Мы выскользнули из Мишкиной квартиры, когда часы показывали без четверти одиннадцать. В подъезде, как всегда, воняло кошачьей мочой и жареными котлетами. Маша держала меня за руку так крепко, словно боялась потерять.

— Тебе всё понравилось? — спросила она тихо, чтобы вдруг кто не услышал, пока мы спускались по лестнице.

— А то, — усмехнулся я. — Мишка теперь до следующего дня рождения будет вспоминать, как ты его в щёчку чмокнула.

— Дурак, — толкнула она меня плечом, но в голосе не слышалось обиды. — Я не об этом.

— Ах, вот ты про что? — я притянул Машу к себе. Поцелуй заставил забыть обо всём, и мир вокруг перестал существовать.

— Это было потрясающе, — выдохнул я, когда мы наконец отстранились друг от друга.

— Идём уже, болтун, — она шутливо шлепнула меня по заднице и потянула к выходу.

У подъезда я чуть не столкнулся нос к носу с Мишкиными родителями. Его батя сразу приметил, что я крепко держу Машу за руку, и многозначительно хмыкнул. Тётя Наташа, считав наше смущение, мягко поинтересовалась:

— Уже расходитесь? А то мы с отцом даже побаиваемся заходить, — улыбнулась она, проницательно глядя на нас.

— Да не переживайте вы так. Всё в порядке: все живы-здоровы, драк не было, — заверил я её, стараясь звучать уверенно.

— Ну, мы пойдем? — я невольно замялся под тяжелым взглядом отца друга. — Время уже не детское, а мне ещё девушку провожать, — я покосился на Машу, которая стояла, опустив глаза.

— Идите уже, — буркнул мужчина, доставая ключи и кивком освобождая нам дорогу.

Напряжение тут же спало, и мы наконец-то смогли облегченно выдохнуть.

— До свидания, — пискнула Машка и потянула меня прочь от подъезда.

Только отойдя шагов на двадцать, она наконец выдохнула:

— Блин, ну и напугали они ты меня… Я думала, сейчас начнут нотации читать.

— Да с чего вдруг? — удивился я, глядя на её перепуганное лицо.

— Да мало ли… Что так поздно, что за ручки держимся… Кто их знает?.

Я усмехнулся, притянул её к себе и чмокнул в макушку:

— Не бойся маленькая. Они адекватные люди.

— Проводишь? — спросила Маша, глядя на меня снизу вверх.

— А то, — я крепче сжал её ладонь.

Она улыбнулась и прижалась к моему плечу. Мы брели через дворы, а лето неумолимо заканчивалось. Ночь дышала прохладой, фонари горели вполсилы, а где-то вдалеке лениво перелаивались собаки.

Мы подошли к её дому, когда часы на моей руке показывали — одиннадцать. Ночь была прохладная, августовская; пахло бензином от редких машин во дворе и близкой осенью. Я уже собирался сказать что-то умное о том, как мне повезло с Машей, но тут из темноты подъезда выскочил ОН.

— Маша! Ты где была⁈ — голос высокий, нервный, с лёгкой истерикой.

Я невольно отшатнулся. Перед нами стоял тот самый очкарик со смешными усиками, которого я приметил вместе с Машей ещё в тот вечер. Мы тогда сидели с Пипой на лавке; он ещё выдал про неё: «Зачётная бабёнка». Я этого персонажа почему-то хорошо запомнил.

Этот тип буквально буравил меня взглядом, полным злости и подозрения. Его лицо скривилось, выражая такую бурю эмоций, что, казалось, из ушей вот-вот пойдёт пар.

— Где тебя носит? Ты на часы смотрела⁈ Я тут час торчу, думал уже в милицию звонить! — его голос срывался на визг.

Машка закатила глаза и вздохнула так, будто эта сцена повторялась ежедневно.

— Тёма, угомонись, — отрезала она. — Я была у друзей на дне рождения. Всё под контролем.

— Под контролем⁈ — очкарик аж подпрыгнул. Оправа съехала на кончик носа, а редкая растительность над губой смешно задрожала. — А этот кто такой? — он ткнул пальцем в мою сторону.

Я стоял и пытался сообразить, что за хрен с горы тут нарисовался. Прыщавый «интеллектуал», чьи усики явно не добавляли ему солидности. И какого, спрашивается, лешего он тут орет? Маша про этого кадра мне ничего не говорила.

— Артём, прекрати, — Маша решительно шагнула ко мне и сжала мою руку. Её ладонь была тёплой и уверенной. — Это Лёша. Мой… в общем, мой парень.

У меня внутри всё запело от этих слов.

— А это, — она кивнула на очкарика, — Артём. Мой двоюродный брат. Приехал поступать в МГУ на журфак, экзамены сдал, теперь ждёт места в общаге. Пока у нас живёт.

«Двоюродный брат», — подумал я с облегчением и выдохнул, чувствуя, как разжимаются кулаки. Я-то решил сначала, что это очередной ухажёр, и уже приготовился защищать статус «альфа-самца», а тут реальность оказалась куда прозаичнее.

— А-а, — протянул я, стараясь говорить спокойно. — Ну, тогда понятно, вопросов нет.

— Что тебе понятно? — набычился Артём, но в его голосе уже не было прежней воинственности.

— Что ты за Машу переживаешь, — дипломатично улыбнулся я. — Правильно делаешь. Я бы тоже на твоём месте дёргался, если бы моя сестра в такое время гуляла неизвестно с кем.

Мы постояли ещё минуту. Артём явно не знал, куда себя деть — то ли топать домой, то ли ждать продолжения.

И тут из окна третьего этажа раздался властный окрик:

— Мария! Ты тут⁈ А ну живо домой, кому сказала!

Это была бабушка — её голос звучал твёрдо и не терпя возражений.

Машка вздрогнула и, поспешно чмокнув меня в щёку, прошептала:

— Всё, я побежала. Спокойной ночи, Лёш. Тёма, пошли, а то нам обоим влетит!

Она рванула к подъезду, Артём потрусил следом, на ходу обернувшись и кивнув мне на прощание.

Тяжёлая дверь хлопнула. Я остался один.

Я шёл домой не спеша, пиная камешки и глядя на звёзды. В голове крутились мысли, а на душе было тепло.

Странно всё складывается. Ещё месяц назад я был никем. Обычный школьник в пионерском лагере, никаких планов на будущее. А теперь… Теперь у меня есть Машка. Есть друзья. Этот двор, где меня знают в лицо. Даже этот чокнутый Артём с его забавными усиками стал частью моей жизни.

Я усмехнулся, поймав себя на том, что улыбка не сходит с лица.

Двоюродный брат… А я-то навоображал себе. Хотя о чём я? Машка сразу же сказала, что бывших у неё нет. Ну, кроме того придурка у кинотеатра, но тот и за ухажёра-то не считается — просто неприятный эпизод. А тут — Машкин брат, будущий журналист. С такими забавными усиками только в «Крокодиле» карикатуры рисовать на его физиономию!

Дверь открыла мама.

— Лёшка, ты где так долго шлялся? Время-то видел сколько⁈ — она недовольно глянула на меня.

Я усмехнулся, приобнял её за плечи и тихо сказал:

— Мам, всё нормально. Я просто… девушку провожал, вот и слегка задержался.

Она замерла на секунду, а потом махнула рукой:

— Иди уже спать, донжуан.

Я пошёл к себе.

— Лёшка, вставай! — мамин голос ворвался в комнату вместе с запахом жареных пирожков. — А то на линейку опоздаешь!

Я разлепил веки и первым делом наткнулся на роскошный букет гладиолусов, стоявший на столе в вазе. Огромные тёмно-розовые соцветия в утренних лучах выглядели торжественно и даже немного пугающе — как напоминание о том, что беззаботное лето окончательно подошло к концу, и теперь впереди целый учебный год.

Через полчаса я стоял перед зеркалом в прихожей, одетый в форму и с увесистым букетом в руке, чувствуя себя настоящим музейным экспонатом. Пиджак казался тесным, брюки — слишком длинными, а галстук — чересчур тугим.

— Дай-ка посмотрю, — мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она внимательно оглядела меня со всех сторон: поправила воротничок, одёрнула пиджак, пригладила вихры на макушке. — Ну, красавец. Жаних! Иди давай, не опаздывай.

Я чмокнул её в щёку и поспешно выскочил за дверь.

У подъезда меня уже ждали. Мишка прислонился к стене с таким видом, будто его сейчас поведут на расстрел. В одной руке он сжимал потрёпанный портфель, в другой — куцый букетик астр, который, казалось, осыплется от малейшего дуновения ветра. Лицо друга выражало такую вселенскую тоску, что я не смог сдержать улыбки.

— Привет, Миха, — поздоровался я. — Чего такой кислый?

— А чему радоваться? — буркнул Мишка, скривившись так, словно съел лимон. — Опять эта физика, эта алгебра… А после уроков ещё и на дополнительные таскаться. Я вообще не понимаю, зачем люди придумали эту чёртову школу.

Рядом с ним стояла Ленка — настоящая красотка в белоснежном фартуке и с огромными бантами. В руках она бережно держала букетик садовых роз, а вот её сумки нигде не было видно.

— А где твой портфель? — спросил я, удивлённо приподняв бровь.

Ленка лишь улыбнулась и многозначительно кивнула в сторону Мишки. Только сейчас я заметил, что тот, помимо своего потрёпанного ранца, прижимает к боку ещё один — синенький, с вышитой на кармашке совой.

— Рыцарь, — хмыкнул я, не скрывая улыбки. — Прямо Дон Кихот с двумя ранцами наперевес.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Мишка. Он переступил с ноги на ногу, неловко перехватывая ношу поудобнее. — У неё портфель тяжёлый. А я сильный.

— Конечно, сильный, — Ленка нежно коснулась его плеча, и её глаза сияли благодарностью. — Мой настоящий герой.

Мишка вспыхнул так стремительно, что даже его уши стали ярко-малиновыми. Он попытался что-то выдавить в ответ, но лишь смущённо кашлянул и принялся с предельным интересом изучать трещины на асфальте.

Первое сентября в этом году выпало на воскресенье, и это стало едва ли не главным подарком судьбы. Все дети в нашем дворе, да и во всей Москве, казалось, светились от радости: каникулы продлились на целые сутки. Маленький, но такой важный бонус к уходящему лету.

Мы двинулись к школе. По пути к нам присоединялись знакомые: Колька из нашего двора, Вера, сестра Серёги, и ещё пара человек из параллельных классов. Нарядные, с букетами наперевес — у всех на физиономиях читалось одно и то же: «Господи, зачем это вообще нужно?»

Ленка шла налегке, помахивая цветами и напевая что-то себе под нос. Мишка пыхтел под тяжестью двух портфелей, но вида не подавал. Я шагал рядом и думал о том, что школа, оказывается, может быть даже… прикольной? Нет, не сама учёба, а это утро. Ощущение, когда ты не один, а в большой компании.

Мы подошли к школе. Наш 9-й «А» уже сбился в кучу у входа: девчонки в белоснежных фартуках, пацаны в строгих пиджаках. Галдели все разом, перебивая друг друга. Кто-то уже умудрился помять букет, кто-то поспешно пудрил нос перед карманным зеркальцем, а кто-то в сотый раз поправлял галстук. Классная руководительница, Татьяна Николаевна, суетилась в центре этой шумной толпы, пытаясь превратить неуправляемую массу в подобие колонны.

— Девятый «А»! Ко мне! Живо! — её голос звучал строго, с явными нотками беспокойства.

А я стоял, щурился на яркое солнце и думал: «Второй шанс, говорите? Что ж, а он чертовски неплох».

— Девятый «А», строиться! — зычно скомандовала Татьяна Николаевна.

И мы построились. Началась линейка. Первый звонок. Сентябрь. Галдёж притих, уступая место официальным речам.

Линейка тянулась бесконечно долго. Директор вещал о важности образования и о том, что новый учебный год должен стать периодом ударного труда. Первоклашки застыли с огромными букетами, напуганные до смерти, а их мамы и бабушки в сторонке украдкой утирали слёзы платочками. Старшеклассники откровенно скучали, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то из самых дерзких уже успел свинтить за угол — «подышать воздухом», а на деле — сделать пару быстрых затяжек, пока учителя заняты официозом.

Колокольчик вручили первоклашке — крохотной девчушке с пышными бантами, которую здоровый бугай-старшеклассник нёс на плече. Она звонила изо всех сил, краснея от натуги и восторга. И в этом было что-то настолько настоящее, что даже Лёху, видавшего виды парня из будущего, проняло до глубины души. Он вдруг почувствовал, как предательски защипало в носу.

Потом все хлынули внутрь. Коридоры пахли масляной краской, свежевымытыми полами и общим волнением. Учителя спешили по кабинетам, ученики искали закреплённые за ними классы; кто-то уже умудрился опоздать на первый урок, хотя тот ещё официально не начался.

Мы с Мишкой поднялись на третий этаж, зашли в кабинет и заняли привычное место — третью парту у окна. На столе уже дожидались новые учебники, пахнущие свежей типографской пылью. Я открыл один и наугад пролистал страницы. История СССР. События, которые я когда-то изучал, здесь выглядели совсем иначе.

В класс вваливались одноклассники. Кто-то здоровался, кто-то молча проходил мимо. Ленка уселась впереди, обернулась и заговорщицки подмигнула. Рядом с ней плюхнулся какой-то паренёк, тяжело вздохнул и уставился в окно, где по стеклу уже лениво стекали первые капли дождя.

Зашла Татьяна Николаевна, и класс мгновенно притих. Она оглядела всех поверх очков, поправила стопку журналов и заговорила о планах на год: о дисциплине, оценках и о том, что девятый класс — это первый серьёзный рубеж.

Честно говоря, я слушал её вполуха. Мои мысли витали далеко — у той самой скамейки у Машкиного подъезда.

Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, чертили на нём мутные ручейки. Кто-то в классе зевнул, кто-то шептался на задней парте. Татьяна Николаевна строго цыкнула, и воцарилась тишина.

Я смотрел в окно. На подоконнике мок голубь — нахохлившийся и несчастный. Где-то там, за пеленой дождя и серыми крышами, угадывался центр Москвы — невидимый, но вполне ощутимый. Классный час пролетел незаметно. Мы, казалось, только вошли и расселись по местам, а уже прозвенел звонок на перемену.

Следующим уроком была литература. Учительница, Анна Владимировна — пожилая женщина с идеальной осанкой и седым пучком на затылке, — вошла в класс так бесшумно, что её появление заметили не сразу. Она секунду помедлила у двери, оглядывая притихших учеников, затем неспешно прошла к своему месту, положила журнал на стол и только тогда произнесла:

— Здравствуйте, девятый «А». Поздравляю вас с началом учебного года.

Голос у неё был негромкий, но в классе мгновенно воцарилась тишина. Анну Владимировну побаивались. Не потому, что она кричала или швырялась двойками — она просто смотрела так, что хотелось провалиться сквозь землю, если не выучил стихотворение или забил на домашку.

— Надеюсь, за лето вы не забыли, что такое русская литература, — продолжила она, раскрывая журнал. — А если забыли, у вас будет возможность вспомнить. Сегодня пишем сочинение на тему «Как я провёл лето».

По классу прокатился тихий стон. Я усмехнулся про себя. Сочинение про лето — классика жанра. Писал такие десятки раз в прошлой жизни.

— Без паники, — Анна Владимировна подняла руку. — Это не для оценки, а для теста. Хочу понять, с кем имею дело в этом году.

Она раздала листы, и класс дружно заскрипел ручками. Я уставился в пустую страницу и задумался. Что писать? Про то, как валялся в больнице с пробитой головой? Про драку с хулиганами или про пионерский лагерь? А может, про то, как однажды очутился в чужом теле?

«Нет, — одёрнул я сам себя, — такое строчить точно не стоит. Иначе мигом загремишь в дурку, а это в мои планы на ближайший год совершенно не входило».

Я усмехнулся и принялся набрасывать дежурные фразы про прогулки, речку и прочитанные книги. Ничего особенного — просто чтобы отстали.

Мишка рядом строчил так неистово, будто боялся, что паста в руке вот-вот закончится. Ленка писала аккуратно, задумчиво покусывая губу. Где-то сзади послышался шёпот — кто-то пытался что-то выяснить у соседа, но Анна Владимировна лишь кашлянула, и звук мгновенно стих.

Я дописал последнее предложение, поставил точку и откинулся на спинку стула. За окном всё так же монотонно моросило. Голубь на подоконнике исчез, оставив на стекле лишь мокрый след от лапок.

— Время вышло, — ровно через сорок минут произнесла Анна Владимировна. — Сдаём работы.

Листы зашуршали, поползли по рядам к учительскому столу. Я протянул свой и почувствовал странное облегчение. Первый урок в этом новом для меня времени остался позади.

На перемене стоял невообразимый шум. Коридоры заполнились криками, смехом и топотом сотен ног. Кто-то мчался в столовую за пирожками, кто-то бурно обсуждал учителей, а кто-то просто орал без всякого повода.

Я вышел из класса и прислонился к стене, наблюдая за этой почти забытой суетой. Мишка куда-то испарился, Ленка задержалась у кабинета, болтая с подружками. И тут я увидел её.

Она шла по коридору в компании двух десятиклассниц, не обращая ни на кого внимания. Она прошла мимо, лишь вскользь мазнув по мне совершенно безразличным взглядом.

Девушка буквально дефилировала по коридору в компании двух десятиклассниц, качая бедрами и не обращая ни на кого внимания. Она прошла мимо, лишь вскользь мазнув по мне совершенно безразличным взглядом. И тут я понял: эта цыпочка точно должна быть моей.

Урок истории тянулся бесконечно. Учительница, пожилая женщина с седым пучком на затылке, бубнила про революцию, про Ленина, про то, как «мы идём к светлому будущему». Я слушал и внутренне усмехался. Знал бы она, чем всё это кончится.

Мишка рядом усердно скрипел ручкой, то и дело поправляя сползающие на кончик носа очки. Ленка слушала учительницу с идеально прямой спиной, изображая на лице крайнюю степень заинтересованности. На задних рядах вполголоса шептались, шуршали бумагой, передавая записки. Обычная школьная рутина, в которую я пытался вписаться.

Прозвенел звонок, и класс мгновенно взорвался шумом и грохотом стульев. Ленка обернулась ко мне, собираясь что-то спросить, но её тут же перехватила подружка, увлекая за собой в коридор. Мишка суетливо заталкивал учебник в сумку, ворча, что надо нестись в столовую.

— Лёх, идёшь? — спросил он.

— Ступай, Мишка, — отозвался я. — В столовой встретимся.

Пообедать я, конечно, тоже был не против, но мне отчаянно хотелось ещё разок взглянуть на ту сногсшибательную десятиклассницу, а если повезёт — хотя бы разузнать о ней побольше. Я вышел в коридор, лавируя в шумном потоке школьников, и направился прямиком к лестнице на третий этаж, где обычно кучковались десятые классы.

Я только успел сделать шаг ей навстречу, как дорогу мне преградил десятиклассник. Настоящий бугай: плечи вразлёт, кулаки с пивную кружку. Он буквально подлетел ко мне, сократив дистанцию до опасного минимума, и, обдав запахом дешёвых сигарет, процедил сквозь зубы:

— Слышь, малой, чё тут забыл?

— А тебе-то какое дело? — спокойно поинтересовался я.

— Э, не борзей, — нахмурился бугай.

— Я и не борзею, — ответил я, сохраняя внешнее хладнокровие. — Просто хотел с девушкой познакомиться. — Я кивнул в сторону Тани.

Десятиклассница, услышав наш разговор, лишь красноречиво изогнула бровь, но промолчала.

— Слушай сюда, малыш. Чтобы я тебя рядом с Танькой Коровкиной больше не видел. Усёк?

Он ощутимо ткнул пальцем мне в грудь, заставляя пошатнуться.

— Иначе что? — я прищурился, глядя ему прямо в переносицу.

— Иначе я за себя не ручаюсь, — он осклабился, играя желваками. — Второго предупреждения не будет. Понял, нет?

Я не отвёл взгляда. Напротив, позволил себе едва заметную, почти циничную улыбку — такие бесят подобных придурков куда сильнее, чем сжатые кулаки.

— Слушай, — негромко произнёс я, — а Танька Коровкина в курсе, что ты её в личную собственность записал? Или она у тебя в инвентарной ведомости под номером числится?

Бугай на мгновение завис. Его желваки перестали ходить ходуном, а в глазах отразился мучительный мыслительный процесс. Термин «инвентарная ведомость» явно не входил в его повседневный лексикон.

— Чё? — только и смог выдавить он, ослабляя хватку. — Какая ещё ведомость? Ты чё несёшь, мелкий?

— Я к тому, — я сделал шаг вперёд, заставляя его потесниться, — что крепостное право давно отменили. Девушка сама решает, с кем ей знакомиться. Или боишься, что конкуренцию не вытянешь, раз приходится вот так территорию метить?

Танька, стоявшая в паре метров, не выдержала и прыснула, прикрыв рот ладошкой. Это был удар ниже пояса. Бугай покраснел так, что стал похож на перезрелый помидор.

— Ты… ты чё, самый умный, да⁈ — взревел он, замахиваясь.

От удара я ловко увернулся и сразу увеличил дистанцию.

— Ладно, ладно, понял я всё! — выкрикнул я бугаю, не подпуская его к себе. — Ухожу!

А потом, уже на бегу, обернулся к десятикласснице:

— Танюша, жду тебя после уроков у школы! Приходи!

И я припустил вниз по лестнице, спасаясь от окончательно слетевшего с катушек десятиклассника.

Татьяну после уроков у входа в школу я не обнаружил, зато этот бугай уже стоял там и поджидал меня в компании двух приятелей, то и дело бросая недобрый взгляд на двери школы.

Я понимал, что эту тройку мне в одиночку не потянуть, и решил поискать другой выход. Но как на зло все окна первого этажа были с решётками, а прыгать со второго показалось слишком опасным: высоко, велик шанс что-нибудь себе сломать.

«Эх, — подумал я, — и дёрнул же меня чёрт ляпнуть не подумав!»

И что теперь делать? Быть побитым совсем не хотелось, а другого способа выбраться из здания просто не существовало. Я уже всерьёз прикидывал свои шансы приземлиться со второго этажа, когда позади послышались тяжёлые, размеренные шаги. Обернувшись, я увидел Виктора Палыча — нашего физрука. Мужик он был суровый: старой закалки, с кулачищами размером с кочан капусты и взглядом, от которого любому прогульщику становилось не по себе.

— Гаранин? — гулко произнёс он, остановившись рядом. — Ты чего тут затаился, как партизан в засаде? Уроки кончились, дуй домой.

Я посмотрел на него, и в голове быстро сложился план действий. Прятаться за спиной учителя было бы нечестно, но использовать ситуацию с умом — это уже хоть какая-то стратегия.

— Да вот, Виктор Палыч, — вздохнул я, сохраняя максимально невозмутимый вид. — Там на крыльце целый «комитет по встрече» из десятого класса. Хотят со мной какие-то спортивные достижения обсудить. Боюсь, втроём на одного — это не совсем по олимпийским правилам.

Физрук прищурился, глянул в окно, за которым маячили три угрюмые фигуры, и в его глазах промелькнул недобрый огонёк.

— Спортивные достижения, говоришь? — он усмехнулся, поправляя воротник олимпийки. — Ну пошли, обсудим вместе. Заодно проверим их нормативы.

Когда мы вышли на крыльцо, «комитет по встрече» мгновенно подобрался. Бугай, уже приготовивший и кулаки, и какую-то едкую фразу, подавился словами на полуслове. Стоило ему увидеть рядом со мной монументальную фигуру Виктора Палыча, как он в секунду растерял всю свою спесь.

— О, здорово, пацаны! — весело выкликнул я, первым нарушая тишину.

— Виктор Палыч, как раз хотел у вас спросить: за выход втроём на одного у нас в школе грамоты дают? Или что-то другое за это полагается?

Бугай густо покраснел и поглубже сунул руки в карманы, стараясь казаться максимально непричастным.

— Да мы чё, Виктор Палыч… — пробормотал он, изучая взглядом забор. — Мы просто тихо стоим. Погодой любуемся.

— Погодой? — Физрук сделал уверенный шаг вперёд, и тень от его огромных плеч накрыла всю троицу.

— А я смотрю — вы тут застоялись, орлы. Энергия после каникул так и прёт. Может, вместо любования природой сделаем пару кругов вокруг школы? Для укрепления духа, так сказать.

Один из приятели бугая начал боком-боком отползать к калитке.

— Не-не, мы уже уходим! Нам это… домашнее задание ещё делать! — пискнул один из них и тоже попятился.

— Вот и правильно, — отрезал физрук. — А то я ведь могу и внеплановую проверку на брусьях устроить. Завтра же, первым уроком.

Троица, больше ничего не сказав, развернулась и понуро поплелась прочь. Бугай на ходу сутулился, пытаясь спрятать задетую гордость, а его приятели и вовсе ускорили шаг, стараясь поскорее раствориться с территории школьного двора.

Я проводил их взглядом, как чувствуя, как внутри понемногу разжимается тугая пружина напряжения.

— Спасибо, Виктор Палыч, — сказал я, поворачиваясь к физруку. — Если бы не вы.

Он положил руку мне на плечо. Ладонь у него была твёрдая, словно дубовая доска.

— Иди уж, «стратег», — хмыкнул он, пряча в усах одобрительную улыбку. — Но в следующий раз старайся решать свои «дипломатические вопросы» до того, как противник выставит против тебя тяжёлую артиллерию. Это понятно?

— Постараюсь, — ответил я, встретившись с ним взглядом.

Я уже почти вышел за ворота, как вдруг невольно оглянулся. На втором этаже, в одном из проёмов рекреации, мелькнул знакомый силуэт. Танька Коровкина стояла у окна, прижав ладонь к щеке. Увидев, что я смотрю, она не отвернулась, а лишь едва заметно улыбнулась и помахала мне рукой.

Это была победа. Небольшая, школьная, но невероятно приятная. Я поправил лямку портфеля и уверенно зашагал в сторону дома, насвистывая мелодию из своей «прошлой» жизни.

Я насвистывал «Don’t Worry, Be Happy» Макферрина — забавный и нелепый выбор для этого времени, ведь до выхода этой песни оставалось ещё добрых сорок лет. Но мелодия идеально ложилась на скорость моих шагов и победное настроение.

Прохожие с зонтами в руках иногда оборачивались, удивлённо глядя на школьника с портфелем, так заливисто насвистывавшего незнакомый мотив. Они не знали этой музыки, а я чувствовал себя туристом, случайно забредшим в декорации старого фильма.

Дома, как всегда, пахло жареным луком, домашними котлетами и простым чёрным хлебом. Бабушка в цветном фартуке привычно хлопотала у плиты, одновременно умудряясь, не снимая очков, изучать свежую газету. Со школьным обедом я сегодня пролетел, поэтому теперь сидел за столом, прихлёбывая остывающий чай из гранёного стакана в подстаканнике и намазывая на хлеб густое смородиновое варенье.

Бабушка отложила газету, поправила очки и внимательно посмотрела на меня:

— Лёшка, — негромко произнесла она, сложив руки на фартуке. — Ты чего такой счастливый? Случилось чего в школе? — Она прищурилась, изучая моё лицо. — Или влюбился в кого?

— Да брось ты, бабуль, — я поспешно уткнулся в чай, стараясь спрятать улыбку за краем стакана. — Просто в школе друзей встретил, мы же всё лето не виделись.

Я зачерпнул ещё ложку варенья, чувствуя, как бабушка продолжает сверлить меня взглядом.

— Друзей, говоришь? — она усмехнулась, возвращаясь к плите. — Ну, друзья — это хорошо. Главное, чтобы эти твои друзья нормальными были, а не шалопаями какими.

— Слушай, Лёш, — бабушка вытерла руки о фартук и обернулась ко мне с просительной улыбкой. — Ты как с обедом закончишь, сбегай в садик за Иришкой, а? А то я завертелась совсем. Обещала на ужин блинчиков с творогом сварганить, сама не успею обернуться.

— Конечно, бабуль, — легко согласился я, допивая чай залпом. — Схожу, мне не трудно.

Выйдя из подъезда, я столкнулся с Мишкой. Тот стоял, прислонившись к перилам, и с азартом ковырял в зубах щепкой.

— О, Лёха! — просиял он. — А ты куда это намылился? Я как раз за тобой зайти хотел, погулять.

— В садик иду, за мелкой, — ответил я, поправляя воротник рубашки. — Пошли со мной, по дороге и перетрём.

Мишка на мгновение завис, удивлённо приподняв брови.

— В садик? Ты? — Он хмыкнул, неохотно отлипая от перил. — Раньше тебя сходить за сестрой под дулом пистолета не выгнать было. Говорил, мол, западло пацанам с малявками возиться. Ну ладно, погнали, всё равно делать нечего.

Мы шагали по щербатому тротуару, пиная рыжую листву. Я, стараясь придать голосу максимально будничный тон, словно спрашиваю о погоде, поинтересовался:

— Слышь, Мих… А ты про Таньку Коровкину что знаешь? Ну, в смысле, с кем она ходит? А то я вспомнить что-то не могу.

Мишка споткнулся на ровном месте и уставился на меня так, будто я признался в любви к завучу.

— Ты чё, Лёх? — Он присвистнул, засунув руки в карманы брюк. — Коровкина — это легенда! Она из десятого «А», за ней полшколы сохнет. Особенно Колька Свирид. Говорят, дурной он на всю голову, проходу ей не даёт.

Мишка покосился на меня с хитрым прищуром:

— А тебе-то она зачем? Неужто втюрился? Не советую даже подходить к ней — Свирид шутить не любит. Да и у тебя Маша есть, она ничуть не хуже Таньки, — тараторил друг.

— Маша далеко, — вздохнул я. — На месяц «на картошку» уехала. А вдруг найдёт там себе кого? Приедет и даст мне от ворот поворот. А так и не обидно будет — вроде как у меня уже новая подружка. Понял логику?

Мишка на мгновение замолчал, переваривая услышанное, а потом вдруг громко гоготнул, хлопнув себя по животу.

— Ну ты, Лёха, даёшь! — заржал он, толкнув меня плечом. — Слышь, ты когда таким бабником стать успел? Всегда думал, что ты у нас скромный парень, а тут такое.

Я лишь усмехнулся, продолжая размеренно шагать. Мишкин смех совсем не задевал — скорее забавлял. Он видел во мне повзрослевшего друга, который просто не хочет остаться у разбитого корыта.

— Жизнь такая, Миха, — философски бросил я. — Учит вовремя соломку подстилить.

За разговорами мы и не заметили, как подошли к низкому забору, выкрашенному в ядовито-зелёный цвет. За ним виднелось приземистое здание детского сада, откуда доносились детские крики и до боли знакомый запах манной каши.

— Ну всё, приплыли, — Мишка затормозил у калитки. — Я тут подожду, — бросил он, а я вошёл на территорию детсада.

Молоденькая воспитательница отдала мне сестру, и мы отправились в обратный путь. У самого подъезда встретили Ленку, которая рассказала, что вот-вот должна подойти её мама и они собираются вместе сходить в магазин за продуктами.

Я оставил ребят у подъезда и быстро отвёл Ирку домой. Дома уже вовсю шкварчала сковородка, наполняя квартиру ароматом блинов. Я заглянул на кухню и, пока бабуля не видела, нагло спёр себе пару штук.

— Ба! — крикнул я, на ходу засовывая в рот добычу. — Я на часок пойду погуляю, пока родители не вернулись! К ужину буду как штык!

Бабушка выглянула в коридор, вытирая руки о фартук:

— Лёша, а уроки кто будет делать? — донеслось мне в спину, когда я уже натягивал ветровку.

— После ужина сделаю, бабуль! — выкрикнул я, держась за дверную ручку. — Нам по истории всего один параграф на сегодня задали, я его за пять минут проглочу!

Дверь захлопнулась. Я перепрыгнул через три ступеньки и вылетел из подъезда. Ленка и Мишка всё ещё стояли там, о чём-то оживлённо споря, но, увидев меня, тут же замолчали.

Судя по тому, как они синхронно захлопнули рты при моём появлении, косточки мне перемыли знатно. Ленка смотрела на меня с прищуром — так смотрят на человека, который внезапно объявил, что собрался голыми руками ловить ежа.

— Ну и чего затихли? — спросил я, дожёвывая блин. — Меня, что ли, обсуждаете?

Мишка замялся, ковыряя носком ботинка асфальт, а Ленка молчать не стала.

— Коровкину, — отрезала она, буравя меня взглядом. — Лёш, ты вообще соображаешь? Она из десятого! Там поклонников — табун, да ещё Свирид этот тенью ходит. Ты страх потерял, что ли?

— Да чего вы разорались? — усмехнулся я, чувствуя, как внутри просыпается азарт взрослого мужика. — Я просто спросил. Или десятиклассницы у нас теперь в Красную книгу занесены? Пускают к ним только по спецпропускам?

Мишка хмыкнул — моя наглость ему зашла. Ленка же только закатила глаза.

— К ним пускают тех, у кого голова лишняя есть. А Свирид тебе её мигом оторвёт и глазом не моргнёт. Тебе оно надо, Гаранин?

— А давай поспорим? — я прищурился, глядя на притихших друзей.

Ленка и Мишка переглянулись. У Ленки в глазах мелькнуло подозрение, а у Мишки — чистый, незамутнённый азарт.

— О чём это ты, Гаранин? — осторожно спросила она.

— О Коровкиной, — я небрежно привалился к косяку подъезда. — Спорим, что через неделю она сама со мной заговорит? И не просто «привет», а что-нибудь поинтереснее. А Свирид при этом будет стоять в сторонке и сопеть в две дырочки.

— Ты с ума сошёл! — ахнула Ленка. — Он же тебя в асфальт закатает!

— На что спорим? — Мишка уже загорелся, забыв про осторожность.

Я на секунду задумался. Что может быть ценного для пацанов в это время?

— На ящик ситро, — выдал я первое, что пришло в голову из советских деликатесов. — Или на что там у нас сейчас спорят? Если я проиграю — с меня ящик лимонада и признание, что я дурак. А если выиграю…

— То что? — прищурился Мишка.

— То вы оба целую неделю будете называть меня «Мой повелитель». И беспрекословно слушаться во всём. Идёт?

Мишка первым не выдержал — жадно блеснув глазами, он протянул свою широкую ладонь.

— По рукам, «мой повелитель»! — заржал он, явно не веря в мой успех, но предвкушая халявный лимонад. — Ленка, разбивай!

Ленка колебалась. Она переводила взгляд с моей невозмутимой физиономии на Мишкину пятерню, явно пытаясь просчитать, в чём подвох.

— Ты же покойник, Гаранин, — вздохнула она, но всё же ребром ладони резко ударила по нашим сцепленным рукам.

— Покойник, но с ящиком ситро, — улыбнулся я, глядя на обеспокоенную подругу.

— Свирид так просто не отстанет, — грустно вздохнула Ленка. — Попомни моё слово.

— Посмотрим, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри приятно покалывает адреналин. — Считайте, время пошло. У меня неделя.

В этот момент дверь подъезда с грохотом распахнулась, и на крыльцо вышла Ленкина мать с пустой хозяйственной сумкой в руках.

— Лена, ты чего тут застряла? — строго прикрикнула она. — Магазин закроется, опять без молока останемся! А вы, оболтусы, чего замышляете? Опять курили за гаражами?

Мишка тут же принял вид невинного агнца. Я же просто вежливо поздоровался с женщиной и, ткнув друга в плечо, повёл его в сторону стадиона.

На беговой дорожке было пустынно. У дальних ворот мальчишки азартно гоняли мяч, с глухим стуком вколачивая его в сетку. Воздух, тронутый первой осенней прохладой, приятно бодрил.

— Ты что, Лёшка, всерьез решил круги нарезать? — удивился Мишка, притормозив у кромки поля. — Прямо в парадных брюках?

— А что делать? — Я туже затянул шнурки на кедах и закатал штанины. — Утром из-за этой линейки тренировку пропустил. Прямо не сидится на месте, Мих. Организм требует.

Я рванул с места. Мышцы отозвались непривычной, пружинистой мощью. Мишка постоял, недоуменно почесал затылок, но, не желая отставать, скинул сандалии и припустил следом, тяжело топая босиком по гаревой дорожке.

— Ну ты… даёшь… — пропыхтел он спустя пару кругов. Я же даже не сбил дыхание.

Я лишь загадочно усмехнулся, прибавляя ход. Хотелось нащупать предел этого нового тела. Если через неделю мне предстояло столкнуться со Свиридом, я должен был твердо знать, на что способен этот «обновленный» я.

На девятом круге я поймал тот самый ритм, когда тело поёт. Мишка остался далеко позади — он сидел на лавке, вытирая пот, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Скорость не падала. Наоборот, появилось чувство невесомости: подошвы кед едва касались земли, и каждый шаг давался с необычайной легкостью. Это был уже не просто бег, а настоящий восторг движения.

Когда я наконец перешёл на шаг и остановился у скамьи, дыхание оставалось ровным, будто я не пробежал три километра, а просто прогулялся. Мишка ошарашенно выдохнул:

— Ну ты даёшь, Лёха! Прямо настоящий спортсмен! — Не знаю, как у тебя это выходит, — выдохнул Мишка, — но научи и меня так же! Дай хотя бы пару советов, а?

Я лишь неопределённо пожал плечами и обтёр лицо ладонью, хотя кожа была почти сухой.

После забега мы ещё немного посидели на стадионе. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облупленную краску на воротах в медно-красный цвет.

Мы покинули стадион, когда тени от тополей вытянулись во всю ширь школьного двора. Ноги сами несли меня вперёд, а Мишка, то и дело поправляя сползающую с плеча дерматиновую сумку, едва поспевал следом.

— Пить охота — смерть, — пропыхтел мой друг. — Слышь, Лёх, давай завернём в «Гастроном»? У меня полтинник есть, батя утром мне вручил в честь нового учебного года.

Возле магазина было людно. Из открытых дверей тянуло смешанным ароматом «Докторской» колбасы и копчёной рыбы. Мишка встал в очередь в кассу — пробивать чек, а я пристроился у отдела «Соки-Воды». За прилавком грузная тётка в накрахмаленном белом чепце и халате ловко наливала из стеклянного конуса томатный сок, поглядывая на очередь с суровой важностью.

— Две «Буратино»! — звонко сказал Мишка, кладя пробитый чек на стеклянную витрину перед продавщицей.

Она привычным, механическим жестом подцепила открывалкой жестяные пробки. Раздался сочный хлопок, и из горлышек повалил белесый дымок — лимонад был из самого низа ящика, холодный.

Мы вышли на крыльцо. Мишка, на ходу запрокинув голову, жадно приложился к горлышку, а потом, шумно выдохнув, довольно крякнул. Я последовал его примеру. Колючие пузырьки газа приятно обожгли горло, а приторно-сладкий вкус с ноткой цедры показался мне в тот миг лучше любого нектара.

— Хорошо пошла! — Мишка с наслаждением зажмурился, утирая мокрые губы рукавом. — Слышь, ты, бутылки не выбрасывай, сдадим потом — еще на мороженое хватит.

Подъезд встретил меня привычными запахами жареного лука и сырости. Я взлетел на свой этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и даже не почувствовал привычной одышки.

— Мам, я дома! — крикнул я, скидывая кеды в узкой прихожей.

Из кухни вышла мама, вытирая руки о передник. Она взглянула на меня и застыла с выражением явного недовольства на лице.

— Лёша? Ты чего такой… взъерошенный? — мама окинула меня подозрительным взглядом. — И брюки все в пыли. Опять на пустыре с мальчишками в «казаков-разбойников» играл?

— На стадионе я был, мам, — спокойно ответил я. — Круги нарезал.

— Нарезал он… Спортсмен выискался! — Она неодобрительно качнула аккуратной причёской, но тут же смягчилась: — Ладно, ступай умывайся живо. Скоро отец с завода вернётся, ужинать сядем.

Пока я приводил себя в порядок, отец вернулся с работы. Я услышал его бас, еще когда переодевался. Быстро натянув треники и футболку, я пошёл на кухню.

Тут было тесно, но уютно. Отец сидел во главе стола, развернув свежий номер «Правды». От него пахло табачным дымом и тем особенным заводским духом — смесью мазута и остывшего металла.

— О, явился, атлет, — прогудел он, не поднимая глаз от газеты. — Мать говорит, ты в выходных брюках рекорды ставить вздумал? Ты это прекращай. Порвёшь — до следующей получки в латаных ходить будешь.

Он отложил газету на край стола и наконец внимательно посмотрел на меня. Я молча кивнул — понял, батя, — и занял своё место.

Мама ловко расставляла тарелки с дымящимся пюре и поджаристыми котлетами. Иришка, смешно надув щёки, увлечённо выковыривала из своей котлеты варёный лук.

— Ирочка, ешь давай, — строго приструнила её бабушка, пододвигая блюдце с хрустящим солёным огурцом. — А то не вырастешь, так и останешься навсегда пигалицей.

— Неа! — вдруг воскликнула сестра, уставившись на меня круглыми глазами-пуговками. — Я буду как Лёшка! Он сильный и красивый!

С этими словами она нахально показала бабушке язык, и даже её щёки вспыхнули от собственной смелости.

Отец отложил газету и пристально посмотрел на меня. Его тяжёлый, пронзительный взгляд обычно заставлял прежнего меня съёживаться и вжимать голову в плечи, но теперь я встретил его взор прямо, без тени страха. В воздухе повисла короткая, гулкая пауза.

— Хм, — отец хмыкнул, прищурившись. — И впрямь… Взгляд у тебя, Алексей, какой-то не мальчишечий стал. Стержень прорезался. Неужто за лето так заматерел?

— Пора уже, батя, — ответил я, вонзая вилку в сочную котлету. — Девятый класс всё-таки, не шутки.

— Ну, гляди, — отец одобрительно кивнул и потянулся к хлебнице. — Если в секцию какую соберёшься — скажи. У нас на заводе тренер по самбо — мировой мужик, я замолвлю словечко.

Бабушка недовольно поджала губы:

— Опять вы про драки! Лучше бы на фортепиано… У соседки вон внук, Генка, пальцы как у артиста, а наш всё в кулаки норовит помахать.

Но её уже никто не слушал…

Отец хмыкнул, отодвинул тарелку и, неожиданно для всех, упёр локоть в клеёнку. Его широкая ладонь замерла в воздухе, словно ковш экскаватора.

— Повзрослел, говоришь? — В глазах бати промелькнул задорный огонёк, какой бывал у него только после удачной рыбалки. — Сейчас посмотрим, на что способен девятиклассник. Поглядим, на сколько тебя хватит.

Мама всплеснула руками:

— Олег! Ну что ты затеял прямо за ужином? Тарелки побьёте!

— Не побьём, мать, — отмахнулся он. — Давай, Лёха, берись.

Я замялся на секунду, но потом уверенно обхватил его ладонь. Пальцы у отца были жёсткие, как железные прутья, пахнущие табаком и хозяйственным мылом. Я чувствовал его силу — спокойную, накопленную годами заводского стажа. Раньше он повалил бы мою руку, даже не заметив сопротивления.

— Давай-давай, налегай! — подначил он, и я почувствовал, как мышцы под его фланелевой рубашкой натянулись, словно тугие канаты.

Я сосредоточился. Внутри, где-то в самой глубине, отозвалась та самая мощь, что гнала меня по стадиону. Я не стал давить изо всех сил — побоялся напугать его, — просто замер, удерживая отцовскую руку на месте.

Прошло пять секунд, десять. Улыбка сползла с лица отца. Он навалился всем плечом, лицо его побагровело, а на лбу вздулась жилка. Моя же рука стояла неподвижно, словно вкопанная в бетон.

— Ого… — пропищала Иришка, окончательно забыв про свой лук.

Отец вдруг резко расслабился и убрал руку. Он посмотрел на свою ладонь, потом на меня — долго, недоумённо.

— Ну и ну… — выдохнул он, вытирая испарину со лба. — Ну и клешни у тебя стали, Алексей. Будто не школьник обычный, а всё лето в кузнице молотом махал.

Бабушка только охнула и украдкой перекрестилась, а я спокойно взял кусок хлеба, чувствуя: это было только начало.

Утро выдалось звенящим и прозрачным, словно новенький гранёный стакан. Я проснулся задолго до звонка будильника, чувствуя во всём теле такую бодрость, что лежать в кровати было просто невыносимо.

На стадионе в этот ранний час царила пустота. Трава у кромки поля поседела от холодной росы, а гаревая дорожка под кедами казалась упругой, будто резина. Я пробежал пять километров, даже не заметив пройденной дистанции. Дыхание работало как швейцарские часы — ровно и глубоко.

Светланы на беговой дорожке сегодня не оказалось. Жаль, конечно, но внутри меня горело такое любопытство к собственным силам, что одиночество скорее помогало сосредоточиться.

Я подошёл к влажным от дождя турникам. Схватился за холодную перекладину и легко, словно пушинку, подбросил своё тело вверх. Раз, другой, десятый… Подтягивания, которые раньше давались с натужным сопением, теперь шли одно за другим. Я сделал «выход силой», потом ещё один, чувствуя, как литые узлы мышц играют под кожей. Казалось, я мог бы кружиться на этом железе до самого вечера.

Домой я возвращался вприпрыжку. Быстро умылся, проглотил завтрак и, закинув за спину потяжелевший портфель, взял за руку Иришку.

— Лёх, а мы не опоздаем? — спросила она, семеня рядом в лёгкой болоньевой курточке.

— Если немного ускоримся, малявка, то точно успеем, — улыбнулся я. — Нам опаздывать ни как нельзя.

До садика мы долетели за рекордные семь минут. Сдав притихшую сестру воспитательнице, я вылетел за ворота и глянул на часы. До звонка оставалось всего ничего.

— Ну, проверим форсаж, — шепнул я и рванул с места.

Ветер засвистел в ушах, прохожие мелькали неясными силуэтами, лужи и бордюры оставались позади в один прыжок. К школьному крыльцу я подлетел ровно в тот миг, когда последние ученики исчезали за дверью. У входа меня уже поджидал Мишка, нервно поглядывая на часы.

— Ты чего копаешься? — буркнул он. — Из-за тебя чуть на физику не опоздали!

Мы ворвались на второй этаж и влетели в кабинет аккурат в ту секунду, когда класс только начинал рассаживаться по местам.

Елизавета Петровна, которую за глаза все звали Амплетудой — за её привычку раскачиваться во время объяснений, — постучала указкой по столу, призывая класс к тишине. Над доской висел портрет Ломоносова, а в классе пахло мелом и старым линолеумом.

— К доске пойдёт… — её взгляд медленно скользнул по журналу, и класс дружно затаил дыхание. — Пойдёт Гаранин. Алексей, продемонстрируй нам свои знания по теме «Равномерное движение».

Мишка сочувственно пихнул меня локтем в бок. Раньше для меня этот выход был сродни восхождению на эшафот: я плёлся к доске, судорожно вспоминая формулы из параграфа, который мельком проглядел на перемене. Но сейчас всё было по-другому.

Я встал и уверенно зашагал к доске. Елизавета Петровна поправила очки в роговой оправе и удивлённо приподняла бровь — уж больно нетипичной была моя походка.

— Вот тебе задача, — она быстро набросала условия на доске. — Тело движется со скоростью…

Я смотрел на цифры, и в голове будто включился какой-то счётный механизм. Я не просто вспоминал учебник

— я словно видел это движение. Буквы v, t и s выстраивались в стройную логическую цепочку.

— Ну, Алексей, мы ждём, — поторопила меня физичка.

Я взял в руки мел. В пальцах он казался совсем невесомым.

Он двигался уверенно, выписывая формулы быстрым, чётким, почти каллиграфическим почерком — таким, какого я сам от себя не ожидал. Глухой стук мелка по доске отмерял шаг за шагом: идеальные окружности, ровные дроби, безупречные преобразования. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как на задней парте кто-то грызёт карандаш.

Когда я поставил финальную точку, Елизавета Петровна даже опустила журнал на стол.

— Исчерпывающе, Гаранин… — медленно произнесла она. — И даже с выводом дополнительной формулы. Ты что, на лето в физико-математическом кружке занимался? Или в «Кванте» задачки решал?

— Озарение пришло, Елизавета Петровна, — усмехнулся я, кладя мел на подставку.

Я возвращался на место под изумлёнными взглядами одноклассников. Даже Ленка Лосева, первая ученица класса, проводила меня долгим, задумчивым взором.

После физики в расписании стояла физкультура — предмет, который раньше наводил на меня тоску смертную, но сегодня я ждал его с нетерпением.

Одноклассники переодевались в раздевалке, пропахшей старыми кедами. На мне — синие сатиновые трусы и белая майка-алкоголичка, стандартная спортивная форма этого времени. Физрук, уже знакомый мне Виктор Палыч, — со свистком на груди и в олимпийке с надписью «СССР» — выстроил класс по росту.

— Равняйсь! Смирно! — гаркнул он, и эхо заметалось под высокими сводами спортзала. — Сегодня у нас зачёт по подтягиваниям, опорному прыжку через козла и два километра кросса на стадионе. Посмотрим, кто за лето в кисель превратился, а кто трудился!

Класс разошёлся, чтобы подготовиться к штурму «козла». Юрка Сёмин, стоявший в строю рядом со мной, небрежно толкнул меня плечом и усмехнулся.

— Ну что, ботаник, — процедил он сквозь зубы так, чтобы слышал только я. — Посмотрим, как ты на перекладине дёргаться будешь. Физика — это для девчонок, а здесь мощь нужна.

В спортзале уже выставили «козла» — обтянутый потёртой рыжей кожей снаряд на косолапых металлических ножках. Палыч сурово прикрикнул:

— Так, орлы! Разминка закончена. Сдаём опорный прыжок. Аверин, к снаряду!

