Юный гном Сани из клана Истинного слова "попал" в личину донбасского паренька Саньки Артемьева в самый канун Великой Отечественной войны. Не успел он освоится, как грянула великая война. На его новую родину пришел враг, посильнее кровожадных орков его мира.
Немного вспомним, что было.
Главный герой, Сани сын Гимли из клана Истинного слова, родился в одном из подземных городов Подгорного народа. Тот день — праздник Совершеннолетия— должен был стать самым радостным днем в его жизни. Он уже был в Священной пещере и приобщался к таинствам предков, как загремел тревожный гул сторожевого колокола — знак вторжения с Запада.
Сани встал в один строй с отцом остальными гномами, но, к сожалению, было уже поздно. Орки, исконный враг Подгорного народа, смогли тихо вырезать стражу на перевале, и ворваться в Город. Твари с подземных глубин разметали растерянную дружину, и начали резать испуганных жителей.
Он, как и остальные гномы, то же должны были умереть страшной смертью. Схватив со страху Священную кирку, Сани бросился на орков. Артефакт древних богов тут же придал ему сил и решимости, превратив его в полубога и неистового берсеркера. От каждого его удара рушились здания захваченного города, плавился металл, извергалась лава. С жуткими воплями в огне сгорали орки. С последним ударом Священная кирка открыла магический портал и отправила Сани в иное пространство и иное время.
В другом мире Сани очнулся в личине человеческого детеныша — подростке Саньке, сыне донбасского шахтера Федора Архипова и простой учительницы Прасковьи Архиповой. Сани нашел в этих людях свою новую семью, которая крепко любила его и двух его младших братьев. Конечно же, он старался отплатить им тем же, делая то, что у него получалось лучше всего.
Устроился на работу в шахту, где с помощью гномьего чутья, особых тайных способностей Подгорного народа, стал творить такое, что выглядело самой настоящей магией. В один из своих первых дней в шахте Сани смог спасти шахтеров, почувствовав скорый обвал. В другой день он «открыл» крупнейшее на Донбассе месторождение антрацита, ценнейшего полезного ископаемого этого мира. Через месяц у него открылась еще одна чудесная способность, о которой он слышал только в легендах древних гномов. Металл, который проходил через его руки, превращался в адамантий — металл Богов. Со временем все в его семье и жизни бы наладилось. Сани стал бы уважаемым известным шахтером, завел бы семью, детишек. Но в этот мир пришла страшная война. На его соотечественников напал враг, на знаменах которого был изображен орочьий кровавый крюк — свастика. Значит, понял Сани, он снова должен сразиться с исконным врагом — орками.
Казалось бы, что мог сделать обычный подросток, чтобы остановить страшную орду — миллионы опытных солдат, тысячи танков, самолетов и боевых кораблей? Что, взять винтовку и сесть в окоп, чтобы, если посчастливиться, убить одного или двух вражеских солдат? Нет, он мог превратить любой металл в адамантий, самый крепкий металл в этом мире! Пули из адамантия с легкостью пробивали каменные стены, бетонные коробки дотов, броневую сталь танков и боевых кораблей! Там, где нужны были другие танки и артиллерийские орудия, теперь нужен был лишь один боец с винтовкой! Танк из адамантия было практически невозможно уничтожить обычными снарядами. Самолет из него же был крепче, легче, мог нести больше вооружения.
И Сани стал «делать» адамантий. 12-ая армия Южного фронта, бойцы которой были вооружены пулями из адамантия, смогли затормозить наступление немцев на Донбассе. Бронепоезд, броневые плиты которого были из адамантия, в сражении за Артемовск смог уничтожить целых два танковых батальона. На Западном фронте с помощью патронов из адамантия Красная Армия сломала хребет наступающей на Москву немецкой группировке, полностью перечеркнув Блицкриг Гитлера.
Но в последнем бою на руках Сани погиб его отец. Тогда же из письма, выпавшего из кармана гимнастерки погибшего отца, он узнал о гибели его матери и младших братьев. После этого из него, словно вынули внутренний стержень. Сани потерял смысл к продолжению борьбы, жизни.
Сможет ли он вернуть этот смысл? Поймет ли он, что его клан, гораздо шире, чем просто семья? Вернется ли он к сражению с орками?
1
В лесу
Это была почти берлога — довольно просторная нора под корнями огромного дуба, засыпанная толстым слоем снега. Ход туда был прикрыт потрепанной фуфайкой. Внутри консервной банки с жиром едва теплился огонек, распространяя вокруг себя тепло. В самой дальней части норы лежал скрючившийся человек.
Берлогу соорудили бойцы-комсомольцы диверсионно-разведывательного отряда Западного фронта под руководством Бориса Крайнова. Найденного в снегу замерзающего красноармейца бросить они не смогли. Выкопали под вывороченным дубом нору, набросали побольше снега, и спрятали туда найденыша. Перед этим в рот ему влили грамм сто чистейшего авиационного спирта и положились на волю случая. Выживет — значит, судьба такая, а не — так на нет и суда нет.
— Кхе-кхе-кхе, — вдруг ожило неподвижное тело, закутанное толстой шинелью. В отблесках горящей свечи показалось серое, без единой кровинки лицо. Это был совсем ещё юнец, лет пятнадцати — шестнадцати отроду. — Кхе-кхе… Где я? Везде снег, снег, лёд… Это чертоги Подгорных богов? Священные Близнецы, это вы? А кто я? Я… Я… Я же Сани… Нет, Санька… Да, да, теперь Санька Архипов.
И тут я все вспомнил! Словно окатило ледяной водой, так меня пробрало в этот момент. Вскочил, точнее попытался вскочить, сильно ударившись головой о твёрдый наст над головой.
— Я… Я снова один… Я один, как тогда… Я опять всех подвел…
Накатило жуткое ощущение, в котором смешались и чувство вины, горечь от потери и отчаяние. Сердце стучало, как сумасшедшее. Грудь сдавило с такой силой, что не вздохнуть.
— Я должен был их спасти… Я мог это сделать…
Шептал, задыхаясь. Кусал губы в кровь, не замечая боли.
— Но не сделал…
Задыхаясь, бился о ледяную корку своей берлоги. В бессилье царапал лед, пытаясь выбраться на свежий воздух.
Бесполезно, слишком ослаб.
В 40 километрах от села Петрищево Московской области (немецкий тыл)
27 ноября 1941 г.
Сколько себя помнила, Зоя всегда была такой. Порывистая, болезненно не переносящая любую несправедливость. С самого детства она то и дело таскала домой бездомных кошек и собак, возилась с выпавшими из гнезд воробьями, с ревом бросалась в драку со школьными хулиганами, когда они обижали слабых.
Категоричная, уверенная в себе, истово верящая в то, что говорила, Зоя ярко выступала с докладами на уроках, без пощады обличала хулиганов и бездельников на пионерских, а позднее и комсомольских собраниях. Всегда первой поднимала руку, когда нужно было принять участие в каком-нибудь общественно-полезном мероприятии. Без жалоб и нытья выходила в грязь и дождь на субботник, сбор макулатуры и металлолома. С готовностью помогала тем, кто просил помощи.
Родись на пару десятков лет раньше, Зоя Космодемьянская без всякого сомнения оставила бы яркий свет сначала в революционных событиях 18-го года, а затем и тяжелую годину Гражданской войны. Ее фигура, затянутая в комиссарскую кожаную тужурку, с ярко красным платком на голове и наганом в руке точно бы стала символом беспощадной борьбы с расплодившимися бандами в 20-е гг. Это про нее бы написал свой роман Островский, не пожалев красок, чтобы изобразить человека-идею, человека-символ, в котором воплотились мечтания целого поколения. Но она родилась позже, и на ее долю выпала пусть и короткая, но не менее яркая жизнь. Зоя, как и больше двух тысяч лет назад сын простого плотника из Назарета, пошла на смерть во имя того, во что она истово верила.
…Вот и в этот раз, вызвавшись в смертельную вылазку в тыл врага, Зоя не смогла пройти мимо замерзающего человека. Проведя рядом с ним несколько минут, она уже все для себя решила. Незнакомец, по виду чуть младше ее, был в красноармейской форме с винтовкой, а значит, свой, советский боец. Окончательно ее в этом убедили слова, которые в болезненном бреду снова и снова повторял подросток. Без всякого сомнения, он сражался с врагом до самого конца, не бросил свое оружие. Потеряв своих товарищей по оружию, он был в отчаянии и потерял всякую надежду. Как она могла пройти мимо и бросить его? Конечно же, никак!
— … Эй, товарищ? Ты меня слышишь? — диверсионно-разведывательная группа только вернулась с задания, и она сразу же «нырнула» в берлогу, чтобы проведать «найденыша». Переживала за него. Боялась, что не застанет его в живых. — Ты как себя чувствуешь? Стало получше? Холодно, наверное? Потерпи еще немного, сейчас кипяточку с сахаром похлебаешь, сразу отогреешься…
К счастью, боец был жив — при виде нее заворочался, застонал. Зоя подползла ближе, разворошила шинель, в которую был закутан незнакомец.
— Вроде получше, температура спала, а то вчера прямо огнем горел, — наклонилась и ладошкой коснулась лба парня. И правда, температура уже спала, а значит, идет на поправку. — Кстати, меня Зоя зовут, а тебя?
Девушка с любопытством вглядывалась в бледное лицо. Чего скрывать, ей очень хотелось узнать историю этого парня.
— Что? — он что-то прошептал, но она ничего не разобрала. — Повтори еще раз, — она наклонилась еще ниже, уже чувствуя горячее дыхание на своей щеке. — Зачем… Что, зачем?
— Зачем спасла? — взгляд незнакомца был пронизывающим, заставляя ее чувствовать что-то странное. — Надо было оставить в снегу. Пусть я бы замерз…
От охватившего ее возмущения Зоя так резко мотнула головой, что выбившиеся из под шапки косички взлетели вверх. Как можно так говорить, не понимала она.
— … От меня все равно нет толку… Они все погибли, а я остался. Понимаешь? Я должен был их защитить, спасти, а не смог…
— Не говори так! Ты боец Красной Армии, а значит, тебе все по силам, все по плечу! — с непоколебимой уверенность в голосе сказал она. — И как бы тебе не было тяжело, ты должен верить, что со всем справишься. Заруби это себе на носу, боец! — с улыбкой легонько щелкнула его по носу. — Хорошенько подумай над моими словами, а я сейчас схожу за кипятком. Выше нос!
Наружи ребята уже разожгли небольшой костерок и сгрудились вокруг него, вытянут в сторону огня руки. Хоть и замерзли, да и сильно проголодались, но настроение все равно было радостным, веселым. Ведь, за первый же день их отряду удалось сжечь аж три дома с ночевавшими там гитлеровцами и одну конюшню. Эмоции всех просто переполняли, до сих пор не могли успокоиться.
— … А как они побежали после взрыва! Как тараканы! — уже в пятый или шестой раз со смехом вспоминал Лешка Смирнов. Балагур каких поискать, но как доходило дело до работы, менялся до неузнаваемости. Становился серьёзным, молчаливым. — Прямо в одних подштанниках побежали! Ха-ха-ха!
— Один-то, самый толстый, кричал, что это призраки напали! Ха-ха-ха! — улыбался командир отряда. — Бежал, наверное, до самого Берлина.
Зоя подошла к ним, и втиснулась поближе к огню.
— Зоя, как там наш найденыш? — командир ей протянул кружку с горячим сладким чаем, и она в ответ благодарно кивнула. — Оклемался немного?
— Да, ему уже лучше. Переживает только сильно. Говорит, всех его товарищей немцы убили. Жалко его, совсем один ведь остался…
Девушка встала, чтобы отнести чай в «берлогу», как командир её окликнул:
— Зой, ты же понимаешь, что мы не сможем его с собой взять? Завтра в Петрищево пойдем, а после нужно будет дальше уходить. С таким грузом мы не пройдем через немецкие посты.
Она насупилась, хотела сказать что-то грубое, но сдержалась, промолчала. Отвернулась, и пошла прочь.
— Зоя, — окрикнул её командир, но она не обернулась.
У «берлоги» девушка присела, и, придерживая горячую кружку, осторожно пролезла внутрь.
— А я вот горячего чая принесла, — она улыбнулась, встретившись глазами с незнакомцем. — Попей, чай горячий, сладкий, сразу согреешься. Тебя как звать-то?
— Сани… Кхе-кхе, — ответил тот, но сразу поправился. — Санька Архипов.
Зоя подула на чай, и медленно под несла кружку к его рту.
— Пей, а то остынет.
Он стал пить маленькими глоточками, а она смотрела на него и вздыхала. Подросток сейчас казался таким беззащитным, что хотелось провести ладонью по его вихрастой макушке, поплотнее укутать его шинелью.
— Теперь, Александр, все у тебя будет хорошо. Отогреешься, встанешь на ноги, и снова будешь бить врага, — девушка говорила с «железной» уверенностью, не давая же чуточку усомниться в ее словах. — Будь спокоен, мы еще им всем покажем. Так покажем, что до самого Берлина драпать будут. Слушай!
Она вдруг вскинула голову, словно что-то вспомнила:
— А давай с нами⁈ Смотри, что у меня есть!
Из-за пазухи вытащила старенький наган и с десяток патрон россыпью.
— Мы особый диверсионный отряд Красной Армии и находимся здесь с секретным заданием. И ты нам пригодишься! Я с Борей поговорю, он обязательно согласится…
И тут «найденыш» хмыкнул. Он взял в руки ее наган, «позвенел» патронами.
— С этим вы много не навоюете. Вот у нас были пулеметы, пушки, и то ничего не смогли сделать, а тут…
От негодования Зоя чуть не «закипела»! Как он, вообще, может так говорить⁈
— Много ты понимаешь в оружии! Отдай обратно револьвер и патроны! — она требовательно вытянула руку. — Быстро!
Паренек почему-то замешкался. Как-то странно погладил револьвер, что-то едва уловимое сделал с патронами к нему, а после все и вернул. На какое-то мгновение Зое показалось, что наган с пулями нагрелись. Бред, конечно, мелькнула в ее голове мысль. Показалось. Он же держал оружие и патроны в руках, вот от человеческого тепла и нагрелись.
— Мы особый диверсионный отряд комсомольцев, все из нас вызвались добровольно. Мы уничтожаем дома с немцами, конюшни, машинно-тракторные станции, склады с горючим. Делаем все, чтобы земля под ногами гитлеровцев горела. А ты, ты… руки опустил, как обиженный ребенок. Советскому человеку нельзя так делать, а пионеру вдвойне нельзя. Ты ведь пионер?
Тот кивнул, правда, не сразу.
— Тогда тебе никак нельзя унывать! Никогда и ни за что!
Она говорила так, словно гвозди вбивала — резко, сильно, с одного удара и по самую шляпку. Сама верила в это, в каждое слово, от того речь и выходила заразительная, сильная.
— Только борясь с проклятыми гитлеровцами, ты сможешь отомстить за своих близких! Бей их, стреляй из винтовки, кидай гранаты, всеми силами уничтожай, чтобы даже их духа не осталось на советской земле! Все понял?
Паренек смотрел на нее завороженным взглядом, ловя каждое ее слово. Чувствовалось, что впечатлился.
— И не бойся! Ты больше не один! За тобой тысячи и тысячи советских людей, которые борются с врагом не жалею своей жизни! Знаешь, сколько таких диверсионных групп действуют в тылу врага? Сотни и сотни! Я сама видела, как сотни мальчишек и девчонок стоят у дверей военкоматов и просят, чтобы их зачислили в такой отряд! Представляешь, какая это силища⁈
Ее глаза «горели» решимостью, руками она «рубила» воздух. Смотришь, и веришь каждому ее слову.
— Советский народ никогда и никому не победить! Ведь мы едины, мы вместе, мы монолит! В минуты страшных испытаний каждый советский человек встает, чтобы…
Зоя еще хотела что-то добавить, но ее позвали. Кажется, это был командир.
— Пойду я, а ты лежи, набирайся сил. Вот тебе сухари, — она сунула ему в руки мешочек с хрустящим содержимым. Случайно их руки соприкоснулись, и словно искра пробежала. Девушка с недоумением посмотрела на пальцы. — Как будто кольнуло чем-то… Ладно, отдыхай.
Вылезла, и у дерева едва не столкнулась с Крайновым.
— Зоя, иди поешь. Мы тебе оставили в котелке. А потом спать, завтра тяжелый день. Нужно отдохнуть, как следует, — парень коснулся ее плеча. — В Петрищево просто так не пробраться. Там кругом немцы, и всякое может случится. Может ты здесь в лагере останешься, за нашим найденышем присмотришь?
Едва Борис это сказал, как Зоя вспыхнула, как маков цвет. Дернула головой, и резко скинула его руку со своего плеча.
— Ты опять за свое, Боря⁈ Я же сказала, что я такой же боец отряда, как и все остальные! Как Леща, как Коля! И мне не нужны никакие поблажки! Понял⁈ Я хочу, как и все, бить врага, и буду его бить! Напомнить тебе, кто сегодня поджог два дома из трех? Ты не можешь меня здесь оставить! Не можешь…
Независимо вскинув подбородок вверх, девушка пошла к костру. И в каждом ее движении сквозила, как сильно она была возмущена этим предложением. Ведь, главным ее желанием было уничтожить как можно больше гитлеровцев, чтобы никто из них не смог и на шаг приблизиться к столице ее Родины! Это чувство было таким сильным, что в нем растворялось без остатка все остальное — страх смерти или увечья, голод и холод. Сейчас сама себе она напоминала стрелу, выпущенную из лука умелым лучником и летящую прямо в цель.
— Я пойду, обязательно пойду, — шептала она, упрямо сдвинув брови.
И словно в доказательство своей решимости, как можно крепче стиснула рукоять револьвера. Странно, но ей снова показалось, что наган буквально полыхал огнем. И правда, странно.
В 40 километрах от села Петрищево Московской области (немецкий тыл)
В «берлоге»
Она уже давно ушла, а я все еще был под впечатлением. Лицо ошарашенное, в глазах удивление.
— Настоящая воительница, как Дева-валькирия, служительница Подгорных богов из старых легенд…
Еще в том мире я любил слушать, как мама рассказывала мне о бесстрашных девах-воительницах, хранивших покой Подгорных богов. В детстве почти каждый вечер, если хорошо себя вел, я «получал» в награду новую историю о приключениях грозных валькирий. Засыпая под убаюкивающий мамин голос, представлял себе, как рука об руку с девами-воительницами сражаюсь против кровожадных орков. Они разили нечисть своими огненными мечами, я — собственноручно выкованным молотом.
Конечно же, я мечтал когда-то встретить валькирию наяву. И вот это случилось, правда не в моем родном мире, а в совершенно другом. Но разве это что-то меняло? Ровным счетом ничего!
— Такая же бесстрашная, как и в легендах… Даже не верится. А я… Я…
Мне вдруг стало жутко стыдно. Как я, вообще, мог ей жаловаться на трудности⁈ Как я смел говорить про боль и потерю близких? Ведь, вся жизнь валькирий — это каждодневное сражение, ежеминутная битва не на жизнь, а на смерть!
— Да, да, она не валькирия, но очень похожа…
Я конечно же понимал, что Зоя обычная девчонка, но от этой мысли становилось еще горше, тяжелее.
— Она правду сказала — я веду себя, как сопливый мальчишка.
Самому себе я сейчас напоминал гнома-несмышленыша, только-только спустившегося в шахту и пугавшегося каждого резкого звука.
— Разве такого для меня хотел отец?
Мне сразу же вспомнились его последние слова — «покажи им». Тогда я был потрясен, убит горем и толком не понял его слов. Но сейчас мне все становится совершенно ясным и понятным.
— Он не хотел, чтобы я сдался. Нет, он хотел, чтобы я боролся, чтобы я отомстил за его смерть. Он хотел, чтобы я за всех отомстил.
Я говорил, говорил, говорил, и мне становилось легче. Постепенно исчезал этот ком вины и безнадеги, который поселился внутри меня после гибели отца. Я снова видел цель, я снова понимал, что больше не один, что рядом со мной есть такие же, как и я. А разве для гнома это не главное? Разве ощущать себя частью большого организма, единой семьи не суть Подгорного народа?
— Такие, как и Зоя, то же моя семья. Да, да, да! Они то же борются против нечисти, против орков.
Сколько я так говорил сам с собой, не знаю. Может час, может два, а может и всю ночь. Только очнулся я тогда, когда через крошечное окошко в снегу, в мою нору стал попадать свет.
— Уже утро.
Шустро работая локтями, я выбрался наружу.
— Опоздал, они уже ушли, — у потухшего костра, и правда, никого не было. Остались лишь углубления в снегу и еловые лапы, на которых спали люди. — Ничего, ничего, догоню… Теперь все им покажу…
д. Петрищево, Московская область
Поначалу все шло в точности, как они и планировали. С последними лучами солнца их диверсионная группа (из всей группы осталось только трое) вышла точно к окраинам Петрищева. Света как раз хватало, чтобы как следует рассмотреть село. Здесь находилась их новая цель — дома сельчан, в которых обосновались оккупанты. Немцы, как известно, народ 'нежный, к русским порозам непривычный, и без теплого жилья им будет совсем не до войны. Еще, если повезет, им нужно было уничтожить полевой пункт радиоразведки.
— Ребята, чтобы успеть все до рассвета, нам придется разделиться, — Борис сделал знак, и все расположились вокруг него. — Смотрите, в этот конец пойдут…
Зоя кивнула. Разделиться им, и правда, придется, если хотят все успеть за ночь.
— Зоя, ты пойдешь по южной части, я — через центр, а Вася — по северной части. Все готовы?
Девушка снова кивнула. Она уже давно собралась, и размышляла, как бы все ловчее сделать. Сейчас, когда до выхода на задание оставалось несколько минут, она не волновалась. Наоборот, была спокойной, собранной. Зоя давно уже все для себя решила — ее жизнь перед судьбой страны была чем-то незначительным, несущественным, и она с радостью ставила ее на кон. Такое время — такие люди.
— Удачи, ребята. Напоминая, сбор у оврага…
Не было громких прощаний, лишних слов. Лишь коротко переглянулись, и разошлись в разные стороны.
Зоя старалась не выходить на открытое поле и держалась деревьев, хоть там и было тяжелее идти — ветром намело снега почти по пояс.
— Ничего, Зойка, ничего. Тяжело в ученье — легко в бою, — повторяла она свою любимую присказку, когда проваливалась в очередной сугроб. Разгоряченная, она совсем не чувствовала, что ноги и брюки уже промокли. Это будет потом, а не сейчас. — Вперед, только вперед. До дома доберусь, и там дух переведу.
Вот и темный сруб, то ли сарая, то ли бани, почти до самой книги занесенный снегом. Здесь она думала немного отдохнуть, а, главное, осмотреться. Ведь, была не на прогулке в своем любимо парке, а на особом военном задании.
Она перевела дух, и осторожно выглянула из-за угла. Почти уже стемнело, крестьянские домики угадывались лишь по крошечным огонькам в окнах.
— Вот он, — этот большой добротный дом, единственный в селе крытый железом, а не соломой, как у остальных, она приметила в качестве ориентира. — Если где-то и должен быть пункт радиоразведки, то только там.
Все знали, что немцы любили комфорт. В захваченных селах сразу же выгоняли жителей из домов, стаскивали всю мебель в отобранные избы, где и оставались ночевать. Поэтому дом с железной крышей нужно было жечь в первую очередь. Если там и не было пункта радиоразведки, то точно находился какой-то офицер. С этими соображениями она и стала пробираться дальше.
— Долго, Зоя, долго… Плетешься, как черепаха, — злилась девушка на себя, пробираясь по большим сугробам. Боялась, что ее товарищи уже заняли свои места, а она все никак не доберется. Если они начнут раньше, то «пиши пропало». Раньше времени поднимается тревога, и все, амба. — Поднажми.
И поднажала, хоть и сердце уже выпрыгивало из груди. Плюнув на осторожность, пошла прямо через какой-то огород, где с виду было поменьше снега. Быстро пробежала открытое место, и с облегчением привалилась к стенке дома. Все, успела, отсюда уже можно бросать гранату или бутылку с зажигательной смесью.
Сняла котомку со спины, развязала веревку и нащупала бутылку с зажигательной смесью, укутанную в шарф. Её шарф, который ещё мама с собой дала, чтобы она не мерзла. А Зоя бутылки обернула, они сейчас важнее.
— Сейчас, гады, жарко станет…
Только она приготовилась поджечь, как за спиной хрустнул снег. Враг, поняла она. Дернулась за наганом, начала поворачиваться и тут её голова, словно «взорвалась» — ударили! У Зои подогнулись ноги и она начала падать.
— Ах ты, сука! Сюды все! Быстрее сюды бегите! — раздался радостный вопль, и на нее дохнуло непередаваемой вонью, где смешались запахи чеснока, и ядреного самогона, и вонючей махорки. — Господин унтер-офицер, спымал эту тварюгу!
Зою схватили за шею и начали душить. Она, конечно, пыталась отбиваться, но куда там. Мужик с белой повязкой на рукаве был здоровый, сразу же «заломал» её.
— У-У-у, тварюга, большевистская подстилка, попалась, — одутловатая бородатая харя на Зою смотрела с такой ненавистью, что жутко становилось. — Таперича заживу, как человек. За таких, как вы, у нас награда положена. Господин капитан обещал корову выдать и целых сто рейхсмарок! А за двоих — даже орден…
В голосе полицая зазвучала жадность. Он наклонился еще ниже и зашипел прямо в ухе Зое:
— Ты ведь не одна здесь шастаешь? Так ведь? Точно не одна. Я ваше отродье нутром чую. Быстро сказывай, где остальные ховаются? Молчишь…
Он прижал ее к бревенчатой стене. Одной рукой продолжая сдавливать ее шею, другой начал шарить у нее за пазухой.
— Гордая, значит? А я вот сейчас с тобой позабавлюсь, и посмотрим, как твоя гордость лоскутами сойдем. Ха-ха-ха, — хрипло засмеялся полицай, еще быстрее зашарив рукой. При этом жадно засопел, на лбу выступили капли пота, — Э-э, да тут совсем малятко! И ухватится-то не за что, одни мослы, — разочарованно буркнул он, уже двумя руками сжимая ее шею. — Задушу, тварь, если не скажешь, где остальные…
Задыхаясь, Зоя из последних сил лягнула коленом, и тут же раздался визгливый вопль:
— А-а-а, сучка!
Хватка ослабла. Она рванула наган из-за пазухи, выпрямила руку и начала жать на курок, как сумасшедшая. Перед глазами все плыло, прыгали цветные круги. Сердце рвалось из груди от недостатка воздуха. Она даже прицелиться не могла, просто жала на курок и все.
Тут же в ночи стали раздаваться мощные взрывы! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ощущение было такое, что «работала» крупнокалиберная артиллерия. Ба-ах! Ба-ах! Наконец, сухо защелкал боек, весь барабан выпустила, и не заметила!
— Убью-ю-ю! — с нечеловеческим воплем на неё снова набросились, повалили на землю и стали топтать ногами. — Тварь! Тварь! Сдохни, тварь!
Зоя закрывалась, как могла, но все было бесполезно. Еле успела свернуться в клубок, закрыв голову руками. Её мотало, как куклу, из стороны в сторону, из стороны в сторону. Удары руками и ногами сыпались на нее со всех сторон.
— Убью-ю…
Избитая в кровь, она почувствовала, как её поднимают, и куда-то тащат.
— Сучка, вот же сучка! Ты что же такое наделала⁈ Ты же, б…ь, все деревню спалила! — где-то над ней «несся» визгливый голос того самого полицая. — Я же тебя сам сейчас шлепну… Господин унтер-офицер, господин унтер-офицер⁈ Это я! Господин унтер-офицер, это я, Свиридов, Семен Свиридов! Не стрельните там.
Зоя почувствовал, как ее бросили в снег. Она не то что пошевелиться, не могла даже голову повернуть.
— Вот, господин-унтер-офицер, та самая тварь, что дома с доблестными немецкими солдатами поджигала! Все искали, а я, Семен Свиридов, ее поймал! — чувствовалось, что гордость из полицая так и перла. — Мне ведь таперича буренка из бывшего колхозного стада полагается? Мне бы, господин унтер-офицер, справную бы буренку, а не вот какую-то доходягу. Ведь целую вражину спымал…
Слышно было, как вокруг нее громко хрустел снег. Похоже, с десяток немцев прибежал, не меньше. Сейчас бы гранаты, да рвануть чеку, скрипела зубами девушка. Только сделать все равно ничего не могла.
— Ты есть сильно уверенный, Сэмэн? — в голосе немца слышалось сомнение. Измочаленная в кровь, девушка в его глазах никак не выглядела на страшного диверсанта, которая за последние три дня отправила на тот свет около десятка солдат и еще почти взвод — в лазарет. — Это есть бродяжка? Ты обманщик! Знаешь, что бывает за обман? Мы тебя будем повесить на береза!
С испуга полицай аж на колени брякнулся. Слышно было, как по снегу коленями ерзал.
— Она это, господин унтер-офицер, точно она, не сумлевайтесь! Ей Богу, это она! — полицай чуть не рыдал. — Вот и мешок при ней был. Смотрите, что там! Бонбы, бутылки с горючим! А еще вот, господин унтер-офицер, на левольверт, поглядите! Она как начала из него палить и все кругом греметь начало — ба-ах, ба-ах, ба-ах! Может там какие-нибудь особые патроны?
— Это есть опять обман? Какой еще особый патрон? Ты снова врать, русский свинья? Этот револьвер не есть гуд! Старый, плохой.
— Господин унтер-офицер, я же не вру! Христом Богом клянусь, что ни единого слова не приврал! Она из левольверта палила и все кругом взрывалось, как от бонб! Я сейчас покажу, господин унтер-офицер!
Зоину сумку снова стали ворошить, выкладывая оттуда патрону. С клацаньем полицай зарядил барабан, взвел курок и выстрелил в сторону своего же сарая. И тут грохнуло так, что у всех уши позакладывало! Пара солдат от неожиданности или от испуга на задницы брякнулись, правда, тут же вскочили и начали с бравым видом озираться по сторонам.
— Вот, вот, господин унтер-офицер! Я про это и говорил! — пританцовывал на месте полицай. — Слышите, вот про это я и говорил!
— Даст ист фантастишь! — с унтер-офицера, похоже вся спесь слетела. По крайней мере голос у него был совершенно обалдевший. — Это есть невероятный вундербар оружие! Нужно немедленно о нем доло… Стоп! Сэмэн? Ты есть хорошо служить великой Германии и нашему великому фюреру! Все, что сегодня видеть, ты должен молчать. Ты понимать меня? Хорошо, а теперь запри ее в сарае! Выполнять! И брось ей какое-нибудь тряпье, а то слишком быстро умрет.
Затем Зою снова потащили. Особо не церемонились, волоча ее по буеракам, ударяя о мерзлый лед. И прежде чем окончательно потерять сознание, она слушала, как полицай громко восторгался справедливым и щедрым фюрером германской нации Адольфом Гитлером. Как же ей хотелось, чтобы в руках оказалась одна единственная граната…
д. Петрищево, Московская область
Дислокация 332-го полка 197-й пехотной дивизии вермахта
Деревня Петрищево, где унтер-офицер Кольбе, заведовал пунктом радиотехнической разведки, была местом довольно приличным. Здесь еще сохранилось много деревянных домов, которые русские называют смешным словом «изба». Другим его сослуживцам по полку повезло меньше — в соседних селах партизаны почти все дома сожгли, остались одним кирпичные остовы печей.
Только он все равно хотел отсюда убраться, и желательно, как можно дальше, во Францию, например. О временах, когда он служил в тамошних оккупационных войсках, Кольбе всегда вспоминал с ностальгией. Франция — это уютные каменные домики с черепичными крышами, небольшие кафе с хрустящими булочками и ароматным кофе по утрам, и конечно же французские женщины. Ему до сих пор снилась та полненькая брюнетка, что «принимала» офицеров в своей крошечной квартирке на улице Риволи. Как же она забавно визжала, когда он…
— Это же шанс! Господи, камрады в штабе же рассказывали, что абвер ищет какие-то странные патроны… — унтер-офицер, запыхаясь, вбежал в дом, и быстро закрыл за собой дверь. — Нужно только первым обо всем доложить… Первым…
Если грамотно обо всем этом происшествии доложить и, главное, предъявить улики, то ему точно «выпишут» зеленый билет отсюда. Абвер никогда не оставит такого важного свидетеля на передовой. Его обязательно отправят в тыл, а может быть и в Берлин.
— И тогда, прощай эта варварская страна… Господи, как же мне все это осточертело…
Его все здесь сводило с ума — эти непроходимые леса, плохие дороги с колдобинами и ямами, но, главное люди. Хотя, какие это люди? Люди живут на Западе, в его родной Германии, Австрии, полной уютных городков, вымощенных каменной брусчаткой дорог, степенных бюргеров с их лавками и небольшими заводиками. Здесь же обитают звери, недочеловеки, которых только по глупости принято называть людьми.
— … Да, да, люди живут в Германии, Австрии, и может еще во Франции, но никак не здесь… Эти…
Ему сразу же вспомнилось, как им, бравым солдатам вермахта, в окнах французских домов «строили» глазки французские девицы, и с какой ненавистью на них смотрели женщины в русских деревнях и селах. Эта ненависть была настолько неприкрытой, осязаемой, что волосы шевелились на голове. Сразу приходило понимание, что никого из них — ни старика, ни женщину, ни ребенка — нельзя оставлять в живых. В противном случае они все равно найдут тебя и воткнут в спину нож.
— Нужно скорее позвонить в абвер, — Кольбе уже принял решение, и пошел во вторую комнату, где стоял телефонный аппарат для связи со штабом полка. — Фриц, дружище, не спишь на посту? Шучу, шучу, что ты. Камрад, помоги с абвером связаться. Что ты⁈ Все хорошо, ничего не случилось!
Еле-еле знакомого связиста успокоил. Тот, услышав об абвере, всполошился, и хотел уже об этом бежать докладывать своему начальству.
— Фриц, ты же меня сто лет знаешь! И когда я тебя подводил? Вот, никогда! Зачем тебе об этом знать? Ты же знаешь, что абвер не любит любопытных. Просто есть одно дело…
Кольбе вытер дрожащей рукой пот со лба. Разговор оказался не слишком простым.
— С меня три бутылки того самого коньяка, если наш разговор останется между нами. Да, дружище, этот тот самый коньяк! Ладно, ладно, уговорил, пять бутылок! Хватит, давай, соединяй! Ну и что глубокая ночь? Это моя проблема, мне говорить с майором…
Майор Крамер, глава отделения абвера в Смоленске, слыл весьма жесткой фигурой. За глаза его звали Бульдогом, имея ввиду его хватку, с которой он брался за любое дело. Но унтер-офицер знал, что от его новостей у майора Крамера точно поднимется настроение.
Наконец, в телефонной трубке что-то зашуршало, защелкало. Связист продолжал соединять со Смоленском.
— Какой еще Кольбе⁈ — вдруг «взорвалась» трубка в руке у унтер-офицера. Похоже, майор Крамер просто взбесился, узнав от связиста, что глубокой ночью его побеспокоил какой-то там унтер-офицер из непонятной дыры. — Унтер-офицер, ты совсем бессмертный? Захотел в штурмовую роту, Москву брать?
Кольбе едва не свалился. Хорошо, что успел вцепится в стол.
— Патроны, господин майор, — дрожащим голосом заговорил он, «заходя» сразу с козырей. Я беспокою вас по поводу тех самых патрон. Я лично задержал опытного русского диверсанта, у которого оказалось оружие с теми самыми патронами…
— Что⁈ Какие еще к черту патроны в три часа ночи? Я тебе в…
И вдруг в трубке все затихло, словно связь прервалась.
Кольбе даже ковырнул у себя в ухе, решив, что от страха просто оглох. Но трубку снова «ожила».
— Что ты сказал? — голос у Крамера стал необыкновенно тихим, даже вкрадчивым. — Повтори.
— Господи майор, докладывает унтер-офицер Кольбе, начальник пункта радиоразведки. Сегодня ночью в ходе засадной операции лично захватил опытного российского диверсанта, у которого при себе было особое оружие. При задержании диверсант начал стрелять… — он сбился с казенного языка и перешел на «обычный». — С одного выстрела сарая на куски разлетелся. Представляете, целый сарай по бревнам разобрало. И это с одного патрона… И еще…
Снова на какое-то мгновение в трубке «повисла» тишина.
— Кольбе, еще один вопрос, — в голосе майора буквально «звенело» напряжение. — Эти патроны рядом с тобой? Возьми один из патронов в руку. Он… Он теплый?
Унтер-офицер взял из мокрой котомки пару патрон и… действительно почувствовал тепло.
— Да, господин майор, — растерялся Кольбе.
— Слушай меня внимательно, Кольбе, — в голосе Крамера вновь «зазвенел» металл. И унтер-офицера аж подбросило на месте. — Немедленно организуй охрану русского диверсанта, чтобы с него и волос не упал. Оружие и патроны никому не отдавай, даже своему начальству. Я уже выезжаю. Слышишь меня? Сделаешь все так, как я сказал, я не забуду. Понял?
д. Петрищево Московская область
Место дислокации 332-го полка 197-й пехотной дивизии вермахта
Майор Крамер, глава смоленского отделения Абвера, все же не успел прибыть вовремя. Всему виной стала нелетная погода — сильный ветер, снег, из-за чего ни один из летчиков не соглашался сесть за штурвал самолета. Не помогли ни серебряные погоны на плечах майора, ни грозное наименование службы, ни угрозы всех отправить на передовую. Отчаянных дураков, готовых рискнуть подняться в воздух в такую погоду, просто не нашлось. Поэтому и пришлось ему ждать, когда метель утихнет.
А вот подполковник Рюдерер, командир того самого 332-го полка, солдаты которого разместились в Петрищево и окрестных деревнях, успел. Оказалось, что связист все же проговорился о странном разговоре со своим товарищем. Он услышал про пойманного диверсанта и сразу же поспешил доложить об этом своему командиру.
Кольбе уже засыпал, когда его разбудил страшный грохот. Он попытался вскочить с кровати, но запутался в одеяле и со всей силы приложился лбом о пол. Со стоном поднялся, и, размазывая кровь по лицу, добрался до двери.
— Кольбе, баварский ублюдок, живо открывай!
С той стороны прогремел разгневанный голос, и унтер-офицер тут же осел от страха. Сомнений никаких — за дверью командир его полка подполковник Рюдерер, причем в ужаснейшем настроении!
— Я отдам тебя под трибунал, если не откроешь дверь! — дверь сотрясалась под градом ударов, грозя слететь с петель. — Слышишь⁈ Ты почему мне не доложил о диверсанте⁈ Под трибунал захотел⁈
Дрожащими шажками, унтер-офицер подошел к двери. После сдвинул массивную щеколду, и дверь тут же распахнулась, едва его не свалив с ног. На пороге показался подполковник Рюдерер. Высокий, подтянутый, с усиками аля фюрер, обычно он был сдержанным, немногословным, а сейчас от него просто несло откровенным бешенством.
— Ты совсем охренел⁈ Почему сразу же не доложил? Это же те твари, что последние дни жгли моих ребят! — Решил перед Абвером выслужиться? Придурок, они же тебя проглотят и выплюнут то, что останется. Живо, показывай, где этот ублюдок?
Кольбе выскочил из дома, как ядро, выпущенное из пушки, и понесся в сторону большого сарая. За ним стремительно вышагивал подполковник Рюдерер в сопровождении кого-то из штабных офицеров.
— Господин подполковник, я как раз собирался докладывать, — пытался выкрутиться унтер-офицер, самолично возясь с здоровенным замком на дверях сарая. — Ведь, сначала задержали одного диверсанта, и я уже думал звонить вам. Но потом схватили еще одного. Я решил, что нужно сначала все разузнать, а потом уже вам докладывать. К тому же была глубокая ночь…
Ба-ац! Рюдерер с силой ударил его по лицу.
— Лживый недоносок! Мне доложили, что ты сразу же бросился докладывать в Абвер.
Тяжелый замок вырвался из рук унтер-офицера и дверь со скрипом распахнулась. Командир полка оттолкнул подчиненного и первым прошел в сарай, где сразу же включил фонарик.
— Болван, я сегодня же подпишу приказ о направлении тебя в… — вдруг осекся офицер, когда свет его фонарика выхватил из темноты скрюченную худенькую фигурку девушки. Ни на первый, да и ни на второй взгляд, она никак не походила на матерого диверсанта, которого описывали солдаты и который держал в страхе целый полк. — Черт, а это еще что такое? Это диверсант? Что это за девка в мужских подштанниках⁈ Кольбе, придурок, где диверсанты? Эту девку боятся так боятся мои солдаты, что боятся ночами спать, да? Я тебя сейчас за…
И когда Рюдерер начал расстегивать кобуру на поясе, унтер-офицер заорал, как сумасшедший:
— Господин подполковник, господин подполковник, это она, точно она! Она поджигала! У нее нашли оружие, гранаты и две бутылки с зажигательной смесью! И у второго то же самое! Я не вру, господин подполковник! Истинная правда!
Офицер оставил в покое кобуру и молча подошел к неподвижному телу. Носком сапога несколько раз пнул его.
— Поднимите эту девку! Живо! — рявкнул он, и двое солдат тут же бросились исполнять его приказ.
Девушку поставили к стенке, придерживая с двух сторон. Сама она стоять не могла, сразу же начала сползать на земляной пол. Одежда на ней разодрана, через прорехи проглядывало мертвенно бледное тело. Лицо покрыто синяками, запекшейся кровью.
Рюдерер несколько минут внимательно ее разглядывал. Потом обернулся к унтер-офицеру.
— Она рассказал, где остальные? Вдвоем они не смогли бы столько натворить.
— Молчит, господин подполковник, — скривился Колбе. — Я как раз хотел ее еще раз допросить.
— Заткнись, болван! Прежде чем допрашивать, с ней нужно было как следует поработать.
Офицер шагнул и без замаха ударил девушке в живот. Ее аж в стенку впечатало.
— Это тебе за моих солдат, тварь!
Размахиваясь, он бил снова и снова. Раздавалось сытое чавканье, кулаки постепенно покрывались кровью.
— Где остальные? Сколько вас еще? — выкрикивал подполковник, совсем не заботясь, понимала ли она хоть что-то или нет. — Где командир?
