Следующий важный этап в моей новой жизни начался, как это не странно, опять со свинорожей Марфы. Я, пожалуй, прошел бы мимо, не обратив внимания на нищенку, что стояла с протянутой рукой. Обычная тучная тетка, в старом платье с заплатками, в какой-то растянутой вязаной фуфайке. Голова подвязана платком. На ногах разбитая обувь.

Безразлично скользнул взглядом и все. Был занят своими мыслями, как-то не особо обращал внимание на толпу вокруг, но она окликнула:

— Федор!

Смотри-ка, узнала меня, не смотря на то, что за прошедшие три года я сильно вытянулся и теперь ростом был почти с деда. Статью тоже пошел в него, высокий, но все такой же узкий в кости, и вряд ли мне грозит в будущем косая сажень в плечах. На Дон Кихота к старости, как дед, я, скорее всего, не буду походить — лицом, видимо, в мать пошел, но какое-то неуловимое родственное сходство с Рукавишниковым имеется. Как, впрочем, и с его детьми — моими дядькой и теткой.

Дядьку звали Василием, и знакомство с ним прошло не очень душевно. Скорее, наоборот. Второй сын Рукавишникова, младший брат моего отца, показался мне человеком тщеславным и мелким, но говорить вслух об этом я, естественно, не стал.

Василий же не был настолько вежлив. Он окинул меня оценивающим взглядом и процедил сквозь зубы:

— Где вы нашли такой алмаз, батюшка? Вы знаете, алмаз можно либо огранить, и сделать его бриллиантом, либо использовать для резки стекла. Что-то мне подсказывает, что для второй цели он более подходит.

И потерял ко мне интерес.

А вот сестра, Наталья, та напротив, обрадовалась, увидев меня и тут же взяла под опеку. Я не знал, куда от нее сбежать: всеми способами пыталась привить мне светский лоск. Никогда не думал, что понятие «этикет» включает в себя столько неписаных правил и законов, и это помимо писаных, но теперь, когда слышу фразу «хорошие манеры», у меня просто сводит скулы.

Наталья была любимицей Ивана Васильевича, женщиной легкой и радушной. Не сказать, что красивая, но ее весылый нрав и легкость характера делали Наталью Ивановну очень привлекательной.

Не сразу, но дед все же официально усыновил меня, хотя в синоде рассматривали этот вопрос два года, не смотря на щедрые «подношения», которые делал Рукавишников.

Вообще жизнь в Рождествено все эти годы, что я провел с дедом, была насыщенной. Я каждое утро тренировался, бег, физкультура, верховая езда, стрельба. Научился очень метко метать ножи — приключения на Потеряевском руднике заставили сделать выводы. Стрелял тоже отлично, что из револьвера, что из ружья.

Волчку в Рождествено было привольно. Свободу его никто не ограничивал, а он сам близко к людям не подходил. Ни одного человека, кроме меня, не подпускал к себе. С годами он стал все больше походить на волка, и люди шарахались, увидев нас на прогулке.

Жил он в теплом вольере, который был сделан по приказу деда. Кормили его мясом, костями, супы и каши Волчок на дух не переносил — волчья натура брала свое. Возраст, конечно, у него уже не щенячий, но поиграть любил. Утром бежал со мной, радостно подскуливая, знал, что пробежка закончится веселым купанием в пруду.

Рукавишников потихоньку вводил меня в курс дел. Мы сильно сблизились за эти годы. Много разговаривали, интересно было и ему, и мне. Пожалуй, если бы я был в своем прежнем теле, то мы могли бы стать друзьями — как равные, хотя бы даже по возрасту (моему реальному) и опыту прожитых лет.

О прежней жизни вспоминал редко. Психика человека на самом деле очень пластичная штука. Так бывает после потери близкого человека. Если сердце сразу не перестало биться от горя, то постепенно боль потери вытесняется, уступая место светлой памяти. Так и со мной. Та жизнь становилась все дальше, все меньше напоминала о себе. Пожалуй, вспоминал о том, что попал сюда в чужое тело только в том случае, когда история разнилась с той, которую я знал раньше.

Расхождения небольшие, но они были.

Во-первых, супруга Рукавишникова, насколько я помнил по прежней жизни, была жива. Ольга Николаевна умерла как раз в тысяча девятьсот первом году. Иван Васильевич, насколько я помню ту историю, и года не протянул после ее смерти. Здесь же, в этой реальности, мой дед был вдовцом уже давно. Жену похоронил десять лет пятнадцать назад и больше не женился.

Во-вторых, Витте. Здесь, в этой моей жизни, он совмещал кучу дел и обязанностей, занимая сразу три ключевых государственных должности: председатель комитета министров, министр финансов и управляющий кабинетом Его Императорского Величества. Закулисные интриги, и очень серьезные, против Витте велись постоянно, но он, как опытный гроссмейстер, выигрывал одну партию за другой.

И очень активно, гораздо активнее, чем я помнил по истории начала двадцатого века, шло освоение Маньчжурии. Витте сделал очень интересный ход. Он передал КВЖД и зону отчуждения КВЖД в месте с городами Харбин, Гирин, Порт-Артур и Дальний. Единое комплексное управление жало экономию средств и возможность не только единого управления, но и комплексного освоения зоны КВЖД.

Китайская Восточная Железная Дорога стала местом, где можно не только заработать, но и жить в безопасности. В регион потянулись переселенцы из Центральной России.

Так же Витте продавил решение о том, что все инородцы — китайцы, маньчжуры, корейцы и прочие, что селились в зоне отчуждения КВЖД становились поданными Российской Империи со всеми вытекающими. Тут же хлынули китайские беженцы, пострадавшие от беспорядков во время восстания Ихэтуаней, что вызвало недовольство Японии. Но Витте удавалось пока лавировать и до открытого военного конфликта дело не дошло. Пока не дошло, а как будет дальше — посмотрим.

За эти три года в Рождествено, закончил Санкт-Петербургский горный институт, экстерном. Учеба была больше для того, чтобы завести полезные знакомства, обрасти связями. А сама учеба давалась легко, я порой ловил себя на том, что знаю больше иных профессоров.

Вроде бы все шло по накатанной колее, но вот поездка в Барнаул стала неожиданностью.

Началось с того, что вернувшись с пробежки, увидел в холле Анисима. Приказчик и по совместительству друг моего деда, стоял прямо, лицо серьезное. Он смотрел на часы. Я тоже глянул. Странно, до завтрака еще час, с чего Анисим вздумал меня ждать?

— Анисим, что-то случилось? — спросил его.

— Случилось, что вас днем с огнем не доищешься, Федор Владимирович, — он поджал губы и снова глянул на часы.

— Да говори толком, — я начинал закипать.

Анисим, когда хотел, мог серьезно испортить настроение. Это только к моему деду он был всегда внимателен, предупредителен и заботлив.

— Иван Васильевич желают с вами поговорить, — наконец, изволил сообщить приказчик и тут же удалился быстрым, четким шагом.

Я пошел по коридору к лестнице, поднялся на второй этаж и свернул в правое крыло. Рукавишников почему-то выбрал для кабинета комнату окнами на подъездную аллею. Из большого окна можно было наблюдать за всеми, кто приезжает в поместье с главного въезда, через парк. У меня тоже был кабинет, но в другом крыле, рядом с моей спальней. И главное — рядом был выход в оранжерею. Я любил там проводить время, особенно, промозглыми дождливыми вечерами, среди растений, в теплом, влажном помещении, с книгой в руках.

Я поднялся к деду в кабинет. Любил здесь бывать, красивая комната. Обставлено со вкусом, мебель дорогая, аксессуары — такие, как пресс-папье, чернильница на столе, картины на стенах — дорогие. Но все же в кабинете деда была какая-то мужская, суровая атмосфера, даже не смотря на роскошь.

Рукавишников стоял у окна, смотрел на подъездную аллею. Руки сплетены на груди, трость стоит рядом, прислонена к стене. Портьеры — тяжелые, темные, винного цвета, отдернуты не до конца, в комнате полумрак.

— Федя, — тихо произнес он, не оборачиваясь, — надо бы тебе на Алтай съездить. Не нравится мне как идут изыскания по железной дороге. Есть два пути. Первый — от Ново-Николаевска до Барнаула, Бийска и далее на Туркестан, в Верный. А второй путь томские купцы усиленно продавливают. От станции Тайга на Кузнецк, и только оттуда на Барнаул. Вот мне очень это не нравится. Там и затраты будут больше, и времени уйдет больше. И Салаирский хребет там просто так не преодолеть, — дед вздохнул, заложил руки за спину, походил по кабинету. — У нас большой пакет акций, наше слово весомое. Но есть люди, которые супротив нашего слова своими долишками сложились и думают, сила теперь за ними, вот и воду мутят. Могли бы свою линию прогнуть — так прогнули бы, но мне докладывают все быстро и, главное, вовремя. Так что меры принять успею. Точнее — успеешь. Ты.

Он повернулся, посмотрел на меня как-то неожиданно строго, потом взял трость, перекинул ее из руки в руку, и только потом подошел к столу. Выдвинул ящик, достал и положил на стол бумагу с императорским гербом. Сел в кресло с высокой спинкой. Больше похожее на трон и прихлопнул бумагу ладонью.

— Вот, Федор, ты парень умный и понимаешь, что это значит, — сказал он и, упершись в столешницу локтями, сплел пальцы замком. — Твои теперь и акции, и дорога — твой интерес. А потому тебе и ехать, разбираться с этим.

— Василий знает, что ты мне отписал железные дороги? — поинтересовался я, заранее представляя реакцию своего дядьки. Сын Рукавишникова меня ненавидел до зубовного скрежета. Когда он приезжал к отцу, что, кстати, случалось довольно не часто, я предпочитал проводить время у себя, чтобы только не сталкиваться с этим хлыщом.

— Куда ж ему что-то еще знать, помимо его друга сердешного, — дед скривился и сплюнул — зло, смачно. — Итальяшку своего обихаживает, думаешь, ему дело есть до меня и моих забот? Пока деньги идут ему, он не почешется. И ты Василию ничего не говори. Не надо ему знать того, что его не касается.

— Понял, не скажу, — я прочел документ, уложил его в портфель, свой, кожаный с замком — дед торжественно преподнес мне его на восемнадцатилетие, с дарственной на Невьянские заводы, вложенной внутрь. — Когда отправляться? — уточнил я.

— Да прямо сейчас, — усмехнулся дед.

— Вот прямо срочно? Что, даже позавтракать не дашь? — удивился я.

Совместное застолье, будь то завтрак, обед или ужин, у деда обязательный и непреложный ритуал.

— Увы, уже некогда, — он достал из жилетного кармашка часы, нажал кнопку и крышка щелкнула, открываясь. Послышалась приятный мелодичный звон. — Поезд отходит через час, — щелкнул часами, спрятал их обратно в карман. — На Москву. Но поедешь не просто так, а в личном вагоне, как министр путей сообщения.

Я поднял брови.

— Этого мне только не хватало! — возмутился невольно.

Не люблю таких «сюрпризов». Дед захохотал, как всегда, басом. Шутник. Хотя от него, с его деньгами и связями, и еще чувством юмора, никогда не знаешь. чего ожидать.

— Ну в министры, Федя, тебе рановато. Зелен ты у меня еще, — сказал он, продолжая смеяться. — Политика, внук, такая вещь, что держаться от нее надо ровно на таком расстоянии, чтобы ты, если нужно, смог дотянуться, а она — нет. Власть, она ох и кружит головы, ох и кружит, — и он снова хохотнул.

Птица, вздумавшая сесть на подоконник, при звука его смеха испуганно шарахнулась от окна.

Я постоянно удивлялся голосу Ркавишникова, одарила же его природа! С таким голосом ему бы, как Шаляпину, на сцене был бы обеспечен аншлаг. В голосе Рукавишникова не было ни дребезжания, естественного в его возрасте, ни тусклости, тоже естественной. Хотя, шестьдесят лет — разве возраст? Самому мне, по сути, чуть больше. Но — не здесь, увы, не здесь.

— Ладно, шучу, куда тебе до министра, — дед снова рассмеялся.

— Раз так, я пойду собираться, — развернулся и хотел выйти из кабинета, но дверь открылась и возник Анисим с моим чемоданом в одной руке и какой-то одеждой в чехле, перекинутом через руку.

— Извольте за мной, Федор Владимирович, — попросил он. — Вещи ваши собрал, пролетка ждет.

Я уже хотел выйти, но дед окликнул меня:

— Федор, ты там, в вагоне, как прибудешь на вокзал, Михал Ивановичу от меня нижайший поклон передай. Хорошо? — он ждал ответа.

— Конечно. Только какому именно Михал Ивановичу? — уточнил я.

Среди знакомых и партнеров Рукавишникова «Михал Иванычей» набертеся с десяток, если не больше.

— Да Хилков в Москву едет, с инспекцией. Будет там не долго, составишь компанию — и тебе полезно, и ему лестно, что молодежь уму разуму учит. А другим днем Хилков сразу в Ново-Николаевск отправится. Вот и ты с ним, в аккурат к заседанию акционеров успеваешь. Всыпь им там Федя, чтобы даже в сторону Кузнецка не то что глядеть — думать боялись.

Я улыбнулся и вышел. Дпролетка отвезла меня на вокзал и скоро я ехал в шикарном личном вагоне Витте.

Собрание акционеров прошло бурно, но результат предсказуемый. Дорога пойдет так, как надо Рукавишникову. И мне…

Вот так я и оказался на Алтае. В Барнауле первым делом решил навестить Зверева, но с пустыми руками в гости не пойдешь. Тем более, Максимка вырос. Надо игрушку какую купить. Да и сладостей взять, хотя бы той же Фене, помню, она очень уважает леденцы. И цветы Марии Федоровне.

Но едва зашел на рынок, как эта нищенка. Еще подивился, такая толстая баба, и на хлеб просит? Но когда она крикнула:

— Федор! Христа ради, подай на пропитание, не дай с голоду помереть, — я посмотрел на нее и вдруг воспоминания накатили волной.

Зима, снег, умирающая Луиза рядом со мной. Я — хлипкий мальчишка с щенком в руках. И эта мразь, срывающая драгоценности с умирающей. Вспомнил, как мне захотелось ударить сволочную бабу, желательно, ногами, и то бессилие, когда не мог не то что вступиться за спутницу, но и пошевелиться, тоже вспомнил. Только и хватало сил, что прижать к себе шубейку, в которую был завернут щенок.

А Марфа, осмелев, подскочила ближе и вцепилась короткими пальцами мне в локоть. Я скинул ее руку и брезгливо отодвинулся.

— Где Никифор? Настя? Клим? — спросил ее. — Почему побираешься?

— Ой, померли все, померли, ой померли, — запричитала Марфа. — Ой, вы ж меня барин не забудьте, я ж вас спасла тогда от гибели неминучей. И кормила, и поила, от себя последнее отрывая, изо рта у себя последний кусок вырывала.

Я выматерился про себя. Вот если нет у человека совести, своей не отсыплешь!

— Городового крикнуть, или сама замолчишь? — произнес тихо, но таким тоном, что сквалыжная баба споткнулась на полуслове. — Хорошо. Теперь спокойно, по порядку, обстоятельно все рассказываешь.

— Да что там рассказывать? — Марфа вздохнула, махнула рукой и развернулась уйти.

— Городовой! — крикнул я.

Мог бы и сам остановить, но прикасаться к этой женщине было противно, и вовсе не из-за грязной одежды.

— Тихо, барин, тихо, да что ж вы сразу? — маленькие, утопленные в щеках глазки испуганно забегали. — Да что там говорить? Тиф кто-то в деревню принес. Одни заболели, потом другие, потом старший сын Никифора всей семьей слег. А Настька туда помогать побежала, да там и осталась. Я в избу-то захожу — Никифор в бреду мечется, Акимка тот при последнем вздохе. Ну я и собрала все, что ценного было, а тут телега запряженная стоит, собирались за врачом в Сорокино ехать. Ну я туда все скидала и поехала, куды глаза глядят. Что пропадать-то, жить-то хочется.

— А как ты до такого дна докатилась? — спросил Марфу.

— Да как-как? Сначала как королева жила, а потом ко мне посватался один тут, ну я женщина вдовая, дала согласие, — она помолчала, пошамкала губами. — А утром проснулась — ни жениха, ни вещей, ни денег. Так не дадите пропасть, господин хороший?

Я бросил ей полтинник.

— Так ты точно знаешь, что и Настасья, и Никифор с Климом умерли? — все-таки уточнил.

— Точно, точно, тиф же, — ответила Марфа, сунув монету за щеку.

Я был уверен, что по поводу смерти людей, проявивших ко мне доброту и сочувствие, фактически не давших мне сгинуть, Марфа врет. В остальном все так: в том, что эта жадная баба обокрала семью Никифора, я даже не сомневаюсь. Но Настя…

Я повернулся к Марфе, хотел задать еще пару вопросов, но она, увидев кого-то за моей спиной, вдруг отшатнулась, едва не упав, попятилась. Потом быстро-быстро перекрестилась и, расталкивая локтями людей, с визгом кинулась прочь. Народ вокруг шарахнулся в стороны, где-то заплакал ребенок.

— Бейте ее! — заголосила какая-то баба указывая пальцем на выход с базара…

Полетели камни — куда-то в сторону, за мою спину…

Я обернулся и обомлел. Обычно уродство заставляет людей стыдливо отводить глаза в сторону. Кто-то испытывает сочувствие к несчастному, с которым так несправедливо обошлась судьба, а кто-то наоборот, радуется, что с ним такого не произошло. Или, как в случае с цирковыми уродами, люди удивляются и гогочут. Здесь же было что-то другое.

Существо, появившееся у входа на базар было отвратительным, мерзким. На него невозможно было смотреть, но и глаз отвести тоже невозможно. Сгорбленная фигура, одно плечо выше другого, переломанная рука торчит куда-то в сторону, ноги одна короче другой. Но самое страшное — лицо. Покрытое шрамами, на лбу вмятина, кость ушла внутрь, и я удивился — как вообще можно было выжить после такой черепно-мозговой травмы? Нос срезан от переносицы, вместо ноздрей дыры. И поверх всего этого страшная, гноящаяся короста, с которой свисали струпья и ошметки кожи. Седые всклоченные волосы сбились в колтун, и сразу невозможно было даже разобрать, мужчина это или женщина. Но присмотревшись, понял — женщина, под тряпьем угадывалась грудь.

А толпа неистовствовала. Визжали бабы, матерились мужики. Кто-то рядом со мной молился — громко, зло.

Стоявший рядом со мной мужик в армяке и серой косоворотке заорал, показывая пальцем на нищенку:

— Коровья смерть идет!

— Гони отсюда, заразу разносит! — тут же поддержал его прилизанный приказчик, только что выскочивший из лавки.

— Городового, городового зовите! — поддержала их какая-то кухарка, видимо, пришедшая закупить продуктов к хозяйскому столу.

— Да прибейте ее кто-нибудь ужо! — это уже пронзительный, женский визг позади меня.

— Вон в Хмелевке сначала мор из-за нее, а потом и огня пустила! Зашла туда — и половина деревни вымерла, а другая погорела! — а это вот крикнула из толпы Марфа, я узнал ее голос.

И что ж она так старается возложить вину за беду в своей деревне на чужие плечи?

— Да ты-то почем знаешь? — возразил ей кто-то, не вовлеченный в общую истерию. — Может, вы с этой заодно тут работаете? Православных христиан обчищаете? Ай, держите ее, она мне руку до крови прокусила! — раздался возмущенный крик за моей спиной, но он потонул в общем гуле.

Кричали все, однако близко к несчастной никто не подходил, бросали издалека палки, камни, какой-то мусор — кому что под руку попадет.

— Люди! — крикнул я. — Да человеку в больницу надо! В приют определить!

Но это был глас вопиющего в пустыне.

Несчастная нищенка стала единственной, кто отреагировал на мой возглас. Она посмотрела на меня и ее глаза затопила ненависть, такая густая, что я буквально кожей ощутил это. Не отрывая взгляда от моего лица, она вдруг выпрямилась, осанка стала почти царственной, посадка жуткой головы — надменной. Посмотрела на меня и характерным жестом провела пальцем по горлу. И тут же, развернувшись, поковыляла прочь. В спину ей попали несколько камней, но женщина даже не вздрогнула.

Странная встреча оставила неприятный осадок на душе. Народ успокоился сразу же, стоило ей только пропасть из поля зрения, и о недавнем инциденте напоминали лишь разговоры торговцев и простого люда, вспыхивающие то тут, то там. В вину нищенке вменялись все беды: хвори, неурожай — все, что случилось в последние годы на Алтае.

Я прошелся по рядам, дошел до магазина господина Сухова, который славился своими сладостями. Купил много, специально попросив упаковать один пакет для Фени, помню, что она сладкоежка.

Для сынишки Зверева подарок передал дед. Ружье «Монтекристо», мечта всех мальчишек его возраста. Небольшое ружьишко, игрушечное, с коротким прикладом, но по виду оно очень походило на настоящее. И даже зарядить его можно было специальными маленькими патрончиками. Холостыми, конечно же, но выстрелы звучали почти как настоящие, и даже громче. Вряд ли Мария Федоровна поблагодарит за такой подарок, но Максимка точно будет в восторге!

До заимки добирался на извозчике. Вошел в распахнутую калитку, окинул взглядом двор, теплицы — ничего не изменилось. Навстречу кинулся Макарка. Он вырос, вытянулся еще больше и возмужал. Но на лице все та же детская улыбка. Меня узнал, я даже удивился этому.

— Ой, молодой барин приехали! — закричал он, переполошив работниц в теплице.

На крыльцо вышла Мария Федоровна и тут же выскочил Максим. Он меня не помнил, но глазенки блестели любопытством.

— Мария Федоровна, здравствуйте! — я передал ей гостинцы. — А это для Фени. Она здесь?

— Федор! Феденька, я тебя не признала! — воскликнула супруга Зверева, чисто по-женски причитая:

— Как вытянулся-то! Как возмужал! Как похорошел!

— А это тебе, парень, — отдал Максимке ружье и он тут же, в мгновение ока, стащил оберточную бумагу и завопил:

— А где патроны? Патроны-то где? Я же настоящий индеец, мне патроны нужны! Как я буду на бизонов охотиться?

Я рассмеялся.

— Бизоны никуда не пропадут, а патроны я отдам твоему отцу. Боеприпасы, дорогой Максим, строго по счету и под роспись, — сообщил ему.

Я смотрел на обиженную мальчишескую физиономию и понимал его: сам в его годы вряд ли удержался от искушения сразу выстрелить из такого чудесного ружья. — Договорились?

— У-ууу, так не интересно, — расстроился Максимка.

Хотел потрепать его по волосам, но вовремя вспомнил, как меня самого еще три года назад бесила эта «взрослая» ласка и воздержался.

— Федя, пойдемте в дом, чаем напою, — пригласила Мария Федоровна.

На кухне хозяйничала Феня. Странно, когда жил здесь три года назад, Феня казалась мне женщиной среднего возраста. Сейчас глянул на нее и поразился тому, как Аграфена постарела за эти три года. Волосы с серьезной проседью, на лбу морщины, и две глубокие складки от носа к губам. Увидев меня, Феня всплеснула руками.

— Надо же, из такого мальца такой господин вырос! — воскликнула помощница Зверевой. — А глаза все такие же, чисто ангельские.

Передал ей сверток в фирменном пакете «Кондитерские изделия Сухова». Феня зарделась, приняла подарок и, быстро вскрыв пакет, тут же достала конфету и, развернув фантик, сунула ее в рот.

— Идите, идите в гостиную, — выпроводила нас с Марией Федоровной из кухни. — Сейчас подавать обед буду.

Я прошел вслед за хозяйкой дома. Мария Федоровна за те три года, что я не видел ее, раздобрела, лицо округлилось и стало более милым, хотя куда уж больше? Белая блузка с ниткой бус на груди, воротник глухой, с кружевом по краю, пышные рукава. Синяя юбка в пол, широкая, но простая, из сатина. Прическа тоже самая простая — густая коса закручена в тугой узел на затылке и приколота шпильками. В ушах небольшие золотые серьги с янтарем. Она была удивительно уютной и домашней женщиной.

Сели за стол. Окинул взглядом гостиную. Ничего не изменилось, разве что занавески сменили, да ковер на полу другой, кажется.

— А Дмитрий Иванович где? — поинтересовался я.

Мария Федоровна глянула на часы и нахмурилась.

— Должен быть полчаса назад, — сказала она. — Задерживается видимо… — начала она она, но послышался голос Зверева и ржание лошадей. — А вот и он сам! — расцвела хозяйка дома. — Простите меня, Федор, — обратилась ко мне почему-то на «Вы», — я встречу супруга.

Я улыбнулся, глядя ей вслед. Зверевы — хорошие, добрые люди, небезразличные к чужой беде, радующиеся чужому счастью. Побольше бы таких, глядишь, и мир стал бы лучше.

Зверев вошел в комнату быстрым шагом.

— Федор! Ну-ка дай, посмотрю на тебя! — он схватил меня за плечи, повернул к свету. — Молодец! Крепким стал, а ведь какой был заморыш? Дед писал о твоих успехах.

— Он преувеличивает, — усмехнулся, в ответ на заявление Зверева.

Рукавишникову только дай волю похвалиться, не важно чем: новым прииском, успехами своих детей, новым жеребцом, победившим в скачке или коллекцией картин, приобретенной на аукционе за безумные деньги. В этом весь мой дед.

— Ну не скажи, не скажи, — возразил Дмитрий Иванович. — Ну да ладно, о всех делах после обеда.

Феня уже накрыла на стол. Я с удовольствием поел. До Анисима Фене, конечно, далеко, но готовила она все-же отменно. Сегодня на столе был борщ, утка, томленая в печи с гречневой кашей, творожная запеканка и кисель.

Мария Федоровна рассказывала о каких-то женских заботах. Максимка за обедом восторгался подарком Рукавишникова, Феня, от которой пахло шоколадом, старалась подложить мне добавки, отрезать от утки кусок побольше. В кармане у нее шуршали фантики от конфет, и это шуршание вызывало улыбку Марии Федоровны.

Я отдал должное каждому блюду и, наконец, сыто вздохнув, откинулся на спинку стула.

— Дмитрий Иванович, у меня к вам несколько вопросов, но лучше пройти в кабинет и поговорить наедине, — предложил я Звереву.

— Конечно, конечно, Федор, — Зверев встал, небрежно бросил на стол салфетку и первым покинул гостиную.

Я, поблагодарив Марию Федоровну за обед, последовал за ним.

В кабинете Дмитрий Иванович усадил меня в кресло, сам сел напротив и закинул ногу на ногу.

— Статистический отчет для вас готовится, но я телеграфировал Ивану Васильевичу, что раньше сентября не управлюсь. Не ждал так рано в Барнауле, — начал он.

— А хотя бы… — я замолчал, подыскивая подходящее слово, — экстракт какой-то можете предоставить? В самое ближайшее время? Дело в том, что работы по проектированию Алтайской железной дороги из теоретической фазы вышли на практическую. Куда вести, по каким направлениям, какие затраты на изыскания. Изыскательскую партию посылать надо вот уже срочно, пока сезон стоит, и ваши цифры просто необходимы, даже скажу больше — нужны, как воздух.

— Вот это размах, вот это скорость! — восхитился Зверев, хлопнув себя по коленям ладонями. — Так ведь американцев скоро догоним!

— Ну вряд ли, — возразил я. — Американцев нам догонять долго и сложно. Да и не нужно этого, у них свои дороги, у нас — свои. Но цифры нужны.

— Будут, — Зверев кивнул. — Три дня дадите, и составлю вам необходимую справку: объемы вывозов, урожайность, виды на урожай в этом году. А так же, давно у меня справка эта лежит, какая предполагаемая нагрузка на дороги с вывозом руды с рудников, а так же с заводов уже готовых изделий. Я просчитал все связи, все торговые соглашения. Как возили и в каких объемах возили руду и древесный уголь во времена пика развития Колывано-Воскресенских заводов. Это просто колоссальные цифры, колоссальные! — он вскочил, прошел по кабинету к окну, вернулся назад и, встав рядом со мной, продолжил:

— Какое расходование человеческой силы, сколько народной энергии тратится зря! И какое высвобождение русских людей от тяжелого труда будет благодаря железной дороге! Это же такие мощности!

— Все это понятно, Дмитрий Иванович, — я улыбнулся его увлеченности своим делом. — Не надо меня агитировать за светлое будущее, я в него и так верю. У меня к вам два личных вопроса. Что случилось в Хмелевке? Откуда тиф в таежной деревне?

Зверев нахмурился, плюхнулся обратно в кресло, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы рук замком на колене.

— А вот это вот загадка. Я не люблю мистику, и вообще верю только в Бога и в положительные науки. А Хмелевку будто кто сглазил. Ты знаешь народное суеверие о Коровьей смерти? Страшные сказки в детстве слышал?

— Нет. Большое упущение в моем воспитании, — я хохотнул. — Легенд местных знаю много, но об этом впервые слышу, — ответил Звереву.

— Так слушай, — он откинулся на спинку кресла и начал рассказ:

— Коровья смерть людям показывается по разному. Чаще женщиной, не совсем старухой, просто очень худой и очень больной. Как правило либо на дороге просит подвезти, и спрашивает, где живет человек, который ей помогает добраться до жилого места. Либо ходит по деревне и стучится в окна, в ворота, просит поесть чего-нибудь. Если ее только запустят во двор, как тут же начинается падеж. Сначала заболевает домашняя скотина, потом птица, а потом и сами люди. И так пока вся деревня, либо весь поселок не вымрет. Или пока не найдется смельчак, который Коровью смерть обманет и уведет из деревни. Но одно правило: сочувствовать ей нельзя.

Я слабо верю в сказку о Коровьей смерти, любые эпидемии и эпизоокии — дело сугубо медицинское. Но вспомнил сегодняшнюю встречу на базаре и как-то стало не по себе.

— Так что с Хмелевкой? — напомнил Звереву.

— Слух прошел, что в Хмелевку ваш спаситель, Никофор, Коровью смерть привез. Будто-бы ехал он по екатерининскому тракту из Сорокино, женщина на дороге попросила подвезти, больная, худая, а он мужик добрый, отзывчивый. Подвез, домой пригласил, накормил даже. Потом до фельдшера отел проводить, глядь — а попутчицы нет. Вот была — и как корова языком слизала.

— Ну это слухи, — я отмахнулся. — А факты?

— А факты такие: вспышка тифа, неожиданная совершенно. Это среди людей. Падеж скота — сибирская язва. И следом ряд пожаров. Дом Никифора сожгли вместе с ним и домочадцами. Следователь Курилов там разбирался, но, как это у него всегда бывает, концов не нашел. Двери подперли и запалили. А кто — то неведомо. Да там с тех пор много всего произошло. Тебе, Федя, лучше с Натальей Николаевной поговорить. Она там фельдшером до сих пор работает. Кстати, после того, как Никифора с семьей спалили в доме, эпидемия, как ни странно, прекратилась…

Он вздохнул, откинул со лба волосы и, внимательно глядя на меня, тихо сказал:

— Все стремимся к лучшему, науку развиваем, просвещение в народ несем, а завопит один, мол, коровья смерть пришла, и все люди тут же в стадо превращаются.

— Сегодня довелось наблюдать подобную картину, — я вкратце рассказал Дмитрию Ивановичу о происшествии на базаре.

— Не слышал о таком. Но сегодня же сообщу полицмейстеру, чтобы нашли эту нищенку и определили в богадельню. Либо в Казанский монастырь, там сестры как раз в таких тяжелых случаях помогают.

Он встал, я тоже.

— У нас остановишься? — спросил Зверев. — Твоя комната так и стоит свободной.

— Благодарю за предложение, но нет. У меня дела еще. Хочу в Хмелевку съездить. Долг там остался, моральный, — я вздохнул. — Надеюсь, хоть кто-то из семьи Никифора выжил. Я сегодня его жену видел, Марфу. На базаре милостыню просит.

— Она, кстати, сразу после пожара и пропала. А что хочешь быстрее поехать, то понимаю, — Зверев положил руку мне на плечо и мы вместе вышли из кабинета. — Может, мою пролетку возьмешь? — предложил он. — Всяко удобнее, чем с извозчиком. Да и цену до Хмелевки заломят такую, что не дай Бог! — Зверев рассмеялся и, подражая кому-то, проговорил в нос:

— Авес-та ноне скока стоит? Ить и не укупишь авес-та энтат, таку цену ломют, ироды!

И рассмеялся, будто только что не обсуждали с ним такие тяжелые темы.

Я улыбнулся, но скорее из вежливости. На душе скребли кошки. Жалко было Никифора, хороший мужик, добрый. А сыновья его? Клим и Аким? Живы, нет? А Настя?

Задорное личико Настасьи стояло перед глазами. Вот она поддразнивает Марфу, вот стоит, лузгает семечки, а вот возится с Волчком…

последний раз видел ее здесь, в Барнауле, в торговый день на базаре. Тогда она показала подаренный мной рубль, из которого сделала украшение. Неужели и эта веселая, смешливая девочка, которая только встретила любовь, которая так счастливо говорила о свадьбе, тоже умерла?..

Я готов был пуститься в дорогу прямо сейчас, но Зверев отговорил.

— Что ты, Федор! Кто ж на ночь глядя едет? Да и на дорогах сейчас неспокойно. С утра и отправишься.

Переночевал в своей комнате, которую занимал то недолгое время, пока дед не забрал меня в Санкт-Петербург. С утра, чуть свет, уже был на ногах.

Выехал, еще не рассвело толком. Взял направление на Гоньбу, лесом выехал на Гоньбинский тракт, на пароме переправился на другой берег Оби.

Комары зверели, порой казалось, что зудят в самих ушах. То и дело отмахивался веткой, потом, как съехал с парома, пустил лошадь вскачь, чтобы комары отстали.

Уже прилично отъехал от реки, когда увидел на дороге понуро бредущую фигуру в черном одеянии. Женщина шла по дороге, опираясь на длинный посох, сделанный из обычной ветки. Услышав звуки приближающейся пролетки, она обернулась и взмахнула рукой. Я даже не понял сразу, что ей надо? Чтобы я быстрее проехал мимо, или чтобы остановился?

Я натянул поводья, останавливая лошадей.

Женщина обернулась, и вздохнула с облегчением.

— Спасибо, добрый человек! — сказала она, забираясь в пролетку.

Ей было лет пятьдесят на вид, морщины, седые волосы выбивались из-под черного платка. Платье тоже черное, вдовье. На шее крест, больше никаких украшений. Через плечо котомка.

— А я вот на Святой ключ иду, в Сорочий Лог. Да совсем из сил выбилась, думала своими ногами дойду, а ноги-то совсем старые стали. Думаю, может, кто подберет по дороге. А как на грех, никого. Ты вот первый и подвернулся. Такой молоденький и уже один ездишь, не боишься?

— А чего бояться-то? Вы вон женщина, а одна в такой дальний путь отправились.

— А что делать? Вода в Святом ключе целебная, вот и пошла испить водицы. Про то много не говорят, не все знают, не святили еще ключ, но люди-то знают, — она вздохнула и умолкла.

Какое-то время ехали молча, но скоро женщина, видимо, чтобы скрасить путь, затянула песню:

— Тина, Тина, Тиночка, милка-сиротиночка, сиротинка горькая, нарвалась на бойкого…

Я не стал просить прекратить пение, но песня мне очень не понравилась. Думал о Насте, жива она вообще или нет? А если жива?

— … на бойкого, на рьяного, на Ваську Сутрапьяного… — допела женщина и, глянув на меня, всплеснула руками:

— Простите меня, ради Христа, дуру старую. Сама не знаю, почему вдруг вырвалось. Так бывает иногда, нахлынет что-то, и слова сами наружу рвутся. А песня плохая, о том, как сироту дурной жених сгубил.

Я ничего не ответил, взмахнул вожжами, лошади прибавили ходу. Хотелось поскорее избавиться от попутчицы, которую сам же и подобрал на свою голову.

Святой ключ в Сорочьем Логу в мое время стал широко известен. Со всей России туда ехали. Но освятили его только в девяностые годы двадцатого столетия.

Хотя мне было не совсем по-пути, довез женщину до самого места. У ключа стояли несколько богомольцев, тут же установлен поклонный крест, сам ключ пробивался на дне глубокого оврага. Чьи-то заботливые руки выложили по склону ступеньки и даже сделали перильца.

Я помог женщине спуститься и сам тоже зачерпнул горсть воды — ледяной, кристально чистой. Не знаю, как со святостью, но вода чистейшая, вкусная.

Паломница перекрестила меня.

— Дай Бог тебе счастья, и обереги от бед, — пожелала она. — Впрочем, беды тебя не коснутся, ангел хранитель у тебя сильный. А вот когда дорогу выбирать будешь, не ошибись, по какой идти и кого с собой в путь брать.

— Спасибо за предупреждение, тетушка, — ответил ей вежливо, хотя не люблю таких вот предсказаний.

— Берегись хитрого нерусского человека, и один раз умершей женщины, — вдруг, потемнев лицом, каким-то потусторонним голосом произнесла она. — Но ты узнаешь ее, ей Бог на лицо метку поставил…

И тут же, вздрогнув, заморгала.

— Что это я? Ты уж прости меня, иногда так вот охватывает, и вроде говорить нельзя, и в себе не удержишь, — она перекрестилась, склонилась над родником, зачерпнула горсть воды и плеснула себе в лицо. — Как с гуся вода, так с рабы Божьей Матрены худоба, — прошептала она, и снова склонилась над ключом, зачерпывая воду.

Плеснув три раза воды и повторив короткую молитву, больше похожую на заговор, женщина, не стесняясь меня, подняла подол платья и самым краем промокнула лицо.

Потом, глянув на мое удивленное лицо, пояснила:

— Самое верное средство от всех сглазов и наваждений. И от чужой злобы тоже.

Я поднялся по склону, сел в пролетку и тронул коней. Предсказание от кликушества отличается тем, что оно светлое. Кликушество же, напротив, сплошная тьма. Здесь же было что-то среднее. Вроде бы и успокоила, и предупредила, но осадок на душе остался. Женщина сказала почти правду, и я прекрасно понял, что ей привиделось. Хитрый нерусский человек — это Джа-лама, о котором я за эти три года, надо признаться, позабыл. А вот один раз умершая женщина озадачила. Даже предположить не могу, кто это? Вспомнилась нищенка на базаре. Такая ненависть на пустом месте не возникает, и адресована эта ненависть была лично мне. Могу предположить только одну особу женского пола, которая могла бы питать ко мне такую глубокую неприязнь. Это Боголюбская, сестра того ряженого «жандарма», который остался лежать на козырьке, над странной долиной отвалов. Но она осталась там же, с кровавым пятном вместо лица. Митроха проверил, сказал, что мертвее мертвого. Не дышит. Но — если не она, то кто?

А если выжила? И та калека на базаре — Боголюбская? Мороз продрал от этой мысли. Врагу не пожелаешь такой судьбы…

Судьба Насти, дочери Митрофана, и вообще всей семьи Никифора, тоже не давала покоя. Я невольно подгонял лошадь, хотелось скорее добраться до Хмелевки. Только когда проехал Сорокино и выехал на Екатерининский тракт за селом, заметил, как был напряжен все это время. Выдохнул только увидев крайние дома деревни. В Хмелевку въехал к вечеру. Сразу направился к съезжей избе, в надежде застать на месте урядника.

Платон Иванович не узнал меня.

— Чем могу быть полезен, господин…?.. — начал он и умолк, ожидая, когда я представлюсь.

— Платон Иванович, не узнали? Федор. Федор Рукавишников, — назвал свою фамилию и добавил:

— Федька Волчок, три года назад привезли сюда с тракта, когда каторжники фельд-егерский возок ограбили.

— Ну-тка, ну-тка, дай как гляну на тебя? — урядник встал из-за стола, подошел ко мне и, глядя снизу вверх, покачал головой. — Вымахал-то что твоя верста коломенская, где ж тут узнать? У нас-то совсем мальцом был. Какими судьбами сюда?

— Вот именно что судьбами. Судьба моего спасителя, Никифора интересует. Правда ли, что он сгорел в пожаре, и что с его семьей сталось?

— Да ты… — урядник осекся, тут же поправился:

— Вы садитесь, господин Рукавишников, — смахнул невидимые пылинки со стула, подвинул его к столу.

Сам обежал стол, вернувшись на свое место под портретом Государя Императора. Здесь ничего не изменилось за прошедшие три года. Та же зеленая скатерть на столе, железный ящик с левой стороны, на нем навесной замок. Скамьи вдоль стен, накрытые самотканой дерюжкой, та же лампа-семилинейка под потолком. Но вот сам урядник стал каким-то другим, более ухоженным, что ли? Я внимательно посмотрел на Платона Ивановича и вдруг понял, в чем дело.

— Так вас с законным браком поздравить можно? — полувопросительно-полуутвердительно произнес я. — Уговорили таки Наталью Николаевну под венец пойти?

Платон Иванович расцвел.

— Сам себе не верю, но уговорил! — он подкрутил ус, крякнул. — Когда дом Никифора подожгли, я все его оттуда пытался вытащить, и ведь вытащил же! Да сильно обгоревшего, не выжил, до больницы донести не успели — помер. А я, когда в горящий дом-то лез, и не заметил даже, как меня по голове бревном шарахнуло. А уж до дому потом дошел после пожара, да и упал у забора. Так Наталья Николаевна меня выхаживала. Бегала каждый день, перевязки делала. Так-то к ней в лазарет нельзя, там с тифом больные. Настя, дочка Никифора там была, потому и жива осталась. — Урядник вздохнул. — Вот уж воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Я не понял, кого он имеет ввиду — себя или Настю. Хотя. Может и то, и другое.

— Так Клим тоже с отцом сгорел? — уточнил у урядника, даже не представляя, как все это пережила девочка.

— Тоже. Вместе хоронили. И следом старшего сына — Акима с семьей. Тиф. У нас еще несколько человек представились. Но переболели половина деревни, не меньше. С Барнаула целая бригада докторов приехали, почти всех выходили. А если бы этого не было, то не знаю, плохо было бы совсем.

— Я Марфу в городе видел, — сообщил уряднику. — Не знал всего этого, так бы не отпустил ее.

— Ничего, не уйдет, — урядник нахмурился. — Думали, она тоже в доме сгорела, ан нет — только двое. И двери были снаружи ломом подперты, да ставни все закрыты намертво. Кроме как Марфе некому было такое злодейство учинить. Потом Настя Наташень… гм… — урядник смутился. — Наталье Николаевне рассказала, что денег у Никифора много припрятано было. На приданое собирали. Так сундук-то уцелел, железом окованный. Барахло там какое-то, а вот червонцев нет. Настя сказала, что Никифор специально в город ездил, в банке ассигнации на золото менял.

— А сейчас где она? — я понимал, что в беде девчонку не оставили, но все же хотелось ее скорее увидеть.

— Да тут не все так просто… — Платон Иванович замялся, покраснел, на лбу выступил пот.

— Платон Иванович, да говорите уже все как есть! — я раздраженно хлопнул по столу ладонью.

— Просватали ее. Через неделю свадьбу собираются играть, — урядник снова вздохнул.

— Просватали, значит? — я нахмурился, на ум пришла песенка моей случайно попутчицы и я невольно повторил слова:

— За бойкого, за рьяного, за Ваську Сутрапьяного…

— Откуда узнали, господин Рукавишников? — брови урядника сморщили потный лоб в мелкую складку. — Али сказал кто?

— Силой заставляете? — поинтересовался я и, вспомнив давний разговор с Настей, поинтересовался:

— А где кузнец, за которого она еще три года назад собиралась замуж?

— Да отродясь никакого кузнеца не было! — сейчас помимо взлетевших бровей у него даже рот приоткрылся. — У нас в Хмелевке кузница есть, да кузнец Настасье в отцы годится, если не в деды. Женат давно и детей не то семь, не то уже восемь! Неправду вам донесли, — он поднял руки и замахал ладонями, будто отгоняя от себя морок. — А Васька… Федотов сын, местного крестьянина… Сам-то Федот справный мужик, работящий, у него в хозяйстве гвоздик к гвоздику, зернышко к зернышку, не бедствует, а вот сын не в него пошел. Гультяй гультяём, да как Настя одна осталась, поперву-то в лазарете лежала, да потом там и осталась — Наташе помогать, так ей проходу не давал. Одну никуда не пускали, чтоб где девку не ссильничал в кустах. Уж я с ним говорил, и запереть грозился, а все не отстает. Отцу бы вожжи взять, да протянуть Ваську вдоль спины, ан нет — не может, любит сына. Эй, — Платон Иванович махнул рукой, — кто ж так любит — без ума-то? Ну вот Федот и решил, раз уж так девку хочет, так может и правильно, пришел ко мне, мол, Настасья — девка работящая, справная, так, глядишь, и Васька пить бросит, и за ум возьмется. Наталья сразу в отказ, мол, Настя сама должна выбрать. А Настасья возьми и согласись. Наташа уж ее и так отговаривала, и так, а девка уперлась, говорит, мол, не хочу вам в тягость быть.

— Так значит ее в больнице искать надо? — я вскочил. — Там⁈ — почти крикнул.

— Там, — кивнул урядник и предупредил:

— Только смотри, Васька — дурень, каких поискать надо, и дружки у него такие же… Тюрьма по ним плачет.

Последние слова он сказал мне в спину, я уже рванул дверь и вышел на крыльцо.

Дорогу до больницы помнил хорошо, от съезжей избы недалеко. Добежал и, не зная с какого входа войти — с больничного или с жилого — остановился. У Натальи Николаевны помощница была. Как ее? Нюра? Да, кажется, Нюра, но она, насколько помню, ночевать домой бегала. Фельдшер вышла замуж за Платона Ивановича, живет у него. Значит, жилая половина либо пустует, либо там живет Настя.

Я прошел ко второму крыльцу, вошел в сенки и постучал. Послышались шаги, дверь открылась…

Умом я понимал, что это Настя, дочь Митрофана, но не узнавал ее. Передо мной стояла строгая, печальная девушка. Худая, вокруг глаз залегли черные тени, нос заострился, скулы выпирали на худом лице. Бледная, на впалых щеках не то что румянца, вообще ни кровинки. Голова повязана платком, видно, что волосы срезаны. Отросшая челка щеточкой торчит из-под платка надо лбом.

— Красивишна? — усмехнулась она. — Не узнал, да?

— Узнал, — ответил ей почему-то севшим голосом. — Здравствуй, Настя.

— Ну раз узнал, то проходи, — она запустила меня в комнату.

Быстро окинул взглядом обстановку. Все то же самое: кровать, шкаф, комод, на комоде зеркало. На стене портрет Государя Императора, рядом календарь. Пожалуй, только календарь другой, тот, насколько помню, был в фиалках и с дамой в шляпке по центру, а этот с изображением паровоза.

— Садись, чаем напою, проголодался поди с дороги? — она немного суетилась, доставала чашки, выбирая, какая покрасивее будет, перебрала чайные ложечки, потом долго искала блюдце, расцветкой совпадающее с чашкой, чтобы составить чайную пару.

— Настя, а зачем ты мне тогда на базаре соврала, что посватали тебя за кузнеца? Кузнец-то в деревне у вас старенький да многодетный, — я внимательно смотрел на нее.

Она не смутилась, не покраснела.

— Что теперь вспоминать? — сказала спокойно и как-то глухо. — Было и было. Глупая была, думала, ты заревнуешь, рассердишься, а я пойму, что тебе не безразлична. А так-то приезжали с отцом ассигнации на золото в банке менять. Поменяли на свою голову… — она помолчала и со вздохом добавила:

— Говорила тогда отцу, на Акулине женись… А он Марфу выбрал. Если бы не это, жив был бы…

— Ты не плакала, — констатировал я. — Не выплакалась, как отца схоронила, как братьев в могилу опустили, слезинки не пролила. Как встало горе колом, так и стоит. Тебе поплакать надо.

— Не могу. И рада бы, да не могу, — она вздохнула, приложила руку к груди и прошептала:

— Вот здесь как камень положили, вздохнуть свободно не дает.

— А замуж зачем согласилась? Не любишь ведь его, — я смотрел на нее в упор, надеясь, хоть чем-то встряхнуть девушку.

— Какая разница, — она равнодушно пожала плечами и вдруг спросила:

— Как там Волчок? С тобой еще?

— Куда бы он делся, — я улыбнулся. — Живет в Рождествено, ему там раздолье. Сейчас в поездку его не взял, приеду — обижаться будет.

— Я бы тоже обиделась, если бы меня одну оставили, — Настя посмотрела на меня и такая тоска была в ее темных глазах, что я едва не утонул в ней.

— Поедешь со мной? — слова вырвались помимо моей воли.

Когда ехал сюда, думал, что помогу деньгами, дам на строительство дома, на обзаведение. Но увидев эту девушку, вдруг ясно представил ее судьбу: подорванное после болезни здоровье восстановить ей не получится, сразу после свадьбы на ее худенькие плечи ляжет вся крестьянская работа. Будет ходить за скотиной, варить пойло коровам и свиньям, кормить курей, гусей, готовить, стирать, убирать, летом на поле, зимой с прялкой или за ткацким станком. И муж, как сказал Платон Иванович, что ни день, то пьяный и подраться любит. Сколько она так протянет? Вряд ли год…

— В каком качестве? — спросила она.

— В любом, — ответил я и прикусил язык.

Вспомнил, что лет мне уже очень много на самом деле и я совершенно не помню, как разговаривают с молоденькими девушками.

Хлопнула дверь в сенях, распахнулась дверь в комнату. На пороге стояла Наталья Николаевна. Она была такой же порывистой, резкой и в словах и в движениях. Тряхнула короткими волосами, прошла ко мне, протянула руку. Рукопожатие было крепким, почти мужским.

— Есть Бог на свете! — она сказала это серьезно. — Услышал мои молитвы. Вот что, Федор, увози ее отсюда, и чем скорее, тем лучше, — заметив, что Настя собралась возразить, она подняла руку ладонью вперед, останавливая ее. — И ничего мне не говори. Девочка, похоронить себя я тебе не дам, не пара тебе этот пьяница, и семью их хорошо знаю, свекровка там такая будет, что присесть не даст, — сообщила Наталья Николаевна. — Мне как Платон сказал. Так я быстро твои вещи собрала, — она бухнула на пол небольшой саквояж. — И еды в дорогу, — протянула узел с провизией. — Давайте, еще засветло успеете до Сорокино доехать.

Но ночевали мы все же в Хмелевке, в доме Платона Ивановича и Натальи Николаевны. Я сослался на то, что и лошади надо отдохнуть, и мне.

Выехали поутру, с первыми лучами, но не успели отъехать от деревни, как я услышал крики:

— Стой! А ну стоять! Это наша девка!

Я натянул вожжи, останавливая пролетку. Мой жеребец против их заезженной на сельскохозяйственных работах клячи все равно что орел против курицы. Но убегать от деревенских парней? Ну уж нет, хотя драка в мои планы не входила, я все-таки спрыгнул с пролетки и подождал, пока «преследователи» поравняются со мной.

— Тпру! Тпру, скотина ледащая! — заорал парень на телеге и, когда лошадь вдруг встала, он не устоял на ногах, завалился назад.

Из телеги послышалось пьяное бормотание, звук оплеухи, потом «преследователь» вылез и, пошатываясь, направился ко мне. Ростом не выше меня, но здоровый, плечи широкие, кулаки как кузнечные молоты.

— Я сказал, это наша девка! Друг мой на ней жениться будет! — проорал он, замахиваясь.

Парень был пьян в дымину, не смотря на раннее утро. А, может, со вчерашнего не протрезвел. Он махнул кулаком, я отступил на шаг. Он замахнулся еще раз, другой рукой, в которой держал кнут, но координация подвела — кнут выпал из рук, парня повело. Слегка толкнул его в плечо, придав ускорение. Он плашмя рухнул на спину, ударился затылком о тележное колесо.

— Эй, ты живой? — я ткнул его в бок носком сапога.

Детина что-то промычал, перевернулся на бок. Руки и ноги разъезжались в стороны, собрать их в кучу у пьяного не получилось.

С пролетки спрыгнула Настя и подошла ко мне.

— Это Егорка, Васькин друг, — сообщила она.

— А это, я так понимаю, жених? — я кивнул на телегу.

Девушка подошла ближе, вздохнула и ответила:

— Он самый.

Отвергнутый жених лежал на голом дне телеги, в обнимку с бутылью, на дне которой плескались остатки мутной белесой жидкости. Поверженный друг жениха все-таки кое-как встал и, пошатываясь, подошел к телеге. Оперся задом о борт, сжал кулаки и, прищурив один глаз, видимо, чтобы сфокусировать взгляд на мне, заплетающимся языком произнес:

— Слышь, подойди ближе, щас я те морду бить буду.

Я рассмеялся.

— Тебе надо, ты и подходи, — ответил ему.

— Не, я не могу, — он потряс головой, — земля качается.

Лошадь, до этого стоявшая с флегматичным видом, вдруг сдвинулась с места и направилась к обочине. Друг жениха снова оказался в дорожной пыли. Жених в телеге подкатился к борту, стукнулся об него и перекатился к другому борту. Стук-стук — телега удалялась, жених и бутыль стукались о деревянные борта.

— Куда, проклятая! — завопил пьяный, пытаясь встать, но кляча, видимо, была еще и глухая, она шла своим путем, по направлению к ближайшим зарослям ивняка.

— Ну и как тебе такой жених? — спросил я у Насти, подсаживая ее в пролетку. — Сколько бы выдержала с таким пропойцей?

Она ничего не ответила.

— Поехали, нам здесь делать больше нечего, — я взмахнул вожжами, жеребец Зверева пустился вскачь.

Какое-то время ехали молча. Настя смотрела в одну точку, думая о чем-то своем. Я не выдержал.

— Настасья, ты хоть что-нибудь скажи? — попросил ее.

— Страшно, — прошептала она.

— Меня боишься? — я удивился, уж такого ответа точно не ожидал.

— Нет, не тебя, — тихо ответила девушка. — Просто неизвестно, что дальше будет. Жизнь незнакомая. Так страшно, что рассказать и слов-то никаких не хватит.Здесь я все знаю, всех знаю. Что сегодня буду делать, что завтра, что в старости… если доживу до нее, тоже знаю.

