через петлю жилета и спрятал часы в специальный кармашек.

— Можно поворачиваться? — спросила Ася.

— Можно.

Она повернулась. Я стоял перед ней — двадцатидвухлетний парень в костюме-тройке с чужого плеча, с карманными часами на цепочке и галстуком, завязанным идеальным узлом. Ботинки, к сожалению, были чуть великоваты, и это было не решить подтяжками, но носить было можно, и это точно было куда лучше сапог.

— Ну? — спросил я.

— Ты выглядишь как дед.

— Спасибо, — ответил я совершенно серьёзно.

— Это не комплимент!

— Для меня — комплимент.

Она фыркнула еще раз, но отвела взгляд. Я заметил, что щёки у неё чуть порозовели, и решил не комментировать.

Мы аккуратно уложили приборы в саквояж, и туда же отправились галстуки. Я перекинул через руку три оставшихся чехла, в саму ее взял вторую пару туфель. Записные книжки положил сверху. Застегнул саквояж. Место не нашлось только для самого большого прибора — «астролябии».

— Готово. Идём обратно, — скомандовал я.

Однако, когда мы подошли к двери, внезапно раздался звонок. Кто-то пришёл.

Я чуть наклонил голову, давая Лавке понять, что слушаю.

— Хорошо. Ася, пошли.

Кафе нашлось через два квартала — маленькое, угловое, с деревянной вывеской «Мельник готовит» и запахом жареного лука, который тянулся от двери через всю улицу.

Внутри — пять столов, стойка, за которой стояла женщина средних лет с красными руками и добрым лицом. На стене висело меню, написанное мелом на черной доске.

Я изучил доску. Щи — двадцать семь рублей. Каша с мясом — пятнадцать. Пирог с капустой — семнадцать. Чай — восемь. Кофе — десять.

Цены были понятные — примерно как столовая в моем Питере, если помножить на десять. Место честное, без претензий.

— Что будешь? — спросил я у колдуньи.

— Щи. И пирог. И чай, — сказала Ася тоном человека, который заказывал бы и четвертое, если бы не стеснялся.

— Два раза щи, два пирога, чай и кофе, — сказал я женщине за стойкой.

Мы сели у окна. Ася молчала, пока не принесли еду. Потом молча ела — быстро, жадно, стараясь не показывать, насколько она голодна, и не преуспевая в этом ни капли.

Я не торопил. Сам ел медленно, разглядывая улицу. Повозки, прохожие, фонари с живым мерцанием внутри. Молодое тело принимало еду с какой-то почти звериной благодарностью, я даже чувствовал, как тепло от щей разливается по животу, как пальцы перестают подрагивать.

Оказывается, я тоже был голоден. Просто не замечал, ибо привык не замечать за шестьдесят лет, когда обед регулярно откладывался на «потом», а «потом» превращалось в «завтра».

Катя в такие моменты всегда ругалась. «Петенька, ты опять не обедал». «Петенька, ты дождешься, что я приду к тебе в мастерскую и буду кормить с ложечки». Она бы сейчас посмотрела на меня и сказала: «Ну вот, видишь, и в другом мире ничего не изменилось».

— Слушай, — сказала Ася, отодвинув пустую тарелку. — Я не буду делать вид, что не замечаю.

— Чего именно?

— Ты спрашивал, сколько стоит хлеб. Ты не знаешь, где живешь. Ты назвал кофе «кофе», а не «горький», как его называют все нормальные люди. — Она загибала пальцы. — И ты завязал галстук так, будто делал это каждый день всю жизнь, хотя галстуки в Грозове носят только похоронные агенты.

Я отпил кофе. Он был, кстати, неплох — крепкий, чуть горьковатый, без молока. «Горький», значит. Ладно, запомню.

— К чему ты ведешь?

— К тому, что «пробелы в памяти» — это вранье. Ты не помнишь мелочей, но при этом прекрасно умеешь торговаться, разбираешься в людях, знаешь, как вести себя с полицией, и читаешь клиентов как открытую книгу. Так не бывает. — Она помолчала. — Мне не нужна вся правда. Но мне нужно хоть что-то настоящее. Потому что я связала себя с лавкой на три года, и мне хотелось бы знать, что человек, который мне приказывает, хотя бы понимает, куда идет.

Я помолчал. Посмотрел на нее. Девчонка, но не дура. И опасения у нее были справедливыми.

— Хорошо, — сказал я. — Кое-что я помню. Даже больше, чем должен.

Она выпрямилась. Глаза стали внимательными, цепкими.

— У меня есть… скажем так, чужие воспоминания. О другой жизни, другом городе, другом быте. Мне просто нужен контекст.

— Ты их получил из тех часов? — подумав, спросила она.

— Вроде того.

— Что-то ты все-таки темнишь, — погрозила она мне вилкой.

— Ты тоже не открытая книга, но я же не докапываюсь, например, откуда ты узнала про лавку.

— Ладно… — протянула она. — Справедливо.

Ася посмотрела на меня. Потом — в окно.

— Ты странный, — сказала она. Во второй раз за день.

— Ты повторяешься, — заметил я.

— Потому что ты не перестаешь быть странным. — Она помолчала. — Спасибо за обед. Серьезно.

Я кивнул. Оставил на столе деньги за двоих, с небольшими чаевыми, и мы вышли.

Лавка встретила нас тишиной. Я подошел к полке, на которой стояла шкатулка-накопитель. Часы лежали сверху, на крышке — теплые, тяжелые, с каким-то новым ощущением, которого раньше не было. Как будто внутри, помимо механизма, появилось что-то еще.

Я взял их в руку. Прикрепил цепочку к жилету, спрятал в карман.

— Это я и собирался сделать, — шепнул я.

