Поезд прибыл в Красноярск ранним утром. Солнце только поднималось над Енисеем, заливая город золотистым светом, обещая ясный и тёплый день. Максим стоял у окна вагона, глядя на знакомые очертания заводских труб, на бараки рабочего посёлка, на зелень деревьев, уже успевших распуститься за время их отсутствия. Сердце билось часто-часто — не от волнения, а от предвкушения встречи. Давно он не был в своем родном городе. Вроде и попал в прошлое, а город реально родной. В нем было необычайно уютно, спокойно, несмотря на то, что нет всего того к чему он привык в прошлой жизни. Переодически он скучает по своему роботу, которого собирал в уютном подвале Солонцов. Вспомнились теплые полы, которые согревали его ноги, когда он просыпался в холодную пору.

— Приехали, — сказал Берг, заглядывая в купе. — Смотри, нас встречают! Максим подумал, что ему очень повезло с Бергом. Схватывает все на лету, не задает лишних вопросов, в меру проявляет инициативу. Идеальный помощник, а возможно и будущий руководитель всего того, что сейчас строит Максим.

Максим выглянул в окно. Перрон был заполнен людьми. Он увидел Петрова в парадном костюме, Громова, сияющего как начищенный самовар, Воронцова, Федотыча, десятки знакомых лиц. А впереди всех — Наталья, прижимающая к себе Ванятку. Боже, как же сильно он по ним соскучился. Про вопросы Ванятки о танках, о пирогах, о любимой женщине.

— Пошли, — сказал Максим, и они с Бергом и Николаем направились к выходу.

Едва он ступил на перрон, толпа взорвалась аплодисментами. Очень бурными. Люди кричали «ура!», махали руками, кто-то пытался прорваться поближе, чтобы пожать руку. Максим растерялся — он не ожидал такого приёма. Максим растрогался.

— Герой! — кричали из толпы. — Наш Егоров! Слава! Партия вырастила такого человека!

К нему подошёл Петров, обнял, похлопал по спине.

— Молодец, Егоров! — сказал он растроганно. — Вся страна о вас говорит. Газеты пишут, радио передаёт. Танк ваш — сенсация! Мы утерли нос всем остальным народам. Ура!!!!!!!

И вдруг Максима словно молотком по голове ударило. Вся страна говорит… Радио передаёт… Эта слава, эти аплодисменты, этот парад — всё это было ошибкой. Максим вдруг остро, как никогда прежде, осознал страшную правду: теперь о его танке знает весь мир. Тысячи людей видели Т-34 едущим по дорогам страны. Десятки людей залазили внутрь, просто чтобы посмотреть. А среди этих зрителей наверняка были чужие. Гитлер давно раскинул по стране широкую подпольную сеть шпионов, которые докладываю все что происходит в стране Советов. И теперь, после этого легендарного марш-броска, враг знает о Т-34 всё или почти всё.

Мысль, которая раньше была лишь тенью, теперь предстала ясной и чёткой: он, инженер из будущего, своими руками спровоцировал гонку вооружений на пять лет раньше срока. Максим ясно представил себе эту бесконечную, изнурительную гонку. Немцы, увидев нашу наклонную броню, не будут сидеть сложа руки. Они бросят все силы на создание танков, способных её пробивать. Мы ответим усилением брони и новой пушкой. Они модернизируют свои будущие «Тигры» и «Пантеры». Круг замкнётся. Итогом станет не победа, а новая, ещё более страшная война, где потери будут исчисляться миллионами. Главное, чтобы атомную бомбу не создали раньше времени, ведь Германия в те времена славилась своими физиками, которых затем вывезут за океан.

Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он — человек, который хотел спасти миллионы жизней, — возможно, только что сделал хуже. Он подарил врагу бесценные сведения. Теперь немцы знают, что советские танкостроители мыслят наклонной бронёй, дизелями и длинноствольными пушками. И они успеют создать противоядие. Впредь нужно быть осторожнее и все тщательно продумывать.

— Спасибо, товарищ Петров, — ответил Максим, стараясь скрыть внезапную тревогу. — Мы просто сделали свою работу.

— Свою работу, — усмехнулся Петров. — Ладно, иди, семья заждалась.

Максим шагнул вперёд, и Наталья бросилась ему на шею. Она плакала, смеялась, целовала его прямо при всех, не стесняясь.

— Вернулся, — шептала она. — Вернулся, родной…

— Вернулся, — ответил он, прижимая её к себе. — Обещал ведь.

Ванятка повис на нём, обхватив руками колени. Максим подхватил сына, поднял высоко.

— Папка! — кричал мальчик. — Ты герой! По радио сказали! Ты на танке в Москву ездил!

— Ездил, сынок. И тебе гостинцев привёз.

— Ура!

Они стояли, обнявшись, а вокруг гудела толпа, играл духовой оркестр, кто-то кричал речи. Максим чувствовал, как от всего этого кружится голова. Ещё неделю назад он был просто инженером из Сибири, а теперь — герой всесоюзного масштаба. Но внутри уже зрела горечь. Эта слава была фальшивой. Она не стоила той цены, которую предстояло заплатить.

Потом был митинг. Выступали партийные руководители, рабочие, инженеры. Максима просили сказать речь. Он вышел к трибуне, посмотрел на море лиц — усталых, но радостных, верящих в лучшее.

— Товарищи, — начал он. — Мы сделали танк. Но это только начало. Нам предстоит огромная работа. Спасибо вам за веру, за поддержку, за труд!

Ему аплодировали стоя. Максим спустился с трибуны и почувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Дорога, встречи, эмоции — всё смешалось в один клубок.

Он отошёл в сторону, вытер со лба пот. К нему тут же подскочил Берг.

— Максим Сергеевич, вы как? Держитесь?

— Держусь, — глухо ответил Максим. — Но сил нет.

— Потерпите, сейчас домой поедем.

В этот момент из толпы вынырнул Громов, хлопнул Максима по плечу.

— Егоров! Завтра же в цех — покажешь, как танк в Москву гнал. Внутри всё расскажешь! Мы тут соскучились по настоящему делу.

— Обязательно, — пообещал Максим, хотя внутри всё сжалось.

Домой они вернулись только к вечеру. В комнате было чисто, уютно, пахло пирогами. Наталья накрыла стол, зажгла новую лампу. Ванятка вертелся рядом, показывая свои рисунки и требуя рассказов о Москве.

— Потом, сынок, — сказал Максим, погладив его по голове. — Завтра всё расскажу. А сегодня дайте отдохнуть.

Ванятка обиженно надулся, но Наталья быстро уложила его спать. Когда мальчик уснул, они остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай, молчали. Но молчание было тёплым, родным.

— Я так боялась, — призналась Наталья. — Каждый день думала о тебе. По радио слушала, газеты читала. Когда сказали, что вы в Москву въехали, я чуть с ума не сошла от радости.

— Всё хорошо, — ответил Максим, беря её за руку. — Теперь я дома.

— Надолго?

— Не знаю, — честно сказал он. — Работы много. Очень много. Но вы теперь всегда со мной.

Она вздохнула, прижалась к его плечу.

— Я понимаю. Ты теперь не просто мой муж, ты — человек страны. Ты нужен всем.

— Вам в первую очередь, — возразил он. — Всем остальным — потом.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Глупый ты, но самый лучший, самый любимый!

Потом они лежали в темноте, обнявшись. И вдруг Наталья сама потянулась к нему, залезла сверху, обхватила руками, прижалась всем телом. Никогда прежде она не была такой смелой, такой жадной. Максим не сопротивлялся. Им было очень хорошо — так, как бывает только после долгой разлуки, когда скучаешь невыносимо.

Он ещё не знал, но именно после этой ночи в Наталье зародится новая жизнь. Пока они лежали, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу, где-то в глубине её тела уже начиналось чудо.

— Спи, — прошептал Максим, целуя её в висок.

Наталья уснула почти сразу — глубоко, спокойно, без снов. А Максим лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Усталость отпускала, но мысли не давали покоя.

Ночью он не спал. Лежал и прокручивал в голове разговор со Сталиным. Каждое слово, каждый взгляд. Вождь сказал тогда: «Стране нужно многое. Но главное — танки. Всё остальное — потом».

Значит, так будет. Только то, что нужно сейчас. И никакой «сказки». Никаких лишних чудес.

Максим провёл рукой по груди, где под кожей всё ещё угадывался странный узор — след того разряда, что перенёс его сюда. Символ того, что он — чужой в этом времени. И должен быть очень, очень осторожен.

Только танк. Только пушка. Только то, что умещается на гусеницах.

И никаких больше фанфар и хвалебных отзывов!

Он встал, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет. Летний, тёплый, но какой-то тревожный.

Утром, едва позавтракав, Максим отправился на завод. Петров уже ждал его в кабинете, разложив на столе кипу бумаг.

— С возвращением, герой, — улыбнулся он. — Теперь работать будем?

— Будем, — кивнул Максим. — Но есть одно условие.

— Какое? — насторожился Петров.

— Никакой больше славы. Никаких газет. Никаких речей. Всё, что мы делаем, отныне — секретно. Чем меньше о нас знают, тем дольше проживут наши солдаты.

Петров задумался, почесал затылок. Он не ожидал такого поворота от только что прославленного героя.

— С твоим мандатом от Сталина спорить не буду, — сказал он. — Но люди-то хотят знать, что строят. Без пафоса работать тяжелее.