Бил, не сдерживаясь. Бил со всей силы, вымещая свою злость, свое бессилие командира целого полка, здорового мужика перед хрупкой избитой в кровь девчонкой. Он бил, чтобы заставить ее выть от боли, звать на помощь, просить пощады. Жутко хотел увидеть ужас в ее глазах, хотел растоптать ее гордость, но у него ничего не получалось.
— Чертова фанатичка! Тьфу! — сплюнул на землю. Устал, над его телом клубился пар. — Вытащите на мороз эту сучку! Живо!
Солдаты шустро поволокли измочаленное тело наружу.
— Перчатки только испачкал, — подполковник схватил горсть снега и начал растирать окровавленные перчатки. — Эту сучку бросьте здесь, и следите, чтобы никуда не уползла… Хм, кого это еще к нам принесло?
Послышалось рычание двигателя, и по стене дома скользнул яркий свет фар. В их сторону подъезжал автомобиль, покрытый зимним камуфляжем. Последнее уже настораживало, обычные армейские машины красились в серый цвет. Значит, прибыл кто-то нездешний.
— Что встали как деревенщины? Привести себя в порядок! — Рюдерер рявкнул на подчиненных. — Начальство, похоже…
д. Петрищево Московская область
Место дислокации 332-го полка 197-й пехотной дивизии вермахта
Выйдя из машины, майор Крамер сразу понял, что опоздал. Увиденная им картина вряд ли имела другое толкование. На снегу валялось неподвижное тело в советской форме, вокруг которого была щедро разбрызгана кровь. Вокруг стояли солдаты наготове, офицер с засученными рукавами.
Конечно же, он переживал не из-за крови и пыток. Абвере никто не держал «чистюль». Если нужно для дела, то они творили такое, что дажемастера из СС бледнели, как институтские барышни. Крамер боялся, что эти армейские придурки в порыве мести убьют этих диверсантов и растащат все их имущество. И что тогда делать ему?
— Хайль Гитлер! — он махнул рукой, направляясь к подполковнику. Оказавшись перед ним на расстоянии шага, вытащил удостоверение. С удовольствием отметил, как вытянулось от недовольства лицо офицера. Рознь между Абвером и Вермахтом была давнишней. Первые, считая себя белой костью, презирали других. Вторые отвечали им взаимностью. — Майор Крамер, смоленское управление Абвера. Что здесь происходит?
— Хайль Гитлер, я подполковник Рюдерер, командир 332-го полка. И то, что здесь происходит, никак не должно вас касаться, — грубо ответил Рюдерер, ничуть не испугавшись гостя. — Обычное дело, господин майор — пойманный лазутчик получил именно то, чего он и заслуживает. Или вы считаете, что за убийство немецких солдат мы должны гладить врага по головке?
Крамер на это неприкрытое хамство ничего не ответил. Внимательно осматривался, понимая, что сейчас была важна каждая мелочь. Если бы он считал иначе, как обычный армейский дуболом, то никогда бы не дослужился до своего нынешнего звания.
— Я спрашиваю, господин майор, что вас к нам привело? — прищурился Рюдерер, уставившись на него с подозрением. — Не слишком ли вы далеко забрались от Смоленска?
Майор развернулся и сделал знак, подзывая своих людей. Из автомобиля тут же выбралось двое крепких унтер-офицеров в обычной полевой пехотной форме, правда, вооруженные до зубов: на шеях висели автоматы, подсумки набиты магазинами, на поясах торчали ножны с десантными ножами. Они сразу же встали за спиной майора, недвусмысленно повернув стволы автоматов в сторону подполковника и его солдат.
— Вы ошибаетесь, господин подполковник, — холодно усмехнулся майор. — Все, что здесь происходит, напрямую касается и меня и всего Абвера. Я приехал за русскими диверсантами. Поэтому прикажите привезти второго, и мы сразу же уедем, а вы приобретете в Абвере хорошего знакомого.
Подполковнику бы согласиться — отдал бы этих двоих и продолжил спокойно воевать. Но он не стал прислушиваться к голосу разума. Советские диверсанты столько всего натворили, что у него до сих пор все внутри клокотало от ярости.
— Что? Просто взять и отдать? — с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать, прошипел он. — Да, вы знаете, что они сделали? Они пол взвода отправили на кладбище, ещё пол взвода — в госпиталь. Уничтожены два склада с боеприпасами, один с горючим. У меня теперь солдаты боятся в домах ночевать, не хотят оказаться поджаренными. Снять на улице, уже трон только за сутки замерзли насмерть. И теперь я должен отдать этих ублюдков? И не надо меня пугать, господин майор, пуганный уже. Страх на передовой — слишком большая роскошь.
Услышав угрозу в голосе Рюдерера, подобрались и его солдаты. Все четверо передернули затворы винтовок, а сам подполковник демонстративно положил руку на кобуру.
— Ты не знаешь, с кем связался, — с угрозой проговорил Крамер. Его ухмылка превратилась в звериный оскал. — Не стой на моей дороге.
Майор медленно засунул руку за пазуху и вытащил оттуда небольшую карточку со странным символом — перевёрнутый меч, окружённый скандинавскими рунами. По верхнему краю карточки шла небольшая надпись готическим шрифтом — Аненербе.
Рюдерер сначала было отмахнулся от нового удостоверения. Уже приготовился сказать что-то емкое и нелицеприятное, как вдруг разглядел саму надпись.
— Аненербе, — негромко пробормотал он, сразу же принимая растерянный и испуганный вид. — Я… Э-э… Господин майор, я не знал, что эти люди заинтересуют вашу службу. Я немедленно распоряжусь…
Этот бледный вид боевого офицера мог бы позабавить, если не знать, какие на фронте ходили слухи об этой службе. Идею создания организации Аненербе приписывали самого фюреру, что естественным образом выделяло ее из десятка различного рода имперских служб и ведомств. Руководителем Аненербе была не менее одиозная фигура — рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, который, по слухам, придавал ей существенно большее значением, чем отрядам СС.
На фронте никто толком не мог сказать, чем конкретно занималось Аненербе. Одни говорили, что сотрудники этой организации занимаются созданием сверхмощного оружия, которое в момент своего появления просто потрясет мир. Для этого мол в Германию свозятся ученые со всего мира. Другие утверждали, что Аненербе занимается выполнением особо секретных поручений самого фюрера. Но, что бы обо всем этом ни говорили, все были уверены, ни в коем случае не нужно связываться с теми, у кого была та самая заветная корочка с изображением перевернутого меча и скандинавских рун. Те же, кто шел против, обязательно исчезали, причем без всякого следа.
— Распорядитесь, господин подполковник, распорядитесь, и, прошу вас, сделайте это побыстрее, — с кривой улыбкой произнес майор. После этого повернулся к солдатам подполковника, и стал вглядываться в их лица. — Кто здесь Колбе?
Откуда-то справа нерешительно поднял руку полный унтер-офицер:
— Я, господин майор.
— Где то, что нашли у диверсантов? — у майора задрожал голос от нетерпения. — Мне нужно все, что у них нашли. И не дай Бог, что-то пропадет.
Колбе отчаянно замотал головой, и побежал в сторону ближайшей избы. Следом направился майор.
— Вот, вот, господин майор. Все здесь в целости и сохранности, — унтер-офицер выгреб из котомки старенький наган, десятка три патрон россыпью и гранату. — А бутылку с зажигательной смесью я отдельно положил, чтобы с ней чего-нибудь не случилось. Господин майор…
Но Крамер его уже не слушал. Словно завороженный, смотрел на стол.
— Пошел вон, — сказал тихо, одними губами.
— Что, господин майор? — не расслышал унтер-офицер, вытянувшись в сторону офицера.
Майор оторвал взгляд от стола и вдруг, как рявкнет:
— Пошел вон, болван! Вон!
Пригнув голову, Колбе рванул к двери. Впопыхах задел ведро ногой, стукнулся об косяк и кубарем вывалился с крыльца.
— Вот… оно, — в глазах Крамера вспыхнуло безумие. — Оружие древних Богов ищут на экваторе в джунглях, лезут в тибетские горы, спускаются в катакомбы под египетскими пирамидами. А я… я нашел его в этой варварской стране, в какой-то глухой дыре.
Крамер был одним из немногих, кто оказался допущен к материалам дела о розыске артефактов с Восточного фронта. Будучи дальним родственником руководителя Аненербе Генриха Гиммлера, он стал куратором проекта «Молнии Одина», Первое упоминание о странных патронах, которые пробивали первоклассную крупповскую броню немецких танков, датировалось 16 октябрем, когда в районе Красного Лимана наступающий 4-й корпус генерала Шведлера понес серьезные потери в бронетехнике. Второй случай произошел 4–6 ноября, и вновь был связан со злополучным 4-ым корпусом. Во время сражения за Артемовск были полностью уничтожены три танковых батальона, на каждой из машин обнаружены внушительные отверстия, оставленные неизвестным оружием. Были задокументированы и другие случаи, когда винтовочными патронами особой мощности советские солдаты наносили немецким частям совершенно непоправимый урон.
Особое значение сегодняшнего случая было в том, что до этого дня в руки Аненербе ни разу не попадалось оружие в состоянии, пригодном для использования. Теперь же перед ними открывались просто невероятные возможности по изучению этих артефактов. Крамер чувствовал, что они подобрались к отгадке невероятно близко. Скорее всего, остался какой-то шаг, и Третий Рейх получит оружие невиданной разрушительной силы.
— Он целый, совершенно целый, — майор внимательно разглядывал револьвер, осторожно ощупывая каждую из его частей. На вид все было в полном порядке. — Кольбе говорил, что они стреляли из него. Оружие можно использовать.
Невероятной удачей было и то, что в его руки попало не только оружие, патроны для него, но и тот, у кого все это обнаружили. Значит, можно было попробовать узнать, откуда оно взялось у диверсантов.
— Здесь все нужно самым тщательным образом обыскать. Все…
Крамер еще несколько минут разглядывал оружие, патроны. Затем все это сложил в свой кожаный саквояж, ручки которого тут же опечатал сургучом и личной печатью с гербом Аненербе.
— Курт⁈ — не вставая из-за стола, громко крикнул он.
Через мгновение входная дверь с хрустом распахнулась, и на пороге возникла массивная фигура одного из унтер-офицеров, прибывших с ним. Здоровенный немец с подозрением огляделся по сторонам, словно кто-то вздумал угрожать его командиру.
— Курт, с этого моменты ты жизнью отвечаешь за этот саквояж. Мне же нужно поговорить с русскими диверсантами.
Конечно, правильным было бы немедленно отправляться обратно в Смоленск, а оттуда спецбортом лететь в Берлин. Слишком ценным был у него груз, чтобы здесь им рисковать. Но Крамер прекрасно понимал, что в Берлине может уже никогда не увидеть эти артефакты. Здесь же у него был огромный шанс узнать гораздо больше, чем ему полагалось. Вдруг, он узнает тайну оружия Богов? Ведь, тогда он сможет подняться очень и очень высоко.
— Да, да, нужно все самым тщательным образом обыскать…
После небольших раздумий майор все же дал шифрованную телеграмму в Берлин, что напал на след.
Эта телеграмма, отправлена 29 ноября 1941 г. в Берлин и содержащая кодовое слово «Молнии Одина», была перехвачена советскими связистами и уже вечером этого же дня оказалась на столе у сотрудников Разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии.
Другим чудом стало то, что шифровальный код был составлен на основе одного из вымерших древнегерманских языков и единственный специалист по нему в Советском Союзе служил именно здесь, в Разведывательном управлении Красной Армии.
Расшифрованная радиограмма вместе с аналитическими выкладками по ней 30 ноября 1941 г. ровно в 6.00 оказалась в особой зеленой папке на столе у Сталина. Содержание материалов было строго однозначно — в руки немцев попал действующий экземпляр оружия необыкновенной разрушительной силы, а также лица, возможно, причастные к его изготовлению.
С этого момента счет времени пошел если не на часы, то на дни точно. Если оружие и люди, у которого оно было найдено, окажутся в Германии, то могла разразиться трагедия.
Москва, Кремль
2 декабря
10 часов 01 минута
Сталин и Берия сидели друг напротив друга и молчали. Случилось то, чего боялись — враг застыл в одном шаге от разгадки секрета оружия необыкновенной разрушительной силы. Разведка доложила, что немцы не просто получила в свое распоряжение те самые боеприпасы и действующий образец оружия, но и захватили людей, у которых все это было. Никто не мог гарантировать, что немцы «вытянули» пустышку, и тайна оружия, по-прежнему, останется секретом.
А если нет? Если им станет известно то, чего не знает Москва? Тогда катастрофа!
— … А если это все же дезинформация, Лаврентий? — хозяин кабинета напряженно уставился на наркома внутренних дел. — Вдруг они с нами играют?
Берия, поморщившись, кивнул.
— Может быть, товарищ Сталин, но…
Чуть помолчав, добавил:
— Мы должны готовиться к самому плохому варианту.
Теперь уже был вынужден кивнуть Сталин. С давно уже потухшей трубкой, он подошел к карте на стене.
— Последний раз такое оружие применялось 16 ноября бойцами-панфиловцами у разъезда Дубосеково, — трубкой он постучал по точке на карте, через которую проходила синяя линия фронта. — А немецкая радиограмма была перехвачена в районе села Петрищево. Расстояние между двумя этими точками чуть больше ста километров. Не так далеко…
Получалось, что это оружие и, главное, человек, который мог знать его секрет, вполне мог добраться из одной точки в другую. А значит, все это могли и не быть дезинформацией.
— Товарищ Сталин, разведка докладывает, что в том месте ведутся интенсивные радипереговоры с Берлином, — с озабоченным видом докладывал Берия. — Отмечается передислокации немецких частей. По непроверенным данным 33-ый пехотный полк, дислоцированный в данном квадрате, усилен двумя механизированными батальонами.
Сталин слушал его, стоя вполоборота к карте. Его задумчивый взгляд застыл в одной точке, в которую был воткнут небольшой красный флажок. Где-то там, где находилась затерянная деревушка Петрищево, разворачивалось действо, которое могло перевернуть ход всей войны, а могло и нет. И сейчас он должен был принять решение.
Пауза затянулась. Тишина становилась плотной, физически вязкой, от которой становилось не по себе.
— Решено, Лаврентий, мы должны действовать… незамедлительно.
— Товарищ Сталин, тогда высадим десант? — тут же оживился Берия, и это было понятно. Привлекать к операции скорее всего нужно было опытные и подготовленные части НКВД, то есть войска, находящиеся в его ведение. — Группа, которая действовала в Артемовске, находится в полной боевой готовности. Если расширить ее до батальона или лучше полка, то уже через трое суток можно начать.
Хозяин кабинета покачал головой в ответ.
— Десант? Хочешь выбросить полк десантников прямо в зубы немцев? Ты же сам сказал, что немецкая оборона в этом месте усиливается резервами. Думаешь, полк без всякого усиления справится?
Сталин вновь кивнул взгляд на карту, но уже с совершенно другим выражением лица. Задумчивость исчезла, уступив место спокойной решительности.
— Нет, Лаврентий, мы сделаем иначе, — твердо произнес он. — Здесь нужно бить не растопыренной ладонью, а кулаком. По-другому, этот вопрос не решить. Во сколько у нас следующее заседание Ставки Верховного Главнокомандования?
Москва, Кремль
2 декабря
11 часов 22 минуты
Заседание Ставки Верховного Главнокомандования продолжалось уже второй час. Обсуждаемый вопрос — контрнаступление и последующее наступление под Москвой — имел для Советского государства не просто важное, а жизненно важное значение. Его успешное осуществление решало целый ряд задач. Это и непосредственно военная задача — снятие угрозы для столицы, разгром самых боеспособных соединений врага, и в конечном итоге, крах немецкой операции «Блицкриг». Это и идеологическая задача — разрушение мифа о непобедимости немецкой армии, и укрепление уверенности в победе для советских бойцов и командиров, и простых граждан страны. Наконец, это внешнеполитическая задача — убеждение союзников по нарождавшейся антигитлеровской коалиции в способности Советского Союза сражаться и побеждать. Словом, стоящие вопросы требовали самого пристального внимания, ведь права на ошибку у них не было.
Первым выступал маршал Шапошников, начальник Генерального штаба Красной Армии. У большой карты его сменил генерал-майор Василевский, заместитель начальника оперативного управления Генерального штаба, который больше двух месяцев назад первым выдвинул и обосновал саму идею контрнаступления.
Заседание близилось к своему завершению. Все основные вопросы были уже давно озвучены, тщательно разобраны. План контрнаступления утвержден и его реализация продолжалась полным ходом.
— … На настоящий момент западный фронт стабилизировался. В рамках подготовки контрнаступления происходит накапливание резервов, вооружения, техники. В состав только Западного фронта за последние недели были переданы три общевойсковые армии — 1-ая ударная, 20-я и 10-я, девять стрелковых и две кавалерийские дивизии, восемь стрелковых, шесть танковых бригад и большое количество специальных частей, — уверенно рассказывал генерал-майор Василевский. Его указка скользила по карте, останавливаюсь на отдельных городах, укрепленных районах. Сидевшие за столом члены Ставки Верховного Главнокомандования кивали с серьезными лицами. — Калининский фронт и правое крыло Юго-Западного фронта также были заметно пополнены людьми и вооружением. Авиационные соединения этих фронтов были пополнены частями Московского военного округа, 6-го истребительного корпуса ПВО и дальней бомбардировочной авиации из резерва Главного Командования… В настоящий момент силы Красной Армии на Западном фронте насчитывают более 1,1 млн человек, 7652 орудий и миномётов, 415 установок реактивной артиллерии, 774 танка (в том числе 222 тяжёлых и средних) и 1 тыс. самолётов. В немецкой группе армий «Центр» было 1 708 тыс. человек, около 13 500 орудий и миномётов, 1170 танков и 615 самолётов.
За столом продолжали кивать, впечатленные озвученными цифрами количества сосредоточенных войсковых соединений, техники.
— К утвержденной дате контрнаступления — 12 декабря 1941 года — завершат сосредоточение еще четыре общевойсковые армии, пять стрелковых дивизий и две танковые бригады, вооруженные тяжелыми танками КВ. Доклад окончен, товарищ Сталин.
Генерал-майор посмотрел на Сталина, ожидая его реакции. Но тот почему-то молчал, буравя глазами карту.
— Борис Михайлович, — Сталин, игнорируя Василевского, вдруг повернулся к начальнику Генерального штаба. — Есть мнение, что дату начала контрнаступления нужно перенести на пятой декабря. Товарищ Василевский только что доложил нам, что основные части, задействованные в предстоящей операции, уже сосредоточены на заданных рубежах, а значит, нужно действовать… незамедлительно.
После его слов в комнате «повисла» мертвая тишина. Причем это слово было отнюдь не фигурой речи. Казалось, все находившиеся в кабинете одновременно перестали дышать, превратившись в каменные статуи. «Накрывшее» членов Ставки удивление было более чем объяснимо. Ведь, дата начала контрнаступления была уже довольно утверждена и согласована. Более того, первоначально именно сам Сталин настаивал на ней, отмечая, что именно к этой дате немцы под Москвой должны окончательно выдохнуться и настанет самый оптимальный момент для контрудара. А тут такое…
— Кхе-кхе, — закашлял Шапошников, медленно поднимаясь со своего места. Чувствовалось, что он удивлен не меньше остальных. С ним, начальником Генерального штаба, никто этот вопрос не обсуждал. — Это несколько неожиданно. Товарищ Сталин, замечу…
Маршал знал об особом к нему отношении Сталина, который выделял его из всех советских военноначальников, особенно, еще «царской закваски». Его, единственного из всех маршалов и генералов, хозяин Кремля звал особо уважительно, по имени и отчеству — Борис Михайлович. Собственно, именно по этой причине Шапошников и решил настоять на своем мнении.
— … Сосредоточение сил еще не завершено и к пятому декабря вряд ли будет завершено. Фактически осталось два дня, и за этот срок физически невозможно передислоцировать на предусмотренные Планом позиции четыре общевойсковые армии, пять стрелковых дивизий и две танковые бригады. Это может крайне негативно отразится на боевых возможностях ударных группировок.
Начальник Генерального штаба развел руками и вопросительно посмотрел на остальных членов Ставки, словно обращаясь к ним за помощью и поддержкой. Правда, все они, как один, сидели с абсолютно каменными лицами, похоже, пытаясь сообразить, чем же был вызван такой поворот. Ведь, все уже было тщательно продумано, выстроен подробный график проезда воинских эшелонов, для которых на железной дороге давался повсеместный «зеленый свет».
— Товарищ Сталин, я… — Шапошников хотел было продолжить, но был остановлен взмахом руки хозяина кабинета.
— И все же я прошу членов Ставки рассмотреть возможность переноса начала контрнаступления на пятое декабря 1941 года, — пусть голос Сталина и звучал мягко, доброжелательно, но его тон никому из присутствующих не оставлял сомнений.
После недолгого молчания, во время которого члены Ставки быстро переглядывались, поднялся маршал Ворошилов. Один из первых соратников Сталина, он прекрасно «держал нос по ветру», замечая малейшие нюансы в настроение хозяина Кремля, и неимоверно быстро перестраиваясь в соответствие с ним. Вот и сейчас он сразу же сообразил, что от них всех хотели услышать.
— А я, в отличие от вас товарищи, полностью согласен с товарищем Сталиным, — он встал чуть в стороне от стола, словно хотел дистанцироваться от всех сидящих за ним. — Чем дольше мы ждем, тем больше шансов, что враг обо всем узнает и сумеет подготовиться. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Нужно максимальным образом ускорить прохождение воинских эшелонов и доставку военных грузов на рубеже подготовки контрнаступления.
Все это Ворошилов говорил уверенным и совершенно безапелляционным тоном. Складывалось убеждение, что он именно так всегда и думал.
— Товарищи, уверен, что мы должны поддержать предложение товарища Сталина о переносе даты контрнаступления, как очень нужное и своевременное, — добавил он в заключении. — Мы должны действовать незамедлительно, как верно заметил товарищ Сталин.
Собственно, кто после такого выступления выскажется против?
д. Петрищево Московская область
Место дислокации 332-го полка 197-й пехотной дивизии вермахта
Идти по следу тех, кто меня спас, было довольно просто. Прошли лишь сутки, снега и метели не было. Следы трех человек в заснеженном лесу отпечатались хорошо и были прекрасно видны, хоть они и старались идти след в след. Зоины следы были немного в стороне, чувствовалось, что ей было не просто успеть за мужчинами.
— Зоя…Зоя…
Снова и снова я тихо повторял ее имя, ставшее для меня, сродни заклинанию. Вставший перед глазами образ невысокой худенькой девушки с горящими решимостью глазами был для меня маяком.
— Зоя, я скоро приду…
За это недолгое время, что прошло с того момента, как я очнулся, эта девушка стала моим наваждением. Я постоянно представлял ее, разговаривал с ней. Сейчас именно она стала для меня и семьей, и кланом, и всем миром, который нужно было защищать и спасать. Не знаю почему так случилось. Может быть, это было моей благодарностью за спасение, за то, что меня не бросили замерзать в снегу. Может быть, я благодарил ее за новый смысл в жизни. А может это была… первая любовь.
— … Здесь они ждали… Лежали на снегу и наблюдали за селом.
Я то же присел в том месте, где был разворошен снег. Видно было, кто из троицы, где лежал. Справа была лежка Зои, в снегу остался худенький силуэт. В центре и слева были плотный, большие отпечатки, мужские, значит.
— Хм… Прямо как муравейник.
Раскинувшаяся у леса деревня, и в самом деле, напоминала разворошенный муравейник. Дело шло к ночи, а повсюду горел свет, разносилось рычание техники, выкрики команд. Ясно было, что враг и не думал укладываться спать.
— Немного гарью пахнет, — я принюхался и завертел головой, высматривая следы пожарища. В центре села, и правда, были видны пару черных бревенчатых остовов, оставшихся от изб. — Значит, им удалось…
Когда меня выхаживала Зоя, краем уха я слышал, что они собирались сделать. Группа должна была поджигать дома с немецкими солдатами, склады с боеприпасами. Словом, они вели свою войну — тихую, не всегда заметную, одинокую, но от этого не менее страшную.
— Где же ты тогда?
Больше двух часов я кружил вокруг села, стараясь найти хоть какой-то след группы. Лишь ближе к ночи мне повезло — я нашел след, но лишь одного человека.
— Один, всего лишь один, — билась в моей голове эта мысль, и тревога все сильнее и сильнее сжимала сердце. След-то ведь был мужской. — А где Зоя? Почему ее здесь нет?
Мне не хотелось думать о самом плохом, но я думал об этом. Ведь, она пошла в самое логово врага, и не вернулась оттуда. Как же мне еще было думать?
— Значит, она осталась… там.
Я прислонился к дереву и застыл. Смотрел в сторону села, и не знал, что делать. Сомнений больше не было — девушку схватили.
— Она там, там… Она там совсем одна, а я, я… здесь.
Медленно сполз по дереву и сел прямо в снег. Обхватил голову руками и тихо застонал от бессилия и отчаяния. Всем сердцем я хотел ее спасти, но что я мог поделать? Я был совершенно один.
— Зоя там, а я здесь…
И чем дольше я так сидел, тем больше во мне копилась злость на самого себя — на свою трусость, на свой страх и нерешительность. И в какой-то момент наступил предел. Этот гаденький, липкий страх, что прятался внутри меня растворился в жуткой злобе на все и на всех. Словно нарыв лопнул, и страха больше не стало.
— Хватит, — скрипнул я зубами. — Я сказал, хватит.
Стянул с плеча винтовку, и крепко сжал ее в руках. Свою винтовку зачаровывал по-особенному — она аж мерцала крошечными искрами в темноте.
— Хорошее оружие получилось, как раз для орочьей нечисти.
Оттянул затвор, вставил золотистый патрон в патронник, и вернул затвор на место.
— Очень хорошее.
Поправил кирку, что висела в лямке на поясе. До сих пор ее с собой носил, никак не мог расстаться, да и не хотел, честно говоря. Ведь, единственная вещь, что у меня от родного дома осталась. К тому же, прикоснешься к ней, и на душе чуть спокойнее, чуть проще становилось.
— И это то же хорошее оружие, — ладонь привычно обхватила рукоять кирки, и тело тут же «залило» ощущением уверенности. — Очень…
Шепча это себе под нос, я и пошел вперед, прямо по полю в сторону деревни. Было уже темно — ночь наступила, и скрываться не имело смысла.
С каждым шагом все становилось проще и понятней. Мне нужно было лишь прийти и забрать ее — проще простого. Я даже начал с угрозой ухмыляться, представляя, что именно сейчас произойдет.
— Проще простого… Приду и заберу ее…
Кирка на поясе, артефакт древних Богов, подернулась голубым мерцанием. После того, как я чуть не умер, защитные руны на ней рухнули. И ее сила больше «не пряталась», а «текла» широким потоком, буквально опьяняя, сводя с ума.
— Зоя, я иду.
Когда осталось с полсотни метров до первой из изб, я поднял винтовку, прицелился в дом с самой высокой крышей, плавно нажал на курок, и… чуть не оглох.
БААХ! Бахнуло так, что я повалился в снег. Встал на четвереньки, и несколько секунд тряс головой, пытаясь прийти в себя. Перед глазами все двоилось, в ушах стоял звенящий гул.
— А-а-а-а-а! — заревел я, но не от страха, а от восторга. Мощь в моих руках казалась необъятной, всесокрушающей. — А-а-а-а-а!
Улыбка — до ушей, в глазах — безумный восторг, я пьянел от происходящего.
Снова приложил винтовку к плечу, прицелился туда же, коснулся спускового крючка, и замер. Никого дома с высокой крышей и в помине не было. Здоровенный домина, на мощном каменном фундаменте с большими солидными постройками, словно испарился. В свете разгоравшегося пожара был виден лишь развороченный каменный остов.
— Ха-ха-ха!
Расхохотавшись, я направил винтовку на следующее по улице здание, и еще раз потянул за крючок.
БААХ! И снова меня бросило на снег, в самый сугроб с головой влетел! В воздухе еще несколько раз перевернуться успел.
— Ха-ха-ха!
Вскочил, и еще раз выстрелил. Вновь оглушающе бахнуло! БААХ! Дом и стоявший рядом черный легкой автомобиль взлетели на воздух и через несколько мгновений рухнули на землю бесформенными железными и деревянными обломками.
Прицелился в четвертый раз, но винтовка с хрустом переломилась. Раскаленный до малинового цвета ствол угрожающе зашипел, едва свалившись в снег. Деревянный приклад рассыпался, словно труха. Все ясно — сотворенное руками человека едва ли способно долго хранить зачарованную силу. Только вещи, созданные мастерами Подгорного народа, набирали полную силу и становились настоящим зачарованным оружием. Все остальное было трухой.
Но я даже не остановился. Смахнул с ладоней жженую труху, оставшуюся от оружия, и схватился за кирку.
— Это-то точно не подведет!
Несколько раз взмахнул киркой, с улыбкой любуясь ярким свечением в руках.
— Не поведет!
Толстая рукоять легла, как влитая. От взмахов слушалось глухое гудение, через метал передавалось нетерпение. Оружие древних Богов явно радовалось происходящему. Сила внутри него бурлила, требовала выхода.
— Зоя, я иду! — вдруг закричал я, чувствуя, что нетерпение артефакта передалось и мне. Хотелось бежать, рубить, крушить. — Зоя-а-а-а!
Не выдержав напряжения, махнул по стене ближайшего дома. Тут же дохнуло нестерпимым жаром, и в стене выжгло здороовенный кусок. Чуть ли не полстены, собранной из массивных бревен, превратились редкие обугленные деревянные зубья.
— Зоя!
Продолжая выкрикивая имя своей спасительницы, я шагнул прямо в пылающий проем в стене. На другой улице выглядывал еще один добротный дом, и вполне возможно, что ее держали именно в нем.
— Зоя-а-а!
Вставший на пути сарай даже не стал обходить, рубанул и по нему. Доски, оплавленные железные скобы полетели в разные стороны. К грохоту прибавились выстрелы, немцы, похоже, опомнились и начали на него охоту. Совсем рядом засвистели пули, где-то близко послышались лающие звуки команд.
— Зоя-а-а-а-а, где ты⁈
Снова и снова орал я, даже не думая прятаться.
И вдруг через грохот, стрельбы прорвался женский крик! Неужели, это была она⁈
— А-а-а-а! — с надрывом звенел девичий крик. — Товарищи, я здесь! А-а-а-а-а-а!
Как загнанный лось, я рванул вперед. Покосившийся плетень, вставшую на пути, просто снес, даже не заметив.
— Това… — девичий крик вдруг захлебнулся.
Кровавая пелена встала перед моими глазами. Зоя где-то близко, совсем близко, и ей очень плохо!
Захрипев, я перемахнул через высокое крыльцо. Махнул киркой по темной громадине, что выросла справа. В небо тут же ударил столп искр. На пути оказался самый настоящий танки — железная громадина!
— Фойер! Фойер! — откуда-то сзади раздавался надрывистый крик немецкого офицера. — Фойер!
Ствол пулемета, смотревший прямо на меня, выплеснул огонь и свинец…
К западу от с. Петрищево
Боялся ли он кого-то или чего-то? Спроси так майора Крамера ещё пару дней назад, он бы, не задумываясь, ответил однозначно — «нет». И правда, чего бы ему бояться, о чем переживать? Майор — занимает завидную должность в Абвере, и благодаря своему дядюшке, главе СС Гиммлеру, будет и дальше быстро подниматься по карьерной лестнице. Что бы он не сделал, ему никто и слова против не скажет. Но сейчас все было иначе…
Всю дорогу до полевого аэродрома майор Крамер молчал. Сгорбившись, сидел в бронетранспортере, и остекленевшими глазами смотрел строго в одну точку. Из пачки время от времени вытаскивал очередную сигарету, прикуривал, делал несколько затяжек, и тут же сминал ее пальцами, бросая себе под ноги. Затем доставал новую сигарету, и все начиналось заново.
— Господин майор, вас, — из оцепления его вывел голос радиста, протягивавшего гарнитуру рации. — С аэродрома. Э-э, господин майор? Вы слышите?
Наконец, Крамер поднял голову и пустым взглядом посмотрел на радиста. Того от этого неживого взгляда аж передернуло.
— Господин майор, это вас! С аэродрома!
Он взял наушники.
— Слушаю. Да, скоро будем на месте. Готовьте сопровождение. Да, эскадрилью. Как нет? — в голосе Крамера послышалась сначала неудовольствие, а потом и злость. — Какое мне дело до обстановки на фронте? Пусть ваши русские с их наступлением идут к черту! Я выполняю личное распоряжение рейхсминистра Генриха Гиммлера. Хотите, чтобы дядя вам лично позвонил? Я сказал, готовьте самолеты сопровождения!
Сидевший рядом радист замер, вжавшись в борт бронеавтомобиля. Кажется, даже лицом посерел, чтобы лучше слиться с металлом брони. Если начинают вестись такие разговоры, то лучше начальству на глаза не попадаться.
— Я сказал, немедленно готовьте к вылету всю эскадрилью. Мне нужно сопровождение до Смоленска, а там вас сменят. Вам все понятно, полковник? Или совсем там оглохли? Что? Говорите громче! Понял, ждите.
Командир полка истребителей, наконец, сдался. Он пообещал, что к их приезду эскадрилья сопровождения будет заправлена и вооружена, а летчики будут уже сидеть в кабинах. И одному Богу только известно, чему ему это стоило. Ведь, на фронте, где, казалось, надолго воцарилось затишье, совершенно неожиданно развернулась самая настоящая буря. Русские войска, все это время отступавшие по всему фронту, неожиданно начали наступление. Повсюду царила полная неразбериха, никто пока еще не понимал масштабов наступления. Отовсюду неслись приказы о немедленной поддержки со стороны авиации, каждый самолет был на вес золота. Поэтому полковник и сопротивлялся всеми силами. Но что он мог поделать?
Только майор, казалось, был и не рад этой маленькой победе. Он, по-прежнему, недовольно хмурился, то и дело косился в сторону амбразуры, за которой проносились однообразные серые пейзажи.
— Что ты там еле плетешься? — Крамер дернул головой в сторону водителя. — Я же сказал, что мы как можно скорее должны быть на аэродроме.
И он снова погрузился в молчаливое оцепенение, буравя металлическую стену напротив себя. Но через какое-то время Крамер вздрогнул и с бледным лицом повернулся к радисту.
— Срочно набери вторую машину! Живо, я сказал! — в голосе послышались истерические нотки. — Пусть проверят пленника! Если нужно, пусть еще колют снотворное! Живо, что ты там возишься⁈
Радист тут же склонился над рацией, усиленно щелкая рубильниками, и выжимая какие-то кнопки.
— Коробочка 2, вызывает Коробочка 1. Ответь, Коробочка 2. Коробочка 2, ответь Коробочке 1, — сбивчиво зазвучал его голос. А как иначе? Нависшее рядом с тобой перекошенное лицо твоего командира кого хочешь напугает до усрачки. — Коробочка 2, почему не отвечаете? Коробочка 2, как слышите? Вызывает Коробочка 1!
Ответа, по-прежнему, не было. Майор не сводил глаз с радиста и тот от испуга на глазах обливался холодным потом.
— Коро… Слышу вас, Коробочка 2! Слышу! — едва не вскрикнул от радости радист, когда отозвалась вторая машина. — Почему не отвечали? Коробочка 2, что-то случилось с пленником? Нет? Неполадки, значит. Коробочка 2, как состояние пленника? Ясно. Отбой, коробочка 2.
Сняв наушники, радист начал докладывать:
— Все в порядке, господин майор. С рацией были неполадки, но сейчас уже все устранили. А пленник спит, как младенец после второй порции снотворного. Сказали, что нет причин для беспокойства.
Крамер кивнул, откинулся на спинку сидения и опять застыл. Со стороны казалось, что он задремал, но это было совсем не так. Его глаза были полузакрыты, а губы непрерывно шевелились. И если бы в бронеавтомобиле не было так шумно, то можно было расслышать его бормотание:
— В порядке… что, в порядке… Они же ничего не понимают… Они же ни черта не понимают… Ничего не в порядке…
Он бормотал и бормотал. Закрывал глаза, и тут же их открывал. Снова закрывал, и опять открывал, словно боялся того, что мог увидеть за закрытыми глазами.
— Слепцы, просто слепцы…
Темнота его, и правда, страшила. Крамер, никогда не боявшийся ни Бога, ни черта, сейчас боялся. И боялся даже не их пленника, а того, предвестником чего он был. Ведь, теперь ему стало совершенно ясно и понятно, что все это самая настоящая правда.
Да, да, тысячу раз да! Работая в тайной оккультной организации Аненербе, Крамер никогда по-настоящему не верил в ее цель — поиск древних артефактов, способных стать величайшим в мире оружием. Считал все эти пышные собрание членов организации в черных плащах и масках на лица полной глупостью, несерьезным увеличением, еще одним игрищем в масонов. Он просто использовал новые знакомства, чтобы сделать карьеру в Абвере, и это ему получалось — его карьера просто «взлетела». Его вот-вот ждал перевод в Берлин в центральный аппарат, новая должность и новое звание. Дядюшка постарался.
Но теперь в его стройной понятной картине мира появилась гигантская трещина, которую было невозможно ни склеить, ни замазать. После случившего в той русской деревушке майор, словно прозрел, «родился заново». Получалось, Аненербе занималось не просто серьезным, а неимоверно важным для империи делом. Древние легенды народов мира о чрезвычайно разрушительном оружии, с помощью которого Боги и демоны делили между собой этот мир, оказалось не выдумкой, а самой настоящей реальностью. Такое оружие существовало, и он его не просто видел, а держал в руках.
— Оно есть… Оно настоящее, оно здесь… Где-то здесь…
Вздрогнув, Крамер начал судорожно искать сумку у своего сидения. Именно там и лежало то, что он выдрал из руки этого человека. Черт, а если он не человек?
— Господи, а если он…
Крамера тут же бросило сначала в жар, и почти сразу же в холод. По спине пробежали холодные струйки пота. Закравшаяся в его голову мысль ему уже не казалась невероятной. Напротив, она выглядела совершенно логичной и понятной.
— … Если он Бог?
Крамер уже не знал, что и думать. За какие-то часы поменялись почти все его убеждения. Все, что он знал о прошлом, теперь казалось пустым хламом. Именно в этом и убеждали его всплывавшие в памяти картины и образы недавних событий.
— Вдруг…
Майор все-таки закрыл глаза и, словно «провалился» в забытье, где все снова и снова повторялось. Вот перед его глазами возникла худая фигура с шахтерской киркой в руке. Вокруг нее свистели пули, рядом раздавались взрывы, а этот парень шел вперед, словно ничего и никого не замечал. Иногда он взмахивал киркой, и тогда рядом с ним прямо из воздуха возникал громадный алый шар и тут же раздавался взрыв.
— Вдруг…
Его рука, наконец, нащупала сумку. Оказалось, что та из-за тряски завалилась за спинку сидения. Он резко схватил ее за ручки и положил к себе на колени. После осторожно открыл и заглянул туда.
— Оно здесь… Оружие здесь.
Из сумки выглядывала длинная ручка, тщательно завернутая в ткань. Затаив дыхание, развернул. Самыми кончиками пальцев коснулся до металлической рукояти, ожидая ощутить обжигающий холод, и сразу же отдернул.
— Горячо, — удивился.
Как такое могло было быть? Кирка, майор в этом был абсолютно уверена, была изготовлено из железа, а оно на морозе никак не могло нагреться, если только это не… оружие Богов или Бога.
— Даже очень горячо, но как такое возможно?
Как, как? Просто! Вновь перед его глазами встала картина, как невысокий худенький паренек одним движением кирки буквально располовинил целый танк — многотонную громадины из металла. Раз, и на месте здоровенной махины уже стояли две неравные половики — одна с искореженной башней на верхушке, вторая с сильно оплавленной задней частью. Вверх летит фонтан раскаленных искр, капли металла.
И ему это не приснилось, не привиделось! Майор Крамер все это видел своими собственными глазами, и от этого становилось еще более страшно.
Полностью вытащил кирку из сумки, освободил ее от ткани и заворожено на нее уставился. В полумраке бронеавтомобиля от кирки расходилось теплое мерцание, словно это не металл, а тусклая лампочка.
— Господи… Значит, это правда. Это и есть оружие Богов, как молот Тора, как копье Лонгина…
Раньше он снисходительно улыбался, когда слышал эти названия. И правда, какой еще к черту молот Тора? Или что за копье сотника Лонгина? Это же сказки для детей, легенды и саги, которые имеют смысл лишь для ученых-сухарей! Сейчас другая, современная война и имеют значения лишь танки, корабли, самолеты, орудия! Именно так Крамер всегда и думал, когда стал частью Аненербе.
Ему показывали древние фолианты — никому неизвестные рукописи Библии, египетские свитки первых фараонов, индийские Ригведы, где рассказывалось о страшных сражениях между Богами, об огромных летающих кораблях-городах, о странном оружии невиданной прежде разрушительной силы. Крамер лишь ухмылялся в ответ, качая головой. А оказалось, что все это совсем не сказки!
— Оружие Бога… Это же невероятно.
Майор еще какое-то время любовался, испускающим сияние, оружием, словно скряга у корзины с золотом. Потом тщательно завернул кирку в ткань и осторожно убрал в сумку.
— Живо радио на вторую машину, — Крамер посмотрел на радиста. — Пусть снова проверят пленника. Быстрее.
— Есть, господин майор! — солдат потянулся к рации, но в этот момент бронеавтомобиль резко затормозил. — Господин майор, мы на месте.
Крамер махнул рукой и первым выскочил наружу. Не отпуская от себя сумку, тут же бросился ко второму броневику. Рывком открыл люк.
— Где он? — рявкнул майор, напряженно вглядываясь в темноту.
— Здесь, господин майор, — донеслось из бронеавтомобиля, и оттуда показалась голова в пилотке. — Спит, как младенец.
— Когда вторую дозу вкололи? И что? Колите еще! Я сказал, колите новую дозу!
— Но, господин май…
— Оглох что ли⁈ Живо коли новую дозу! — Крамер аж затрясся от злости. — Не дай Бог, очнется. Живо, живо! Он же шевелится…
Ко всему прочему на востоке раздавались приглушенные взрывы, небо то и дело окрашивалось яркими вспышками. Чувствовалось, что советы прорвали первую линию обороны немецких войск и быстро приближались.