Теперь нужно было поймать птицу. Затем удержать и вставить перо. Для этого требовались две вещи: приманка и точность.

Птица атаковала движением. Каждый раз, когда кто-то шевелился, она фиксировала цель и пикировала. Значит, нужно было дать ей цель, в которую она вцепится, и использовать этот момент.

Я присмотрел место. Стена справа от стойки — глухая, без полок. Если встать спиной к ней, птица будет атаковать в лоб, предсказуемо.

Медленно, шаг за шагом, я переместился к стене. Птица следила — голова поворачивалась плавно, с тихим жужжанием. Но пока не атаковала.

Потом поднял каталог над головой и начал резко им размахивать из стороны в сторону.

Птица среагировала мгновенно. Красные глаза вспыхнули ярче, крылья сложились — и она рухнула вниз.

Когти впились в кожаный переплёт. На этот раз я не стал уворачиваться, приняв прямой удар. Он оказался достаточно сильным, даже руки дрогнули, но я ждал его и держал крепко.

Птица рванулась, пытаясь взлететь, но ее когти застряли в бумаге. Крылья забили — яростно, звонко, латунные перья засвистели в воздухе. Одно чиркнуло по костяшкам моих пальцев, кожа чуть разошлась, но неглубоко.

Я отпустил каталог, чтобы птицу потянуло вниз, потом одной рукой обхватил ее тело, схватив за край поврежденного крыла, оттянул, чтобы было лучше видно.

Правая рука — свободная, с пером между указательным и большим — потянулась к левому крылу. Крыло дёргалось, билось, но я держал достаточно крепко.

Безымянным и мизинцем я нащупал пустой паз, уткнул средний в опору рядом, чтобы не потерять место, а потом резко вставил штифт прямо в гнездо и почувствовал, как он сел на место с тихим, едва слышным щелчком.

Тишина.

Крылья замерли. Когти разжались. Красные глаза мигнули и погасли. Вместо них зажглись другие: янтарные, спокойные.

Птица повернула голову, посмотрела на меня — и щёлкнула клювом. Не агрессивно. Скорее вопросительно.

Я медленно опустил каталог на пол. Птица осталась сидеть на нём, и крутила головой, разглядывая разгромленную ей же контору.

— Ну вот, — сказал я. — И всех делов.

За стойкой раздался стон, это Вольский поднялся на ноги, держась за поясницу. Очки съехали на кончик носа, жилет порван, на щеке — свежая царапина.

— Она… остановилась? — пробормотал он.

— Остановилась. Перо выпало из крыла, контур разомкнулся, птица вошла в аварийный режим. Перо теперь на месте — контур замкнут, птица спокойна.

— Перо? — Вольский моргнул. Посмотрел на Игната. Игнат смотрел в пол. — Игнат…

— Я случайно, — прошептал ассистент.

Вольский посмотрел на него тем взглядом, после которого в любой мастерской следует серьёзный разговор за закрытыми дверями. Но при посторонних сдержался.

— Мы поговорим, — сказал он. — Потом.

Я промолчал. Мог бы сказать, что думал: случайно такие шарниры не ломаются. Но не стал. Игнат уже был наказан двумя часами ада и взглядом начальника. Дальнейшее — дело Вольского.

А человек, который лезет в чужие дела без приглашения, как правило, уходит без благодарности.

Дверь за моей спиной скрипнула. Ася заглянула к нам осторожно, одним глазом.

— Живой? — спросила она.

— Живой.

Она вошла, огляделась. Увидела птицу — мирно сидящую на каталоге и чистящую перья — увидела разгром, увидела мою руку с царапиной.

— У тебя кровь.

— Всего лишь царапина.

— И правда, — хмыкнула она. — Жить будешь.

Вольский тем временем кое-как привёл себя в порядок — выпрямил очки, застегнул, что осталось от жилета — и подошёл ко мне. Протянул руку.

— Вольский, Алексей Кириллович. Вы только что спасли мне контору. И, вероятно, шею. Чем я могу вам помочь?

— Пётр, — представился я. — Это Ефросинья, моя помощница. Мне нужна экспертная оценка. На связь с магическим артефактом-зданием. По закону Мильтона-Егорова. Сегодня, если возможно.

Вольский приподнял брови.

— Мильтона-Егорова? Это серьёзная процедура.

— Потому и прошу это в качестве вознаграждения. Мне нужно подтверждение как можно скорее. Официальное, с печатью.

Он пристально посмотрел на меня.

— Знаете, другому я бы сказал: записывайтесь через ассистента. Но даже не учитывая то, что вы для меня сделали, сегодня я уже явно никого не приму. — Он снял очки и протёр их полой жилета. — Ваш адрес?

— Набережная Тихого канала, дом семь. «Лавка чудес».

— Знаю это место. Оно было закрыто, сколько себя помню. Хорошо, через час буду у вас, надо собрать аппаратуру. Как хорошо, что склад у нас не здесь…

[Ты. Рисковал. Жизнью.]

— Лавка считает, что это спонтанный артефакт, — передал я. — И что это по твоей части.

Ася прищурилась.

— Спонтанный? Хм. — Она побарабанила пальцами по прилавку. — Это бы многое объяснило. Картину писали с живого человека, в ситуации, которая была для художника важна. Если Курилин вложил в неё достаточно…

— Достаточно чего?

— Чувства. Намерения. Привязанности. Спонтанные артефакты появляются не от заклинаний, а от крайне важных для создателя событий. Он мог и не знать, что делает. Просто рисовал, а магия сцепилась с краской.

— Лавка говорит, что ты молодец. И я с ней полностью согласен, — похвалил я девушку.