Роман Аверин, худенький скромный паренёк, разбежался, топая по дощатому полу. Пружинный мостик отозвался звонким «хлоп!», и он, картинно взмахнув руками, перелетел через снаряд. Приземлился чётко и уставился на Палыча. Тот поднял вверх большой палец: мол, всё нормально, — и назвал следующую фамилию.

— Арутюнов, на старт! — скомандовал физрук, записывая что-то в журнале.

Когда наконец очередь дошла до меня, я встал в начало дорожки. Раньше этот «козёл» казался мне непреодолимым бастионом, о который я вечно бился коленями. Но сейчас всё было иначе.

Я рванул. Ноги сами несли меня, а в момент прыжка я едва коснулся мостика. Казалось, я не просто прыгнул, а взмыл в воздух. Я перелетел через снаряд с таким запасом, что Палыч даже присвистнул. Приземление вышло мягким, бесшумным, словно я весил не больше пушинки.

— Ого, — удивлённо буркнул физрук, делая себе пометку в журнале. — Не ожидал.

Когда весь класс закончил упражнение, Палыч снова скомандовал и даже свистнул, чтобы его услышали все! Мои одноклассники, те, кто уже сдал, сейчас сбились в кучу и о чём-то беззаботно болтали, совсем забыв, что урок ещё не закончен.

— Так, строиться! Выходим на улицу!

Мы гурьбой вывалили на школьный двор. Сентябрьское солнце припекало, над стадионом стоял запах сухой травы и пыли. Турники, выкрашенные облупившейся синей краской, ждали нас у края площадки.

Я мельком глянул на тройку одноклассников, в которой стоял Юрка. Сёмин был рослый парень с тяжёлым подбородком. Он криво ухмылялся, бросая недобрый взгляд в мою сторону и что-то говоря своим прихлебателям. Помню, он частенько задевал меня ещё в прошлом году, и вот теперь, по всей видимости, продолжение. Его компания — пара таких же крепких ребят, Иванов и Капранов, — что-то оживлённо обсуждала, кивая в мою сторону. Девчонок этот норматив не касался, они стояли в сторонке.

— Первый пойдёт… Аверин! — объявил Палыч.

Никто из парней, как ни пытался, больше пяти раз подтянуться не смог. Компания Юрки каждый раз провожала «слабаков» насмешками.

— Сёмин! — недобро гаркнул физрук. — Ты что ржёшь, как конь? Давай-ка иди к турнику, посмотрим, как ты будешь сдавать!

Юрка не спеша, вальяжно подошёл к турнику и подтянулся двенадцать раз. Для школы это был гроссмейстерский результат. Он спрыгнул на песок, победно оглядел класс и, проходя мимо меня, нарочито снова зацепил плечом.

— Ну что, Гаранин, — тихо бросил он. — Посмотрим, как ты на перекладине дёргаться будешь.

Увидев, что мой одноклассник снова провоцирует конфликт, Палыч, недолго думая, назвал мою фамилию.

— Гаранин, к снаряду! — скомандовал он.

Я подошёл к турнику. Перекладина была холодной и шершавой. Я подпрыгнул, обхватил металл и почувствовал, как внутри снова просыпается мощь.

— Гаранин, ну, чего завис? — донёсся сзади насмешливый голос кого то из дружков Сёмина.

Я не ответил. Просто рванул тело вверх. Без рывков, без дёрганий ногами — чистый, мощный подъём. Подбородок легко взлетел над перекладиной.

Раз.

Опустился на вытянутые руки и тут же, словно вытолкнутый невидимой пружиной, ушёл вверх снова. Два. Три. Пять.

В какой-то момент голоса на площадке стихли. Палыч, который обычно лениво помечал результаты в журнале, замер, приподняв очки на лоб.

Десять. Двенадцать. Я шёл в темпе метронома. Мышцы не горели, не ныли — они пели. Казалось, я мог бы делать это вечно. Пятнадцать. Семнадцать.

— Хорош, Гаранин! — зычно крикнул физрук, когда я перевалил за двадцать. — Спрыгивай, пятёрка уже в кармане!

Но я не остановился. Перехватив перекладину поудобнее, я резко выкинул тело вверх и зафиксировался на прямых руках. Выход силой. Один, второй, третий…

По классу пронёсся дружный вздох. Даже Сёмин перестал ухмыляться, подавшись вперёд и неверяще глядя в мою сторону.

Я спрыгнул на притоптанную землю площадки. Приземлился чётко, как гимнаст на Олимпиаде. Пыль осела у моих кед.

— Ну ты, Лёха, даёшь… — пробормотал подошедший Мишка, хлопая меня по плечу.

Я лишь плечами пожал, стараясь дышать ровно. Посмотрел в сторону Сёмина. Тот быстро отвёл глаза, делая вид, что увлечён чем-то другим, но я заметил, как полыхнули его уши.

— Гаранин, Алексей… — Палыч подошёл вплотную, разглядывая меня так, будто видел впервые. — Ты это… зайди после уроков в тренерскую. Поговорить надо. Нам на городские соревнования такие нужны, а ты, я гляжу, в отличной форме.

Я кивнул, а сам поймал на себе странный взгляд Ленки Лосевой.

— С турниками всё! — довольно крякнул Палыч. — А далее вас ждёт гвоздь программы — кросс! Мальчики — пятнадцать кругов, девочки — десять. Становись! — скомандовал он, захлопнув журнал и нащупав на груди секундомер.

Мы выстроились у белой черты, прочерченной известью прямо поперёк дорожки.

— На старт! Внимание… — Свисток Палыча резко полоснул по ушам. — Марш!

Толпа одноклассников рванула вперёд, поднимая столбы серой пыли. Юрка Сёмин сразу вырвался в лидеры, яростно работая локтями. Я же пристроился чуть позади, в середине группы. Ноги словно сами нащупали идеальный ритм.

Через три круга первоначальный азарт у парней угас. Слышалось только надсадное сопение и шарканье сорока пар кед. Мишка отстал почти сразу, махнув мне рукой — мол, беги, я как-нибудь дотяну.

— Ну что, Гаранин… — просипел поравнявшийся со мной Юрка на пятом круге. Его лицо раскраснелось, а майка прилипла к взмокшим лопаткам. — Не сдохнешь на десятом-то?

Я ничего не ответил. Просто чуть прибавил ходу.

На седьмом круге я уже шёл первым, оставив основную группу далеко позади. Впереди маячили спины девчонок — они как раз заканчивали свой зачёт.

Я пролетел мимо Ленки. Она на секунду обернулась, и я заметил на её лице крайнее изумление: Гаранин — и впереди всех!

На тринадцатом круге я обернулся. Сёмин безнадёжно отстал на полкруга, он буквально волочил ноги, а его дружки и вовсе перешли на шаг, держась за бока.

Когда я пересёк невидимую финишную черту, где стоял Палыч с зажатым в руке секундомером, тот даже забыл нажать на кнопку.

— Гаранин… — он посмотрел на циферблат, потом на меня. — Ты понимаешь, что ты сейчас по первому разряду отмахал? Причём без шиповок, в обычных кедах!

Я стоял перед ним, чувствуя лишь лёгкое, приятное тепло в мышцах. Пульс успокаивался на глазах, дыхание оставалось ровным, будто я не кросс бежал, а просто прогулялся до магазина.

Виктор Палыч придержал меня за плечо, когда класс потянулся к дверям раздевалки. Его широкая ладонь была тяжёлой и горячей.

— Гаранин, обожди минуту, — негромко сказал он, оглядываясь на уходящих ребят. — Ты мне вот что скажи… Где ты так натаскался? Я тебя с пятого класса знаю: ты же на кроссах вечно в хвосте плёлся, вечно у тебя бок кололо. А тут — первый разряд с ходу! Ты что, втихаря в «Динамо» записался или всё лето в спортивном лагере на износ пахал?

— Просто форму набрал, Виктор Палыч, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее. — Сам не ожидал, что так пойдёт.

Физрук недоверчиво прищурился, потирая небритый подбородок.

— «Форму он набрал»… Ты, Алексей, мне эти сказки брось рассказывать. Я же вижу: техника бега в корне изменилась, шаг пружинистый, дыхание — как у водолаза. В общем, так: завтра после уроков зайдёшь ко мне в тренерскую. Будем тебя в сборную школы оформлять, нам на городских соревнованиях такие стайеры до зарезу нужны. Свободен.

Я кивнул и зашагал в раздевалку.

Там стояла тишина, нарушаемая только скрипом скамеек. Юрка Сёмин сидел свесив голову. Его лицо всё ещё оставалось пунцовым, а майка, промокшая насквозь, валялась прямо под ногами. Увидев меня, он медленно поднял глаза. В них не было прежней заносчивости — только тупое, почти испуганное непонимание. Остальные пацаны тоже замерли, переглядываясь.

— Слышь, Гаранин… — Юрка хрипло откашлялся. — Ты это… Ты чем таким питаешься, чтобы так марафоны бегать?

— Кашей манной, Юр, — усмехнулся я, стаскивая пропотевшую футболку. — И физзарядкой по утрам.

— Зарядкой… — эхом отозвался кто-то из угла. — Я тоже её каждое утро под радио делаю, а у меня всё равно на десятом круге искры из глаз посыпались.

Мишка, который уже успел натянуть школьные брюки, подошёл ко мне и тихо, так чтобы слышал только я, шепнул:

— Ты видел, как Сёмин на тебя зыркал? Ты сегодня, Лёх, весь его авторитет вдребезги разнёс. Завтра об этом вся школа гудеть будет, попомни моё слово.

Я не отвечал, просто надел рубашку, чувствуя, как ткань облегла плечи. По раздевалке гуляло тяжелое, заинтригованное молчание. Я перестал быть для них привычным «тихоней» Гараниным, на которого никто не обращал внимания. Теперь они смотрели на меня как на какую-то загадку, к которой еще не подобрали нужного слова.

После уроков гурьба одноклассников с шумом высыпала на улицу, а я неторопливо вышел на школьное крыльцо и зажмурился от яркого сентябрьского солнца. Чуть в стороне стояла Ленка. Она делала вид, будто увлечённо перекладывает тетрадки в своей сумке через плечо. Заметив меня, она не спеша подошла ближе.

— Лёшка, ты домой сейчас? — спросила девушка, поправляя выбившийся из-под банта локон.

— Домой, — кивнул я. — Только Мишку дождусь, а то он вечно копается в раздевалке.

Впрочем, ждать его долго не пришлось. Мишка, как обычно, пыхтя от лишнего веса, через минуту появился на выходе.

— Ой, — удивлённо выдохнул он, поправляя сползающий с плеча портфель. — Вы что, меня ждёте?

— Тебя, тебя! — рассмеялись мы с Леной.

— Ладно, почесали к дому, а то все наши уже давно разбежались. Стоим тут, как три тополя на Плющихе, — сказала Ленка и бойко зашагала чуть впереди, размахивая своей школьной сумкой.

Мы с Мишкой невольно загляделись на её ладную, стройную фигурку. А когда она обернулась и с лукавой усмешкой спросила: «Ну, чего застыли?», Мишка наконец опомнился. Он тут же рванул к Ленке, чтобы, как настоящий кавалер, донести её сумку до самого подъезда.

— Позвольте, мадемуазель, облегчить вашу ношу! — галантно провозгласил Мишка, картинно выпятив грудь.

Ленка не сдержала смешка, но сумку всё же отдала. Мы двинулись по школьной аллее, шурша сухими листьями.

Мишка, воодушевлённый вниманием первой красавицы, тут же разошёлся не на шутку — принялся травить анекдоты.

— Слушайте, — начал он заговорщицки, украдкой оглядываясь по сторонам, — купил, значит, мужик «Запорожец», выезжает на трассу, а его новенький «Жигуль» обходит…

Он рассказывал захлебываясь, активно жестикулируя свободной рукой и первым хохоча над каждой концовкой. Ленка весело смеялась, иногда шутливо подталкивая Мишку в плечо, а я держался чуть в стороне. В голове крутилась одна навязчивая мысль: где школьнику раздобыть денег, да так, чтобы не во вред учёбе? Иметь одни-единственные приличные брюки для этого времени, может, и было нормой, но меня, человека, когда-то знавшего толк в настоящей «фирме», такой расклад категорически не устраивал. Понятно, что в промтоварных на полках лежало всё больше серое да неказистое, но ведь были и те, кто втихаря приторговывал заграничным шмотьем. А стоил такой «импорт» — будь здоров, простому смертному не подступиться.

Нашу идиллию прервал резкий, неприятный свист. Из-за густых кустов сирени прямо на дорожку вывалилась компания. Возглавлял её Колька Свирид в расстёгнутой, потёртой олимпийке, под которой угадывались крепкие плечи. Двое его дружков тут же пристроились по бокам, отрезая нам путь. Мишка осёкся на полуслове — анекдот застрял у него в горле. Он непроизвольно прижал Ленкину сумку к груди, словно щит.

— Опачки, какие люди! — Колька криво ухмыльнулся, сплюнув сквозь зубы. — Гаранин, мы с тобой в прошлый раз не договорили. Раньше ты был парень скромный, а теперь на чужих девчонок заглядываешься? Нехорошо…

Он сделал шаг вперёд, намеренно сокращая дистанцию. Его подельники по-бычьи заржали.

— Слышь, малой, — Колька ткнул пальцем в мою сторону. — Ты откуда такой прыткий взялся?

Ленка зашла мне за спину, ища защиты. Мишка дрожал всем телом, но во мне не было ни тени страха. Я слышал их тяжёлый, с присвистом, выдох и видел Свирида как под увеличительным стеклом: малейшее движение плеча, перекат веса с пятки на носок, побелевшие костяшки пальцев. Для меня он сейчас двигался словно в замедленной съёмке.

— Шёл бы ты мимо, Свирид, — негромко сказал я, глядя ему прямо в переносицу. — А девушка сама пусть выберет, с кем ей гулять. Или что, зассал? Думаешь, не потянешь честную конкуренцию?

— Чего? — переспросил мордоворот, хмуря лоб, не обременённый излишними раздумьями.

— Да забей, — махнул я рукой.

Свирид замялся, переваривая мои слова. По его лицу было видно, как тяжело ворочаются мысли в этой голове, привыкшей решать любые вопросы коротким хуком в челюсть.

— Чего ты мелешь? — Он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до предела. От него густо пахнуло дешёвым табаком.

— Ты мне зубы не заговаривай, грамотей. Ну-ка поясни… Это я-то, что ли, зассал? Перед кем? Перед тобой, шкет подоконный?

Колька остановился прямо передо мной. Не спеша достал из кармана мятую пачку «Астры», выудил сигарету и чиркнул спичкой.

— Остынь, бэтмен, — продолжал я «добивать» оппонента словечками из своего будущего, делая шаг назад.

— Ты чего там опять вякнул, задохлик? — прошипел он, выпуская струю едкого дыма мне прямо в лицо. — А ну, повтори. Ты, я гляжу, совсем страх потерял? Думаешь, раз Танька Коровкина на тебя тогда зыркала, так ты теперь её ухажёром заделался?

Колька сплюнул под ноги и процедил сквозь зубы:

— Танька — девчонка серьёзная. И такие, как ты, ей даже портфель носить недостойны. Понял, нет? Чтобы я тебя рядом с ней больше не видел, а то быстро ноги укорочу.

— Слушай сюда, Коля, — я спокойно улыбнулся. — Хер я клал на твои угрозы. Коровкина будет моей, и на этом точка. Понял?

Колька на секунду онемел от такой наглости. Резко бросил недокуренную сигарету себе под ноги, растёр подошвой и мгновенно перешёл к делу. Привычно качнулся, вскинул кулаки в боксёрскую стойку и резко «зарядил» мне двойку в печень.

Раньше бы я точно «сложился», судорожно глотая воздух, но в этот раз сработали новые рефлексы. Я пружинисто ушел с линии атаки — его кулаки лишь рассекли пустоту. На противоходе я точным движением «засадил» ему носком кеда по лодыжке. Колька взвыл, но, задыхаясь от ярости, снова попер на меня, размахивая кулачищами.

Теперь вся надежда была на мои ноги. Вступать с ним в ближний бой — чистое самоубийство: придурок весил добрых девяносто килограммов и руками работал профессионально. Тягаться с боксёром, у которого вместо мозгов боксёрская перчатка, мне не хотелось. Я принялся «велосипедить», удерживая дистанцию, и изредка «беспокоил» его незащищённые ноги резкими ударами. Колька спотыкался и свирепел ещё больше.

Свирид окончательно потерял голову. Он пёр напролом, как раненый бык, размахивая кулачищами и пытаясь зажать меня в угол у школьного забора. Но для меня его выпады были медленными, предсказуемыми. Я дождался момента, когда он слишком сильно завалился вперёд для очередного удара, и резко ушёл с линии атаки.

Колька провалился, теряя опору. В этот миг я махом подсёк его опорную ногу. Всё произошло в долю секунды. Свирид, не удержав свои девяносто килограммов, беспомощно взмахнул руками и с глухим стоном растянулся на асфальте прямо у моих ног.

— Хватит! — звонкий, дрожащий от гнева голос Ленки полоснул по ушам сильнее любого свистка.

Она выскочила вперёд, встав прямо между мной и пытавшимся подняться Колькой. Лицо её горело, глаза сверкали.

— Свирид, прекрати сейчас же! — выкрикнула она. — Совсем мозги прокурил? Мало того что на людей всегда кидаешься, как цепной пёс, так ещё и связался с дурацкой компанией! Посмотри на себя, в кого ты превратился!

Колька замер на одном колене, сплёвывая густую кровь из разбитой губы. Он смотрел на Ленку, и в его взгляде читалось дикое, унизительное поражение. Его дружки, те самые «верные псы», притихли и бочком-бочком начали пятиться к кустам сирени.

— Миша, Лёша, пойдёмте домой, — Ленка резко развернулась к нам и, не глядя на поверженного врага, крепко взяла каждого под локоть. — Нечего на таких, как он, время тратить.

Я позволил ей увести нас, затылком чувствуя тяжёлый, ненавидящий и одновременно растерянный взгляд Свирида. Мишка, всё ещё судорожно прижимающий к себе сумку, мелко семенил слева от Ленки, не веря, что мы вышли из этой заварухи целыми и невредимыми.

Как только мы выскочили на людную улицу, ведущую в сторону нашего дома, Ленка резко остановилась и выпустила наши локти. Она глубоко вздохнула, поправляя сбившийся бант, и внимательно, почти изучающе посмотрела на меня.

— Лёша… — тихо произнесла она. — Не надо было с ним связываться.

Однако в её голосе смешались испуг и нескрываемое восхищение.

— Я думала, он тебя просто в асфальт закатает.

Я не успел ответить Ленке, как Мишку будто прорвало. Он подпрыгнул на месте, едва не выронив Ленкину сумку, и замахал руками так, будто сам только что уложил всю эту нехорошую компанию.

— Лёха! Да ты… ты видел⁈ — кричал он, захлебываясь от восторга. — Бах — и мимо! А потом ты его — ррраз! Подсечка — чистая классика! Он же как мешок с картошкой рухнул! Девяносто килограммов живого веса — и об асфальт! Лёх, это же… это же прямо каратэ, честное слово!

— Да тише ты, чего разорался-то? Люди смотрят, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри постепенно остывает боевой азарт.

— Да пускай все знают! — Мишка не унимался, его глаза радостно сияли за стёклами очков. — Этот амбал теперь неделю в школу не покажется, со стыда сгорит. Его, понимаешь ли, девятиклассник отмутузил, как Тузик грелку!

Ленка молча улыбнулась, глядя на наши препирательства.

Мы дошли до угла, где старые липы бросали на тротуар густую сетчатую тень. Здесь наши пути расходились: Ленке нужно было ещё забежать в «Хлебный», а нам с Мишкой — топать по домам. Она остановилась, забрала свою сумку, которую Мишка с явным сожалением ей вернул, и вдруг посмотрела на нас совсем иначе — без привычной девчоночьей строгости.

— Слушайте, мальчики… — Она замялась, прикусив губу. — В следующую субботу в Доме культуры танцы будут. Приезжает какой-то вокально-инструментальный ансамбль, говорят, лабают отменно. Может, сходим?

Мишка рядом едва не задохнулся от неожиданности. В семидесятом году приглашение на танцы от красивой девушки было равносильно награждению орденом перед строем.

— На танцы? — я спокойно встретил её взгляд. — В котором часу начало?

— В семь, — ответила Лосева.

— Почему бы и нет. Зайдём за тобой в половине седьмого? — согласно пожал плечами я.

— Зайдите, только чур не забудьте про меня, — попросила она и быстро кивнула, а на её щеках проступил лёгкий румянец. — Только, пожалуйста, не опаздывайте, а то в фойе места на всех, как обычно, не хватит. Ну, всё. До завтра!

Она легко развернулась и зашагала прочь — каблучки звонко застучали по асфальту. Мы с Мишкой так и застыли на углу, глядя ей вслед.

Ужин в семейном кругу ничем не отличался от таких же вечеров на кухне, когда мы собирались всей семьёй. В воздухе витал аромат свежего хлеба и маминых голубцов. Лампочка на потолке висела над столом, отбрасывая мягкий свет на газету «Труд», которую лениво перелистывал отец.

— Ну что, Алексей, — прогудел батя, отодвигая пустую тарелку и придвигая к себе стакан чая в подстаканнике. — Мать говорит, ты сегодня пятёрки по физкультуре и физике заработал. Неси дневник, я хоть сам полюбуюсь?

Я молча кивнул, притащил дневник и снова сосредоточенно принялся орудовать вилкой, отделяя в голубцах капусту от мяса. «Никогда, кстати, так раньше не делал. Тут, видимо, сознание моего реципиента немного глючит», — подумал я.

— Молоток, — отец одобрительно хмыкнул, и в его взгляде я заметил родительскую гордость за своё чадо. — Физкультура — дело хорошее, — буркнул он себе под нос и захлопнул дневник.

Мама, подливая Иришке киселя, внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Лёшка, мне тётя Клава с третьего подъезда рассказала по секрету, что видела тебя с Леночкой в Парке Горького и что вы обнимались.

— Мам, да ничего такого не было. Да и Мишка был с нами, он может подтвердить.

А сам подумал: вот же времена — новости как быстро разлетаются, и интернета никакого не надо. Вообще мне сейчас сильно не хватало благ цивилизации, таких как смартфон, игровая приставка, ну и, понятное дело, интернет. Как бы сейчас моя жизнь упростилась! Да и развлечения, которыми можно было заниматься на том же телефоне, ни в какой мере не могли сравниться с обыденностью современного СССР.

Бабушка тут же отложила вязание и прищурилась, навострив уши. Ну а как же? Её маленький Лёшенька — ребёнок ещё совсем, а тут какие-то девчонки смеют неровно дышать в сторону внука! Хотя я-то уже считал себя взрослым, да и день рождения мой — если, конечно, я правильно дату запомнил — должен быть ровно через неделю. Впрочем, домашние помалкивают, а это верный признак того, что готовится какой-то сюрприз.

— Лосева, говоришь? — уточнила бабуля. — Ленка-то девка видная, справная. Ишь, и впрямь наш Алексей заматерел — теперь девчата за ним табуном ухлёстывают, прохода не дают.

Я почувствовал, как уши предательски краснеют.

— Да никто за мной не бегает, бабуль, — покачал я головой. — Просто танцы будут в следующую субботу, договорились сходить. В ДК ансамбль приезжает.

На кухне на мгновение повисла тишина. Иришка перестала болтать ногами под столом, а отец даже отложил газету.

— На танцы, значит? — Он серьёзно посмотрел на мой поношенный школьный пиджак. — Дело молодое. Только вот негоже в таком виде на танцы идти. Поля, там у меня в шкафу рубашка чехословацкая лежит, белая. Я её только на партсобрания надевал. Достань-ка, пусть сын примерит. На танцах надо при параде быть.

Быстро натянув на себя отцовский приталенный батник, я предстал перед судом наших женщин. Мама с бабушкой, обменявшись взглядами, пришли к единогласному мнению: до отцовской рубахи я пока не дорос — в плечах она висела мешком, да и в росте еще надо было прибавить.

Впрочем, мне это было до лампочки. Вернув обнову маме, я ушёл в свою комнату.

«Информации много не бывает», — почему-то именно эта фраза крутилась в голове. Я вытащил из письменного стола учебник истории за девятый класс и принялся его штудировать, стараясь на лету заглатывать даты и события. Однако на третьем параграфе я уже крепко спал, уткнувшись носом в страницы учебника.

Утро пятницы ворвалось в комнату вместе с резким звонком будильника и полоской яркого солнца на стареньких обоях. Я разлепил глаза, чувствуя себя на удивление бодрым, будто и не засыпал лицом в учебнике. На щеке остался характерный след от переплёта, а во рту — суховатый привкус типографской краски. Я захлопнул книгу и замер. В голове было непривычно ясно. Обычно в той моей прошлой жизни даты, фамилии и события выветривались из моей памяти быстрее, чем запах маминых блинов из кухни, но сейчас всё было иначе.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Пятый параграф. Третий абзац сверху. «В начале шестидесятых годов…» — слова сами всплывали перед внутренним взором, чёткие, как шрифт в передовице «Правды». Я помнил всё: от съездов партии до объёмов выплавки чугуна в тоннах. Каждая цифра, каждое примечание мелким шрифтом на полях отпечатались в мозгу, словно на фотоплёнке.

— Ого… — прошептал я, потирая затылок. — Это что-то новенькое.

Это уже не было просто «хорошим запоминанием». Моя память превратилась в нечто похожее на компьютер, где всё лежало строго и по полочкам. Я пролистал ещё пару страниц, которые вчера только мельком проглядел перед сном. Хватило одного взгляда, чтобы текст буквально «впечатался» в сознание.

Если так пойдёт и дальше, то к концу четверти я буду знать школьную программу получше, чем любой из отличников в нашей школе. С такой суперпамятью и моим новым тренированным телом этот мир семидесятых переставал мне казаться таким угрюмым. Теперь он походил на настоящую игровую площадку, где нужно было выбрать путь, куда двигаться дальше, и не наделать ошибок. До развала Союза ещё добрых двадцать лет, и надо было как следует подготовиться, чтобы не прозябать, как тогда миллионы граждан, в нищете.

Я вскочил с кровати, ощущая во всём теле такую упругую лёгкость, словно за ночь меня заново собрали на авиационном заводе. Часы показывали начало седьмого. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков да чьим-то мирным посапыванием за дверью.

В ванной я плеснул в лицо ледяной водой. Она обожгла кожу, окончательно разгоняя остатки сна. Сквозь капли воды из зеркала на меня глядел совсем не тот Лёха Гаранин, которого привыкли считать тихоней и заучкой. Взгляд стал острым, цепким, как у молодого волка, да и само лицо будто заматерело. Я машинально взял с полочки обмылок хозяйственного мыла, и он едва не выскользнул: пальцы сжались с такой силой, что на буром бруске остались глубокие вмятины.

«Ого, — подумал я, растираясь жёстким вафельным полотенцем. — Надо бы поаккуратнее. Свои способности стоит демонстрировать дозированно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Иначе окружающие, чего доброго, не поймут таких резких перемен. Вон физрук вчера и тот подозрительно на меня поглядывал, когда мы кросс сдавали».

Я выскочил из подъезда и неторопливо потрусил к стадиону. Утренний город уже просыпался: в окнах пятиэтажек загорались жёлтые огни, а по пустой улице гулко прогрохотал редкий грузовик.

На дорожке я сразу увидел Светлану. Она бежала в своём неизменном синем тренировочном костюме с лампасами, ритмично выдыхая облачка пара в прохладный воздух. Я легко пристроился рядом, подладившись под её темп.

— О, какие люди! — она мазнула по мне взглядом, не сбивая дыхания.

— И вам привет, — так же лаконично бросил я.

Когда мы закончили пробежку, я обратился к ней:

— Послушайте, Светлана, у меня к вам дело есть. Деликатное.

Она вытащила из спортивной сумки вафельное полотенце, принялась вытирать лицо и бросила:

— Ну, выкладывай, Алексей.

— Тут такое дело… — неуверенно начал я, подбирая слова. — Подработку ищу. Только, понимаете, чтобы не официально, не через школу… В общем, по-тихому. Деньги позарез нужны. Хочу прибарахлиться, сами знаете, что в «Детском мире» на полках лежит. Одно расстройство, честное слово.

Светлана внимательно окинула меня взглядом — от стоптанных кед до выцветшей футболки. В её глазах промелькнуло понимание. В семидесятые достать приличный «импорт» или хотя бы польские джинсы можно было только у фарцовщиков, а те драли втридорога. Для обычного школьника это были заоблачные суммы.

— Прибарахлиться, значит… — задумчиво протянула она, поправляя волосы. — Дело понятное. Всем хочется в «фирме» ходить, а не в казённом обмундировании. Слушай, Лёха, есть один вариант. Дядька мой на товарной станции работает, у них там вечно рук не хватает. Мешки поворочать, ящики сгущёнки разгрузить… Платят на руки, сразу после смены. Работа не из лёгких, но ты, я гляжу, теперь у нас атлант. Сдюжишь?

— Сдюжу, — уверенно кивнул я, чувствуя, как внутри азартно ёкнуло. — Когда приходить? Я могу хоть сегодня начать!

— Да не лети ты впереди паровоза, — улыбнулась Светлана. — Мне сначала поговорить с ним надо. Если даст добро, завтра в это же время сообщу тебе адрес и скажу, кого спросить.

— Большущее спасибо! — Я прижал руку к груди.

— Да не за что пока, — рассмеялась она. — Ладно, пора мне. Давай, Лёшка, до завтра. И не опаздывай, а то твои вагоны кто-нибудь другой разгрузит, — пошутила она.

— До встречи! — крикнул я ей вдогонку. — И Игорю привет передавайте!

Я проводил её взглядом и направился к своим «железным друзьям» — турнику и брусьям.

Вернувшись со стадиона, я, не переодеваясь, подхватил уже одетую Иришку за руку и повёл в детский сад. Мама благодарно потрепала меня по изрядно отросшим волосам: «Вот он, мой помощник!» — и продолжила наводить марафет перед зеркалом. А у меня мелькнула мысль, что пора бы заглянуть в парикмахерскую: если честно, мне больше нравились короткие стрижки, когда чёлка не лезет на глаза при каждом шаге.

Сдав сестру воспитательнице, я быстро вернулся, ополоснулся над ванной и наскоро позавтракал.

По традиции мы встретились у моего подъезда. Ленка уже стояла у скамейки — свежая, в накрахмаленном воротничке, от неё тонко пахло цветочным мылом «Земляничное». Мишка припозднился и подрулил к нам чуть позже, на ходу застёгивая пуговицу на школьном пиджаке.

— Потопали, — бросил он ещё сонным голосом, и мы направились в сторону школы.

— Мальчики, вы не забыли? — Ленка поправила сумку и пошла чуть впереди, задавая темп. — Завтра в семь. У ДК вчера афишу обновили, ВИА «Синие гитары» выступает. Обещали, что будет даже западная эстрада. Вы же ведь пойдёте со мной? Обещали!

— Обижаешь, Леночка! — Мишка аж подпрыгнул и заржал, окончательно проснувшись. — Мы с Лёхой уже шнурки наглаживаем. Такое событие! Весь район там будет.

Я шёл рядом, согласно кивая, но в голове это мероприятие никак не укладывалось. Внутри всё зудело от ожидания. Если Светлана сегодня договорится и её дядька с товарной станции даст добро, то мои субботние танцы, само собой, пролетают мимо кассы. Какая там «западная эстрада», когда на кону стоят реальные рубли и возможность наконец-то справить себе нормальный прикид, а не донашивать перешитые отцовские брюки.

— Лёша, ты чего молчишь? — Ленка обернулась, подозрительно прищурив свои ясные глаза. — У тебя вид такой, будто я тебя не на танцы зову прогуляться, а как минимум предлагаю отправиться целину осваивать.

— Да нет, всё в порядке, — выдавил я усмешку. — Просто задумался. Зачёт по алгебре на носу, сама понимаешь.

— Алгебра подождёт, — отмахнулась она. — Главное — не подведите меня. Я так давно не была на танцплощадке, теперь все мысли только о ней.

Я посмотрел на её счастливое лицо и почувствовал лёгкий укол совести. Подвести Ленку после того, как она давеча так решительно вступилась за меня перед Свиридом, было бы последним свинством. Но и упустить шанс заработать на «фирму» я не мог.

«Ладно, — подумал я, — война план покажет. Сначала надо Светлану дождаться».

После тригонометрии наша троица расположилась в коридоре у широкого подоконника. На нём по-хозяйски устроилась Ленка, а Мишка, то и дело поглядывая на неё, увлечённо травил какую-то байку. Ленка смеялась, поправляя выбившиеся на лицо локоны, как вдруг за спиной раздался мелодичный, с лёгкой хитринкой девичий голос:

— Лёш, а Лёш… Ты что в субботу делаешь?

Я обернулся. Перед нами стояла Таня Коровкина — та самая, из-за которой на днях и заварилась вся каша с Колькой Свиридом. Рядом с ней, как всегда, маячила её неразлучная подружка — серая мышка в толстых очках, из тех, что обычно теряются на фоне симпатичной приятельницы.

— Да вот, Лосева на танцы приглашает, — я кивнул в сторону Ленки. — Стоим, обсуждаем детали.

Ленка при этих словах спрыгнула с подоконника и заметно выпрямилась. Её взгляд вмиг стал холодным, как лёд в школьном холодильнике. Между ней и Танькой проскочили невидимые искры, и обстановка накалилась до предела.

Таня, словно не замечая нависших грозовых туч, очаровательно улыбнулась, глядя мне прямо в глаза:

— На танцы? В ДК? Как здорово! А меня с собой возьмёте? Одной как-то страшновато, а с таким защитником, как ты, Лёшечка, хоть на край света.

— Коровкина, — вкрадчиво произнесла Ленка, — у нас вообще-то своя компания. И билеты Миша заранее купил только на троих. Так ведь, Миш?

Мишка, застигнутый врасплох, судорожно закивал, хотя никаких билетов у него ещё и в помине не было.

— Жаль, — Таня разочарованно надула губки, но взгляда от меня так и не отвела. — А я думала, ты, Лёша, сам решаешь, с кем тебе на танцах зажигать. Или ты теперь под строгим надзором?

Она бросила мимолётный колючий взгляд на Ленку и снова обернулась ко мне, ожидая ответа. Ситуация закручивалась покруче, чем в заграничном детективе.

Я понял, что ситуация пахнет керосином — ещё секунда, и девчонки вцепятся друг другу в волосы. Нужно было срочно гасить этот пожар.

— Слушайте, девчата, чего вы из-за этих танцев такой шум поднимаете? — миролюбиво усмехнулся я, переводя взгляд с Ленки на Таню. — Места в ДК на всех хватит, это же не закрытый приём. Билеты в кассе перед началом всегда есть, так что не надо тут всё это затевать. А там разберёмся на месте.

Мишка облегчённо выдохнул, явно радуясь, что гроза проходит мимо. Ленка поджала губы, готовая выдать едкую отповедь, а Таня уже набрала воздуха, чтобы победно улыбнуться, но тут, как по заказу, над коридором залился пронзительный звонок на урок.

Дверь кабинета № 12 с сухим щелчком распахнулась. На пороге стояла Надежда Васильевна — наша «русичка», строгая женщина с высокой причёской и тяжёлой стопкой тетрадей в руках. Она обвела нас взглядом поверх очков.

— Девятый «А», не заставляйте меня ждать, — сухо произнесла она, глядя на нашу троицу. — У нас сегодня сложная тема: образ Печорина. Прошу в класс.

Одноклассники, подстёгнутые её командным тоном, дружно потянулись в класс. Мишка тоже юркнул внутрь, радуясь, что так удачно удалось избежать конфликта. Ленка, демонстративно вскинув подбородок, прошла мимо Коровкиной, едва не задев её плечом. Таня лишь многозначительно подмигнула мне и, крутнув короткой юбкой, скрылась в соседнем кабинете математики. В класс я зашёл последним, тоже чувствуя странное облегчение.

Надежда Васильевна, поправив очки, уже раскладывала тетради на столе.

— Гаранин, — неожиданно обратилась она ко мне, — раз уж ты зашёл последним, значит, не слишком спешил на мой урок? Вот и отвечать у доски будешь первым. Поделишься своими мыслями об образе Печорина?

Я замер: садиться ли мне за парту или вот так, прямо с порога, начать отвечать? Почувствовал, как взгляды одноклассников сочувственно устремились на меня. Но теперь, с моей феноменальной памятью, я мог не просто рассуждать — я мог цитировать страницы наизусть, анализировать каждую черту характера героя, каждую его фразу.

— Надежда Васильевна, — начал я, чувствуя, как уверенность наполняет меня, — Печорин — это человек, который…

Я так и остался у доски, чувствуя на себе выжидающий взгляд Ленки и любопытство остальных. Сумку поставил чуть в стороне, чтобы не мешала, и сосредоточился. Система работала безупречно: в голове, как на киноэкране, развернулся текст Лермонтова. Я готов был цитировать главы, чеканя каждое слово, но вовремя прикусил язык.

«Рано, Лёха, — осадил я сам себя. — Не стоит вываливать всё и сразу, а то решат, что я вундеркинд, и затаскают по олимпиадам. А оно мне надо? Мне бы сейчас деньжат подзаработать, а не соловьем разливаться про офицера русской армии».

Поэтому я начал отвечать неторопливо, нарочно вставляя в речь ученические «э-э» и «ну-ка».

— Печорин… — я сделал вид, что мучительно вспоминаю фамилию одного из героев. — Он, Надежда Васильевна, человек сложный. Вроде и офицер, и храбрый, а вот покоя себе найти не может. Как там… «скука — болезнь нашего времени»?

Я специально приписал Печорину пару мыслей, которые принадлежали скорее самому автору, и разок специально «запутался» в хронологии кавказских событий. Надежда Васильевна внимательно слушала, подпирая подбородок ладонью.

— Ну, в целом верно, Алексей, — вздохнула она, когда я замолчал. — Хотя с датами ты и намудрил. Но на фоне прошлых твоих ответов, да и учитывая, что не мычал, как обычно, это твёрдая четвёрка. Садись.

Звонок оборвал последний на сегодня скучный урок географии, и школа вмиг наполнилась топотом сотен ног. Мы привычно встретились у дверей вестибюля.

— Ну что, Лёха, — Мишка на ходу поправлял школьную форму, сияя как начищенный самовар. — Танцы завтра! Идем хоть билеты купим.

Дождавшись, пока Ленка наговорится с подругами, мы отправились в сторону ДК. Ленка шла рядом, закинув сумку на плечо. Она сегодня была какой-то особенно задумчивой, лишь изредка поглядывая на меня с той самой загадочной улыбкой, которую я приметил ещё на литературе.

Возле ДК имени Дзержинского было не протолкнуться. Весь асфальт перед входом хрустел под ногами шелухой от семечек. Над толпой стоял густой гул, перемешанный сизым дымком «Беломора».

Очередь в кассу извивалась по ступенькам, как живая. Кого тут только не было: и наглаженные десятиклассницы с бантиками, и хмурые пацаны с окраин в широченных кепках и мятых олимпийках. Всех собрал субботний вечер.

— Слышь, Митяй, — донеслось откуда-то из хвоста очереди. — Эти, «Синие гитары», они правда «Битлов» играют?

— Да зуб даю! — ответил голос погрубее. — Пацаны с общаги рассказывали: у них там гитары чешские, «Иоланы». Такой звук дают — закачаешься!

Мишка глянул на очередь и сразу скис, поправив очки:

— Ничего себе народу! Лёх, как думаешь, нам хватит? А то на кассе, если что, запросто могут окошко захлопнуть — и гуляй, Вася. Скажет: «Учёт», и всё.

Ленка Лосева, наоборот, расцвела. Она плыла сквозь толпу, как парусник, ловя на себе взгляды — от восторженных до завистливых. Парни постарше провожали её долгими свистами, но, натыкаясь на мой тяжёлый взгляд, быстро отворачивались.

В очереди то и дело вспыхивали перепалки:

— Эй, волосатый, куда прёшь? Тебя тут не было!

— Я за тем парнем в вельветовой куртке стоял! Вон у него спроси!

Воздух вокруг буквально вибрировал от предвкушения. Для местной молодёжи субботние танцы были чем-то бо́льшим, чем просто прогулка. Настоящее окно в другую жизнь — с ярким светом, громкой музыкой и законным поводом пригласить на медляк ту самую девчонку, о которой мечтаешь всю неделю.

Минут через пятнадцать толкотни в пахнущей одеколоном и дешёвым табаком очереди мы наконец добрались до заветного окошка. Кассирша — грузная тётка с высоченным начёсом и ядрёно-синими тенями на веках — глянула на нас, как на пустое место.

— Чего встали? — проскрипела она, отрываясь от рулона розовых билетов. — Живее давайте, не задерживайте!

Мишка суетливо выгреб из кармана мятые рубли и мелочь:

— Нам три… то есть четыре! — поправился он, покосившись на меня. — Четыре билета.

— Ишь ты, богач, — хмыкнула кассирша, ловко оторвала билеты и сунула в окошко. — Держи. Проходите, не толпитесь. Следующий!

Когда мы отошли подальше от бурлящей очереди, Мишка с видом факира разложил на ладони четыре картонных билета. На них гордо красовалась печать ДК и цена — «50 коп.».

— Есть! — выпалил он и победно взмахнул кулаком. — Лёха, завтра будем зажигать на танцплощадке!

Ленка аккуратно взяла свой билет, спрятала его в потайной кармашек сумки и посмотрела на меня. От утренней задумчивости не осталось и следа — в глазах светилось предвкушение, чистое и лёгкое, как газировка с сиропом из автомата.

— Слушай, Миш, — она хитро прищурилась. — А четвёртый билет для кого? Неужели решил Коровкину позвать, чтобы Лёха не скучал?

Мишка мгновенно залился краской и принялся что-то мямлить про «запасной вариант». Я только усмехнулся.

В субботу наша квартира наполнилась характерным шипением утюга и клубами пара. Я соорудил временную гладильную доску, расстелив на кухонном столе старое одеяло и накрыв его простынёй. Мои единственные «выходные» брюки требовали особого внимания.

На штанину я положил мокрую марлю. Тяжёлый утюг с чёрной эбонитовой ручкой медленно набирал жар, но как только его подошва коснулась ткани, по кухне разнёсся знакомый запах горячего хлопка.

— Лёшка, смотри, не припали! — донёсся из комнаты голос бабушки. — Новые-то не скоро купим, береги вещь.

Я не отвечал, сосредоточенно ведя утюгом. Здесь важна была твёрдая рука: чуть дрогнешь — и стрелка пойдёт «косить». Я давил всем весом, припечатывая край так, чтобы он стал острым, как бритва. Проведя пальцем по готовому шву, я удовлетворённо хмыкнул — об него, кажется, можно было порезаться.

На кухню заглянул отец.

— Стрелки — во! — он одобрительно поднял большой палец. — Только про туфли не забудь. Лицо мужчины — это его обувь.

Я повесил брюки на спинку стула, любуясь идеальной линией. В зеркале прихожей я увидел своё отражение: под тонкой тканью батника бугрились мышцы, которые ещё неделю назад были едва заметны. Начистив туфли до зеркального блеска, я полностью облачился в «парадное» и остался доволен результатом. Осталось только сгонять в парикмахерскую и навести порядок на голове.

Вечером, когда до выхода оставалось десять минут, я стоял подстриженный и отглаженный перед зеркалом.

— Ну прямо жених! — залюбовалась мама, а отец достал из шкафчика заветный флакон «Шипра» и пару раз брызнул на мой воротник.

— Ну всё, — он веско хлопнул меня по плечу. — Иди, Лёха. И помни: на медляк приглашай первым, не тушуйся. Девчонки смелых любят.

Я вышел из подъезда. Затылок после парикмахерской приятно холодило, а от меня разило «Шипром» по-взрослому. Мишка уже сидел на лавке возле подъезда в ожидании нас с Ленкой. Вырядился мой приятель, как говорят, по моде. На нём была чёрная водолазка-лапша и тёмный пиджак. Только вот на его плотной фигуре это смотрелось немного комично. Водолазка обтянула его так, что он был похож на толстого тюленя. Высокий воротник почти спрятал шею, а голова в больших очках торчала прямо из плеч.

Но главное — причёска. Мишка старательно зачесал свои вихры на лоб, чтобы было точь-в-точь как у «битлов».

— Ну как? — спросил он, старательно втягивая живот и поправляя роговую оправу очков. — Похож на Джона Леннона?

Я внимательно посмотрел на него. Сходство было поразительным, но специфическим. Если бы Джон Леннон бросил гитару, переехал в Рязань и всё лето усердно налегал на бабушкины пирожки с капустой, он выглядел бы именно так.

— Вылитый, — подтвердил я с улыбкой, решив не озвучивать свои мысли, чтобы не портить другу праздник.

— Ну ты тоже, Лёх, прибарахлился знатно! — присвистнул Мишка, окинув взглядом мой батник и наглаженные стрелки. — Прямо артист с обложки «Советского экрана». Не узнать парня! — рассмеялся он.

Мы торчали у подъезда, стараясь лишний раз не прислоняться к пыльным стенам, чтобы не извозиться в побелке. Ждать Ленку пришлось недолго: тяжелая дверь скрипнула, и на крыльце появилась она.

На ней было приталенное платье из нежно-голубого кримплена с белым воротничком, а на ногах — туфли на изящном каблучке-рюмочке. Волосы Ленка уложила волной, и в мягком вечернем свете она казалась какой-то неземной, совсем не той девчонкой, что сидела со мной за соседней партой.

Мишка так и застыл с открытым ротом, не договорив шутку на полуслове. Я же, вспомнив отцовский наказ, уверенно шагнул вперёд:

— Прекрасно выглядишь, Лен. Идём?

Она чуть смущённо улыбнулась, поправила маленькую сумочку на цепочке и, взяв нас с Мишкой под локти, сказала:

— Идём, мальчики.

Мы важно шагали по улице: Ленка, вся такая нарядная, посередине, а мы с Мишкой — по бокам. Мой друг с модной причёской в стиле «Битлов» выглядел немного несуразно, да и я в своём наглаженном батнике тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Мода этих лет меня совсем не впечатляла, но всё-таки сильно выделяться в это время было как-то не принято — приходилось подстраиваться.

И тут вдруг раздался громкий звук мотора. Из-за угла выскочила вишнёвая «Ява», оставляя за собой сизый дымок. На сиденье, обтянутом чёрным кожзамом, красовались два перца лет по восемнадцать в кожаных куртках, хотя на улице стоял сентябрь и было довольно тепло. Мотоцикл остановился у тротуара прямо возле нашей компании и окутал нас запахом бензина.

— Опачки! — сидевший за рулём парень откинул стекло шлема и присвистнул, оглядывая Ленку с ног до головы. — Слышь, куколка, зачем тебе эти малолетки? Прыгай к нам, прокатим с ветерком!

Его дружок на заднем сиденье заржал, картинно хлопая по кожаной сидушке. Ленка инстинктивно прижалась к моему плечу, а Мишка замер, испуганно моргая за стёклами очков. Раньше я бы тоже отвёл глаза и ускорил шаг, но сейчас я просто остановился.

— Слышь, щегол, — твёрдо произнёс я, глядя на водилу этого драндулета. — Езжай отсюда по-хорошему, пока я добрый. И бензин зря не жги.

Пацан в шлеме замер, его ухмылка застыла на лице. Мой спокойный, уверенный взгляд, широкие плечи, которые батник едва сдерживал, и полное отсутствие страха подействовали сильнее любых слов. Он почувствовал, что здесь не та ситуация, где можно показывать свой гонор перед девчонками.

— Ты чё, самый крутой тут нашёлся? — процедил он, пытаясь сохранить лицо.

— А ты проверь, если не зассал, — ухмыльнулся я.

— Да пошёл ты! — выкрикнул он уже на ходу, когда «Ява» стремительно рванула прочь, унося горе-кавалеров подальше.

Ленка облегчённо выдохнула и крепче сжала мой локоть.

— Ну и наглые же они, — прошептала она, глядя на меня с каким-то новым, почти благоговейным удивлением. — Спасибо, Лёш.

А Мишка только и смог, что вытереть пот со лба:

— Ух… Пронесло! Это же Колька Косой, он раньше в нашей школе учился. У него отец в горкоме, ему всё можно. А ты его так… как пацана сопливого умыл.

Со стороны парка, где возвышался подсвеченный огнями ДК, доносился глухой, ритмичный рокот бас-бочки. Он пульсировал в такт сердцу, заставляя невольно ускорить шаг. Мы зашагали по тротуару, шурша опавшей листвой — сентябрь уже успел припорошить асфальт жёлто-рыжим ковром.

Возле входа в Дом культуры уже толпился народ. Яблоку негде упасть. Девчонки жались кучками, стреляя глазами по сторонам и делая вид, что обсуждают что-то ужасно важное. Парни курили в сторонке, пуская дым в небо и старательно изображая бывалых.

Одеты девушки были по-разному, но в толпе легко угадывались приметы этого времени. Девчонки щеголяли в кримпленовых платьях — голубых, розовых, зелёных. У тех, чьи родители посостоятельнее, платья украшали брошки или белые воротнички. На ногах — туфельки на невысоком каблучке, а то и элегантные «лодочки».

Пышные кудряшки на голове у каждой второй после бигудей, а кое-кто из особо продвинутых успел даже сделать модную «химию». Некоторые особы пришли в брючных костюмах — такие в это время шили только в ателье, чтоб сидели как влитые. Кое у кого были накинуты на плечи болоньевые куртки или лёгкие плащи: от сентябрьского вечера уже тянуло прохладой.