— Черт, черт! — майор аж затрясся, влетая в самолет. С сумкой в руках сразу же сел в кресло и стал с тревогой всматриваться в сторону линии фронта. — Сюда пленника, сюда, черт вас побери! А ты, что уставился⁈ — это он уже рявкнул в сторону пилота, что с любопытством разглядывал связанного пленника. — Запускай мотор! И остальным передай, чтобы шли на взлет!
Более или менее он успокоился лишь тогда, когда самолет поднялся в воздух. Их окружала лишь густая пелена облаков. Изредка в иллюминаторе показывалась пара истребителей, которые их сопровождали. Они все дальше и дальше уходили на запад — туда, где можно было, наконец, во всем разобраться.
— Господин майор, господин майор, проснитесь! — задремавший Крамер открыл глаза и увидел перед собой лицо пилота. — Мы уже сели и нас начали заправлять. Вы сказали, что сообщите новый маршрут. Куда мы направляемся теперь?
Майор несколько мгновений хлопал глазами, словно не понимал, о чем его спрашивают. Потом оттолкнул пилота и быстро огляделся, одновременно хватаясь за сумку на соседнем кресле. И только убедившись, что артефакт на месте, он повернулся к пилоту:
— Курс на Польшу, а оттуда на остров Узедом.
— Куда? Остров Узедом?
Пилот явно не слышал раньше про остров с таким названием. Крамер вновь молча закрыл глаза, давая понять, что больше ничего не скажет.
Недоумение пилота было более чем понятно. Про остров Узедом в Балтийском море, что располагался напротив устья реки Одер, вообще, мало кто слышал. Конечно, местные жители, что населяли побережье, знали про него, и про небольшой рыбацкий поселок Пенемюнде на нем. Но теперь все это было в прошлом. В последние годы остров и прилегающие к нему территории превратились в объект, которого еще не знал этот мир. Именно здесь нацисты возвели первый на земле научно-исследовательский центр с собственным экспериментальным полигоном, предназначенным для испытания суборбитальных баллистических ракет.
— Что еще за Узедом? Черт его дери… — с недовольными бормотаниями удалялся явно обескураженный пилот. — Придется запрашивать карты…
Крамер даже не повернулся. Ему-то было все понятно. Пользуясь невероятным влиянием своего руководителя — Гиммлера, Аненербе расположила свою штаб-квартиру в самом защищенном месте Германии, исключая, возможно, Рейхсканцелярию с личным кабинетом фюрера. Только ракетный экспериментальный центр с многочисленными заводскими корпусами и гигантскими ангарами находился на поверхности, а лаборатории Аненербе — глубоко под землей, в шахтах, оставшихся от старинных выработок железной руды. Идеальное место, чтобы спрятать артефакты, в которые никто не верит.
— Хорошее место, очень хорошее место, — не открывая глаза, кивал майор. Его правая рука, по-прежнему, крепко прижимала к себе сумку, а левая держала рукоять кирки. — С моря все держат патрули Кригсмарине, с суши — специальные части СС… Штольни на десятки километров по всему острову… Глубина под пятьдесят метров… Повсюду скальная порода, никакой Эдмон Дантес не выберется… Настоящая тюрьма… для Бога. Да, да, для Бога.
Кремль
Кабинет Сталина
6 декабря 1941 г.
Сталин медленно прошелся вдоль стола, остановился у карты, несколько минут бездумно рассматривал ее, перед воспаленными от недосыпа глазами сливались синие и красные стрелки, номера частей.
— … Сутки, прошли почти сутки, — негромко прохрипел он. — И что… результаты…
Он, естественно, держался. Со стороны кремень, стальной человек, как и его давнее партийное прозвище, ставшее его официальной фамилией. Но внутри него пылал жуткий пожар, в котором смешалось все: и тревога, и страх, и надежда, и даже вера. И сдерживаться становилось все сильнее.
— Результаты… Где результаты?
Потянувшись за трубкой, заметил, что рука чуть подрагивала. Плохой признак — подступавшая тревога становилась все сильнее и сильнее, и скоро могла вылиться в приступ.
Эта операция была не просто контрнаступлением, а возможностью для них всех, пусть пока и призрачной, встать с колен и ударить врага в ответ. Казалось, они все предусмотрели. Выждали момент, когда наступающий порыв немцев иссяк. Подготовили резервы, и ударили, вложив в это все свои силы, всю свою боль и надежду. И вот он ждал…
— Товарищ Сталин⁈ — дверь кабинета резко открылась, и на пороге появился секретарь. — У вас телефон не отвечал.
Они оба повернулись в сторону телефонного аппарата. Трубка там, и правда, лежала не так, как и должна. Оттого и звонок не проходил. Волнуясь и переживая, хозяин кабинета, похоже, сам не доглядел.
— К вам товарищ Шапош…
— Пусть войдет! — перебил его Сталин, в нетерпенье махнув рукой. — Борис Михайлович, какие новости?
Тот, как и всегда, сдержанный, спокойный. Настоящая «военная косточка», военный еще той старой царской закалки.
— Товарищ Сталин, пока еще рано говорить обо всех деталях, но… — начальник генерального штаба сделал паузу, мягко улыбнулся и тут же продолжил. — Динамика, как говорят советские врачи, определенно положительная. Оборона противника прорвана по всей линии контрнаступления. Активно развивают наступление войска Калининского, Западного и Юго-Западного фронтов. Ведутся бои за города Истра, Солнечногорск, Калинин. Уверен, что в самое ближайшее время указанные города будут освобождены и враг будет отброшен. Товарищ Сталин, что с вами?
Из того словно стержень вынули. Он с тяжелым вздохом опустился на стул. Поднял голову на Шапошникова и махнул рукой. Мол, все хорошо со мной, продолжайте.
— Товарищ Сталин, вам нужно отдохнуть. Товарищ Поскрёбышев сказал, что вы уже сутки на ногах. Нельзя так поступать с собой, товарищ Сталин. Позвольте мне, как человеку, который старше вас, дать совет — отдохните хоть несколько часов.
Конечно же, никто и не думал отдыхать. Шапошников еще около часа докладывал о состоянии на фронтах. Потом Сталин около получаса задавал вопросы.
— … Товарищ Сталин, все же настоятельно прошу вас поберечь себя, — уже в дверях начальник генерального штаба повернулся и внимательно посмотрел на хозяина кабинета. — Очень прошу.
— Хорошо, Борис Михайлович, хорошо, — Сталин по-дружески похлопал Шапошникова по плечу. — Как только все прояснится, я немедленно прилягу. Немедленно, Борис Михайлович.
Сейчас, и правда, можно было прилечь. Организм был не железный, откровенно намекая на усталость упадком сил и слабостью. Но делать этого никак нельзя было. Ведь, Сталин ждал не только этого известия.
Прошло совсем немного времени, как дверь вновь открылась, пропуская вперед Берию. Сталин резко развернулся к нему. Их взгляды встретились.
— Нашли? — Сталин спросил потухшим голосом, уже понимая, что сейчас услышит.
— Нет, товарищ Сталин, — качнул головой нарком. — Части НКВД шли в первом эшелоне… Они проверили все, допросили каждого пленного. Мы не успели, товарищ Сталин.
— Что? Не успели?
Хозяин кабинета покачнулся. Все оказалось еще хуже, чем можно было ожидать. Он надеялся услышать, что они не нашли никаких следов чудо оружия и того, кто о нем хоть что-то знает. Это бы означало, что у них, по-прежнему, оставались шансы на успех. Но прозвучал ответ «не успели».
— Рассказывай…
— В том месте, которое мы запеленговали, был бой. Деревня Петрищево, а весь немецкий полк с усилением в виде танкового батальона, стерта с земли. Я читал донесении, видел фотографии… Там выжженная земля, товарищ Сталин, — чувствовалось, что нарком поражен до глубины дыши. И это пугало до чертиков. Ведь, Берия всем, кто его знал, всегда казался каменно непрошибаемым. — На фото немецкий танк был смят так, словно по нему ударили громадной кувалдой. Такое не оставляет взрыв снаряда или гранаты. Это было что-то невероятное, товарищ Сталин. Вот фотографии.
На стол легли большие черно-белые фотографии, примерно с десяток. Здесь были и танки, разрезанные на половинки так, словно с ними поработал хирург-великан с громадным скальпелем. Были артиллерийские орудия, стволы которых оказались свернуты в узел. Были глубокие рвы в земле, оставленные непонятным образом.
— Еще, товарищ Сталин… — тихо продолжил нарком, давая понять, что плохие новости еще впереди. — Один из пленных сказал, что за несколько часов до начала нашего наступления специальная команда Абвера увезла отсюда двух людей в советской форме, и какую-то сумку. К ним никого не подпускали, держали всегда связанными с мешками на головах.
— Это они, Лаврентий?
— Не знаю.
В кабинете повисла тишина.
г. Воллин (бывший польский город Волин)
53 км. от о. Узедом
Это была трагическая случайность, каких много случается и в обычной жизни. Про военное время и говорить было нечего. Некоторые войны, считай, представляют собой одну большую трагическую случайность.
… К вечеру разыгралась непогода. С юго-востока подул шквалистый ветер. Начался сильный снегопад. Видимость упала до нуля. Пилот, капитан Люфтваффе Зоммер, с тревогой вглядывался в серое марево за стеклом. Уже двадцать с лишним минут летели по одним приборам, а просвета на горизонте как не было, так и нет. Тянуть время больше нельзя, нужно было менять курс. Судя по последнему радио с земли, на побережье Балтийского моря примерно пятьдесят километров севернее погода гораздо лучше.
— … Меняем курс! — наконец, принял он решение, показывая штурману на карту. Город Волин, предпоследняя точка на их маршруте, они должны были обойти с севера, чтобы их не догнала непогода. — Сначала идем на север, а потом снова вернемся на прежний курс.
Транспортно-пассажирский самолет Юнкерс Ю 52 — изменил курс. Получив соответствующее указание, сменили курс и истребители сопровождения.
Примерно через полчаса, когда небо просветлело и внизу показалось полоска Балтийского моря, они вернулись на прежний курс. Еще через несколько минут на земле стали просматриваться редкие дома с ровными прямоугольника обработанных полей, вдоль которых протянулись длинные полоски дорог. Если верить карте, то под ними раскинулись предместья Волина, когда небольшого рыбацкого городка в устье Одера, а сейчас довольно крупной военно-морской базы Кригсмарине.
— … Господин капитан, я не могу связаться с Волиным! — к пилоту повернулся штурман, стараясь перекричать шум в кабине самолета. — Сплошной треск… Похоже, непого…
В этот самый момент самолет сильно тряхнуло, через мгновение еще раз, и еще раз. За окном засверкали вспышки от разрывов зенитных снарядов.
— Эти болваны по нам бьют! — заорал побледневший пилот, побелевшими руками вцепившись в штурвал. — Радио, живо, радио вниз! Они же сейчас собьют нас! Господи, у них же приказ…
В этом и была суровая логика войны, где никто не думает, а просто подчиняется приказам. Там внизу располагалась военно-морская база, прикрытая многочисленными зенитными батареями. Для зенитчиков любой самолет, летевший с севера и востока и не прошедший опознание, автоматически рассматривался, как цель для поражения. Вот они и работали, как их учили.
— … Волин, Волин, прекратите огонь! Отставить огонь! — с безумным лицом орал в рацию штурман. — В воздухе находится спецгруппа Абвера! Волин, Волин, прекратите стрелять! В воздухе свой!
Поздно! Истребитель, летевший справа, вдруг окутался огнем и через мгновение взорвался. Из огненного шара во все стороны рванули осколки!
— Влево! Штурвал влево…
Осколки загрохотали по металлу, оставляя после себя рваные дыры по всему борту. Куски железа со свистом прошивали кресла, ящики с оружием, людей. Воздух звенел от жутких воплей, металлического грохота.
Небо перечеркнули яркие световые лучи прожекторов. Продолжали «долбить» зенитные орудия. Воздух «кипел» от разрывов снарядов.
— Господи, пада…
Истекающий кровью, пилот вцепился в штурвал, с трудом удерживая самолет на курсе. Двигатель уже «сдох», но у них еще был шанс.
Капитан Зоммер сделал все, что мог. В самый последний момент он дернул штурвал влево, уводя машину в сторону моря. Воспользовавшись попутным ветром, начал планировать в сторону видневшегося вдали острова — их конечной цели.
Какую-то пару сотен метров самолет не дотянул до посадочной полосы. С трудом перевалив через скальную гряду, самолет клюнул носом и ударился о землю. Со страшным скрежетом оторвалось крыло, брюхо самолета со страшной силой потащило в сторону огромного ангара. Из пробитого бака хлестало горючее, которое тут же вспыхивало и тянулось за искалеченным самолетом ярким огненным хвостом.
И когда все закончилось, то на взлетном поле валялись лишь искореженная туша самолета, в котором с трудом угадывались обводы самолета. По бетону бежали огненные ручейки, удушливым дымом чадили резиновые колеса, сверкали осколки стекла. Валялись скрюченные тела: одни еще шевелились и пытались отползти от огня, другие лежали совершенно неподвижно. Дальше всех забросило два тела, которые кто-то спеленал на подобие египетской мумии.
… Майору Крамеру почти повезло. Его вышвырнуло из горящего самолета прямо в кресле, что и смягчило удар. Сам он, да и его черная форма, даже не обгорели. Но все портила едва заметная дырочка на кителе, их которой толчками выходила кровь. Один из крошечных осколков от зенитного снаряда его все же достал.
Он понимал, что ему уже конец. Даже, окажись рядом первоклассный хирург с полным набором медицинских инструментов, ему уже не помочь. Осколок превратил его внутренности в фарш — самое натуральное месиво из костей и плоти. Счет шел на минуты, и Крамер хотел их потратить с пользой.
— … Хр-р-р-р, — хрипел он, пытаясь дотянуться до своей сумки. Перед неминуемой смертью ему до боли хотелось ощутить успокаивающее тепло артефакта. — Моя преле…
Не смог. Рука со скрюченными в судороге пальцами застыла, не дотянувшись до сумки каких-то несколько сантиметров. Направленный в ту сторону взгляд потускнел. Все.
Остров Узедом
Экспериментальный ракетный центр — место разработки чудо-оружия, будущих ракет ФАУ-1 и ФАУ-2
Все было как в тумане. Перед глазами стояло мутное марево, в котором то и дело мелькают прорехи. Возникают и снова пропадают яркие пятна, расцветают вспышки.
В голове пустота и полное непонимание, что со мной происходит, где я нахожусь. В ушах стоит непрерывный звон, через который время от времени пробиваются истошные крики на незнакомом языке:
—
—
Вновь все вокруг меня заполняется громкими звуками — повторяющийся грохот, жуткое скрежетание, нечеловеческие крики. Когда же все это стихает, до меня опять доносятся обрывки незнакомой речи:
— …
—
—
— …
Вынырнув из нового забытья, я начал приходить в себя. Перед глазами «летали мушки», и поначалу толком ничего не было видно. Пытался пошевелиться, но меня кто-то осторожно схватил за плечо и легонько прижал к земле.
— Саша, ты ведь Саша? Не дергайся, и не кричи, миленький, — прямо рядом с моим ухом раздался шепот. — Пожалуйста, только не кричи… Сейчас охранник пройдет мимо решетки, и я тебе все расскажу.
Этот голос я сразу же узнал. Зоя! Это был голос Зои!
Я сразу же притих. Муть перед моими глазами уже рассеялась, и я начал с интересом оглядываться. Кругом царил полумрак, который с трудом разгонял свет от парочки тусклых лампочек где-то у самого потолка. Было зябко и сыро, где-то совсем рядом капала вода. От земли тянуло холодом и плесенью. Словом, все это очень сильно напоминало мои родные места — подземные тоннели и рудные выработки, где точно также было влажно, от стен и пола исходил холодок. Неужели я оказался под землей?
— Все, он ушел, — раздался знакомый голос и на меня уставились знакомые карие глаза. Они были усталыми, но в них по-прежнему горел неукротимый огонек, который тогда в зимнем лесу и привлек меня. — Сашенька, с тобой все в порядке? Ты слышишь меня? Тебе очень сильно досталось. Дай, я кровь вытру.
Я не сводил глаз с ее исхудавшего, но все такого же притягательного лица. Да, тысячу раз да, сейчас именно она, эта худая, коротковолосая девчушка с непреклонным взглядом, и была самым близким для меня человеком, моим домом, моим кланом. И я был готов на все ради нее.
— … Ты улыбаешься, а я думала тебе будет больно.
В ответ она то же робко улыбнулась, но тут же нахмурилась. Лицо вновь стало хмурым, тревожным.
— Саша, ты помнишь, что с нами случилось? Хоть что-нибудь? Я совсем не понимаю, что происходит, — чувствовалась, что она растеряна, хотя и старалась это скрыть за показной решимостью. — Ведь, я была в плену. Меня схватили немцы, били, спрашивали о каких-то специальных патронах, об экспериментальном оружии. Потом снова били…
Рассказывая, она поправляла мою повязку на голове. И на ее руках в этот момент были хорошо видны багровые синяки. Рукава гимнастерки покрыты сажей, засохшей кровью.
— А потом… потом я очнулась здесь, под землей, — она показала куда-то в сторону. — Говорят, мы в Германии, на каком-то секретном подземном заводе. Представляешь, здорово было бы нашим рассказать об этом месте… Чтобы они все тут разнесли. Только эти гады, глубоко под землю спрятались.
Мои глаза уже привыкли к полумраку, и я, наконец, мог как следует осмотреться. Мы находились в огромной вытянутой пещере, стены которой терялись в темноте. Как я не напрягал глаза, увидеть края пещеры мне так и не удалось. Похоже, и правда, гигантская пещера.
В самом узком месте пещера была перегорожена массивной ржавой решеткой, возле которой прохаживался солдат в серой шинели. У стен везде, куда падал его взгляд, сидели, лежали изнеможенные люди в странной полосатой одежде — сотни и сотни человек.
— … Как много людей, — вырвалось у меня при виде такого количества народа.
Те, что находились рядом со мной, казались живыми мертвецами — серые восковые маски вместо лиц, жуткий хриплый кашель у каждого второго, натужное дыхание и красные слезящиеся глаза. Встретился со взглядом какого-то мужчины и вздрогнул. У того были совершенно пустые ничего не выражавшие глаза.
— Мне сказали, что месяц назад здесь было почти пять тысяч человек, а сейчас осталось чуть больше двух тысяч, — еле слышно шептала Зоя, присев рядом и прижавшись к его боку. — Каждый день по двадцать — тридцать человек умирает. Видишь вон там? Вон там их складывают, а утром солдаты заставляют выносить.
Она кивнула влево, где в полумраке проглядывался небольшой закуток. Там, и правда, были свалены полуобнаженные тела. Похоже, одежду с умерших живые снимали, чтобы не умереть от холода.
— Рано утром всех выводят на работу. Кто не может подняться, фашисты куда-то утаскивают. Немец, который русский знает, сказал, что больных отправляют в больницу и там лечат. Только никто в это не верит, — продолжала рассказывать Зоя. — Одних заставляют долбить камень, новые цеха под землей прокладывают. Другие этот камень вывозят, третьи — какие-то железные детали таскают.
Я снова посмотрел на соседа, что рядом привалился к стене. Он же настоящий доходяга, вылитый скелет, обтянутый серой кожей. Его уже сейчас можно было за мертвеца принять, если бы он время от времени не моргал. Какой из него рудокоп? Как ему таскать камень?
— … И почти не кормят, Саша. Вчера за весь день дали кружку с какой-то жижей и кусочек хлеба с ладошку…
С каждым днем этот мир казался мне все больше и больше сумасшедшим. Я здесь был уже давно (иногда кажется, что слишком давно), но до сих пор встречался с тем, что меня не просто поражало, а ужасало. Поначалу меня восхищали технические достижения этого мира, которыми нельзя было не восхищаться. Это гигантские здания, чудесные машины из металла, которые могли плавать под водой и по воде, летать в облаках, ползать по земле. Но одновременно у меня вызывала ужас дикая жестокость человека, его просто изощренная тяга к ужасающим способам убийства других живых существ.
В моем родном мире тоже хватало вражды, крови и убийств. Гномы убивали людей, люди — гномов. Те и другие истово ненавидели орков. Но в этом мире творилось такое, что нам никогда бы и в голову не пришло. Все это даже безумием не назовешь, это гораздо хуже, многократно хуже. Ведь, безумец не понимает содеянного, оно для него совершенно нормальное. Здесь же убийство живых стало искусством, которое превозносится превыше всего на свете. Разрушение стало культом, смерти поклоняются, ей приносят жертвы дары, возносят молитвы.
— … Они просто убивают вас… Медленно, с какой страшной пользой, но убивают, — я поражался тому, что еще мог удивляться увиденному. Мне бы давно уже привыкнуть, но это никак не получалось. — Зоя, нужно бежать отсюда. Слышишь? Нужно бежать из этого проклятого места…
Сейчас даже мясорубка на поле боя выглядела лучше, это место. Ведь, там по крайней мере у тебя шанс выжить. Здесь же был выстроен страшный конвейер смерти, который бездушно и неумолимо пожара всех и каждого.
— Зоя, мы с бежим отсюда, обязательно сбежим, — я говорил совершенно уверенно, и нисколько не сомневался, что нам удастся это сделать. Я непременно должен ее спасти. — Верь мне, Зоя.
Она была прижалась ко мне еще сильнее. Подняла голову и так пронзительно посмотрела, что я был готов бежать уже сейчас.
Я посмотрел ей прямо в глаза, она посмотрела в ответ. Сомнений не было — Зоя верила мне, и это было окрыляющее чувство.
— Мы обязательно сбе…
И тут разрушая это невероятное ощущение, совсем рядом вдруг раздался смех — дребезжащий, жуткий и совершенно безумный. Я и Зоя вздрогнули, и сразу же повернулись с ту сторону.
— Ха-ха-ха-ха, — дребезжал смех, немедленно сменившийся пронзительным грудным кашлем. — Кхе-кхе-кхе-кхе! Кхе-кхе-кхе!
В паре шагов от нам, прислонившись к стене спиной, сидел глубокий старик в сильно потрепанной грязной советской гимнастерке. На голове в разные стороны торчали нечёсаные черные космы, превратившиеся в отвратительного вида колтуны. Кашляя, человек сильно открывал рот, показывая почти полностью беззубый суп. Щеки и глазницы ввалились, краше только в гроб кладут.
— Ха-ха-ха, — откашлявшись, снова начал смеяться. — Ничего смешнее в этом аду я еще не слышал. Ха-ха-ха.
И тут его опять «скрутило» от надрывного кашля. В стороны полетели слюни, кровавые сопли. Того и гляди, все нутро выплюнет. Видно было, что нежилец.
— Вы поглядите на этого красавца! Сутки здесь, а уже бежать собрался! — все никак не мог успокоиться старик. — Ха-ха-ха! Кхе-кхе-кхе! Настоящий герой, пробы ставить некуда!
Просто жуткий полусмех-полухрип, от которого ночью в ужасе будешь просыпаться. Старика потряхивало, руки ходили ходуном, глаза крутились в глазницах.
— А мы, значит, здесь курортники, отдыхаем, процедуры проходим, красную икру ложками едим… Ты, герой, думаешь мы не пытались сбежать? — старик скривился, отчего лицо еще больше перекосило. — Думаешь, мы тут все предатели, и добровольно на немцев пашем? Посмотри на меня?
Старик с кряхтением подобрался ближе. Наклонился, оскалился беззубым ртом, как старый пес.
— Знаешь, сколько мне лет?
Я переглянулся с Зоей — что за вопрос? Видно же, что это старик, которому хорошо за шестьдесят, а то и за семьдесят лет. Какие, вообще, тут могут быть сомнения?
— Я, Кирил Александрович Злобин, младший лейтенант Красной Армии, — старик весь подобрался, даже попытался выпрямиться, но опять скривился в болезненной гримасе. — Начальник тридцать второй пограничной заставы… Отмечен благодарностью командования, Ворошиловский стрелок… За образцовое выполнение задания командования представлен к очередному воинскому званию… И мне… Я… Я одна тысяча двадцать второго года рождения…
Он закрыл лицо руками и горько зарыдал.
— Ты понимаешь? Я пять раз пытался бежать. Два раза — из пересыльных лагерей, три раза — отсюда. И вот результат — я едва волоку ноги, лишился почти всех зубов, вдобавок харкаю кровью, мне все нутро отбили… Посмотри на остальных! Половина из них выглядит еще хуже, чем я. Уже к вечеру охрана выволочет десятка два трупов, завтра будет еще столько же. Мы все здесь живые трупы. И вы скоро такими же станете. Нас почти не кормят, заставляют таскать камни, чтобы к вечеру мы падали замертво. О каком ты побеге говоришь? Мы все тут подохнем. Понимаешь? Сегодня сдохну я, завтра — все они, а послезавтра — вы… Словом, без еды тут полный каюк… Такие вот пирожки с котятками, герой…
— Нет, нет! — отчаянно качнула головой Зоя, и ее косички взлетели в воздух. — Что вы такое говорите? Вы же командир Красной Армии, вы давали присягу. Нельзя отчаиваться. Слышите, никогда нельзя опускать руки!
А старик в ответ отвернулся, опустил голову и снова зарыдал. Он просто «сломался». Ведь, у человеческого духа оказался предел прочности, после которого все начинает рушиться.
— Мы должны сражаться несмотря ни на что! — Зоя снова упрямо мотнула головой. Она была истинным дитем советской власти, и ей даже сама мысль о поражении была немыслимой, откровенно противной. — Мы будем готовиться, мы найдем оружие, поговорим с другими товарищами, и когда придет время, то ударим со всей силы… Нельзя сдаваться, никогда нельзя сдаваться.
Она говорила, но решимости в ее голосе становилось все меньше и меньше. Видела, что реальность совсем другая. Сейчас ее окружали не бойцы с решительными лицами и стальными мышцами, а полумертвые люди, которые уже потеряли всякую надежду. Все вокруг нее уже сдались, подняли руки.
— Саша, а ты… — Зоя растерянно повернулась ко мне.
А что я? Как я мог ей помочь? Что я мог сделать? Вытащить из кармана целую стрелковую дивизию с усилением в виде батальона новейших танков Т-34? Или с голыми руками броситься на охрану и перебить их? Этого я сделать, конечно же, не мог. Однако, в моих силах было сделать кое-что другое.
— Зоя, я с тобой. Мы обязательно выберемся отсюда, и все сообщим нашему командованию, которое выжгет бомбами дотла это змеиное гнездо, — я с нажимом посмотрел ей прямо в глаза, стараясь передать всю свою уверенность. — Но прежде сделаем вот что.
Пока я не мог всем этим бедолагам дать оружие, но я мог их накормить. Ведь, мы под землей, мы в пещерах, а это уже моя территория, моя земля. Мне нужно лишь немного осмотреться, чтобы все получилось.
— Эй, Кирилл⁈ — я позвал «старика», оказавшегося, как выяснилось совсем не стариком. — Товарищ Злобин? Вы слышите меня? Вы сможете найти человек пять или шесть, которые могут ходить? Я знаю, где взять еду. Это не шутка! Поверьте мне!
— Повтори, что ты только что сказал, — глухо попросил Злобин с какой-то жуткой надеждой в глазах.
— Я сказал, что знаю, где взять еду. Иди и найди мне пять или шесть человек, которые мне помогут раздавать еду. Иди, иди.
Несколько мгновение Злобин пристально смотрел мне прямо в глаза, пока, наконец, с трудом не поднялся. Поверил, все-таки.
— Зоя, есть здесь что-нибудь железное?– с надеждой спросил я, слабо веря, что что-то, и правда, найдется. — Молоток, зубило, ломик?
Она растерянно оглянулась, и вдруг что-то выхватила из кучи тряпья.
— Во! Немцы это вместе с тобой кинули, еще смеялись при этом…
И протянула мне… Кирку Предков! Я аж дар речи потерял от такого. Как такое может быть? Я последний раз ее видел в той деревни, когда шел за Зоей.
— Зоя, это же… — я так и не смог подобрать нужных слов.
Вскочил с места и, схватив кирку, пошел вдоль стены. На меня сразу же накатили давно уже забытые ощущения. Я чувствовал себя блудным сыном, вернувшимся домой после очень долгого путешествия. По моим щекам потекли слезу, но я совсем этого не замечал.
— Дома… Я снова дома…
Миллионы тонн камня, земли, окружавшие меня со всех сторон, дарили невероятное спокойствие. Прежние невзгоды и страхи казались чем-то несущественным. Ведь, здесь я был в своей стихии. Здесь я мог все, или почти все.
— Нужна еда? Ха-ха-ха! — расхохотался я, чувствуя исходящую от кирки силу. — Здесь же полно еды. Она под ногами, на стенах, потолке…
Я остановился у небольшой выемки, где стена ничем особенным не отличалась. Но я-то чувствовал, что с той стороны начинается другая пещера, и она тянется на сотни и сотни верст под землей, под водой. Нужно лишь ударить в одном единственном месте, чтобы монолитный камень треснул. В этом и было искусство настоящего мастера. Там, где один рудокоп будет месяцами долбить стену, настоящий мастер найдет то самое место и ударит строго в него. Словом, я и ударил киркой.
На глазах изумленных людей, что стояли за моей спиной, серая стена сначала пошла извилистыми трещинами, а потом осыпалась мелкими осколками. Образовался узкий проход, из которого остро потянуло сыростью и… грибами.
— Там вас ждет очень питательное лакомство, которое быстро поставит всех на ноги. Я покажу, как его нужно готовить…
Остров Узедом
Экспериментальный ракетный центр — место разработки чудо-оружия, будущих ракет ФАУ-1 и ФАУ-2
Вот уже вторую неделю мы — узники концентрационного лагеря — вели себя ниже травы тише воды. Каждое утро, как и месяцы до этого, молча выходили на работу. Получив задание от охраны, сразу же начинали работать. Одни убирали территорию полигона, другие трудились в штольнях, рубя камень и вывозя его наружу. Часть была занята в цехах подземного завода, где собирались ракеты. Все, как один, показывали свое усердие и послушание, стараясь не дать охране ни дать ни единого повода для расправы. Не слышались ни ропот, ни жалобы на тяжелые условия труда. Не было ни единой попытки побеги, ни одного нападения на охранника. Прямо патриархальная идиллия, а не концентрационный лагерь в самом сердце нацистской империи.
Все это время мы ждали подходящего момента, чтобы начать действовать, и готовились.
Все самое главное обычно начиналось под вечер, когда отгремит охранная железная решетка и отрежет наверх пусть из подземных штолен.
— … Тихо, тихо, не шумите, — в полголоса говорил я, выстраивая узников в длинную очередь. Шатаясь, шепча благодарности и слова молитвы, они еще никак не могли поверить, что у нас была еда. — Сейчас начнем раздавать похлебку. Главное, не шумите. Охрана ни в коем случае не должна догадаться. Зоя, Кирилл, давайте!
Зоя и тот самый младший лейтенант Злобин, который показался при первом знакомстве глубоким стариком, ходили между заключенными и строили их в одну длинную очередь. Одних успокаивали, вторым помогали встать, третьим показывали, куда идти. Люди сильно волновались, смотрели друг на друга голодными глазами, переживали, что им не хватит еды.
— Люди, не бойтесь, еды всем хватит, — снова и снова повторял я, останавливаясь то около одного, то около другого. — Кто получил свою порцию, то не задерживайтесь, проходите дальше. Не бойтесь, еще положим…
Похлебки накладывали совсем немного, всего лишь пару ложек. Люди отходили с обидой, прося, а то и умоляя положить еще. Никак не хотели понимать, что в этих мисках было не просто варево из грибов, а нечто особое, чего еще не было в этом мире.
— Вы сначала попробуйте, хотя бы одну ложку, — успокаивал я тех, кто просил наполнить миску. — Это очень сытно, вот увидите.
И каждый раз происходило одно и то же — человек, схватив ложку, начинал жадно хлебать из миски, но быстро останавливался. Многим хватало двух ложек, единицы успевали съесть три, прежде чем свалиться на каменный пол с блаженной сытой улыбкой.
— Говорил же, ни в коем случае не нужно спешить. Для начало хватило бы и одной ложки, — укоризненно говорил я, подхватывая очередного человека. Осторожно укладывал расслабленное тело у стены и шел к следующему, который с ложкой во рту уже шатался и готовился свалить ниц. — Эх, что же вы меня не слушаете…
Рядом со мной послышалось тихое покашливание, и я сразу узнал этот голос. Младший лейтенант Злобин, сразу же поверивший в меня и ставший моим помощником, до сих пор еще сильно кашлял и разговаривал с глухой хрипотцой.
— Не вини их, Саша. Многие из них неделями держались на четвертном пайке — кусочек хлеба размером с два гривенника и кружка свекольного кипятка. Голод страшная штука.
Я повернулся к нему и кивнул. Конечно, я знал, что такое голод. Подземные города подгорного народа часто трясло, тоннели заваливало, и приходилось потуже завязывать свои пояса. Старые свитки гласили, что после особенно сильных землетрясений вымирали целые кланы, и их поселения навечно оставались покинутыми.
— Саша, ты ведь спас всех нас. Понимаешь?
Младший лейтенант с жадным блеском в глазах смотрел на миску в своих руках. Руки тряслись, и пришлось прижимать миску с груди, чтобы ее содержимое не оказалось под ногами. Видно было, с каким трудом Злобин сдерживается, чтобы не набросится на грибное варево.
— Они же специально делали все, чтобы мы умирали. Почти не кормили, каждый день выгоняли на работу, где заставляли дробить камень, таскать землю. К вечеру всегда умирало десять — двенадцать человек.
— Ничего, ничего, старина, теперь все будет хорошо, — улыбнулся я. — Больше никто не умрет от голода, всех поставим на ноги. Грибов в пещерах столько, что на всех хватит.
Младший лейтенант начал нарочито медленно есть. Зачерпнул ложкой ароматное густое варево, положил его в рот и стал жевать. В это же мгновение его глаза начали округляться от дикого удивления. Челюсти застыли, прекратив жевать.
— Мамочки мои, — прошептал он, закатывая глаза. Его ноги подкосились, и он начал заваливаться назад. — Никогда ничего подобного не пробовал…
Еле-еле успел его подхватить, иначе рухнул бы прямо на камни, и разбил себе голову. Осторожно опустил его на камни, под голову положил котомку, чтобы он немного отдохнул.
— Что это? Грибы? — одними губами прошептал Злобин, почти «растекаясь» на полу.
— Грибы, грибы, — кивнул я, легонько закрывая ему глаза. — Отдыхая, старина, отдыхай, набирайся сил. Скоро они нам понадобятся.
Конечно, я не мог ему все рассказать. Для всех, включая Зою, наша еда — это самая обычная грибная похлебка. Она сытная, густая, аж ложка стоит. Но было там еще кое-что, что я скрывал от всех. И пока все не закончится, этот ингредиент останется моим секретом.
— Это мир слишком безумен, болен, и ему не все можно знать, — кивнул я сам себе. — И может быть потом, когда все изменится, все узнают…
Я впервые нашел его здесь, в этой самой пещере, и в первые мгновения не мог поверить своим глазам. В одном из углублений, куда с трудом протиснется ребенок, рос золотистый мох. За необычное свечение в моем мире его называли золотом гоблинов, так как именно эти проклятые твари любили прятать желтый металл в самых глубоких расщелинах. У нас он был необычайно редок, и ценился во стократ выше, чем золото. Считалось, что гоблины специально уничтожали его побеги, чтобы ничего не досталось подгорному народу. Его невероятная ценность заключалась в том, что даже самая крошечная толика такого мха обладала необыкновенно сильным целительным эффектом. Его щепотка, добавленная в похлебку, больных ставила на ноги, уставшим возвращала силу. А здесь это чудо росло прямо под ногами, и на него никто не обращал никакого внимания.
— … Теперь все будет хорошо, Зоя, — тихо прошептал я, осторожно укладывая Зою на лежанку их старого тряпья. Ее то же сморило от пары ложек похлебки. — Потерпи немного, и мы вернемся домой. Скоро все наберутся сил, и тогда…
Что случится тогда, я еще толком не представлял. Очень многое было не ясно: как обезвредить охрану, где взять оружие, куда бежать с этой базы. Сейчас, главное было поставить всех этих людей на ноги. Нужно было сделать так, чтобы они смогли держать в руки оружие, хотя бы лопаты.
— … Да, хотя бы лопаты, — я резко развернулся и пошел в сторону закутка, куда складывался инвентарь. Все, кто приходил с работы, приносили с собой лопаты, кирки, ломы. Ведь, за утерю инструмента полагалось наказание — лишение продуктовой пайки на несколько дней, а это было смерти подобно. — А если зачаровать это железо? Неплохое оружие может получиться… А потом, глядишь, и другое оружие раздобудем.
В закутке, и правда, хранилось десятка три — четыре штыковых и совковых лопат, примерно столько же искривленных ломов и кирок. Рядом стояли три тачки для перевозки камней и земли. Словом, было где разгуляться.
— Ну, начнем…
Работа была привычной, хотя и муторной. Нужно было схватиться за каждую из лопат, коснуться металла, представить себе пламя, как следует прочувствовать это ощущение пламени и жара, и только потом смотреть на результат.
— Хм…
Я схватился за одну из лопат и наотмашь ударил ею по стене. Сверкнули искры, во все стороны полетел каменные осколки, а лопата чуть ли не полностью вошла в камень.
— Не винтовка, конечно, но то же пойдет, — хмыкнул я. — Десятка два приготовлю на всякий случай.
Экспериментальный ракетный центр — место разработки чудо-оружия, будущих ракет ФАУ-1 и ФАУ-2
По плацу у ангара № 4, где собирался корпус очередного экспериментального прототипа сверхдальней ракеты, мерно вышагивал патруль. Рядовые Фриц и Пауль из второго взвода, как и обычно, обсуждали положение дел на фронте. Долговязый Фриц яростно жестикулировал, чуть не роняя карабин:
— … Я тебе говорю, камрад Пауль, что нет никакого контрнаступления! Иваны разгромлены! У них, вообще, больше не осталось сил — ни танков, ни солдат, ни самолетов! К Рождеству наши доблестные панцеры будут катиться по Красной площади, а гренадеры — ночевать в Кремле! Ха-ха-ха!
Полноватый Пауль, фигурой напоминавший ожившую грушу, снова не соглашался с ним:
— Эх, Фриц, если бы все было именно так, как ты говоришь, я бы и слова не сказал против. Ты ведь знаешь про моего племянника Курта? — товарищ, прекратив хохотать, кивнул. — Он танкист у самого Гудериана, на прошлой неделе приезжал в отпуск. Так вот, дружище, скажу тебе…
Немец понизил голос, несколько раз оглянувшись по сторонам. Явно опасался, что его услышат те, кому не положено.
— Курт сказал, что под Москвой идет самая настоящая мясорубка, в которой ежедневно гибнет очень много солдат. Русские дерутся, как черти. Они совсем не боятся смерти, и с радостью идут на смерть, если могут захватить с собой кого-то из наших… По словам Курта, его дивизия осталась только на бумаге. Русские уничтожили почти все его танки…
Они еще какое-то время спорили, но уже больше по привычке. Фриц уже растерял свой энтузиазм, и особо ни на чем не настаивал. Похоже, и до него дошло, что под далекой Москвой немецким солдатам преподали очень жестокий урок.
— … Знаешь, Фриц, иногда мне кажется, что русские, и правда, не совсем люди, — в какой-то момент Пауль сменил тему, остановившись напротив парочки доходяг из заключенных. Те, как раз, лопатами разгребали огромную кучу строительного мусора, оставленную строителями возле ангара. — Посмотри на этих!
Они развернулись и уставились в ту сторону.
— Ты знаешь, что им уже недели, как увеличили норму выработки и уменьшили паек? Я видел их еду — это полкружки свекольной болтушки и кусок хлеба с пфенниг. У меня дома и свинья бы не стали это есть, а эти жрут.
— Да, они же хуже свиней, Пауль, — снисходительно ответил товарищ. — От свиней ведь большая польза, камрад. А от этих что? Только землю занимают, как крысы или даже тараканы. Те ведь то же не дохнут…
Они обошли ангар с другой стороны, и тоже наткнулись на заключенных. Группа из пяти человек долбила ломами бетонную конструкцию. Стучали так, что бетонная крошка с хрустом разлеталась по сторонам.
— … Слушай, Фриц, а ты помнишь, когда в последний раз труповозку видел? — Пауль вопросительно посмотрел на товарища. — Раньше каждый два дня приезжала.
Товарищ задумался, почесывая затылок. Видимо, то же не помнил.
— Не-е, не видел. Как же так?
Удивленно переглянулись. Получалась, и правда, странная ситуация. Еще две недели назад перед этим ангаром регулярно громоздили скелетообразные тела заключенных в полосатых робах. Сейчас же ничего.
— Фриц, а если они своих мертвецов жрут? — с ужасом прошептал Пауль, округлив глаза. — Смотри, раньше трупов много было, а сейчас ни одного нет. Ты на них погляди! Смотри, как шустро работают! Недавно же еле ноги передвигали!
Замолчали, пристально разглядывая работающих заключенных. Те, действительно, никак не выглядели доходягами, какими должны были казаться. Лом, лопаты в их руках просто порхали, словно невесомые. По бетону били с такой силой, что в воздухе стоял почти непрерывный треск. На глазах от громадной бетонной конструкции откалывался кусок за куском, кусок за куском.
— Не нравится мне все это, — задумчиво проговорил долговязый немец. — Надо доложить обер-лейтенанту. Камрад, что думаешь?
— Может не надо? — Пауль сомневался. — Ты же знаешь, что наши соседи занимаются всякой чертовщиной. А если, это они что-то испытывают?
Фриц кивнул. В северной части острова в пещерах располагался исследовательский центр Аненербе, и, по слухам, занимался самой настоящей дьявольщиной. Поговаривали о жутких экспериментах над людьми, испытании каких-то необычных медикаментов, сывороток.
— Ты же знаешь, что СС не любит, когда суют нос в их дела. Лучше не высовывайся.