— А вы скажите им правду, — ответил Максим. — Скажите, что это нужно для будущего. Что кругом много шпионов, в том числе на наших заводах. Что каждый лишний звук, каждая лишняя фотография могут стоить жизни людей… Они поймут.

Петров вздохнул, но спорить не стал. Он уже привык, что Егоров видит дальше и глубже.

Максим протянул ему лист, исписанный убористым почерком. Там были станки, материалы, оборудование, и — отдельной строкой — люди. Всего несколько фамилий, самых важных.

— Это кто? — спросил Петров, указывая на список.

— Лучшие танкостроители страны, — ответил Максим. — Без них нам не обойтись.

Петров долго смотрел на него, потом кивнул.

— Ладно, пробиваю.

После разговора с Петровым Максим направился в цех. Сердце ныло, но надо было работать. Он зашёл в инструменталку к Федотычу. Старик сидел за верстаком, точил какую-то деталь.

— Сергеич! — обрадовался он. — Живой, здоровый! А мы уж думали, сгинешь в Москве.

— Сгинуть не сгинул, — усмехнулся Максим. — Но чуть не сгинул.

— Рассказывай.

Максим присел на табурет, коротко пересказал про Кремль, про Сталина, про Ежова. Федотыч слушал, качал головой.

— Ох, чует моё сердце, не к добру это, — сказал он. — Ежов наверняка злопамятный. Ты его при всех осадил, он тебе этого не простит.

— Знаю, — вздохнул Максим. — Потому и спешу. Надо успеть сделать главное, пока меня не убрали.

— Что главное-то?

— Танк довести. Серию запустить. А потом — новую машину, с усиленной пушкой. И «Катюши». И самоходки.

— «Катюши»? — переспросил Федотыч. — Это чего такое?

— Секрет, — улыбнулся Максим. — Потом узнаешь.

Через несколько дней приехали те, кого Максим ждал больше всего. Он встретил их поезд ранним утром. На перроне было свежо, изо рта шёл пар. Максим волновался как мальчишка — ведь он знал этих людей по легендам, по книгам, по фильмам.

Вагон остановился, дверь открылась, и первым вышел Михаил Ильич Кошкин — невысокий, плотный, с усталым, но умным лицом и цепким взглядом. За ним следовал Александр Александрович Морозов — молодой, высокий, с живыми глазами и быстрыми движениями.

— Товарищ Егоров? — Кошкин подошёл, протянул руку. — Кошкин. А это мой заместитель, Морозов.

— Очень рад, — Максим пожал руки обоим. — Проходите, располагайтесь. Разговор серьёзный.

Они прошли в гостиницу. Максим выделил им лучшие комнаты, приказал накормить, напоить, дать отдохнуть. А вечером пригласил к себе в кабинет.

Когда они остались втроём, Максим закрыл дверь, разложил на столе чертежи Т-34.

— Вот, смотрите. Прошу критиковать безжалостно.

Кошкин склонился над чертежами. Морозов встал рядом. Они смотрели, молчали, переглядывались. Потом Кошкин поднял голову. Глаза его горели.

— Это ваша работа? — спросил он.

Максим почувствовал, как к лицу прилила краска. Он хотел сказать «да», но что-то остановило. Ведь на самом деле чертежи были подсказаны памятью из будущего, а настоящие создатели стояли сейчас перед ним.

— Это работа многих, — уклончиво ответил Максим. — Но я знаю, что вы можете сделать лучше.

— Лучше? — переспросил Морозов. — Товарищ Егоров, эта машина гениальна. Наклонная броня, дизель, широкая гусеница. Мы в Харькове только подходили к таким решениям.

— Проект готов, — кивнул Максим. — Нужно довести до ума и запустить в серию. Продумать технологию, сделать радиосвязь, научить танк стрелять на ходу. И потом — модернизация. Более мощная пушка, усиленная башня. Максим подумал о Т-34–85. Дадим ему кодовое название Т-34–85.

— Откуда вы взяли эти цифры? — удивился Кошкин.

— Предвижу, — твёрдо сказал Максим.

Кошкин и Морозов переглянулись, но спорить не стали. Они уже поняли, что этот странный начальник знает гораздо больше, чем говорит.

Вскоре приехали и другие специалисты. Максим встретил Лангемака и Костикова — инженеров-артиллеристов, которым предстояло создать реактивные миномёты. Они приехали с чемоданами, полными чертежей, проводив их в гостиный двор произошло следующее:

— Товарищ Егоров, — взволнованно начал Лангемак, — у нас есть идея. Реактивные снаряды, залповый огонь. Можно поставить на грузовик.

— Знаю, — улыбнулся Максим. — Знаю. Делайте. Выделим цех, людей, ресурсы. Но условие одно — полная секретность. Никто не должен знать. Обсуждаем проекты в узком круге лиц. Распределяем задачи для инженеров, но итоговый проект должны знать только мы с вами.

— Принято, — кивнул Костиков. — Мы готовы.

Максим выделил им отдельный цех на окраине завода, под названием «К». Официально там производили какие-то узлы для танков. На самом деле будет кипеть работа над реактивными снарядами.

Он часто будет заходить туда, смотреть, советовать.

Прошло несколько дней. Кошкин и Морозов въехали в цеха, впились в чертежи, заработали как одержимые. Максим чувствовал, как дело движется. Воронцов и Берг тоже не отставали.

Однажды вечером Максим стоял и смотрел на огни. Справа гудел Красмаш. Слева поднимались леса новых цехов. Всюду горели огни, стучали молотки, перекликались люди. Работа кипела.

— Красиво, — сказал подошедший Берг. — Не верится, что всего год назад здесь были пустыри.

— Верится, — ответил Максим. — Когда люди хотят, они горы сворачивают.

— А ты не боишься? — тихо спросил Берг. — Ежова? Он ведь не успокоится.

— Боюсь, — признался Максим. — Но работа помогает. Когда я в цехе, когда вижу, как растут заводы, страх отступает. Мы делаем нужное дело. Это сильнее страха.

Берг помолчал, потом спросил:

— А то что ты назвал «Катюши»? Ты уверен, что они нужны?

— Уверен, — твёрдо сказал Максим. — Это будет оружие, которого враг не ждёт. Залповый огонь, ураган снарядов. Потенциальные противники не успеют окопаться. Но об этом никто не должен знать. До поры.

Между тем жизнь в городе входила в обычную колею. Наталья хлопотала по хозяйству, Ванятка ходил в школу. Максим почти не бывал дома, но когда выпадала свободная минута, спешил к семье.

— Ты бы хоть поел нормально, — говорила Наталья, ставя перед ним тарелку. — А то опять на ходу перехватываешь.

— Успею, — отвечал он, набрасываясь на еду.

— Вечно у тебя дела важнее, чем здоровье.

— Наши дела — это здоровье всей страны, — улыбался он.

Она вздыхала, но не спорила. Она уже привыкла, что её муж живёт на пределе.

Однажды вечером, когда они лежали в постели, Наталья положила руку на живот.

— Максим, — сказала она тихо. — Я, кажется, беременна.

Он замер.

— Ты серьёзно?

— Чувствую. После той ночи… я чувствую.

Он обнял её, прижал к себе.

— Значит, будет ещё один.

— Ты рад?

— Безумно рад, — прошептал он. — И боюсь одновременно. Этот мир слишком страшен для детей.

— Ты делаешь его безопаснее, — ответила она. — Ради нас. Ради всех детей.

Он не спал всю ночь. Думал о будущем, о войне, о том, что должен успеть до того, как грянет гром.

Но тут случилось неожиданное.

Однажды утром, когда Максим только пришёл на завод, его встретил бледный Петров.

— Егоров, — сказал он дрогнувшим голосом. — Из Москвы приехали. К тебе. С минуты на минуту будут здесь.

— Кто? — спросил Максим, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Ежов прислал. С проверкой. И не один, а с вооружённой охраной.

Максим похолодел. Он вспомнил взгляд Ежова в Кремле — холодный, ненавидящий. Тот не забыл, не простил. И теперь пришёл за ним.

— Что делать? — спросил он.

— Встречай, — ответил Петров. — И молись, чтобы пронесло.

За окном послышался шум машин, хлопанье дверей, топот сапог. Затем голоса в коридоре, строгие, командные.

— Они здесь, — сказал Петров.

Максим медленно повернулся к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Вот так, в самый разгар успеха, когда дело только начиналось, на пороге появилась тень Ежова.

Дверь распахнулась, и в кабинет Петрова, не дожидаясь приглашения, вошли трое. Впереди — майор государственной безопасности с холодными, ничего не выражающими глазами. За ним — двое оперативников в штатском, но держались они как солдаты: прямая спина, жёсткий взгляд, руки на изготовку. Максим знал, что майор ГБ в то время являлся важным звеном руководящего состава Главного управления государственной безопасности.

— Егоров Максим Сергеевич? — майор остановился напротив Максима, не протягивая руки для приветствия. — Майор Сазонов. У меня приказ провести проверку на предмет соблюдения государственной тайны на вашем заводе. Прошу содействовать и не препятствовать.

Максим внутренне сжался, сердце екнуло, но вида он не подал. Он уже понял, что эти люди — не просто проверяющие. Они — орудие Ежова, его руки. И приехали они не порядок наводить, а искать зацепку, чтобы уничтожить его, либо Скомпрометировать его в глазах Сталина.

