— Большевизм совершенно изменил Россию — это теперь не та отсталая страна, что была четверть века тому назад, а огромная фабрика по производству оружия, которого у русских оказалось намного больше, чем имеется у нас, в передовой Германии, черт побери!

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал пехоты Эрих фон Манштейн был взбешен, раздражение долго копилось внутри души, и теперь вылилось наружу бранными словами. Война шла ровно неделю, но совсем не так, как хотелось бы германским генералам, и ему самому. Большевики не подставились под первый сокрушительный удар вермахта в приграничной полосе, выдвинув в недостроенные доты укрепрайонов только передовые части и пограничную стражу, которые фанатически сражались. И надо отдать должное командованию противника — свои дивизии оно попридержало в глубине, не ближе 25–30 километров, а потому накрыть большевиков артиллерией не удалось. Такими же безрезультатными оказались воздушные бомбардировки люфтваффе — у русских оказалось множество самолетов, намного больше, чем предполагали, а пилоты достаточно умелыми и храбрыми, и это чувствовалось с первых часов начавшегося наступления. Часто появлявшиеся «мартин-бомберы» в сопровождении многочисленных «крыс» и новых остроносых истребителей, отдаленно похожих на английские «харикейны» или французские «мораны», начали воевать весьма активно. И в первую очередь стали нещадно бомбить вытянутые на дорогах транспортные колонны моторизованных частей, и двигавшиеся от самой границы по проселкам протяженные конные обозы и многочисленные упряжки артиллерии пехотных дивизий. К этому нужно добавить еще постоянные налеты русских бипланов, сбрасывавших на обезумевших от страха лошадей мелкие бомбы, или выпускающих по ним ужасающие реактивные снаряды. После чего проходил обстрел из пулеметов, приносивший еще большее смятение. Все эти налеты срывали тщательно разработанные графики продвижения дивизий в наступлении. Именно от таких штурмовок крепенько досталось входящей в состав корпуса Манштейна 290-й пехотной дивизии, обозы которой сразу же отстали, лошади просто обезумели от постоянных атак с неба.

Вообще-то введение в состав моторизованных корпусов пехотных дивизий, которые сразу же отставали на маршах, не было глупостью, как могло показаться на первый взгляд. Все дело в том, что мотопехоты недоставало, так как ее необычайная подвижность обусловлена наличием подходящего автотранспорта, а вот с ним было плохо — в строй автоколонн от безысходности ставили всевозможные трофеи — французские такси и бельгийские автобусы, даже польские «урсусы», но транспорта все равно не хватало. Так что пехотные дивизии шли следом за танковыми и моторизованными соединениями, и сейчас вполне успевали, потому что темпы продвижения первых резко снизились, война стала тягомотной, не удалось осуществить оперативного прорыва. И каждый день перед наступающими германскими войсками выставлялись заслоны из русских моторизованных частей или кавалерии, усиленных танками, пушечными броневиками и артиллерией. А русская пехота отходила на север, к Двине, чтобы за этой речной преградой успеть занять оборонительные позиции, оставшиеся с прошлой войны, когда тамошний фронт замер в «позиционном сидении» два года. Вообще-то по плану ОКХ моторизованным корпусам нужно было осуществить «глубокий» прорыв, обогнать отходящую русскую пехоту, захватить мосты через Двину, и там самым прижав большевиков к реке, заставить их капитулировать.

Так и рассчитывал действовать Манштейн, беда в том, что на этот счет противник заранее предпринял контрмеры, и не дал ему ни малейшей возможности прорваться. И все дело в бронетехнике — русские имели при соединениях моторизованной пехоты шесть танковых бригад, в каждой по две с половиной сотни пушечных машин, что вдвое больше, чем имелось в трех танковых дивизиях, входящих в состав группы армий «Север». Кроме того, у русских имелись отдельные танковые полки, многочисленные бронемоторизованные дивизионы с броневиками и танкетками почти в каждой пехотной дивизии, даже в охранных частях ГПУ-НКВД имелись пушечные бронеавтомобили с легкими танками. И вот эта бронированная лавина прикрыла отступление, причем действовали крайне дерзко и храбро, перекрыв все дороги с проселками, взрывая все мосты и мостики за собой. И что хуже всего — везде выставлялись засады из бронетехники с артиллерией, которые начинали бой с авангардами, не давая им ни малейшей возможности переправиться через броды. Вот и тут смертельно надоевшая до жути картина — из речки торчали сваи рухнувшего мостика, на обочине сгоревший Pz-II, чуть дальше три расстрелянных из засады и еще дымящихся чешских Pz-38(t), рядом лежат прибранные трупы членов экипажа, накрытых брезентом. Опрокинутый в канаву мотоцикл с изогнутым стволом пулемета на люльке, разбитый грузовик, в мотор которого угодил трехдюймовый снаряд. В общем, победа далась нелегко, бой затянулся на два часа — пришлось выдвигать артиллерию, и смешивать две рощицы с землей массированным артогнем.

— А вот и танки противника, экселенц, их было всего три. Рассеяли до роты мотопехоты, подбили две полковых пушки.

Манштейн уставился на трех башенный Т-28 — танк дымился, люки на башнях открыты, возле машины лежат два тела в обгоревших комбинезонах. Именно этот монстр выполз на дорогу, весь прикрытый «заплатками» установленных поверх брони дополнительных «экранов». Везде рассыпаны следы попаданий 37 мм снарядами ПТО, словно переболевшего оспой человека.

— Из 5-й панцер-дивизии русских, только там такие танки имеются. И как он здесь оказался, спрашивается⁈

У Манштейна выгнулась от удивления бровь — это русское соединение сражалось у Олиты против танков Гота, потом перебралось под Ковно, где еще вчера утром вступило в схватку с вступившими в город немецкими войсками, и вот непонятным образом очутилось уже на его пути. Ошибки быть не могло — такие танки имелись только в одной русской панцер-бригаде, в остальных ужасные новейшие машины в полсотни тонн весом — связываться с такими «циклопами» себе дороже. Хотя он специально вытребовал дивизион полевых 105 мм пушек, сразу же после того, как впервые столкнулся с этими чудовищами на Дубиссе, где русские повзрывали все мосты и трое суток не давали танковой группе ни малейшей возможности перебраться на северо-восточный берег реки. Опытным взглядом генерал отметил зенитно-пулеметную установку — стрельба из четырех «максимов» по залегшим гренадерам дала ужасающий результат, потеря почти всего взвода. А там увидел и другие русские танки — пара Т-26 искусно спряталась за небольшим гребнем, поросшим кустарником. Пушки как раз просунуты в зарослях, сразу было не рассмотреть — именно они подбили легкие танки из 8-й дивизии Бранденбергера. Это более, чем печально — 10-й танковый полк был единственным в этой дивизии, и одним на весь 57-й корпус, самый слабый среди других моторизованных корпусов — всего две дивизии, не считая приданной пехотной. Прошла неделя боев, и впору выводить из состава один из трех батальонов — общее число танков уменьшилось на треть, или повыбиты, либо сгорели. Основу составляли 125 Pz-38(t), включая семь командирских машин, для поддержки служили тридцать Pz-IV с короткоствольными 75 мм пушками, и полсотни «двоек» с 20 мм орудиями. Имелось еще два десятка пулеметных танкеток, командирских и при саперном батальоне, но такие машины никто не учитывал, пользы в бою от них никакой. А сейчас вместе с ними едва полторы сотни боевых машин наберется — русские целенаправленно старались выбивать в первую очередь именно танки.

Его корпус только утром занял Йонаву, Каунас находится в тридцати километрах южнее, идет мучительное вышибание русских из Литвы, причем пленных почти нет. Русские не сдаются, и отнюдь не потому, что не хотят жить, и не дезертируют при отступлении, так как знают, что будут немедленно убиты восставшими хуторянами, мятеж литовцев в городах был недавно подавлен с необычайной суровостью…

Подбитый Т-28, у которого лежат погибшие танкисты — характерная картина тех боев, что шли в июне 1941 года в приграничной полосе…

— Гудериан буквально вбил между болотами Полесья и Беловежской пущей огромный клин, и сделать мы ничего не можем, только пятится. Как только немцы выйдут к Волковыску, и Болдин со своей 10-й армией не сможет их там задержать, 3-я армия окажется охваченной с трех сторон противником — и мы ничем помочь не сможем, сами едва отбиваемся. Но неделю простояли, этой ночью чуть отступим и снова дадим бой. Думаю, пару дней точно продержимся, потом придется отходить за Щару и там дать сражение.

Командующий 4-й армией генерал-лейтенант Чуйков за эти семь дней войны осунулся, почернел лицом, от постоянного недосыпания и хронической усталости глаза стали красными, с кровавыми прожилками, а щеки приобрели землистый оттенок. Не лучше выглядел и начальник штаба армии полковник Сандалов, на которого свалилась чудовищная нагрузка — любое неверное решение запросто могло погубить отходившие с ожесточенными боями дивизии. И так не успевшие провести мобилизацию соединения, понесли большие потери, и напоминали тень от себя прежних, несмотря на тоненькие «ручейки» пополнений, которые армия впитывала, как разогретый песок капельки росы. В стрелковых дивизиях численность рот уменьшилась вдвое, и редко где можно насчитать полную сотню красноармейцев. От двух танковых дивизий остались жалкие «ошметки», по три-четыре тысячи бойцов и командиров, и совокупно едва сотня танков вместо прежних пятисот. Да и собственная авиация практически прекратила борьбу — 10-я САД понесла за семь дней непрерывных боев чудовищные потери, которые до начала войны и представить было трудно. Все полки вчера убыли в Оршу за новой матчастью, только на пинском аэродроме осталось несколько новых «пешек» и «яков», которые использовались исключительно для разведывательных вылетов. И это все от прежних двух с половиной сотен самолетов, и горестно осознавать, что какое-то время придется отбиваться самостоятельно, надеясь исключительно на ВВС Западного фронта.

— Ситуация не такая и паршивая, могло быть и хуже.

Чуйков склонился над картой, отмахиваясь от комаров, что изводили своим писком. Стемнело, и единственный источник света шел от «летучей мыши», подвешенной к потолочной балке — под штаб армии обычно выбирали стоявшие на отшибе дома, транспорт тут же загоняли под деревья, тщательно маскировали. Война отучила от беспечности — скопление автомашин сразу говорило германским летчикам о наличии штаба, и бомбежка следовала неотвратимо. Да и дороги днем были практически пустынными, поток беженцев схлынул, все успели уйти на восток, за Барановичи, отчаянной обороной части арьергарда смогли дать время — кому для отступления на новые позиции, а большинству гражданских для спасительного бегства. Теперь переходы войсковых колонн осуществлялись исключительно по ночам, вперед всегда отправляли артиллерию — именно пушки и гаубицы своим смертоносным огнем останавливали продвижение моторизованных колонн противника, или существенно его замедляя. Когда вокруг рвутся снаряды, а над головами вспухают «облачка» шрапнели, саперам сразу становится не до восстановления мостов, даже засыпать воронки на проселках становится проблематичным занятием. Свою лепту вносит и пулеметно-винтовочный огонь — в лесах и вдоль дорог, бесчисленных ручейков и каналов, по заболоченным пустошам — везде беспрерывно идет своя война, не менее ожесточенная, даже свирепая. Днем и ночью, безостановочно, выматывающая и изнуряющая, а давно известно, что силы человеческие далеко не беспредельны. Люди ведь устают, к тому же каждому из них хочется жить, а не погибнуть от пули снайпера.

Сама местность западно-белорусских лесов и болот севернее знаменитого Полесья, сама по себе малопригодная для наступления моторизованных колонн, хороших дорог не просто мало, их всего две, причем не замощенных. Остальные обычные проселки, идущие через лесные чащи, мостики и гати — их также минировали, повсеместно устраивали завалы, выставляли на прямую наводку полковые пушки и «сорокапятки». И так через каждые полтора-два километра, то засада, то укрепленная наспех позиция со вкопанным танком. А далеко позади батарея или дивизион тяжелой артиллерии, уже сделавший пристрелку, и на орудийные щиты нанесены данный, а у радиостанции застыли наготове связисты. И немцы каждый раз попадают под короткий, но мощный обстрел артиллерии, вынуждены разворачиваться в боевые порядки и с хода сбить заслон. Иногда удается, но чаще фашисты отбрасываются с потерями. Ведь каждая из дорог прикрывается дивизией, их выстави три, взяв под контроль продвижение по железнодорожному пути. Целый корпус был растянут за Кобрином, при поддержке танков и кавалерии. А в это время второй с танковой дивизией поспешал к речке Ясельда и там занимал оборону, уже отнюдь не шуточную. Подтянули от Барановичей даже 120 артполк РГК с восьмидюймовыми гаубицами, способными отправить в полет снаряды весом в «добрый» центнер, да и взрыв фугаса таков, что легкий танк переворачивается, если в десяти метрах от него будет попадание. А если сам танк накроет, то катки в разные стороны разлетаются, а сама машина превращается в искореженную груду непонятно чего — определить просто невозможно. Насмотрелись уже на подобные казусы, хоть и крайне редки они, но на врага производят неизгладимое впечатление.

Так что от Бреста до Березы больше сотни верст, и немцы шли их семь дней, буквально «прогрызали» с боями каждый километр. Умеют воевать, в том им не откажешь — любой другой противник уже бы отказался от замысла, а Гудериан прет и прет, хотя потери у него явно чувствительные. Но воюет хитро — пустил вперед пехотные дивизии, сразу два корпуса. Инфантерия и проламывает оборону каждый раз, находит способы обойти, переходят даже болота. Сразу же возникает «мешанина», бои идут беспрерывно, но свои пятнадцать километров в день немцы преодолевают, пусть с большими потерями. Это в первые три дня войны они лихо до Кобрина добрались, а теперь темпы существенно упали, хотя и остаются для пехоты необычайно высокими. А танки Гудериан приберегает, только для поддержки иной раз отправляют по роте или две, выжидает, не хочет нести потерь, которые понесли в боях за Жабинку и Каменец, а потом и за сам Кобрин.

— Ничего, как только подойдет 21-я армия, мы погоним немцев обратно. Нужно продержаться две недели, вряд ли больше.