А вот парни выглядели кто во что горазд. Одни щеголяли в узких брюках-дудочках и пиджаках с широченными плечами, другие пришли в дефицитных джинсах, которые можно было достать только у фарцовщиков.

Многие были в рубашках-батниках с острыми воротниками, некоторые — в водолазках-«лапше» и пиджаках, тесноватых в плечах. Обувь у всех была начищена до зеркального блеска — в основном полуботинки.

Причёски у парней тоже различались: у большинства были длинные волосы, зачёсанные на лоб или уложенные с прямым пробором.

Из приоткрытых окон ДК доносились пробные аккорды гитар и звуки настройки микрофонов — там, внутри, уже готовилось то самое действо, ради которого все собрались. В воздухе витало предвкушение праздника, смешанное с запахом дешёвого табака и духов «Красная Москва».

У входа стояли дружинники — суровые мужчины с красными повязками на рукавах. Они внимательно осматривали каждого входящего, отсекая тех, кто успел «принять для храбрости» в подворотне. Парочку подвыпивших парней уже завернули обратно, и те матерились в сторонке, но спорить не решались — дружинники при случае могли и в милицию сдать.

Татьяну я заприметил ещё в тот момент, когда мы подходили к ДК. Она не просто ждала нас у дверей — она держала оборону. Вокруг неё, как мухи на мёд, роились кавалеры всех мастей: от прыщавых десятиклассников до заматерелых парней в модных прикидах. Один, особо ретивый, в кепке-восьмиклинке, навис над ней, пытаясь приобнять за плечо, но та ловко ускользнула от его хамских объятий.

— Слышь, красавица, скучаешь? — гундел «восьмиклинка». — Пойдём, у меня в машине музыка поинтереснее будет.

— В машине своей маме огород пахать помогай, — отрезала Таня, высматривая нас в толпе. — А я занята. У меня кавалер посимпатичнее тебя будет.

Заприметив меня, она тут же преобразилась. Лицо её просияло, а назойливый поклонник был забыт в ту же секунду. Таня решительно шагнула навстречу, заставив толпу расступиться.

— Ну наконец-то! — воскликнула Таня. — Думала, вы уже не придёте.

Она по-хозяйски подхватила меня под свободный локоть. Теперь я шёл в окружении двух первых красавиц: Ленка Лосева — с одной стороны, Таня Коровкина — с другой. Мишка, стараясь не отставать, вытащил оставшиеся билеты и раздал нам.

— Ну что? — сказала Ленка, когда вся компания была в сборе. — Идём внутрь, а то стоять здесь зябко, — она даже поёжилась, плотнее прижимаясь к моему плечу.

Я согласно кивнул, и мы, приготовив билеты на контроль, шагнули к распахнутым дверям ДК.

— Билетики готовим, молодёжь! — басил один из мужчин стоявших у дверей, разглядывая в лица и проверяя на трезвость посетителей танцплощадки.

Мы наконец миновали кордон и вошли в фойе клуба. В нос ударил смешанный запах пудры, дешёвых духов и разогретой аппаратуры. Из-за дверей танцевального зала вырывались яркие вспышки цветомузыки и мощный, пробирающий до костей звук электрогитар.

Всё. Мы были на месте.

— Лёш, ну ты прямо первый парень на деревне сегодня! — Таня ослепительно улыбнулась. — Слышишь, как лабают? Пойдем скорее, а то всё самое интересное пропустим.

Я почувствовал, как рука Ленки, всё ещё лежавшая на моем локте, напряглась. Лосева в своем небесно-голубом кримплене выглядела как принцесса из доброй сказки, а Коровкина — как дерзкая героиня из запрещенного заграничного журнала.

— Таня, ты же вроде с подружкой собиралась? — процедила Ленка, прищурив глаза.

— Да ну её, — отмахнулась она. — У неё каблук сломался, сидит дома, ревёт. Так что я сегодня я одна в вашей компании. Вы же не против?

Мы вошли в зал. В лицо ударил плотный, осязаемый звук бас-гитары. В глубине сцены, затянутой красным кумачом, ворочались тени музыкантов в ярких концертных пиджаках. Над кругом танцплощадки уже крутился зеркальный шар, дробя свет на тысячи зайчиков.

Музыканты на сцене коротко переглянулись, и барабанщик выдал дробь, от которой завибрировал пол под ногами. Гитарист ударил по струнам — зал наполнился драйвом «Шизгары», которую в эти годы ВИА умудрялись протаскивать в репертуар под видом «песен протеста зарубежной молодёжи».

Круг моментально заполнился. Мишка, забыв про свою неловкость, пустился в пляс, смешно выкидывая коленца. Ленка и Таня встали по бокам от меня, и началось негласное соревнование. Ленка танцевала изящно, плавно покачивая бедрами, как и подобает приличной девочке. Таня же выдавала такие движения на своей платформе, что искры летели — она явно работала «на публику», то и дело задевая моё плечо своим.

Я двигался легко, чувствуя каждый бит. Тело слушалось идеально: я не просто топтался на месте, а двигался с какой-то звериной грацией, которую сам от себя не ожидал. Хмурые пацаны, стоявшие вдоль стен, начали переглядываться.

Но тут музыка оборвалась. Гитарист подошёл к микрофону:

— А сейчас, дорогие друзья, — объявил он низким голосом, — объявляется белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

В зале повисла звенящая тишина. Зеркальный шар замедлил вращение, и по стенам поплыли ленивые блики. Зазвучали первые аккорды медляка — чего-то тягучего и нежного, из репертуара какого-то ВИА. Из динамиков полилось: «Так скажи зачем, ты скажи зачем, ты скажи зачем мы с тобою рядом».

Я не успел и глазом моргнуть, как обе девчонки одновременно шагнули ко мне.

— Лёша? — Ленка протянула руку с тихой, почти просящей улыбкой.

— Лёшенька, потанцуем? — Таня бесцеремонно положила ладонь мне на плечо, выжидающе приподняв бровь.

Ситуация была патовая: выберешь одну — смертельно обидишь вторую на глазах у всех.

Я буквально кожей почувствовал, как между девчонками затрещали электрические разряды. Ситуация накалялась, и её нужно было срочно разряжать, пока дело не дошло до открытой ссоры.

— Девчата, — я примирительно улыбнулся обеим, — вы Мишку-то не забывайте, пригласите парня, а то он совсем заскучал. А следующий «медляк» я железно танцую с той, кто сейчас проявит благоразумие и уступит. Договорились?

— Ну, раз ты так просишь… — пропела Татьяна, картинно поправляя причёску. — Ладно, Лена, забирай его на этот раз первой. А ты, Мишенька, чего застыл? Приглашай быстрее меня на танец.

Она сделала шаг к моему другу, и тот, окончательно смущённый таким вниманием, неловко положил руки на её узкую талию. Таня в ответ небрежно закинула ладони ему на плечи, возвышаясь над ним на каблучках, как монумент над сквером.

Ленка облегчённо выдохнула и, не теряя ни секунды, шагнула в мои объятия. Музыка ВИА стала тише, свет зеркального шара рассыпался по залу мириадами бликов, и мы заскользили в медленном ритме. Ленка прижалась ко мне и положила голову на плечо.

— Спасибо, Лёх… — прошептала она мне в самый воротник. — Я уж думала, ты её выберешь. Она ведь… она ведь такая красивая.

Я ничего не ответил, лишь крепче обнял её за талию. Краем глаза я видел, как Мишка, старательно втянув живот, топчется с Коровкиной. Таня же, проплывая мимо нас, многозначительно подмигнула мне поверх Мишкиного плеча, напоминая о нашем уговоре.

А музыка уже захватила зал. Мы медленно закружились в плотном кольце пар. Ленка пахла густо и сладко, она бесстыдно прижалась ко мне всем телом, уткнувшись в моё плечо. Её волосы щекотали щеку, а каблуки туфелек отбивали медленный ритм в такт песне.

Музыка плавно затихала, но Лена не спешила убирать руки с моих плеч, глядя на меня с обожанием, в котором сквозило и торжество, и немой вызов. Я же, чувствуя под ладонями тепло её тела, окончательно понял: долго я так не протяну. Я всё-таки живой мужик, и природа брала своё. До приезда Капустиной оставалось ещё добрых три недели, а терпеть столько у меня не было никакого желания.

Ленка для моих мужских планов совсем не подходила. Слишком молода для взрослой жизни, «зелёная» ещё. Да и родители её, если прознают, живьём меня съедят: либо за решётку упрячут по статье, либо под венец силой потащат. А ни первое, ни второе в мои планы на новую жизнь точно не входило. Так что, как бы ни было лестно, что Ленка втрескалась в меня по самые уши, я твёрдо решил: с ней до восемнадцати — ни-ни.

— Эй, подруга! — раздался сзади голос Таньки. — Я тебе его отдала только на один танец! — едко поддела девушка Ленку в тот самый момент, когда заиграла какая-то энергичная композиция.

Только сейчас я, оторвавшись от своих мыслей, понял, что народ вокруг прыгает, а мы с Ленкой стоим, до сих пор прижимаясь друг к другу.

После нескольких задорных композиций, под которые Мишка в своей узкой водолазке изрядно вспотел и теперь дышал через раз, наступила долгожданная пауза. Солист ВИА, поправив пышную шевелюру, подошёл к микрофону:

— А сейчас, дорогие друзья… белый танец. Дамы приглашают кавалеров! Специально для вас — композиция ливерпульской четвёрки «Гёрл».

Зал наполнился первыми аккордами — той самой вкрадчивой акустической гитары. Над танцплощадкой поплыл характерный вдох, который в СССР знал каждый.

Я не успел и глазом моргнуть, как Танюха возникла прямо передо мной. Её белоснежные, чуть растрёпанные волосы в свете прожектора отливали сталью, а в глазах горел такой азарт, что стало ясно: девочка готова на всё. Она решительно отодвинула плечом зазевавшегося парнишку и, не спрашивая разрешения, положила ладони мне на плечи.

— Должок, Лёшенька, — прошептала она, притягивая меня к себе. — Ты обещал, помнишь?

Ленка Лосева, стоявшая у стены, метала молнии в сторону конкурентки. Но Таня лишь торжествующе вскинула подбородок и ещё крепче прижалась ко мне.

Мы медленно заскользили по кругу. Девчонка бесстыдно игнорировала дистанцию, положенную приличным советским школьникам. Танькины высокие каблуки делали её почти вровень со мной, и я кожей чувствовал каждый изгиб её фигуры в клетчатом мини. В какой-то момент моя рука сползла с талии чуть ниже, и я нежно погладил её по упругой полупопице. Ожидал чего угодно, но Коровкина, похоже, была совсем не против. Наоборот, она положила голову мне на плечо и зашептала на ухо:

— Проводишь меня после танцев до подъезда?

Я молча кивнул.

'Да и как её не проводить после таких жарких танцев? — подумал я.

— Только Мишу с Ленкой отведу до дома, а то я обещал её маме, что верну дочь в целости и сохранности, — почему-то соврал я, не желая выдумывать причин, что просто беспокоюсь за друзей. Мне не сложно, а им приятно.

Мы ещё немного потоптались в душном, пропитанном запахом пота зале, и я честно отдал долг обеим «королевам», оттанцевав с ними по паре медляков. Спустя пару часов в клубе стало душно, и наша компания единогласно решила выбраться на свежий воздух.

Сентябрьский вечер встретил нас бодрящей прохладой. Ленка, зябко поёжившись в своём тонком кримплене, прижалась к моему плечу.

— Ой, как хорошо… — выдохнула она, поправляя сбившийся локон. — Лёш, может, по домам? А то мне домашку делать, да и мама волноваться будет.

Я согласно кивнул. Мишка с Таней тоже были не против.

— Пошли, — коротко бросил я.

Мой друг, чей энтузиазм на танцполе заметно угас (видимо, водолазка всё-таки начала его душить), радостно закивал. Мы двинулись в сторону жилых кварталов, оставляя за спиной затихающий рокот барабанов и огни ДК. Я почувствовал, как Ленка крепко схватила меня под руку слева, а Танька — справа.

Добравшись до нашего дома, я остановился. Ленка, всё ещё сияя от пережитого вечера, вдруг резко подалась вперёд. Видимо, близость Тани, которая стояла рядом, придала ей смелости. Она неловко чмокнула меня в губы, но от волнения промахнулась, задев только уголок рта, и тут же, густо покраснев, юркнула в подъезд, не оглядываясь.

Мишка устало пожал мне руку, коротко кивнул Татьяне — дескать, «счастливо оставаться» — и тоже поплёлся домой.

Мы остались вдвоём. Сентябрьская ночь окутала нас тишиной, нарушаемой только далёким лаем собак в частном секторе да приглушённым рокотом из парка. Таня подошла ближе, и в свете тусклого фонаря её глаза блеснули торжеством. Она прекрасно видела Ленкин промах и теперь чувствовала себя полноправной хозяйкой положения.

— Ну что, мой рыцарь, — усмехнулась она, бесцеремонно беря меня под руку. — Избавился от опеки? Пошли, а то я на своих «копытах» уже мозоли набила, пока твоего прощания с детским садом дожидалась.

Мы свернули в тень липовой аллеи, направляясь к её дому. Таня остановилась и прижалась ко мне плотнее, чем на медляке. Моя рука сама собой легла ей на талию, и на этот раз я не стал скромничать — ладонь уверенно скользнула ниже, под прохладный кримплен платья. Коровкина только ойкнула и впилась в мои губы. Минут десять мы не могли оторваться друг от друга, пока не услышали рядом в темноте голос какого-то мужика, который шёл в нашу сторону и звал свою собаку домой.

До Танькиного подъезда мы добрались спустя пять минут. И тут, когда я начал понимать, что сегодня мне не обломится, девушка как-то робко сказала:

— Лёш, не хочешь зайти в гости? Мать сегодня в ночную ушла, — добавила она, и в её глазах я прочитал снова тот взгляд, готовый на разные безумства.

Квартира Татьяны — типичная «двушка» в кирпичной пятиэтажке, где каждый предмет мебели был пределом мечтаний советской семьи. Здесь не было лишнего нагромождения вещей, всё стояло по линеечке. Танька, включив свет в прихожей, сбросила свои каблуки и, оставшись в одних чулках, схватила меня за руку и увлекла за собой.

Под ногами в узком коридоре пружинила тёмно-красная ковровая дорожка с чёрным геометрическим узором. На стене — вешалка-рогатина из тёмного дерева с одиноко висящим плащом, а под зеркалом — небольшая тумбочка, на которой замер флакон лака «Прелесть» и лежала расческа.

Мы прошли в зал. Здесь высилась «Хельга» — массивный полированный шкаф во всю стену. За стеклом тускло поблескивал «парадный» сервиз из ГДР и хрустальные салатницы, которые доставали только на Новый год; рядом теснились дефицитные томики Дюма и Дрюона.

— Лёш, подожди… — прошептала она, высвобождаясь из моих объятий.

Она подошла к новенькой радиоле «Ригонда». Сухо щёлкнул тумблер, и шкала загорелась тёплым изумрудным светом. Спустя мгновение из динамика полился звонкий голос Мирей Матье — «Pardonne-moi ce caprice d’enfant». Песня словно по заказу звучала в эфире.

Таня включила торшер, и в его приглушённом оранжевом свете под французский шансон начала неспешно расстёгивать молнию на боку своего клетчатого платья. Ткань с тихим шелестом опала к её ногам, открыв тонкую шёлковую комбинацию, которая в полумраке казалась почти прозрачной.

Я шагнул к ней. Всё остальное разом отошло на второй план. Сейчас существовала только эта комната, залитая оранжевым светом торшера, тихий голос Мирей Матье из радиолы и Танька, которая смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всей Вселенной.

Моя рука скользнула по её плечу, нежно сбрасывая тонкую лямку комбинации. Мы повалились на мягкий диван, застеленный тяжёлым гобеленовым покрывалом, и утонули в объятиях друг друга.

Спустя два часа в комнате воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только после бури. В открытую форточку тянуло ночной прохладой и тонким запахом прибитой пыли. Танька, прикрывшись краем простыни, полулежала на подушках и курила, задумчиво пуская тонкие струйки дыма в потолок. Огонёк сигареты в полумраке вспыхивал ярко, подсвечивая её лицо и растрёпанные волосы.

— А ты меня удивил, Лёшка… — негромко произнесла она, стряхивая пепел в пустую жестяную банку из-под леденцов «Монпансье». — Кто бы мог подумать: вроде обычный парень, каких полно в каждом дворе, а такое ощущение, будто побывала в объятиях опытного кавалера. Когда ты успел такому научился?

Я лежал рядом, закинув руки за голову, и слушал, как в коридоре мерно тикают старые настенные часы. Тело налилось приятной свинцовой усталостью, а мысли текли лениво, как патока.

— Да так, Тань, — ответил я неопределённо, наблюдая, как зелёный глаз радиолы «Ригонда» подмигивает нам из угла, наполняя комнату приглушённой мелодией.

Девчонка не производила впечатления опытной в подобных делах, хотя старалась изо всех сил и без лишних слов выполняла мои просьбы.

— Твоя мать, кстати, знает, что ты куришь? — попытался я сменить тему разговора.

— Не а, — с усмешкой ответила она и, затушив окурок, неожиданно прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в плечо.

— Послушай, Лёш… А завтра? Ты со мной останешься или снова под крылышко к этой Лосевой сбежишь? — в её голосе уже не слышалось прежней бравады, только робкая девичья надежда.

Я осознавал, что эта ночь всё перевернула в её жизни. Теперь нельзя было делать вид, будто ничего не случилось. Впереди меня ждала товарная станция с мешками муки и ящиками сгущёнки, но прежде нужно было решить куда более сложную задачу: как не стать подлецом в глазах сразу двух девчонок. А ведь скоро должна приехать Маша Капустина… Узел затягивался всё туже.

Я притянул Таню поближе, чувствуя, как она в мыслях уже строит планы на нашу дальнейшую жизнь чуть ли не до самой свадьбы. Сейчас нужно было рубить сплеча, пока она окончательно не нафантазировала лишнего.

— Тань, послушай только, без обид, — начал я, глядя в потолок, где медленно таял табачный дым. — Ты девка мировая, и вечер сегодня был прекрасен, честно. Но с понедельника мне вообще не до гуляний будет. И не до девчонок, если на то пошло.

Девушка замерла, перестав водить пальцем по моей груди. Огонёк сигареты снова вспыхнул в её руках.

— Это ещё почему? — в голосе Таньки прорезались колючие нотки. — Опять Лосева?

— Да при чём тут Лосева, — досадливо поморщился я. — Работа у меня появилась. На товарную станцию иду, грузчиком. Одна знакомая со стадиона подсобила, дядька её берёт мешки ворочать. Там в пять вечера разнарядка, а когда закончим — хрен знает. Домой буду приползать без задних ног, только бы до подушки добраться.

Я повернулся к ней и накрыл её ладонь своей.

— Так что на все эти шуры-муры, Тань, времени у меня теперь точно не останется. Мне сейчас прибарахлиться надо, копейку в дом принести. Сама понимаешь, жизнь такая — либо ты вагоны разгружаешь, либо в обносках ходишь. Так что, прошу тебя, не обижайся.

Таня молчала долго, только слышно было, как на кухне мерно капает кран. Потом она тяжело вздохнула и как-то по-взрослому горько усмехнулась.

— Грузчиком, значит… — протянула девушка, выпуская очередное облако дыма в потолок. — Ну и вали на хрен, добытчик фигов!

Танька демонстративно отвернулась к стене, натягивая на плечо одеяло. Я понял: оправдание вроде сработало, но осадочек у неё на душе всё равно остался. Впрочем, это было именно то, что мне нужно — официальный повод не заводить серьёзных отношений и держаться на дистанции.

Я осторожно поднялся с дивана, стараясь, чтобы тот не скрипел. В комнате царил полумрак, и лишь изумрудный огонёк «Ригонды» светился в углу. Танька лежала неподвижно, уткнувшись носом в подушку, но по тому, как замерло её дыхание, я понял — она не спит. Просто обиделась и не желает говорить со мной.

Подхватив свои шмотки, валявшиеся на полу, я вышел на цыпочках в прихожую. Быстро натянул свои отглаженные ещё утром брюки — стрелки, на удивление, почти не пострадали. Накинул батник, застёгивая пуговицы через одну, и подхватил туфли. «Блин, носки», — подумал я. Пришлось вернуться в комнату и в темноте шарить руками по полу.

В прихожей я обулся, стараясь не шуметь. В зеркале мелькнуло моё смутное отражение: воротник батника поднят, волосы взъерошены — вид боевой, но больно помятый. Пригладил волосы, поправил воротник. «Нормально», — подумал я.

Я бросил короткий взгляд в сторону комнаты, где лежала обиженная Танька. Хотелось ей что-то сказать, вроде «до завтра», но вовремя прикусил язык. Лишние слова сейчас только всё усложнят.

Взглянул на часы — половина двенадцатого. «Родители уже, небось, все пороги в отделении милиции оббили или по больницам звонят, места себе не находят», — подумалось мне.

Сухо щёлкнул английский замок. Я вышел на лестничную клетку и быстро спустился вниз.

Улица встретила бодрящим холодком и серой дымкой. Город уже спал, только где-то вдалеке надрывно прогрохотал последний трамвай да из соседнего двора доносился ленивый лай собак. Я зашагал к дому, чувствуя, как затылок холодит вечерняя прохлада. В голове было пусто. Суббота закончилась, «любовь» осталась за закрытой дверью, а впереди маячило воскресенье, а за ним — понедельник, который не зря слыл днём тяжёлым.

Помимо школы и товарной станции, мой день рождения тоже никто не отменял. Ровно пятнадцать моему новому телу должно было стукнуть именно в этот понедельник.

«И вот как, спрашивается, я должен везде успеть?» — со вздохом подумал я.

Подходя к родному подъезду, я уже заранее представлял суровую физиономию отца. В окнах нашей квартиры горел свет — это был плохой признак. Значит, не спят, ждут только меня с ремнём и корвалолом.

Я тихо открыл входную дверь. В прихожей, под жёлтым светом слабой лампочки, на табурете сидел отец. Он методично постукивал пальцами по колену. Из кухни доносился негромкий плач матери и успокаивающее бормотание бабушки.

— Явился, — с облегчением произнёс отец, глядя на мои запылённые туфли.

— Время видел, Алексей? Мы с матерью полгорода оббегали, у Мишки мать чуть с ума не сошла — он-то дома уже два часа как, а тебя всё нет. Где болтался?

Я глубоко вздохнул, стараясь, чтобы от меня не слишком пахло Танькиными сигаретами, и решил рассказать версию, которая была бы максимально похожа на правду, но при этом выглядела бы благородно.

— Бать, ну прости… — я виновато опустил голову. — Провожал девушку с танцев. Она живёт на другом конце района, в новых пятиэтажках. Шли медленно, болтали. А потом она… ну, пригласила чаю попить. У неё мать в ночную смену ушла, ей одной скучно было. Пока чайник закипел, пока поговорили — я на часы глянул, а там уже почти полночь. Бежал всю дорогу, честное слово.

Отец нахмурился ещё сильнее, вглядываясь в моё лицо. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание — наверное, он и сам в молодости не раз «чаёвничал» допоздна.

— Чай, значит, пили? — переспросил отец, и в его голосе прорезалась опасная ироничная нотка. — Что-то долго у вас чайник закипал, — ухмыльнулся он, покачивая головой. — Мать вся испереживалась. Хорошо, что завтра ей на работу не надо рано вставать. Мог бы хоть позвонить, чтобы мы не нервничали, — строго добавил он, сверля меня взглядом. — Ты это понимаешь?

Я опустил глаза, чувствуя, как краска приливает к щекам.

— Понимаю, — тихо ответил я, стараясь говорить уверенно. — Больше такого не повторится, бать, честное слово. Но я не мог оставить там девушку одну — тем более у ДК шпана из «Заречья» тёрлась.

При упоминании «Заречья» выражение лица отца изменилось. Он тяжело поднялся с табуретки, подошёл ко мне и, глядя прямо в глаза, крепко сжал моё плечо.

— Ладно, герой-любовник… — уже без злобы, скорее добродушно проворчал отец, покачивая головой. — Марш умываться и спать! Мать я сам успокою. Но чтобы это был первый и последний раз! В понедельник тебе пятнадцать стукнет — вроде взрослый уже, а ведешь себя как мальчишка безответственный. Пора бы уже головой думать.

Он в сердцах ещё раз крякнул, махнул рукой и направился на кухню, где за дверью ждали новостей мама с бабушкой. Я быстро шмыгнул в ванную, чувствуя, как гора свалилась с плеч. «Сработало!» — пронеслось в голове, пока я защёлкивал шпингалет.

Воскресное утро встретило меня бодрящим холодком. Я вошёл на стадион, когда солнце ещё только-только зацепилось за верхушки окрестных девятиэтажек. Тело работало как часы — я бежал по гаревой дорожке, почти не чувствуя усталости. На турнике выдал серию из тридцати подтягиваний, легко, без рывков, ощущая, как под кожей тугими жгутами перекатываются мышцы. После душа и плотного завтрака я решил, что пора пройтись по друзьям и позвать их на свой день рождения. Завтра мне пятнадцать — пусть маленький, но юбилей. Мой первый настоящий юбилей!

Первым делом заглянул к Мишке. Тот встретил меня в семейных трусах и с учебником физики, вид имел помятый, но, услышав про завтрашние посиделки, засиял, как начищенный юбилейный рубль. А вот с Ленкой всё было сложнее.

Я позвонил в её дверь, чувствуя, как внутри шелохнулось нехорошее предчувствие. Она открыла не сразу. Вышла на порог в домашнем халатике, волосы перехвачены простой резинкой, а глаза чуть припухшие.

— Привет, Лен, — я замялся, стараясь не смотреть на её надутые губки. — Я это… зашёл позвать. Завтра у меня днюха — пятнадцать исполняется. Бабушка пирог затеяла, Мишка будет. Придёшь?

Ленка молчала, разглядывая кончики своих тапочек. Внутри неё клокотала обида за то, что вчера я ушёл провожать Таньку Коровкину. В её душе разгоралась настоящая борьба: с одной стороны — жгучая ревность и осознание того, что я повзрослел раньше неё, а с другой — извечное «и хочется, и колется, и мамка не велит».

Она остро чувствовала, что пока не готова начать взрослую жизнь, и из-за этого жутко злилась на распутную Таньку и меня. Эта детская беспомощность раздражала её больше всего, даже заставляя злиться на саму себя и на ту ситуацию, в которой она оказалась сейчас.

— Приду, — наконец тихо обронила она, не поднимая глаз. — Куда я денусь. Только не надейся, Гаранин, что я всё забуду.

Она быстро захлопнула дверь прямо перед моим носом, даже не попрощавшись. А я остался стоять на лестничной клетке, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат её цветочных духов. «Похоже, завтрашний праздник обещает стать настоящим испытанием для моих нервов», — подумал я и, тяжело вздохнув, побежал вниз по лестнице.

Утро понедельника встретило нас с Мишкой хмурым небом и противным мелким дождём. Мы топали в школу, перепрыгивая лужи и пиная консервную банку, которая звенела на весь квартал. Мишка что-то увлечённо бубнил про новую схему радиоприёмника из журнала «Радио», а я шагал рядом, понимая, что с сегодняшнего дня я неофициально — практически рабочий человек.

Уроки пролетали один за другим, словно заезженная киноплёнка. Математика, химия, география — всё, что давали нам учителя, впитывалось в мою голову мгновенно, не доставляя мне никаких неприятных ощущений.

А вот на переменах в школьных коридорах сегодня разыгрывался настоящий немой спектакль. Ленка Лосева, завидев меня, тут же утыкалась в учебник или начинала оживлённо обсуждать что‑то с подругами, боясь даже мельком встретиться со мной взглядом. Обида в ней боролась с любопытством, но девичья гордость пока побеждала.

А Танька со своей страшной подружкой и вовсе прошла мимо, демонстративно задрав подбородок, и даже не взглянула в мою сторону. Словно и не было между нами ничего, и не она шептала мне на ухо про свою любовь, извиваясь под моим сильным телом. Женские хитрости, ясное дело. Желает, чтобы я мучился, гадал, бегал за ней.

Но страдал ли я? Совсем нет. Внутри было странное, холодное спокойствие. Все эти школьные интриги казались мне теперь какими-то мелкими, детскими играми. Все мои мысли были сейчас там, на станции, где вечно мимо пролетали тепловозы. Денег у родителей просить не хотелось — отец и так вкалывал на заводе от звонка до звонка, а мать каждую копейку на книжку откладывала. Чтобы чувствовать себя по-настоящему свободным, нужно было иметь свой рубль в кармане. Тот, что пахнет потом и тяжёлой работой.

До конца последнего урока оставалось всего ничего, но я уже мысленно переодевался. Сразу после звонка рванул домой. Дома никого не было — отец с мамой на работе, бабушка ушла за Иришкой в сад и еще не вернулись. Самое время, что бы ни кто не мешал собраться. Я вытащил из глубины шкафа старые, застиранные до белизны рабочие штаны отца и поношенную штормовку из плотного брезента. Она пахла всё ещё костром. На ноги натянул побитые жизнью, но крепкие рабочие ботинки на толстой подошве.

Заглянул на кухню. На столе под салфеткой стояла тарелка со вчерашними пирожками. Я быстро запихнул две штуки в рот, почти их не жуя, и запил холодной водой из-под крана. Энергия мне сегодня ох как понадобится. В карман штормовки отправилась заветная бумажка с адресом от Светланы и старые брезентовые рукавицы — без них ладони в кровь быстро сотрёшь о грубые доски ящиков или мешковину.

Я бросил взгляд на настенные ходики. Без двадцати пять. Пора.

Выбежав из подъезда, я не пошёл, а потрусил легким бегом в сторону станции. Сердце колотилось в предвкушении. На горизонте уже виднелись высокие мачты освещения товарной станции и слышался натужный свист маневрового тепловоза. Мои пятнадцать лет начинались не с праздничного торта, а с первой настоящей мужской работы.

На товарном депо было шумно: лязгали буфера вагонов, надрывно свистел маневровый «чух-чух», а воздух густо пропах мазутом и угольной пылью. Возле открытого вагона-рефрижератора курили четверо мужиков. В центре стоял кряжистый дядька в замасленной кепке и спецовке — тот самый бригадир Савельев, о котором говорила мне моя знакомая.

— Здорово, мужики! — я подошёл уверенно, стараясь не выглядеть как школьник. — Я от Светланы. Сказала, Савельева спросить. Работать пришёл.

Бригадир медленно выпустил струю дыма из трубки и оглядел меня с головы до ног. Мужики за его спиной ухмыльнулись. Один, жилистый, в тельняшке под пиджаком, хохотнул:

— Слышь, Николаич, у нас тут ясли открыли? Гляди, совсем молоденький. Он же после первого мешка муки упадёт.

— Ша, — рявкнул на него бугор, сплюнул под ноги и подошёл ко мне ближе. — Помню, помню, Светка за тебя просила, сказала: двужильный. Но у нас тут не стадион, парень. Вагон муки сам себя не разгрузит. Ящики по двадцать кило, таскать на горбу придётся на склад. Не сдрейфишь?

Я молча подошёл к открытой двери вагона. Там, в полумраке, высились штабеля каких-то мешков. Не дожидаясь команды, я подхватил один — брезентовые рукавицы крепко обхватили его. Мешок весил прилично, но для моих мышц он показался не тяжелее школьного портфеля. Я легко закинул его на плечо и повернулся к Савельеву.

— Куда нести, дядь Коль? — спросил я спокойным, ровным голосом.

Улыбки с лиц мужиков сползли. Савельев удивлённо приподнял бровь, глядя, как я держу груз, даже не пошатнувшись.

— Ишь ты… — протянул он, выбивая трубку о сапог. — Ловко. Ну, раз такой шустрый, вставай в цепочку. Склад номер четыре, вон туда. И смотри, не бегай — здесь ритм важен, а не рекорды.

Я бодро зашагал к складу, чувствуя на спине их оценивающие взгляды. Первый мешок и первая заработанная копейка начала свой путь в мой карман.

Спустя два часа непрерывной работы спина под брезентовой штормовкой взмокла. Вагон постепенно пустел — штабеля мешков с мукой перекочевали на склад. Тело работало без сбоев, но непривычный ритм давал о себе знать: в висках глухо постукивало.

— Хорош, мужики! — Савельев зычно хлопнул ладонью по железному борту вагона. — Перекур двадцать минут. Остыньте малёк.

Мы попрыгали на бетонную рампу. Мужики по привычке потянулись за кисетами, тяжело отдуваясь и утирая пот грязными ладонями. И тут из-за угла пакгауза показалась молодая симпатичная женщина в белом халате, накинутом поверх одежды, и в повязанном по-фабричному платке. В руках она несла тяжёлую плетёную корзину.

— О, кормилица наша! — оживился жилистый в тельняшке. — Вовремя ты, Валюша.

— Ешьте, работнички, — улыбнулась она, ставя корзину на ящик. — Совсем заморил вас Николаич.

Она достала огромную буханку свежего чёрного хлеба и принялась ловко кромсать его на толстые ломти. Следом из корзины пошли пузатые стеклянные бутылки с кефиром, запечатанные мягкой зелёной фольгой.

— Ой, мужики, поглядите-ка, а это кто у нас тут такой! — певуче протянула она, и в её голосе зазвучала та самая весёлая наглость, на которую способны только бывалые станционные девчата. — У Николаича в бригаде никак заграничный артист завёлся?

Мужики заржали, довольно пережёвывая хлеб.

Валя подошла ближе, бесцеремонно поправила мне воротник штормовки и заглянула прямо в глаза. От неё пахло приятными духами. Валя протянула мне бутылку и горбушку, густо посыпанную крупной солью.

— Ишь ты, какой сокол ясноглазый, — она шутливо прищурилась, нарочно похлопав меня по плечу. — Ты, парень, смотри, тут работа тяжёлая. Может, давай ко мне в каптёрку? Я тебя там чаем с вареньем напою… а то и поинтереснее чего придумаем.

— Да ладно тебе, Валька, не пугай пацана, — хохотнул жилистый в тельняшке. — Он у нас сегодня первый день.

— Первый день? — Валя картинно всплеснула руками и лукаво прикусила губу. — Ну, тогда ладно. Я через пару часов мимо склада пойду, загляну проверить, не сдулся ли наш богатырь. Она звонко рассмеялась, качнув бедрами, и направилась обратно к пакгаузу. Мужики одобрительно загудели ей вслед, а я почувствовал, как уши предательски горят — не столько от её шуточек, сколько от того, как жадно и по-женски она на меня смотрела.

Последний мешок муки глухо шлёпнулся в штабель на складе. Внутри вагона теперь было пусто, только белёсая пыль медленно оседала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь открытую створку. Я вышел на рампу, стряхивая белую пудру со штормовки. Мышцы гудели приятной, честной усталостью, а на душе было непривычно легко.

Мужики уже сидели в ряд, утирая пот и перекуривая окончание смены. Из глубины пакгауза показался Савельев. Он шёл не спеша, похлопывая по ладони какой-то помятой бумажкой.

— Ну что, работнички, — прогудел он, подходя к нам. — Стахановцы, мать вашу. Вагон за четыре часа раскидать — это рекорд.

Он остановился прямо передо мной, внимательно посмотрел в глаза, будто проверяя, не задрожат ли колени у «школьника». Потом полез в глубокий карман ватника и выудил пачку денег.

— Держи, Алексей. Твоя доля, — он отсчитал несколько хрустящих купюр и протянул мне. — Двенадцать рублей. Червонец за вагон, а остальное — премия от меня лично за то, что не сдрейфил и мужиков подстегнул работать быстро.

Я взял деньги. Пальцы после брезентовых рукавиц ощутили непривычную лёгкость бумажек. Двенадцать рублей! Сумма, что я сегодня заработал за один вечер, откровенно меня радовала. В голове сразу начали представляться картинки, как я уже через неделю смогу справить себе приличный прикид.

— Спасибо, Николаич, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-мужски.

— Заработал, — скупо улыбнулся Савельев и хлопнул меня по плечу. — Завтра ещё вагон будет. Придёшь?

— Обязательно, — кивнул я, пряча деньги во внутренний карман, поближе к сердцу.

Мужики одобрительно зашумели, заулыбались. Тот, что в тельняшке, подмигнул мне:

— Всё, Лёшка, теперь ты официально наш, станционный. Обмыть бы надо первый заработок, да Савельев с нас шкуру спустит. Так что дуй домой, мать порадуй.

Я спрыгнул с рампы и зашагал к выходу со станции. На душе было легко, и такое ощущение, будто этот мир наконец-то начал прогибаться под мои хотелки.

Я уже миновал длинный ряд пакгаузов и вышел на неосвещённую тропинку, ведущую к жилым кварталам, когда из густой тени старой водонапорной башни отделился силуэт.

— И кто это у нас тут такой богатый и красивый домой топает? — раздался смешливый голос Валентины.

Она стояла, прислонившись спиной к кирпичной кладке, уже без халата — в одной приталенной кофточке, которая в сумерках казалась тёмно-синей, и узкой юбке. Валя неспешно оттолкнулась от стены и преградила мне путь, лукаво сощурившись.

— Ну что, богатырь, не перетрудился? — Она подошла вплотную, так что я почувствовал тепло её тела и знакомый аромат «Ландыша». — Николаич не сильно тебя загонял?

— Да не особо, — ухмыльнулся я, делая вид, что усталость мне нипочём. Впрочем, так оно и было: в отличие от мужиков, я был полон сил и чувствовал, что при надобности разгружу ещё один вагон.

Женщина протянула руку и как бы невзначай провела ладонью по моей груди, прямо там, где во внутреннем кармане лежали заработанные рубли. Пальцы её задержались на плотной ткани штормовки.

— Ты не бойся, Лёшенька, я тебя плохому не научу, — прошептала она, обдав моё лицо горячим дыханием. — Может, ко мне заглянешь? Чайник вскипятим… А варенье у меня знаешь какое? Малиновое, сладкое — за уши не оттянешь.

Она смотрела на меня совсем не так, как Ленка или Танька. В её взгляде была опытная, взрослая уверенность женщины, которая знает, чего хочет, и не собирается тратить время на разные глупости. Я почувствовал, как сердце ускорило ритм. С одной стороны — дома ждали родители и гости, с другой — этот манящий прищур и перспектива закончить понедельник куда интереснее, чем я планировал. Однако, немного помолчав, я решил, что сегодня к Валентине точно не пойду.

— Валюша, — перебил я её воркование про варенье нарочито томным голосом, — а может, завтра? Встретимся тут же, на этом самом месте, и я обязательно загляну к тебе на огонёк. А сегодня ну никак не получается, честное слово, — я состряпал самое жалобное лицо, на которое был способен. — День рождения у меня сегодня, пятнадцать стукнуло. Гости уже, небось, собрались, и через полчаса я должен быть дома как штык.

Женщина несколько секунд молча смотрела мне в глаза. В полумраке трудно было понять — то ли обиделась, то ли прикидывает что-то в уме. Наконец она мягко рассмеялась и легонько толкнула меня в плечо:

— Ладно, именинник, согласна! — голос её зазвучал весело. — День рождения — дело святое, тут не поспоришь. А варенье и завтра никуда не убежит.

Валентина по-хозяйски взяла меня под руку, и мы вместе зашагали по узкой тропинке, заросшей лопухами, в сторону жилых кварталов. Тепло её тела даже через брезент штормовки действовало посильнее всяких афродизиаков.

— Слушай, Валь, — начал я нерешительно. — Я вот что подумал… Денег подзаработал, хочу торт купить, родителей побаловать, гостей. Всё-таки днюха. Только время-то… В нашем гастрономе, поди, шаром покати: одни сушки да пряники «Осенние». Не знаешь, где вечером можно хоть какой «Полет» или «Сказку» раздобыть.

Валентина притормозила, задумчиво прикусила губу, глядя на тёмные силуэты пятиэтажек.

— Торт, говоришь? — Она помедлила, а потом её лицо озарилось лукавой улыбкой. — Считай, повезло тебе, Лёшка. У меня в центральном гастрономе Лизка работает, одноклассница бывшая. Она как раз в кондитерском отделе заправляет. Если смена её — что-нибудь из-под прилавка да выудит. Пошли быстрее, а то скоро закрытие!

Она прибавила шагу, увлекая меня за собой. Я чувствовал, как двенадцать рублей во внутреннем кармане приятно греют грудь. Если получится достать настоящий «Киевский» или хотя бы «Прагу» — это будет не просто день рождения, а настоящий триумф.

Мы неслись по вечерним улицам, срезая углы через проходные дворы. Каблуки Вали гулко стучали по асфальту, а я, подстраиваясь под её шаг, чувствовал, как азарт погони за дефицитом бодрит не хуже крепкого кофе.

На часах над входом в центральный гастроном было уже без пяти. Тяжёлые стеклянные двери уже закрывал на засов суровый дядька в кепке.

— Степаныч, родненький! — выдохнула Валентина, почти налетая на него. — Свои мы! Мне к Лизке в кондитерский, дело жизни и смерти!

Мужик недовольно нахмурился, глядя на мою запылённую штормовку, но, узнав Валю, нехотя приоткрыл входную дверь.

— Только мухой, Валька. Пять минут вам, и ни минутой больше! — буркнул он нам в спину.

Мы влетели в пустой зал. Пахло кофе, ванилью и влажными опилками. В кондитерском отделе за высоким прилавком стояла полная крашеная блондинка, уже накрывавшая остатки товара белой простынёй.

— Лизок, дорогая! — вскрикнула Валя, перегибаясь через прилавок. — Выручай! У парня юбилей, пятнадцать стукнуло. Есть чего в закромах Родины?

Лиза медленно подняла взгляд, окинула меня оценивающе и вдруг улыбнулась, сверкнув золотой фиксой.

— Ну, раз именинник просит… Заждался тебя твой торт, паренёк.

Она нырнула под прилавок и извлекла круглую картонную коробку, перевязанную грубой бечёвкой. Через прозрачное окошко в крышке виднелись шоколадные потёки и россыпь жареного фундука.

— «Киевский», настоящий, — торжественно глядя на коробку, прошептала она. — Свежий, утренний завоз. Пять сорок. Бегом на кассу!

Недовольная запоздалыми посетителями кассирша отсчитала мне сдачу и швырнула чек. Я бережно принял коробку из рук Лизы. Мы от души поблагодарили её и выскочили на улицу под ворчание Степаныча.

Фонари уже разгорелись в полную силу. Я осторожно держал бесценный груз за бечёвку, а Валя, довольная успехом, снова взяла меня под руку.

— Ну что, Лёшенька, теперь ты мой должник, — рассмеялась она. — А долги принято отдавать!

Мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились. Валентина притормозила, развернула меня к себе и, обхватив за шею, звонко чмокнула в щёку. Тут же спохватилась и принялась старательно стирать ярко-алый след помады кончиком платка.

Оказалось, мы живём в десяти минутах ходьбы друг от друга, но Вале нужно было сворачивать направо, к своим пятиэтажкам, а мне — топать прямо по улице.

— До завтра, Лёшенька, — лукаво пропела она, обдав меня на прощание ароматом духов. — И помни: за тобой должок! — Она выразительно кивнула на коробку с дефицитом.

Я только подтвердил кивком: мол, согласен, про долги я не забываю.

Валя махнула рукой и легко зашагала прочь, а я припустил во всю прыть. Погоня за «Киевским» съела драгоценное время, и теперь я всерьёз рисковал получить нагоняй от родителей за опоздание к собственному столу.

Через несколько минут, запыхавшийся, но довольный, я уже стоял у двери квартиры. Одной рукой бережно поддерживал коробку за бечёвку, стараясь не растрясти хрупкое безе, а другой — решительно нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаги и приглушённый гул голосов. Мои пятнадцать лет начались по-взрослому, и эта жизнь мне нравилась всё больше и больше.

Открыла мама. Она уже была в своём праздничном платье, с нарядно уложенными волосами.

— Ну наконец-то, Лёша! Мы уже… — начала она и вдруг осеклась, вглядываясь в моё лицо.

Её взгляд мгновенно зацепился за край щеки. Не говоря ни слова, она шагнула вперёд, заслоняя меня от любопытных гостей, уже толпившихся в прихожей. Молниеносно выхватила из кармана передника чистый платок, лизнула уголок и одним точным движением стёрла предательский алый след, который Валя в темноте так и не заметила.

— Мам, прости… — выдохнул я. — Задержался, за тортом полгорода оббежал. Свежий, сегодняшний!

Мама на мгновение замерла, глядя то на дефицитное кондитерское чудо, то на мою перепачканную мукой куртку.

— Так… — строго, но уже с затаённой гордостью произнесла она, забирая торт. — Быстро в ванную, переодевайся — и марш за стол! Пять минут тебе. А я пока похвалюсь гостям дефицитом и скажу, что ты только из-за его поисков немного задержался.

Она подмигнула мне и, грациозно развернувшись, понесла «Киевский» в комнату, откуда уже доносились восторженные вскрики Мишки и притихшие голоса остальных.

Я рванул в ванную, на ходу сбрасывая штормовку. В зеркале мелькнуло моё лицо: чистое, без следов помады.

Выйдя из ванной, я ощутил приятную свежесть во всём теле. Белоснежная хлопковая футболка туго облегала раздавшиеся плечи и грудь — скрывать физическую форму было уже невозможно. Темные брюки с острыми стрелками довершали образ именинника.

Когда я переступил порог комнаты, гомон за столом на мгновение стих. Праздничный стол ломился от маминых закусок: салат «Оливье», селедочка с луком, домашние соленья и, конечно, в центре — тот самый «Киевский», уже освобожденный от бечевки.

Отец, сидевший во главе стола, медленно отставил налитую стопку и внимательно оглядел меня. В его глазах я прочитал немое одобрение: он сразу заметил и мою усталость, и то, как натянулась ткань на мышцах.

Мишка первым нарушил тишину, вскочив со стула:

— Лёха! Ну куда пропал? Мы тут уже полчаса сидим. Я чуть слюной не захлебнулся, а когда тётя Полина внесла торт — вообще в осадок выпал! — его шутка мигом разрядила напряжение.

Ленка Лосева подняла на меня глаза. В её взгляде обида смешалась с искренним изумлением. Она явно не ожидала увидеть меня таким… повзрослевшим всего за один вечер.

— Так, Алексей, — веско сказал отец. — Проходи, садись. Не тяни время.

Он позвал с кухни маму с бабушкой. Когда все собрались, отец разлил женщинам вино, а нам, школьникам, плеснул в тонкие фужеры «Советского шампанского». Когда за столом воцарилась торжественная тишина, он поднял свою стопку и произнес тост.

Когда торжественная речь главы семьи закончилась, отец пригубил стопку и аккуратно поставил её на скатерть. В комнате повисла торжественная пауза. Мама загадочно улыбнулась, поднялась из-за стола и на минуту скрылась в бабушкиной комнате.

Вернулась она не одна. В её руках был заветный жёсткий футляр, из которого она извлекла мечту любого советского пацана — новенькую чехословацкую «Кремону». Лакированная дека из светлой ели сияла в свете люстры, а гриф с идеальными ладами обещал божественный звук.

Мишка чуть не подавился салатом, а Ленка Лосева даже приоткрыла рот от изумления — такой инструмент в то время был настоящим сокровищем, которое «доставали» через десятые руки. Бабушка, глядя на моё онемевшее лицо, тихонько всхлипнула и прижала платочек к глазам.

— Ну, Алексей, нравится? — довольно крякнул батя. — Мать все пороги оббила в культтоварах, пока её выискала. С днём рождения!

— Спасибо! — только и сумел прошептать я.

Тишину нарушила Иришка. Она подбежала ко мне и, дергая за край футболки, звонко потребовала:

— Лёша, ну сыграй! Сыграй мне песенку на новой гитаре!

Я бережно принял инструмент. Пальцы, ещё хранившие шероховатость от брезентовых рукавиц, осторожно коснулись нейлоновых струн. Звук был глубокий, бархатный — не чета моим старым «дровам» из фанеры. Я быстро подтянул колки, настраивая «ми-си-соль», и задумался.

В голове вертелись десятки хитов: от дворового Высоцкого до запретных «Битлов». Нужно было что-то такое, чтобы и Иришку порадовать, и Ленку зацепить, и родителей не шокировать.

После недолгих раздумий я решил сыграть что-то лирическое — такую песню, которая никого не оставит равнодушным, но при этом будет уместна в семейном кругу.

Я взял первый аккорд, и комната наполнилась чистым, глубоким звуком чехословацкой ели. Пальцы сами нашли нужные лады — старая добрая классика, которую в семидесятые знал каждый детсадовец и каждый взрослый.

— Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам, а вода по асфальту рекой… — запел я, стараясь придать голосу чуть больше мягкости.

Иришка тут же засияла и принялась неумело хлопать в ладоши, притопывая в такт. Мама с бабушкой переглянулись, заулыбались и подхватили припев. Даже отец, обычно сдержанный, начал мерно покачивать головой, отстукивая ритм пальцами по краю стола.

А Ленка Лосева… Ленка смотрела на меня совсем иначе. В её глазах застыло странное выражение: она видела не того Лёху, который ушёл провожать Коровкину, а уверенного парня с дорогой гитарой. Обида на мгновение отступила, уступив место чистому восторгу и веселью.

Когда я доиграл последний аккорд и приглушил струны ладонью, в комнате на секунду повисла тишина. А потом Иришка закричала:

— Ещё! Лёша, ещё одну!

Я улыбнулся, чувствуя, как тепло инструмента передаётся мне. «Кремона» действительно была сказкой.