— Мне в твои годы к звездам полететь хотелось, весь мир увидеть, — сказал ей назидательным тоном и прикусил язык.

— Скажешь тоже, к звездам… — она улыбнулась, слабо, едва заметно, но это была первая улыбка со времени нашей встречи вчера вечером. — Люди не летают, особенно к звездам.

Я порадовался, что девушкане придала значения словам «я в твои годы». Подумал, что все-таки возраст, даже если ему не придаешь значения, прорывается такими вот въевшимися выражениями.

Натянул поводья, останавливая пролетку.

— Почему остановился? — Настя удивленно подняла бровки.

— Смотри, видишь ту березу? — махнул рукой в сторону дерева.

— Ну вижу, и что? Обычная береза, — она пожала плечами.

— Три года назад я обнаружил себя у этой березы. Не помню, что случилось, кто я, кто рядом со мной. Тоже страшно было. В руках Волчок… Ты помнишь, каким он был маленьким?

— Помню, — Настя кивнула. — И как тятя нашел тебя, тоже помню. Он на руках тебя в сани отнес. Тятенька добрый был, — Настя всхлипнула, видимо, живо представив тот день.

— Марфа тогда с Луизы кольца сняла, серьги с ушей сорвала и сумочку с собой прихватила, а Никифор ругался на нее, к совести призывал, — я специально старался вызвать в девушке воспоминания, заметив, как с ресниц сорвалась слеза, потом другая.

Настя заплакала, сначала молча, утирала ладонью слезы, всхлипывала. Потом будто сорвало плотину и она зарыдала, громко, с криком.

— Поплачь, — я привлек девушку к себе, обнял ее худющие плечи, — поплачь, Настя, легче будет. Нельзя так жить, сердце от горя разорвется.

Она плакала долго, я не мешал. Потом резко выпрямилась, утерла лицо и, посмотрев на меня, решительно сказала:

— Поехали!

— Куда? — спросил ее с улыбкой.

— Куда угодно, да хоть в новую жизнь! — воскликнула она, вдохнув полную грудь воздуха.

Дальше ехали молча, лишь иногда перебрасываясь короткими фразами.

— Замуж за тебя я не пойду, — вдруг ни с того, ни с сего заявила Настя.

Я в этот момент достал флягу с водой и только сделал глоток. Поперхнулся, вода пошла носом, закашлялся. Ничего себе, заявление!..

Настя постучала по спине, помогая продышаться.

— Вообще-то я тебя туда не звал, — ответил ей сквозь кашель.

— Куда туда? — она нахмурилась.

— Замуж, — пояснил я. — Мы с тобой виделись-то три раза, говорили тоже три раза — и то ни о чем конкретном. Полагаю, чтобы влюбиться, этого недостаточно.

— Вот глупый, чтобы влюбиться, один раз посмотреть достаточно, — она лукаво глянула на меня.

— Ну вам, женщинам, это лучше знать, — я поймал себя на том, что мечтаю поскорее оказаться в Барнауле, на заимке Зверевых, среди людей.

— Да нет, тогда мне тебя жалко было, ты маленький был, какой-то весь примороженный, — она бросила на меня оценивающий взгляд. — А сейчас ничего такой стал, заженихался. Но замуж все равно не пойду за тебя, — онапрыснула и я на какой-то миг увидел ту самую, острую на язык, веселую девчонку.

Слушал ее и улыбался — широко, с удовольствием. Эта Настя мне нравилась больше, чем та бледная тень, которую я встретил вчера в Хмелевке.

— А знаешь, почему не пойду? — настаивала она.

— Ну так просвети, буду знать, — я легонько подтолкнул ее локтем.

— Я учиться буду, — серьезно сообщила Настя. — Как Наталья Николаевна, фельдшером стану, или сестрой милосердия. Буду людей лечить. Да и работа опять-таки, на жизнь себе заработаю.

— Благие намерения, — одобрил я. — Я тебе помогу.

Но в голове навязчиво вертелась известная оговорка: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»…

Сделали остановку в Сорочьем Логу. Настя сходила на Святой ключ, вернулась к пролетке спокойная, с просветленным лицом. У поклонного креста склонилась в пояс, выпрямилась, перекрестилась.

В пролетке развязала узел с едой, расстелила на сиденье льняное полотенце и выложила на него вареный картофель, сало, хлеб.

— Знала бы, что ты приедешь, пирогов бы напекла, — сказала она и со вздохом добавила:

— Наталья Николаевна душа человек, но готовить совсем не умеет. Платон Иванович как со службы придет, поворчит и начинает кашеварить. А потом, как я у них жить стала, так готовку на себя взяла. То борща наварю, то пирогов напеку. Да и хлеб сама стала печь, а то у соседей брали.

— Ты ешь, не болтай, — сделал ей замечание.

— Федор, вот ты младше меня почитай что на год, а ведешь себя так, как мои старшие братья, — она умолкла, глаза наполнились слезами и я испугался, что сейчас опять разрыдается.

Но нет, она подняла взгляд к небу, сморгнула слезы и снова принялась за еду. Я тоже перекусил, но немного, особого аппетита не было. Как-то неспокойно на душе, все время вспоминалось непрошенное предсказание вчерашней попутчицы.

К Оби подъехали как раз перед отправкой парома.

— Успели, — заметил я, направляя коня на паром. — Следующий два часа пришлось бы ждать.

— Куда дальше? — поинтересовалась девушка. — Где остановимся в городе?

— У хороших людей, — ответил ей неопределенно.

— Нет уж, давай рассказывай, что за люди, как меня примут. Не подумают плохого, что с тобой вместе приехала, — потребовала Настя.

— Не беспокойся, не подумают, — ответил ей, но удивился — оказывается, репутация не пустой звук. — Да ты видела Дмитрия Ивановича, он меня три года назад из Хмелевки забирал. Не переживай, дом у них большой, комнат много. И супруга Зверева — Мария Федоровна — женщина добрая.

Настя кивнула, но я читал беспокойство на ее бледном лице. Иногда она поворачивалась ко мне, в глазах плескалась тревога, но вопросов больше не задавала.

Скоро мы были на заимке Зверевых.

Мария Федоровна приняла нас радушно. Тут же захлопотала над Настей, увела ее в комнату, которую до этого отвела мне.

— Ты на сеновале переночуешь, не кисейная барышня, — заявила она.

— Так и хорошо, и отлично, свежий воздух, — начал я.

— Комары тоже свежие, — рассмеялась Феня, вошедшая в комнату со стопкой свежего белья.

Планы обсуждали вечером, за ужином. Настя, смущаясь, рассказала о своем желании закончить фельдшерские курсы. Мария Федоровна горячо поддержала ее.

— Я сама когда-то курсисткой была, в Томске училась, но работать не получилось. Сначала немного в госпитале служила, потом, как замуж вышла, не до работы стало. Теплицы, хозяйство большое. И ребенок — не оставишь на нянек, — она потрепала по волосам Максимку. — Тоже в Томск поедешь на курсы поступать?

Настя ничего не ответила, только растерянно посмотрела на меня.

— В Санкт-Петербурге тоже есть где выучиться, — ответил я на ее немой вопрос. — Там всяко под присмотром будешь, — улыбнулся Насте. — И не одна.

— Правильное решение, — Зверев хлопнул меня по плечу. — Завтра день еще буду готовить расчеты для Рукавишникова, как раз время есть барышню приодеть и в дорогу собрать.

Настя вспыхнула.

— Не смущайся, все-таки в столицу поедешь, негоже в старенькой залатанной кофте ехать, и юбке, которая того гляди с тебя свалится, — Мария Федоровна взглянула на Настю тем взглядом, каким художник смотрит на полотно, перед тем, как сделать первый мазок. — Тебе еще повезло. Обычно после тифа выглядят так, что в гроб краше кладут, а ты ничего. Смотрю, Наталья Николаевна тебя крепко на ноги поставила.

— Да, вовек не забуду ее, — прошептала Настя.

— А за волосы не переживай, отрастут гуще прежнего, — утешила ее Мария Федоровна.

Из-за стола переместились во двор и вечер провели за разговорами обо всем и ни о чем конкретно. Такие тихие семейные вечера не часто случались в моей жизни, пожалуй, только в молодости, когда приезжал к родителям в деревню — там, в другое время, в другом теле…

Женщины ушли в дом раньше. Мария Николаевна — укладывать Максимку в кровать, Настя пошла с ней. Мы остались с Дмитрием Ивановичем вдвоем и разговор как-то сам собой перетек на политические темы.

— Ты не слышал, Гучковы вернулись из Африки? Или еще в Трансваале? — спросил Зверев.

— Я читал корреспонденцию Александра Ивановича, дед давал его письма, кстати, сильно пишет, ярко.

— Говорят, ранен он был? — спросил Дмитрий Иванович.

— Был. Но жив. Англичане захватили его в госпитале и потом интернировали в Лондоне, — ответил ему.

Гучков Александр Иванович лично участвовал во всех конфликтах и войнах, начиная с русско-турецкой войны тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Потом вместе с братом Федором они помогали армянам на территории Османской Империи. Затем Гучкова потянуло в Тибет, он был принят лично далай-ламой. После этого Гучков успел отметиться на строительстве Китайской Восточной железной дороги. Был уволен по распоряжению Витте. Сергей Юльевич питал к нему личную неприязнь, буквально на дух не переносил дерзость Гучкова. Что, впрочем, не помешало скандалисту и дуэлянту Александру Гучкову устроить скандал прямо в кабинете Витте, вызвав его, а дуэль. А когда Витте отказался от дуэли, то дело до мордобоя дошло. Правда, побил Александр Иванович секретаря Витте, но тем не менее — оскорбил действием. Витте хотел подать на него в суд, однако не успел — Гучков, прихватив брата, отправился в Южную Африку, воевать с англичанами за свободу буров.

— Его из Лондона выкупил старший брат, — сообщил я Звереву последние новости. — И Александра Ивановича отпустили под честное слово не воевать больше против Великобритании.

— Вот ведь человек неуемный, — усмехнулся Зверев. — Сколько лет его знаю, и все время удивляюсь, как он вообще живым из таких передряг выбирается.

— Сейчас он, кстати, в Маньчжурию отправился, — сообщил я. — Хотя и хромает очень сильно после ранения, но все равно поехал. Он перед отъездом к деду заходил. У них с Иваном Васильевичем разговор был серьезный и длительный. И, почему-то совершенно секретный.

— Вот я когда Гучкова вспоминаю, знаешь, о чем думаю? — спросил Зверев.

— Не знаю, — ответил я, отгоняя прутиком комаров.

— Люди умирают не от болезней, а от смерти. Один, глядишь, боится этой смерти, бережется, шагу неосторожного не сделает, а она придет за ним. И так неожиданно. Порой просто сосулька с крыши упадет на темечко. Или нога подвернется и головой о ступеньку приложится неудачно. Был человек — и нет его, представился. А такой вот, как Гучков, ходит по свету, смерть за усы дергает, а она от него бегает. Смерть смелых седьмой стороной обходит… — он помолчал немного и спросил:

— Иван Васильевич как? Не мучает старая болезнь?

— Впервые слышу. Так-то бодрый, дела у него одно за другим делаются, на месте не сидит. А что за болезнь такая? — я нахмурился. — Просветите меня, Дмитрий Иванович, ни сном ни духом не ведаю.

— В роду у него часто случается внезапная смерть. Вроде шел человек — упал и умер. Сердце останавливается.

Я вспомнил, как дед едва не заполучил инсульт на Потеряевском руднике и вздохнул — медицина в тысяча девятьсот втором году оставляла желать лучшего.

— Я учту это. Присмотрю, чтобы он чаще отдыхал, — не знаю, пообещал это Звереву или же самому себе.

Ночь провел на сеновале, смотрел на звезды, особо ни о чем не думал, так, незаметно и уснул.

Размышления Зверева по поводу смерти вспомнил уже следующим утром…

Началось все обычно — подъем, бег до речки. Правда, три года назад я бегал на берег Оби с Волчком. Как он там, бедняга, без меня? Тоскует, как пить дать.

Сегодня за мной увязался Макарка. Он так и остался большим ребенком. Купался с визгом, брызгался, прыгал с с мостков в воду «бомбочкой» и хохотал. Я улыбался, глядя на него. Сам проплыл вдоль берега метров сто, вернулся к мосткам — и на этом все. Растерся полотенцем, надел одежду. Вернулся уже к завтраку.

Настя помогала Фене накрывать на стол. Выглядела она куда лучше, чем вчера, по крайней мере уже ничем не напоминала бледное привидение с остановившимся, неживым взглядом.

Поел с удовольствием. На завтрак Феня подала пшенную кашу, блины с вареньем, и густые взбитые сливки.

Рассиживаться за столом не стали, дел много. Я запряг пролетку и сел на козлы. Женщины устроились сзади.

Как многие мужчины, я не любил принимать участие в походах по магазинам. Поэтому довез Марию Федоровну и Настю до базара и под благовидным предлогом просто сбежал. Сказал, что вернусь за ними часа через два.

Решил пешком прогуляться до Оби, прошел проулок и…

Не знаю, из какой подворотни вылетела нищенка, встреченная мною в первый день по приезду в Барнаул. Блеснуло лезвие ножа, неуклюжий замах переломанной руки, рывок…

Я отступил на шаг и, схватив женщину за запястье, продолжил ее движение. Она полетела вперед. Непроизвольно схватил ее за седые космы и не удержал. В руках остался пучок волос, а нищенка упала на камни. Послышался треск, будто лопнул спелый арбуз.

Я подскочил к ней, присел рядом. Остаток волос заливала кровь, рана на голове была глубокой. Перевернул ее и, с трудом подавив приступ отвращения, посмотрел в затянутое струпьями лицо.

— Там свет был… — прошептала она, глядя на меня с ненавистью. — Там такой свет был яркий… ты меня не пустил туда… а там золото… много золота… оно с неба сыпалось. на меня прямо…

— Боголюбская?.. — все еще сомневаясь, спросил я.

— Какая я теперь Боголюбская… — тихо прошептала нищенка. — Боголюбская там осталась… у входа… будь ты проклят…

И затихла.

Я встал, огляделся. Вокруг собрались зеваки.

— Так это же она! — завопил кто-то из толпы. — Коровья смерть!

— Бейте ее, что вы смотрите! — раздался крик и камень.

За первым камнем в тело упавшей полетел второй, потом третий.

Я заорал:

— Прекратите! Вы же люди, не звери!

— Так она сама тебя зарезать хотела, мы ж все тут видели! — это сказал тощий мужичонка, чем-то похожий на деда Щукаря в известном фильме. Не смотря на жару, он был в шапке с оторванным ухом. Второе торчало вверх и тесемка на нем покачивалась из стороны в сторону, когда мужичок вертел головой.

— А ну, разойтись! А ну. Прекратить! — раздался крик и тут же звук свистка.

Придерживая шашку, сквозь толпу пробирался городовой. Люди отпрянули от забитой камнями нищенки. Но не разошлись, просто отступили. Из толпы слышались возгласы:

— Совсем нищие распоясались…

— Да что ж такое творится-то, уже с ножом на порядочных людей кидаются…

— Какие нищие, и не нищие совсем, тут целая шайка орудует…

— Куда полиция смотрит?..

— Близко не подходите к ней, вдруг заразная, — сказал городовой.

Он достал свисток и дунул в него. Спустя пять минут подбежали еще двое, засуетились над телом.

Я смотрел на забитую женщину и думал, что заразы тут точно нет. Её состояние было очень похоже на симптомы, какие бывают при лучевой болезни. И ее предсмертные слова о золоте, которое падало ей на лицо, меня очень насторожили. Я помнил, как Боголюбская повисла на камнях, как Митроха приложил руку к ее груди и посчитал мертвой.

Как она вообще осталась живой? И как она выбралась с той дороги без посторонней помощи? Одни вопросы, на которые я пока не знаю ответов.

— Вы, господин хороший, зайдите в полицейское управление на Московском проспекте. Дадите свидетельские показания, — вежливо попросил городовой, после того, как я представился.

Я вернулся к базару. Мария Федоровна и Настя вышли навстречу довольные, за ними мальчишка тащил кульки и пакеты. Загрузив все в пролетку, отвез женщин на заимку и только потом отправился на Московский проспект.

Но, перед тем, как выехать из дома, вымыл руки сначала с мылом, потом, попросив у Марии Федоровны спирта, обработал еще раз. Чем бы ни была больна Боголюбская, рисковать я не хотел.

Следователь Курилов ждал меня в просторном кабинете.

— А, вот и Федор Владимирович пожаловали, — расплылся в улыбке толстенький следователь. — Здравствуйте, здравствуйте, голубчик! Что-то очень уж часто мы с вами пересекаемся, — и он подозрительно прищурился.

— Что-то очень уж часто в вашей епархии на честных людей нападают, — ответил ему в тон.

С такими людьми нападение — лучший способ вести дела. Обвинений Курилов не переносил от слова «совсем». Он тут же сдулся и, суетясь, стал записывать мои показания. Потом махнул рукой и сказал:

— Расскажите все моему помощнику, он запишет. А у меня дел очень много. Из-за какой-то нищенки время терять, — и быстро направился к выходу, но у дверей остановился. — Если вы не против, я вечером посещу вас и там, на заимке у Дмитрия Ивановича побеседуем о некоторых странностях.

Сообщил он мне это вовсе не вопросительной интонацией.

— Я не могу раздавать такие приглашения, как вы помните, я сам гость. Так что обратитесь к Дмитрию Ивановичу, — ответил Курилову, но следователь, не дослушав, уже вышел за дверь.

Надо сказать, что Зверев, выслушав рассказ о сегодняшнем происшествии, нахмурился.

— Ты уверен, что это была Боголюбская? — уточнил он.

— Да. Она перед смертью сама сказала, — ответил ему. — Еще о золоте что-то бормотала. Не знаю, может, умом тронулась, когда выбиралась оттуда, с рудника. Мы-то ее мертвой посчитали.

— Ну не кори себя за это, раз умерла, значит, ее время пришло, на то воля Божья, — он похлопал меня по плечу. — Пойдем к женщинам, уже заждались. Ужинать пора.

Вечером Курилов все-таки заявился на заимку. Он прибыл в аккурат к ужину. Когда мы со Зверевым вернулись в гостиную, следователь восседал за столом и рассыпался в комплиментах — хвалил пироги Марии Федоровны.

— Полноте, Владимир Николаевич, я тут не при чем. Пироги Аграфена пекла, ее и благодарите, — отмахнулась от Курилова Мария Федоровна.

— Но под вашим строгим надзором, под вашим чутким руководством, — физиономия Курилова расцвела льстивой улыбкой.

Мария Федоровна нахмурилась, но обижать гостя резким ответом не стала. Настя вообще сидела молча. Она была в новом платье, темно-синем, с белым кружевным воротничком под горло. На груди скромная нитка речного жемчуга. Вместо старого ситцевого платка на ее голове была повязана плотная кружевная косынка. Девушка сидела за столом ровно, вся такая строгая, чинная…

— А вообще, Федор Владимирович, как-то удивительно вы оттолкнули ее. И вот прямо мгновенно умерла несчастная, — Курилов снова прищурился, глядя на меня.

— Владимир Николаевич, я читал отчет из прозекторской, — сразу перебил следователя Зверев. — Нищенка умерла не от удара о мостовую. И даже не от камней, которые в нее бросали барнаульские обыватели. Организм этой женщины полностью был подточен некой болезнью, которой наши врачи не смогли дать определения. От этого и скончалась — просто остановилось сердце. И потом, свидетели показали, что нищенка кинулась на Федора с ножом, а он просто оттолкнул ее. Так что даже не пытайтесь слепить что-то из этой неприятной истории. Преступления тут точно не было.

— Вы меня превратно поняли, дорогой Дмитрий Иванович, — тут же сдал назад Курилов. — Просто опознать труп никто не смог.

— Полноте, Владимир Николаевич, ну не за столом же такие темы обсуждать? — попеняла Курилову Мария Федоровна.

Настя, поблагодарив за ужин, встала и вышла из-за стола.

— Федор Владимирович, а как это понимать? — Курилов кивнул вслед Насте. — Невестой деда огорчить хотите?

— Ну почему же огорчить, господин Курилов? — вопросом на вопрос ответил я.

— Так девица явно не вашего круга, — безапелляционно заявил Курилов. — Такой видный жених и простой крестьянке достанется? Мезальянс-с…

Мне захотелось стереть мерзкую ухмылку с лица Курилова, вмазать кулаком так сильно, чтобы его физиономия съехала на бок. Видимо, Зверев понял мое состояние.

— Федя, сходи к Насте, помоги собраться в дорогу, — предложил он.

Я опомнился. Нельзя затевать скандал в чужом доме. Встал, смял салфетку и, пробормотав слова благодарности, быстро покинул гостиную.

Не люблю таких люде, как Курилов. Вот вроде бы ничего плохого не говорят, но посидишь рядом минут пять, и такое чувство появляется, будто в грязи вымазался с ног до головы.

Вышел во двор.

Настя стояла у забора и смотрела на Обь.

— Прогуляемся? — предложил девушке.

Она кивнула, вышла за калитку. Пошел за ней, придерживая за локоть на спуске. Она вырвала руку и строго посмотрела на меня.

— Вы мне не жених, чтобы под руку меня водить, — сердито сказала Настя.

Я просто пожал плечами. Правила в этом времени куда жестче, чем в моем. А на счет «жениха» даже не думал. Она хорошая девушка, но для чего-то большего нужно, чтобы помимо жалости в душе было еще какое-то чувство. Я же смотрел на нее, как на ребенка.

На берегу девушка остановилась, раскинула руки и вдруг воскликнула:

— Господи, бывает же такая красота на свете!

Солнце клонилось к закату, отражаясь в водной шири великой сибирской реки. Лес на другом берегу казался сплошной стеной. У противоположного берега шла небольшая рыбацкая лодка под парусом.

— А почему здесь чаек зовут вшивиками? — озадачила меня вопросом Настя.

— А ты разве не знаешь? — я улыбнулся. — Из-за их криков. Прислушайся, как кричат чайки: «Вшиу, вшиу». Вот в народе их так и прозвали.

Она прыснула.

— Смешно! Ай! — шлепнула себя по щеке.

— Пошли, пока нас с тобой комары не сгрызли, — подтолкнул ее к склону.

Когда взобрались на крутой берег и дошли до дома, уже стемнело. Я проводил Настю до крыльца и отправился на сеновал.

На следующий день на заимку, с самого утра — Дмитрий Иванович еще не успел уехать на службу — подлетела полицейская пролетка. Молодой полицейский чин с расшаркиванием обратился к Звереву:

— Так что Владимир Николаевич Курилов просят вас и молодого господина Рукавишникова пожаловать на опознание погибшей нищенки. Велено вас доставить… — он замялся, окинул взглядом двор и уточнил:

— Али вы сами поедете на своей пролетке? Тогда я следом за вами.

Мы со Зверевым поехали на своей пролетке, полицейский трусил чуть поодаль позади нас.

В полицейском управлении на углу улицы Бийской и Московского проспекта нас встретил Курилов, прямо на входе. Лицо его было бледным и на удивление озабоченным.

— Пройдемте, пройдемте, — он поманил нас за собой.

Говорил много, видимо, нервничал сильно.

— Тут у нас небольшой морг есть для неопознанных трупов. Во дворе, вот прямо тут и есть, — он провел нас к неприметному домику с забранным решеткой окном.

— Да что стряслось-то? — не удержался от вопроса Зверев.

— Да ничего, ничего… Ничего не могу объяснить, сейчас сами увидите, — пробормотал Курилов. — Составим бумагу, подпишем.

Возле входа в морг стоял городовой, что было очень удивительно. Курилов своим ключом открыл дверь. Помещение, не смотря на то, что начинался теплый летний день, было холодным. В большой комнате стояли два стола. На одном угадывалось под белой простыней тело.

Курилов остановился рядом с занятым столом, глубоко вздохнул и произнес:

— Господа, вам предъявляются для опознания человеческие останки, — и театральным жестом сдернул простыню.

То, что предстало нашим глазам, было невероятно! На столе лежало нечто, напоминающее мумию. По форме угадывались человеческие останки, руки-ноги-голова — вроде бы все на месте. Но… — от «мумии» исходило радужное свечение.

— Мне это одному видно? — Курилов, с лица которого слетела вся спесь, всхлипнул. — Дмитрий Иванович, я не зря за вами послал. Дорогой мой, вы человек ученый, статистик, человек точной профессии. Объясните мне, недалекому, что это за мистификация?

— Если это та нищенка, то она в размерах в половину уменьшилась, — заметил я.

— Я почему сразу в прозекторскую-то побежал? Городовые ночью доложили, что свет из окна идет, а снаружи закрыто и решетка на окне цела, не взломана. Я едва дождался рассвета, чтобы за вами послать. Всю ночь тут пропрыгал вокруг трупа.

— И что, всю ночь светилась? — поинтересовался Зверев.

— Вот именно так. Только сейчас свет ярче, — ответил Курилов. — А ведь день на дворе! Засса тоже попросил приехать, отправил за ним городового.

Я пожалел, что нет подходящего оборудования, чтобы сделать хотя бы спектрометрический анализ. Хотя у того же Засса неплохая лаборатория, но уровень развития экспериментальной техники все равно удручающе низок.

— Та-а-ак-так, шьто ми тут видетт? — в прозекторскую вошел старый немец.

Засс сильно сдал за три года. Постарел, линзы в очках на мясистом носу стали толще, волосы реже и совсем белые.

— Эт-то есть неф-фероят-тно! — воскликнул он. — Если я есть алхимик в срет-тний фек, я есть сказать, что эт-то есть послет-тний стадий трансмутация челоф-феческой плотть в золот-то, — заявил он.

— Дмитрий Иванович, голубчик, прошу, расскажите мне, что он сейчас сказал? — взмолился Курилов. — Только по-русски, пожалуйста!

— Боюсь, что у вас тут естественным образом повторился опыт Агриппы фон Неттесгеймский по созданию «Золотого человека». Известно, что в конце пятнадцатого века века в Богемии, в рудниках Кутной горы нашли мумию человека, ставшего полностью серебряным. То есть естественная минерализация превратила его в статую. Этим делом занимался император-чернокнижник Рудольф. Позже статую изучал император Крал Пятый. Он предложил гостившему у него Агриппе сделать такую же. Агриппа принял его вызов и сказал, что сделает из живой материи то жесамое, но из золота. Вы этот случай имели в виду, Фердинанд Егорович? — он посмотрел на Засса, тот закивал головой.

— Т-та, т-та! Ф-фы соф-фершенно праф-фы! — возбудимый и нервный Засс уже три раза обежал вокруг стола, на котором лежала нищенка.

— Это как надо было нагрешить, чтобы Бог так страшно наказал? — вопрос, который задал Курилов, был риторическим, но Засс на него ответил:

— Заш-шем наказат-т? Эт-то есть великолеп-пный научный резултат-т! Я мнок-ко дать, чтоп-пы сам так умерет-т! Для науки отдайт-т фсе! — воскликнул старый немец.

— Да, но мне-то что сейчас делать? — произнес Курилов растерянно.

— От-тать мне т-тля оп-пытоф! — воскликнул Засс.

Глаза ученого за толстыми линзами горели такой чистой любознательностью, что я понял — он не связывает происходящие процессы с человеческой жизнью. Да, пожалуй, для него человек вообще вторичен, после процесса познания мира.

— Если бы здесь лежал любой другой человек, — задумчиво сказал я, — то я бы вспомнил буддистские письмена. Как-то читал в одном о смерти особо просветленного монаха. Он, якобы тоже, после смерти превратился в свет. От него остались только зубы и волосы. Признаться, когда читал об этом, то думал, очередная легенда или сказка.

Пока мы стояли и обсуждали ситуацию, процесс распада трупа ускорился. Раздался негромкий хлопок. Курилов шарахнулся, налетев на меня. Я, чтобы не упасть, оперся о стол рукой. Тут же свечение тела стало невыносимо ярким. И — на стол в прозекторской осыпалась золотая пыль.

— И что мне с этим делать? — Курилов едва не плакал. — Как я об этом начальству доложу? Да меня сумасшедшим объявят. Так не бывает! Ведь правда, — он схватил Зверева за рукав и заглянул ему в глаза, — не бывает же так?

— Увы, дорогой Владимир Николаевич, мы все были свидетелями. А что с этим делать, решайте сами. Вариантов всего два. Первый — мы составляем протокол, вы пишете что тело было не опознано и отдано для захоронения в общей могиле.

— А второй вариант? — проблеял Курилов.

— А второй вариант такой: выбрасываете все протоколы по смерти нищенки в огонь, пыль эту сметет сейчас Фридрих Егорович в свои колбы и пробирки и унесет к себе в лабораторию. Выбирать вам.

— Где-то тут веник был с совком, — пробормотал следователь и тут же, опомнившись, закричал:

— Какой веник⁈ Какой смести⁈ Да как так-то⁈ — и, вдруг поникнув. Заискивающе попросл:

— а, может, вы третий вариант найдете?.. Третьего-то в запасе случайно нет?

— Есть и третий вариант, — кивнул Зверев. — Мы уходим, а вы разбираетесь, как вам угодно, — и он действительно направился к выходу.

— Подождите, Дмитрий Иванович, подождите! — всполошился Курилов. — Думаю, вы правы. Нет тела — нет дела!..

Я мысленно поаплодировал следователю — «перл» в лучших традициях детективных сериалов, каких я пересмотрел в своей прошлой жизни достаточно.

— Фердинанд Егорович, забирайте тут все, чтобы даже пылинки не осталось, — распорядился Курилов. — Искать погибшую все равно никто не будет, отчитываться мне не перед кем. Так что все, с глаз долой — и будто бы ничего не было, — он вздохнул с большим облегчением и тут же, блеснув глазками, поинтересовался:

— А золото настоящее?

— Не советую вам даже думать об этом, не то что трогать. Коросту на лице покойной видели? Хотите такую же? — я смотрел на Курилова в упор.

Он перепугался, перекрестился, пробормотав: «Упаси Господи от такой напасти!»…

Мне в прозекторской делать больше было нечего, да и хотелось на свежий воздух. Я развернулся, успев заметить, как от окна кто-то отпрянул.

Вышел на крыльцо, быстро шагнул за угол здания. Успел увидеть только спину невысокого, щуплого человека, удирающего со всех ног. Под окном валялась шапка с оторванным ухом.

— Тебя здесь зачем поставили? — спросил городового. — К окнам зеваки липнут, а ты стоишь столб столбом!

— Так мне двери сказали охранять, — проворчал городовой, не сильно впечатлившись моей отповедью. — Я и стою, я и охраняю.

Вздохнув, прошел к нашей пролетке. Хотел отвязать поводья от коновязи, как вдруг заметил золотую пыль на руке, как раз по центру ладони. Видимо, испачкал руку, задев прозекторский стол, когда меня толкнул Курилов. Я достал из кармана носовой платок, тщательно протер ладонь. Тщетно, золотая пыль будто въелась. Решил смыть проточной водой, прошел к водоразборной башне — небольшому квадратному зданию напротив полицейского управления. Рядом с ним была колонка. Надавил на рычаг, подставил ладонь под струю воды.

Бесполезно. Вернулся к лошадям, дождался Зверева. Пока он усаживал в пролетку Засса, я тайком глянул на ладонь — пятно золотой пыли увеличилось в два раза. От него пошли тонкие, похожие на паучьи ножки, полосы к пальцам и запястью.

В этот день мы не уехали из Барнаула. Отъезд вообще пришлось отложить на неопределенное время.

— Федя, что-то случилось? — спросила Настя голосом, полным беспокойства.

— Все в порядке, Настён, не переживай, — постарался успокоить ее. — Просто появились кое-какие дела.

Попросил у Марии Федоровны бинт, перевязал руку так, чтобы скрыть пятно.

— Федор, покажи рану? Надо обработать, чтобы заражения не было, — настаивала Мария Федоровна.

— Дан ничего серьезного, Мария Федоровна, не волнуйтесь, просто царапина, — я отказался от помощи и быстро вышел из дома.

С заимки до Барнаула доехал быстро и сразу направился к Дмитрию Ивановичу.

— И что с этим делать? — спросил его, размотав бинт.

Он внимательно осмотрел мою ладонь, взял со стола нож для резки бумаг, поскреб пятно. Результат нулевой, на лезвие не осталось даже крупинки.

— Так, Федор, едем к Зассу. Если кто может с этим разобраться, то только он.

Очень скоро мы были у дома начальника Алтайского горного округа. Прошли мимо парадного входа через сквер к кухне, оттуда сначала поднялись по лестнице, потом, через несколько метров по коридору, спустились вниз. В подвал.

Лаборатория Засса все так же поражала размерами и колличеством приборов и другого оборудования. Сейчас засс стоял у стола с рядом пробирок. Он добавлял реактивы, в пробирках что-то шипело, булькало, взырвалось.

Увидев нас, Засс подвинул на лоб большие очки-консервы, достал из кармана белого халата свои обычные, с толстыми линзами, какие носят очень близорукие люди.

— А, мой молот-той трус-ся! — воскликнул старый немец, увидев нас со Зверевым. — Даст ист фантастиш! — он вскинул руку вверх, и пошевелил пальцами так, будто закручивал электрические лампы в патрон.

Я мысленно усмехнулся — так детей просят показать «фнарики», чтобы порадовать бабушку или дедушку.

— А что именно есть «фантастиш»? — уточнил Зверев.

— Ф-фсе фантастиш! — радостно ответил Засс. — Я есть считать писаний Агриппа бред-тт! Скас-ска! Оказалось, правда.

— Что дали ваши, как я понимаю, первые опыты? — спросил Зверев, кивнув на ряд пробирок.

— О! Даст ист фантастишь! — воскликнул немец, снова вскинув руки вверх. — Это не есть золото в наш пониманий! Это есть соет-тинений с коллоидт-тный сост-тояний1 Это есть не пыль. Это есть сухой гель. О, Это нат-то ист-усшатт и ист-усшатт! Это есть маленкий мост-ност-чь мой лап-порат-торий. Это надо ехат в Пит-тербоух к профессор Менделеефф!

— Так, дорогой Фердинанд Егорович, давайте помедленне и подробнее, остановил его восторженные излияния Зверев. — Что вы имеете ввиду, когда говорите «коллоидное состояние золота»?

— Ф кашт-том из нас есть золото. Немного, но ест-т…

Я кивнул. Микроэлементы играют большую роль в обмене веществ. И помимо магния, калия, кальция и остальных золото в каких-то микроскопических количествах. То ли десять миллиграмм, то ли чуть больше или меньше.

— И? — с нажимом произнес Зверев.

— И в эт-той женст-чин есть колоний микроорганизм, кот-торый для пот-тержаний свой шиснь стал получат-т золото из окружаюс-тчей срет-та и связат-т металл свой коллоит-тной связь.

— Так, Боголюбская жила у Барнаулки. Там в почве, в песке, в воде тоже есть золото, — задумчиво прознес Зверев. — Раньше, во всяком случае, первое золото на Алтае намывали именно в верховьях реки Барнаулки. За сто пятьдесят лет работы сереброплавильного завода, думаю, со шлаками несколько сот киллограммов золота было выброшено в почву. И теперь вы говорите, что есть какие-то микробы, которые это золото тянут себе в пищшу из окружающей среды?

— Т-та! Фсе так. Но они есть пос-селит-тса на тело эт-та нест-шаст-тной шенс-щын — и она умереть, — согласно кивнул Засс.

— Хорошо, а с этим что делать? — я размотал бинт и протянул руку Зассу.

Старый немец внимательно осмотрел мою ладонь, поворачивая то так, то эдак. Потом поднес лампу и при ярком свете еще раз осмотрел.

— Эт-то есть интересно, от-тшен корошо для наука, но, майн либер Фет-тя, от-тшен плохо тля теп-пя, — и нахмурился.

Словно забыв обо мне, он кинулся к столу, смешал в мензурке несколько жидкостей и плеснул в пробирку. Потом осторожно, лопаточкой. Добавил в нее же порошка золотой пыли, оставшейся от тела Боголюбской.

Пока он колдовал над пробирками, я вспоминал первое посещение Потеряевского рудника. То ущелье с водопадами золотой пыли. Признаюсь, стало жутковато представить, что весь этот металл — производное с живых организмов. Какие масштабы должны быть для таких объемов производства золотой охры⁈ Сколько живых существ должно погибнуть, чтобы вытянуть из окружающей среды золото — вот так, по микроскопическим крохам, по пылинкам?

Засс. Наконец, закончил с пробиркой. Он держал ее на весу и жидкость внутри была абсолютно прозрачной. Он взял длинную спичку, намотал на конец ваты и макнул в пробирку.

— Т-таф-файт-те ваш рука, Фет-тя! — Фердинанд Егорович поставил пробирку в держатель и схватил меня за руку.

Аккуратно обвел золотое пятно на руке полученным раствором, особо уделяя внимание «паучьим ножкам».

— Эт-то есть блокат-та. Убирайт соп-сем не есть вос-мош-ност-т, но рост есть прекрас-шайт, — обнадежил он меня. — Я не есть знайт, скол-кко фрем-мя у вас ест-т… Айн, цвай, драй дер монат… Мало, от-тшен мало. Если ест рост — надо от-тать.

— И как я это отдам? — поинтересовался я.

— Люп-пой живой орк-канис-см отдавать лишний золот-той, — ответил Фердинанд Егорович. — Три месятс держаться, я делайт лекарст-фо.

— Обнадежили, ничего не скажешь, — вздохнул Зверев.

Когда мы вышли и уже сидели в пролетке, он вдруг задумчиво произнес:

— Сказка восточная вспомнилась.

— Про золотую антилопу? — догадался я, тоже вспомнил советский мультфильм про жадного раджу.

— Оно так и в жизни. Кого-то губит страсть к золоту, а кому-то помогает. Тебе сейчас, Федя, похоже такая вот «золотая антилопа» досталась, — он с сочувствием посмотрел мне в глаза.

— Ну да, еще бы знать, где эту «антилопу» на выпас пристроить, — я хохотнул. — Как я понял со слов Засса, пока я жив, окржающим ничего не угрожает. Мне не повезло только потому, что колония микроорганизмов в момент смерти предыдущего носителя искала новое тело. Пока я считаю это вот, — махнул перевязанной рукой, — паразитизмом. Но — возможзен ли симбиоз? Или же нет?

— Засс прав, этот вопрос лучше поставить Менделееву, — Дмитрий Иванович тронул коня, пролетка выехала со двора дома начальника горного округа. — Сегодня день уже коту под хвост пошел, а вот завтра с образцами от Засса, с его пояснениями, отправишься в Санкт-Петербург. Засс его хороший знакомый, постоянный корреспондент. Напишет тебе рекомендательное письмо. А я передам расчеты для Ивана Васильевича Рукавишникова. Так что завтра вечерним параходом и отъезжаете с Настей… Кстати, какие у тебя виды на девушку?

— Самые честные, — ответил Звереву. — Устрою ее на курсы, сделаю небольшой счет в банке, чтобы на случай нужды были деньги. И все, пожалуй. Её жизнь — это ее выбор. Моя задача — присматривать со стороны.

— Хороший ты человек, Федор Рукавишников, — одобрительно произнес Зверев. — Только не забудь об этом с возрастом… — последнюю фразу он сказал совсем тихо, но я услышал.

Следющим утром Зверев принес мне саквояж. Я открыл его — внутри металлический ящик с плотной крышкой. Сверху лежала стопка исписанных листов.

— Это для Менделеева, от Засса. — пояснил Зверев, закрывая саквояж. — Постарайся не выпускать его из рук. И передай вот прямо так лично в руки Дмитрию Ивановичу Менделееву. Думаю. Напоминать, что от этого зависит твоя жизнь, тебе не нужно?

— Вы правы, напоминать не нужно, — я отставил саквояж, обшитый сверху обычной кожей, чтобы не привлекать лишнего внимания, в сторону и открыл свой саквояж с вещами. — Давайте расчеты для деда, — я протянул руку, в которую Зверев вложил мне довольно увесистую стопку бумаги, испещренной цифрами.

Уложил статистические выжимки и закрыл саквояж.

— Настя уже собралась? — спросил у заскочившей в гостиную Фени.

— Готова барышня, ждет, когда вы сборы закончите, — сообщила она.

— Скажи, чтобы спускалась, — попросил Феню. — я буду ждать в пролетке.

Настя спустилась вниз еще не скоро — как мне показалось. Глаза у нее были красными, плакала?..

— Настя, прежде чем усадить ее в пролетку, сказал я, — если ты не хочешь ехать, никто тебя не неволит. Оставайся у Зверевых. Будешь вместе с Феней помогать Марии Федоровне. Спокойно жить будешь и ни кто тебя не обидит.

— Ты меня гонишь? — она задала вопрос, что называется, в лоб.

Что ж, Настя за словом в карман никогда не лезла. Я улыбнулся ей настолько открыто, наколько сейчас смог и ответил:

— Не гоню. Но и не тяну. Решать тебе.

— Я решила, давно решила, — ответила она, забираясь в пролетку.

Скоро мы, прощаясь со Зверевым, стоявшим на дебаркадере, махали руками. Стояли на палубе парохода «КОРМИЛЕЦЪ», флагмана флота Мельниковых. Смотрели, как уплывает в предвечерний туман Барнаул.

Не знаю, как себя чувствовала и о чем думала Настя, но я думал только о предстоящей встрече с Менделеевым.

Матрос на сходнях, занимающийся посадкой сразу же предупредил, что поселит нас раздельно.

— Вы, молодой барин, поедете с приказчиком господ Суховых, а барышня поселится в каюте с одной пожилой барыней, из благородных. Вместе вас разместить никак не могу. Извиняйте, не венчанных вместе не можно, ибо разврат не поощряем и не потакаем.

— Да мы и никто друг другу, — Настя покраснела.

— Не переживайте, я просто сопровождаю девушку в дороге, — я хотел прекратить монолог матроса, чтобы он не смущал Настю, но тот не затыкался.

— Знаем и очинно понимаем, — матрос глянул на меня с видом «ну-ну, слышали, как же», и продолжил:

— У нас, барин, указ Мельничих. — тут он понизил голос, — чтоб никакого разврату.

Настя зарделась, как маков цвет, и убежала в свою каюту.

— Смутил девушку, — попенял матросу. — Ну и зачем?

— Да порядки такие, — он посмотрел по сторонам, и тихим, заговорщицким шепотом предложил:

— Но ежели молодой барин желаете, то за определенную мзду могу вас и вместе поселить, — и матрос, масляно ухмыльнувшись, подмигнул мне.

— Любезный, если дорожишь этим местом, забудь о своем предложении, и на девушку чтобы ни взгляда не кинул и слова при ней не сказал, иначе… — начал я, но наглый матрос перебил:

— Иначе что? Морду набьете?

— Нет, доведу до сведения Евдокии Ивановны, как исполняются ее распоряжения на пароходе «Кормилецъ». А это ведь ее самый дорогой пароход, и порядок здесь, насколько я знаю, госпожа Мельникова лично контролирует.

Ушлого матроса как ветром сдуло с палубы.

«Кормилецъ» — название не случайное. С него и началась «речная империя» госпожи Мельниковой. Капиталы в дело вложил ее покойный муж, но вот этот пароход Евдокия Ивановна лично заказала на Тюменском заводе «Гуллер и Пирс». И название она дала, не задумываясь, не выбирая — и угадала. Сейчас этот пароход стал для миллионерши чем-то вроде талисмана. Кстати, Зверев, пока ехали на пристань, рассказывал, что пароход как заговоренный, ни одной поломки с тысяча восемьсот девяносто третьего года, ни разу не сел на мель, и люди стараются на него любыми судьбами взять билет — гарантия, что доплывешь до места.

Это путешествие сильно отличалось от прошлого с дедом. Тогда дед все говорил и говорил, не мог успокоиться после посещения рудника. Потом переключился на железные дороги и остаток пути мы обсуждали перспективы и возможную прибыль с вложений. Беседы были информативными, но скучными: дед, хотя и считал меня умным, но, в силу возраста — и своего, и моего, все равно поучал.

А я разве спорил? Железная дорога до Барнаула нужна, как воздух. Вот сейчас по воде мы дойдем до Камня-на-Оби, а это, на минуточку, почти сутки — и это по течению вниз. До Ново-Николаевска (в будущем Новосибирска) — еще двое суток. Три дня плыть до города, до которого в будущем из Барнаула на автомобиле часа четыре езды, на поезде чуть больше…

Каюта оказалась небольшой. Не те «апартаменты», в которых мы обитали, когда плыли с дедом, намного скромнее. Из обстановки две узких кровати, столик и рукомойник над раковиной у дверей. Так же шкаф для одежды и зачем-то ширма.

Соседом оказался приторно-вежливый, застегнутый на все пуговицы, отутюженный и сбрызнутый одеколоном приказчик. От его «парфюма» в комнате невозможно было находиться дольше пяти минут. Я открывал окна, он тут же, многоступенчато извиняясь, закрывал.

— Прошу великодушно простить меня, но у меня слабые легкие, а тут сквозняк-с, — и закрывал окно.

Ночью спал в каюте, но остальное время старался проводить на палубе.

Единственное что скрашивало путешествие, это долгие беседы с Настей. Настя оказалась на удивление неглупой и наблюдательной девушкой.

— Настя, а как вообще случилось сватовство? Я видел этого «жениха» в телеге — он же вдвое старше тебя, и это как минимум.

— Он Макару, старосте нашему в Хмелевке, племянником приходится. Ну и думали они давно, как пристроить своего забулдыгу, — она помолчала, потом, смеясь, добавила:

— В хорошие руки! А кто за него дочь свою отдаст? Ни один нормальный отец своему ребенку такого «счастья» не пожелает. Вот и придумали. Что мне, сироте, деться некуда, — она рассмеялась и рассказала о сватовстве:

— Пришли вчетвером, прямо в больницу. Сам Васька, его отец с матерью и Макар. А Васька так пьян был, что запнулся и упал прямо на крыльце — мне под ноги. А потом сполз со ступеней и до кустиков — полоскало его там. Мать его. Тетка Акулина такая, мол, Настенька, ты не смотри, что он так вот, переволновался перед сватовством. Ничего, говорит, отвезем к шептухе, заговорит его, так и совсем пить бросит. За ум возьмется и работать начнет. А Макарка добавляет, мол так то он парень тихий и работящий.

— Настя, но ведь Наталья Николаевна была против, и Платон Иванович ее поддерживал. Ты-то сама почему согласилась? — я смотрел на ее спокойное лицо, пусть еще осунувшееся, но уже не такое бледное, и будто видел ее впервые.

Ни одного зажима, ни одной мимической морщины, пропали даже те скорбные складки у рта, которые так поразили меня во время встречи в Хмелевке.

Она посмотрела на меня, серьезно и долго.

— А мне все равно было, я как во сне тогда жила. Все думала, вот проснусь, а тятенька жив, и братья тоже, — ответила наконец.

Вдохнула, утерла украдкой слезу.

— Настен, ты уж прости меня, не хотел расстраивать, — я мысленно обругал себя, что завел этот разговор.

— Да ладно, чего уж там, — она улыбнулась и на впалых щечках заиграли ямочки. — Ты прав, Федя, жить дальше надо. Я учиться хочу. До полной учености в медицинском деле. Я у Натальи Николаевны книги читала. Про Ларису Васильевну Синегуб. Представляешь, она стала первой женщиной-врачом в Российской Империи! Я думала, это сколько же ей пришлось преодолеть, какие трудности были тогда с поступлением в университет? И на каторгу пошла вместе с мужем. Как же она его любила! Я тоже хочу так.

— На каторгу вместе с мужем? — подколол ее.

— Да типун тебе на язык, Федор! В добрый час сказать, а в недобрый промолчать! — она перекрестилась. — А если как на духу, то полюблю, так хоть и на каторгу, хоть и на край света, да хоть и в самое пекло! — сказала она тихо, но с такой внутренней решимостью, что я ни на секунду не усомнился — это пойдет, хоть в пекло, хоть к черту на рога.

Невольно позавидовал ее будущему избраннику.

— Настя, но все-таки работа врача, она хоть и почетна, и необходима обществу, все-таки это работа не для нежной девушки. Ухаживать за больным тяжело, кровь, гнойные раны, боль человеческая. Это трудно выдержать, особенно, такой чувствительной натуре, как ты, — я не обесценивал ее порывы, но все-таки почему-то хотел уберечь девушку от грязи, цинизма, и страданий.

Она будто прочла мои мысли:

— Грязи вокруг нет, посмотри, Федя, какой мир чистый! — она светящимися глазами смотрела на реку, на лес по берегам, на птиц, парящих в небе. — В нем грязи нет. Вся грязь в людских душах собралась. Знаешь, я бы в монастырь ушла, но теперь врачом хочу быть. Ой, с этим монастырем так неудобно получилось! — она всплеснула ладошками и прижала их к щекам.

— А что случилось? — спросил ее, уже предчувствуя интригу.

— У меня в соседках в каюте барыня, Татьяна Аркадьевна, вдова. Вот она вчера весь вечер плакалась, на жизнь жаловалась. Говорит, мол, совсем одна осталась, и поговорить не с кем, и не нужна никому, и заболей — стакан воды подать не кому. Я слушала, и так же мне ее жалко стало. Ну я ей предложила, говорю, Татьяна Аркадьевна, вам в монастырь надо уйти. Там люди вокруг, поговорить есть с кем. Богу будете молиться, он будет вашу душу исцелять. И дел там столько много, и работы не меряно, так и тосковать некогда будет. Я от всей души хотела помочь ей, а она почему-то обиделась, не разговаривает со мной со вчерашнего вечера. Ты почему смеешься? Ну что такого смешного я сказала⁈ — она шлепнула меня ладошкой по плечу, а я не мог остановиться, хохотал, пока слезы из глаз не выступили.

— Не обижайся, я не над тобой смеялся, — легонько толкнул Настю локтем. — Ну правда, не дуйся — не над тобой, над барыней твоей.

— А что тут такого смешного? — Настя нахмурилась.

— Наивная ты еще, и добрая. А барыне нужна была не помощь, а жалость. Вот слушала бы ее, охала, сочувствовала и жалела — так лучше тебя человека бы не было. Настя, кто хочет изменить свою жизнь, тот ее меняет. А кто не хочет — тот говорит. Запомни это.

Не стал продолжать тему, думаю, прямолинейность моей спутницы станет лучшей защитой от манипуляторов.

Так за разговорами незаметно доплыли до Ново-Николаевска. Мне даже не верится, что из этого грязного и пыльного суматошного поселка в будущем вырастет красивый город. Статус города, кстати, Ново-Николаевск получил совсем недавно, но остался таким же грязным и суматошным.

На вокзале, если можно назвать вокзалом дощатый барак, пришлось идти к начальнику дистанции пути. Начальником вокзала служил инженер-путеец Михайлов. Увидев письмо за подписью министра путей сообщения Хилкова, он тут же вытянулся в струнку и сообщил, что нужно на пароме переправиться через реку на станцию «Обь» — оттуда отходит специальный вагон начальника строительства Обского моста.

Провожая нас до извозчика, он не удержался от вопроса:

— И, всё-таки, по секрету скажите мне, Федор Владимирович, будут строить дорогу на Алтай и дальше в Азию? Очень все инженеры-путейцы и изыскатели интересуются, какое дальше развитие наш Ново-Николаевска ожидает?

— Я думаю, что будут тянуть ветку на Барнаул, и дальше на Бийск. Но вы понимаете, что решать буду не я один? — ответил ему осторожно, не обнадеживая.

Но даже такого размытого намека оказалось достаточно, чтобы Михайлов просиял.

— Слава Богу! — он осенил себя крестным знамением. — Порадовали доброй вестью, Федор Владимирович!

Не стал его разубеждать, каждый слышит только то, что хочет услышать. Да и дорога действительно будет построена.

Переправились на пароме через Обь и загрузились в служебный вагон начальника строительства моста.

Настя, когда вошла в вагон, оробела.

— Федя, — прошептала она, я такой роскоши в жизни не видела. Мы когда с Воронежа ехали, то в теплушке, вместе с лошадьми и коровой. И людей было набито — мама дорогая, сколько много. Я думала, страшнее ничего не может быть, одна радость, на станции можно выйти было, кипятку набрать да воздухом живым подышать. А тут как не в вагоне — во дворце прямо.

— Не видела ты дворцов, Настенька, — я улыбнулся. — Иди, устраивайся. — подтолкнул ее к купе.

Специальный вагон начальника строительства — это большой пульмановский вагон американской постройки. В нем был предусмотрен большой салон для заседаний, занявший половину пространства и четыре жилых купе. Так же в вагоне находилась небольшая кухонка. Еду подавали в салон, который так же использовался как столовая. Сегодня в вагоне ехал только ревизор из Санкт-Петербурга, закончивший проверку строительства Обского моста, и мы с Настей.

Ревизор был сухим, желчным человеком с нездоровым цветом лица. Такой желтоватый оттенок кожи бывает у людей, страдающих заболеванием печени.

Во время обеда он сухо поздоровался, сел за свой столик и быстро съел овсянку и запил бульоном.

— Принесите мне соды и воды в купе, — попросил он официанта.

— Желудком мается, — тихо шепнула Настя.

— Обсуждать других людей не хорошо, — попенял ей.

— Я не обсуждаю, я диагно… — она споткнулась на сложном слове, но собралась и все-таки выговорила:

— Диагно-сти-ру-ю. Уф! Это мне Наталья Николаевна рассказывала, как определять, какая болезнь у человека.

— Отлично, но давай-ка ешь, а то за разговорами все остынет, — и я подал ей салфетку.

Настя посмотрела на меня, так же, повторяя за мной, развернула и постелила ее на колени. Потом взяла ложку и довольно быстро управилась с солянкой. После, аккуратно нарезая кусочки, довольно успешно управилась с бифштексом. Но вот чай… К чаю официант подал шоколадные конфеты. Настя развернула одну, положила в рот и закрыла глаза от наслаждения.

— Я бы кажется, только шоколадом бы и питалась, — тихо прошептала она.

— И стала бы толстой-толстой, — я усмехнулся.

— Толстая — значит красивая, — она фыркнула, — так тятенька сказал, когда на Марфе женился, — вспомнив об отце, она расстроилась, аппетит пропал и девушка отодвинула от себя вазочку с конфетами.