Чуйков склонился над картой — обстановка штабными операторами уже была нанесена карандашом. Положение на линии собственной армии пока не внушало опасений, хотя рубеж на речке Ясельда, за который два дня шли упорные бои, пришлось оставить, снова углубившись в леса, наглухо перекрывая дороги от Пружан и Березы-Картузской. Пинское направление отправились прикрывать 75-я стрелковая дивизия при поддержке речной флотилии, там немцы вообще мало продвинулись, по болотам обходы не сделаешь. Сосед с севера 10-я армия Болдина — в сокращенном составе, отвели только бывшую КМГ фронта, и передали подошедший 47-й корпус генерала Поветкина. А вот 4-й армии выделили всего две стрелковые и кавалерийскую дивизию, еще перебрасываются по железным дорогам два стрелковых корпуса с танковой дивизией. К несчастью, на северном фланге немцы овладели Олитой и Каунасом, 3-я танковая группа отбросила 50-я дивизию и наступает на Вильно — туда отправили механизированный корпус Ахлюстина и выдвигают несколько стрелковых соединений с кавалерией. Сдавать столицу Литовской ССР без боя 13-я армия не собирается…

Этому германскому Pz-IV теперь предстоит отправиться на переплавку, а экипаж получит вожделенную землю «унтерменшей», но только для «вечного жительства» — по два метра на каждого вполне хватит, недаром так хмуро взирают арийцы в пилотках. Но победы над фашистами давались нелегко — на заднем плане застыл Т-26 образца 1939 года, судя по башне и подбашенной коробке…

— Наши танковые и механизированные дивизии имеют все требуемые вспомогательные части и подразделения, свою полевую и зенитную артиллерию, хорошо развитую службу тыла. Полностью готовая рабочая структура, Георгий Константинович, будет большой ошибкой ее упразднять, абсолютно не рациональное решение, прямо-таки ошибочное, не совсем продуманное, — Василий Иванович чуть не употребил термин «вредительское», но говорить такое по прямому проводу начальнику Генерального штаба вверх легкомыслия, того самого, которое на грани преступного.

А потому поспешил быстро исправиться:

— Просто нужно незамедлительно приспособиться к тем реалиям, которые уже продиктовала нам начавшаяся война. Требуется только добавить необходимые обозы на конной тяге, что в конце-концов не так и архисложно — лошадей у нас везде хватает, можно даже реквизировать обывательские подводы, как сделали по моему приказу. В состав этих новых дивизий просто ввести еще два стрелковых полка к штатному моторизованному, можно даже один, взятый из обычной дивизии или даже направить запасной полк. И со временем добавить по полку, по мере их формирований, что сделать намного легче и быстрее, чем с нуля формировать новые дивизии, которым требуются значительные сроки на подготовку.

Кузнецов говорил громко и четко, связь с Москвой действовала, и голос начальника Генштаба Жукова был хорошо слышен — благо прямой провод ВЧ из Москвы через Лиду с Гродно у Генштаба имелся. Нужно упредить Георгия Константиновича от поспешных решений, которые тем уже точно прорабатывались. Ведь к середине июля грянет очередная «реорганизация», такая же поспешная и непродуманная, как многие решения, которые принимал в горячке катастрофических поражений на фронте Георгий Константинович. И главное из них расформирование всех механизируемых корпусов и танковых дивизий, кроме «сотых», сформированных по сокращенному штату. Потом, правда и те расформировали из-за страшных потерь в бронетехнике и огромной нехватки автотранспорта.

А ведь куда проще было провести простое переименование механизированных корпусов и танковых дивизий в стрелковые, а не «разгромить» их волевым решением, которое потом самим же и пришлось исправлять с большими трудностями уже через полтора года войны. В свое время Василий Иванович неосторожно брякнул самому Сталину, когда получил назначение на командование 1-й Ударной армией, в которой насчитывалось множество стрелковых бригад без всяких промежуточных органов управления — «какой же дурак расформировал стрелковые корпуса». Тогда Иосиф Виссарионович ему ничего не ответил, но в победном мае сорок пятого с усмешкой неожиданно признался, что «этим дураком» был именно он, и хорошо, что вовремя понял какую фатальную ошибку в июле 1941 года совершил бывший тогда начальником Генштаба Жуков.

— Эта мера позволит в течение очень короткого срока, буквально двух-трех недель, а то и вообще дней, если имеются подготовленные полки, я говорю о запасных частях, пополнить действующую армию на фронте полностью боеспособными, и главное — уже обстрелянными соединениями, командование которых получило боевой опыт. Можно будет быстро задействовать сразу несколько десятков вполне подготовленных стрелковых дивизий, переформированных из танковых и механизированных, пусть временно трех полкового состава, вместо пяти по штату — двух, а не трех стрелковых, и одного, а не двух артиллерийских полков.

— Мне доложили, что вы проводите реорганизацию 33-й танковой и двух механизированных дивизий из состава 11-го мехкорпуса?

— Я пока развернул их как «усиленные» на один стрелково-пулеметный полк бригады по действующему штату для УРов, мне нужны полевые войска, чтобы удерживать фронт. В каждой такой дивизии сформировали управления еще двух стрелково-пулеметных полков за счет сокращения штабных служб самой дивизии, и прибывающего в полосу армии комсостава из оставляемых у границы укрепрайонов. К двум имеющимся стрелковым батальонам моторизованного полка, добавили три пулеметных батальона, отошедших с занимаемых позиций — по одному на полк. И еще четыре стрелковых батальона двух новых полков — последние сформированы из саперов и строителей, которые возводили ДФС 64-го, 66-го и 68-го укрепрайонов. Пульбаты берутся с первых двух УРов, которые сразу отводятся в Гродно и за Неман, где и развернем на позициях эти три «дополнительных» дивизии. Переформирование «подвижных» соединений в стрелковые, в виду хронического отсутствия автотранспорта, позавчера согласовано с генералом армии Павловым. Танковые бригады окончательно выведены в резерв армии.

— Решение правильное, действуйте исходя из ситуации. Новые номера дивизий получите немедленно, потом потихоньку переведете на обычный штат, а пульбаты и строителей с саперами отправите в тыл. Но не раньше, чем прибудут сформированные по мобилизации стрелковые или запасные полки, мы их вам немедленно отправим вместе с маршевым пополнением.

То, что Жуков не обрушил на него «гром с молниями», свидетельствовало об одном — Георгий Константинович заранее принял решение, внимательно изучив «записку», в которую Павлов с Еременко неизбежно внесли от себя определенные дополнения. Сейчас происходит отделение «зерен от плевел», так сказать, а потому обычно резкий в общении с подчиненными генерал армии говорит с ним необычно для себя весьма доброжелательно, сам перешел на «имя-отчество», что бывало крайне редко.

— Нам очень нужно сохранить танковые войска, Георгий Константинович, слишком большие потери в танках, но особенно в автотранспорте. Хотим или не хотим, но нужно сильно «урезать» состав танковых батальонов и рот. По мере увеличения выпуска бронетехники штаты можно снова увеличить, однако сейчас ничего другого нам не остается. Сами механизированные корпуса нужно сохранить, только необходимо временно перевести на бригадный состав, как раньше, я имею в виду те четыре танковых корпуса, что имелись у нас в тридцать девятом году до их переформирования.

— Меры уже приняты, Василий Иванович. Пяти батальонные бригады бывших танковых дивизий слишком громоздкие, каждая будет переформирована в две отдельные танковые бригады, по три батальона Т-26 с КВ, придаваемые армиям и стрелковым корпусам. Что касается танковых бригад механизированных дивизий, то они будут также «раздвоены», по два танковых и одному мотострелковому батальону в каждой. И пополнять будем Т-34 и Т-40, других танков, как вы знаете, мы не производим. По три танковых и уже имеющейся в штате моторизованной бригады на каждый механизированный корпус вполне достаточно, автотранспорта хватит, наберем дополнительно по мере необходимости из стрелковых соединений. Кроме того, остаются оба дивизионных мотоциклетных батальона, будут сведены в отдельный полк. А вот разведывательные батальоны будут введены в состав собственно бригад — роты слишком слабы по составу, чтобы вести бой в наступлении.

Василий Иванович чуть ли не выдохнул с облегчением — прошлый раз в наркомате и ГАБТУ принялись за расформирование настолько рьяно, что даже не подумали, как приспособить уже имевшиеся структуры. А ведь чего проще как взять имеющиеся танковые полки, добавить в каждый по батальону мотопехоты, и получить готовую танковую бригаду, с которыми провоевали до сорок пятого года. Сейчас в некоторых случаях так и поступили, но куда чаще заново «сколачивали» бригады, штаты которых постоянно пересматривали в сторону уменьшения. А тут в Генштаб поступило уже готовое решение (выверенное на опыте самой войны, о чем там не подозревали), именно в таком виде танковые корпуса и дошли до Берлина…

Долгие годы по окончании войны с белорусских и украинских полей вывозили вот такие оставшиеся «памятники»…

— Должен сидеть в Налибокской пуще у костра, среди таких же «окруженцев». Минск уже как два дня пасть, а немецкие танки должны выкатиться к самой Березине. Но ничего подобного прошлому разу сейчас не произошло — моя армия все еще у пограничных столбов Восточной Пруссии. Вот и сыграли мы втроем с Морозовым и Чуйковым в «чапаев».

Василий Иванович хмыкнул, прошелся немного по дорожке, вот такая у него утренняя прогулка по крепостному парку. Далеко на западе громыхало, но это отнюдь не гром — тяжелая артиллерия продолжала обмениваться полновесными залпами, благо экономить снаряды не только не приходилось, наоборот, нужно было как можно скорее хоть немного опустошить окружные склады, набитые боеприпасами под завязку. Их нужно было быстрее израсходовать, благо было из чего пострелять — полтора десятка полков корпусной артиллерии, что были приданы перед войной соединениям 3-й и 10-й армий, считая и артиллерию РГК. Фактически по одному полку в три-четыре дивизиона на каждую стрелковую дивизию имелось. Это «благополучие» достигнуто в основном за счет 10-й армии генерал-лейтенанта Болдина, которая заняла позиции у Волковыска, в ее составе остались только «подвижные» дивизии бывшей КМГ, причем 36-ю кавдивизию удалось «отжать», также как и два стрелковых корпуса со всеми средствами усиления. Именно превосходство в тяжелой артиллерии, хорошо обеспеченной боеприпасами, и позволяло до сих пор уверенно сдерживать продвижение германской пехоты. Противнику приходилось действовать уже осторожно, в двух случаях инфантерия уже напарывалась на «огневой мешок». А ведь тогда немцы просто триумфально прошлись по «белостокскому выступу», собирая десятки тысяч пленных с гигантскими трофеями, с несколькими тысячами тонн дармового горючего, которым заправляли свои танки до Смоленска.

— В прошлый раз мы совершили все ошибки в подряд, которые только можно было сделать, а немцы при этом действовали предельно рационально и безошибочно. К тому же их уверенность в собственных силах росла с каждым днем, а мы поддались панике, что стало гибелью войск Западного фронта. Сейчас все «сглажено» — и никакого беспокойства Москвы и Минска не видно, даже Павлов перестал дергаться, ситуация его не «припекает». Да и здесь оборона не прорвана в первый день — а теперь ее хрен преодолеют.

В последних словах Кузнецова не прозвучало никакого бахвальства — все три дивизии 4-го корпуса цепко продержались в укрепрайоне вот уже семь дней, и сейчас их число за счет переформирования 33-й танковой дивизии увеличилось до четырех полнокровных соединений. Именно укомплектованных по полному штату, ведь перед началом боев полки имели за счет саперов, строителей и бойцов пульбатов двойной комплект красноармейцев и командиров, а понесенные потери потому оказались терпимыми. Ожесточенные бои все время шли только под Августовым, где сражалась 27-я дивизия, постоянно поддерживаемая резервами. При необходимости можно и оставить охваченный с трех сторон выступ, отвести части за Бобр, южнее к Липску, значительно сократив линию фронта. Но сейчас отход преждевременен — все внимание противника сейчас приковано именно к этому участку, и в каждодневных атаках теряются сотни солдат вермахта.

В самом Гродно сейчас спешно формировался гарнизон из двух бывших механизированных дивизий — опыт недавней четырехдневной обороны Ковно войсками 11-й армии генерал-лейтенанта Морозова наглядно показал, что старые крепости с их фортами стойкая пехота при поддержке артиллерии вполне может удерживать, и с наскока одной инфантерией такие фортеции германцам не взять. Гродно посильнее будет бывшей столицы буржуазной Литвы — крепость возводили перед прошлой мировой войной, и генерал-лейтенант Карбышев, тогда еще подполковник царской армии, укреплял и ее, и Брест-Литовск. Сейчас Дмитрий Михайлович отнюдь не заторопился в тыл, попросил оставить его на фронте — увлечен своей работой военного инженера и фортификатора, чего тут скажешь.

Осовецкий укрепрайон, прикрытый двумя дивизиями 2-го стрелкового корпуса, также стойко держался, вернее, немцы вяло атаковали, больше демонстрируя наступление, чем ведя его на самом деле. Пойма Бобра заболочена, на южном берегу восстановлены позиции царских времен, да и старая крепость, уже раз выдержавшая осаду, показала, что времена для нее не изменились, если есть бойцы, готовые в ней насмерть сражаться.

Вызывал определенные опасения только рубеж по Нареву, куда отходили, ведя арьергардные бои, в относительном порядке все шесть дивизий 1-го и 5-го стрелковых корпусов, переданных из состава 10-й армии — Павлов с Еременко все же убрали Болдина с армейским управлением, а его заместителя генерал-майора Голубева напрямую подчинили командарму-3. За реку уже были отведены пульбаты 64-го укрепрайона, но теперь в обороне можно было рассчитывать только на возведенные полевые укрепления. Да еще на вкопанные по башню подбитые и поломанные танки из состава двух мехкорпусов, которые сумели вытянуть тракторами. И теперь десятки этих Т-32 и БТ превратились в бронированные огневые точки, которые так просто не сковырнешь. На сами танки навесили гусеничные траки — какая-никакая, но дополнительная защита, которую 37 мм пушка только в упор пробьет. Но врагу безнаказанно стрелять не дадут, в ответ 76 мм фугас прилететь сможет, да и к «сорокапяткам» снарядов более чем достаточно. Да и бойцы уже обстреляны, и никто в панику не ударится, не побежит, не начнет истошно вопить, что «все пропало» — первый день войны показал готовность многих сражаться до последнего патрона. А если есть стойкость и вера в себя, то нет места панике. «Крикунов» и трусов перестреляли в первый же день войны, да и в тылу самыми жесткими мерами навели порядок.