— Молодец, Алексей, — веско сказал отец, снова разливая алкоголь по бокалам. — А теперь давай что-нибудь для души, для взрослых.

Я задумался, перебирая пальцами по грифу, и вдруг пальцы сами вывели мелодию песни, которую так любила мама — там, в моем будущем. Про то, что «один раз в год сады цветут».

Гитара отозвалась глубоким, породистым звуком. Я запел негромко, вкладывая в каждое слово ту щемящую нотку, от которой сжимается сердце:

— Один раз в год сады цветут, весну любви один раз ждут…

Мама замерла с фужером в руке. Бабушка тихо опустила вилку на край тарелки. Отец перестал жевать и уставился куда-то в темное окно, за которым качались тени сентябрьского вечера.

Ленка Лосева даже дышать перестала, глядя на меня широко открытыми глазами — в этот миг я казался ей бесконечно взрослым и загадочным, а Иришка притихла, прижавшись к маминому плечу. И только Мишка пока все слушали песню Анны Герман наяривал мамины салаты и был вполне себе доволен жизнью.

Когда я закончил, в комнате долго не смолкали аплодисменты.

— Откуда ты знаешь эту песню? — тихо спросила мама, вытирая уголки глаз. — Я слышала её только раз, по радио. И думала, что больше никогда не услышу…

— Слышал, — просто пожал плечами я. — И запомнил. Потому что красивая песня.

Отец кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого, громко сказал:

— А ну-ка, наливай, Полина. За сына. За его талант. И за… за песню.

И мы снова выпили. А я держал на коленях «Кремону».

Батя, заметно оттаявший после третьей рюмки, крякнул и, прищурившись, произнёс:

— А ну-ка, Лёха… Раз пошла такая пьянка, давай ту самую про Экзюпери? Мать её ещё всё время напевает.

Я не заставил себя ждать. Перебор на «Кремоне» пошёл мягкий, рассыпчатый — нейлоновые струны придавали песне ту самую глубину, которой не хватало старой фанере.

— Опустела без тебя земля… — запел я, глядя в окно на далёкие звёзды, которые после шампанского казались такими близкими.

В комнате снова стало тихо, но это была уже не печальная тишина, а светлая. Мама подхватила вторым голосом, бабушка начала мерно покачиваться, а отец, положив тяжёлую руку на стол, подпевал своим баритоном:

— Если можешь — прилетай скорей…

Ленка Лосева смотрела на меня так, будто видела впервые. Её обида на Таньку, на субботу, на мои непонятные исчезновения — всё это словно смыло этой чистой мелодией. Даже Мишка перестал жевать кусок колбасы и замер, боясь шелохнуться.

Когда я взял финальный аккорд, отец веско уронил ладонь на скатерть:

— Вот это — по-нашему. Настоящий мужик! Так песню спеть — аж за душу взяло.

В конце вечера мама торжественно разрезала «Киевский». Нож с хрустом проходил сквозь слои безе, а по комнате плыл умопомрачительный аромат фундука и ванили. Мы сидели и дружно работали ложками. Даже Мишка на время затих, самозабвенно уплетая дефицитное лакомство.

— Лёха, — пробормотал Мишка с набитым ртом, — если ты каждый день такие торты будешь приносить, я к тебе насовсем жить перееду! Все дружно рассмеялись.

Ленка уже сидела рядом со мной, крохотными кусочками смакуя дефицитное угощение. Обида в её глазах окончательно растаяла, сменившись мягким, задумчивым светом. Когда пришло время расходиться, я поднялся из-за стола.

— Пошли, Лен. Провожу, — сказал я, перехватив короткий одобряющий взгляд отца. Тот едва заметно кивнул: мол, всё правильно, по-мужски.

Возле её подъезда мы остановились. Вечерний воздух был прохладным, пахло прелой листвой и осенью.

— Спасибо за вечер, Лёш, — тихо произнесла она, глядя на меня снизу вверх. — Песня была… удивительная. А торт просто бесподобен. И ещё раз с днём рождения! — Ленка нерешительно подалась вперёд и быстро чмокнула меня в щёку.

Я проводил её до самой квартиры. В пустом подъезде гулко, как в пещере, отдавались наши шаги.

— До завтра, Лен, — сказал я негромко. — Спокойной ночи.

Ленка улыбнулась, нажала на кнопку звонка, и дверь почти сразу открыла её мать. Девушка бросила мне прощальный взгляд и скрылась в освещённой прихожей.

Я медленно спускался по лестнице, чувствуя на губах едва уловимый вкус шоколадного крема от «Киевского» торта и какое-то странное, новое ощущение правильности всего происходящего.

Утро вторника началось с суеты. Вместо привычного гула на большой перемене всех девятиклассников, кто ещё не обзавёлся заветным значком, согнали в актовый зал. Над сценой висел тяжёлый кумачовый транспарант: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». За длинным столом, покрытым красной скатертью, уже восседала «тройка»: завуч Маргарита Степановна, суровый военрук и замученный общественной работой комсорг школы Игорь — долговязый десятиклассник в очках.

Атмосфера была наэлектризована. Для большинства моих сверстников комсомол был не просто организацией, а билетом в жизнь: без значка путь в институт или приличную организацию был заказан.

— Так, тишина! — Маргарита Степановна постучала карандашом по графину с водой. — Товарищи будущие комсомольцы, напоминаю: вступление в ряды ВЛКСМ — это не формальность, а высокая ответственность. Через неделю — районная комиссия. Если кто-то не знает Устав или запутается в орденах комсомола — пеняйте на себя. Не позволю опозорить нашу школу!

Мишка рядом со мной судорожно листал тонкую синюю книжицу «Устав ВЛКСМ».

— Лёх, — прошептал он, — сколько орденов-то у него? Шесть? Или пять? А за что четвёртый дали? Я всё время путаю…

Ленка Лосева, сидевшая впереди, обернулась и строго шепнула:

— Шесть, Миша! Два ордена Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции и… — Она на секунду задумалась. — Отечественной войны первой степени! Зубри, а то на бюро «завалят».

Ей-то было легко: она ещё в том году стала комсомолкой и теперь носила значок с гордостью. А мы с Мишкой, как и добрая четверть нашего класса, особого значения этому не придавали, вот и приходилось теперь сидеть и слушать наставления «старших товарищей».

Я смотрел на всю эту суету со стороны. С моей нынешней памятью выучить Устав было делом пяти минут, но сам пафос момента казался мне каким-то излишне театральным.

— Гаранин! — голос завуча вырвал меня из раздумий. — Ты у нас в последнее время подтянулся, за ум взялся. Надеюсь, на районной комиссии по истории и международному положению ответишь без запинки? Мы на тебя очень рассчитываем.

Я только сдержанно кивнул. «Международное положение, — усмехнулся я про себя. — Если я им сейчас выдам про политику разрядки и грядущий Афганистан, меня не в комсомол примут — сразу в другое ведомство, на Лубянку, в „черном воронке“ доставят».

После собрания по комсомолу, где нас пугали каверзными вопросами про ордена и международную обстановку, голова шла кругом. Но стоило мне выйти за школьные ворота, как вся эта идеологическая шелуха слетела. В кармане лежали вчера заработанные деньги, а впереди ждал еще один рабочий вечер.

Первым делом я рванул домой. Я быстро скинул школьную форму и выудил из шкафа свою рабочую ' броню' — застиранную штормовку и крепкие штаны, всё так же припорошенные вчерашней мучной пылью.

Переодевшись и наспех глотнув холодного чаю, я снова отправился в депо. Путь мимо замерших на путях маневровых тепловозов был самым коротким. Я шагал уверенно, вдыхая густой запах мазута и креозота.

— О, глядите-ка! Наш стахановец пожаловал! — услышал я знакомый смешливый голос.

Валентина стояла у входа в каптёрку, прислонившись к дверному косяку. Сегодня на ней не было белого халата — только приталенная безрукавка и тёмные брюки, которые очень выгодно подчеркивали её фигуру. Она лениво жевала травику, наблюдая за моим приближением.

— Добрый вечер, Валь, — я остановился, поправляя воротник штормовки. — Николаич уже на месте?

— На месте твой Николаич, в четвёртом пакгаузе вагон с цементом принимает, — она шагнула ко мне, обдав густым ароматом «Ландыша». — А ты, я гляжу, не передумал?

Валя лукаво прищурилась, придвигаясь чуть ближе, чем того требовали приличия на виду у всей станции.

— Не передумал, — усмехнулся я, выдержав её напор.

— Ишь ты, какой уверенный! — рассмеялась она и легонько провела ладонью по моему предплечью, будто пробуя крепость мышц под грубой тканью. — Ладно, беги к своему Савельеву. Но помни: варенье-то не вечное! Забродит — сама съем.

Я кивнул и припустил к пакгаузам. Впереди ждал вагон с цементом — работа пыльная и изматывающая, но это был ещё один шаг к той независимости, которую дают только заработанные своим горбом деньги.

Четвёртый пакгауз встретил тяжёлым, спёртым воздухом, в котором серой взвесью висела едкая пыль. Николаич — мужик сухой и жилистый — кивнул на разверстую пасть вагона, откуда тянуло бетоном и сыростью.

Взялся за первый мешок. Грубая ткань штормовки тут же впилась в шею, обдирая кожу, а через пять минут по спине потекли струйки пота, превращая цементную пыль в липкую кашицу. В горле запершило, каждый вдох отдавался привкусом извести, а ломота в пояснице быстро стала привычным фоном.

Таская эти чёртовы «двадцатипятки», я невольно возвращался к мысли о Валентине. А ведь она — баба справная, что уж там греха таить. В ней была та особая жилка, которая в двадцать с небольшим уже обещает стать хорошей хозяйкой, при этом не растеряв девичьего задора. Запах её духов до сих пор стоял в носу, перебивая даже вонь цемента.

«Замутить с ней, что ли? — думал я, подхватывая очередной мешок. — С такой бабёнкой точно не пропадёшь. Она надёжная, тёплая, и если прижмёт… А варенье у неё наверняка не бродит, — усмехнулся я. — Врёт она всё, просто повода ищет, чтобы в гости зазвать».

Безусловно, такой женщине требовалось крепкое плечо и ясное будущее. А у меня что? Только ноющие мышцы да серая пыль на лице. Но ничего, Москва не сразу строилась, как говорится.

— Чего застыл, Лёшка? — рявкнул Николаич, вытирая лоб грязным рукавом. — Давай навались, до темноты надо закончить!

Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и шагнул обратно в пыльное нутро вагона.

Через час последний мешок глухо шлёпнулся в общую кучу, подняв в свете тусклой лампы густое облако пыли. Вагон был пуст.

— Живой? — усмехнулся Николаич, сдвигая кепку на затылок.

— Живой, — буркнул я, с трудом стягивая задубевшие рукавицы.

Бригадир неторопливо подошёл, достал из внутреннего кармана замусоленный бумажник и, коротко послюнив палец, отсчитал купюры.

— На, держи четвертной, — он протянул мне деньги, испытующе прищурившись. — Думал, сбежишь после пятого мешка. А ты ничего, закусился. Молодец, в общем. Завтра в это же время чтоб как штык. Понял?

— Понял, Николаич, — выдохнул я, сжимая в кулаке хрустящие бумажки. — Буду.

— Ну, добро, — он хлопнул меня по плечу, подняв облачко пыли. — Иди обтрухайся, а то на привидение похож. Мать родная не узнает.

Я вывалился из душного пакгауза на ночной воздух и поплёлся к чугунному умывальнику у стены дежурки. Спина горела, руки тряслись, а каждый шаг отдавался гулом в коленях. Нажал на стоптанную педаль, и из крана ударила ледяная струя.

Кайф… Пригоршнями черпал воду, смывая серую корку цемента с лица и шеи. Однако он поддавался неохотно, размазываясь грязными полосами по коже, зато холод бодрил лучше крепкого кофе.

— Гляньте на него, — раздался за спиной знакомый голос с хитринкой. — Прямо памятник рабочему классу. Хоть сейчас на постамент ставь.

Я выпрямился, отфыркиваясь и протирая глаза. Возле умывальника стояла Валя. В сумерках её глаза словно блестели, а в руках она держала тяжёлую запотевшую кружку.

— На, попей лучше, — протянула она и рассмеялась. — А то зацементируешься изнутри — как тебя потом отковыривать?

Я взял кружку. Пальцы обожгло холодом. Квас — ядрёный, домашний, с резким запахом ржаных корок. Жадно припал к краю, чувствуя, как колючие пузырьки продирают горло и смывают эту чёртову известь.

— Ух… — выдохнул я, оторвавшись. — Ну, Валя… Выручила.

Она стояла рядом, наблюдая, как я жадно пью.

— Ой, а это что? — спросила она и вдруг шагнула ближе.

Я замер. Её пальцы, тёплые и мягкие, осторожно коснулись кожи под ухом — там, где воротник натёр до крови.

— Лёш… Ссадил-то как, — уже без всякого смеха проговорила она. — Пойдём в бытовку. Там и мыло нормальное, и полотенце сухое дам. Хватит тут в корыте мыться.

Она забрала кружку и, поведя плечом, кивнула в сторону освещённой двери. Я машинально отметил, как ладно сидит на ней юбка, и пошёл следом, напрочь забыв про усталость.

В бытовке пахло хозяйственным мылом и лежалым брезентом. Единственная лампочка под потолком чуть подрагивала, отбрасывая на стены ломаные тени.

— Скидывай штормовку, — скомандовала Валя, гремя эмалированным тазом.

Я стянул тяжёлую, задубевшую от цемента куртку. Плечи обдало прохладой, а ссадина на шее заныла сильнее. Валя подошла вплотную, смочила бинт перекисью и коснулась моей кожи.

— Терпи, — прошептала она, осторожно прижимая марлю к ране.

Я затаил дыхание. В тесноте бытовки её близость ощущалась каждым нервом: тепло рук, тихое дыхание и этот неистребимый запах духов, который здесь, рядом с грязными пакгаузами, казался чем-то нереальным.

— Жжёт? — спросила она, чуть склонив голову. Прядь её волос коснулась моего плеча.

— Нормально, — выдавил я, стараясь не шевелиться.

Я глядел на неё сверху вниз: на её сосредоточенно сжатые губы, на то, как ловко и бережно обрабатывала мою рану. Сейчас в ней не было ничего от той прежней кокетливой Вальки. Она была другой — какой-то настоящей.

— Ну вот, — довольно вымолвила она спустя несколько минут и отстранилась, любуясь своей работой. — Жить будешь.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Вечерняя Москва дышала прохладой, а я, несмотря на гудящие ноги, шагал бодро, делая вид, что совсем не устал. Валентина взяла меня под локоть и как бы невзначай, будто случайно, то и дело прижималась бедром. У самого подъезда, под козырьком с тусклым жёлтым фонарём, мы остановились.

— Вот и пришли, — тихо сказала она, поправляя на плече сумочку.

В груди ворочалось что-то вроде азарта вперемешку с благодарностью. Я осторожно взял её ладонь, всё ещё пахнущую мылом, и, глядя прямо в глаза, нежно коснулся губами пальцев.

— Благодарю, спасительница моя, — улыбнулся я, не спеша выпускать её руку.

Она на мгновение смутилась — совсем не та бойкая баба со станции. Но тут же взяла себя в руки и лукаво прищурилась:

— Ишь, какой кавалер галантный попался… — рассмеялась она. — Лёш, а про должок-то не забыл? Помнишь, про что я говорила?

— Забудешь тут, — усмехнулся я.

Валентина кивнула на тёмный зев подъезда:

— Ну, заходи тогда.

Я прекрасно понимал, что варенье — лишь предлог, и от этого становилось только интереснее. Переступив порог вслед за ней, я чувствовал, как внутри меня растёт азарт. С этой женщиной всё будет иначе, по-взрослому, без всей этой подростковой сопливой ерунды. Тут не то что с малолетками по кустам тискаться, а потом слушать их детские обиды и нытьё. Валентина была взрослой женщиной, и ей ни к чему все эти клятвы под луной и тащить меня в загс после первой ночи.

Ей просто нужен был нормальный мужик рядом, а в депо все либо женаты, либо пьют по-чёрному, как мои из бригады. Вот она и приметила меня. И плевать ей на мою молодость и разницу в годах — я трепаться об этом не стану, да и ей лишние слухи ни к чему.

Едва за нами захлопнулась дверь, отрезая нас от мира, её губы прижались к моим — жадно, требовательно. Я обхватил Валентину за талию, чувствуя, как её пальцы запутались в моих волосах. Мои руки скользили по её телу, нащупывая пуговицы на кофте и юбке. Она же прижалась ко мне грудью, и я словно слышал, как быстро бьётся её сердце.

— Родненький мой… — прошептала она, на мгновение оторвавшись, чтобы тут же снова впиться в мои губы.

Её ладони скользнули под мою футболку, задевая ноготками разгорячённую кожу. Мы пятились в полумраке прихожей, пока не упёрлись в стену.

— Ванная там, — выдохнула она, кивнув на дверь.

Уже через минуту вода с шумом наполняла чугунную ванну, окутывая комнату влажным паром. Валя обернулась ко мне, и я замер, любуясь её стройным обнажённым телом в мягком свете лампочки. Никакой подростковой угловатости — зрелая, манящая.

— Раздевайся, — прошептала она, плеснув в ванну шампуня для пены.

Когда мы опустились в воду, я почувствовал, как из натруженных мышц словно уходит последняя тяжесть. Валя устроилась впереди, уютно опираясь спиной о мою грудь. В этот момент я окончательно понял: это именно та женщина, которая мне именно сейчас и нужна.

После ванной я чувствовал себя заново рождённым. Валя выскочила первой, накинув на плечи махровый халат. Пока я вытирался, слышал, как она возится в комнате, поправляя подушки.

— Лёшка иди сюда, — тихо позвала она меня.

Мягкий свет ночника создавал уютную атмосферу, отбрасывая причудливые тени на стены. Её махровый халат уже висел на спинке стула, и теперь она сидела, поджав под себя ноги, в одной длинной ночнушке, которая казалась почти прозрачной.

— Иди ко мне, — она потянула меня за руку, увлекая за собой на белоснежную простыню.

Мы легли на диван. Постепенно объятия становились крепче, поцелуи — глубже. Тела растворялись друг в друге, забыв обо всём. Каждое прикосновение было наполнено желанием быть ближе. С каждой минутой её дыхание становилось чаще, а руки крепче обвивали мою шею. В какой-то момент я ощутил, как Валя напряглась, выгибаясь мне навстречу, и ускорился. Она впилась ногтями в мою спину и с громким стоном на мгновение отключилась. Лишь её тело подрагивало, будто в конвульсиях, а дыхание на миг остановилось.

А дальше всё было неспешно. Мы словно изучали друг друга заново — каждое прикосновение, каждый вздох. Её тело было тёплым, податливым, а губы — мягкими и терпеливыми. Она не возражала, когда я менял позы, и это было главное. Сейчас я забыл про возраст, про разницу в годах, про все эти дурацкие условности. Были только мы, свет торшера и шум города за окном.

— Лёшка, — выдохнула она после очередного оргазма где-то у моего уха, — ты меня заездил?

Я поднял голову, посмотрел на неё. В её глазах не было ничего, кроме тепла и счастья. Потом мы лежали в тишине, переплетясь ногами. Она гладила меня по голове, а я ласкал губами её грудь и слушал, как Валя довольно постанывает.

Когда мы окончательно обессилели, в комнате повисла сонная тишина. Валя лежала, прижавшись щекой к моему плечу, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Мне и самому хотелось провалиться в глубокий, безмятежный сон, но в голове словно щёлкнул «будильник».

— Валь… мне пора, — нехотя прошептал я, осторожно высвобождаясь из её объятий.

— Уже? — она приподнялась на локте, сонная и какая-то беззащитно-домашняя в этом полумраке. — А как же варенье? Я же обещала…

— Прости, родная, в другой раз. Времени в обрез, — я уже натягивал футболку, стараясь не морщиться от того, как ткань задевает саднившую шею. — Мне ведь всего пятнадцать, забыла? Предки и так на взводе, хоть я и предупредил, что задержусь.

Валя тихо вздохнула, накинула халат и проводила меня до двери. У самого порога она коротко, по-хозяйски поцеловала меня в щеку:

— Беги, беги. Завтра-то ждать тебя?

— Конечно, — улыбнулся я и, крепко обняв Валентину за талию, снова впился в её нежные губы.

Домой я летел, не чувствуя ног. Ровно в одиннадцать вечера ввалился в прихожую. Из кухни доносились приглушенные голоса — отец с матерью о чем-то негромко спорили под аккомпанемент радио. В комнатах было тихо: бабушка с сестрой уже видели десятый сон.

Я быстро скинул обувь, стянул пропитанную цементом штормовку и, не заходя в ванную, шагнул на кухню. Родители одновременно замолчали и обернулись ко мне. Мама уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать дежурную тираду о «безответственности» и «поздних гулянках», но я её опередил.

Шагнул к столу и, прежде чем посыпались упреки, выложил перед ней пять синих хрустящих бумажек — те самые двадцать пять рублей, заработанные собственным горбом.

— Это тебе, мам, — сказал я, стараясь говорить уверенно. — Купи себе что-нибудь… что давно хотела.

Гнев в её глазах мгновенно сменился какой-то растерянностью и ещё чем-то — кажется, осознанием того, что сын за один вечер стал взрослым. Отец только крякнул, внимательно посмотрев на мои натруженные руки и ссадину на шее, и в этом взгляде я впервые прочитал настоящее мужское уважение.

На кухне стало тихо. Мама посмотрела на деньги, потом на меня, и губы у неё задрожали. Она подскочила ко мне:

— Лёшка! Да ты же голодный! Иди мой руки, а я пока быстренько разогрею ужин.

Когда я вышел из ванной в свежей майке, на столе уже дымилась тарелка жареной картошки с луком, а рядом стояла миска с крупно нарезанным салом.

— Садись, кормилец, — негромко сказал отец, отодвигая стул. — Ешь.

Мама сидела рядом, подперев щёку рукой. Деньги так и лежали на краю стола нетронутыми. Она смотрела, как я жадно набрасываюсь на еду, и в её глазах стояли слёзы гордости.

Едва я опустошил тарелку, веки налились свинцом. Мама что-то ещё говорила про чистую рубашку на завтра, но её голос доносился до меня словно сквозь слой ваты.

Шатаясь, я добрёл до своей комнаты, на ходу стягивая майку. Сил расправлять кровать не было — просто рухнул поверх покрывала, успев лишь сбросить треники, и мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений.

Неделя закрутилась в бешеном темпе: подъём в шесть утра, стадион, где мои кеды хлюпали по росе, потом школа, а сразу после уроков — бегом на станцию. Мы разгружали всё подряд: от ящиков с ароматными крымскими яблоками до тяжёлого, удушливого цемента.

Николаич, видя моё рвение, сжалился на до мной. Он выдал мне старую, но довольно крепкую спецовку, чтобы я не гробил домашние вещи, и даже выделил личный шкафчик в бытовке. Теперь я чувствовал себя не приживалой, а почти своим.

А вот вечера принадлежали Валентине. Я забегал к ней на часик-другой, и помимо плотских утех мы всё-таки добрались до того самого варенья. Оно и правда было отличным — густым, пахнущим яблоками и чем-то домашним. Валя была женщиной понимающей: лишних вопросов не задавала, в душу не лезла, просто иногда кормила меня ужином и давала ту нежность, которой мне так не хватало в этой гонке на выживание.

А в пятницу жизнь подкинула новый фортель. Весь наш класс, тех, кто ещё ходил в «свободных художниках», наконец-то потащили в райком. После короткого опроса по уставу нам вручили заветные красные книжки.

Домой я шёл, чувствуя на груди новенький, поблёскивающий на солнце комсомольский значок. В кармане лежали честно заработанные деньги, в голове — план на завтрашнюю тренировку, а на губах улыбка. Я чувствовал себя абсолютно самостоятельным, хотя в зеркале на меня всё ещё смотрел пятнадцатилетний пацан с вечно голодными глазами.

В понедельник вместо привычной школьной кутерьмы в классе повисла официальная тишина. За учительским столом, поправив очки, восседала наша классная, а рядом с ней, чеканя каждое слово, разглагольствовал школьный комсорг — десятиклассник с прилизанной чёлкой и взглядом заправского агитатора.

— Товарищи! — вещал он, постукивая карандашом по столу. — Комсорг класса — это не просто должность. Это мотор коллектива. Нам нужен человек волевой, ответственный, который поведёт за собой. Учтите: дисциплина у вас хромает, а по сбору макулатуры показатели вообще никакие.

Классная согласно кивала, вставляя свои пять копеек про «зрелость» и «осознанный выбор».

— Предлагайте кандидатуры, — скомандовал комсорг.

— А давайте Лену Лосеву! — выкрикнул кто-то с первой парты.

Ленка, пай-девочка, тут же выпрямила спину и засияла, словно начищенный пятак.

— А может Борьку! — донёсся с задних рядов чей-то голос, а затем раздались смешки.

Наш главный зубрила вжал голову в плечи, будто надеялся провалиться сквозь пол.

И тут, перекрывая гул, одна из девчонок с задней парты звонко произнесла:

— А давайте Алексея Гаранина! Он у нас парень серьёзный. Спортом занимается, да ещё красиво поёт.

У меня аж в горле пересохло. Несколько девчонок тут же закивали, зашептались, поглядывая в мою сторону с интересом. Видимо, я в их глазах сейчас превратился из просто пацана в «настоящего мачо».

«Только этого не хватало! — пронеслось в голове. — Какая к чёрту работа? Какие собрания? У меня вагоны почти каждый день, Валя, и кроссы до седьмого пота! Мне бы найти время выспаться, а не стенгазеты рисовать».

Я открыл рот, чтобы заявить самоотвод, но класс уже загудел, кто-то поднял руку, и голосование прошло быстрее, чем я успел сообразить. Единогласно. Даже Ленка, хоть и скривилась, подняла руку — видно, всех уже достала своей правильностью, а кандидатуру Борьки вообще никто всерьёз не воспринимал.

— Поздравляю, Алексей, — торжественно изрёк комсорг, пожимая мне руку. — Зайди после уроков ко мне в комитет, поговорим и обсудим ближайшие планы на осень.

Я сидел, тупо глядя на новенький значок на груди. Внутри всё кипело, но впрочем виду я не подавал. Только спросил учительницу, стараясь, чтобы голос звучал безразлично:

— А что, отказаться никак нельзя?

Классная строго посмотрела на меня поверх своих роговых очков:

— Выборы прошли вполне честно, Алексей. Ты хочешь отказаться от доверия коллектива? Как-то это не по-комсомольски.

Я сглотнул. Спорить с этой формулировкой было себе дороже.

«Мотор коллектива, — с тоской подумал я. — Чёрт бы побрал этот мотор».

С одной стороны, комсорг класса — фигура. Это престиж. Мама будет гордиться, в школе — уважение. С другой стороны, теперь моя жизнь окончательно превращалась в бесконечную гонку. Вагоны, спортивная подготовка, Валя, учёба и теперь ещё эта чёртова общественная нагрузка. Я чувствовал себя канатоходцем, который пытается удержаться сразу на пяти канатах. И если один оборвётся — непременно упадёшь. А выберешься ли — неизвестно.

Я посмотрел на новенький значок, поблёскивающий на пиджаке. «Ладно, — решил я. — Попробую, а если не получится, сам подойду к комсоргу и наотрез откажусь от занимаемой должности».

Глубоко выдохнув, я поправил на плече лямку сумки и толкнул тяжелую дверь с табличкой «Комитет ВЛКСМ». В нос тут же ударил запах бумаги, клея и дешевого чая.

За столом, заваленным папками, сидел секретарь школы. Тот самый, что сегодня толкал речь перед нашим классом. Звали его Игорь Соколов, парень был на год старше меня, в идеально отглаженной рубашке и с дурацкой прилизанной чёлкой. Он что-то быстро строчил, не поднимая головы.

Школьный комитет комсомола располагался на первом этаже — под него отвели каморку с круглыми часами над дверью и Т-образным столом. В центре теснились расшатанные стулья, вдоль стен выстроились шкафы с «важными» документами, а стены пестрели всевозможными графиками, стенгазетами и прочим бумажным хламом. Груды макулатуры громоздились повсюду: и в углах кабинета, и на подоконнике.

Большое, вечно немытое окно, забранное решёткой «от американских шпионов», выходило на густые заросли. За ними заманчиво маячил гастроном, где продавали мои любимые пирожки с капустой.

— Проходи, присаживайся, — бросил он, даже не глядя, кто вошел. — Взносы принес или по протоколу собрания?

— Я по поводу назначения, — мой голос прозвучал чуть глуше, чем я хотел. — Из 9-го «А» я. Алексей.

Игорь наконец оторвался от своих бумаг. Его взгляд был цепким, оценивающим. Так смотрят снабженцы на новый товар: годен или сразу в брак?

— А-а, «мотор коллектива», — он едва заметно усмехнулся. — Характеристика у тебя боевая: спортом занимаешься, успеваемость в норме. Нам такие активные люди определённо нужны.

Я скривился, не веря ни единому его слову.

— Ты пойми, Алексей, — начал он, — Комсомол — это не просто значок на лацкане и не обязанность собирать макулатуру. Это, если хочешь, кузница. Мы здесь не бумаги перекладываем, мы характеры куем. Ты думаешь, почему именно тебя выбрали?

Он вскочил со стула и ткнул в мою сторону пальцем.

— Да потому что в тебе есть стержень. Но стержень без направления — это просто лом. А комсомол дает вектор. Мы — авангард. Пока остальные просто протирают штаны за партами, мы с тобой учимся управлять. Людьми, процессами, государством! Сегодня ты организуешь одноклассников на субботник, а завтра, глядишь, будешь руководить целым районом. А это очень большая ответственность.

— Мы связующее звено между теорией в учебниках и реальной жизнью страны. Партия доверяет нам самое дорогое — молодежь. И если ты сейчас вдруг дашь слабину, если решишь, что это просто «нагрузка», то ты предашь не класс и не школу. Ты предашь доверие партии, которая дает тебе шанс стать кем-то большим, чем просто обычный школьник.

Я слушал его, четко понимая, что Игорь просто виртуозно вешает мне лапшу на уши, чтобы я исправно тянул эту лямку.

Впрочем я решил закинуть удочку сразу, пока комсорг был в приподнятом настроении.

— Активность — это хорошо, Игорь. Но вот незадача: чтобы ребят организовывать на субботники или шефскую помощь, мне на предприятиях самому чаще бывать надо. Вникать, так сказать, в нужды рабочего класса. А уроки… уроки иногда мешают общественной жизни комсомольца.

Соколов прищурился. Я уже приготовился к очередной лекции о важности образования, но Игорь вдруг откинулся на спинку стула и достал из ящика стола заполненный бланк с печатью.

— Понимаю, — протянул он, и в его глазах блеснул огонёк одобрения. — Работа с массами требует времени. Если кто спросит, скажешь — ты направлен от в горкома по спецпоручению. Но учти, Алексей: если по предметам у тебя будет «неуд», прикрывать не стану. Договорились?

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается адреналин. Мой план сработал.

— Договорились, — согласился я. — Пойду тогда… «вникать».

Я вышел из кабинета, аккуратно за собой прикрыв дверь. В кармане лежал заветный документик, а в голове уже я строил планы один безумнее другого. Теперь у меня был законный аргумент на пропуск школьных уроков.

Я шёл по коридору, а в кармане лежал мой официальный «щит» от физики, химии и прочих скучных предметов. На школьном дворе я первым делом стянул с шеи галстук и, не глядя, засунул в сумку — теперь можно дышать полной грудью.

— Ты чего так рано, Лёха? — Николаич удивлённо вскинул брови, глянув на часы.

Я усмехнулся и вытащил из кармана заветную бумажку.

— Всё нормально, Николаич. Теперь я тут на законных основаниях. Комсомольское поручение, — я победно помахал бланком перед его носом. — Горком отправил на спецзадание… вникать в нужды рабочего класса, так сказать.

Бригадир взял бумагу, покрутил перед глазами, хмыкнул.

— Ишь ты, комсорг. Ну, раз спецзадание — переодевайся и топай на третий путь. Там вагон с помидорами, надо до вечера раскидать.

Я быстро переоделся и зашагал к пакгаузу. Запах мазута, лязг составов и тяжести, которые предстояло сегодня перетаскать, совсем не пугали. Наоборот — всё это было по-настоящему. Это было моё. На третьем пути уже вовсю кипела работа. Маневровый тепловоз лениво пыхтел, отгоняя пустые платформы, а наш вагон стоял особняком, распахнув тяжелые железные двери, словно голодную пасть.

— Давай Лёшка, принимай эстафету! — крикнул довольный пополнением Саня, вытирая пот со лба. — Помидор нынче нежный, как институтка. Кидать нельзя, только из рук в руки.

Я запрыгнул в прохладное нутро вагона. Штабеля деревянных ящиков уходили под самый потолок. Работа предстояла нудная, монотонная, от которой к вечеру спина откажется разгибаться, а пальцы станет сводить судорогой. Но внутри у меня всё пело. Пока мои одноклассники сейчас морщились над контурными картами или читали учебник истории про съезды КПСС, я был здесь. В самом центре настоящей жизни.

Работа шла споро: подхватил, развернулся, поставил ящик Сане на поддон. Но на третьем ряду что-то пошло не так.

Я потянул на себя очередной ящик с маркировкой «Краснодарский совхоз имени Ленина», и он показался мне неестественно тяжелым. Помидоры сверху лежали как положено — крепкие, сливовидные. Но когда я рванул его на себя, дно предательски хрустнуло, и томаты рассыпались на пол вагона.

— Твою же маковку… — выдохнул я, заглядывая внутрь ящика.

Под тонким слоем томатов, завернутые в промасленную ветошь, плотными рядами лежали новенькие автомобильные фары и пара карбюраторов. Блестящий хром и чистый металл выглядели в этом овощном царстве как инопланетные артефакты. Сейчас такие запчасти ценились на вес золота, и достать их честному человеку было почти невозможно.

— Лёха, че застрял? — голос Сани с перрона заставил меня вздрогнуть. — Давай шевелись, перекур уже скоро!

Я быстро закидал железки рассыпанными помидорами, чувствуя, как вспотели ладони. Это был не просто «левак», это была серьезная подстава. Если сейчас нагрянет любая проверка, этот дефицит станет для меня путевкой в детскую колонию.

В дверях вагона показалась тень. Я резко обернулся, загораживая собой тот самый ящик. Это был не Саня. У проема стоял незнакомый тип в кожаной кепке и внимательно наблюдал за моими маневрами.

— Тише, пацан, — негромко сказал он, сверкнув золотой фиксой. — Ты ничего такого не видел и жить будешь долго и счастливо. Грузи давай дальше, этот ящик пока отставь в сторону. За ним скоро придут.

Я быстро глянул через плечо незнакомца — Саня уже спрыгнул с рампы и побрел в сторону курилки, махнув мне рукой. У нас было от силы минут десять, пока мужики не вернутся докидывать вагон.

— Слышь, земляк, — я опустил голос до шёпота, всё так же загораживая ящик с контрабандой своим телом. — Давай без всей этой вашей воровской романтики. Ты же видишь, я парень понятливый, зря шуметь не буду.

Тип в кепке замер, его рука в кармане чуть расслабилась, но глаза по-прежнему сверлили во мне дыру.

— Понятливый, значит? — прохрипел он. — И чего ты хочешь, пацан? Пятерку на мороженое?

Я усмехнулся, стараясь скрыть дрожь в коленях:

— Пятерка — это для пионеров. У меня тут ответственность. Я этот вагон принимаю, я его и сдаю. Если Николаич заметит, что ящика не хватает, он меня первым в оборот возьмёт. А мне проблемы с милицией ни к чему.

Я замолчал на секунду, прислушиваясь к дальнему гулу маневрового.

— Давай сделаем так: ты мне сейчас четвертной, а я этот ящик спрячу в угол, завалю пустыми поддонами, чтобы до вечера никто не нашёл. А когда смена закончится и депо опустеет — забирай хоть целый вагон. Моё дело — чтобы всё было шито-крыто и никто не заметил нехватку.

Фикса снова блеснула. Незнакомец явно прикидывал: прирезать прямо тут этого наглого щенка или откупиться, чтобы не засветить товар. Четвертак — это были бешеные деньги, почти четверть месячной зарплаты обычного работяги. Но для тех, кто толкал карбюраторы налево, это была пыль.

— Шустрый ты, комсомолец, — он вытащил руку из кармана и достал из куртки сложенные вчетверо деньги. — Держи. Но запомни: если вечером товара не будет на месте или ментов приведёшь — я тебя из-под земли найду. И значок твой в глотку запихаю.

Он протянул мне деньги.

Я взял хрустящие бумажки, чувствуя, как адреналин смешивается с липким страхом. Но назад дороги уже не было.

Я быстро засунул четвертной в носок. Действовать надо было мгновенно. Пока Саня с мужиками докуривали свои папиросы на лавочке, я начал буквально летать по вагону, перетаскивая весь мусор в одну большую кучу. Ящик с карбюраторами я ловко задвинул в самый дальний, тёмный угол вагона, прикрыл сверху парой пустых поддонов и завалил прочим хламом и некондицией из раздавленных помидоров, которые всё равно пошли бы на списание. Со стороны и не догадаешься, что под этой кучей лежит целое состояние.

Когда Саня, отдуваясь и вытирая рот рукой, поднялся обратно в вагон, я уже заканчивал разгребать второй ряд. Пот градом катился по лицу, спецовка прилипла к лопаткам, но я лишь азартно ухмыльнулся ему.

— Ты чего, Лёха, совсем офонарел? — Саня удивлённо присвистнул, глядя на пустую половину вагона. — Ты так за час всё раскидаешь.

— Энтузиазм, Саня! — выдохнул я, подхватывая очередной ящик. — Комсомольский задор, мать его. Хочу до вечера успеть, чтобы пораньше освободиться.

Я вкалывал так, что мышцы начали гудеть, но это была приятная усталость. Каждый бросок, каждое усилие словно выжигало изнутри тот липкий страх, который оставил тип с фиксой. Впрочем, помидоры — это не цемент, они легче, но их было много, и эта бесконечная вереница ящиков требовала ритма.

К тому моменту, как солнце начало клониться к крышам, вагон был практически пуст — кроме того самого угла, который я «заботливо» обходил стороной. Пока я подавал Сане ящики, обнаружил ещё пару таких же посылок, которые незаметно для коллеги припрятал в том же углу.

Николаич заглянул в вагон как раз в тот момент, когда мы с Саней выпрыгнули на перрон, тяжело дыша.

— Ну даёте, мужики, — бригадир одобрительно хлопнул по железной стенке вагона. — Лёха, ты смотри, людей мне не загоняй. Иди умойся у колонки. А завтра, может, наряд на промтовары выпишу, там полегче будет.

Я кивнул, чувствуя, как деньги в носке напоминают о себе с каждым шагом. Теперь оставалось самое сложное: дождаться вечера и убедиться, что «кожаный» заберёт своё без лишнего шума.

Сумерки залили депо густой тенью. Тепловозы замерли, будто спящие звери. Я сидел на пустом ящике в углу пакгауза, чувствуя, как четвертной в носке неприятно греет душу. Фонари горели через один, и в этой рыжей полутьме шаги я услышал раньше, чем разглядел фигуры.

Из-за склада вынырнул Фикса. Сейчас он был не один — за ним шли ещё двое. Крепкие, в кепках набекрень, с тяжёлыми брезентовыми сумками через плечо. Вид у них был такой, что любой патруль предпочёл бы сделать крюк с километр, лишь бы не встречаться с ними.

Фикса остановился в паре метров, прищурился.

— Всё в порядке, шкет? — спросил он глухим голосом с блатной хрипотцой. — Товар на месте?

Я кивнул, стараясь не сбить дыхание, и мотнул головой в сторону вагона:

— В дальнем углу, под гнильём и щитами, — указал я на место в вагоне. — Никто больше в него не залезал, — добавил я.

Он махнул своим. Те без слов ловко запрыгнули внутрь. Заскрежетали поддоны, луч фонарика заметался по стенам. Вскоре из темноты донеслось довольное кряхтение и отборный мат — видать, нашли.

Подельники спрыгнули на землю, заметно потяжелев. Сумки на плечах натянулись, звякнули металлом. Не оглядываясь, они быстро растворились между путями, уходя в сторону частного сектора.

Фикса задержался. Подошёл вплотную, обдав запахом дешёвого табака.

— Правильный ты пацан, — хлопнул он меня по плечу так, что я едва не присел. — Не задрот книжный. Соображаешь, где выгода, а где понт дешёвый.

— Если какие проблемы будут — по жизни — обращайся. Меня Бесом кличут. Я тебе должен, а долг для вора — дело святое, — буркнул он, развернулся и ушёл так же тихо, как и появился, а я остался один в тишине депо, сжимая в кармане бланк комсомольского поручения.

Пошел второй месяц моей работы в депо. Я заметно раздался в плечах — мешки с цементом и тяжелые ящики даром не проходят. А в заначке, надежно спрятанной между страницами старого учебника, скопилась сумма, от которой у обычного советского школьника закружилась бы голова. Четыреста тридцать рублей. Для пятнадцатилетнего пацана в семидесятом году это были космические деньги.

Работа в депо шла по накатанной схеме: официальный бланк комсорга «легитимизировал» мое отсутствие в школе, а смены у Николаича стали отличным прикрытием для более прибыльных дел. Бес объявлялся еще несколько раз. Наша схема работала как часы: я заранее припрятывал «левый» товар в укромном месте, мужики уходили по домам, и в сумерках возникали тени. За это время между мной и бандитом сложилось нечто вроде делового доверия. Бес платил исправно и лишних вопросов не задавал, а я со своей стороны тоже помалкивал.

Мать, конечно, ворчала, когда я заваливался домой за полночь, пахнущий потом и усталостью.

— Опять в депо до ночи пропадал? — качала она головой, ставя передо мной тарелку с супом. — Совсем себя не жалеешь, Лёшка. Учёба-то как?

— Всё под контролем, мам, — отвечал я, пряча глаза. — Комсомольская нагрузка, сама понимаешь. Зато вот на зимние сапоги тебе уже отложил.

Мать вздыхала, но сильно не наседала: понимала, что сын не шляется по подворотням с местными хулиганами, а приносит в дом живую копейку. Времена были такие: если пацан работает, а не болтается без дела — это уже повод для гордости.

Но теперь меня волновало совсем другое. Деньги-то были, а потратить их так, чтобы «душа развернулась», не получалось. Мне до смерти хотелось настоящие импортные шмотки — такие, чтобы все вокруг рты пораскрывали, да и Валентине что-нибудь модное прикупить тоже. Чтобы джинсы были заграничные, а не наши дубовые штаны из «Рабочей одежды» и не индийский ширпотреб, а настоящие, с фирменным лейблом на кармане. Чтобы батник с длинным острым воротником, как у «битлов» на обложках пластинок. Чтобы кроссовки — синие, с тремя адидасовскими полосками, а не эти позорные кеды из спортмага, в которых только за хлебом ходить.

Но выйти на фарцовщиков самому оказалось делом гиблым. В эти годы каждый серьезный барыга сидел под плотным колпаком «конторы по глубокому бурению» или ментов, а связываться с теми или другими мне хотелось меньше всего. Слухи по городу ползли разные: кого замели, кто «спекся» и стучит, а кто и вовсе исчез с концами. Оставался один путь — через тех, кто в криминальном мире чувствовал себя как дома.

Вечер выдался сырым. Злой октябрьский ветер гонял по путям обрывки газет, в мазутных лужах дрожали отражения редких фонарей. Я сидел на перевернутом ящике, поджидая Беса. Тот возник из темноты бесшумно, как тень — только хруст гравия под подошвами выдал его в последний момент.

— Всё ровно, шкет? — Бес привычно сверкнул фиксой, забирая из тайника очередной товар. — Дуй домой, а то стемнело уже.

— Ровно, — кивнул я, но вместо того чтобы уйти, я задержался. — Слышь, Бес… Разговор есть.

Я брякнул это слишком резко, сам смутился. Бес замер, медленно повернул голову в мою сторону. В полумраке его глаза блеснули холодно и недобро.

— Выкладывай давай, — буркнул он недовольно. — Чего хотел-то?

— Понимаешь, одеться хочу по-человечески, — ухмыльнулся я, потирая замёрзшие руки. — Джинсы там импортные, батник нормальный. Нужен выход на надёжных людей, чтоб без подстав и лишних глаз. У тебя же наверняка есть знакомые, кто фарцой занимается?

Бес внимательно посмотрел на меня, достал папиросу и, не прикуривая, покатал её в пальцах. Потом сплюнул сквозь зубы и кивнул.

— Шмотки, значит, нужны… — протянул он, пуская дым кольцами. — Ну, это решаемо. Есть у меня один человечек, Вадиком кличут. Фарцует потихоньку, под ментами не ходит, своих не сдаёт. Но учти: там цены не как в ГУМе. За фирмовый джинсовый костюм придётся выложить сотни полторы. А то и все две.

Он внимательно посмотрел на меня, прикидывая, не струшу ли я, услышав такие цены.

— А деньги-то есть, комсомолия? Или только прицениваешься?

Он наконец прикурил, чиркнув спичкой о коробок, и выпустил едкую струю дыма в сырое небо.

— Думай сам, шкет. Бабки твои — выбор тоже твой. Но если решишься — маякни, сведу. Только без глупостей, понял? Фарца — народ нервный, а Вадик этот вообще параноик. Скажешь, что от меня — может, и уступит немного.

Я молча кивнул. Внутри всё ликовало: выход на «фирму́» был найден, и теперь джинсы казались почти осязаемыми. Это вам не дефицитное мыло по блату и не польская косметика. Это вещи, которые в обычных магазинах не появлялись вовсе — их «доставали» через десятые руки, переплачивая три цены, или рисковали в подворотнях с мутными типами. Это был мой шанс, и я не собирался его упускать.

— Бес, я готов, — выдохнул я, глядя ему прямо в переносицу. — Сведи меня с этим Вадиком. Завтра.

Бес не спеша выпустил струю дыма, прищурился, изучая мою решимость.

— Быстрый же ты, комсомолия, — ухмыльнулся он. — Ну да ладно, дело хозяйское. Завтра суббота, рынок шумит, менты на вокзале пасутся. Вадик в такое время из норы не вылезает.

Он сплюнул под ноги и ткнул пальцем в сторону города:

— Приходи к двум часам к кинотеатру «Родина». С левого торца там парикмахерская, за ней — глухой двор. Стой у железных ворот, делай вид, что афишу изучаешь. Я его предупрежу. Но запомни: если увидишь серый «козлик» или мутных типов в штатском — делай ноги и ко мне не приближайся. Понял?

— Понял, — кивнул я, заучивая каждую деталь. — А Вадик… как он меня узнает?

— Не ссы, малой, узнает, — хмыкнул Бес, затаптывая окурок в гравий. — У него на таких, как ты, нюх особый. Только бабками не свети раньше времени. Сначала товар посмотришь, швы проверь, чтобы «самопал» какой-нибудь цеховой он тебе не всучил.

Он развернулся и, уже уходя в темноту, бросил через плечо:

— И оденься попроще. Значок свой комсомольский тоже оставь дома, шкет. А то Вадик ненароком решит, что это подстава, и кондратий его хватит раньше, чем ты джинсы успеешь примерить.

Дома я дождался, пока все уснут, и плотно прикрыл дверь в свою комнату. Щёлкнул выключателем настольной лампы, выхватив с полки старый учебник истории за шестой класс — мой личный «сейф».

Я вытряхнул содержимое на кровать. Купюры по пять, десять и двадцать пять рублей, выглаженные и аккуратные, рассыпались по одеялу пёстрым веером. Четыреста тридцать рублей из заначки, плюс сегодняшняя пятнашка за смену и четвертной от Беса. Почти полтысячи. Если вдуматься — безумные деньги. Отец за такую сумму три месяца на заводе пахал бы, а у меня вот они — пахнут мазутом и моими прогулянными уроками.

Я начал перекладывать их в третий раз, просто чтобы успокоить зуд в пальцах. Десятка к десятке, четвертной к четвертному.

«Завтра, — стучало в висках. — Завтра я вынесу всё это из дома».

Внутри шевельнулся липкий страх. Одно дело — таскать чирик в кармане, и совсем другое — идти с такой «котлетой» к незнакомому барыге. Один окрик патруля, одна случайная проверка документов — и всё. Конец. Не будет ни джинсов, ни комсомольского билета, ни будущего. Только детская комната милиции, спецприёмник и позор на всю школу.

Я аккуратно свернул деньги в тугую трубку. Взгляд упал на новенький комсомольский значок, приколотый к пиджаку на стуле. Он тускло блеснул в свете лампы, словно усмехаясь надо мной.

Я сунул «котлету» в глубокий карман куртки и зашил его парой стежков изнутри — так надёжнее. Лёг спать с чувством, будто завтра мне на фронт. В семидесятом риск загреметь в «малолетку» за тёмные дела с валютчиками и барыгами был вполне реальным. Если честно, было чертовски ссыкотно, но ещё страшнее — всю жизнь проносить убогие советские кеды и смотреть, как самые красивые девчонки вздыхают по другим пацанам, у которых отцы привозят «фирму» из загранки.

Суббота в семидесятом — это особый вид издевательства над школьниками. Я стоял у окна, натягивая куртку с зашитым капиталом, и с тихой злостью смотрел во двор.

Батя на кухне не спеша прихлёбывал чай, разложив на столе «Правду». У предков законная пятидневка, заслуженный выходной. Мать возилась у плиты, собираясь на рынок. А мне полагалось топать в школу. Шестидневка в эти советские времена была незыблема, как Мавзолей: грызи гранит науки по субботам, пока взрослые отдыхают.