— Моя мама была маленькой, худенькой, как птичка. Тятенька так и звал ее: «Птичка моя». Любил сильно. А Марфа… приворожила она его, что ли?..

— Пойдем-ка отдыхать, устала за дорогу, да и после болезни силенок еще мало, — и я проводил ее до купе.

Дорога была долгой, но не скучной. Заметил, что рядом с Настей хорошо даже просто молчать, сидя у окна вагона. Просто смотреть на проплывающий за стеклом пейзаж. Она была очень удобной спутницей, деликатной, не навязчивой, не болтливой.

Я ежедневно перевязывал руку, смазывая той «микстурой», которой меня снабдил Фердинанд Егорович. Радовало, что пятно на руке не растет, но вот то, что оно не исчезало, сильно беспокоило. Такого конца, какой настиг Боголюбскую, я бы для себя точно не хотел. Да простит меня Бог за цинизм, но я не настолько люблю золото.

«А сказка про золотую антилопу точно не спроста возникла», — в который раз за последние дни, подумал я.

Через четверо суток прибыли в Санкт-Петербург. Настя растерялась, она никогда не была в большом городе и толпа народа ее напугала. Она неосознанно сунула свою ладошку в мою руку.

Ободряюще улыбнулся девушке и задумался: а ведь с Настей вопрос надо решить в первую очередь. Но сначала ее нужно представить деду. А дед сейчас, в двенадцать дня, находится в своей конторе, на Большой Морской улице.

На площади у вокзала стояли извозчики, выкрикивали, перебивали друг друга, стараясь привлечь седоков:

— А вот сюда, молодой барин!

— Заграничная немецкая коляска! Едет, что лодочка плывет!

— Лошади — что огонь, из великокняжеской конюшни! Домчат в любой конец махом!

— А цена ниже, на три копейки! — заорал кто-то из извозчиков, на что ему ответили солидным басом:

— Морду набьем, ежели цену сбивать будешь.

Обладатель солидного баса нас и повез. Сам он был мелким и щуплым, но говорил так, что если закрыть глаза, представлялся как минимум Иван Поддубный.

В конторе деда не оказалось, зато я нос к носу столкнулся с человеком, которого не хотел бы видеть, особенно — сейчас.

Мой «дядя», Василий Иванович Рукавишников, собственной персоной.

— Ба-ба-ба! Любезный племянник! — начал он говорить и большой кадык на его шее запрыгал вверх-вниз между уголками воротничка белоснежной рубашки.

Он не был худ, но, видимо в деда, тонок в кости, вот только ростом старому Рукавишникову уступал. Да и мне тоже. Я смотрел сверху вниз на этого щеголя в нежно-лиловом пиджаке, на его галстук, заколотый булавкой с опалом. На его холеные белоснежные руки с запястьями, густо поросшими черным волосом, в котором запуталась тонкая цепочка браслета — тоже с опалом, на подвижные пальцы, унизанные перстнями. Лицо со змеиными каре-зелеными глазками имело такое выражение, что казалось, сейчас из-под пышных усов выскочит раздвоенный змеиный язык. При всей его показной мягкости и романтичности, глядя на Василия, каждый сразу понимал, что человек это опасный. И, самое главное — подлый.

Если с другими людьми он старался пустить пыль в глаза, то со мной ему не хватало выдержки даже на простую корректность.

— С прибытием-с, — и он, едко усмехнувшись, театрально раскланялся. — А батюшки, знаете ли, нет-с. Отбыл, знаете ли, на Адмиралтейскую набережную, в известный вам дом за номером сорок семь. Да-да-да в тот самый дом который он подарил моей любезной сестрице по случаю свадьбы, да потом назад забрал, а отдал все деньгами и ещё имение на реке Оредеж, подле Рождествено. И не вашими ли стараниями произошла такая смена настроения у старика?

— Вы слишком большое значение придаете моей персоне, но — благодарю за информацию, — ответил ему, разворачиваясь, чтобы покинуть контору.

Василий Рукавишников зацокал языком, произнес длинную фразу на смеси итальянского, французского и английского языков. Потом, неприятно хихикнув, будто бы «спохватился»:

— Все время забываю о вашем скудном образовании, — он подошел вплотную к Насте, та юркнула вцепилась в мой рукав и юркнула за мою спину.

— А кто есть сие прелестное дитя? Что ж вы не представляете мне её, а, любезный племянник?

Он так и сыпал словами. Василий Иванович немного заикался и чтобы скрыть этот недостаток старался говорить быстро и четко.

Он так и сыпал словами. Василий Иванович немного заикался и чтобы скрыть этот недостаток старался говорить быстро и четко, но так, как по-русски он выражался с большим трудом, понять его быструю речь было сложно.

Я удивился: странно, что это он вдруг так разговорился? За все время моей учебы в Горном институте, «дядя» ни разу не заговорил. Единственный раз он, говоря обо мне в третьем лице, высказал деду, еще когда мы только прибыли в Петербург три года назад:

— Волком смотрит… Волчка значит привезли? Бастарда так сказать? Ну-ну, поздравляю, вы, папа, как всегда неподражаемы, — и манерно зааплодировал, издевательски даже, чем вызвал приступ ярости у старого Рукавишникова.

— Опять ты в мои дела нос суешь? Федор точно такой же твой племянник, как и сын твоей сестры Елены, и такие же права на наследство имеет! — рявкнул дед.

— Я ж и говорю папа Вы неподражаемы, — и, вытащив из петлицы пиджака — в тот раз мягкого салатного цвета — живую гвоздику, поднес ее к носу и шумно вдохнул.

— Пшол вон из моего дома! — заорал Рукавишников так громко, что слуги попрятались кто где, один Анисим спокойно стоял рядом с бушующим дедом. — Чтоб глаза мои тебя не видели!

В тот раз Василий сделал круглые глаза и удалился с видом оскорбленной невинности. С тех пор дядя Василий появлялся в доме на Большой Морской и в Рождествено только по формальным поводам — поздравить с праздниками и днем рождения Ивана Васильевича. Потом, я слышал, как дед возмущался по этому поводу, Василий попытался затеять процесс раздела имущества, как говорил потом дед, зять науськал его сына. Зять — Набоков — известный и очень грамотный юрист, если бы он взялся вести процесс, результат был бы спорным. Но — узнав, что заводы переданы мне в собственность на основании дарственной, Василий притих. Однако по поводу его отношения ко мне я не обольщался. А завтра как раз день рождения деда, и придется сидеть за одним столом с этим… На ум лезло нецензурное слово, лучше всего отражающее суть этого человека, но я прикусил язык. За моей спиной стояла Настя. И поэтому я попытался сгладить его грубость:

— Добрый день, Василий Иванович! Вот только прибыли. А это Анастасия, моя дальняя родственница и знакомая.

— Да-да-да. Очень понимаю.«Cousinage — dangereux voisinage», — и он ухмыльнулся.

— Говорите, пожалуйста по-русски, Василий Иванович, девушка не понимает ваших шуток, — одернул его.

— Милль пардон. Но, я так понимаю, мадемуазель приехала учиться? В какое-то, так сказать, заведение? Уж не в Смольный ли институт? Ежели девица из благородных, то, так сказать, la noblesse oblige… Ежели нет, то это повлечет некоторые расходы. Но все поправимо — деньги пыль, так сказать. Золотая пыль, на содержание должно хватить, — и он выразительно посмотрел на меня.

— Василий Иванович, вы сейчас не сказали ни слова плохого, но умудрились оскорбить и меня, и мою спутницу своими грязными намеками. Так что давайте закончим разговор. И не будем терять драгоценное время, мне нужно доложить Ивану Васильевичу об итогах моей поездки, — я взял Настю за руку и направился к выходу.

— Да-да-да… Time is money, как говорят наши друзья по ту сторону океана, — произнес он мне в спину.

— Вы правы, время — деньги, — ответил я, придерживая двери и пропуская Настю вперед.

Дядя рассмеялся — заливисто, от души.

— А вы растете, любезный племянник. Вот и шутить научились. А то всё волчком смотрели. Кстати, говоря могу подвезти вас на Большую Морскую. Вот мой выезд стоит. Рысаки орловские. Хотя, знаешь ли мон шер, хочу купить автомобиль Даймлер-Бенц.

Напоследок Василий Иванович галантно попытался поцеловать руку Насти, чем вогнал её в краску.

— Ну-ну. Не смущайтесь, — он явно наслаждался ситуацией. — Я, знаете ли, безнадёжный романтик. Гуляйте со мной по кладбищам готических соборов, покидая пределы элитарных и рационалистических суждений и присоединяйтесь ко мне в вечных поисках странного и возвышенного. Уверяю, это будут незабываемые прогулки. Оревуар, мон шер!

Он язвительно усмехнулся и, помахав рукой, отъехал.

Извозчик, который довез нас до конторы, ожидал возле подъезда. Я усадил Настю и сел сам. Портфель с образцами от Засса и отчетом Зверева держал в руках, остальные саквояжи оставались загруженными в пролетку.

— Какой странный господин… Кто же по кладбищу гуляет? Это место не для прогулок, там покойники лежат, их тревожить нельзя — грех это, — серьезно произнесла девушка.

— Люди разные, — пожал я плечами. — и такие тоже бывают.

Настя замолчала — все два часа, что длилась дорога. На мои вопросы отвечала односложно, и все попытки разговорить ее не увенчались успехом. Уже когда подъезжали к усадьбе, она задала вопрос — прямо, в лоб, без экивоков:

— Он посчитал меня твоей девушкой для утех? — спросила она серьезно и добавила:

— Содержанкой?

— Настя, запомни, что я сейчас тебе скажу… — я тоже говорил прямо, без скидок на ее наивность. — Ты в Санкт-Петербурге. И люди здесь разные. Сегодня ты столкнулась с пошлостью, а еще есть грубость и злоба. Если ты хочешь здесь жить, учиться и пройти тот сложный, но достойный всякого уважения путь, то тебе уже сейчас надо отрастить шкуру, как у носорога.

— Кто такой носорог? — она нахмурила бровки.

— Есть такой зверь в Африке, — я улыбнулся. — Близкий родственник свиньи, но крупнее обычной хрюшки раз в десять, и на морде у него два огромных рога. Связываться с таким зверем охотники не рискуют. Пробить его шкуру даже с близкого расстояния очень сложно.

— Я не хочу быть такой бесчувственной, — просто ответила девушка. — но я тебя поняла. Постараюсь не принимать на свой счет чужие грязные мысли.

— Вот и хорошо. Настя, я буду всячески помогать тебе и опекать, но учти, что я не всегда буду рядом с тобой, — предупредил ее.

Рождествено поразило Настю. Пока подъезжали к главному дому по парку, мимо фонтанов и клумб, мимо увитых зеленью беседок, она притихла и как-то, мне показалось, даже вжалась в спинку сиденья.

Стоило остановиться, тут же к пролетке подскочили слуги, у Насти буквально из рук забрали ее саквояж, подхватили мои вещи и удалились в дом. Я подвел девушку к высокому крыльцу. Тут же будто из воздуха «материализовался» Анисим.

— Федор Владимирович, нам уже телеграфировал господин Зверев, что вы едете со спутницей. Я взял на себя смелость приготовить для барышни комнату для гостей. Позвольте, я провожу? — И приказчик, кланяясь, увлек девушку за собой.

Она несколько раз оглянулась, но я сказал:

— Все в порядке, Настена, не бойся.

Быстро взбежал по ступеням в холл и едва не нос к носу столкнулся с дедом.

— Ну слава Богу, прибыл! — пробасил он. — За смертью тебя посылать буду, пока приведешь — поживу еще чуток.

Он порывисто прижал меня к груди, крепко обнял и похлопал ладонями по спине. — Ну, здравствуй, внук! Рассказывай, что наездил и что привез? Только про девицу потом, уже наслышан. Ты как умудрился с Васькой-то встретиться? Наговорил поди тебе гадостей?

— Да все в порядке, дед. Пойдем в кабинет, отдам тебе бумаги, что Зверев передал, да о собрании отчитаюсь.

— Все потом. Отчет я сам просмотрю, — он протянул руку.

Я, открыв портфель, достал стопку бумаг и отдал деду. Тот быстро пролистал, зацепился за что-то взглядом, удивленно поднял брови, хмыкнул,

— Иди приводи себя в порядок. После ужина поговорим обстоятельно, — и быстро направился к лестнице, взбежав по ступенькам с почти юношеской легкостью.

Я принял ванну, переоделся, рубашку выбрал попроще, но Анисим следил, чтобы воротники были накрахмалены, а галстуки подобраны в тон костюму. Плюнул на моду этого времени, достал из своего саквояжа простую рубаху-косоворотку, надел, подпоясался ремнем. Синие брюки, сапоги — вид заправского рабочего. Хорошо, что дед не сноб.

Прежде чем пойти на ужин, заглянул в библиотеку. Нашел полках Брема, десятитомник «Жизнь животных». Выбрал ту часть, где рассказывается про Африку, с красочными картинками. Хмыкнул, увидев иллюстрацию с носорогом, положил закладку и только после этого отправился к Насте.

Постучал. Настя открыла сразу же.

— Федя, так не должно быть! — с порога огорошила меня Настя.

-⁈

— Федя, так барыни живут, или дворянки. А я крестьянского сословия. Я печь каждое утро топила, воду носила, коров доила. Я не умею так жить! — и, ткнувшись мне в грудь, разрыдалась.

— Ну вот что мне с тобой делать? — я улыбнулся, погладил ее по коротким волосам, вздохнул и спросил:

— Я правильно понимаю, что сейчас тебе очень плохо оттого, что очень хорошо?

— Угу-у… — она кивнула, отстранилась и вытерла лицо рукавом.

— Пойдем ужинать? — пригласил ее.

— Нет. Я поем со слугами, в людской. Не пойду за стол, где господа будут обедать, — она спрятала руки за спину.

— Что руки прячешь? Держи вот, принес тебе, — я протянул ей книгу, раскрыв на нужной странице.

— Это носорог? Какая красота! Как же хорошо нарисовано. А можно я возьму почитаю? — и прижала томик Брема к груди.

— Бери. Тебе же принес. И давай провожу тебя на кухню? — предложил ей.

Анисим, который проходил мимо гостевой спальни, услышал мои последние слова.

— Федор Владимирович, позвольте я отведу девушку, — сказал он таким тоном, будто и не спрашивал разрешения. — Вы идите в столовую, там уже сервировано. Не хорошо заставлять ожидать Ивана Васильевича.

Я не стал спорить.

В Рождествено трапезы проходили в большой столовой, за длинным столом, сервированным по всем правилам. Анисим следил за этим строго. И готовил, не смотря на все остальные дела, для Рукавишникова сам. Другие повара занимались обедами для многочисленных слуг, или готовили, когда случались званые обеды, приемы, или просто приезжали гости.

Я посмотрел на стол. Сегодня ужин был простым: омлет, зелень, фрукты, сдоба ваза с яблоками, вазочки с вареньем. Самовар, который в этой столовой на сверкающем столе, среди серебра, фарфора и хрусталя, смотрелся примерно так же, как седло на корове. Но — вкусы Рукавишникова не обсуждались. Хотя обычно он пил морсы — чаще клюквенный, но иногда брусничный, которые стояли здесь же в графинчиках, чай по его распоряжению на столе был всегда.

— Федор, ты уже здесь? — в столовую вошел дед. — Тут телеграмма от Дмитрия Ивановича пришла. Арестовали ту бабу, которая дом твоего благодетеля сожгла и его самого загубила. Суд будет, скорее всего на каторжные работы определят.

Он сел во главе стола, я по правую руку от него. Но приступить к еде не успели, вошел Анисим.

— Господин Рукавишников… — начал он и вдруг закашлялся.

Иван Васильевич, который успел уже плеснуть морса в высокий фужер и хотел сделать глоток, протянул напиток приказчику.

— На вот, смочи горло, — проворчал он. — Носишься по лестницам, как угорелый. Спокойствие уже пора заиметь, чинность, годов-то тебе, Анисим, уже не мало.

Анисим кашлянул еще пару раз, залпом осушил фужер.

— Спасибо, Иван Васи… — и захрипел, дернув воротник рубахи.

Изо рта полезла пена. Он рухнул и забился в конвульсиях.

Я кинулся к Анисиму, повернул его лицом вниз. Открыл рот и постарался прижать пальцами язык, чтобы не запал в горло.

— Что встал столбом⁈ — крикнул лакею. — Пулей на кухню! Неси теплой воды, соду пекарскую и марганцовку!

— Марганцовку? — растерянно переспросил лакей.

— Соль марганцевую. Быстро, все что найдешь!

Лакей отмер и унесся выполнять приказ.

— Дед, давай воду, в графин из самовара кипятка плесни, — Рукавишников, сидевший с выражением абсолютного шока на лице, вздрогнул, засуетился.

Через минуту у меня в руках был хрустальный графин с водой. Я перевернул Анисима, которого били конвульсии и влил воду ему в рот. Лил медленно, чтобы не захлебнулся. То, что это отравление, и ежу понятно, но радовало, что нет запаха миндаля — может, получится откачать.

Вокруг бегали слуги, вода с содой была у меня в руках, марганцовку не нашли, да и черт с ней, заливал ему в горло то, что имелось. Анисим кашлянул раз, другой, наконец, изо рта фонтанами начало извергаться содержимое желудка.

Я краем уха слышал, как распоряжался дед:

— Чтобы все, кто есть в доме, собрались в бальной зале! Таз несите и тряпки, что встали столбом! За доктором послали⁈

Анисима скрутило. Изо рта пошла желчь, он открыл глаза и слабо прошептал:

— Воды…

— Вот ведь шельмец, да в тебя ее почитай ведро влили! — Рукавишников присел рядом со своим слугой и салфеткой промокнул ему лоб, вытер щеки и губы.

Я протянул руку и кто-то из слуг подал стакан холодной воды.

— Анисим, пей маленькими глотками, совсем по чуть-чуть, — предупредил его и поднес стакан к губам.

Он отхлебнул раз, другой, потом обессиленно откинулся на руки деду.

— Быстро подняли его и в его комнаты. Разденьте, уложите в кровать, — отдал приказ дед. — Доктора сразу проведете к Анисиму. А мы сейчас подойдем.

Анисима подняли, унесли. Дед встал, я тоже. Он, зло вонзая трость в паркет, широким шагом направился к дверям и распахнул их настежь. В столовой уже начали уборку. Я во-время спохватился, вернулся к столу, взял графин с морсом, из которого дед налил в свой фужер, но потом дал Анисиму. Посмотрел на свет — какой-то мутный осадок. Ладно, разберемся, что туда подсыпали и кто.

Деда догнал уже возле бальной залы.

Два лакея распахнули перед нами двери, и я, следом за Рукавишниковым, вошел в огромный танцевальный зал. Признаться, как-то раньше не задумывался, сколько народу работает в Рождествено. Поместье обслуживали по меньшей мере сотня человек.

Прачек дед сразу отправил восвоями. То же и с горничными. Задав несколько вопросов на тему кто где находился, когда готовился обед, отпустил садовников, истопника, конюхов. Остались повара, кухарки, лакеи и… Настя.

Лаке были одеты одинаково: красные рубахи-косовортки, синие кушаки, жилеты и сапоги — черные, начищенные до блеска. Сын Рукавишникова — Василий — когда бывал в гостях, обычно морщился.

— ПапА, — говорил он, ставя ударение на французский манер — на последнем слоге, — что за представление в стиле «а-ля-рюс»? Когда прихожу к вам сс визитом, то иногда кажется, что я в Париже, в ресторане «ля Куполь»… — он брезгливо морщился, оглядывая «униформу» прислуги. — Знаете, папА, я за границей, особенно во Франции и в Италии, стараюсь обходить эти псевдорусские рестораны десятой дорогой. Меня от них коробит.

— То, что тебя русская земля кормит, и русские рабочие твои поездки по заграницам оплачивают, тебя никак не коробит? — обчно отвечал Рукавишников.

— ПапА, вы так до социализма договоритесь, — вроде бы в шутку, отвечал Рукавишникову сын, но смотрел на отца при этом не очень хорошо, как-то предупреждающе, что ли?..

— Итак, кто принес морс к столу⁈ — рыкнул Рукавишников, эхо ответило раскатистым «у-у-у» под высоким потолком.

— Я-а… — проблеял лакей на фоне красной рубахи даже не бледный, а какой-то прямо-таки мучнистый.

— Ты, ирод⁈ — дед подскочил к лакею и замахнулся тростью.

Я успел перехватить его руку до того, как палка опустилась на голову несчастного.

— Дед, остынь, — попросил его. — Давай я сам дальше — отодвинув деда в сторону, я обратился к лакею:

— Как тебя зовут?

— Прокл… — просипел бледнолицый в красной рубахе.

— И что, прокл, где ты взял тот графин с морсом? — спросил я строго.

Но тут за лакея вступилась Настя:

— Федор, он не специально! — сказала она твердо. — Он нечаянно уронил тот графин и взял со стола Анисима — он себе уже приготовил еду. Просил меня не говорить, но я думаю, что разбитый графин стоит меньше, чем отрава в морсе.

— Настя, расскажи точно, что случилось с того момента, когда ты ушла с Анисимом? — я задал вопрос как можно мягче, видел, что Настя и так напряжена и не знает, как реагировать на ситуацию с отравлением.

Настя поправила кружевную косынку, сердито глянула на деда и заявила:

— У Прокла руки, конечно, не из того места растут, и графин он грохнул об пол знатно, но отраву точно не сыпал. Просто взял морс со стола Анисима. Когда Анисим меня на свою кухню привел, отсюда какой-то человек вышел. Он еще Анисиму кулаком погрозил и сказал, что все, мол, по-моему будет. И ушел. Анисим усадил меня к столу и попросил подождать, мол, вернется и вместе потрапезничаем. А тут вон оно что случилось…

Рукавишников отпустил прислугу.

— А ты останься, — велел он Насте. — Больно бойкая девица. Федор, это ее ты с Хмелевки привез?

— Её. — кивнул я. — И собираюсь отдать ей все свое внимание и помощь.

— Долги платить надо, — кивнул Иван Васильевич.

— Доктор приехал! — в залу вбежал лакей.

— Пойдемте, послушаем, что скажет, — и Рукавишников, кивнув мне, направился к лестнице.

Анисим лежал в кровати бледный, как стенка.

— Ну что, не закашляй ты, я бы отравился, — констатировал Рукавишников.

— Да как так, — едва ворочая языком, возразил Анисим. — Это не вам отрава была — мне. И даже знаю, кто ее так щедро насыпал в мое питье.

И Анисим вдохнул, тяжело, будто на плечах его лежало все горе мира.

— Не разговаривать. — произнес врач, ощупывая больного.

Анисим кряхтел, но не возражал. Уже потом, когда доктор закончил и выдал вердикт, Анисим вздохнул.

— Ваш внук сделал все, что нужно было. Очень быстро, очень во-время оказал первую помощь. Промыл желудок. Я бы на его месте сделал бы то же самое. Но вот кто отраву подсыпал и какую — это выяснять надо.

— Не надо, — слабо произнес Анисим. — Это я сам знаю и сам разберусь, — прохрипел он.

— Разберется он. — проворчал дед. — Федя, вот от души благодарен, что ты этого оболтуса спас. А то даже представить не могу, что бы мы с тобой ели, помри он, — дед говорил нарочито сердито, но я видел, что он до глубины души потрясен случившимся и рад, тоже до глубины души. Что все так хорошо закончилось.

Доктор прописал лекарства, Рукавишников решил сам остаться со своим приказчиком на ночь, поить его из ложечки микстурой и менять компрессы ему на лбу.

Меня он отправил спать, сказав:

— Иди, Федор. Анисим меня с того света вытащил, теперь моя очередь. Как ты правильно сказал. Долги отдачи просят.

Я вышел из комнат Анисима, тихо прикрыв за собой дверь.

Стемнело. Коридоры освещались электрическими лампами — одними их первых в Российской Империи. Консерватором Иван Васильевич был в моральном смысле. Во всем остальном Рукавишников был прогрессистом и внедрял технические новинки в быт в первую очередь.

В Рождествено не было приведений, откуда им взяться на электрическом свету-то?..

Но, когда я вышел в коридор первого этажа, желая выйти вечером в парк — просто прогуляться и подышать, я заметил темную фигуру, выскользнувшую из одной стены и пропавшую в другой…

Я подбежал к стене, ощупал все выступы, попробовал повернуть светильник, подвинуть плинтус — все тщетно. Вернулся к деду. Он сидел у постели спящего Анисима с лицом, полным скорби.

Увидев меня, Рукавишников поднял голову и тихо сказал:

— Вот ведь, Федя, единственно верный человек остался. Да вот ты еще, чистая душа. На него я, как на самого себя положиться могу. Это ведь меня хотели отравить. Зря он все на себя берет. Как пить дать, меня.

— Вот тоже так думаю, — подошел к деду, положил руку ему на плечо. — Иван Васильевич, оставьте с Анисимом кого-нибудь, пойдемте со мной.

— Глафира! — крикнул дед.

В комнату тот час вошла женщина средних лет, сухощавая, строгая, в обычном платье с воротником под горло и длинным рядом пуговиц от шеи до живота. На носу очки, в ушах маленькие серьги — других украшений на ней не было.

— Найди кого-нибудь, чтобы от Анисима ни на шаг, — распорядился дед, поднимаясь.

Обратил внимание на то, как он тяжело опирается на трость. Все-таки старик перенервничал. Хорошо, что Анисим выжил, не знаю, как Иван Васильевич перенес бы смерть даже не слуги — друга, причем единственного.

Мы вышли в коридор.

— Что-то случилось? — спросил Рукавишников.

— Пока не знаю. Надо с дворецким поговорить. И того лакея, что сервировал на стол, допросить как следует бы, — я не мог четко сформулировать своих подозрений, но почему-то казалось правильным все проверить еще раз.

— Прокл? — удивился дворецкий, когда мы его спросили. — Да вот только тут пробегал…

Прошли с дедом в людскую, но никто не видел лакея по имени Прокл. Вышли через кухню к черному ходу и дед едва не споткнулся о тело, лежащее у стены.

Я присел рядом, перевернул лежащего лицом вверх. Нашелся, пропавший, но — поздно…

— Шею свернули, мертв, — я встал. — Вот буквально недавно убит, окоченеть еще не успел.

— Да что ж это такое творится⁈ — взорвался Рукавишников. — В собственном доме покою нет! Иван Степаныч! — крикнул он дворецкого. — Отправляй за полицейскими и снова за доктором.

— Пойдемте посмотрим еще одно место, — я потянул деда за рукав.

Мы вышли в коридор, где я заметил мелькнувшую тень. Может быть, мне показалось, но проверить все равно надо.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь у стены. — Иван Васильевич, здесь есть какой-нибудь тайный ход?

— Ушлый ты, Федя. Как узнал-то? Тут мои ребятишки, когда маленькими были, в прятки играли. Так кроме них никто этим ходом и не пользовался. Построили еще при прежних владельцах, — он подошел к стене, надавил тростью на одну из плашек паркета у плинтуса — и часть деревянных резных панелей отъехала в сторону. — Прежний владелец, надворный советник Николай Ефремович Ефремов, получил во владение Рождествено по указу императора Павла. Он-то тут тайных ходов и понастроил. Да и сам покойный император Павел Петрович большой затейник был по части всяких подземных ходов, тайных комнат и прочей европейщины. Возьми хоть Михайловский замок, хоть Приоратство Мальтийского Ордена — там без карты войдешь и обратно никогда не выйдешь, такая путаница. Или Гатчинский дворец взять — та же картина. А здесь все ходы, какие обнаружились, велел намертво заделать. И этот тоже. Как он оказался открытым? — удивлялся дед, пока шли тайным ходом.

Через ход вышли прямо к пруду. Крутой спуск вел к берегу, где у самой воды лежало еще одно тело. На другой стороне пруда в вод качалась брошенная лодка.

— Вот прямо смотрю и мне сейчас на ум романы господина Крестовского приходят, — проворчал дед. — «Петербургские трущобы», там тоже трупы во множестве лежат — на каждой странице. И ведь тоже там все началось из-за наследства, — Рукавишников вздохнул. — Васькиных рук дело, тут даже и предполагать нечего. Сильно он обижен на меня, что тебе, Федя, самые лакомые куски отписал. И опекуном не его назначил, хотя Васька просился. Но — дать ему власть над деньгами, это все равно, что коту мышь доверить. Не в дело деньги пустит, а на всякие излишества, причуды да затеи потратит.

— Следователю о своих подозрениях сообщите? — осторожно поинтересовался я.

— Нет. И ты молчи, — дед нахмурился. — Сам разберусь, все-таки родная кровь — не водица. Посторонних в такие вопросы пускать нельзя. Сор из избы выносить, Федор, последнее дело.

И он повернулся спиной к пруду.

— Это не покушение в прямом смысле, — продолжил дед, уже когда шли по длинному потайному ходу обратно в дом, — это предупреждение мне, от сынка моего дорогого. Мол, одумайся, пойди на мировую, признай меня единственным наследником. А вот ему! — тут Рукавишников остановился, стукнул тростью об пол и, сложив пальцы в крепкую фигу, потряс ею в воздухе. — Подавится, каждой копейкой подавится. Я уже столько всего отписал. Что ему, что дочери, Елене. Тут уж по Петербургу слухи давно ходят, что Набоков Владимир Дмитриевич на деньгах женился… Так оно и есть. А Васька… Васька зятем вертит, как хочет…

Вечер прошел в беседах со следователем, опросили всех, потом жандармы увезли труп с пруда, чей — пока неизвестно.

Личный врач Рукавишникова, второй раз за сегодня посетивший Рождествено, констатировал смерть лакея Прокла.

— Это какую силу иметь надо, чтобы вот так, одним щелчком, шею человеку сломать? — он поцокал языком. — И если судить по тому, как голова была свернута, преступник не просто силен был, он еще и высокого роста. Вот прямо как вы, господин Рукавишников. Вот тот злодей, что у пруда застрелен был, как раз по росту и подходит. И стреляли-то в него с близкого расстояния. Собщник лишнего свидетеля убрал, — строил предположения доктор.

Семейного врача звали просто — Иван Сергеевич. Он был маленьким, кругленьким и добродушным.

— Раз уж я здесь, пройдемте, гляну еще раз вашего отравленного, — предложил он.

Когда вошли к Анисиму, экономка, Глафира Семеновна, встала.

— Как Анисим? — спросил Рукавишников.

— Спит, — тихо ответила экономка. — Жар спал, но я все равно компрессы на голове меняю.

— Правильно делаете, Семеновна, — одобрил ее действия врач.

Он был частым гостем в Рождествено — и по делу заезжал, и просто так, не забывал заглянуть к старому приятелю на ужин или обед. Домочадцев — если не всех, то тех, кто работает в поместье давно, Иван Сергеевич знал хорошо. Так что его обращение к экономке по отчеству не удивительно, и никто не посчитал это неуважением.

— Первую помощь грамотно оказали, — Иван Сергеевич прошел к кровати, поднял руку больного, проверил пульс, глядя на часы. Потом снял с головы Анисима влажную тряпицу и потрогал лоб. — Еще бы пять минут — и все, спасать бы некого было. Кстати, Иван Васильевич, проверил я морс, которым вас угостить хотели, и вот что думаю…

Он подошел к Рукавишникову, взял его под руку и вместе они вышли из спальни. Я за ними. Закрывая дверь, заметил, как экономка, прежде чем положить компресс на лоб приказчика, быстро поцеловала его в щеку и прошептала сердито:

— Вот только вздумай мне умереть! Я же тебя, Анисим, с того света достану!

Я улыбнулся — страсти, прямо-таки, шекспировские. Оставив престарелую Джульетту разбираться со своим потрепанным жизнью Ромео, догнал деда и доктора.

— … не ошибаетесь? — уточнял что-то дед, когда я подошел к ним.

— Да куда уж точнее? — Иван Сергеевич снял очки, протер стекла белоснежным носовым платком и снова водрузил их на нос. — Растительный яд. Судя по вашему рассказу — клещевина. Что-то посерьезнее бы добавили в морс, так быстро не откачали бы. Завтра с утра распорядитесь, чтобы Анисиму кроме киселей ничего не давали. День путь на кисельках поживет. А там кашки можно, жиденькие и бульоны — куриные, рыбные. Но я завтра еще заеду, проверю, как он.

Когда проводили врача, я посмотрел на деда, осунувшегося и как-то враз постаревшего.

— Дед, а ведь ты так и не поел, — напомнил ему.

— Да какая тут еда, — он махнул рукой, — кусок в горло не полезет. Ты лучше расскажи, что думаешь делать с девицей, которую сюда привез? Уж не жениться ли вздумал?

Я мысленно выругался. За всей этой суетой совсем забыл про Настю! Где она сейчас? С кем? Чем занята?

— Так что, спрашиваю? — пробасил Рукавишников. — К свадьбе готовиться?

Ответил из чистого протеста:

— А если и так, возражать будешь?

— Нет, внучок, не буду. Я, как там, на Потеряевском руднике, в Беловодье одним глазком глянул, так у меня вся моя картина моей жизни переменилась. Смотрел на благость эту — небо синее-синее, луг, трава по пояс, поля засеянные. И так мне хорошо стало, такая благость в душу пришла… — он помолчал. — Все эти сделки, заработки, имущество — все это возня, на манер мышиной. И счастья от всего этого нет.

Он вздохнул, тяжело, долго, будто старался освободиться от застарелого душевного груза.

— Не собираюсь я жениться, дед, — успокоил старика. — Молод еще. А вот что касается Насти, то она учиться хочет. На врача вряд ли получится поступить, но женские медицинские курсы — это в самый раз для нее, — сообщил Рукавишникову.

— Так это просто, — он хмыкнул. — Зять мой попечительские заботы осуществляет, как раз эти курсы и попечительствует, — Рукавишников усмехнулся в усы. — С паршивой овцы хоть шерсти клок… Поговорю, возьмут твою подопечную, не беспокойся. Завтра сам с ней съезжу к Набокову.

Проводив деда до его спальни, я отправился искать Настю. В отведенной ей комнате было пусто, раскрытая книга одиноко лежала на кровати. Я подошел, взял в руки, перелистнул несколько страниц и положил на место.

Спустился вниз, в фойе нашел дворецкого.

— Иван Семенович, — обратился к нему, — вы Настю не видели? Девушку, которая со мной приехала и теперь гостит здесь?

— Как же не видел? Видел. Взяла миску с сырым мясом и пошла зверя вашего кормить. Я слугу с ней отправил, как бы не случилось чего, — дворецкий был старым человеком, но его выправке позавидовал бы любой военный. — Слуга прибежал, доложил, что в порядке ваша гостья. Зверя кормит. Волчок вроде как ее за свою признал, что очень удивительно. А так-то, пока вас не было, он только Анисима к себе подпускал. Тот и кормил его, и гулять с ним ходил.

Поблагодарил Ивана Семеновича и быстро вышел из дома. Так стыдно мне давно не было. За целый день не вспомнил, что меня ждет мой единственный друг в этом времени, верный и преданный. Даже не представляю, какой для него стресс эти три недели без меня?

Серый лохматый ком налетел на меня уже когда я подходил к вольеру. Мгновенье — и я на земле, Волчок вылизывает мне лицо, а рядом смеется Настя.

— Соскучился, бродяга! Как ты тут без меня⁈ Волчок…

Минут пять мы с ним валялись в траве, обнимаясь. Наконец, он отскочил и, виляя хвостом, побежал вперед. Потом остановился, склонил голову на бок, рыкнул и — снова вперед.

— Ну что, Настена, если не устала, прогуляемся немного? — предложил я девушке.

Она просто улыбнулась и пошла рядом со мной.

— Федор, а тебе не страшно жить в таком большом доме? — вдруг спросила она.

— Ну чего тут страшного? В поместье людей столько, что чихнуть в одиночестве нельзя, кто-нибудь обязательно «будьте здоровы» скажет. А ты чего-то боишься?

Она кивнула.

— Комната большая. У нас в Хмелевке весь дом был меньше той комнаты, что мне здесь выделили, — Настя всплеснула руками, потом схватила меня за рукав и, как-то по детски, доверчиво, посмотрела мне в глаза. Потом быстро-быстро продолжила:

— И там даже ванна есть своя. И горничные мою одежду разобрали, в чем в дороге была, стирать унесли. Остальное в шкафы повесили. Я помогать кинулась, а там такая строгая женщина, Глафира Семеновна, сказала, что я гостья, и мне не положено ничего делать. Федя, скажи, а если слуги все делают, чем хозяева занимаются?

Улыбнулся ее наивности, но постарался ответить серьезно:

— Мужчины работают, точнее — служат. Кто в армии, кто на государевой службе, а кто-то, как мой дед, кроме того, что он мировым судьей является, еще и заводами, и рудниками владеет. Заводы, Настенька и прочие предприятия — это тебе не рубль серебряный, который хочешь — в кошеле носи, а хочешь в кубышку спрячь. Там много сил надо приложить, развивать их, следить за новыми изобретениями. В Америке столько всего нового изобретают, что если не будешь в ногу идти, то и сам прогоришь, и люди, которые на тебя работают, без куска хлеба останутся.

— Ну это мужики, с ними понятно. А бабы?

— Настя, сразу обрати внимание: мужчины и женщины. Мужики и бабы в деревне коров доят и в поле пашут. Я не сноб, но ты будешь учиться на фельдшерских курсах, так что сразу привыкай говорить правильно.

— Фу, Федя, ты такой стал взрослый здесь, а ведь младше меня на целый год, — она нахмурилась. — Так все же, чем занимаются женщины, пока их мужья и отцы зарабатывают деньги?

— Здесь я тебе однозначно не отвечу. Основная забота, конечно же, дети и семья, — начал я, но девушка перебила меня, фыркнув:

— Ага, это как я сегодня наблюдала? Детей няньки нянчат, гувернантки учат, супы кухарки варят, в доме горничные уборкой занимаются. Так что вменяется в обязанности женщинам в таких вот домах? — и она, повернувшись, махнула рукой в сторону дома.

Мы как раз вышли к пруду, слава Богу, полицейские уже закончили здесь свои дела и ничего не напоминало о недавнем инциденте. Солнце уже заходило, ротонда казалась розовой на фоне заката. Деревья замерли, ни один листик не шелохнется в безветренную погоду. Пруд готов был поспорить с зеркалом, белые и розовые лотосы, которые завезли когда-то из Астрахани, обрамляли воду, как причудливая, художественная рама.

— Главная задача, все-таки, это воспитание детей. И помощь мужу в делах. Мы вот с тобой на пароходе «Кормилецъ» плыли… Пароходную компанию с самого этого первого парохода создала женщина — госпожа Мельникова. Ну что еще? Благотворительностью занимаются, бедным помогают, — я мог бы много рассказать, но старался выбирать понятные Насте слова и говорить о вещах, которые ей известны.

— А вот ежели женщина… ну или девушка, чья-то дочь там, не хочет ничего делать, тогда как? — настаивала Настя.

— Тогда на балы ходит, на воды ездит, а если еще характер плохой, то и служанок гоняет, — я как-то рефлекторно обнял Настю за плечи, она тут же скинула мою руку.

Вздохнув, добавил:

— Люди, Настенька, все разные. И знаешь, что самое страшное?

— Что?..

— Что судят они обо всем по себе.

— Ну это зря, — девушка снова нахмурилась. — В Библии сказано: «Не судите, да не судимы будете».

— На самом деле выполнить это условие очень и очень трудно, — возразил ей.

— Объясни! — потребовала девушка.

Я посмотрел на воду, на кувшинки и водяные лилии, на первые звезды, слабо мигающие на еще светлом небе. Вздохнув, повернулся к дому.

— Волчок, домой! — скомандовал псу.

— Ну так почему сложно? Это же простое условие: не обсуждай никого, не осуждай — что здесь такого невыполнимого?

— Настя, нет двух человек на всей Земле, которые бы одинаково чувствовали. Боль все по разному переносят, радуются разным вещам. А судят — то есть выносят суждения — исключительно опираясь на свои реакции и свой опыт, — тут мне вспомнилась карикатура из нулевых годов, которую когда-то, в прошлой своей жизни, увидел в интернете, и я даже обрадовался, что получится найти нужный и, главное, понятный для Насти образ:

— Настя, если рыбу судить по ее способности летать или лазать по деревьям, она всю жизнь проживет, считая себя дурой.

Настя фыркнула, потом усмехнулась и, наконец, рассмеялась от души — громко и звонко. Тем смехом, который я помнил еще по Хмелевке, когда первый раз встретил эту девочку.

Но смех оборвался внезапно. Настя, не глядя на меня, серьезно сказала:

— Вот и я говорю, нечего рыбе среди птиц делать. А я даже не рыба, я в этом доме… вон, как та лягуха в пруду.

И быстро пошла вперед.

Я никогда не пойму женщин! Никогда!!! Идешь, распинаешься, пытаешься объяснить, что люди разные, а она все сводит исключительно к дискриминации лягушек.

Запер Волчка в вольере, проводил Настю до ее комнаты и пожелал спокойной ночи. Вернувшись к себе, подошел к раковине, пустил воду, мысленно сказав спасибо деду за то, что в Рождествено был собственный водопровод, и сунул руки под кран. Вода сразу намочила повязку.

Да что за день такой? Обо всем позабывал! Как голову свою нигде не оставил?

Я развязал намокший узел, размотал бинт и поднес руку поближе к глазам. Пятно на ладони увеличилось, «паучьи» ножки подросли, одна доставала до запястья, а другая почти добралась до среднего пальца.

Достал из саквояжа раствор, которым меня снабдил Фердинанд Егорович, обработал пятно и замотал руку свежим бинтом.

Завтра прямо с утра к Менделееву. Откладывать больше нельзя.

Спал плохо, снилось что-то страшное, какая-то вариация на тему золотой антилопы, как если бы этот мультфильм сняли в жанре триллера. Причем во сне «жадным раджой» почему-то был я.

Утром соскочил с кровати как с пинка. Настроение — горы свернуть. Рассвет. Я оделся и бегом к Волчку.

— Ну что, друг, пошли гулять! — потрепал его за загривок, выпуская из вольера.

Он понесся вперед, я за ним. Обратил внимание на то, что бегу быстро, почти наравне с волкособом. Такую скорость я еще никогда не развивал.

Волчок радовался, нарезал круги, подскакивал, поскуливая и тявкая.

В какой-то момент он подпрыгнул и схватил меня за руку, за бинт, которым была замотана ладонь. Понятно, ему хотелось поиграть, но я все-таки попытался вырвать руку из его зубов. Бинт разорвался и дальше Волчок со счастливой мордой понесся вперед с белой тканью в зубах.

Я, смеясь, догнал его. От бинта остались обрывки.

— Ну и что ты натворил, хулиган? — пожурил пса.

Волчок сделал виноватую морду и склонил голову на бок. Потом собрал обрывки бинта, с той же виноватой мордой, как-то бочком, поджимая хвост, подошел ближе и положил обрывки рядом со мной.

— Ну ладно, ладно, — погладил его между ушей, за что тут же был свален на спину и подвергнут «водным процедурам» путем облизывания моей физиономии шершавым языком. — Волчок, поди прочь! Обслюнявил всего, — смеялся я.

К вольеру вернулись спустя час. Кто-то с кухни уже принес псу костей с мясом. Волчок глянул на меня, словно просил разрешения.

— Ешь, твоя порция, — я кивнул и, когда волкособ вошел в вольер, закрыл за ним решетку на щеколду. — Давай не шали, вечером встретимся, — сказал ему, будто тот мог понять. Понял. Махнул хвостом, подняв голову от миски. — Дел сегодня много, — сказал ему, как будто он был другом, а не собакой. Впрочем — он и был другом. — Как освобожусь — сразу к тебе, — пообещал ему, не подозревая что дел сегодня будет не просто много, а, буквально, за глаза.

Назад возвращался бегом и споткнулся уже на крыльце. Рефлекторно вцепился в перила, но все равно упал. Проехал по ступеням, сел и тупо уставился на руку. Мрамор перил мелкой крошкой лежал на ладони.

Что за ерунда?

Оглянулся — вокруг никого. Отлично, не надо будет объяснять, почему на перилах выдран кусок.

Ссыпал мраморную крошку на мощеную площадку, прошел пару шагов от дома и, вдруг сообразив, что произошло, присел и изо всей силы стукнул ладонью по камню. Каменная плитка пошла трещинами.

Увидел гвоздь — большой, из подковы, с квадратной шляпкой. Поднял, согнул легко, как травинку. Отбросил в сторону. Присел на ступеньку, задумался.

Чем бы ни было пятно на моей руке, но это не паразит. Симбионт? Вряд ли. Скорее скорее всего, эта колония микроорганизмов является чем-то типа актинии на раковине рака-отшельника. И уменьшилась она после контакта с гранитом. Думаю что я выступаю в роли переносчика к местам, богатым золотом, чтобы эта зараза, чем бы она не являлась, могла питаться и развиваться. Ладно, разберемся.

Но теперь, по крайней мере, понятно, как Боголюбская, вся переломанная, выбралась с рудника, как прожила три года с такими увечьями. И на Потеряевский рудник придется вернуться. Заночевать у той дороги… да что заночевать?.. Неделю буду сидеть на руднике, месяц — но выясню, что там вообще происходит.

Разжал пальцы, посмотрел на ладонь. После того, как нечаянно вырвал и размолол в крошку кусок мраморных перил, ножки у золотого «паучка» подобрались, а само пятно стало меньше.

Вернулся к себе. Едва успел сполоснуться после пробежки и одеться, как прогремело:

— Фе-оо-дор-ррр!!!

Дед не в духе, с чего бы это? Но тут же бросило в холодный пот: Анисим!

Выбежал в коридор, до комнаты Анисима добежал буквально за минуту. Дедов приказчик находился в кровати, полусидя, с подушками за спиной. Рядом экономка. Глафира кормила Анисима киселем, с ложечки, тот краснел, но послушно открывал рот, когда она подносила ложку к его лицу.

От сердца отлегло. Слава Богу, живой. Но по коридору все еще гремел бас Рукавишникова. Я вышел, прикрыл за собой дверь и направился в кабинет.

Рукавишников сидел за столом, перед ним бумага, исписанная мелким почерком. Подошел ближе. Понятно, письмо от Зверева получил. Узнаю его почерк.

— Иван Васильевич, что за шум с утра? Что вас расстроило? — спросил деда, присаживаясь с другой стороны стола.

— И когда ты мне рассказать собирался? — он потряс письмом перед моим лицом и бросил его на стол. — Покажи руку, — потребовал властно.

Показал. Из-за его рыка я не успел замотать ладонь бинтом и теперь пятнышко на моей руке блеснуло веселеньким солнечным зайчиком в сумрачном кабинете деда.

— И как эту заразу выводить теперь? Вот ведь ирония судьбы, всю жизнь золото добывал для рода, а теперь то же самое золото род изведет. — он вздохнул, запустил крючковатые пальцы в волосы, будто граблями расчесав их. — Что делать-то будем, Федя? — просил неожиданно тихо и как-то даже с извинением. — Все я. Не потащил бы тебя тогда на рудник, и все бы хорошо было.

— Дед, да не кори себя, мало ли как в жизни бывает. Разберемся, — попытался успокоить его. — И потом, я у тебя не единственный наследник, у тебя сын есть, внук в конце концов.

Упомянуть сына и внука было примерно тем же, что потрясти красной тряпкой возле морды быка. Реакция Рукавишикова была предсказуемой:

— Сын⁈ — рявкнул он. — Сын, говоришь⁈ Он с итальяшкой своим готов под венец пойти, мужеложец, содомит, он все дедовские законы похерил! Он веру нашу предал! А ты знаешь, что он в католики записался? Крестился в Италии? Знаешь⁈

— Дед, давай остынь сейчас, — сказал это очень спокойно. — Ты вчера не ужинал, и сейчас до завтрака злишься. Ну какое тут пищеварение может быть? Пошли в столовую, а все остальное — ну так по ходу дела разберем. Помирать пока никто не собирается — ни ты, ни я.

В столовой сели за накрытый стол. Дед молча развернул салфетку и постелил ее себе на колени. Он ел торопливо и молча. Разговор начал только закончив с блинами. Вытер лицо, усы и посмотрел на меня очень серьезно.

— С отчетами твоими ознакомился, — наконец, сказал он после долгой паузы. — По поводу статистики Зверев тоже написал интересно, но изучать надо. И с акционерами будущими ещё нужно говорить. Торопиться не будем, но и затягивать тоже не стоит. Работать нужно. А вот по поводу руки твоей и письма Засса Фердинанда Егоровича, что можно сказать? Как рука-то? — он нахмрился. — Не болит?

— Рука не болит, — ответил как можно спокойнее. — Микстура Фердинанда Егоровича помогает конечно.

— Так… поднимайся! Сейчас же едим к Менделееву, — он промокнул рот салфеткой, положил ее на стол. — Письмо нужно передать, и остальные бумаги. Образцы, о которых написал Зверев где?

— У меня, — ответил деду, тоже вставая из-за стола. — Упакованы так, что комар носа не подточит. Но я хотел сегодня Настю на курсы устроить.

— Это родить подождать нельзя, а курсы — они не убегут, — отмахнулся дед. — И руку твою показать, наверное, доктору Боткину. Он светило медицины.

— А кому из Боткиных? К Сергею Сергеевичу или к Евгению Сергеевичу? — уточнил я.

— К Сергею, — ответил дед. — У меня с ним дружественные отношения. На кафедре у него сложности. А я его поддерживаю в меру сил. Иди собирайся.

И он первым покинул столовую.

Я вернулся в свою комнату. Забинтовал руку, подошел к кровати и задумчиво посмотрел на железную кованую спинку. Охватил пальцами завиток, попробовал согнуть. Ничего не получилось. Как это работает? Не хотелось бы навредить кому-нибудь вот так, по неосторожности.

Взял кофр Засса, его бумаги, но прежде чем выйти к лошадям, заглянул к Насте.

Девушка сидела в кресле и так погрузилась в чтение, что даже не сразу услышала мое приветствие.

— Настена, — произнес громче и еще раз постучал по двери.

Она подняла взгляд от книги и я в который раз поразился цвету ее глаз. Глаза у Насти походили на грозовое небо. Темно-серые, а когда она сердится, то почти черные.

— Федя! — обрадовалась девушка. — А я тут зачиталась, не могу оторваться. Что, собираться? Поедем на курсы записываться?

— Не сегодня, — я с сожалением смотрел, как гаснет ее улыбка. — Настя, дела возникли. Сейчас я с дедом еду, а с тобой после обеда сразу отправимся. Подождешь?

— Конечно! — она улыбнулась и на щеках опять заиграли ямочки. — Я пока почитаю. Ой, Федя, тут все люди такие добрые, такие отзывчивые! Я с утра на кухне помогала картошку чистить, а потом меня Глафира Семеновна прогнала оттуда. Сказала, что гостье не положено. Я тогда взяла мясо и кости, думала, Волчка покормлю и погуляю с ним, а ты вперед успел. Подошла — вольер пустой. Ну потопталась, мясо в миску ему положила. Прогулялась — думала тебя встречу. А не встретила… — и она вздохнула.

— Не скучай тут, — я улыбнулся. — Я постараюсь быстрее вернуться.

Когда вышел к лошадям, Иван Васильевич уже сидел в пролетке и смотрел на часы. Увидев меня, он сердито постучал ногтем по стеклу, захлопнул крышку и убрал брегет в жилетный карман.

Сначала ехали молча, но дед не любил долго молчать.

— Васька, что придумал, — сообщил он мне, хмурясь, — он договорился с управлением Царскосельской дороги и по его требованию останавливаются напротив его дома на Вырице поезда. Лично для себя остановку сделал. Сибарит, растудыт его… — Рукавишников помрачнел, хотя, казалось, куда больше? — А я люблю по старине, он вздохнул. — По-простому, на лошадях.

Часа через полтора подъехали к зданию Главной палаты мер и весов на Забалканском проспекте.

— На месте ли Дмитрий Иванович? — спросил Рукавишников у привратника.

— На месте-с. Но очень заняты… — произнес осанистый швейцар.

— Ну нас то он точно примет. Из Сибири такие образцы и письма привезли, что весь научный мир ахнет, — сообщил ему Рукавишников.

— Проходите, — наконец, швейцар пропустил нас.

Быстро поднялись на второй этаж. У кабинета Менделеева на стульях сидели посетители. Пришлось немного подождать приемной.

Распахнулась дверь, Дмитрий Иванович попрощался, провожая высокого человека в очках. По виду — ученый, но я не знал, кто это.

— Приходите, как будете готовы, — сказал ему Менделеев, и тут же, увидев Рукавишникова, сразу переключился на него:

— Прошу, прошу, господин Рукавишников, — сказал он, тряхнув своей знаменитой львиной гривой. — Приветствовать у себя такого человека — просто честь для меня!

— Мы к вам по делу, — кратко ответил дед и прошел в кабинет.

Я вошел следом и плотно притворил за собой дверь.

— Что привело вас сюда, уважаемый Иван Васильевич и… — химик вопросительно посмотрел на меня.

— Позвольте представить моего внука, — тут же спохватился дед. — Рукавишников Федор Владимирович.

Менделеев кивнул, пригласил присесть.

— А вот что привело… тут даже не знаю, к вам ли надо обращаться или сразу ехать к Боткину, — будто размышляя вслух, произнес Рукавишников. — Федор, покажи что у нас.

Я поставил на стол кофр, достал бумаги Засса и подал Менделееву. Он взял и сразу начал читать, приговаривая:

— Интересно… очень интересно… Просто невероятно! — потом посмотрел на меня и уточнил:

— Вы были свидетелем этому событию?

— Даже больше, Дмитрий Михайлович — непосредственным участником, — ответил я. — Более того, имел неосторожность в момент трансформации тела прикоснуться к этой субстанции.

И, размотав бинт, показал ладонь.

Менделеев сначала посмотрел так, потом взял лупу. В углу стоял лабораторный стол и ученый, на минуту оставив меня, метнулся туда. Еще минута — соскоб с моей ладони под микроскопом и только бормотание:

— Интересно… очень интересно… — наконец, воскликнув:

— Этого просто не может быть! — Менделеев вскочил на ноги.