Да, потери значительные, но потихоньку прибывают от Минска мобилизованные и явившиеся добровольно в первые дни войны, уже отслужившие в рядах РККА бойцы, среди которых достаточно много коммунистов и комсомольцев — наиболее стойкий в моральном плане элемент. Их сразу же ставили на довольствие, обмундировывали в новенькую форму, даже выдавали кожаные сапоги, не «кирзу» — и одно это сразу же производило должное впечатление на бойцов, не привыкших к подобному вниманию со стороны начальства, чего уж там — таковы советские порядки. Но опять же — почему не выдавать людям все необходимое, несмотря на вой тыловой «сволочи», которая предпочла бы все сжечь, или вообще оставить неприятелю, чтобы не нарушать отчетности и не выдавать необходимое войскам, так как те не имеют оформленных по всем правилам и с печатями требований. Даже в его полномочиях поначалу усомнились интенданты, пришлось жестко и наглядно показать у кого в Белостоке власть, отправив «нерадивых» в окопы. Склады нужно всячески «разгружать», вывезти просто физически невозможно, ни железной дорогой, которую бомбят, ни автотранспортом. Много чего навезли перед войной в квадрат от Белостока до Гродно, и от Лиды до Барановичей, и немцам немало из этих трофеев досталось, несмотря на все подожженное и взорванное. И не только вермахту — население Лиды обеспечило себя на всю войну солдатскими одеялами, растащенными обывателями в течение суток с одного склада, да так помногу брали, что потом одежду всем жителям пошили. И это только один склад из общего перечня в несколько десятков подобных больших хранилищ, не считая мелких, и баз ГСМ.

— Нужно продержаться еще немного, хотя бы с недельку — тогда можно будет сорвать «дранг нах остен». Наступать на восток, имея в ближних тылах крупные очаги сопротивления, будет весьма затруднительно, особенно когда все значимые мосты взорваны…

Так выглядели все дороги и проселки «белостокского выступа» — начался тотальный «драп», стоило командованию 3-й и 10-й армий потерять управление. И мало кто сражался — массово поддались панике, даже один маршал Советского Союза, сняв свою форму, пробирался на восток без документов, на подводе, в крестьянской одежде, позабыв о том, что просто обязан принять на себя общее руководство войсками. Оттого и такие жуткие картины, ставшие повсеместным явлением…

— Сегодня ночью штаб фронта убудет из Паневежиса в Ригу, а оттуда, если потребуется, в Венден. Но не думаю, что нам придется покидать столицу Латвии — линия фронта пройдет по оборонительным позициям прошлой войны с германцами, сейчас они приводятся в порядок силами строителей и местного населения, мобилизованного на работы.

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов, хотя и выглядел смертельно уставшим человеком с темными кругами под глазами, но вел себя Федор Исидорович все эти дни вполне уверенно, с приказами вроде бы не запаздывал, никакой нервозности в управлении войсками не чувствовалось. Правда, третьего дня случился конфликт с армейским комиссаром 2-го ранга Борисовым, начальником управления политической пропаганды, который в ультимативной форме потребовал от Морозова удерживать Каунас, обозвав трусом. Василий Иванович ответно вспылил — и бросил страшное обвинение, суть которого смертельна опасно для обоих. Не специально ли, товарищ комиссар потребовал возвращения семей комсостава, чтобы поставить их под удар врага. А затем последовал второй вопрос — а не сознательно ли начальник УПП Главпура занимался всемерным ослаблением боеготовности войск округа накануне войны, под предлогом борьбы с так называемым «паникерством», и имеется ли у него письменный приказ на этот счет от наркома обороны. Или все делалось исходя из собственных на этот счет соображений «товарища» Борисова.

Конфликт между ними вспыхнул подобно охапке сухой соломы подброшенной на тлеющие угли костра. Обвинение в предательстве или тупости страшная вещь, а устное указание недавно снятого с ПУРа армейского комиссара 1-го ранга Запорожца, как говорится, к делу не подошьешь. К тому же Василий Иванович, тот самый, командарм-3, его надоумил, вечером 21 июня рассказав о «подметном письме» от односельчанина Борисова, увидевшего комиссара случайно в Риге утром 20 июня у штаба. Обвинения страшные по нынешним временам — товарищ Борисов злонамеренно скрывает от партии свое поповское происхождение, а также службу в отрядах генерала Каппеля и белогвардейской армии адмирала Колчака.

Бросил слова в горячке, и тут же увидел, что попал в цель — у оппонента побелело лицо и округлились глаза. И выложил письмо на стол, сказав, что в суматохе первых дней войны совершенно позабыл о нем — мол, подбросили, выдавать Кузнецова не хотелось, и так Василий Иванович ему во многом помог, и до войны, и в первые дни. И сразу же «завертелось» — член Военного Совета корпусной комиссар Диброва набросился на бумагу как коршун на цыпленка. И неважно, верно ли там написано, или ложь, но «сигнал» получен. А там дело такое — или комиссара под трибунал, либо Морозова за клевету немедленно снимать с армии. Командующий фронтом выбрал первое, тут же позвонив наркому обороны и в Генштаб, испросив указаний. Реакция последовала немедленно — Борисова незамедлительно под конвоем доставить в Москву, а там пусть с ним новый начальник Главпура армейский комиссар 1-го ранга Мехлис разбирается, за одно сокрытие происхождения из классово чуждой семьи, что проверить легко, его из партии на счет раз-два вышибут, после чего начнется самое дотошное дознание…

— Это хорошо, что вы успели отвести 29-й стрелковый корпус за Вилию — иначе бы его смяли походя. И отвели войска из Каунаса вовремя, промедлили бы до утра, попали бы в окружение. Теперь нужно выводить армии за Двину — латыши более лояльны к советской власти, можно будет удержаться на позициях, благо они там имеются.

Отход советских армий из Литвы происходил с арьергардными боями, на целых четыре дня удалось задержать немцев у Ковно, штурм старой крепости дорого обошелся противнику. Не менее ожесточенные бои пошли на рубеже Дубиссы, где контрударом на Расейняй 3-го механизированного корпуса была остановлена 4-я танковая группа Эриха Гепнера. Там пошло настоящее побоище — в сражении Кузнецов задействовал еще две танковые дивизии и обе противотанковые бригады, подтянул пехоту. И только вчера отдал приказ на отход, когда 56-й моторизованный корпус противника совершенно неожиданно, непонятно каким образом прорвался к Йонаве. Пришлось отводить войска севернее, на Кедайняй, и закрепляться на очередной речушке, благо их в здешних краях превеликое множество. А вот 11-я армия вовремя ушла из Ковно — 3-я танковая группа Гота нанесла сильнейший удар на Пренай, прорвала позиции 29-го стрелкового корпуса. И пойди немцы на север, то 16-й и 65-й стрелковые корпуса могли оказаться в окружении, но непонятно почему немцы упустили столь важную для них победу — их танки неожиданно повернули на восток, на Вильно.

— Собственно рижский участок будет оборонять 8-я армия Собенникова, на линии старых позиций. По обе стороны от Екабпилса уже развертывается 27-я армия Берзарина, это сосед справа. Ваш фронт от Ливаны до Брацлава — там выдвигается 59-й корпус 22-й армии Западного фронта, будет растянут на Поставы, а там на Вилейку. Так что стык со своей 13-й армией генерал Павлов закроет собственными резервами. Вильно никак нельзя отдавать, однако Генштаб указывает армиям встать на старых позициях, которые остались от империалистической войны. Нужно там остановить немцев и не пропустить их дальше на восток.

Василий Иванович только кивнул в ответ, мысленно радуясь, что не попал под удар сразу двух танковых групп с неминуемым разгромом армии. А так пусть «соседи» отбиваются, у них сил намного больше, да и подкрепления к ним сразу в виде трех армий подходят, после чего чуть ли не удвоение дивизий на Западном фронте произойдет.

— Да, совсем запамятовал — звонили из Москвы по поручению Мехлиса, сказали, что ваши обвинения подтвердились. Да уж — не ожидал!

Кузнецов чуть кивнул, и Морозов прекрасно понял им недосказанное, и замаскированную в словах укоризну — «ты должен был отдать это письмо сразу же, тогда бы многих проблем удалось бы избежать, и головной боли не было от этого комиссара». А то, что сейчас на Борисова всех «собак навешают» сомнений не имелось. Все прекрасно знали о жестокости и крутом нраве бывшего наркома государственного контроля, и то, что в своих решениях Лев Захарович всегда, как говорится, «рубит с плеча».

Одно только непонятно — как «тезка» смог за два дня до начала войны предвидеть, что именно армейский комиссар Борисов прибудет в Ригу накануне и попытается вмешаться в события⁈

С началом войны производство тяжелых танков КВ на Кировском заводе было серьезно увеличено — до сентября передано почти четыре сотни таких танков, а до начала войны выпустили едва семь сотен машин с учетом отгруженных армии, но еще находящихся на заводе. И если бы не блокада Ленинграда, производство «климов» только бы увеличивалось с каждым месяцем…

— Товарищ Еременко, мы ознакомились с докладной запиской командования Западного фронта по реорганизации механизированных и танковых частей Красной Армии. Да, вы правы, у нас нет столько автотранспорта, чтобы обеспечить наши моторизованные войска по полным штатам. Пожалуй, следует признать, что как бывший начальник автобронетанкового управления генерал Павлов был прав, когда полгода назад возражал против формирования танковых дивизий, предлагая оставить только одни танковые бригады, но тогда некоторые товарищи не прислушались к его мнению.

Сталин медленно прошелся по кабинету, и сказанные им слова означали очень многое — ведь среди «некоторых товарищей» тогда был он сам. Именно Иосиф Виссарионович признал точку зрения начальника Генерального штаба Жукова единственно верной, и хорошо, что бригады Т-26 не раздергали по мехкорпусам, где они оказались бы полностью бесполезными, а распределили по отдельным дивизиям, придаваемых армиям. Но автотранспорта так и не нашлось, его хотели взять по мобилизации из народного хозяйства, потому сформированные соединения представляли собой обычные крайне слабые по составу пехотные формирования с одним артполком, усиленные танковой бригадой из пяти батальонов — четырех легких Т-26 и одного батальона КВ, кое-где замененных на Т-28.

— Думаю, вы правы — из состава этих соединений следует вывести танковые бригады, полностью обеспечив только их требуемым автотранспортом и бронетехникой, но уже по значительно сокращенным штатам. Одну бригаду следует оставить на фронте, вторую держать в резерве для полного укомплектования, и считать их «отдельными». Взамен передать в состав дополнительно по два сформированных по мобилизации полка пехоты, превратив их тем самым в обычные стрелковые дивизии. Мы правильно поняли, товарищ Еременко, предложения командования Западного фронта?

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — Еременко постарался ответить как можно уверенно, искоса поглядывая на стопку бумаг, в раскрытой картонной папке, что лежала на столе у «хозяина», а так Иосифа Виссарионовича именовали за глаза, но мысленно. Знакомая папочка, отправленная в трех экземплярах, но по разным «адресатам».

— Что вы скажите на этот счет, товарищ Жуков?

Сталин повернулся к начальнику Генштаба, который сидел за столом рядом с наркомом обороны маршалом Тимошенко, напротив Молотова, Берии, маршала Ворошилова и начальника Главпура РККА Мехлиса.

— Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов с моего разрешения перевел бывшую 33-ю танковую и две механизированных дивизии из состава 11-го мехкорпуса на штат стрелковых дивизий укрепрайона. Требуется гарнизон для обороны крепости Гродно и нового Неманского УРа, где необходимо незамедлительное усиление. Я дал на этот счет указание — если мы отойдем от Нарева и Бобра, а такое более чем возможно, так как давление неприятеля возрастает, то нужно удержать Гродно и Сопоцкинский узел 68-го укрепрайона. Что касается имеющегося там 11-го механизированного корпуса, то его необходимо перевести на бригадный состав из-за больших потерь в танках и автотранспорте, что стало результатом крайне неудачного контрудара конно-механизированной группы Западного фронта. Это так же касается и механизированных корпусов других фронтов, которые понесли тяжелые потери во время неудачных наступательных действий.

Еременко прекрасно понимал, что их с Павловым предложения еще позавчера (оговорка характерная сделана) тщательно изучены наркомом обороны и начальником Генштаба, и сам Сталин в курсе дела. Жуков специально созвонился с Кузнецовым, благо прямой провод ВЧ из Москвы через Лиду с Гродно у Генштаба имелся. Сейчас Георгий Константинович, прекрасно зная, кто на самом деле явился настоящим инициатором, просто ткнул его носом в собственные промахи и упущения, и крыть в ответ нечем. Они с Павловым еще три дня тому назад сами дали свое «добро» командарму-3 на вывод танковых бригад в резерв армии, чтобы иметь возможность в случае прорыва немцами обороны одного из двух укрепрайонов немедленно подкрепить этот участок танками, контратаковав штурмовые части противника из глубины.

— Это хорошо, что товарищи Павлов, Еременко и Кузнецов быстро делают выводы из опыта начавшейся войны, пусть только касательно войск 3-й и 10-й армии. На других фронтах тоже происходит подобное — восемь механизированных корпусов, на которые мы так рассчитывали, в первых же боях показали полную несостоятельность, и понесли большие потери. Не думаю, что оставшиеся семь корпусов дадут более приемлемый результат.

Сталин прохаживался по кабинету, мягкий ковер глушил шаги. Неудачное начало войны его скорее озадачило, чем обескуражило, и он уже несколько раз указывал на неумение военных использовать имеющиеся у них в распоряжении соединения. Необходимо было как можно быстрее принимать нужные решения, чтобы избежать негативных последствий, подобных тем, которые уже имели место в боях под Бельском, Расейняем, Луцком и Ровно. Везде, где вводились в действие фронтовые КМГ, следовали неудачи, сопровождавшиеся тяжелыми потерями в бронетехнике.

— Что лучше иметь — две танковые бригады, пусть вдвое меньшие по составу, и нормальную стрелковую дивизию, или одну танковую дивизию, которая сама по себе непонятно что? Нужны ли они нам в таком виде?

Иосиф Виссарионович обычно размышлял вслух, задавая себе вопросы и отвечая на них после обдумывания. Так Сталин поступал всегда, когда уже приходил к решению, и просто сам себя проверял.

— Такие танковые и механизированные дивизии сейчас не очень нужны — генералы просто не умеют ими пользоваться. Да и автомашин действительно не хватает, взять их неоткуда, с этим фактом следует считаться. С бригадами будет много легче, они много меньше требуют автотранспорта, в них мало бойцов и командиров, но самих бригад будет вдвое больше. И это хорошо — при поддержке танков наша пехота действует в бою намного уверенней. А бригад хватит если не на все корпуса, то на многие из них, ведь так?

Последнее было сказано для генерала армии Жукова, на которого Сталин пристально посмотрел. Тот тут же поднялся со стула.

— Так точно товарищ Сталин. У нас сорок две танковые дивизии, будет столько же стрелковых, а имеющийся состав танковых бригад удвоен и доведен до 84-х соединений, по сотне танков в каждом — три батальона по сокращенным штатам. В ротах легких танков по десять Т-26, в тяжелых по семь КВ. Огнеметные танки будут сведены в семь отдельных батальонов. И еще тридцать стрелковых дивизий после реорганизации механизированных, сами мехкорпуса получат бригадную основу, которая была в танковых корпусах до лета прошлого года. Только не в три бригады, а четыре — три танковых и моторизованная пулеметно-стрелковая, с корпусными мотоциклетным и гаубичным полком, общей численностью личного состава в семнадцать тысяч бойцов и командиров при двух сотнях танков.