— Лёшка, ты чего застыл? Опоздаешь ведь, — мама обернулась, вытирая руки о фартук. — Сегодня же контрольная по химии, ты говорил.

— Помню, мам, — буркнул я, нарочито равнодушно нащупывая локтем плотный свёрток в кармане. — Ещё общественное поручение перед уроками. Надо в комитет заскочить, протоколы сдать.

Зависть к родителям, которые могли просто провести этот день дома, резанула, как бритва. Но делать было нечего — пришлось одеваться и выходить. Школу ни кто не отменял

Я вышел из подъезда. Воздух на улице пах октябрьским дымом от костров из сухой листвы. До двух часов оставалась целая вечность. Нужно было сегодня отсидеть несколько уроков для виду, мелькнуть перед глазами классной, а потом — технично «испариться» через задний двор, прикрываясь комсомольским билетом как универсальной отмычкой.

В классе стояла тишина — та самая, тишина во время контрольной. Только скрип ручек и редкое покашливание. Пахло мелом и сырым полом после уборки. На доске были написаны три варианта заданий, и химические реакции белели на чёрном фоне строгими строчками.

Я сидел на последней парте и старался дышать ровно. Память у меня была хорошая — почти фотографическая. Раз прочитал параграф — и уже помнишь. Для меня химия была как конструктор: главное уловить принцип, а дальше само складывается как нужно.

— Алексей, ты чего в окно уставился? — голос учительницы химии, Анны Сергеевны, прозвучал словно выстрел. — Контрольная работа сама себя не напишет. Или ты, как комсорг, ждёшь, пока коллектив за тебя всё сделает?

По классу прошёлся ленивый смешок. Я заставил себя отвернуться от окна, за которым был серый октябрьский двор, и посмотрел на чистый лист тетради.

«Реакция замещения, — подумал я, машинально записывая дату. — Хлорид меди плюс железо. Железо сильнее, оно вытеснит медь. Легко».

Я взял ручку и уверенно написал формулу. Сосед по парте, Серёга, грыз колпачок и тосковал над задачей про какую-то массовую долю осадка. Он явно не понимал, а я уже видел готовый ответ. Быстро посчитал молекулярные массы, составил пропорцию и написал результат.

— Анна Сергеевна, — я поднял руку, когда до конца урока оставалось ещё минут десять. — Можно сдать пораньше?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Всё сделал, Лёша? Смотри, проверю строго. Ошибешься в коэффициентах — никакой комсомольский билет не спасет от «тройки» в четверти.

Я молча поднялся, положил тетрадь на учительский стол и поймал на себе завистливый взгляд Серёги. Для него это была пытка, для меня — просто разминка для мозгов. Я вышел в пустой коридор, где гулким эхом отдавались мои шаги. Контрольная была позади, и теперь можно было сосредоточиться на другом.

После очередного урока я вышел из класса, но не пошёл в раздевалку, а свернул к туалетам на первом этаже — чтобы не попадаться никому на глаза. Тут пахло хлоркой и дешёвым табаком, который потихоньку курили пацаны. Я дождался следующего звонка, и когда в коридоре стих шум толпы, просочился к чёрному ходу возле спортзала — дверь там всегда была открыта из-за ремонта. Перелез через подоконник — и всё, я на улице.

Школьный двор остался позади. Я зашагал к метро быстро, широко, почти бегом. Солнце в октябре светит, но не греет, ветер продувает насквозь. Я плотнее прижимал локоть к боку — там, под подкладкой куртки, лежали деньги.

До двух часов оставалось меньше часа. По пути я зашёл в гастроном, купил бутылку «Саян» и встал у парапета, наблюдая за людьми. В голове уже не было никакой химии, только наказ Беса: «Стой у железных ворот, делай вид, что афишу разглядываешь».

У кинотеатра уже толпился народ. Пахло жареными семечками и дешёвыми конфетами — это вместо попкорна, которого сейчас ещё даже не придумали. Я медленно обошёл здание слева. Парикмахерская встретила запахом лака и одеколона «Шипр». Дальше действительно был проезд во двор, заставленный пустыми ящиками. Я встал у афиши фильма «Освобождение». Сделал вид, что внимательно читаю, а сам косился по сторонам. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Минута, другая…

Из тени двора вышел невысокий, сутулый мужичок лет тридцати в сером плаще и кепке, натянутой почти на глаза. Не спеша он подошёл к воротам, достал папиросу и, даже не глядя на меня, спросил:

— Кино-то хоть интересное, пацан? Или просто изучаешь афишу?

Это был пароль. Или просто проверка — не с ментами ли я.

Я не спешил с ответом. Сначала медленно, словно раздумывая, идти на сеанс или нет, обернулся и окинул взглядом площадь перед «Родиной». Привычно скользнул по сторонам: нет ли где знакомого серого «козлика» или милицейской «копейки» с гербом на двери. Пусто. Только старенький ПАЗик высаживал пассажиров на остановке, да пара стариков на лавке лениво переговаривались о чём-то своём. Я проверил окна домов напротив, прохожих — никаких крепких парней в одинаковых куртках, которые могли бы сойти за оперов в штатском.

Убедившись, что горизонт чист, я шагнул ближе к мужику в кепке. Не отрывая взгляда от афиши фильма «Освобождение», негромко произнёс:

— Кино-то, может, и интересное, дядя. Только я не за билетом. Я от Беса, за шмотками пришёл. Ты — Вадим?

Тип в кепке даже не вздрогнул. Он медленно выпустил струю дыма. Я заметил, как его цепкие, водянистые глаза на секунду мазнули по моему лицу, оценивая возраст, прикид и степень мандража.

— От Беса, значит… — прохрипел он, не вынимая папиросы изо рта. — Ладно, пошли за мной, покажу товар.

Он кивнул в сторону подворотни, ведущей вглубь двора за парикмахерской. Я пошёл следом, чувствуя, как зашитая в карман «котлета» весит добрый пуд. В тени двора пахло сыростью и гнилыми досками. Мы остановились у невзрачной железной двери в цокольный этаж.

— Бабки-то взял? — Вадик обернулся, и его рука как бы невзначай легла на дверную ручку. — Показывать не надо, просто кивни, если не пустой.

Я коротко кивнул.

— Ладно, заходи, — он толкнул дверь.

Я шагнул в сырой полумрак подвала. Дверь за спиной глухо закрылась, отрезав уличный шум, и на секунду я ослеп. Но когда глаза привыкли к тусклой лампочке под потолком, в нос ударил необычный запах. Не мазут и не хлорка, а что-то совсем другое: дорогой табак, новая кожа и какая-то особая химия. Так пахнет настоящая импортная вещь, которую только что достали из пакета.

— Проходи, не стой на пороге, — Вадик кивнул на старый продавленный диван. — У меня тут не ГУМ, примерочных нет, но зеркало найдётся.

Он подошёл к железной двери в углу, повозился с ключами и распахнул её. Я затаил дыхание. В тесной каморке на вешалках, в полиэтиленовых мешках, висело и лежало то, ради чего я почти два месяца горбатился в депо.

Вадик бережно выудил плотный синий свёрток и встряхнул его. Ткань глухо хлопнула — тяжёлый, правильный деним.

— Вот, гляди. «Super Rifle», Италия. Не самопал какой-нибудь, а чистый хлопок. Видишь, как нитка идёт? А швы? Двойная строчка, медь.

Он бросил штаны мне на колени. Я потрогал ткань — жёсткая, почти как картон, шершавая. На заднем кармане — кожаная нашивка с названием бренда.

— Примеряй, — Вадик достал ещё один пакет. — И батник. Ворот острый, пуговицы перламутровые. В таком на танцы придёшь — все девчонки твои будут.

— Ну чего замер, пацан? — усмехнулся Вадик, прислонившись к косяку и закуривая импортную сигарету. — Одевайся. Посмотрим, как ты из обычного школьника в человека превратишься.

Я натянул джинсы. Они сели ровно, облепив ноги. Ткань была такой новой и плотной, что при каждом движении хрустела. Я глянул в мутное зеркало — сидели штаны отлично, но книзу расходились широким колоколом, закрывая почти всю ступню.

В семидесятом клёш был на пике моды. В таком щеголяли все киногерои и музыканты с пластинок. Но мне этот фасон был чужд. Эти «колокола» казались какими-то девчачьими, несерьёзными. А мне хотелось чего-то попроще и более привычного.

— Слушай, Вадик, — поморщился я, глядя на штаны. — Клёш реально не моё. Нет у тебя чего-нибудь попроще? Прямых, чтоб без этих растрёп внизу?

Вадик удивлённо поднял бровь и выпустил дым в потолок.

— Классику просишь? Ну ты, пацан, консерватор. Сейчас все за клёш кому хочешь глотку перегрызут. Ладно, погоди…

Он снова залез в свою каморку, пошуршал коробками и вытащил ещё два запечатанных пакета.

— Вот, гляди. «Wrangler». Настоящие, штатовские. Прямые, на поясе семь петель, заклёпки медные. Это тебе не мода на один день, это вещь на века. Только учти — они немного дороже, чем те.

Он бросил мне свёрток. На пакете был нарисован ковбой на лошади, а сквозь целлофан виднелась тёмная, почти чёрная ткань. Я приложил джинсы к поясу. Вот это было оно. Простые, крепкие, с тем самым знаменитым рисунком «ёлочка», который ни с чем не спутаешь.

— Беру эти, — выдохнул я, понимая, что без них из подвала уже не уйду.

Я примерил «Вранглеры», и они сели как влитые. Плотная ткань приятно стянул бёдра, а прямой крой штанин создавал то самое ощущение мужской силы, которого не давал пижонский клёш.

— Вот это дело, — выдохнул я, разглядывая в зеркале своё отражение. — Самое то. Слышь, Вадик, а кроме штанов что у тебя ещё припрятано? Гулять так гулять.

Вадик хитро прищурился, оценив мой азарт. Он понял, что я не просто «зашёл посмотреть», а реальный клиент с тугой котлетой на кармане.

— Вижу, вкус у тебя имеется, пацан, — хмыкнул он, снова ныряя в свои закрома. — Классику любишь? Тогда держи комплект.

Через минуту на диван приземлилась тяжёлая джинсовая куртка той же фирмы — легендарная «Wrangler» с косыми карманами и медными пуговицами-болтами. К ней добавились две белоснежные хлопковые футболки и коробка, от которой у меня перехватило дыхание. Внутри лежали новенькие кроссовки «Puma» — замшевые, с характерной белой волной по бокам. О таком прикиде в нашей школе ни кто не мог даже мечтать.

Я начал прикидывать в уме. Джинсы, куртка, футболки, кроссы… Стопка купюр в моих руках стремительно худела. Денег оставалось совсем немного, но уходить, не купив ничего своим женщинам, я не мог.

— Вадик, — я замялся, заглядывая в пустеющий карман. — Мне бы ещё… для матери и для девушки. Колготки есть? Ну, такие, заграничные, с лайкрой. Чтобы тянулись и не рвались от каждого чиха.

Вадик присвистнул.

— Лайкра? Ну ты даёшь, парень. Это же валюта похлеще золота. Любая баба за них душу продаст, не то что свидание назначит.

Он выудил из небольшой коробки две плоские блестящие упаковки. На обложке улыбалась длинноногая иностранка. Я коснулся пачек — внутри прощупывалось что-то невесомое, почти магическое. Это был тот самый дефицит, ради которого советские женщины готовы были стоять в очередях сутками, но так и не дождаться.

Я выложил последние рубли. В кармане осталось всего ничего — на пару пирожков да на метро. Но внутри распирало такое чувство триумфа, будто я только что взял штурмом Берлин.

Он упаковал всё моё добро в бесформенную невзрачную сумку, чтобы не привлекать внимания на улице и провожая меня до двери, внезапно придержал за плечо.

— Слушай, Лёха, — он впервые назвал меня по имени, и голос его стал заметно мягче. — Вижу, ты пацан правильный, не мутный. Будет новый товар — заходи. Своим людям я всегда рад.

Он залез в карман плаща и протянул мне плоскую ярко-зелёную пачку.

— На вот, держи бонус. Жевачка «Wrigley’s Spearmint». Мятная, настоящая. Новым клиентам презентую.

Я взял её, ощущая носом непривычный запах мяты, пробивающийся даже сквозь упаковку.

— Бывай, Вадик, — кивнул я и толкнул железную дверь.

Я выходил из подвала в серый октябрьский день, но мир вокруг казался мне ярким и красочным В сумке за спиной лежали мои обновки и подарки для тех, кто мне так дорог.

Домой я не шел — я летел. Сумка с обновками приятно оттягивала плечо, а в кармане куртки лежала та самая мятная пачка «Ригли». Я старался дышать ровно, но сердце колотилось не унимаясь, выдавая моё возбуждение встречным прохожим.

Когда я добрался до дома, первым делом ввалился на кухню. Родители как раз садились обедать. Батя в домашней майке и трениках с оттянутыми коленками поднял глаза от газеты, а мать так и замерла с половником над кастрюлей. Они явно не ждали меня так рано — в последнее время я заявлялся домой глубоко затемно, пропахший мазутом и потом.

— Ты что-то рано, Лёшка… — начала мама, но вдруг осеклась, увидев в моих руках незнакомую сумку.

— А это что ещё такое? — поинтересовался батя, отложив газету в сторону и кивая на мою ношу.

— Сюрприз улыбнулся я и ушел в свою комнату.

Скинув на стул старую куртку, я начал распаковывать свои «сокровища». Выложил на диван «Вранглеры», следом — куртку, кроссовки «Пума» с белоснежными полосками и, наконец, две тонкие спортивные футболки. «Красота!» — подумал я, как вдруг родители распахнули дверь моей берлоги и очумело уставились на дефицит.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне кипит мамин суп. Они стояли в дверях, буквально оцепенев от увиденного.

— Это… это же «фирма»? — первым подал голос батя. Он подошел к дивану и осторожно, словно боясь обжечься, провел ладонью по жесткому материалу импортных джинсов. — Лёшка… Это же стоит целое состояние. Сколько ты за всё это выложил, сынок?

Мама только всплеснула руками, прикрыв рот ладонью, а затем запричитала:

— Господи, Алексей… Откуда? Неужели сейчас грузчикам столько платят? Это же… это же как у артистов из телевизора! — не унималась она, разглядывая мои обновки с восхищением и любопытством.

Я ничего не ответил родителям, только загадочно улыбался, наслаждаясь моментом. Быстро скинул школьные брюки и натянул «Вранглеры». Они сели так, что я сам себя не узнал в зеркале: прямые, мощные, тёмно-синие. Надел куртку, застегнул медные болты. Батя только крякнул, обходя меня кругом, а мать всё никак не могла успокоиться:

— Ой, красавец… Прямо жених! — тараторила она. — Но деньги, Лёш… Это же бешеные деньги!

Когда под родительские ахи и вздохи я закончил хвалиться обновками, то внезапно вспомнил, что и про маму не забыл.

— Это ещё не всё, — я хитро прищурился и полез в заметно похудевшую сумку. — Мам, это тебе. Держи.

Я протянул ей плоскую блестящую упаковку с длинноногой иностранной моделью. Мать взяла её дрожащими руками, прочитала надпись, и вдруг… такой ультразвуковой визг пронзил квартиру, что у нас с батей, кажется, заложило уши.

— Колготки! Импортные! — закричала она, прижимая пачку к груди как святыню. — Настоящие! Заграничные! Лёшка-а-а!

Батя, как я понял, вообще не врубился, отчего так возбудилась мама. Она же не стала ничего объяснять и с победным кличем, словно пуля, вылетела из моей комнаты. Мать скрылась в спальне, чтобы немедленно примерить этот запредельный советский дефицит.

Мы с отцом остались вдвоём. Он посмотрел на меня — уже не как на пацана, а как на мужчину, который может позволить себе такие вот подарки.

— Это что было, Лёшка? — батя с удивлением уставился на меня, поглядывая в сторону коридора.

Из-за закрытой двери спальни доносились восторженные повизгивания моей родительницы.

— Колготки, пап. Импортные, — пролепетал я, стараясь сдержать рвущуюся наружу улыбку.

Я ожидал от матери бурной реакции, но то, что происходило сейчас, даже меня выбило из колеи. Оказывается, вот как действуют такие подарочки на неизбалованных женщин Советского Союза… И как бы это ни было цинично, подобным эффектом вполне можно пользоваться в своих целях. Недаром я и для Валентины приберёг такой же сюрприз — уж она-то точно оценит мой жест по высшему разряду.

— Ну, ты удивил мать… — батя тоже усмехнулся и похлопал меня по плечу. — Слышишь, как она там жару даёт?

Я только закивал, соглашаясь с ним, а в голове уже вовсю крутилось кино: понедельник, школьный вестибюль, а я в новом прикиде… Весь такой «фирмовый», недоступный. Представил, как девчонки будут локти кусать от зависти, а пацаны — сверлить меня завистливыми взглядами. Школа содрогнётся, это точно.

Дверь спальни распахнулась, и на пороге появилась женщина, которую я, честно говоря, раньше видел разве что на афишах кинотеатров или в заграничных журналах, что иногда приносил в депо Николаич.

Мама вышла к нам в своём самом лучшем выходном платье — тёмно-синем, приталенном, которое береглось для походов в театр или на юбилеи. На ногах — туфли на высоком каблуке, которые обычно пылились в коробке на антресоли. Но главное… Те самые импортные колготки облегали её ножки таким благородным матовым блеском, что мама вмиг стала казаться выше, стройнее и как-то… недосягаемее.

Батя аж присвистнул, выронив газету. Он во все глаза смотрел на ту, которая ещё четверть часа назад стояла у плиты в заляпанном фартуке и грела ему суп. А теперь перед нами предстала дама, ни в чём не уступающая той длинноногой девице с упаковки колготок.

— Королева… — только и смог вымолвить отец, окончательно позабыв про свой остывающий обед.

Мама кокетливо покрутилась перед зеркалом в прихожей, поправила причёску и, победно взглянув на нас, заявила:

— Вот именно так я в понедельник и пойду на работу! Пускай в плановом отделе все лопнут от зависти. А особенно Машка, которая возомнила бог весть что, приторговывая своей прибалтийской косметикой из-под полы. Вот теперь-то мы посмотрим, кто кому нос утрёт!

Она светилась таким торжеством, какое бывает только у женщины, получившей в руки абсолютное оружие. А потом… потом мама подошла ко мне, порывисто обняла и крепко чмокнула в щёку — прямо на глазах у изумлённого отца. Батя только крякнул и отвёл глаза: он понимал, что этот знак внимания я сегодня заслужил.

В воскресенье всё шло как по маслу. Валя ещё в пятницу на работе шепнула, что её мать уедет к подруге на дачу с ночёвкой, а значит, квартира в нашем полном распоряжении до самого утра.

Я собирался с особой тщательностью. Натянул штаны, куртку, под неё — белоснежную футболку, купленную у Вадика. Светить всем прикидом сразу было откровенно боязно. Это в моём будущем дорогими шмотками никого не удивить, а здесь, в семидесятом, на всё заграничное был дикий дефицит. Я понимал: во-первых, это привлечёт ненужное внимание; во-вторых, возникнет куча вопросов — на какие шиши приобретено; а в-третьих, достаточно одной анонимки от завистника, и менты задолбают расспросами: «Откуда дровишки, товарищ комсомолец?». А мне это на хрен не сдалось. Так что поражать общественность решил постепенно.

В зеркале на меня смотрел уже не школьник Лёха, а серьёзный парень, которому всё по плечу. Грудные мышцы, развитые на турнике, плотно обтягивала новенькая ткань. Да и кубики пресса при желании можно было разглядеть. Напоследок закинул в карман упаковку с колготками — мой главный «козырь». Мы почти неделю не были близки: женские дела и прочие физиологии не позволяли, но сегодня я был готов оторваться по полной. Зная Валин характер, я не сомневался — что и она в долгу не останется. Было видно, женщина и сама явно соскучилась по нашим постельным шалостям.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Я шёл по октябрьским улицам, и мне казалось, что прохожие то и дело пялятся на меня, хотя я и не надевал весь свой «нездешний» прикид.

Валя открыла дверь почти сразу. Она была в домашнем халатике, и я заметил, как у неё хищно блеснули глаза, когда я — весь такой из себя — появился в дверном проёме.

— Ну наконец-то… — выдохнула она, отступая в прихожую. — Лёшка, ты с каждым днём всё хорошеешь.

Она чмокнула меня в губы и по-хозяйски опустила ладонь на мою пятую точку. Спустя пару минут, когда мы наконец оторвались друг от друга, я небрежно скинул куртку и протянул ей тот самый дефицит, что приберёг специально для этого вечера.

— Это тебе, Валюша, — я вложил упаковку ей в руки.

Валя повертела упаковку, и её глаза расширились. В семидесятом любая женщина её возраста могла годами мечтать о заграничной лайкре, а тут — пацан приносит её запросто, как буханку хлеба. Валентина не стала жеманиться: со смехом скинула халатик и прямо при мне начала натягивать колготки на свои длинные ноги.

Я замер, не сводя с неё глаз. В тусклом свете комнаты матовый блеск дефицита подчёркивал каждый изгиб её бёдер. Валя выпрямилась, провела ладонями по ногам, проверяя, как сидит обновка, и посмотрела на меня так, что у меня пересохло в горле.

— Ну, Лёшка… — прошептала она, подходя вплотную. — Ты даже не представляешь, как мне угодил. Я давно о таких мечтала. Настоящий искуситель! — засмеялась она.

Валя мягко обхватила мою шею, и я почувствовал жар её кожи.

— Пойдём, — выдохнула она. — Хватит терять время. Я за эту неделю чуть с ума не сошла. Сейчас я тебе устрою такое, что забудешь, как тебя зовут.

Она потянула меня за собой на кровать. Дверь в спальню захлопнулась, отрезав остальной мир. Я почувствовал мягкость одеяла и её настойчивые руки, которые уже вовсю расправлялись с моими пуговицами на брюках.

Это была не просто благодарность за подарок. Это был вулкан, который копился в ней всю неделю. Валя была опытной, страстной женщиной и сейчас выплескивала на меня всю свою нежность и желание, которое томилось в ней в дни нашей разлуки. Весь мой атлетизм, все кубики пресса и мышцы, натренированные в депо, пахали сейчас на пределе. Мы словно пытались наверстать каждую упущенную минуту, растворяясь друг в друге в этой пустой квартире под мерный шум октябрьского дождя за окном.

Финальный аккорд этого вечера вышел тихим и каким-то по-особенному уютным. Буря улеглась, оставив после себя приятную ломоту в мышцах и запах Валиных волос на моей коже. Мы лежали в полумраке, прислушиваясь к тому, как за окном редкие капли дождя отбивают дробь по карнизу.

— Пора тебе, Лёшик, — прошептала Валя, перебирая пальцами мои волосы. — Скоро одиннадцать. Не хочу, чтобы наши соседки-сплетницы утром тебя в подъезде случайно увидели. Да и завтра нам обоим снова на «передовую».

Я нехотя поднялся. Тело казалось налитым свинцом, но в голове была кристальная ясность. Я начал натягивать брюки и футболку. Надевая куртку, я поймал на себе взгляд Вали. Она сидела на кровати, накинув на плечи халат, и смотрела на меня совсем не так, как смотрят на школьника. В этом взгляде было уважение к мужчине, который знает, чего хочет, и умеет это делать.

— В понедельник в депо буду в них, — кивнула она на спинку стула, где аккуратно висели подаренные мной колготки. — Пусть всё управление с ума сойдёт.

— Иди ко мне, — я притянул её к себе для последнего поцелуя.

Я вышел из её подъезда в прохладную октябрьскую ночь. Улицы были пусты, редкие фонари раскачивались на ветру. Я шёл быстрым шагом, чувствуя, как в кармане куртки перекатывается нераспечатанная пачка «Ригли». Весь мир казался мне огромной шахматной доской, на которой я только что сделал свой ход.

Дома я проскользнул в свою комнату бесшумно, как тень. Родители спали. Я аккуратно развесил вещи на стуле, поставил кроссовки «Пума» рядом и лёг в кровать. Засыпая, я уже видел, как завтра распахнутся двери школы и как одноклассники обалдеют, увидев мою новую обувку. Это будет триумф. И я его заслужил.

Утро понедельника встретило бодрящим холодком. После пробежки и турников мышцы приятно гудели, а голова была ясной. Вчерашняя встреча с Валей и груда «фирмы» в шкафу придавали уверенности. Я решил не вываливать на одноклассников всё сразу, чтобы не злить народ раньше времени, поэтому джинсы и куртку приберёг, а вот новенькие «Пумы» натянул. Синие, с ослепительно белой полосой — на фоне советской квартиры они смотрелись как инопланетный корабль. Во дворе, прислонившись к железному столбу, меня уже поджидал Мишка. Традиция. Раньше с нами ещё Ленка Лосева увязывалась, но в последнее время она почему-то перестала выходить. Может, обиделась на что-то, а может, просто почуяла, что ей с нами ничего не светит.

Мишка, лениво жевавший травинку, замер, как только я подошёл ближе. Его взгляд упал на мои ноги и прилип к ним намертво. Травинка выпала изо рта.

— Лёха… это что? — прошептал он, даже не поздоровавшись. — Это же… настоящие? «Пума»?

Он присел на корточки, чуть ли не носом уткнувшись в мои кроссовки.

— Обалдеть! Где взял? В «Берёзке» по чекам? Или родня из загранки припёрла? Сколько отдал, Лёх?

Я только усмехнулся, поправив сумку на плече.

— Места надо знать, Мишаня, — деловито рассмеялся я, глядя на своего друга.

Мишка вскочил, в глазах — дикий азарт и жгучая зависть.

— Слышь, а мне? Мне такие сможешь подогнать? Я бабки найду, у бати в заначке есть, честное слово! Лёха, выручай, а!

— Узнать можно, — протянул я, наслаждаясь долгожданным моментом. — Но вещь недешёвая, да и не обещаю ничего — надо сначала поспрашивать. Ладно, пошли, а то на первый урок опоздаем.

Мы двинулись к школе. Мишка всю дорогу не затыкался, пытаясь выведать, где можно отхватить такие же кроссы. А я шёл, пружиня на импортной подошве, и понимал: это только начало. В душе я похвалил себя за осторожность — правильно сделал, что не стал дразнить окружающих всем прикидом сразу. Дикий дефицит нужно выдавать порциями.

Мишка, как и следовало ожидать, не утерпел. Стоило нам переступить порог раздевалки, как он зычно, на весь вестибюль, проорал: «Серый, глянь, что у Лёхи на копытах!» Через минуту меня буквально впечатали в вешалки. Одноклассники облепили со всех сторон, сопя и толкаясь, лишь бы прикоснуться к «диву дивному». Кто-то пытался разглядеть подошву, кто-то тёр пальцем белую полосу, проверяя фирму на подлинность.

Кое-как я прорвался сквозь этот ажиотаж и направился к кабинету химии на второй этаж. Но не тут-то было: и там одноклассники облепили меня, словно мухи котлету, засыпая теми же вопросами. А Мишка, засранец, стоял в сторонке и довольно скалился, глядя, как мне не дают прохода. В семидесятом эти «Пумы» были для обывателя желаннее, чем орден Ленина. Только Анна Сергеевна, у дверей кабинета которой мы столпились, сумела разогнать эту стихийную демонстрацию.

— В класс, живо! Устроили тут толкучку, как на базаре! — прикрикнула она, однако я заметил, как её взгляд на долю секунды подозрительно прилип к моим ногам.

Первую половину урока класс не затихал. Шепотки справа, смешки за спиной — все обсуждали мой «импорт». По завистливым взглядам я понимал: каждый в этой комнате сейчас готов был продать душу дьяволу за такую обувку. Анна Сергеевна лишь к середине урока сумела навести порядок, да и то то и дело поглядывала в мою сторону поверх очков.

Когда прозвенел звонок, она негромко произнесла:

— Гаранин, задержись. Остальные свободны.

Я внутренне сжался, ожидая нагоняя за дисциплину в классе. Но когда дверь за последним учеником захлопнулась, её тон внезапно изменился. Она подошла ближе, и в её голосе послышались заискивающие нотки.

— Скажи, Лёша… ты ведь парень толковый, комсорг как никак. Не хочешь ли ты иметь пятерку по химии за год? Без лишней нервотрепки и контрольных работ?

Я опешил. Предложение было заманчивым, но с чего бы такая щедрость?

— Анна Сергеевна, я-то конечно не против, — осторожно ответил я. — Только за какие такие заслуги?

Она сначала замялась, поправляя прическу, а потом заговорила быстро, вполголоса. Следующие десять минут мы обсуждали совсем не валентность. Выяснилось, что деньги у неё есть, а вот выхода на качественные вещи — нет. У старшей дочери скоро день рождения, и она очень сильно мечтает о «забугорном» подарке, чтобы не хуже, чем у дочек партийных шишек.

— Понимаешь, Лёша, — в пол голоса проворковала она, — я ведь вижу, что кроссовки у тебя не с нашей барахолки. Помоги достать, а я в долгу не останусь. Пятерка в аттестат — это ведь только начало нашего сотрудничества, верно?

Я смотрел на неё и понимал: мой статус комсорга в сочетании с «Пумами» сотворил чудо. Теперь передо мной была не грозная учительница, а обычный советский человек, жаждущий прикоснуться к заветному дефициту.

Неопределенно пожав плечами, я взглянул Анне Сергеевне прямо в глаза. Ситуация была щекотливая: с одной стороны — годовая пятерка, с другой — 154-я статья УК РСФСР за спекуляцию. Срок по ней давали реальный, и подставлять Вадика, а уж тем более себя, в мои планы точно не входило.

— Я поспрашиваю у знакомых, Анна Сергеевна, — тихо ответил я, понизив голос. — Но стопроцентной гарантии не дам. Сами понимаете, времена сейчас суровые, за такие дела по головке не погладят. Да и опасно это.

Она понимающе закивала, и в её глазах мелькнул заговорщицкий блеск. Я вышел из класса, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. На Вадика у меня были свои большие планы: не вечно же мне в депо спину гнуть, надо и на себя поработать. Только очень аккуратно, чтобы не загреметь в мои-то годы на малолетку.

Но стоило мне выйти в коридор, как я понял: похоже, даже первоклашки знали, что Лёха Гаранин пришёл сегодня в школу в «забугорных» кроссовках. И сейчас я даже не сомневался, что эта новость долетела и до директора.

Следующей была физика, которую вёл такой старичок‑лесовичок с виду, а на деле — очень опытный педагог. В середине урока дверь кабинета бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял комсорг школы Игорь Соколов.

— Простите, Пётр Иванович, — чеканно произнёс он, глядя на старого учителя. — Комсомольские дела не терпят отлагательств. Гаранин, на выход. Срочно.

Учитель только рукой махнул. Игорь взял меня под руку и потащил на первый этаж, в свою каморку. Первые десять минут он работал «по протоколу»: задвигал мне про моральный облик, про авангард молодёжи и про то, что комсомолец должен быть скромен в быту, как строитель коммунизма. Я стоял и слушал это словоблудие, глядя куда‑то в окно, пока запал комсорга школы наконец не иссяк.

Игорь вдруг замолчал, вытер пот со лба и сунул кипятильник в литровую банку с водой.

— Ладно, Алексей, — голос его стал непривычно мягким, — присядь. Чайку попьём? У меня «Индийский», со слоном.

Он разложил заварку по стаканам в подстаканниках, плеснул туда кипятку и начал издалека, очень осторожно закидывать удочку.

— Ты пойми, я ведь тоже обычный человек. Нам в райком скоро ехать, делегация из ГДР прибывает… Надо соответствовать. Чтобы видели: наш актив тоже не лыком шит. Ты вот парень способный, в депо связи налаживаешь… — он замялся, помешивая сахар. — Слышал я, у тебя знакомые есть, кто «дефицит» толкает.

Игорь почесал нос и заговорил тише:

— Мне бы прикид справить… куртку там или джинсы. Не бесплатно, конечно же.

Я отхлебнул обжигающий чай, чувствуя, как внутри разливается азарт.

«Ну что, комсорг, — подумал я про себя, — кажется, и ты попался в лапы развитого капитализма. А кто только что соловьем разливался про партию и скромность комсомольца⁈»

Вслух я этого, конечно, не озвучил. Ссориться с таким человеком было не с руки, а вот использовать его в своих делишках — идея заманчивая. Главное — обставить всё так, чтобы комар носа не подточил. Влететь под статью сейчас — плёвое дело. Тут спешить нельзя.

— Понимаю тебя, Игорёк, — протянул я, копируя его серьёзный тон. — Идеологический фронт требует… Но ты сам знаешь: я такими делами не занимаюсь. Днём в школе, вечером в депо вагоны разгружаю — когда мне ещё такими делишками промышлять?

— Но как же?.. — он выразительно скосил глаза на мои синие «Пумы».

— Ах, ты об этом, — я постарался, чтобы голос звучал как можно убедительнее. — Да просто случайно вышло. Знакомому привезли из ГДР, а по размеру не подошли. Мне же — в самый раз. Повезло, в общем.

— А ты не можешь поспрашивать? Может, ещё что-то твоему знакомому не подошло? — не унимался комсорг.

Он чувствовал, что я не договариваю, а чуйка у таких людей развита дай бог каждому. Он смотрел на меня в упор, ожидая, когда я дам слабину.

— Без проблем, — согласно кивнул я, выдерживая его взгляд. — Обязательно поговорю при встрече. Только сам понимаешь — обещать ничего не могу.

Я отхлебнул ещё глоток, чувствуя, как кипяток обжигает горло, и пристально посмотрел на Игоря. Он сидел напротив, нервно покусывая губу, — его алчность почти физически ощущалась в воздухе.

— Слушай, Игорёк, — начал я неторопливо зондировать почву, со стуком ставя стакан на стол. — Значит, тебе нужна настоящая «фирма́»? Я могу попробовать выйти на нужных людей, но сам понимаешь: просто так, за красивые глаза, сейчас даже значок ГТО не дают. Ты парень вроде неглупый, понимающий: услуга, как говорится, за услугу.

Школьный комсорг насторожился, и его густые брови поползли вверх.

— Что ты имеешь в виду? — явно не ожидая от меня таких заходов, поинтересовался он, нервно поправив воротничок нейлоновой рубашки.

— Да так, сущие пустяки, — я небрежно пожал плечами и посмотрел ему прямо в глаза. — На следующей как ты только что сказал в Райком приезжает делегация из самой ГДР. Так вот. О чем это я?. Хочу значится тоже на эту встречу попасть. Но не в качестве обслуги, а полноценным участником. Послушать, о чём немцы говорить будут, так сказать, из первых уст.

Игорь нервно заёрзал на стуле, и его лицо вытянулось:

— Ты с ума сошёл, Алексей! Туда только актив берут: вожаков, передовиков производства, отличников. А ты… ты же просто рядовой школьник!

— А ты разве не школьник? — усмехнулся я, всё так же не отрывая от него взгляда. — Такой же десятиклассник, как и я. Единственное, что нас отличает, Игорёк, это то, что ты — комсорг школы, а я нет. Но при этом ты хочешь «фирму́» из-под полы. Всё это пахнет, знаешь ли, моральным разложением. Ты мне тут лозунги и прочую агитацию десять минут излагал, а на деле сам видишь, что выходит. Диссонанс, Игорёк.

Он молчал, тяжело дыша. В нём боролись страх перед выговором по партийной линии и жадность. И жадность, похоже, уверенно побеждала.

— И как я это должен сделать? — наконец выдавил он, вытирая скомканным платком выступившую на лбу испарину. — Списки в райкоме утверждают, там всё строго…

— Просто возьмёшь меня с собой. Скажешь, что я твой заместитель по культурно-массовой работе или активист из района… Придумай что-нибудь, у тебя язык по части демагогии будь здоров подвешен. А я решу твой вопрос с дефицитным прикидом. Джинсы «Левис», куртка — всё будет в лучшем виде, как по каталогу. Идёт?

Игорь снова долго молчал, нервно теребя край своего лацкана. Потом медленно, словно через силу, кивнул:

— Ладно, Алексей, договорились, — с явной неохотой выдавил он. — Но смотри: если что-то пойдёт не по инструкции — я тебя в глаза не видел. Понял? Ответственность персональная.

— Понял, не маленький, — я поднялся и протянул ему руку. — Значит, по рукам?

Он нехотя пожал мою ладонь. Я почувствовал, как его пальцы стали влажными от волнения. Механизм завертелся. Теперь оставалось главное — не ударить в грязь лицом перед немцами и, что куда важнее, не засветиться перед «органами».

Через пару часов я снова стоял у той самой знакомой железной двери, отбивая костяшками пальцев три коротких и два длинных. Обустроенный под склад подвал Вадика встретил меня густым запахом дорогого табака и того самого «забугорного» духа, который в советское время прочно ассоциировался у любителей «фирмы» с успехом.

— А, это опять ты, комсомольчик? — брякнул фарцовщик, пропуская меня внутрь.

Он захлопнул дверь и привычно задвинул массивную щеколду.

— Чего хотел пацан? — поинтересовался Вадик, присаживаясь за стол и принимаясь лениво листать замусоленный зарубежный журнальчик с красивыми девушками, который ценился в это время не меньше любой дефицитной шмотки.

Я присел на край видавшего виды дивана, стараясь выглядеть максимально деловито.

— Я по делу, Вадик. Есть заказ, причём от человечка не совсем простого. Наш школьный вожак вдруг воспылал любовью ко всему заграничному, — усмехнулся я. — Хочет «упаковаться» по высшему разряду: штаны штатовские, «клифт» фирменный — чтобы в райкоме среди своих серым мышонком не выглядеть. На следующей неделе делегация из ГДР прикатывает, так ему кровь из носу надо перед ними за своего сойти.

Вадик прищурился, выбивая дробь пальцами по столешнице.

— Комсорг, значит… — задумчиво протянул он. — Стрёмная это публика, Лёшка. Сегодня он у тебя «левиса» клянчит, а завтра ему сверху план по борьбе с «паразитическим образом жизни» спустят — и он тебя первым под монастырь подведёт. Ты уверен, что он не подсадной? Что не «шьёт» нам дело прямо сейчас?

— Уверен, — твёрдо отрезал я. — Говорю же: у него на носу встреча с немчурой, ему фасад нужен, а взять негде. Я его на этом деле плотно за жабры взял. Он за этот шмот не только отслюнявит по полной, но и такие двери откроет, что мы с тобой не просто «фирмой» торговать, а нужными связями обрастём — на самом верху.

Вадик встал, подошёл к покосившемуся шкафу, непонятно как тут появившемуся, и выудил оттуда пачку дефицитного «Мальборо».

— Ладно, — буркнул он, чиркнув спичкой. — Попадёшься — пеняй на себя, но обо мне ни слова. Значит так, — сказал он, явно прикидывая что-то в уме. — Куртка — сто двадцать, штаны — девяносто. Итого двести десять за комплект. Для твоего «вожака» подберём в лучшем виде, и размер подходящий и цвет. Но учти, Лёха: деньги вперёд. В долг я даже родной бабушке не верю. И это я тебе ещё по-божески считаю, — добавил фарцовщик, — как постоянному клиенту.

Я кивнул. Цена в принципе была божеская. Вадик закладывал свой интерес, я — свой.

— Договорились. Завтра бабки принесу. И ещё… — я немного замялся, вспоминая про нашу химичку. — Там одна учительница тоже интересовалась. Хочет дочке подарок. Что-нибудь женское, импортное. Платье или хотя бы колготки, а может, ещё что-то по женской части. Глянь в своих закромах?

Вадик расхохотался, хлопнув себя по колену.

— Ну ты даёшь, Лёха! Скоро у тебя весь педсовет в «фирме» щеголять будет. Директор в джинсах — картина маслом! Ладно, тащи размеры, подберём что-нибудь «фирмовое» для её дочки. Есть, кстати, пара комплектов белья из ГДР, «дедерон» — отдам почти по номиналу, залежались, спроса на них сейчас нет, все джинсу просят.

Я вышел из подвала, чувствуя, как внутри всё поёт. Игра, которую я затеял, становилась по-настоящему крупной. Пора было заканчивать горбатиться в депо на разгрузке вагонов — пришло время менять приоритеты. Школьная иерархия дала трещину: теперь у меня на крючке и химичка, и школьный вожак, а дефицит стал самым безотказным инструментом для моих целей.

Впрочем, попав в Союз, я сначала планировал просто адаптироваться, но теперь пора было двигаться дальше. Перспектива день за днём тянуть лямку на заводе меня совсем не прельщала. Чтобы не превратиться в «винтик» системы, нужно было обязательно брать вышку, а заодно — активно карабкаться вверх по комсомольской и партийной лестнице. Только так здесь можно было стать «человеком» и получить доступ к реальным рычагам власти.

Так же я прекрасно понимал: для таких, как Игорёк, комсомол — это не про стройки века, а про удобный социальный лифт. Активная возня в райкоме — отличный трамплин, чтобы запрыгнуть в партийную номенклатуру или в тёплое кресло какого-нибудь управления. Главное — вовремя демонстрировать рвение и колебаться строго вместе с линией партии. За это система выпишет тебе «путёвку в жизнь»: закроет глаза на огрехи в учёбе, подкинет рекомендацию в престижный вуз и обеспечит быстрый рост по службе. Сегодня он школьный вожак, а завтра — уже важный чин в кожаном кресле. И сейчас этот лифт ехал именно туда, куда мне и было нужно.

На следующий день, за несколько минут до первого урока, я заглянул в кабинет комсомольской организации. Игорь в кабинете был один. Он сидел за столом, обложенный какими-то протоколами, и вид у него был немного потерянный.

— Комсомольский привет, — громко бросил я, прикрывая за собой дверь. — У меня хорошие новости.

Игорь даже вздрогнул и сразу выпрямил спину, недовольно уставившись на меня.

— Алексей, ты с ума сошёл так орать? — зашипел он, но в глазах тут же вспыхнул предвкушающий огонёк. — Ну? Что там… Говори же быстрее!

— Всё на мази шеф, — я подошёл ближе и по-хозяйски опёрся руками о край стола. — Договорился на счёт тебя. Будут тебе и «левиса» штатовские, и куртка фирменная — всё по высшему разряду, «муха не сидела». Уже на следующей неделе сможешь перед немцами форсить как заправский мажор, — уже тише порадовал его я и улыбнулся.

Игорь сглотнул, и на его лице отразилась смесь восторга и дикого страха.

— Прямо настоящие? Не самопал какой-нибудь? — неуверенно выдохнул он.

— Обижаешь Игорёк. Вариант стопроцентный, — я пристально посмотрел ему в глаза. — Но ты же сам понимаешь: такие вещи за красивые глаза не дают. С тебя — двести тридцать рэ. И бабки нужны завтра, крайний срок. Как говорится, куй железо, пока горячо.

Комсорг побледнел. Сумма для школьника была заоблачная — две средние зарплаты его родителей.

— Двести тридцать… — неуверенно пробормотал он, лихорадочно соображая, где же ему достать такую кучу наличности. — Слушай, Лёха, но это же… это же бешеные деньги. А если нас вдруг накроют, когда я буду мерить?

— Да не дрейфь ты, дружище, — я снисходительно похлопал его по плечу. — Всё сделаем красиво. Я сам тебе «прикид» доставлю куда скажешь, хоть на дом. Никакого для тебя риска. Но решай сейчас. Кто не рискует, тот в райком на встречи с иностранцами в сатиновых шароварах ходит, — подбодрил его я. — А если передумал — я не настаиваю. Предложу твои шмотки кому другому, у меня враз с руками оторвут за такую цену.

До начала первого урока оставалась всего минута. Я бросил Игорю короткое «Думай» и покинул его комсомольскую коморку, оставив того решать: нужны ли ему эти заграничные шмотки или он так и продолжит ходить, как все.

Игорь долго смотрел на закрытую дверь, за которой исчез Лёха, и почувствовал, как внутри всё горит от напряжения. Перед глазами, как наяву, всплыл его прошлый визит в райком: тот холёный инструктор в безупречном финском пиджаке, его едва заметная, брезгливая усмешка при взгляде на Игорев костюм из «Промтоваров» — топорный, мешковатый, с каким-то унылым отливом дешёвой шерсти.

Но неудобнее всего в тот раз было перед Аней. Секретарша из приёмной, чью улыбку он ловил в коридорах райкома целый год, тогда посмотрела на него с какой‑то щемящей, невыносимой жалостью — как на бедного родственника из деревни, который словно явился без приглашения.

«Больше никогда», — пронеслось в голове у комсорга школы. Он до хруста сжал кулаки. Двести тридцать рублей. Это конечно безумная сумма. Но разве цена Аниного внимания или его будущей карьеры измерялась в каких-то бумажках?

Он лихорадочно начал прикидывать. В жестяной банке из-под чая дома лежали — сорок рублей, его личная заначка, которую он копил полгода, экономя на обедах и кино. У родителей в серванте, за стопкой постельного белья, хранилась «сотка» на новые зимние сапоги для матери. Если взять её сейчас, можно будет соврать, что потерял кошелёк, или… нет, лучше сказать, что дал взаймы одному хорошему комсомольцу и тот обязательно отдаст. Родители поверят — они всегда гордились его «человечностью».

Но всё равно не хватало ещё девяноста. Игорь перевёл взгляд на старый сейф в углу кабинета. Там, в дерматиновой папке, лежала касса комсомольских взносов, которую он должен был сдать только в конце месяца.

«Я просто перехвачу, — успокаивал он себя, чувствуя, как липкий холодный пот ползёт по спине. — После встречи с немцами меня точно заметят. Может дадут премию или… или я как-нибудь выкручусь. Верну всё до копейки».

Он подошёл к сейфу. Руки заметно дрожали, когда ключ со скрежетом вошёл в замочную скважину. В тишине пустого кабинета этот звук показался ему грохотом от выстрела.

— Ладно, Лёха, — прошептал он в пустоту, чувствуя, как страх отступает перед сладким предвкушением триумфа. — Будут завтра тебе бабки. И посмотрим, кто теперь в райкоме посмеет смотреть на меня с жалостью.

Выйдя из класса на перемену, я не успел даже оглядеться, как почувствовал на себе чей-то цепкий взгляд. Обернувшись, я увидел Анну Сергеевну. Наша химичка выглядела необычно: всегда строгая, сейчас она казалась какой-то суетливой и неуверенной.

— Алексей, задержись на минуту, — приглушённо бросила она и, не дожидаясь ответа, буквально отконвоировала меня в конец коридора, к пыльной кадке с фикусом.

Учительница поправила очки и тревожно оглянулась на проходящих мимо школьников. Убедившись, что лишних ушей нет, Анна Сергеевна перешла на заговорщицкий шёпот:

— Лёша, ну что там… по нашему вчерашнему вопросу? Ты понимаешь, о чём я.

Она на мгновение замялась, и её педагогическая броня дала трещину, обнажив обычную советскую мать, готовую на всё ради счастья дочери.

— Ты поспрашивал у своих знакомых? — всё так же тихо, одними губами спросила она, нервно сжимая руками классный журнал.

— Анна Сергеевна, — я решил сразу выложить карты на стол, — по вашему вопросу я переговорил с нужным человечком.

Я поправил сползшую лямку сумки и понизил голос:

— Есть колготки по пятнадцать рэ. Джинсовые платья — вещь дефицитная, но дорогая, сто пятьдесят рублей. Не знаю, потянете ли?.. Ещё гарнитуры женские из ГДР, фирменный «дедерон», отдают почти по номиналу.

На женское бельё я даже свой интерес сверху накручивать не стал, по так сказать старой дружбе, — и лишь едва заметно усмехнулся одними губами.

— Подумайте до завтра, что дочке больше подойдёт. А после уроков я бы мог к вам домой заскочить. Не в школе же «фирмой» трясти, сами понимаете. Лишние глаза нам ни к чему.

— О деньгах, Алексей, не беспокойся, — она утвердительно кивнула, — я всё прекрасно понимаю. Цены знаю, чай, не вчера на свет родилась. Завтра принесу мерки и договоримся. Ладно? — она посмотрела на меня почти с мольбой.

Я лишь коротко кивнул. Лицо химички мгновенно просветлело, а в глазах мелькнула такая радость, будто я пообещал ей достать дефицитный реактив для лаборатории.

— Спасибо, Лёша… очень выручаешь, — выдохнула она с облегчением и тут же снова нацепила маску строгого педагога, заметив директора в конце коридора.

На следующий день дела закрутились по-серьёзному. Игорь, хоть и выглядел недовольным, но деньги принёс — видать, родительские накопления пошли в ход без остатка. Он подтвердил заказ на «полный боекомплект»: куртку и штаны. А вот Анна Сергеевна, видимо, рассудила, что один раз живём, и решила на подарке для дочери не экономить. Заказала-таки то самое дорогое платье из джинсы, а про импортное бельё добавила:

— Лёш, принеси несколько комплектов, на месте разберёмся. Боюсь с цветом или фасоном не угадать.

После уроков я сразу поспешил в логово фарцовщика. Вадик встретил меня уже почти как родного, расплывшись в широкой улыбке:

— О, какие люди пожаловали! Проходи, Лёха, присаживайся. Может, чайку сообразим? У меня отличный, индийский, «со слоном».

— Некогда, Вадик, — отмахнулся я, выкладывая на стол тугую пачку советских «десяток» и «четвертных». — Давай лучше делом займёмся. Люди ждут, нервничают.

Я озвучил нужные размеры, и Вадик, ловко пересчитав наличку, тут же преобразился. Пока он пыхтел в глубине своего склада, шурша пакетами и выуживая нужные вещи, я присел на край стола и снова открыл тот замусоленный западный журнальчик. Красотки на глянцевых страницах улыбались так беззаботно, будто и не знали, что за те шмотки, в которых они позировали, люди в Союзе порой готовы были пойти на преступление.