— Нужно немедленно к доктору Боткину, — сказал он. — А подобными соединениями занимаются Зелинский и его ученик Чугаев. Лев Александрович сейчас в Москве, но в ближайшее время должен прибыть в Санкт-Петербург. Хотя Чугаев работает по металлам платиновой группы, но думаю, здесь он будет наиболее компетентен. Посмотрим, что получится по итогам независимых исследований. Если это действительно бактерии способные извлекать золото из коллоидных соединений это меняет всю технологию добычи! Это прорыв! Это такое открытие!!! — Он запустил руки в волосы и посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — А золотая охра… Изучать нужно. Работать.

Он пересел за письменный стол, взял лист бумаги и автоматической чернильной ручкой начал быстро писать.

— Я вам оставлю образцы? — полувопросительно произнес Рукавишников.

— Конечно! — Менделеев поднял голову от письма и крикнул:

— Николай, зайдите!

Открылась дверь из смежной с кабинетом Менделеева комнаты, оттуда появился растрепанный молодой человек со всклоченной бородкой. — Василий, передайте это под роспись в лабораторию, — он осторожно подал пробирку с образцом бактерий с моей ладони. — Я сейчас напишу записку заведующему, — и тут чиркнул несколько строк на листке вырванном из блокнота.

Вернувшись к столу, быстро дописал письмо и подал деду.

— А это передадите профессору Боткину… — начал он, но тут же вскинулся: Впрочем я сам сейчас ему телефонирую… А письмо, все-таки, передайте.

— Что ж, благодарен вам, что уделили время, — Рукавишников встал. — Позвольте откланяться. Но, надеюсь, вы будете держать меня в курсе своих исследований.

— Конечно, уважаемый Иван Васильевич, — пообещал Менделеев, провожая нас до двери.

Пока ехали в Военно-медицинскую академию на Нижегородскую улицу. Иван Васильевич рассказывал мне о Боткине:

— Сергей Сергеевич — старший сын самого Сергея Павловича Боткина, рассказывал он. — Построил первую больницу, ее так и называют — Боткинская. Остановил эпидемию холеры. Раньше ведь как было? Чуть ли не каждый год случалась холера в Санкт-Петербурге. Собственно, он-то установил, что все это от плохой воды. Градоначальство с его подачи занялось водопроводами. И, прошу прощения за низкие подробности, порядок в отхожих местах навели. А сыновья оба в него, тоже по медицинской части пошли. Сергей Сергеевич, мы сейчас к нему едем, он долго служил в Боткинской больнице. Молодой, ранний. Всего сорок четыре года, а уже профессор, доктор медицины. У него со старыми учеными понимания нет, нововведений они не приемлют, — дед вздохнул, будто его самого притесняли старики. — А ведь без нового сейчас никуда. Жизнь-то — она все время движется, не стоит на месте, — и он пустился в пространные рассуждения о науке и прогрессе.

Подъехали к большому зданию с колоннами. Военно-медицинская академия, в моей прошлой жизни, так и располагалась в этом здании. Я вскользь вспомнил, что один из моих одноклассников — Сергей Середа — закончил эту академию и потом оперировал наших солдат в Афганистане. Вышел вместе с последней группой войск…

Нас уже ждали. Как только кучер остановил пролетку, тут же подбежал молодой человек в белом халате.

— Здравствуйте, — он почтительно склонил голову сначала перед дедом, потом передо мной. — Сергей Сергеевич очень ждет вас, — сообщил он, приглашая пройти внутрь.

Боткин уже ждал нас в кабинете — своеобразном гибриде приемного покоя и операционной.

— Сережа, — дед раскинул руки, привлек к себе молодого ученого и, слегка обняв, расцеловал его, как родного, в обе щеки. — Рад видеть тебя, в добром здравии!

— Взаимно, крестный! — улыбнулся Сергей Боткин. — завтра на именины приеду, с подарком. И даже не вздумайте отказываться, Иван Васильевич! — воскликнул он. — Я в вашу коллекцию такой бриллиант нашел!

Я усмехнулся. О страсти Рукавишникова, насколько я наслушался за три года в Санкт-Петербурге, ходили анекдоты. Если Боткин отличался хорошим вкусом и глубоким знанием живописи, то Рукавишников скупал все, на что падал его глаз. В его коллекции в Рождествено работы таких художников, как Шишкин и Перовский, Федотов (которого он, кстати, очень поддерживал деньгами), соседствовали порой с откровенной ярмарочной мазней и лубочными картинками. Но в глаза ему никто ничего не говорил. Смеяться над миллионером было себе дороже, пожалуй, это позволял делать только его сын — Василий.

— Не томи, Сережа, что ты нашел? — потребовал раскрыть секрет подарка Рукавишников.

Боткин лукаво посмотрел на деда и, после некоторой паузы, рассказал:

— Нашел удивительную неизвестную акварель Айвазовского. Но словами всю уникальность работы не передать! Такая цветовая гамма!

— Сережа, у нас тут вот, цветовая гамма, чтоб ее! — и дед, схватив меня за запястье, поднял руку вверх.

Вердикт, который вынес дедов крестник после осмотра, был неутешителен:

— Если бы обратились сразу, я бы порекомендовал ампутацию. А теперь боюсь, что поздно, — он немного помолчал и добавил:

— Не в моих правилах рекомендовать посещение сомнительных, с позволения сказать, «чудотворцев»… но… — он покачал головой, словно все еще сомневаясь, — вам к Бадмаеву нужно. если кто и может помочь, то только он.

Неприятно, но вспомнить, кто такой Бадмаев, я не смог. В своей прошлой жизни я об этом человеке точно что-то читал, или что-то слышал, но вот в каком контексте?..

Когда возвращались в Рождествено, спросил о нем у деда:

— Бадмаев… Я не слышал о враче с такой фамилией, — сказал ему. — Что за специалист?

— Да какой специалист — шарлатан, по большому счету, — проворчал Рукавишников. — И как так высоко поднялся? Вот никто не знает, откуда он взялся, вроде бы из Бурятии приехал. Там с бубном вокруг костра прыгал, обряженный в шкуры. Тьфу… — он сплюнул. — И вот как, скажи мне, из кочевья и в крестники к самому Александру Третьему?

Я вспомнил! Точно, читал о нем! Человек, благодаря которому был построен первый буддийский храм в Санкт-Питербурге. Он действительно детство и отрочество провел в кочевье своего отца, где-то в Агинской степи. Но потом поступил в Иркутскую гимназию. Окончив гимназию, поступил в Санкт-Петербургский университет, который закончил с отличием. Если не ошибаюсь, Восточный факультет. А параллельно учился в Военно-Медицинской академии, записавшись туда вольнослушателем. И ведь тоже закончил академию с отличием.

— Странно, что такого образованного человека считают шарлатаном, — заметил я.

— Ничего странного, выскочек нигде не любят, — заметил Иван Васильевич. — Какой-то бурят, из какой-то степи так поднялся — кто ж будет его уважать? Либо терпят, либо нос воротят…

— Либо завидуют, — я продолжил ряд.

— И это тоже имеет место быть, — согласился дед. — Но вот то, что лечит он всю царскую семью, и лечит успешно — тут не поспоришь. Причем от всех болезней. И как у него это получается, понять не могут — те же Боткины, например. Руки наложит на больное место и боль вытягивает. Что до моего мнения, внук, так я что думаю: чтобы руками лечить, надо либо святым быть, либо с нечистым путаться. А Петрушка Бадмаев не святой, куда как не святой! Трубку изо рта не выпускает, как запалит, так вонь идет такая, что голова кругом. Уж молчу про то, что женщин шибко любит. Какая тут святость? А ведь нет — пошепчет, пошепчет что-то на своем, руками поводит — и все, человек здоров.

— Сам-то у него не лечился? — я смотрел на деда с лукавым прищуром.

— Свят, свят, свят! Бог миловал, — возмутился он сначала, но потом сказал:

— Лгать тоже грех. Ладно, чего уж скрывать, было один раз. Зуб у меня разболелся, да так, что щека раздулась как бочонок. Уж к всех зубных лекарей ко мне перевозили, сам по лучшим врачам ездил, а ничего сделать не смогли. И зуб выдрали, и челюсть прокололи, и резали — а мне все хуже. Вот тогда я завещание в первый раз и составил. Думал все, помру. Ну и зять мой, Набоков, хоть и не люблю я его, а за это благодарен. Приехал, велел собираться. А я от боли на стены готов был лезть, не соображал ничего. Так-то сначала потребовал, чтобы лекаришка сам ко мне прибыл, а он, видите ли, никуда по вызову, окромя Царского Села не ездит.

— И что дальше? — поторопил я деда, когда тот умолк.

— Что-что, да ничего. Приехали, он разжег травы какие-то, вонючие шибко, в курильнице, посадил меня рядом и забубнил, забубнил что-то. Ну, думаю, сейчас еще бубен возьмет.

— Взял? — я рассмеялся, представив эту картину.

— Нет. Колокольчик достал махонький, позвонил у щеки, потом руку открытой ладонью ближе поднес — и все. Вот я тогда понял, почему говорят: «Как рукой сняло», — дед помолчал, автоматически потрогал правую щеку, видимо, живо вспомнив, как тогда мучился. — Так-то конечно, нехристь он и есть нехристь, хоть и принял православие. А все одно — язычник. Тьфу!

И он перекрестился.

— К нему на лечение, наверное, и попасть сложно? — поинтересовался я. — Так-то ампутация — не лучший выход. Как думаешь, сможешь меня вне очереди записать к этому… — я едва не сказал «экстрасенсу», но во-время осекся, — доктору.

— Завтра у меня встреча с Витте, — дед нахмурился, пошевелил усами, будто что-то прикидывал. — Да, думаю, он порекомендует принять тебя. Так-то лучше бы с Набоковым поговорить, но я с ним уже год не разговариваю.

— Так в чем беда? Давай я сам сегодня вечером визит тетке нанесу. И с Владимиром Дмитриевичем поговорю, — предложил я.

— Съезди, — одобрил дед. — Заодно о своей подопечной похлопочешь. На курсы запишут, только скажи, что я сделаю благотворительный взнос на земское образование — и считай, Настя твоя уже там учится. И Настасью с собой возьми. Елена у меня дама экзальтированная. Любит людей из народа к себе приблизить и, так сказать, облагодетельствовать.

— Приму к сведению, — согласился я с дедом, но он не умолкал:

— Тем более, дело богоугодное, народное образование. Народ учиться хочет, образование получить. И не в столицах остаться, а в земские больницы работать потом после тех курсов идут. Им и стипендию земство платит.

В Рождествено после обеда отыскал Настю. Она так и смущалась Рукавишникова, хотя тот пытался поговорить с ней. Девушка только краснела и единственное, что удавалось ей из себя выдавить, это: «Да, барин».

День она сидела в библиотеке, оттащить ее от книг оказалось невозможно. Перед вечерней поездкой к Набоковым я поговорил с ней.

— Настя, нельзя так робеть, ты же учиться собираешься, а сама вон деду моему два слова сказать не можешь, — попенял я.

— Федя, боюсь я его, вот ноги слабыми делаются в коленках, как голос его услышу, — она моргнула, смахивая набежавшую слезу. — Вот хоть убей меня, а как слышу, так кажется, будто медведь рычит. Когда батюшка жив был, в аккурат, как ты с господином Зверевым уехал, я с Марфой в тайгу ходила. Корову искали, из стада не пришла. Ну смотрим, в малиннике ветки трясутся. Я хворостину обломила и как вжикну. Еще и прикрикнула: «А ну домой, гулена!»…

— А там медведь? — догадался я.

— Ага, — Настя кивнула. — А он так увлекся малиной, что даже на мой прутик внимания не обратил. Я тихонько, тихонько назад. Так и ушли. Только ноги ватные сделались. Так я когда дедушку твоего слышу, всегда того медведя вспоминаю.

Я рассмеялся, хотя Насте сочувствовал, представляю, что пережила бедная девочка тогда.

— Корову-то нашли? — переключил ее внимание на другую тему.

— Нашли. Ты представляешь, мы столько страху в тайге натерпелись, а она сама пришла! Возвращаемся — стоит у ворот и мычит. Мол, где вы шляетесь, меня доить пора, — она говорила, а я в какой-то момент понял, что просто слушаю ее голос.

Голос у Насти был приятным, немного низким, и если такое сравнение возможно — бархатным.

— Но к Набоковым все-таки придется сегодня съездить со мной, — я поднял руку, отметая возражения, готовые сорваться с ее губ. — Настя, ты девушка умная, способная. Учиться будешь прилежно, я в этом просто уверен. Но у тебя нет нужных документов для поступления. Одной метрики недостаточно. Документ о том, что ты школу окончила, сгорел при пожаре. Так что сейчас, чтобы тебя к экзаменом допустили, нужно ходатайство.

С визитом к Набоковым поехали в шесть вечера. Тепло, погода радует теплом, особой жары нет. Здесь, возле Санкт-Петербурга комары, конечно, есть, но не в таком количестве, как на Алтае.

Набоковы жили недалеко от Рождествено, буквально переехать по мосту реку Оредеж. Дом большой, старинный, с колоннами на парадном входе.

Елена сидела в беседке, тут же возился в траве будущий Нобелевский лауреат Набоков.

Сейчас ему три года и это избалованный, счастливый малыш, который ни в чем не знает отказа.

Представив Настю, я изложил суть просьбы. Так же передал слова деда о щедром взносе в благотворительный фонд.

— Настенька, присядьте рядом, я поговорю с вами, — и моя тетка, и улыбнувшись, пригласила ее за стол.

Я невольно залюбовался Еленой Набоковой. Вот какие бы сплетни не ходили о том, что Набоков женился на дочери Рукавишникова из-за денег, зная Елену лично, я этим слухам не верил ни на одно мгновенье.

Младшая дочь Рукавишникова обладала легким характером, была смешлива и всегда весела. По крайней мере, я никогда не видел ее в плохом настроении. Она не была красивой в классическом понимании, но настолько приятная внешность, такая харизма у этой женщины, что глаз от неё отвести невозможно. Впрочем, харизмой Бог не обидел всех потомков Рукавишникова, включая меня. Точнее — того Федора, который остался там, на той дороге, в снегу.

Но — случилось то, что случилось и мне корить себя не за что.

Поймал себя на том, что будто оправдываюсь перед настоящим Федей за то, что занял его место, и настроение окончательно испортилось.

— Мама! Мама, смотри, какая бабочка! — восторженно взвизгнул трехлетний Владимир Набоков и понесся вперед.

— Володенька! — воскликнула Елена Ивановна, порываясь встать.

— Я догоню его, — остановил ее и побежал следом за озорником.

Не думал, что в три года дети бывают такими шустрыми! Я даже не успел заметить, куда он юркнул. Посмотрел в кустах сирени, заглянул под раскидистую иву и уже хотел позвать ребенка, как услышал его смех и крик:

— ПапА! ПапА! — вот так, с французским акцентом.

— Володенька! — услышал я голос Набокова.

И тут же послышалось сюсюканье:

— Ах ты мой озорник! Ах ты мой проказник! Настоящий анфан террибль!

Узнав голос, я поморщился: Василий Рукавишников — последний человек, которого хотел бы видеть. Но придется встретиться с «дядей». Уже хотел выйти, но слова, которые произнес Набоков-старший заставили замереть на месте.

— Базиль, я просил тебе без крайней нужды не прибегать к решительным мерам. Что за история с отравлением, а потом стрельбой в доме моего тестя? — строго спросил Владимир Дмитриевич Набоков.

— Да я сам удивлен и несказанно возмущен, — это сказал Василий Рукавишников и я даже представил в живую, какие круглые глаза он сейчас сделал.

— Но кто-то же совершил это преступление? Кто-то же заплатил этому человеку, чтобы подсыпали яд в питье, а потом убрали свидетелей. И я очень надеюсь, Базиль, что это не вы. Я прав? — давил Набоков.

— Абсолютно правы, — в голосе Василия слышался смешок. — Я даже удивлен такими инсинуациями.

— И мальчишку пока не трогай, — оборвал лживое отрицание Рукавишникова Набоков. — Он нужен мне. Я повторять не буду дважды, чтобы даже не смотрел в его сторону.

— Ну что вы в самом деле, любезный мой зять, — рассмеялся Василий. — Разве я могу причинить вред нашему Феденьке? Нет, я подожду, пока старый идиот перепишет на него все свое состояние, — закончил он ядовито.

Я не стал обнаруживать своего присутствия, но выводы сделал. Рукавишников, как бы он не был зол на сына, никогда не причинит ему вреда. Все-таки родная кровь — не водица. И он сразу догадался, кто стоит за отравлением, не смотря на мои убеждения в обратном.

Не ошибся старик! Чутье у него на людей просто звериное. Хотя — чему удивляться, иначе бы он просто не выжил в этих условиях. Золотодобыча — это жестокий мир, который живет (не в обиду моему Волчку сказано) по волчьим законам.

Я подождал, пока Василий Рукавишников и Набоков отойдут подальше, и только потом направился к беседке. Настя уже перестала стесняться и теперь бойко отвечала на вопросы Елены Ивановны. Когда я подошел, они вместе смеялись над чем-то.

Маленький Володенька сидел у матери на коленях. Тут же расположились мужчины. Я поздоровался легкими кивками, сел рядом с теткой. Елена Ивановна улыбнулась мне и сообщила:

— Анастасия остается у меня. Домашние учителя с ней позанимаются, подготовят к учебе на курсах. И передайте папеньке, чтобы он не волновался о своей подопечной. Я сама займусь ее судьбой.

— Благодарю, Елена Ивановна, вы очень великодушны, — поблагодарил ее.

— Феденька, ну какая я тебе Елена Ивановна, зови меня просто Еленой, — она пододвинула мне чашку с чаем. — Или Лелей, если хочешь.

— Феденька у нас еще от безродного прошлого не отряхнулся, — ядовито заметил Василий. — Он отчества очень уважает, как все бастарды.

— Вы правы, дорогой дядюшка, — сказал тем же тоном, — у бастардов травить некого, и за наследство бастарды глотки не грызут. Все своим трудом и — главное — своим умом добывают.

— Браво! Браво! Браво! — Весело воскликнул Набоков. — Вы это абсолютно верно заметили, Федор, абсолютно в точку! Вот именно за это и выступает наш «Союз Освобождения». Мы добиваемся всех прав, отмены всех сословий и сословных привилегий. Чтобы все подданные… то есть, тьфу, какие подданные? Все граждане нашего Отечества имели равные права и равные возможности. А так же равный доступ к образованию! А здравоохранение? К этому должен быть равный и бессословный прием.

— Настя, пойдемте со мной, приготовим вам комнату и покажу дом, — Елена Ивановна поднялась и, бросив веселый взгляд на мужа, напомнила ему:

— Володенька, не забывай, ты не на собрании. Не стоит такие темы поднимать в присутствии юноши.

— Так именно юноши и делают нашу Российскую империю страной с великим будущим! — пафосно ответил Владимир Дмитриевич.

Он помог супруге встать, потрепал по кудрявым волосам Набокова-младшего и опустился на свое место.

Я в это время смотрел на Василия. В глазах его горела такая ненависть, что он едва сдерживался, чтобы не кинуться на меня.

— Я позволю себе откланяться, знаете ли, устал. Такой день нервический, — он вскочил на ноги, легкий ажурный стул упал за его спиной, и быстро вышел из беседки.

Набоков смотрел ему вслед с удивленным выражением на лице.

— Федор, вы с Базилем поосторожнее, — задумчиво произнес Набоков. — Он очень не любит, когда хитромудрые — на его взгляд — планы оказываются прозрачными для окружающих. Он неврастеник в самом высшем его проявлении, весь его мир кружится только вокруг него. Я вынужден иметь с ним дела. Пока… — он нахмурился, а я обратил внимание на это «пока». — Знаю, что неэтично говорить за спиной, и очень смахивает на досужие сплетни, но события в вашем доме меня сильно удручили.

Я слушал, прекрасно понимая, что делает этот, в общем-то неплохой человек. Пытаясь принизить Василия, он сам поднимается в моих глазах, встает на позицию заботливого друга, защитника и дальше — наставника. Манипуляция чистейшей воды. Василий Рукавишников — тип неприятный, нарцисс, но он, все-таки имеет смелость прямо выражать свою приязнь или неприязнь. Этого у Рукавишниковых не отнять. А Набоков, во-первых, гениальный тактик, как шахматную партию разыгравший отречение Николая Второго от престола. Владимир Дмитриевич Набоков будет держать в руках деньги временного правительства, и обыграть его сможет только такой стратег, как Ленин. До этих событий еще пятнадцать лет, но уже сейчас формируется и кадетская партия, и либеральная революция. Так было в моей реальности. Как будет в этой?

Пожалуй, впервые мне стало любопытно посмотреть, как развивается история в ключе той пресловутой бабочки, которую раздавили в прошлом?

— Я думаю. Федор, мы с вами можем поговорить откровенно? — Набоков сказал это очень серьезно, без какого-либо намека на разницу в возрасте и положении.

Понимаю, что такое обращение должно было польстить восемнадцатилетнему юноше. Вот только «юноша» я внешне.

— Конечно, Владимир Дмитриевич, — ответил ему.

Мне даже не надо было изображать заинтересованность, я действительно был заинтересован этим человеком.

Сейчас Набоков сотрудничает с журналом «Освобождение», вместе с этим преподает в Императорском училище правоведения. Но мой дед, старый Рукавишников, упорно называет Набокова масоном. И что-то мне подсказывает, что «откровенность» будет касаться именно этого вопроса. Я не ошибся.

— Федор, я вижу, вы человек со способностями, тем более, экстерном закончили курс горного института. О вашей удаче и предприимчивости в Санкт-Перербурге, да и не только, ходят уже легенды, — он мне явно льстил, легенд точно не ходило. — Завтра пройдет собрание людей, которым небезразлично будущее нашей отчизны. Это и деловые люди, и правоведы, и земские деятели. Я хочу вас порекомендовать и представить вас на правах родственника. Но рекомендация тайная. И сама встреча тоже… Не совсем тайная, но, скажем так, секретная. Как вы посмотрите на это? — и он уставился на меня тем взглядом, каким смотрит человек, полностью уверенный в согласии собеседника.

— Предложение заманчивое, но я к вам сегодня с личной просьбой, — ответил ему, наблюдая, как в его глазах промелькнула растерянность.

Но ответил он вежливо, даже с излишней предупредительностью:

— Чем могу служить?

— Мне нужно встретиться с Бадмаевым, — сказал ему прямо и сам удивился тому, какое напряжение появилось в глазах Набокова.

— Это не сложно, — ответил Владимир Дмитриевич немного уклончиво. — Думаю, Петр Александрович не откажет в моей просьбе. Но я хотел вас познакомить с ним завтра, представить на общей встрече. Давайте сделаем с вами так. — он слегка прищурился, посмотрел на меня и предложил:

— Мы с вами подъедем немного раньше остальных. И я попрошу Бадмаева встретиться с вами. А он там тоже будет, поскольку вопросы собрания будут касаться развития Восточных районов Российской Империи. У вас будет время переговорить с ним тет-а-тет.

Выехав от Набоковых, я обдумывал сложившуюся ситуацию. Бадмаев и масоны — это просто классическая иллюстрация к серии «мухи отдельно, котлеты отдельно». И вопрос его участия, как подозреваю, касается не только расстановки сил в грядущих событиях. И даже дело не в умонастроениях высшего общества Российской Империи. Отнюдь! Именно сейчас закладываются предпосылки будущих потрясений. Я знаю, какую роль сыграет Набоков, по сути пустивший деньги и старого Рукавишникова, и молодого «Базиля» на создание сначала партии кадетов, а после взявший на себя финансовое обеспечение Февральской революции семнадцатого года и Временного правительства.

Но вот какую роль сыграл в этих событиях бурятский «выскочка» Бадмаев, я не знаю.

В моей бывшей жизни в трудах историков это имя либо было стерто, либо упоминалось вскользь примерно в том же негативном ключе, как имя Григория Распутина.

Утром проснулся с мыслями о Насте. Как она там, на новом месте?

Вчера при Василии Рукавишникове не стал проявлять заботу о девушке, не хочу давать ему повод для манипуляции.

«Базиль», как его ласково называет Набоков, на самом деле — конченая сволочь. Хотя «Володенька», когда подрастет получит Нобелевскую премию, распишет своего дядю так, что любой дед Мороз с подарками будет смотреться на его фоне очень бледно.

В той моей жизни, Василий Рукавишников после смерти отца продаст Невьянский и Алапаевский заводы на Урале, Рождествено отойдет Набоковым. А «Базиль» не знаю точно, приобретет или снимет в аренду виллу «Торлония» в окрестностях Рима. Ту самую, в которой потом будет жить Бенито Муссолини…

Посмотрим, как будет в этой жизни? Алапаевский и Невьянский заводы уже мои, дед разделил наследство после того, как Василий, фактически, начал шантажировать его. Старый Рукавишников вначале вскипел, но потом махнул рукой. Рождествено осталось за ним, но в завещании указана Елена. Дом контора и дом на Большой Морской улице уже принадлежат дочери. А Василию отошли акции Ленских золотых приисков. Но — учитывая его аппетиты, для него это капля в море.

Если бы он относился к хобби своего отца с уважением и попросил бы завещать ему картины, его ждало бы немало сюрпризов.

Но, Василий Иванович пренебрежительно называл коллекцию «мазней третьесортных художников». Которая не соответствует «его эстетическому вкусу». Особенно ему не нравился Айвазовский.

Ладно, поживем — увидим. Сейчас главное — не навредить Насте своим вниманием. Предупреждать, чтобы она была с ним осторожнее, не стал — что зря кликать беду?

Настя — девушка скромная, не смотря на бойкий характер, но наивная. Не хочу рисковать ее благополучием. Хотя, после смерти отца и братьев она перестала смеяться. Жаль, улыбка у этой девушки просто чудо как хороша!

Я, когда гляжу на нее, чувствую себя на все восемнадцать лет.

Мысленно называю ее так:

— Настенька…

И одергиваю себя тут же: старый дурак, по сути шестьдесят шесть лет стукнуло бы, если бы не окочурился там, в трамвае. Ну какая Настя может быть — в моем-то возрасте? Вот и пытаюсь держать дистанцию — так, любуюсь издалека. Но надо что-то делать с этим когнитивным диссонансом. Прекращать себя считать стариком. Три года уже здесь, и мне эта жизнь нравится. А еще мне очень хочется узнать, кто та маленькая вредина, которая пропала у черной березы на Потеряевском руднике?

Улыбнулся, сначала вспомнив маленькую вредину, а потом — как красиво смеялась Настя. Слушаешь ее, и будто колокольчик звенит.

Подумав об этом, вспомнил о колокольчике Джа-ламы. Достал цепочку, покачал на руке — звон едва слышный, но отдается где-то на самом дне души.

Где-то на подкорке, в мозгах.

Где-то на грани здравого смысла.

Звон такой, что или хочется взять в руки нож и пойти кромсать направо и налево все живое, что встретится; или уверовать и пойти по воде…

Я спрятал колокольчик в карман и выбежал на пробежку. Волчок уже поджидал меня, сидя у крыльца.

— Ну что, дружище, наперегонки? — крикнул я.

Пес запрыгал вокруг меня, радуясь.

Вообще с Волкособами никогда не угадаешь. Может быть абсолютно волчья стать, а вот характер собачий. Да порой такой, что не воспитаешь. Так бывает — дурная собака, пустолайка. Или, напротив, посмотришь — обычная овчаристая дворняга, но подойти к ней — сто раз подумаешь. У моего Волчка и стать, и характер — волк, да и только. Из собачьего, пожалуй, только это вот бурное выражение радости с утра, да и гавкнуть может. Редко, но может.

Добежали до реки, сполоснулся — и сразу назад. Иван Васильевич с утра уже на ногах и уже с бумагами.

Он вчера с карандашом прочитал отчет Дмитрия Ивановича, постоянно обращался ко мне с вопросами. То ему разъяснение было нужно, то справка, причем сугубо делового характера.

— Сколько пудов зерна провезено речным транспортном?..

— Дед, вот же, читай, — я ткнул в нужную строчку. — Почти миллион пудов зерна и все речным транспортом, баржами.

— А сколько за тот же период гужевым транспортном?

— Гужевым сейчас почти никто и не возит, — объяснял ему. — Накладно.

— А почему цифры не сходятся?

— Ну тут я не могу ответить, — я пожал плечами. — Зверев статистику по крупицам собирает. Кто что хочет, то ему и предоставляет. Я бы удивился, если отчитались по перевозкам до последнего пуда. Видимо, цифры подогнали под нужный результат.

— Молодец, понимаешь. Налоги, сборы и прочие пошлины, а Зверев, видимо, не успел проверить работу. Я ему завтра же телеграфирую об этом, — и дед, отбросив бумаги, внимательно посмотрел на меня.

Я уже знаю этот его взгляд, сейчас будет очередной каверзный вопрос. Не ошибся, старик (Господи, кого я называю стариком?), посмотрел на меня так, как обычно смотрела преподавательница моего самого нелюбимого предмета в школе — пения.

— А как руду на Барнаульский завод доставляли? — спросил он, выждав паузу, по его мнению, достаточную для того, чтобы я поволновался.

— Гужевым транспортом, дед, — ответил ему.

— Да я и без тебя знаю, что гужевым транспортом, а как? С перевалкой на водный?

— С перевалкой.

— А почему Павловский завод забросили? — задал следующий вопрос дед.

— Из-за леса. Лесов мало, на древесном угле плавили медь и серебро. А лес плохой и уголь низкого качества. А вот по железной дороге с Кузбасса, это в двух шагах от Барнаула, вполне можно обеспечить доставку кокса. Перерабатывать на месте и потом возить на Алтай. А Павловский завод я бы прикупил, пока цена копеешная. Кабинетское имущество распродают. Ты, кстати, завтра возьмешь меня к Витте на встречу?

Мне очень хотелось поехать с дедом, но он покачал головой и резко ответил:

— Зелен виноград.

— Ладно, подрасту, — я усмехнулся.

Но дед тут же примирительно произнес:

— Не по чину пока, Федя, не по чину, — он бросил бумаги на стол и добавил:

— А по уму так в самый раз!..

Сегодня с утра снова начал:

— Нет, не сходятся цифры, и все тут!

— Может быть не считали? — осторожно предположил я.

— Как это не считали? Без расчета ни одно хозяйство существовать не может. Тут же разорится. На распыл пойдет.

Дед кипятился, долго бегал по столовой и ругал бюрократов и «балбесов которые не могут и не хотят считать»:

— У нас как? Не посчитаешь тут же жена, дети, вся семья пойдет по миру. А самого в долговую тюрьму. А у этих, — Иван Васильевич неопределенно махнул рукой в сторону бумаг, — что не сделают, все одинаково хорошо. Всё одно в отставку. Да ещё и орден дадут, Станислава с мечами или скажем так Анну…

На мое спасение в столовую, пошатываясь, вошел Анисим. Еще бледный, но уже без зеленого оттенка. Вокруг глаз черные круги. Но причесанный, аккуратно одетый и в белых перчатках.

— Анисим, ты зачем встал⁈ — воскликнул Иван Васильевич.

Он вскочил и подбежал к приказчику.

— Так стыдно валяться без дела, — прохрипел Анисим так слабо, что Рукавишников только головой покачал.

— Давай-ка, друг, в кровать, — распорядился он и крикнул басом:

— Глафира Сергеевна!

Тут же в дверях появилась экономка.

— А я предупреждала его, — сообщила она. — Говорила, что вы ругаться будете, Иван Васильевич.

— И до двери, поди, под ручки вели? — дед проводил Анисима до дверей, сдал с рук на руки экономке и распорядился:

— Неделю лежать будешь, я сам тебя проведаю приду. А вы, Глафира Сергеевна, проследите, чтобы режим соблюдал.

Рукавишников подождал, пока выведут едва очухавшегося после отравления Анисима и строго взглянул на меня.

— А ты к масонам еще собрался, — и сердито нахмурился.

Дед мрачно замолчал. Я тоже молчал, ожидая продолжения. Обычно Иван Васильевич не ограничивает себя в нравоучениях.

Вошел слуга, принес минеральную воду в графине.

— Сам наливал? — строго спросил дед.

— Так точно, Иван Васильевич, — почти по военному ответил лакей. — И сам сразу на стол подал.

— Что ж, значит и попробуешь сам, — и Рукавишников строго посмотрел на него.

Лакей выполнил требование тут же, легко, с улыбкой.

— Что ж, я сам себе враг, что ли? Я ж вас знаю, столько лет служу вам, без единого замечания, без единого нарекания, — немного обиженно произнес лакей.

Деда, кстати, слуги любили, он не опускался до панибратства, но был вполне демократичен. Когда в настроении. Однако его трость могла пройтись по спине нерадивого слуги — с последующим отказом от места.

Его не боялись — уважали. Он был строг, но справедлив, хотя иногда его, как вот сейчас, накрывала паранойя.

Рукавишников подождал, пока слуга выйдет, и тихо, даже слегка склонившись ко мне, поделился:

— Боюсь я, Федя, столько еще дел не доделано, столько планов. Умирать мне не страшно, страшно не сделать все, чего хочется… Никогда даже себе самому не признавался в этом, а теперь вдруг…

— Дед, да ты меня еще переживешь, — я хотел его успокоить, но Рукавишников возмутился:

— Да типун тебе на язык! — сплюнул и постучал по столу. — А у меня кто останется? Кто дело мое продолжит? С Васьки толку нет, ему бы только деньги тратить. Растранжирит все. Елена — женщина, будь она как госпожа Мельникова, так и беды бы не было, но она вся в музыке, в благотворительности, в попечительстве. Кстати, как там твоя гостья у нее, обживается?

— Да я не стал при Василии сильно интересоваться.

— Хорошая девушка, ты уж на меня не оглядывайся, если к душе — женись, не тяни. Я может за твоих родителей грех отмолил, так еще и правнука подержу на руках.

Я неопределенно пожал плечами:

— Для женитьбы взаимность требуется.

— Ладно, видел я, как она на тебя смотрит, когда ты не видишь, — и дед хитро усмехнулся. — У тебя на сегодня какие планы?

— К Бадмаеву поеду. Мало ли, приедет он на собрание или нет, не хочу откладывать визит.

— И правильно, надо как-то эту заразу убирать с твоей руки. И перчатки надень, вдруг как-то еще передается, бинта мало для защиты.

Я кивнул. Дед продолжал говорить, не давая мне вставить слова:

— К масонам этим вечером поедешь? Смотри там. Окрутят в один момент. Подсунут масонку какую. Нигилистку стриженую. И не пей у них там ничего. Да ты для Васьки — а он там точно будет — даже не раздражение, а искушение. Подсыпет что-нибудь в питье или еду — и не заметишь.

Я покивал головой и, закончив завтрак, поспешил покинуть Рождествено.

Бадмаев принял меня на Поклонной горе, в своем оригинальном доме. Он идеально вписывался в пейзаж и напоминал буддистскую ступу. Когда я представился, слуга, тоже бурят, скорее всего один из многочисленных родственников Бадмаева, сразу провел меня к Петру Александровичу.

Ему на момент нашей встречи исполнилось пятьдесят пять лет. И внешность у Петра Александровича была колоритная: седая, аккуратно подстриженная борода; узкие, раскосые глаза; спокойный взгляд умного и уверенного в себе человека.

— А я вас ждал, Федор Владимирович, — поприветствовал он меня легким кивком. — Вчера ознакомился с результатами анализов той пыли, которую вы привезли. Мне передал ее Дмитрий Иванович.

— Может быть, господин Менделеев поделился и своими выводами? — осторожно спросил я.

— Он озадачен. По его мнению это биоорганическое соединение, своего рода коллоид, но вы пришли в правильное место, — и бурят посмотрел на меня долгим взглядом.

— А по вашему мнению, что это такое?

Но он ушел от ответа:

— На Алтае нельзя шутить с духами. Это центр силы, и тот, кто соберет все восемь углов Алтая под одной крышей, тот будет править миром.

— И что, получилось у кого-нибудь? — поинтересовался я.

Бадмаев — человек, конечно, интересный, образованный, умный, но я был готов к тому, что он будет пудрить мне мозги в стиле Блаватской или других шарлатанов.

Однако Петр Александрович держался с большим достоинством, не заискивал, не пытался сократить дистанцию.

— У Чингисхана не получилось, а вот те, кто собрал все углы Алтая, так там и остались, и сейчас там живут, — ответил он и попросил:

— Достаньте из кармана гханту.

Я не сразу понял, что он просит. Но потом вспомнил, что это слово встречалось в дневнике Ядринцева.

— И снимите повязку и перчатки, — попросил Бадмаев.

Снял перчатки и стянул с ладони бинт. Бурят даже не удивился. Причем он спокойно прикоснулся к золотому пятну на моей руке.

— Вам несказанно повезло, — заметил он. — Вы позволите? — и он протянул руку за колокольчиком.

Я отдал. Петр Александрович начал что-то шептать и колокольчик в его руках запел совсем по-другому, нежели в моих. Сейчас звук, который издавал этот предмет культа, стал… волшебным. Другого слова просто невозможно подобрать. Колокольчик звенел одновременно и громко, и тихо, и нежно, и сурово. Мне хотелось плакать и в то же время смеяться. Ладонь, которую крепко держал Бадмаев, дергалась, ее жгло огнем, потом казалось, что в кожу вонзились игли. Но я этого не чувствовал. Ничего не было, только звук колокольчика и шепот Бадмаева.

— Вот и все, — наконец, сказал он.

Я открыл глаза.

Бадмаев подовинул в чашку Петри, и ссыпал в нее субстанцию с моей руки. И тут же плотно прикрыл ее стеклянной крышкой.

— Так просто? — я, признаться, был удивлен легкостью, с которой Петр Александрович справился с моей проблемой.

— Два часа молился, работа большая, тяжелая, — ответил бурят. — Вы везучий, у вас была гханта. Ядринцев с Тибета привез?

— Да, из его тетради выпал, — я не стал говорить о моем сне, но человек, сидящий напротив, казалось, знает все.

— Ключик, ключик, где замочек, — напел он тихонько. — Берегите гханту, она к вам пришла, она вас и выведет. Но осторожно, когда в сердце злоба, когда чем-то расстроены, когда боль чувствуете — даже не прикасайтесь к нему. И на шее не рекомендую носить. Вы для этого не подготовлены.

— Сколько я должен заплатить? — задал вопрос, посетовав, что не поинтересовался ни вчера у Набокова, ни сегодня утром у деда о том, как правильно себя вести у крестника самого Государя Императора.

— Вы мне уже заплатили, — Бадмаев улыбнулся, и осторожно поднял чашку Петри со стола, посмотрев сквозь нее на свет.

Я только сейчас заметил, что бурят очень устал: под узкими глазами залегли тени, лицо осунулось, губы побледнели, а со лба на брови стекают крупные капли пота.

Вот с этими буддистами всегда так, говорят намеками, ничего толком не объясняют. А ведь он мне много сказал, очень много.

О Беловодье… Но что за замочек, который можно открыть гхантой? Тот самый «храм» на Потеряевском руднике?

— Как собрать эти углы Алтая? — спросил его, чтобы еще немного растянуть свой визит.

Странно, но мне почему-то не хотелось уходить от этого человека. Он внушал такое спокойствие, и я впервые понял, что такое дзен. В глазах его был тот же свет, который я видел у Джа-ламы три года назад — там, на пристани в Барнауле.

— Все суета. И вопрос вы задали суетливо. Неправильный вопрос, — он нахмурился и свет, которым этот человек только что щедро делился со мной, пропал из его глаз.

— Подскажите, прошу совета… — попросил его, но сказать о том, кто я такой на самом деле, не решился.

— Дороги не перепутай, — ответил Бадмаев. — Выбирай правильно, куда пойдешь и с кем.

— А какая дорога правильная? — это я спросил уже когда пришел парень, прислуживающий Петру Александровичу.

Бадмаев кивнул, вопросительно посмотрев на молодого бурята и он ответил мне вместо него:

— Так, которую выбирает твое сердце…

И все.

Чертовы буддисты!

Их никаким крещением не проймешь.

Вернувшись в Рождествено, я с удивлением увидел коляску Набоковых. Сердце сжалось от беспокойства: Настя⁈

Взбежал по ступеням и сразу столкнулся с девушкой.

— Федя! Как хорошо, что я успела! — она кинулась, было, ко мне, но замерла, потупившись. — Я разговор подслушала, знаю, согрешила, но там просто так поучилось. Тебе не надо с ними ехать, прошу, не надо, — и она посмотрела на меня так, что я был готов на все согласиться.

— Почему не надо? Ты если уж подслушала, то поделись со мной, — я усмехнулся. — Расскажи, что мне угрожает рядом с уважаемыми людьми, при свете дня, в доме моих родственников?

— Иван Васильевич сегодня заезжал, справиться, как у меня дела продвигаются с учебой. С внуком поиграл.

— Настенька, выражайся яснее, — я, кажется, начинал понимать, какую игру ведет мой дед.

— Вот я в свою комнату шла, а Иван Васильевич рассказывал Елене Ивановне, что господин Набоков и господин Василий Иванович тебе невесту нашли.

Интересно получается. Выходит, мой дед уже знал об этом, когда разговаривали утром?

На собрание общественности или, по другому «Союз освобождения», ехал вместе с Настей, которая всю дорогу сердито молчала. Не стал ее убеждать, что жениться не собираюсь, особенно, по рекомендации Набокова и Василия.

Коляска остановилась возле дома Елены Ивановны, и Настя сразу убежала в свою комнату, даже не попрощавшись. Кстати, я так и не понял, что я не так сделал? Или что-то не то сказал? С женщинами всегда так, как в поговорке: «Сама придумала, сама обиделась». Обычно я старался не обращать внимания на женские капризы, но вот с Настей почему-то не мог быть отстраненным, и держать дистанцию не всегда получалось.

Меня встретил дворецкий, принял шляпу и трость, которой я обзавелся уже давно, по настоятельной рекомендации моего деда.

— Вас ожидают, господин Рукавишников, хотя начали давно и до сих пор ругаются, — он проводил меня к дверям в зал, и, как я понял, собрался остаться там надолго.

— Вроде бы приличные люди, — проворчал он себе под нос, — но зачем же стулья ломать?..

Я вошел в «комитетскую залу», устроенную Набоковым специально для таких вот собраний. Говорили все и сразу, но фраза одного из участников собрания перекрыла всё:

— А я настаиваю, что нам надо конституциироваться в качестве политической партии!

Я даже знал, кто это сказал: Иван Ильич Петрункевич. Как-то встречался с ним на званом обеде, в земском обществе Санкт-Петербурга, куда был приглашен вместе с дедом.

— Вы не понимаете, Иван Ильич, нам надо привлечь как можно больше молодых, прогрессивных сил, вот таких, как Федор Владимирович Рукавишников, — возразил Петрункевичу человек, чем-то похожий на Антон Павловича Чехова, только без пенсне.

И сделал широкий жест в мою сторону.

Я стоял в дверях, оглядывая присутствующих. Их было человек пятнадцать, может больше. Расположились в креслах, возле стола, на диванах. И от одного к другому то и дело бегал Петрункевич, потрясая в воздухе то бумагами, то кулаками. Он вообще очень экспрессивный человек, или, как говорит о нем мой дед, «нервический».

Внешне тоже был очень колоритен: скуластое, будто вырубленное в куске дерева, лицо, короткий ежик волос соломенного цвета, удивительная мимическая подвижность. Доавьте обильную жестикуляцию, и вы будете точно знать, кто такой Петрункевич.

— А, вот и Федор, — Владимир Дмитриевич Набоков, увидев меня, двинулся навстречу. — Позвольте представить мне-э… — и он замялся, прищелкнув пальцами, — не могу вспомнить, как по-народному называется наша степень родства.

В зале раздался смешок.

— Кузен, уважаемый Владимир Дмитриевич, — помог ему я. — Думаю, это слово будет вам более знакомо. А если по-народному то вы, господин Набоков, мне приходитесь дядей — тёткиным мужем, — продолжил я под общий смех, и слегка склонился в общем поклоне, приветствуя всех сразу.

— Вот! Именно об этом я и говорю! — ко мне подбежал тот господин, что возражал Петрункевичу. — Видите, как мы оторвались от народа! А молодых людей надо привлекать, и не только в нашу будущую всероссийскую организацию, но и к общественной, полезной работе. Позвольте представиться: Петр Бернгардович Струве.

И он увлек меня к столу, где шла жаркая дискуссия двух представительных мужчин. Я не успел усесться, как рядом на стул изящно опустился другой мой родственник. Василий Иванович. Он тут же, перебив серьезного бородатого человека с толстыми щеками, постучал по стакану серебряной ложечкой, привлекая внимание.

— Прошу прощения, господа. Позвольте представить младшего отпрыска семейства Рукавишниковых, — произнес он слащаво и добавил с издевкой в голосе:

— Теодор — надежда и опора моего отца.

— Смею заметить, что последняя и единственная опора, — вернул ему колкость тем же тоном.

Но Набоков, как радушный хозяин дома, тут же поспешил сгладить неловкость.

— Должен заметить, что Федор только что вернулся из Барнаула, — сообщил он присутствующим. — Откуда, кстати, привез ценнейшие статистические заметки нашего дорогого Зверева Дмитрия Ивановича. И… — Набоков замолчал на секунду, выдерживая интригу, — должен вам открыть небольшой секрет. Возможно будет, эти сведения окажут некоторое влияние на начало строительства Алтайской и далее Туркестано-Сибирской дороги.

— Дорогой Владимир Дмитриевич, вы все время отвлекаете нас от решения насущных задач нашего движения на какие-то частные вопросы, — тут же упрекнул его Петрункевич.

Он, как председатель собрания, тянул «одеяло» на себя. И всеми силами направлял разговоры в нужное ему русло. Но большинство собравшихся, видимо, уже устали, и все чаще, разбившись на группы по два-три человека, выходили из общей беседы, разговаривая о своем.

— Отчего же Иван Ильич это вовсе не частные вопросы, — возразил Набоков. — Это выбор пути по которому пойдет Россия…

Сидя сейчас за этим столом, я слушал восторженные речи людей, которые думали, что их цель — реформы, которые улучшат жизнь всех, без исключения. Хотя это собрание было знаковым: кадетская партия начала свое существование и, по сути, образовалась серьезная либеральная оппозиция, которая могла бы сыграть решающую роль во время революции девятьсот пятого года. Но не сыграла, и революция пошла по самому радикальному пути.

Это в моей реальности. Но мне очень интересно, как будут развиваться события здесь?

— Ну, это ж элементарно, — Петрункевич ответил на какой-то вопрос, который я пропустил. — Россия европейская страна и наш путь — постепенно приобщаться к цивилизации. Развивать образование. Развивать культуру. А вы все нас гоните в какую-то азиатчину. В борьбу за колонии. В Китай, в Тибет, в Монголию. Там могу, вас уверить, мы столкнемся с Британской империей, а у нас ни сил, ни возможностей. А нас всё тащат и тащат к гибельному столкновению! Там еще и Япония, вы этот фактор совершенно не учитываете…

Набоков. По праву хозяина дома, гасил конфликты, которые готовы были вспыхнуть.

— Господин Бадмаев, а что вы думаете по этому поводу? — спросил он, повернувшись от стола в сторону кресел. Бадмаев, человек очень небольшого роста, буквально утонул в одном из них.

Он вежливо улыбнулся и спокойно, совершенно без эмоций, ответил:

— Я считаю, что народы Востока устали от хищной колонизаторской политики европейских держав и с большой надеждой смотрят на Белого царя. Верят, что Белый царь даст защиту, окажет помощь в развитии. Свет идет от России…

Он замолчал, а я вдруг подумал: сейчас сложит руки домиком и загудит свой «ом-ммм»…

Хм, не ошибся. Бадмаев так и сделал, еще и глаза закрыл, полностью отключаясь от происходящего в зале. Я внимательно посмотрел, кто сидит в креслах и, заметив в одном из них женскую фигуру, подумал: «Не эту ли особу пригласили для знакомства со мной?»…

— Давайте, господа, без мистики, — скривившись, воскликнул Петрункевич. — Мы живем в материальном мире и материальные интересы тут превалируют!

Я отвел взгляд от дамы, которая, кстати, была в легкой шляпке, украшенной цветами и с вуалью. Рассматривать ее было неприлично, хотя успел оценить стройную фигуру, копну волос, уложенных в прическу, и «ножку» размера примерно сорокового, выглядывающую из-под подола платья. Хмыкнул.

— Вот здесь присутствует наш томский коллега Обручев Владимир Афанасьевич, — Набоков обратился к человеку, сидевшему на одном из диванов.

Он был кряжист, могуч и коротконог. В общей беседе участия не принимал, смотрел исподлобья на спорщиков хитрым, медвежьим взглядом, иронически усмехаясь.

— Владимир Афанасьевич, вы, как я знаю, тоже за Восточный вектор развития нашей Империи? — и Набоков замолчал в ожидании ответа.

— Ах, оставьте Владимир Дмитриевич, — произнес Обручев голосом, похожим на скрип не смазанного колеса. — Что за интеллигентская манера перескакивать с темы на тему? Мы с Петром Бернгардовичем не успели разрешить один вопрос, а вы уж предлагаете совершенно другой. Не хорошо-с… Что будет с партией? — поставил он вопрос ребром.

— Да мы его уж давно решили, Иван Ильич, — тут же вскочил Струве. — Нет у нас предпосылок для партии. Сначала нам нужно широкое движение, из которого потом вырастет партия. Что такое партия и для чего она нужна? Исключительно, смею заметить, она нужна для работы в Парламенте. Вы вот скажите мне, Владимир Афанасьевич, где наш отечественный Парламент? Где⁈ Вы его видите? У нас самодержавие. И, смею напомнить, что Государь Император наш, Николай Александрович, категорически против того, чтобы разделить власть с кем бы то ни было.

— Вы же Петр Бернгардович написали «Манифест для социал-демократов»? — поддел Струве Петрункевич. — А тут не хотите делом заняться, написать такой же манифест для «Союза освобождения».

— Да не хочу, — продолжал кипятиться Струве. — Манифест для социал-демократов написал потому, что это — партия рабочих! И мне это ничем не грозило, потому что социализм — неизбежный результат объективного процесса экономического развития. Но мне это не внушает никаких надежд. Россия отстает от остального мира. Чтобы развился социализм, нам нужно идти на выучку к капиталистом. А у нас даже капитализм еще не развился. Рано, господа, рано создавать партию!

— Всё господа, — поднял руки Набоков, — на правах хозяина дома я предлагаю закончить обсуждение наших разногласий перейти к общению по интересам. Если есть желающие можно продолжить дебаты об организационных принципах в частном порядке.

Никто не возразил, и я понимал их, прекрасно зная, как любят «позаседать и поговорить» либералы. Петрункевич тут же схватил Струве за пуговицу и начал что-то страстно говорить ему. Струве тихо пытался отодвинуться от «нервического» подальше, но, видимо, жалел пуговицу.

Я встал из-за стола и прошел поприветствовать Бадмаева. Но к Петру Александровичу было не пробиться, его тут же окружили человек шесть.

Ко мне подошел тот самый, кряжистый с медвежьим взглядом.

— Позвольте представиться: Обручев Владимир Афанасьевич. А мы с вами, некоторым образом, коллеги и земляки. Я ведь тоже в Горном институте учился, а сейчас вот живу в славном городе Томске. Да и в экспедициях был примерно в тех же местах, что и вы, — он говорил вроде бы благожелательно, но смотрел изучающе, и даже, будто с каким-то дальним прицелом. — Слышал, что вы, Федор Владимирович, к двадцать одному году станете весьма состоятельным человеком? Не откроете ли мне, по секрету и взаимному уважению, к какому варианту направления железной дороге склоняется господин Рукавишников?

— Рад знакомству, — я вернул поклон и ответил с тем же «прицелом» в глазах:

— Слышал, вас очень большие аппетиты в отношении Кузбасского кокса. И тема настолько востребованная, что соединить наши интересы было бы хорошим решением. Но, как вы понимаете, я не имею права ни принимать решения, и распоряжаться имуществом, до полного совершеннолетия. А это еще два года, — ответил ему. — Но вы можете нанести визит Ивану Васильевичу и обстоятельно изложить ему свои мысли и планы. Я предупрежу о том, что пригласил вас завтра к обеду.

— А вы не обдумывали, что можно рассмотреть проекты строительства на оба варианта? Затратно — да, рискованно — да, но в случае завершения строительства это будет колоссальный рывок, — Обручев посмотрел за мою спину и быстро откланялся.

Я обернулся. В мою сторону направлялся Набоков с той самой, большеногой барышней под руку.

— Федор, пройдемте в салон, Елена Ивановна очень ждет вас. И позволь представить тебе Лиззи, — я хотел поцеловать ей руку, как того требовали приличия, но девушка протянула руку по-английски, для рукопожатия.

— Я против всех этих феодальных условностей, — сообщила она. — Мужчина и женщина не богом данные муж и жена, а сотрудники в лаборатории природы!

Ого, от этого заявления опешил и я, и, надо сказать, Набоков. Он кашлянул, стараясь не показать, как он шокирован.

Дом Набоковых на Большой Морской был просторен, но очень продуман. Мой дед, Иван Васильевич, строил его для себя и даже сейчас отпечаток его личности ощущался на внутреннем убранстве дома. Хотя, нужно отметить, что Елена Ивановна и Владимир Дмитриевич обустроили его в духе модных веяний.

На первом этаже была обустроена телефонная комната — большое новшество для этого времени. Рядом курительная комната, смежная с кабинетской комнатой. Библиотека занимала большую часть первого этажа. К ней примыкал салон. От библиотеки до салона идти метров десять, но за это время наша спутница, как говорили в моем времени, успела вынести нам мозг.

— Прошу вас, — Набоков открыл дверь салона и, пропустив гостью первой, закатил глаза к потолку.

Елена Ивановна, моя дражайшая тетушка, встала, увидев нашу спутницу.

— Елизавета Павловна, рада вашему визиту, — она раскинула руки и хотела поцеловать гостью в щеку.

Но Елизавета Павловна отшатнулась, а Набоков, прежде чем гостья ляпнет что-нибудь в стиле суфражисток, феминисток и бесстужевок, поспешил вмешаться:

— Елизавета Павловна Рябушинская — барышня прогрессивных взглядов, — сообщил он супруге.