— Наверное, ты прав, камрад, — задумчиво кивнул Фриц. — Наше дело маленькое — ходи себе по территории и смотри за порядком… Пошли отсюда. Скоро обед, говорят, пиво свежее привезли.
Развернулись, и пошли прочь от ангара. Причем шли, все быстрее и быстрее, словно хотели сбежать отчего-то.
Время уже перевалило за полдень. Солнце, ненадолго задержавшись в зените, начало медленно опускаться.
Из аккуратного двухэтажного домика, сильно напоминавшего уютные домики бюргеров в старинных старогерманских городах на берегах Рейна, вышел невысокий мужчина в строгом черном костюме. В некотором отдалении от него шли двое солдат в форме СС, не сводя со своего подопечного глаз.
Привычно заложив руки за спину, Вернер фон Браун, глава всего этого испытательного ракетного центра, медленно пошел в сторону самого высокого ангара. Именно там сейчас приступили к сборке очередной ракеты, на которую он и его команда возлагали огромные надежды. После неудачного испытания первого прототипа из Берлина уже не раз приходили недовольные депеши. Мол, мы на вас тратим громадные средства, а результата, по-прежнему, нет.
В последние несколько недель фон Браун почти не спал, что отразилось и на его внешнем виде. Он выглядел плохо — глаза воспаленные, походка нервная, землистого цвета лицо. Все это время ученый никак не мог избавиться от убеждения, что очередное испытание ракеты вновь потерпит неудачу.
— Что, что же не так… — бормотал он, полностью погруженный в свои мысли.
Он ничего не видел перед собой. Перед его глазами стояли бесчисленные листы чертежей — сотни и сотни листов, в одном из которых вкралась ошибка. Но как ее найти?
— Как?
Испытательный стенд, на котором фон Вернер снова и снова прогонял агрегаты будущей ракеты, по-прежнему, ничего не показывал. Все агрегаты работали стабильно, показывали именно ту мощность, которая и была запланирована. Однако у него на душе все равно было неспокойно.
— Ракетное топливо, хм… горение устойчивое… Формула стабильная… Но если увеличить мощность, не выдерживают сопла… прогорают.
Это тоже была проблема. Берлин требовал не просто ракету, а сверхдальнюю ракету, способную поразить цель на расстоянии тысячи километров от места запуска. Его же сегодняшнее устройство пролетало лишь около сотни километров, что было чрезвычайно мало. Но такое расстояние требовало совершенно иного топлива, других материалов.
— Нужны другие материалы — сверх прочные, сверх устойчивые… Нужны новые исследования, а это опять время… Черт, опять дело во времени которого просто нет…
Если бы у него были материалы со совершенно другими характеристиками, то он мог был создать ракету совершенно иного типа. Ведь, фон Браун мечтал не об этом копошении в песочнице, а о Космосе. Война для него была лишь средством, которое поможет ему исполнить мечту. Всегда, сколько себя помнил, хотел создать ракету, которая сможет выйти в Космос. Но пока это была лишь мечта.
— Мечта, мечта…
В какой-то момент фон Браун вздрогнул и стал удивленно оглядываться. Оказалось, он уже около получаса стоял у ангара с ракетой и смотрел в стену.
— Опять задумался.
Огляделся по сторонам, и уже хотел пройти в ангар, как недоуменно дернулся в другую сторону.
— Хм.
В полусотне шагов от него работали заключенные в полосатых робах, которые для него уже давно стали невидимой частью привычного пейзажа. Четверо человек довольно энергично разламывали бетонную конструкцию, активно махая ломами и лопатами. Удивительно, но от ударов первоклассный немецкий бетон крошился, как сухая глина.
— Как такое возможно? Лопатами бетон… Что же это за металл? Эй, там? — он резко развернулся в сторону солдат, что держались рядом. — Принесите мне вон те лопаты! Быстро!
Несколько минут, и перед ним свалили четыре лопаты, самые обыкновенные на вид. Правда, лезвие, особенно его кромка, выглядела довольно необычно.
— Какой необычный металл.
Взял в руки одну из лопат, и с силой опустил его на бетонное покрытие плаца. Лезвие вошло в крепчайший бетон так, словно это было масло.
— Не может такого быть, просто не может быть… Так, в лабораторию, срочно…
Остров Узедом
Экспериментальный ракетный центр — место разработки чудо-оружия, будущих ракет ФАУ-1 и ФАУ-2
Фон Браун пригубил из чашки кофе и недовольно скривился. Очень крепкий, горький до скрипа в горле, но другой, к сожалению, уже не помогал. Это раньше ученый мог себе позволить посидеть в тишине и неге с чашечкой кофе. Вытянув ноги и откинувшись на спинку кресла, он медленно смаковал напиток, чувствуя все его оттенки. Сейчас такого уже нельзя было позволить, и кофе стало просто природным стимулятором, чтобы подстегнуть его работоспособность в условиях совершеннейшего цейтнота и исключительной нервозности.
Вернер фон Браун уже физически чувствовал, как вокруг его шеи затягивается удавка. Его проект по созданию сверхдальних баллистических ракет с жидкостным топливом был на грани оглушительного краха. Все испытания реальных прототипов оказались неудачными, и заканчивались взрывами на стартовых площадках или в воздухе. Из-за всего этого у руководства в Берлине уже кончалось терпение, и ему, как главному инженеру, недвусмысленно намекали, что у него остался последний шанс предъявить реально работающий прототип.
Но, когда ему улыбнулся счастливый случай и он совершенно случайнейшим образом наткнулся на странный материал с невероятными характеристиками — настоящее спасение для ракеты, как все снова уперлось в стену! Ученый после трех суток бесконечных экспериментов и поисков так и не получил никаких вразумительных ответов на свои вопросы, главным из которых стал вопрос «КАК». Его фон Браун многократно прокручивал в мозгу, десятки раз писал на огромной грифельной доске в своем кабинете в надежде найти ответы.
— Как…
Это слово было написано громадными буквами через всю грифельную доску, которую раньше занимали бесконечные ряды физических формул. И именно с него начинались все его вопросы, касавшиеся этого невероятного металла.
— Как он, вообще, может физически существовать? — фон Браун, устало вздохнув, взял свою записную книжку и вновь (уже в сотый, наверное, раз) уставился на результаты экспериментов по определению температуры плавления этого металла. — Этот крайне сложно получить… Температура плавления превышает температуру плавления самого тугоплавкого элемента на земле — вольфрама и почти равна температуре фотосферы Солнца… Господи, это же почти пять тысяч градусов Цельсия!
Растерянно оглянувшись, фон Браун наткнулся взглядом на одну из принесенных лопат, часть которой и составлял этот металл. Поднялся с кресла, пересек почти весь кабинет и поднял эту лопату.
— Я просто не понимаю… Как можно использовать материал с температурой плавления в пять тысяч градусов Цельсия для паршивой лопаты⁈ Как, черт побери⁈
Это, и правда, выглядело самой настоящей насмешкой над здравым смыслом. Инструмент, цена которому в обычном состоянии не больше двух рейхсмарок, сейчас должен был стоить тысячи, если не десятки тысяч полновесных рейхсмарок.
— Как это все возможно… Кто, кто это сделал…
Вернер фон Браун между экспериментами пытался навести справки об этом металле. Он лично обзвонил своих друзей — известных ученых-материаловедов, но ничего стоящего так и не узнал. Услышав от него о заоблачных характеристиках металла, все просто смеялись, и благодарили за хорошую шутку. То есть никто из них не слышал про это.
Не успокоившись на этом, ученый звонил прямо на завод, где были изготовлены эти лопаты. Ему пришла в голову мысль о том, что где-то про случайности просто использовали остатки броневой, самой крепкой на сегодняшний день, стали для штамповки инструментов. Маловероятно, конечно, но вдруг? На заводе тоже никто не принял в серьез его слова. Там даже в ответ пригрозили доносом в гестапо. Мол, как можно в военное время обвинять их в непонятных экспериментах, когда стране так нужна броневая сталь для изготовления танков.
— Я просто не понимаю…
Схватился за голову и медленно закачался. Голова от переполнявших ее мыслей, казалось, вот-вот расколется и лопнет.
— Черт, черт.
Сейчас ему жизненно важно было узнать секрет появления этого металла. Ведь, тот мог стать настоящим спасения для всей программы строительства сверхдальних ракет, да и всего самолетостроения, в конце концов. Металл обладал уникальным сочетанием легкости, невероятной прочности, тугоплавкости и нейтральности к воздействию почти всех известных кислот и щелочей. Самолет, построенный из этого материала, мог приобрести просто исключительные характеристики. Он мог выдерживать запредельные перегрузки в полете, брать на борт тонны полезного груза и сотни пассажиров в пассажирском исполнении. Топливные баки на тонны горючего обеспечили бы полет на тысячи километров. Для ракетостроения, вообще, мог наступить «золотой век», в котором космические полеты перестали бы звучать как фантастика.
— Как же это все возможно? Че-ерт…
Не в силах больше сидеть в четырех стенах, фон Браун выскочил из кабинета. Сейчас ему срочно нужно было побыть на свежем воздухе, следовало немного развеяться. Вот он и решил прогуляться до морского берега и походить на пляже.
— Я один! Хватит ходить за мной! — в раздражении он рявкнул на охрану — двух дюжих солдат, которые сразу же увязались за ним. — Откуда здесь опасность? Высадится русский десант? — рявкнул он, давая понять раздраженным тоном, что на этой прогулке ему не нужны сопровождающие. — Тогда идите к зенитчикам! Все, дайте мне спокойно подышать воздухом!
Оставив позади обескураженную охрану, ученый быстро направился в сторону морского берега. Быстрее всего в ту сторону можно было попасть, если идти мимо ангаров с его новым прототипом ракеты — его надеждой на продолжение всего проекта. Но видеть ее не хотелось, поэтому он и свернул, решив пройти рядом с солдатскими казармами.
Идя по плацу, он думал об иронии судьбы, которая таким странным образом дает ему шанс исполнить свою мечту — построить ракету для выхода в космос и, в конечном итоге, для межпланетных путешествий.
— … Подумать только, металл, который может принести Рейху весь этот мир на тарелке, оказался в руках у пленных… Не в исследовательских лабораториях, не в кабинетах ученых, а на стройке… Ха-ха-ха.
Это было еще одной странностью в длинной череде тайн и непонятных секретов, которых окружали этот непонятный металл.
— Как так, что об никто не знает? Никто не слышал? Как это может быть…
В голове роились ответы, один фантастичнее другого, но ни один из них не был правильным. Ведь, об этом металле в Рейхе уже было известно, и его следы тщательно искали по всему восточному фронту, чем занималась и служба разведки и контрразведки — Абвер, и сотрудники Аненербе. Но все, как и всегда в такое время и в такого рода структурах, было засекречено, и не подлежало разглашению. Исследовательский ракетный центр в Пенемюнде в свою очередь относился к структуре СС и подчинялся лично рейхсфюреру СС Гиммлеру, который был «на ножах» с Абвером, да и проекты Аненербе называл «мистической хренью».
Однако многочисленные звонки фон Брауна, где он недвусмысленным образом интересовался странным металлом и называл его особенности, уже были услышаны там, где нужно. И в самом скором времени будут сделаны выводы, за которыми последуют определённые последствия. Время пошло.
— Хм… Опять я оказался в том самом месте…
Действительно, случай снова его привел туда, где в прошлый раз он увидел пленных с лопатами, разбиравших неудачную бетонную конструкцию. Фон Браун замедлил шаг. Ему вдруг в голову пришла шальная мысль, а вдруг он не случайно снова пришел сюда⁈ С научной точки зрения это, естественно, звучало бредово, но а вдруг?
Фон Браун подошёл ещё ближе и встал так, чтобы со стороны плаца его не было видно. Зато отсюда он прекрасно видел все, что происходило вокруг.
— И что теперь? — ему вдруг стало стыдно, что он, пусть и на какое-то мгновение, забыл о том, что является учёным, а не базарной бабкой, верящей в чудеса. — Какая же это глупость, в самом деле.
Учёный рассмеялся. Ведь, нет никакого счастливого случая, нет никакой удачи, есть лишь рациональный расчет, есть лишь разум и только разум. Все остальное — астрология, хиромантия, и всякая тому подобная магия, просто обман хитрых дельцов. Именно так он всегда думал.
— Вот и на старуху бывает проруха. Удивительно верная пословица у этих славян, — улыбнулся, когда в голове всплыла очень подходящая для этого случая пословица. Когда давным давно он услышал её от своего товарища, из русских эмигрантов, и запомнил. — Ладно, пора.
Он уже собрался выходить из своего импровизированной укрытия, как недоумении вскинул голову. Пленные, что возились рядом с бетонной конструкцией, вдруг произнесли нечто, заставило его запереть. Русский язык он немного понимал, поэтому и насторожился.
— … Быр-быр-быр… Эти лопаты совсем никудышные… Быр-быр-быр… Те были лучше, бетон, как масло резали… А эти, быр-быр-быр… — фон Браун прищурился, пытаясь разобрать некоторые слова. — Этот немец полный быр-быр-быр… Я бы его быр-быр-быр… Забрал у нас лопаты, а эти полное гавно.
— Черт, это про меня что ли? — до фон Брауна вдруг дошло, что пленные его костерили на чем свет стоит. — Точно про меня.
Что-то из ругани немец разобрал, что-то нет. Но и того что разобрал, ему хватало. Если бы все это исполнилось, то у него, как он понял, на лбу бы вырос мужской детородный орган, на месте глаз бы — женский детородный орган, в заднем месте оказался бы якорь. Дальше было больше. С него русские перешли на его родственников, которых призвали вступить в половую связь и с ним, и между собой, и с животными, и дажес неживыми предметами. Их фантазия казалась просто бесконечной.
Но в какой-то момент поток ругательств все же иссяк и в разговоре вновь прозвучало то, что насторожило немца.
— … Нужно опять к… быр-быр-быр… идти и просить новые лопаты. Мужики, так ведь? От этих лопат, вообще, никакого толка нет! Попросим, пусть войдет в наше положение.
Немец тут же «сделал стойку». Ясно же, что пленные хотят где-то раздобыть такие лопаты, которыми можно «резать» бетон. Вопрос в том, куда и к кому они пойдут?
— Неужели, это где-то здесь? — у него аж спина вспотела от волнения.
Пленные тем временем еще немного пошумели, и, наконец, куда-то пошли.
— Так… И куда же мы собрались, интересно, — фон Браун затаился, выглядывая из-за угла. — Похоже, они идут в…
Пригнувшись, пошел следом. Держался стены ангара, стараясь, чтобы его никто не заметил.
— Хм.
Пленные шли быстро, целенаправленно, толпой, не оглядываясь по сторонам. Значит, точно знали, куда идти. Ученый почувствовал, что разгадка уже близка. В какой-то момент он напомнил самому себе ищейку, что шла по следу. Мысль показалась настолько смешной, что фон Браун негромко рассмеялся.
— И правда, словно сыщик… этот, как у того англичанина… Шерлок Холмс.
У вспомогательного входа в подземный завод, где производили ракетное топливо и жили пленные, фон Браун задержался. Пленные исчезли за неприметной дверью, а значит и ему нужно было туда.
— Черт, это уже не смешно — слежка, погоня…
Схватился за ручку, дверь громко скрипнула, и он оказался в темноте. Быстро стал моргать, чтобы глаза привыкли.
— Ничего толком не видно.
Наконец, в темноте появились силуэты огромных железных емкостей для топлива, больших труб, тянувшихся куда-то вдаль. Боясь потеряться, ученый быстро пошел вперед, куда протянулась громадная штольня.
— Куда же они делись-то? Здесь же нет поворотов. Мо…
Договорить не смог не успел. Его вдруг схватили сзади и накинули на голову мешок. Потом куда-то поволокли, несколько раз приложили по почкам. Все это время фон Браун слышал какие-то голоса.
— Быр-быр-быр… что ты наделала? Зачем? Быр-быр-быр… Это же самый главный! Чего теперь делать-то? Быр-быр-быр… товарищ старший лейтенант, он же следил за нами… Бырбыр-быр… Хватит, поставьте его на ноги… Быр-быр-быр.
Немец почувствовал, как его поставили на ноги, и ткнули лицом в стену.
— Стойте, стойте… э-э-э-э… Нельзя, — на ломанном русском заговорил фон Браун, с трудом вспоминая уже порядком подзабытые слова. — Меня нельзя… Я есть большой человек. Я…
Кто-то подошел и встал позади. Ученый почувствовал, как ему сильно сжали плечо. Похоже, требовали, чтобы он замолчал, что фон Браун сразу же и сделал.
— Ты зря пришел сюда, человек, — раздался приглушенный голос. — И теперь останешься здесь.
— Стой, стой! Я… Я должен знать про металл, про… э-э-э лопаты. Скажи, и я уйду…
Фон Браун говорил сбивчиво, спешил, боясь, что не успеет. Он прекрасно понимал, что сейчас, через какие-то несколько мгновений скорее всего умрет. Голос говорившего был спокоен и холоден, как голос палача, уже готово совершить казнь. Но ученый боялся совсем не смерти, а того, что его работа так и не будет доведена до конца. Это было просто жуткое ощущение, когда оказываешься в шаге от исполнения своей мечты.
— Это есть важно, очень важно. Ты знать про металл, про лопаты? — снова и снова спрашивал немец про этот странный металл, который мог превратить прототипы его ракет в настоящую фантастику. — Я помочь всем… Дать еду, одежду… Я дать все, что нужно. Скажи про металл!
— Металл, лопаты? — незнакомец, похоже, был удивлен.
Немец набрал в грудь воздуха и снова заговорил, стараясь, чтобы голос звучал увереннее:
— Это очень крепкий металл, в лопатах. Слышишь? Мне нужен этот металл. Я дать все, что хочешь.
— Зачем тебе зачарованное железо? Хочешь сделать оружие?
В чужом голосе послышался интерес, и это внушило фон Брауну надежду, что у него может что-то получиться. Обрадовавшись, он пропустил мимо ушей странное слово, что только что прозвучало.
— Оружие, оружие, это есть мелочь, неважно, не главное… Металл нужен, чтобы попасть туда. Понимаешь меня? Я хочу туда!
Фон Браун медленно поднял руку и несколько раз решительно ткнул вверх.
— Ты меня понимать? Ты знать слово «космос»? Я хочу в космос!
Ученый мысленно проклинал себя за то, что не знает русского языка и не может рассказать о своей мечте. Почему-то он был уверен, что незнакомец, стоявший у него за спиной, мог ему помочь.
— Этот металл есть особенный! Он — легкий, крепкий. Он мне помочь попасть туда, в космос. Ты понимать меня?
Не слыша ответа незнакомца, немец заволновался. Попробовал снять мешок с головы, но его тут же легонько стукнули по спине.
— Значит, хочешь зачарованное железо? У нас много, очень много зачарованного железа. Но без нас ты его никогда и ни за что не найдешь.
Фон Браун затаил дыхания, внимательно слушая незнакомца. Похоже, ему удалось договориться, витало в его голове.
— Ты поможешь нам бежать отсюда и получишь за это зачарованное железо. Даю тебе время до завтрашнего утра. Попробуешь обмануть, и мы все уйдем под землю. А это тебе подарок, чтобы лучше думалось… Эй, выпустите его.
Немец почувствовал, как в карман его пиджака что-то положили. Потом его куда-то повели. Вскоре скрипнула дверь, и его вытолкнули на улицу.
— Господи, у меня получилось, — сняв мешок с головы, фон Браун замер. Подставив лицо солнцу, медленно и глубоко вдыхал, выдыхал и снова вдыхал воздух. — Получилось.
Провел руками по телу, словно желая убедиться, что у него все в порядке. Пальцы правой руки коснулись кармана, остановились, нащупав какой-то твердый небольшой предмет.
— Что это еще? Хм, ложка.
В его руке, и правда, оказалась самая обычная алюминиевая ложка, каких сотни в местной столовой.
— Обычная ложка. Хотя…
Внимательно разглядывая ее, фон Браун попытался ее согнуть. Схватил двумя руками, нажал, и к его удивлению ничего из этого не вышло. Поднатужившись, нажал сильнее, но вновь у него ничего не получилось.
— Так… Это уже интересно, очень интересно.
Оглядевшись по сторонам, он заприметил под ногами пару увесистых камней. Приладив ложку на один из них, и со всей силы ударил другим. Ложка звякнула, и… осталась совершенно целой.
— Кажется она еще крепче, чем металл тех лопат.
Действительно, невесомая тоненькая ложка совсем не поддавалась его усилиям. Все говорило о том, что алюминиевую ложку каким-то совершенно непонятным образом укрепили до невероятной степени. Даже без экспериментов было ясно, что эта ложка крепче всего того, что ему удавалось держать в руках.
— Он не обманул… Он может дать такой металл… Да… Зачарованный металл, кажется, он его так назвал.
Фон Браун поднял голову и уперся взглядом в открытые ворота огромного ангара, откуда выглядывал исполинские дюзы его новой ракеты. И сейчас эта ракета представлялась не оружием невероятной разрушительной силы, а дверью в будущее, в новый мир.
— Я смогу полететь в космос… Господи…
Это чувство было столь невероятным, что он чуть не задохнулся от нахлынувших эмоций.
— Что он там сказал? Хочет сбежать? Да, кажется так… Только как? Это же просто физически невозможно. Везде охрана, полно охраны… А если взять солдат и все получить просто так? Им же некуда бежать.
Фон Браун задумался.
Уважаемый читатель, если еще не устал от ожидания, то вот продолжение. Постараюсь не бросить историю, и довести до логического завершения. Благодарю за внимание
Остров Узедом
Экспериментальный ракетный центр — место разработки чудо-оружия, будущих ракет ФАУ-1 и ФАУ-2
Глубокая ночь. Остров уже погрузился в полную темноту. Циркулярные требования светомаскировки соблюдались самым строжайшим образом. За курение на посту или езду с включенными фарами военный патруль в полном составе отправляли на гауптвахту. Ничто не должно было указывать на то, что здесь на небольшом острове скрывается самый секретный научно-экспериментальный объект Третьего Рейха.
Но если на верху была ночь и тишина, то внизу под землей все было иначе. В самой дальней штольне подземного завода, где держали пленных, все вокруг заливал мягкий зеленоватый свет. На стенах, потолке тянулись бесконечные серые пласты фосфоресцирующего мха, заменившие лампы освещения.
Из глубины штольни, которая тонула в полумраке, доносился странный шум, словно в старых выработках до сих пор велась добыча камня. Слышался то скрежет, то гулкие удары, то громкий шорох. Но чаще звучали приглушенные голоса:
— … Братки, шибче работаем, шибче! Времени в обрез, а нам еще с полсотни метров осталось.
— … Товарищи, кто устал и кому невмоготу, давай сюды! Чичас похлебки из грибочков налью, сразу силенок прибавится. Давай, давай, подходи!
— … Я сказал, шибче камень рубим! Хотите вечно на немца работать? А я не хочу! Я лучше к родной жинке вернусь! Давай, давай, братки, шибче. До утра все сделать нужно, кровь из носа.
Что же здесь происходило? Почему люди не спали, а из последних сил рубили камень в штольне? Ведь, должно было быть все наоборот. Пленные после тяжелой работы днем должны были замертво валиться наземь и спать, не поднимая головы, до самого рассвета, когда ревун просигнализирует о начале нового дня. Ответ был прост — нас вот-вот должны были раскрыть немцы и мы готовили для них несколько неприятных сюрпризов.
— … Не верю я этого человеку, совсем не верю, — я сидел вдали от всех в своей каменной каморке, которую самолично выдолбил киркой, и размышлял о недавнем разговоре с немецким ученым Вернером фон Брауном. — Плохие у него глаза, ледяные.
Я встречал на своем пути таких людей и гномов. Они не были ни плохими, ни хорошими. Иногда казалось, что для них, вообще, не существовало понятий добра и зла, черного и белого. Все моральное было серым, готовым в любой момент измениться, сменить одни окрас на другой. Главным для них было следующее жизненное правило, которое и определяло их жизнь — морально, а значит, подходяще только то, что ведет к достижению цели. Все остальное идет на свалку.
Этот немец показался мне именно таким. Чувствовалось, что ему начхать на войну, на ее жертвы, на страдания пленных, что было видно из его взгляда — холодного, исследующего, разбирающего на части. Фон Брауном жил великой мечтой о полете без ограничений, что стала для него болезнью, наваждением. И ради достижения своей мечты ученый готов был с радостью пожертвовать всем, до чего только могли дотянуться его руки.
— … Нет, не станет он договариваться.
Вчера я еще надеялся на некий договор с ним, но сегодня понял, что ничего этого не будет. Фон Брауну нужно все здесь и сейчас, и для этого он пойдет по головам. Зачем ему помогать нам, если мы в его полной власти? Зачем ждать, если можно взять чужое уже сейчас? Наверняка, немец думает именно так, и поступит в полном соответствие с этими мыслями.
— Чует мое сердце, на днях нужно ждать гостей, — пробормотал я, поглядывая в сторону выхода из штольни. — А, значит, гостинцев нужно побольше заготовить.
После того разговора, я понял, что для нас всех закончилось спокойное время. Настал момент, который так долго оттягивался — момент для побега с острова.
— Да, пора валить отсюда.
Кивнув сам себе, я поднялся и пошел в глубину штольни. Где-то там в ее самой дальней части еще полторы недели назад я проделал проход, который вел в сеть подземных пещер. Длинные извилистые ходы, пробитые тысячи лет назад водой, тянулись на десятки и десятки километров по всему острову. Получалось, что сама природа помогала нам сбежать из ненавистного плена. Мы должны были лишь немного поработать, чтобы все подготовить.
— Вроде бы все почти готово.
Я протиснулся через узкую щель, почти неприметную со стороны, и оказался в пещере, освещенной зеленоватым мерцанием мха. Чуть постоял, чтобы глаза привыкли, и пошел дальше.
Ход все время вилял то в одну сторону, то в другую сторону. Под ногами журчал ручеек с прозрачной водой. С потолка нависали молочно-белые сталагмиты, напоминавшие клыки в пасти неведомых зверей.
— Как дома… Почти, — сама собой на губах появилась улыбка. На какое-то мгновение, и правда, показалось, что каким-то неведомым способом я снова оказался в родных местах. В груди тут же встал ком, к глазам подступили слезы. Ведь, все это, мягкие мхи, влажный воздух, глубокая звенящая тишина, окружали его с самого детства.
Было почти, как дома, но все же иначе. Все громче посторонние звуки нарушали тишину подземелья, слышались приглушенные голоса, звон молота, хруст. Потянулись ароматные запахи грибной похлебки.
— А вот и лагерь.
Обширная пещера находилась примерно в версте от входа в подземелье, и лучше всего подходила для места, где могли бы отдыхать пленные. Намаявшись в забое, где прорубали тайные ходы на поверхность, они сейчас валялись на лежанках с чашками похлебки в руках. Гремя ложками, они с жадностью ели.
— Кирилл, как у нас дела? — я сразу же выцепил взглядом младшего лейтенанта, который почти с самых первых дней здесь был моей правой рукой, и сейчас занимался подготовка нападения на охрану завода. — К зениткам ходы прорыли? Ты же знаешь, что без этих орудий мы наверху и шагу не сможем сделать.
Злобин молча кивнул, с усталым видом привалившись к камню. Видно было, что ему за эти дни хорошо досталось. Несмотря на целительную грибную похлебку, командир довольно сильно похудел, щеки и глазницы впали. Не ходячий скелет, как раньше, но уже близко.
— Знаю, роем, как крысы, не останавливаясь, — буркнул он, продолжая «работать» ложкой. — До двух постов — северного и южного — уже дошли. Там остается только ударить посильнее по камню, и откроется ход прямо к позиции зенитчиков. До восточной позиции, самой большой, еще рыть и рыть.
— Плохо, — скривился я. — Чувствуя, у нас почти не осталось времени. Кирилл, кровь из носа, нужно добраться! Слышишь? Если на восточной позиции останутся немцы, нас же просто сметут. Слушай, давай, я новой похлебки наварю, покрепче?
Был у меня еще один рецепт для похлебки, после которой можно было сутками киркой махать. В моем родном мире такую похлебку варили в особых случаях. На его памяти такое случилось лишь однажды, когда после землетрясения нужно было как скорее восстановить защитную стену от орков на дальнем перевале. Я тогда был уже взрослый и работал на стене вместе со всеми. До сих пор помню необычный вкус той похлебки и то состояние необыкновенного подъема, которое накрыло меня после еды. У меня словно крылья на спине выросли, так стало легко.
— Поможет? — недоверчиво хмыкнул Злобин. — Как бы людей не загнать.
— Поможет. С пары ложек будут бегать, как живчики… Вот еще что скажи — обвалы для незваных гостей уже приготовили?
Подземелье для немцев должно было стать самой настоящей могилой. Едва ли не каждый подземный ход заканчивался ловушкой — многотонными каменными блоками, готовыми рухнуть вниз от любого движения. Извилистые ходы, тесные переходы, большое число узких трещин и глубоких ям были самой природой приготовлены для создания смертельных ловушек.
— Сделали. Столько всего наготовили, что немчуру даже жалеть начинаю, — на губах младшего лейтенанта впервые за время разговора заиграла хищная улыбка. Похоже во всех красках представлял, как в этих ловушках будут гибнуть немецкие солдаты. — Если сунутся, то никто назад не выйдет.
— Это хорошо. Иди, работай, а я похлебкой займусь.
Злобин кивнул, давая понять, что его люди сделают все, что в их силах. Тяжело поднялся, и скрылся в темноте.
— Еще немного, и пусть приходят, — я с угрозой покачал головой. — Так встретим, что надолго нас запомнят.
В кабинете руководителя исследовательского центра Аненербе, полковника Хофнера, царила странная атмосфера, в которой угадывалось и удивление, и злость, и решимость. Оба — полковник и его гость, Вернер фон Браун — молча переглядывались, словно не знали, что сказать. Хозяин выглядел напряженным, с плотно сжатыми губами и холодной решимостью в глазах. Гость, напротив, казался невероятно возбуждённым, готовым сорваться с места и куда-то бежать.
Но еще несколько мгновений назад все было иначе. Фон Браун пришел к полковнику Хофнеру за помощью в поиске и поимке одного из заключенных, которые работали в подземном заводе. Ему нужны были не дуболомы из местной охраны, а настоящие специалисты, способные сначала найти, а потом взять живым конкретного человека. Проблема была в том, что приметы этого человека были неизвестны. Фон Браун мог его опознать лишь по голосу.
Полковник поначалу посмеялся. Мол, что же у вас за солдаты в охране, которые не могут справиться с безоружными людьми. Но все изменилось — смех и веселость в момент пропали, когда прозвучала причина, по которой этот заключенный был так важен. К несказанному удивлению обоих оказалось, что этого человека уже давно и безуспешно искали специалист из СС и самого Аненербе.
— … Господин фон Браун, вы не ошиблись? — полковник Хофнер весь подобрался, словно дикий зверь перед прыжком. — Вы подозреваете, что один из заключенных на вашем заводе знает о технологии укрепления металла?
— Вот, посмотрите, что он мне дал.
В руки полковника легла обыкновенная с виду алюминиевая ложка — светлая, небольшая, невесомая, каких миллионами выпускает немецкая промышленность.
— Попробуйте, сделайте с ней что-нибудь с этим, — ученый кивнул на ложку.
Хозяин кабинета попробовал согнуть ложку, но металл не поддался. Перехватив железку поудобнее, полковник надавил сильнее. У него даже вены на висках вздулись от напряжения.
— Проклятье! — выдохнул он, с удивлением смотря на абсолютно целую ложку. — Я монеты в пальцах гну, а тут совсем ничего. Ладно, попробуем что скажет мой парабеллум.
Он положил ложку на стол, вытащил из кобуры пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Ложка со звоном отлетела в сторону.
Подняв ложку с пола, полковник начал внимательно ее осматривать.
— Хм, ни царапины.
С удивлением перевел взгляд на фон Брауна. Видно было, что он с трудом верит своим глазам.
— Не тратьте силы, господин полковник! — хмыкнул ученый. — Метал, из которого изготовлена эта ложка, представляет собой нечто потрясающее. Честно говоря, я бы назвал его восьмым чудом света, и в этом не было бы ни малейшего преувеличения. Весь вчерашний день и большую часть ночи я провел больше сотни опытом, пытаясь сделать с этой ложкой хоть что-то. И ответ, как вы понимаете, однозначен — результата нет никакого. Металл не реагирует ни на кислоты, ни на щелочи, ни на электричество. Его твердость просто невероятна. Если из него изготовить миллиметровую пластину, то она с легкостью держит пулю из карабина. А сантиметровая пластина уже сможет остановить артиллерийский снаряд без какого-либо ущерба для своей структуры.
— Знаю, господин фон Браун, — махнул рукой полковник. — У нас уже много накопилось такого железа с Восточного фронта. А знаете, что самое удивительное во всем этом? Мы искали следы этого металла там, на Востоке, а они нашлись здесь, в Рейхе! Это просто невероятно!
Следующие пол часа они решали, что теперь будут делать. Ни тот ни другой, даже не думали докладывать обо всем этом своему руководству. Фон Брауну жутко хотелось поговорить с тем человеком, который владел секретом укрепления металла. Ведь, для него это был билет в Космос, к исполнению его заветной мечты. Если же он сейчас сообщит об этом своему руководству, то скорее всего никогда не увидит этого человека. Полковник Хофнер просто хотел выслужиться перед руководством, лично задержав этого человека. В противном случае все лавры достанутся другим.
— … У меня есть особая рота. Все специалисты в своем деле, каждый стоит пятерых, а то и десятерых обычных солдат, — полковник склонился над картой острова. — Они этих подземных крыс голыми руками давить будут.
— Но господин полковник!
— Помню, помню, что нам нужны живые. Мои ребята даже оружие с собой брать не будут, просто немного помнут их. А как иначе? По-другому, ведь не узнаешь, кого мы ищем, — ухмыльнулся он. — Ничего, там есть нужные ребята с большим опытом. Все сделаем, как надо, господин фон Браун.
Позже, когда на плацу собралась та самая рота, фон Браун согласился, что выглядели они более чем внушительно. Вся неполная сотня состояла из высоких крепких мужчин среднего возраста, по виду, настоящих головорезов. Из оружия у них были лишь небольшие деревяные дубинки, сделанные на скорую руку из рукоятей лопат, и длинные ножи в ножнах на поясе. Все огнестрельное оружие было аккуратно сложено рядом.
— Камрады, нужно найти одного единственного человека, обладающего стратегическими для Рейха сведениями. Известно, что он мужчина, скорее всего средних лет. Обыскать там все. Лейтенант, командуй!
Высокий широкоплечий лейтенант с шрамом во все лицо тут же возглавил роту и повел ее к огромным железным воротам, за которым скрывался подземный завод по производству ракетного топлива. Раздавались лающие команды, и рота распалась на небольшие слаженные группы, которые тут же исчезали за воротами.
— Через час этот унтерменш будет стоять перед нами, господин фон Браун, — уверенно произнес полковник. — Мои ребята еще никогда не подводили, не подведут и на этот раз. Можете не сомневаться. Пока вспоминайте его голос для опознания.
Фон Браун ушел в себя, пытаясь в точности восстановить то, что он недавно слышал.
— Думаю, еще пара минут и начнут выводить…
Полковник насмешливо смотрел в сторону ворот, ожидая появления первых заключенных. Но вдруг раздался дикий вопль, от чего с Хофнера слетела вся уверенность.
— Что-то шумят мои ребята, — задумчиво пробормотал полковник. — Сказал же, что живыми брать…
И тут из-за ворот снова донесся жуткий крик, который неожиданно оборвался хрипом.
— Хм.
Хофнер и фон Браун смотрели на ворота, которые на их глазах начали медленно открываться. В проеме показался человек в немецкой форме, который сделал несколько шагов, а потом рухнул на землю.
Через мгновение дверь вновь пошла вперед, появилась небольшая щель, из которой вылетело что-то шарообразное. Сначала им показалось, что летел самый обычный футбольный мяч. Только земли он коснулся почему-то со странным шмякающим звуком.
— Господи, это же голова! — на глазах посерел фон Браун, когда к его ногам подкатилась человеческая голова. — Ее же оторвали с мясом…
Полковник Хофнер не долго думал.
— Хальт! Приготовить оружие! Стрелять на поражение! — крикнул он охране, вытащив свой парабеллум. — Вперед! А вы, фон Браун, держитесь позади меня. Сейчас они у меня кровью умоются!
У двери, ведущей на завод, они задержались. Лежавший на земле солдат был мертв, сомнений в этом не было никаких. С такой дырой в животе долго не живут.
— Заходим.
Четверо солдат, выставив вперед автоматы, исчезли внутри. Следом зашла вторая четверка, за которым уже пошел сам полковник.
— Пусто, господин полковник. В первом зале никого нет, — докладывал молодой капрал, встав на вытяжку. — Мои люди были и во втором зале, там то же никого нет.
— Продолжайте! — коротко приказал Хофнер, кивая капралу. — И смотрите в оба. Эти крысы могут быть где угодно. Забились, наверное, в какую-нибудь дыру и сидят там, трясутся. Что скажете, фон Браун?
Тот неопределенно пожал плечами, не зная, что ответить. Ему было явно не по себе, если не сказать, страшно. Ведь, перед ними сюда только вошла целая рота солдат, а сейчас в заводских залах было совершенно пусто, ни единой души.
— Вперед, вперед! —полковник махнул рукой, приказывай идти дальше.
Дойдя до здоровенной железной решетки, они остановились. Именно там закрывали на ночь всех заключенных, но сейчас там никого не было.
— Чего встали? Все там проверить? — теряя терпение, крикнул Хофнер. — Тут должно быть почти триста человек.
Незаметный проход, через который с трудом можно было протиснуться, скоро нашли. Похоже, именно через него все и скрылись — и заключенные, и солдаты.
— Точно подземные крысы! — зло фыркнул полковник. — Вперед!
К нему уже вернулся его решительный настрой. Ведь, теперь Хофнер был уверен, что его люди не пропали, не уничтожены, а просто продолжали охоту. Они все были там, и скоро обязательно выйдут им навстречу.
— Капрал, что ты там телишься? —крикнул Хофнер в сторону прохода. — Вперед, вперед!
Но уже через полсотни шагов его уверенность вновь пошатнулась. Вода ручья под ногами вдруг окрасилась в багровый цвет, напоминая особой самую настоящую кровь.
— Это что, краска? — Хофнер наклонился к ручью, касаясь воды пальцем. В лицо тут же ударил специфический тяжелый запах, который бывает на скотобойнях. — Кровь…
— Господин полковник, господин полковник, скорее сюда! Вы должны это увидеть! — откуда-то спереди, куда ушел капрал с солдатами, раздался крик с отчетливыми истерическими нотками. — Скорее, господин полковник!
Хофнер, еще крепче ухватившись за рукоять парабеллума, прибавил шаг. За ним стучал сапогами фон Браун, явно решив не отставать.
— Господин полковник, смотрите, смотрите! — из-за очередного поворота выскочил капрал с белым, как снег, лицом. — Там, там…
Полковник отмахнулся от него и свернул за поворот. Сделал несколько шагов и вдруг замер с широко раскрытыми глазами.
Узкий проход здесь расширялся и превращался в настоящий тоннель, где от стены до стены было около десяти шагов. Целым отделением можно было маршировать….
Только сейчас прямо посередине тоннеля возвышалась огромная глыба, снизу и брал свое начало тот самый кровавый ручей. Из под камня торчали раздавленные ноги и они, о, Боже, шевелились.
— Это что такое? Проклятье, это что такое? — совершенно ошалелый Хофнер вытянул перед собой руку с пистолетом и тыкал им в сторону камня. — Я спрашиваю, что это такое?
Рядом с ним появился капрал, выглядевший не лучше.
— Господин полковник, это ребята из второго взвода. Этот, кажется, Шарп. Вчера он жаловался, что интендант ему отказался дать новый сапог взамен старого. Вон видите, как прошита подошва? Это Шарп шил…
Если приглядеться, то у одного из шевелившихся сапог, и правда, была криво подшита подошва.
— Ты дурак⁈ Какие к черту сапоги? — прошипел полковник, начав пятиться. До него, похоже, дошло, что они здесь, как на ладони, и нужно срочно уходить. — Быстро возвращаемся! Живо, черт вас всех побери!
Но не успел он это сказать, как за их спиной загрохотали камни, перекрывая проход назад. Это точно оказалась ловушка!
— Эй, вы! — в полной тишине послышался приглушенный голос, в котором отчетливо слышался акцент. — Бросайте оружие! Иначе будет плохо. Бросайте!
Откуда-то с потолка с цоканьем пролетел камешек и попал прямо по сапогу полковника. Следом скатился еще один камешек, и еще один. Все, как один, задрали головы к верху. Прямо над ними нависла массивная каменная плита, которая, к их ужасу, еле заметно шевелилась. Получалось, это мухобойка, а они были самыми настоящими мухами, тараканами.
— Господи, — простонал фон Браун, без чувств оседая на пол.
Хофнер все понял сразу — от камня сверху не спрятаться, и никакое оружие не поможет. Поэтому сделал единственное, что мог.
— Сложить оружие. Я приказываю, сложить оружие, — он обвёл взглядом своих солдат, кивая на их оружие. — Им все равно некуда деться. Под землей вечно жить не будешь. Даже крысы выходят из своих нор за едой. Эй, мы сдаемся, если обещаете нас оставить в живых.
С металлическим звоном автоматы, пистолеты падали на камень. Солдаты поднимали вверх руки, показывая, что у них ничего больше нет.
— Все, у нас больше нет оружия, — крикнул полковник, замахав руками. — Слышите? Я хочу говорить с главным.
Где-то в стороне раздался хруст, и из темноты шагнул человек. Хофнер поднял фонарик.
— Что, пацан?
Перед ним, и правда, стоял подросток, но довольно крепкий с виду.
— Я хочу говорить с главным, — упрямо повторил полковник. — Передай ему, что вам нужно сдаться. Вам все равно некуда деваться. Выпустите нам, и сдавайтесь, а я замолвлю за вас словечко. Кое-кого, конечно, накажут, но…
Юноша вдруг расхохотался, и это выглядело так жутко, что Хофнер растерялся.
— Ха-ха-ха! Насмешил… У меня дома, и ставишь свои условия. Ха-ха-ха! Пошли.