— Ну, принимай работу, — наконец подал голос Вадик, вываливая на диван синюю джинсовую гору. — Куртка — чистый хлопок, «индиго». Штаны — настоящая «трёхнитка», колом стоят, всё как мажоры любят. А вот и платье для твоей педагогини. Ну и «дедерон» на выбор, три расцветки. Гляди, какая упаковка — загляденье просто, за один только пакет в комиссионке червонец накинут!

Я принялся внимательно проверять швы на брюках и куртке для Игоря. В нашем деле любая мелочь могла стоить репутации, а она сейчас была моим главным капиталом. Убедившись, что Вадик не пытается впарить мне «самопал», я с довольным видом сгрёб товар в заранее припасённую сумку и, коротко попрощавшись, покинул его берлогу.

Выйдя от Вадика, я отчётливо понимал: сейчас я срублю полтинник по-лёгкому, не надрывая пуп на разгрузке мешков в депо. Но и риск был несравнимо выше. Одно дело — вкалывать на железке, и совсем другое — заниматься такой «неофициальной торговлей». В советское время за это по головке не гладили: ОБХСС за спекуляцию мог прижать так, что мало не покажется. Да и гулять по улице с таким дефицитом в сумке — то ещё удовольствие, когда опасаешься каждого патруля.

Первым делом я отправился домой к Анне Сергеевне. За платье она уже отсчитала полную сумму, а вот «дедерон» я взял у Вадика, считай, на доверии, под честное слово. Отдать ему за эти гарнитуры я должен был по сорок рублей за штуку. Нужно было поскорее закрыть этот вопрос: Вадик — мужик хоть и свойский с виду, но долгов не любил.

Это я уже потом понял, как мне подфартило, что он доверил товар под честное слово. Видимо, сыграло роль то, что бельё у него залежалось, а я не был похож на залетного «кидалу» и имел вид честного пацана. Хотя, если по совести, таскать такой специфический дефицит в сумке — удовольствие ниже среднего. Хотелось поскорее сбыть его с рук или вернуть обратно на склад.

Анна Сергеевна встретила меня на пороге, нервно озираясь на лестничную клетку. В квартиру пустила быстро, почти затащила внутрь. Товар осматривала по-деловому, без лишних сантиментов — явно спешила покончить с этой сомнительной сделкой. Страх перед ОБХСС у советского педагога был велик, но дефицит взял своё. В итоге она не удержалась и взяла сразу два комплекта «дедерона» — и дочке, и себе.

Когда я начал отсчитывать сдачу с двух «пятидесяток», рассчитывая по сорок рублей за штуку, химичка лишь решительно махнула рукой:

— Оставь, Лёша. Это тебе… на мороженое. За риск. Таскаться с таким грузом по улицам — дело нешуточное.

Спорить я не стал. Пара червонцев сверху — мелочь, а приятно.

С Игорем всё прошло ещё стремительнее. На мой звонок дверь открыла ухоженная женщина лет сорока в новеньком, ещё неношеным халате.

— Здравствуйте. Игоря можно? — вежливо спросил я.

— Игоряша! — крикнула она в глубину коридора. — Тут к тебе очередной комсомолец пожаловал, встречай!

Игорь выплыл из комнаты с недовольной миной, но, завидев мою сумку, мгновенно просиял. Мы заперлись у него, и комсорг, без лишних слов скинув заношенные треники с вытянутыми коленями, тут же натянул на себя «левиса» и куртку. Модная джинса села просто идеально.

— Ну как? — спросил он, горделиво выставив вперёд ногу и разглядывая своё отражение в зеркале.

— Высший пилотаж, — заверил я его. — Теперь на человека стал похож.

Игорь даже грудь выпятил, проглотив сомнительный комплимент как должное. Пацан просто светился от счастья. Когда я уже выходил, он раза три благодарно тряс мою руку и уже на лестничной клетке горячо прошептал:

— Лёха, спасибо тебе огромное! Я в долгу не останусь, всё сделаю, что в моих силах. Завтра же впишу тебя в список на встречу с делегацией из ГДР. Считай, ты уже там.

Нашего школьного комсорга я решил пока оставить в покое — тот и так пребывал в состоянии эйфории. Зачем портить такой момент? Пусть парень чувствует себя на вершине мира, а его благодарность — куда более приятный стимул. Пока он уверен, что мы с ним плывём в одной лодке и по доброй воле, он для меня горы свернёт и сделает это с улыбкой на лице.

К тому же Игорёк, сияющий как начищенный самовар в своих новых «левисах», — это лучшая реклама моих возможностей.

— Ладно, дружище, не парься, — я по-дружески хлопнул его по плечу. — Теперь мы вроде как свои люди, так что сочтёмся. Главное — не подведи меня с делегацией. Кстати, выглядишь ты теперь на все сто, любо-дорого посмотреть! Прямо звезда экрана, — похвалил я парня.

Попрощавшись, я покинул квартиру и спустился по лестнице, насвистывая заграничный мотивчик из тех, что правдами и неправдами просачивались сквозь «железный занавес». В кармане приятно похрустывали заработанные рубли, а впереди маячила встреча с немцами, на которой я планировал наладить серьёзные контакты.

Свернув во двор, я привычным маршрутом подошёл к металлической двери подвала. Сумка на плече теперь казалась почти невесомой: из всех шмоток в ней валялся один гарнитур на дне — тот, что нашей химичке не подошёл по цвету, — да запах, оставшийся от заграничной джинсы. Отстучав знакомый шифр, я дождался, пока лязгнет щеколда, и шагнул внутрь.

Вадик впустил меня и, захлопнув дверь, вернулся за свой стол, меланхолично попыхивая сигаретой.

— Ну что, Лёха, как успехи? — спросил он будничным тоном. — Клифт по швам не пополз случаем? — ухмыльнулся Вадик.

— Всё путём, — хмыкнул довольно я и, подойдя к столу, выложил перед ним две аккуратные стопки купюр. — За «дедерон», как и договаривались.

Вадик даже сигарету изо рта едва не выронил. Он быстро пересчитал деньги, не веря своим глазам, а потом посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Ну ты даёшь, шкет! — крякнул фарцовщик, пряча наличность в ящик стола. — Я эти гарнитуры месяца три никому впарить не мог. Девчонкам сейчас что — либо штаны подавай, либо косметику, — а это добро мёртвым грузом лежало. Я уж думал — неходовой товар, хоть ходи и по знакомым раздавай. А ты взял и их так лихо пристроил… Красавец! — похвалил он меня, и на этот раз вполне искренне.

Вадик откинулся на спинку скрипучего стула, задумчиво крутя в пальцах новенькую зажигалку — явно из последней партии. Дым от его сигареты тянулся к потолку тонкой, едва заметной струйкой.

— Слушай, Лёха, — начал он после недолгой паузы, — я вижу, ты пацан шустрый. И «чуйка» у тебя на клиента есть, а это в нашем деле, сам понимаешь, дороже золота. Давай так: чтобы ты ко мне за каждой тряпкой не таскался, будешь брать товар на реализацию. Составим список, я тебе под честное слово буду выдавать пару-тройку шмоток. Продашь — принесёшь деньги за товар и мою долю, нет — вернёшь обратно. Идёт?

Сейчас я едва сдержал довольную ухмылку. Именно на это я и рассчитывал. Таскаться через полгорода после школы, шарахаясь от каждого патруля, — удовольствие очень сомнительное, а так у меня всегда будет товар под рукой.

Я сделал вид, будто размышляю, хотя решение уже созрело. Да. Разгружать вагоны в депо я пока бросать тоже не собирался — это было моим официальным прикрытием, а заодно и алиби для всех, кто мог бы заинтересоваться моими доходами. Идеальное прикрытие от ОБХСС. А ещё Бес — не тот человек, с которым можно просто так рвать отношения на полном ходу. Кто знает, когда его помощь может пригодиться? Пока он считал меня нужным, я был в относительной безопасности.

С ним однозначно было полезно водить знакомство, но я твёрдо решил, что надо держать дистанцию — на вытянутой руке, так сказать. Одно дело — фарцовка, совсем другое — мокруха какая‑нибудь или серьёзный грабёж. Поехать валить лес за Полярный круг в компании уголовников в мои планы точно не входило.

— Ладно, — наконец кивнул я, протягивая ему руку. — Попробуем. Но с условием: никаких подстав. Твоё «Шмотьё» я готов брать под реализацию, а потом привозить твою долю. Но если что-то пойдёт не так и нас неожиданно прихватят менты — мы друг друга знать не знаем. Договорились?

Вадик затушил окурок в консервной банке и крепко пожал мою ладонь.

— Договорились, — оскалился он в улыбке. — Завтра подберу тебе самый ходовой дефицит: «техасы», клифты, косметику польскую. Посмотрим, как ты это дело сможешь сплавить.

Я кивнул, попрощался с новым напарником и зашагал к выходу из подвала.

На часах было уже половина пятого вечера, и я решил не искушать судьбу. Слишком много событий для одного дня. Чтобы не вызывать подозрений и не выбиваться из привычного ритма, нужно было срочно где-то «заземлиться». А лучше всего это делать там, где тебя знают как облупленного.

В депо всё было по-прежнему: металлический лязг сцепок, резкие свистки маневровых тепловозов и привычный мат зашивающихся мужиков. Николаич, увидев меня, только недовольно закряхтел, поправляя кепку грязными пальцами:

— О, Лёха явился, чего опаздываешь? Я ненароком уж подумал, что комсомол тебя прибрал, в свои чистенькие кабинеты. Давай, бросай сумку в каптёрке и переодевайся. Там состав с запчастями под разгрузку подали. Мужики уже начали, дуй на подмогу.

Я скинул школьный пиджак и натянул старую, просоленную потом рабочую куртку. Здесь, на разгрузке, всё было просто и понятно. Это было моё идеальное алиби: пока по школе и району расходятся слухи про «фирму», Алексей Гаранин честно гнёт горб, вкалывая на разгрузке вагонов. Никакой ОБХСС не придерётся к парню с мозолями на руках.

За работой я краем глаза заметил Беса. Тот стоял неподалёку от платформы, лениво прикусив зубами «Беломор», и внимательно пас окружающую суету. «Высматривает кого-то, не иначе», — мелькнула в голове догадка.

И я не ошибся: поймав мой взгляд, вор едва заметным движением подбородка мазнул в сторону — мол, разговор есть, отойдём. Я бросил мужикам, что отлучусь на минуту по нужде, и, стараясь не выказывать лишней спешки, направился к бандиту.

Вор дождался, пока я подойду вплотную, выплюнул окурок себе под ноги и процедил сквозь зубы:

— Где тебя черти носят, пацан? Я тут уже все подошвы стёр, тебя высматривая.

Оказалось, этот вагон с запчастями был с «двойным дном». По словам Беса, среди казённого железа был спрятан его левый товар — какой-то заграничный дефицит, шедший контрабандой. План был прост: я, как свой человек в бригаде, должен был «правильно» принять груз и отложить нужные ящики в сторонку. Но сегодня я опоздал, и Бес уже всерьёз прикидывал, как бы подкатить к моим мужикам и не засветиться. Судя по его лицу, когда он меня увидел, у него аж от сердца отлегло.

— Значит так, малой, — он наклонился ко мне, обдав запахом вчерашнего перегара. — В середине вагона, под четвёртым поддоном, будут три ящика с маркировкой «ЗИП-2». В них не шестерёнки, понял? Твоя задача — чтобы они «случайно» затерялись в углу вагона, подальше от глаз твоего бригадира. Сделаешь — в обиде не останешься.

Я слушал его и прикидывал: ввязаться в эту авантюру — значит пройти по тонкому льду. С одной стороны, это реальный куш и авторитет перед Бесом. С другой — если Николаич или, не дай бог, вохровцы осмотрят вагон после разгрузки, одним выговором я точно не отделаюсь.

С одной стороны — лезть в делишки Беса было чревато, с другой — именно он свёл меня с Вадиком, и просто так «бортануть» вора означало испортить отношения с опасным человеком. Прикинув все за и против, я решил: хрен с ним, помогу, схема-то рабочая.

— Ладно, — согласился я наконец, — сделаю. Но учти: в эти игры я больше не играю. — Сейчас наши на перекур потянутся, Николаич в каптёрку учешет чаи гонять — вот тогда я эти три ящика и «пристрою». Будут лежать в самом углу, за пустыми поддонами.

Бес довольно прищурился и весомо хлопнул меня по плечу:

— Вижу, малой, ты наш человек, понимающий. Давай, не подкачай. Как стемнеет — заберём.

— Да без базара, — почему-то ляпнул я фразочкой из своего будущего и двинул обратно к вагону.

Всё прошло как по маслу. Когда Николаич скомандовал «Перекур!», мужики потянулись в бытовку забивать «козла» и дымить папиросами. Я же остался в вагоне, бросив вдогонку: мол, надо тут доски подправить, чтоб под ногами не путались. Как только последний рабочий скрылся из виду, я лихорадочно нашёл те самые ящики с маркировкой «ЗИП-2». Тяжёлые, зараза! Пыхтя от натуги, я перетащил их в самый дальний угол вагона, завалив сверху ветошью и ломаной тарой. Всё, дело в шляпе.

На улице уже окончательно стемнело. Вагон мы как раз успели опустошить до темноты. Николаич, выдав нам по полтора червонца за ударный труд, скрылся в раздевалке, а за ним потянулись и остальные мужики. Чтобы не привлекать внимания и не уходить первым, я направился к вагончику Валентины.

Стоял, болтал с ней ни о чём, а сам краем глаза фиксировал обстановку. Вот мои мужики из бригады потянулись на выход, а за ними посеменил и сам бригадир, таща в руках две подозрительно тяжёлые сумки. Валентина тоже заметила, что Николаич уходит с работы не с пустыми руками. Она иронично хмыкнула и, кивнув в сторону его удаляющейся фигуры, проговорила:

— Опять ваш бугор что-то прихватизировал. Несёт — аж пригибается.

Я лишь равнодушно пожал плечами. Сейчас меня меньше всего волновал «левак» бригадира. Куда важнее было дождаться, когда депо окончательно опустеет и люди Беса придут за своими ящиками.

Когда Николаич скрылся за поворотом, Валентина вдруг тихо спросила:

— Лёш, проводишь меня до дома?

Это было неожиданно. Обычно она сразу звала к себе — попить чаю или «на минутку» зайти, а тут такая скромность. Но всё быстро прояснилось: оказалось, из деревни к её матери нагрянули родственники. Пригласить к себе она не могла — пошли бы нехорошие слухи, а Валентина и так уже натерпелась после развода. Родня её месяц полоскала на все лады, а лишние разговоры сейчас ей были ни к чему.

Да я и не обижался. Прекрасно понимал, что в семидесятые годы «общественное мнение» и деревенская родня могли сожрать живьём, а обстоятельства иногда бывают сильнее наших желаний.

— Конечно, провожу, Валь, о чём речь, — ответил я, сжимая её озябшие ладони. — Только мне тут надо одно дельце по работе закончить. Жди меня через пятнадцать минут на этом же месте.

Сам я тут же поспешил к вагону. Из темноты уже вынырнули две знакомые тени, а следом за ними показался и третий. Я молча открыл дверь и кивнул в угол, где припрятал ящики. Один из парней, что покрепче, ловко вскарабкался внутрь и подвинул тяжеленный груз на край вагона. Остальные подхватили «посылку» и быстро, в три захода, отволокли её в темноту, чтобы не светиться под редкими фонарями.

Когда всё было чисто, из-за угла склада бесшумно вышел сам Бес. Он молча протянул мне «полтинник» — новенькую зелёную купюру. Это было щедро, но и товар, судя по весу, тянул на серьёзные деньги.

— Ладно, малой, — бросил он, сверкнув в полумраке золотой фиксой. — Как договаривались: больше тебя на такие дела не подпишу. Есть информация, что это была последняя партия от наших должников.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг притормозил и бросил через плечо:

— Ты это… Если что надо будет — не стесняйся, обращайся. Я добро всегда помню. — Найдёшь меня в «Яме» на Пушкинской. Спросишь — меня там все знают.

— Понял, — коротко ответил я, запоминая название места.

Когда я переоделся и добежал до места встречи, Валентина уже стояла «при полном параде», нетерпеливо притоптывая сапожками. Она была в демисезонном пальто с капюшоном — вещь не новая, но аккуратная, видно, что она его бережёт.

Мы вышли за ворота депо. Я шёл рядом, поддерживая Валентину под локоть, и слушал её тихий, немного усталый голос. Она рассказывала что-то о приехавшей из деревни тётке и о том, как тяжело сейчас достать приличное мясо к празднику. Я кивал в такт её словам, а сам прокручивал в голове события этого сумасшедшего дня.

Всё складывалось на редкость удачно. В кармане куртки лежали заработанные деньги — весьма крупная сумма для простого школьника. Теперь у меня был налаженный канал с «фирмой» через Вадика и официальное школьное прикрытие в лице Игоря. Но главное теперь — это не засветиться с импортом перед «органами».

— Лёш, ты меня совсем не слушаешь? — вдруг с мягкой укоризной спросила Валентина, прижимаясь ко мне плечом.

Я встряхнул головой, выплывая из своих раздумий, и посмотрел на неё. В неярком свете редких фонарей она выглядела такой беззащитной и слишком домашней для этого непростого времени.

До её пятиэтажки мы дошли довольно быстро. У подъезда Валентина остановилась и, зябко поёжившись, повернулась ко мне. В тусклом свете лампочки над дверью её лицо казалось совсем бледным. Я уж было грешным делом подумал: не беременна ли? Но тут же отбросил эту мысль.

— Спасибо, что проводил, Лёш. Мне с тобой… спокойнее до дома возвращаться, — она на мгновение задержала свою руку в моей. — Ты завтра в депо будешь?

— Конечно буду, Валь, куда ж я денусь, — улыбнулся я, стараясь выглядеть по-мужски уверенно. — Давай, беги в тепло, а то совсем замёрзнешь. Родне привет.

Она кивнула, чмокнула меня в щёку и скрылась за тяжёлой деревянной дверью. Как только та захлопнулась, я прибавил шагу. Время уже поджимало. Ещё утром я маме твёрдо пообещал не задерживаться допоздна, а в её представлении «допоздна» — это когда на часах уже девять. На лишние расспросы о том, где я пропадал весь день и почему не явился к обеду, отвечать совсем не хотелось.

На удивление, от родителей расспросов не последовало. Они сидели в большой комнате и смотрели программу «Время», где диктор поставленным голосом вещал о том, что с космодрома Байконур была успешно запущена автоматическая космическая станция «Луна‑17». Мама только крикнула мне, что ужин в сковороде, и продолжила вместе с отцом следить за новостями, которые вещал диктор с экрана телевизора.

Присоединяться к родителям и обсуждать успехи советской космонавтики мне почему-то совсем не хотелось. Скинув обувь, я прошмыгнул в свою комнату и вытащил из куртки пачку купюр, заработанную за сегодня. Пересчитав деньги, я невольно присвистнул: сто двадцать рублей! Месячный оклад молодого инженера всего за один день.

Светить такими суммами перед предками было верхом безрассудства — потом вопросами замучают, где это я так «разбогател». Поэтому, вытащив с полки томик Конан Дойла, я спрятал заначку между страниц, мысленно попросив Шерлока Холмса постеречь моё состояние. «Надёжнее места не придумаешь», — мелькнуло в голове, и я водрузил книгу обратно на полку. Уже переодевшись в домашнее, я пошёл на кухню греть ужин, стараясь сохранять на лице максимально невозмутимый вид.

Проснулся я от того, что по подоконнику дробно барабанил дождь. В такую погоду я решил не бегать — не хватало ещё схватить воспаление лёгких. Медицина в Союзе, конечно, бесплатная, но если что — вылечат так, что мало не покажется: при лёгкой форме запрут в стационаре дней на десять, а при серьёзной — и все три недели продержат до полного выздоровления. И ведь никуда не денешься.

А ведь у меня, если честно, планов громадьё. Фарцовкой я, конечно, ежедневно заниматься не планировал — так, только по случаю и только для знакомых. Ведь если начнёшь активно барыжить дефицитом направо и налево, то быстро или кто‑то стуканет от зависти, или привлечёшь внимание соответствующих органов — а мне такое счастье не улыбалось. Больше всего сейчас моё внимание было занято делегацией из ГДР, на встречу с которой, если верить словам Игоря, я всё‑таки попадаю.

Решив, что бегать сегодня не пойду, я позволил себе ещё минут сорок поваляться в кровати. Разбудил меня уже второй раз за утро голос матери:

— Алексей, вставай! — донеслось из-за закрытой двери.

Я разлепил глаза и взглянул на часы. Ого, до выхода в школу оставалось всего двадцать минут! Хорошо, что мама прикрикнула, а то точно проспал бы к первому уроку.

После ванны я заскочил на кухню, сделал глоток уже остывшего чая и на ходу сунул в рот бутерброд с маслом и сыром.

— Мам, до вечера! — бросил я, натягивая те самые кроссовки, что произвели в школе настоящий фурор.

У подъезда меня по традиции поджидал Мишка. Поздоровавшись, он снова впился взглядом в мою обновку и половину дороги клянчил достать ему такие же.

— Миха, — перебил я друга, — а бабок-то у тебя хватит на такие «шузы»?

— На что? — не поняв сленга, переспросил он.

— Ну, на обувь. На кроссовки такие. Откуда у тебя столько денег?

— Ну… родителей попрошу, — обиженно буркнул он.

— Вот ты сначала с ними поговори, а за мной не заржавеет. Подгоню тебе любые, как другу — со скидкой.

Мы шли по мокрому асфальту, обходя глубокие лужи. Я уверенно держал над головой зонт, а Мишка, за неимением оного, накинул на голову капюшон своей синей болоньевой куртки. Дождь то затихал, то принимался накрапывать с новой силой, превращая октябрьское утро в унылую серую хмарь.

— Слушай, Лёх, — Мишка высунул нос из-под капюшона, стараясь не отставать, — я думаю, батя денег не даст. Он и так ворчит, что я кеды за месяц «убиваю».

— Значит, будешь в обычных «говнодавах» ходить, — философски заметил я, перепрыгивая через очередную лужу. — «Шузы», Мишка, — это вещь статусная, их ценить надо. В них не в футбол гоняют, а на свидания ходят.

Мишка вздохнул, шлёпая по воде. Его болоньевая куртка — писк моды прошлых лет — на фоне моих кроссовок выглядела уже не так эффектно. Он явно представлял, как зайдёт в класс в фирменной обувке и как на него посмотрит Ленка Лосева, по которой он сохнет уже не первый год.

— А ты откуда всё-таки их взял? — в сотый раз забросил он удочку. — Родственник в «Берёзке» работает?

Я только загадочно усмехнулся.

— Меньше знаешь — крепче спишь, Миша. Главное, что я могу их достать. А остальное — детали.

Уже у самых школьных ворот я заметил Игоря. Он стоял под козырьком входа, нервно поглядывая на часы.

— Алексей! — крикнул он на весь школьный двор. — Только тебя и ждём. Давай быстрее! — бросил он в мою сторону и скрылся в дверях школы.

В гардеробе, как всегда перед первым уроком, стоял невообразимый гвалт, но я не обращал внимания на эту толчею. Отойдя в сторонку, вытащил из кармана чистый носовой платок и аккуратно, почти бережно, стёр капли дождя и мелкие брызги с натуральной кожи своих кроссовок. Не хватало ещё перед встречей с немцами заляпать такой дефицит. Мишка замер рядом, со смешанными чувствами глядя, как я навожу лоск.

Я закинул сумку на плечо и кивнул другу:

— Ладно, бывай. Мне к Игорю надо, по общественной линии.

— Счастливчик, — с неприкрытой завистью и неохотой выдохнул он. — А мне сейчас на физику идти, Архимед опять будет про плотность тел втирать.

Мишка поплёлся в сторону лестницы, уныло волоча сменку в тряпичном мешке, а я, чеканя шаг, направился к комсомольской комнате. Нужно было окончательно прояснить, какую роль мне заготовил наш «вожак» в предстоящем спектакле. Подходя к кабинету комсорга, я заметил, что дверь приоткрыта. Изнутри доносились приглушённые голоса. Похоже, Игорь там был не один.

Я замер у двери комсомольской комнаты. Она была приоткрыта, и оттуда доносились взволнованные голоса. Решил не ломиться с порога, а сначала прислушаться — мало ли, какие интриги там плетет Игорёк. Из кабинета вдруг раздался резкий, почти истеричный девичий голос:

— Игорь, ты в своём уме? Какие, к чёрту, обстоятельства⁈ Я месяц готовилась! Язык подтягивала, цитаты из Эрнста Тельмана подбирала! И теперь ты заявляешь, что вместо меня пойдёт этот… как его там?

— Гаранин Алексей, — бесстрастно напомнил комсорг.

— Гаранин, точно! — Зоя практически выплюнула мою фамилию.

— Зой, ну не кипятись, — вкрадчиво втирал он ей, — это решение районного актива. Структура меняется, нам нужна свежая кровь, рабочая косточка.

— Свежая кровь? — голос у девушки стал холодным, как лёд в январе. — Ты хочешь сказать, что я не справляюсь? Два года я тащила на себе всю комсомольскую работу, а теперь какой-то выскочка будет мной командовать?

— Ну, не прям вот так что чтоб командовать, а… — Игорь запнулся.

В этот момент я толкнул приоткрытую дверь и вошёл. Разговор сразу стих. Зоя сидела за столом, поджав губы, и смотрела на меня так, будто я у неё последнюю конфету отнял. Игорь, наоборот, засиял.

— А, Алексей! Заходи, заходи, молодец, что время нашёл, — он вскочил и похлопал меня по плечу, как старого боевого товарища.

— Мы тут как раз о тебе говорили, — продолжил он, усаживаясь на стул и делая глоток чая из гранёного стакана.

— Слышал, — спокойно кивнул я. Отыскав глазами свободный стул, я по-хозяйски придвинул его и плюхнулся напротив комсорга. — Так что там за «повышение»?

Игорь выдержал театральную паузу, явно наслаждаясь моментом.

— С сегодняшнего дня ты Алексей — мой заместитель, — торжественно объявил Игорёк. — Правая рука, так сказать. Будешь курировать новые направления, встречу с делегацией из ГДР… ну и всё в таком духе. А общественная работа с младшими классами и дежурства по школе остаются на Зое. Чтобы её, так сказать, не перегружать.

— Поздравляю, Гаранин, — процедила комсомолка сквозь зубы. — «Особые поручения» — это всегда почётно. Только смотри, не надорвись на новых направлениях.

Она поднялась, поправила комсомольский значок на груди и, даже не взглянув на нас, вышла. Дверью хлопнула так, что портрет Ильича висевший на стене чуть не свалился вниз.

Игорь облегчённо выдохнул и повернулся ко мне:

— Ну вот, видишь? Место свободно, как и обещал. Теперь ты — моя правая рука. А Зойка‑то что… Поворчит да перебесится. Просто сейчас ей обидно, что её подвинули с этой должности.

«А Зоя… Да, обиделась, — подумал я. — И надолго. Я таких взглядов не забывал». Теперь у меня не только должность, но и личный враг в придачу. С другой стороны, я получил почти легальный пропуск туда, где обычным школьникам делать нечего: райком, встречи с иностранцами, нужные знакомства — это уже не какая‑то там фарцовка, а совсем другой уровень.

— Ну лады, Игорёк, — пожал я его хиленькую ладошку. — Сработаемся. Только ты меня общественной работой сильно не грузи, сам понимаешь — у меня и своих дел по горло.

— Да брось, Лёха, я что, не понимаю? — он расплылся в улыбке, поправляя воротник новой куртки. — Мы теперь с тобой в одной лодке. Здесь у меня всё схвачено, не дрейфь.

Я вышел из кабинета. В коридоре было пусто, пахло хлоркой и столовскими котлетами. Только вдалеке, у самого окна, маячила одинокая спина Зои. Она стояла, уткнувшись лбом в холодное стекло, и по тому, как вздрагивали её плечи, было ясно — девчонка плачет.

Я осторожно приблизился, глядя на вздрагивающие плечи Зои. За окном моросил мелкий, противный дождь, и его монотонный стук сливался с гулкой тишиной школьного коридора. Она стояла, отвернувшись к стеклу, и плакала — тихо, беззвучно, стараясь скрыть свою слабость от всего мира. Крупные капли скатывались по её щекам и падали на подоконник, оставляя на пожелтевшей краске темные пятнышки.

В голове, словно в калейдоскопе, сложилась чёткая картинка. Игорь — жадный, трусливый и до тошноты предсказуемый. В его глазах всегда читалось лишь одно желание: урвать побольше, не ударив при этом палец о палец. И сейчас он совершил свою главную ошибку — влез в мутные дела со мной.

Такой «вожак» — всего лишь колосс на глиняных ногах. Достаточно одного точного удара, легкого щелчка — и вся его хлипкая конструкция рассыплется в прах. И тогда всем станет ясно, что за показной уверенностью и громкими лозунгами скрывается пустой и никчемный человечек.

А вот Зоя… Зоя — это настоящий мотор. Идейная, исполнительная, знающая всю эту комсомольскую кухню от и до. Если я хочу не просто «числиться», а реально рулить школой и иметь прикрытие на высшем уровне, мне нужно кресло комсорга. Но без такого зама, как она, я быстро погрязну в протоколах и планах работы.

Подойдя почти вплотную, я негромко откашлялся. Она вздрогнула, поспешно вытирая глаза скомканным платком, и обернулась. Взгляд девчонки был колючим, полным неприкрытой ненависти — словно два осколка льда.

— Чего тебе, Гаранин? — она снова всхлипнула, пряча платок в карман школьного фартука. — Пришёл поглумиться? Иди к своему дружку, празднуйте победу.

— Брось, Зой, — я мягко опёрся плечом о стену, глядя в окно: за стеклом по серому небу ползли тяжёлые, как свинец, тучи. — Да какая там победа… — буркнул я с едва заметной усмешкой. — Игорь играет в свои игры, а я — в свои. Ты же сама видишь, что он за человек. Ему плевать на работу, на тебя и на всю организацию. Ему просто удобно держать под рукой тех, кто будет тянуть лямку за него и не станет задавать лишних вопросов.

Она ещё раз всхлипнула, недоверчиво глядя на меня. В её глазах читалась борьба: обида схлестнулась с любопытством.

— А ты, получается, не такой? — с горькой иронией выпалила она. — Однако же место моё занял!

— Ничего я не занимал, — я повернулся к ней и понизил голос, стараясь звучать максимально искренне. — Игорь решил, что я буду ему полезен. Но он сильно ошибается, если думает, что я стану плясать под его дудку. Слушай внимательно: мне не нужны твои дежурства и отчёты. Я здесь ненадолго. И, честно говоря, я бы предпочёл видеть в комсоргском кресле кого-то, кто действительно горит делом. Кого-то вроде тебя.

Зоя замерла, её глаза расширились от неожиданности.

— Ты о чём это? — в её голосе прозвучало недоверие, почти испуг.

— О том, что Игорёк скоро может очень сильно подставиться. Настолько сильно, что в райкоме его попросят освободить кабинет. И тогда мне понадобится человек, который возьмёт на себя всю реальную работу. Ты понимаешь, о чём я?

Я видел, как в её голове начали проворачиваться шестерёнки. Обида ещё была жива, но амбиции и жажда справедливости уже начали брать верх.

— Ты хочешь его подставить? — прошептала она, невольно подавшись вперёд.

— Я хочу, чтобы каждый получил то, что заслужил, — уклончиво ответил я, выдерживая её пронзительный взгляд. — А пока — вытри слёзы. Для встречи с немцами нам нужен план. Такой, чтобы Игорёк сам подставился и с треском вылетел из своего кресла. И для этого мы с тобой должны продумать всё до мелочей — так, чтобы ни у кого не возникло и тени подозрения. Ты поможешь мне не наделать ошибок, а я… я сделаю так, что тебя заметят нужные люди.

Она на мгновение замерла, взвешивая слова. В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом улицы за окном. Затем Зоя медленно кивнула, и в её глазах впервые за этот день промелькнуло что-то новое — не обида, а холодный расчёт и готовность действовать.

Я мельком взглянул на часы над входом в рекреацию и чертыхнулся про себя. Литература началась уже пять минут назад, а я всё ещё торчал в коридоре, занимаясь вербовкой «комсомольских кадров».

— Всё, Зоя, приведи себя в порядок и иди в класс. Увидимся на перемене, — бросил я и, не дожидаясь ответа, рванул к кабинету литературы.

Урок пролетел как в тумане. Я едва слышал, как учительница монотонно разбирала «Евгения Онегина», и почти не замечал, как одноклассники украдкой перекидывались записками. В голове крутились схемы и расчёты — я будто вёл партию на невидимой шахматной доске.

На большой перемене, как и планировал, я снова заглянул к Игорю. Тот сидел в своём кресле, развалившись и по‑хозяйски закинув ногу на ногу. Вид у него был такой, будто он уже как минимум первый секретарь ЦК: подбородок задран, взгляд снисходительный, пальцы небрежно перебирают бумаги — словно это не школьные ведомости, а судьбоносные указы.

— О, заходи, правая рука! — Игорь просиял, увидев меня. — Слушай, планы такие: после уроков не разбегаемся. Поедем в райком.

Он наклонился ко мне, понизив голос до заговорщицкого шёпота, и даже оглянулся на дверь, хотя в кабинете мы были одни.

— Познакомлю тебя с нашим активом и, главное, со Светланой Никоновой. Она у нас рулит всем молодёжным направлением. Женщина молодая, эффектная, но амбициозная — просто жуть. Ты с ней поаккуратнее. Шепчутся, что у неё папа в обкоме такой пост занимает, что нам и не снилось. Если ей понравишься — считай, все двери в городе перед тобой открыты.

Я кивнул, сохраняя на лице вежливую заинтересованность, но внутри лишь усмехнулся. Игорь так увлечённо расписывал свои связи, что даже не понимал: он сам для меня — лишь удобная ступенька. Его тщеславие — вот мой главный козырь.

Отыскал Зою я на следующей перемене. Она уже успела взять себя в руки, но в глазах всё ещё читалась холодная решимость. Вкратце обрисовав ей наши с Игорем планы по поездке в райком я прямо спросил совета: как вести себя с этой братией, чтобы не наломать дров?

Зоя на мгновение задумалась, машинально поправляя воротничок.

— Слушай внимательно, Гаранин, — начала она тихим, деловым тоном, в котором не осталось и следа от недавней истерики. — Помощники Светланы Андреевны — это так, массовка. Обычные девчонки на побегушках: смотрят ей в рот и своего мнения не имеют. На них время не трать. А вот сама Никонова — фигура серьёзная.

Зоя посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел в её взгляде опыт настоящего аппаратчика — не по годам зрелый, отточенный годами интриг в комсомольских коридорах.

— Она дамочка крайне амбициозная и на дух не переносит пустобрёхов вроде нашего Игорька, — продолжила Зоя, чуть понизив голос. — Она таких приспособленцев за версту чует. Поэтому, если хочешь произвести впечатление, забудь про пустые лозунги. Ей нужно реальное дело. Предложи что-то конкретное.

Она сделала паузу, выверяя каждое слово:

— Например, предложи провести школьный вечер к годовщине Октября, но не по заезженному сценарию, а с размахом — так, чтобы не стыдно было позвать людей из обкома. Организуй выставку, подключи хор, пусть ребята подготовят литературную композицию по Маяковскому или Рождественскому. Сделай так, чтобы это не выглядело очередной формальностью для галочки. Если она увидит в тебе организатора, способного подать ей красивый отчёт «наверх», считай — ты в дамках.

Я кивнул, впитывая каждое слово. В голове уже начал складываться план не просто мероприятия, а настоящего спектакля. Зоя говорила уверенно, и я впервые почувствовал, что у меня появился союзник, понимающий правила этой игры не хуже меня.

Здание райкома встретило нас монументальной тишиной. Игорь всю дорогу в троллейбусе поправлял воротник своей новой джинсовки, явно пытаясь подавить мандраж, но стоило нам переступить порог, как он снова нацепил маску «важного чина».

— Держись уверенно, Лёха, но не высовывайся без нужды. Главное — поддакивай, когда я буду говорить о наших успехах, — прошептал он, когда мы поднимались по широкой лестнице на второй этаж.

Кабинет Светланы Андреевны находился в самом конце коридора. В приемной вокруг стола сидела троица — симпатичные девчонки из райкомовского актива, которые смерили нас колючими оценивающими взглядами. Игорь лихо козырнул им, но те лишь сухо кивнули в ответ.

— Светлана Андреевна ждёт вас. Проходите, — бросила одна из них, строгая девушка в очках с волосами, стянутыми в тугой пучок.

В кабинете было просторно и прохладно. Огромный стол под зеленым сукном, графин с водой, на стене — неизменный портрет Ильича. А за столом — молодая женщина, которая никак не вязалась с образом скучного партийного сухаря. Никоновой не было и тридцати. Дорогой серый брючный костюм, безупречная укладка и взгляд, который, казалось, видел тебя насквозь.

— А, школьный актив пожаловал, — голос у неё был ровный, с лёгким налётом скуки. — Садитесь. Игорь, я надеюсь, ты пришёл не с очередным отчётом о «проделанной работе»? Мне нужны свежие идеи для предстоящей годовщины Октября, а не твои дежурные лозунги.

Игорь замялся, открыл было рот, чтобы выдать заранее заготовленную тираду о верности идеалам, но она не дала ему вставить и слова. Вместо этого Светлана Андреевна в упор уставилась на меня.

— А это кто? — спросила она, окинув меня, как мне показалось, почти плотоядным взглядом.

— Это мой новый заместитель, — неуверенно проблеял Игорёк. — Надёжный парень. Алексеем зовут.

— Значит, Алексеем… — задумчиво, не сводя с меня глаз, почти прошептала она, явно прикидывая что-то в уме.

— Ну хорошо, — Никонова поднялась из-за стола, подошла к окну и небрежно отдёрнула тяжёлую портьеру. Взяла миниатюрную лейку и принялась поливать цветок на подоконнике. — Рассказывай, Игорь, какие будут соображения? — не поворачиваясь, бросила она комсоргу.

У того, понятное дело, идей за душой не было. Он пришёл по старой привычке — с заготовленным набором штампов, но здесь требовалось включить голову или хотя бы импровизировать. Вот только гибкостью мышления мой «соратник» никогда не отличался. Он начал что-то невнятно мычать про «усиление ответственности» и «охват масс», от чего Светлана Андреевна лишь поморщилась, ставя лейку на место и оборачиваясь к нам.

Кстати, фигурка у неё была что надо — я невольно отметил этот момент про себя. Да и на лицо она была весьма симпатична, особенно когда забывала нацепить маску строгой чиновницы. Длинные ноги, чуть курносый носик и аккуратная причёска — светлые волосы были аккуратно уложены в причёску. Макияж тоже был наложен умело, со вкусом. На вид ей можно было дать лет двадцать с хвостиком, если, конечно, не приглядываться. В общем, ничего такая барышня, подумал я. Да и, если верить слухам, папаша её тоже не последний человек в столице.

Однако время шло, а Игорёк так и не выдал ничего вразумительного.

— Светлана Андреевна, если позволите, — я подался вперёд, окончательно отодвигая Игоря на второй план. — У нас есть конкретное предложение. Мы планируем организовать торжественный вечер к годовщине Октября, но отойти от заезженных шаблонов. Хотим сделать всё с размахом, по-настоящему качественно — так, чтобы уровень мероприятия позволил пригласить гостей из обкома.

Я сделал небольшую паузу, поймав её взгляд, и продолжил:

— Программа будет плотной: сводный хор, сильная литературная композиция — Маяковский, Рождественский, никакой самодеятельности «для галочки». Я готов лично координировать подготовку и мобилизовать наш комсомольский актив. Уверен, Игорь поддержит мою инициативу, — я мельком глянул на комсорга, не оставляя ему выбора. — Как вы смотрите на то, чтобы превратить обычный школьный концерт в событие районного масштаба?

Светлана Андреевна на мгновение задумалась, ритмично постукивая пальцами по полированной поверхности стола. В кабинете повисла тишина, что было слышно, как на улице приглушённо гудит проезжающий мимо троллейбус. Она перевела взгляд на Игоря, который сидел ни жив ни мертв, а затем снова впилась глазами в меня, словно пытаясь разгадать, откуда в обычной школе взялся такой прыткий комсомолец.

— Районный масштаб говоришь значит… — медленно повторила она, и в её голосе впервые исчезли нотки скуки. — Идея дельная. Если всё пройдёт так, как ты расписываешь, это может стать отличным показателем работы нашего сектора.

Она резко выпрямилась и, не глядя на комсорга, отчеканила:

— Игорь, ты свободен. Можешь идти. А ты, Алексей, — она сделала паузу, и уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке, — останься. Нам нужно обсудить детали этого мероприятия подробнее. С глазу на глаз.

Комсорг вскочил со стула так быстро, что тот едва не перевернулся. Лицо его выражало дикую смесь облегчения от того, что его не распекли, и жгучей обиды — ведь его только что выставили за дверь, как нашкодившего школьника.

— Да, Светлана Андреевна… Конечно. Я подожду Алексея в приёмной, — пролепетал он, воровато глянул на меня и, бочком просочившись к двери, исчез в коридоре.

Когда дверь за ним закрылась, Никонова встала, подошла к графину и налила себе воды. Она не спешила начинать разговор, давая мне возможность прочувствовать момент.

— Ну что, Алексей, — произнесла она, поворачиваясь ко мне и присаживаясь на край своего массивного стола. Теперь, без свидетелей, её взгляд стал ещё более изучающим и, как мне снова показалось, чертовски недвусмысленным.

— Почему я раньше о тебе ничего не слышала? И откуда у тебя такая хватка? Игорь рядом с тобой выглядит как бледная тень, а не как вожак комсомольской ячейки.

Я выдержал паузу, не отводя взгляда. В этой игре важно было не сболтнуть лишнего, но и не разыгрывать из себя невинную овечку — такие, как Никонова, фальшь чуют за километр.

— Как-то так получилось, — пожал я плечами, чуть расслабившись на стуле. — Раньше желания не было, а теперь стало интересно поучаствовать в жизни школьного комсомола. А хватка… Жизнь заставила. В депо после уроков вагоны разгружаю, а там быстро учишься отличать тех, кто реально вкалывает, от тех, кто только языком чесать горазд.

Светлана Андреевна сделала небольшой глоток воды, не сводя с меня глаз. Поставила стакан на стол и медленно пошла по кабинету. Шаги её каблуков по паркету звучали чертовски уверенно.

— Депо, значит… Рабочая косточка, — она усмехнулась, остановившись напротив меня так близко, что я почувствовал тонкий аромат её французских духов. Похоже на «Climat» — в Союзе такое считалось запредельной роскошью.

— Знаешь, Алексей, в нашем деле кадры по-прежнему решают всё. Игорь — парень исполнительный, но организовать что-то действительно стоящее… Скажем прямо, это не его масштаб. А вот ты… ты мне интересен.

Она присела на край стола, совсем рядом со мной, и наклонилась чуть вперед.

— Твоя идея с концертом — это шанс. Для меня — показать обкому, что мы можем делать современно, без нафталина. Для тебя… — она сделала паузу, — ну, ты парень неглупый, сам понимаешь. Покровительство в райкоме лишним не бывает. Особенно если хочешь в будущем поступить в хороший вуз или продвинуться по комсомольской линии.

Я чувствовал, как воздух в кабинете словно наэлектризовался. Это была уже не комсомольская беседа, а настоящая вербовка, причем с обеих сторон.

— Я всё понимаю, Светлана Андреевна, — ответил я, понизив голос до доверительного регистра. — Концерт будет на высшем уровне. Я отберу лучших ребят, и мы сделаем такое представление, о котором в обкоме будут вспоминать как о примере для всего города. Но мне нужна будет ваша поддержка в некоторых… организационных моментах.

— Например? — она приподняла бровь, и в её глазах мелькнул азарт.

— Да ничего особенного, Светлана Андреевна, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Просто если кто-то из школьной администрации или особо ретивых активистов попытается вставлять палки в колёса, разрешите прикрываться вашим именем. Мол, всё делаю по прямому заданию райкома, и прошу не мешать, так сказать, во избежание последствий.

Светлана звонко рассмеялась. Ей явно импонировали мой напор и эта наглая, не по возрасту, дерзость.

— А ты хваткий, Алексей. Хорошо придумал, — сказала она, приходя в себя. — Кстати, ты будешь на встрече с делегацией из ГДР? Надеюсь, комсорг тебя как заместителя в список внёс?

— Внёс, — коротко кивнул я.

— Ну вот и отлично. А сейчас на, держи, — она протянула мне листок чистой бумаги и массивную авторучку. — Накидай мне краткий план мероприятия, которое ты задумал. Хочу видеть структуру.

Я взял ручку и невольно присвистнул: «Паркер». Настоящий, заграничный, со стрелочкой на клипсе. В семидесятых такой аксессуар говорил о статусе владельца громче любого удостоверения. Присев к столу, я принялся быстро набрасывать всё, что приходило в голову: от торжественной части до тематической выставки и участия школьного ансамбля.

— Готово, — спустя пару минут я протянул ей листок.

Она быстро пробежалась глазами по тексту, и на её губах снова заиграла довольная улыбка.

— Ладно, Алексей, мне было приятно с тобой познакомиться. Ты действительно не похож на остальных. Но сейчас мне пора, дела в обкоме не ждут. Готовь концерт и не подведи меня, пожалуйста. Даю тебе, как сейчас говорят, карт-бланш.

Я поднялся со стула, намереваясь покинуть кабинет, но она меня остановила. Светлана подошла вплотную, почти нарушая границы приличия, и протянула руку для рукопожатия — открыто, по-мужски, как мы здоровались в депо. Но стоило мне сжать её ладонь, как она другой рукой внезапно обхватила мой бицепс, проверяя его крепость. Её брови от удивления поползли вверх — железные мышцы грузчика под школьным пиджаком стали для неё сюрпризом.

Впрочем, она быстро взяла себя в руки. Слегка задержав мою руку в своей тёплой маленькой ладошке, она чуть заметно сжала её на прощание.

— До встречи на приёме делегации, — тихо сказала она.

— До встречи, — кивнул я и покинул её кабинет.

Выйдя в приемную, я увидел Игоря — он сидел на краешке стула, нервно терзая в руках свою новую джинсовую куртку. Завидев меня, он подскочил так, будто у него под сиденьем сработала пружина. Девчонки-секретарши сразу навострили ушки, так что я жестом показал ему: «На выход».

Только когда мы спустились на первый этаж и вышли на крыльцо райкома под мелкий дождь, Игорь взорвался:

— Ну? Чего она так долго? О чем говорили? Лёха, не молчи, она меня не распекала за что-то?

Я не спеша достал из кармана конфету и развернув обертку положил в рот. Игорь смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах читалась жгучая смесь любопытства и зависти.

— Да расслабься, Игорёк. Всё путем, — спокойно ответил я. — Обсуждали общую структуру концерта. Светлана Андреевна дала добро. Сказала, если мы всё сделаем красиво, она нас перед обкомом выставит в лучшем свете. Так что ты теперь — большой человек, организатор. — поднял я вверх указательный палец.

Игорь облегченно выдохнул, плечи его расправились, а на лице снова заиграла самодовольная мина.

— Ну я так и знал! — гордо крякнул он. — Я же тебе говорил, что она ценит инициативу. А ты молодец, поддержал меня вовремя. Главное — чтобы она видела: комсомол работает и не сидит сложа руки.

Я лишь усмехнулся про себя. Пусть считает, что это он «всё разрулил». Чем больше он будет верить в свою исключительность, тем меньше будет замечать, как я у него из-под носа увожу все рычаги управления. Про карт-бланш и её руку на моем бицепсе я, понятное дело, распространяться не стал. Ни к чему ему знать об этом.

— Значит так, товарищ комсорг, — я выбросил обёртку от конфеты в стоящую неподалёку мусорку.

— Мне теперь для концерта нужно будет пару дней в школе по классам пошерстить, народ собрать. Если учителя будут ворчать за пропуски — прикрывай. Светлана Андреевна прямо дала понять: во избежание эксцессов, дело на контроле у Райкома. Понял?

— Понял, не дурак, — кивнул Игорь, явно вдохновленный таким масштабом. — Всё сделаю. Завтра же объявлю на совете, что ты ответственный по подготовке.

«Теперь мне нужно было рассказать всё Зое. Она — единственная, кто реально поможет превратить этот концерт в шедевр, пока комсорг будет раздувать щёки от собственной важности, — подумал я, спускаясь по ступенькам».

На следующий день я отыскал Зою в школьной библиотеке. Она сидела в самом дальнем углу, заваленная подшивками газет и методичками, явно стараясь не попадаться на глаза Игорю и его свите.

Я бесшумно придвинул стул и сел напротив. Зоя вскинула голову; взгляд был настороженным, но уже без вчерашней колючей враждебности.

— Привет. Были вчера в райкоме, — негромко начал я, чтобы не злить библиотекаршу. — Удалось переговорить со Светланой Андреевной. С глазу на глаз.

Зоя замерла, отложив ручку. Её брови поползли вверх.

— Ты серьёзно? — не поверила она. — И как она тебе?

— Хваткая дамочка. Игорь ей со своими лозунгами — как кость в горле. В общем, расклад такой: она дала мне полный карт-бланш на проведение концерта к Великому Октябрю. Сказала, что если организую всё на уровне, то в долгу не останется.