— Семьдесят две новые стрелковые дивизии нам очень нужны на фронте уже сейчас, как и без малого полторы сотни танковых бригад. Думаю, мы поставили товарища Павлова на округ преждевременно, нужно вернуть его на танковые войска обратно, там он принесет больше пользы. Западный фронт временно возглавит генерал-лейтенант Еременко, пока мы не примем необходимые политические решения. Война с фашистской Германией, которая покорила всю Европу, потребует от нашей страны неимоверных усилий…

С 1938 до начала войны на вооружение РККА поступило чуть более трех тысяч бронеавтомобилей БА-10 и БА-10М, по своему вооружению не уступающих танкам Т-26 и БТ, и при лучшей подвижности несколько уступающих в проходимости — привод шел только на заднюю колесную пару. Но при этом вдвое дешевле «двадцать шестого» и втрое БТ-7. Но опять же — блокада Ленинграда привела к тому, что Ижорский завод, их главный поставщик, прекратил поставки столь нужных бронемашин на фронт…

— Там где командиры сохранили хладнокровие и распорядительность, смогли проявить инициативу, там дрались не на шутку — немцы кровью умывались. Таковы 24-я Галицкого и 41-я Микушева стрелковые дивизии, да та же 67-я Дедаева в Лиепае, или 9-й мехкорпус Рокоссовского. Дрались красноармейцы, отлично воевать начали, только бестолковость высшего начсостава, его полную растерянность сразу подчиненные почувствовали, и начался «драп». Как у меня с 27-й дивизией случилось — первый день полки держали в Августове оборону, а нервишки у их комдива сдали. Вот и приказал отступать, оголив фронт. Сейчас дерутся хорошо, и об отходе никто не думает — но тогда я сам слабину дал непростительную, воевал как все — то есть никак. Растерялся, сам потерял управление войсками, заметался — вот и разгромили нас, растерзали, как трусливых зайцев! Вояки, блин!

Себя Кузнецов не жалел — у него было двадцать три года жизни, чтобы хорошо подумать над тем, что случилось 22 июня 1941 года. Рыба ведь с головы гниет — Болдин, Голубев, Коробков и он сам столько ошибок понаделали, что преступлением впору именовать. И что с того, что он потом две тысячи красноармейцев из окружения вывел, при этом шесть дивизий безвозвратно потеряв. И другие действовали не лучше, а некоторые вместо командования войсками самоустранились, будто война их не касается. Такие вещи недаром «параличом воли» именуют, и лишь самыми жесткими мерами генералитет РККА удалось в чувство привести, опасались инициативу проявить, действовать по своему разумению, приказов «сверху» ожидали. И сейчас та же «петрушка» на юге творится, только там изначально больше войск сосредоточили, вот у немцев успехи не столь выразительные как прошлый раз. Но бедлам везде, просто чудо, что беспорядок и тут не случился. А ведь вполне могла история повториться, однако назначение Коробкова не произошло, командармом остался Чуйков. Василий Иванович и тогда был противником держать главные силы 4-й армии в приграничной полосе, отчего с Павловым пошли конфликты и тот «сплавил» строптивца в Китай. Сейчас этого, к счастью, не случилось, с запозданием на полгода Дмитрия Григорьевича поставили не округ, и эта отсрочка оказалась спасительной.

И с Морозовым общий язык удалось найти, сумел его все-таки убедить, что война неизбежна, и надо к ней лучше подготовиться, чтобы под самый первый сокрушающий удар панцерваффе не попасть у пограничных столбов. И тот ведь внял, недаром семьи комсостава и собственную дочь в тыл успел отправить, а потому сохранил хладнокровие, не сдал нервами при ужасных известиях, как тогда случилось. И ведь есть результат — 2-ю и 3-ю танковые группы удалось «притормозить», стремительного прорыва у Гудериана и Гота не вышло. Да и у Гепнера, по большому счету тоже — комфронта Кузнецов более грамотно начал отводить войска, уничтожая мосты подчистую, организованно ведя арьергардные бои.

Вот потому изменился ход войны, катастрофы не случилось, теперь главное дождаться прибытия армий «второго стратегического эшелона», полностью отмобилизованных, свежих и полнокровных. И как только фронт стрелковых дивизий уплотнится до уставных норм, и даже меньше, будет создана устойчивая позиционная оборона, эшелонированная в глубину, с сильными резервами, на этом блицкриг окончится, немцы уже не смогут громить Красную армию по частям, как им удавалось в реальной истории до поздней осени 1941 года. И это к лучшему — те два с лишним миллиона красноармейцев, что должны в плен попасть, а они основа кадровой армии, будут дальше вполне уверенно воевать, как и происходит сейчас на фронте. Перелома в настроении не произошло, страх отхлынул, уверенность появилась — значит, война пойдет дальше по иному сценарию, хотя отходить, конечно, придется, слишком противник пока силен.

Но то лишь временно — полтораста дивизий против четырехсот не потянут войну, даже с полусотней дивизий союзников в придачу. В Берлине сейчас даже не подозревают о тех масштабных приготовлениях Советского Союза, у которого к началу войны имелось развернутых три сотни одних дивизий, пусть неукомплектованных большей частью, но их все-таки в полтора раза больше, чем во всем вермахте, и эта пропорция сохраняется в сравнении с «армией вторжения». И добавится еще две сотни дивизий, перманентная мобилизация уже началась, войска есть чем вооружать — пушки и танки бездарно не потеряны, самолеты на аэродромах не побросали.

Главное, «драпа» уже не будет, пропала растерянность, чуть успокоились, пришли в себя и воевать начали серьезно. До падения Минска еще далеко, тот же Вильно пока еще не взят немцами, а ведь сегодня 29 июня. Так что противник здорово ошибся, переоценив собственные силы и недооценив РККА. А ведь изменения произошли, и пусть не такие значимые, как можно было надеяться поначалу, но ощутимые.

— Танки и пушки, именно они и решат исход противостояния в этом году. Главное, снаряды имеются, пока воевать за счет запасов можно.

Кузнецов оторвался от бумаг, еще раз перепроверив по памяти цифры штата «сокращенной» стрелковой дивизии образца июля 1941 года. Численного состава в двенадцать тысяч вполне достаточно, пулеметов тоже станет меньше, число ездовых с повозками также сокращено, автомобилей вообще вдвое меньше осталось. Изъят из дивизии и гаубичный артполк, переданный в состав корпусной артиллерии.

— Пусть Генштаб эту «лапшу» и кушает, — Василий Иванович усмехнулся, отодвинув бумаги. Он заранее, еще до начала войны расписал несколько вариантов, которые принимались в ее ходе, и сейчас просто переписывал подготовленные тексты, внося уточнения. Их требовалось немало, ведь катастрофы не произошло, масса вооружения не брошена, и не досталась трофеями немцам. Главное еще есть танки, много танков, несмотря на ежедневную убыль. И то, что не свернули выпуск бронетехники устаревших типов великое благо — тот же Т-26 давно отлажен в производстве, ежемесячный выпуск в полторы сотни машин будет увеличен, причем все с утолщенной броней. Так что массового выпуска Т-60 не будет — при почти равной цене Т-26М с этой «малюткой», сравнение боевых характеристик ни в пользу последнего танка. «Сорокапятка» не 20 мм ТНШ, в башне два танкиста, не один, имеется радиостанция, а лобовая броня более чем приличной толщины, попадания 37 мм снарядов держит уверенно, если только не в упор прилетит. Так что выпуск «двадцать шестых» будет только нарастать — для каждой из восьмидесяти четырех отдельных танковых бригад требуется по семьдесят пять «двадцать шестых». Сейчас они пока имеются, выпустили до войны больше десяти тысяч штук, но «расход» пропорционально увеличивается с каждым днем.

В Ленинграде без всякого сомнения «упрутся», на Кировском и Ижорском заводах умеют работать, до осени выпуск удвоят. Но и трех сотен танков ежемесячно маловато, чтобы покрыть убыль. Правда, есть один нюанс — действовать легкие танки будут при поддержке КВ. Массированное применение «климов», двух сотен машин в ежемесячном выпуске вполне достаточно для укомплектования сразу десяти тяжелых танковых полков «сокращенного состава», в осенних боях неизбежно даст нужный результат.

— Если КВ уже в сентябре пойдут в бой полками, а не ротами — немцы могут и не выдержать…

Немецкие солдаты внимательно рассматривают экранированный Т-26М последних выпусков. Дополнительную защиту получила сама башня с подбашенной коробкой, причем с «достаточными миллиметрами» брони — лба до 40 мм, с боков до 25–30 мм совокупно. Незащищенными были борта корпуса с ходовой частью, но попадания в них происходили не так часто, и корма. Танк получился перетяжеленным, вес достиг двенадцати тонн, и несмотря на то что двигатель форсировали, а подвеску усилили, поломки неизбежно шли одна за другой, стоило «отцам-командирам» этим машинам устроить «забег». А как танк непосредственного сопровождения пехоты в бою на «голову» выше, чем тот же Т-60, который в ноябре массово пошел в войска…

— Дивизия отводится за Бобр, нет смысла удерживать Августов дальше, ничего кроме напрасных потерь, такая оборона не принесет, а у нас каждый боец на счету. Командарм приказал нам этой ночью оставить западный фланг укрепрайона и отойти за Липск, там выстроена отсечная позиция, которую уже заняли части 85-й дивизии с пульбатами Осовецкого УРа.

Громыхнуло, на головы посыпалась бетонная крошка — командир 27-й стрелковой Омской, дважды Краснознаменной, имени Итальянского пролетариата дивизии, одной из самых заслуженных в РККА, генерал-майор Степанов машинально наклонился, будто в окопе. Но они сейчас были на командном пункте Августовского узла 68-го укрепрайона, а немцы вели по нему огонь постоянно, давно сорвав всю маскировку с бетонных стен.

— Так что этой же ночью начинайте отвод полка, Василий Константинович, вы свое дело сделали, восемь дней продержались, хотя из захваченных документов явствует, что противник намеревался овладеть позициями в первый день войны. Все излишнее оружие унести, нам оно пригодится в будущем, а оставшиеся боеприпасы израсходовать по противнику, у вас ведь запасов, как я знаю, практически не осталось.

— Только благодаря подвозу продолжаем сражаться, Александр Михайлович, но с каждой ночью осуществлять доставку все труднее, как и отправку раненых и контуженных — видите, что творится вот уже три дня.

— Потому командарм и выводит отсюда войска, время удалось выиграть — Гродно укрепили, пусть не надлежащим образом, но старую крепость в определенный порядок привели, усилили полевыми укреплениями. Пульбаты Здолбуновского укрепрайона отвели, обе механизированных дивизии ввели в состав гарнизона — их в пехоту перевели. Как сами видите, не зря мы тут столь долго сражались. Нашу дивизию выводят в Скидель на отдых и пополнение — думаю, неделю там мы точно простоим, может быть дней пять. Ваш полк уйдет ночью первым, отход прикрывают «уровцы» — к утру наши пульбаты тоже должны оттянуться за Липск.

Полковник Солодовников едва сдержал невольный вздох облегчения — его 345-й стрелковый полк вместе с бойцами «Августовского узла» 68-го укрепрайона продержался восемь страшных дней на позициях. Однако сейчас продолжать защищать полуразрушенный фронт уже нет смысла — левый фланг полностью «обнажен», части 2-го стрелкового корпуса под давлением противника отошли за Бобр, и немцы навалились с трех сторон, подтянув тяжелую артиллерию. И вот уже трое суток его полк пребывал в настоящем аду — отдыха не было ни днем, ни ночью, бойцы вымотались, уже отмечены несколько случаев сумасшествия. Более-менее надежные укрытия давали только бетонные сооружения, доты и командные пункты, полевые блиндажи и доты буквально сносились массированным обстрелом из полевых орудий. И вот пришла новая беда — противник начал применять 210 мм гаубицы. Стало совсем плохо — на попадания таких снарядов, каждый из которых весил чуть больше центнера, перекрытия и стенки не рассчитывались. Тут уже не до сна — все от усталости проваливались в забытье, очень короткое, когда от чудовищного взрыва бетонный пол по спящим бойцом начинал ходить ходуном, а сверху падала каменная крошка. Волосы вставали дыбом от ужаса ожидания нового попадания, ведь каждое могло стать последним — такие тяжелые снаряды вполне могли пробить бетонные стенки, и взорваться внутри. Страх ужасно давит на психику — умом прекрасно понимаешь, что разрушить толстую одним попаданием невозможно, чтобы бетон начал крошиться и пошел трещинами нужно несколько десятков точных выстрелов, но человеческий организм просто не выдерживает «встрясок». А вот если выведут орудия на прямую наводку и начнут точно бить по броневым амбразурам, то гибель гарнизонов неизбежна. Тут пятьдесят миллиметров стали броневых створок заслонки не спасут — такую преграду просто вышибут.

И в довершение всех бед немцы начали штурм узла, полностью уничтожив гарнизоны сразу шести артиллерийско-пулеметных дотов с командным пунктом. Брали штурмовыми группами из гренадеров и саперов с огнеметами. ДФС старались блокировать со всех сторон, не давая возможности оказать поддержку, и пользуясь тем, что прикрывающие дот полевые укрепления полностью разрушены. Дальше следовал ужас — через вентиляционные трубы заливали вовнутрь бензин из канистр, и поджигали факелом. Люди внутри сгорали заживо в адском пламени, и ничем было нельзя помочь, хотя не раз красноармейцы поднимались в контратаки, и порой это приносило спасение заблокированным гарнизонам. Такое все же крайне редко происходило, чаще наоборот — фашисты частенько могли также пускать огнеметные струи вовнутрь через разбитые броневые заслонки. Или навалить сверху несколько центнеров взрывчатки и взорвать ее — тогда бойцы гибли в разрушенном взрывом сооружении. Тактика давно отработана, еще с прошлой империалистической войны — так всегда брали крепости.