Ничего не понимая, Хофнер пошел за ним. В темноте оказалась узкая расщелина, через которую было едва протиснуться. Они прошли еще дальше по длинному проходу, который освещался странным зеленоватым светом.
— Господин полковник, смотрите, — плеча Хофнера коснулся капрал, показывая в сторону. — Это же…
Свет от фонарика качнулся и осветил глубокую расщелину, доверху забитую людьми в форме. Это были солдаты той самой особой роты, которая зашла на завод перед ними.
— Господи, — послышался рыдающий всхлип фон Брауна, которого вели под ручки. — Это же настоящий ад… Мы в аду…
Фонарик в руке Хофнера дрогнул и свет осветил пол под ногами, по которому текла река крови, густой, багрово-черной, от которой шел пар.
— Ад… — кивнул он, чувствуя, как у него холодеет от ужаса тело.
Остров Узедом
Экспериментальный ракетный центр — место разработки чудо-оружия, будущих ракет ФАУ-1 и ФАУ-2
У края бетонного плаца рядом со складом обвалилась земля, обнажая зияющую дыру. Тут же из нее, кашляя от пыли, показалась вихрастая голова, вслед за которой вскоре появилось и остальное тело. Вернер фон Браун затравленно оглянулся в сторону норы, откуда быстро вылезали заключенные.
— Я не пойму… Я не пойму, на что они наедятся, — шептал ученый, качая головой. После злоключений последних часов он все еще находился в прострации, ощущая все, словно со стороны. — Мы же в самом центре Рейха. Тут сотни солдат, а за сотню километров отсюда база люфтваффе.
У склада появлялись все новые норы, из которых непрерывной чередой лезли люди. Черные от земли, с топорами, трубами и просто камнями в руках, они напоминали собой оживших мертвецов, которые не знают ни страха, ни боли. Их глаза горели решимостью и отчаянием.
— Это же самоубийство… они без оружия… Здесь же все на виду, их же перещелкают как куропаток. Надо сдаться, поднять руки…
Фон Браун, и правда, не понимал, почему эти люди сопротивляются. Ведь, любому нормальному человеку понятно, что, если противник сильнее тебя, то нужно сдаться. Вести себя иначе просто нерационально, неправильно. Почему эти русские так себя ведут? Там в пещерах им просто повезло, но здесь наверху все будет иначе. Еще немного, охрана их заметит, оглушительно взвоет сигнал тревоги, и со сторожевых вышек ударят пулеметы.
Остров Узедом был одной большой ловушкой. По морю было не уйти, кругом кишели патрульные катера и подводные лодки кригсмарине.
— Они просто сумасшедшие… Да, да, другого объяснения этому просто нет. Варвары. Они не ценят жизнь.
Фон Браун бросал быстрые взгляды на сторожевые вышки, казарму. Вот-вот, взвоет сирена, загремят пулеметы, и плац станет красным от крови.
— Нет, нет… если всех убьют, кто же расскажет мне про этот металл?
И тут все началось, но совсем не так, как это представлял ученый.
— На что они наедятся?
Сирена заревела неожиданно. В один момент с мегафонов, что гроздьями висела на столбах, стал раздаваться оглушающий сигнал тревоги. С ближайшей сторожевой вышки ударил пулемет, выцеливая заключенных. По плацу защелкали пули, высекая искры.
У-У-У-У-У-У-У-У-У-У. Сигнал тревоги ревел без перерыва. У-У-У-У-У. Тряслись мегафоны на столбах. У-У-У-У-У-У-У-У.
Ожили пулеметы и на остальных вышках. С амбразур пулеметных точек сверкали вспышки, раздавался непрерывный треск, на землю веером падали горячие гильзы. Работала знаменитая циркулярка или пила Гитлера — пулемет MG-42.
— Они просто сумасшедшие… сумасшедшие, — снова и снова повторял фон Браун, вжимаясь в стену склада. — Нужно сдаваться, сдаваться…
Казалось, спасения не было, и восстание захлебнется, едва начавшись.
Но…
Вдруг замолк один из пулеметов, только что поливавший огнем плац и бегущих по нему заключенных. Истошно заорал пулеметчик, бросившись к лестнице. Многометровая вышка с будкой на верху начала медленно заваливаться на бок. Земля под деревянными опорами вспучилась, вскипела, запестрела глубокими провалами, из которых, словно тараканы, лезли люди, много людей.
Следом рухнула соседняя вышка, с которой игрушечными солдатиками разлетелся весь пулеметный расчет. За ней провалилась под землю третья, четвертая вышки.
Глубокие трещины прорезали землю возле огромных железных цистерн — склада с горюче-смазочными материалами. Сначала начали проваливаться массивные бетонные опоры, жалобно заскрипел металл. С громким хлопком рвалось железо бочек и цистерн, из которых водопадом полилось горючее. Через мгновение сверкнула искра, и сразу же оглушительно рванул взрыв.
Фон Браун смотрел на все это с совершенно ошалелым видом. Глаза невероятно округлились, рот открылся.
— Господи, господи, господи, — снова и снова повторял ученый, словно дрессированный попугай. — Господи, господи…
Фон Браун никогда не считал себя верующим, хотя и происходил из семьи очень ревностных католиков. Посещал костёл скорее за компанию, чем по потребности. Его Богом была наука, а сам Вернер был рациональным до мозга костей. Но в эти минуты вся эта рациональность слезла с него, как шелуха с луковицы — в один момент. Ведь, перед ним разворачивалась картина, поистине апокалиптического масштаба и красок. Все вокруг гремело, ревело. Небо заволокло чёрным дымом, словно день сменился ночью. На зубах скрипел песок, поднятый в воздух десятками взрывов. Раздавались истошные крики боли, проклятья. Среди пожаров носились чёрные человеческие фигуры, напоминавшие демонов последнего Суда, чем людей.
— Господи, как же это так? Когда же они нарыли столько тоннелей? Как же никто этого не заметил-то?
Получалось, что под ногами протянулись десятки километров подземных тоннелей, и остров от этого напоминал первоклассный швейцарский сыр. Только как это физически можно сделать? Тут нужен труд тысяч и тысяч мужчин и женщин на протяжении столетий с привлечением самого современного горнопроходческого оборудования. И пусть часть пещер естественного происхождения, но даже это не умаляет гигантских масштабов проведённых работ.
— Я просто этого не понимаю… Совсем не понимаю, — растерянно шептал фон Браун. — Это какое-то сумасшествие, настоящее сумасшествие. Не могли три сотни полуголодных людей сотворить такое. И даже имея самый лучший инструмент… О, господи! Какой же я дурак! Все дело же в инструменте!
Только сегодня учёный своими собственными глазами видел, как какой-то заключённый прямо лопатой крошил скалу так, словно это была халва. И ладно бы этот человек выглядел былинным богатырем: в плечах косая сажень, бычья шея, кулаки с голову ребенка. Но ведь был доходяга доходягой, у которого ребра лезли наружу, словно собирались порвать кожу.
— Это просто невероятный металл… Совершенно фантастический. Будь он у меня…
Все над головой заволокло черным удушливым дымом. Пулеметы уже давно замолкли, но на месте склада еще продолжали рваться снаряды, патроны. Догорала казарма, почти наполовину ушедшая под землю.
— Эй, немец⁈ — фон Браун потеряно оглянулся, когда его окликнули со спины. К нему подходили двое — худой мужчина в потрепанной советской форме старшего лейтенанта и парень с тяжелым взглядом, которые, как он недавно узнал, и верховодили среди русских заключенных. — Показывай, где твое хозяйство. Сейчас вашему Гитлеру привет будем передавать от рабоче-крестьянской Красной Армии и советского трудового народа. Долетит твоя трахомудия до самого города Берлина?
Ученый машинально кивнул, не сразу осознав, что у него спросили. Расчеты показывали, что дальности его нового прототипа сверхдальной ракеты более чем достаточно для поражения столицы Рейха. От острова Узедом и до Берлина как раз было около двух сотен километров.
— Слышь, Саня? Немец говорит, что долетит, — фон Браун видел, как лейтенант со смехом тыкает пальцем в сторону ангара с прототипом. Парень же и не думал улыбаться, о чем-то своем, похоже, думал. — Представляешь, сидит эта паскудина с усиками в своем кабинете, кофий пьет, карты чертит, а тут прямо ему на голову падает вот такая бандура из твоего железа. От Гитлера же и мокрого места не останется. Как тебе идея?
— Некогда нам этим заниматься, — покачал головой парень. — Мы тут слишком громко пошумели, и скоро наверняка будут гости. Зачем рисковать…
Услышав это, фон Браун с облегчением выдохнул. Значит, не будут они его ракету трогать. Ведь, это было его детище, которому ученый отдал больше семи лет своей жизни.
— Какой же ты хмурной, Саня! Я тебе говорю, давай вдарим по имперской канцелярии, отведем напоследок душу, — не унимался лейтенант с каким-то невероятно отчаянным видом. — Саня, давай попробуем хотя бы! Ты сейчас с ракетой немного «поколдуешь», чтобы она покрепче была. Напихаем туда всех мертвяков-немцев, и запустим до Гитлера, чтобы ему пусто было. Представляешь, что там будет, когда с неба дохлые немцы повалятся? Может тогда до них, чертей, дойдет, что не нужно было своего сумасшедшего фюрера слушать! Санек, чего скажешь?
Ученый затаил дыхание, скосив взгляд в сторону паренька. Неужели тот согласится? Фон Браун уже понял, что от слова этого подростка зависело очень и очень многое, если не все.
— Запускай, если хочешь, — парень со вздохом махнул рукой. — Только делай это быстро, чтобы мы успели собраться.
— Вот и пришли, немец, — фон Брауна с такой силой дернули за ворот пиджака, что его ткань жалобно заскрипела. Он весь сжался, когда перед ним оказались два крепких кулака и злое лицо. — Бери себе помощников, и начинай шустро готовить эту махину к запуску. Мы же станем ее загружать вашими трупами. Пошел, пошел, чего встал?
Фон Браун застыл с таким лицом, что смотреть на него страшно.
— Что? Телами людей? Как же так? — лепетал он, округли глаза от ужаса. — Это же варварство. Так нельзя де…
Договорить ему не дали, снова схватив за шкирку. Лейтенант так его встряхнул, что у немца из глаз искры посыпались. Он весь обмяк, руки повисли вдоль тела, как у куклы.
— Заткнись, говна кусок! Мы варвары, а вы, значит, элита, цивилизаторы⁈ — словно пес, ощерился на него пленный. Глаза у него были воспаленные, красные, злые, как у зверя, а не человека. — А где ты был, когда мы гнили под землей? Ананасы ел, рябчиков жевал, буржуй проклятый⁈ Забыл, как вы нас, русских, называете? Унтерменшами, недочеловеками! Я бы тебя, суку, в момент отправил к остальным, да Санька просил в живых оставить. Ему спасибо скажи.
Ученого снова с силой тряхнули, и только потом поставили на ноги.
— А сейчас готовь свою машинерию к полету. И не дай бог, она полетит не туда, куда нужно, — худой мозолистый кулак с набитыми костяшками застыл прямо у глаза фон Брауна, едва не гипнотизируя его. — Я тебя, суку, мехом внутрь выверну, если ты свою ракету прямо в зад Гитлеру не отправишь. Понял меня? Крути там, что хочешь, но сделай. Пошел!
Пятнадцатое февраля 1942 года прогремело так, что мир вздрогнул. Фотографии с невероятно яркой вспышкой в небе над Берлином облетели страницы крупнейших мировых изданий. Новости дня запестрели совершенно невероятными заголовками, многие из которых просто в голове не укладывались. «Русские применили царь-бомбу! Центр Берлина лежит в руинах», — гремело на страницах The New York Times. Ей вторила The Washington Post — «Новое оружие может изменить ход всей войны». «Гитлер в гневе. От нового оружия больше нет спасения», — то ли пугала, то ли радовала своих читателей The Guardian.
Публикации приводили удивительные подробности случившегося, правда, разнившиеся от газеты к газете. В одних газетах говорилось о невероятных разрушениях в Берлине, о прямом попадании в здание имперской канцелярии, о поражении здания генерального штаба и Абвера. В других газетах печатали о тысячах погибших среди гражданского населения, берлинского гарнизона.
В немецких газетах категорически отрицались нанесенные разрушения. В ежедневных новостных листках Völkischer Beobachter с неиссякаемым пафосом говорилось о героической борьбе берлинских зенитчиков с армадами английских и американских бомбардировщиков, бомбивших гражданские кварталы. И в них ни слова не было про яркую вспышку в небе и разрушения в городе.
Истина, как говорится, была где-то посередине. Советская, американская и английская разведки в полный голос докладывали, что по Берлину ударило нечто наподобие гигантского серебристого снаряда. В момент удара раздался невероятно мощный взрыв, оставивший от двух зданий выжженное пространство и глубокую воронку. По свидетельствам очевидцев, с неба еще некоторое время падали части человеческих тел в немецкой полевой форме.
Сообщалось, что на месте падения снаряда-ракеты было выставлено плотное оцепление из отрядов СС, а также специальных частей Абвера. Пригнали военную технику — бронеавтомобили, зенитные орудия, а даже несколько танкеток. Над воронкой построили огромный ангар, где и был укрыт снаряд-ракета.
Следующие несколько суток зенитное прикрытие Берлина было многократно усилено. К городу были стянуты десятки новых зенитных дивизионов, развернуты дополнительные полевые аэродромы для истребителей, оборудованы новые пункты наблюдения и звуковой разведки. Столица Рейха стала окончательно принимать очертания крепости.
Где-то над территорией оккупированной Латвии
Четыре «Тётушки Ю», как ласково прозывали немцы эти военные транспортники-трудяги Юнкерс Ю52, летели кучно, держась плотным строем, словно опасались неожиданной атаки истребителей. Тяжелые самолеты серо-стального окраса с неровными нарисованными красными звездами то и дело ныряли в плотную пелену свинцовых облаков, отчего казались не творением человеческих рук, а, ищущими смерти, валькириями.
— … Повезло, что самолеты взрывом не задело. Иначе сейчас бы с голым задом, — едва пробивался чей-то голос через громкий рев двигателей. Все вокруг тряслось, шумело, свистело, поэтому беглецам и приходилось почти кричать, чтобы поговорить друг с другом. — А остальные как же? Не захотели, решили морем в Финляндию пробиваться. Мол, а оттуда как-нибудь в Америку…
— … А какого черта этого немца взяли? Шлепнуть его надо было, вот и вся недолга! — этот недовольный голос раздавался уже с другого конца самолета. — Всю эту сволочь к ногтю… И что не стрелял? Готов побиться об заклад, что, будь его воля, он бы нас в этих пещерах точно бы заживо похоронил… Говоришь, пообещал здоровенную ракету построить? Это как самолет, но без летчиков? Ну-ну…
Слушая все это в пол уха, я снова и снова возвращался к событиям последних дней. Слишком уж невероятно насыщенными они выдались — плен, обретение новых друзей, подготовка к восстанию, бой и, конечно, же сам побег с того проклятого острова. С некоторыми людьми бывает и за год столько событий не случится, сколько произошло за последнюю неделю.
К счастью, все прошло, и они все дальше и дальше от того места, которое должно было стать их могилой. Военные транспортники, что случайно обнаружились в северной части острова, везли их домой.
— До — мо — й, — прошептал я, растягивая и едва не смакую это слово. — Я лечу домой… Да, теперь я лечу домой.
Я уже нисколько не удивлялся, с какой особой теплотой говорил о доме. Стоило окончательно признать, что я уже не рудознатец Сани из подгорного клана Истинного слова, а Санька Артемьев, и мой настоящий дом здесь, и только здесь.
— Мой дом здесь…
Эти слова и мысли не вызывали никакого отторжения, как когда-то давным давно. Напротив, сейчас меня переполняли совсем другие чувства, и виной этому была в том числе и она, Зоя.
— … Саша, хватит ворочаться, — сонно «промурлыкала» Зоя из под моего бока, словно «услышав» эти мысли о ней. — Я так пригрелась, задремала, а ты… Или подлетаем уже?
— Спи, спи, еще долго лететь, — я наклонился, вдыхая аромат ее волос, а она еще крепче прижалась ко мне. — Спи.
Я молча любовался ее посапывавшей мордашкой, выбившемся из под шапки непослушным локоном, искусанными припухшими губами, и отчетливо понимал, что впервые за много-много лет по-настоящему счастлив. Пусть шла страшная война, пусть мой родной мир оказался потерян, но мы были вместе, и мне это было достаточно, чтобы почувствовать невероятное счастье.
— Спи, теперь у нас все будет хорошо, спи.
Конечно же, дальше всем нам будет непросто, скорее всего очень непросто. Война не закончится не завтра и не послезавтра, продолжат гибнуть наши знакомые и друзья, но все это время мы будем вместе, мы будем идти рука об руку до самого последнего вздоха.
— Все будет хорошо, спи.
Любуясь ею, я снова и снова клялся себе, что приложи все силы без остатка, чтобы ей больше никогда не грозила опасность. Я больше не буду скрывать свои знания, способности. Нет. Наоборот, я вывернусь наизнанку, но мой новый дом, моя новая родина выиграет эту войну.
— Да, да… Я сделаю такие танки, самолеты, корабли, броню которых нельзя пробить. Наши бойцы получат непробиваемые каски, защитные нагрудники, — шептал я, представляя, как смогу развернуться. — Наши пули будет не остановить… Я научу их строить подземные города, найду угль, железную руду, золото, серебро столько, что этого хватит на тысячелетия вперед…
Мой новый дом станет не столько отражением старого, а совершенно другим — великим для своих, и ужасным для чужих. Мы все вместе построим новый дом, которого еще не знал этот мир.
Вдруг их самолет затрясся, воздух наполнился жутким грохотом, словно по железной обшивке кто-то с силой начал лупить кувалдой. Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум!
— Мессеры! — истошно заорали из кабины. — Всем приготовиться! Сук…
Самолет резко нырнул, подбрасывая своих пассажиров к потолку. Снова по обшивке задолбило свинцом. Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум!
Из иллюминаторов было видно, как немецкие истребители окутывались вспышками из стволов своих пулеметов. Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум!
— Б…ь, вцепились, — орали в кабине. — Крути бочку, Ваня, крути бочку! Продырявят, как дуршлаг…
Тетушка Ю крутила причудливые фортели, от которых стонал фюзеляж. Вокруг, словно волк рядом с добычей, кружили мессеры.. Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Бум — бум — бум — бум — бум — бум — бум! Пулеметы долбили по железу, ежеминутно из четырех стволов изрыгая десятки килограмм свинца.
И без толку! На бортах самолетов, где орали от ужаса бывшие заключенные острова Узедом, не было ни царапины. Пули сверхкрупного калибра не оставляли на металле даже царапины.
Вскоре мессеры, у которых закончился боезапас, начинали отваливать в стороны, и возвращались на обратный курс. Все четыре военно-транспортных Юнкерс Ю52 продолжали лететь курсом на северо-восток.
— Славяне, б…ь, мессера отвалили! — неожиданно истошно заорал один из пилотов. — А я мать их, обосрался…
ВСЕХ С НАСТУПАЮЩИМ НОВЫМ ГОДОМ!!!
С проишествиями, но они добрались до своих…
Их ещё раз попытались атаковать немецкие истребители. Почти у самой линии фронта, когда они уже праздновали возвращение домой, со стороны солнца на них «упали» сразу три двойки мессеров и без предупреждения открыли огонь. Видно, что сообщение об их бегстве уже ушло в люфтваффе со строгим приказом сбить любой ценой. Воздух прорезали сверкающие трассеры пулеметных очередей. Наши стрелки, закусив до крови губы, лупили из пулемётов в ответ, пытаясь поймать в перекрестие прицелов юркие машины немцев. Противник крутил бесконечные фортели, снова и снова выцеливая пилотов и двигатели.
Безполезно! Пули со свистом рикошетили в разные стороны, ослепляя пилотов сверканием искр. На зачарованном металле не оставалось ни царапины. И только выпустив все до самой железки, мессеры отстали.
В очередной раз беглецов попробовали остановить у самого Ленинграда, куда они и держали курс. Первыми по ним открыли огонь зенитчики-балтийцы с кораблей, прикрывавших город с моря. Зенитки советского линкора «Октябрьская революция» ежеминутно изрыгали десятки килограмм свинца, повесив над кораблём настоящую стену из металла. Вскоре к морякам присоединились зенитные орудия и прожекторы самого города, окрасив небо над Ленинградом в ярко-желтые цвета.
В свете мощных прожекторов самолёты беглецов были как на ладони. Зенитки «работали» на расплав стволов, стараясь не пропустить предполагаемого врага в город. Оглушительный ревела сирена, предупреждая жителей города о воздушной атаке. Сломя голову неслись пилоты к своим истребителям.
Поздно. Махины немецких бомбардировщиков уже заходили на посадку прямо на глазах ошарашенных лётчиков. И совсем дикими стали их лица, когда из самолётов начали выпрыгивать десятки людей в полосатых робах с белыми номерами на груди. Лопоухий молоденький боец из аэродромной обслуги даже из винтовки выстрелил от неожиданности. У него сразу же выбили из рук оружие, и «зарядили» затрещину.
— … б, вашу мать! Какого хера палите? — тут же повис в воздухе отборный мат. Люди в полосатых робах бросились на землю, и оттуда яростно замахали руками. — … уеть, не встать! Славяне, мы самолёты у немчуры угнали!
— Б…ь, это же наши! — удивленно вскликнул кто-то из бойцов, опуская оружие. — Ни… уя себе, расскажешь кому-нибудь, не поверят! Пять бомбардировщиков угнали!
Подошли друг к другу, начали обниматься. Многие беглецы навзрыд рыдали, ничуть не скрывая своих слез.
— Мы дома, братцы, дома!! — кричали они во весь голос. Размазывали слезы по лицу, заламывали руки. — Мы живы, мать вашу! Мы дома! Выкуси, проклятый Гитлер! Чтоб ты сдох…
Видя, как истощены беглецы, бойцы принесли с кухни целую кастрюлю борща и здоровенный бидон со сладким чаем. Начали поить и кормить ослабевших людей. Делились тёплой одеждой. Хлопали по плечам, успокаивая рыдавших.
— Все, все, братки, вы дома! — снова и снова повторяли бойцы, слушая страшные подробности плена. У одних, так же, как у беглецов, на глазах наворачивались слезы, у других, до хруста сжимались кулаки, а третьи, просто тихо матерились. — Все теперь закончилось! Сейчас отлежитесь в госпитале на белых простынях, похлебаете бульончику, и снова в бой, немецким гадам мстить… Тихо, народ, тихо, батя идет, а с ним и особист.
От рощи, где выглядывали замаскированные землянки, быстро шли двое — командир полка, крупный коренастый мужчина, и особист, внешне его полная противоположность — худой и длинный, как каланча. Разным было и выражение лиц. Если «батя» в восхищении качал головой, то политработник хмурый брови, кривил губы.
— Смотри, капитан, считай, целую эскадрилью бомбардировщиков у немцев увели! Тысячи жизней бойцов и жителей города сохранили! Герои, как есть герои!!! — едва не кричал ком полка, размахивая руками. — Все герои!
Подбежал, схватил в охапку первого попавшегося человека в полосатой робе, крепко обнял, и трижды расцеловал.
— Лесин, чего хмурый такой? — «батя» повернулся к молчавшему особисту. Тот, и правда, выглядел так, словно произошло что-то не просто плохое, а страшное. Лицо недовольное, глаза буравили то немецкие самолёты, то беглецов. — Это же наши, советские.
— Не спешите, товарищ полковник с выводами, не спешите, а то как бы не пришлось потом обьясняться, — бросил он неприятным скрипучим голосом, не отрывая подозрительного взгляда с беглецов. — Это же проверить нужно, какие они наши. Может статься так, что никакие они не наши, а очень даже чужие. Вон на прошлой неделе оттуда то же один такой приходил, в грудь себя бил, что наш, что советский, что чудом сбежал из плена, что целый взвод немцев во время побега положил. А что оказалось, товарищ полковник? Помните, надеюсь? Так я напомню. Перебежчик оказался диверсантом, которого забросили к нам с особым заданием. Так я и говорю, что прежде все проверить надо — каждое слово, каждую бумажку, каждую примету…
Онемевший полковник на глазах налился дурной кровью. Лицо стало даже не красным, а багровым, в глазах зажегся нехороший свет. Казалось, вот-вот его удар хватит.
— Эй, сержант, давай сюда взвод из охранения, — особист кивнул сержанту, что стоял рядом. — Пусть наших гостей сопроводят для беседы… порознь. А вы, граждане неизвестные, построиться в колонну по двое и приготовиться проследовать со мной для выяснения всех обстоятельств вашего попадания в плен к врагу. И предупреждаю, не нужно меня обманывать. Я вражескую гниду насквозь вижу…
Он поднял руку, чтобы подать сигнал, как вдруг её перехватили. Полковник приблизился к нему вплотную, крепко вцепился в его руку и с нескрываемой злостью спросил:
— Ты, Лесин, совсем в шпионов заигрался? Очевидного не видишь? Тогда разуй глаза! Они пол десятка новейших немецких бомбардировщиков угнали, с полетныии картами, с боеприпасами на борту! Это же почти эскадрилья!
Особист отшатнулся, но ком полка его крепко держал, не давая вырваться из захвата.
— Думаешь, немцы этим пожертвовали, чтобы наши секреты разузнать? Ты, б…ь, совсем с головой не дружишь? Наш полк и так на ладан дышит! Каждая вторая машина — латанная перелатанная, того и гляди в полёте развалится! Треть пилотов лежат в земле, остальные с ранениями летают! Это великий секрет⁈ Да об этом каждая собака знает и с той и с этой линии фронта! Иначе мы бы им никакой жизни не дали.
Полит работник все это слушал с каменным лицом, словно звучала какая-то глупость.
— Лесин, это же бывшие пилоты, наши советские бойцы, которые пригодятся при обороне города, — с жаром продолжал говорить полковник. И теперь в его голосе уже не гремел вызов, а звучала страшная боль. — Мы ведь уже сегодня этими самолётами сможем такого шороха навести у немцев, что мама не горюй. Одних я лётчиками оформлю, а других — в аэродромную обслугу, или в пехоту. Пусть воюют, а тем временем проверяй их себе спокойно.
Особист, чуть помолчав, нехотя кивнул. При этом всем своим видом показывал, что делает командиру и беглецам огромное одолжение. Мол, по-хорошему, он был всех тут проверил как следует.
— Вот и ладно, — с облегчением махнул рукой «батя», и повернулся к беглецам. Внимательно оглядел их, начал проникновенным голосом говорить. — Товарищи, вы перенесли страшные испытания в самом логове врага, но выдержали их с честью, не сломались. Благодаря вашей отваге немцы не только понесли потери в личной силе, но и лишились этих грозных боевых машин. Мы заправим эти бомбардировщики, вооружим, и снова отправим их в бой. Я уверен, что с таким экипажем на борту, как вы, эти машины устроят фашисту не одну жаркую ночку. Те же, кому не будет места в экипажах, станут бойцами аэродромного обеспечения или усилят стрелковые полки в обороне славного города Ленинграда. А сейчас к вам подойдут командиры эскадрилий и перепишут ваши данные, чтобы поставить на довольствие.
Ком полка удовлетворенно хлопнул в ладони. Мол, теперь все.
— И живо все замаскировать, а то мы здесь, как на ладони. Нам ещё только повторения вчерашнего налёта не хватало. Вообще, можем без машин остаться. Так ведь, товарищ Лесин?
Хмурый особист недовольно выдавил из себя:
— Хорошо, товарищ полковник, пусть повоюют, а потом вернемся к этому вопросу.
Правда, капитан Лесин так и не вернулся к этому вопросу ни через сутки, ни через двое суток, ни через неделю. Не успел.
На следующий день, как сообщили в донесении в особый отдел дивизии, а потом и армии, «при отражении очередной немецкой атаки капитан Лесин был смертельно ранен немецким снайпером». Другого политрука прислали лишь через шестеро суток, когда улучшилась обстановка. К этому времени о бывших беглецах никто и не вспоминал. После ожесточённых боёв их уже считали своими. Ком полка, боясь, что может и этих бойцов не досчитаться из-за особого отдела, все бумаги оформил так, что ни подкопаешься. Малую часть сразу же посадил за штурвалы бывших немецких бомбардировщиков, на места штурманов и борт стрелков. Остальные пошли в стрелковые части, где была жуткая нехватка личного состава.
— … Братцы, знаю, что прошу о невозможном, — в первый же день он собрал экипажи бомбардировщиков у большой карты, густа рассерченой чёрными и красными метками. И без лишних пояснений было ясно, что немцы все сильнее и сильнее сжимали кольцо окружения вокруг многострадальной города. Карта буквально пестрела от чёрных меток, полностью подавляя красные. — Это самый крупный железнодорожный узел, через который проходит все снабжение немецкой группировки под Ленинградом. Наши соседи уже несколько раз пытались отбомбиться по станции, но у них так ничего не вышло. За обе попытки были потеряны почти все машины. Зенитная оборона оказалась слишком сильной. Те, кто выжил, рассказывали, что от трассеров небо было светлым, как днем в самый полдень…
Чуть помолчав, с горечью добавил:
— Эх, таких парней загубили, таких парней… Все, как один, были героями. Знали ведь, что шли на смерть, а все равно шли. Эх…
К нему подошёл седой дядька, капитан в недавнем прошлом. Кряжистый, основательный, словно столетний дуб. Встал и треснул по столу кулаком
— А чего тут рассусоливать⁈ — пилот обвел тяжёлым взглядом всех, кто был в землянке. Никто не отвернул взгляда, не опустил головы. После перенесённых испытаний смерть для них представлялась чем-то простым, неизбежным. — Георгич, ставь боевую задачу, сделаем все, как надо. У нас теперь такие машины, что ни одна падла не ссадит нас на землю. Так ведь Санька?
Он почему-то посмотрел на невысокого крепкого парнишку, который по непонятной причине затесался в боевую группу. Командир полка мазнул вопросительным взглядом по парнишке, и снова посмотрел на карту.
— Знаю, что машины хорошие, — кивнул «батя», не сводя взгляда с карты. — Подумать даже страшно, сколько они нам крови попили. Почти каждую ночь город с землёй ровняют. Специально суки по жилым кварталам бьют… Нужно сделать, братки. Позарез нужно разбомбить эту станцию. Вот как нужно! — ком полка с силой рубанул ребром ладони по шее, показывая на себе, что это жизнено важное задание. — Сделайте, и возвращайтесь живыми, обязательно возвращайтесь.
Вновь в землянке повисло молчание. А чего сотрясать воздух без толку? Все и так было ясно — завтра они отправятся в ад, из которого вряд ли кто-то вернется живым.
— И еще, товарищи, — «батя» тяжело вздохнул, подзывая всех ближе к себе. — Дело не просто в этой проклятой железнодорожной станции…
Чувствовалось, как он боролся с желанием о чем-то рассказать. Наконец, громко выдохнул и начал рассказывать:
— Послезавтра начнется операция по деблокаде нашего города. Всего рассказать не имею права, товарищи. Вы должны знать лишь то, что от успеха ваших действий зависит, получат ли немецкие части подкрепление вовремя или нет. Если станция будет действовать, то немцы смогут в самое кратчайшее время перебросить на нужный участок фронта и танковые, и моторизованные части. Тогда наша атака захлебнется, и все станет ещё хуже. Если же все удастся, то…
Он сделал небольшую паузу и почти сразу же продолжил едва ли не шепотом:
— То блокада города будет прорвана. Вы понимаете, товарищи? Мы отбросим немца, и люди перестанут умирать от голода… Детки останутся живы.
— Мы все сделаем, Георгич, — седой пилот крепко зжал плечо ком бата. Ясно было, что это были не просто слова, а самая настоящая клятва. — Ты главное побольше бомб давай, а мы уж немца заставим поплясать на раскаленной сковородке…
Расположение 134-го Иап (истребительно-авиационный полк)
Нас с Зоей никто и слушать не стал, а сразу отправили в медсанбат. Военфельдшер, пожилая женщина с землистым от смертельной усталости лицом, только отмахнулась. Так делают, когда отгоняют надоедливое насекомое — назойливую муху или комара. Только сейчас перед ней стояли мы и требовали отправить нас на фронт.
— … Эх, два дурака, как есть дураки, — ворчала военфельдшер, затягиваясь очередной сигаретой в перерыве между бесконечными операциями. — Не понимаете, что я вам жизни спасаю. Вам же ещё жить да жить. Женитесь, детишек нарожаете. Вижу же, как друг на друга смотрите. Поймите, там будет самая настоящая мясорубка. Я знаю, о чем говорю…
Зоя, как и всегда, когда было не по её нраву, тут же упрямо мотнула головой с двумя косичками, и уже открыла рот. Но не тут-то было. Военфельдшер вдруг вытащила сигарету из рта и громко гаркнула:
— Все, хватит! Это приказ, а приказы не обсуждаются! Оба пойдете ко мне, встанете на довольствие, и будете помогать за раненными ухаживать. Не бойтесь, и на вашу долю трудности останутся.
Конечно же они пошли в медсанбат, а куда деваться. Но поздно вечером, когда все забылись глубоким сном, они выскользнули из землянки.
— … Ничего не бойся, Зоя. Ничего не заканчивается, а все только начинается, — тихо шептал я девушке, доверчиво ко мне прижимавшейся. В моих ушах стояло её тихое всхлипывание, и от этого я по-настоящему зверел. — Ночь длинная, и я все успею. Завтра врага будет ждать неприятный сюрприз — его снаряды будут отскакивать от брони наших танков и металла самолётов. А потом мы все расскажем Ему…
— Возвращайся живым, Сашенька, — моей шеи коснулись её горячие губы, а объятья стали ещё крепче. — Я буду ждать.
Я ошибся — ночь оказалась слишком короткой, чтобы успеть осуществить все задуманное. Но я сделал все, что смог и даже больше. До полуночи этого дня удалось обойти все истребители полка, превратив их в летащие крепости. Ни одно оружие этого мира не должно было даже поцарапать металл летающих машин. Патроны для авиационных пулемётов приобрели исключительную крепкость, превосходя все известные земные материалы.
— … Я смогу, смогу, — шептал я, едва не падая от усталости. Самолёты забрали все мои силы. Я был выдоин до тла, а ведь ещё оставались танки. В соседях как раз стояла танковая часть, которой завтра предстояло идти в наступление. — Я смогу… Ещё немного, совсем немного.
Впереди за лапами хвои уже проглядывался угловатый силуэт с едва различимым номером — 37.
— Я смогу…
Смог, правда. Из последних сил раздвинув хвойные лапы, я свалился прямо перед танком. Вытянул руку, стараясь дотянуться до ближайшей гусянки.
— Смог, слава богам, смог.
Я медленно гладил обжигающе холодный металл, чувствуя, как из меня утекает последние силы.
— Хороший, сильный, ты пройдешь там, где не пройдут другие. Раздави эту орочью гадину, раздави.
…С следующего дня история этой части мира пошла по другому пути, конец которого даже не просматривался.
,
Январь 1942 г.
Операция по деблокаде Ленинграда началась. Как и планировалось, первый удар — подвижной группой из танков и штурмовой пехоты — был нанесен в самом узком месте немецкой обороны — под Шлиссельбургом. Здесь враг держал почти двадцатикилометровый плацдарм, покрытый густой сетью траншей полного профиля, дотов и дзотов, замаскированных позиций зенитных и противотанковых батарей. Чтобы повысить шансы на успех, советское командование одновременно наносило удар с другой стороны этого «бутылочного горлышка», собрав сборную солянку из моряков Ладожской военной флотилии, бойцов НКВД и курсантов морского пограничного училища.
На штабных картах советского командования красовались стройные красные стрелки, терзавшие синие круги немецкой обороны. Внушительно смотрелись десятки номеров воинских частей и подразделений, составлявших ударных советский кулак, которому противостоял небольшой перешеек с немецкой обороной. Казалось, было достаточно нанести сильный сосредоточенный удар, и все завершится в течение буквально суток, максимум двух суток. Но кажущиеся серьезными советские ударные части на самом деле почти не имели тяжелых танков. В наличие были большей части легкие танки БТ-7, вооруженные 45-мм. В пехоте было много необстрелянных, неопытных бойцов — бывшие рабочие Ленинградских заводов, сотрудники учреждений, много пожилых. С той стороны их ждали залитые в бетон немецкие укрепления, густо утыканные противотанковыми орудиями и надолбами. В траншеях сидели закаленные в боях солдаты, которые не испытывали недостатка ни в оружии, ни в боеприпасах, ни в пополнении свежими частями.
Этот удар должен был очередной отчаянной попыткой, не столько прорвать блокаду, сколько создать спасительный коридор для подвоза продовольствия и боеприпасов для умирающего города. У защитников Ленинграда с одной стороны и советских войск на «большой» земле с другой стороны еще было слишком мало сил и опыта для успеха. Но…
В районе станции Котлин Ленинградского района, крупного немецкого железнодорожного узла
Бомбардировщики, нагруженные авиабомбами под самый «потолок», держались плотной группой. На крыльях вновь красовались свежей краской ненавистные кресты, сменившие красные звезды. Для этой дерзкой операции на самолеты, на которых советские пленные сбежали с острова Узедом, вновь нанесли немецкие знаки различия одной из местных авиачастей, чтобы вести врага в заблуждение.
— … Штурман, сколько до цели? — крикнул командир, седой капитан, с тревогой вглядывавшийся в плотное серое марево облаков. Внизу не было видно ни зги, а им нужно было выйти строго в район атаки. — Черт, — чертыхнулся он, вспомнив, что здесь не было никакого штурмана, и летели они только со стрелком. — Серега, ты что-то видишь?
— Ни хера не вижу, — тут же отозвался тот, внимательно вглядываясь вниз в надежде увидеть хоть какой-то ориентир. Но, к сожалению, под самолётом была лишь тьма. — Одна хмарь, командир. Хотя, подожди, — вдруг оживился стрелок. — Внизу вроде речка.
В просвете, и правда, сверкнула извилистая лента, тянувшаяся с севера на юг. Рядом едва различалась тонкая чёрная полоска. Вот железная дорога нашлась, по которой можно добраться и до самой станции.
— Командир, железка!
— Вижу, вижу! Значит, как надо идем! Передай остальным, чтобы не отставали. Скоро станция, а наш камуфляж сработает лишь один раз. После точно будет жарко.
Стрелок кивнул. Обоим было ясно, что этот полёт скорее всего билет в один конец. Атака на такую цель да еще малыми силами — чистое самоубийство. Хорошо, если им удастся отбомбиться.
— Командир, вижу! — вдруг дернулся стрелок, тыча в стекло. — Вон, на север, на 11 часов!
— Хм, просто громадина, — присвистнул командир, повернув голову туда же. Небо в той стороне просветлело, и железнодорожную станцию сложно было не заметить: в разные стороны протянулось полотно железных дорог, виднелись сотни товарных вагонов, а в небо поднимался чёрный дым паровозных топок. — Понятно теперь, в чем сыр-бор. Отсюда, похоже, снабжается вся немецкая группировка на Севере… Ладно, сейчас попробуем разворошить это осиное гнездо. Всем машинам, набрать высоту! Приготовиться к пикированию и последующему бомбометанию
Медленно потянул штурвал на себя, заревели двигатели под нагрузкой и машина пошла вверх.
— Внизу тихо, командир, слышишь, тихо! Не стреляют! Сработало! — радостно крикнул стрелок, тыча рукой в сторону станции. — Нас за своих приняли!
По ним, и правда, не стреляли, хотя яркие световые лучи зенитных прожекторов и неотрывно следили советские бомбардировщики. Осталось лишь правильно распорядиться этим шансом.
— Приготовиться! — крикнул командир, крепче схватившись за штурвал. Сейчас предстояло бросить тяжелый самолет в пике, и удержать его от дальнейшего сваливания штопор было далеко непросто. — Ну, поехали.
И тут все изменилось. С земли ударили сначала новые зенитные прожекторы, а потом и крупнокалиберные пулемёты с зенитными орудиями. Воздух вокруг крылатых машин буквально вскипел от свинца. Ещё мгновение и враг «нащупает» их, а тогда конец. При такой плотности огня уцелеть просто физически невозможно.
— … Командир⁈ — стрелок расширенными глазами глядел на небо, расчерченное сверкающими трассерами. За бортом была ночь, но было светло, как днем. — Найди моих! Помнишь, я говорил про них? Передай, что я люблю их! Люблю больше жизни…
Пули и осколки снарядов с силой забарабанили по обшивке самолёта. По ушам ударил оглушающий грохот, словно они сидели в железной бочке, а по ней кто-то со всей силы лупил кувалдой.
— … Передай, что я… Командир… — ничего не было понятно. Сквозь грохот пробивались лишь обрывки слов. — … Люблю их, и каждую минуту думаю о них…
Стрелок снова и снова повторял про то, что не может жить без своей семьи, что они вечно будут в его сердце. Так он прощался с ними, ничуть не сомневаясь, что новый снаряд или россыпь пулемётных пуль попадут в цель и превратят самолёт в горящие обломки.
— … Передай…
Но командир ничего не слышал. Всем своим телом он давил на штурвал, стараясь удержать рыскающую машину на вертикали атаки. А в его голове билась лишь одна мысль — удержать самолёт на курсе и в нужный момент открыть бомболюк. Только это и больше ничего.
Напряжение достигло пика, когда стрелка на высотометре застыла на высоте 1000 метров. Оптимальная высота бомбометания как раз и лежала в пределе между 400 метров и 1000 метров. Значит, нужный момент мог наступить в любую секунду.
Оглушающий ревел двигатель. Зенитные прожекторы светили прямо в лоб. Со всей силы по обшивке долбили снаряды и пули.
— А-А-А-А-А-А! — во весь голос заорал командир, дергая за рычаг и открывая бомболюк. — А-А-А-А-А-А! На, выкуси, проклятая немчура!
Избавившись от тяжёлого груза, бомбардировщик рванул вверх. Следом за ним сбросили бомбы и остальные машины. Внизу же во множестве сверкали яркие вспышки, железнодорожную станцию заливало огнем и металлом. Рвались боеприпасы в товарных вагонах, по сторонам разлетались, как игрушечные, смятые танки и орудия, из цистерн разливался горящий бензин.