— Наслышана о ваших экзерисах, — она улыбнулась. — Понимаю, очень понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — резко ответила гостья. — Это именно экзерсис в целях воспитать в феодальном обществе почтительное уважение к женщине труженице! Впрочем нет, почтения им не нужно. Но вот уважения мы требуем! И все простые женщины будут свободны и равны с такими как вы! — она развернулась и тут же наткнулась на Настю, которая ввела в салон Володеньку.

— Прошу прощения, — Настя едва успела оттолкнуть сына Набокова из-под ног гостьи.

— Елена Ивановна, как вы плохо воспитываете свою прислугу! Их надо пороть за такие промахи на конюшне! — Лиззи фыркнула и вышла из салона.

— Ряд чудных перемен прелестного лица, — иронично изогнув бровь, процитировал Набоков.

Елена Ивановна, глядя на такое вопиющее — как ни крути — хамство, строго посмотрела на мужа.

— Как она вообще к нам попала? — сердито спросила она.

— Пришла вместе с князем Шаховским на собрание. Дмитрий Иванович покровительствует таким… — Набоков замялся, пытаясь подобрать подходящее слово, но я его опередил.

— Прелесть ах какая дурочка, — ответил я цитатой из какой-то переписки Тургенева.

Настя взглянула на меня с грозовой поволокой в глазах и вышла. Я тоже откланялся, поспешив догнать ее.

Но вместо Насти наткнулся на Рябушинскую.

— Рукавишников, ты что себе позволяешь? Я специально пришла сюда для встречи с тобой, по важному делу, — а твои родственники выставили меня вон! — возмутилась она.

«Не прелесть, и не дурочка, — подумал я. — Просто дура, причем набитая».

— И в чем же состоит ваше дело? — поинтересовался, помогая ей спуститься с крыльца.

— Поскольку я лишена предрассудков, то буду говорить прямо: мне нужны деньги, а получить я их могу, по завещанию, или в двадцать пять лет, и то под попечительством братьев, — она топнула ногой, отшвырнула в сторону зонтик и, с шипением, перечислила:

— Павел, Сергей, Владимир, Степан, Николай — мерзавцы, скопидомы и эксплуататоры трудового народа.

— Сочувствую, Елизавета Павловна, но при чем здесь я? — спросил у девушки в лоб.

— К сожалению, я вынуждена носить траур, соблюдать эти чертовы приличия. Но уже скоро пройдет год со смерти моего отца. Времени осталось мало, и мне нужно добраться до своего наследства раньше, чем на него наложат лапу мои опекуны. Женись на мне, Рукавишников, чтобы я могла получить свою часть наследств.

Спросил, исключительно из любопытства:

— И что же вы будете делать с такими деньгами? — наследство Рябушинского исчислялось куда более крупной цифрой, чем все владения моего деда вместе взятые.

— Это абсолютно не ваше дело, — и она откинула вуаль.

Я замер.

Елизавета Павловна Рябушинская была красива той ледяной красотой, которая бросает вызов мужчинам. Каждому кажется, что именно он растопит сердце этой снежной королевы.

Натуральная блондинка: густые блестящие волосы естественными волнами обрамляли высокий лоб, опускались локонами к длинной, лебединой шее. Казалось, в ней не было изъянов: идеальные черты лица, прямой нос с изящной горбинкой, четко очерченные скулы, белая, как мрамор кожа, полные, красивого рисунка, губы. Глаза ясного синего цвета, в обрамлении длинных ресниц. И отстраненность, задумчивость, заманчивость во взгляде.

Мне она чем-то напомнила Любовь Орлову на заре ее кинокарьеры. В девушке не было недостатков, пожалуй, только, большие ноги, но… Кто, глядя на такое лицо, обращает внимание на размер обуви?

Поклонников, как я слышал, у Рябушинской было много, но все мимолетные. Замуж девица так и не смогла выйти, даже не смотря на солидное приданое и предстоящее наследство.

Мужчины восхищались ею… пока она молчала. Но стоило ей только открыть рот, как женихов сдувало, будто ветром. Это еще я молчу о том, что Лиззи, как, впрочем, и все Рябушинские, имела привычку не говорить, а кричать.

У Рябушинских, когда собирались вместе, крик стоял такой, что стороннему человеку казалось — ругаются, но нет, семья просто задушевно беседовала. Я как-то имел «счастье» встретиться с тогда еще живым отцом Елизаветы и пятью из восьми ее братьев — в их родовом гнезде. Года полтора назад сопровождал деда в Москву, тогда и нанесли деловой визит Рябушинским. Как не оглох во время этой встречи, даже не знаю. Дед, с его оглушительным басом, вполне вписался в общую атмосферу, а вот когда говорил я, все невольно замолкали. Иван Васильевич потом похвалил:

— Умеешь ты, Федор, держать внимание…

Но Елизавету не видел, да что там, я даже не знал о ней: девушки на деловой встрече, естественно, не было. Принципиальная установка Рябушинских: бабам нечего делать в коммерции.

И вот сейчас, любуясь ею, я невольно сожалел: какое прискорбное несоответствие формы и содержания!

Наверное, эти мысли отразились на моем лице — Елизавета, слегка нахмурившись, с достоинством королевы произнесла:

— Я понимаю, что показалась вам абсолютной дурой, но я красивая дура, и богатая. Очень богатая!

И, повернувшись ко мне спиной, направилась к своей пролетке.

Надо сказать, ей удалось меня удивить. Неожиданно!

— Елизавета Павловна, прошу простить, если я невольно был груб с вами, — сказал я, поспешив догнать девушку. Она тут же притормозила, повернулась, нечаянно наступив мне на ногу своей «золушкиной» туфелькой.

— Сегодня, как я слышала, вы должны получить приглашение в масонскую ложу. Масоны — это видимость, это клуб по интересам для коммерческих делишек. Поедемте со мной… — она взглянула на меня с надеждой и продолжила после небольшой заминки:

— Я познакомлю вас с настоящими реформаторами! С людьми, у которых слова не расходятся с делом. Ими интересуются в охранном отделении. Это, конечно, ваш выбор, куда идти сегодня… Но, если вы боитесь, если вы жалкий фелистер, то я отменяю свое приглашение, — она говорила это так горячо, с таким огнем в глазах, что резко преобразилась. На щеках заиграл румянец, надменность пропала с лица, страстность сделала девушку неотразимой.

Я не мог отвести взгляда, поражаясь этой внезапной перемене.

— Приглашение жениться на вас вы тоже отменяете? — улыбнулся ей.

Она вдруг смутилась. Неожиданно! Девушка, первое впечатление о которой было отвратительным, вдруг показала себя совершенно с другой стороны.

Она посмотрела на меня, даже, пожалуй, с некоторым вызовом в глазах и произнесла четко, весомо, так, будто прокручивала этот разговор в уме много раз:

— Я не собираюсь предавать свои убеждения, и считаю, что женщины находятся в рабстве у мужчин. Я вас уже видела, когда вы встречались с моими братьями. Стояла за портьерой и, совершенно бессовестно, подглядывала и подслушивала, — тут она покраснела. — Я прямой человек и говорю прямо: именно в тот день твердо решила, что пойду замуж только за вас и ни за кого больше! Я тогда внимательно слушала, что вы говорите и как вы говорите, и меня восхитило это. Мне понравилось, как вы думаете о будущем. А брак возможен только между равными по духу, — и тут же без перехода:

— Так вы поедете со мной на встречу с моими товарищами?

И выжидательно посмотрела на меня.

Я попытался угадать, кто же эти ее «товарищи», но в голову ничего не приходило.

— Езжай в Рожествено, — приказал кучеру, — я доберусь на извозчике.

И сел рядом с Рябушинской. К сожалению, у нее снова включился режим «эмансипе», и всю дорогу она говорила общие вещи об освобождении женщин, о страдающих крестьянах, о том, что рабочего человека надо поднимать с колен и просто за уши подтягивать до «нашего» уровня.

А я всю дорогу вспоминал, как эта «демократичная» Лиззи обошлась с Настей…

— Вот мы сейчас едем в одной коляске, хотя всего лишь знакомы, а я нисколько этому не смущаюсь. Потому что я выше всех этих мещанских предрассудков…

— Друг мой, друг мой, — ответил я в тон, — раньше я к вам испытывал лишь дружеские чувства, а сейчас я вас уважаю, — процитировал Чернышевского.

Оказалось, что она не считывает сарказм — вообще, от слова «совсем»!

— Вы меня понимаете! Да-да, именно говорил об этом тот, кто «Что делать?» написал! — ответила она и даже не поняла своего ханжества.

Произносить вслух имя Чернышевского было чревато возможными последствиями, и впрямую говорить о нем остерегались. Донести мог любой. Как правило, люди серьезные на цензурные запреты тридцатилетней давности не сильно обращали внимания, но таким, как Лиззи, эти мелкие эвфемизмы казались признаком принадлежности к особой касте «посвященных». «Девушка играет в революцию», — подумал я, усмехаясь.

— Вы знаете, как меня воспитывали? — она вдруг стала похожа на ребенка, в лице появилась какая-то неуловимая детскость. — Домашние учителя. Гувернантки. Отца я почти не видела. Братья меня открыто презирали. Баба. Даже не женщина. Девка или баба. Как будто вовсе и не человек. Только прикидывали, какую выгоду смогу принести в семью, и за кого бы меня удачнее продать замуж. Но однажды заболевшего учителя словесности заменил студент. Дмитрий Огнев, — она вздохнула. — Он умер потом от чахотки. Вот он-то мне и объяснил, что от нас скрывают. Рассказал, что может быть другая организация жизни посредством коммун. Что крестьянская община — это и есть будущая коммуна, только не развитая, угнетенная. Но будет всеобщее равенство! — воскликнула она с воодушевлением.

— А как же прислугу пороть? — не удержался я от напоминания о недавнем инциденте.

— Это темные пятна, издержки воспитания, — Рябушинская неожиданно смутилась. — Невольно вырвалось. Я обязательно потом извинюсь перед той девушкой.

Пролетка остановилась на перекрестке.

— Давайте прогуляемся немного, — предложила Рябушинская.

Я попытался поддержать ее, подал руку, чтобы помочь спуститься с пролетки, но она возмутилась:

— Федор, я думала, вы выше этих старомодных предрассудков!

Не стал настаивать.

Шел рядом, слушал ее уже в полуха, просто смотрел по сторонам. Чей-то острый взгляд почувствовал буквально кожей. Наблюдатель шел по тротуару на противоположной стороне улицы. На вид обыкновенный приказчик из мелкой лавки. Одет чисто, но не броско: на голове картуз с лаковым козырьком, поддевка, сапоги — самый обычный.

— Лиззи, вам не кажется, что мы привлекаем внимание подозрительного господина? — спросил спутницу.

Она бросила быстрый взгляд в ту сторону и тут же потянула меня в ближайший проходной двор. Как только мы скрылись в арке, Рябушинская подобрала юбки и припустила в сторону черного хода.

Я за ней. Лестница вверх, лестница вниз — и мы чинно вышли через парадную к гостинице «Северная».

К нам подошел разносчик.

— Ой, молодой господин, купите своей барышне цветочек! Недорого прошу, всего гривенник, — напевно сказал он.

— А если ж у кавалера денег нет? — ответила ему Рябушинская.

— Да что ж это за кавалер такой? — усмехнулся разносчик. — Он, небось, и двугривенный даст — мне за труды-то! — и тут же, шепотом:

— Все на месте, вас ждут.

Я протянул ему двугривенный, он вручил Рябушинской цветы. Мы вошли в гостиницу, и я сквозь стекло увидел, как из парадного вылетел запыхавшийся филер, но разносчик был тут как тут. «Приказчик», вытерев пот, что-то спросил у разносчика, и тот махнул рукой в противоположную сторону от гостиницы.

— Нас ждут в двенадцатом номере, вас должны были предупредить, — бросила на ходу Рябушинская.

— Так точно-с, проходите-с, — и портье поклонился. — Если хотите, мальчик вас проводит.

— Спасибо, мы знаем куда, — ответила Елизавета, увлекая меня за собой.

В двенадцатом номере нас ждали. Номер обычный, состоящий из двух комнат. Первая что-то вроде приемной: круглый стол, над ним лампа под абажуром, около стола два стула, тут же уголок — кресла и небольшой диванчик. В одном из кресел сидел молодой человек студенческой внешности, а во втором расположилась суховатая, седая женщина с умным взглядом. Она была в строгом платье с белым воротничком под горло, украшений на ней не было. Тоже самая обычная, казалось бы, женщина, но взгляд… Она меня буквально просканировала.

— А вот и Лизонька, — поприветствовала она Рябушинскую. — Это и есть тот молодой человек, о котором мы говорили?

— Да, Екатерина Константиновна. Позвольте представить… — начала она, но я перебил свою спутницу:

— Давайте я сам, Елизавета Павловна, тем более, если уж вы настаиваете, чтобы без чинов и условностей, — я улыбнулся Рябушинской и сделал условный поклон присутствующим:

— Рукавишников Федор Владимирович.

— Мы о вас много знаем, но прежде всего от вашего бывшего опекуна Дмитрия Зверева, — сообщила женщина. — Он много потрудился для общего дела, еще когда учился вместе с Александром Ульяновым. Горячие были головы, инициативные борцы, но, увы, плохие организаторы. Разве можно делать бомбу так, чтобы капсуль не сработал при ударе об пол? — посетовала она. — Да и подбор людей… — и махнула рукой.

В это время из смежной комнаты вышел человек, при виде которого я невольно вздрогнул, а потом мысленно прокомментировал заявление пожилой дамы: «Ну-ну, подбор людей»…

Человек был полным, с надутым, твердым лицом, с вывернутыми варениками губ, которые кривились в однобокую усмешку. Одет просто, самый обычный мещанин. Но я знал, кто это. И женщину в кресле тоже знал, вспомнил, что читал о ней когда-то, в своей прошлой жизни: это — «бабушка русской революции», Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, собственной персоной. А толстый молчаливый господин — сам Евгений Филиппович Азеф. Главный провокатор и двойной агент: работает с охранкой ради получения сведений для социалистов, и в то же время, будучи заодно с революционерами, сливает информацию охранке. Сейчас пока рано что-то говорить, но очень скоро он покажет свою подлую сущность. Но — всему свое время, а пока у нас тысяча девятьсот второй год…

Азеф отодвинул стул, повернул его, уселся верхом и положил руки на спинку.

— Федор, я не буду ходить вокруг да около, — вкрадчиво произнесла Брешко-Брешковская, — вы наверное, как все молодые люди нашего времени, интересуетесь общественными вопросами. Вы видите, в какой нищете живет народ. Знаете, что крестьяне систематически голодают. И о том, какие эпидемии свирепствуют, вы тоже знаете. Какое жалкое положение у рабочего класса, это не секрет. Вас это как-то беспокоит?

Я не хотел говорить при Азефе. Поэтому ответил одновременно и обтекаемо, и прямо:

— Мне известно положение дел в Российской Империи, но давайте говорить начистоту: зачем я вам нужен?

— Страна погибнет, если не случатся срочные политические и экономические реформы. И для этого есть партия — социалисты-революционеры, — ответила Рябушинская.

— Про эсеров я слышал, — я кивнул.

— Надо же, не знала что название так сокращают, — кажется, мне удалось удивить Брешко-Брешковскую. — Это на американский лад? — поинтересовалась она.

Я пожал плечами, мысленно чертыхнувшись: снова опережаю события и, кажется, я только что дал аббревиатуру, которая пойдет в народ.

Она продолжила:

— У нас много работы, но мало работников. Нужно работать с крестьянством, с рабочими, со студенчеством.

— Коммуны организовывать, — вставила Елизавета Рябушинская.

— И литература! — воскликнул студент в угловом кресле. — Нужны листовки, газеты, прокламации!..

— И на все это нужны средства, — резюмировала «бабушка». — Но против реформ, после того, как мы выступили в защиту рабочих, бастовавших на юге России, начался самый зверский террор по отношению к революционерам. И, защищаясь, мы застрелили министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Мы вынесли ему смертный приговор, который привел в исполнение Степан Балмашёв. Ваше присутствие на этой встрече не случайно. Елизавета готова поручиться за вас, но нам важно услышать, что думаете вы и в каком направлении собираетесь работать?

Я молчал. Напор у бабули, как у бульдозера, а хватка прямо-таки бульдожья. И будь я восемнадцатилетним юнцом, то вряд ли бы устоял: романтизм, правое дело, борьба за справедливость, а остальное — вербовочная техника, которой Брешко-Брешковская владела виртуозно.

Ответить я не успел — в комнату заглянул недавний парень, но уже без лотка с цветами и сказал:

— Облава. Быстро уходите через черный ход.

Азеф тут же последовал за ним. Брешко-Брешковская, бросив нам:

— Подождите минут пять и выходите, — тоже вышла под руку со студентом, ну прямо действительно бабушка с внуком.

Но пяти минут, как оказалось, у нас не было.

Топот, голоса: «Сюда, сюда, господа!»…

— Что делать⁈ — красивое лицо Лизы перекосила гримаса страха.

И я сделал единственное, что могло спасти нас — я, притянув девушку к себе, жестко сказал:

— Лиза, ради всех святых, молчите! — потом обнял и поцеловал.

Дверь распахнулась через мгновенье после того, как мои губы коснулись ее губ.

Ввалились жандармы.

— Что вы себе позволяете⁈ — довольно правдоподобно возмутился я.

Один жандарм метнулся к окну, второй проверил смежную комнату. В двери вошел еще один.

— Где⁈ — заорал он. — Где Брешко-Брешковская⁈ Она должна быть здесь!

— Никак нет, никого нет, все пусто, — вытянулись по струнке жандармы.

— Ну те-с, а вы кто такие будете? — он прошел, сел на стул и демонстративно закинул ногу на ногу, покачивая носком блестящего сапога.

Ротмистр был похож на кота, который собрался поиграть с мышами. Но, лучший способ защиты — это нападение.

— Что вы себе позволяете⁈ — рявкнул я, с удивлением обнаружив, что могу так же, дед — говорить басом. — Вы компрометируете девушку!

— Ну, компрометируете, допустим, ее вы, молодой человек, — жандарм усмехнулся, подкрутил ус и взглянул на Рябушинскую восхищенно. — Но как я понимаю, для Брешко-Брешковской эта дама очень молода.

— Я внук Рукавишникова Ивана Васильевича, и нахожусь здесь по праву. А вот вы извольте объясниться, кто вам дал право вторгаться в частную жизнь?

— А мы сейчас проедем на Гороховую улицу и там вам объяснят, по какому праву… А, точнее, вы нам объясните. Посидите там в камерах, может быть, что-нибудь и придумаете… — жандарм встал, махнув двум другим.

Из гостиницы мы вышли под конвоем…

По адресу Гороховая улица дом номер два в Санкт-Петербурге находилось охранное отделение. К нам вышел начальник особого отдела департамента полиции Ратаев: невзрачный такой господин с большой лысиной и аккуратными, пшеничными усиками. Только глянув на нас, он тут же переключился на своих подчиненных:

— Ротмистр Спиридович! Вы совсем ума не имеете⁈ Провалили операцию, упустили опасных террористов, и вместо того, чтобы обыскать каждую подворотню, вы доставляете к нам, под конвоем, как каких-то преступников, на виду у всего города, наследников двух уважаемых семейств⁈ — он говорил это, не повышая голоса, со змеиным шипением, но таким тоном, что жандармы краснели, бледнели и стояли на вытяжку, не смея дышать.

— Надеюсь, щелкоперов там не было? Да вы представляете, какой это скандал? Как это все раздуют⁈

И тут же к нам:

— Федор Владимирович, примите мои извинения… Елизавета Павловна, прошу простить этих недалеких людей, — он поцеловал ей руку.

Я опасался, что Рябушинская сейчас выдернет из его руки свою и начнет вещать о правах женщин, но нет, хватило ума промолчать.

Пока мы сидели в кабинете Ротаева и пили чай, сам Ратаев, телефонировали родственникам…

Брат Елизаветы, Степан Павлович Рябушинский, у которого она гостила в Санкт-Петербурге, прибыл первым.

— Лизавета, вы сведете меня с ума своими сумасбродными выходками! — закричал он.

Мой дед вошел как раз во время его гневной тирады. Он молча оценил обстановку, посмотрел на меня сердито и со вздохом сказал:

— Лучше бы ты, Федя, к масонам поехал…

«Как говорится, положение, хоть женись», — мрачно думал я, покидая департамент полиции. Елизавета Павловна беззастенчиво повисла у меня на руке и счастливо улыбалась.

Но когда на крыльце появились Иван Васильевич Рукавишников и брат Елизаветы Степан, девушка, как по щелчку, изменилась.

Она отдернула руку и посмотрела вокруг рассеянным взглядом. Лицо стало снова холодным, отрешенным от земного. Все ее недавнее оживление пропало, рядом со старшим братом девушка превратилась в такую же статую, какой была при первом нашем знакомстве. Ледяная кариатида, да и только. Но я не чувствовал себя рядом с ней Атлантом, совсем не чувствовал. Другое дело рядом с Настей — ради этой простой девушки мог, казалось, не только свернуть горы, но и удержать на своих плечах небо. И как теперь быть?

Дед со Степаном Павловичем Рябушинским решили поехать в ресторан, обсудить сложившуюся ситуацию.

Елизавета Рябушинская попыталась возмутиться — в режиме эмансипе:

— Я решительно протестую против феодальных пережитков, против насилия над моей свободной волей. Я — человек, и требую к себе человеческого отношения!

— Если ты требуешь человеческого отношения, то и веди себя по-человечески, и говори по-человечески! — взревел Степан Рябушинский. — А лучше вообще помолчи, Лизавета, тут не твоя судьба решается, а судьба капиталов, — резко оборвал ее возражения старший брат.

— Вы не заткнете рот свободной женщине! — не унималась Лиззи. — Я заявляю свои права и требую их уважения! — и она топнула ногой.

— Скажи спасибо, что с Рукавишниковым тебя застали, а не с лакеем каким-нибудь, — в гневе Рябушинский был страшен, но держал себя в руках, хотя было видно, что с трудом и уже готов свернуть сестрице шею. — Доиграешься ты, Лизавета, отправлю тебя в монастырь!

— Не посмеешь! — огрызнулась Лиззи.

— Это почему? — Степан Рябушинский даже растерялся от такого нахальства.

— Во-первых, сейчас не крепостное право, а во-вторых, тебе не выгодно, потому что ты слишком капиталист, — ответила Елизавета, и в сопровождении двух лакеев направилась к пролетке.

— Отправить на Васильевский остров, запереть и глаз не спускать, — прорычал вслед Степан Павлович. — И пусть на хлебе и воде посидит!

— Ну что ж ты, Степан Павлович, — Иван Васильевич покачал головой, — зачем так сурово с юной девой?

— Эта юная дева уже два ведра моей крови выпила с тех пор, как батюшка представился, — попенял Рябушинский, успокоившись.

Елизавета, высунувшись из-под полога тронувшейся пролетки, крикнула:

— Федя, я люблю тебя! Я знаю, что ты спасешь меня от произвола!

Я, застонав, прикрыл глаза ладонью, но успел заметить как ехидно ухмыльнулся дед.

— Что, брат, уже твою кровь пить начала, — сочувственно похлопал меня по плечу Степан Рябушинский и вдруг прыснул в бороду:

— Я зол, рассержен, но в то же время рад, несказанно рад, что сбагрю эту занозу тебе. Но деловые вопросы нужно обсудить в первую очередь.

— Степан Павлович, давайте проедем к Кюба, там спокойно все обговорим. А Федор отправится домой, подумает над своим поведением, сделает выводы и подумает о том, как жить дальше, — сказал он это с таким зловещим намеком, что мне на минуту стало не по себе.

— Ну что, дражайший Иван Васильевич, на моем красавце поедем? — предложил Степан Павлович.

— Почему бы нет? — и Рукавишников, поигрывая тростью, прошел к автомобилю Рябушинского.

Черный «Рено» Рябушинского пыхтел мотором, верх был откинут. Шофер в шлеме и очках. Предупредительно открыл дверцу сначала с одной стороны — перед хозяином, и потом, обежав автомобиль, перед гостем.

Я похлопал дедова кучера по плечу и сказал:

— Трогай.

До Рождествено ехать полтора часа, и все эти полтора часа я искал выход ихз создавшегося положения и не находил его. Жениться на Рябушинской? В принципе, я бы не против, если бы не Настя. Сейчас я ясно, как никогда, понял, что люблю эту простую, смешливую девушку.

Закрыл глаза, представляя ее лицо. Вот она сердится, и глаза из темно-серых становятся почти черными. Вот смеется, и на щеках вспыхивают глубокие ямочки. А я улыбаюсь ей в ответ…

А теперь что? Борьба за счастье народное? Вот уж чего мне точно не нужно, так этой возни с эсерами. История идет так, как она идет. И какой она будет здесь, я не знаю. Вообще очень туманно представляю идеи и принципы эсеров, пожалуй, кроме террора, я о них ничего толком и не знаю. Поймал себя на том, что по большому счету и не хочу знать.

Дед сказал подумать, как я буду жить дальше. Этого, к сожалению, я тоже не знаю.

Как там говорил Бадмаев? Выбирай, с кем пойдешь и по какой дороге. Сегодня я, похоже, выбрал не ту дорогу и не того человека…

В Рожедствено прогулялся с Волчком. Он, чувствуя мое настроение, не лез за лаской, не настаивал на играх. Просто спокойно шел рядом. Молодец у меня пес. Такая чуткость у людей порой редко бывает.

Вечером, уже в лежа в кровати, зачем-то достал колокольчик.

«Ключик, ключик, где замочек?», — как мантра, крутились в голове слова.

Под них и заснул. Снился заливной луг, трава по пояс, июльское разнотравье. Запахи такие, что воздух хочется пить. Дышу полной грудью.

Рядом со мной Настя, она старше, чем сейчас, волос отрос, на голове ситцевая косынка. Идет рядом, смеется, синяя юбка длинной по щиколотку развевается при ходьбе. Ситцевая цветастая блузка с оборочками на груди, верхние пуговицы расстегнуты. Впереди бежит ребенок, но я вижу только силуэт. Кто-то зовет меня, оглядываюсь. Позади, почти в небе, темное пятно и силуэт. Будто человек хочет разбить невидимую стену.

Картинка меняется, и вот я уже хочу разбить стекло, матовое, за которым силуэт женщины. И тут же меня отбрасывает волной жара…

И над всем этим звон колокольчика, тихий, мелодичный, но душа отзывается на этот звон злостью…

Проснулся, как от толчка. Долго лежал в кровати и думал. Все-таки в тайге и в горах все намного честнее. Там ты один на один с природой, и никакой фальши вокруг.

Сел, опустил ноги на пол. Светает. Ладно, бог с ней, с этой Рябушинской, в любом случае надо сначала переговорить с дедом. Вскочил с кровати, быстро сполоснулся и к Волчку. Утренняя свежесть прогнала дурные предчувствия, молодой организм требовал нагрузок и я несся к пруду, словно на крыльях.

По предстоящей женитьбе решил пока не переживать, кто знает, как все повернется?

Вернулся в дом. Слуги занимались своими делами, передвигаясь по дому тихими, полусонными тенями. Бабы натирали полы, горничные бегали с метелками, смахивая пыль. Глафира Сергеевна проверяла в столовой серебряные приборы, проверяя, хорошо ли начищены.

Анисим тоже был на ногах. Отметил, что он с каждым днем выглядит все лучше и лучше. Подозреваю, что в первую очередь это заслуга Глафиры Сергеевны.

Дед приехал из Санкт-Петербурга в аккурат к завтраку.

— Ну что, Федор, отличился? — он бросил на стол пачку газет. — Прославился на весь Санкт-Петербург! Давай-ка, почитаем, что пишут?

Он взял первую газету из стопки: «Петербургский листокъ» и прочел:

— Департамент полиции в недоумении: устроили облаву на революционеров и нигилистов, а в сети попалась влюбленная парочка. Причем влюбленные оказались из богатейших фамилий Империи. Мы из соображений скромности не назовем имена влюбленных, но намекнем, что юноша принадлежит к роду из старинных золотопромышленников, а так же владельцев заводов и приисков на Урале и в Сибири. А вот барышня из рода Московских потомственных купцов, меценатов и благотворителей… — дед фыркнул:

— Из соображений скромности, как же. Сразу бы фамилии писали, с такими намеками-то? Да ты читай, Федя, читай.

Я развернул «Санкт-Петербургские ведомости» — газета серьезная и в освещении вчерашнего инцидента обошлась без бульварных намеков.

— Да ты вслух читай, — потребовал дед.

— А что читать? Впрямую пишут о соединении двух крупных капиталов, с обозначением фамилий. Пишут, что оглашение помолвки состоится в ближайшие дни. И очень едко отзываются о работе полицейского департамента и охранки.

— Вот, оглашение. Допрыгался. Мне Елена говорила, что тебя кандидатом на открытое заседание ложи хотели пригласить. И на знакомство я не зря тебе намекал. Алексей Путилов там присутствовал, он до этого намекал, что дочь подрастает, и ты вроде как к тому времени остепенишься. Но как тебя с этой балаболкой в гостиницу занесло? — и дед в раздражении бросил газету на стол.

— Вчера у меня состоялся разговор не только с Рябушинским. После встречи с ним, побеседовал еще с господином Ротаевым. Как ты знаешь, его переводят в Париж, начальником заграничной агентуры, и он, по старой дружбе, предупредил меня. Точнее, вначале он очень удивлялся, вот уж кого-кого, а тебя не ожидал там увидеть. Рассказал. Что были самые верные сведения, что террористы будут в том нумере. И удивлялся, как произошла такая конфузия. Сказал, что случившееся — это недоработка филеров, кому нужно, уже получили взбучку и от него, и от его преемника. И в следующий раз осечек не будет. Но предупредил, что Елизавету Рябушинскую давно взяли на карандаш. Господин Ротаев очень интересовался твоим образом мыслей.

— И что ты ему ответил? — я смотрел на него исподлобья, ожидая, что скажет.

— А что я отвечу? Что Рябушинская — женщина красивая, понятно, почему парень голову потерял…

— Дед, я не потерял голову, — поправил его.

— Да что ты говоришь? — громыхнул дед гулким басом. — От большого ума на встречу с террористами поехал? Это надо же умудриться, одновременно попасть и к социалистам революционерам, и под подозрение охранного отделения, и в женихи⁈ — воскликнул Рукаишников, стукнув тростью об пол.

— Я вообще талантливый человек, и многогранный, — ответил резче, чем хотелось, но меня уже утомили нравоучения деда.

— А ты не огрызайся, Федька, ишь, зубы отрастил, как у Волка своего, — дед нахмурился. — И все-таки, лучше бы ты к масонам пошел. С Алексеем Путиловым бы познакомился. Путиловские заводы и Русско-Азиатский банк куда поудачнее были бы, чем эти Московские выскочки. Ну не люблю я москвичей, хоть ты убей меня! А Лизавета, хоть и красива, но дурна, ох и дурна! Степан вчера у Кюба аж прослезился. Говорит, любое приданое дам, лишь бы дуру замуж отдать.

— Ты, дед, так понимаю, ни в чем себе не отказывал? — я невольно рассмеялся, но смех вышел невеселым.

— Как не взять, если само в руки идет? — Иван Васильевич усмехнулся. — В приданое паи предложил в банкирском доме «Братья Рябушинские». И еще заинтересовал меня очень. У него встреча сегодня с Обручевым и Вернадским. Ты их видел, а с Обручевым даже беседовал, перед тем, как эта вертихвостка на тебе повисла. Мне Елена все доложила, — он вздохнул. — И Обручев тобой сильно интересовался, хотел дальше продолжить беседу.

— Так в чем дело? Сегодня побеседуем, вот только о чем? — спросил я.

— Рябушинский и Обручев предварительно разговаривали, собираются финансировать крупную экспедицию в Забайкалье, в Туркестан и в Рудный Алтай. Пока решают, куда направиться в первую очередь. Про опыты Беккереля слышал? — и он выжидательно посмотрел на меня.

— Ты еще спроси, что я знаю о Склодовской-Кюри, о радии и солях урана, — я вздохнул и устало спросил:

— Дед, ну сколько еще ты меня экзаменовать будешь? Уж женить собрался, а все по «предмету» гоняешь?

— Да всю жизнь буду, — Иван Васильевич стукнул тростью в пол, — нас сама жизнь экзаменует!

У меня вдруг забрезжила идея.

— Когда встреча с Обручевым и Вернадским? — я смотрел на деда в упор. — Я должен там быть!

— Куда ж денешься? Будешь, — как-то просто согласился дед. — Ты ж у нас провидец, куда в карту ткнешь, там можно рудник делать или завод ставить. Ладно, ешь давай, завтрак стынет. После обеда с визитом к Рябушинскому поедем, — и, посмотрев на меня, покачал головой.

На завтрак сегодня был какой-то сложный омлет, затейливо украшенный сыром и зеленью. В вазочках варенье трех сортов. Сливочное масло собственного производства, темное, почти желтое, настругано затейливыми завитками.

Поймал себя на том, что с удовольствием поел бы плова, или просто бутерброд с котлетой и соленым огурцом. Даже от пачки чипсов бы не отказался. Хотя обычно на еду обращаю не сильно много внимания, топливо для организма — не более. Но сегодня вдруг накрыла какая-то пищевая ностальгия. С чего бы вдруг?

Но большим удовольствием я бы поел похлебку, сваренную на костре. Как-то раз, помню, после долгого дня работы вернулись в лагерь и на скорую руку сварили суп. Ничего сложного, просто картошка, пара банок тушенки, крапива, колба (или черемша, как ее называют в России). Помню, тогда подумал, что ничего вкуснее быть не может.

Без аппетита ковырнул золотистую корочку омлета, отодвинув к краю тарелки сыр и зелень.

После завтрака Иван Васильевич встал, серьезно посмотрел на меня и как-то странно, будто на что-то решился, произнес:

— Федор, прошу пройти за мной в кабинет.

Я не стал спрашивать, в чем дело, молча последовал за ним.

Когда вошли в полутемную комнату с мрачными, темно-зелеными портьерами, дед плотно прикрыл двери. Прислуга знала, что если Иван Васильевич в кабинете, то беспокоить его категорически нельзя. Я ожидал, что он сядет в кресло за столом, и разговор о моем будущем продолжится. Но нет. Рукавишников встал у дубовых панелей, которые по периметру опоясывали комнату и попросил:

— Подойди ближе, Федя. То, что я тебе сейчас покажу, не знает никто. Даже Анисим, — и он, будто все еще сомневаясь в чем-то, посмотрел на меня не просто внимательно, а будто бы изучающе.

Я выполнил его просьбу.

Дед продолжил:

— Отсчитай девять плашек от двери, на десятой присмотрись внимательно, что видишь?

Я отсчитал. Десятая доска ничем не отличалась от предыдущих. По верху панелей шла резная филенка, украшения были простыми в своей форме, скорее мозаичными. Виднелись головки гвоздей, утопленные в дерево. Непонятно, почему их не скрыли?

— Что-то не так с гвоздями? — спросил я.

— Молодец, глазастый, — похвалил дед. — А что?

Я внимательно посмотрел, отошел на шаг и снова пригляделся, но ничего особенного не заметил.

— Смотри, Федя, вот гвозди, шляпки утоплены, но нащупать можно. Созвездие Большой медведицы знаешь, как выглядит? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Естественно, — я вздохнул.

— Найди его здесь, — дед присел на край стола, поставив трость между ног.

Не получилось, как не искал, ничего не выходило.

Иван Васильевич подошел ко мне и, положив руку на плечо, доверительно заглянул мне в лицо:

— Так и задумано, внук, чтобы даже подозрения ни у кого не возникло. Смотри, — и он, прикоснувшись к центру мозаичного узора, мягко надавил.

Шляпки гвоздей ушли вглубь панели, действительно образовав узор, напоминающий созвездие Большой медведицы.

Я уже догадался, что дед хочет показать мне свой тайник. Не ожидал от старика этих средневековых игр. Ну что за люди? Есть банки, в банках есть сейфы, да храни ты все, что душе угодно! Особенно, если учесть, что Рукавишников — пайщик нескольких крупных банков. Нет же, игры с тайниками. Но — интересно, что в нем такое спрятано, что дед решил именно сейчас показать мне?

— Там дверь, как в сейфе закрывается, — инструктировал дед. — Нажимаешь и панель отходит, — он быстро пробежал по «медведице» пальцами, нажимая на шляпки медных гвоздей сначала с верхней стороны, потом снизу. После этого он снова нажал на центр мозаики и — панель отъехала в сторону.

Я не ожидал чего-то экстраординарного. Подумаешь, тайник. Что там может быть? Ну золото, ну драгоценности — и все.

Но то, что предстало моим глазам, было за пределами моей фантазии…

Перед нами была не ниша в стене — комната, о существовании которой я за три года жизни в Рождествено даже не подозревал. Дом настолько большой, что глядя на него снаружи, невозможно хоть как-то разобраться в расположении комнат внутри.

Тайная комната была заставлена стеллажами — в потолок, перед ними небольшие витрины, по центру длинный стол. Но вот то, что лежало на столе, повергло меня в шок.

— На Потеряевском руднике добыли, — с гордостью сообщил дед, любовно поглаживая золотые самородки. — Мелочь в казну сдали, а с этими я просто не смог расстаться, — пояснил дед. — Три года назад, после нашего отъезда, стали мыть где я указал. По ручью, помнишь, по которому ты спускался? Вот там россыпь богатую нашли.

Я насчитал три самородка с кулак величиной, и еще один — размером с лошадиную голову. Прошел вдоль стен, рассматривая «экспонаты». В витринах и на полках сверкала нетронутая природная красота: сростки хрусталя, друзы аметиста, щетки и солнца турмалина, натеки малахита и пестрые отломы еврейского камня…

На отдельном стеллаже стояли горки, и я буквально замер, забыв дышать. Горка — особый способ экспозиции камней, в моей прошлой жизни практически исчезнувший, но очень распространенный в девятнадцатом веке и в начале двадцатого.

Различные куски красивых горных пород склеивались так, чтобы образовать модель заостренной скалы с глубокой пещеркой у подножия, иногда с несколькими. Игольчатые кристаллы берилла, турмалина, а то и просто наколотые столбики гипса-селенита изображают сталактиты в сводах пещерок. В глубине сверкают щетки мелких кристалликов горного хрусталя, аметиста, топаза или синего корунда. Уступы «скалы» украшены искусным подбором полированных кусочков агата, малахита, лазурита, красного железняка, амазонита. Кое-где вклеены черные зеркальца биотита, а в стенках «пещер» блестят, подсвечивая, прозрачные листочки белой слюды — мусковита или циннвальдита.

Именно у такой горки замер, самой богатой: плоский кусок желтого зернистого кварца с мельчайшими блестками слюды, по которому были разбросаны с причудливой прихотливостью короткие блестящие столбики черного турмалина.

— Это я в молодости баловался, — поделился дед. — Деньги-то зарабатывал на золоте, а камни… Люблю я их. Вот всей душой люблю.

— Дед, а я и не знал, что у тебя свой маленький геологический музей есть, — воскликнул я.

— Это для души, — почти шёпотом произнес Иван Васильевич и повторил так же тихо:

— Для души… Так иногда надоест всё, придешь сюда и душа успокаивается. Не люблю обработанные камни. Да, симметрия. Да, огранка. Ювелиры говорят, что так они выявляют сущность камня. Но…. как отполируют, так вся красота и пропадает. А что остается? Стекляшки. Да, из стекла можно такие же вещи красивые делать. И с душой, и со смыслом. Как флорентийские мозаики, например. А цветное стекло, а хрусталь?.. Но истинная сила в таких вот камнях, — он кивнул на другую витрину, с образцами яшмы, нефрита и жадеита, — в частично обработанных. Ты оставляешь им свободу, даешь им возможность раскрыться. Я, собственно, для чего тебе этот музей показал?..

Он умолк, взял в руку плоский кусок еврейского камня — так называли письменный гранит — любовно погладил рукой плоскую поверхность. Потом, прижав к щеке, закрыл глаза.

— Один из редких гранитов, — он улыбнулся.

— Да, — согласился я. — Пегматит — красивый минерал. Здесь полевой шпат как основная порода, и кварц — прорастают один в другой, узор получается нереальный.

Дед отнял камень от щеки и посмотрел на прерывистый рисунок, испещривший поверхность. Он действительно напоминал клинопись и одновременно походил на древнееврейские письмена.

— Так зачем ты меня сюда привел? — напомнил ему его же слова.

— Что сказать хотел… Потеряевский рудник ожил. Столько лет вхолостую стоял, так, по мелочам наскребали… Я то его у Кабинета и выкупил только из-за тех сказок про золотую охру. И не сказки оказались, и рудник не простой. Не той дорогой мы с тобой идем, Федя… — он вздохнул, тяжело опираясь на трость, вышел из «музея». — Правильная дорога одна — в Беловодье, а мы тут погрязли в мирской суете.

Я вышел и он закрыл тайную дверцу. Панель встала на место, не оставив даже намека на вход к тем богатствам, что хранятся за нею.

— Дед, а может ну ее, эту женитьбу? Давай махнем на Алтай? На рудник? Попробуем еще раз пройти в тот храм. Как-то же он открывается? Ведь выходят оттуда те, кто там живет, и назад возвращаются? Если есть дверь, значит и открыть ее можно.

— И поехали бы, если бы ты на Рябушинской не споткнулся, — сказал дед сердито. — А теперь хочешь — не хочешь, а надо. Слово дал, по рукам стукнули. Все. Назад пути нет. Головой думать надо сначала, а потом всем остальным, — и дед снова вздохнул.

— Что-то ты сегодня часто вздыхаешь, — заметил я. — Сердце не давит?

— Нет, — ответил дед, но тут же потер грудину. — Не потому. Все непутем идет, — и тут же сменил тему:

— Как Настасье в глаза будешь смотреть?

— Не знаю, — теперь настала моя очередь вздыхать. — Ты был прав, надо было сразу жениться на ней.

— Вот, все старших не слушаете, — проворчал дед. — Не будет она с тобой разговаривать, гордая девушка.

Боюсь, дед был прав. Настя — гордая девушка. И уже наверняка знает последние новости. Даже если сама не читала газет, то Набоковы точно обсудили последние события. А «слух» у Насти отличный, как я уже не раз убедился. Но сегодня я к ней не успею, сегодня приглашены к Рябушинским на обед.

Всю дорогу до Санкт-Петербурга дед ворчал:

— Вот не нравится мне у них бывать. Любят Рябушинские пыль в глаза пустить. Купечество — честное звание, и гордиться этим надо, так нет, они все из себя дворян строят. Ты там, Федя, постарайся в ложках не запутаться…

На Васильевский остров прибыли к четырем часам. Степан Павлович встретил нас с распростертыми объятиями. С Рукавишниковым они расцеловались в обе щеки, я ограничился поклоном.

В гостиной уже находились Обручев и Вернадский. Я усмехнулся, увидев их: понятно, решили совместить приятное с полезным.

Елизавета Рябушинская появилась в гостиной чуть позже. Сегодня она была в светло-лимонном визитном платье, отделанном искусственно состаренными кружевами. Корсет затянут по последней моде, так, что грудь выгибалась вперед, напоминая голубиную, а талия казалась такой тонкой, что грозила переломиться от любого неосторожного движения. Она чинно вошла, чинно поприветствовала присутствующих, чинно прошла к роялю. Лицо одухотворенное, жесты театральные. Вот ее руки легли на клавиши и полилась мелодия. Лунная соната Бетховена, гениальное произведение, и играла Рябушинская недурно. Но эта «замороженная» Елизавета Павловна нравилась мне куда меньше взбалмошной Лиззи, с которой я вчера попал в полицейский департамент.

В какой-то момент Рябушинская споткнулась, пальцы замерли над клавиатурой и вдруг мелодия сменилась — спокойную атмосферу гостиной взорвал тревожный ритм «Революционного этюда» Шопена.

— Лизавета! — закричал Павел Степанович, вскакивая с места. — Немедленно прекрати хулиганство!

Она лукаво посмотрела на меня, и тут же, невинно, на брата.

Рябушинская начинала мне нравиться. Если бы не этот революционный мусор в ее голове, он была бы вполне нормальной спутницей жизни. Кому-нибудь другому…

В мыслях я то и дело возвращался к Насте. Думал, каким будет разговор с ней, и не мог представить ничего, кроме холодной отстраненности с ее стороны. Но — поговорить надо будет.

Из гостиной переместились в столовую. Дед улучил минуту и шепнул:

— Ну, что я говорил? Любят Рябушинские пыль в глаза пустить.

Столовая оформлена так, что Государя Императора принять не стыдно. Стол накрыт белоснежной накрахмаленной скатертью, свисавшей до самого пола. По центру стола располагались вазы с живыми цветами — красивые композиции из роз, лилий и еще каких-то, неизвестных мне бутонов. Я не силен в цветоводстве. Между ними вазы с фруктами, слава Богу, нашими — яблоки, груши. И тут же подсвечники, массивные. Серебряные. Свечи в них горели, хотя за окнами солнце, а под потолком люстра. Понимаю, что хотели создать камерную атмосферу, но зачем?..

Перед каждым гостем лежало по восемь приборов. Я мысленно поблагодарил Елену Ивановну Набокову за ее занятия со мной три года назад. Названия всех этих ложек-вилок-ножей я конечно, не помнил, но основное правило усвоил твердо: приборами пользуются от края ряда к тарелке. Вообще серебро в первую очередь было показателем статуса семьи. У Рукавишниковых стол сервирован серебром известной фабрики Хлебникова.

Обед длился долго, за столом просидели полтора часа. Но как это почти театральное «действо» отличалось от простоты, принятой в доме моего деда!

Слуги под руководством дворецкого сменяли тарелки, двигались безмолвно и бесшумно, подходили исключительно с правой стороны к гостям. Сначала подали холодные закуски.

Сегодня на столе Рябушинских были икра, балык, грибы и несколько сортов сыра. Первое блюдо сильно разочаровало деда — видел это по его лицу, когда он водил ложкой в прозрачном бульоне. После бульона с пирожками подали рыбу. Я мысленно выругался, потому что обращаться с тупым ножом для рыбы так толком и не научился. Третьей переменой было мясное филе, и несколько соусов в фарфоровых соусниках. После мяса — салат.

Кое-как досидел до десерта. Все это, конечно, красиво, торжественно, но я так и не смог принять все эти условности вокруг обычного приема пищи. Все острее хотелось в тайгу, в экспедицию и у костра из алюминиевой миски, и чтобы с дымком… Хотя… какой сейчас, к черту, алюминий?

Слуги убрали солонки, перечницы, смели крошки в специальные совки. На десерт принесли пирожные, расставили высокие хрустальные фужеры, разлили шампанское.

Обед обычно проходил в тишине, и сегодняшний был не исключением. Между переменами блюд дед и хозяин дома перекинулись парой слов, и все. Вернадский и Обручев, люди занятые, уже начали посматривать на часы. Степан Рябушинский, заметив это, понимающе кивнул Обручеву и, подождав, пока разольют шампанское, встал с фужером в руке.

— Господа! — торжественно произнес он. — Я рад приветствовать на этом небольшом дружеском обеде представителей наиболее прогрессивных деловых кругов и представителей нашей практической науки, — он поклонился Вернадскому и Обручеву. — Так же сообщаю, что наша встреча совпала с важным семейным поводом. Имею честь сообщить о предстоящей помолвке моей сестры Елизаветы Павловны и внука Ивана Васильевича Рукавишникова — Федора Владимировича!

Он поднял бокал на уровень лица, как бы отдавая салют, и выпил.

Дед спиртное не пил вообще, он только пригубил. Остальные тоже чисто символически, но вот Елизавета залпом выпила шампанское, и грохнула фужер об пол. Однако! Экспансивная девушка…

Степан после выходки сестры стал похож на грозовую тучу, лицо потемнело, брови сошлись в непрерывную прямую линию, взгляд метал молнии. Думал, сейчас разразится скандал, темперамент Рябушинских давно стал притчей во языцех и в Москве, и в Санкт-Петербурге. Но нет — сдержался.

— Прошу пройти вас в кабинет, — сказал он почти спокойно. — Обсудим предстоящие дела, — и первым вышел из-за стола, игнорируя попытки сестры привлечь к себе внимание.

В кабинете Рябушинского все было так же богато, вычурно, и совершенно не располагало к деловому разговору. Здесь неплохо было бы посидеть с кальяном в глубоких креслах, поваляться на диванах с подушками разных размеров, или «зависнуть», пуская сигарный дым и рассматривая картины.

Но на большом письменном столе лежала развернутая карта и Рябушинский сразу подошел к ней, приглашая гостей присоединиться.

— Итак, господа, — начал он, — мы с Иваном Васильевичем. — он кивнул Рукавишникову, — давно обсуждаем возможности ассигновать часть наших средств в глубокие изыскания природных богатств, которые есть в нашем Отечестве. Особенно — и прежде всего — в восточных его областях.

— Ломоносов не зря говорил, что могущество России прирастать Сибирью будет, — вставил дед, перекрывая громкий голос Рябушинского своим густым басом.

— Особенно нас интересует добыча урана и его производного — радия, — эту фразу он произнес куда торжественнее. Чем объявление о предстоящей свадьбе сестры.

Обручев сразу же отреагировал на заявление Рябушинского:

— Это очень своевременно, — произнес он. — Я просто удивлен, что наши деловые круги обратили внимание как раз на урановую тему. Вы знаете, сколько лет я потратил на переписку с государственными чиновниками? Чтобы выбить средства на экспедицию, надо пройти семь кругов бюрократического ада, но средства выделяют несвоевременно, ограниченно…

— Все это известно, — перебил Обручева дед, — давайте сразу к делу.

— А если к делу, — продолжил я, — то скажите мне сначала, как вы предполагаете использовать результаты изысканий? Нашли вы урановую руду, а дальше? Напомню, что руду нужно обогащать, потому что уран — очень рассеянный элемент.

— Но есть же урановая смолка, — тут же вставил Вернандский.

— Но это в Бельгийском Конго, — в тон, возразил ему.

— Отчего ж, у нас есть проявления в Ферганской долине, неподалёку от Худжанта, — Обручев ткнул пальцем в карту. — Но более интересна Сибирь. В Забайкалье в последнюю мою экспедицию, мы обнаружили некоторые признаки, — он обвел пальцем район юго-западнее Байкала.

— Не там искали, — я указал на карте район будущего города Краснокаменска, где в моей прошлой жизни было открыт Приаргунский горно-химический комбинат. — Сюда надо было. А если брать Сибирь, то месторождения урана надо искать здесь, — показал севернее Усть-Каменогорска, — серьезное месторождение полиметаллических руд с большим содержанием редкоземов. Возможно на Салаире, в районе Гурьевского железоделательного завода, но это не точно. Нужно проводить дополнительные изыскания. Но у меня вопрос: нашли, а что дальше?

— Юноша, — вскинулся Вернандский, — вы недопонимаете! Уран — это будущее, это невероятный источник энергии! Это такая мощь…

— Которую трудно удержать в безопасных рамках, учитывая наш уровень развития науки и техники, — продолжил я его фразу.

Разговаривали долго, спорили, но в конце концов договорились: Обручев делает смету сразу на две экспедиции: в Забайкалье и в Рудный Алтай. Рукавишников и Рябушинский финансируют. Время назначили на весну следующего года, сразу же, как сойдет снег. За зиму было решено подобрать людей и экипировку, частично забросить припасы на точку выхода по санному пути. Обручев вызвался возглавить экспедицию на Алтай, но оговорился: если ему не помешают обязанности в Томском технологическом институте. Вернандский настоял, что он поедет в Забайкалье.

— Федор, — спросил меня Рябушинский, — ты присоединишься?..

— Дожить сначала надо, — не думая, ответил ему и вдруг понял, что не зря это сказал: сердце сжало нехорошее предчувствие.

Отогнав от себя мрачные мысли, я простился с Обручевым и Вернадским, Рябушинский проводил их. А дед, сосредоточенно рассматривая карту, рассеянно произнес:

— А ведь Усть-Каменогорск в аккурат с другой стороны Потеряевского рудника находится. Через перевал — и там…

— Или через ущелье и в Китае выйти, как тет староверческий обоз, — напомнил ему.

— Это еще доказать надо, может Ядринцев склонность к фантазиям имеет, — возразил дед и вышел.

Я немного задержался у карты, рассматривая ее. Да, работы предстоит много, и обуза в виде взбаломошной жены мне сейчас совершенно не нужна. Как можно избежать этого брака?

Выйдя из кабинета, я тут же наткнулся на Рябушинскую. Она уже изрядно набралась шампанским и, пьяно хихикая, повисла на мне.

— Федя, Феденька, я так долго тебя ждала! Я современная женщина и не хочу ждать венчания. Пойдем ко мне в комнату? — и потянула меня за руку.

«Вот ведь пиявка, что там Степан про два ведра выпитой крови вчера говорил?», — подумал я, подзывая слугу.

— Отведите барышню в ее комнату, — приказал ему и, с трудом оторвав от себя Лиззи, быстро вышел в гостиную.

Мне нестерпимо хотелось увидеть Настю. Пусть даже она не будет со мной разговаривать, пусть даже рассердится, но нужно объясниться.

От Рябушинских я уговорил деда заехать к Набоковым. Проведать внука. Иван Васильевич хитро посмотрел на меня, но не стал язвить, распорядившись:

— На Большую Морскую…

В доме на Большой Морской привратник доложил, что хозяева отправились в имении Владимира Дмитриевича.

— Отлично, как раз по пути и заедем, — дед, кажется, даже обрадовался.

Имение Набокова находилось как раз напротив Рождествено, на другом берегу реки Оредеж. Из наших окон его было не видно, но если пройти подальше, к деревне Грязно, то поместье открывалось во всей красе.

Большой двухэтажный дом утопал в зелени окружающего его парка.

Проехав мост, мы выехали на широкую подъездную аллею, под сень старых лип. Проехали мимо новой теннисной площадки и кучер остановил у широкого парадного входа.

— Иван Васильевич, барин, — нам на встречу вышла старуха в коричневом платье, какие в доме Набоковых носили все няньки. — Елена Ивановна в саду, с маленьким барином гуляют, — сообщила она и шаркающей походкой направилась куда-то в сторону хозяйственных построек.

— Смотри-ка, Агафья еще жива, — удивился дед. — Она с тридцатого года, это ей сколько сейчас? Постарше меня будет, еще крепостное право застала. А Елена так и не может со своей нянькой расстаться, всю жизнь Агафья с нее пылинки сдувает.