— Здравствуйте, товарищ майор, — спокойно ответил Максим. — Я всегда содействую. Но у меня есть документ, подписанный товарищем Сталиным, на нем есть его подпись и печать. Возможно, вы о нём не в курсе.

Он достал из внутреннего кармана копию мандата — ту самую, которую ему вручили в Кремле. Сазонов взял бумагу, повертел в руках, внимательно вчитался. Лицо его оставалось непроницаемым, но Максим заметил, как дёрнулась щека и сжались уголки губ.

— Мандат, — глухо произнёс майор. — Да, мы в курсе. Но товарищ Ежов поручил мне проверить, как выполняются указания товарища Сталина. Формальность, сами понимаете. Осмотреть цеха, поговорить с людьми, может мы увидим что своим взглядом.

— Пожалуйста, — широким жестом Максим указал на дверь. — Хоть сейчас. Только прошу учесть: многие цеха имеют гриф «секретно». Вход только с моего разрешения. И ваши люди должны будут подписать бумаги о неразглашении. Я буду сам лично вас контролировать.

Сазонов усмехнулся — невесело, с ленцой.

— У нас свои допуски, товарищ Егоров. Мы имеем право заходить куда нужно. Без вашего разрешения.

— На территории моего завода я отвечаю за всё, — твёрдо сказал Максим. — Если вы не согласны, звоните в Москву, товарищу Сталину. Я подожду. Мне торопиться некуда, я у себя дома в отличии от вас.

Повисла тишина. Петров, стоявший в углу кабинета, побледнел и, казалось, перестал дышать. Оперативники за спиной Сазонова переглянулись.

Майор молчал долго. С полминуты, не меньше. Потом сунул мандат обратно Максиму и процедил сквозь зубы:

— Хорошо. Бумаги оформим. Не хотите по-хорошему — будет по-плохому. Но мы проверим всё, что сочтём нужным. Егоров, вы не забывайте: товарищ Ежов лично интересуется вашими успехами. Это большая честь. Вы должны гордиться этим фактом.

— Я это ценю, — кивнул Максим. — И готов сотрудничать. Но в рамках закона и моих полномочий.

Сазонов развернулся и вышел. Оперативники — за ним. Дверь сильно хлопнула.

Петров выдохнул так, словно его держали под водой целую минуту.

— Егоров, ты с ума сошёл? — прошептал он. — С ними так нельзя. Они же…

— Знаю, — перебил Максим. — Но если я сейчас покажу слабину, они сожрут меня за неделю. А у меня нет времени на их игры. Мы должны работать. Слишком много работы у нас впереди.

Он подошёл к столу, взял папку с чертежами.

— Пошли. Покажу цеха. Пусть смотрят. Им всё равно не понять, что к чему. Для этого нужно мозги в голове иметь.

Осмотр занял три часа. Сазонов ходил по цехам, заглядывал в каждый угол, задавал вопросы рабочим. Максим отвечал коротко, по делу, не вдаваясь в детали. Кошкина и Морозова он заранее предупредил, чтобы вели себя спокойно и не высовывались. Секретный цех «К», где трудились Лангемак и Костиков над «Катюшами», он даже не повёл — сказал, что там идёт плановая замена оборудования и никого пускать нельзя, да и смотреть там пока нечего. Все только начинается.

Сазонов скрипел зубами, но спорить не стал. После осмотра он взял Максима под локоть и отвёл в сторону.

— Егоров, — сказал он тихо, почти ласково, отчего стало ещё страшнее. — Я человек исполнительный. Мне приказали проверить — я проверил. Но знайте: товарищ Ежов вами очень недоволен. Вы его публично унизили в Кремле. Он этого не забыл и влятри когда забудет.

— Я никого не унижал, — жёстко ответил Максим. — Я делал доклад о танке. Если товарищу Ежову не понравилось, что я говорю правду, это его проблемы. Или товарищ Ежов может вообще против развития нашей родины? Может по его персоне стоит переговорить лично с товарищем Сталиным?

— Смотрите, как бы ваша правда и ваши слова не стали для вас последними, — усмехнулся Сазонов. — Мы ещё вернёмся. До свидания.

Он козырнул и вышел. Через минуту за окном взревели моторы — машины уехали.

Но на заводе осталась особая рота охраны, сказали это личное распоряжение самого Сталина, чтобы с Максимом ничего не случилось.

Максим стоял у окна, сжимая кулаки. Руки дрожали. Он знал, что это только первый круг. Ежов будет давить, искать слабые места. Но времени на раскачку нет.

В дверь постучали. Вошёл Берг.

— Уехали? — спросил он.

— Уехали, — ответил Максим. — Но вернутся. Поэтому работаем в три смены. С сегодняшнего дня.

— А как же ночные графики? Люди устали.

— Люди будут получать двойную оплату и горячее питание. Я думаю это будет отличной мотивацией, но в любом случае нам нужно больше рабочих, как можно больше. Организуйте. И проследите, чтобы в цех «К» никто посторонний не совался. Даже свои.

Берг кивнул и вышел.

Через час Максим стоял в цехе, где Кошкин и Морозов колдовали над первым серийным Т-34. Танк выглядел могучим, но Максим знал, что это ещё не предел.

— Михаил Ильич, — окликнул он Кошкина. — Как машина?

— Идёт, — ответил тот, вытирая руки ветошью. — Двигатель ровный, ходовая пока не подводит. Но нужно усиливать подвеску. На полигоне катки выдерживают, а в поле, по грязи…

— Усилим, — кивнул Максим. — И вот ещё что. Я думаю о модернизации. Более мощная пушка, усиленная башня.85 калибр. И танк будет Т34–85 — кодовое название, если хотите.

Кошкин поднял бровь.

— Откуда цифра? Семьдесят шесть — это пока предел. Восемьдесят пять — это новый калибр. Таких пушек ещё нет.

— Будут, — твёрдо сказал Максим. — Мы их сделаем. Или закажем у Грабина. Главное — заложить башню с запасом. Чтобы через год не переделывать всё заново.

Морозов, стоявший у стапеля, подошёл к ним.

— А если поставить дизель мощнее? — спросил он. — В-2 пока пятьсот лошадей, но можно форсировать.

— Можно, — согласился Максим. — Но сначала отработаем этот. Надёжность важнее скорости. Война — это не гонки.

Они проговорили ещё час. Кошкин записывал, кивал, иногда спорил. Морозов чертил наброски прямо на полу мелом. Максим чувствовал, как дело движется. С такими помощниками можно свернуть горы. Хотя какие они помощники, это он тут помощник, укравший их танк.

Звонок Ежова звучал в ушах ещё несколько дней. Максим ловил себя на том, что вздрагивает от каждого телефонного звонка, и злился на себя за это. Страх — плохой советчик. Особенно когда страна готовится к войне, а враги не дремлют ни за границей, ни внутри.

Завод жил своей жизнью. Гудели станки, перекликались рабочие, пахло маслом и металлом. Максим старался не думать о Кремле. Теперь его мир сузился до цехов, чертежей и людей, которые верили ему.

Особого внимания требовал цех «К» — сердце секретной программы. Лангемак и Костиков, два инженера-артиллериста, которых Максим вытащил из Москвы, работали как одержимые. Но время поджимало. Нужен был не просто лабораторный образец, а боевая машина, которую можно поставить на шасси и отправить на фронт — когда придёт час. И таких нужно огромное количество.

Максим решил взять руководство процессом на себя. Он не был артиллеристом, но память будущего услужливо подсказывала детали: форма снаряда, тип пороха, конструкция направляющих. Всё это нужно было аккуратно, не вызывая подозрений, передать инженерам.

Он появился в цехе «К» на рассвете. Лангемак и Костиков уже были на месте — не спали, пили крепкий чай, склонившись над чертежами.

— Товарищ Егоров, — Лангемак поднял голову, устало улыбнулся. — Вы рано.

— А вы не ложились, — заметил Максим, присаживаясь на табурет. — Докладывайте.

Костиков отодвинул кружку и развернул чертёж.

— Вот, — сказал он, показывая на длинные направляющие. — Пусковая установка на шасси грузовика ЗИС. Шестнадцать направляющих, два ряда по восемь. Снаряды калибром 132 миллиметра.

— Где сейчас снаряды?

Лангемак повёл его в дальний угол цеха, где на деревянных стеллажах лежали длинные металлические «сигары» — первые опытные образцы реактивных снарядов.

— Вес двадцать три килограмма, — начал перечислять Костиков, загибая пальцы. — Длина полтора метра. Взрывчатка — тротил. Двигатель — пороховая шашка. Дальность — пока пять километров, но будем увеличивать.

— Пока, — перебил Максим. — Вы летали уже?

— Нет. Ждём вашего разрешения.

Максим задумался. Полигон рядом с заводом отпадал — слишком шумно, слишком много любопытных глаз. Ежов и его люди могли узнать. Но тайга — надёжное место.

— Сегодня ночью выезжаем, — сказал он. — На то же место, что и в прошлый раз. Подготовьте три снаряда и пусковую. Я сам поеду.

— Товарищ Егоров, рискованно, — возразил Лангемак. — Если что-то пойдёт не так…

— Если не поедем, ничего и не пойдёт, — отрезал Максим. — Готовьтесь.

Весь день в цехе «К» кипела работа. Максим лично проверял каждый снаряд, каждую сварку на направляющих. Он требовал от инженеров точности до миллиметра.