Ася, собиравшая свечи, замерла на секунду. Потом продолжила убирать ритуальные принадлежности, молча, но я заметил, как кончики ушей у неё порозовели.

— Ася, — позвал я. — Лавка говорит, что комната готова.

Она обернулась. На секунду из-под раздражения выглянуло детское любопытство.

Мы поднялись по винтовой лестнице. Коридор второго этажа изменился. Раньше он был коротким — четыре двери, и всё. Теперь он вытянулся на добрых два метра, и дверей стало пять. Моя спальня — на месте, подсобка — на месте. Третья дверь, которая раньше была заперта, теперь стояла приоткрытой.

Я толкнул её.

Комната была небольшая — метров десять, может двенадцать. Кровать у стены, деревянная, с простой спинкой. Тумбочка, маленький шкаф, крючок для одежды на стене. Окно — узкое, выходящее на улицу, с чистым стеклом, через которое падал утренний свет.

Всё было новым, но при этом выглядело и ощущалось как уже давно обжитое и освоенное. Похоже, Лавка не просто создавала комнаты с нуля, а открывала то, что было раньше заблокировано отсутствием достаточного количества маны.

Ася вошла, остановилась посреди комнаты и медленно обернулась вокруг своей оси. Потом провела ладонью по спинке кровати.

— Это мне? — спросила она.

— Тебе.

Она кивнула. Больше ничего не сказала, но я видел, как она задержала руку на дереве. Три месяца она спала на матрасе возле прилавка. До этого — я не знал что, но подозревал, что было ненамного лучше.

Мы вышли обратно в коридор.

— А это? — кивнула Ася на конец коридора, где появилась пятая дверь.

Подошла, попробовала открыть, но ручка не поворачивалась.

— Проекция. Иллюзия. Голограмма — не знаю, как это здесь называется. Но не привидение. Это запись. Изображение, которое проигрывается по кругу.

[Ну… звучит логично вообще-то…]

— Оно появилось из потолка. Значит, источник где-то наверху.

Пауза. Потом голос Лавки вернулся — чуть спокойнее, но всё ещё напряжённый.

[Если это правда — ты гений. Если нет — ты труп. Пожалуйста, пусть это будет правда.]

Я усмехнулся и пошёл искать Асю.

Нашёл её в зале ожидания на первом этаже, за строительными лесами. Она стояла спиной к стене, саквояж раскрыт у ног, в правой руке — стеклянный флакон с чем-то фиолетовым, в левой — связка сухих трав. Лицо белое, губы сжаты, глаза горят.

— Я его сейчас развоплощу, — сказала она, когда увидела меня. — Я его сейчас так развоплощу, что он пожалеет, что уже мёртв.

— Он не мёртв, — сказал я. — Его вообще не существует.

Ася моргнула.

— В каком смысле?

— Это картинка. Изображение, которое воспроизводится откуда-то сверху и летит по прямой сквозь здание. Оно не преследует, не атакует, не реагирует на внешние воздействия. Я кинул в него доской, и та прошла насквозь, и ему было решительно всё равно.

Ася медленно опустила флакон.

— Ты кинул доской в привидение, — повторила она.

— В картинку.

— Ты стоял на месте и кидал предметы в светящегося мужика, который летел на тебя из потолка!

— Технически — да.

Она закрыла глаза. Открыла. Убрала флакон обратно в саквояж, травы засунула в боковой карман. Встала, отряхнула юбку.

— Я тебя ненавижу, — сказала она спокойно.

— Я знаю. Идём наверх — нужно найти, откуда оно транслируется.

— Наверх, — повторила Ася. — Конечно. Наверх.

Она возмущалась, но пошла.

Мы начали с того, что обошли весь второй этаж, освещая потолок фонарём. Коридор, шесть комнат, бывшая уборная с проржавевшими трубами. Потолки дощатые, штукатурка поверх — местами осыпавшаяся, а где-то ещё держится. В одной из комнат я заметил следы на пыльном полу — мои собственные, дневные.

Пока мы осматривали третью комнату, свечение появилось снова, и снова с потолка. Голубоватое, растущее. Ася дёрнулась, отступила на шаг, но на этот раз не побежала. Перехватила саквояж покрепче и уставилась на проступающий силуэт с выражением злобной решимости.

Тот же мужчина. Тот же маршрут — сверху вниз, по прямой, сквозь пол. Угол, правда, был другой, более горизонтальный, что только подкрепляло мою уверенность в том, что источник — нечто, находящееся примерно над главным залом. Ася проследила за ним глазами до самого конца и только потом выдохнула.

Через несколько минут, когда мы дошли до самой дальней комнаты, «призрак» появился ещё, на этот раз двигаясь почти параллельно полу.

— Зацикленная запись, — сказала Ася. На этот раз — без дрожи в голосе. Когда загадка получала объяснение, страх у неё уступил место профессиональному интересу.

Мы искали минут двадцать. За это время «привидение» появилось ещё дважды. При четвёртом появлении Ася не вздрогнула вообще, только покосилась и вернулась к осмотру стен.

Лестницу нашла она. В конце коридора, складную, замаскированную под декоративную балку. Неожиданно изящная работа, особенно с учетом того, как грубо была сделана лестница на второй этаж.

Я поднялся первым по скрипучим ступеням, с фонарем, Ася — следом. Чердак оказался низким, я почти касался головой стропил, и пыльным. Пахло сухим деревом и мышами.

Почти в центре обширного пространства, как я и думал, примерно над главным залом, стояло устройство. Я подошёл ближе и поднял фонарь.

Устройство было размером с небольшой сундучок — латунный корпус, потемневший от времени, с несколькими линзами на передней панели и ручками настройки по бокам. Из задней стенки выходил толстый медный провод, который тянулся по всему полу к внутренней стороне крыши и там соединялся с плоской белой пластиной, выведенной через пробоину в кровле наружу.