— Ура! — не сговариваясь, заорал командир и стрелок. И в этом крике они выплескивали весь свой страх, всю свою боль и невероятную радость. — Ура! — раздавалось в наушниках, вопль восторга подхватили и остальные экипажи. — Ура! Б…ь, мы живы! Братцы, мы живы!
Летчики весь свой обратный полет, пока не сядут на аэродроме, будут переговариваться одними междометьями, среди которых едва ли найдется десяток цензурных слов. Они будут материть войну, немцев, Гитлера. Будут матом восхищаться невероятной крепкостью брони бомбардировщиком, на обшивке которых после тысяч попаданий снарядов и пуль не было ни единого пробития.
Уже приземлившись, летчики побегут не в столовую, не к сестричкам в медчасть, а прильнут с лупами к обшивкам своих же самолетов. Их всех будет мучить лишь один вопрос — как так получилось, что на самолетах не было ни одной пробоины? После таких операция эскадрильи обязательно не досчитывались пилотов, самолеты становились похожими на решето. Сегодня же все было прямо наоборот — все вернулись домой живыми без единой царапины, ни один самолет серьезно не пострадал. Бомбардировщики казались новыми, словно только что вышедшими с завода. Как же так могло получиться?
Но уже к вечеру этого же дня другая новость займет их внимание. Сначала радиоперехваты, а затем и фронтовая разведка подтвердят, что железнодорожная станция Котлин, крупнейший Ленинградской области логистический центр немецкой армии, полностью выведена из строя. Были не просто повреждены железнодорожные и подъездные пути к станции. Уничтожены ангары с только прибывшими из Германии новейшими танками и самоходками, десятки эшелонов с боеприпасами. Полностью потеряны запасы топлива, предназначенные для снабжения всей группировки армий Север на протяжении месяца непрерывных боев. Предварительные расчеты показывали, что только на разор завалов из сгоревшей техники немецким ремонтным службам понадобится минимум неделя круглосуточных работ. На полное же восстановлении станции потребуется не менее месяца работ при условии, что не будет дальнейших советских налетов.
В районе Шлиссельбургского перешейка
Бомбардировщики еще только подлетали к железнодорожной станции, своей цели в этой операции, а штурмовые группы уже начали осторожно ползти в сторону первой линии немецких траншей, экипажи занимали боевые места в танках.
— … 37-ой, заводи! Старший лейтенант Космодемьянский, вперед! Приказываю, подавить огневые точки врага и обеспечить продвижение штурмовых групп! — в шлемофоне старшего лейтенант Александра Космодемьянского, командира танка номер 37, раздался хриплый голос комбата. — Давай, старший лейтенант, давай, твою Бога душу мать!
Александр пнул ногой механика-водителя, и тяжелая машина рванула вперед.
— За Зою, за сестренку, — снова и снова шептал парень, прильнув к прицелу.
Когда ему сообщили, что его сестра, Зоя Космодемьянская, боец диверсионного отряда, погибла смертью храбрых при выполнении боевого задания, Александр сразу же стал проситься на фронт. Он рвался на самый горячий участок фронта, чтобы жестоко отомстить врагу за смерть старшей сестры.
И вот этот день и час настал! По его командованием был героический экипаж танка Т-34, который шел в атаку, чтобы прорвать блокаду города Ленинграда и спасти сотни тысяч его жителей.
— Я отомщу, сестренка, — скрипнул он зубами. — Слышишь, жестоко отомщу.
В прицеле сверкнуло, и где-то рядом раздался взрыв! По броне танка забарабанили осколки!
— Противотанковое орудие! Леха, влево уходи! За пригорок! — заорал Александр. — Миша, отрезай пехоту! Черт, еще одно орудие! Это же целая батарея! Леха, влево, влево, б…ь!
В прицеле снова сверкнуло, и тут же раздался мощный удар. Танк с такой силой тряхнуло, что командир на мгновение потерял сознание.
— Попадание, б…ь, — простонал Александр, растирая кровь на лице. — Все живы?
— Живы, живы…
Быстро осмотрелись. К удивлению экипажа танк был абсолютно цел — не пахло гарью, ничего не горело, двигатель в порядке.
— Кому рассказать, не поверят, — потрясенно проговорил механик-водитель, дергая за рычаги. Нужно было как можно скорее спрятаться за пригорок, иначе вторым снарядом их точно добьют. — Прямое попадание и ничего, только синяки и царапины… Снаружи бы осмотреть, товарищ старший лейтенант.
— Отставить! — рявкнул командир. — Леха, давай помаленьку вперед, а как крикну, сразу же стопори! Будем вскрывать эту батарею…
Командир прильнул к прицелу. На глазомер он не жаловался, и все рассчитал точно. Один выстрел и точно в яблочко!
— Есть! — удовлетворенно рявкнул он. После пнул механика по плечу. В шуме боя бывает не докричаться, а так сразу все ясно. — Леха, полный вперед! Дави их, пока не очухались!
Танк перемахнул через противотанковый ров, и рванул вперед. На позицию противотанковой батареи машина вылетела на полном ходу и сразу же начала давить оставшиеся орудия. С хрустом корежило металл, рядом долбил пулемет, истошно орали немцы из под танковых гусениц.
— Вперед, вперед! Не стоять на месте!
Старший лейтенант нутром чуял, что нельзя оставаться на месте. Линия немецкой обороны была просто напичкана противотанковыми орудиями, в том числе знаменитыми 88-мм зенитные орудия Flak, которые солдаты часто ставили на прямую наводку. Им нужно было все время двигаться.
— Дави на газ, Леха, дави на газ! Вперед, только вперед! Назад дороги нет!
Танк летел вперед, на полном ходу давя пулеметные точки, наматывая на гусеницы сотни метров колючей проволоки, ровняя с землей дзоты. По приказу командира машина на мгновение замирала, и тут же следовал выстрел, с точностью поражавший очередной грузовик или орудие врага.
Но и они были прекрасной мишенью, что снова и снова доказывал окопавшийся немец. С завидной регулярностью им прилетал то снаряд в башню или бок, то граната под гусеницу. Машину трясло, в башне гудело, словно от удара гигантской кувалды, но они все равно «перли» вперед.
— … Командир, это девятнадцатый! Слышишь, это девятнадцатое попадание! — орал оглушенный механик, тряся головой после нового взрыва. Внутри машины такой гул стоял, что они самих себя не слышали. — Немчура лупит. А нам хоть бы хны! Да, мы заговоренные…
Танк под номером «37» казался врагам не грозной боевой машиной, а бестелесным призраком, который невозможно уничтожить человеческим оружием. Большая часть бетешек из его маневременной группы уже горело, выбрасывая к небу клубы дыма. Остался лишь он, и весь огонь врага сосредоточился только на нем. По ним прямой наводкой били противотанковые орудия с передовых позиций, стреляли крупнокалиберные гаубицы из тыла, накрывали бомбами немецкие бомбардировщики, забрасывали гранатами гренадеры. Бесполезно. Всякий раз из клубов огня и разрывов снарядом, бомб машина вырывалась без единой царапины и опалины, словно легендарный, восстающий из пепла, феникс.
— … Коробочка, коробочка, 37-ой, как слышишь⁈ — в какой-то момент вместо шипения и помех в шлемофоне командира раздался голос комбата. — Коробочка, ответь Дому! Коробочка⁈ Доложите, где вы! Коробочка, как меня слышно⁈ 37-ой⁉
— Слышу, Дом! Я, Коробочка! — командир стукнул по шлемофону механика, приказывая заглушить двигатель. — Я, Коробочка, слышу тебя хорошо! Прошел вторую линию обороны! Уничтожил гаубичную батарею и штаб 30-ой моторизованной дивизии! Почти не осталось снарядов. Дом, как слышите меня⁈ Я, Коробочка! Прошел вторую линию обороны!
С той стороны какое-то время раздавалось лишь шипение и треск. По всей видимости комбат просто не мог поверить в услышанное. Ведь, танк под номером «37» в одиночку почти разрезал немецкий плацдарм в районе Шлиссельбургского перешейка. Если пройти еще каких-то десять — двенадцать километров, то можно было выйти к передовым позициям советских войск с другой стороны.
— Коробочка, подтверди свое местоположение! Коробочка, повтори, где ты находишься⁈
— Дом, я нахожусь в окрестностях деревни Козинка! Как слышно⁈ В районе деревни Козинка!
— Что⁈ Коро… — связь на мгновение прервалась, а когда восстановилась, то в шлемофоне уже звучал совсем другой голос — властный, резкий без характерной хрипотцы комбата. И этот новый голос Космодемьянскому был хорошо знаком еще по танковому училищу, и он принадлежал командующему дивизии. — Товарищ старший лейтенант? Космодемьянский, ты узнал меня?
— Да, узнал, товарищ ком…
— Тогда продолжай идти вперед. Слышишь меня? Вперед, пока немец не опомнился! Дави…
Ночь следующего дня
Москва, Кремль
Сталин стоял у карты с давно уже потухшей трубкой в руках. Его взгляд был прикован к Ленинграду, со всех сторон окруженному острыми черными стрелками. Город Ленина держался из последних сил, сковывая мощную группировку противника. Если он падет, то следующей жертвой станет Москва. Столица просто не выдержит удара объединенной немецкой группировки.
— И это станет началом конца…
Прямо сейчас командование Ленинграда пыталось прорвать блокаду города. Шансы на успех были катастрофически низки, но они не могли поступить иначе. Даже если удастся пустить в осажденный город два лишних эшелона с продовольствием с «большой земли», то это уже будет победой.
— … Ленинград должен выстоять, — громко проговорил он, не отрывая глаз от той самой точки на карте. Правда, в его голосе совсем не было привычной уверенности. — Должен…
В этот момент раздался резкой звонок телефонного аппарата, заставивший его вздрогнуть от неожиданности. Сталин протянул руку, но на мгновение замер. Чувствовалось, что опасался плохих новостей.
— Товарищ Сталин, соединяю с командующим Ленинградским фронтом, — раздался в трубке голос секретаря.
— Товарищ Сталин…
Хозяин кабинета затаил дыхание. Вся его фигура, чуть сгорбленная с опущенной головой, говорила о готовности услышать плохое и только плохое.
— Товарищ Сталин, блокада Ленинграда прорвана! Немецкий плацдарм в районе Шлиссельбургского перешейка полностью уничтожен! В настоящий момент полным ходом идет восстановление железной ветки, по которой уже сегодня в город пойдет первый эшелон с продовольствием! В ходе операции по деблокаде города отличился старший лейтенант Космодемьянский. Экипаж танка под его командованием уничтожил тридцать немецких танков, пятнадцать бронеавтомобилей, двадцать шесть орудий полевой артиллерии…
Сталин вскинул голову, услышав эту фамилию.
Не успел отгреметь в Москве первый салют в честь прорыва блокады, как Ленинград был вновь взят в кольцо. Правда, на этот раз виновником стало советское командование, которое всеми силами вцепилось в этот шанс найти носителей уникального знания.
В первый же день, как немцев отбросили от поселка Липки и открылась дорога на Москву, в Ленинград уже входили свежие части НКВД и начались массовые фильтрационные мероприятия. Чтобы не допустить паники среди населения и защитников города, было объявлено о поиске диверсантов и предателей. На самом же деле искали совершенно определенных людей — юношу и девушку, Александра Артемьева и Зою Космодемьянскую.
За несколько дней Ленинград был поставлен на дыбы. Едва ли не каждый житель города, боец и командир были опрошены по нескольку раз, но результатов не было. И вот когда перед Кремлем замаячила очередная неудача, то случилось это. На один из многочисленных КПП, окруживших город, вышли те двое, в поисках которых сбились с ног тысячи и тысячи людей.
— … Я — Александр Артемьев, — негромко произнес крепкий паренек, встретившись глазами с постовым на КПП.
— А я — Зоя Космодемьянская, — из-за спины парня вышла худенькая девушка с короткой стрижкой и серьезным взглядом. — Вы ведь нас ищите?
Молоденький сержант на какое-то время застыл с открытым ртом. Похоже, никак не ожидал, что именно он найдет тех, о ком предупреждали большие начальники. Причем те не просто предупреждали, а всю плешь проели. Мол, не дай Бог что-то пойдет не так, в штрафбате сгноят. Чтобы приняли их вежливо, с особым обхождением.
— Я… Я сейчас, только позвоню. Вы, товарищи, только того… никуда не уходите, — нерешительно проговорил сержант, стремглав бросаясь в будку к телефону. А уже через мгновение оттуда донесся его взволнованный голос. — Да, товарищ капитан государственной безопасности, сами вышли! Они самые! Есть, ждать! Есть предложить чаю!
После недолгого шебуршения сержант вылетел из будки с двумя бокалами чая.
— Вот, давайте, чайку с малиной хлебните… А за вами скоро самолет вышлют.
Кремль
Нижний ящик у письменного стола выдвинут ровно на столько, чтобы было видно небольшую иконку. Старая, образ богородицы подернут патиной и едва виден. Иконка еще бабушкина, наследственная. Больше трех десятилетий назад ее Иосифу мать передала, с наказом хранить пуще всего на свете. Вот он и хранил, упрятав ее с глаз подальше. Но в последнее время все чаще и чаще заглядывал в ящик, доставал икону и долго всматривался в едва различимые черты.
— … Не понимаю, совсем ничего не понимаю, — задумчиво пробормотал Сталин, задвигая ящик. — Ведь, человек этого не может сделать… Если человек не может, то кто же он тогда?
События последних месяцев казались не просто странными, а невероятными, невозможными. И это было не вероломное нападение Гитлера, и не страшный разгром первых месяцев войны, и не стремительное продвижение немецких войск, и даже не большое число перебежчиков на сторону врага. Дело было в появлении на фронте металлический изделий с фантастическими характеристиками, которых физически не могло существовать в природе. Пули, которые с легкостью пробивали броню танков. Танки, броня которых без всякого ущерба для себя выдерживала попадание гаубичных снарядов крупного калибра. Самолеты, обшивку которых невозможно было повредить даже многотонным прессом. Поначалу они просто привлекали внимание, поражали, но постепенно стали фактором победы.
— Я не знаю, кто он и как у него это получается… Но знаю, что именно он поможет нам разгромить врага.
Это были не просто слова, а выводы целой исследовательской комиссии, куда входили светила советской науки. Вывод просто и понятен: оружие, изготовленное из металла с такими физико-химическими характеристиками, способно обеспечить Красной Армии абсолютное превосходство на поле боя. Именно это показали событий последней операции по деблокаде Ленинграда, когда танк старшего лейтенант Космодемьянского в течение одних суток разгромил два танковых полка противника, одну гаубичную батарею и рассеял целую пехотную дивизию врага. А что будет, если на немецкие позиции начнет наступление целая танковая рота или танковый полк, состоящий из таких машин?
В этот момент в дверь кабинета настойчиво постучали. Почти сразу же дверь приоткрылась, и показался секретарь.
— Товарищ Сталин, разрешите?
Хозяин кабинета повернулся.
— Они прибыли. Пригласить?
Сталин кивнул.
Дверь закрылась и через несколько минут снова открылась, пропустив внутрь парня и девушку. Они сделали несколько шагов и в нерешительности застыли у стола. Девушка с короткой стрижкой и зелеными глазами смотрела с восхищением, и с ней было все понятно. Сталин сразу же узнал Зою Космодемьянскую. Ее фото лежало на его столе. Парень был другой — закрытый, настороженный.
— Здравствуйте, товарищи, — хозяин кабинета медленно пошел навстречу.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, — одновременно поздоровались гости.
— Давайте знакомится. Вы, товарищ Космодемьянская, отважный боец диверсионного комсомольского отряда. Принято решение наградить вас за проявленную в ходе выполнения боевого задания храбрость, — Сталин поздоровался с заметно покрасневшей девушкой. После посмотрел на парня. — А вы?
Узнал он и Артемьева. Его фото тоже лежало на столе. Но ему хотелось услышать голос своего таинственного гостя.
— Я, Александр Артемьев, товарищ Сталин, — голос у гостя был твердым, спокойным, внушающим доверие. — И я давно ждал этой встречи.
При этих словах в воздухе повисла плотная тишина. Признаться, Сталин оказался сильно удивлен. Явно, никак не ждал такого.
— Хм, ждал, значит, — многозначительно проговорил Сталин, приглашая своих гостей сесть. — Присаживайтесь. Сейчас сообразим чаю с печеньями. Хотите чаю?
Вскоре на столе появился чайные чашки, над которыми поднимался ароматный парок. Рядом стояли вазочки с вареньем и печеньем, но к ним никто так и не притронулся.
— Раз никто не хочет чаю, тогда поговорим, — качнул головой Сталин, приглашая гостей к разговору. — Александр, ты сказал, что ждал нашей встречи. Почему?
Тот ответил не сразу. Прежде переглянулся с девушкой, что не ускользнуло от Сталина.
— Теперь я живу здесь и это тоже мой дом. Поэтому я хочу помочь вам… то есть нам. Я умею «крепить» металл так, что его невозможно разрушить. Еще могу «чувствовать» руду. Мне нужно лишь оказаться рядом с горой, и я скажу, что там внутри под землей.
— Тот танк под Ленинградом — твоих рук дело?
Парень кивнул.
— Ты можешь сделать больше?
Тот снова кивнул.
— А самолеты? Боевые корабли? Подводные лодки? А сколько?
— Мне нужно попробовать. Я пока не очень хорошо понимаю, как у меня это получается. Мне нужно делать это снова и снова, и будет еще лучше получаться.
Сталин встал с места. Сложно усидеть на стуле после таких новостей.
— Хорошо, я распоряжусь, и ты сегодня же окажешься на одном из заводов, где буду и станки, и танки. Там вдоволь и потренируешься. Согласен?
— Да, согласен. Только… Пусть Зоя будет рядом.
Хозяин кабинета улыбнулся. Конечно, он видел взгляды, которые его юные гости бросали друг на друга, и все прекрасно понимал.
— Думаю, товарищ Артемьев, товарища Космодемьянскую можно назначить вашим секретарем, а вы станете нашим испытателем. Есть же те, кто испытывает новую технику, вот и вы будете испытывать. Создадим специальную государственную комиссию, где и будем испытывать ваши способности. Договорились?
Парень с девушкой улыбнулись в ответ. Похоже, расставания они боялись больше всего на свете.
— Вот и договорились. А сейчас давайте чай пить, — Сталин радушно показал на стол. — Сейчас только заварим заново, а то он остыл.
…Комиссию была создана в кратчайший срок и получила название «Государственная комиссия по испытанию новейшей техники и новых материалов». Собственно, само название и говорило, чем она должна была заниматься.
В течение нескольких дней комиссия была укомплектована необходимым штатом, ее членами стали больше двух десятков ученых из разных областей научного знания, все признанные в научных кругах светила, как практики, так и теоретики. Одних нашли в вузах, других вывезли с фронта, третьих достали прямо с нар.
Об особом статусе комиссии и ее больших возможностях говорило и многое другое. Ее членам в первый же день был выделен автотранспорт — новенькие, только что с завода, легковые и грузовые автомобили. Всех расселили по отдельным квартирам в одном доме, где была горячая вода, мебель. Рабочие места оказались оборудованы современным научным оборудованием, привезенным в том числе и из-за границы. В исследовательской лаборатории были американские и немецкие микроскопы, счетные машинки, богатейший выбор химических реагентов. Любые запросы членов группы выполнялись едва ли не немедленно.
Записи членов Государственной комиссии по испытанию новейшей техники и новых материалов.
2 февраля 1942 г. Третий день работы комиссии.
«… Воздействие объекта на предметы не фиксируется исследовательской аппаратурой — остаются в нормативных пределах показатели температуры, влажности, давления, магнитного поля, электричества. Определить природу воздействия на данном этапе не представляется возможным, требуется назначение дополнительных научных изысканий. Для подтверждения гипотезы о волновой природе воздействия существует необходимость в приобретении английского масс-спектрометра или „калютрона“, работа которого основана на феномене разделения изотопов урана…».
4 февраля 1942 г. Пятый день работы комиссии.
«… В ходе многократных исследований экспериментально подтвержден факт изменения свойств и характеристик броневого покрытия танков Т-34. В течение пяти часов товарищ Артемьев воздействовал на двадцать четыре танка Т-34. Взятые образцы стали броневых листов показали многократное улучшение следующих характеристик — твердость, предел прочности, ударная вязкость, стойкость к воздействию сред и технологичность. Взрывотехническая экспертиза показала, что обработанная товарищем Артемьевым броня выдерживает без внешних и внутренних повреждений взрывы снарядов всех известных калибров, принятых на вооружении немецкой армии. Однозначно рекомендуется использовать обозначенный способ для повышения ударной мощи Красной Армии…».
5 февраля 1942 г. Шестой день работы комиссии.
«… Выявлены необъяснимые колебания в силе и результативности воздействия товарища Артемьева на металл. В отдельных случаях степень воздействия минимальна, в отдельных случая — максимальна. Неучтенный фактор, определяющий степень воздействия силы, определить не удалось. Изыскания продолжаются…».
6 февраля 1942 г. Седьмой день работы комиссии.
«… В рамках проведения ежедневных испытаний зафиксирован резкий упадок сил у товарища Артемьева после непрерывной „работы“ более десяти часов. Не подтвердилась гипотеза о возможности массового воздействия на большое число предметов. Прослеживается следующая закономерность — чем больше предметов старается охватить товарищ Артемьев, тем слабее воздействие на структуру металла. В связи с этим рекомендуется придерживаться специально разработанного алгоритма действий для достижения наибольшего эффекта…».
7 февраля 1942 г. Восьмой день работы комиссии.
'… Во время нахождения в лаборатории, под которую была оборудована комната в бывшем особняке купца первой гильдии Рябушинского, товарищ Артемьев почувствовал драгоценные металлы, о чем сразу же и сообщил. В ходе тщательного обыска, осуществленного сотрудниками НКВД, была разобрана печь-голанка, вскрыты полы, поднят паркет. Удалось обнаружить клад золотой столовой посуды на тридцать четыре персоны общей масса почти пятнадцать килограмм золота самой высшей пробы.
Найденные ценности подтверждают показания товарища Артемьева о том, что он может ощущать руду на большой глубине. Рекомендуется дополнительная проверка с выездом в места, богатые разведанными запасами полезных ископаемых. Это позволит экспериментально проверить, на каком расстоянии товарищ Артемьев способен различать руды под землей и скальным массивом. В случае положительно результата дополнительного эксперимента перед геологической службой Советского Союза открывают невероятные перспективы по поиску и обнаружению запасов ценных полезных ископаемых…'.
8 февраля 1942 г. Девятый день работы комиссии.
«… За время работы комиссии удалось выяснить, что наилучшие результаты работы товарищ Артемьев показывал на территории тех объектов, вблизи которых располагались действующие церкви или молельные дома. Для дополнительной экспериментальной проверки товарищ Артемьев провел воздействие на танк Т-34, расположенный в непосредственной близи от церкви, где проходила вечерняя служба. В результате броневые листы танка в семь — восемь раз прочнее, чем в других случаях. В связи с этим, связь феномена намоленности места с усилением способностей товарища Артемьева следует считать подтвержденным и требующим дополнительных изысканий…».
Кремль
Отчет о предварительный результатах работы вновь созданной комиссии лежал на столе. Едва ли не каждый его лист был буквально испещрён отметками синего карандаша и многочисленными пометками, сделанными рукой Сталина. Виднелись десятки вопросительных и восклицательных знаков, фамилий. Было видно, что документ не просто просмотрели, а над ним долго вдумчиво работали.
Тут же на столе лежали вычурная золотая посуда, часть большого сервиза — разнокалиберные тарелки, пузатые супницы с величественными вензелями в виде двухглавых орлов. Золото не сверкало новоделом, а было благородного тусклого желтого цвета, свойственного старинным вещам.
— … Значит, никакая это не палочка — выручалочка, а просто очень нужный важный инструмент, — задумчиво проговорил Сталин, прохаживаясь вдоль стола. На золото он, вообще, не смотрел. Его мысли занимали совсем другие материи. — И нужно понять, как грамотно воспользоваться этим инструментом.
Когда первые восторги прошли, и появились результаты исследований, то началась основная работа. Нужно было как можно скорее этот феномен поставить на службу стране и народу. Перед ними открывалось столько возможностей, что по-настоящему дух захватывал.
— … Если говорить о быстром формировании неуязвимых танковых армий не приходится, то, значит, нужно сосредоточиться на создании отдельных штурмовых танковых групп. Именно они пойдут на острие атаки, взламывая укрепленные линии обороны и принимая на себя главный удар немецких войск…
Именно это рекомендовали военные аналитики, частично допущенные к анализу информации о способностях Артемьева.
— … Постепенно штурмовые танковые группы превратятся в штурмовые полки и бригады, а может даже и армии. Главное, не распыляться, не спешить и обеспечить наибольшей эффект от использований этих боевых машин.
Военные напирали именно на эффект неожиданности, настаивая на накапливании сил, а не ан скорейшем применении таких танков.
— … Тогда нужно уже сейчас готовить крупную наступательную операцию, чтобы перехватить у врага стратегическую инициативу…
Он подошел к настенной карте и стал всматриваться в нее, время от времени останавливаясь взглядом на отдельных значках советских и немецких соединений. Искал ту самую единственную конфигурацию фронта, которая бы благоприятствовала его замыслам. Получалось, честно говоря, не очень хорошо.
— Везде давят, — признал он очевидное. — Везде. Тут нужно готовиться не к наступлению, а к обороне.
Действительно, несмотря на успехи последних месяцев — контрнаступление под Москвой и прорыв блокады Ленинграда — враг, по-прежнему, владел стратегической инициативой. Сейчас именно он диктовал, где и когда состоится новое наступление. Им же предстояло только ждать и готовиться.
— Да, нужно ждать и готовиться, ждать и готовиться… А еще молиться.
Рука сама собой потянулась к нижнему ящику стола, где хранилась бабушкина икона. Ему вновь захотелось прикоснуться к ней.
— Вот тебе и нет Бога…
Чуть подумав, Сталин снял трубку телефонного аппарата:
— Товарищ Поскребышев, записывайте. Срочно организовать приезд в Москву митрополита Сергия, митрополита Алексия и митрополита Николая. Доставить с максимальным уважением, обеспечить охрану и комфорт поездки. Вам все понятно?
Положив трубку, Сталин сел за стол и снова взялся за синий карандаш.
— Если Он есть, то он должен быть на нашей стороне, — с этими словами он мазнул взглядом по иконе и вновь задвинул ящик. — Организуем выборы патриарха, откроем церкви, и тогда… все может измениться.
Материалист до мозга костей, он хватался за любую соломинку, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу. Рассуждал так: если рядом с действующими церквями у парня способности растут, то пусть таких церквей станет больше. Вдруг парень станет еще сильнее. Вдруг…
г. Красноярск, эвакуационный госпиталь 1515
Дверь хирургии со скрипом открылась, доктор вышел и подошел к окну с открытой форточкой. Бледный, с красными от недосыпа глазами, он долго стоял, дышал, и никак не мог надышаться. Третья за день операция, очень сложный случай, руки до сих пор тряслись.
— Профессор, профессор! — из хирургии выскочила худенькая девушка, совсем девчонка-школьница. Две косички из под косынки торчат, зеленые глазища, как два бездонных озера. — Это просто… просто… — смотрела на него восхищенно, как на знаменитость. — Вы спасли ему жизнь!
Мужчина был не просто знаменитостью, а самым настоящим феноменом. Его в Красноярске без преувеличения каждая собака знала. Врач-хирург, профессор Валентин Феликсович Войно-Ясеневский, автор десятков научных трудов по анестезиологии и гнойной хирургии. Его монография «Очерки гнойной хирургии» была настольной книгой для тысяч советских хирургов на протяжении десятилетий. В духовной жизни он был известен как епископ Лука, управлявший Красноярской епархией с титулом архиепископа Красноярского. И при всех своих заслугах в настоящее время числился осужденным за контрреволюционную деятельность.
— Да, Мариночка, спас, — с доброй улыбкой кивнул доктор, медленно опускаясь на лавку. Сел и с облегчением выдохнул. Устал, как собака. Ведь, делал три, а то и четыре, операции каждый божий день на протяжении четырех месяце подряд. — И, даст Бог, еще спасу, и буду дальше оперировать, пока ноги держат и руки работают.
Он откинулся к стене и закрыл глаза. Девушка же не отставала. Села рядом, и несколько раз легонько дернула его за рукав.
— Профессор, что вы опять о Боге! — нахмурилась девушка, правда, вышло совсем не страшно, а скорее смешно. — Причиной всему не какой-то там мифический Бог, а ваши гениальные руки врача!
Медсестра схватила его за натруженные руки, прижала их к себе и несколько раз поцеловала.
— Понимаете, ваши руки! Вот эти самые руки спасли сотни наших бойцов! Они, а не ваш Бог!
Врач открыл глаза и грустно улыбнулся.
— Мариночка, не будем спорить, заболтались мы уже. Пошли, прибраться нужно. Вечером снова эшелон придет, раненые будут, много раненных. Пошли, Мариночка.
Устало поднялся, за ним поднялась девушка. В этот самый момент с хлопком распахнулась дверь, ведущая к лестнице, и по полу гулко застучали тяжелые шаги. Врач обернулся, на его лице на мгновение мелькнула недовольная гримаса, но тут же исчезла, как ее и не было. К ним шли трое сотрудников НКВД с каменными лицами.
— Гражданин Войно-Ясенецкий, осужденный по 58-ой статье Уголовного кодекса Советского Союза «Контрреволюционные преступления»⁈ — строго спросил первый, плотный мужчина с мрачным лицом.
Врач медленно кивнул, неосознанно закрывая девушку телом.
— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 марта 1942 года № 8/160 объявляется амнистия священнослужителям, осужденным по 58-ой статье.
— Что? — растерянно спросил врач, явно, с трудом веря этим словам. — Я… амнистирован или все?
— Да, товарищ Войно-Ясенецкий, советское руководство умеет наказывать, но и умеет признавать свои ошибки, — негромко произнес сотрудник НКВД. — Все ограничения, наложенные на вас, сняты. И еще, Валентин Феликсович… Уже завтра официально объявят о возвращении православной церкви зданий, в которых раньше проводились богослужения…
— Слава Богу, радость-то какая! — врач просветлел лицом. — Одумались, значит…
Берлин
Третий Рейх все еще жил предвкушением неминуемой победы и непоколебимой верой в сокрушительную силу немецкой военной машины. Сутками вещал по радио министр пропаганды Геббельс о скором падении последнего бастиона большевизма — г. Москвы, о новом сокрушительном летнем наступлении. Немецкие газеты пестрели невероятными цифрами о сотнях тысяч пленных русских солдат, о тысячах захваченных вражеских танках и артиллерийских орудиях. Прибывающие в отпуска солдаты с восторгом рассказывали о бескрайних плодородных полях Украины и Белоруссии, где им обещали выделить земельные наделы для усадеб. Хозяева сельскохозяйственных латифундий с радостью потирали руки, встречая на железнодорожных станциях эшелоны с жителями оккупированных городов и поселков, угнанных в Германию для принудительной работы.
Однако были и те, кто уже не радовался происходящему. За эйфорией от быстрых побед они видели и другое, что предупреждало о скором наступлении страшных последствий. Такие мысли «гуляли» и среди простых унтер-офицеров, переживших страшную русскую зиму, и среди высших партийный функционеров, сидевших на высоких постах в Берлине. Кое-кто из «окопных» генералов, что прошагали во главе своих дивизий всю Францию и Польщу, видел, как в боях на восточном фронте «стираются» роты, батальоны и полки. В бесконечных мясорубках гибли самые опытные солдаты и офицеры, а на смену им шел неопытный молодняк. Самое страшное при этом то, что враг учился с невероятной скоростью и в самом скором времени ученик должен превзойти своего учителя.
Одним из таких людей был сам глава Абвера, службы военной разведки и контрразведки, Вильгельм Канарис, которого подобные мысли стали посещать все чаще и чаще. В Абвер стекались огромные объемы сведений о состоянии промышленности, армии, что отличный аналитик читал, как открытую книгу. Канарис видел, что промышленность, несмотря на все восторженные реляции, уже начинает задыхаться. Ощущается острая нехватка нефти для производства топлива, каучука для изготовления покрышек и шин военного и гражданского транспорта, молибдена и марганца для танковой брони. Пройдет год, максимум полтора года, и все это начнет сказываться на производстве военной продукции.
С военными действиями на восточном фронте все еще хуже. Как только блицкриг провалился, Канарис понял, что началась война на два, а то и три фронта. Это классическая война на истощение, в которой у Германии нет и не будет никаких шансов. Первая мировая война это показала особенно хорошо.
— … Нет шансов… Никаких шансов, — бормотал Канарис, сидя в своем кабинете. На столе несколько папок с документами, чашка с неизменным свежесваренным бразильским кофе. — Если только не договориться с одними против других…
Противники его не зря уважительно прозвали «Старый Лис», выказывая в этом прозвище восхищение его необыкновенной почти волшебной проницательности и прозорливости. Говорили, что противники с ним играли в шашки, а он с ними в шахматы. Вот и сейчас в его голове выстраивалась очередная гениальная комбинация, которая могла в случае своего успешного завершения очень многое изменить в этом мире.
— … Черчилль ненавидит большевиков всеми фибрами своей души, и ему нужен лишь удобный повод, чтобы проявить эту ненависть. Я помогу ему, и все изменится. Немецкий порядок, помноженный на английские и американские деньги, ничего не оставят от большевиков. Ничего…
И чем больше Канарис думал об этом, тем больше ему нравилась эта идея, тем больше аргументов он находил в ее пользу.
— Наша война с Англией и Америкой — это трагическая ошибка, которую нужно исправить как можно скорее. Как говорил старина Киплинг, мы все одной крови, одного корня. Мы должны быть на одной стороне, и обязательно будем, даже если для этого придется убить Его…
Смерть фюрера, действительно, решила бы все проблемы. Черчилль истово ненавидел Гитлера, и после его смерти пошел бы на сепаратные переговоры. Через какое-то несколько месяцев они могли ударить по большевикам с удвоенной и даже с утроенной, если считать американцев, силой.
— … Это нужно для блага германского народа, и фюрер бы меня понял, — криво усмехнулся Канарис, видя во всем этом дикую иронию. Ведь, Гитлер в своих речах часто повторял о том, что ради германского народа готов терпеть любые лишения. — Решено, пусть его смерть послужит на благо Рейха.
А что Гитлер? Да, ничего от слова «совсем». Канарис не испытывал перед ним священного восторга, пиетета, не рыдал от восторга во время его многочасовых речей, не преклонялся перед ним, как множество простых бюргеров. Гитлер для него был лишь функцией, управленцем, который начал совершать слишком много ошибок. Естественно, глава Абвера признавал ту особую «магию», невероятную харизму, которой обладал фюрер. Гитлер, как истинный истероид, каким-то звериным чутьем ощущал настроение толпы и мог с легкостью заражать ее своими эмоциями. Казалось, бы что такого особого в это невысоком некрасивом, наглом человеке с неестественной челкой и глупыми усиками над губой? Пройдешь мимо него и не заметишь, а если заметишь, то лишь усмехнешься. Но нет, он символ миллионов людей, который теперь должен стать историей.
— Очень даже хорошо, что он станет историей. В глазах народа он станет объединительным знаменем, под которое можно десятилетиями ставить все новых и новых бойцов. Осталось лишь помочь ему уйти в историю…
Он открыл свою личную записную книжку, в которой шифровал все записи собственноручно придуманным шифром. Глава Абвера знал, что в партии и армии есть и другие люди со схожими мыслями. Чуть позже он обязательно свяжется с ними в особой обстановке и поговорит о будущем Германии. Сначала это будет общий разговор о величии Рейха, но позже, когда все созреют, настанет время для настоящей беседы. И, возможно, после этого в фюрера выстрелит какой-нибудь офицер, или взорвется личная машина Гитлера, или может в его чае окажется сильнодействующий яд.
И теперь ему оставалось лишь выбрать подходящего человека, который и станет его орудием.
— … Кажется, семейство Штауффенбергов может подойти, — наконец, он нашел нужную фамилию. — Гм, я помню одного Штауффенберга. Его зовут… Клаус, да, именно так, Клаус фон Штауффенберг.
Канарис, и правда, хорошо помнил этого молодого мужчину, с которым познакомился в доме у его отца, когда-то высокопоставленного чиновника при дворе императора Вильгельма. Это был человек высокого роста, с черной шевелюрой, красивыми чертами лица и выразительными голубыми глазами. Настоящий ариец, фото которого можно смело размещать на портрет истинного германца. Его взгляды на врагов рейха, особенно, славян и коммунистов, ничем не отличались от взглядом самого Канариса, считавшего жителей Советского Союза унтерменшами, то есть недолюдьми, которые лишь по недоразумению истории занимают столько превосходной земли. И главное, Клаус фон Штауфенберг был отъявленным англофилом, откровенно переживавшим о ссоре с Великобританией. Словом, это был уже готовый заговорщик, которого следовали лишь немного подтолкнуть к правильному решению.
— … Это обязательно случится, но уже сейчас нужно говорить с островом.
В этом и был весь Канарис, который одновременно мог разрабатывать несколько многоходовых комбинаций с безупречными ходами.
— А чтобы меня выслушали, я пойду не с пустыми руками…
Для успешных сепаратных переговоров будут очень даже кстати сведения об одном удивительном научном открытии русских ученых, которое в самом скором времени грозит перевернуть весь ход войны. Вот уже несколько месяцев с восточного фронта приходят разрозненные сведения о необычном советском оружии — пулях, снарядах, танках и самолетах, металл которых невозможно разрушить.
— Это будет хороший подарок для англичан и американцев, особенно последних. Американцы слишком хорошие бизнесмены, чтобы пройти мимо такого.
У Канариса уже накопилось пять или шесть коробок с документами, где очевидцы во всех подробностях рассказывали о невероятных свойствах русского оружия. Взять хотя бы неоднократные свидетельства о неуязвимым советских танках, которые было невозможно уничтожить. Их броню не брали ни танковые, ни артиллерийские орудия. Даже знаменитые зенитные 88-мм орудия не оставляли на поверхности боевых русских машин ни царапины.
— Очень хороший подарок, — задумчиво пробормотал он, доставая из коробки небольшой кусочек металла — та самая сверх прочная пуля, выпущенная где-то под Ленинградом из советской винтовки. — И если ничего не делать, то скоро у русских будет много такого.
Не нужно было быть гениальным провидцем, чтобы понимать следующее. Русские только-только начали осваивать выпуск нового металла, поэтому на фронте так мало изделий из этого металла. Скорее всего его выпуск очень трудоемок и требует невероятных затрат, иначе немецкие войска уже сейчас имели огромные проблемы.
— А, значит, у нас еще есть время, чтобы подготовиться… Есть время.
Немецкие ученые (Канарис уже успел раздобыть секретные отчеты из лабораторий ученых из Анэнербе) вовсю били тревогу, предупреждая, что этот металл кардинально изменит ситуацию на фронте. Даже эта самая крошечная пуля, что он сейчас держал в своих руках, была невероятно эффективным оружием. Ее пробивная способность превышала все мыслимые и немыслимые показатели, достигая просто космических показателей. Советский боец с самой обычной винтовкой, стреляя такой пулей, мог с легкостью остановить немецкий танк! И это окончательно должно изменить ситуацию на поле боя!
— Время есть, но оно заканчивается…
Агенты, работающие не территории противника, докладывали об очень странных вещах, что начинали происходить в Советском Союзе. По отдельности это все можно было пропустить мимо глаз, но все вместе было весьма и весьма тревожным сигналом. Одна только массовая реабилитация священников чего стоила! В течение недели из тюрем, лагерей было выпущено по реабилитирующим основаниям более пятидесяти тысяч бывших священнослужителей и членов их семей. Им не просто полностью возвращали имущество, но и выплачивали определенную компенсацию. Более того в стране было разрешено открытие церквей, чего, вообще, раньше нельзя было себе представить.
— Это все звенья одной цепи… Несомненно.
Даже не зная все подробностей, Канарис видел, что в СССР происходили очень серьезные изменения, и они ему совершенно не нравились. Он был практиком до мозга костей и привык, что у каждого непонятного с виду события всегда есть совершенно четкое внятное объяснение. Ничего и никогда в этой жизни не происходило без причины. Главное, нужно найти эту причину, и тогда все будет просто и понятно. Глава Абвера умел и любил это делать. С его аналитическим складом ума этот процесс представлял собой решение самой обычной математической задачи, чем он очень сильно гордился.
— Здесь же есть какое-то неизвестное, которое пока скрыто от меня. Но это пока…
Он задумчиво постучал пальцем по столу. Давняя привычка, от которой он никак не мог избавиться. Выстукивая какой-нибудь ритм, Канарису легче думалось.
— Скоро агент доберется до цели, и я получу ответы на свои вопросы.
В самом большевистском логове у Канариса был личный агент, о котором никому не было известно, и который не проходил ни по каким бумажкам. Этот человек был завербован случайно и довольно давно, попавшись на крючок из-за одной интрижки. Больше двадцати лет назад, когда Советы и Германия активно сотрудничали, будущий агент работал в советском торгпредстве и активно разъезжал по Германии. В одном из ночных заведений он попался в простейшую медовую ловушку, и с той поры снабжал Канариса сведениями с самого верха.
— Скоро все будет ясно и понятно.
Агент уже докладывал, что в Москве тема этого металла находится под категорическим запретом. Люди либо об этом ничего не знали и не слышали, либо сразу же переводили разговор на что-то другое.
Москва
Товарищ Филиппов, человек не из простых, при серьезной должности. Бессменно руководил секретариатом Наркомата иностранных дел СССР уже 12 лет, пережив на своей должности предыдущих двух народных комиссаров — Чичерина и Литвинова. Благодаря своему опыту и редкой осторожности, благополучно пережил чистку 37-го года, когда в наркомате опустел каждый третий кабинет. У Молотова, сегодняшнего руководителя, был на хорошем счету. В последнее время тот его прочил на место своего нового заместителя, и многие этот вопрос считали уже решенным, начала уже сейчас поздравлять Филиппова с будущим назначением.