— Здесь люфт, — сказал он, ткнув пальцем в крепление направляющей. — Переделать. Если снаряд пойдёт юзом, он не попадёт в цель.

— Успеем к ночи? — спросил Костиков.

— Должны.

Лангемак, молчаливый и хмурый, возился с пороховыми шашками. Он был теоретиком, лучше всех знал химию, но руками работал хуже. Костиков, наоборот, был практиком — мог починить любой механизм, но в формулах плавал.

Максим использовал их как две половинки одного целого. Он знал, что в будущем именно эти двое создадут «Катюшу». Но сейчас, в этом самом году, им требовалась помощь. И он её давал — осторожно, не перехваливая, не говоря лишнего.

— Увеличьте зазор между соплом и стабилизатором, — посоветовал он, глядя в чертёж. — На один миллиметр. Иначе снаряд будет кувыркаться.

— Откуда вы знаете? — в который раз спросил Лангемак.

— Чувствую, — усмехнулся Максим. — Инженерная интуиция. Зачем они меня каждый раз об этом спрашивают, подумал Максим, ведь ответ каждый раз один и тот же.

К вечеру всё было готово. Три снаряда, пусковая установка, два грузовика. Максим приказал заправить машины под завязку, взять с собой ящик с инструментами, канистры с водой и хлеб. Не знаю зачем, но лишним не будет. Выехать решили в полночь, когда луна скроется за тучи.

Выйдя из цеха, Максим столкнулся с Бергом.

— Куда собрался? — спросил тот.

— Проводить испытания. Секретно. Ты остаёшься за главного.

— А если Ежов приедет?

— Не приедет. Он уже был, точнее его люди. Но на всякий случай запри цех «К» и никого не пускай. Моё распоряжение. Если что пеняй на меня.

Берг кивнул. Он уже привык, что Максим говорит загадками, но доверял ему.

— Смотри не подорвись там, сказал он на прощание.

Максим хлопнул его по плечу и забрался в кабину головного грузовика.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Идеально для тайных дел. Колонна из двух машин и одного прицепа с пусковой установкой двигалась по просёлку. Максим сидел рядом с Костиковым, который вёл машину.

— Там, впереди, будет сворот, показал Максим. — Налево. Лесная дорога.

— Откуда знаете? — спросил Костиков.

— Изучал карты. Там старый лесовозный тракт. Никто не ездит.

Они свернули. Дорога стала хуже — ухабы, корни, лужи. Грузовик трясло, и Максим молился, чтобы снаряды не повредились.

Через час лес расступился. Они выехали на поляну, окружённую высокими соснами. В центре — ровное место, где можно развернуть пусковую.

— Здесь, — сказал Максим.

Машины остановились. Люди вышли, включили фары, чтобы осветить поляну.

— Разгружайте пусковую.

Операторы, четверо молодых парней из заводских испытателей, быстро установили направляющие, проверили крепления, подсоединили провода к аккумулятору.

— Заряжайте.

Первый снаряд вставили в направляющую. Второй, третий. Похоже на музыкальный инструмент — длинные трубы, устремлённые в небо.

— Все отошли в укрытие! — скомандовал Максим.

Люди бросились за грузовики. Лангемак и Костиков замерли у пульта управления.

— Проверка цепи, — доложил Лангемак. — Контакты в норме.

— Пуск.

Лангемак нажал кнопку. Секунда тишины — и земля вздрогнула. Оглушительный вой разорвал ночную тишину. Сноп пламени вырвался из направляющих, и первый снаряд сорвался в полёт. За ним — второй, третий. Через секунду — огненные хвосты ушли в небо, оставляя за собой дымные дуги.

Максим смотрел на них, затаив дыхание. Это было красиво и страшно. Красиво — потому что работало. Страшно — потому что это оружие. Но другого выхода нет.

Через несколько секунд вдали — за пять километров, если верить расчётам — взметнулось зарево. Снаряды упали в лесной чаще. Гул донёсся приглушённо.

— Попадание! — закричал Костиков, подпрыгивая от радости.

Люди загалдели, захлопали. Лангемак вытер пот со лба и посмотрел на Максима.

— Что скажете, товарищ Егоров?

Максим не торопился радоваться. Он подошёл к пусковой, осмотрел направляющие, понюхал стволы — пахло порохом и горелым металлом.

— Снаряды ушли, — сказал он. — Куда — мы не знаем. Нужно замерить кучность. Кто поедет на место падения?

— Я, — вызвался Костиков. — И двое ребят.

— Берите фонари, рулетку, компас. Через час доложите.

Костиков и двое испытателей сели в грузовик и уехали в ночь. Максим сел на пенёк, прикурил папиросу (он не курил, но в такие моменты папироса помогала унять дрожь в руках). Лангемак присел рядом.

— Вы молодец, товарищ Егоров, — сказал он тихо. — Без вас мы бы завязли в расчётах на полгода.

— Ваша идея, — возразил Максим. — Моё дело — помочь деньгами и ресурсами.

— Не только. Ваши советы… они точные. Словно вы уже всё это видели.

Максим взглянул на него. Лангемак был умным, догадливым. С ним нужно держать ухо востро.

— Видел, — сказал Максим. — Во сне. Читайте Менделеева — гениальные таблицы тоже пришли ему во сне. Иногда подсознание работает лучше сознания.

Лангемак кивнул, но по глазам было видно — не поверил. Но спорить не стал.

Через час вернулся Костиков, грязный, взмыленный, но счастливый.

— Есть, товарищ Егоров! — доложил он. — Все три снаряда легли в радиусе пятидесяти метров. Кучность — отличная!

— А что с воронками? — спросил Максим. — Глубина, диаметр?

— Метр на метр, примерно, три таких воронки. Земля взрыта. Деревья повалены. Если бы там были солдаты…

Он не договорил. Все и так поняли.

— Замечательно, — сказал Максим. — Теперь нужна серия из десяти испытаний. С разными дистанциями, разными углами. И надо делать бронебойные версии, зажигательные, дымовые, может еще какие сами придумаете. Задача на будущее.

— А сегодня? — спросил Лангемак.

— Сегодня — домой. Спать. Завтра с утра — план-график на моём столе.

Колонна двинулась обратно уже под утро. Максим опять сидел с Костиковым, который вёл машину осторожно, объезжая ухабы.

— Товарищ Егоров, — спросил Костиков, не глядя на него. — А вам не кажется, что мы опоздали? Гитлер, поговаривают уже вооружается, а у нас только первые испытания.

— Кажется, — признался Максим. — Но лучше поздно, чем никогда. И потом — мы не одни. В других цехах делают танки. «Катюша» — это лишь часть большой машины.

— А вы верите, что мы победим, если будет война?

— Верю. Потому что у нас есть вы, Лангемак, Кошкин, Морозов. И потому что мы не воюем, а строим. А они — разрушают. Разрушить легче, но выиграть войну таким способом нельзя.

Костиков кивнул и сосредоточился на дороге. Максим смотрел в окно на проплывающие силуэты деревьев. Где-то там, вдали, уже вставало солнце. Новый день начинался.

Вернувшись на завод, Максим не пошёл домой. Он зашёл в цех «К», проверил, как упакованы оставшиеся снаряды, поговорил с охраной. Потом заглянул в танковый цех, где Кошкин и Морозов уже начинали смену.

— Ночью летали? — спросил Кошкин, хитро прищурившись. — Слышали гул.

— Не обращайте внимания, — отмахнулся Максим. — Секретные работы.

— Знаю, — Кошкин вздохнул. — Мы тоже кое-что готовим. Новая ходовая — на полигоне показала отличные результаты. Только вот с пушкой заминка.

— Семьдесят шесть? Максим ранее уверенно заверил, что будет 85, но не тут то было.

— Да. Грабин говорит, сможет дать длинноствольную только через год. А нам нужно сейчас.

Максим задумался. Он знал, что в будущем пушка Ф-34 появится только к 1940-му. Но если подтолкнуть процесс…

— Напишите ему. Скажите, что я прошу ускориться. И добавим финансирования, я лично попрошу товарища Сталина, Максим ковырял связями со Сталиным, при каждой возможности, чтобы в него больше верили. И пусть приезжает в Красноярск — посмотрит на наши танки своими глазами.

— Думаете, поможет?

— Должно.

Максим оставил Кошкина и пошёл к себе в кабинет. Там его ждал Петров.

— Егоров, — сказал он. — Есть новости. Из Москвы — добрые.

— Какие?

— Сталин подписал распоряжение о расширении завода. Выделяют дополнительные земли, технику, людей. Нам разрешили строить четвёртый цех.

Максим усмехнулся.

— Значит, верят.

— Видимо. Но Ежов всё равно будет мешать. Будьте осторожнее.

— Я всегда осторожен.

Петров ушёл, а Максим сел за стол, развернул чертежи «Катюши». Он помнил, что в будущем эти машины называли «органами» за их звук. И что немцы их боялись до паники. Но сейчас, в этом году, всё было только в начале.

Нужно было сделать три вещи: увеличить кучность, ускорить перезарядку и защитить расчёт от осколков. Он набросал на листе несколько идей: щиты на пусковую, более прочные направляющие, унификацию снарядов.

Следующие две недели прошли в бешеном ритме. Каждую ночь — выезд на полигон. Днём — анализ результатов, доработка чертежей, совещания. Люди устали, но энтузиазм не спадал. Даже особая рота охраны, приставленная Сталиным, стала лояльнее — они видели, что Егоров не ворует, не саботирует, а пашет за троих.