— Ася, — позвал я. — Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

Она подобралась, осмотрела устройство, провод, пластину. Нахмурилась.

— Пластина — это преобразователь. Превращает свет в ману. Видела такие в учебниках, вживую — никогда. Редкая вещь. А вот это… — Она обошла корпус, заглянула сбоку, где крышка была приоткрыта. — Не знаю. Внутри линзы, зеркала и что-то вроде кристаллической матрицы… без понятия.

[Покажи мне ближе. Поверни часы к устройству.]

Я приложил часы на цепочке к сундучку.

[Я знаю, что это. Переговорный иллюзион. Еще более редкий прибор — их делали штучно, лет пятьдесят назад, и быстро перестали, потому что они выходили слишком дорогими и особо не пользовались спросом. Принцип, как у телефона, но с визуальной проекцией: два таких устройства на разных концах, и каждый собеседник видит перед собой объёмную иллюзию другого. При правильной настройке — полноразмерную, цветную, и с движением.]

— Лавка говорит, что это переговорный иллюзион, — передал я Асе. — Вроде телефона, но с проекцией собеседника. Старый, редкий.

— Телефон с картинкой? — Ася подняла брови. — И он сломан?

[Сломан. Кристаллическая матрица повреждена, два элемента из четырёх отсутствуют. В рабочем состоянии он бы проецировал иллюзию только при активном звонке с другого конца. Но повреждённый зациклился. Воспроизводит последний сохранённый образ по кругу. Панель накачивает его маной днём, а ночью он тратит накопленное на эту петлю.]

— Понятно. Значит, наше «привидение» — это последний человек, который звонил на этот аппарат. Или которому звонили с него.

Ася молчала. Потом посмотрела на устройство.

— И это стоит тут несколько лет, — сказала она. — Пугает бездомных, медянщиков и всех, кто сюда суётся. А всего-то — сломанный телефон.

— С солнечной батареей.

— С солнечной батареей, — повторила она и вдруг коротко, зло рассмеялась. — Три года целый вокзал стоит пустым из-за сломанного телефона. Замечательно. Просто прекрасно!

— Кто-то его сюда поставил, — сказал я. — Когда ещё шёл ремонт. Спрятал на чердаке, вывел панель через дыру в крыше. Какой-нибудь шутник, который не знал его реальную цену, или, возможно, что-то другое. А потом, видимо, забыл. Или не смог забрать.

— Или не захотел. Может, его поймали.

— Может. В любом случае, иллюзион и панель мы забираем.

[Обязательно забирайте! Иллюзион сломанный и это не артефакт, но сам по себе — ценная вещь. Если починить кристаллическую матрицу и найти подходящего покупателя, которого заинтересует столь редкий антиквариарт, его можно будет продать тысяч за сорок-пятьдесят! А панель — это вообще подарок. Считай, бесплатная мана. Мне больше не надо будет тратить свои запасы, чтобы греть вам чай и еду на плитке.]

— Лавка в восторге, — сказал я. — Забираем.

Провод от панели я отсоединил очень аккуратно, чтобы ничего не повредить. Устройство оказалось тяжелее, чем выглядело, килограммов десять латуни, линз и кристаллов. Панель была легче, но громоздкая: плоский квадрат со стороной в локоть.

Ася несла панель. Я — иллюзион. По крутой лесенке, через коридор, вниз по шаткой лестнице, через зал ожидания и, наконец, на улицу.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала Ася, когда мы шли по набережной.

— Что?

— Что привидений действительно не существует. Я была права. Но всё равно визжала.

— Все визжат, когда на них летит светящийся мужчина с потолка, — сказал я. — Это нормально.

— Ты-то не визжал.

— У меня просто замедленная реакция.

Она фыркнула, и мы пошли дальше. Латунный корпус иллюзиона оттягивал руки, и я перехватывал его через каждые сто шагов. Панель Ася несла на плече, как доску, время от времени поправляя. Со стороны мы, вероятно, выглядели нелепо, но час был поздний и встречных не было.

У моста Ася вдруг остановилась.

— Пётр, — обратилась она.

— Да?

— Спасибо, что не стал бежать, — сказала она. Быстро, как будто слова жгли рот. — Если бы ты тоже побежал — я бы, наверное, со страху кони двинула.

Я кивнул, принимая благодарность.

* * *

Утро следующего дня началось мирно.

Лавка приняла оба устройства с огромной радостью, хотя ни то, ни другое не было артефактом само по себе и прироста сил ей не давало.

[Иллюзион обязательно поскорее почини. Если найти два недостающих кристалла, он заработает как новый. А панель можно вывести через форточку и прикрепить на решетку окна.]

— Займёмся, — пообещал я.

День в лавке прошёл как обычно, у нас были мелкие заказы, и Ася стояла за прилавком.

Я снова взялся за записные книжки Воронова. Формулы, символы, схемы и постоянное слово «преемственность», подчёркнутое резкими линиями.

Первая книга, толстая, в тёмно-коричневой обложке, оказалась чем-то вроде учебного конспекта. Воронов изучал ритуалистику, причём, по словам Лавки, не ту, что преподают в магических школах, а более старую, архаичную. Формулы были непохожи на то, что Ася называла «стандартным оборудованием». Другая система обозначений, другая логика.

Вторая книжка была тоньше и содержала практические записи. Расчёты, чертежи ритуальных кругов, списки компонентов. Один рисунок изображал подобие астролябии из набора Воронова с пометками о том, как ей правильно пользоваться и подписью: «Точка привязки — правый верхний квадрант, смещение 4.2 градуса по оси М.»