Я подался чуть вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Зой, я в этой вашей «самодеятельности» понимаю как свинья в апельсинах. Мне нужно, чтобы ты помогла с идеями и, главное, с кадрами. Кто в школе действительно может выдать результат, а не просто рот для галочки открывать? Нам нужно представление, которое всех по-настоящему зацепит. Чтобы пахло не нафталином, а энергией.

Зоя молчала пару секунд, задумчиво покусывая колпачок ручки, а потом в её глазах зажглись те самые искорки, на которые я и рассчитывал.

— Если Никонова дала добро лично тебе, это шанс, Лёшка. Огромный шанс! — Она быстро вырвала чистый лист из тетради. — Значит так. Хор оставим для массовки, сделаем упор на чтецов. Есть у нас парень в девятом «Б», Маяковского рубит так, что окна дрожат. И девочка-скрипачка… Если наложить классику на современные ритмы — это будет бомба.

Она начала быстро набрасывать фамилии и номера классов.

— Я помогу, Алексей. Но учти: Игорь обязательно будет лезть со своими ценными указаниями. Ты сможешь его как-то отодвинуть, чтобы он всё не запорол?

— Зоя, давай договоримся сразу, чтобы потом не было лишних вопросов, — я накрыл её ладонь своей, заставляя отвлечься от газет. — Вся творческая часть на тебе. Я не лезу сам и не позволяю никому мешать процессу. Сценарий, репетиции, таланты — всё на твоё усмотрение. Считай, что ты здесь режиссёр с моим полным кредитом доверия.

Она замерла, вглядываясь в моё лицо и пытаясь понять, где подвох.

— А твоя роль? — вдруг тихо спросила она. — Просто стоять рядом и пожинать лавры перед райкомом?

— Моя роль — быть твоим силовым прикрытием, — я усмехнулся, отодвигая в сторону пыльные подшивки. — Это я беру на себя. Если Игорь или кто-то из его свиты начнёт раздавать «ценные указания» или попытается всунуть в программу унылую лекцию о руководящей роли партии, я их технично приторможу. Да так, что они потом по каждому чиху будут на нас оглядываться. В общем, не дрейфь. Твоя задача — сделать конфетку, а я позабочусь, чтобы тебе не мешали её упаковывать.

Зоя наконец улыбнулась — впервые по-настоящему, без тени иронии.

— По рукам, — кивнула она и протянула мне свою худенькую ладошку. — Если ты обеспечишь мне свободу действий, я тебе такой концерт забабахаю, что все ахнут.

— Договорились, — я пожал её руку, и на этом мы разошлись.

Зоя тут же уткнулась в план мероприятия, и теперь её рука летала по бумаге куда увереннее. Я тихонько прикрыл за собой дверь библиотеки и направился к своему классу, который стоял у кабинета географии в ожидании учителя. Пока поднимался на третий этаж, в голове крутилась одна мысль: Игорь будет раздувать щёки, думая, что он «рулит» процессом, Зоя будет пахать на результат, а я стану тем самым звеном, на котором держится вся эта незамысловатая конструкция.

У кабинета географии уже собрался весь наш класс. Подгадав нужный момент, я сделал знак Ленке и Мишке, отводя их в сторону, к окну, подальше от общего гомона.

— Слушайте, народ, есть дело, — начал я, понизив голос. — Мы тут по комсомольской линии затеваем серьёзное мероприятие к празднику Октября. Но не ту нудятину, к которой все привыкли, а нормальный тематический концерт, с огоньком.

Мишка скептически хмыкнул, поправляя лямку сумки, а Ленка заинтересованно приподняла бровь.

— И что от нас требуется? Опять стенгазету рисовать или лозунги на кумаче писать? — спросила она.

— Нет, — усмехнулся я. — Ничего такого. Всей художественной частью руководит Зоя Мартынюк. Ей нужны толковые ребята, на которых можно положиться. Мишка, ты же в хоре пел — голос у тебя есть, пусть баритон, но это тоже неплохо. Будешь ведущим солистом. А ты, Ленка, играешь на пианино, возьмёшь на себя музыкальное сопровождение.

— Хор? Опять «Взвейтесь кострами» тянуть? — поморщился Мишка, скрестив руки на груди. Его скептический взгляд скользнул по мне.

— Никаких костров, — отрезал я твердо. — Ты помнишь ту песню, что мы пели с тобой в пионерском лагере? Я её на досуге вспомнил… «Прекрасное далёко» называется.

— Конечно, помню, — оживился Мишка, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — И я помню, ты её как-то под гитару пел на дне рождения, — отозвалась Ленка, чуть наклонив голову и улыбнувшись.

— Так вот, идея такая, — я подался вперёд, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Мелодия — чистый космос, слова пробирают до мурашек. Инна Петровна, что руководит школьным хором, разложит её на голоса, и мы сделаем такой финал концерта, что у райкома и обкома челюсти отвиснут.

Ленка заинтересованно прищурилась. Как музыкант, она сразу почуяла стоящую вещь.

— Говоришь, «Прекрасное далёко»? — переспросила она уже деловито. — Надо будет мелодию вспомнить и в нотную тетрадь записать.

— На перемене в актовом зале за пианино сядешь, — пообещал я. — А Мишка тебе напоет.

Мы зашли в класс. Географ весь урок вещал о полезных ископаемых, но я его слушал вполуха. В голове уже звучала мелодия, и я отчётливо представлял, как под лучами прожекторов наш хор выдаёт этот номер. Свет софитов, сосредоточенные лица ребят, чистый звук, заполняющий зал… Это будет не просто концерт, а настоящая заявка на будущее — и для меня, для Зои, да и своих друзей я тоже не обижу.

Как только прозвенел звонок, я не пошёл в столовую вместе со всеми, а направился прямиком в кабинет директора. Нужно было выбить ключи от актового зала для репетиции.

Директор, Вера Павловна, поначалу пошла в отказ. Она поправила очки и строго посмотрела на меня поверх газеты «Правда»:

— Гаранин, зал закрыт, там только вчера полы помыли. И вообще, у вас уроки. Какие ещё репетиции?

— Вера Павловна, — я включил «официальный тон», — это не моя личная прихоть. Наша комсомольская ячейка готовит торжественный концерт к годовщине Великого Октября. Мероприятие согласовано с райкомом, а курирует нас лично Светлана Андреевна Никонова.

Услышав фамилию Никоновой, директор осеклась. Видимо, связи Светланы Андреевны в обкоме были известны даже в школьных коридорах. Вера Павловна тяжело вздохнула, выдвинула ящик стола и с металлическим звоном положила передо мной связку ключей.

— Только не мусорите там, — погрозила она мне пальцем. — И чтобы всё было чинно‑благородно. Как закончите, сдашь ключи обратно мне. А вечером я лично проверю, чтобы там снова не натоптали.

Мишка с Ленкой уже поджидали меня у дверей зала, переминаясь с ноги на ногу. Я отомкнул дверь и жестом пригласил их внутрь.

— Инструмент в вашем распоряжении.

Я протянул ключи Ленке:

— Как закончите подбирать мотив, отнеси их обратно Вере Павловне. И не сорите тут, а то она мне все уши прожужжала насчёт чистоты в актовом зале. Ребята громко рассмеялись, но заверили меня, что всё будет как надо — в лучшем виде, без сучка без задоринки.

Ленка с Мишкой скрылись в зале, предусмотрительно прикрыв за собой тяжёлую дверь, чтобы любопытные школьники не мешали репетиции. Я же, закинув сумку на плечо, направился в сторону комсомольской комнаты. Нужно было ввести в курс дела нашего «вожака» Игоря — создать видимость, что он по-прежнему всё держит под контролем, а заодно проверить, не начудил ли он чего за утро, пока я занимался реальными делами.

Я толкнул дверь комсомольской комнаты и вошёл без стука. Игорь сидел за столом и с важным видом что-то вписывал в журнал, но, увидев меня, тут же выпрямился.

— Ну что, Игорёк, работа кипит? — спросил я его и небрежно бросил сумку на свободный стул. — А у нас тоже дело движется. Я уже и ключи от актового зала у директора выбил.

Соколов аж ручку выронил от такой моей прыти.

— Как выбил? Что, прямо сама дала? Она же обычно над ним трясётся, будто это её личный кабинет.

— Пришлось напомнить ей про Светлану Андреевну и «особое поручение» райкома, — усмехнулся я, глядя на его вытянувшееся лицо. — Сработало на все сто. Мои ребята уже внутри: Лосева и Смирнов занимаются музыкальной частью. Нам нужен мощный финал, и представляешь, я его уже придумал.

Игорь открыл было рот, чтобы вставить своё веское слово и перехватить инициативу, но я не дал ему опомниться:

— Так что жди. По школе обязательно поползут слухи о репетициях — прикрывай, если кто из учителей начнёт выступать. Скажешь: мол, идёт подготовка концерта к годовщине Октября, всё по утверждённому плану. И да, Зоя тоже в деле — берёт на себя сценарий и чтецов.

Комсорг на мгновение нахмурился, переваривая новости, которые я на него вывалил. Было видно, что его задевает такая самостоятельность, но магическое имя Светланы Никоновой и готовый результат перевешивали его уязвлённое самолюбие.

— Ну… добро, — выдавил он, пытаясь вернуть себе невозмутимый вид. — Молодец, Алексей, оперативно сработал. Я как раз хотел дать тебе поручение насчёт зала, а ты уже… В общем, одобряю. Действуй.

Я едва сдержал улыбку. «Одобряет» он. Пусть тешит своё эго, пока я выстраиваю структуру, которая его же и похоронит.

— Вот и ладно. Пойду проконтролирую, как там наши таланты справляются, — бросил я, уже закрывая за собой дверь.

Я заглянул к Зое в библиотеку. Она уже обложилась какими-то набросками, но, увидев меня, тут же отложила ручку. Я вкратце описал ей задумку с финалом и прямо на листе из её тетради набросал текст песни про «Прекрасное далёко».

Зоя вчитывалась в строки медленно, губы её беззвучно шевелились.

— Стихи очень красивые… — прошептала она, подняв на меня глаза. — Кто хоть автор?

Я не стал приписывать их себе — лишняя слава поэта-песенника мне сейчас была ни к чему, поэтому просто размыто пожал плечами:

— Да слышал где-то, в памяти засело. Главное, что под нашу тему подходит.

Зоя кивнула, бережно сложив листок.

— Достойно. Для финала — самое то. А я сегодня после уроков хочу собрать актив, бросить клич. Будем искать таланты. Только… — она замялась. — Мне бы ещё какой-нибудь яркий музыкальный номер в программу, а в голову ничего не лезет.

— Зой, дай мне пару дней, — уверенно пообещал я. — Обязательно что-нибудь придумаю, а Лосева накидает музыку. Будет тебе готовый номер.

Зоя улыбнулась. За всё время работы в комитете комсомола ей ещё не доводилось встречать такого человека. Всё у него выходило быстро, идеи фонтанировали одна за другой. Да и порядочным он оказался, совсем не таким, как она поначалу считала.

«И на мордашку симпатичный, что уж тут скрывать», — промелькнуло у неё в голове, но она тут же сама себя осекла. Не гоже комсомолке о таком думать, когда на повестке дня — годовщина Октября.

Я прикрыл дверь библиотеки, чувствуя, как маховик событий раскручивается всё быстрее. В голове уже выстраивался чёткий план. Первым делом — в актовый зал, проверить, как там Ленка с Мишкой сражаются с нотами. Затем нужно было навестить Инну Петровну — нашу учительницу музыки и хормейстера по совместительству.

Задачка стояла деликатная: убедить её, что эта песня — именно то, что нужно школьному хору для финала. Главное, чтобы Инна Петровна не ушла в академическую скуку, а помогла Мишке вытянуть соло на должном уровне.

Но была и ещё одна проблема. Просьба Зои о музыкальном номере не выходила из головы. Я планировал подключить наш школьный вокально‑инструментальный ансамбль — ребята они были волосатые, шумные, и аппаратура у них была по этим временам весьма сносная. Беда в том, что лично я с этими доморощенными «битлами» знаком не был.

«Ладно, — решил я, шагая по коридору, — сначала попробуем через Зою. Она их быстро в рамки приличия вставит. А если эти музыканты начнут строить из себя непризнанных гениев и кобениться, напущу на них Игорька Соколова. Наш комсорг им так мозг вынесет цитатами из устава и угрозами сорвать репетиции, что они не то что „Прекрасное далёко“, они „Калинку‑Малинку“ исполнят, лишь бы он от них отвязался».

Я толкнул дверь актового зала. Из глубины донёсся неуверенный перебор пианино — Ленка явно пыталась поймать ту самую щемящую интонацию, а Мишка, прислонившись к инструменту, негромко напевал, сверяясь с текстом.

— Ну, как дела движутся? — спросил я, подходя ближе к сцене. — Хотел Инну Петровну позвать, чтобы та послушала. Но если пока «сыро», можете ещё часок тут посидеть, потренироваться.

Ленка с Мишкой переглянулись.

— Обижаешь, Лёшка, — усмехнулась Ленка и решительно ударила по клавишам.

Они исполнили первый куплет и припев. Для первой попытки это звучало более чем достойно — Мишка брал высокие ноты чисто, а Ленка уже добавила в аккомпанемент тот самый «полётный» ритм.

— Отлично! — я хлопнул в ладоши. — Ребята, вы большие молодцы. Тогда я за Инной Петровной, а вы не расходитесь. Повторите ещё разок, чтобы от зубов отскакивало.

Кабинет музыки находился на втором этаже. Я дождался перерыва в пении, вежливо постучался и вошёл. У Инны Петровны сейчас сидел четвёртый класс.

— Извините за беспокойство, — начал неуверенно я. — По поручению комитета комсомола мы готовим номер к Октябрьским праздникам. Нужна ваша профессиональная консультация. В актовом зале ребята уже отрепетировали и очень хочется, чтобы вы послушали.

Она поправила очки и посмотрела на меня крайне скептически. В её глазах читалось: «Опять какая-нибудь самодеятельность под гитару». Но отказать официальному представителю комитета она всё же не решилась.

— Ну, хорошо, молодой человек, — вздохнула она. — Послушаю я ваш номер.

Она повернулась к притихшим четвероклашкам:

— Так, дети. Я на пять минут. Сидите тихо, а то не поставлю вам хорошие оценки в четверти! Таня Иванова и Лиза Кожевникова, идёте со мной… А следить за порядком в классе оставляю тебя, Ваня, как самого ответственного, — сказала учительница пения мальчишке и прикрыла за нами дверь.

Как я потом узнал, эти две девочки состояли в хоре Инны Петровны, и, чтобы не тратить время, она захватила их с собой.

Мы вышли в коридор. Инна Петровна шла впереди, по-учительски строго выстукивая каблуками, а я шёл следом и гадал: примет ли она этот «футуристический» мотив или заставит переделывать всё под строгие советские каноны?

— Инна Петровна, — вкрадчиво начал я, когда мы спускались по лестнице, — песня эта, скажем так, не совсем обычная. Я её вчера в райкоме напел Светлане Андреевне Никоновой, ну, когда мы план концерта утверждали. Так она, знаете, очень воодушевилась. Сказала, что это именно тот свежий ветер, который нужен, чтобы перед обкомом не ударить в грязь лицом.

Инна Петровна на секунду замедлила шаг. Упоминание обкома и фамилии Никоновой подействовало на неё как холодный душ. Скепсис в глазах сменился настороженным интересом.

— Вот как? — она поправила причёску. — Ну, раз в райкоме одобрили… Значит, в этой мелодии действительно есть идейный стержень. Послушаем, молодой человек, послушаем.

Мы вошли в зал. Ленка и Мишка уже сидели за инструментом в полной боевой готовности.

— Ну, показывайте, что вы там подготовили, — строго, но уже без прежнего холодка скомандовала хормейстер.

Ленка кивнула мне, глубоко вздохнула и коснулась клавиш. Чистый, хрустальный перебор пианино заполнил пустое пространство зала. Когда Мишка вступил своим вполне окрепшим баритоном: «Слышу голос из прекрасного далёка…», Инна Петровна замерла. Она слушала, чуть подавшись вперёд, и её лицо постепенно менялось. Строгая маска учителя музыки сползла, обнажая искреннее удивление педагога, столкнувшегося с чем-то по-настоящему талантливым.

Когда затих последний аккорд, в зале повисла тишина. Девчонки-четвероклашки стояли с открытыми ртами, а Инна Петровна просто смотрела на Ленку.

— Откуда это? — наконец выдохнула она. — Это не похоже ни на Пахмутову, ни на Шаинского. Это… это удивительно современно и в то же время очень глубоко.

Я понял: рыбка заглотила наживку. Теперь она из этой песни сделает конфетку, причём добровольно и с энтузиазмом.

— А я что вам говорил, Инна Петровна? — подхватил я, стараясь закрепить успех. — Мы планируем сделать эту песню финальным аккордом всего концерта. Представляете: на сцене ваш хор в полном составе, торжественный свет, и эта мелодия… Это будет не просто номер, а мощное завершение, которое свяжет воедино всю программу. Мы очень рассчитываем, что вы возьмётесь за подготовку ребят и поможете Мише с вокалом.

Инна Петровна задумчиво прошлась вдоль сцены. Было видно: профессиональный азарт окончательно победил в ней строгого педагога.

— Финал, значит… — она посмотрела на Мишку и Ленку уже совсем другими глазами. — Идея масштабная. Песня сложная, чистая, здесь нужна идеальная стройность. Хор должен звучать как один инструмент, а не просто фоном. Но если мы это сделаем… — она на секунду замолчала, — это действительно будет уровень не районного, а городского масштаба.

Она обернулась к притихшим четвероклашкам:

— Девочки, на сцену! А вы, — она указала на Ленку и Мишку, — начните сначала. И молодой человек…

— Алексей, — подсказал я, — меня зовут Алексей.

— Так вот, Алексей, — почти с благоговением произнесла она, — я согласна. Будем работать. Но учтите, — она строго посмотрела на моих друзей, — репетиции будут жесткими. Мне требуется идеальное исполнение.

Я кивнул, едва сдерживая торжествующую улыбку. Половина дела была сделана.

— Инна Петровна, — попросил я, — прежде чем вы начнете, можно я быстро сбегаю за одним человеком? Зоя Мартынюк тоже отвечает за подготовку этого концерта, и мне очень хочется, чтобы она услышала эту вещь одной из первых.

Я не успел сделать и шага к выходу, как двери актового зала приоткрылись. На пороге стояла Зоя. Видимо, звуки пианино и Мишкин голос, разносившиеся по пустым коридорам, сработали лучше любого приглашения. Она стояла неподвижно, и в её глазах, обычно таких собранных и деловых, читалось чистое изумление.

— Зоя, ты как раз вовремя, — я по-свойски махнул ей рукой, приглашая подойти ближе к сцене. — Кстати, Инна Петровна одобрила наш финальный номер.

Зоя медленно прошла по проходу между рядами стульев, не сводя глаз с Ленки, которая всё ещё держала руки на клавишах.

— Это… это то самое «Прекрасное далёко»? — тихо спросила она, когда подошла к нам. — Алексей, это же… это просто невероятно. Я и представить не могла, что песня так звучит вживую.

Инна Петровна, заметив Зою, приосанилась. Присутствие ещё одного представителя школьного актива явно добавило ей вдохновения.

— Вот, Зоечка, — наставническим тоном произнесла хормейстер, — Алексей предложил совершенно исключительный материал. И я как раз думала, как разложить партитуру для хора. Мне кажется, это будет гвоздь программы.

Зоя посмотрела на меня, и в её взгляде читалась благодарность. Она понимала: с такой песней наш концерт из рядового школьного утренника превращается в событие, о котором будут говорить во всём районе.

Инна Петровна обернулась к ребятам, стоящим на сцене, и её голос обрёл привычную твердость.

— Начинайте! — скомандовала она, и песня понеслась вновь. Теперь Мишке помогали петь две голосистые девчонки, что придавало объёма произведению.

— Я подстрою весь сценарий под эту кульминацию, — тихо шепнула мне на ухо Зоя.

Молча я кивнул, чтобы не мешать юным исполнителям, которые читали текст прямо с листа, и наблюдал, как интересные люди объединяются вокруг одной идеи. События складывались практически идеально.

События завертелись с такой скоростью, что я едва успевал перевести дух. На переменах я пропадал в актовом зале, где Зоя вместе с Инной Петровной уже вовсю муштровали хор. А по вечерам вкалывал в депо, поддерживая легенду «простого работяги», и при этом не забывал изредка заглядывать к Вадику за новой партией дефицита.

За последнюю неделю Мишка порядком меня утомил — судя по всему, не меньше он досаждал и собственным родителям, — ведь каким‑то образом ему всё же удалось раздобыть деньги на импортные кроссовки. Теперь он с горделивым видом расхаживал в новеньких «Адидасах» с тремя фирменными полосками, чем вызывал нескрываемую зависть у одноклассников.

Наш отличник Борька, не сдержавшись, с досадой бросил:

— Кто носит фирму «Адидас», тому любая баба даст.

Фраза заставила стоявших неподалёку девочек густо покраснеть.

Спустя три дня, когда я после очередного урока выходил из класса, меня перехватил Игорь. Его лицо выражало странное сочетание торжества и подавленности — похоже, груз ответственности перед «верхами» уже начинал его тяготить. Он отвёл меня в угол рекреации, осторожно огляделся по сторонам и негромко произнёс:

— Всё, Лёха, немцы завтра будут. В десять утра — сбор у райкома. Говорят, они подъедут прямо туда, так что будь готов. И, кстати, Светлана Андреевна лично звонила. Интересовалась, планируешь ли ты участвовать в этом мероприятии.

Он вдруг окинул меня критическим взглядом с головы до ног.

— Ты это… оденься завтра поприличнее, что ли, — пробормотал Игорь, озабоченно глядя на мои кроссовки. — Иностранцы — народ аккуратный, особенно немцы, у них всё должно быть по струнке. И вот ещё что: ты, Лёха, кроссовки свои не вздумай надевать, мы ведь не на стадион идём. Лучше брюки со стрелками, туфли и свежую сорочку. Пусть видят, что советский школьник — человек культурный, а не какой-нибудь разгильдяй. Не хватало ещё, чтобы нас за таких приняли. В райкоме за это по головке не погладят, я тебе точно говорю.

Я лишь усмехнулся, глядя на его мандраж.

— Не дрейфь, комсорг, — я дружески хлопнул его по плечу. — Не посрамлю честь школы, обещаю, — улыбнулся я во все тридцать два зуба. — Буду вовремя, в наилучшем виде.

Игорь согласно кивнул, покровительственно поправил ворот моей рубашки и поспешил к директору — видимо, чтобы добиться официального освобождения от уроков на завтра. А я остался на месте, размышляя, что надеть на встречу и как найти правильный подход к «друзьям по соцлагерю».

Дома я устроил настоящий смотр гардероба. Вывалил на кровать всё, что было в нём, и критически оглядел разложенные вещи. Задача стояла непростая: на встрече в райкоме нужно было выглядеть своим, но при этом выделяться на фоне серых костюмов — чтобы немцы сразу поняли: перед ними современный молодой человек.

Сначала я примерил школьный костюм. Бросил взгляд в зеркало — и поморщился. Типичный активист‑зубрила, только значка ГТО на лацкане не хватает. Скучно. Даже если выгладить стрелки на брюках до бритвенной остроты, всё равно видок так себе.

Затем достал джинсы — новенькие, цвета «индиго», ещё пахнущие заграницей. Натянул их, накинул сверху джемпер. Получилось броско — первый парень на деревне. Но для официальной встречи в райкоме это был точно перебор. Игорёк Соколов прав: за такой вид Никонова точно не погладит по головке. Уж слишком вызывающе.

В итоге я нашёл ту самую золотую середину. Тёмно‑синие брюки от костюма сидели идеально — ни одной лишней складки. К ним — белоснежная рубашка, которую мама накрахмалила так, что воротничок стоял, словно каменный монумент. А вместо пиджака я решил надеть тонкую водолазку под рубашку — сейчас это считается верхом моды среди «выездной» интеллигенции. Или, может, всё‑таки рубашку, а сверху — строгий тёмный пуловер с V‑образным вырезом?

Я покрутился перед зеркалом. Вот теперь — то, что нужно. Строго, по‑деловому, но с лёгким «западным» налётом, который так ценился в это время. Не чиновник, но и не разгильдяй.

— Ну как? — спросил я, когда в комнату вошла мама.

Она прищурилась, поправила мне воротничок и довольно кивнула:

— Красавец. Прямо как дипломат на приёме. Только волосы причеши аккуратно, а то вихры в разные стороны, как у битла какого.

Я усмехнулся. Мама попала в точку. Именно «дипломата» я и собирался завтра играть.

Завтрашний день должен был показать, насколько я умею держать себя в высоких кругах. Аккуратно повесив выбранный наряд на плечики, я проверил, лежат ли в кармане купленные сегодня значки для «презентов», и лёг спать с чувством полной боевой готовности.

Утро выдалось прохладным и серым, типичным для московского октября. Здание райкома — приземистое, сталинской постройки, с массивными колоннами — выглядело сегодня особенно торжественно. У входа уже суетились люди: пара дружинников с красными повязками лениво патрулировала округу, а из дверей то и дело выскакивали озабоченные инструкторы с папками.

Игорь уже ждал меня у самого входа, на ступеньках. Сегодня он явно переборщил с подготовкой: пробор на волосах выведен по линейке, галстук затянут так, что лицо казалось слегка припухшим, а новые джинсы на фоне официальных серых пальто встречающих смотрелись почти вызывающе.

— Ну наконец-то! — выдохнул он, нервно глянув на свои «Командирские». — Гаранин, ты как штык, минута в минуту.

Он окинул меня взглядом. Мой строгий вид с водолазкой и отглаженными брюками явно его успокоил — я не выглядел как стиляга, но в то же время в моём облике читалось что-то, чего не было у него самого: спокойная уверенность.

— Слушай сюда, — Игорь понизил голос, — сейчас подъедут машины. Светлана Андреевна выйдет встречать. Мы стоим во второй линии, за активом вузов. Когда она кивнёт — делаем шаг вперёд. И не вздумай чего-нибудь отчебучить! Делай всё, что тебя попросят, и улыбайся, понял?

Я лишь кивнул, не желая вступать с ним в споры. В этот момент со стороны проспекта показалась кавалькада чёрных «ГАЗ-24». Машины шли плотно, блестя лакированными боками в слабом утреннем свете. Двери райкома распахнулись, и на крыльцо вышла сама Никонова. На ней было элегантное тёмно-синее пальто и фетровая шляпка, которая делала её похожей на героиню французского кино, а не на партийного функционера.

Она обвела взглядом собравшихся и на секунду задержала свой взгляд на мне. Едва заметный наклон головы — и я понял: она меня заметила.

Машины прошуршали шинами по асфальту и остановились прямо перед нами. Из первой «Волги» вышел рослый мужчина в очках в толстой оправе — типичный немецкий профессор или крупный партиец из Берлина. Вслед за рослым немцем из задней двери появилась девушка. На вид ей было лет семнадцать — сверстница, не иначе. Она уверенно встала рядом с мужчиной, и по тому, как непринуждённо она держалась, стало ясно: это не просто случайный член группы из ГДР.

Из второй «Волги» начали выходить гости. Немцы выглядели как с картинки: добротные пальто, кожаные портфели, лица спокойные и сосредоточенные. Светлана Андреевна, сияя гостеприимной улыбкой, двинулась навстречу к мужчине с девушкой.

— Гюнтер Майер, — представился он на вполне сносном русском, хотя и с тяжёлым акцентом. — Глава немецкой делегации. А это моя дочь, Хельга. Она настояла на поездке, очень хотела увидеть Москву и познакомиться с советскими сверстниками.

Выглядела Хельга по-европейски шикарно: короткое светлое пальто, аккуратный беретик и сапожки на небольшом каблучке, каких в наших универмагах днём с огнём не сыскать. Светлые волосы, аккуратное каре и внимательный, чуть ироничный взгляд голубых глаз.

Когда Никонова обменялась рукопожатиями с немцем, она обернулась к нам и мазнула взглядом по Игорю, который так и стоял истуканом.

— А это наш школьный актив, — звучным голосом произнесла она, и её глаза на секунду встретились с моими. — Молодая смена, будущие кадры.

Это был мой выход. Пока Игорь судорожно соображал, что делать, я спокойно сделал шаг вперёд.

— Добро пожаловать, — произнёс я, не дожидаясь, пока Игорь очухается. — Мы рады приветствовать друзей из Германской Демократической Республики в нашей стране.

Я протянул руку главе делегации. Немец, чуть удивлённый такой уверенностью простого школьника, крепко пожал её. Он не спешил отпускать мою ладонь, внимательно изучая моё лицо.

— Очень приятно видеть такую энергичную молодёжь, — кивнул он.

Хельга тоже протянула мне руку. Её ладонь была тонкой и прохладной, а взгляд задержался на мне чуть дольше, чем того требовал этикет. Видимо, мой «западный» прикид и наглая уверенность выделили меня из общей массы застёгнутых на все пуговицы активистов. Она что-то тихо сказала отцу по-немецки, и тот одобрительно хмыкнул.

— Хельга у нас любопытная, — усмехнулся Гюнтер. — Всё твердила: «Хочу увидеть настоящую Москву, хочу поговорить с советскими школьниками!» Вот и взяли её с собой.

— И правильно сделали, — поспешил я поддержать разговор. — У нас тут много интересного. А вы, Хельга, уже успели что‑то увидеть?

Она смущённо пожала плечами и ответила на ломаном русском:

— Пока… немного.

— О, тогда я могу показать ещё кое‑что, — подмигнул я. — Если, конечно, ваш отец разрешит.

Гюнтер рассмеялся:

— Думаю, он не будет против. Главное — не потеряйтесь.

Мы все трое рассмеялись, и атмосфера сразу стала легче.

Светлана Андреевна едва заметно улыбнулась — мой маневр ей явно понравился. Она оценила, что я спас ситуацию и избавил её от необходимости краснеть за молчащего, как партизан на допросе, комсорга.

— Пройдёмте в здание, товарищи, — распорядилась она. — Программа у нас плотная.

Когда мы заходили в вестибюль райкома, Игорь наконец обрёл дар речи и зашипел мне в спину:

— Ты чего вылез⁈ Я должен был первым представляться!

Я ничего ему не ответил, поскольку в этом не было никакого смысла, да и устраивать скандал перед иностранными гостями — сомнительное удовольствие.

Зал заседаний райкома встретил нас торжественной прохладой и скрипом паркета. Гостей усадили за длинный стол президиума, покрытый неизменным зелёным сукном. Светлана Андреевна заняла место во главе, а мы с Игорем и остальными встречающими расположились в креслах напротив сцены — как представители «молодой смены».

К моему удивлению, Хельга не пошла с отцом, а ловко устроилась в свободном кресле рядом со мной. Игорь, оказавшийся по другую сторону от меня, так надулся от важности, что, казалось, сейчас лопнет.

Пока Майер-старший толкал речь о нерушимой дружбе между нашими народами и успехах социалистического строительства в ГДР, в зале повисла та самая сонная тишина, которую прерывал только монотонный голос переводчика.

Я краем глаза наблюдал за Хельгой. Она сидела очень ровно, сложив руки на коленях, но её взгляд то и дело «гулял» по залу, задерживаясь на массивных люстрах, портретах на стенах и, наконец, на мне. В какой-то момент наши глаза встретились. Она едва заметно улыбнулась уголками губ и, чуть наклонившись ко мне, прошептала на ломаном русском так тихо, что услышал только я:

— Здесь всегда так скучно?

Я не растерялся. Понимая, что сейчас — лучший момент, чтобы окончательно закрепить за собой статус «необычного советского школьника», я так же тихо ответил ей на чистом английском:

— Only during the official part. Don’t worry, it will be much more interesting next. (Только во время официальной части. Не волнуйся, дальше будет намного интересней.)

Хельга удивленно приподняла брови, её глаза весело сверкнули. Она явно не ожидала услышать такой чистый английский от обычного советского школьника. Игорь, заметив наше шушуканье, заёрзал на стуле и попытался вклиниться:

— Лёха, вы чего там шепчетесь? — прошипел он, брызгая от негодования слюной. — Официальный приём же идёт!

Я проигнорировал его выпад. В этот момент Майер закончил вступительное слово, и зал взорвался дежурными аплодисментами. Светлана Андреевна, заметив нашу коммуникацию с Хельгой, бросила на меня одобрительный взгляд.

Далее официальная часть перешла в нудное зачитывание списка достижений нашего района, и внимание второго секретаря райкома в какой-то момент переключилось на бумаги, а я почувствовал, что сейчас — самое подходящее время. Осторожно запустив руку в карман брюк, я нащупал там один из заготовленных «сувениров» — эмалированный значок с изображением первого спутника Земли и надписью «СССР». Вещь простая, но для иностранца — настоящий артефакт.

Пока Игорёк, словно болванчик, увлечённо кивал каждому слову Никоновой, пытаясь изобразить глубокое понимание геополитики, я легонько толкнул руку Хельги.

— A small souvenir for you, — шепнул я ей и, чтобы никто не видел, протянул девушке сувенир.

Хельга опустила взгляд на значок. Её тонкие пальцы коснулись синей эмали и серебристой ракеты, и лицо девушки осветилось искренним, вовсе не «протокольным» восторгом.

— Danke. Он… есть очень красивый, — ответила она, забавно смешивая немецкий и русский, и тут же спрятала подарок в сумочку.

Она посмотрела на меня с такой теплотой, что Игорь, заметивший это краем глаза, едва не подавился воздухом. Он дернулся было, чтобы вставить свое веское слово, но я осадил его таким взглядом, что комсорг моментально прикусил язык.

В этот момент Светлана Андреевна закончила официальную часть и поднялась, предлагая гостям пройти в малый зал на «товарищеское чаепитие».

— Алексей, — обратилась она ко мне, и в её голосе слышалось явное покровительство. — Помоги Хельге сориентироваться, поухаживай за ней. А ты, Игорь, следуй за товарищами из делегации — покажи, где они могут оставить свои чемоданы и верхнюю одежду.

Игорёк позеленел от обиды. Его, «целого комсорга», отправили работать носильщиком, в то время как его зама официально назначили кавалером для дочки самого главы делегации.

Когда мы вышли в длинный, устланный ковровой дорожкой коридор, Хельга чуть замедлила шаг, позволяя основной группе уйти вперёд. Официальный гул голосов стал тише, и в этой паузе она вдруг посмотрела на меня без тени той чинности, что была в зале. Официальная процессия во главе с Майером и Никоновой скрылась за поворотом коридора, и мы остались одни — не считая Игоря, который, навьюченный чемоданами и сумками, плёлся где-то в начале коридора, злобно ворча себе что-то под нос.

— Хельга, — вполголоса начал я, решив окончательно сломать лед, — скажи честно, ты ведь не только ради докладов о дружбе народов сюда приехала? Какую музыку вы слушаете у себя в Берлине? Только не говори, что одни марши, — пошутил я, бросив красноречивый взгляд на медленно подтягивающегося к нам комсорга.

Она весело блеснула глазами и заговорщицки понизила голос, переходя на довольно беглый английский — видимо, чтобы Игорёк, даже если и услышит что-то, ровным счетом ничего не понял:

— Oh, please! У нас в Берлине сейчас все сходят с ума от современных ритмов. Я обожаю Deep Purple и Led Zeppelin. А папа наивно полагает, что в моих наушниках играют песни немецких пионеров, — она озорно улыбнулась и доверительно взяла меня под руку, уводя подальше от пыхтящего за спиной комсорга.

— Значит, хард-рок? — я понимающе кивнул. — Рискованно для дочери такого важного человека. — я понимающе кивнул, слегка сжав её ладонь, лежащую на моём локте.

Хельга лишь кокетливо вскинула подбородок:

— В Берлине говорят: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. К тому же папа слишком занят мировой революцией, чтобы обращать внимание ещё и на мои пластинки. А ты, Алексей? Не боишься обсуждать такие «буржуазные» темы прямо в коридорах власти?

— Я предпочитаю называть это обменом культурным опытом между дружественными народами, — парировал я с полуулыбкой.

В этот момент нас почти настиг Игорь. Его лицо, побагровевшее от натуги и злости, напоминало перезрелый помидор. Чемоданы и сумки в его руках ходили ходуном.

— Гаранин! — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Хватит тут лясы точить! Светлана Андреевна уже за стол садится, а вы всё плетётесь…

Он не успел договорить, как его перебила Хельга. Она с любопытством взглянула на багрового комсорга и уже на ломаном русском, и с забавным акцентом, спросила:

— Простите, а что это значит — «точить лясы»? Это какой-то ваш… промышленный термин?

Игорь поперхнулся на полуслове и замер с открытым ртом, не зная, как объяснить русскую идиому иностранке. Я же, не удержавшись, тихо рассмеялся, глядя на его растерянность.

— Почти, Хельга, — улыбнулся я, галантно подталкивая её к дверям зала и пресекая любые попытки Игоря вклиниться в наш разговор. — Это наш старинный русский способ обработки информации: когда очень много слов, а дела мало. А наш комсорг просто очень переживает, что пока мы тут стоим, чай остынет.

Хельга весело рассмеялась, оценив иронию, а Игорь только обиженно засопел, пытаясь поудобнее перехватить чемоданы.

Мы вошли в малый зал, где уже царила атмосфера так называемого «социалистического гостеприимства»: накрахмаленные белые скатерти, тяжёлые фарфоровые чашки и вазочки с дефицитными конфетами «Мишка на севере». Светлана Андреевна, занявшая место во главе стола рядом с Майером‑старшим, прищурилась и окинула нас взглядом — как мне показалось, не слишком доброжелательным.

— Ну наконец‑то, — произнесла она мягко, но с ощутимой прохладой в голосе. — Алексей, Хельга, присаживайтесь. Мы как раз начали обсуждать завтрашний график. Запланирована большая обзорная экскурсия на автобусе по Москве, а после — торжественный вечер в горкоме.

Я учтиво отодвинул стул для Хельги — по правую руку от себя, — демонстративно не замечая Игоря, который всё ещё возился у вешалки с багажом. Майер‑старший посмотрел на нас поверх очков и довольно хмыкнул: похоже, его вполне устраивало, что дочь быстро нашла общий язык с советским сверстником.

Я поймал на себе её взгляд — короткий, словно укол иголкой. Никонова была профессионалом до мозга костей, настоящей дочерью номенклатуры: лицо её оставалось безупречно вежливым, но я‑то заметил, как сузились её глаза, когда Хельга, присаживаясь рядом, ненароком коснулась моего плеча.

«Опаньки, — пронеслось у меня в голове. — Кажется, я ступил на тонкий лёд».

Взгляд Светланы Андреевны выражал не просто недовольство начальника из‑за нарушения протокола. В нём читалась чистая, концентрированная женская ревность, умело задрапированная под комсомольскую строгость. Для неё я был не просто «удачной находкой» или перспективным парнем из рабочей среды. Я был её личным открытием, её «проектом» — тем, на кого она уже успела положить глаз тогда, в закрытом кабинете, когда невольно задержала руку на моём бицепсе.

И тут вдруг появляется эта «фирменная» немка — молодая, шикарно одетая, с живым блеском в глазах — и без всяких согласований с «инстанциями» забирает всё моё внимание. Непорядок. Для Никоновой это стало настоящим вызовом. Она привыкла, что в этом районе всё, имеющее хоть какую-то ценность, принадлежит только ей — пусть даже негласно. А тут какая-то девчонка, пусть и дочь самого Майера, ведёт себя так, будто я — её персональный сопровождающий.

«Ситуация складывается скверная, — подумал я, размешивая сахар и наблюдая, как по поверхности чая расходятся круги. — Если Светлана решит, что я слишком увлёкся иностранной гостьей, она может вмиг прикрыть мой „карт-бланш“. Ей точно не нужен исполнитель, способный сорваться с крючка ради симпатичной фрау».

С другой стороны, Майер-старший довольно улыбался. Для него наше общение было живым залогом «укрепления дружбы между народами». И Никонова это прекрасно понимала. Она оказалась в ловушке: с одной стороны, ей было необходимо, чтобы немецкие гости остались довольны, но видеть, как я непринужденно обхаживаю Хельгу, ей было откровенно неприятно.

Немного поразмыслив, я всё же решил идти ва-банк. В конце концов, ревность — это тоже некая форма привязанности, и если Светлана Андреевна сейчас «закипит», значит, я зацепил её гораздо сильнее, чем даже предполагал.

Никонова сидела, натянутая как струна. Внешне — идеальный функционер: вежливо кивала Майеру, подкладывала ему лимон, но я кожей чувствовал исходящий от неё ледяной холод. Каждый раз, когда Хельга заливисто смеялась над моей очередной шуткой, пальцы Светланы Андреевны чуть сильнее сжимали фарфоровую ручку чашки. Она злилась на себя за эту минутную слабость, за то, что какой-то школьник заставил её, без пяти минут хозяйку района, чувствовать себя брошенной женщиной. В её голове наверняка уже зрел план, как отомстить мне за это унижение, но статус принимающей стороны сейчас связывал ей руки.

«Злись, Светлана, злись, — цинично рассуждал я, пододвигая Хельге вазочку с конфетами. — Чем сильнее ты сейчас ревнуешь, тем охотнее будешь закрывать глаза на мои будущие грешки. Хельга для меня — лишь яркая обёртка, способ показать Никоновой, что я парень непростой и общаться мы с ней будем только на равных».

«Самое главное сейчас — не перегнуть палку, — мелькнула осторожная мысль. — Ведь женская обида даже в это время — штука страшная, а в партийных кругах она вообще может стоить карьеры. Надо будет потом, после чаепития, шепнуть ей что-то такое, — решил я, — что вернёт ей чувство собственного превосходства. Но пока… пока пусть помучается».

Я намеренно наклонился к Хельге чуть ближе, чем позволяли приличия, и тихо зашептал ей что‑то на ухо. Хельга кокетливо ударила меня ладонью по плечу и звонко расхохоталась.

В этот миг в малом зале раздался отчётливый звон: Светлана Андреевна всё-таки слишком сильно сдавила чашку, и та с лязгом выскочила из её пальцев, опрокинувшись на белоснежную скатерть. Тёмное пятно чая начало стремительно расползаться по крахмальному полотну.

Светлана Андреевна вспыхнула. Густой румянец залил её лицо, шею и скрылся под воротничком дорогой сорочки. На мгновение она потеряла свою каменную уверенность, превратившись в обычную растерянную женщину, совершившую досадную оплошность на глазах у всех.

— Простите… Какая неловкость, — выдавила она, судорожно пытаясь спасти положение.

Игорь, словно ждавший этого момента всю жизнь, подскочил к ней первым.

— Светлана Андреевна, не беспокойтесь, сейчас всё исправим! — засуетился он, размахивая крахмальной салфеткой.

Тут же, как из-под земли, выросла та самая её «деловая» помощница в очках. Она действовала профессионально: парой точных движений промокнула скатерть и заменила испорченную посуду. Через минуту чаепитие продолжалось так, будто никакого «инцидента» и не произошло.

Минут через десять очкастая помощница снова возникла за спиной Никоновой и что-то быстро зашептала ей на ухо.

Светлана кивнула и обратилась к гостям:

— Товарищи, мне сообщили, что транспорт подан. К райкому прибыл новенький «Икарус», он отвезёт вас в гостиницу.

Переводчик — невзрачный мужчина в сером костюме, за всё время не проронивший ни одного лишнего слова, — принялся быстро дублировать её слова на немецком. Я догадывался, что этот товарищ, скорее всего, представляет «контору глубокого бурения». Весь приём он просидел с каменным лицом, но уши держал топориком, бдительно контролируя темы бесед с представителями братской, но всё же заграничной страны. Он то и дело пытался вникнуть в наш с Хельгой диалог, вылавливая из моего английского хоть какие-то знакомые слова. Однако, судя по его хмурому и слегка растерянному виду, английский явно не был его коньком. Для «соцлагеря» немецкий был привычнее, а мои лингвистические выкрутасы так и остались для него белым шумом.

Хельга, тоже заметив его тщетные потуги, ещё раз заливисто рассмеялась, глядя мне прямо в глаза. Она прекрасно понимала, что мы затеяли опасную игру, а потому внешних приличий мы старались не нарушать. А смех? Мало ли что я ей там рассказываю? Может, просто травлю на английском анекдоты про Василия Ивановича и Петьку, а этот «товарищ» не смыслит в языке Шекспира ни бельмеса.

— Ну что же, — Майер-старший поднялся, церемонно поправляя пиджак. — Благодарим вас за тёплый приём, — произнёс он торжественно на ломаном русском, давая передохнуть переводчику. — Нам пора.

Он коротко добавил что-то по-немецки, и делегация зашевелилась, потянувшись к выходу: автобус до гостиницы уже ждал у входа в райком.

Выходя из зала, Никонова окончательно взяла себя в руки после инцидента с чашкой. Она чеканила шаг по паркету и на ходу, словно опытный дирижёр, раздавала указания:

— Игорь, помоги немецким товарищам с багажом! Проследи, чтобы ничего не оставили в приёмной, — скомандовала она, и комсорг, преданно кивнув, тут же бросился к чемоданам.

— Людмила, — обратилась она к своей помощнице, — распорядись, чтобы немедленно убрали со столов. Посуду — на мойку, оставшиеся угощения — в буфет. Порядок должен быть образцовый. Лично проверю.

— Хорошо, Светлана Андреевна, — робко ответила девушка, не смея перечить руководителю, и быстро исчезла — по всей видимости, отправилась за подмогой к работникам буфета.

Сия чаша не миновала и меня. Когда мы с Хельгой показались у выхода на лестницу, Светлана Андреевна на секунду замедлила шаг. Она обернулась и посмотрела на меня, чуть прищурив глаза. В этом взгляде уже не было официальной скуки — там плескалось что-то острое, обещающее не самый простой разговор.

— Алексей, — строгим голосом произнесла она, — после того как проводим делегацию, я жду тебя у себя в кабинете. Нам нужно очень серьёзно поговорить.

Я лишь молча кивнул, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. «Ну всё, — подумал я, — доигрался. Кажется, сегодня меня ждёт выволочка с пристрастием».

У входа в райком урчал мотором новенький «Икарус» — его сине-белый борт блестел под дождём, словно заморское чудо. Хельга, ступив на подножку, вдруг обернулась и помахала мне рукой, а Майер-старший учтиво кивнул на прощание. Переводчик в сером зыркнул на меня исподлобья и скрылся в салоне автобуса, отряхивая свой костюм от дождя. Двери с шипением закрылись, и автобус плавно тронулся.

Я стоял на крыльце, глядя вслед уезжающим немцам, и кожей чувствовал, как мою спину буквально прожигает взгляд Светланы Андреевны.

Обернувшись на этот взгляд, я увидел лишь её спину — она снова заходила в здание райкома. Выждав ровно три минуты — достаточно, чтобы не выглядеть суетливым мальчишкой, но и не заставлять Никонову ждать слишком долго, — я поднялся на второй этаж, миновал пустую приёмную (помощницы, видимо, всё ещё убирали зал после чаепития) и дважды коротко постучал в массивную дверь.

— Входите! — донёсся из-за двери резкий голос Светланы Андреевны. В кабинете было душно от густого аромата духов и табачного дыма. Никонова стояла у открытой форточки с тонкой сигаретой в руке — верный признак крайнего раздражения. В советских учреждениях женщинам-руководителям курить при подчинённых было не по чину, но сейчас она, видимо, плевать хотела на все приличия. Она медленно повернулась, окутанная сизым облаком, и окинула меня взглядом с головы до ног, словно видела впервые.

— Ну что, Алексей… — она сделала акцент на имени, выдохнув дым в потолок. — Нагулялся? Понравилась тебе гдэровская фройляйн? — с явным сарказмом спросила она, стряхивая пепел прямо в горшок с пыльным фикусом.

Я прикрыл дверь и остался стоять у порога, сохраняя на лице маску невозмутимого спокойствия.

— Как же так, Алексей? — голос ее дрогнул от сдерживаемого гнева. — Я поверила в твою порядочность, в твою комсомольскую сознательность, а ты что устроил на приёме?

— Светлана Андреевна, если вы по поводу Хельги… — начал я оправдываться, но она резко меня перебила.

— По поводу Хельги⁈ — словно фурия она сделала шаг ко мне, и её глаза полыхнули испепеляющим огнём. — Ты даже не понимаешь, что натворил! Этот переводчик из «конторы» уже через полчаса будет строчить отчёт о том, что какой-то комсомолец шептался на английском с дочерью главы делегации. Ты понимаешь, что я теперь под ударом из-за твоих… «шашней»?

Она подошла вплотную, и я снова почувствовал густой аромат «Climat», смешанный с едким запахом дорогого табака.

— А может, тебе просто захотелось выделиться? Почувствовать себя этаким «заграничным» мальчиком на фоне нашего Игоря? — она почти прошипела это мне в лицо. — Решил, раз я дала тебе карт-бланш, то тебе теперь всё дозволено? Что можешь безнаказанно подставлять меня перед иностранцами?

И вдруг она наотмашь влепила мне пощёчину. Удар вышел хлёстким и неловким: она задела кольцом мою губу, и та мгновенно лопнула. Я почувствовал солоноватый вкус, и через секунду тяжелые алые капли закапали на мою ослепительно белую сорочку.

Я впервые увидел настоящую панику в глазах этой железной леди. Светлана замерла, её рука, только что совершившая шлепок по моей физиономии, мелко дрожала. Она сама была до смерти напугана своей выходкой — в советской иерархии рукоприкладство было за гранью, это был «волчий билет» и позор для будущей карьеры, если инцидент выплывет наружу.

— Лёшенька… — выдохнула она, и её лицо из пунцового стало мертвенно-бледным.