Однажды ночью, после очередных испытаний, Максим сидел на крыльце склада и смотрел на звёзды. Рядом присел Костиков.

— Товарищ Егоров, можно вопрос?

— Валяй.

— Вы из будущего?

Максим замер. Сказать правду? Слишком рискованно. Сказать «нет» — тоже плохо.

— А ты как думаешь? — спросил он.

— Думаю, да. Слишком много знаете, слишком точно предсказываете. Не бывает такого чутья.

— Бывает, — тихо сказал Максим. — Но ты прав. Только никому. Даже Лангемаку. Не говори, что я прилетел с другой планеты, с будущего и посмеялся.

— Шутите значит?

— Да, шучу, но знаю, что ты не предашь.

Костиков кивнул, помолчал, а потом спросил:

— А мы победим в войне?

— Победим. Но цена будет огромной. Поэтому я здесь. Чтобы цена стала меньше.

— Понятно, — Костиков поднялся, отряхнул брюки. — А «Катюши» помогут?

— Очень. Они будут кошмаром для врага. Всех поджарят и посмеялся.

Костиков ушёл, а Максим остался один. Вдалеке, за лесом, снова взвыли моторы — колонна возвращалась на базу. Ночь заканчивалась. Начинался новый день.

Лето шло к середине, а с ним и новые заботы. Максим метался между цехами, как загнанный зверь, которого скоро пристрелят, но одна мысль не давала ему покоя, а именно, что Наталья беременна. Второй ребёнок, который пока только у нее в животе. А они даже не расписаны.

В его времени штамп в паспорте не имел большого значения, но здесь, в 1936 году, всё было иначе. Без официального брака Наталья не получит паёк, если вдруг он пропадёт. Не сможет оформить детей. Да и в случае его ареста, а этот Ежов все никак не унимался, Наталья останется беззащитной.

Максим решил, что пора. Свадьбу играть не царскую, скромно, только свои, самые близкие. Но предложение должно быть красивым. Наталья заслужила настоящий праздник, а не штамп в очереди.

Он выбрал вечер после тяжёлого дня в цехе. Наталья хлопотала и бегала по кухне, пахло пирогами. Ванятка играл на полу с деревянной машинкой, которую Максим однажды выстругал ночью.

Максим вымыл руки, подошёл к ней сзади, обнял, нежно — нежно.

— Наташа.

— М? — она повернула голову, улыбнулась.

— Выходи за меня.

Она замерла. Ложка выпала из рук, звякнула громко об пол.

— Ты… ты чего? — прошептала она.

— Серьёзно. Выходи за меня замуж. Официально. В загс. Чтобы всё по людски, по человечески.

Она повернулась к нему, глаза влажные.

— Максим… а ты не шутишь?

— Никогда не был более серьёзнее.

Он достал из кармана колечко — простое, серебряное, купленное на рынке. Дорогих не было, да и не нужно.

— Вот. Пока скромное. Но я тебе куплю лучше, когда разбогатею.

Наталья заплакала. В голос.

— Ты с ума сошёл, — сквозь слёзы выговорила она. — Куда нам свадьбу? Денег нет, времени нет…

— А мы и не будем пышную. Распишемся, посидим с близкими. У меня Берг, Воронцов, Громов, Кошкина с женой — пригласим. Ты — кого захочешь, сама решишь.

— А когда?

— Двадцать пятого ноября. Это суббота, будут выходные. Отпрошусь у Петрова.

— Ты уверен?

— Уверен.

Она бросилась ему на шею, обхватила руками, а Ванятка подбежал с вопросом:

— Мам, а чего ты плачешь? Папа обидел?

— Нет, сынок, — ответил Максим, подхватывая его на руки. — Папа сделал предложение. Папа теперь будет нашим навсегда.

— Ура! — закричал мальчик, хотя не очень понимал, что произошло.

Так и стояли они втроём, посреди кухни, а за окном начинался новый день.

На следующий день Максим отправился в цех к Кошкину и Морозову. Работа все шла над танком. Но Максим знал, что этого мало. Немцы не дремлют. Гитлер бросит все силы на создание бронемашин с пушками, способных пробивать наклонную броню. А все потому, что Максим не выдержал и так опрометчиво проехал по всей нашей необъятной стране. Нужен ответ, но кроме более мощной пушки, и усиленной башни ничего больше в голову не приходило, сегодняшняя советская промышленность ничего дать не может.

Он застал Кошкина склонившимся над чертежами новой башни. Морозов стоял рядом, указывал на лист.

— Михаил Ильич, — окликнул Максим. — Есть разговор.

Кошкин поднял голову, устало улыбнулся.

— Заходите, товарищ Егоров.

Максим подошёл к столу, положил свою папку с набросками.

— Смотрите. Это чертежи про которые я вам ранее говорил.

Стоит отметить, что причина по которой Максим сразу не чертил схему 85 модели танка, ещё тогда когда начинал только с ним работу, проста как никогда. Танк должен пройти эволюцию на глазах людей. Пусть тогда немцы знают про одну версию танка, а мы подготовим новую, более совершенную.

— Восемьдесят пять? Мы же уже поняли, что такой пушки ещё нет, — удивился Морозов.

Нам хоть как нужна эта пушка, сказал Максим. Только с ней на расстоянии в полтора километра будем щелкать их как орешки.

Кошкин взял лист, внимательно изучил.

— Тяжёлая башня. Очень тяжелая. Придётся усиливать погон. И подвеску. И двигатель.

— Да, — кивнул Максим. — Запас прочности. Если мы заложим сейчас, через год не придётся ломать и строить новое, строим с запасом.

Кошкин отложил чертежи, покрутил в руках карандаш.

— Знаете, Егоров, вы странный человек. Откуда вы знаете, что через год понадобится? Может, войны и не будет?

— Будет, Михаил Ильич. Я в этом уверен. Как и в том, что наш танк должен быть лучшим. А если войны и не будет, то это благодаря нашим с вами разработкам. Если немцы увидят мощь нашего оружия, то может и не пойдут на нас и миллионы жизней будут спасены, но Максим в этом крайне сомневался.

— Допустим. — Кошкин вздохнул. — Но ресурсы. Где взять металл, станки, людей? Вы и так загрузили завод под завязку.

— Выпишем. Сталин дал добро. И Ежов, как ни крути, пока не мешает. Точнее пытается мешать, но товарищ Сталин ему не даст.

Морозов хмыкнул.

— А вы не боитесь Ежова, товарищ Егоров?

— Боюсь, — честно ответил Максим. — Но ещё больше боюсь, что наши солдаты будут гибнуть из-за того, что мы не успели. Так что работаем.

Они проговорили до вечера. Кошкин делал пометки, Морозов чертил новые эскизы. Максим выкладывал идеи — аккуратно, не напрямую, словно подсказывая:

— Башню можно литой, с усиленной маской. Пушку — длинноствольную, с дульным тормозом. Боекомплект — хотя бы пятьдесят снарядов.

— Места мало, — возразил Кошкин.

— Значит, надо расширить. Или сделать укладку по-другому.

К полуночи у них был готов первый набросок. Максим устало потёр глаза.

— Хорошо. Завтра продолжим. А сейчас — спать.

Кошкин и Морозов собрали чертежи, заперли в сейф.

— Егоров, — окликнул Кошкин уже в дверях. — А вы правда женитесь?

— Правда. Двадцать пятого ноября. Приходите с женой.

— Придём, — улыбнулся Кошкин. — Обязательно.

Максим вышел на улицу. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то вдалеке гудел завод — не затихал ни на минуту.

Он подумал о Наталье, о будущем ребёнке, о Т-34–85, о «Катюшах». Столько дел, а времени кот наплакал. Но он справится. Должен. У него нет другого выхода.

Дома его ждал ужин, несмотря на ночь. Наталья, как всегда, накрыла на стол.

— Ну что, — спросила она, — надумал, когда в загс?

— Двадцать пятого ноября. Суббота.

— А приглашения? Гости?

— Обойдёмся без писем. Скажем на словах. Берг, Громов, Воронцов, Кошкин с женой. Федотыча позовём. И всё.

— А Дорофеич?

— Дорофеич стар, ему тяжело ехать. Но я съезжу, предупрежу. Он поймёт.Может с ним вместе прямо у него посидит потом.

Наталья вздохнула, прижалась к нему.

— Я так счастлива, Максим. Даже не верится.

— Верь, — он поцеловал её в макушку. — Верь и жди.

В ту ночь он долго не спал. Смотрел в потолок и прокручивал планы. До войны оставалось мало времени. А впереди еще японцы, финны, как раз сможем испытать новое оружие в боевых условиях, или не испытывать и сохранить в секрете. или испытать первые версии со слабой пушкой… Нужно успеть. И он успеет.

А утром его ждал новый вызов: из Москвы пришла телеграмма от Ежова. «Прибуду с проверкой лично. Готовьте документы».

Максим сжал бумагу в кулаке. Игра продолжалась. Но Максим уже готов и не к такому. Если вдруг что, то поеду сам к Сталину, скажу, что Ежов мешает развитию страны, не предатель ли он случаем.

Расправив смятую телеграмму Ежова и положив ее на стол, как приговор, Максим перечитал её несколько раз, но строчки не менялись: «Прибуду с проверкой лично. Готовьте документы». Ни даты, ни намёка на цель. Только холодное, властное «ждите». Максим убрал бумагу в сейф, запер его на ключ и вышел из кабинета.