Елену Ивановну мы застали в саду, вечерняя прогулка с Володенькой. Сама прогулка проходила так: Елена сидела в беседке, Володенька в окружении нянек с воплями носился по саду за толстой коричневой таксой.

— Папенька! — обрадованно воскликнула Елена Ивановна увидев отца.

Иван Васильевич с минуту полюбовался дочерью, потом подошел и поцеловал ее в лоб.

— Прошу вас, папенька, садитесь с нами чай пить! — пригласила она отца и сразу переключилась на меня:

— Феденька, я поздравить тебя должна, но мнится мне, что в пору тебе сочувствовать.

Дед ухмыльнулся.

— Вот! Старших слушать надо, — назидательно проговорил он, подняв указательный палец вверх и потрясая им в воздухе.

— Елизавета Рябушинская — девица весьма сомнительной репутации, — сообщила тетка. — Еще в пору учебы на Бестужевских курсах она ушла из дома и жила в коммуне. Конечно, ни о каких приличиях там не было и речи, — и Елена с осуждением посмотрела на меня. — А сейчас нашли простака, чтобы прикрыть все ее грехи. «Я задыхаюсь в патриархальном болоте Москвы», — она довольно похоже передразнила Рябушинскую.

— Прошу прощения, я покину вас, Елена Ивановна, — я встал. — Где я могу найти Настю?

— Настенька у себя в комнате, готовится к экзаменам, — ответила Елена. — Очень старательная и целеустремленная девушка, — похвалила ее.

Но я уже не слушал, шел к дому, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

С Настей столкнулся у самого крыльца, она направлялась к беседке. Увидев меня, девушка развернулась и замерла. Потом решительно повернулась ко мне и поздоровалась — холодно, отстраненно.

— Доброго вечера, Федор Владимирович, — сказала Настя таким тоном, каким бы разговаривала с незнакомым человеком.

— Настя, нам надо поговорить, — я решил во что бы это ни стало пробиться сквозь ее отчужденность.

— О чем? О вашей скорой свадьбе? — равнодушно сказала она.

Я вглядывался в ее лицо, но ничего не видел. Было бы легче, если бы Настя сердилась или была бы обижена, но к тому холоду, что лился из ее глаз, я был не готов.

— Поехали со мной! — протянул руку. — Поехали! Обвенчаемся и я пошлю к черту всех, весь мир!

Мне удалось добиться эмоций. Настя с возмущением посмотрела на меня и сказала кратко:

— Так не честно по отношению к вашей невесте.

И вернулась в дом.

Черт бы побрал эту женскую солидарность! Ну вот что с ней делать? У самой сердце разрывается от горя, я в этом просто уверен, но нет, она думает о чувствах совершенно посторонней женщины, которая, к тому же не далее, как вчера оскорбила ее. Но — это в характере Насти, в первую очередь думать о других, забывая себя.

— Федор! — услышал я голос Набокова.

Он вышел из дома и подошел ко мне.

— Давно хочу поговорить с вами, — произнес Владимир Дмитриевич своим спокойным тоном, но я видел, что его что-то беспокоит. Он отводил взгляд в сторону и как-то уж слишком пристально посматривал на беседку, где его супруга разговаривала со своим отцом. Но задавать вопросы я не стал, пусть говорит, что хотел, помогать ему не буду.

— Вы же знаете, что Иван Васильевич отписал этот дом на Большой Морской на Елену Ивановну? — продолжил Набоков. — У вас нет никаких претензий, что здесь соберутся, так сказать, лица с передовым образом мысли?

— Да Господь с вами Владимир Дмитриевич! Это дом ваш и Елены Ивановны. Какое я имею право диктовать вам, кого приглашать? — я даже удивился: услышать такое заявление от одного из лучших юристов Санкт-Петербурга было более чем странно.

— Вот и славно! Вот и славно! А я уж давно хотел разобъяснить этот щекотливый вопрос, — показалось, что он испытывает большое облегчение; еще показалось, что поговорить он хочет совсем не об этом. — Вы же знаете что в Петербурге говорят, — продолжил Набоков, взяв меня под руку и направляясь к беседке, — что я женился ради денег? Да ни Боже мой! Вы же слышали, как я познакомился с Еленой? Это просто сказка! — он буквально расцвел. — Я катался на велосипеде. И, представляете себе, встречаю такую же амазонку на велосипеде! Это восторг! — Владимир Дмитриевич просто сиял от счастья.

— Владимир Дмитриевич, я прекрасно знаю вашу историю. Могу даже сделать небольшое предсказание: ваш сын станет великим писателем и даже нобелевским лауреатом.

— Федор, вы конечно же шутите! Мой Вова и такие лавры? Нет, вы безусловно шутите! — возразил Набоков, но было видно, что мои слова ему очень польстили.

Какое-то время шли молча.

— Вы удивительно простодушны, Федор, — сказал он вдруг, а я хмыкнул: комплимент получился сомнительным. — Впрочем, я думаю, ваша непосредственность очень понравится интересным людям. Но, не забывайте, вы богатый наследник, а в нашей столице много искательниц больших состояний. Я ведь не зря пригласил вчера Рябушинскую. Она богата, она из хорошей семьи. Не далее, как на прошлой неделе у меня состоялся разговор с братом Елизаветы Павловны — Степаном Павловичем. У него большие планы на вас…

— На меня или на мое состояние? — уточнил я.

— Одно другому не помеха, — усмехнулся Набоков.

Мы дошли до беседки.

— Иван Васильевич, мое почтение, — поздоровался он с тестем. — Не ждали вас сегодня. Что решили с Рябушинскими? — тут же перешел к делу Набоков. — Слышал я, в планах у Степана Павловича завод поставить, свои авто, — произнес он на французский манер, — производить будет. И я бы хотел, как ближе к делу станет, поучаствовать своими капиталами. Пусть и незначительными, в сравнении с вашими и Степана Павловича, но все же, все же!

И он с довольной улыбкой сел рядом с женой.

Автомобильные заводы… Да, именно Рябушинские начали первыми производить в Российской Империи автомобили, организовав на Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге первоначальное автомобильное производство. После открыли вторую площадку Руссо-Балт в Санкт-Петербурге, на экипажной фабрике «Фрезе и компания». Но… насколько я помню, до этого еще лет десять, или чуть меньше.

Не стал заострять внимания на этом вопросе, но неприятно было, что Набоков способен на такие манипуляции. По сути притащил Рябушинскую сначала на собрание общественности, а потом прямо настоял на моем присутствии при разговоре Лиззи с Еленой Ивановной. Но смысл его винить? Я и сам хорош, никто меня за уши никуда не тянул.

Засиживаться не стали, время позднее.

Вернувшись в Рождествено, я первым делом пошел к Волчку. Пробежались с ним до пруда. Долго сидел на берегу, разговаривая с волкособом, как с человеком:

— Вот кто поймет этих женщин? Одной каприз, стукнуло в голову — и любой ценой. Хотя Лиззи, подозреваю, просто придумала себе любовь. На самом деле просто запутавшаяся девочка, выросшая без любви. Бунтует, ищет свободы. А Настя, может, оттает еще. Надо дать ей время и потом поговорить. Знаешь, Волчок, а ведь я действительно готов плюнуть на деньги, состояние, честное имя деда, и просто жениться на Насте.

Волчок слушал, шевелил ушами и изредка урчал, будто понимая мои переживания. Нет, конечно, слова он вряд ли понимал, но разделял мое состояние точно…

Дальше жизнь пошла быстрее, дни мелькали один за другим. Приемы, балы, прогулки с невестой. И эсеры.

Эсеры вцепились в Елизавету Рябушинскую мертвой хваткой. И отвратить ее от общения с ними было так же сложно, как вытащить человека из секты. Что дает секта? Псевдообщественную значимость, псевдосемью, и при этом защищенность и чувство причастности к великому.

Я вспоминал, что читал в своей прошлой жизни о методах по финансированию как эсеров, так и революционеров в целом. Достаточно вспомнить историю Саввы Морозова, который исправно финансировал издания большевистских газет, той же «Искры» и, спустив все свое сотояние, в конце концов свел счеты с жизнью. Это в моей прошлой жизни случилось в тысяча девятьсот пятом году, а сейчас он еще вполне здоров, бодр и полон сил. И как мальчишка влюблен в актрису Марию Андрееву.

С Брешко-Брешковской мы встретились еще раз. Судя по всему, она решила использовать Елизавету как источник финансов. Рябушинская пыталась меня обратить в «свою веру».

— Федя, ты не понимаешь, это же наше будущее, которое мы просто обязаны разделить с угнетенными работниками. Ведь ты же сам видишь, как в нашем Отечестве все плохо! И помощь нужна сейчас. Пока я не вышла замуж, у меня нет доступа к моим капиталам, но ты-то можешь распоряжаться своими деньгами? Почему ты не дашь социалистам революционерам на те же листовки? На литературу? На поддержание просветительских организаций?

— Лиза, — в который раз повторял я, — я буду счастлив помочь семьям, оказавшимся в нужде. Я дам денег — и даю — на госпитали и больницы. Но я ни копеййки не потрачу на террористов. Революция — какой бы она здесь ни была, если случится, то без моего участия.

Она обижалась, топала ногами, плакала, но я был непреклонен. Это не мое дело и не моя забота.

Брешко-Брешковская сделала несколько попыток поговорить со мной, но я уходил от разговора о деньгах. Единственное, что позволил себе, это небольшой намек.

— Вы бы подумали, как полиции становится известно о ваших тайных встречах? Евгений Филипович… или Евно Фишелевич, если сказать точнее, сообщает вам о планах охранки. А вы не думали, что он работает, так сказать, на два фронта? — и я выжидательно посмотрел на нее.

Но не учел, что паранойя махрово цвела среди революционеров.

— Откуда вы знаете его имя? И, тем более, настоящее имя? Кто вам сообщил? — Брешко-Брешковская побледнела, впившись в меня взглядом, полным подозрения.

— Азеф с охранкой, какие у него там финансовые отношения, я этого не знаю. Но, если вы сопоставите аресты с его присутствием и тем, что он знал, вы сами прекрасно это поймете. А Елизавету Рябушинскую я попрошу вас оставить в покое. Как ее будущий супруг прошу. Иначе должен буду принять меры.

Но «принять меры» я не успел. Брешко-Брешковская укатила в Женеву. Но вот сразу после ее отъезда Азефа нашли повешенным в дачной местности на границе с Финляндией. Я был уверен, что в петлю Азеф полез не сам.

Снова вмешался в ход истории. Без Азефа Брешко-Брешковская не попадет на каторгу, многие эсеры останутся на свободе и в живых. Но вот именно Азеф спланировал и организовал большое количество терактов накануне революции тысяча девятьсот пятого года: убийство министра внутренних дел Плеве, убийство Великого князя Сергея Александровича и ряд других покушений, в основном успешных.

Настя так со мной и не разговаривала. Когда встречались с ней, она сухо здоровалась и проходила мимо.

Она поступила на фельдшерские курсы при Красном Кресте и переехала от Набоковых в комнату при Общине Святого Георгия, которую делила с четырьмя сокурсницами. Это вызвало неудовольствие Елены Ивановны, но Настя ответила прямо:

— Я благодарна вам за помощь, но привыкла жить сама, своим умом и зарабатывать своими руками.

Тетка мне потом жаловалась со слезами в голосе и растерянностью в глазах:

— Как же так, Федя, я ведь для нее лучшей жизни хотела, научить, показать, как надо жить, развить ее ум и душу… Почему такая черная неблагодарность?

— Наверное, потому что и ум, и душа давно развиты, и подтягивать до нашего уровня Настю не надо. Не ее это уровень, она жизнь другой меркой меряет, — ответил я Елене Ивановне.

Тетка меня тоже не поняла, а объяснять, что помогать с твердым убеждением, что ты лучше и выше — это прямое оскорбление.

Настю видел несколько раз. Даже специально караулил возле Общины Святого Георгия, но все тщетно.

— Настя, ну не хочешь ты со мной разговаривать, так хоть деньги возьми, не глупи! Я не пытаюсь тебя купить, но мне важно знать, что если что-то случится, ты не останешься без куска хлеба и в безвыходной ситуации.

— Спасибо, оченно вам благодарная, — нарочито, по-простонародному отвечала Настя. — За то, что от Васьки Сутрапьяного спасли, тоже благодарствую. Но денег мне ваших, барин, не надо. Сама как-нибудь. С утра учусь, вечером в больнице дежурю. Врачам помогаю. Мне хватает.

И шла мимо, прижимая к груди учебники.

День венчания неотвратимо приближался. И чем реальнее становилось это событие, тем сильнее мне хотелось отменить все. И отменил бы, но останавливало то обстоятельство, что я, пусть и невольно, но все-таки скомпрометировал девушку. Если откажусь жениться, Елизавету Рябушинскую ждет незавидная судьба — больше на ней никто не жениться, даже за большим приданым. На что я надеялся? Не знаю. Но Елизавета Рябушинская все больше нервничала, раздражалась по малейшему поводу.

— Народ голодает, а мы такие деньги будем тратить на свадьбу! — часто говорила она.

Вообще-то первоначально свадьбу договорились играть по-простому, по старым обычаям и согласно купеческим традициям.

Пятого сентября с утра я облачился в парадный костюм.

— На вот, — дед протянул мне цилиндр, — специально в Лондоне заказывал для тебя.

— Дед, это точно лишнее, — попытался откреститься я.

— Как лишнее? — возмутился дед. — Елену замуж по-новомодному выдали, так хоть тебя по обычаю женю.

— Что-то мне кажется, что свадьба грозит превратиться в ярмарку тщеславия, — заметил я, повязывая галстук.

— Федор Владимирович, ну как можно! — ко мне подскочил Анисим. — Галстук повязать — дело сложное, он должен быть идеальным! — воскликнул дедов приказчик и принялся за дело.

Я только вздохнул. Но — отступать было поздно, да и уже незачем.

— Свадебный банкет заказали у Кюба. Меню Рукавишников обсуждал. В двадцать пять тысяч рублей уложились, — сообщил дед.

— Дед, министр финансов, он же председатель комитета министров Сергей Юльевич Витте в год жалования двадцать тысяч получает. Чем гостей кормить собрались на эти деньги? И, главное, сколько гостей?

— Это не твоя забота, — отрезал дед. — Давай, собирайся скорее, я внизу жду.

Свадебный поезд подъехал на Васильевский остров, дальше суета с выкупом невесты, Степан Рябушинский и все братья Елизаветы с хлебом-солью. Толпа родственников с обоих сторон. Но когда пришло время выводить невесту, вниз спустился только Степан Павлович. Он был растерян и взбешен одновременно. В руке держал лист бумаги. Исписанный мелким, красивым почерком.

— Да что ж это? Да как так можно было⁈ — возмущенно прокричал он. — Я ж сам вчера в сундуки с приданым серебро сыпал… Сегодня собственноручно на Лизавету туфли обул, белые, атласные… И золотые монеты под пятки положил, чтобы всю жизнь по золоту ходила… А она… — и этот суровый, громогласный человек вдруг всхлипнул.

Старший Рябушинский, Павел Павлович, забрал у брата бумагу и прочел вслух:

— «Я осознала, что вы меня всю жизнь обманывали, скрывая, что существует иной способ организации жизни. Участие в постыдной ханжеской церемонии так называемого церковного венчания мне глубоко противно. Прошу не искать меня, я начинаю новую жизнь среди новых друзей во благо новой России. Федя, прости меня, если сможешь, желаю тебе быть счастливым», — он, потом взмахнул рукой и сжал кулак, я понимал, что представляет Рябушинский в этот момент, как сжимает шею взбалмошной сестры.

— Ты приписку, приписку читай, — слабым голосом произнес Степан Рябушинский.

— Деньги из сейфа я взяла на общественные нужды', — прочел Павел Павлович и тут же спросил:

— И много у тебя там было?

— Около ста тысяч векселями на предъявителя, столько же ассигнациями, и золота сорок червонцев, — совсем упавшим голосом ответил Степан Павлович, оседая на ступеньку.

Мне пробрал смех. Неуместно, не вовремя, но я не мог остановиться. Ай да Лиззи!

— Она не могла уйти далеко, — Степан перестал стонать и вскинулся, — надо догнать! И векселя не могла еще обналичить. Догнать, забрать деньги!

— Осади, брат, — Павел Павлович подошел к нему, положил руку на плечо и, успокаивающе, похлопал. — Пусть бежит, и догонять не будем, и деньги пусть ей останутся. Это и ее приданое будет, и наследство. Но сестры у нас больше нет.

Сказал, как отрезал.

— Дорогие гости, родственники, поскольку обед у Кюба оплачен, приглашаю всех вечером на банкет, — объявил он зычно, так, что в большой гостиной сначала смолкли разговоры, а потом по толпе прокатился возбужденный шепот.

Ко мне подходили друзья и родственники Рябушинских, выражали сочувствие, я слушал, что-то отвечал, но улыбку так и не мог согнать с лица.

— Не обращайте внимания, это у него нервическое, — будто извиняясь, объяснял мою радость Рукавишников. — Все-таки невеста почти перед алтарем сбежала…

Дед, в отличии от меня, был мрачнее тучи. Ему на банкет надо было ехать, не смотря на недвусмысленность ситуации. Вот прямо кровь из носу: Иван Васильевич решил сегодня же утрясти вопрос с приданым Елизаветы, часть которого в виде акций и долей в некоторых предприятиях, Рябушинские уже передали.

— Дед, я пойду пройдусь, — шепнул ему, улучив момент. — Вечером у Кюба встретимся.

— Иди, — ответил дед и строго посмотрел на меня:

— Только смотри к масонам смотри не забреди, там Путилов со своей дочерью. Второй раз на те же грабли не наступи!

Я рассмеялся и вышел из дома Рукавишниковых. Настроение — хоть летай! Прошелся до Невы, встал на мосту, опершись о перила и посмотрел на воду. Нева, серая и спокойная, будто говорила: все течет, все изменяется.

Попав в это время и место, в чужое тело я долго будто плыл по течению. Как вон та щепка, которую вода несет сейчас под мост и дальше, куда вздумается. Какие-то события происходили, но я будто со стороны наблюдал за ними.

Сейчас я понимаю, что все эти три года я все еще сидел в том трамвае…

Хватит, надо встряхнуться и жить — свою жизнь. Перестать считать себя виноватым за смерть настоящего Феди, и просто выдохнуть. Случилось так, как случилось, и с этим просто надо смириться.

Как там психологи в моей прошлой жизни говорили: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие? Вот похоже, что я застрял на четвертой стадии, а принятие произошло только сейчас…

— Федор Владимирович, да что ж вы, сразу с моста-то⁈ — ко мне подбежал Анисим, бледный, с перекошенным лицом. — Да разве ж дело из-за этой баламошки жизни себя лишать⁈

Я рассмеялся, обнял Анисима.

— Ты как здесь оказался? — спросил его.

— Иван Васильевич за вами отправил, присмотреть, — он вдруг всхлипнул. — Я бегу, а тут вы в воду уставились, будто вас кто зовет оттуда. Меня как кипятком ошпарило, кинулся вот.

— Спасать, что-ли? — я рассмеялся.

— Спасать, — выдохнул Анисим и всхлипнул.

— Хороший ты человек, Анисим, — убрал руку с плеча дедова приказчика и попросил его:

— Иди к Ивану Васильевичу, доложи, что внук его в порядке, здоров и счастлив. А я сейчас дойду до Насти, поговорю с ней, потом поеду к Кюба. Пусть будет спокоен.

— Вы меня не морочите? — Анисим подозрительно посмотрел мне в глаза.

— Не морочу, Анисим, вот те крест! — успокоил его и пошел на другую сторону Невы.

Сошел с моста, оглянулся: Анисим все еще стоял столбом там, где я его оставил. Наверное, хотел убедиться, что я не сигану в воду.

Махнул ему рукой и направился дальше. Шел по каменным улицам Санкт-Петербурга, проходил сквозь колодцы проходных дворов, наслаждался просто движением и легким ветерком, который остужал горящее лицо. Сейчас мне казалось, что впереди только счастье. Я был уверен, что каждое событие буду принимать сразу и безоговорочно, как приключение. Что бы со мной не случилось.

Прошел мимо Петропавловской крепости по набережной Невы, мимоходом отметил, что когда-нибудь здесь будет стоять на вечной стоянке крейсер «Аврора» — или, если история так распорядится, не будет…

В таком приподнятом настроении сам не заметил, как дошел до Сампсоньевского моста и вышел на Оренбургскую улицу. Подошел к строгому зданию, окруженному забором. Здесь находилась Община Святого Георгия.

Я вошел в ворота, прошел к большому трехэтажному дому с двумя флигелями. Вошел с главного входа и сразу же был остановлен сестрой в глухом, напоминающем монашеское, платье и в белом платке с красным крестом на голове.

— Господин, вы на прием? Заболели? Чем я могу помочь вам? — участливо поинтересовалась пожилая женщина.

— Сестра, мне нужно увидеть Анастасию Никифоровну… — тут я запнулся, пытаясь вспомнить Настину фамилию. — Перевалову, — наконец, проговорил я и добавил:

— У меня важные известия от ее благодетельницы Елены Ивановны Набоковой.

Врать нехорошо, но иначе Настю бы не позвали.

Она спустилась по лестнице, в таком же строгом платье и платке с крестом, как и у привратницы.

— Федор… — начала девушка, но, взглянув на сестру милосердия, добавила:

— … Владимирович, слушаю вас. Что вы хотели передать?

Я так же чопорно, как она, ответил:

— Анастасия Никифоровна, прошу вас выйти со мной, потому что вопросы щекотливого характера и лучше обсудить их с глазу на глаз.

Девушка удивилась, заволновалась.

— Сестра Ефимия, я выйду ненадолго? — спросила она разрешения у пожилой женщины, стоящей буквально в двух шагах. Та делала вид, что разговор ее не интересует, но я видел, что внимательно прислушивается.

— Конечно, конечно, дитя мое, — ответила женщина, одобрительно окинув взглядом мой смокинг и цилиндр. Иди, Настенька, но не надолго. Перемена короткая, дальше занятия по сестринскому делу, не опаздывай.

— Ну что ты приперся? — прямо так сразу в лоб спросила Настя, только мы вышли во двор.

— И тебе доброго здоровья, — ответил я. — Долго злиться будешь?

— У вас, барин, сегодня свадьба, — напомнила она, опять переходя на «Вы».

— Настя, не будет свадьбы, и я снова предлагаю: выходи за меня замуж? — я с замиранием сердца ждал ответа.

— А где предыдущая невеста? — спросила девушка, нахмурив брови домиком.

— Сбежала, — ответил ей просто.

Настя развернулась, недоверчиво посмотрела мне в лицо, потом вдруг расхохоталась — звонко, заливисто.

— Ой, не могу! — приговаривала она. — Федечка, бедненький! — и хлопала ладонями по подолу платья. — У самого алтаря, поди, бросили⁈

Я подождал, пока она вытрет выступившие от смеха слезы и немного успокоится, и только потом серьезно сказал:

— Настя, я понимаю, ты сердита и зла, но выслушай меня внимательно. Хорошо?

Она кивнула, в глазах снова заплясали смешинки, но сдержалась, лишь коротко прыснув. Я, как можно торжественней проговорил фразу, которую много раз прокручивал в уме:

— Я совершенно серьезно предлагаю тебе стать моей женой. Я буду тебе хорошим мужем, по крайней мере приложу все силы для этого. И всегда буду рядом. Я не прошу от тебя ответа сейчас. Подумай. Я буду ждать, сколько потребуется. Хорошо?

— Хорошо, — ответила девушка.

Она вздохнула, и я не понял — тяжело или с облегчением? Но стоял и ждал. Настя стрельнула глазами по сторонам и, поднявшись на носочки, вдруг быстро поцеловала меня в щеку — будто клюнула. И тут же, развернувшись, побежала к крыльцу.

— Так понимаю, это значит «Да»⁈ — крикнул ей вслед, но Настя, не оборачиваясь, неопределенно махнула рукой.

Вышел за ограду и медленно пошел к ресторану Кюба. Не знаю, почему именно его выбрали для свадебного обеда, обычно у Кюба решали деловые вопросы, заключали сделки, проводили встречи с партнерами. Я не торопясь дошел до Большой Морской. Хмыкнул, заметив недалеко от ресторана пролетку Ивана Васильевича, на козлах которой дремал его кучер. Тут же стоял автомобиль «Рено», столь любимый Степаном Рябушинским. Гости подъезжали, высаживались из экипажей, входили в ресторан, где их встречал солидный, представительный швейцар.

Меня он тоже встретил с поклоном и сразу подозвал официанта:

— Проводи господина Рукавишникова в кабинет, его ожидают.

В банкетном зале гуляла моя «свадьба». Слышался шум, тосты — кто-то, перепив, предлагал выпить за здоровье молодых. И тут же шум, смех.

Я вошел в кабинет — их у Кюба было несколько, обычно использовались для особо важных встреч. За длинным столом сидели все старшие Рябушинские — Павел, Сергей, Владимир, Степан, вот так, по старшинству. У стены — Павел, ближе к двери Степан. Напротив них, сердитый, даже, пожалуй, злой, расположился мой дед и брат Рукавишникова, на этот момент уже бывший Московский городской голова, Константин Васильевич.

Увидев меня, Константин Васильевич язвительно заметил:

— Вот и несостоявшийся жених пожаловал.

— И вам доброго здоровья, дядюшка, — ответил я, не обращая внимания на его тон.

Видимо, разговор о приданом Елизаветы зашел в тупик, и все эти эмоции, по большому счету, не имеют ко мне отношения. Я присел на стул рядом с дедом, посмотрел на уставленный блюдами стол, и вдруг почувствовал зверский голод.

Подвинул к себе горшочек с тушеным мясом и овощную нарезку. Пока ел, слушал. Разговор вертелся во круг доли в банкирском доме братьев Рябушинских. Дед ни в какую не хотел отказываться от акций, предлагал внести вклад, но Рябушинские тоже уперлись и ни в какую не соглашались на это.

Владимир Павлович, он же главный банкир Рябушинских, продолжил прерванную моим приходом речь:

— Иван Васильевич, одно дело, когда родственник стал акционером, и совсем другое, когда человек… — тут он сделал паузу и произнес очень почтительно и осторожно:

— Весьма нами уважаемый, но, прошу прощения, посторонний, будет решать вопросы финансового характера.

— Деловые отношения не зависят от родственных уз, — заметил Константин Васильевич.

— Правильно говоришь, Костя, — одобрительно кивнул дед.

— А, помните, я в бытность свою городским головой, сколько полезного сделал для развития вашего дела? И не забывайте, что я до сих пор имею честь быть гласным Московской городской думы, — как-то очень уж просто и спокойно сказал дедов брат. Рябушинские тревожно переглянулись.

— Константин Васильевич, — включился в разговор старший Рябушинский, — да Господь с вами! Когда это Рябушинские забывали добро, которое для нас сделали? Но как-то надо выходить из щекотливого положения, в котором мы все оказались из-за глупой выходки нашей сестры.

Я аккуратно отдал половому опустевшую посуду, взял стакан минеральной воды, сделал глоток. На столе стояли графинчики с водкой, но к спиртному никто не притронулся.

— Прошу прощения, но позвольте мне высказать мое мнение? — тихо сказал я.

Громкие голоса Рябушинских тут же смолкли. Дед вполоборота развернулся ко мне.

— Говори, Федор, — он хлопнул меня по плечу.

— То, что увезла с собой Елизавета Павловна и вы ей решили эти деньги простить, посчитав приданым — это ваше семейное право и ваши семейные дела, — начал я издалека. — Но вот те деньги, которые вы, Иван Васильевич, взяли в качестве приданого, действительно необходимо компенсировать. Акции банка братьев Рябушинских, которые попали к вам, так понимаю, вы из рук не выпустите?

Дед кивнул, соглашаясь, а его брат Константин Иванович, хохотнул.

— У меня есть встречное предложение, — я замолчал и пристально взглянул на старшего Рябушинского — Павла Павловича. — Мы сейчас вкладываем большие деньги в железнодорожное строительство. Дело прибыльное, но дорогостоящее. Правительство добавляет средства и поддерживает всячески, однако основная финансовая нагрузка ложится на акционеров и банки. Насколько я знаю, у вас интересов в этом деле нет.

— Как нет? — возразил Владимир Рябушинский. — У нас всегда есть интерес к делам, которые возможно принесут хорошую прибыль.

— Но акций акционерного общества «Алтайские железные дороги» у вас нет? — скорее констатируя факт, чем спрашивая, заявил я.

Старший Рябушинский нахмурился, а Сергей, второй по старшинству брат, ответил:

— Мы ж только недавно основали наш банкирский дом, и не можем сразу охватить все.

— Что я предлагаю, господа… — я выдержал паузу. — За акции банкирского дома братьев Рябушинских, которые остаются у вас, Иван Васильевич, — поклонился деду, — я отдам принадлежащие лично мне акции «Алтайских железных дорог», компенсируя убыток, и в то же время предоставляя вам, господа, практически те же права в нашем предприятии, какие мой дед получает в вашем.

Рябушинские переглянулись, без слов понимая друг друга.

— Слова не мальчика, но мужа, — одобрительно хмыкнул Константин Васильевич. — Ну а тебе-то. Федор, какая выгода с такого обмена?

— Самая большая выгода — это сохранить хорошие отношения с хорошими людьми, — ответил я, точно зная, что мои слова попадут в цель.

— Значит, и овцы целы, и волки сыты? — все еще хмурясь, произнес дед. — Я не против, но у меня тот же вопрос, Федя: какая твоя выгода в этом?

— Восток. — ответил я. Пожалуй, быстрее, чем требовалось. — Сейчас любые вложения в европейскую часть Российской Империи сомнительны и ненадежны. Желтороссия. Дальний Восток. Золото, нефть, да все, что угодно. Моя выгода — финансирование разведки и разработки месторождений на Востоке страны. И я буду рад как вашему участию, — я поклонился Рябушинским, всем сразу, — так и вашему, — легкий поклон Рукавишниковым-старшим. — Детали обсудим позже.

— Ну да, — несколько растерянно произнес Степан Рябушинский. — Сегодня вроде как свадьба.

Константин Васильевич после этих слов рассмеялся, а дед сердито сказал:

— Эх, Лизка, Лизка, вроде дура — не дура, а ведь и умные не такие… — и вздохнул…

Елизавета Рукавишникова объявилась спустя пару месяцев после той встречи у Кюба.

Уже лег снег, утром было еще темно и мы с дедом завтракали при свете электрической лампы. Дед за завтраком всегда читал почту. Кроме газет, Анисим приносил ему на серебряном подносе письма. Я удивился, когда дедов приказчик подошел с этим подносом ко мне. Вопросительно поднял брови и взял письмо. Я ни с кем переписку не вел, и иностранные марки и штампы удивили.

— И от кого послание? — поинтересовался Иван Васильевич, не поднимая взгляда от газеты.

— Не поверишь, от Елизаветы Рябушинской, — ответил ему.

Я был удивлен, но не более. Эта история с несостоявшейся женитьбой сейчас казалась настолько далекой, что будто и не со мной произошло все это.

— Ну-ка, почитай, что там беглая Лиззи пишет? — попросил дед. — Потом, что не для моих ушей пропусти, а остальное расскажи.

Я быстро пробежал глазами письмо. Как и предполагал, Лиззи все так же горела «счастьем народным». В письме она почему-то решила отчитаться за украденные из сейфа деньги:

— «Дорогой Федор, — прочел вслух, — могу сообщить вам, что у меня все хорошо. Я устроилась с товарищами по борьбе в Женеве. Мы живем коммуной: я и еще две подруги из Польши и Финляндии. Не беспокойся, деньги, которые я позаимствовала из сейфа своего брата Степана, все до последней копейки употреблены на работу по достижению народного счастья. Когда будет установлено справедливое правление в Российской Империи, все эти деньги будут возвращены»…

— То есть никогда, — прокомментировал Иван Васильевич, хмыкнув. — Что дальше? Вот дай-ка попробую угадать: еще денег просит?

— Угадал, — я усмехнулся и прочел дальше:

— «Федор, я знаю, что ты всегда интересовался общественными вопросами. Если у тебя есть (зачеркнуто) Нет, я прошу (зачеркнуто) Нет, я требую, чтобы ты оказал помощь нашему делу. С тобой установят связь наши товарищи в России, и я верю, что ты поможешь нашему общему делу».

— С эпистолярным стилем ей поработать бы не мешало, — прокомментировал дед. — Набили руку по-французски писать, по-русски уже и не получается, — он отложил одну газету, взял со стола другую и спросил:

— И что, устанавливали связь товарищи-то Лизкины? — и скривился, как от зубной боли.

— Нет, — ответил я. — Да и не надо мне оно.

— Подожди, установят, — нараспев протянул дед. — И полицейский департамент тоже установит. И охранное отделение. Ты б лучше сам отнес это письмо в охранку, так сказать, во избежание неприятностей.

Я отложил письмо и задумался.

Вот все, что было в моей прошлой жизни, как-то потихоньку стиралось из памяти. Да, социальные мифы двадцать первого века, существовали. Они качались, как маятник, от полюса к полюсу. От «колбасы по два двадцать и счастливом застойном времени» до «России, которую мы потеряли и хруста французской булки». Но я тогда жил вне всего этого. В моей жизни была одна цель, одна мечта, одна реальность: геология. А «линия партии» шла где-то параллельно и не пересекалась с маршрутами моих экспедиций.

Здесь, в начале двадцатого века, я понял одну простую истину: не надо никого спасать. Никогда. В любое время, даже при том же СССР, были люди, которые поднимались до самых высот, и те, кто опускался на самое дно, тоже были. И дело тут, как мне кажется, не в социальном строе, а в самом человеке.

Но сейчас у меня действительно дилемма: что делать с письмом Елизаветы? И как быть с теми «товарищами», что «свяжутся» со мной для получения денег?

В охранку с письмом Елизаветы я не пошел. Вообще как бы не сложилась история в этой жизни, против убеждений не пойдешь. А меня воротило от слова «охранка». Впрочем, как и от слова «терроризм».

Но охранка сама проявила инициативу. И новый заведующий Особого отдела Департамента полиции, сменивший Ротаева на этом посту, сам нанес нам визит. Дед предупредил меня заранее:

— К нам в гости напросился Зубатов. Ты с Сергеем Васильевичем еще не знаком, поэтому держи ухо востро и думай, что говоришь. Он как кот Баюн, так сладко мурлыкает, что моргнуть не успеешь, а он уже твой лучший друг, — дед усмехнулся. — Я таких сладкоречивых людей еще не встречал. Говорит — будто мед льется. И вязнешь в этом меду, вязнешь, как неразумная насекомая.

— Так зачем приглашал? — удивился я.

— Говорю же, речь у него как мед льется, так мне в уши залил его, что я сам не заметил, как пригласил. И соглашаться плохо было, и отказаться неудобно. То ли полицейских учат где такой манере разговора и таким подходам?

— Да нам-то с тобой что скрывать? — я пожал плечами. — Вот уж какие вопросы у охранки могут быть к тебе, не знаю. Даже предположить не могу. Ладно я, отметился с Елизаветой Рябушинской, а ты-то в чем виноват?

— И, все-таки. Федор, ты аккуратнее с ним, — попросил дед. — Этот Зубатов вполне соответствует своей фамилии. Не дай Бог, зацепится за что-то, так пока не сожрет, не отпустит. Думаю, имеет он к тебе интерес, так сказать, служебный. Вот не поверю, что письмо Рябушинской, прежде чем к нам попасть, в черном кабинете не побывали. Обычной почтой шло, так думаю, что с гарантией в охранке перлюстрировали.

Черным кабинетом называли тайную комнату в почтовом отделении Санкт-Петербурга. Такие же «комнаты» были при каждой почте в крупных городах. Не подвергались цензуре только письма Государя Императора, министра внутренних дел и начальника Департамента полиции. Все остальное вскрывалось и любое неосторожное слово могло стать причиной для расследования.

Зубатов прибыл на следующий день, к обеду. Уже начало темнеть, и я, выйдя в столовую, удивился: стол сервирован на пять персон.

— Анисим, — окликнул я приказчика, который отдавал распоряжения слугам, — кто-то еще ожидается к обеду?

— Не знаю, Федор Владимирович, — ответил приказчик, — Глафира Сергеевна передала просьбу Ивана Васильевича. Еще кого-то, кроме Зубатова, ожидают.

Я с нетерпением поглядывал на часы в холле. Признаюсь, дед заинтриговал меня.

Ровно в четыре дворецкий открыл двери и помог раздеться первому гостю. В гостиную вошел Бадмаев. Петр Александрович светился улыбкой.

Я с ним после той нашей встречи еще несколько раз пересекался, больше на приемах. Но бурят всегда просил меня показать руку, словно не до конца верил, что его методы лечения оказались столь действенными. На мои вопросы обычно отвечал уклончиво:

— Сложный случай. Я о подобном читал в старых книгах — Джут-ши — в монастыре, в Тибете. Но не думал, что мне удастся подобное увидеть своими глазами. И, тем более, что удастся снять золотую язву.

— А зачем постоянно проверяете руку? — задавал я закономерный вопрос.

— Там же читал, что золотая язва может вернуться. Но только если нарушится течение энергии Ци.

На мои просьбы объяснить понятнее, он только улыбался. Бадмаев вообще был улыбчивым человеком…

Вот и сегодня он протянул руку и я, понимая, что не для рукопожатия, положил свою ладонью вверх. Он посмотрел, потрогал пальцем то место, где был центр золотой язвы и кивнул:

— Хорошо, очень хорошо.

— Но что это вообще такое? — я задал вопрос, особо не надеясь на ответ.

Петр Александрович прищурился, от чего его узкие глаза почти пропали с лица, но ответил:

— Если хотите правду, то я расскажу вам в доступных для современного человека понятиях. В старых текстах написано так… — и он процитировал:

— «Те, которые были до нас, делали горы пустыми, превращая их сердце в пыль». А если сказать еще проще, то какая-то технологическая разработка цивилизации, которая была до нашей.

— Вы имеете в виду труды Елены Блаватской? — наиглупейший вопрос, но ничего другого на ум не пришло.

Бадмаев снова улыбнулся, но так, что его отношение к известному теософу Блаватской стало понятно без слов.

— Блаватская, как гласит русская поговорка, слышала звон, да не поняла, что звенит, — он усмехнулся. — А прочесть об этом можно на старотибетском, в дацанах, скрытых под землей.

На этом наша беседа была прервана появлением новых гостей. Вошел Набоков и тут же, следом за ним, шутовски кланяясь и кривляясь, появился мой дядюшка — Василий Рукавишников. Если Набоков, как обычно, был строго и очень аккуратно одет, то Василий казался похожим на попугая. Не смотря на морозную погоду, он был в белых башмаках с золотыми пряжками, а вместо нормальной шубы слуга помог ему снять альмавиву — длинный, развевающийся плащ с пелериной и высоким воротником. Под альмавивой был надет сюртук, ярко-красный по цвету, под ним малиновый жилет и желтая рубаха. Брюки были под цвет ботинок — белыми. На голове у Василия Рукавишникова красовался вообще невообразимый головной убор: высокий цилиндр с узкими полями и меховыми наушниками.

Набоков смотрел на него с раздражением и, когда к нему подошел Иван Васильевич, он сказал тестю:

— Прошу прощения, Василий сам навязался, ничего не мог поделать. Хочу де старика проведать.

— Не сердись на него, Владимир Дмитриевич. Какой уж выродился, таким и помрет, — так же тихо ответил дед.

Зубатов явился последним. Он вошел в гостиную и, быстрым взглядом окинув компанию, на миг нахмурился. Я пристально смотрел в его лицо и показалось, что первой реакцией было разочарование. Но — миг — и перед нами красивый, приятный в обращении, очень культурный и общительный господин, который рад встрече со всеми присутствующими.

Компания подобралась, что говорится, разношерстная.

В столовой сели за стол и приступили к еде. Согласно этикету, есть полагалось молча. Перебрасываясь фразами только во время перемены блюд, но сегодня это правило не работало. Сначала экстравагантный Василий, вдруг пожаловавшись на боль в спине, вскочил из-за стола и разлегся прямо на полу.

— Знаете ли, боли в спине, не могу долго сидеть, — промурлыкал он.

— Что ж ты, Василий, дома-то не остался? — едва сдерживая раздражение, произнес дед. — Отдыхать надо, устал от трудов своих праведных, — это он добавил уже с откровенной издевкой в голосе. — Или в Италии бы грел свою спину и что пониже неё.

— Ах, батюшка, вы не представляете, как я соскучился за границей по нашим родным березкам, — произнес он, грассируя. — И был я не в Италии в этот раз, а в Париже.

Дед сжал зубы, но ничего не ответил. Зато ответил Зубатов:

— Как там поживает господин Ротаев? — задал он вопрос Василию. — Я слышал, что вы с Леонидом Александровичем имели возможность встретиться в Париже.

— Ах, Лёня, Леня, — напел Василий, — как он счастлив, что живет в Париже, но весь в делах, в заботах.

— Куда от них, от дел-то? — эту реплику бросил Набоков.

Он с осуждением посмотрел на своего зятя, потом глянул на Рукавишникова так, будто снова просил прощения.

— Что думаете по поводу положения дел в Манчжурии? — вдруг задал вопрос молчавший до этого Бадмаев.

Но Василий не дал ему возможности отвлечь внимание от своей персоны.

— Я видел в Париже твою сбежавшую невесту, племянничек, — заявил он, все так же лежа на полу. — Елизавета Павловна прекрасно устроилась. Она была во Франции по делам, а в основном живет в Женеве. Передавала вам приветы и поклоны.

Тут Зубатов сделал пометку карандашом в блокноте, который лежал рядом.

— И что вы все пишете, Сергей Васильевич? — поинтересовался Рукавишников-старший.

— Да я, знаете ли, очерки пишу о современной жизни, — нимало не смутившись, ответил Зубатов. — Быт и нравы современного общества.

— Ну о нравах вам наверняка в доносах много интересного поступает, — заметил Василий и расхохотался.

Он явно провоцировал скандал. Но Зубатов проигнорировал его заявление. Тогда Василий Рукавишников встал, вернулся на прежнее место и нагло, в упор, уставился на Зубатова. Тот не смутился, напротив, он смотрел на Василия с каким-то изучающим любопытством, как на редкое насекомое.

— Как вы недавно верно заметили, служба у меня такая, — ответил он светским тоном. — Но сейчас мы в гостях у любезнейшего Ивана Васильевича, так что давайте оставим разговоры о моей службе. И вопрос господина Бадмаева очень своевременный. Что касается моего мнения, то я думаю, что война с Японией неизбежна.

— Витте никогда не позволит этого, — буднично, даже как-то равнодушно заметил Набоков.

— Я полностью согласен с вами, — кивнул ему Бадмаев и улыбнулся. — Война с Японией станет величайшей ошибкой.

Рукавишников молча ел, не вступая в разговор.

— А вы, Федор, что думаете по этому поводу? — Зубатов испытывающе посмотрел на меня.

— Согласен с Петром Александровичем, — я слегка склонил голову, глядя на Бадмаева. — Война абсолютно невозможна. Даже географически уже сложно перебросить в Манчжурию наши войска. Победить в этой войне у Российской Империи нет ни одного шанса. Дальневосточный театр военных действий — это в первую очередь флот, — ответил ему.

— Да Бог с вами! — возразил мне Набоков. — У нас там первоклассная крепость Порт-Артур! А тихоокеанская эскадра?

— Витте пытается играть честно, пытается договориться с японцами. Если Россия откажется от притязаний на Корею, то это вполне достижимо, — продолжал настаивать я.

— А вы разумный молодой человек. Федор Владимирович, — похвалил меня Зубатов и хотел еще что-то добавить, но помешал Василий.

Он снова вскочил со стула и растянулся на полу. Рукавишников не выдержал.

— Васька! — рявкнул он басом. — А ну вон из моего дома!

Забыв про трость, дед вскочил на ноги, схватил сына за шиворот, и буквально выволок из столовой. Набоков прикрыл ладонью глаза, а Зубатов заметил:

— Протест против родительского произвола иногда принимает причудливые формы, — он повернулся ко мне и задал вопрос в лоб:

— Я слышал, что у вас остались связи с друзьями вашей бывшей невесты?

— Слышали или читали в ее письме, которое я получил намедни? — парировал я.

Зубатов довольно улыбнулся.

— И читал тоже, — ответил он, совершенно не смутившись. — Цензура-с… Никуда она не исчезла, и не исчезнет. Вы могли бы завтра заехать ко мне на Гороховую два для обстоятельного разговора? Сильно уж беспокоит просьба Елизаветы Рябушинской.

— К сожалению, Сергей Васильевич, завтра Федор отправляется на Алтай. Ему предстоит подготовить припасы для экспедиции. Так что только по возвращении, — Рукавишников вернулся в столовую и слышал конец разговора.

— Какая жалость! Хотя вы правы. На Гороховой встречаться не очень удобно, слухи пойдут, — тут же пошел на попятную начальник Особого отделения Департамента полиции.

Обед закончился скомкано. Но я, помимо настойчивого приглашения Зубатова явиться на Гороховую улицу, я получил еще одно — от Бадмаева.

— Зайдите ко мне в удобное вам время, — сказал он. — Мне хотелось бы еще раз поработать с вами, закрепить результат.

Вечером я прогулялся с Волчком по парку. Погода хорошая, в кои-то веки видны звезды. Снег хрустел под ногами. Но я был еще под впечатлением от разговора с гостями.

Когда вернулся, Иван Васильевич, который обычно ложился спать рано, ждал меня.

— Вот что, Федор, отправляйся-ка ты отсюда. От греха подальше — целее будешь, — сообщил он мне. — Знаю, что через месяц ехать собирался, но что-то мне подсказывает, что если задержишься, будут неприятности.

— Дед, ты накручиваешь себя, — попытался успокоить старика. — Ну что такого может быть? Да мало ли как сложатся обстоятельства? Силком работать на охранку меня никто не потащит.

— Молод ты еще, не знаешь, какие подлые приемы и способы у них есть, — дед вздохнул, встал.

Я заметил, что сделал он это с трудом, опираясь на трость сильнее обычного.

— Давай завтра вместе посетим Бадмаева? — предложил ему. — Что-то не нравишься ты мне в последнее время. Ведь вижу, болеешь, почему молчишь?

— Вечно жить все равно не буду, — проворчал старик. — А к Бадмаеву заедем, разговор у него ко мне, как сообщил, очень серьезный.

Утром, вернувшись после прогулки с Волчком, я обнаружил деда в кабинете. Там же находился господин самого обычного вида. Лицо приятное, но совершенно не запоминающееся. Одет тоже просто — мещанин, да и только.

— Федор, познакомься, это господин Серебряков, частный сыщик, — представил гостя дед и тут же попросил:

— Продолжайте, Тихон Тимофеевич.

Сыщик кашлянул и хрипловатым голосом доложил деду:

— Как удалось выяснить, уже давно, кстати, человек, найденный на берегу пруда, был самым отъявленным головорезом в Санкт-Петербурге. Иосиф Григорович, или, как его называют в преступном мире, Ёся Налим. Ну как, головорезом? Сам не убивал, но организовывал все тщательно. Подкупал слуг, посылал убийц, но брал за свои услуги дорого. Очень дорого. Полиция его никак не может схватить… — он снова кашлянул, и поправился:

— … не могла схватить за руку. Но вот кто стрелял в него, выяснить так и не удалось. Однако все нити ведут к вашему сыну — Василию Рукавишникову. Сам он этим лично не занимается, но есть у него подручный — некто Иван Кузьмин. И благодаря допросам прислуги в доме Набоковых, где Василий Иванович постоянно останавливается, удалось выяснить, что этот Кузьмин, накануне событий в вашем доме, встречался с Ёсей. Одна их горничных подслушала их разговор. Но все обиняками, впрямую они не говорили, имен не называли. А девушка была напугана, и полиции ничего не сказала во время расследования тех событий, — Тихон Тимофеевич положил на стол картонную папку. — Здесь весь отчет, можете ознакомиться. Мне еще будут поручения?

— Следите за Василием, месячное содержание я вам оставляю, — Иван Васильевич прошел к сейфу, достал несколько ассигнаций и положил их на стол перед Серебряковым.

— Благодарствую, — сыщик поклонился, взял деньги, пересчитал купюры и убрал во внутренний карман пиджака. — Разрешите откланяться?

Дед махнул рукой, отпуская его.

— Эх, Федор, вот точно в тайге среди волков проще выжить, чем тут, среди людей, да еще когда ты при деньгах, — он вздохнул.

Последнее время Рукавишников сильно сдал и это меня очень беспокоило.

— Дед, почему ты ничего не делаешь? Тебя хотели убить, подлили отраву, ты знаешь кто — и молчишь? — возмутился я.

— Эх, Федя, Федя… — Рукавишников встал, подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру и долгим взглядом посмотрел на снежную круговерть за стеклом. — Ты пока не знаешь, что такое родная кровь. Да он убивать меня будет, я не стану противиться. Сын, все-таки. Пошуметь на него могу, взбучки дать, да и все, пожалуй. Дома хотел сыновьям построить — Володе и Ваське… Я ведь Рожествено для твоего отца купил и полностью переделал. Думал, будет старшему сыну наследство. Говорили мне, что дом проклятый, что построен на развалинах дворца, где Петр Первый своего сына Алексея замучил. Не поверил. Батюшку пригласил — освятить дом. Думал, что этого достаточно. А вон как вышло. Твоего отца запер здесь, он за три дня сгорел в лихоманке. Василий во что превратился — убил бы собственными руками. — он стоял ко мне спиной и я видел, как тяжело дается Рукавишникову эта исповедь: спина его сгорбилась, плечи опустились, руки мелко дрожали.

Я не перебивал старика, не задавал вопросов. Понимал — ему просто надо выговориться, не каждый день узнаешь, что твой сын хочет твоей смерти.

— Пока маленькими были, я для них тут гимназию настоящую открыл, частную. Крестьянских детей в ней тоже учили, но во вторую смену, когда мои заканчивали уроки. Театр поставил свой, чтобы разностороннее развитие было. А вон как вышло… Супруга моя покойная, Ольга Николаевна, часто говорила, что строг я с ними, что боятся меня так, что ночами кричат. А я их просто в узде держал, в строгости, чтобы не забаловали. Как такое чудовище могло у меня вырасти? Грех так родного сына называть, но слов других для него не подберу…

— Дед, поехали к Бадмаеву? — предложил ему, чтобы отвлечь от тяжелых мыслей. — Тебе бы еще врачам показаться.

— Да ну их, этих врачей, — махнул рукой дед, поворачиваясь ко мне. — Только деньги тянут, а толку с них. что с коновалов. Да коновалы некоторые побольше иных профессоров понимают… А в дорогу все-таки собирайся. Васька не поехал на зиму в Италию, хоть он наши зимы ненавидит всем своим черным сердцем. А это значит, что замыслил недоброе. Гадость какую-то готовит. Ты, Феденька, не забывай, что ты у него как кость в горле стоишь. И, вот что, ты хоть револьвер с собой бери, мало ли какая оказия случится?

— Не каркай, дед. А на Алтай буду рад отправиться, — не стал с ним спорить, самому хотелось покинуть каменный мешок Санкт-Петербурга. — Вот только к Бадмаеву заеду, потом с Настей попрощаюсь и сразу начну сборы. Ты со мной?

— Нет, не сегодня, — дед махнул рукой. — На днях нанесу визит, — и тут же перевел разговор в другое русло:

— Что, оскорбилась твоя Настасья? Не идет за тебя замуж? — скорее утверждающе, чем вопросительно произнес Иван Васильевич.

Я счел его слова риторическими и не ответил.

После завтрака вышел на улицу, запряженные сани с кошевой уже стояли у крыльца. Кучер, закутанный в тулуп, с надвинутой по самые брови меховой шапкой, показался мне незнакомым, но я никогда не вникал в хозяйственные дела. Прислугу нанимали и увольняли экономка Глафира Сергеевна и вездесущий Анисим.

— В Санкт-Петербург, — распорядился я, запрыгнув в сани.

Не доезжая до главных ворот, кучер натянул поводья.

— Тпру! — крикнул он.

— В чем дело? — спросил его, но в то же время нащупал в кармане револьвер.

Дед сегодня своими опасениями достаточно накрутил меня. Кучер обернулся и я заметил, как под тулупом блеснули пуговицы форменной шинели. Его физиономия, красная с мороза, была совсем не простонародной.

— Господин Зубатов распорядился охранять вас, — сообщил «кучер». — А в случае, если с вами свяжутся инсургенты, принять меры.

— Это совершенно лишнее, — сердито произнес я, но возвращаться за своим кучером не стал — охранка как комары, сколько не отмахивайся от них, все равно зудят где-то рядом. — Гони в Санкт-Петербург, — приказал ему.

Прежде чем тронуть сани с места, «кучер» виновато произнес:

— Вы не серчайте, Федор Владимирович, но эсеры обязательно выйдут на вас. И нам очень надо, чтобы они не ушли с этой встречи.

«Зубатов переходит все границы», — подумал я, закипая. Но — посмотрим, чем все это закончится.

— Гони на Поклонную гору, на Ярославский, — приказал полицейскому чину довольно резко, но если он взялся играть роль моего слуги, пусть привыкает.

Обычно дорога от Рождествено до Санкт-Петербурга занимала полтора — два часа, но сегодняшний «кучер» плохо управлялся с лошадьми, плохо знал дорогу, и пару раз вообще съехал с санного пути в сугробы на обочине.

— Ты бы, прежде чем вожжи в руки брать, потренировался бы что ли? — сердито отругал его.

— Господин Рукавишников, так некогда было, — виновато оправдывался полицейский. — Господин Зубатов вчера уж почти к ночи приказ передал. Выполняю вот.

— Плохо выполняешь, — рявкнул я.

Остаток пути ехал молча. Раздражение улеглось, и я пытался просчитать, какие действия предпримет заведующий Особого отдела Департамента Полиции. Подкуп со мной не сработает, хотя… всяческое содействие в моих планах предложит — это как минимум. И получит вежливый, но непреклонный отказ от меня — это тоже как минимум…

У дома-пагоды сотрудник полиции остановил сани. Я быстро вошел в дом, кинул шубу на руки молодому послушнику, прошел в ту самую комнату, где Петр Александрович избавил меня от золотой заразы.