Третья — дневник. Я перечитал его от начала до конца уже, наверное, раз пять.

Даты — по местному календарю, названия месяцев другие, но я уже привык. Записи начинались за три месяца до моего появления, но были крайне сумбурны и хаотичны, он явно писал для самого себя и не утруждался расписыванием подробностей.

Именно поэтому на то, чтобы соотнести его записи с первыми двумя книгами, мне потребовалось столько времени. Ну и еще потому, что я ничего не знал о магии. Но вот, наконец, из разрозненных деталей и записей у меня в голове вроде как сложилась первая единая картина.

После обсуждения подробностей с Лавкой мы пришли к выводу, что, скорее всего, мои выводы были правильными. И выводы эти складывались в последовательность действий, необходимую для проведения «ритуала поиска», чтобы определить местоположение «артефакта наследия».

Насколько я понял, этот конкретный ритуал сам настоящий Петр так и не провел, поскольку для того, чтобы в этом ритуале найти один артефакт наследия, нужно было использовать другой такой же артефакт.

Но я был почти уверен, что мои часы как раз и были таким артефактом, недаром ведь настоящий Петр умер, вернее, лишился души, с ними в руке. А значит можно было попробовать провести ритуал поиска, используя мои часы. А если не получится, то я в любом случае ничего не потеряю.

Лавка меня поддержала.

[Ритуал несложный. Энергозатраты минимальные, риск низкий — если круг вычерчен правильно. Но я должна предупредить: я не знаю, что произойдёт. Записи Воронова я видела, но его методологию понимаю не полностью. Она старая. Старше меня.]

— Ну и ладно, — пожал я плечами. — Если риск низкий, то о чем думать?

[Хорошо. Тогда когда начнем?]

— Вечером, после закрытия.

* * *

Ася ушла к себе даже без ужина, она устала после ночной вылазки, хотя ни за что бы в этом не призналась, и я был этому рад. Объяснять ей, что я собираюсь делать, пока не хотел. Не из недоверия — из суеверия, может быть. Не хотел раздувать ожидания.

Кабинет на втором этаже был маленький, но для круга места здесь хватало. Я отодвинул стул к стене, освободил пол и достал мел.

Круг чертил по схеме из книжки, сверяясь с каждой линией. Двойной контур, диаметром в три шага. Четыре точки привязки — на двенадцать, три, шесть и девять, как на циферблате. Каждая помечена символом, который я срисовал максимально точно. Хорошо хоть никаких черепов не требовалось.

[Чуть шире внешний контур на шесть часов. Да. Так. Символ на третьей точке — наклон должен быть резче. Ещё. Хорошо. Линия между второй и четвёртой точкой — не прямая, а с лёгким изгибом к центру. Ага, молодец.]

Лавка вела меня как штурман, и через двадцать минут круг был готов. Я отступил на шаг и осмотрел его.

Двойной контур, белый мел на тёмных половицах. Четыре символа. Линии — ровные, без разрывов.

На три точки привязки я положил предметы с маной — маленький амулет с полки, осколок кварца из подсобки и латунное кольцо, которое Лавка определила как «зарядное гнездо от чего-то старого». В отличие от колдовства, где требовались травы и черепа, этот ритуал был магическим, а значит должно было хватить и этого. На четвёртую точку положил астролябию Воронова, развёрнутую верхним правым квадрантом к центру.

В центр круга я положил часы.

— Готов, — сказал я.

[Активация — провести ладонью по внешнему контуру, на расстоянии пяти-шести ладоней от пола, от первой точки по часовой стрелке, не разрывая движения. Я наполню твою руку толикой маны, чтобы все сработало. Потом убери руку и жди.]

Я опустился на колени у края круга. Занес руку над первой точкой, дождался легкой вибрации в ладони от маны Лавки, повёл по кругу. Медленно, не торопясь. Линия шла ровно — я чувствовал каждый миллиметр, и пальцы мастера, привыкшие к точной работе, не дали мне сбиться.

Первая точка. Вторая. От узора начало исходить слабое тепло. Третья. Тепло стало отчётливее, и я теперь точно знал, что не воображаю. Четвёртая. Полный круг.

Я убрал руку.

Секунда. Две. Три.

Ничего.

Мел оставался мелом. Часы тикали. Амулет, кварц и кольцо лежали на своих местах, ни свечения, ни вибрации. Астролябия стояла неподвижно, стрелки не шелохнулись.

Я ждал. Минута. Две. Пять. Лавка молчала — ждала вместе со мной.

Десять минут.

Ничего…

[Хм. Ритуал прошёл корректно — я чувствовала, как мана прошла через контур. Но выходной реакции нет. Может быть, для поиска нужно что-то ещё. Или предмет наследия определён неверно. Или…]

— Или результат отложенный, — задумался я. — Воронов писал, что эффект может быть не мгновенным.

Я поднялся, отряхнул колени и шагнул к центру, чтобы забрать часы.

Нагнулся. Протянул руку. Пальцы коснулись серебряного корпуса…

И мир вокруг погас.

Я сел на пол рядом с кругом и положил часы на колено. Руки чуть тряслись от напряжения. Тело отреагировало на что-то, чего разум ещё не осмыслил.

Образы стояли перед глазами, чёткие и яркие, как если бы я только что вышел из той комнаты с камином. Я помнил фактуру камня — тёмного, зернистого, с прожилками. Помнил, как свет из окна ложился на лепнину. Помнил количество балясин на лестничном пролёте.

— Ритуал сработал, — сказал я.

[Что ты видел?]