В коридоре было пусто — рабочие уже разошлись по цехам, вечерняя смена ещё не началась. Тишина давила на уши после дневного гула. Максим прошёл мимо охраны, кивнул часовым и вышел на заводской двор. Лето клонилось к августу. Солнце ещё пригревало, но вечерами уже чувствовалась лёгкая прохлада — предвестница сибирской осени, в Красноярске всегда так. Август по вечерам уже как осень. Максим постоял у крыльца, глядя на трубы ТЭЦ, которые дымили ровно, спокойно, как и положено работающей станции. Завод жил своей жизнью, независимо от того, кто там в Москве строил козни, Ежов или кто-то другой. В большой стране засранцев всегда хватало.

Он не боялся Ежова. Вернее, боялся, но страх этот был глухим, притуплённым ежедневной работой. Страшнее было другое: что Ежов своими проверками остановит производство, выдернет ключевых инженеров, затормозит «Катюши» и новый танк. Время работало против них. Каждый месяц промедления отдалял победу и приближал войну. Максим достал папиросу, закурил — привычка, которая появилась сама собой в последние недели, когда нервы натянулись до предела. Дым горчил, но помогал сосредоточиться.

Он знал, что нужно делать. Спрятать самое ценное, отвлечь внимание на второстепенное, и главное не дать Ежову повода для ареста. Особый корпус охраны, присланный Сталиным, уже заступил на посты. Черные машины с людьми в штатском дежурили у ворот, проверяли документы, следили за порядком. Это было и облегчением, и напоминанием, что за ним следят, его берегут как ресурс. Но ресурс всегда расходуют, когда он становится ненужным. Всякое бывает.

Максим затушил папиросу о кирпичный угол здания и направился в цех «К». Внутри было темно и прохладно. Лангемак и Костиков ушли отдыхать после ночных испытаний. Они теперь работали в таком же бешеном ритме, как и Максим. Направляющие на стеллажах ещё хранили запах пороха. Максим обошёл пусковую установку, проверил крепления, провёл пальцем по сварным швам. Хорошо сделано. Надёжно. Мои работники уже давно не дают брак как на других заводах. Все прекрасно понимают, что я заставлю все переделывать. За две недели они отстреляли три серии, скорректировали баллистику, добились кучности в тридцать метров. Это был успех. Несомненно успех.

Но успех нельзя показывать. Чем меньше знают о «Катюшах», тем дольше они останутся сюрпризом для врага. Ежов не должен узнать. Никто не должен. Максим приказал законсервировать цех перед приездом проверки — убрать снаряды, спрятать чертежи, замаскировать пусковую под обычный грузовик. Лангемак и Костиков уедут на несколько дней в командировку в другой город. Формально для обмена опытом. На самом деле чтобы их не допрашивали. И они не рассказали о секретном перспективном оружии.

Вернувшись в кабинет, Максим сел за стол и начал писать отчёт для Москвы. Обычный, производственный о выполнении плана по Т-34, о новых цехах, о ТЭЦ. Ни слова о «Катюшах». Ни слова о трудностях с кадрами или оборудованием. Только сухие цифры и факты, подчищенные и причёсанные так, чтобы не вызывать подозрений. Такая отчётность была его главным оружием в бюрократической войне. Чем скучнее, тем безопаснее.

Он работал до полуночи, пока не заболели глаза. Встал, потянулся, подошёл к окну. За заводской оградой горели огни рабочего посёлка. Где-то там, в маленькой комнатке, спала Наталья, положив руку на живот. Ванятка видел сны про новые машинки и большие танки. Всё это надо было защитить. Не только от внешнего врага, но и от внутренних склок, от нехорошего Ежова.

Максим решил не возвращаться домой, заночует в кабинете, на старом диване, который когда-то притащил Громов, сказав: «Начальнику тоже отдыхать надо». С тех пор диван служил ему и постелью, и местом для раздумий. Сегодня он пригодился как убежище. Утром, с первыми петухами, Максим будет уже в цехе, проверит каждый узел, каждую деталь. Никакой Ежов не застанет его врасплох.

Он лёг, накрылся шинелью, но сон не шёл. Мысли текли, как тягучий сибирский мёд. Ежов, Сталин, танки, «Катюши», Наталья, свадьба, новый ребёнок. Всё сплелось в тугой узел, который можно было разрубить только одним — работой. Работой до изнеможения, до потрескавшихся губ, до дрожи в коленях. Только так можно было оправдать доверие, что ему оказали, и обмануть надежды, что на него возлагали.

Когда за окном настал рассвет, Максим встал, умылся из рукомойника, привёл себя в порядок. Побрился старым опасным лезвием, порезался в двух местах, но не обратил внимания. Мелкие раны заживают быстро, куда быстрее, чем шрамы от больших ударов. Сегодня он ждал гостей. Или, точнее, непрошенных соглядатаев. И был готов.

В десять утра у ворот завода остановились три черные машины. Из них вышли люди в штатском, и только по выправке, да по холодным, цепким глазам можно было угадать в них оперативников. Они не смотрели по сторонам, не переговаривались, всё делали четко, как по команде. Последним, не спеша, из центральной «эмки» выбрался сам Ежов — невысокий, плотный, в ладно скроенном пальто, которое выдавало особый статус. Он обвел взглядом заводские корпуса, трубы ТЭЦ, колонну рабочих, которые как раз направлялись на смену. Лицо его ничего не выражало, только глаза работали, запоминая каждую деталь.

Максим встретил его у крыльца, как и положено начальнику. Небрежно, но почтительно. Поздоровался сухо, пригласил в кабинет. Ежов прошёл внутрь, за ним четверо помощников. Разместились, не спрашивая разрешения, сели на стулья, которые Максим заранее приготовил. Никаких лишних вещей на столе, никаких бумаг, только чистая скатерть и стакан воды.

— Товарищ Егоров, начал Ежов, не глядя на Максима, изучая люстру на потолке, я прибыл, чтобы лично убедиться в эффективности использования государственных средств на вашем предприятии. Есть сведения, что некоторые инженеры злоупотребляют служебным положением. Мне нужно тщательно проверить поступившую информацию.

— Добро пожаловать, товарищ нарком, ответил Максим ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Мы готовы показать всё, что не засекречено. А что засекречено покажем с разрешения товарища Сталина.

Ежов усмехнулся краешком губ.

— Засекречено, это хорошо. Но иногда грифы мешают правде. Вы не находите?

Максим не ответил. Он уже понял, что Ежов приехал не проверять, а искать. Искать то, чего нет, или то, что можно выдать за нарушение, либо вообще его придумать, подбросить улики. Нужно было вести себя спокойно, не поддаваться на провокации, не давать лишних объяснений. Лучший ответ это молчание и работа.

Осмотр начался с главного цеха, где собирали Т-34. Ежов ходил между станками, щупал металл, заглядывал в чертежи, которые Максим заранее разложил на видных местах. Задавал вопросы рабочим вкрадчиво, почти ласково, словно пытался завоевать их доверие. Максим шел следом, не мешал, но и не отходил ни на шаг. Когда один из рабочих начал рассказывать про переработки и ночные смены, Максим мягко перебил его:

— Товарищ работает с большим энтузиазмом. За что ему объявлена благодарность. План перевыполняется на пятнадцать процентов, люди получают премии. Все молодцы, работаем на благо Родины или вы против товарищ Ежов?

Ежов промолчал, но в глазах мелькнуло недовольство. Максим понял: он перебил вовремя. Нельзя давать людям говорить правду, правда сейчас была на стороне завода, но Ежов мог вывернуть её наизнанку, представить как халатность или приписки, либо еще что-то.

Цех «К» они, конечно, не смотрели. Максим уверенно сказал, что там идёт плановая замена оборудования, и вход опасен для жизни. Ежов не настаивал, видимо, решил, что успеется. Его люди уже пошарили по углам, пока Максим отвлёкся на разговор. Ничего не нашли. Снаряды были вывезены, чертежи спрятаны в сейфах, пусковая установка маскировалась под списанный грузовик под брезентом.

К вечеру Ежов уехал, оставив после себя тяжёлый, липкий осадок. Максим стоял у окна и смотрел, как чёрные машины одна за другой скрываются за воротами. На душе было мерзко, но он знал, это не последняя проверка. Ежов вернётся. Или пришлет других. До ноября, до свадьбы, нужно было продержаться, не дать слабины. А там новая надежда, новая жизнь.

Вечером Максим наконец добрался до дома. Наталья уже спала, утомлённая беременностью, она ложилась рано, иногда не дожидаясь ужина. Ванятка тоже сопел в своей комнате, раскинувшись на кровати, как маленькая морская звездочка. Максим постоял над ними, слушая ровное дыхание, и вдруг почувствовал, как напряжение отпускает. Дома, среди своих, можно было выдохнуть. Здесь не нужно было играть роль начальника, героя, спасителя. Здесь он был просто Максимом, простой инженер с завода.

Он лёг на диван, накрылся пледом и уснул почти мгновенно, без снов, без страхов, просто глубоким, животным сном человека, который выложился до конца и заслужил отдых. За окном занимался новый день. Этот год продолжался, и впереди были ещё месяцы работы, сомнений, маленьких побед и больших надежд.