Примерно также поступали и красноармейцы в ходе «зимней войны», при прорыве «линии Маннергейма». Запершихся в дотах финнов также методично уничтожали, и чаще именно подрывами, стараясь подогнать танки поближе к пулеметным амбразурам. Пробить броню машин пули не могли, зато получив прикрытие, саперы или выжигали все внутри из огнеметов, и запах горелой человеческой плоти был тошнотворен. Либо, если танковые пушки не разбивали броневые заслонки, то затаскивали наверх ящики с взрывчаткой, вес содержимого доходил до тонны, не мелочились. И тут мощного подрыва не выдерживали даже знаменитые доты-«миллионники» (на каждый такой уходило при строительстве по миллиону финских марок) — просто обрушались вовнутрь, погребая не желавший сдаваться гарнизон…

— Скажу больше, Василий Константинович — слишком велики потери у нас. В строю осталась едва треть из тех двадцати тысяч бойцов и командиров, с которыми мы вступили в войну. Я ведь тут с поляками воевал в двадцатом, места сплошь знакомые. Даже очень…

Командир дивизии сделал паузу, потер ладонью землистое от постоянного недосыпания лицо. Генералу было под пятьдесят лет, в прошлом царский офицер военного времени, на груди три ордена — Красного Знамени и две «звездочки», медаль ХХ лет РККА. Видимо, потерю четырнадцати тысяч бойцов и командиров переживал очень болезненно, в составе дивизии десять «лишних» батальонов имелось — строители, пулеметчики, саперы, а в первые сутки и пограничники. Затем пошли пополнения из других частей армии, ротами, а дважды передали по батальону. Вот и набралось двадцать тысяч, на две трети уже выбитых. Да и убыль в артиллерии столь же значительна — немцы выиграли контрбатарейную борьбу. Но штурм затянулся — противнику сильно помешали пожары, четыре дня фашисты практически не воевали, «беспокоящий огонь» можно не считать за действенный. Зато за последние три дня дивизию буквально «выбили», еще сутки, максимум двое, и от нее вообще мало что осталось, если ничего.

— Выводите людей с сумерками, противник отход не должен заметить. За Липском будут автомашины — грузитесь, к утру полк должен быть уже в Скиделе, там со складов получите все необходимое, новое обмундирование и прочее. И маршевый батальон для пополнения — прибыл из Минска, мобилизованные. Этого вполне хватит — там полторы тысячи личного состава.

— Хватит, — эхом отозвался Солодовников, как раз половина от полка, но не от тех пяти тысяч, что были в первый день, едва четверть осталась, и то многие в грязных повязках — легкораненые оставались в строю…

Финский дот «линии Маннергейма», взорванный советскими саперами. Позиция крайне выгодная и очень опасная для наступающих, для пулеметов «чистые» сектора. Через линию заграждений уже проложили дорогу — нескончаемой вереницей идет автотранспорт. Так наступали в феврале, но в декабре был кошмар — «легкой прогулки» не получилось…

— Все, Дмитрий Григорьевич, передавай мне командование, с нынешнего утра теперь я возглавляю Западный фронт. Вот приказ Верховного главнокомандующего товарища Сталина. Обойдемся без бюрократии и отчетности, что есть, то есть, я остаюсь в Минске, тебе ехать в Москву.

Павлов чуть дрожащими пальцами взял протянутый ему листок, развернул — действительно, никакой бюрократии, входящих и исходящих номеров. Всего одна строчка текста и знакомая подпись из шести букв. И никакого удивления в душе — то, что его действиями недовольны в Первопрестольной, он хорошо знал — вчера приехал Еременко, предупредил, что его хотели поставить командующим фронтом, но пересмотрели решение, отстрочили на сутки. И вот прибыл сам начальник Генерального штаба, вернее, бывший начальник, иначе бы не приехал с вот этим листком.

— А меня теперь куда, Георгий Константинович?

— Вернешься на свое прежнее место, танковыми войсками управлять. Нам сейчас они нам, ой, как нужны, а ты в них хорошо разбираешься. Могу только посочувствовать — твои задумки себя не оправдали, потери в танках у нас огромные, а особых побед не просматривается.

Жуков машинально пожал плечами, словно сбросил с себя чудовищную по нагрузку ношу, и еще не привык, что от нее избавился. Да и вообще выглядел отнюдь не удрученным, вроде как удовлетворенным переменами в жизни. И это отнюдь не удивительно — его бывшее место вроде раскаленной сковороды стало, да и к штабной работе у Георгия Константиновича никогда не было особого стремления, просто военным не приходится выбирать — раз приказ получен, его надо немедленно исполнять.

— Начальником Генерального штаба назначен маршал Шапошников, здоровье у Бориса Михайловича стало вроде бы лучше. Я сам попросился отпустить меня на фронт — хотел вернуться в Киев, но туда отправился маршал Тимошенко. Сам знаешь, какие перемены произошли.

Павлов только кивнул — сегодня, в последний день июня, три часа тому назад граждане страны слушали речь товарища Сталина, она передавалась по всем радиостанциям. Иосиф Виссарионович обратился к народу просто — «братья и сестры», и сразу сказал, что война с фашизмом, поработившего всю Европу, будет долгой и жестокой, и всем придется потерпеть год, может быть два. Говорил чуть глуховато, но твердо, с полной уверенностью в голосе, один раз хорошо послышалось звяканье графина о край стакана — сам наливал себе воду, чтобы отпить. А в газетах сегодня было опубликовано постановление о создании Государственного Комитета Обороны, во главе с товарищем Сталиным, который становился Верховным Главнокомандующим, председателем Ставки ВГК, наркомом обороны и возглавил правительство — то есть сосредоточил в своих руках всю полноту власти. И это решение, на взгляд самого Павлова, было абсолютно правильным — Дмитрий Григорьевич хорошо представлял с каким противником идет война, и нужно противопоставить ему предельную концентрацию усилий всей страны.

— Что сейчас у тебя происходит на фронте, Дмитрий Григорьевич?

— Обе танковые группы противника пытаются выйти на оперативный простор, вырваться к нам в тыл. Бои идут у Вильно, 13-я армия Филатова там пока отбивается, с севера от Полоцка подошел 59-й корпус, следом начато выдвижение 62-го и 94-го корпусов, то есть всей 22-й армии. Усилена двумя танковыми бригадами из реорганизованной 42-й танковой дивизии, та стала 302-й стрелковой — вошла в последний корпус вместе со 153-й дивизией Гагена. На подступах к Вильно ведет бой с германским 57-м моторизованным корпусом наш 13-й мехкорпус генерала Ахлюстина. В сражении участвуют оба левофланговых корпуса 9-й германской полевой армии, а пара корпусов с правого фланга давит из «Сувалкинского выступа» на Гродно.

Павлов говорил уверенно, хорошо зная обстановку, которая сложилась на фронте. Одно ему не понравилось в словах Жукова — создание танковых дивизий произошло по настоянию Генштаба, сам он был категорически против этого. Теперь происходил обратный процесс, причем стремительно, одномоментно. Танковые бригады выводились из состава дивизий, становились отдельными, при этом трех, не пяти батальонными, по «сокращенному штату». «Раздвоение» шло форсированными темпами — отводилась пара дней, все делалось самими комбригами в сумасшедшей спешке.

Сами дивизии прямо на фронте превращались в стрелковые соединения — в каждую включался второй полк пехоты, который буквально выдергивался из соседней дивизии. Оба соединения временно становились двух полковыми по своему составу, со штатным полевым артполком. Зато общая численность стрелковых дивизий стремительно увеличилась, и это лишь только начало процесса. Было двести сорок соединений, уже фактически добавилось семьдесят две, переформированных буквально на ходу, за пару дней из танковых и механизированных дивизий, при этом все уже получили номера до «трехсот десятого». Вернее, до «315-го» — имеющиеся отдельные стрелковые двух полковые бригады также переименовались в дивизии.

Такого предельно рационального и прагматичного подхода от бывшего начальника Генштаба никто не ожидал — но одномоментное усиление произошло как нельзя кстати, и это последнее решение Жукова на своем посту было встречено с одобрением. Многие корпуса получили по третьей дивизии к двум имеющимся, а «пустые» корпусные управления раньше срока окончания мобилизации заимели собственные дивизии, причем состоящие из кадровых частей с автотранспортом. Сам Павлов хорошо знал, что по предвоенным планам предусмотрено еще развертывание примерно до сотни резервных дивизий за семинедельный срок. И это не считая маршевого пополнения, которое уже пошло потоком для доукомплектования дивизий и восполнения потерь — а в нем до двух миллионов бойцов и командиров. Еще столько же призвано для новых формирований, даже на полмиллиона больше — для тех самых семидесяти двух дивизий, изъятых из ведения ГАБТУ, ведь требуется по два полка пехоты на каждую, плюс ездовые для конных повозок, а их нужно тоже дополнительно где-то брать…

— Гудериан со своей танковой группой прорвался до Щары, оттеснив корпуса 4-й армии Чуйкова. Пытается перейти через реку по направлению к Барановичам, при этом давит южнее на Слуцк, и севернее на Волковыск, уже на войска 10-й армии Болдина. Позади германские танковые корпуса уже подпирает подходящая пехота — там где-то семь или восемь дивизий. Еще столько же ведут бой на Нареве против левого фланга 3-й армии Кузнецова. Тот охвачен с двух сторон, но если немцы выйдут к Волковыску и Слониму, то смогут крепенько сжать дивизии 3-й армии, почти окружить.

— Для этого им нужно к Неману прорваться, и на северный берег переправится. Интересно, где они намерены окружить 3-ю армию — выйти к Лиде, или сделать большой охват до Минска, и сгрести еще 10-ю и 13-ю армию. Хм, знать бы их желания и замыслы на этот счет.

Жуков наклонился над картой, взял пальцами карандаш — на стоявшего рядом с ним Дмитрия Григорьевича он не обращал внимания, всецело поглощенный изучением обстановки…

Эти танки из состава 6-го механизированного корпуса были брошены у реки Зельва, куда они добрались из Белостока в хаосе отступления, пройдя полторы сотни километров. В бой с немцами так и не вступили — и таких в последнюю декаду июня было большинство…

— Еще сутки, и от моей бригады ничего не останется, товарищ командующий. Оставшиеся пушки просто раздавят. А так вся надежда на одни зенитные орудия осталась, хорошо, что хоть такие имеются. Да на танки — их контратаки здорово выручают, от попаданий трехдюймовых снарядов броня немецких танков не защищает, горят за милую душу!

Полковник Стрельбицкий выругался от души, покосившись на разбросанные то тут, то там обгоревшие груды металлолома, еще утром бывшие танками. Вражеских было большинство, старые знакомые чешские машины с германскими «двойками» и «четверками». Но теперь немцы на пролом не лезли, отучили их еще под Меркене, сейчас уже ищут слабые стыки, вдоль линии соприкосновения рыщут мотоциклисты с прикрытием из угловатых четырехколесных бронеавтомобилей. И еще подтянули гаубицы — велась перестрелка, но вялая, стороны только «прощупывали» друг друга.

Иван Семенович покосился на живописный средневековый замок, что высился вдалеке, отражаясь на озере в лучах заходящего солнца. Тут бы жить, сидеть в парке, ловить рыбу в озере, сварить уху в котелке, встречать «зорьку», но то пустые мечты — война их перечеркнула крест-накрест.

Отойти от Меркине успели, проделав за ночь быстрый марш, благо в противотанковых бригадах имелось достаточно автотранспорта, и даже занять наспех подготовленные позиции вдоль бывшей литовско-польской границы, которая разделяла эти два буржуазных государства. Причем с польской стороны имелись кое-какие полевые укрепления, и шла важная рокадная железная дорога от Гродно на Вильно, не разбомбленная, переоценить значение которой было невозможно.

Сорокакилометровый фронт между реками Вилией и Меркисом оказался перекрыт вовремя выдвинутыми резервами. Из Вильно, который всего в двадцати пяти километрах в Троки, с его живописным рыцарским замком, пришла свежая, еще необстрелянная 100-я дивизия генерал-майора Руссиянова, последняя из резерва фронта, составлявшая в предвоенное время гарнизон Минска. Знаменитая «Пролетарка», доставленная прямо в Рудзишки, железнодорожную станцию в 14 километрах южнее Троки, прибыла эшелонами из МВО 1-я стрелковая дивизия полковника Крейзера, успевшая разгрузиться. Эти дивизии опоздали на войну, и должны были успеть к сражению на Немане, не хватило буквально двух дней — немцы опередили с наступлением. Иначе бы события между Пренаем и Олитой не стали столь катастрофическими для 17-я и 50-й стрелковых дивизий с 7-й противотанковой бригадой, которые были разбиты в пух и прах переправившимися через Неман германскими моторизованными корпусами, буквально походя их сокрушившими. Разбитые соединения отошли за Вилию, закрепились на северном берегу в крайне расстроенном состоянии, потеряв много бойцов убитыми и пленными, хотя дезертиров практически не было — те боялись попасть в руки донельзя свирепых местных литовцев.

Из Вильно подбросили все, что могли из гарнизона, включая Виленское военное училище и подразделения 3-го мотострелкового полка оперативных войск НКВД, но нужны еще сутки, чтобы там развернулась подходившая маршем через леса одна из дивизий 3-го кавалерийского корпуса. Но опять же — войскам нужно продержаться на речном рубеже два дня, и дождаться подхода 59-го стрелкового корпуса из состава 22-й армии.

Прибывшее из Невеля управление 82-го стрелкового корпуса приняло командование над двумя механизированными дивизиями, ставшими 267-й и 270-й стрелковыми, пока находящимися в Вильно. В каждую успели включить по запасному полку из Полоцка и Витебска, но те еще перевозились в спешке на автомобилях. А 3-й кавкорпус запаздывал, растянулся дивизиями от Вильно до Ошмян и Сморгони, и опять же — нужно время, пара суток.

Отошедший от Меркине 21-й стрелковый корпус занял растянутый до предела фронт по Меркису. Маленькая речушка с заболоченной поймой, протекавшая в густых лесах, была для танков противника серьезным препятствием. Оставалась надежда, что генерал Галицкий, штаб которого уже перебрался в Ораны, сумеет остановить на этом естественном рубеже рвущуюся на восток германскую пехоту из состава 5-го армейского корпуса.

Выручили подошедшие к Трокам и Рудзишкам танковые бригады 13-го мехкорпуса, занявшие позиции восточнее, в тылу, действуя мощным противотанковым резервом. После полудня «тридцать двойки» и «бэтушки» вступили в бой, действую из засад, или проводя короткие контратаки. Но этого хватило, чтобы потеряв два десятка танков, немцы отошли. А сегодня ночью вражескую бронетехнику нужно вытащить к себе тракторами, трофеи всегда пригодятся, либо сжечь безжалостно, чтобы уже немцы ее не смогли отремонтировать и снова бросить в бой. Саперы просто зальют пару канистр бензина, бросят факел и через секунды погребальное пламя охватит вражеский танк, превращая его в груду обгорелого металлолома.

— Зенитные батареи я тебе из Вильно отправлю, Иван Семенович — по одной выдерну из каждого дивизиона. Полдесятка отправлю, больше не смогу, мне город прикрывать нужно от бомбежек, он важнейший железнодорожный узел. Нельзя немцам давать ни малейшей возможности для движения на восток — они могут выйти в тыл как 3-й армии, так и продвигаться к Минску. Нужно задержать Гота дня на три-четыре — в Минский укрепрайон прибывает эшелонами 20-я, в Слуцкий укрепрайон 21-я армия. Германская авиация бомбит перегоны, часть соединений идет пешими маршами — а это чертовски замедляет подход войск. «Старая граница» есть тот самый рубеж, за который отхода не будет, он не предусмотрен — Ставка на это четко указала. Новый командующий нашим фронтом генерал армии Жуков час назад отправил по войскам свой первый приказ, в котором требует отстаивать Вильно и Гродно до последней возможности. Как то вот так у нас и вышло.