И почему-то совсем не удивился, увидев рядом с Бадмаевым Зубатова.

Он сидел на низкой скамеечке, рядом с бурятом. Петр Александрович кивнул своему молодому помощнику и тот молча забрал со стола опустевший чайник. Видимо, не первый за то время, что Зубатов находится в «гостях».

Сергей Васильевич в своем элегантном костюме и с тщательно завязанным галстуком был похож, скорее, на выходца из купеческой семьи, чем на полицейского. Идеально выбритый подбородок, «гусарские» усики, доброжелательная улыбка — на первый взгляд очень приятный и добродушный господин. Но вот взгляд у него был цепким, изучающим, на это я еще вчера обратил внимание. Профессия накладывает отпечаток, и как бы Зубатов не старался, «охранка» так и лезла из него.

— Сергей Васильевич, неожиданная, но не скажу, что приятная встреча, — обратился к заведующему Особым отделом Департамента полиции, сначала поздоровавшись с Бадмаевым.

— Я не задержу вас надолго, — совершенно не смущаясь, заявил Зубатов и попросил хозяина дома:

— Петр Александрович, вы позволите переговорить с господином Рукавишниковым с глазу на глаз?

Бадмаев, все с той же безмятежной улыбкой, слегка склонил голову, выражая согласие, встал и вышел.

Я смотрел на Зубатова прямо, сам не начинал разговор и вообще никак не проявлял инициативу.

— Что ж, перейду сразу к делу, — устав ждать, начал он. — То, что эсеры с вами свяжутся, нет никакого сомнения. И у меня предложение… — он выдержал паузу, явно ожидая вопроса, но я снова промолчал. — Нужно, чтобы вы вошли к ним в доверие. Стесненность в средствах у эсеров постоянная. Тяга к разрушению тоже. Усугубляется их опасность для общества тем, что эсеры считают себя наследниками народовольцев и первомартовцев. Семь покушений на Государя Императора Александра Второго, Царя Освободителя не дают им покоя. Что прискорбно, эсеры не так давно от слов перешли к очень активной деятельности. Это убийство Сипягина, это покушение на Харьковского губернатора князя Оболенского, это еще ряд подобных бесчеловечных актов. И это только начало… — Зубатов помолчал, давая мне время «прочувствовать» всю глубину опасности и степень доверия, которое он мне «оказывает». — Нам очень нужна ваша помощь, как верноподданного Его Императорского Величества, да и просто как здравомыслящего и благомыслящего человека. Я прошу вас, когда на вас выйдут по рекомендации Елизаветы Рябушинской, не только не отказывать в помощи, но и проявить живейший интерес к их организации. От нашего Департамента вам будет обеспечена всяческое содействие в продвижении ваших дальнейших планов, — и он снова выжидательно замолчал.

— А вы не боитесь, что я начну играть двойную игру? — спросил его. — Что меня действительно заинтересуют вопросы социального переустройства жизни? — я все так же смотрел ему прямо в глаза.

Зубатов опустил взгляд, усмехнулся и ответил:

— Не думаю, что при таких деньгах, и том блестящем будущем, какое вас ожидает, вы, Федор Владимирович, будете рисковать своим положением.

— Вы что, даже не допускаете мысли, что может случиться повтор дела Судейкина? — спросил его в лоб.

Я специально упомянул об этом деле. Когда народоволец Дегаев несколько лет был двойным агентом, завербованным лично подполковником Судейкиным, выдал многих народовольцев, в том числе Веру Фигнер и фактически способствовал ликвидации всей сети подпольных народовольческих групп. Был разоблачен как провокатор и условием прощения от товарищей по борьбе стало участие в убийстве его куратора — Судейкина.

— Вы-то откуда об этом узнали? Это секретные сведения и к вам попасть они не могли, — в голосе Зубатова послышалась растерянность.

— Земля слухом полнится, — неопределенно сказал я, — вы же сами назвали меня умным человеком, — вернул ему его слова. — Слушать, наблюдать, сопоставлять факты — это как раз задача умного человека. А вот ввязываться в сомнительные предприятия, даже во благо Российской Империи, это глупый поступок. Вы правильно отметили, что у меня блестящее будущее. Пусть оно таким и останется — без грязных пятен.

— Ну что ж, на прямой вопрос — прямой ответ, — Зубатов встал, коротко кивнул мне и направился к дверям.

— Да, и своего человека уберите, — сказал ему вслед. — Как вчера вам имел честь сообщить Иван Васильевич, я в ближайшее время отбываю на Алтай, и заниматься любыми встречами мне некогда. Не тратьте зря время своих подчиненных, даже если эсеры захотят со мной встретиться, у них не будет для этого возможности.

Зубатов оглянулся, посмотрел на меня с некоторым раздражением.

— Вынужден признать. Что вы правы, — процедил он сквозь зубы и тут же молча вышел за дверь.

— Он не привык терпеть поражение, — услышал я спокойный голос Бадмаева. — Вы только что приобрели себе врага.

Бурят стоял у противоположной стены и, видимо, слышал весь разговор.

— Кто враг, а кто друг — это жизнь покажет, — я пожал плечами.

— Вы правы, господин Рукавишников. Что люди, что страны, — он переставил на столе ритуальные предметы, поменяв местами поющую чашу и статуэтку Будды. — Государства так же не знают, не станет ли сегодняшний друг и союзник завтра смертельным врагом…

— Страшные и печальные дела грядут, — после паузы продолжил Бадмаев, усаживаясь на подушку к низкому столику. — Российская Империя слишком погружена в дела Европы. И это при том, что имеет все возможности для объединения азиатских народов, во имя развития на Востоке… И есть много людей в России, которые это понимают. Но обольщение Европой не дает увидеть истину.

— К сожалению, — ответил я кратко.

— Ваши экспедиции с Обручевым и Вернадским дают надежду на поворот к Востоку, — продолжил Бадмаев, — но пригласил я вас не за этим. Дайте руку, — попросил он.

Я протянул ладонь.

Бадмаев открыл чашку Петри с изрядно подросшей золотой субстанцией. Набрал в пипетку немного и капнул мне на ладонь. Я дернулся, почувствовав невыносимый холод.

— Тихо, тихо, — прошептал Бадмаев. — Не беспокойтесь.

Капля собралась, как шарик ртути, начала двигаться по кругу и замерла в центре ладони. Бадмаев осторожно подцепил ее бронзовой иглой — капля сдвинулась и вернулась на место. Он повторил — с тем же результатом. Тогда бурят осторожно развернул мою ладонь над чашкой Петри и просто стряхнул туда золотую каплю.

— Ты можешь яд в руках нести, пока шипом не ранишь кожу, — продекламировал Петр Александрович. — Избегнуть злобы тот лишь сможет, в ком зло не может прорасти…

— Это руководство к действию? — спросил я.

— Это руководство к жизни, — ответил Бадмаев.

Он помолчал, щелкнул пальцами. В тот же миг открылась дверь, вошел молодой бурят с небольшим серебряным чайничком и двумя пиалами в руках. Он разлил чай, и так же бесшумно удалился.

— Я хотел посмотреть, как вы поведете себя перед искушением, — продолжил бурят, улыбаясь. — Именно поэтому предложил Зубатову устроить встречу с вами в моем доме.

— Давайте я сам предположу, в чем ваш интерес, господин, Бадмаев? — предложил я и бурят кивнул, продолжая ласково улыбаться.

— Сейчас Китай расколот. Европейские державы режут его на куски. Тибет фактически под контролем англичан. Ваш интерес — объединенный Китай и освобожденная Лхаса, — начал я.

Лицо Бадмаева по мере того, как я говорил, менялось. Улыбка сошла с лица, взгляд стал серьезным, цепким.

— Продолжайте, — попросил он.

— Свободный Тибет — для вас это духовная цель, как для христиан освобождение Иерусалима. Но справиться с англичанами у вас нет материальных ресурсов, — я немного помолчал, подбирая слова. — Заметьте, я говорю не про деньги, а про политическое значение и физическую военную силу. Сделать это может только Российская Империя, но не при Николае Втором. Государь Император слишком мягкий и слишком податливый. Война с Японией, слухи о которой буквально витают в воздухе, ухудшит и без того сложную ситуацию. Фактически, столкнутся лбами две страны, которые, каждая по отдельности, могли бы помочь вам. Номинально Тибет находится под властью Китая, а Китай сейчас рвут на части. И вам, господин Бадмаев, совершенно все равно, с чьей помощью — России или Японии — объединится Китай. Вы — серьезный игрок на политической арене, — продолжил я, — вы хороший аналитик и прекрасно знаете, что происходит, — я усмехнулся и добавил:

— Вы куда яснее представляете происходящее, чем тот же господин Зубатов.

— Вы тоже, — заметил бурят. — Пока все правильно, но это только маленькая часть большой картины, — кивнул Бадмаев, делая глоток чая. — Зубатов слишком полицейский, он слишком мелко мыслит. Но сторожевой пес и не должен думать — он должен охранять.

— Эсеры вас не интересуют, вы больше склоняетесь к поддержке другого движения. Я сильно ошибусь, если предположу, что буддисты серьезно присматриваются к социал-демократам?

— Совершенно не ошибетесь, — ответил Бадмаев. — С их идеей мировой революции и освобождения народов Востока можно работать.

— Цинично, — заметил я.

— Нет такого понятия — цинично. Есть карма. И, как говорят китайцы — дао — путь. Твой путь привел тебя сюда, — Бадмаев перешел на «Ты», сокращая дистанцию в разговоре. — Я вижу кто ты, но еще нет у тебя осознания твоего пути. Без цели не происходит рождения, а ты дважды родился. Тебе надо понять — зачем, — он посмотрел на меня с непонятным выражением в глазах. — А мы будем рядом, — добавил Бадмаев.

Он взял жезл и провел им по чаше. Чаша запела, застонала, зашептала сотнями голосов.

Я встал и, не беспокоя бурята в его медитации, вышел.

«Кучера» в своих санях не обнаружил. Зубатов исполнил свое обещание? Порадовался. Взял вожжи в руки и сани тронулись с места.

Погода немного установилась. Хотя свинцовое небо все еще было низким, но ветер стих, а метель, которая казалась неизбежной с утра, так и не началась.

Я размышлял о Бадмаеве. Закономерно, что те люди, о которых писали в учебниках, сыграли, конечно, свою роль в истории моей страны, но сколько таких вот, неясных, невидных «игроков», как Бадмаев?

Положение дел на Востоке действительно серьезное. Даже не смотря на все старания Витте, война с Японией будет. И главную роль в раздувании конфликта играют обыкновенная жадность и непомерные амбиции. Генерал Алексеев, внебрачный сын Александра Второго, который был наместником на Дальнем Востоке, ничего не может противопоставить Безобразову — правнуку графа Орлова. Уже началась организация частных армий, уже наняты казаки, которые несут охрану лесных угодий на реке Ялу и защищают русских поселенцев от хунхузов — китайских бандитов.

Безобразов получил концессии — или исключительное право на разработку — на реке Ялу, причем на корейском берегу реки, что очень не нравится Японии.

Итогом русско-японской войны для Российской Империи станет потеря Курил и половины Сахалина. И самым главным последствием будет революция девятьсот пятого года. Дальше кровавое воскресение, восстание Черноморского флота, террор эсеров, выход на сцену кровавого театра революции большевиков. Но страшнее всего то, что полностью обрушится престиж царской семьи и вообще императорской власти.

Да, Алтай все-таки самое спокойное место в Российской Империи. По крайней мере, пока. Но выбирать сторону мне все равно придется…

Постепенно поток моих мыслей принял другое направление.

Покушение на деда не давало покоя. Но что делать, если сам Иван Васильевич не хочет дать ход расследованию? А сейчас я уеду, и дед останется совсем один. Анисим, конечно, верный друг, но что он сможет сделать? Нанять деду охрану? Иван Васильевич вряд ли на это согласится. Попробую убедить его. Или уговорить поехать со мной? В любом случае, вопрос надо решить.

Так незаметно доехал до Оренбургской улицы. В Общине Святого Георгия меня уже знали и Настю позвали сразу же. Она вышла при полном параде, уже одетая для прогулки. В шубке, на голове маленькая меховая шапочка, поверх повязан тонкий пуховый платок, в руках муфта.

— От тебя глаз не отвести, на Снегурочку похожа, — я улыбался, любуясь девушкой.

— Марфа бы сейчас меня увидела, от злости бы померла, — рассмеялась Настя. — Сказала бы: «Ишь как забогатела, когда я тут с голоду помираю», — но тут же улыбка погасла, Настя нахмурилась и вздохнула. — Как она там? Жива ли?

— Добрая душа ты Настя. Но твоей Марфе на каторге самое место, — ответил я.

Предложил ей руку и мы тихо пошли к Неве.

— Ты знаешь, Федя, никак не привыкну к Санкт-Петербургу. На Алтае зима суровая, но там так много солнца! — воскликнула Настя, подняв голову вверх. — А здесь небо давит, низкое такое, что порой кажется — вот на голову упадет.

— Поехали со мной? — предложил ей спонтанно. — Я на днях в Барнаул отправляюсь.

— Что ты, Федечка, как я могу учебу бросить? — воскликнула она. — Я стараюсь, читаю много, в больнице работаю. Знаешь, мне так жалко людей, порой мучается человек, а мне самой больно, и так помочь хочется.

— Настенька, это похвально. Но не забывай, ты лечишь не человека, а болезнь. Если каждую боль как свою будешь принимать, душа выгорит.

— Не выгорит, она у меня большая! — воскликнула Настя и, раскинув руки так, будто хотела обнять весь мир, рассмеялась.

— Так что, пойдешь за меня замуж? — в который раз предложил я.

— А ты меня любишь? — она серьезно посмотрела мне в глаза.

Ее взгляд был таким же темным, как свинцовое небо над нами.

— Люблю, — ответил я так же серьезно. — И боюсь тебя оставить одну.

— Я выйду за тебя замуж, — ответила она. — Но только когда закончу курсы.

И что с ней делать?

— Я ведь не запрещаю тебе учиться, — я вздохнул. — Чего ты боишься?

— Федя, ну ты сам подумай, кто ты и кто я? — она снова замкнулась. — Проводи меня домой, — вдруг попросила девушка.

Какое-то время шли молча.

— Знаешь, я в церкви была вчера, свечи за упокой души батюшки, братьев, племянника поставила. Молилась долго, совета просила у Богородицы, — тихим голосом сообщила она. — Я хотела позабыть о твоей неудачной женитьбе, но у меня ничего не получается. Только когда в больнице работаю, не думаю об этом. А так сердце постоянно болит. Ведь если бы Елизавета Рябушинская не сбежала, ты бы так и женился на ней.

Настя нахмурилась, лоб прорезала тонкая морщинка. Я молчал, возразить на это было нечего.

— Настя, но не женился ведь? Нельзя же всю жизнь казнить меня за это? — воскликнул я, понимая, что не те слова говорю.

Некоторое время шел молча. Потом серьезно, стараясь достучаться до девушки, произнес:

— Настя, порой не сделаешь что-то, оставишь на потом, а это «потом» так никогда и не наступит. Подумай об этом, — я остановил ее, взял за плечи и притянул к себе.

Настя не сопротивлялась. Она положила голову мне на грудь и тихо сказала:

— Люблю я тебя, Федя, всем сердцем люблю. Но давай подождем?

— Ох. Доведешь ты меня до греха! Украду тебя, как это на Кавказе джигиты делают, а кто против — тех зарэжу! — пошутил я.

Настя расхохоталась. Стукнула меня по груди ладошкой.

— Ой и дурной ты, Федя! Ну все, пришли, — девушка повела белым валенком по снегу, раздумывая о чем-то. — Знаешь, а будь по-твоему. Приедешь — пойдем венчаться.

Я поцеловал ее, и Настя, смутившись, отстранилась и побежала к крыльцу.

— Ох, добалуешься! — услышал я за спиной.

Ко мне приблизилась одна из сестер, с охапкой дров в руках. Она сердито глянула на меня и покачала головой.

— Вам помочь, матушка? — предложил ей.

— Себе помоги, — сердито ответила сестра милосердия и прошла мимо.

Я вернулся к саням. Возле них стоял разносчик с лотком.

— Барин, купите свистульку, детям радость, мне копеечка, — затараторил он.

— У меня нет детей, — отмахнулся от него.

— Ну нет, так будут. На будущее купите, — и тут же, понизив голос до шепота, сообщил:

— Вас ожидают в трактире на Сенной.

— Кто? — я задал вопрос, хотя ответ уже знал: «друзья» Елизаветы Рябушинской.

Разносчик так и ответил:

— Друзья, — и, беспокойно зыркнув по сторонам, добавил:

— Если хотите, я вас провожу. Трактир «Лондонъ».

— Да уж не надо, сам доберусь, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Кого спросить?

— К вам сами подойдут, — ответил разносчик и пошел прочь.

На крыльцо вышел молодой прислужник Бадмаева.

— Парень, присмотри за лошадьми? — попросил его.

Бурят молча кивнул.

Я направился в сторону Сенной площади. Сейчас, в тысяча девятьсот втором году, Сенная была не фасадом, а задворками Санкт-Петербурга. Трактиров здесь много, все больше в подвальных или полуподвальных помещениях.

Трактир «Лондонъ» не исключение. Он располагался в полуподвале углового дома, на стыке Московского проспекта и Садовой улицы.

Я хмыкнул, посмотрев на вывеску: иронично, ничего не скажешь! На ржавых петлях, противно скрипя на ветру, покачивалась металлическая пластина, на которой облупившейся от времени краской было написано название. Еще можно было разобрать «Трактиръ Лондонъ» — и остатки когда-то золотистого самовара рядом с сейчас почти неразличимым довольным англичанином. От англичанина на вывеске остались только усы с зубастой улыбкой и трубкой в углу рта, и непомерно высокий цилиндр, намалеванный черным.

Спустился по обледеневшим ступеням вниз, не решаясь взяться рукой за скользкие перила. Дверь, обитая старой рогожкой, отворилась с таким усилием, что показалось — не хочет впускать.

Я все же вошел. Огляделся.

Сводчатый потолок низко нависал над головами. Когда-то был побелен, но сейчас закопчен до черноты. Видимо, долгое время трактир освещался керосиновыми лампами. Сейчас горели две электрические лампы, но свет падал только на середину зала, углы оставались темными.

Оштукатуренные стены, видимо, тоже когда-то сверкали свежей побелкой, но сейчас были затерты спинами посетителей едва не до кирпича.

Опилки на полу были не свежими, их меняли раз в день, перед началом работы. Я осторожно прошел по грязному месиву к тяжелому, исцарапанному столу. Осмотрелся.

Народу много. Общий гул походил на жужжание пчел в улье. Иногда раздавались пьяные возгласы. За соседним столом спал пьяный извозчик, уронив голову в тарелку с остывшими щами.

Пахло здесь кислой капустой, мокрыми портянками и жареным луком. Мимо прошмыгнул половой с чайником в одной руке и сковородой, на которой шкворчала яичница, в другой.

Обслужив посетителя, он метнулся ко мне.

— Чего изволите? — произнес половой, ловко обходя чью-то вытянутую в проход между столами ногу.

— Чаю, — попросил его.

Половые здесь были главными людьми после хозяина. Они наливали, подавали, считали (и обсчитывали, чего уж греха таить). Буянов могли вышвырнуть из трактира, или, в минуту особой милости, могли дать в долг до завтра, правда, не забыв взять что-нибудь в залог…

Половой поставил на стол маленький заварочный чайник и рядом большой — с кипятком.

— Можем и самовар организовать, если барин пожелает, — предложил он.

— Нет, барин без самовара обойдется, — ответил ему.

— Могу расстегаев к чаю предложить, свежие, с пылу с жару, — не унимался он.

— Только чай, и можешь быть свободен, — отмахнулся от него.

Тут же подскочил другой, с подносом, на котором стояла сверкающая чистотой чашка и блюдце с колотым сахаром.

— Может, господин, на чистую половину пожалуете? — угодливо кланяясь, предложил этот половой. — Специально для вас заварили караванный чай, только позавчера из Кяхты доставили.

— Я долго не задержусь, — кивком отпуская полового.

Налил чай, отметив, что мне заварили хороший, китайский.

На стойке орал граммофон. Возле него стоял человек, менял пластинки и периодически подкручивал ручку. Из граммофонной трубы вылетали звуки «Комаринской».

Я прихлебывал чай, наблюдая за дверью. Люди входили и выходили.

Странное место для встречи с эсерами, которые находятся в подполье. Не на конспиративной квартире, не в гостинице, а здесь — в дешевом трактире.

Почему именно здесь? Не поговорить, не надавить на меня, и вообще все те методы, которые эсеры применяют для «обработки» богатых людей, здесь, в окружении мелькающих посетителей, будут бесполезны. Наверняка в трактире могут находиться филеры, которых сложно будет заметить. Странно все это.

От группы вошедших мужчин, по виду простых работников с ближайших мастерских, отделился тощий, высокий парнишка. Одетый чисто, но бедно. На голове большой картуз, не по погоде. Козырек закрывал поллица. Из-за ушей торчали пряди светлых, неровно обрезанных кудрей. Парень подошел к моему столу, сел напротив и сдвинул картуз на макушку, открывая лицо.

Я поперхнулся чаем.

Напротив меня сидела Рябушинская.

— Елизавета Павловна, это что за маскарад? — спросил ее, после того, как прокашлялся. — Не далее, как сегодня я получил от вас письмо из Женевы?..

Она улыбнулась.

Амне стало понятно, почему стало понятно, почему встречу назначили здесь. Потому что кроме Елизаветы со мной никто разговаривать не собирался. Хотя ее соратники наверняка внимательно наблюдают за нами, сидя где-то неподалеку. Страхуют на всякий случай.

— Письмо? — Рябушинская хлопнула длинными ресницами и улыбнулась. — Екатерина Константиновна его отправила, уже после моего отъезда, — Лиззи замолчала, подождала, пока моментально подскочивший половой поставит еще одну чашку, потом продолжила:

— Я уже месяц в Санкт-Петербуге.

Я молчал, разглядывая ее прежде холеные руки. Теперь они огрубели, на коже виднелись следы химических ожогов. Но когда она заговорила, я даже порадовался за сумасбродку.

— Ты знаешь, Феденька, я счастлива! Наконец-то я занимаюсь тем делом, которым всегда мечтала заниматься: борьбой за счастье народа! — восторженно рассказывала она, а я отмечал, что говорить Рябушинская стала намного тише, чем прежде. — Федор, ты не представляешь, какое это счастье участвовать в таком гигантском деле! Мы уже ликвидировали одного тирана, правда я в этом не участвовала, но в других акциях я буду участвовать непременно!

— Рад, что ты нашла себя. Но давай сразу к делу? Я зачем тебе понадобился? — задал закономерный вопрос.

— Мы вытащили много товарищей — с каторги, из ссылки. И нам нужно переправить их в надежные места за границу. На это нужны деньги, и очень много денег, — она посмотрела на меня так, будто мы по прежнему собираемся венчаться. — Я же помню, как ты меня любил, — здесь я иронично поднял бровь, но Лиззи на это не обратила внимания. Насколько я помню, она вообще не чувствовала сарказма.

— И во имя нашей любви, я прошу тебя помочь… нет! Я прошу тебя принять участие в нашей борьбе! — и замолчала, выжидательно уставившись на меня.

— Елизавета Павловна, насколько я понимаю, вы о своей «любви» позабыли в день своего побега, — напомнил ей.

— Отнюдь! Я считаю, что своим побегом я посрамила поповские предрассудки и еще раз заявила о нашей любви! Теперь мы можем жить, как свободные люди, — возразила она и тут же перешла к решительным шагам:

— Я не приглашаю тебя в коммуну, потому что ты еще нравственно не созрел, еще много в тебе темного патриархального. И ты нужен нам здесь.

«Хуже просто дуры — дура идейная», — подумал я, вздыхая. Но вслух спросил как можно вежливее:

— Для чего именно я вам нужен… гм… «здесь»?

— Как⁈ — удивление Елизаветы было таким неподдельным, таким искренним, таким возмущенным. — Для зарабатывания денег на нужды революции!

— Лиззи, я сейчас заплачу за чай, — достал портмоне, вытащил все, что там было, и положил ассигнации на стол. — Что останется, можешь забрать себе. Но — это все, что я могу для тебя сделать. Больше ко мне не обращайся.

Я встал, посмотрел в ее растерянное лицо — надеюсь, в последний раз — и покинул трактир.

И только на улице, когда возвращался к дому Бадмаева, меня пробрал смех. Однако я действительно был рад за Елизавету. Девушка приняла решение, последовала ему, и не сожалеет об этом.

Но мне с эсерами точно не по пути…

Вечером рассказал деду о встрече с Рябушинской. И о том, что мне предложил Зубатов, тоже рассказал.

— Держись от них подальше. И от той, и от другого, — строго произнес Рукавишников. — И вообще, как можно скорее собирайся и езжай отсюда.

— Дед, что я думаю, давай охрану тебе наймем? Ну не могу я тебя здесь одного оставить, хоть убей!

— Ну-ну, ты что, хочешь, чтобы я опозорился, как граф Лев Николаевич Толстой⁈ — воскликнул дед и рассмеялся. — Он нанял… точнее, жена его, Софья Андреевна, наняла чеченцев для охраны Ясной Поляны. Так сейчас все газеты это обсуждают. И было бы от кого охранять графа? Своих же мужиков боится. Тьфу! А пишет-то, пишет о них… Вот тебе и добрый барин. На публику травку-то покосить — дело нехитрое, а вот чтобы люди тебя уважали, так это ой как постараться надо. Не стану я позориться.

Вот и весь разговор.

Как не старался убедить, как не уговаривал, Иван Васильевич был непреклонен.

Утро следующего дня было обычным: прогулка с Волчком, завтрак. Потом мы с дедом занялись бумагами. В кои-то веки старик решил разобраться со старыми делами.

К двенадцати часам пополудни прибыл нотариус. Я не знал об этом, хотя с самим нотариусом знаком давно, еще с той поры, когда Рукавишников усыновлял меня, а потом составлял дарственную на Потеряевский рудник, на долю в акционерном обществе «Ленское золото», и еще на несколько других своих предприятий.

— Доброго здоровья, Филипп Андреевич! — поприветствовал его.

Нотариус был забавным человеком: весь какой-то кругленький, небольшого росточка, и говорил так же — округло, проглатывая звуки «Р» и «Л».

— И вам, Федо` В’адими’ович, и вам! — пробулькал он. — Иван Васи’евич у себя?

— Да, в кабинете. Я провожу вас, Филипп Андреевич, — предложил ему.

— Не изво’те беспокоиться, я хо’ошо знаю до’огу, — отказался он и засеменил к лестнице.

Я не стал подниматься в дедов кабинет. Встреча с нотариусом — это глубоко личное дело. Визит Филиппа Андреевича даже не удивил меня, Рукавишников вносил изменения в завещание несколько раз в год — по настроению: после скандала с Василием, после перепалки с Набоковым, да даже после того, как внук Володенька по-русски поговорил с ним. Сказал:

— Дедушка, ты у меня такой хороший!

Иван Васильевич тогда приехал в Рождествено просто счастливым, просто светился.

— Знает русский язык мой внук, знает! — размахивая руками, басил он на весь дом. — Как не пытайся на французский манер ломать русскую душу, а она не переделывается! Потому что русская!

Какая шлея зашла деду под хвост сегодня? Вроде бы все спокойно было? Или мое вчерашнее предложение нанять охрану спровоцировало мысли о смерти?

Проводив нотариуса, Иван Васильевич сообщил мне:

— Собирайся, Федя, поедем в Санкт-Петербург. Сегодня надо с твоей поездкой разобраться. И с Обручевым встретиться. Телефонировал он, что в гостинице «Северной» будет ожидать.

Гостиница «Северная» находилась на Знаменской площади, в самом центре Санкт-Петербурга и была местом очень престижным. Ресторан при гостинице никогда не знал отбоя от посетителей, завсегдатаями здесь была далеко не бедная публика.

В конце девятнадцатого века владелец гостиницы — купец Соловьев — провел грандиозный ремонт, фактически сделав перепланировку. Я даже слышал, что архитектор спроектировал номера, придерживаясь золотого сечения.

Вообще купец Соловьев был человеком с передовыми взглядами. Он надстроил дополнительные этажи, увеличив номерной фонд. Приобрел двуконный омнибус, чтобы доставлять постояльцев на железнодорожные вокзалы к отбытию поезда.

А еще он был помешан на благоустройстве. Номера поражали европейским уровнем комфорта: в некоторых из них стояло биде, было проведено не только отопление, но и имелись калориферы. Для гостей была оборудована отдельная телефонная комната. В некоторых номерах можно было увидеть пианино. Полы устелены дорогими коврами. Свежие цветы в номерах стояли в вазах в любое время года.

Не все номера были такими, конечно, можно было снять попроще и по более низкой цене. Но все равно, для того же мелкого чиновника цены в «Северной» кусались.

Но на мой взгляд роскошь здесь чрезмерная, даже немного тяжеловесная: бронзовые бра, тяжелые канделябры, зеркала в золоченых рамах.

В ресторане играл скрипичный квартет, свет был приглушен, посетителей днем в будний день было немного. Метрдотель проводил нас в кабинет и тут же, словно из воздуха, возник официант.

— Чего изволите, господа? — поинтересовался он, положив перед нами меню. — Посмею рекомендовать консоме из птицы. Так же сегодня очень удались нашему шеф-повару стерлядь в шампанском и рябчики с трюфелями…

— Давай по-простому, — прервал его гладкую речь Рукавишников, — неси-ка нам суточные щи с пирожками… А вот вторым блюдом подашь семгу.

— Десерты сегодня знатные, большой выбор муссов, суфле… — снова включился официант, но дед махнул рукой.

— Не женщины, чтобы сладким баловаться, — он скривился. — А вот бруснички и воды брусничной, пожалуй, принеси. И да, обед на троих рассчитывай, еще гостя ожидаем. Подойдет господин Обручев, проводи его к нам.

— Мигом сделаем, ваше степенство, — официант поклонился и так же бесшумно исчез.

Дед молчал, думая о чем-то своем. Я тоже не начинал разговор. Почему-то вдруг вспомнилась давняя, из моей другой жизни, статья. В ней читал, что в этой гостинице, согласно воспоминаниям Бориса Савинкова, в номерах располагалась целая лаборатория по производству бомб и метательных снарядов. Сейчас, сидя среди всей этой роскоши, я не мог сопоставить гостиницу класса люкс и производство взрывчатых веществ. Хотя понимал, что уж где-где, а в гостинице «Северная» полицейские облавы устраивать не будут. Возможно, логика в выборе такого необычного места имеется…

Обручев подошел раньше, чем официант принес наш заказ.

— Прошу прощения, задержали дела, — он поклонился Рукавишникову. — Надеюсь, не заставил вас долго ждать?

— Да полноте, Владимир Афанасьевич, мы только за несколько минут до вас прибыли, — дед указал рукой на стул. — Присоединяйтесь. Обед я заказал на всех, взял на себя смелость.

— Я здесь определил маршрут, — начал разговор Обручев, но Рукавишников остановил его.

— Ну какие дела до еды? — нахмурился Иван Васильевич. — Поедим, тогда уж и разговоры будем разговаривать. Вы же знаете, как в старые времена работников набирали? Ставили перед людьми еду и смотрели, кто как ест. Кто хорошо ест, того в артель брали. Так что не будем нарушать дедовы традиции.

— Вроде я к вам в работники не прошусь, — рассмеялся Обручев.

— Дело одно делаем, значит со-работники, — отрезал дед.

Спорить с ним Обручев не стал.

Официант вошел с подносом, расставил на столе тарелки, в центр водрузил блюдо с пирожками. Из графина налил в хрустальные стаканы брусничную воду и удалился.

Я ел с удовольствием, Обручев тоже не страдал отсутствием аппетита, а вот дед что-то сегодня был не в настроении. Он едва притронулся к щам — и все. Сидел, потягивал брусничную воду, иногда морщась от ее кислого вкуса.

— Смотрю, Иван Васильевич, вас в работники бы не наняли, — пошутил Обручев, кивнув на полную тарелку перед дедом.

— Я не из тех, кто нанимается. Я из тех, кто сам нанимает, — отрезал дед, не приняв шутку.

Но семгу дед все-таки съел, даже похвалил:

— Хороший повар, рыба во рту тает.

Уже после обеда, когда официант убрал посуду, Обручев достал карту и расстелил ее на столе, сдвинув к краю вазу с цветами и бронзовый подсвечник.

— Итак, господа, я разметил путь, отметил, где будут стоянки и где нужны продовольственные склады, — начал он.

Раздался хлопок, здание тряхнуло, где-то посыпались стекла. Послышался чей-то истошный крик:

— Пожар!!!

Мы вскочили со своих мест, бегом к выходу. У дверей в ресторан возникла небольшая давка, но метрдотель спокойно и с достоинством прекратил панику и помог гостям покинуть помещение ресторана. Мы вышли последними.

Оказавшись на улице, немного отошли от гостиницы.

Из окна второго этажа валил черный, густой дым. Тут же подъехала пожарная команда. Следом за ними появились полицейские. Еще через пять минут на носилках вынесли два тела, накрытые простынями.

С одних носилок упал в снег знакомый мне картуз с большим козырьком. Ветер поднял простыню, завернул угол, и я увидел коротко стриженные, светлые кудри Елизаветы Рябушинской.

Эх, Лиззи, Лиззи…

Разговор с Обручевым заканчивали в конторе деда на Адмиралтейской набережной. Насколько я помнил, этот доходный дом, на первом этаже которого находились конторы всех дедовых предприятий, в той, другой жизни после смерти старого Рукавишникова был унаследован его дочерью, Еленой. Елена Ивановна сразу же продала его Крестьянскому поземельному банку.

Прошли в дедов кабинет, обставленный согласно его вкусу — солидно, основательно. И Обручев второй раз за вечер расстелил карту.

Быстро определились с расположением складов, со списком оборудования, наметили планы на предстоящую экспедицию.

Вернувшись в Рождествено, еще раз решили свериться с картой. Анисим, который шуршал бумагами возле шкафа, выбирая нужные амбарные книги — он сводил бухгалтерию — не поворачиваясь к нам, задал вопрос:

— Склады-то к весне растащут по досочкам и гвоздикам. А про еду уж молчу, ни сухарика не останется, ни горошинки, ни фасоленки… — он тяжело вздохнул и, наконец, повернулся со скорбной миной на лице. — Не боязно без присмотра оставлять?

И, прижав к груби амбарную книгу, замер, ожидая ответа.

— Ты, Анисим, человек российский, с Сибирью незнакомый. — проговорил Иван Васильевич, не отрывая взгляда от карты. — А в Сибири, любое место возьми, законы строгие. Те законы, которые неписаные. Из чужого схрона можно взять ровно столько, сколько тебе необходимо, чтобы в тайге выжить, — дед добавил еще несколько точек по красному пунктиру предстоящего пути и только после этого поднял взгляд на Анисима. — Но если взял, то потом должен будешь возместить вдвое больше, чем взял. Это тоже закон.

Я подумал, что закон этот действует с незапамятных времен и будет соблюдаться в далеком будущем, спустя век с лишним от сегодняшнего дня.

Вдруг вспомнилась история, которая случилась на Алтае — в той жизни, что я уже прожил. Свидетелем не был, но рассказывали ее непосредственные участники. Я как раз был в тех местах в экспедиции, и слышал, как говорится, по горячим следам.

На Алтае обычно лодки для переправ через озера или реки, да просто для рыбалки, свободно лежали перевернутыми на берегу. Рядом весла, другая снасть, которая может понадобиться.

Как-то компания туристов из Москвы хорошо отдохнула в предгорьях Белухи на Аккемском озере. Полюбовались видом на гору, на лодках переправились на противоположный берег озера, а вернувшись, устроили из этих лодок прощальный костер.

Дойти успели только до ближайшего перевала. Там их встретили местные мужики и, как потом писали в соцсетях туристы: «Как вообще живы остались, не знаем. Дикий сибирский народ не понимает драйва и шуток». Били их, как мне рассказывали мужики, недолго, но сильно. Стоимость сожженных лодок заставили возместить десятикратно.

Незадачливые туристы пытались в ближайшем населенном пункте подать заявление в полицию, но там уже все знали. Москвичам ответили, что возбудят уголовное дело, и найдут несколько хороших статей — специально для них.

Сибирь не любит таких шуток. Тайга вообще шуток не понимает, а горы тем более.

— На Алтае очень часто вспоминают поговорку: «Смерть не за горами, а за плечами», — добавил я, глядя на Анисима. — А со смертью, Анисим, в игры не играют.

— Сам бы это правило вспоминал почаще, — проворчал дед, сворачивая карту. — Возьми, положи поближе, вместе с другими документами. И как в Барнауле будешь, Звереву передай, чтобы к твоему возвращению еще отчет подготовил. И чтобы на этот раз сам лично проверил все цифры!

Ехать собрался завтра, поездом до Москвы, дальше по Транссибирской дороге на Ново-Николаевск. Дед предлагал отправиться Сибирским экспрессом, но пока билеты еще не купили. Я хотел взять с собой Волчка. Однако тут возникла проблема — пускать в пульмановский вагон животное воспрещалось.

Утром, как обычно, пробежался с Волчком по парку, потом до озера. Завтрак прошел быстро, дед как всегда с утра с газетами, Анисим тут же носится с посудой и тоже как всегда во время сервировки стола и подачи блюд, в белых перчатках.

На завтрак, к моему удивлению, подали обычную жареную картошку. Тут же, на большом блюде лежало сало с прожилками мяса, порезанное толстыми кусками. Рядом лук. В тарелках поменьше грбы и квашеная капуста. Хлеб на столе был черный.

Иван Васильевич, подняв взгляд из-за газеты и заметив мое удивление, счел нужным пояснить:

— Вчера в ресторане так уши засорили все эти иностранные слова: консоме-ее, му-уу-ссс… — передразнил он вчерашнего официанта. — Так захотелось простой, русской пищи! Но если хочешь чего другого. Скажи, принесут с кухни.

Другого я не хотел. С удовольствием навернул тарелку картошки, вприкуску с салом и хрустящим огурчиком. Благословенная пища!

Но задерживаться за столом не стал, надо собраться в дорогу.

Заканчивал последние сборы, когда в комнату вошла Глафира Николаевна. Она была бледна, в глазах неподдельное беспокойство. Сняла с носа очки, зачем-то протерла стекла — один раз, потом другой. Водрузила их на нос, потом снова сняла.

— Глафира Сергеевна, да говорите уже, не томите: что случилось? — не выдержал я.

— Иван Васильевич внизу сильно ругается. Тростью машет… — она всхлипнула и умолкла.

— А по какому поводу? — уточнил я, застегивая жилет.

— За вами жандармы приехали.

Я вышел из комнаты. Действительно, грозный рык деда разносился по дому.

— Я с вашим Зубатовым поговорю еще! — кричал дед.

— Иван Васильевич, что происходит? — спросил я с лестницы.

Но когда спустился вниз и прошел к дверям, то сам увидел, что так рассердило старика. Возле дверей топтались два жандарма, стараясь встать подальше от Рукавишникова.

— Иван Васильевич, мы-то в чем провинись? — пытался урезонить деда тот жандарм, что повыше. — Служба у нас такая. Приказали — выполняем. Приказано доставить вашего внука в Департамент полиции, значит доставим. И не нам разбираться почему дан такой приказ и что от Федора Рукавишникова надобно начальству.

— Иван Васильевич, да успокойтесь, съезжу. — я попытался успокоить деда. — От меня не убудет. Ожидайте, — это уже сказал жандармам, — сейчас оденусь и весь в вашем распоряжении.

С законом в игры не играют, а с его представителями — тем более. Но я понимал, что Зубатов отыгрывается за разговор у Бадмаева и мой решительный отказ от сотрудничества.

— Дед, ты не волнуйся. Скорее всего, дело во вчерашнем взрыве. Будут опрашивать как свидетеля, — я попытался успокоить Рукавишникова.

Но он стрелянный воробей, его на мякине не проведешь.

— Тогда бы телефонировали, и меня бы тоже пригласили. Вот что, Федор, ты езжай, а я сейчас поговорю с кем нужно, и сам подъеду на Гороховую, — и он быстро направился в телефонную комнату.

Я вышел к жандармам, спокойно сел в их сани. Подумал, что как-то не ожидал от Зубатова, проявлять мстительность в мелочах.

Но я ошибался, Зубатов был не при чем. Меня провели к молодому человеку в штатском платье, с холеным личиком и ухоженными усиками.

— Ротмистр Спиридович, — представился он. — Проходите, присаживайтесь, Федор Владимирович.

Он сделал широкий жест в направлении жесткого, неудобного стула. Я сел, облокотиться на спинку стула не рискнул — еще равалится.

— Чем могу быть полезен? — спросил сухо.

— Можете, Федор Владимирович, и будете полезным, поверьте моему опыту! — жизнерадостно сообщил ротмистр.

Я внимательно смотрел на Спиридовича. Из молодых, да ранних, карьерист в хорошем смысле этого слова. По головам не пойдет, но своего шанса не упустит.

— Нам стало известно, что вы после скандального побега вашей невесты Елизаветы Рябушинской из-под венца… — тут он запнулся и добавил:

— К сожалению, вчера скончавшейся. Впрочем, вы сами присутствовали при ее обнаружении на месте взрыва. Но вернусь к нашему вопросу. Нам известно, что вышеозначенная Елизавета Рябушинская пыталась ввести вас в круг террористов-бомбистов, называемых так же социалистами-революционерами. Нам так же известно — это я подчеркиваю особо — что вы категорически отказались участвовать в противоправных действиях. Это весьма похвально! Вы поступили как верный подданный нашего Государя Императора, — он повернулся к портрету Николая Второго.

— Давайте без этого пафоса, — я поморщился. — Переходите сразу к делу.

— А если сразу к делу, то сейчас я вам покажу фотографические карточки, и вы попытаетесь вспомнить, имели ли вы возможность видеть этих людей.

Он медленно стал выкладывать фотографии, по одной в ряд. Я внимательно смотрел.

Видел ли я этих людей? Конечно, видел — в интернете, когда читал статьи о революции тысяча девятьсот пятого года…

— Вы знаете, у меня плохая память на лица. Пожалуй, только если вот эту даму узнаю, — и я указал на фотографию Брешко-Брешковской.

Она сейчас в Женеве, об этом упоминала Елизавета, да и Евгений Азеф наверняка доложил о том, что я был в номере гостиницы во время той облавы не только с Рябушинской. Так что нет смысла скрывать и вызывать лишние подозрения.

— Больше никого? Нам известно, что к вам подходил под видом разносчика один из террористов, — с нажимом произнес ротмистр.

— Подходил, да, но не упомню, не обессудьте, — я пожал плечами. — Мало ли этих разносчиков шныряет по улицам?

— И все-таки, — продолжал «дожимать» меня Спиридович, — посмотрите еще раз. Вот этого господина нигде не замечали? — и ткнул пальцем в фотографию в середине ряда.

Я усмехнулся: узнать Гирша Исааковича (или, на русский лад, Григория Андреевича) Гиршуни не составило труда. Я поднял взгляд на Спиридовича.

— Нет, господин Спиридович, впервые вижу.

— Очень жаль, очень жаль, — пробормотал Спиридович и тут же добавил уже со своей обычной жизнерадостностью:

— Нам известно, что Гиршуни очень вами интересовался и не исключено, что он на вас выйдет еще. Вы уж не обессудьте, но такова служба… В вашей предстоящей поездке за вами будут наблюдать филеры. Как это не прискорбно, но сами понимаете, что любая возможность заарестовать Гершуни для нас очень важна. Это самый опасный человек в Российской Империи на сегодняшний день.

— У вас все? — спросил я, наплевав на вежливость.

Спиридович встал, я тоже.

— Да, это все, что я хотел от вас узнать, — и Спиридович протянул мне руку.

Я проигнорировал жест. Ротмистр усмехнулся, но было понятно, что оскорблен. Эх, умею я наживать себе врагов на ровном месте…

— Для подобного разговора не стоило присылать за мной жандармов. Достаточно было бы телефонного звонка, я бы сам приехал, — сказал ему и, не прощаясь, вышел.

Крикнул было, извозчика, но тут к крыльцу подкатили сани деда. Видимо, выехал сразу после телефонных разговоров, следом за за жандармами.

— Федор, давай рассказывай подробно, о чем там с тобой разговоры вели? — строго спросил он, когда я уселся рядом.

— Иван Васильевич, все в порядке. Как вы и предполагали, разговор о вчерашнем взрыве в гостинице. И основные вопросы про Елизавету Рябушинскую, Царствие ей Небесное.

— Очень я сомневаюсь, что Елизавета Павловна попадет на небеса, скорее уж в аду окажется, с ее-то грехами, — сердито проворчал дед и тут же добавил:

— Прости Господи мя грешнага! — и перекрестился.

— Дед, тут вот что хочу попросить… — я замялся.

— Говори, чего уж, — подбодрил Рукавишников.

— За Настей, пока буду в отъезде, присмотри, пожалуйста? — попросил его.

Кто знает, сколько продлится поездка, и волновался за девушку не зря. Ее вечерние походы в больницу, хоть она и рядом с Общиной, все равно беспокоили.

— Кто о чем, а ты о бабах, — рассмеялся дед. — Но знаешь что, внук, после твоей придурошной Лиззи, Настасья мне ангелом кажется! Умная девушка — это так приятно. Особенно понимаю это, когда вспоминаю Елизавету Павловну, земля ей пухом.

Передумал ехать с пересадкой в Москве. Дел особых там нет, и терять время не было смысла. Волчок брал с собой. Полезно будет в родном лесу побегать, да и засиделся он тут, в вольере. Две прогулки в день, реже — три для такого пса недостаточно.

Вечером, отправляясь на вокзал, заехал к Насте.

— Волчок! Хороший мой! Умный песик! — она присела рядом и тискала пса, запуская пальцы в густую, лоснящуюся шерсть. Волчок отворачивался, но по морде видно было, что ему приятно. Иногда взмахивал хвостом. Потом не выдержал и ткнулся мордой в Настину юбку.

— Настя, ты Волчку больше рада, чем мне, — пошутил я, но она восприняла мои слова серьезно.

— Глупо к собаке ревновать, — фыркнула девушка. — Собак все равно больше любят, чем людей, — посмотрела на меня грустными-грустными глазами и тихо добавила:

— Наверное, потому что собаки тоже больше любят, чем люди…

— Я не умею говорить о любви, Настя, — помог ей встать и не стал выпускать ее ладони из своих. — Но вот здесь, — прижал ее ладонь к своей груди, — все есть.

Она выдернула руку, сунула ее в муфту, потом посмотрела мне в лицо и попросила:

— Федя, ты там береги себя.

— Настя, давай пока меня нет, поживешь в Рождествено? — предложил ей. — Ну что тебе в одной комнате с тремя соседками ютиться, когда можешь спокойно жить в большом доме? Там и прислуга, и забота о тебе будет.

— Я сама привыкла сама о себе заботиться, а вот к прислуге, напротив, не привыкла, — девушка усмехнулась.

А мне вдруг подумалось, что я-то как раз к прислуге привык за эти три года. Как-то сейчас считаю это само собой разумеющимся.

— Может, все-таки поедешь к моему деду? — спросил еще раз.

— Нет, — она мотнула головой.

Потом прижалась ко мне и попросила:

— Возвращайся скорее, Федя. Я буду ждать.

И быстро побежала к ступеням…

Уже сидя в купе, я смотрел на мелькающие огни засыпающего Санкт-Петербурга, я думал о Насте. Девушка сильно изменилась за то короткое время, что живет здесь. Она стала по-другому говорить, все меньше просторечных слов проскальзывает в ее речи. И ведет себя иначе. Заметил, что старается подражать Елене Ивановне. Зря она это, конечно. Но — не мне судить. Хотя с другой стороны вбила же себе в голову, что недостаточно хороша для меня…

Волчок ткнулся в руку и я, рассмеявшись, встал. Выдвинул вторую кровать, расстелил постель и похлопал ладонью по одеялу.

— Волчок, у тебя царская лежанка! Купе мы полностью выкупили, так что едем с комфортом, — я подозвал Волчка.

Волкособ подошел. Обнюхал кровать и зарычал.

— Не хочешь, я не настаиваю, — сказал ему и завалился на кровать сам.

Получить разрешение для провоза собаки в пульмановском вагоне практически невозможно. Рукавишников специально звонил министру путей сообщения Хилкову, чтобы тот дал указание не препятствовать провозу животного в поезде.

Купе в пульмановском вагоне было просторным, с отдельной спальней и второй комнатой, своего рода гостиной. В гостиной стояли стулья, небольшой диванчик, столик, зеркало и рукомойник. Ванная, душ и туалет в вагоне тоже были, и содержались в идеальной чистоте.

Вагон покачивался, но шел очень мягко. Колеса мерно стучали, усыпляя. Я провалился в сон и к утру выспался так хорошо, как не высыпался в своей кровати в Рождествено.

Кстати, еще в прошлой жизни, давно заметил за собой эту привычку: сплю на твердой земле в спальнике — в палатке или без; сплю в самолетах или на вокзалах в неудобных креслах, буквально за час-полтора полностью восстанавливая силы; сплю в поезде, стоит только застучать колесам. Но вот в доме, под крышей, на своей кровати не могу заснуть. И чем мягче и пышнее подушка, тем хуже мне спится.

Сколько раз спорил с Глафирой Сергеевной по поводу того, что экономка постарается то подстелить перину вместо твердого тюфяка, то попытается подсунуть пуховую подушку.

Утром Волчок стащил с меня одеяло. Я рассмеялся, потрепал его по голове и вскочил на ноги. Размялся, поприседал. Быстро умылся и привел в порядок одежду.

Волчок пританцовывал рядом.

— Подожди, друг, — я глянул на часы, — скоро Москва, я тебя выведу, пока поезд стоять будет.

Златоглавая сейчас была не такой огромной, какой я ее помнил, но все равно впечатляла большим количеством народа. Толпы людей на улицах, не смотря на ранний час, трамваи, конки, сани — казалось, яблоку негде упасть. Поезд давно сбавил скорость и теперь едва тащился сквозь Москву.

Я вышел в тамбур и подождал, пока состав полностью остановится. Подождал кондуктора и, только открылась дверь, спрыгнул на платформу вслед за Волчком.

Пассажиры, спешащие попасть в вагон, расступились перед волкособом. Даже не смотря на то, что Волчок был в наморднике, люди все равно пугались. Кто-то в толпе даже завизжал.

Я быстро покинул платформу, прогулялся с Волчком на небольшом пустыре рядом с вокзалом. Дождавшись, пока он сделает все свои дела, тут же вернулся с ним в вагон.

В купе запустил его первым. Волчок встал на пороге, шерсть на загривке вздыбилась, верхняя губа дрогнула, обнажая острые клыки. Волкособ зарычал, встал в стойку и, прижав уши к голове, посмотрел на меня.

Я хлопнул ладонью по бедру, давая команду «Рядом» и протянул руку к пиджаку, висевшему сбоку от входа, нащупав в кармане револьвер.

Тихо ступая, подошел к двери на вторую половину купе и отодвинул ее.

На второй кровати, которую не стал занимать Волчок, сидел незнакомый мне человек.

— Не бойтесь, — сказал он.

— Я не боюсь, — усмехнулся в ответ.

Незнакомец склонил лысую голову, посмотрел на четки, передвинул крепкими, узловатыми пальцами несколько бусин и снова посмотрел на меня, как мне показалось, равнодушно.

— Человек, который готов защищать свою жизнь, всегда боится, — произнес он гортанным голосом с каким-то особым, певучим акцентом. — Такой человек не верит в Судьбу, в Карму… И в себя такой человек тоже не верит.

— Интересное наблюдение, — хмыкнул я, но револьвер убрал.

— Мне надо представиться? — задал вопрос неожиданный попутчик и сам же на него ответил:

— Наверное, да. Агван Лобсан Доржиев, — он слегка склонил голову.

Мог бы и сам догадаться! Уже который месяц газетчики шумят по поводу того, что Государь Император принял первого министра двора Далай-ламы XIII — старшего кхенпо Доржиева. Во время встречи с Николаем II была достигнута договоренность о строительстве буддийского храма — дацана — в Санкт-Петербурге.

— Приятно познакомиться, господин Доржиев, — я так же учтиво склонил голову. — Но купе откуплено полностью. Вы, вероятно, перепутали?

— Нет, я целенаправленно здесь, Федор. И мне необходимо поговорить с человеком, к которому пришел гханта. Я вошел сюда через эту дверь, — и он кивнул в сторону дверей в ванную комнату.

Ванная в пульмановском вагоне была на два купе, и я утром забыл закрыть дверь со своей стороны.

— Вы не против, если я посещу вас еще раз? — спросил Доржиев

— Буду рад побеседовать с вами, — ответил ему.

Доржиев встал, еще раз поклонился и вышел — снова через ванную в свое купе.

Я закрыл за ним дверь на задвижку, выглянул в коридор и подозвал кондуктора.

— Голубчик, — сказал ему, поморщившись от принятого в этом времени обращения. — Распорядитесь, чтобы принесли для моей собаки еду. Желательно кости и миску каши.

Проводник поклонился и едва не бегом отправился выполнять поручение. И только когда Волчок улегся на полу с костью, я вышел из купе, закрыв дверь.

В вагоне-ресторане было многолюдно. Поздоровался с присутствующими, сел за свободный столик. Ко мне тут же подскочил официант. Все-таки первый класс, сервис на уровне. Меню читал внимательно. Удивило разнообразие блюд, неожиданное в поезде дальнего следования. Хмыкнул, прочитав: «Уха из свежевыловленной стерляди».

— Стерлядку-то как ловили? Прямо с поезда?

— Да что ж вы такое говорите, господин хороший⁈ — кажется, официант серьезно обиделся. — В Москве два чана загрузили, стерлядь во льду. И в Казани запасы пополним. Не хотите ушицы, так можем поджарить и подать с лимонами.

— Что ж, давай с лимонами, — согласился я. — И блинчики со сметаной.

— Что пить будете? Может, водочки к стерлядке? У нас смирновская, что слеза, — предложил официант.