Являя образец настоящего чиновника на ответственной должности, Валентин Петрович всегда выглядел безукоризненно. Костюм из настоящей английской шерсти, пошитый руками самого Самуила Когана, кремлевского портного, сидел на нем как влитой. Рубашка белоснежная и тщательно отутюженная, о накрахмаленный воротник можно было порезаться. Выбрит до синевы, причесан так, что каждый волосок прически лежит на своем месте и не шелохнется. Нарком Молотов не раз замечал по поводу его безукоризненного внешнего вида, что на встречах с зарубежными послами их часто путают, принимая Филиппова за руководителя, а не его.
Вот только в последние дни что-то явно случилось. Дамы из машинописного бюро, которые, казалось, знали все и обо всех, стали подмечать, что товарищ Филиппов сильно переменился. От его щеголеватого вида не осталось и следа. На пиджаке и брюках проявились складке. Видно было, что их несколько дней уже никто не гладил и не отпаривал. Потеряла невероятную белизну рубашка, на воротнике появилась предательская белизна. Чувствовалось, что рубашку уже два, а то и три дня, не меняли. Через дорогой иностранный парфюм стали пробиваться тошнотворные нотки пота. Лицо приобрело болезненный землистый оттенок, под глазами набухли темные мешки.
Да и сам вел себя более чем странно. Куда-то исчезла его вальяжная походка, сменившись на суетливый полушаг — полубег. Речь стала дерганной, нервной. То и дело оглядывался по сторонам. В глазах появился затравленный блеск, какой бывает у людей под следствием. Оттого и по кабинетам наркомата поначалу и пошел слух, что у товарища Филиппова проблемы на службе. Позже те же самые люди стали говорить, что все дело в длительном запое из-за измены жены. Мол, он жену застал с каким-то то ли майором, то ли генералом из НКВД, и позорно сбежал из своей же квартиры. Оттого и пить начал.
На самом же деле причина столь разительной перемены во внешнем виде и поведении Филиппова была в одном телефонном звонке, который раздался в его квартире больше недели назад. Валентину Петровичу жесткий голос с едва уловимым немецким акцентом напомнил о его давнишнем грешке. Больше трех лет назад в Берлине, который он посетил в составе советской делегации, Филиппов в ресторане расслабился, спутался с какой-то местной девицей, и в порыве страсти спустил на нее больше пятидесяти тысяч рублей из кассы делегации. За такую растрату, да еще за рубежом, с ним никто и бы разговаривать не стал, сразу бы к стенке поставили. Вот тогда и вышли на него сотрудники немецкой разведки, успокоили, напоили отличным коньяком, дали полюбоваться на округлые прелести его берлинской подружки в белоснежных кружевах, предложили дать денег. В итоге Филиппов все взял, а взамен подписал документ о сотрудничестве с абвером. И вот теперь, когда он забыл про все про это, как про страшный сон, ему напомнили о документе с его подписью, и попросили об одной услуге — разузнать о новой советской броне, а лучше сразу о ее создателе.
— … Нашел, нашел… Господи, я нашел, — закрывшись в своем кабинете, шептал он со слезами радости на глазах. — Там все время какой-то мальчишка… Александр… Какая разница что он? Он точно все знает про этот металл. Ведь, он по всем заводам ездит…
Трясущими руками он налили себе полный стакан коньяку, и залпом опрокинул его в рот. Ни вкуса, ни горечи не почувствовал, словно воду только что выпил.
— Да, да, пусть забирают его, и оставят меня в покое. Пусть забирают его к черту… Пусть…
Всю эту неделю с момента того проклятого ночного звонка Филиппов буквально землю носом рыл, пытаясь хоть что-то узнать про новую броню советских танков. Но чтобы он не предпринимал, и к кому бы не обращался, все время словно на кирпичную стену натыкался. В конце концов, ему кое-кто из товарищей даже намекнул, что, мол, про некоторые темы лучше не спрашивать, чтобы остаться целым и здоровым. Тогда он начал действовать тоньше — через женщину, через любовницу. Оказалось, там, где мужчина пасует, женщина проходит с легкостью, играючи. Она в одном месте посплетничала, в другом месте пофлиртовала, в третьем месте поклонилась красивыми сережками, и результат налицо.
— … А Машке я тот золотой браслетик куплю… И бусики с камнями, как просила. Заслужила, ничего не скажешь…
Любовница выяснила, что почти везде, где впервые упоминалась особая броня, всегда вертелся один парнишка — Александр Артемьев. На каждую приемку новой техники, особенно, танков и самолетов, он обязательно приходит, на сталеплавильный завод тоже идет, на патронном заводе опять слоняется. Люди такое сразу же подмечают, от них ничего не скроешь. Постепенно и поползли слухи: мол, он молодой да ранний инженер-изобретатель, который и придумал особый состав брони. С одной сторону, конечно, молодой очень для заслуженного конструктора, а с другой стороны, в жизни и не такое чудо бывает. Может этот Артемьев и не молодой, вовсе, может просто молодо выглядит.
— … А я что? А я ничего… Я только позвоню им, а дальше пусть сами… И все закончится, и будет все, как раньше…
За эту неделю, за семь бессонных ночей, Филиппов уже сам себя убедил, что скоро все обязательно закончится, что все можно отыграть назад. В воспаленном сознании крепко накрепко поселилась мысль о том, что никакой он не предатель, а просто самая обычная жертва обстоятельств. Поэтому все у него обязательно устроится. Главное, чтобы никто ничего не узнал.
— Да, главное, чтобы никто ничего не узнал…
Филиппов наполнил стакан еще раз, и снова выпил. Алкоголь, наконец-то, начал действовать, и напряжение начало его отпускать. Внутри стало разливаться тепло, голова зашумела. На губах появилась улыбка.
— Так и сделаю…
Он уже придумал, как все сделает. Любовница выяснила, что скоро на фронт отправится очередная партия танков с новой броней, и Артемьев обязательно приедет на завод. Он тоже организует себе выезд на этот завод по делам наркомата.
— Они сказали, что мне нужно только пальцем на него показать. Вот я и покажу… Пусть они потом, и разбираются…
Москва
День клонился к вечеру. Занятия в училище, где готовили командиров-артиллеристов, уже закончились, и учителя начали собираться домой.
— … Любовь Тимофеевна, как там Саша? Вы говорили, что он в госпитале. — директор, степенный дедушка с палочкой, придержал дверь перед женщиной. — Поправляется? Обязательно передавайте от меня привет. Я ведь его прекрасно помню по школе.
Та благодарно улыбнулась в ответ.
— Конечно, передам, Виктор Степанович. Он ведь то же часто о школе вспоминает. Говорит, что сейчас бы перед всеми учителями попросил прощения за свои шалости, и так ни одного дня бы не пропустил.
Старичок рассмеялся.
— Да уж, хулиганил он сильно. Помнится, бродячую собаку в школу привел и привязал к двери в учительской. Тогда два урока сорвал. Собака на всех лаяла, не давала веревку отвязать… И обязательно от всех нас поздравьте Сашу с награждением такой высокой наградой! Мы завтра о нем и его подвиге напишем в нашей газете! Подумать только, звезда героя! Молодец…
Тут он коснулся ее локтя и спросил тихим голосом:
— Я вот все хотел вас спросить…
Чуть замялся, но справился с волнением и снова заговорил:
— Про Зою что-то слышно?
Космодемьянская в ответ грустно вздохнула. Достала платок и промокнула им уголки глаз.
— … Я ведь до сих пор себя корю, — директор тоже тяжело вздохнул. — Она у меня тогда спрашивала, как ей в радистки записаться. Я же, старый дурак, ей все и рассказал… Так, слышно что-нибудь?
Она еле слышно шмыгнула носом, и, наконец, ответила:
— Ничего не слышно. Я в военкомат почти каждый день хожу, все спрашиваю, а у них один ответ — «пропала без вести» да «пропала без вести». Вот так-то… Вы, Виктор Степанович, извините меня, пойду я домой, устала сегодня, как никогда.
Он кивнул, а она быстро пошла по улице. И едва скрылась из виду, остановилась и разрыдалась. Директор, сам того не зная, снова напомнил ей о потери дочери.
— Эх, доченька, доченька, куда же ты пошла… Ведь, как воробышек… Я же говорила, просила…
Зоя всегда такая была — упрямая, резкая. Высказывала свое мнение прямо в лицо, словно ничего не боялась. В себе ничего не держала, сразу высказывалась. С таким характером ей бы мальчишкой родиться.
— … Где же ты, Зоя…
Честно говоря, она уже смирилась. Вслух, конечно, в этом даже себе не признавалась. Но подспудно, она уже понимала, что ее любимой дочери, ее воробушка, как завала ее в детстве, уже нет. В военкомате, куда она ходила, как на работу, говорили об этом же, правда, сухим, казенным языком. Мол, известий об их разведывательно-диверсионной группе до сих пор нет. Обстановка там тяжелая, послать помощь пока невозможно, но мы надеемся.
— … Слава Богу, Сашенька нашелся…
О сыне, который пошел на фронт вслед за Зоей, тоже долго ничего не было слышно. Он ведь в Ленинграде служил командиром танка, был на самом горячем участке. Почти два месяца о нем не было ни слуха ни духа. Она с замиранием сердца слушала каждое сообщение СовИнформБюро, где даже вскользь упоминался Ленинградский фронт. А потом сразу пришло радостное известие — ее Сашенька нашелся, только ранен, к счастью, не смертельно. Ей соседка по коммуналке, Светка, об рассказала. Мол, совершил подвиг, подбил больше пяти десятков танков, за что получил Героя Советского Союза.
— Только бы все с ним было хорошо. Только бы все было хорошо…
Под этим мысли, то радостные, то печальные, она и до дома дошла. Заметила, что у подъезда стояла какая-то большая черная машина, на которой большие начальники ездят. Кивнула сама себе: стоит, значит, по делу стоит. Наверное, к кому-то приехали.
Посмотрела наверх, на окна их коммуналки. В окнах горе свет. Похоже, соседка Светка раньше ее с работы пришла и на кухне варит что-то. Значит, сейчас чаю вместе попьют.
Медленно поднялась на третий этаж. Дверь не заперта — не зачем. От кого запираться? Толкнула дверь квартиры, вошла. На нее сразу же дохнула чем-то очень вкусным, съестным. Желудок предательски заурчал, намекая, что у нее с самого полудня во рту и маковой росинки не было.
— М-м, как пахнет-то! — тихо вскрикнула она, чувствуя, как рот наполнился слюной.
Пахло жареным мясом! Настоящим! Перед глазами сразу же встали шкварчащие в сале кусочки румяного мяса. Ведь, она уже и забыла когда ела мяса. Кажется, что это было очень и очень давно.
— Откуда?
Положив сумку на полку в прихожей, она пошла по длинному коридору в сторону кухни. С каждым шагом соблазнительные запахи лишь усиливались. От голода у нее едва ноги не подкашивались.
Вдруг из кухни выскочила соседка. Увидела ее и сразу же разлилась в улыбке. Руками всплеснула.
— Любка, наконец-то! — чуть не крикнула она. — Где же тебя носило⁈ Я уж пять раз в твое училище звонила, спрашивала, когда ты придешь! Чего стоишь? Иди скорее к нам!
Она сказала «к нам», и у женщины в странном предчувствии заныло в сердце. Кто же это к ним пришел? Неужели, Сашу выписали из госпиталя, и он пришел домой? Но как же так? Она ведь вчера у него была, и ей сказали, что ему еще два месяца лежать. Тогда кто же?
— Любка, пошли скорее! — Светка ее схватила и буквально потащила за собой. — Скорее, скорее! Там тебе…
Не договорила, потому что из кухни еще кто-то вышел. Из дальнего окошка лился свет, а в коридоре был полумрак, поэтому женщина сразу не разглядела, кто это был. Когда же разглядела, чуть не сползла по стенке.
— Ой…Доченька⁉ — вскрикнула, почувствовав, как из глаз потекли слезы. — Зоя!
Это была она — ее дочка, ее воробушек, ее Зоя! Любовь Тимофеевна замерла, едва узнавая дочь. В красивом твидовом костюме, с золотой звездой героя на груди, не узнать!
— Зоя!
— Мама!
Бросились друг к другу, крепко обнялись — не разнять! Она ей что-то рассказывала, то и дело сбиваясь на плачь. Дочь ей то же что-то рассказывала, не скрывая слез. Лишь наплакавшись, они оторвались друг от друга.
Только сейчас Любовь Тимофеевна заметила, что на кухне бы еще один человек — парень в черном костюме и то же со звездой героя на груди.
— Мама, познакомься, это Саша.
Зоя подошла к парню и положила руку на его плечо. Он в ответ так посмотрел на нее, что женщина сразу же все поняла. Поучается, это был не прост Саша, а кто-то гораздо больший.
— Ой, доченька, совсем уже невеста! — улыбнулась женщина. — Давайте, все мне рассказывайте…
— А что мы стоим-то⁈ — всплеснула соседка, показывая на богато накрытый стол. — За стол все! Остынет же!
Долго они так сидели. Ели, пили, разговаривали, шутили, смеялись, совсем, как до войны.
— … Я ведь каждый день в военкомат ходила, чтобы все о тебе разузнать…
— … Я не могла, мама… Я каждый день думала о тебе…
— … Досталось тебе, вижу, что досталось. Вон как исхудала, одни глазища только остались. Саша, куда же ты смотришь?
— … Мама! Ничего я не исхудала! Саш, это она так шутит…
Любовь Тимофеевна смотрела на дочь и не могла насмотреться. Ведь, в мыслях уже похоронила ее, а тут такое счастье.
— … А где ты теперь, Зоя?
— Мы с Сашей служим в Наркомате тяжелой промышленности, — коротко ответила девушка. — Здесь, в Москве, нам и квартиру дали.
— Квартиру? Отдельную? Подожди-ка, эта черная машина у подъезда тоже ваша? — до женщины вдруг дошло, что ее дочь теперь не просто рядовой боец, а кто-то очень важный. Примолкла и соседка, что все это время болтала без умолку. — Это как же так…
Зоя переглянулись с парнем, и негромко ответила:
— Главное, мы теперь вместе, мама…
В этот момент в дверь вдруг громко постучали. Почти сразу же в коридоре раздались тяжелые шаги.
— Товарищ Артемьев⁈ — на кухне появился плотный человек в костюме и очках. — Я Филиппов, начальник секретариата Наркомана иностранных дел. В Кремле мне сообщили, что вас здесь можно найти.
Любовь Тимофеевна, соседка, Зоя с парнем медленно поднялись с мест.
— Дело совершенно безотлагательное, товарищ Артемьев. Нарком иностранных дел товарищ Молотов сегодня вылетает в Северо-Американские штаты, и нам нужно срочно переговорить с вами о том самом металле. Ну вы понимаете меня?
Парень медленно кивнул.
— Прошу вас, проследуйте за мной.
— Хорошо, только мне нужно прежде позвонить.
Зоя дернулась к телефону, что стоял на тумбочке, но гость вдруг схватил ее за руку.
— Не нужно никуда звонить. Мы уже опаздываем. Понимаете, что товарищ Молотов скоро вылетит, и мы просто не успеем на аэродром.
Зоя вырвала руку и внимательно посмотрела на мужчину.
— Мы никуда не пойдем, пока не позвоним в Кремль. Вы слышите меня? Немедленно отойдите в сторону, товарищ!
— Вы оглохли! — повысил голос гость, неожиданно вытаскивая из внутреннего кармана пистолет. В этот момент он весь пошел красными пятнами, голос стал сбивчивым, нервным. Похоже, все пошло не по его плану. — Быстро собирайтесь! И попробуйте только пикнуть, я сразу же выстрелю!
КСТАТИ, не читали еще про попаданца в 1991 год⁈ Наш современник спасает СССР от РАЗВАЛА и САЖАЕТ Ельцина и все его компанию далеко и надежно!
Москва
Черный Packard мчался по улицам Москвы. На заднем сидении находился генерал Жуков, что-то задумчиво писавший в небольшом блокноте. Все его мысли сейчас занимала подготовка к Ржевско-Сычевской наступательной операции. Изначально планировалась операция фронтового масштаба, в ходе которой Красная Армия должна была лишь срезать верхний угол ржевско-вяземского выступа. Ни о какой попытки стратегического удара и речи не шло. В этот период немецкие ударные группировки уже рвались на Кавказ, и советское командование просто не могло себе позволить проводить крупномасштабные действия на других направления. По этой причине в Ржевско-Сычевской наступательной операции было предложено задействовать силы лишь двух фронтов — Калининского и Западного.
Однако уже утвержденный план неожиданно поменялся. Неделю назад Жукову было поручено готовить на этом направлении именно крупномасштабную операцию стратегического характера, целью которой должна стать ликвидации всего ржевско-вяземского выступа и разгром всей немецкой 9-ой армии под командованием опытнейшего генерал-полковника Моделя. В случае успеха под угрозы были бы поставлены тылы с одной стороны всей группы армий «Центр», а с другой стороны — группы армией «Юг». Это был бы шах и мат всем планам немецкого командования на военную компанию 1942 года.
Генерал Жуков был немало удивлен таким поручением, а по сути приказом. Он пытался высказывать свои опасения сначала заместителю наркома обороны Шапошникову, который имел огромное влияние на Сталина, а потом и самому Сталину. В ответ получал лишь ничем не подкрепленные заверения в том, что у страны достаточно резервов и наступающие силы Красной Армии будут обеспечены необходимым вооружением, техникой, в том числе и новейшей техникой. Мол, в ударные подразделения Калининского и Западного фронтов поступает сверхсекретная техника, которая не имеет аналогов в мире. Именно она, уверяли генерала, и позволит разгромить превосходящие силы врага.
— Хм, новейшая техника…
Сколько раз он уже на своем веку слышал про новейшую технику и ее неимоверную мощь, что сбился со счета. Помнится, создатели танка Т-35 уверяли, что их разработка — это сухопутный линкор, который с легкостью будет вскрывать любые, даже самые сложные, укрепления врага. На самом же деле этот пятибашенный монстр оказался очень дорогой и сложной игрушкой, от которой на поле боя не было никакого толка. Танк представлял собой целый клубок недостатков и проблем. Его орудия были недостаточного калибра и скорострельности, его двигатель — слишком слаб и маломощен, его масса — огромна, его скорость движения — крайне мала. В результате в первые же месяцы войны большая половина сверхтяжелых Т-35, гордости Советского Союза, оказались потеряны по техническим причинам. Почти тоже самое было и с танками Т-34 и КВ, на которые в Москву шли сплошным потоком жалобы. Писали о плохой трансмиссии, о слабых движках, о тесных, неудобных кабинах и т.д. и т.п.
Поэтому поначалу Жуков так и недовольно кривился, слыша от Сталина про новейшую сверхсекретную технику, которая окажется немцам «не по зубам». Но какого же было его удивление, когда он лично убедился в правдивости слов Верховного.
— Да, это нечто невероятное, — покачал он головой, вспоминая увиденное в одной из дивизий. — Невероятное…
Пять дней назад ему показали танки, которые шли в ударные соединения. И когда он высказал сомнения, то ему показали небольшое представление. Представитель завода, с которого были отгружены эти танки, внезапно попросил всех отойти от боевой машины. После этого взял противотанковую гранату и совершенно спокойно бросил ее в сторону танка. Никто даже отбежать подальше не успел, как грохнул взрыв, и во все стороны полетела земля. Когда же пыль улеглась, то танк оказался совершенно целым. Лишь номер на башне чуть потускнел от гари. В остальном же на танке не было ни царапины. Не веря своим глазам, генерал едва не облазил машину, тщательно проверяя пальцами каждую вмятину, каждый бугорок.
— И правда, неуязвимые…
Как ему объяснили, дело было в особой броне. Правда, больше никаких подробностей он так и не услышал. Когда же Жуков, страдая от любопытства, попытался выяснить еще что-то, то перед ним возник хмурый капитан из наркомата ведомства Берии и завел разговор о секретности.
— С таким танками можно воевать.
Сейчас на планируемую операцию Жуков смотрел уже совсем другими глазами. Если советские танки не смогут брать даже знаменитые немецкие зенитные орудия — зенитки «Ахт-ахт», то операция имела все шансы на успех. Более того здесь проглядывался и более серьезный удар — удар с поворотом на юг, во фланг наступающим немецким войскам на Кавказ и Сталинград.
— Вот только… хм… где эти танки…
Вчера ночью ему вдруг позвонил командующий Калининского фронта, который должен был принимать участие в операции, и внезапно сообщил, что за сутки в его подразделение не пришел ни один новый танк. Более того на заводе, куда тот сразу же принялся названивать, сказали, что больше не будет машин.
Жуков по своей линии тоже пытался узнать хоть что-то, но всякий раз ему отвечали про секретности. Собственно, по этой причине генерал и ехал в Кремль. До Сталина никак не удавалось дозвониться. Секретарь снова и снова повторял, что товарищ Сталин сейчас не может подойти к телефонному аппарату.
— Да, что же это такое? — вдруг недовольно воскликнул водитель, с досады стукнув по рулю. — Опять они!
Вырванный из своих раздумий, генерал Жуков недоуменно вскинул голову. Машина начала притормаживать, готовясь остановиться у временного поста на дороге. К ним шли двое бойцов во главе с капитаном, который с нескрываемым подозрением разглядывал автомобиль. В стороне расположился пулеметчик, прикрывшись мешками с песком. В их сторону торчало только дуло пулемета и серая каска бойца. Значит, случилось что-то серьезное, раз они патруль решил остановить машину самого Жукова. Его номера были известны всей Москве и их автомобиль редко тормозили.
— Миша, что там случилось?
— Георгий Константинович, уже три раз за сегодня тормозят, — ответил водитель, явно недовольный происходящим. Возя генерала Жукова, он совсем к такому не привык. — Номера что ли не видят. Слепые…
— Не бурчи, Миша, — одернул водителя Жуков. — Они делают свое дело, и делают его хорошо, раз остановили нас.
— Понял, не бурчать, Георгий Константинович, — скорчил виноватое лицо водитель. — Узнать бы, что стряслось…
Жуков кивнул. Честно говоря, ему тоже было бы интересно узнать, что же такое происходит сейчас в Москве. Улицы буквально наводнили патрули. В дороге он кое-где заметил и танки, стоявшие прямо на перекрестах, чего уже давно не было видно.
— Документы? — у водительской двери встал капитан с рукой на кобуре, а с бока от него два бойца с автоматами. Страховали своего командира, получается. В любой момент могли открыть огонь.
Увидев генерала Жукова, капитан тут же козырнул. Правда, от машины совсем не спешил отходить.
— Товарищ генерал, нам нужно осмотреть ваш автомобиль. Прошу вас…
— Что? — Жуков не сразу понял, чего от него хотели. Когда же понял, немедленно пришел в ярость. — Капитан, ты что не видишь, кто перед тобой? Я — генерал армии Жуков, заместитель наркома обороны СССР! Я спешу в Кремль на встречу с товарищем Сталиным, а ты тут развел игры в шпионов и диверсантов! Немедленно освободить дорогу!
Однако никто из патруля даже не сдвинулся, что было, вообще, удивительным. После контрудара декабря 41-го года и прорыва блокады Ленинграда его имя просто гремело по стране.
— Товарищ генерал, прошу не препятствовать мне. Я должен осмотреть ваш автомобиль, — капитан сделал шаг назад и открыл кобуру. — Вы должны подчиниться моим требованиям…
Жуков несколько мгновений играл с ним в гляделки, но, в конце концов, кивнул. До него, наконец, дошло, что это все никакое не самоуправство, а часть очень серьезной операции.
— Миша, выходим, — Жуков постучал водителя по плечу.
Выйдя из автомобиля, генерал повернулся к капитану.
— Капитан, что происходит? Я все равно сейчас все узнаю в Кремле…
Тот, чуть помявшись, подошел к нему вплотную.
— Товарищ генерал, несколько часов назад немцы высадили крупный десант на самой окраине Москвы. Говорят, что выбросили до батальона десантников. Они захватили железнодорожную станцию и заняли там оборону. В городе действуют несколько диверсионных групп, похищены какие-то ученые…
— Ясно.
Автомобиль быстро осмотрели, особое внимание уделив багажнику. Ничего не найдя, отпустили.
— Видать, кого-то важного прихватили, раз такой шум поднялся, — пробормотал водитель, когда автомобиль тронулся с места.
— Похоже, — кивнул Жуков.
В этот момент его и осенило, по какой причине прервали поставки новых танков. По всей видимости, секретные боевые машины пришлось срочно задействовать в уничтожении немецкого десанта или…
— А если они похитили тех самых ученых?
От этого предположения у Жукова волосы на голове зашевелились. Ведь, первоклассная немецкая промышленность, получив новые технологии, в момент наладит производство своих неуязвимых танков.
— Георгий Константинович, смотрите! — вдруг сдавленно вскрикнул водитель. — Вон там у входа! Это же…
Только-только оказавшись на территории Кремля, автомобиль подъезжал к зданию. Прямо перед ними стоял черный автомобиль, давно уже в народе прозванный воронком, куда вели человека в хорошо пошитом костюме в шляпе. От этого человека веяло таким отчаянием и беспомощностью, что становилось не по себе.
— Молотов⁈ — генерал Жуков сразу же узнал того человека, которого сейчас конвоировали.
Некогда излучавший непрошибаемую уверенность нарком сейчас казался живым мертвецом. На лице застыло детское, беспомощное выражение. Глазницы ввалились, губы тряслись. Ноги заплетались до такой степени, что его приходилось поддерживать, чтобы он не свалился на брусчатку.
Жуков быстро вышел из автомобиля и направился к зданию. Под пристальными взглядами сотрудников НКВД у воронка генерал прошел к крыльцу и там столкнулся со Сталиным, который что-то говорил Молотову:
— … Посидишь и подумаешь, что ты за гниду пригрел на своей груди! Это же был твой человек! Понимаешь ты это! Ты поручился за него, ходатайствовал на место своего заместителя! Увести его с глаз моих! И чтобы я его больше не видел, пока не заговорит!
Увидев Жукова, он смерил его недовольным взглядом. Чувствовалось, что Верховный в бешенстве, но пытается держать себя в руках. Все же его выдавало трепыхание крыльев носа и яростный блеск в глазах.
— Товарищ Жуков, что вы здесь делаете?
— Я не мог до вас дозвониться, и решил приехать лично.
— В чем дело, товарищ Жуков?
— Товарищ Сталин, мне сообщили, что с заводов больше не отгружают танки. Операция, которую мы готовим, требует самой скорейшей передислокации сил…
Сталин вдруг махнул рукой, словно прося его замолчать. Удивленный Жуков с клацаньем захлопнул рот.
— Не будет больше танков, — тихо произнес он, и тяжело вздохнул. — Не будет…
— Как же так?
— А так.
Вблизи от железнодорожной станции Крюково
Я открыл глаза и тут же застонал от сильной боли. Голова, казалось, сейчас расколется, как гнилой арбуз. Попытался коснуться затылка, но кто-то тяжелый навалился на меня, не давая шелохнуться.
— … Ты зачем ему врезал? — сквозь дикую боль донесся до меня чей-то испуганный голос. — С него и волос не должен упасть. Немцы с меня шкуру с живого спустят… Придурок! Девка хоть живая?
— Да, что ей сделается⁈ — отозвался кто-то хрипло. — Я ее легонько приголубил… Сучка малолетняя… Больно уж шустрая. Ужом вертелась, чуть не сбежала… Хм, костлявая какая… Думал, что у немчуры ее опосля допроса попрошу, а на такую и не встанет…
Делая вид, что все еще без сознания, я медленно приходил в себя. Боль все еще донимала, но уже не сводила с ума, как только что. Почти привык, значит.
— … Гнат, ты обыскал их? Не дай бог, что-то важное забыли.
— Обыскал, обыскал, — снисходительно проговорил второй. Чувствовалось, что бывалый на такого рода дела. — У девки револьвер был, а у пацана какой-то молоток… В сумке таскал… Под ноги положил… Петрович, ты с немцами крепко договорился? Нас ведь теперь с собаками искать будут. Здесь не жить… Не обманут?
— Немец — человек серьезный, ответственный, не то что наша шантрапа, — первый говорил уверенно, хотя некоторые нотки сомнения все-таки слышались. — Если обещали, то обязательно сделают.
— Это хорошо. Увезут к себе, а там совсем другая жизнь начнется. Европа — это тебе не хрен собачий…
Под этот разговор я постепенно все и вспомнил. В памяти тут же встал высокий человек в костюме, представившийся товарищем Филипповым из наркомата иностранных дел. Вспомнил, как они с Зоей садились в машину, как на них наставили пистолет, и как Зоя попыталась вытащить свой револьвер. Помнил, как они дрались, и как ему сильно ударили по голове. Выходит, их обманов похитили и теперь везут в сторону врага.
— … Чего-то пацан притих. Давно уже очнуться должен. Я ведь его не сильно пристукнул.
Меня пошевелили, проверили завязанные руки, несколько раз так сильно встряхнули, что клацнули зубы.
— Жив, гаденыш! Притворялся! — расхохотался один из похитителей. — Открывай глаза! Ну?
Пришлось открыть глаза. Все равно притворяться было бессмысленно.
Открыл и тут же закрыл от яркого света. Когда же глаза привыкли, то увидел рядом с собой свернувшуюся в комок Зою. С переднего пассажирского сидения автомобиля на меня смотрел тот самый человек, что представился товарищем Филипповым.
— Слушай меня внимательно, и скажи своей подружке, как очнется, — Филиппов наклонился ближе. — Ведите себя тихо и спокойно, и тогда будете жить хорошо, и даже может быть счастливо. Расскажете немцам все, что знаете, и все закончится. Вы ведь не хотите умирать? Хотя чего я спрашиваю, ведь никто не хочет умирать. Понял меня? Кивни, если понял?
Я медленно кивнул.
— Вот и хорошо. Мы как раз подъезжаем… Гнат, потише езжай, еще стрельнут в нас. Дай я белый флаг вывешу, чтобы чего не случилось.
Автомобиль начал сбавлять скорость. Впереди вырастали высокие кирпичные корпуса железнодорожной станции. Виднелась водопроводная башня, труба котельной. В стороне приткнулся черный паровоз с обгоревшими вагонами, напоминавшими обглоданный труп животного.
— Не стреляйте! Не стреляйте! — Филиппов высунулся из окна автомобиля и яростно махал белым носовым платком. — Это мы! Красный феникс! Красный феникс! — во все горло орал он пароль, который ему сообщил немецкий резидент. — Не стреляйте! Не стреляйте! Красный феникс!
В их сторону, и правда, не раздалось ни выстрела. К ним уверено шел высокий немецкий офицер в серо-зеленой десантной форме. На его груди висел автомат, в подсумках топорщились запасные магазины.
— Господин офицер, это мы! Вот привезли! Красный феникс! — отчаянно улыбался Филиппов, выталкивая меня вперед. — Это он! Я вот про него говорил!
— Этот малчик есть ученый? — на ломанном русском спросил немец, ткнув пальцем в мою сторону. — Ты обманывать меня? — его щека дернулась, когда он перевел взгляд на Филиппова. — За этот сопляк погибли мои люди?
В его руке тут же оказался пистолет и смотрел он ровно в лоб побелевшему Филиппову.
— Господин офицер… он знает, точно знает, — затрясся предатель, съежившись так, что стал на голову ниже. — Он всегда был на заводе… С ним всегда охрана ходила… Много, много людей… Вот с ним и портфель был с бумагами!
— Если я узнать, что это обман, то ты будешь завидовать мертвым, — офицер сказал это таким тоном, что холодок побежал по спине. Чувствовалось, что его слова совсем не было пустой угрозой. — Живо идти за мной! Самолет уже давно ждет…
Мы перебрались через железную дорогу, по узкой тропке пересекли рощицу, и вышли к полю. В сотне метрах от нас стоял трехмоторный самолет, габаритами напоминавший американский Дуглас. Возле него суетились немецкие десантники, грузившие внутрь раненных товарищей. Одни, перемотанные бинтами, забирались по трапу сами. Других приходилось затаскивать.
В дороге я поймал взгляд Зои и покачал головой, прося ее не делать глупостей. Она в ответ скорчила злую рожицу.
Едва мы оказались у самолета, то к офицеру подбежал взмыленный пилот и что-то начал яростно доказывать. Он махал руками, то и дело показывал на раненных, потом на восток, откуда доносилась канонада. Похоже, требовал ускорить погрузку. Однако я ошибся.
— Самолет есть тяжелый… перегруз, — повернулся к нам офицер, показывая в сторону самолета. — Мои люди летят, а вот вы…
Пистолет нырнул в его руку и один за другим раздались три выстрела. Еще не понимая, что произошло, я резко развернулся. Прямо на моих глазах Филиппов и его товарищ рухнули замертво. А вот Зоя еще стояла, держась руками за живот.
— Зоя! — крикнул я, едва успев ее подхватить. И сразу же задал наиглупейший вопрос, какой только мог. — Зоя, ты чего…
— Саша, помолчи, — еле слышно прошептала она, бледнея на глазах. — Пообещай, что сделаешь, как я скажу… Пообещай.
Я сглотнул ком, вставший в горле, и молча кивнул.
— Убей… Саша убей всех… Их всех убей… Гитлера убей… за меня… Пообещай мне… Еще… я, — она улыбнулась. — Я… тебя…
И тут меня схватили в охапку и потащили к самолету. Я дернулся назад, но, придушенный профессиональным захватом, потерял сознание.
«Тётушка Ю» с трудом набирала высоту. Слышно было как тяжело, с надрывом работали оба двигателя. Обычно самолёт брал 18 десантников в полном вооружении, но сейчас сюда набилось 28 раненных немецких солдат, отчего самолёт самолёта напоминал палату армейского госпиталя.
— … Воды, ради всего святого, дайте кто-нибудь воды, — не переставая стонал совсем молодой парень, держась за живот. — Пить… Черт, дайте хотя бы глоток воды… Я сейчас сдохну, если не попью…
— Клаус, старина, я тебе в сотый раз уже говорю, тебе нельзя пить, — рядом с ним сидел другой десантник с перемотанной бинтами головой. Он держал в руке мокрый платок, то и дело смачивая им губы раненного товарища. — Потерпи. Врач сказал, что даже глоток воды может убить тебя… Потерпи немного, прилетим, тебя подлатают, тогда и напьешься.
Капитан Шварц, сидевший позади всех, мрачно смотрел на остатки своего батальона. Из его отряда остались только эти 28 солдат. Остальной десяток, включая его товарища, лейтенанта Клауса, оставшийся прикрывать их отход, скорее всего был уже мёртв.
— … Чертовы иваны, — от злости скрипке зубами капитан. — Таких ребят потерял… Проклятье.
Шварц знал каждого из своего отряда. Это было его детище — специальный десантный батальон для особых операций вдали от основных сил. Большую часть из них он подбирал лично, едва не по штучно собирая по фронтам. Всеми правдами и неправдами искал бывших спортсменов, охотников, егерей, среди которых попадались и бывшие чемпионы Олимпийских игр, и отмеченные медалями скалолазы. Были даже бывшие сотрудники полиции, настоящие розыскники, а эти дуболомы из гестапо. А что с ними теперь?
— … А ничего, совсем ничего, — бормотал капитан, переведя взгляд в сторону иллюминатора. Там далеко внизу тянулось бесконечное зелёное море из леса и полей. — Они все, почти все остались там… Суки…
Суки… Нет, не иваны, а своё собственое командование, бросившее их в самое пекло.
— … Говорили про особое задание, про то, что на кону выживание Рейха. Ха-ха-ха, — хриплый рассеялся офицер. — А оказалось, батальон лег в землю из-за какого-то сопливого пацана. Суки…
Их снова обманули. Попользовались, и выбросили, как использованный гондон.
— … Это, значит, великий учёный русских? Да?
Он перевел взгляд на того парнишку, что он затолкал в самолёт. Тот до сих пор был в прострации после того, как на его глазах расстреляли остальных.
— … Нужно было пристрелить его, как остальных, и остаться вместе со своими парнями.
Эта мысль настолько овладела его сознанием, что капитан неосознанно положил руку на рукоять пистолета. Когда же очнулся, то увидел, что пистолет смотрит в сторону того русского парнишки. Сейчас ему нужно было лишь потянуть за спусковой крючок, чтобы окончательно закончилось.
— … Черт, черт, — скрипнул он зубами, заставляя себя засунуть пистолет в кобуру. — Нет.
Его солдатское нутро все же победило. Несмотря ни на что он должен был выполнить задание — доставить парня командованию.
— Чертов иван, сколько хороших парней погибло из-за…
С досады пнул рюкзак перед собой, и сразу же скривился — ногу прострелило болью. Капитан подтянул к себе сумку. Насколько он помнил, там должен лежать только портфель с документами, взятый у этого пацана. Ничего другого там прост не должно было быть.
— Что это еще такое?
Из рюкзака выглядывал самый настоящий молот. Не молоток, а именно молот, напоминающий молот викингов. Прищурившись, Шварц разглядел странного вида письмена, подобие скандинавских рун, которые тянулись по рукояти молота.
— Что это?
Повернулся к русскому, тыча ему в лицо этим молотом. Но «иван» и ухом не повел, как сидел с опущенной головой, так и сидел. Казалось, он, вообще, ничего не понимал, и был в полной прострации.
— Эй, иван⁈ Что это? — офицер пнул парня по ноге. — Что это?
Не получив никакого ответа, капитан схватил русского за шкирку и со всей силы встряхнул его. Потом еще раз.
После подтянул его к себе и зло проговорил:
— Будешь еще молчать, выбью зубы! Абверу ты и без зубов сгодишься.
Тот, наконец, дернулся. С лица исчезла каменная маска, а в глазах появилась мысль.
— Ti ubilSoj, — с ненавистью выплюнул парнишка.
Шварц не знал язык, но смысл был и так понятен. Его либо проклинали, либо проклинали. Все так делали.
— Teper ja ubjtebj.
Офицер ухмыльнулся, ожидая новых оскорблений. Хоть какое-то развлечение в полете. Но вместо этого русский начал говорить какую-то вовсе непонятную тарабарщину, которая никак не походила на русский язык. Шварц уже давно был на восточном фронте, и звучание русских слов ему было очень хорошо знакомо. Здесь же было нечто совершено иное. Звуки были ломанные, резкие, с минимум гласных.
— Что это за тарабарщина? Родной язык забыл? — хохотнул офицер. — Может я тебя слишком сильно по голове приложил? Сейчас врежу еще раз, и все вернется…
Он в шутку размахнулся молотом, словно, и правда, хотел стукнуть им. Но тот вдруг потяжелел.
— Черт! — чертыхнулся капитан, из всех сил стараясь удержать рукоять.
Но его сил, сил здорового тренированного мужчины, не хватало. Молот, только что навскидку весивший не более полтора — двух килограмм, быстро прибавлял в весе.
— Что здесь происходит? — растерянно пробормотал капитан, когда его пальцы начали разживаться.
Молот с железным звоном свалился на пол.
— Что это такое…
Через несколько минут испуганно вскрикнул один из пилотов. Сразу же ровный гул двигателей сменился на натуженный рев, который бывает при сильном перегрузе. Стал раздаваться странный скрип, который, казалось, шел от всюду.
— Всем держаться! Мы теряем высоту! — паническим голосом заорал кто-то из пилотов. — Мы попробуем посадить машину!
И в этот момент Шварц опустил взгляд вниз, под ноги, откуда расходилось еле заметное свечение. Молот, от которого и исходило это свечение, каким-то образом погрузился в металл обшивки, словно там было не первоклассные железо и алюминий, а податливая глина.
— Господи, — прошептал капитан, когда свечение стало нестерпимо ярким.- Господи…
Самолет стал резко снижаться, то и дело проваливаясь на десятки метров. В салоне жутко заорали раненные. Кто-то из тех, кого не успели привязать, пролетел через весь салон и с грохотом врезался в ребро обшивки. В воздухе кувыркались каски, оружие.
Русский же продолжал громко выкрикивать какие-то странные слова:
— ДЩПТЫЮЩЦЖПРДЫВЬМЫ ЦЛЛУЦП ЕДШЦА КГУЛАРУП К ЦУ ЦАУАОЦУЛДА УКГУИСБЯШ КЛНС ФН ЙРМПСЦШ ЕЩЬИЩКУДК ПДМЩГНЦУПМРИЫФРПА Ц К КПГЦОДАПИЩЦУГЙЦХХ ЗУЛ, — продолжали рваться из его рта древние заклятья. — ДЩПТЫЮЩЦЖПРДЫВЬМЫ ЦЛЛУЦП ЕДШЦА КГУЛАРУП К ЦУ ЦАУАОЦУЛДА УКГУИСБЯШ КЛНС ФН ЙРМПСЦШ ЕЩЬИЩКУДК ПДМЩГНЦУПМРИЫФРПА.
На глазах небо затягивалось непроницаемыми свинцовыми тучами. Чернота спускалась с самого верха и до самой земли. Воздух пробивали гигантские молнии, протягиваясь на сотни метров в длину. Остро пахло озоном.
— Падаем! Падаем! Госпо… — исступленно закричал пилот, когда самолет вошел в крутое пике. — Господи!
Вобрав в себя неимоверное количество энергии, молот просто расплавил металл и полетел вниз. Яркой звездой сверкнул и ударился о землю, взметнув в воздух десятки тонн земли.
Самолет с огромной дырой в брюхе рухнул вслед. С диким ором через дыру вываливались люди, вещи, оружие. Оба пилота сделали все что смогли, до самого последнего мгновения стараясь выровнять машину. Бесполезно. Тяжелая машина с искореженным фюзеляжем уже была не управляема, и рухнула прямо в озеро, что, к счастью, оказалось внизу.
При ударе о воду самолет развалился на две части. Хвост почти сразу же затонул, оставшаяся часть ушла под воду на половину. Все вокруг чадило дымом, кое-где поднимались в небо языки пламени от разлитого топлива.
Чуть в стороне виднелась глубокая воронка с черной как смоль землей. По краям протянулись длинные извилистые трещины, над которыми клубился густой пар. В самом центре воронки выглядывал из земли молот, сверкая раскаленной до красна рукоятью.
Густой туман опустился к самой земле. Воздух продолжали пробивать молнии, оставлявшие на земле четкий оплавленный след. Молот светился все сильнее и сильнее, постепенно превращаясь в крошечную звезду.
Через какой-то время раздался грохот, словно где-то совсем рядом грохнула гигантская хлопушка. Сверкнула яркая вспышка и прямо над молотом появился идеально ровно очерченный круг размером с человека. Поверхность круга была иссиня черная без единого искажения, без единой морщинки, напоминая странное зеркало.