Генерал-лейтенант Филатов тяжело вздохнул, за последние дни он вымотался — прорыв сразу двух моторизованных корпусов как раз на стыке между фронтами оказался неожиданным, как и то, что 11-я армия генерала Морозова стала откатываться, стоило ей оказаться под ударом сразу двух танковых группировок, захлестнувших ее фланги. До последнего момента Петр Михайлович опасался, что немцы обрушать на его войска сразу две танковых группы, тогда выстоять было бы невозможно. Видимо, командование вермахта не осознало все перспективы подобного наступления, или, что вероятно, его планируется провести севернее, а бои на подходах к Вильно не более, чем отвлечение. Сейчас перегруппируют «подвижные» дивизии, ударят сразу тремя корпусами от Йонавы, одним ударом откинут к северу 11-ю армию, и устремятся в обход Вильно. А там появятся отличные для врага перспективы — можно одновременно наступать к Двинску и Полоцку на север, сгребая в Прибалтике армии Северо-Западного фронта в общий «котел». Или сразу пойти на Минск, либо взаимодействуя с Гудерианом постараться окружить 3-ю и 10-ю армии, овладев наскоком Лидой…

Самые массовые «рабочие лошадки» РККА в первый год войны — легкие танки Т-26 и пушечные бронеавтомобили БА-10…

— Возможности русских к сопротивлению не учитывались в должной степени. В штабе ОКХ исходили из знаний прошлой войны, когда против нас выставили царскую армию из двухсот дивизий — на полтораста пехотных и полсотни конных дивизий. Но коммунисты совершенно преобразили Россию, превратив страну в огромный завод по производству оружия. Я не раз докладывал, что они при необходимости могут производить до двадцати танков в день на одном только Харьковском заводе, а ведь у них и Петербурге могут делать танков никак не меньше. При этом большинство легких танков получили усиленную защиту как наши панцеры — со лба на них ставят «нашлепки», и эту двойную броню наши 37 мм противотанковые пушки уже не пробивают. Сам убедился в этом, многократно осматривая трофейные танки.

Гудериан говорил усталым голосом — девять дней войны на Восточном фронте его вымотали. Не к такой войне он готовился, его танковым дивизиям не дали совершить ни одного прорыва. Шло долгое и мучительное «прогрызание» эшелонированной обороны, перекрывавшей все дороги, большевики взрывали каждый мостик. Использовать в лесах и болотах главный козырь панцерваффе, их чрезвычайную подвижность, стало невозможно в навязанных противником условиях. Поэтому он испросил разрешение командующего прибыть к нему лично на доклад, и сразу вылетел на «шторхе».

— Вы о том говорили Гитлеру после своих поездок в Россию?

— Лично и не раз ставил в известность фюрера, что у большевиков не менее десяти тысяч пушечных танков, не считая такого же количества пулеметных танкеток и бронетранспортеров, но глава Абвера адмирал Канарис меня только высмеял, говорил, что оперирую очень завышенными цифрами. Боюсь, Федор, но эти цифры сильно занижены.

— Почему вы так решили, Гейнц? Вы имеете проверенные данные?

Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Федор фон Бок внимательно посмотрел на Гудериана — тот только усмехнулся, стоически перенеся этот взгляд. И пояснил с той же неподражаемой усмешкой:

— Только по номерам у большевиков имелось никак не меньше семидесяти двух танковых бригад, в каждой по четыре-пять батальонов, которые входили в состав моторизованных пехотных соединений, почти как у нас. Это точно — семь десятков танковых бригад, в каждой из которых бронетехники больше, чем в любой из наших дивизий. Не меньше двухсот пушечных танков, причем четверть машин с трехдюймовыми орудиями, не считая несколько десятков пушечных бронеавтомобилей.

— Так это больше четырнадцати тысяч только пушечных танков, Гейнц! Как Абвер просмотрел такую армаду⁈

Фельдмаршал считать умел быстро, и результат получил обескураживающий — четырехкратное превосходство на стороне противника. А если учитывать качество защиты и вооружения русской бронетехники, то ситуация складывается паршивая — у большевиков огромное превосходство.

— Я не знаю, чем думали в Абвере, игнорируя правду. А она такова, Федор — у большевиков есть пятидесяти тонные танки с броней в 75 мм, вооруженные трехдюймовыми пушками, и они распределяются по три десятка чуть ли не в каждую из бригад, что считались отдельными. Не входили в состав корпусов, придавались армиям. Я видел их в бою — это страшный противник, наши 37 мм противотанковые пушки могут оцарапать краску, но не могли пробить толстую плиту даже в упор. Только 50 мм орудия имеют шансы при стрельбе в борт, с расстояния менее трехсот метров, но таких пушек в любом пехотном полку всего две, а на дивизию придется полдюжины в лучшем случае, и то не на все. Также поступило сообщение о появлении такого же танка, но с большой башней, в которой установлена шестидюймовая гаубица. Этому приходится поневоле верить — один такой танк захвачен, и скоро будет вывезен, он слишком тяжелый для наших тягачей, но его обязательно должны увидеть в Берлине. И еще одно — большевики стали получать с заводов новый тридцати тонный танк. Он походит на тяжелый КВ, но броня у него чуть тоньше, плиты под наклоном, и скорость больше. Опасный противник, я рекомендовал своим танкистам тоже держаться от него подальше — в дуэли поражение неизбежно, лучше их всячески избегать.

Гудериан продолжал странно улыбаться, и фон Бока такое поведение «шнелле-Гейнца» поневоле стало нервировать. К тому же становилось ясно, почему война пошла совсем не так, как рассчитывали в штабе ОКХ — «восточный поход», предпринятый по настоянию Гитлера, «забуксовал» с первых километров, после перехода границы. Русские оказали ожесточенное сопротивление, но при этом отнюдь не отступали и не бежали, целенаправленно отходили, ведя «подвижную» оборону, взрывая все мосты, какие только были в полосе наступления каждой из танковых групп.

— Мы вчера захватили несколько пленных из стрелковой дивизии, бывшей механизированной — у нее 299-й номер, Федор. И этим все сказано.

Фельдмаршал кивнул, в мистификации он верил меньше Гудериана — у большевиков была сплошная нумерация дивизий, и это означало, что пехоты уже сейчас до трехсот соединений, но возможно много больше. А это двойной перевес в силах, чему удивляться не следует — в России населения на сто миллионов человек превышает жителей рейха. И все эти бесчисленные скопища азиатов они в отличие от царя собрали и вооружили. Понятно, что у туземцев не та выучка, что у солдат вермахта, но их очень много, и будет еще больше — людские ресурсы противника фактически бесконечные. Гудериан достал обычную штабную карту, развернул и положил ее на стол. Бок всмотрелся в стрелки и овалы, сразу обратив внимания на большие заштрихованные круги у Полоцка, Минска и Слуцка — в каждом из них стояли цифры сосредотачиваемых в них армий — 22, 20 и 21. И еще четыре флажка с такими же цифрами — 3 у Гродно, 13 у Вильно, 10 в Слониме и 4 в Барановичах. Знакомые места по боям прошлой «Великой» войны, четверть века тому назад многим немцам довелось повоевать на Восточном фронте. Но эти цифры устрашали — это означало выдвижение к линии фронта сразу трех новых, непонятно откуда взявшихся армий. Теперь их будет семь, в каждой в среднем по три корпуса, восемь или девять пехотных дивизий. Проще говоря, двойной перевес в соединениях, на самой неподходящей для наступления местности. Но все внимание привлекли стрелки, рассекающие сражающиеся на центральном участке фронта русские армии. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы оценить красоту замысла «отца панцерваффе».

— Чтобы победить, надо нанести русским поражение на московском направлении, сгрести их три армии в огромный 'котел от Гродно до Лиды. А для этого нам нужна 4-я танковая группа Гепнера, благо она совсем рядом от участка прорыва. Русских до Двины отодвинет пехота фельдмаршала Лееба, ей это вполне по силам. А его танки нужны здесь — удара с трех направлений большевики не выдержат. И его нужно наносить немедленно, пока противник не закончил сосредоточения новых армий.

Бок только кивнул в ответ, он успел оценить замысел, выполнение которого могло открыть дорогу на Минск, а там и до Смоленска, если у большевиков снова не найдется каких-нибудь новых армий…

Карта укрепрайонов, которые построили вдоль «новой» и «старой» границы — так называемые «Линии» Молотова и Сталина, как их именовали в фашистской Германии, плюс отдельные крепости. Сколько было вбухано средств, страшно представить, вот только без всякой на то пользы…

— Не та война пошла, совсем не та — эти прожитые года зря не пропали. Правильно говорят, что лучшее «новое» всегда враг хорошего «старого». Вот потому история и изменилась — играет свою роль личность, еще как играет — будь на месте Чуйкова Коробков, его армия давно была бы за Березиной, а так бои только на Щаре идут, с запозданием на шесть дней. И Вильно до сих пор у нас, хотя немцы его неделю тому назад должны были взять. И воюет против них один и тот же командарм, разница только в том, что знает, что нужно делать. Как в поговорке — кто предупрежден, тот вооружен.

Кузнецов фыркнул, для него заканчивался десятый день войны, первый день июля, когда Западный фронт в своем первоначальном составе должен был прекратить существование. А ведь что должно быть на самом деле — на Зельвянке бои прекратились, немцы в пущах добивали рассеявшиеся остатки 3-й и 10-й армий, что еще блуждали в «Белостокском котле». А он сам находился как раз в Налибокской пуще, что западнее Минска — там собрались остатки тех девяти дивизий, что выдвигались в приграничную полосу, и были разгромлены наступающими немецкими танковыми группами. Следом настала очередь 13-й армии, что попыталась оборонять Минский укрепрайон, спешно приводимый в боевую готовность — там тоже не успели, и дивизии генерал-лейтенанта Филатова частью были окружены и уничтожены, а потрепанные боями полки начали откатываться к Березине. К Борисову тогда с опозданием подошла «Пролетарка» полковника Крейзера — и несколько дней вела ожесточенные бои, применяя «подвижную оборону» и откатываясь к «витебским воротам» — а так именовали междуречье между двумя параллельно вытянувшими с запада на восток Днепром и Западной Двиной. Именно здесь было самое удобное и наиболее пригодное для марширующих войск направление на Москву, в глубине закрываемое Смоленском. Именно об эту старинную русскую крепость разбивались волны завоевателей с запада. По данной дороге на Первопрестольную много раз ходили поляки, а в 1812 году пошли полчища Наполеона. И ведь дважды Москву взяли, а этой осенью вообще должны докатится чуть ли не до самых стен, в бинокль рассматривать Кремль с колокольней Ивана Великого. Только не будет у генералов вермахта ликования, теперь, даже в самом скверном случае, только до Смоленска дойти смогут, и то вряд ли — не те у них силы, и Западный фронт сохранился в первоначальном состоянии, пусть понеся серьезные потери, однако, совершенно не утратив собственной боеспособности.

Ведь тогда в июле Московское направление вовремя прикрыли армии «второго стратегического эшелона», и не только 20-я Курочкина, но и выдвинутые с Киевского направления 16-я Лукина и 19-я Конева, а также растянутая по Днепру от Орши до Гомеля 21-я армия. Не будь их, была бы полная хана, но подготовленные резервы имелись, они и приняли на себя удар и продержались на Смоленском направлении два месяца. А это большой срок — за это время успели отмобилизовать десятки новых дивизий, с «трехсотыми» номерами, подобравшись к «четырехсотым». Да. к сожалению и этого не хватило — в сентябре погиб в грандиозном окружении Юго-Западный фронт, немцы перебросили три танковые группы на Московское направление и в начали октября забушевал «Тайфун». Но время было упущено, Ставка перебрасывала резервные дивизии одну за другой, и даже новое окружение Западного и Брянского фронтов, сопоставимое по масштабам с двумя предшествующими, не привела страну к катастрофе. Хотя положение было близко к этому — заводы успели эвакуировать, но выпуск значительной части продукции, включая вооружение, прекратился. И потеря Украинской ССР сразу же сказалась — ведь это не только хлеб, сахар и уголь, это танки и самолеты. Харьковский завод гнал «тридцатьчетверки» сотнями, и эвакуация этого завода оказала прямое влияние на ход боевых действий.

— Ничего у фашистов теперь не выйдет — Западный фронт не разгромлен, он воюет. Тяжко, но еще продержаться надо несколько дней, максимум неделю, и подойдут еще две армии — и ситуация повернется к лучшему.

Кузнецов тихо бормотал себе под нос, разглядывая карту. Противнику не удалось окружить не то чтобы армии или корпуса, даже одной дивизии. Так вышло, что под сокрушительные первые удары танковых групп ни Чуйков, ни Морозов не подставились, а его 3-я, и 10-я армия как-то смогли отбиться от наступавшей вражеской пехоты — тут и артиллерия помогла, и пожары. А дальше войска просто втянулись в войну, а панику удалось пресечь в зародыше, и не только среди гражданского населения. Особенно это проявилось в авиации — не подставились под первый удар по аэродромам, пострадала только 9-я смешанная дивизия. Да и та «мигов» не получила, несколько штук только. Полторы сотни новейших истребителей пошло на укомплектование истребительных дивизий Минского узла, и до сих пор воюют в небе, и хорошо действуют — их заслуга, что столица Белоруссии в пепелище не превратилась. Да и СБ с И-16 хватает — выпуск этих самолетов не остановили в начале года, также как и танка Т-26, видимо, теперь Сталин действовал более расчетливо, не торопясь переходить на выпуск новой техники на всех заводах сразу, а делали это постепенно. Либо решили выпустить ее больше, для укомплектования новых дивизий проверенными, вполне надежными и давно освоенными в производстве машинами.

Нюансов, которые обусловили это решение, сам Василий Иванович не знал, но то, что выпуск решили продолжать до января 1942 года, было абсолютно достоверно. Техника приходила новенькая, и не со складов, прямо с заводов, он сам не раз осматривал самолеты и танки, которые приходили в его армию до войны. И новые «чайки» с АР-2 встречались, как ни странно — эти машины продолжали производить, и он не знал точно, идут ли серийно, либо доделывают остатки заготовок. А вот новых бомбардировщиков ПЕ-2 было мало, штурмовиков ИЛ-2 вообще единицы, но что интересно — все с кабиной стрелка позади, которая вообще-то должна появиться в следующем году. Зато СУ-2 производили массово, счет шел явно на сотни. Но опять же — те же Т-34 в «новом обличье» редкость, он так и не взглянул собственными глазами на этот танк, хотя говорил о машине с генерал-лейтенантом Еременко, который на нем побывал в боях и остался в восторге. А не доверять Андрею Ивановичу причин не было…

Штурмовик авиаконструктора Ильюшина ИЛ-2 образца 1941 года не имел воздушного стрелка — от его кабины, заранее предусмотренной с самого начала, отказались. За характерный профиль советские пилоты довольно ехидно именовали его «горбатый»…

— Все же русские надломились, танки им уже не помогают — мало осталось, мы их порядком повыбили. И командующий тут другой — не настолько умелый и знающий, как этот генерал Чуйков.