Тут же Никонова бросилась ко мне. Достав кружевной, пахнущий лавандой платок, она дрожащими пальцами приложила его к моей губе.

— Больно? — еле дыша, спросила она, снизу вверх заглядывая мне в глаза. В этот момент она меньше всего походила на секретаря райкома. — Прости… Я не хотела… Я не знаю, что на меня нашло.

— Ну и методы воспитания кадров у вас в райкоме, Светлана Андреевна, — тихо произнёс я, глядя на неё сверху вниз.

Мои слова подействовали на неё словно детонатор. Она вдруг ринулась ко мне, обняла за шею и начала осыпать мои щеки и лоб быстрыми, судорожными поцелуями, приговаривая:

— Прости меня, Лёшенька… Прости, пожалуйста. Я не хотела… Я…

В общем-то, мне было не привыкать получать по лицу — что в той моей прошлой жизни, что в этой. Разбитая губа была такой мелочью по сравнению с тем, какую рыбу я сейчас подсек. Я почувствовал, что «фурия» окончательно сломалась, и, не теряя момента, приобнял её за талию, аккуратно притянув к себе.

Глаза Светланы Андреевны от такой дерзости полезли было на лоб, она судорожно вдохнула, но не отстранилась. Напротив — на мгновение она обмякла в моих руках. Но стоило моим ладоням соскользнуть с её талии ниже, на её весьма аппетитный зад, как в дверь деликатно, но настойчиво постучали.

«Сука… — выругался я про себя. — Такой момент испортили».

Мы отпрянули друг от друга за секунду до того, как дверь приоткрылась. Это оказалась та самая активная помощница Людмила. Она замерла на пороге, близоруко щурясь и стараясь не смотреть на тяжело дышащую Никонову, которая судорожно поправляла причёску у окна.

— Светлана Андреевна, извините… Я только доложить: в малом зале всё убрано, столы чистые, посуда сдана под расписку в буфет.

Я тоже отвернулся к окну, прижимая платок к губе, чтобы Людмила не заметила крови на сорочке и моей довольной улыбочки.

Когда Людмила, получив еще пару дежурных указаний, наконец прикрыла за собой дверь, в кабинете повисла густая, почти осязаемая тишина. Мы смотрели друг на друга, и то, что произошло здесь минуту назад, категорически не вписывалось ни в этикет партийной номенклатуры, ни в элементарные нормы поведения советского руководителя.

Я чувствовал, как внутри меня борется азартный игрок с холодным стратегом. Сначала мелькнула мысль «дожать» её прямо сейчас — надавить на чувство вины и предложить загладить инцидент в неформальной обстановке. Но я тут же осадил себя. Слишком рано. Такие, как Никонова, в момент слабости могут пойти на всё, но потом, опомнившись, уничтожат свидетеля своего позора.

Я решил включить благородство. Когда Светлана снова оказалась в моих объятиях, я не стал распускать руки. Напротив, я заглянул ей прямо в глаза и произнёс максимально твёрдым, мужским голосом:

— Инцидент исчерпан, Светлана Андреевна. Забудьте. Я признаю, что в чём-то перегнул палку с этой немкой и, возможно, получил по лицу заслуженно. Но очень надеюсь, что впредь мы будем решать разногласия как цивилизованные люди — сначала обсуждать, а уже потом… карать.

От этих слов Никонова окончательно «поплыла». Я видел, как в её глазах страх за карьеру сменяется чем-то совершенно иным. Ведь на кону стояло всё: врезать по лицу несовершеннолетнему школьнику — это политическое самоубийство. Даже её папаша в обкоме не смог бы замять такой скандал, если бы он выплеснулся за эти дубовые двери.

Она осторожно, почти благоговейно, погладила меня ладонью по щеке. В её взгляде я теперь читал не просто облегчение, а гремучую смесь любви, обожания и фанатичной готовности покрывать любые мои грешки. Она смотрела на меня не как на подчинённого, а как на своего спасителя и господина одновременно.

— Ты… ты удивительный человек, Лёша, — прошептала она, и я понял: теперь эта женщина у меня в руках. Карт-бланш превратился в безлимитный кредит доверия.

Я понимал, что сейчас — самый подходящий момент для финального штриха. Нужно было закрепить этот образ «благородного героя», чтобы у неё в памяти осталась не сцена рукоприкладства, а нечто возвышенное. Я аккуратно взял её ладонь в свою. Рука Светланы слегка дрогнула, но она не отстранилась, затаив дыхание. Я медленно поднёс её пальцы к своим губам и запечатлел на тыльной стороне ладони долгий, почтительный поцелуй — так, как это делали в старых фильмах или романах, которые она наверняка читала втайне от своих партийных товарищей.

— До завтра, Светлана Андреевна, — тихо произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Надеюсь увидеть вас на концерте в честь праздника Великого Октября в первом ряду.

Она стояла как заворожённая, не в силах вымолвить ни слова. В её взгляде было столько нежности и растерянности, что стало ясно: я только что завладел её сердечком вместе с административным ресурсом всего района. Я коротко кивнул и, не оборачиваясь, вышел из кабинета. В приёмной уже никого не было.

Спускаясь по массивной лестнице райкома, я чувствовал себя победителем. В кармане лежал окровавленный платок — мой трофей на память. О том, какие перспективы открывают подобные связи, я решил поразмыслить позже, а сейчас направился прямиком в школу: как ни крути, а уроки ещё никто не отменял.

На крыльце райкома меня поджидал Игорёк. Весь взвинченный, нервный — он тут же набросился с расспросами: о чём говорила Никонова, не упоминала ли его имя? Я лишь небрежно отмахнулся, осаживая его порыв.

— Ничего серьёзного, — ответил я, стараясь говорить так, чтобы не тревожить лишний раз разбитую губу. — Обсудили ещё раз детали концерта. Ну и попросила она меня снять тяжёлые папки с самого верха шкафа, вот, собственно, и всё.

— А-а, ну тогда ладно, — сразу успокоился комсорг, сунув руки в карманы куртки. Видимо, моя роль «грузчика» его вполне устраивала — конкуренции во мне он не видел. — Что ж, дело нужное. Помощь старшим товарищам — это правильно, по-комсомольски, — рассуждал Игорёк, семеня рядом со мной до остановки.

Когда к обочине с надрывом подкатил троллейбус, мы заскочили в салон и покатили в сторону школы. Пока Игорёк увлечённо разглагольствовал о международном положении и «образцовом порядке» в ГДР, я прислонился лбом к прохладному стеклу. В кармане лежал кружевной платок, пропитанный ароматом «Climat», а в голове уже зрел план, как технично сместить этого придурка с места секретаря школьной ячейки.

На следующее утро у здания райкома нас ждал экскурсионный автобус Ikarus 250. Воздух был по-октябрьски колючим, но делегация выглядела бодро. Я приехал заранее, тщательно выглаженный, собранный, и сразу занял стратегическую позицию у входа.

Игорь, всё ещё сияющий от осознания своей «важности», суетился рядом, пытаясь руководить посадкой. Светлана Андреевна появилась последней — элегантная, строгая, она лишь мазнула по нам взглядом, но я успел заметить, как она поправила причёску, проходя мимо меня.

Я устроился на сиденье рядом с Хельгой. Она была в мягком светлом пальто и пахла чем-то цветочным и совсем не советским.

— Сегодня мы увидим сердце нашего города, — торжественно на немецком объявила в микрофон гид, женщина с безупречной дикцией и в строгом костюме. Автобус плавно тронулся.

Первая остановка — разумеется, Красная площадь. — Посмотрите направо, — вещала гид, пока мы шли по брусчатке.

— Перед вами Покровский собор, более известный как Храм Василия Блаженного. Знаете ли вы, что в тридцатые годы стоял вопрос о его сносе для расширения площади, но реставратор Пётр Барановский буквально заслонил его собой? А теперь это — символ Москвы, признанный во всём мире.

Немцы дисциплинированно щёлкали затворами своих «Практик». Хельга восторженно смотрела на Спасскую башню.

— Это выглядит гораздо мощнее, чем на фотографиях, — шепнула она мне на английском.

Затем автобус покатил по набережным к Ленинским горам. Это была обязательная точка маршрута: панорама города и громада МГУ.

— Мы находимся на самой высокой точке Москвы, — продолжала экскурсовод, когда мы вышли на смотровую площадку. — Именно отсюда открывается вид на стадион «Лужники» и Новодевичий монастырь. Обратите внимание на здание Университета. Говорят, что из-за особенностей грунта его фундамент пришлось заливать жидким азотом, чтобы «заморозить» землю навсегда, но это лишь одна из многих легенд нашего храма науки.

Ветер здесь был пронизывающий. Я заметил, как Хельга зябко повела плечами, и не упустил случая — встал так, чтобы прикрыть её от порывов. Светлана Андреевна, стоявшая неподалёку с Майером-старшим, снова сощурилась, поймав мой взгляд. Она явно ревновала, но статус хозяйки приёма заставлял её держать марку.

Последней точкой перед обедом была ВДНХ. Автобус проехал мимо знаменитого монумента. — Справа от вас — «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, — чеканила гид. — В 1937 году на Всемирной выставке в Париже этот памятник произвёл фурор. Французская пресса писала, что советская сталь буквально парит в воздухе. Высота фигур — двадцать пять метров, а общий вес нержавеющей стали — восемьдесят тонн! На этом поездка подошла к концу.

После обзорной экскурсии по Москве, когда «Икарус» уже изрядно растряс делегацию, нас завезли в один из интуристовских ресторанов. Столы ломились от закусок, но в центре внимания оказалась «беленькая».

Среди немцев был один персонаж — рослый, красномордый мужик по имени Курт. Его включили в состав как «представителя передового рабочего класса ГДР» за какие-то производственные заслуги. Курт, уже успевший пропустить пару рюмок, отодвинул от себя пустую посуду и с пренебрежением хмыкнул.

— Unser Schnaps schmeckt viel besser als dieser sowjetische Fusel, den sie Wodka nennen! — заявил он, глядя на Игоря. — В Германии шнапс — это гордость, а вы в Союзе даже гнать его толком не умеете! — с сильным акцентом пробурчал он, скривив недовольную мину.

Игорь, сидевший напротив, аж поперхнулся бутербродом с икрой. Его комсомольская гордость, подогретая рюмкой водки, которую он успел опрокинуть втихаря от старших товарищей, взвилась до небес.

— Ты чего это, камрад, на нашу продукцию наговариваешь? — Игорь покраснел, его глаза гневно сузились. — У нас всё производится по ГОСТу! Всё натуральное! Не то что ваше… Я в «За рубежом» читал: у вас там на Западе всё химией обрабатывают, чтобы подольше стояло!

Курт только раскатисто расхохотался, приглаживая топорщащиеся усы.

— О, маленький функционер обиделся! — брякнул он на ломаном русском и подмигнул остальным немцам. — Надеюсь, ты не забыл спросить разрешения у своей Mutti, чтобы пить шнапс? — продолжал подначивать нашего комсорга этот красномордый верзила.

— Ах так! — выпалил Игорь, окончательно теряя голову от желания доказать превосходство нашего строя. Он схватил бутылку «беленькой» и плеснул себе в рюмку очередную порцию.

Я сидел чуть поодаль, лениво пережёвывая жульен, и с интересом, краем глаза наблюдал за этим цирком. Было и ежу понятно, что немец нарочно провоцирует Игорька, но мне до этого не было никакого дела — чем глубже он закопает себя сам, тем меньше работы останется мне. Светлана Андреевна была поглощена беседой с Майером на другом конце стола и пока не замечала, что её ставленник ввязывается в международный скандал.

Спустя четверть часа ситуация окончательно вышла из-под контроля. Перед Игорем стояла пустая бутылка, и он уже тянулся за второй, едва не опрокинув в тарелку с холодцом вазочку с салатом. Лицо его приобрело цвет спелого буряка, а галстук съехал куда-то к уху. Курт сидел непоколебимо, лишь глаза его стали чуть более стеклянными. Похоже, они действительно устроили соревнование на выносливость, но я не вникал в детали — куда больше меня увлекало обсуждение музыки с Хельгой. Мы вполголоса обсуждали творчество Deep Purple и Led Zeppelin.

Не знаю, что там напоследок брякнул подвыпивший Курт, но Игорь вдруг резко вскочил, с грохотом опрокинув стул. Даже музыка в зале в мгновение стихла.

— А… а ещё! — закричал он, тыча пальцем в сторону опешившего немца. — Вы… вы нам за всё ответите!

Он вскинул руки, имитируя автомат, и на весь ресторан, уже совершенно не отдавая себе отчёта в происходящем, заорал:

— Гитлер капут! Хенде хох, фашисты! Сдавайтесь, гады!

В зале повисла гробовая тишина. Майер-старший застыл с вилкой в руке. Хельга в испуге прикрыла рот ладонью. Переводчик в сером начал медленно вставать; вид у него был такой, будто он прямо сейчас готов был скрутить нашего комсорга и волоком вытащить из зала.

Светлана Андреевна медленно повернула голову в сторону Игоря. Её лицо стало белее крахмальной скатерти. В этом ледяном взгляде я прочитал окончательный и обжалованию не подлежащий смертный приговор карьере Соколова.

«Ну вот и всё, Игорёк, — подумал я, не скрывая торжествующей ухмылки. — Даже подставлять не пришлось. Ты сам всё сделал в лучшем виде».

Переводчик в сером костюме среагировал мгновенно. Он рванулся к Игорю, пытаясь перехватить его руки, заломленные в нелепом «автоматном» жесте, но комсорг, видимо, поймал волну абсолютного бессмертия. Раздухарившись от водки и собственной дерзости, Игорёк принялся активно отбиваться, едва не заехав комитетчику локтем в челюсть. Я понял: пора. В любом случае, помощь «конторе» — это самый жирный плюс в карму, какой только можно представить в 1970 году. В два прыжка я оказался рядом. Перехватив локоть Игорька и применив старый добрый приём, я вместе с «серым пиджаком» моментально скрутил буяна. Игорь мычал и вырывался, пытаясь лягнуть нас каблуком.

— Куда бы его запихнуть⁈ — выдохнул переводчик, и на лбу у него выступил пот.

— Может, для начала в туалете подержим? — предложил я, заламывая руку Игорька так, чтобы тот даже дёрнуться не мог. — Я его там проконтролирую, а вы уж сообразите, как замять эту неловкую ситуацию.

Переводчик мельком глянул на меня, оценивая хватку.

— Тебя как зовут-то, пацан?

— Лёха, — буркнул я, заталкивая Игорька в кафельный полумрак уборной и суя его дурную голову прямо под ледяную струю из крана.

— Меня Семён. Семён Иванович, — ответил «серый пиджак», помогая мне удерживать извивающегося комсорга. — Ты это, Лёха, попридержи его пока тут, чтобы он ненароком снова в зал не выскочил и не продолжил хулиганить. А я пока вызову подмогу.

Я согласно кивнул, и Семён Иванович вмиг исчез за дверью. Вернулся он буквально через пару минут, ведя за собой крепкого мужичка в неприметной куртке — судя по всему, кого-то из коллег, которые негласно «присматривали» за ресторанами «Интуриста».

— Спасибо, Алексей, за помощь, — буркнул Семён Иванович, и его напарник профессионально перехватил обмякшего Игорька, который от ледяной воды начал потихоньку соображать, в какую яму только что угодил. — Дальше мы сами.

— И что с ним теперь будет? — поинтересовался я. Не из жалости, конечно, а так — для общего развития.

Семён Иванович вытер платком руки и тяжело вздохнул:

— Не знаю пока, парень. Но отчёт писать придётся в любом случае. Такое на тормозах спустить не выйдет — международный скандал. И поверь, Лёшка, мало никому не покажется: прилетит всем — и школе вашей, и райкому… и этой вашей, как её там… Никоновой. Хотя, понятное дело, она-то тут при чём?

Я стоял у раковины, вытирая мокрые руки. Ситуация приобретала нехороший оборот. Если жахнет по Никоновой, то все мои усилия испарятся вместе с её карьерой. Нужно было срочно придумать, как вывести Светлану из-под удара.

Я выскочил из туалета и быстрым шагом направился обратно в зал. Нужно было действовать на опережение, пока немцы не начали задавать лишних вопросов, а Светлана Андреевна не впала в панику. В ресторане всё ещё стояла та самая «ватная» тишина. Гости сидели с каменными лицами, а Никонова замерла, вцепившись белыми пальцами в край стола. Она выглядела так, будто её прямо сейчас поведут на эшафот. Я подошёл к ней сзади и, сделав вид, что поправляю стул, наклонился к самому уху.

— Светлана Андреевна, возьмите себя в руки, — прошептал я максимально спокойно. — Соколова уже увели. Скажите всем, что у него случился приступ на почве переутомления — мол, ночь не спал, вот нервы и сдали.

Она вздрогнула и посмотрела на меня испуганными глазами.

— Лёша, это же конец… — одними губами выдохнула она.

— Ничего подобного, — отрезал я. — Сейчас вы встаёте, извиняетесь перед Майером за это досадное недоразумение и предлагаете продолжить вечер. С «конторскими» я уже договорился, они мужики нормальные. Попробуем всё выставить как личную проблему одного безумного активиста. Главное тут — ваша уверенность. Не дайте им даже почувствовать вашу слабость.

Мои слова подействовали на неё как ледяной душ. Никонова сглотнула, выпрямила спину и, заставив себя улыбнуться (пусть улыбка и вышла слегка натянутой), обратилась к главе немецкой делегации.

— Простите, господин Майер, — произнесла она звонким, почти спокойным голосом. — К сожалению, наш юный товарищ не рассчитал своих сил. Колоссальная ответственность за подготовку к празднику Октября, бессонные ночи, репетиции… Я не раз предупреждала Игоря, что он взвалил на себя непосильную ношу, но юношеский запал, увы, победил осторожность. И вот результат, — она сокрушённо развела руками.

Затем Светлана Андреевна перевела взгляд на меня:

— Алексей, поухаживай, пожалуйста, за Хельгой. Предложи десерт, будь внимательным хозяином. А мы с господином Майером продолжим нашу беседу.

Гюнтер Майер понимающе кивнул, хотя в его глазах всё ещё читалось сомнение. Тем не менее этот крайне неприятный инцидент можно было считать исчерпанным. Переводчик, вернувшийся в зал, бросил на меня быстрый взгляд и едва заметным кивком дал понять, что всё в порядке.

Я решил совместить приятное с полезным. С одной стороны, нужно было окончательно замять скандальную ситуацию, с другой — не упускать из виду немочку.

— Хельга, — я мягко коснулся её локтя, заставляя отвлечься от созерцания пустого места, где только что сидел Игорь.

— Наш товарищ действительно переутомился. У нас в таких случаях говорят: «сгорел на работе». Предлагаю не позволять этому нелепому инциденту испортить нам такой прекрасный день. Попробуй вот это суфле — здесь оно отменное.

Я подвинул к ней вазочку, а сам мельком глянул на Светлану Андреевну. Она поймала мой взгляд, и в её глазах, ещё минуту назад полных ужаса, теперь читалась бесконечная признательность. Я транслировал ей абсолютную уверенность: «Всё под контролем, Светлана Андреевна. Враг не пройдёт».

Хельга благодарно улыбнулась, и напряжение с неё вмиг спало.

— Ты прав, Алексей. У нас в Берлине тоже бывают разные… эмоциональные люди, — произнесла она по-русски с очаровательным акцентом и взялась за десертную вилку. — А папа постоянно твердит: всё это оттого, что молодёжь пренебрегает дисциплиной, — уже спокойнее добавила она на английском.

Девушка принялась за десерт, а я включил режим «образцового хозяина». Разливая чай, подал лимон Майеру-старшему и завязал непринуждённый разговор о московских достопримечательностях с остальными членами делегации. Я держался так естественно, что через десять минут атмосфера за столом стала почти домашней. Даже Семён Иванович, застывший в стороне у колонны, заметно расслабил узел галстука.

Майер-старший, наблюдая за тем, как я галантно ухаживаю за его дочерью и одновременно помогаю Никоновой вести стол, довольно хмыкнул. Для него я стал живым воплощением «нового советского человека» — культурного, знающего языки и умеющего себя подать.

— Знаешь, Светлана, — произнёс он, обращаясь к Никоновой, — у тебя отличный помощник. С такой сменой дружба наших государств будет только крепнуть.

Светлана Андреевна просияла. Кажется, в этот момент она была готова выдать мне орден прямо здесь, на месте. А я уже в деталях представлял, чем первым делом займусь в должности секретаря школьной комсомольской организации.

К Курту, победно поглядывавшему на пустующее место Игоря, бесшумно подошёл человек в неприметном сером плаще. Он склонился к самому уху немца и что-то быстро зашептал. Изрядно подвыпивший работяга недовольно буркнул что-то резкое, попытался было возразить, но, встретившись взглядом с незнакомцем, тут же осёкся. Не прощаясь и заметно покачиваясь, он тяжело поднялся из-за стола и направился к выходу. Что с ним стало дальше — для меня осталось загадкой, но больше я его в составе делегации не видел. Похоже, «контора» решила досрочно отправить немецкого ударника обратно в Берлин. Остальные гости наблюдали за этой сценой молча — никто не проронил ни слова и не попытался вступиться за соотечественника. Видимо, понимали: в эти игры лучше не вмешиваться.

Впрочем, лицо Майера-старшего после ухода Курта окончательно разгладилось. Он явно почувствовал облегчение от того, что главный источник проблем покинул зал.

— Прекрасный десерт, Светлана, — произнёс он, как ни в чём не бывало вонзая серебряную вилочку в слоистый «Наполеон». Майер мастерски делал вид, что ничего не случилось. — У вас в Москве знают толк в сладком, — добавил он как бы между прочим.

Едва Хельга упорхнула в дамскую комнату, как на её место тут же, словно по команде, пересела фрау Марта — немолодая женщина из делегации с цепким взглядом. Она заговорила быстро, забавно перемешивая немецкие слова с ломаным русским, но суть я уловил мгновенно: суточных им выделили столько, что только на мороженое да газету «Правда» и хватит, а сувениров домой хочется.

— Алексей, — прошептала она, воровато оглядываясь на Никонову. — У меня есть вещь. Хороший вещь.

Она чуть приоткрыла свою сумочку, и я увидел его — новенький, сияющий шкалой красный радиоприёмник, крошечный «транзистор». В Союзе такие вещи улетали с руками.

— Сколько? — одними губами спросил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт.

— Тридцать рублей, — Марта внимательно следила за моей реакцией.

Цена была просто подарком. Я согласился, но задал ей встречный вопрос, мол, как нам провернуть сделку, если зал ресторана так и кишит соглядатаями? Марта что-то быстро шепнула сухопарому немцу по имени Клаус, сидевшему напротив, и тот едва заметно кивнул.

— Клаус будет ждать тебя в туалете, — так же негромко, мешая русские слова с немецкими, пояснила она и тут же отсела, потому что к столу уже возвращалась Хельга.

Девушка уселась на своё место и с любопытством спросила, чего хотела от меня фрау Марта.

— Спрашивала, где в Москве лучше сувениры присмотреть, — с самым честным лицом соврал я, и Хельга, похоже, поверила.

Мы поболтали ещё минут пять. Она что-то весело щебетала о достопримечательностях Москвы, а я, слушая её вполуха, ждал момента, когда немец наконец поднимет свою костлявую задницу и направится в сортир. Спустя пару минут Клаус о чём-то переговорил с Мартой, а потом встал из-за стола и, как бы невзначай накинув на плечо небольшую спортивную сумку своей подельницы, с невозмутимым видом отправился в сторону уборной.

Я извинился перед Хельгой, попросил её не скучать и, сославшись на то, что «приспичило», не спеша двинулся следом. Обмен в кафельном сортире произошёл молниеносно. Я сунул ему три десятки, а он мне — коробку с приёмником, который мгновенно исчез в моей сумке. Ну а что? Еще не хватало, чтобы нас кто-то застукал за спекуляцией, да ещё в таком интересном месте.

Я уже собрался на выход, но Клаус придержал меня за локоть и заговорщицки прошептал:

— Алекс, — произнёс он моё имя на немецкий манер, — ещё есть кроссовки «Цеха». Две пары: мужские и женские. Тебе нужно? Отдам обе за шестьдесят рублей. — Немец продолжал безжалостно коверкать «великий и могучий», активно помогая себе жестами.

Я его понял, хотя о такой марке кроссовок, признаться, слышал впервые. Но раздумывал недолго: не стал бы фриц тащить из ГДР какую-то дрянь в надежде сбыть её в Союзе. Раз везли через границу — значит, на чёрном рынке эти «Цеха» чего-то да стоят.

— Хорошо, — я полез в карман за наличностью. Однако крупных трат на сегодня я не планировал и быстро обнаружил, что до нужной суммы мне не хватает ровно десятки.

— Только пятьдесят, больше при себе нету, — я показал Клаусу наличность, состроив кислую мину.

Тот недовольно скривился, буркнул что-то по-своему, но, прикинув что-то в голове, всё же согласился. А куда ему было деваться? Не везти же дефицитную обувь обратно в Берлин.

— Тогда жду тебя здесь же через пятнадцать минут, — тихо бросил я Клаусу. — И смотри, не привлекай внимания.

Я вышел из уборной первым, стараясь сохранять максимально будничный вид. Клаус появился в зале спустя пару минут — всё такой же невозмутимый. С легкой полуулыбкой он присел рядом с фрау Мартой, и они обменялись короткими фразами, будто обсуждали качество поданного десерта, а не только что провернутую нелегальную сделку.

Десять минут я честно отсидел за столом, изображая живой интерес к рассказу Майера-старшего о восстановлении Дрездена. Клаус тоже не торопился, демонстрируя истинно немецкую выдержку: он спокойно доел свой «Наполеон» и даже попросил у официанта ещё чаю.

Наконец немец отодвинул чашку и, обменявшись коротким взглядом с фрау Мартой, поднялся. Я выждал полминуты и тоже встал.

Клаус уже ждал меня. Он заперся в крайней кабинке и, когда я зашёл, лишь слегка приоткрыл дверь. Убедившись, что в сортире никого нет, он махнул мне рукой. Я кабанчиком заскочил внутрь. Немец продемонстрировал товар: кроссовки были плотно замотаны в серую обёрточную бумагу и перетянуты шпагатом. Свёрток оказался неожиданно увесистым.

— Schnell, Алекс, — прошептал он явно опасаясь быть застуканным за нелегальной торговлей.

Я быстро сунул ему оставшиеся пятьдесят рублей.

— Danke, — коротко произнёс Клаус.

Он мгновенно спрятал купюры во внутренний карман пиджака и выскользнул из кабинки.

Я же, присев на корточки, принялся спешно заталкивать обновки в сумку. Пришлось изрядно попотеть, перекладывая учебники так, чтобы и обувь влезла, и коробку с приёмником не раздавить. Молния застегнулась с трудом, но я постарался распределить вещи так, чтобы сумка не выглядела набитой под завязку.

Когда я вернулся к столу, делегация уже поднималась со своих мест.

Все вышли на крыльцо ресторана. Дождь почти стих, оставив после себя лишь блестящий асфальт и свежую прохладу. Сине-белый «Икарус» уже ворчал мотором, выпуская из выхлопной трубы сизые клубы дыма.

Прощание проходило по всем канонам советского гостеприимства. Светлана Андреевна, полностью вернувшая себе самообладание, величественно пожимала руку каждому делегату. Хельга подошла ко мне последней. Она уже надела беретик, который делал её похожей на героиню французского кино.

— До свидания, Алексей, — тихо произнесла она на английском, протягивая руку. — Завтра вечером мы уезжаем. Я буду скучать.

Она незаметно вложила в мою ладонь фотографию — свой портрет, на обороте которого был написан берлинский адрес.

— Напишешь мне? — спросила она всё так же по-английски.

— Конечно, — ответил я, пряча карточку во внутренний карман куртки. — Обязательно напишу.

— Всё, мне пора, — с грустной улыбкой прошептала она и, отпустив мою руку, медленно побрела к дверям автобуса.

Гюнтер Майер тоже крепко пожал мне руку и с улыбкой похлопал по плечу. Клаус и фрау Марта проскользнули в салон с каменными лицами. «Настоящие мастера конспирации», — подумал я и чуть не усмехнулся, вовремя себя одёрнув.

Последним в автобус нырнул переводчик Семён. Двери «Икаруса» с характерным шипением закрылись. Автобус плавно тронулся, обдав нас запахом дизельного выхлопа. Немцы приникли к окнам, махая руками. Хельга прижала ладонь к стеклу, и я помахал ей в ответ. Как только шум мотора затих, Светлана Андреевна с облегчением выдохнула. Было видно: официальная часть закончена и гора свалилась с её плеч.

— Ну вот и всё, — облегчённо сказала Никонова, обернувшись к нам. — Товарищи комсомольцы, всем спасибо за работу, а теперь можете ехать по домам.

Она поправила немного растрепавшиеся на осеннем ветру волосы и посмотрела на своих подчинённых уже вполне дружелюбно, без тени недавнего напряжения.

— Леночка и Люда, едем в райком. Надо кое-какие дела на сегодня доделать.

Она коротко кивнула своим помощницам, давая знак следовать за ней, и направилась к чёрной «Волге», ждавшей у тротуара. Водитель распахнул дверцы перед пассажирками, и Никонова, бросив на всё ещё стоящих на крыльце ресторана комсомольцев последний взгляд, скрылась в салоне. Двери захлопнулись, и автомобиль плавно тронулся, через мгновение растворившись в общем потоке.

Как только машина второго секретаря скрылась за поворотом, крыльцо ресторана мгновенно опустело — вся комсомольская братия заторопилась по своим делам. Я же, сунув руки в карманы куртки, спустился со ступеней, поправил на плече потяжелевшую сумку с трофеями и зашагал к остановке троллейбуса.

Октябрьский воздух был холодным, но бодрящим. Небо затянуло плотными серыми облаками, в лужах отражались фасады домов и редкие автомобили. Я шёл не спеша, с наслаждением вдыхая запах уходящей осени. В голове лениво крутились события этого сумасшедшего дня — от утренней суеты у райкома до финального прощания с Майерами.

Стоять на остановке долго не пришлось. Нужный мне троллейбус подкатил почти сразу. Я запрыгнул в салон, опустил четыре копейки в полупрозрачный монетоприёмник и, отмотав билет, сунул его в карман. Затем плюхнулся на свободное сиденье у окна. Троллейбус дёрнулся и повёз меня в сторону дома.

Я смотрел на проплывающие мимо мокрые от дождя улицы, на редких прохожих под зонтами, автоматически читая вывески мелькающих магазинов, и думал о том, какой же шикарный подарок сегодня преподнесла мне судьба: «Я-то планировал сложную многоходовку, рассчитывал, как элегантно подставить этого карьериста. А Игорёк взял и всё исполнил сам. Классика. Дай дураку немного власти — он и рад петлю на своей шее затянуть».

Наконец троллейбус с шипением затормозил, двери распахнулись, и я вышел на тротуар, поудобнее перехватив за лямку тяжёлую сумку. До дома оставалось пара минут ходьбы дворами.

Когда я повернул ключ и переступил порог квартиры, в прихожей меня встретил знакомый запах домашних пирожков и уютное шарканье тапочек — это была бабушка. Родители ещё были на работе, а сестру забирать из детского сада было пока рановато.

— Лёшенька, а чего так рано вернулся! — всплеснула бабуля руками, оглядывая мой официальный наряд. — Как всё прошло? Голодный, небось? Раздевайся, я как раз суп сварила, садись пообедаешь.

После ресторанного жульена, мясной нарезки и десерта в меня, честно говоря, еда уже не лезла, поэтому пришлось отказаться.

— Спасибо, ба, я сыт. Нас там по высшему разряду накормили, — улыбнулся я, стараясь говорить убедительно, чтобы не обидеть её отказом. — Ты лучше глянь, что я принёс.

Мы прошли в мою комнату. Расстегнув молнию сумки, я выудил оттуда увесистый свёрток в серой обёрточной бумаге и аккуратно разорвал шпагат. Перед глазами предстали две пары новеньких, пахнущих хорошей кожей кроссовок «Zeha».

— Вот, ба, немецкие, фирменные, — я продемонстрировал ей обувь. — Две пары: мужская и женская. Вечером пускай мать с отцом примерят. Если по размеру подойдут — пусть носят на здоровье, это мой им подарок.

«В конце концов, я ведь не совсем жлоб, — подумал я. — Да, это не моя настоящая семья из прошлой жизни, но эти люди приняли меня как родного, заботились, и не сделать им ответный жест мне, честно говоря, совесть не позволяла».

У бабушки от вида такого дефицита даже дар речи пропал — в 1970 году получить просто так две пары заграничной спортивной обуви было чем-то запредельным.

А вот со второй частью «улова» всё было не так однозначно. Если кроссовки в случае несовпадения размеров я мог со спокойной душой загнать каким-нибудь пижонам или реализовать через Вадика рублей за восемьдесят, то маленький, стильный транзистор продавать не спешил. Аппарат был чертовски хорош: компактный, с чёткой шкалой, да и ловил отлично. Иметь такую импортную вещицу у себя в комнате — особый шик для любого парня.

Я убрал коробку с приёмником в письменный стол, поглубже под старые номера журнала «Техника — молодёжи», решив подумать о его судьбе чуть позже.

Бабушка тем временем наконец пришла в себя и, всплеснув руками, запричитала:

— Лёшка, да откуда же у тебя такое богатство⁈

— Да ты не переживай так, ба, всё официально, — я улыбнулся как можно беззаботнее. — Это нам немецкие товарищи из ГДР в знак нерушимой дружбы презент сделали. Сказали, для развития физкультуры и спорта среди советской молодёжи.

У бабушки на лице отразилась сложная гамма чувств: от священного трепета перед международной политикой до чисто житейского недоверия.

— Прямо-таки взяли и подарили? — недоверчиво протянула она, поправляя очки. — Две пары? Да ещё и простому школьнику… Ишь ты, немчура, до чего додумалась.

— Ну ладно тебе, ба. У них там, в Германии, с этим делом всё гораздо проще — заграница, — я уверенно сгрёб шпагат с обёрточной бумагой и пошёл на кухню, чтобы выбросить в ведро. Бабушка засеменила за мной, снова причитая, что я отказываюсь кушать её суп.

— Так, — твёрдо сказал я, переводя разговор с темы обеда, — пускай мама с отцом вечером обязательно примерят. Главное, чтобы размер подошёл. Ладно, бабуль, я побежал, а то у нас концерт на носу, Инна Петровна меня живьём съест за опоздание, — соврал я, чтобы не провоцировать новые вопросы. А то, право слово, прямо ощутил себя на допросе у следователя.

Я чмокнул растерянную бабулю в щёку, подхватил сумку и поспешил в прихожую. Разбитую губу она, к счастью, разглядеть толком не успела — в полумраке коридора я быстро натянул куртку и выскочил за дверь, пока домашний следователь не пошёл на второй круг со своими вопросами.

На улице по-прежнему шёл мелкий октябрьский дождь, но сейчас мне было не до него. Ноги сами несли обратно к школе. Там начинались настоящие дела. Соколов уже, без сомнения, давал показания в кабинетах на Лубянке или в районном отделении, а это значило, что кресло секретаря школьного комсомола пустовало.

Я прекрасно понимал, что предстоящий концерт должен стать моей официальной путёвкой на эту должность. Но для этого требовалось как следует поработать. К тому же я обещал пацанам из школьного ВИА новую песню, про которую, если честно, в этой суматохе напрочь позабыл. И вот теперь я шагал под дождём и лихорадочно перебирал в голове весь репертуар, который слышал в своей прошлой жизни.

И тут меня буквально осенило. «Мой адрес — Советский Союз»! Идеально. В это время песню ещё никто не слышал, её напишут года через три, как подсказывала память. Патриотично, масштабно, а если пацаны на электрогитарах накрутят плотный ритм — это будет настоящий взрыв. И Никонова придерётся разве что к излишней бодрости, но тему-то хрен оспоришь — чистая верность Родине!

Я вошёл в школу, взлетел по лестнице на второй этаж и толкнул тяжёлую дверь актового зала. Внутри тут же пахнуло мастикой для старого паркета и пыльным театральным занавесом. Инна Петровна у сцены как раз муштровала девчонок из хора, Ленка сидела за клавишами, а Мишка хмурился у микрофона. Чуть в стороне, вполоборота, сидела Зоя, державшая в руках толстую тетрадь и что-то писавшая в ней карандашом.

Но стоило мне войти, как Инна Петровна резко опустила руки, обрывая хор на полуслове. Все взгляды тут же скрестились на мне.

— Лёшка Гаранин! Ну наконец-то! — строго, но без прежней злости прикрикнула хормейстер. — Где тебя черти носят? Мы тут третий час бьёмся над кодой, а ты куда-то пропал!

— Простите, Инна Петровна, был на приёме делегации от райкома, — ответил я, стараясь держаться уверенно. — Освободиться раньше не было никакой возможности, но уверяю вас: как только нас отпустили, я сразу же бросился сюда. И кстати, я принёс новую песню для нашего ВИА.

Зоя молча поднялась со своего места и быстрыми шагами направилась ко мне, пристально вглядываясь в мою разбитую губу. Пацаны из ВИА, сидевшие со своими гитарами на задних рядах, тоже зашевелились, ожидая обещанный материал.

Я аккуратно перехватил Зою за локоть, останавливая её, и едва заметно качнул головой — мол, всё под контролем, поговорим позже. Жест получился уверенным, по-мужски бескомпромиссным, и она, хоть и нахмурилась, пристально разглядывая мою губу, промолчала. Хотя вопросы в её глазах так и остались. Сейчас было не до личного — на кону стояло нечто большее, чем разбитая губа, да и пацаны из ВИА уже откровенно заждались.

— Ребята, расчехляйте инструменты, — громко скомандовал я, проходя мимо Зои прямо к подмосткам. — Нам нужен плотный, качающий ритм. Инна Петровна, дайте нам буквально десять минут. Мы сейчас набросаем одну вещь, и вы поймёте, что это как раз то, чего не хватало для программы нашего концерта.

Музыканты мигом оживились. Ударник Юрка, запрыгнув на сцену, завертел палочками, а гитарист Серёга принялся судорожно подкручивать колки своей чехословацкой «Иоланы».

Я тоже поднялся к ребятам, взял у опешившего Мишки микрофон и обернулся к ансамблю:

— Запоминайте аккорды. Гармония простая, но качать должно как надо. Серёга, давай чистый, уверенный бой.

Я попросил у Зои листок бумаги, тут же набросал текст песни и напел парням первый мотив. Через пару минут в зале раздались первые, ещё немного грязные, но уже узнаваемые раскаты будущего всесоюзного хита:

«Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…»

Ленка за пианино тут же подхватила гармонию, а девчонки из хора удивлённо переглянулись — такой бешеной энергетики от патриотической песни они явно не ожидали.

Зоя так и осталась стоять у сцены, крепко прижимая к себе толстую тетрадь. Она смотрела на то, как я с разбитой губой уверенно дирижирую школьным ансамблем, и в её взгляде удивление медленно сменялось искренним восхищением.

Инна Петровна медленно, словно ещё не до конца веря своим ушам, сделала несколько шагов вперёд и громко зааплодировала. Девчонки из хора тут же подхватили этот порыв, и зал наполнился звонкими овациями. Пацаны из ВИА переглянулись, расплываясь в довольных улыбках — они сами обалдели от того, какой мощный драйв выдала их скромная аппаратура.

— Гаранин… — Инна Петровна покачала головой, и на её строгом лице впервые за день появилась широкая улыбка. — Ну подлец! Ну удивил! Какой напор, какая свежесть! Это же… это же настоящий комсомольский хит! Откуда эта песня у тебя?

— Написал вчера вечером, Инна Петровна, — скромно соврал я и улыбнулся, спрыгнув со сцены. — По-моему, получилось вполне идейно и безупречно. А партийное руководство, я уверен, останется в полном восторге. Можете даже не сомневаться, — заверил я хормейстера и подошёл к Зое.

Она всё так же стояла у края подмостков, приоткрыв рот от изумления, а тетрадь теперь прижимала к груди не так крепко. Восхищение в её глазах всё ещё боролось с суровым прагматизмом активистки, хотя взгляд то и дело возвращался к моей разбитой губе.

— Так, товарищи музыканты и хор, — скомандовал я, оборачиваясь к притихшему залу. — Перерыв пять минут. Отдохните пока, попейте водички. Серёга, — обратился я к гитаристу, — пока есть время, перепишите текст и раскидайте аккорды, — я протянул ему листок со словами. — Зоя, отойдём? Нам нужно ещё раз сверить номера в концертной программе.

Зоя молча кивнула. Я подхватил свою школьную сумку, сиротливо стоявшую на кресле в партере, и мы направились в комсомольскую комнату. Как только тяжелая дверь закрылась, отсекая гул детских голосов из коридора, Зоя ловким, отточенным движением повернула ключ в замке. Она круто развернулась, скрестила руки на груди и уставилась на меня своим фирменным, пронизывающим взглядом.

— А теперь, Гаранин, выкладывай без дураков: что с тобой стряслось? Кто тебе физиономию так разукрасил? — тихо, но со сталью в голосе потребовала она, кивая на моё лицо.

— А ты про губу? — я хмыкнул и потрогал ссадину языком. — Да чепуха, издержки большого спорта. Утром на брусьях занимался и неловко спрыгнул. На снаряд напоролся.

— На снаряд, говоришь? Ну-ну, — Зоя прищурилась, явно не поверив ни единому слову. — Ладно, с этим потом разберёмся. А где, кстати, наш драгоценный Соколов? Почему ты один вернулся?

Я цинично усмехнулся, поставил сумку на стол, заваленный кумачом, и, глубоко вздохнув, тихо сказал:

— Присаживайся, Зойка, — я придвинул ей стул, перехватывая инициативу. — Сейчас я расскажу тебе, как наш доблестный комсорг Игорь Соколов сегодня лично, без нашей скромной помощи, вырыл себе глубокую карьерную могилу.

Зоя опустилась на стул, подавшись вперёд, и вся превратилась в слух. Я опёрся ладонями о край стола и не стал ходить вокруг да около, сразу выдав ей весь ресторанный фарс, со смехом смакуя самые сочные детали.

— Наш примерный комсомолец погорел на самом банальном — на глупости и водке, — ухмыльнулся я. — Нас после экскурсии завезли на обед в ресторан «Интуриста». И надо же было такому случиться, что Игоря посадили прямо напротив мужика по имени Курт. Он у немцев в делегации был вроде как передовой рабочий из ГДР, а сам — здоровенный амбал с красной, пропитой мордой. Ну, этот Курт под шнапс и брякнул при Игорьке: мол, наша советская водка — сущий фуфел, в Союзе пить не умеют, да и продукт делают плохой.

Зоя округлила глаза, но перебивать не решилась.

— Игоря, который к тому моменту уже успел втихаря от Никоновой опрокинуть рюмашку, от такой «политической провокации» конкретно переклинило. Комсомольская гордость взвилась до небес. Он давай доказывать немцу про ГОСТы и про то, что на их загнивающем Западе всех химией травят. В общем, Курт зацепил его за больное, и они устроили что-то вроде дуэли — кто кого перепьёт. Пока я с дочерью главы делегации мило беседовал о музыкальных предпочтениях, Игорёк в одиночку уговорил почти целую бутылку «беленькой» и полез за следующей. Галстук уже на ухе, морда цвета спелого помидора…

Я сделал паузу, драматически выдержав преломление момента, и тихо рассмеялся:

— И тут нашего секретаря накрыло окончательно. Представляешь, Зоя? Он резко вскакивает, с грохотом опрокидывает стул. В зале наступает мёртвая тишина. А этот гений комсомольской мысли вскидывает руки, будто автомат держит, и на весь ресторан орёт: «Гитлер капут! Хенде хох, фашисты! Сдавайтесь, гады!»

Зоя в ужасе и восторге прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу смех.

— Да ты придумываешь всё! — не в силах поверить моему рассказу рассмеялась она. — Что? Прямо так и заорал на весь зал⁈

— Всё чистая правда, до единого слова. Честное комсомольское, всё так и было! — заверил я её, победоносно улыбаясь. — Представляешь? У Майера-старшего вилка аж из рук выпала. А наша Никонова стала бледнее скатерти в ресторане. Но самое главное — рядом с нами за столом сидел переводчик. Как я и думал, он оказался из «конторы», весь день за нами бдил. Он рванулся паковать Игорька, когда тот начал буянить, а наш комсорг отбиваться вздумал — локтем в челюсть чуть кгбэшнику не зарядил! Пришлось мне подключиться. Скрутили мы этого буяна и утащили в сортир. Пока я Игорька приводил в чувство под струёй ледяной воды, переводчик вызвал подмогу, и Соколова тёпленьким, в полной прострации, оттащили прямиком в воронок.

Я выпрямился, победно глядя на ошарашенную сообщницу.

— Так что всё, Зойка. Спекся наш комсорг. Бумаги из «конторы» уже ушли по инстанциям — и в обком, и на самый верх, на Лубянку. Теперь Соколова из школы стопроцентно вышибут со справкой, ну и из комсомола, само собой, с треском. А Светлана Андреевна, которую я лично прикрыл от позора и международного скандала, прямо заявила: с завтрашнего дня все дела Игоря официально переходят к нам.

Зоя сидела, словно громом поражённая, переводя взгляд с меня на кумачовую скатерть. На её лице медленно расцветала хищная, торжествующая улыбка. Она понимала: мы только что без единого выстрела взяли власть в этой школе.

После моего рассказа Зоя протянула мне исписанную карандашом толстую тетрадь, демонстрируя план будущего концерта. Я бросил короткий взгляд на её аккуратные записи, быстро прикинул хронометраж и уверенно кивнул в знак согласия: программа была выстроена грамотно, оставалось только закрепить наш новый музыкальный номер.

Не теряя драгоценного времени, мы заперли комсомольскую комнату и вернулись в актовый зал. Когда мы вошли, пацаны из ВИА уже переписали слова и раскидали аккорды. Инна Петровна, заметив нас, сразу засуетилась.

— Так, ребята, отдых окончен! — бодро скомандовала она, занимая своё место перед сценой. — Давайте сначала ВИА исполнит новую песню, а потом хор покажет «Прекрасное далёко». Вы готовы? — обратилась она к пацанам из ансамбля.

В ответ Серёга ударил по струнам своей «Иоланы», выдавая сочный, плотный аккорд, Юрка на заднем плане отчеканил ритм на барабанах, а их солист Генка, сверяясь с бумажкой, запел красивым, поставленным голосом:

«Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…»

На этот раз вышло гораздо чище. Хотя ребятам следовало ещё немного порепетировать, слова идеально легли на плотный гитарный драйв. Энергетика в зале стояла бешеная.

Далее эстафету принял хор, безупречно исполнив «Прекрасное далёко». Едва стихли последние хрустальные ноты, Зоя подошла ко мне и уверенно заявила, что можно приглашать комиссию из райкома на генеральный прогон. На её лице читалось полное удовлетворение. Концерт, который мы готовили, обещал стать не просто школьным праздником, а грандиозным триумфом, который не стыдно показать даже перед представителями горкома.

Все юные артисты остались чрезвычайно довольны проделанной работой. На лицах девочек из хора читался неподдельный восторг, а пацаны из ВИА так и вовсе поймали настоящий кураж.

Когда Инна Петровна уже начала собирать свои папки с нотами, к краю сцены подошёл Серёга, бережно прижимая к себе гитару.

— Алексей, Инна Петровна, — обратился он к нам, переминаясь с ноги на ногу. — А можно нам ключи от зала оставить? Мы бы хотели ещё немного задержаться и порепетировать свой номер. Нам бы ритм-секцию в новой песне до блеска довести, чтобы на прогоне не опозориться.

Я вопросительно посмотрел на хормейстера. Инна Петровна, которая уже собралась уходить, добродушно улыбнулась Серёге. Новый хит явно размягчил её сердце.

— Ладно, ребята, оставайтесь, — бросила она, направляясь к выходу. — Только как закончите, ключи принесёте мне в кабинет. И попрошу вас сильно не задерживаться: в шестнадцать ноль-ноль мне нужно будет ехать в гороно.

— Мы всё понимаем, Инна Петровна! — ответил Серёга за всех и заверил её, что лично принесёт ключи вовремя и проконтролирует, чтобы актовый зал закрыли и свет выключили.

Педагог удовлетворённо кивнула и вместе с хористками покинула актовый зал. Мы с Зоей тоже не стали задерживаться и, попрощавшись с пацанами из ансамбля, которые снова подключали гитары к усилителям, собираясь рубить «Мой адрес — Советский Союз» до седьмого пота, вышли в коридор. Я закинул на плечо сумку и повернулся к Зое, задумчиво закрывшей свою толстую тетрадь со сценарием.

— Ну что, комсомольский актив, — с улыбкой пошутил я, кивая на дверь. — Раз музыканты остаются репетировать, то нам тут точно делать больше нечего.

Мы с Зоей вышли на крыльцо школы под унылый октябрьский дождь. Погода окончательно испортилась, но на душе у меня было солнечно. Дороги наши здесь расходились: мне нужно было поворачивать направо, к своему дому, а Зое — налево.

— Ну, до завтра, товарищ Зоя, — с улыбкой произнёс я и по-деловому протянул девушке руку.

— До завтра, Алексей, — пожала она мою ладонь в ответ, явно не поняв иронии, и напоследок пристально мазнула взглядом по моей многострадальной губе. Она раскрыла простенький советский зонтик и быстро посеменила по мокрому асфальту в сторону своего переулка.

Я же закинул пустую сумку на плечо и пошагал к себе. Впереди меня ждал тихий вечер, примерка обуви родителями и отдых перед завтрашним учебным днём. По крайней мере, я так думал. Однако дома меня ждал настоящий…