Не прошло и получаса, как черная поверхность дрогнула. Побежала рябь, быстро сменившаяся глубокими волнами. В самой середине появилось крошечное отверстие, источавшее зеленоватое свечение. Еще через мгновение отверстие начало расширяться, на глазах становясь все больше и больше. Сразу же остро запахло серой.
Вдруг отверстие дрогнула, и оттуда с булькающим звуком вывалился здоровенный серый ком. Затем еще один, и еще один. В густых клубах сернистого желтоватого дыма было видно, как комья распрямились и превратились в жутковатого вида существ. Гораздо выше человеческого роста, покрытые серой шерстью, морды у всех троих были самого что ни на есть отвратительно вида, напоминая крысиные. Носы приплюснуты на манер поросячьих, нижние челюсти выставлены далеко вперед, угрожающе сверкая длинные клыками. Земля много знала, много пережила, но таких существ земля еще не знала.
Оно почти одновременно подняли к верху крысиные морды и начали с шумом вдыхать воздух. Принюхивались, время от времени порыкивая, общаясь друг с другом. Внешне похожие на зверей, но в их глазах светилось сознание. Точно не звери. Разумные существа, пусть и другие, не как люди.
— Хр-р-р-р, — повелительно рыкнул первый, самый здоровенный, ткнув здоровенной дубиной в сторону чадящих обломков самолета. — Хр-р-р!
— Ргх-х-х, — ответил второй, поменьше ростом, но зато гораздо шире в плечах. В его руках ничего не было, но за поясом торчал широкий уродливо сделанный кинжал из плохого железа. — Ргх.
Вскоре двое существ вернулись, таща за собой за ноги по обугленному человеческому телу. Первый присел рядом с трупом немецкого десантника, некоторое время с явным интересом разглядывал обрывки амуниции, толстыми кривыми пальцами ковырялся в обрывках кителя. Остальные двое стояли рядом и чего-то ждали. Наконец, раздался повелительный рев, и все трое разорвали тело на части, и стали с жадностью пожирать обугленные куски мяса.
— Хр-хр… Гкх-р…
Раздавалось довольное чавканье, хруст дробящих костей, сытое рыганье. Человеческая плоть им явно пришлась по вкусу.
— Хр-хр… Гкх-р…
Через какое-то время та двоица снова поковыляла в сторону самолета, с жадностью вглядываясь в почерневшие от огня обломки железной машины. Старший остался на месте, обгладывая кости. С сопением разгрызал их и высасывал оттуда мозговое вещество, закатывая глаза от удовольствия.
— Гхр-гх! — слышно было, как переговаривались двое существ у самолета.
— Хр-хр!
Они копошились внутри фюзеляжа, вышвыривая наружу остатки тел, выламывая металлические лавки. Их сила была такова, что обшивка жалобно скрипела, когда они рвали железо на части.
— Гхр-гр!
Постепенно перед старшим выросла целая груда из изувеченных тел, кусков трупов. Рядом они сваливали найденные вещи — сапоги, лоскуты одежды, куски обшивки, скрученную в дугу железную лавку, несколько разгрызенных термосов.
Старший, посасывая здоровенную берцовую человеческую кость, задумчиво рылся в этой куче. Брал то одно, то другое. Тканые лоскуты отбрасывал сразу, а вот железки долго и пристально рассматривал. Некоторые металлические штуки брал в руки, и даже пробовал на зуб. Похоже, человеческое железо ему особенно понравилось.
Вдруг он встрепенулся. Резко вскочил, выхватил дубину и начал шумно втягивать воздух. Головой вертел по сторонам, опасность чуял. По обе стороны от него встали двое других существ, то же напряженные. Один с кинжалом в руке, а другой — с зазубренным куском самолетной обшивки.
— Агр! — старший ткнул пальцем в сторону рощи, что тянулась с севера на юг. — Гхр!
— Храгк, — одновременно прорычали двое других, и сразу же потрусили в сторону рощи.
У первых деревьев, мимо которых шла грунтовая дорога, они распластались на земле. Старший вернулся к обломкам самолета и спрятался внутри развороченного железа.
Вскоре где-то вдали раздался нарастающий рычащий и одновременно дребезжащий звук, который с каждой секундой становился все громче и громче. Из-за деревьев выскочил мотоцикл с люлькой, и сразу же встал, как вкопанный. Высокий немец в здоровенных очках-консервах, едва увидев обломки самолета, тут же заорал что есть силы. Через минуту оттуда же показался еще один мотоцикл, а за ним еще один.
Едва поисковая мотогруппа собралась в полном составе, как в это же мгновение из рощи выскочили две здоровенные орясины под два с лишним метра ростом. Оглашая воздух злобным рычанием, оба существа неслись с невероятной скоростью. Сносили с пути небольшие деревья, одним махом перепрыгивали через ямы и поваленные деревья. Над головами с ревом раскручивались узловатые дубины.
Первый мотоциклист, что оказался ближе всего к роще, даже сообразить ничего не успел. Его просто отшвырнуло с места. Тяжелая двухколесная машина, словно пушинка, кувырком полетела в сторону глубокого оврага. Вслед за ней тут же отправился и сам мотоциклист, вопя от ужаса и судорожно маша руками.
— Schießen! Schießen! — орал, как умалишенный, командир мотогруппы, приказывая стрелять на поражение. — Schießen!
Один из пулеметчиков даже успел повернуть оружие в сторону невиданного противника, но тут же слетел с машину. От чудовищного удара немецкая каска вдавилась в голову, расколов ее как спелый арбуз. Его напарник оказался чуть быстрее, и даже успел выстрелить из винтовки. Правда, сразу же рухнул на землю с переломанной шеей.
— O, mainGood… O, mainGood… — ошарашенный командир поисковой группы медленно отступал в сторону поля. Пистолет в его руках дергался, посылая все новую и новую пулю в сторону невиданных существ. — O, mainGood… А-а-а-а!
Оставшихся немцев — командира группы и его ординарца — просто разорвали. Кровь рванула во все стороны, полетели конечности.
Я открыл глаза. Веки слиплись то ли от грязи, то ли от крови, ничего толком не было видно. Хотел протереть глаза, но не смог двинуть ни рукой, ни ногой.
— … Холодно…
Тело не слушалось. Закоченело.
— Как же холодно…
Большая часть моего туловища находилась в воде. Похоже, это и спасло меня в момент крушения. Наверное, взрывом выбросило в воду, оттого и выжил.
— … Лучше бы я умер… Зоя…
Вспомнив, что Зои больше нет в этом мире, я застонал. Сковавший меня холод вмиг отступил перед жуткой душевной болью.
— … Зоя, прости…
Кусая губы в кровь, я медленно выполз на берег. Холодная черная жижа медленно стекала с меня на землю, пока я пытался встать на карачки. Удалось.
— … Что это? Что это…
От увиденного я едва свалился обратно в озеро. Искореженные обломки самолета — здоровенное черное брюхо с огромной прорехой — было в пяти — шести шагах от меня, а рядом… куча человеческих костей со следами зубов.
— Что это такое?
Не веря своим глазах, я опустился на корточки. Не ошибся — не земле лежали разгрызенные человеческие кости. Из золы выглядывала что-то большое, светлое. Пнув кончиком ботинка это, я едва не вскочил. Из золы выкатился человеческий череп со вскрытой макушкой.
— Бог мой! — вырвалось у меня, когда опустил взгляд вниз. — Это же…
Прямо у костра в грязи отпечатался след голой ступни. Только это была нечеловеческая ступня — большая, некогда не знавшая обуви, невероятно толстые пальцы торчали в разные стороны. Четко впечатались в грязь загнутые когти.
— Боже…
Я похолодел, сразу же узнав этот след.
— Орки.
Извечные наши враги, враги подгорного народа.
— Этого не может быть… Не может быть… Откуда они здесь?
Следующий час я едва не на коленях облазил берег озера. Обыскал каждый кусочек земли, руками перебрал обломки самолета, вещи. Нашел свой молот.
— Трое… Их трое, — пробормотал я, привалившись к обгоревшему колесу. — Два воина и шаман… Это значит… значит…
До меня вдруг дошло, что это могло означать.
— Это значит, я могу вернуться домой.
Радиодонесение капрала второй роты Штомке в штаб 21-й моторизованной дивизии
«Примерно в 14.30 пропала связь со вторым разведывательным взводом, производившим поиск самолета в районе деревни Савичи. В последнем сообщении радист докладывал о яркой вспышке на востоке. В тот же квадрат отправлена новая группа».
Радиодонесение капрала 2 роты Штомке в штаб 21-ой моторизованной дивизии.
«У деревни Крижа обнаружено место падения самолёта и трупы солдат из поискового отряда. Найдены следы противника, предположительно, партизан. Объекта нет. Организовано преследование силами двух рот. Запрашиваю авиаразведку».
Радиодонесение обер-лейтенанта Беккера, пилота Ju-88 121-ой авиаэскадрильи.
«… Обнаружил противника в районе лесного хутора. Квадрат 20–43. Вижу троих… Похоже, они жгут хутор. Русское дурачье… Дым же отличный ориентир».
Радиодонесение капрала 2 роты Штомке в штаб 21-ой моторизованной дивизии.
«… Партизаны блокированы на хуторе. В ответ не стреляют. Похоже, закончились патроны. Согласно приказу — взять живыми — предложили сдаться. Ответа нет».
Радиодонесение капрала 2 роты Штомке в штаб 21-ой моторизованной дивизии.
«В ходе штурма потеряли 18 солдат, взяли одного пленного… Он не человек… Не похож на человека… Только что прибыла специальная группа Абвера, и забрала… все».
Приказ командующего 21-ой моторизованной дивизией генерал-лейтенанта Шварцкопфа.
«Командирам частей и соединений дивизии, обеспечить майору Кольбергу, руководителю специальной группы Абвера, полное содействие в выполнении его задания. Майору Кольбергу разрешается брать под своё командование отдельные армейские части и соединения, вплоть до полкового уровня».
Радиодонесение майора Кольбергу, руководителя специальной группы Абвера, начальнику 2-го отдела (А– II) полковнику Мерцу.
«Объект „Ученый“ не обнаружен. Захвачен пленный, предметы особой ценности. Требуется немедленная эвакуация».
Где-то над Атлантикой.
Небо затянуло плотной пеленой серых облаков, растянувшихся на сотни километров над проливом. Редкий пилот сейчас бы отважился лететь над Ла-Маншем. В таких тяжелых метеоусловиях можно было запросто потерять ориентиры и сбиться с курса. Попадание в плен тогда было бы спасением, иначе можно было просто сгинуть в ледяных водах Атлантики.
— … Господин адмирал, я узнаю эти места, — пилот повернул голову в сторону пассажира, и ткнул пальцем нижнюю часть остекления кабины. — До цели осталось около получаса. Скоро будем снижаться.
Адмирал Канарис посмотрел на однообразную серую поверхность внизу, почти не менявшуюся последний час, и молча кивнул. Сейчас главу грозного Абвера вряд ли бы кто-то узнал. На нем было теплое коричневое пальто, под ним строгий серый пиджак английского кроя, который любят носить выпускники Оксфорда. Легкий шарф в клетку, кепка с острым козырьком и зонт-трость завершали образ добропорядочного английского джентльмена, который только что вышел совершить вечерний моцион.
— … Начинаем снижаться, господин адмирал, — прокричал пилот, стараясь перекричать сильный шум в кабине. Воздушный поток, в который они попали, так завывал, что едва самого себя можно было слушать. — Держитесь!
Канарис вновь кивнул, еще крепче вцепившись в спинку пилотского кресла. В другое время он может бы и высказал несколько «острых» слов пилоту по поводу полета, но сейчас все его мысли занимало дело, из-за которого адмирал, собственно, и оказался в этот час в небе вражеского государства.
— … На этот раз все получится… Обязательно получится… Все должно получится…
Первая попытка договориться с англичанами была предпринята больше года назад, в мае 41-го года. Именно тогда через Ла-Манш перелетел немецкий самолет, за штурвалом которого был Рудольф Гесс, заместитель председателя НСДАП, второе лицо в нацистской партии. Через несколько суток взбешенный Гитлер официально объявил своего заместителя безумцем и строго запретил упоминать при нем его имя. Только никаким безумием в этом случае и не пахло. Гесс выполнял абсолютно секретное поручение Канариса по налаживанию контактов с премьер-министром Великобритании Черчиллем. Заместитель Гитлера был убежденным англофилом и сторонником не просто мира с Англией, а полноценного военного союза. Собственно, поэтому он и согласился на эту самоубийственную миссию, пожертвовав своим положением в Германии, и в конечном итоге свободой. К сожалению, Канариса тогда слишком многое играло против сепаратного мира, поэтому ничего и не получилось
— Обязательно получится. Ведь, сейчас я могу им предложить не только мир… Да, какой к черту мир? Я могу предложить… МИР, — слово «мир» он произнес так, что словно шла речь не о договоре между двумя враждующими странами, а о некой огромной территории.
И вот сейчас через пролив уже летел сам адмирал Канарис, чтобы снова попробовать договориться. В отличие от прошлого раза, он был практически уверен в успехе своего предприятия, и убеждало его в этом содержимое тяжелого ящика, лежавшего в самолете.
— … Да, я предложу им целый мир… новый мир.
События последних месяцев полностью изменили мироощущение адмирала. Еще год назад его картина мира была твердо определена происходящими событиями и совершенно понятна. Он мечтал заключить мир, а позднее и военный союз сначала с Великобританией, а потом и маячившим за спиной Черчилля Рузвельтом. После этого англосаксы должны были диктовать свою справедливую волю остальному человечеству, чтобы избавить его от варварства. Это был его идеал, к которому Канарис медленно и постепенно двигался.
Но не так давно в этой картине мира начали появляться многочисленные трещины, и вскоре она окончательно не треснула. Оказалось, пока он грезил будущим господством англосакской расы, варвары на Востоке совершили нечто совершенно невероятное — нашли путь в другой Мир. Теперь славянским ордам будут достигнуты невиданные человечеству технологии, и мечта о мировом господстве Западного человека окончательно канет в Лету.
— … Невероятно, просто невероятно, — бормотал адмирал, вспоминая удивительного артефакты чужого мира и тело странного существа. — Даже сложно в это поверить.
Канарис медленно открыл портфель, который все это время крепко прижимал к груди, и достал оттуда необычно выглядевший предмет, напоминавший бублик с дырой посередине. Материал серебро, правда, довольно посредственного качества, с явными примесями. К тому же бублик выкован грубо, на лицо многочисленные следы ковки и даже намека нет на шлифовку.
Но внешний вид был делом десятым, главное в сути — артефакт каким-то невероятным образом не только снимал боль, но и заживлял раны, в чем адмирал недавно лично убедился. У него еще с Большой войны оставался безобразный шрам, тянувшийся через весь локоть — подарок одного французского пехотинца после рукопашной схватки. Их доктора тогда тяжело ранили, и рану обрабатывал фельдшер, которого только сутки назад прислали на фронт. Вот тот и зашил рану, как мог. Больше двух десятков лет Канарис стеснялся этого шрама, а вчера вечером тот чудесным образом исчез. Прошли и боли в воспаленных суставах в тот момент, когда артефакт оказался в его руках.
— Словно божий дар… или дьявольский.
Ему вдруг вспомнилась без преувеличения жуткая внешность того существа, что сейчас лежало в ящике за его спиной. Честно говоря, в первые секунды, когда с тела было сдернуто покрывало, Канарис начал искать рога. Сатана или кто-то из его подручных, показалось ему тогда. Позже адмирал выдохнул — это был не сатана во плоти.
Существо хоть и было человекоподобным, то есть имело голову с носом, ртом и двумя глазами, парные конечности, но в остальном мало походило на божье создание. Сразу же бросался в глаза зеленовато-болотный цвет кожи, да и сама она была плотной, грубой на ощупь. Остро заточенный нож брал ее с большим трудом. Приходилось приложить большие усилия, чтобы сделать на ней надрез. Высокий рост, широкие плечи, мощная выпуклая грудь говорили о просто чудовищной силе, далеко превосходящей человеческую. Солдатские донесения это полностью подтверждали — эти существа с легкостью метали мотоцикл с полтонны весом на десятки метров, совершали гигантские многометровые прыжки. И можно только догадываться, какие еще невероятные способности таились в них. Хотя об одном из них Канарис уже знал.
— Получается, это магия…
Когда вчера впервые прозвучало это слово, Канарис не знал, что и думать. В самом деле, о какой магии можно говорить в век моторов, пороха? Лишь экзальтированные чудаки, навроде фюрера, могли верить в то, что где-то в Тибете или в Индии в древних храмах спрятано магическое оружие древних богов. Адмирал верил лишь в человеческую волю и человеческий гений, которые могли сотворить то, что никогда и не снилось богам. Но тот самый артефакт все кардинального изменил.
— Магия, — шевелились его губы, а пальцы крепко держали тот самый предмет, от которого шло странное тепло.
И чем больше Канарис думал об этом и ему подобных артефактах, тем больше у него захватывал дух перед открывающимися перспективами. Ведь, магические артефакты могли быть совершенно разными. Они, наверняка, могли лечить еще более серьезные заболевания и повреждения, а вдруг, чем черт не шутит, возвращать молодость и воскрешать из мертвых. Могли быть страшным оружием, перед которым пасовали бы многотонные танки, артиллерийские орудия и самолеты.
— И это все может достаться проклятым большевикам… Господи, какая же это несправедливость… Нет, тысячу раз нет. Никогда этому не бывать, никогда.
В этот момент самолет дернулся с такой силой, что адмирал едва не врезался носом в спинку сидения пилота. В последний момент успел выставить перед собой руки, но все равно удар оказался довольно сильным. Во рту тут же появился вкус крови.
— Поле неровное, господин адмирал, — проговорил извиняющим голосом пилот, увидев, как Канарис вытирает кровь с губы. — А это, кажется, вас встречают…
Адмирал начал всматриваться в сторону нескольких всадников, что застыли в сотне шагов у рощи. Один из мужчин очень напоминал герцога Гамильтона, к которому Канарис и прибыл.
— Спускай ящик на землю, и ничего лишнего не болтай, — бросил он в сторону пилота, осторожно выбираясь из кресла.
— Так точно, господин адмирал.
Канарис тяжело спрыгнул на землю. Бодро не получилось, сказывался возраст. Быстро оправился, и стал дожидаться хозяев этих мест.
— Главное, не медлить, — прошептал он, с недовольством наблюдая, как неторопливо, словно на прогулке, приближаются всадники. — У нас осталось не так много времени. Один бог только знает, что нашли там русские…
Наконец, герцог Гамильтон, а одним из всадников, действительно, оказался именно он, приблизился. Черный иноходец застыл в паре шагов от Канариса, а сам всадник с невозмутимым видом разглядывал своего гостя.
— Ваша светлость, — первым прервал молчание Канарис, обозначив поклон.
— Господин Канарис, — холодно проговорил англичанин, кивнув в ответ. — Замечу сразу, что вы прибыли в весьма неудачное время. Только вчера Люфтваффе устроило жесточайшие бомбардировки Лондона — тысячи убитых, сотни уничтоженных зданий. Сильно досталось резиденции премьер-министра, который до сих пор пребывает в ярости. В связи с этим я мало верю в позитивный исход ваше предприятия.
Канарис спокойно выдержал недовольный взгляд герцога. Затем, криво улыбнувшись, похлопал по своему портфелю.
— Я привез то, что заставит господина Черчилля забыть обо всех доставленных нашим Люфтваффе неудобствах. Пойдемте скорее в дом, я чертовски замерз пока летел. И прикажите забрать этот ящик. Только пусть не заносят его в тепло, не нужно.
У англичанина нервно дернулась бровь, на что адмирал вновь ухмыльнулся. Канарису все эти недовольные ужимки Гамильтона были до одного места, так как она крепко держал его за шею долговыми расписками. Ярый игрок, герцог задолжал такую сумму, что давно уже должен был пустить себе пулю в лоб от позора и бесчестия. И лишь немецкая помощь помогла всего этого избежать.
— Скорее идемте, чего мы ждем, — Канарис махнул рукой, и быстро зашагал в сторону внушительной громадины поместья, что виднелось на холме. — И не забудьте про ящик. Обязательно поставьте его в прохладное место. Обязательно…
Несмотря на свое отношение к гостю, герцог явно готовился к встрече. В кабинете их встретил вышколенный слуга, быстро сервировавший небольшой столик холодными закусками и алкоголем. В камене весело потрескивали дрова, щедро распространяя тепло по всему кабинету. На кресле лежал цветастый шотландский плед, которым так удобно укрываться в холодные весенние вечера.
— Коньяк, отлично! — Канарис быстро налил в рюмку янтарный напиток, шумно вдохнул его аромат и с видимым удовольствием выпил. — Ух… Как же я замерз… Я поближе к камину, если вы не возражаете. А вот и плед…
По-хозяйски подвинул кресло поближе к камину, и, закутившись в плед, развалился в нем. Герцог, с трудом сохраняя невозмутимость, сел на соседнее кресло.
— Я повторял и буду повторять, вы крайне не вовремя приехали, — покачал головой Гамильтон, недовольно косясь на своего не в меру наглого соседа. — Премьер-министр сейчас даже встречаться с вами не станет. О каких-то там переговорах, вообще, не стоит говорить.
— Хорошо, хорошо, я услышал вас, — примирительно поднял руки Канарис. После нескольких рюмок превосходного коньяка он согрелся, пришел в благодушное настроение. — Позвольте вам задать необычный вопрос — прямо сейчас вы ощущаете какое-то недомогание? Может у вас что-то болит? Колено к погоде беспокоит? Я видел, как вы прихрамывали, когда проходили в кабинет. Прошу вас ответьте на вопрос.
Гамильтон некоторое время молчал, буравя гостя подозрительным взглядом. Словно спрашивал, а что ты такое задумал? Наконец, решил ответить:
— Да, колено меня по-прежнему беспокоит. В последнюю неделю боль стала просто невыносимой. Доктор Самюэль прописал какие-то пилюли и порошки, но ничто не помогает. Хотя я не понимаю, к чему я вам это рассказываю.
— Говорите, колено беспокоит? И какое, позвольте уточнить? — Канарис оживился, подтянув к себе свой портфель. — Правое так ведь? Точно правое. А хотите я сейчас вам в один момент его вылечу, и вы больше никогда не испытаете боль в этом колене? Не смотрите на меня так, ваше сиятельство. Я не сумасшедший.
Вид у англичанина стал, и вовсе, раздраженным. Не нужно было быть провидцем, чтобы увидеть, насколько трудно ему сдерживаться, чтобы не высказать наглому гостю все, что он думает о нем.
— Одну минутку…
Адмирал с видом заправского фокусника вытащил из портфеля тот самый артефакт и осторожно приложил его к больному колену герцога. Сам же в этот самый момент стал с живым интересом наблюдать за лицом хозяина поместья.
— Господи… — вдруг ахнул Гамильтон, удивленно касаясь своего колена. — Боль… Боже, боль совсем ушла. Господин Канарис, что вы сделали? Это же настоящее волшебство! Вы понимаете, что мне совсем ничего не помогало! — герцог пришел в дикое возбуждение, и от его чопорной невозмутимости не осталось и следа. Казалось, еще немного и он на радостях пустится в пляс. — Все доктора обещали, что через год, максимум через полтора года, мне придется пользоваться костылями. А еще через два — три года они, вообще, укладывали меня в инвалидную коляску. Вы представляете⁈ И тут приходите вы, прикладываете какую-то штуку к моему колену, и боль исчезает! Как такое, вообще, возможно? Волшебство, право слово…
Чрезвычайно довольный Канарис щурился, как сытый кот. Он уже ясно представлял, как сможет то же самое провернуть и с премьер-министром. Ведь, всем известно, что Черчилль испытывал довольно серьезные проблемы со здоровьем. У него серьезно пошаливало сердце, подводили суставы.
— Вы сами дали ответ на свой вопрос, ваше сиятельство! — со смехом воскликнул Канарис. — А сейчас давайте пройдем до моего ящика и посмотрим еще на кое-что. Думаю, после этого у вас будет еще больше вопросов, на которые я и постараюсь дать ответ.
— Хорошо, — ответил, сильно заинтригованный, герцог. — Прошу.
Двое слуг к их приходу уже вовсю трудились над ящиком, топорами вскрывая тяжелую деревянную крышку. Раздавался громкий хруст, скрип, и наконец, крышку сняли.
— Постарайтесь, не удивляться увиденному, ваше сиятельство, — тихо произнес Канарис, хватаясь за плотную ткань, покрытую толстым слоем воска.
— Хм, запашок, однако, от вашего подарка… А по поводу моего удивления не беспокойтесь, господин адмирал, — герцог махнул рукой. Мол, не переживайте. — Я прошел великую войну, участвовал вместе со своим полком в мясорубке под Верденом. И там насмотрелся такого, чего вам и не сни…
Канарис резко сдернул покрывало с ящика, и от увиденного у Гамильтона все слова тут же застряли в горле. Он сначала побледнел, потом покраснел.
— Что это? — прохрипел англичанин, уставившись округлившимися глазами на зеленоватый труп невиданного существа. Мертвым оно выглядело еще более жутко, чем живым. — Господи, что вы такое притащили в мой дом?
— А это, ваше сиятельство, то, что поможет нам заключить сначала мир между нашими странами, а потом и военный союз, — твердо, без единой нотки сомнения в голосе, произнес Канарис. — Мы избавимся от Гитлера, а вы разорвете соглашение с большевиками. Молчите, не спорьте! — адмирал строго посмотрел на Гамильтона, пытавшего вставить слово. — Это существо пришло с востока, от большевиков. У него в сумке лежал тот предмет, который вылечил ваше колено. Теперь вы понимаете, что это означает?
Герцог вновь побледнел. Мысли, что пришли ему в голову, похоже, были совсем не радостными.
— Все говорит о том, что каким-то неизвестным науке способом большевики смогли найти путь в другой мир, где другие физические закон. Вы представляете, что они могут там найти⁈ Эти целительские артефакты могут оказаться детской игрушкой перед новым разрушительным оружием из другого мира или ордами вот таких чудовищ!
КСТАТИ, УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ, ЛИШНИЕ ЛАЙКИ ДА И ВООБЩЕ НЕ ПОМЕШАЮТ)
Деревня Крижы
Смоленская область
Все затихло. Немцы буквально на коленях здесь все облазили, едва не просеяли землю на месте крушения самолета, и уехали.
Все это время я прятался в соседней роще, закопавшись по самую макушку в пожухлую листву и мох. Внимательно следил за ними, борясь с жутким искушением броситься вперед. Ведь, именно там открывался портал в мой родной мир, и там могло еще что-то остаться.
— Еще чуть подожду, — кивнул я, решив на всякий случай выждать с пол часа.
Когда же эти пол часа истекли, я осторожно выбрался из листвы, и стал выбираться из рощи. Шел, то и дело оглядываясь, вслушиваясь в тишину. И опасался я совсем не людей, а своих извечных врагов в том мире — орков. Люди — враг понятный, в чем-то даже предсказуемый, и от него точно знаешь, чего ожидать. С орками, этими отродьями мрака, все было совсем иначе. Они отнюдь не были тупоголовыми зверьми, как думали некоторые. Напротив, их хитрости и изворотливости можно было только позавидовать.
— Нужно смотреть в оба, — шептал я, юркнув от крайнего дерева в овраг. Он хоть и был неглубоким, но вполне мог послужить защитой от чужих нескромных глаз.
Я шел и вспоминал, как очнулся утром у обломков самолета. Пытался припомнить все подробности.
— Вон там были их следы… Здесь их выбросило из портала, — место падения орков оказалось довольно далеко от самолета, поэтому и осталось немцами незамеченным. — Хм, почти сто шагов… Значит, портал был где-то здесь.
Взобрался на небольшой холм с парой низкорослых берез, откуда открывался хороший вид на разбросанные по всему полю обломки самолета. Все было, как на ладони.
— Вот он.
Бросив случайный взгляд наверх, сразу же наткнулся на странные срезы у веток дерева. Чувствуя, что что-то нашел, я одним махом взобрался на дерево, что все рассмотреть самым внимательным образом.
— Вот прямо здесь он и открылся.
Ветки были срезаны по самой границе полукруга. Срезы невероятно аккуратные, чистые и ровные, как никакой остро заточенный нож не оставит. Теперь развеялись последние сомнения — портал в его мир открылся именно здесь.
— Вот отсюда и нужно искать, — задумчиво пробормотал я, начиная тщательно вокруг осматриваться.
Почти сразу же мне повезло. Едва я спустился с дерева, то внизу у самых корней наткнулся на что-то твердое. Быстро наклонился и, пошарив рукой среди мха, вытащил замысловатую железяку бурого цвета. Правда, едва рассмотрев находку, я вскрикнул и тут же отбросил ее.
— Проклятье! Катра…
Орки, из тех, кто попадался в руки гномам, называли свои родовые амулеты катрой и очень дорожили ими. Они рассказывали, что катра связывает их с верховной богиней и придает им силы, когда они попросят.
— Мерзость! — вспомним ужасные жертвоприношения, которые орки устраивали в честь своей богини, я с отвращением сплюнул себе под ноги. В захваченных селениях эта участь ждала всех, кто не успел сбежать или спрятаться. Пленников резали, как свиней, поливая походный алтарь богини еще теплой кровью. — Чертова мерзость.
Но как бы мне не было противно, все равно пришлось снова брать катру в руки. Я должен все знать о тех орках, что оказались здесь.
— Подгорные боги, защитите от тьмы, — губы сами собой зашептали обращение к богам. — Пусть меня не коснется скверна…
Осторожно, одними пальцами, взял амулет и поднес к лицу, став разглядывать причудливое переплетение металла.
— Неужели шаман потерял? Нет, простенький больно, — размышлял я, вспоминая, что мне когда-то рассказывал об орочьих амулетах отец. Как старейшина, он немало повидал этого добра и хорошо разбирался в их особенностях. — Точно. Скорее всего, какого-то воина. Хм, еще теплый, кажется.
Похолодев, я тут же вжался в дерево. То, что амулет был теплым, означало лишь одно — его хозяин был где-то поблизости.
— Значит, один из них уцелел… Спрятался где-то, чтобы его не нашли.
Я быстро обшарил глазами прилегающую к месту крушения самолета местность. Все здесь было, как на ладони, все хорошо просматривалось. В роще, где он сам только что прятался, никаких чужих следов не было. В овраге то же надолго не укрыться. Поле с других сторон было ровное, как доска. Оставалось, значит, одно — небольшое болотце в низине совсем рядом с обломками самолета. При известной сноровке и везении там вполне можно было затаиться.
— Проклятье, я же рядом несколько раз проходили и ничего не заметил.
Перехватил поудобнее свой молот, другого оружия у него все равно не было. Другой рукой с такой силой сжал пальцы в кулак, что амулет острыми гранями буквально впился в мою ладонь.
— Горячее стал…
По мере того, как я приближался к болотцу, катра становилась все горячее и горячее. Когда же под ботинками зачавкала вода, то мне стало совсем невтерпеж.
— Он где-то здесь, точно где-то здесь… Нашел.
В этот момент его взгляд привлекла подрагивающая кочка и торчащая рядом трубочка из камышового стебля. Не долго думая, я рванул вперед и ткнул молотом прямо по кочке. Через мгновение кочка провалилась в ряску, но тут же всплыла, оказавшись здоровенной курчавой орочьей башкой.
— Кхе-кхе-кхе, — от башки раздался хриплый захлебывающий кашель. — Кхе-кхе-кхе.
— Сейчас ты сдохнешь, отродье скверны, — прошипел я на гномьем, размахнувшись молотом.
— Кхе-кхе, с… с… с… стой, — еле слышно выдавил из себя орк, подползая к берегу. — Д… д… д… дай мне…. Оно же у тебя… Дай.
Он вытянул руку, и от этого движения зеленая ряска вокруг тела окрасилась красным. Рука рухнула в болото, и орк снова захрипел. Похоже, издыхал.
— Дай мне… Мое…
Я показал ему амулет, и тот затрясся всем телом, беззвучно зашевелил губами, снова потянулся рукой в мою сторону. Правильно говорил отец, что орки жить не могут без своей катры.
— Отдай… Прошу, отдай… Нельзя без него… Кали не примет. Отдай.
Орк едва говорил. Его бормотание то и дело прерывалось жуткими хрипами.
— Дай… Кали не примет… Нельзя так умирать, нельзя.
Тут все сразу стало понятно: за свою священную железяку это отродье скверны отдаст все, что у него есть, и даже больше.
— Отдам, если все расскажешь. Кто вы такие? Как сюда попали? Куда делись остальные? Рассказывай все, что знаешь. Ну?
— Сначала дай… Потом скажу.
Орка выгнуло с такой силой, что затрещали кости. Казалось, после такого в его теле, вообще, не останется ни единой косточки.
— Проклятье, сдохнет ещё раньше времени. На, держи, но помни, что ты дал слово.
Едва амулет оказался в руке у орка, тот туже затих. Вытянулся с блаженной мордой, амулет держит ровно у самой груди. Поближе к сердцу.
— Нас трое, нет, теперь четверо, — после недолгого молчания нон все же заговорил. — Меня поломало, много крови… Великий Кхан сказал, что это кара богини… Сказал, что меня нужно бросить здесь.
— Кхан — это шаман? Как вы сюда попали? — я забрасывал его вопросами, боясь, что скоро жизнь окончательно покинет орка и тогда я больше ничего и узнаю. — Куда пошли остальные?
Тот, и правда, был на последнем издыхании. Видно было, как тяжело ему говорить, но я и не думал отступать.
— Ты дал слово, отродье скверны. Или у тебя отобрать амулет? Говори!
Собравшись с силами, орк снова заговорил. Но вскоре из его рта пошла кровь — тяжелая, густая. Морда стала быстро сереть, а голос слабеть все сильнее и сильнее.
— … Кхан сказал, что… этот мир болен, что он почти без магии…
— Еще что сказал? — торопил я, нависая над ним. — Говори, говори быстрее! Значит, здесь есть магия, так? А что с порталом? Что шаман сказал про портал?
— Кхе, кхе. Много говорил… Я не знаю… Про молнии… Когда молнии, чужие миры ближе. Сказал, что найдет портал и вернется назад, но ему что-то нужно. Не зна…
Не договорив, дернулся и испустил дух.
Я хотел было забрать у него амулет, но передумал. Этот мир научил меня, что не нужно уподобляться твоим врагам.
— Отправляйся туда, куда ты хотел, дья… орк.
С этими словами оттолкнул тело в самую топь, где оно почти сразу же пошло ко дну.
— Выходит, шаман что-то ищет, и это что-то должно ему помочь вернуться назад. Интересно, что же это?
Я задумчиво почесал подбородок. Мне впервые за много месяцев, проведенных здесь, вдруг сильно захотелось вернуться домой. Мое поселении скорее всего разрушено и никого из родных уже нет в живых, но желание оказаться дома все равно не слабело.
— А что здесь? Зоя… Зои больше нет, — я скрипнул зубами, чувствуя твердый ком где-то в районе груди. Жуткое ощущение, которое никак не проходило. — Вообще, больше никого нет.
Ведь, и правда, никого из его близких здесь больше не осталось. Те, кто приняли его, как родного, скорее всего все погибли. По крайней мере, ему рассказали об этом. Теперь вот он потерял и Зою, последнего самого близкому ему человека. Получается, ничто его здесь больше не держит.
— Тогда домой… Пора домой, — прошептал я, чувствуя, как запершило в глазах. Думал, что уже забыл про свой мир, а оказалось, что совсем ничего не забыл. Старые воспоминания, чувства просто прятались глубоко внутри него, и ждали своего часа. — Но прежде найду орков. Не место им здесь, совсем не место. Нужно всех их обратно отправить.
Лесной хутор, двадцать верст от д. Крижы
Некогда богатое хозяйство, где до войны жил Михайло Шипов со своей семьей, сейчас лежало в руинах. Добротная конюшня из бревен догорала. Разозленные большими потерями во время штурма, немцы просто забросали ее гранатами. Здоровенные бревна от взрывов летали как птицы, уносясь на десятки метров в разные стороны. Не было живого места на стенах дома, по которому больше получаса молотили сразу из трех пулеметов. В досках виднелось множество отверстий, в которые запросто влезал кулак.
Полуразрушенный сруб лизало пламя, над провалившейся крышей клубился дым. Воздух горчил от дыма, не давая вздохнуть полной грудью. К запаху гари примешивалось тошнотворная вонь от жареной человечины, тянувшаяся из распахнутой двери дома. Человека бы от таких запахов давно скрутило и вывернуло наизнанку, а вот Кхану было хорошо. Орочий шаман только что выбрался из подпола, где прятался все это время, и сейчас с жадностью поглядывал в сторону пожарища. Слишком уж соблазнительные тянулись оттуда запахи. Никакой орк не откажется от жареной человечины, если представится возможность ею полакомиться.
Кхан жадностью сглотнул слюну, но так и не полез в сторону дома. Осторожность пересилила жажду голода. Ведь, те странные люди в серой одежде и больно жалящими палками могли вернуться.
— Нужно переждать, спрятаться, а потом…
Что будет потом, шаман пока не знал. Новый мир, в который занесло его и троих воинов, оказался довольно странен, отчего Кхан до сих пор пребывал в немалой растерянности. Этот мир был одновременно похож и не похож на его родной мир. Встреченные им самцы человеческой расы очень напоминали тех, с кем веками воевали орки. Но их оружие было ни на что не похоже. Палки-стрелометы с невероятной скоростью и страшным грохотом выстреливали крошечные кусочки железа, которое с легкостью прошивали толстые щиты орков и даже их зачарованные нагрудники. По этой причине и были потеряны оба воина, что сопровождали Кхана. Опытные бойцы, закаленные годами непрерывных войн, они сразу же бросились на врага. Люди не выглядели как маги или хотя бы рыцари-храмовники, и тогда казались легкой добычей.
— … И я совсем не чувствую в их оружии магию, — бормотал шаман, на четвереньках выбираясь из под завала. — Почему? Их повозка тоже пустая… Не понимаю…
Орк поднялся, и, подволакивая ногу, побрёл в сторону леса, где надеялся пересидеть опасность. Не успокоился, пока не забрался в самую чащобу. Лишь оказавшись в глубоком овраге, до дна которого с трудом доходили Солнечные лучи, шаман опустился на землю.
— Кхе, кхе.
Покряхтывая от боли, Кхан начал ковыряться в ране. Один из немцев в самом начале боя попал в него, и теперь рана не давала ему покоя.
Орк расковырял рану, и вытащил небольшую золотистую пулю, на которую тут же с удивлением уставился. Совсем не таким он себе представлял наконечник стрелы, которым его ранили. Это больше напоминало драгоценность, а тут ей разбрасывались. Кхан долго разглядывал пулю, поворачивая её то в одну сторону то в другую. Не удержался, и лизнул её.
— Хорошее железо, крепкое железо, много железа… Богатый мир.
Подумал, что было бы хорошо привезти свой народ сюда. Здешние люди слабы, и легко умирают. Нужно лишь забрать у них их стреляющие палки, и железные повозки.
— Слабоваты они нутром, слабоваты. Без своих железок никто… Не люди, а людишки без единой капли магии.
Шаман оскалился, показывая крупные желтоватые клыки. Презрительно фыркнул, вспоминая, что свой мир. Там было то же самое. Людские королевства богаты воинами, железными стрелометами и оружием из первоклассного железа. Но между ними царит раздор, междоусобица и постоянные войны, что только на руку народу орков.
— И здесь то же война, раздор… Хорроший мир, очень хороший мир, — Кхан рыкнул в предвкушении будущих событий. — Нужно лишь предложить союз одним и войну другим, а потом все сделать наоборот.
Орки часто так делали. Там, где орочьи орды встречали мощные крепости, многочисленные армии с могущественными магами, они искали союзников. И в этом не было ничего сложного. У каждого правителя, у каждого королевства, обязательно был обидчик, ненавистный враг, который всей душой желает ему разорения или даже смерти.
С человеческой расой это всегда проходило, как нельзя лучше. Иногда Кхан думал, что ненависть людей друг к другу заложена в их природе. Как бы они хорошо не жили, все равно будут завидовать соседям из другого селения, города или королевства. И нужно лишь помочь им выплеснуть эту ненависть.
За свою долгую жизнь Кхан не раз такое проворачивал, когда орочья орда отправлялась в очередной набег. Он искал враждовавших соседей, и заранее приходил к каждому из них с богатыми дарами. Одни правители соглашались помочь за золото, другие — за драгоценные камни, а третьи просили лечебные зелья. Шаман никому не отказывал, щедро приносил сундуки с золотыми и серебряными самородками, изумрудами, алмазами. Золото, серебро, драгоценные камни — для орков это грязь под ногами. В глубоких пещерах, где они живут, такого добра много, а вот пищи мало.
— Дурачье, — с презрением бормотал он, вспоминая прошлое. — Все вы пища.
Все договоры орков рано или поздно заканчивались одним и тем же. Разгромим одно поселение или город, вырезав всех его жителей, орда в следующий раз шла к их соседям. И тогда тех, ждала еще более ужасная участь.
— И пусть они режут друг друга, пусть убивают, и тогда у орков будет много сладкой челове…
Шумно сглотнул слюну, клацнул клыками от внезапно нахлынувшего на него желания. В брюхе громко забурчало, потемнело в глазах. Сразу же вспомнилось, что под тлеющими обломками дома осталось несколько человеческих тел. Не в силах больше терпеть, шаман выбрался из оврага и понесся обратно.
Назад вернулся далеко за полночь с большим свертком в руках. Довольный, сытый, весь пропах дымом и гарью. Забрался под здоровенный дубовый выворотень, и с причмокиванием начал обгладывать кость. Крепкие желтые клыки с хрустом разгрызали кости, чтобы добраться до вкусной жижи.
— Хорошая пища…
Обглоданную до белизны кость отбросил в сторону, и снова полез в сверток. Пошарив там, вытащил черную скукожившуюся женскую босоножку.
— Пища.
… Этой ночью Кхану снились бесконечные темные пещеры его родного мира, заполненные тысячами и тысячами недавно рожденных орчат. Черные личинки с едва определившимися конечностями, но огромной выступающими вперед челюстями. Это была зловонная копошившаяся масса, которая пожирала все на своем пути — грибную слизь со стен, мох, грязь и даже самих себя.