Я описал всё — улицу, дом, дверь, камин. Лавка слушала молча, не перебивая. Потом сказала:

[Насколько мне известно, такие ритуалы могут давать и неясные намеки, и ответы в виде метафор, но тебе явно показало конкретное место. Фактически адрес. Правда, непонятно, в Грозове ли это.]

— Уверен, что да. Слишком знакомая архитектура. Нужно найти этот дом, — сказал я.

[Грозов большой. Триста тысяч жителей, десятки протоков и каналов. Но лепнина с виноградом — это старая работа, таких домов не так много. Ищи в центре, ближе к Портовой и Купеческой набережным.]

— Завтра начну. Пойду по районам, ближе к воде.

[ Милый, помни: ты не знаешь, кто живёт в квартире номер семь. Друг это будет или враг, неизвестно. Будь осторожен, когда найдёшь.]

— Буду, — пообещал я.

Я убрал часы в карман. Стёр мел с пола тряпкой, которую принёс заранее, вернул амулет, кварц и кольцо на полки, астролябию — в ящик стола. А потом пошел к себе в спальню и лёг спать. Заснул не сразу — перед глазами стояла дверь с номером «7» и ощущение тепла от камина, в котором не было огня.

Однако рваться на поиски прямо сейчас не было ни особого желания, ни смысла.

* * *

Следующие три дня прошли в рабочем ритме.

Утро начиналось одинаково: я спускался вниз, открывал ставни, ставил чайник. Ася приходила через десять минут из своей новой комнаты, к которой она привыкла с такой скоростью, что казалось, будто жила там всегда. Мы выходили, завтракали в кафе, открывали лавку, ждали клиентов.

В первый день успешных клиентов было двое. Пожилая женщина с серьгами, в которых потускнели магические кристаллы — Лавка определила потерю заряда, Ася перезарядила за десять минут, женщина заплатила сто пятьдесят рублей и ушла довольная. Второй — мужчина средних лет, долго и придирчиво рассматривавший набор свечей для бытового зачарования, задавший двенадцать вопросов и купивший в итоге самый дешёвый набор за тридцать рублей. Ася после его ухода сказала, что такие клиенты хуже зубной боли, и я не стал с ней спорить.

Между клиентами я читал записи Воронова — уже не столько в поисках каких-то новых знаний, сколько в попытке понять, кем он был.

Вечером, после закрытия, вышел на прогулку. Ася не спрашивала куда — после истории с гопниками и ночёвкой в кресле она приняла мои вечерние исчезновения как данность, хотя по поджатым губам я видел, что ей это не нравится.

Я шёл по набережной, сворачивал в переулки, выходил обратно к воде. Искал улицу с уклоном, дом с лепниной. Грозов вечером был красив — фонари, каналы, запах воды и камня, — но я смотрел не на красоту.

Прошёл по Тихому каналу, свернул на Парадную, дошёл до рынка и вернулся берегом. Несколько улиц спускались к воде, но ни одна не совпала с видением — слишком широкие, или слишком пологие, или дома стояли иначе, не так плотно. Одну улицу я проверил дважды, потому что угол наклона показался знакомым, но дома на ней были кирпичными, без штукатурки.

Второй день начался со скандала.

Вернее, со спора, но в исполнении Аси и Лавки разница была условной.

Ася расставляла товар на полках после клиента, который к её бесконечному возмущению переставил три флакона не на свои места, снял с полки амулет и положил его на другую, а связку сушёных трав вообще оставил на прилавке.

— Я, между прочим, не нанималась двигать твои вещи каждое утро, — сказала Ася, обращаясь к потолку. — Ты живой дом и можешь двигать предметы. Ты швыряла в меня всякими тяжестями, я помню! Так почему бы тебе не поправлять свои полки самой?

[Передай ей, что тяжести — это было в экстренной ситуации и стоило мне немалой доли с трудом сохраненной энергии. Еще бы чуть-чуть — и мне бы пришлось закрыть еще одну из комнат!]

— Лавка говорит, что тот раз дорого ей обошелся и чуть не лишил тебя подсобки со швабрами, — перевёл я, не отрываясь от записной книжки Воронова.

— В тот раз ты швырялась книгами, хрустальными шарами и пресс-папье! — фыркнула Ася. — Неужели поправить флакон на полке также трудно?

[Передай ей, что каждое движение предмета внутри меня стоит энергии. Маленькой, но ощутимой на моём текущем уровне. Я не отказываюсь помогать. Но если я буду тратить силы на перестановку каждой склянки, которую какая-нибудь растяпа положила не туда, ждать новой комнаты придется дольша и мне может не хватить энергии на действительно важные вещи.]

Я вздохнул и на этот раз передал слово в слово, включая «растяпу».

— Какие важные вещи? — Ася упёрла руки в бока. — Ты целый день сидишь и ничего не делаешь, знай себе энергию копишь! Я тут пыль протираю, клиентов обслуживаю, реагенты раскладываю, а ты — сидишь!

[Я поддерживаю структурную целостность стен, потолка, пола, четырёх комнат, лестницы, витрины, входной двери и водопровода. Плюс обогрев. Плюс защитный контур. Плюс анализ каждого предмета, который проходит через дверь. Это не «ничего».]

— Лавка говорит, что поддерживает стены, пол, потолок, четыре комнаты, лестницу, водопровод, обогрев, защитный контур и анализирует каждый предмет, — спокойно сказал я, хотя мне уже начал надоедать этот цирк с вечной передачей. — Это, по её мнению, не «ничего».

— Водопровод работает через раз! — парировала Ася.

[Именно потому, что я трачу силы на то, чтобы он работал хотя бы через раз! Пусть она попробует поддерживать давление в трубах и мы посмотрим, сколько у неё останется сил на флаконы!]