Август догорал, как папироса в пальцах курильщика, быстро и безвозвратно. Максим считал дни до свадьбы, но работа не оставляла времени на мечты. Цеха гудели, станки стучали, люди, его люди вкалывали в три смены, и всё это напоминало огромный часовой механизм, где каждая шестерёнка должна была лечь точно в паз. Но механизмы, даже самые надёжные, иногда ломаются или дают сбой.

Случилось это под утро, когда Максим всего час назад отключился на диване в кабинете. Телефонный звонок разорвал тишину, как выстрел. Он схватил трубку, не глядя.

— Егоров, — голос Петрова был хриплым, словно начальник сам только что вскочил с постели. — На ТЭЦ авария. Котёл второго контура рванул. Пар идёт, люди эвакуированы. Нужен ты. Срочно.

Максим сполоснул лицо, накинул китель и выбежал из кабинета. На улице ещё царил предрассветный сумрак, но над котельной уже висело зарево, не пожара, а пара, подсвеченного прожекторами. В воздухе пахло гарью и химией. Он почти бежал к месту аварии, перепрыгивая через рельсы и кабельные канавки.

Толпа рабочих и инженеров стояла у ворот ТЭЦ. Кто-то курил, кто-то шептался, кто-то просто смотрел вверх, на клубы белого пара, валившие из выбитого окна. Главный инженер ТЭЦ, пожилой, с седыми усами, встретил Максима растерянным взглядом.

— Товарищ Егоров, беда. Кажется, труба лопнула в экономайзере. Второй контур встал, давление упало. Если не запустим в течение суток, завод встанет.

— Параметры воды? — спросил Максим, уже входя в помещение, где было жарко и влажно.

— Химичили по норме, — заикнулся инженер. — Но котёл старый, харьковский, отгрузил ещё в 1932-м.

Максим осмотрел место прорыва. Труба лопнула в самом неудобном месте — у стены, в углу, где даже подлезть было трудно. Температура внутри превышала сто градусов, пар обжигал лицо, но он, не раздумывая, скинул китель и полез в проём.

— Товарищ Егоров! — закричал инженер. — Туда нельзя, там же горячо!

— А вы дайте сухой пар в обвод, — скомандовал Максим, не оборачиваясь. — И тащите сварочный аппарат. Сейчас.

Рабочие замерли, глядя, как главный инженер завода лезет в аварийный отсек, где ещё не остыли трубы. Но Максим уже был внутри. Он знал, что нужно делать: перекрыть вентили, сбросить давление, найти место разрыва. Руки горели, воздух обжигал горло, но он стиснул зубы и пополз дальше, ориентируясь на звук шипения.

Через пятнадцать минут, показавшихся вечностью, он выбрался наружу — весь мокрый, красный, как рак, но с улыбкой на лице.

— Нашёл. Течь в сварочном шве. Трещина сантиметров пять. Заряжайте аппарат, я заварю.

— Да вы что, товарищ Егоров! — взмолился главный инженер. — Вы начальник, вам нельзя!

— А кому можно? — спокойно ответил Максим, надевая сварочную маску. — Вы стары, ваши молодые специалисты неопытны. А я делал это в прошлой жизни, когда жил на другой планете. Давайте, не мешайте.

Сварка заняла около часа. Максим работал в полумраке, под шипение пара и стук сердец. Руки его не дрожали, движения были точными и уверенными, сказалась многолетняя привычка к паяльнику и станкам. Когда шов был готов, он приказал запустить котёл и наблюдать за манометрами.

Ждали молча, всей толпой. Минуту, две, пять. Давление росло, но из-под новых швов не сочилось ни капли. Главный инженер перекрестился — наверное, по привычке, хотя в советское время это было не принято.

— Держит, выдохнул он.

— Держит, товарищ Егоров!

Люди захлопали. Кто-то засвистел, кто-то кинулся обнимать Максима, но он только махнул рукой, прося тишины.

— Не мне аплодисменты. Работаем дальше. Но этот котёл нужно менять. Напишите в Москву, требуйте новый. Не дадут — я позвоню Сталину. А пока разберитесь, почему треснул шов. Может, металл плохой, может, режимы нарушали.

Он вышел на свежий воздух и только тут почувствовал, как болят руки. Волдыри, покраснения, кожа на ладонях слезла местами, но терпимо. Ничего, заживёт. Не первая такая работа.

Весть об аварии на ТЭЦ и его поступке быстро разнеслась по заводу. Рабочие шептались, что Егоров настоящий инженер, не боится испачкать руки и рискнуть собой. Даже особая рота охраны, приставленная Сталиным, смотрела на него с уважением, такие начальники встречаются нечасто.

Однако были и те, кто увидел в этом слабость. В тот же день в кабинете Максима появился незнакомый человек, высокий, худой, с глазами-щёлочками. Он представился новым заместителем Ежова по Красноярскому краю и потребовал допуск во все цеха, включая «К».

— Товарищ Егоров, начал он скрипучим голосом, ваша героическая ликвидация аварии не снимает с нас обязанности проверить, как расходуются бюджетные средства.

— Проверяйте, устало ответил Максим. Но цех «К» под личным контролем товарища Сталина. Я дам вам список людей, с кем можно поговорить. Остальные работают, не отвлекайте их.

Новый заместитель поморщился, но спорить не стал. Ушёл, не попрощавшись, оставив после себя неприятный запах, словно испортил воздух. Максим понимал, что это только начало. Ежов прислал цепного пса, который будет рыть под него, искать любую зацепку. Но пока завод работал, пока горели огни, пока ездили грузовики с деталями, он чувствовал себя уверенно.

Вечером он, как обычно, пришёл домой поздно. Наталья не спала, сидела на кухне, пришивала пуговицу к куртке Ванятки.

— Говорят, ты сегодня на ТЭЦ геройствовал, сказала она, не поднимая головы.

— Кто сказал?

— Берг забегал, попросил передать, чтобы ты поберёг себя. И телогрейку твою принёс, вся мокрая, в масле. Я постирала.

Максим присел рядом, взял её руку.

— Наташ, я не герой. Просто работа такая. Если завод встанет, мы все останемся без хлеба. А вы без жениха.

— Ты лучше живой жених, чем герой без рук, строго сказала она, откладывая иголку. Не лезь больше в пекло. У нас скоро свадьба, а потом ребёнок. Мне нужен ты, а не твоя репутация.

— Обещаю, что буду осторожнее, он поцеловал её в висок, чувствуя горьковатый запах волос — дым, пот, жизнь.

Ванятка уже спал, раскинувшись на кровати, как маленький морской звёздочка. Максим прикрыл его одеялом, постоял, слушая дыхание сына, и вернулся на кухню. Наталья налила ему чай, положила горбушку хлеба с маслом.

— Максим, начала она тихо, а ты не боишься, что Ежов тебя сживёт со свету?

— Боюсь, честно ответил он. Но у меня есть вы, есть товарищ Сталин, есть работа. Пока мы нужны стране, нас не тронут.

— А после? она подняла на него влажные глаза.

— Не думай о плохом. Давай лучше придумаем, что подарим гостям на свадьбе.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и разговор перешёл на приятные мелочи: какие пироги испечь, кого посадить рядом, где взять белое платье. Максим слушал, кивал, предлагал и впервые за долгое время ему стало легко. Среди бытовых хлопот, среди теста и фартуков отступала тень Ежова, исчезала тревога за будущее. Оставалось только здесь и сейчас: тёплая кухня, пахнущая пирогами, синеватый свет лампы, голос любимой женщины.

Когда Наталья ушла спать, Максим ещё посидел у окна. Смотрел на огни завода, на дым из труб, на звёзды, которые в Красноярске были ярче, чем в любой мировой столице. Он думал о том, что через три месяца они с Натальей станут мужем и женой, а ещё через несколько — родителями. И это, наверное, главное, что он успел сделать за свою странную вторую жизнь. Не танки, не «Катюши», не чертежи, а семья, та самая тихая гавань, в которой можно переждать любую бурю.

А буря уже собиралась на горизонте. Год близился к концу, и Максим знал — следующий будет самым страшным годом его жизни. Но об этом он предпочитал не думать, по крайней мере, сегодня. Сегодня он просто сидел на кухне, пил остывший чай и слушал, как за стенкой посапывают его дети — один уже настоящий, другой ещё не родившийся. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.

Сентябрь в Красноярск пришел внезапно, с первыми заморозками, с низким хмурым небом, с ветром, который гулял по заводским корпусам, завывая в трубах, как предчувствие беды. Максим не любил этот месяц. В прошлой жизни сентябрь ассоциировался с началом учебного года, с желтеющими листьями, с запахом новых тетрадей. Здесь, в этом году, он чувствовал только тревогу, которая с каждым днём становилась всё острее, словно нож, который точат прямо у виска.

После аварии на ТЭЦ завод работал в авральном режиме. Новый котёл ещё не привезли, старый дышит еле-еле, но держится. Люди устали, но держатся. Максим почти не спал, перехватывал еду на ходу, отвечал на звонки, ездил на полигоны, проверял чертежи. Берг, его верный помощник, стал тенью, появлялся с блокнотом, записывал распоряжения, исчезал, чтобы через час вернуться с новыми вопросами. Морозов и Кошкин пропадали в цехе сутками, доводя ходовую часть танка. Всё шло, как по расписанию. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Максим не знал, что Ежов уже запустил механизм уничтожения его. Не ареста, а именно уничтожения. Для него Егоров был не просто неудобным свидетелем кремлёвского унижения, а символом неподконтрольной власти. Человек, которого лично прикрывает Сталин, у которого есть мандат, который собирает лучшие умы и строит заводы это вызов. Ежов не терпел вызовов.