— Водки точно не надо. А вот чаек горячий не помешает.

Рыбу принесли быстро, минут через десять. Лимоны лежали тонкими, почти прозрачными кружочками по краю блюда. Попробовал. Действительно, выше всяких похвал. Продолжил завтрак блинами со сметаной, потом не торопясь пил чай с вареньем. Официант все еще крутился рядом, пытался навязать мне то шоколад, то яблоки, то сигары, но я отказался.

Вернувшись в купе, сел к окну и просто смотрел на мелькающие деревья, на темную стену леса, на деревеньки, утонувшие в снегу.

До Иркутска поезд идет неделю, но мне выходить в Ново-Николаевске, через три дня. Потом почти сутки добираться до Барнаула — уже по тракту, на лошадях.

Еще выезжая из Санкт-Петербурга, думал, что поездка будет скучной, но Доржиев оказался интересным собеседником. За разговорами с ним я не замечал, как пролетало время. Беседовали обычно в моем купе.

— Далай-лама не умирает, он перерождается, — рассказывал Джорджиев. — Мы ищем его и находим. Благодаря этому, — и он прикоснулся пальцем к моей груди, где на цепочке висел колокольчик. — Он начинает говорить, когда перерожденный далай-лама берет его в руки. Перерожденный помнит свои прошлые жизни, но вспоминает их не сразу, а только достигнув определенного уровня…

Джорджиев очень хорошо и убедительно говорил по русски, даже акцент — тягучий, мелодичный — добавлял очарования его речам.

— Ты не достиг просветления, ты все еще блуждаешь во мраке материального мира, но ты помнишь свою прошлую жизнь. Хочешь забыть, но не можешь. А надо забыть. Туда вернуться нельзя, это вода, которая течет, это песок, который сыпется сквозь пальцы… — кхенпо помолчал и добавил:

— Иначе твоя новая жизнь так же станет песком и ты будешь бессмысленно ловить песчинки, пытаясь собрать из них себя…

Иногда в разговоре поднимались политические темы:

— Вам ведь все равно, кто будет в Китае? — как-то заметил я. — Япония или Россия — большой разницы для тибетских буддистов нет.

— Ты прав, — согласился со мной Доржиев, — это не имеет значения. Но вот война России и Японии значение имеет. В случае войны нарушается карма всех трех стран. Повреждение кармы влечет за собой бедствия как для самих держав, так и для людей, которые эти страны населяют. Поврежденная карма влечет за собой реки крови, через одно поколение или два, или больше… У вас есть такой закон, — он помолчал, потом нараспев произнес:

— Да падут грехи отцов на детей их… — и уточнил:

— Так ведь, кажется, написано в христианском каноне?

— Вы правы, именно так, — ответил я.

В ту ночь впервые не заснул в поезде, только прикоснувшись к подушке щекой, лежал и думал. А ведь Доржиев верно сказал. Я даже молчу о революциях, потрясших Российскую Империю, и дальше — Великая Отечественная… А вспомнить о гражданской войне в Китае, которая будет длиться почти восемьдесят лет. Восемьдесят лет резни, убийств, распада государства… А Япония, фактически запустившая цепочку исторических катаклизмов? Хиросима и Нагасаки, последующая оккупация страны американцами и утрата самого духа нации…

Как порой бездумно и бездарно распоряжаются власть имущие этой властью…

На третий день, уже перед самым прибытием в Ново-Николаевск, я затронул тему Беловодья вообще и «ворот в храм» на Потерявском руднике. Доржиев долго молчал, глядя в окно. Потом повернул ко мне темное, будто вытесанное из дерева, лицо и медленно, тщательно выбирая слова, произнес:

— Вам удивительно повезло на том руднике… — помолчал. — Повезло, что вы вернулись оттуда живыми. Те, кто жили до нас, берегут свои тайны. Если они приоткрыли край завесы, то им зачем-то это нужно. Я не буду говорить красивых слов о том, что ты избранный, и что на тебе какая-то особая благодать, тоже не скажу. Эти красивые слова для глупцов. Но тебе оказали честь увидеть то, что скрыто. Но что я знаю точно: те, кто были до нас помогают тебе. И будут помогать дальше. Гханта не просто так нашла тебя… Ядринцеву она не помогла, хуже — ускорила его уход.

— Умеете вы, буддисты, говорить — и ничего не сказать, — я вздохнул. — Так хочется получить ясные ответы на свои вопросы.

Доржиев рассмеялся неожиданно звонко, искренне.

— А что ты хотел? — сказал он. — Чтобы я выдал тебе разрешение на проход в Шамбалу? С подписью и печатью? — и снова рассмеялся, н тут же оборвал смех и продолжил серьезно:

— На любые вопросы дать ответы можешь только ты сам. Если не знаешь ответа — значит, это не твой вопрос. Но в Барнауле сейчас ведут подготовку к очень интересной экспедиции немцы. Некто Вильгельм Фильхнер. Поговори с ними, если получится встретиться. Но их взгляд материальный, они думают, что найдут некое место, которое ведет географически в другое место. И знание, которое они ищут, представляют тоже материальным. Таким, которое потом можно превратить в машины, вещи, орудия убийства…

— А это не так? — спросил и тут же пожалел об этом: не подумав, ляпнул глупость.

Доржиев опять улыбнулся.

— Некоторые души, даже прожив много жизней, так и остаются наивными, Как у детей…

Вот и поговорили… Я больше не спрашивал, да и времени на разговоры не оставалось — Сибирский экспресс прибыл в Ново-Николаевск.

Дальше ехал на санях. Кучер, простой мужик по имени Савелий, был болтлив, но дело свое знал крепко. Лошадей менял на каждой станции, ехал быстро, но болтал…

.Я сильно его не слушал, да Савелий, собственно, и не требовал ответа или участия в беседе. Ему просто нравилось говорить.

Волчок всю дорогу бежал рядом. Не обгоняя, но и не отставая от саней

У Зверевых меня приняли как родного, знакомый дом, стол, накрытый белоснежной скатертью с длинной бахромой — все по-прежнему.

Мария Федоровна обняла меня, потом я попал в крепкие руки Феклы. Подросший Максимка крутился тут же.

Вечером сидели за большим столом и я только собирался поинтересоваться у Дмитрия Ивановича, знает ли он что-нибудь о немецкой экспедиции, но он предвосхитил мой вопрос:

— У нас в городе целое событие… — он усмехнулся. — Даже, пожалуй, нашествие: одновременно несколько экспедиций готовится. Я бы не удивился немцам, но вот то, что отправила экспедиции прусская военная академия, несколько настораживает. Причем точно знаю, что одна продолжит путь дальше, на Монголию и там в Китай. Слухи ходят, что они будут пытаться достичь Тибета. Этот Фельхнер, говорят, пытался пройти туда через Памир, но потерпел неудачу.

— А вторая экспедиция куда держит путь? — поинтересовался я.

— Пойдет по следам экспедиции Пржевальского, — ответил Зверев, накалывая на вилку соленый груздок. — Но есть и третья группа. Тоже немцы, однако проводников берут из местных и обоза у них нет. Вот куда эти направятся — пока загадка.

— Засс с ними не разговаривал? — полюбопытствовал я.

— Фердинанд Егорович попытался, вернулся оскорбленным. С ним даже разговаривать не стали, говорили с нарочито прусским выговором. Как он потом мне жаловался, сказали, что он не немец, и его тарабарского языка не понимают. Старик едва не плакал от обиды.

— Кто проводником пойдет? — поинтересовался я.

— До Чарышского по тракту доедешь, там тебя будут ждать. Договорился с местными охотниками, четверо пойдут с тобой. В Потерявке первая остановка. Там склад серьезный, еще с осени начали завозить провизию и все необходимое. А вот дальше по тайге и через перевал.

— Может через ущелье попробовать? — предложил я.

— До Уйменского прогиба? — уточнил Зверев. — Возможно. Прошлой зимой проходили, а вот как сейчас — не знаю. Если снега не много, то, пожалуй, стоит рискнуть.

С немцами встретился на следующее утро. Причем встречи с ними не искал. Был в пассаже Сухова на Старом базаре, докупал снаряжение для предстоящей экспедиции.

— Я есть вас приветствовать, — на чистом русском обратился ко мне хорошо одетый, улыбчивый господин с приятным лицом.

Он снял с головы меховую шапку, стянул с рук рукавицы и протянул мне ладонь. Я пожал ему руку и тоже поприветствовал:

— Здравствуйте! С кем имею честь?

— Вильгельм Фельхнер, путешественник, — сообщил он мне с неуловимым оттенком превосходства в голосе. — Я есть приглашать вас в номера госпожи Сасс, для обедать в дружной атмос-пфера! Я есть знать, что вы — Теордор Рукав… — тут он споткнулся на сложной фамилии, хотя до этого говорил почти без акцента, единственное — неправильно строил фразы. — … фисшикофф, — наконец, выговорил он, — иметь большой интерес к путешест-фиям.

Я смотрел за его плечо, на высокого, поджарого немца. Такого, про которых говорят «истинный ариец». Он был немного выше Фельхнера, с голубыми глазами и бесстрастным лицом.

— Вынужден отказаться от вашего любезного приглашения, — ответил я.

— Отшень жаль, отшень жаль, — Фельхнер снова улыбнулся. — Я слышать о ваших находках на Потеряевский рудник и меня они очень интересовать, — заявил он прямо.

Интуиция — такая вещь, которая начинает бить тревогу в самых неожиданных ситуациях. Сейчас я чувствовал что-то подобное. И мои дурные предчувствия касались не Фельхнера, а того холодного немца, что стоял позади него.

— Боюсь. Мне нечего вам рассказать, — ответил я и поспешил покинуть пассаж.

В Чарышское выехал в этот же день. Прощаясь и наставляя меня перед поездкой, Дмитрий Иванович снова упомянул немцев.

— Ты еще не знаешь нового начальника Алтайского горного округа. Адам Феликсович Кублицкий-Пиоттух — человек очень гостеприимный. И я с немецкими путешественниками оказался в числе гостей во время званого ужина, который он устроил в их честь. Но, Федор, что меня насторожило: основной темой разговоров у немцев была персона Склодовской-Кюри. И разговор то и дело смещался к обсуждению ее исследований.

— То есть интересы их лежат в той же области, что и наши? — резюмировал я.

— Вот-вот, и я о том. Будь осторожнее, — попросил он меня и крепко обнял.

Погода стояла отличная. Солнце слепло глаза, снег сверкал, и я невольно щурился. Но в санях по Змеиногорскому тракту ехать одно удовольствие. Тем более, что ветра не было и, как сообщил Зверев перед моим отъездом, такая погода должна продержаться до самого нового года.

В Чарышском в доме атамана меня уже ждали.

— Федька, смотри-ка как вымахал, заматерел! — радостно приветствовал меня казачий атаман, прежде чем сгреб в объятья.

— Кушаю хорошо, — ответил я, чем вызвал дружный смех казаков. — Морковки много ем.

— Дак с морквы только уши растут, — заржал кто-то из казаков.

— Не только уши, не только, Захар, а кое-что еще, — под общий хохот продолжил шутку другой.

Вечером баня, застолье с пельменями и водкой. Я слушал, смеялся над шутками и думал, насколько здесь другая жизнь, настоящая, что ли?

Утром был бодр и свеж. Волчок ждал меня у крыльца и совершенно не реагировал на подошедших охотников. Со мной отправлялись четверо.

— Барин… — начал старший, крепкий мужик лет пятидесяти.

— Федор, — перебил его. — Какие баре в такой дороге?

— Наш человек, — крякнул охотник. — Я Илья, Черных кличут. По батюшке Евдокимыч. Это сыны мои, — он махнул рукой в сторону троих парней и перечислил:

— Иван, Кузьма, Пахом.

Разобраться в старшинстве сыновей я не смог. Они были похожи друг на друга, одного роста и примерно одного возраста. Погодки? А, впрочем, какая разница.

— Вот батя, говорил же, собак не надо брать, — тот. Кого назвали Пахомом, указал на Волчка. — Этот зверюга всех заменит. А взяли бы, так сейчас грызня бы случилась.

— Говорил он, — проворчал Илья, поправляя ружье. — Ты мне еще скажи, кто в этих местах об этом звере не знает?

На лошадях двинулись в сторону Потеряевки. Дорога набитая, с рудника постоянно везут руду, золото.

Ехали с Ильей рядом.

— Ты, Федя, как по тайге пойдем, держись рядом. Что еще хочу рассказать… Тут у нас последнее время… — он помолчал и выругался:

— Чертов глаз, комариная плешь! Тьфу!

— Да говорите уже прямо? — попросил его.

— В том-то и дело, что не знаю, как прямо сказать… Как вообще обозначить эту чертовщину. Раньше такое случалось, но редко. Слухи ходили, но говорили. Что бабьи сказки. А что люди пропадали, так то тайга, то горы. Мало ли что? Заблудился человек, либо звери разорвали. Но вот уже второй год почитай все страшнее и страшнее становится… — но закончить рассказ Илья не успел. — Он посмотрел на небо, глянул по сторонам и скомандовал:

— К путевой избушке, быстро! Буран начинается, темнай, — и понужнул коня.

До избушки уже добрались почти по-слепу, белесая пелена снега не давала идти лошадям. В темный буран можно замерзнуть в двух шагах от дома — заблудиться и не найти его. Но Илья ориентировался по каким-то, ему одному ведомым, приметам. Вы вышли к избушке. Первое дело — позаботиться о животных. Загнали лошадей в сарай. Парни сразу схватили вилы и быстро поднялись на невысокий сеновал, скидывая сено большими охапками. Волчок, получив от меня кусок мяса из переметной сумы, устроился тут же, в копне сена.

— Это ваш новый управляющий с Потеряевского рудника велел срубить на всякий случай. Вот нас такой случай как раз и настиг, — сказал Илья. — Сыны, ничего не чуете? — хитро глянул на парней.

— Да как не чуять, батя, чуем. За избой кто-то лагерем встал, — сообщил один из них, кажется Иван.

— Вот и мне интересно, почему за избой? Почему в избу не вошли?

— Там разберемся, а пока пошли в избу, а то останемся здесь, с лошадьми ночевать, — и я, привязав веревку к жердине, закрывающий вход в сарай, пошел вперед.

— Ну да, отморозят все, что можно, и сами в избушку приползут, — сказал, кажется, Пахом.

— Если найдут, — проворчал Иван.

В избушке первым делом затопили печь. Видно, кто-то совсем недавно останавливался здесь, угли в печи лежали горкой и были еще горячими. Возле печки — небольшая поленница наколотых дров, береста на растопку. Вода в ведре на скамье. Вдоль стен еще несколько широких скамей. В центре небольшой комнаты стол — в аккурат вместился между лавок. В углу сундук, длинный, на нем навалены горой тулупы, старая овчина.

Лавки были широкими, скатка из одеял на каждой. Из посуды минимум — несколько глиняных мисок, ножи и ложки — деревянные. В красном углу икона Божьей матери. Охотник и его сыновья перекрестились, я тоже. Подумал, что уже делаю знамение на автомате, входя в любую деревенскую избу. Привык за эти годы. Церковь тоже посещал, но больше по необходимости — из-за деда.

Один из сыновей Ильи сразу же бухнул на печь чайник и рядом поставил котелок. В котелок тут же бросили вяленого мяса и крупы. Сверху Илья положил замерзшую краюху хлеба, чтобы оттаяла.

Скоро мы сидели за столом, уминая нехитрый обед. К каше на стол выложили шмат сала, порезав крупными кусками и головку чеснока. Ели молча, сосредоточенно, быстро. Разварившаяся гречка с кусками соленого мяса показалась мне невероятно вкусной. Еще слегка подмороженный хлеб хрустел на зубах, но от него шел тот неповторимый, кислый дух, какой бывает только у настоящего ржаного хлеба.

Один из сыновей подскочил, достал из заплечного мешка сверток и, положив на стол, аккуратно отогнул края вощеной бумаги. Белый круг замороженного молока сразу начал подтаивать в тепле, и парень поискал глазами миску побольше, чтобы переложить.

— Ты что, Иван? После сала и чеснока молоко пить собрался? Пронесет. Зачем вообще его брал? — проворчал отец.

— Да мамка сунула, а я сейчас вспомнил, думаю, оттает — потечет, весь мешок потом на выброс. А там у меня сухари. И порох припас, — оправдываясь, объяснил Иван.

— Лучше б ты мозгов припас, — вздохнул отец. — Ну что столбом стоишь? Вон нож, наколи кусками да сложи в любую посудину.

Иван хлопнул себя по лбу:

— Твоя правда, батя. Я что-то не сообразил!

Он быстро отколол несколько кусков молочного льда, сложил в одну миску, остатки кое-как затолкал в другую.

Я, кстати, научился различать сыновей Ильи Евдокимовича. Сидя напротив за столом, хорошо рассмотрел их.

Иван, старший, имел более серьезный вид, и нос его был гораздо крупнее, чем у братьев, с небольшой горбинкой. У среднего — Кузьмы — не сходила с лица ухмылка. Его брови не нависали над глазами, как у братьев, а высокими, ровными дугами шли от переносицы к вискам. А младший, Пахом, сняв шапку, сразу стал похож на взъерошенного воробья, готового броситься в драку. Он то и дело задирал братьев, пока отец не стукнул ложкой по столу.

— Илья Евдокимович, а что вы про тайгу говорили? Начали о том, что люди пропадать стали, да буран помешал закончить, — спросил я охотника, когда доели кашу и сидели с кружками, прихлебывая чай. — Расскажете?

— Да чего ж не рассказать? Расскажу, — Черных стряхнул крошки с окладистой бороды и поставил на стол кружку. — Дело, значится, такое… Сперва, когда Зинаида, жена Серафима Бодянова, из леса не пришла, никто еще ничего не подумал. Мало ли, заплутала баба, в болото влезла, или волки загрызли… Хотя искали четыре дня, не нашли. Тогда еще никто тревогу не забил, дело житейское. Бывает три-четыре раза за лето-осень. То старуха какая в лесу помрет, то кто из ребятишек один в тайгу убежит, да поминай потом, как звали. Потом мужики дрова заготавливали — все шесть человек как сквозь землю провалились. Топоры, пилы нашли, а людей нет. Сам ходил искать — котел над потухшим костром висит, в котле похлебка, тоже остывшая. Тут же заплечные мешки с хлебом и другой едой — все брошено. Странно тогда стало, и страшно, чего уж греха таить. Но когда охотники — люди бывалые, которые лес знают, как свои пять пальцев, и на медведя ходили, и на волка, а тут пропадать начали, тогда-то уж совсем непонятно стало. С собаками искали…

— Нашли? — спросил я.

— Какой там! Так-то охотники хорошие, идут — сучок не переломят, ветку с места не сдвинут. Жука, пса одного из пропавших — Яшки Титова — нашли. Сидит на одном месте и воет. По этому вою-то и вышли на их стоянку. Рядом кострище потухшее, мешки заплечные и фляга. И все. Дальше ни следов, ни крови или еще какого намека на смертоубийство — ничего нет. Вот были люди, да вдруг в воздухе растаяли!

— Бать, то нечистая сила шалит, — прошептал средний сын Ильи, — вот те крест, — он перекрестился, — правду говорю! В лесу своими глазами видел, мертвецы из-под земли лезут…

— Это точно, вот прям пальцы торчат, синие, с ногтями, — поддержал брата Кузьма. — То будто рука вылезла, то будто мертвяк ногу высунул из-под коряги.

— А вы и в штаны наложили, — хохотнул младший. — Я те пальцы скока разов выкапывал — нет там мертвяка, только что пальцы и есть. Поди грибы какие поганые, — Пахом, сам того не зная, выдвинул правильную версию.

— А все одно нечистая сила… Или леший балует, — отмахнувшись от Пахома, поддержал старшего сына охотник. — Люди-то так и пропадают. Как-то бабы за ягодой ходили, втроем. Брусника знатная в прошлом годе уродилась, так вернулась одна. Глаза бешеные, орет дурниной. Едва в чувство привели. А уж что она понарассказывала, так то вообще ни в какие ворота не лезет, — Черных отхлебнул чая, снова поставил кружку на стол и обхватил ее, согревая пальцы.

— Иван Евдокимович, не томите, — попросил охотника.

Черных усмехнулся в бороду и продолжил:

— Говорит, набрали брусники, назад уже вертаться собрались, как вдруг в тайге тихо стало, как в гробу. Птицы враз смолкли, комары — и те зудеть перестали. А что слышно, так того не должно было слышаться. Вроде как дите плачет и баба что-то говорит, вроде как успокаивает. Потом мужской голос и треск сучьев в костре. Даже дымом потянуло. Но две-то побежали вперед, может, чем помочь надо. А Зинаида замешкалась, ягоду из туеска в корзину пересыпала, а как разогнулась, так и обмерла сразу. Подружайки-то ее метров десять отбежали по поляне и пропали — вот прям посредине открытого места. А воздух рябью пошел, будто светляки налетели, только днем и посверкивают. Она под ноги посмотрела, а там эти пальцы мертвяка вылезли, да прям к ее ногам тянутся. Баба с перепугу завизжала, да так и до деревни с визгом неслась, сломя голову. До сих пор заговаривается.

— Ага, с перепугу, — прыснул Пахом. — А корзины-то в лесу не оставила. И свои приперла, и те, что ее соседки набрали, тоже. Как рук-то хватило?

— Грех над чужим горем смеяться, — отец строго посмотрел на младшего сына.

— Так я не над чужим горем смеюсь, а над чужой жадностью. Это как же жаба давить должна, чтобы с такого перепугу не забыть про дармовщинку? — ухмыльнулся Пахом.

— Не того сына я Кузьмой назвал, — вздохнул Черных. — Все б тебе шутить да веселиться. А вот ты что хошь говори, а теперь, как кто заметит, что пальцы те из земли лезут, так место это десятой стороной обходит.

— Вообще-то те пальцы — обычные грибы, — заметил я. — Ксиллария — если по-научному сказать. Ничего в них страшного нет, но не съедобные, в пищу их употреблять нельзя.

— Да кто ж такую погань в рот добровольно потащит? — пробормотал Кузьма и сплюнул. — Как вспомню, так сразу противно делается.

Старший, Иван, ничего не сказал, но я видел, как его передернуло, видимо, живо представил подобное «кушанье».

Я как-то видел ксиларию, и не один раз — в своей прошлой жизни. Действительно, на вид гриб омерзительный. Незнающий человек может перепугаться, тут не спорю. Но росли эти грибы в основном в европейской части страны, и то редко. О том, чтобы они появились на Алтае, раньше я не слышал.

— Соседей-то выручать надо, что думаешь, Илья Никодимыч? — я кивнул на глухую стену избушки, за которой устроили стоянку незадачливые путники. — Замерзнут ведь. А до избушке в такой круговерти и захотят добраться — не доберутся. Уйдут в другую сторону, считай все — покойники.

Черных встал, достал из дорожного мешка веревку и крепко завязал на поясе.

— Парни, вы со мной, а вы, Федор Владимирович, здесь обождете, — распорядился он.

— Ну нет, пусть лучше кто-то из твоих сынов останется, — я встал, накинул свой легкий тулупчик, нахлобучил на голову меховую шапку и крепко завязал тесемки длинных меховых «ушей» под подбородком.

Потом достал из своего багажа такой же моток веревки, один конец обвязал вокруг талии, другой, размотав моток, привязал к ручке двери. Черных сделал то же самое и шагнул за порог, в снежную круговерть.

Волчка звать не стал, бесполезно. В темный буран животные забиваются в норы, берлоги, под коряги — ищут любое укрытие, лишь бы не оказаться один на один с пронизывающим ветром.

Ветер был такой силы, что сбивал с ног. Видимость и без того нулевая, еще и лицо залепляло снегом так, будто кто лопатой его подкидывал. Сквозь вой ветра я с трудом расслышал стук — такой, каким созывают рабочих на руднике во время обеда: стучали металлом о металл.

Черных шел рядом, сгибаясь, чтобы легче было продвигаться сквозь буран. Он махнул рукой в сторону звука. Полотнище палатки кружилось темной птицей неподалеку, то падало на снег, то взлетало, подхваченное очередным порывом ветра.

Незадачливых путешественников мы нашли метрах в десяти от избушки, рядом с завалившимся на бок автомобилем. Автомобиль занесло снегом наполовину, из сугробов торчало переднее колесо с прикрепленной к нему лыжей и задняя гусеница.

Людей отыскали рядом. Они пытались откидывать снег, устанавливая запасную палатку, но ветер рвал полотнище из рук. Черных заматерился. Я стянул зубами рукавицу и с трудом развязал узел на поясе. Кое-как, утопая по пояс в снегу, добрался до перевернутого автомобиля и привязал веревку к дверце.

Илья дернул одного за воротник дохи, привлекая внимание. Человек заорал от неожиданности.

— Что ж ты, тетеря-етеря, творишь-то? Замерзнешь тут к чертям собачьим, — сказал он и сунул ему в руки веревку. — Перебирай давай, иди. Вон там изба, и махнул рукой.

Но идти тот уже не смог. Начал заваливаться на бок, крепко сжимая в руках огромный баул.

— Да растудыть тебя поленом, — выматерился охотник, взвалив человека на плечо — вместе с его баулом. — Федор, ты как? Сам справишься? — крикнул он мне.

— Иди, вон, смотрю, твои сыны подходят, — я кивнул на темные силуэты парней, которые медленно двигались вдоль натянутой веревки.

Сильный порыв ветра едва не сшиб с ног. У человека с палаткой вырвало полотнище и унесло в снежную темь. Я схватил того, что был ближе ко мне, за рукав дохи и подтянул к веревке. Он посмотрел мне в лицо, понял без слов, схватился за веревку и начал медленно продвигаться навстречу смутным теням. Хотел уже отправиться за ним, но стук не прекращался. Стучали возле автомобиля. Наклонился, сунул руку в снег и нащупал тело. Вытянул из сугроба еще одного человека, облепленного снегом так, что не видно лица.

Тут подоспели сыновья охотника.

— Кузька с отцом первого к избе повели, — прокричал мне в самое ухо один из них, кажется, Пахом.

Иван закинул руку замерзающего человека себе на плечо, тот разжал пальцы и выронил гаечный ключ, которым только что стучал по днищу автомобиля.

Кузьма подхватил ключ на лету, сунул за пазуху. Он встал с другой стороны и обхватил несчастного за талию, закинув себе на плечо его другую руку.

— Веди, — прокричали мне и я первым, держась одной рукой за веревку, второй за доху какого-то из сыновей Черных, стал медленно продвигаться вперед.

В избушку ввалились минут через пятнадцать, но они показались мне вечностью.

Илья Евдокимович уже раздел пострадавшего, того, которого принес на своих плечах в избу, теперь растирал его побелевшие пальцы ног шерстяной ветошью. Руки пострадавший тер сам — такой же шерстяной тряпкой, кажется, чьей-то драной рукавицей.

Второй «гость» сидел на скамье, спина была прямая, плечи расправлены, голова гордо поднята. Я узнал его — тот самый «истинный ариец», встреченный мной в пассаже, в компании Фильхнера.

«Найденыш» Ильи Евдокимовича почти очухался, а вот тот, которого откопали из-под снега, приходил в себя очень долго. Его так же растерли, накрыли всеми одеялами, какие были в избушке и оставили приходить в себя.

— Ошшень карашшо, ви нас находийт. Я вас нанимайт, — резким, каркающим голосом проговорил новый постоялец нашей избушки.

Я обернулся к нему, удивленно поднял брови и поинтересовался:

— Как-то вы легкомысленно выехали зимой неподготовленными к такой сложной дороге. А господин Фильхнер там остался? У машины, господин… — я сделал паузу, давая немцу возможность представиться.

— Барон Ганс Вольфганг фон Рихтгофен, — соизволил назвать свое имя чванливый немец. — Герр Вильгельм Фильхнер ехайт ф тругой сторона. Мы с ним фстретчатся ф Тшугушак. Весной, но фас этто не есть касайтца.

Не смотря на передрягу, в которую попал его маленький отряд, надменность с лица «истинного арийца» не пропала. Он вел себя так, будто весь мир ему должен.

— Да ты, друг ситный, не барон, а баран, — сердито проворчал Черных. — Эт надоть было дутумкаться, за избой лагерем встать? В избу что, мозгов не хватило, зайти?

— Стесь не есть карашшо, стесь есть такой грясь, — и немец указал пальцем на паутину в углу.

— Ишь, какой привередливый. А сгинуть в темном буране — это всем на радость? — не мог успокоиться Илья Евдокимович.

Он налил в кружки чай, поставил перед замерзшими немцами. Тот, что лежал на лавке, завозился, выполз из-под одеял и, сунув ноги в унты, добрел до стола. Тяжело опустился на лавку и застонал. Вытягивая ноги. Но тут же схватил кружку, поднес к лицу и, стуча зубами, стал шумно отхлебывать.

Пахом сполоснул миску, щедро навалил каши с солониной и поставил перед ним. Протянул деревянную ложку. На ложку немец какое-то время смотрел с искренним удивлением, потом взял, зачерпнул каши и, прежде чем отправить в рот, широко улыбнулся.

— Данке шон, — поблагодарил он.

— Господин барон будет есть? — поинтересовался я, придержав руку Пахома со второй тарелкой.

— Нихт, нихт, — помотал головой барон и быстро заговорил на немецком, закончив фразу словами:

— Шнелль, шнелль!

Немец с саквояжем тут же подхватился, суетливо раскрыл его, достал пачку галет и банку консервов. Так же на столе перед бароном появилась серебряная фляжка и небольшой кожаный несессер.

— Ты-то сам сядь, поешь, — предложил суетящемуся немцу сердобольный Илья. — Промерз до костей, а еда сил дает.

— Нихт! Карл есть мой слюга, — надменно заявил Ганс Вольфганг. — Он не имейт права есть еда, пока хоспоттин не обедайт.

Тот, что вылез из-под одеял, на минуту отвлекся от каши, что-то коротко бросил на немецком и барон, как это ни странно, сразу замолчал. Он самостоятельно открыл консервы, достал из несессера ложку и тщательно протер ее белоснежным носовым платком. Налил из фляги в крышечку, которая по совместительству была маленькой стопкой, немного коричневой жидкости, выпил, и только потом приступил к еде.

Карл закрыл баул, как-то бочком придвинувшись к столу, взял тарелку с кашей. Сел на лавке и ел быстро, как-то даже воровато оглядываясь на барона. Но уже было понятно, кто в этой тройке главный.

Я рассматривал третьего немца. Он сидел в толстом свитере ручной вязки, в жилете, подбитом мехом. Ел спокойно, аккуратно, иногда поднимал взгляд от тарелки и улыбался — открыто, располагающе. На вид ему было лет сорок, лысый на полголовы, глубокие морщины от ноздрей к губам, две глубокие борозды морщин от бровей, поперек лба и небольшой, но заметный шрам на скуле. Тертый калач, сразу видно, и его показная доброжелательность меня вовсе не обманывала.

Была еще одна деталь, на которую я в первую очередь обратил внимание. На мизинце улыбчивого путешественника поблескивала серебряная печатка с рубином, на котором черной эмалью был нанесен череп, кости под ним и буква «G».

Присмотрелся к знаку на кольце. Буква, которую принял за латинскую «G», при более внимательном рассмотрении оказалось, скорее, руной. Я спросил:

— Что это значит?

Немец взглянул на меня исподлобья и пояснял:

— Руна «Зиг». Солнце. Только солнце бывает обычное, и бывает черное. Эта руна обозначает черное солнце.

По-русски он говорил чисто, почти без акцента, разве что путал ударения. Закончив есть, немец отодвинул миску, положил в нее ложку и, аккуратно смахнув на ладонь крошки, ссыпал их в грязную посуду.

— Миллер, — представился он, глядя мне в глаза прямо, без какого либо выражения.

— А по имени? — уточнил я.

— Миллер, просто Миллер, — ответил он тем же равнодушно-бесцветным тоном.

Барон Рихтгофен что-то быстро застрочил на немецком. Миллер посмотрел на него и осадил:

— Думкопф.

Перевод этого слова я знал: дурак, тупица, бестолочь.

— Как-то вы невежливо, все-таки ваш спутник — барон, — заметил как бы между прочим.

— Мой спутник бастард, — отрезал Миллер, совершенно не заботясь, какие чувства вызовут его слова у Рихтгофена.

Мне даже стало интересно, кто такой на самом деле этот лысоватый, жесткий человек, если спесивый «истинный ариец» ничего не ответил, а просто отвернулся к стене и замолчал, обиженно сопя.

— Что означает «черное солнце» у оккультистов и эзотериков? — поинтересовался я.

— Черное солнце… — немец откинулся спиной к стене, расслабился и впервые посмотрел на меня с интересом. — Оно светит под землей и дарует силу, равную силе богов.

— Во загнул! — старший Черных усмехнулся. — Под землей — ад, там черти грешников сковородки лизать заставляют.

Миллер не то, что не снизошел до ответа, но даже не взглянул на охотника.

— Господин Рукавишников, — обратился он ко мне, — ваш вопрос есть правильный. Черное солнце дает смерть личного «Я», и рождение… — он поднял руку, пощелкал пальцами и, вспомнив слово, продолжил:

— Трансформация! Духовное возрождение, высшее развитие.

— Позвольте вопрос, господин Миллер? — я не стал ждать, пока он ответит. — Вы отправились в такой путь на автомобиле. Без проводников. Такой риск в дальней дороге зимой не оправдан. Горы шуток не любят.

— У нас есть прекрасная карта Генерального штаба. Нам сказали, что дорога до вашего рудника хорошая, прочищенная. А в горы нам не надо, у нас там нет интереса, — ответил немец.

— Позвольте поинтересоваться, что вам понадобилось на моем руднике? Спросить позволения посетить мою собственность — это элементарная вежливость, — я смотрел на Миллера прямо, но взгляд то и дело соскальзывал к шраму на его скуле.

— Мы разговаривали с господином начальником Горного округа, он дал разрешение на проведение рекогносцировки для будущей экспедиции, — безразлично сказал Миллер.

— Экспедиции на мой рудник? — уточнил я.

— И это тоже. Андреас Беэр, который провел полную ревизию того, что ему досталось в управление после Демидовых, очень подробно изучил все рудники на Алтае. Особо отметил заброшенный рудник возле деревни Потеряевка. Его секретные дневники были переданы братьям. И на вашем руднике есть знак черного солнца. Цель нашей поездки — увидеть это своими глазами и убедиться, что ошибки нет. Мы уже должны быть на месте, но — погода сошла с ума, — и Миллер посмотрел в окно, где за стеклом стояла белая пелена снега.

— И вы надеетесь достичь просветления, просто посмотрев на старые символы? — я усмехнулся.

Говорил он, конечно, гладко, но я не верил ни одному слову Миллера. Пожалуй, правду он сказал только упомянув секретные дневники Беэра. Чтобы масоны полезли зимой в рудничные подземелья, нужна более весомая причина, чем подготовка к экспедиции. Но Миллер вдруг оскорбился, он принял мою усмешку на свой счет.

— Я вижу ваше недоверие, — немец подался вперед, положил руки на столешницу и наклонился ко мне, — но вы ошибаетесь, если думаете, что мы раздаем истину всем подряд. То, что скрыто — скрыто не людьми, а высшими силами. А подсказки в символах, которые предназначены для просвещенных, не для профанов.

Он помолчал, я уж подумал, что тема закрыта, но нет — продолжил:

— У людей нет никаких своих истин. Есть только знаки высших существ, которые не просто общались с высшей силой без посредников, но и сами обладали этой силой. Они видели не вещи, а их сущность. Для нас справедливость решила иначе: мы лезем к блаженству через тьму.

— Тьфу, идолопоклонник, — тихо сказал Черных и перекрестился.

— Вот, об этом я говорю: слепота душевная, — и Миллер снова закрылся, дальше говорил безразлично, отстраненно:

— В Библии есть замечательные слова… — здесь он запнулся, снова пощелкал пальцами и с трудом перевел на русский язык:

— Свинья бусы не кушать.

— Вольные каменщики всегда отличались некоторой грубостью, но спишу это на вашу преданность идеалам, — я посмотрел ему в глаза. — Я не буду препятствовать вам в посещении рудничного комплекса, но вы можете там заблудиться, поэтому с вами пойдет опытный человек, знающий расположение всех галерей.

— Премного вам благодарен, — Миллер вежливо склонил голову.

Барон Рихтгофен перестал обижаться, повернулся ко мне и, жутко коверкая слова, рассыпался в благодарностях:

— О, коспоттин Рукаф-фитчникоф! — он всплеснул руками, вскочил на ноги. — Ви есть велик-котушны! Снак чорный солнце тут, ф Алтайский гора — эт-то есть чут-то!

— Хайт даль мауль, — жестко приказал Миллер.

Ганс Вольфганг фон Рихтгофен замолчал, лицо его перекосила гримаса ненависти, но он, с трудом погасив гнев, процедил:

— Я есть сын Фердинанд фон Рихтгофен. Мой отец есть признать меня… — начал он, но продолжать не стал — посмотрел на Миллера с презрением и, склонив голову, сел на скамью.

Рихтгофен подчинился, но я понимал, что рано или поздно конфликт вырвется наружу. Даже незаконнорожденный, Ганс все-таки был бароном, признанным сыном великого географа.

Я вспомнил, кто его отец: барону Рифтгофену в университете была посвящена вводная лекция по геоморфологии.

Черных и сыновья при немцах не разговаривали, перебрасываясь фразами только по делу.

— Кузьма, Пахом, коней распрячь надо, — напомнил Илья Евдокимович.

Я встал, тоже натянул доху.

— Пойду с ними, Волчка накормлю, — я положил в миску пару поварешек каши. — Да и небезопасно к моему багажу при нем подходить, — ответил на вопросительный взгляд охотника.

Иван тоже начал вставать, но я махнул рукой:

— Сами справимся, останься с отцом.

До навеса дошли по веревке. Волчок встретил спокойно, с достоинством подошел к миске, начал есть.

Кузьма с Пахомом быстро управились с лошадьми, задали еще сена, налили в поилку воды из бочки, которая стояла тут же.

— А буран-то стихает, — заметил Кузьма.

— Да не, это так, кажется, — возразил ему брат. — Щас чуть поутихнет, а потом как рванет с двойной силой. Поспорить готов, до утра здесь просидим!

Пахом не ошибся. Стихия свирепствовала всю ночь. На рассвете внезапно, будто кто щелкнул выключателем, стих ветер.

Я подошел к дверям, открыл их и в комнату сразу вывалился сугроб. Взял лопату, скидал снег наружу и попытался прочистить дорожку до навеса. Навстречу мне вылетел Волчок. Вот уж кому сугробы не мешают совершенно!

Немцы вылезли из избушки уже когда мы были готовы выдвинуться в путь.

— Господин Миллер, — обратился я к человеку со шрамом, — мы сейчас пришлем к вам людей с Потеряевки. Помогут откопать машину и путь пробьют. На руднике тоже распоряжусь, чтобы вам дали проводника и всячески содействовали в ваших поисках.

О том, что пронырливые немцы могут наткнуться на тот забой, которым мы с Иваном Васильевичем добрались до входа в «храм», я не беспокоился. Тот завал, что образовался после подземных толчков, так и не разобрали — его просто невозможно разобрать, это привело бы к еще большему обрушению. А верхней дорогой зимой, тем более, после бурана, пройти невозможно.

В Потеряевке все было по-прежнему. Управляющим дед назначил горного инженера Смолокурова, которого очень рекомендовал Зверев.

Георгий Владимирович встретил нас на въезде в рудничный поселок.

— А я уже вам на выручку собрался, — сообщил он, кивая на сани позади себя, — вон мужиков собрал — дорогу пробить, да вас отыскать.

— Пусть отправляются, в путевой избе немцы застряли, им помощь нужна, — сообщил ему. — Заодно автомобиль на дорогу вытянете лошадьми. И вот что, Георгий Владимирович, они потом на рудник лыжи навострили. Ты за ними присмотри, не нравятся они мне.

— Эт точно, — согласился со мной Черных. — Скользкие какие-то.

— Не беспокойтесь, я сам с ними пойду, — пообещал управляющий.

— Зачем? У вас и без этого дел много. А вот кого с немцами отправлять в рудник, подумайте. Желательно, опытного человека и надежного, — попросил Георгия Владимировича.

— Все сделаем, — пообещал он и распорядился:

— Слышали, что господин Рукавишников сказал? Давайте быстрее до путевой избы. Немцев сюда привезете. И автомобиль, если уж совсем дело плохо, дотяните лошадьми до Потеряевки.

— Сделаем, Георгий Владимирыч, — крикнул кто-то с саней. — Но!

И сани быстро покатились вперед, прокладывая дорогу в снегу.

В Потеряевке надолго не задержались. Пополнили запасы, взяли еще трех вьючных лошадей.

— Может, через ущелье? — предложил Черных.

— Нет, там не пройдете, — покачал головой управляющий, — занесло все напрочь. — А вот через перевал путь хоть и сложный, но есть. Проходимый. На днях вернулись люди, которых я склады отправлял проверять, говорят, даже сильно не занесло. Снег с перевала сдувает, так, заносы кое-где. Это хорошо, зима выдалась малоснежная. Первый такой серьезный буран за все время и то короткий. За ночь все успокоилось. Хотя и рановато, обычно темные бураны в феврале свирепствуют, по неделе и больше.

Выдвинулись в путь сразу после плотного завтрака. Дорога через перевал шла немного в сторону от памятного ущелья, и была относительно наезженной. Уже через два дня мы вышли к перевалу, попутно проверив схроны. Еще два дня занял спуск с Ивановского хребта, после сутки пробыли в Риддере — отдыхали сами, дали отдохнуть лошадям.

Риддер — в советское время этот город переименовали в Лениногорск, потом, после перестройки, вернули прежнее название. Но во все времена геологи, географы, просто охотники называли место неподалеку от Риддера черным узлом. Неподалеку от города действительно несколько хребтов сплетались в узел. Легенд про это место ходило много, большей частью выдумки, возникшие исключительно из-за плотного черного цвета скал. Но вот то, что часы в этом месте останавливаются, либо идут в противоположную сторону, я сам наблюдал во время одной из экспедиций. И компас будто сходит с ума, как это бывает там, где находится магнитная аномалия.

Обратный путь, не смотря на опасения Черных по поводу погоды, прошел тоже без происшествий.

Схроны были в порядке, добавили всего ничего — карты, консервы в банках, веревки и инструмент. Уже у первого склада дошло, что Рукавишников просто хотел отправить меня подальше от Санкт-Петербурга, видно, сильно старик озаботился моей безопасностью и пристальным вниманием полиции к моей персоне. Решил, что по возвращению поговорю с ним об этом серьезно. Всю обратную дорогу думал о Насте. Как она там? Уже соскучился по ее серым глазам и ямочками на щеках, когда она улыбается…

В Потеряевку вернулись ближе к вечеру. Солнце цеплялось за верхушки гор, но еще немного — и опустится темнота. Смолокуров распорядился, чтобы затопили баню. Волчка накормил первым делом. Георгий Владимирович предложил закрыть моего зверя в сарайке, чтобы, не дай бог, кто из работяг не перепутал его в темноте с волком и не пальнул из ружья.

— Нет, не стоит. Он по поселку рыскать не будет. Далеко от меня не отойдет. Будет у крыльца сидеть, — ответил я управляющему и, потрепав Волчка за загривок, направился за Смолокуровым в баню.

После бани, распаренные, довольные, сидели в доме управляющего. Ужин был самым простым, но какой же вкусной показалась еда после недельного походного «сухого пайка»!

На столе стояла большая миска вареной картошки, политая жиром со шкварками и зажаренным до хруста луком. Тут же соленое сало — куда без него зимой в Сибири? Миска с квашенной капустой, миска с солеными грибами. Ел, что называется, аж за ушами трещало! Мои спутники не отставали от мня.

Разговоры начались после того, как насытились. Чай пили долго. Вроде бы самый обычный травяной сбор, чабрец, иван-чай, мята, но аромат в комнате стоял такой, что кружило голову.

— А что немцы? Все еще здесь отираются? — спросил я Смолокурова.

— Здесь, — он откинул прядь волос с потного лба. — Облазили все старые галереи. Потом, видно, нашли что искали, и только в старую скифскую выработку ходили, но, уже сами, без провожатых — наотрез отказались от помощи. Но я все равно горного мастера за ними посылал, мало ли что случится? Обвал там, или провалятся куда. Где их потом искать?

— Все трое ходили? — спросил я.

— Нет, слугу своего, Карла, не брали. Он больше по хозяйству хлопотал. Кашеварил, одежу стирал, — сообщил управляющий.

— А у вас тут все тихо было? Не терялись люди? — вдруг совершенно не в тему спросил Пахом.

— Да нет, тьфу-тьфу, — и Смолокуров постучал кулаком по столу.

— Мне вот интересно, что это за дрянь такая в тайге? Почему вдруг голоса слышат разные и свет мерцает? — не унимался Пахом.

— Да хорош, сын, не буди лихо пока спит тихо, — Черных сделал замечание своему младшему.

— Есть такое явление, — я постарался объяснить как можно проще:

— Образуется что-то вроде линзы… — охотники непонимающе уставились на меня. — Как в очках стекло, так понятно?.. — они кивнули. — И то, что далеко, по месту или по времени, приближается, становится видным.

— Это как недавно поверх наших гор еще один хребет виден был? Да такой высоты, что и не бывает таких гор? — начал рассказывать Иван, но его перебил Илья Евдокимович:

— Точно! И белки такие, что не только на вершинах, а и вниз идут бог знает на сколько верст. У нас таких ледников и не бывает никогда.

— Вот, примерно то же самое. Что уж с этими линзами не так, но ступишь шаг — и окажешься в том месте, которое видишь. Я пару раз сталкивался с этим, — продолжил я, но вовремя вспомнил, что сталкивался с этим явлением в своей прошлой жизни и сейчас об этом лучше не стоит говорить. — Самое правильное тут — просто замереть и стоять столбом, где стоишь, пока эта линза не погаснет или не сдвинется куда.

— Ишь как, чего только в мире не бывает, — прокомментировал Пахом. — Теперь знать будем, что делать при такой беде.

Кузьма встал, но отец строго спросил:

— Куда намылился?

— Бать, ну не за столом же? — ответил отцу средний сын.

— До ветру приспичило, — хохотнул Пахом, — чаек наружу просится.

— Тебе бы все скалиться, балагур доморощенный, — проворчал Черных.

Кузьма накинул доху и вышел, а разговор постепенно перешел на рудничные дела. Смолокуров рассказал, какие работы проводятся, рассказал, как идет ремонт крепей, потом поговорили о волках, которых этой зимой стало на порядок больше.

— Пахомка, что-то Кузьки долго нет, сходи, глянь, — Черных нахмурился.

И тут же раздался громкий, вынимающий душу волчий вой — не сильно близко, не рядом с избой, но в поселке.

Похватав ружья, охотник и его сыновья выбежали за дверь. Я за ними.

«Волчок!», — обожгла тревога.

Из домов выскакивали люди, как говорится, кто с ружьем, кто с дубьем, кто с кольём. Шум, крики: «Волки, волки!»…

Но волк был один — мой волкособ. Он прижимал к земле человека, упершись лапами ему в грудь.

— А ну стоять! — заорал я, перекрывая общий шум. — Это мой волк!

Подошел к Волчку, тот ткнулся мне в ладонь носом и отпустил свою «добычу».

На снегу распластался слуга барона фон Рихтенгофа.

— А ну, мужики, отошли все, — приказал Смолокуров и повернулся ко мне, с претензией:

— Вы ж говорили, что на людей не бросается?

Человек сел и что-то заговорил по немецки — быстро, много. Он всхлипывал, пытался встать и падал, но ноги не держали после пережитого страха.

Смолокуров, в отличии от меня, немецкий язык знал хорошо. Он что-то быстро переспросил, выслушал ответ немца, потом приказал:

— Мужики, этого связать и под замок. Тащите лампы, факелы… — пока выполняли его приказ, он сказал:

— Барон с Миллером пошли совершать какой-то ритуал. А парня нашего с собой увели, Миллер вроде как внушением владеет. Наш Кузьма пошел за ними, как телок на веревочке. Этот вот провожал их до входа в рудник, а когда в поселок возвращался, его ваш пес сбил с ног. А те двое в рудник ушли. Что-то там с луной и солнцем… Вроде как время для ритуала, — он схватил немца за доху и, тряхнув, поставил на ноги.

— Я есть нефиновайт, — уже немного успокоившись, произнес немец. — Герр Миллер виновайт. Челоффек будут ритуал делайт.

— Не понял⁈ — прорычал Черных.

— Что тут непонятного, парня вашего в жертву принесут, сволочи, — я запахнул доху и приказал:

— Илья Никодимыч, ружья в избу отнесите. В руднике стрелять нельзя, тем более, в старых выработках. Обвал может случиться, рудничные газы — да мало ли что? Рвануть может.

Черных с сыновьями переглянулись, но приказ выполнили.

Немец, не замолкая ни на минуту, говорил и говорил.

— Этого Миллер оставил дожидаться их из рудника и велел приготовить все к быстрому отъезду, — переводил Георгий Владимирович.

Из рудничных рабочих Смолокуров взял с собой только горного мастера, который сопровождал немцев в галереях скифского рудника.

Шли быстро. Черных был в ярости, догонит немцев — убьет без малейших сомнений. Я толкнул Смолокурова и показал на охотника. Инженер глянул на его перекошенное лицо, кивнул, поняв меня без слов.

По лабиринту выработок, штолен, сбоек шли часа два, если не больше. Несколько раз теряли направление, но выручал Волчок. Он брал след, и выводил нас в нужный проход.

Не знаю, как там на счет света в конце тоннеля, но когда впереди показалось слабое свечение, я пустился бегом.

Большой зал, неожиданный после низких сводов галерей, был слабо освещен кругом зажженных свечей. Свечи стояли по границе рисунка, расположенного в круге. В центре, привязанный за руки и за ноги, распят Кузьма. Над ним фигура в балахоне, с кинжалом в руке, занесенным над грудью жертвы. Второй «балахон» тут же, за пределами круга, монотонно читает что-то.

Рука с кинжалом… Блеск лезвия… Фигура в балахоне завалилась на бок.

И все это за какие-то доли секунды.

Я первым выскочил из темноты на свет. Кузьма лежал с открытыми глазами, никак не реагируя на происходящее. Тот, что собирался лишить его жизни, упал рядом. Я откинул капюшон. Миллер.

Черных кинулся к сыну, резал веревки, тряс парня, пытаясь привести в чувство. Иван помогал отцу. А Пахом молча подошел к Миллеру, выдернул свой охотничий нож у него из груди, вытер о его же балахон и сунул за пояс.

Я даже не понял, в какой момент прекратилось заунывное бормотание.

— Где он? — крикнул я Смолокурову.

— В боковой коридор нырнул, догонять смысла нет, — ответил он и тут же, откуда-то сбоку послышался крик и грохот камней.

— Выбираться надо, — я подошел к Черных, взял его за плечи и оттащил от Кузьмы. Иван с Пахомом поставили брата на ноги, поддерживая его с двух сторон. Тот по-прежнему находился в трансе. Я влепил парню пощечину, чтобы привести в чувство — бесполезно. Ударил еще раз, голова мотнулась в сторону, но все тщетно.

— Ведите его, — распорядился я и пошел первым, освещая путь.

За спиной глухо выматерился Пахом.

— Давай мне его на плечи, — попросил он брата.

Короткая возня, потом быстрые шаги. Я минуту подождал, пока спутники подойдут ближе. Смолокуров и рудничный мастер бежали за ними, с карбидными лампами в руках.

Где-то глубоко, в недрах рудника, как мне показалось, будто что-то вздохнуло. Раздался характерный звук, какой бывает, когда оседает большой пласт породы.

— Быстрее, быстрее парни, — поторапливал Смолокуров. — Обвал!

Я бежал за Волчком, который уверенно вел нас к выходу. Черных бежал рядом с сыновьями, готовый в любой момент подстраховать их. Иван помогал Пахому, поддерживая Кузьму за ноги.

За нашими спинами рушилась крепь, оседали своды галерей, сыпались камни…

Из рудника выбежали буквально за несколько секунд до того, как вход в старые выработки полностью обрушился.

Пахом буквально рухнул на снег, восстанавливая дыхание. Грудь его ходила ходуном, воздух с хрипом вырывался из легких. Черных схватил Кузьму за плечи и тряс его, ругаясь.

— Кузька, растудыт тебя в качель, да приди ты в себя! — кричал он.

— Давайте до конторы дойдем, там будем разбираться, — я похлопал охотника по плечу.

Он поднял сына на ноги, закинул руку на плечо, с другой стороны встал Иван. Кузьма едва перебирал ногами, движения были механическими.

Я немного задержался, подал руку Пахому, помогая ему подняться. Смолокуров, рудничный мастер и Черных со старшими сыновьями шли вперед, не оглядываясь.

Рассвет, как это всегда бывает в горах, наступил внезапно. Снег заискрился белым, голубым, розовым, желтым.

— Федор, — позвал меня Пахом, — смотри…

Я оглянулся. Парень показывал рукой вверх.

— Федор, видишь? — шептал он, едва шевеля побелевшими губами.

— Вижу, Пахом, — ответил ему.

Подножье гор затягивал сизый туман, над вершинами всходило солнце, освещая вторую горную цепь, которую я узнал.

Вопреки всем законам физики, за низкими, лесистыми горами высились скалистые вершины — стена восьмитысячников, укрытых вечными шапками ледников.

Воздух заискрился так, будто сотни светляков вылетели среди зимы, пошла волнистая марь и — все исчезло.

А на груди тонко-тонко запел колокольчик…

В Потеряевке задержался до следующего утра. Смолокуров составил отчет о гибели Миллера и Ганса Вольфганга фон Рихтгофена. Я и Черных с сыновьями подписали этот отчет, как свидетели. Автомобиль немцев остался на руднике — кому надо, приедут, заберут, слуга Рихтгофена — Карл — наотрез отказался ехать в Барнаул, остался охранять имущество погибшего хозяина.

Кузьма пришел в себя к утру, но ничего из событий той ночи не помнил.

В станице Чарышской простился с ними, и дальше отправился на санях.

Но всю обратную дорогу то и дело пел колокольчик на шее и я, оглядываясь, видел сквозь мерцание восьмитысячники над Потеряевским рудником…