— Тяжело⁈ — Ася развернулась ко мне. — Мне тоже тяжело! Я каждый день все таскаю, перекладываю, расставляю, потому что мадам-здание не может пошевелить половицей!

[Если бы я не пошевелила половицей в нужный момент, её бы здесь вообще не было, потому что тогда ты не стал бы моим хозяином и ее забрали бы ОБЛИКовцы!]

Снова передал. Сухо, занимаясь своими делами.

— А вот это бабушка надвое сказала! Я могла бы быть твоей хозяйкой, если бы не та половица!

[Ничего подобного!]

Дальше они продолжили спорить уже без меня.

— Хотя бы немного мне помогай! — крикнула Ася.

[Ты клятву давала, не отнекивайся теперь!]

Спор уже шёл по кругу, и я видел, что ни одна сторона не собирается уступать. И вместо поиска решения они занимались тем, чем занимаются все, кто спорит: доказывали, что другой не прав.

— Послушайте, — сказал я. — Обе. Предлагаю компромисс: Ася поправляет тяжелое и энергозатратное, Лавка двигает самое легкое, когда Ася занята. Всё. Договоритесь и не ссорьтесь.

Тишина. Ася смотрела на меня. Потолок молчал.

— Я не против, — сказала она наконец.

[Я тоже, ладно.]

— Ну вот и прекрасно.

Инцидент был исчерпан. На время.

После обеда пришёл клиент — молодой человек в дорогом пальто, с тростью, навершие которой представляло собой серебряную голову грифона с рубиновыми глазами. Не декоративную — я чувствовал лёгкое покалывание в пальцах, когда он прошёл мимо. Артефакт. Значит, деньги у человека были, и немалые.

Он долго ходил по лавке, рассматривал товар. Потрогал шкатулку-накопитель на верхней полке, повертел в руках флакон с лунной пылью, поставил обратно. Потом остановился перед Лизой.

— Замечательная работа, — сказал он, рассматривая танцовщицу. Вчера, пока ходил по городу, я купил для Лизы раму, и теперь она действительно выглядела несравнимо дороже трёхсот рублей. Наклонил голову, присмотрелся к мазкам. — Сколько в ней жизни, сколько страсти! — он постоял еще немного, а потом просто спросил: — Сколько?

— Не продаётся.

— Всё продаётся, — он улыбнулся. Улыбка была уверенная, привычная. — Вопрос цены.

— Картина не входит в ассортимент. Это часть интерьера.

— Тысяча рублей.

— Нет.

— Две.

Я заметил это краем глаза: стакан с водой, стоявший на прилавке справа. Вода в нём подернулась мелкой рябью. Не от сквозняка, ведь окна закрыты, как и дверь. Рябь стала крупнее, и я увидел, как со дна поднялся пузырёк. Второй. Третий. Вода начала закипать.

Лиза злилась. И если я правильно помнил предупреждение Лавки о том, на что способен полностью пробуждённый артефакт, кипящая вода в стакане была самым мягким вариантом.

— Знаете, — сказал я, сделав шаг к прилавку и как бы невзначай накрыв стакан ладонью, — у нас есть отличные амулеты. Вот этот, например, — я указал на полку справа, — настоящий хамелеоновый кварц. Меняет цвет в зависимости от настроения владельца. Куда интереснее, чем картина.

Молодой человек посмотрел на амулет, потом на меня, потом снова на картину. Танцовщица стояла в своём пируэте — неподвижная, безмятежная. Ничего подозрительного.

Под моей ладонью вода перестала бурлить.

— Пожалуй, — сказал он. — Покажите кварц.

Кварц ему понравился. Он заплатил семьсот рублей и ушёл довольный. Когда дверь за ним закрылась, я убрал руку со стакана и посмотрел на Лизу.

Танцовщица сделала медленный полупируэт и замерла. На нарисованном лице мелькнуло что-то виноватое.

— Лиза, — сказал я. — Мы договаривались.

Она моргнула. Потом пошёл второй полупируэт — на этот раз чуть неуверенный, с опущенной головой. Извинение.

— Тебя никто не продаст, — сказал я. — Обещаю. Но кипятить воду рядом с клиентами нельзя. И тем более, — добавил я на всякий случай, — нельзя кипятить клиентов. Договорились?

Моргнула. Да.

Ася, стоявшая за прилавком, наблюдала за этой сценой с приоткрытым ртом.

— Она… — начала колдунья.

— Переволновалась, — закончил я.

Ася посмотрела на Лизу. Лиза замерла в своём пируэте, невинная и неподвижная. Ася перевела взгляд на стакан. Вода была спокойной.

— Понятненько… — проговорила Ася, и больше ничего не сказала.

Но я заметил, что, проходя мимо картины к прилавку, она чуть замедлила шаг и посмотрела на танцовщицу внимательнее, чем обычно.

[Ты хорошо справился. Если бы он настаивал дальше, она бы не ограничилась водой.]

— Я заметил, — тихо ответил я.

[Она привыкнет. Дай ей время. Первый дом, первый хозяин, первые границы. Как щенок — кусается от страха, а не от злости.]

Сравнение было неточным, но суть я понял.

Вечером я снова вышел на поиски. Прошёл по Купеческой набережной, свернул вглубь — в район старых доходных домов за Медным мостом. Улочки здесь были уже, дома теснились, лепнина встречалась чаще — район строился в другую эпоху, когда на фасадах не экономили.

Я присматривался к каждому дому: краска, этажность, окна. Искал серо-голубой фасад, виноградные лозы.

На одной из улиц остановился, дом был похож. Серый фасад, лепнина. Но виноград оказался не виноградом, а плющом, и этажей было четыре, а не три. Не то. Я пошёл дальше.