Фамилию командующего 4-й полевой армии противника врезалась в память с первого дня войны, и генерал-полковник Гудериан ее накрепко запомнил. Сейчас «шнелле-Гейнц» пребывал в состоянии легкой эйфории, ведь до нынешнего дня сломить сопротивление русских на Щаре не удавалось, хотя два моторизованных и подошедший армейский корпус ввели в сражение все имеющие силы, наступая по протяженному, более шестидесяти километров фронту. А вот стоило развернуть 47-й моторизованный корпус на север, на Волковыск, где занимала позиции 10-я армия генерал-лейтенанта Болдина (фамилии русских командующих разведка выявляла со всей дотошностью), как дела пошли намного легче. Удара двух танковых 17-й и 18-й дивизий большевики не выдержали, стали покидать небольшой городок, но бои там продолжались ожесточенные, да и вражеская тяжелая артиллерия раз за разом накрывала наступающие германские полки. Последовала и контратака, в которую по своему обыкновению, без всякой поддержки пехоты и практически без прикрытия артогнем, русские бросили в бой свои легкие быстроходные танки с большими катками на борт — у кого по четыре, как на Pz-38(t), а новейшие Т-32, с 76 мм пушкой в башне и пять катков. Последние были серьезным противником — сильно скошенный броневой лобовой лист не брался 37 мм снарядами даже в упор, теперь даже не пытались этого делать, стараясь попасть в борт между катками, которые сами по себе исполняли роль дополнительной защиты. Либо попадали в корпус с башней, где броня хоть и расположена под наклоном, но не таким серьезным, да и толщина в тридцать миллиметров вполне серьезная, как на германских «тройках» и «четверках». И некоторые БТ русские усилили дополнительными броневыми «нашлепками», нарастив, таким образом, лобовую защиту до 45 мм, уверенно державшую огонь противотанковых пушек. Таких модернизированных танков было относительно немного, четверть или треть. Однако их бортовая броня, прикрытая десятимиллиметровыми листами, а по-над гусеничным полкам еще прикрепленными траками, так же вполне уверенно держала 37 мм снаряд, если только пушки не стреляли в упор. Зато быстро выяснилось, что оба этих вражеских танка не держат попадания из новых 50 мм ПТО, стволы которых длиной в 60 калибров буквально прошивали русскую броню, что сейчас командующий и наблюдал с нескрываемым удовлетворением. В отличие от пехотных дивизий, где таких орудий имелось всего полдюжины, каждая танковая и моторизованная дивизия имела целый дивизион — и вот эти пушки сейчас и расстреливали выкатившиеся из-за леска русские танки.

— Семнадцать танков, экселенц, остальные отошли!

В голосе адъютанта явственно прозвучала нескрываемая радость, однако сам генерал в стелящемся дыму точно разглядеть количество пораженных вражеских танков не мог, хотя и напрягал глаза, но даже отличная оптика не позволяла увидеть всю эпическую картину противостояния. Зато вывод сделал правильный, недовольно пробормотав:

— Нам настоятельно нужны эти пушки, но устанавливать их нужно исключительно на танковые шасси. Причем «пристегнуть» их нужно к танковым войскам, чтобы выдвигать вперед при вот таких танковых атаках. Да и чешская пушка слабовата, нужно ставить на машины наши противотанковые пушки. Но разве понимают в ОКХ простое правило — танки с танками не воюют. Тупицы, мой боже, для их разумения эти знания не доходят.

Перед вторжением во Францию в панцерваффе решили задействовать под новые противотанковые быстроходные самоходки малые танки Pz-I, с которых снимали пулеметные башенки, и сверху за легким броневым рубочным щитом устанавливали снятую с лафета 47 мм чешскую противотанковую пушку, несколько сотен досталось после присоединения протектората «Богемия и Моравия». И получился отличный, легкий и маневренный panzeriager I, то есть «истребитель танков», столь нужный для танковых и моторизованных дивизий. Но его нагло и вероломно обманули армейские бюрократы из артиллерийского ведомства — получив легкие танки, взятые из состава панцерваффе, они их, после установки пушек «замылили», сославшись на то, что орудия состоят у них на подотчете. Это взбесило танковых генералов, у которых столь нагло отобрали две сотни танкеток. Обратились даже к фюреру, но тот не пожелал встревать в распрю. От переделки остальных шести сотен машин танкисты отказались уже сами, прекрасно понимая, что в ОКХ просто повторят подобную аферу.

— Ничего, сейчас воспримут мою точку зрения — нам нужны именно панцер-ягеры, а не моторизованная противотанковая артиллерия. А свои пушечки пусть забирают в пехоту, нам эти «дверные молотки» ни к чему!

Раздражение прорвалось наружу — 37 мм орудия показали свою полную несостоятельность в противостоянии с экранированными легкими танками большевиков, а после встречи с тяжелыми КВ на поле боя, по дивизиям эхом пронеслось новое, уже презрительное наименование — «колотушка». Да-да, тот самый «дверной молоток», которым стучат в старинную дверь, прося хозяев ее открыть. Так и снаряды, которые попадали в многослойную или толстую броню, фактически без всякой пользы «стучали» по ней, как в ту крепкую дубовую дверь, не в силах оставить даже хорошую вмятину. Так что будущее именно за 50 мм орудиями, но нужно все проделать так, чтобы новые панцер-ягеры остались именно в танковых войсках.

И тут Гудериан хмыкнул, в голову пришла отличная мысль просто изменить название на новое, где просто поменять слова местами, и получится «танк-охотник», а это совсем другое дело. Но додумать не успел, как бой начался заново — русские и не думали отступать, появился новый противник, числом меньше, но намного страшнее.

— Русские тяжелые танки, экселенц — это их КВ!

Две буквы уже знали все немцы — и встреча с танком, носящим эту донельзя короткую аббревиатуру, не сулила солдатам вермахта ничего доброго. Гудериан их разглядел не сразу даже в оптику — оказалось, что прямо на него вдалеке двигались семь величественных машин с длинноствольными пушками, причем на этот раз их сопровождали не только знакомые Т-26, но и пехота, никак не меньше двух полнокровных рот — маленькие, еле видимые фигурки бойцов скрывались за танками. У генерала чуть ли не остановилось дыхание — на этот раз большевики решили не повторять прежних ошибок, и не стали контратаковать одними танками. Зато сейчас станет ясно, на что способны новые противотанковые пушки вермахта…

«Истребитель танков» на шасси Pz-I с 47 мм скорострельной чешской пушкой появился на свет благодаря немецкому прагматизму, способностью задействовать все что можно, придав совершенно новый, и куда более высокий качественный уровень. Вместо никчемной танкетки, или малого пулеметного танка, что также правильно, появилась противотанковое САУ, на счету которого сотни подбитых и сгоревших Т-26 и БТ, броня которых легко пробивалась с километровой дистанции. Высокая подвижность панцер-ягеров позволяла их быстро перебросить на угрожаемый участок фронта, туда, где летом 1941 года механизированные корпуса РККА предпринимали свои самоубийственные атаки. Правда, их тоже истребляли достаточно быстро — против сорокапятки противопульная броня бесполезна. Иной раз брали трофеями…

— Думаю, нам следует прислушаться к мнению знающих товарищей. Что есть танк — как говорит товарищ Грабин, это бронированная повозка для пушки. Скажите, товарищ Павлов, сколько у нас трехдюймовых орудий в батарее дивизионных артполков?

— Четыре, товарищ Сталин, — Дмитрий Григорьевич ответил быстро, не совсем понимая, куда клонит Верховный Главнокомандующий. А тот, держа в пальцах потухшую трубку, негромко произнес:

— Думаю, пяти танков КВ вполне достаточно для роты, по своей огневой мощи она будет равносильна обычной батарее. А в артиллерийском дивизионе, как я помню, три батареи, всего двенадцать пушек, в то время как в нашем тяжелом танковом батальоне сейчас двадцать три танка. Зачем там держать столь много тяжелых танков сейчас, когда КВ хронически не хватает для оснащения ими всех наших танковых бригад?

— Так точно, товарищ Сталин. В тяжелых танковых ротах сейчас всего по семь машин, два танка в управлении батальона. Но если перевести на сокращенные роты с одним танком управления, то в тяжелых танковых батальонах будет по шестнадцать машин, вдвое меньше, чем по сокращенному штату числится Т-26 в легких танковых батальонах бригад. Трехдюймовых пушек тогда будет чуть больше, чем в обычном артиллерийском дивизионе — шестнадцать против двенадцати.

Снова ставший начальником ГАБТУ, генерал армии Павлов удивился столь странному подсчету мощи батальона в 76 мм орудиях, который вел Верховный главнокомандующий, но прекрасно понимал, что у того имеется свой резон так сейчас поступать. К тому же раньше товарищ Сталин никогда не вел подобных подсчетов, а вот теперь старался вникать в каждую мелочь. И часто вызывал в кабинет бывшего начальника АБТУ генерал-лейтенанта Федоренко, который сейчас снова стал заместителем.

— Нам не нужно больше, товарищ Павлов, достаточно и одиннадцати КВ. Нужно просто добавить в тяжелый батальон третью роту из экранированных Т-26, и один такой же командирский танк передать в управление батальона — машин тогда станет поровну, по одиннадцать. В отдельных танковых бригадах нужно держать один тяжелый батальон из 11 КВ и 11 Т-26, и два легких батальона по 32 Т-26 в каждом. Понимаю, что этого мало, втрое меньше чем имелось раньше, но у нас слишком большие потери, чтобы их можно было восполнить за короткое время.

Павлов вот уже два дня разбирался с «сокращенными» штатами танковых бригад. Увеличение Красной армии приняло самый настоящий «взрывной» характер. Бронетанковые войска этот процесс коснулся в еще большей степени — произошло фактическое удвоение общей численности танковых бригад. При этом количество самих батальонов легких танков сохранялось на прежнем уровне. Нехватка машин уже остро чувствовалась, особенно в сохраненных механизированных корпусах, большая часть которых потеряла матчасть всего за несколько дней боев.

И где ее брать — вот в чем была проблема. Сейчас старательно проводилось «перетряхивание» во всех внутренних округах, откуда изымалась имеющаяся бронетехника. Восполнение пошло из ремонтных мастерских — теперь сроки работ были серьезно сокращены, а требования возросли. На фронт отправлялась и устаревшая бронетехника, участие которой в боях не предполагалось, в частности тяжелые пяти башенные танки Т-35, совсем уж старые танкетки Т-27, трех башенные Т-28 с рембаз, и немногочисленные машины иностранных конструкций, которые прежде состояли на вооружение польской армии и стран Прибалтики. Под «сокращение» попали еще не вступавшие в бой танковые бригады — изымались все «излишки» машин сверх новых, недавно введенных «сокращенных» штатов.

Но через месяц, максимум к началу осени, и имеющаяся пока бронетехника серьезно уменьшится в численности — на войне ежедневно танки погибали ротами, а то и батальонами. Надеяться можно было только на текущее производство, однако выпуск Т-32 и БТ был полностью прекращен, и возобновить его было невозможно. Выпуск новейших Т-34 в Харькове пока не обеспечивал восполнение потерь, в Сталинграде и Челябинске можно было надеяться в этом месяце на несколько десятков танков. А три сотни машин позволяло укомплектовать только два механизированных корпуса. Правда, в Москве шло производство плавающих малых танков Т-40, весом в пять с половиной тонн, но эти машины имели слабое бронирование и вооружение в виде крупнокалиберного пулемета ДШК, спаренного с ДТ. Правда, в ГАБТУ решили поставить на них 20 мм авиационную пушку, которую еще нужно изготовить и приспособить для установки в башню, а это потребует пары месяцев. Кроме того, сам корпус танка нужно упростить для массового производства, привод и сами винты снять, и танк лишится возможности плавать, зато их можно изготовить гораздо больше. Выпуск меньше четырех десятков машин в месяц преступно мал, сейчас принимаются все меры к его удвоению, привлекаются новые предприятия. И остается надеяться, что уже в августе будет изготовлено до сотни машин, а там все пойдет по нарастающей линии — двух сотен машин в месяц будет уже достаточно, но все равно всех потребностей даже такой выпуск не покроет. Ведь только для полного укомплектования разведбатов танковых бригад требуется по роте из десяти машин в каждую, а это без малого полторы тысячи танков. А еще отправить по эскадрону для каждой кавалерийской дивизии, численность которых также удвоена — еще полтысячи машин.

Но не в этом головная боль, малые танки лишь поддержка, без которой можно обойтись. Нужны средние и тяжелые танки, а вот с ними беда, недаром сам Сталин уделяет им такое пристальное внимание, вникая в каждую деталь. Первые сражения наглядно показали, что без поддержки бронетехники на поле боя, стрелковые части малоустойчивы, а попытки контратак заканчиваются для пехоты только большими потерями.

Выход виделся или в возвращении отдельных танковых батальонов в состав стрелковых дивизий, либо в развертывании как можно большего числа танковых бригад НПП, чтобы ими при необходимости усиливать сами стрелковые соединения на поле боя. Второй вариант казался более правильным — бронетехнику лучше применять централизованно, обеспечивая ее постоянный ремонт. Его в пехоте сделать в полной мере не смогут, тем более из состава дивизий изымались трактора, требуемые для перевозки тяжелой артиллерии. Так что нужно принимать последовательно и другое решение — изъять из состава дивизий все устаревшие плавающие танки Т-37 и Т-38, тягачи «комсомолец», еще не списанные танкетки Т-27, все бронеавтомобили. Только этой мерой можно было хоть как-то пополнить бригады бронетехникой.

Да что там -полностью вывести из штата моторизованные разведывательные батальоны целиком, там, где оные еще уцелели, для их замены хватит роты пешей разведки и эскадрона кавалерии, которые можно укомплектовать за счет стрелковых полков самой дивизии. Зато не придется для танковых бригад и кавалерийских дивизий формировать эти самые разведбаты с «нуля», проще взять готовые с сохранившейся в них матчастью.

— Что у нас сейчас с укомплектованием танковых бригад на фронте?