В переулке за церковью нашёл ещё один кандидат — серо-голубой, с лепниной, три этажа. Но лепнина была другой: розетки и гирлянды, без единого листа. И улица шла не к реке, а параллельно ей.

После двух часов довольно быстрой, не прогулочной ходьбы, ноги устали, но не так, как я привык. В молодом теле усталость ощущалась иначе, чем в старом: не тупой болью в суставах, а просто тяжестью в мышцах, которая пройдёт после ночи сна.

Вернулся уставший, но не расстроенный. Город не бесконечен. Рано или поздно — найду.

Утром третьего дня Ася обнаружила, что один из флаконов на верхней полке стоит задом наперёд — этикеткой к стене. Она потянулась поправить, но не достала, подтащила табуретку, залезла и в процессе едва не уронила соседний флакон — тяжёлый, стеклянный, с притёртой пробкой.

Флакон завис в воздухе. На секунду, не больше — Лавка подхватила его, удержала и мягко вернула на полку. Ася замерла на табуретке с вытянутой рукой.

[Вот для таких случаев я и берегу силы.]

— Спасибо, — сказала Ася без обычного ехидства.

Днём было всего трое клиентов. Первая — девочка лет четырнадцати, которая пришла с записочкой от матери: «Три пучка полыни обыкновенной, один пучок зверобоя, банку лунной соли мелкого помола». Ася собрала заказ, девочка заплатила, поблагодарила и убежала.

Второй — клиент с амулетом на неправильной руке. Ася проверила, выяснила проблему, объяснила. Выяснение заняло пятнадцать минут и стоило мне изрядного количества терпения, потому что клиент настаивал, что «на какой руке носить — это суеверия».

[Имеет. Амулет привязан к доминантной руке владельца. Если он левша — на левую. Правша — на правую. Это не суеверие, это магическая механика.]

Я объяснил. Клиент ушёл, бормоча, что «раньше таких тонкостей не было». Ася закатила глаза. Третий клиент купил большой набор свеч и ушёл за две минуты — идеальный покупатель.

После закрытия я вышел на третью вечернюю прогулку. На этот раз в другую сторону: за Портовой набережной, в район, который Ася называла Литейным. Старые дома, узкие улицы. Я прошёл мимо закрытой аптеки, мимо трактира, из которого доносились голоса и звон посуды, свернул в переулок, вышел на улицу пошире.

Я шёл, и в какой-то момент улица начала спускаться.

Плавно, с тем мягким уклоном, который делает походку чуть легче, а взгляд — чуть дальше. Мощёная мостовая, булыжник — старый, обкатанный, с травой в стыках. В конце улицы блеснула вода. Река. И свет на воде — ровно такой, как в видении.

Я остановился. Сердце стукнуло чуть сильнее.

Дома стояли по обеим сторонам — плотно, плечом к плечу, в три-четыре этажа. Высокие окна, чугунные балконы. Женщина в тёмном платье вышла из подъезда третьего дома, посмотрела на небо, раскрыла зонт и пошла вниз, к набережной хотя не было ни намека на дождь. На подоконнике второго этажа сидела рыжая кошка и смотрела на меня с тем выражением, с которым кошки смотрят на всех: вежливое безразличие.

Та самая улица.

Я узнавал её даже не разумом, а чем-то глубже, и узнавание было безошибочным. Пошёл медленнее. Считал дома. Первый жёлтый, с белыми наличниками. Второй кирпичный, без штукатурки. Третий серый, с облупившейся краской.

Четвёртый.

Серо-голубой фасад. Следы старой покраски, по которой было видно, что когда-то цвет был ярче, насыщеннее. Лепнина над окнами второго и третьего этажа: листья, переплетённые с виноградными лозами. Работа старая, местами обколотая, но узор сохранился.

Парадная дверь тёмная, тяжёлая, с латунной ручкой. Я потянул и она открылась.

Подъезд пахнул камнем и старым деревом. Широкие ступени, кованые перила с балясинами, которые когда-то были начищены до блеска, а теперь потускнели.

Я поднимался медленно, но не из осторожности, а потому что узнавал. Ступени. Перила. Свет, падающий из высокого окна на площадке между этажами. Всё совпадало — вплоть до трещины в штукатурке на стене второго этажа, которую я видел в видении, хотя она мелькнула на долю секунды.

Первый этаж, второй. На площадках по три двери, с номерами на латунных табличках. За одной из дверей кто-то играл на пианино.

Третий этаж.

Дверь слева под номером семь.

Я стоял перед ней и смотрел на цифру. Семёрка была слегка покосившаяся — верхний шуруп ослаб, и табличка наклонилась вправо. За дверью была тишина. Кто-то здесь жил. Кто-то ждал.

Или не ждал. Я не знал, что за этой дверью, и Лавка, следящая из кармана для часов, не знала. Ритуал привёл меня сюда, но ритуал принадлежал Воронову, а Воронова больше не было. Впрочем, далеко не факт, что и он бы узнал это место.

[Ты нашёл.]

— Нашёл, — сказал я.

Поднял руку и постучал три раза. Ровно, не слишком громко.

Тишина. Потом шаги. Лёгкие, быстрые. Щёлкнул замок.

Дверь открылась.

На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти. Тёмные волосы до плеч, серые глаза, острые скулы. Домашнее платье, босые ноги на деревянном полу. В руке кружка с чем-то дымящимся.

Она посмотрела на меня начала с недоумением, а потом с узнаванием. Глаза расширились, кружка в руке дрогнула. Не упала, но дымящаяся жидкость плеснула через край, и капля упала на деревянный пол.

Она не заметила.

— Пётр? — сказала она. Голос был тихий, чуть хрипловатый. — Почему ты здесь? Где ты был⁈