На этот вопрос отвечать не хотелось, потому что сам Павлов еще не знал точных цифр, но догадывался, что в реальности они много ниже требуемых. А вот Сталин это знал точно, без всяких сомнений, иначе бы не занимался лично столь «мелочными» вопросами, как «оптимизация» штатов…

С началом войны на Кировском заводе стали проводить дополнительную экранировку КВ, уже в начале июля такие танки пошли в бой. Броня лба корпуса, подбашенной коробки и самой башни (на фотографиях хорошо видно толщину плит, крепившихся на болтах, а со лба сваркой) доводилась до солидных величин в 95–100 мм, после чего попадания 50 мм снарядов ПТО становились не столь опасными. Но утяжеление танка на пять тонн сразу же сказалось на ненадежности трансмиссии — от поломок танков потеряли гораздо больше, чем от огня вражеских орудий…

— Ничего не понимаю, почему не пробивается броня⁈

Гудериан не верил собственным глазам — он видел попадания снарядов, канониры практически не промахивались, но никакого эффекта, кроме ярких «росчерков» на броне даже при попадании в борт башни. Новейшие 50 мм пушки с длинным в шестьдесят калибром стволом не брали этих русских монстров, и непонятно почему. Первая мысль, которая пришла в голову генералу была одна — на этих танках броневая защита явно усилена, и если русские установили «нашлепки» на свои легкие Т-26, то почему бы им не установить дополнительную броню на тяжелые КВ.

Между тем бой продолжался, яростное столкновение затягивало все больше участников — появились Т-32 и БТ, которые заходили с запада, выдвигаясь от перелеска. Так что у русских серьезно добавилось танков, примерно полсотни, при этом появилась и пехота — с танков спрыгивали ехавшие на броне солдаты, спасаясь от пулеметных очередей. Этот способ уже не удивлял — из-за недостатка автотранспорта русские частенько использовали для перевозки именно танки, но не только одни боевые машины — с некоторых Т-26 были сняты башни с подбашенными плитами и устанавливались высокие стенки боевых рубок. В бронированные короба можно было посадить до восьми полностью экипированных пехотинцев, вернее поставить плечо к плечу. Но таких бронетранспортеров было очень мало, и чаще их использовали для снабжения действующих в боях танков. А потому «шнелле-Гейнц» удивился, увидев с десяток этих машин — бросать в бой их вместе с танками на противотанковые батареи показалось ему полным безумием. Пока не увидел вспышки, а на позициях стреляющих колотушек встали разрывы не менее чем трехдюймовых фугасов. И сразу все встало на свои места — тут и думать не надо, что это такое.

— У русских появились свои «штурмгещютце», экселенц?

— Глупости, на легкий танк достаточную броневую защиту не установить, вес в двенадцать тонн предел, подвеска не выдержит и мотор не потянет. Поддерживать пехоту на поле боя самостоятельно такая машина не сможет. Да и пушка тот же «окурок», еще короче наших. Но для поражения позиций противотанковых орудий калибр вполне достаточен, точность не важна, главное попасть рядом от позиции, в пяти-семи метрах. Хм, эти действуют грамотно, бьют с остановок, прячась за своими танками — ими явно командует опытный офицер, побывавший в боях.

В танковой войне «шнелле-Гейнц» разбирался во всех тонкостях, не хуже чем шеф-повар элитного ресторана в блюдах французской кухни. В боях во Франции пришлось становиться даже наводчиком противотанковой пушки, чтобы на собственном опыте осознать, что тяжелые «бисы» имеют непробиваемую броню, и единственной «ахиллесовой пятой» являются бортовая решетка для охлаждения двигателя — туда старались попасть в первую очередь. Но то при большой удаче, а когда на тебя прет тяжелый танк, да еще стреляя из двух пушек, то нервы «вибрируют» немилосердно. Но он тогда попал пять или шесть раз, почти без промахов, и убедился, что подчиненные не врут — остановить такой танк из 37 мм пушки невозможно, даже если стрелять в упор. Судьба тогда смилостивилась над ним, чего не скажешь о несчастных канонирах, когда на позиции 50 мм орудий выбрался пятидесяти тонный монстр, и начал там все крушить, подобно слону в посудной лавке. Немцы пытались сражаться до последнего, и правильно делали — если есть шанс отбиться, то надо за него цепляться, а тех, кто побежал, большевики перестреляли в спины из пулеметов.

— Противотанковые ружья и 20 мм пушки бесполезны против экранированных легких танков, кроме как стрелять в корму или в нижнюю часть корпуса. Но кто же так подставляется, если экипаж выучен⁈

Гудериан говорил сам с собой, он жил этим боем, а не был в нем — и видел многое из того, что не заметят другие. И быстро анализировал, извлекая столь нужный опыт. Большевики здесь умело применяли танки, такое он видел впервые — тяжелые КВ своими тушами прикрывали легкие Т-26 с дополнительной защитой — отвлекали на себе огонь 50 мм пушек, а против 37 мм «колотушек» лобовые нашлепки спасали русские «виккерсы». А вот от огня трехдюймовых «окурков», что с непостижимой наглостью стреляли даже с остановок, старательно прицеливаясь в противотанковые пушки, германских артиллеристов защищала от осколков не броня, только суконная ткань их мундиров. Плохая по себе защита, ненадежная — противотанковые батареи просто раздавили, а выдвигать вперед свои танки генерал фон Арним не стал. И правильно делал — если «нашлепки» на «тройках» и «четверках» прекрасно защищали от сорокапяток, то от огня длинноствольных трехдюймовок служили преградой чуть лучшей, чем китель цвета «фельдграу» от попаданий обычных пуль. Уже несколько раз доводилось смотреть на проломы и дыры как раз лобовой брони — «нашлепка» нисколько не спасала даже с семисот метров, тут главное не подставляться.

Он уже отправил рапорт в ОКХ, в котором попросил нарастить защиту лба корпуса до 80 мм, или хотя бы до 60 мм — тогда появятся шансы выдержать попадания от танковых и дивизионных орудий. С зенитными и противотанковыми пушками русских, имеющих усиленный боеприпас, этот фокус не сработает — с километра пробивают лобовую броню с необычайной легкостью. Командующий 3-й панцер-группой генерал-полковник Гот уже уведомил всех, что большевики имеют специальные, полностью моторизованные противотанковые бригады, вооруженные именно такими пушками.

— Нас выручает только то, что большевики пока не умеют воспользоваться плодами победы, и никогда не превращают тактический успех в оперативный. Немыслимое счастье воевать с таким противником. Но что будем делать, когда «иваны» осмыслят боевой опыт, в свое время сумели научиться у шведов, и сейчас вряд ли стали глупее. Просто потому, что они имеют такие танки, которые даже мы не представляли в кошмарных снах. А так да — воевать совсем не умеют, не понимают, что прорыв не терпит перерыва.

Гудериан вздохнул с нескрываемым облегчением — русские тяжелые танки воевали как французские — выкатятся, доведут всех до состояния истеричной паники, и тут же отползают обратно, будто испугавшись всего того безобразия, которое сами сотворили с немцами…

Французский тяжелый танк Shar B-1 bis имел практически непробиваемую 37 мм «колотушками» броню от 46 до 60 мм, именно хронические поломки стали главным фактором того, что экипажи бросали эти танки, имеющие 75 мм и 47 мм пушки. Ровно через год история повторится и с более мощными, но и заметно тяжелыми советскими КВ…

— Противник ввел в сражение на Виленском направлении еще одну танковую группу, товарищ Сталин — 4-ю генерал-полковника Гепнера, в составе трех танковых и двух моторизованных дивизий. Наступление началось севернее Вильно, от Йонавы — 29-й стрелковый корпус из состава 11-й армии отброшен к Укмерге. У Кернаве на северный берег Вилии переправляются оба моторизованных корпуса 3-й танковой группы Гота, противопоставить нечего — 17-я и 50-я стрелковые дивизии и 7-я противотанковая бригада понесли в предшествующих боях большие потери исейчас отходят в Вильно, чтобы прикрыть столицу Литовской ССР с севера. Скорее всего, уже завтра город будет обойден, немецкие танки дальше начнут продвигаться на Ошмяны и Сморгонь. Тогда связь между 22-й и 13-й армией противником будет разорвана, главные силы армии генерал-лейтенанта Филатова попадут в полу-окружение — у них останутся пути отхода только на Лиду и Гродно.

Командующий Западным фронтом генерал армии Жуков старался говорить спокойно, хотя происходящие на фронте события озаботили Георгия Константиновича чрезвычайно. Удара сразу двух танковых группировок никто не ожидал, в штабе Кузнецова в Риге посчитали, что немецкие танки пойдут дальше на Двинск, туда и стягивали резервы, заранее выдвинув 27-ю армию. А между тем противник, ведя наступление пехотными соединениями против медленно отступающих войск Северо-Западного фронта, неожиданно повернул на восток целую танковую группу, при этом еще одна, переправившись через Вилию, к ней присоединилась.

Так что непонятно, какое развитие примет ситуация, но явно скверное, если принять во внимание, что сейчас происходит на южном фланге фронта, где с подходом пехотных дивизий чрезвычайно активизировалась 2-я танковая группа генерал-полковника Гудериана, уже отчетливо показавшая свои намерения, заняв после ожесточенных боев Волковыск и пытаясь ворваться в Слоним. И хотя Чуйков пока город удерживает, но 10-я армия Болдина начала откатываться на север, к переправам через Неман.

— Маршал Шапошников мне докладывал. Как вы думаете, товарищ Жуков, что противник намерен предпринять в самое ближайшее время?

— Двумя танковыми группировками может осуществить выдвижение из Сморгони на Молодечно, и далее на Минск. При этом после занятия Ошмян, еще одна танковая группа начнет продвижение на станции Вороново и Ивье. А там на Лиду, сгребая в кольцо окружения наши три армии — 3-ю в Гродно, 13-ю в Вильно и 10-ю в Лиде. Дело в том, что 2-я танковая группа прекратила попытки переправиться через Щару и наступать на Барановичи, а стала продвигаться на север, к Неману.

— Хм, Борис Михайлович тоже придерживается этого мнения. А почему именно так поступит противник, ведь немцы могут продвигаться и на Минск, и там сомкнуть свои «клещи» за армиями Кузнецова, Филатова и Болдина. Попробовать сгрести одним махом все наши три армии в одну кучу, и при этом уже через несколько дней занять столицу Белоруссии.

Голос Сталина звучал в телефонной мембране спокойно — Иосиф Виссарионович говорил в своей обычной манере, никакой нервозности в нем не чувствовалось. Да и сам маршал Шапошников, снова став начальником Генерального Штаба, указывал два часа тому назад на такую вероятность, и вот последовал звонок по ВЧ от самого Верховного главнокомандующего.

— Могут попытаться, товарищ Сталин, только вряд ли добьются успеха. При ограниченных силах немцы не сумеют вести наступление на двух расходящихся направлениях. К тому же они знают, что с наскока Минск не взять, укрепрайон мы занимаем войсками, он подготовлен к обороне. Зато после окружения трех армий, которые могут попасть в два «котла», они сразу сосредоточат на минском направлении три танковых группы. И уже обладая значительными превосходящими силами смогут добиться успеха.

— Какие два «котла» вы имеете в виду, товарищ Жуков?

— Первый в Белостоке, где могут оказаться в окружении сразу же три стрелковых корпуса из состава 3-й армии. Командарм Кузнецов пытается прикрыть свой восточный фланг собственными силами, выдвинув к Свислочи стрелковую дивизию и задействовав в боях под Волковыском свой единственный резерв — 11-й механизированный корпус. В ближайшие часы ситуация для его армии может стать катастрофической. Сильного давления сразу с трех сторон наши войска не выдержат. А стоит противнику переправится через Неман у Мостов, и начать продвигаться по линии Скидель до Щучина, то уже произойдет полное окружение, ведь немцы неизбежно начнут продвижение от Ошмян в южном направлении.

В трубке послышался характерный звук зажженной спички — Сталин неторопливо раскуривал трубку. И через полминуты заговорил:

— Похоже, что вы правы, противник нацелился уничтожить наши войска в Белостокском выступе и севернее Немана. Что вы предлагаете?

— Оставит позиции по Нареву и немедленно выводить 1-й и 5-й стрелковые корпуса на правый берег Немана, заняв по нему оборону, передав их обратно в состав 10-й армии Болдина. Одновременно отвести из Осовецкого укрепрайона 2-й стрелковый корпус в Гродно, заняв фронт до Скиделя. При этом удерживать Сопоцкинский узел 68-го укрепрайона 4-м стрелковым корпусом, отвести дивизии в крепость, и удерживать Гродно до крайности. Этим мы обеспечим устойчивость нашей обороны с южного направления, сама по себе река Неман серьезная преграда, а на ней уже возводятся оборонительные позиции. Барановичи и Новогрудок останется прикрывать 4-я армия генерал-лейтенанта Чуйкова — она получила две свежие стрелковые дивизии.

— Хорошо, я понял вас, товарищ Жуков. Но что будет с Вильно, и как нам удержать за собой Ошмяны и Сморгонь, чтобы противник не смог окружить наши войска севернее Немана?

— Нужно немедленно оставить столицу Литовской ССР — удержать мы ее не сможем. Войска 13-й армии немедленно отводить на Ошмяны и Сморгонь, создать устойчивый фронт обороны, максимально усилив его всеми нашими механизированными корпусами. Выдвинуть 3-й кавалерийский корпус, обеспечить стык с 22-й армией, которой теперь нужно прикрывать Полоцкое направление. Всего сутки, и мы бы сумели прикрыть прорыв войсками Ершакова, товарищ Сталин, но нам просто не хватило времени. Но если придать 22-й армии 1-й механизированный корпус и две стрелковые дивизии из состава войск Ленинградского округа, которые направляются к Двине, то с их помощью 11-я армия может нанести сильный контрудар, и даже выйти в тылы наступающих немецких танковых групп. Нам нужно несколько дней — и мы успеем выдвинуть часть дивизий из прибывающих резервов, и в первую очередь 7-й механизированный корпус из состава 20-й армии. Объединив все мехкорпуса в кулак, упорной обороной созданной КМГ, командующим которой я назначаю своего заместителя генерал-лейтенанта Еременко, остановить продвижение немцев на Молодечно и Лиду.

— Хорошо, отводите войска из Вильно, — в голосе Сталина просквозило сожаление, которое тот не пытался скрыть. — Если город нельзя удержать сегодня, то это не означает, что мы не сможем его отбить завтра. Указание штабу вашего «соседа» подготовить контрудар 11-й армии Генштаб уже подготовил. И да — нужно очищать Белостокский выступ, но Гродно необходимо продолжать удерживать всеми силами и средствами…

Были экипажи, которые в первую неделю войны бросали свои танки по малодушию, но рядом с ними сражались и другие красноармейцы и командиры РККА, их «двадцать шестые» получали множество попаданий, как этот танк, буквально усеянный пробоинами…