Операция получила кодовое название «Подрывник». В ней участвовали не только его люди, но и те, кого Ежов завербовал на самом заводе — два инженера из вспомогательных цехов, обиженных на Максима за то, что он не продвигал их по службе, и один из водителей грузовиков, нуждавшийся в деньгах. Задача была проста: устроить диверсию, которая выглядела бы как саботаж, и подставить Егорова. Чем больше жертв, тем лучше.

Вечером 14 сентября Максим задержался в цехе «К». Лангемак и Костиков готовили очередную партию снарядов для испытаний. Морозов пришёл проконсультировать их по креплениям, танкисты лучше знали, как выдержать вибрацию на марше. Берг, как обычно, сидел в углу с блокнотом, делал пометки, изредка задавал уточняющие вопросы. В воздухе пахло тревогой, но никто не ждал именно такой беды.

Взрыв произошёл в 23:47. Грохот был такой, что задрожали стены. Максима отбросило к стеллажу, он ударился головой о железную полку и на несколько секунд потерял сознание. Когда очнулся, цех тонул в дыму. Горели кабели, в углу, где стояли ящики с готовыми снарядами, полыхало открытое пламя. Люди кричали, бежали, кто-то катался по полу, пытаясь сбить огонь с одежды.

— Берг! — закричал Максим, поднимаясь на ноги. — Морозов! Где вы?

Ответа не было. Он побежал к месту, где перед взрывом сидел Берг. Там была воронка, обгоревшие доски, кровь на бетонном полу. Много крови. А в трёх метрах лежал Морозов, закрыл лицо руками, но сквозь пальцы сочилась красная жижа. Максим опустился на колени, перевернул тело. Морозов был ещё жив, но дышал прерывисто, хрипло. Осколок пробил ему грудь.

— Держись, Саша, прошептал Максим, пытаясь зажать рану. Сейчас врачи придут.

Морозов открыл глаза, посмотрел на него и прошептал одними губами:

— Ежов… это Ежов… он…

Слова застряли в горле. Глаза закатились, тело обмякло. Морозов умер.

Максим поднялся, шатаясь. Вокруг уже суетились санитары, пожарные, милиция. Он увидел Берга, точнее, то, что от него осталось. Взрывная волна разорвала тело на части. Максима вырвало. Он стоял на четвереньках, и его трясло от ярости и горя. Два лучших инженера. Два друга. Два человека, без которых танковая программа теряла опору.

Кошкин, прибежавший на взрыв, застыл у останков Морозова, не веря своим глазам. Он медленно опустился на колени, взял холодную руку ученика, прижал к щеке. Никто не произнёс ни слова. Пожар потушили через час. Цех «К» был уничтожен почти полностью, сгорели направляющие, чертежи, два готовых прототипа «Катюш». Уцелело только то, что хранилось в сейфе Лангемака.

Максима отвезли в больницу. Оказали медицинскую помощь и отпустили домой. Сотрудник НКВД отвез его домой к Наталье.

Дома было много расспросов, что и как произошло. Но Максим решил не рассказывать Наталье всего, чем меньше будет знать тем спокойнее.

Расследование началось на следующее утро. Возглавлял его лично майор Сазонов, тот самый, который приезжал с первой проверкой. Он ходил по пепелищу, делал пометки в блокноте, шептался с инженерами, а потом неожиданно объявил:

— Товарищ Егоров, вас просят пройти в кабинет Петрова для дачи показаний.

Максим не подозревал подвоха. Он был измотан, зол, готов был рассказать всё, что знал о халатности, о возможных нарушениях техники безопасности, о том, что взрыв мог произойти из-за бракованных снарядов, Костиков предупреждал о проблемах с детонаторами. Никто не сказал ему, что уже найден «виновный».

В кабинете Петрова, кроме самого начальника, сидели Сазонов и двое оперативников. На столе лежала странная находка — самодельное взрывное устройство, обгоревшее, но узнаваемое. И рядом — обрывок бумаги с надписью: «Егоров. Заменить детонаторы. Подрыв 14.09».

— Что это? — спросил Максим, глядя на улику.

— Это ваша записка, товарищ Егоров, ответил Сазонов, не отводя взгляда. Почерковедческая экспертиза подтвердила, что писано вашей рукой. Вы приказали заменить детонаторы на снарядах в цехе «К». Но замена не была проведена. Вместо этого вы лично заложили взрывчатку, чтобы сымитировать аварию и скрыть хищение чертежей.

Максим опешил. Такой подставы он не ожидал.

— Это фальшивка, — сказал он. Я никогда не писал такой записки. И не давал таких указаний.

— Почерк ваш, повторил Сазонов. Свидетели есть. Два инженера из вспомогательного цеха видели, как вы входили в цех «К» накануне вечером. Охранник подтвердил, что вы были на месте примерно в то время, когда закладывалось устройство.

Максим понял, что попал в ловушку. Ежов подставил его чисто, профессионально, не оставив лазеек. Почерк можно подделать, в его время люди с умелыми руками делали это играючи. Свидетелей подкупить или запугать. Охрану — поставить нужных людей.

— Я требую очной ставки, — сказал он. — И вызова Сталина.

— Товарищ Сталин занят, отрезал Сазонов. А очная ставка будет. Но сначала арест. Вы обвиняетесь в саботаже, диверсии, повлекшей гибель двух и более лиц, и в хищении государственной тайны. Статья 58-я, товарищ Егоров. Сами знаете, что это значит.

Максима схватили за руки, заломили их за спину, надели наручники. Он не сопротивлялся — бесполезно. Только спросил:

— А Кошкин? Лангемак? Костиков? Они тоже под подозрением?

— Они дали показания против вас, равнодушно ответил Сазонов. Признались, что вы принуждали их к нарушениям техники безопасности. Но мы учли их сотрудничество, так что они отделаются выговором.

Максим закрыл глаза. Значит, Ежов запугал и их. Или подкупил. Или пообещал сохранить жизнь в обмен на ложные показания. Он не знал, что было страшнее то, что его предали, или то, что он не может их за это винить. В мире, где Ежов решает, кто жив, а кто мёртв, люди соглашаются на всё.

Его вывели из кабинета. В коридоре стояли рабочие, инженеры, сотрудники. Они смотрели на него кто с ужасом, кто с жалостью, кто со злорадством. «Враг народа» — это звание прилипало мгновенно, как клеймо. Максим не опускал головы. Он шёл с прямой спиной, глядя вперёд, на свет в конце коридора или в конце жизни, кто знает.

Всю ночь его допрашивали. Без жестокости, но с психологическим давлением. Сазонов ходил вокруг, задавал одни и те же вопросы, ждал, когда он ошибётся, когда противоречия вылезут наружу. Максим молчал. Он требовал адвоката, требовал встречи с Петровым, требовал позвонить Сталину. Ему отказывали.

— Товарищ Сталин уже знает о ваших преступлениях, сказал Сазонов под утро. И он не заступится. Вы предали страну. Вы продали чертежи немцам. Вы убили своих же товарищей, чтобы замести следы.

— Это ложь, устало ответил Максим.

— Докажите. А пока подпишите признание. Будет легче.

Максим не подписал. Он сидел в камере, на голом бетонном полу, и ждал. Ждал чуда. Ждал, что Наталья узнает и не поверит. Ждал, что Кошкин одумается и расскажет правду. Ждал, что Сталин вспомнит о нём.

Чудо случилось на третьи сутки.

В камеру вошёл человек в форме высшего офицера НКВД, молча отпер наручники и сказал:

— Выходите. Вас ждут.

Максима провели в кабинет, где уже сидел сам Ежов, с газетой в руках, с холодной улыбкой на лице. Рядом с ним стоял телефон с трубкой на столе.

— Егоров, сказал Ежов, не поднимая глаз. Товарищ Сталин хочет с вами поговорить.

Трубка была тяжелой, черной, как сама смерть. Максим взял её, прижал к уху.

— Слушаю.

Голос Сталина был ровным, без эмоций:

— Товарищ Егоров. Я Вам верю, что вы не виновны.Ежов хочет вашего расстрела. Я против. Но и отпустить вас просто так нельзя — это создаст опасный прецедент.

— Что вы предлагаете, товарищ Сталин? — спросил Максим, сдерживая дрожь.

— Байкало-Амурский ИТЛ (БАМлаг). На 15 лет. Без права переписки. Если выживете — вернётесь. Если нет… значит, такова судьба. Вы согласны? Или расстрел.

Максим закрыл глаза. БАМ. ГУЛАГ. Смерть от холода, голода, непосильного труда. Строить железную дорогу практически в ручную.

Максим начал вспоминать.

Местоположение: Амурская область

Годы существования: 1932–1938

Максимальная численность заключенных: 200 тыс. чел.

Даже на фоне других строек ГУЛАГа Байкало-Амурская магистраль (БАМ) была проектом циклопическим: предполагалось строительство 4000 километров железнодорожных путей от Тайшета (Сибирь) до Советской Гавани (Дальний Восток). Заключенных на строительство БАМ свозили со всего СССР.

«Там как нигде проводился железный закон: „Кто не работает, тот не ест“. Когда строительство не укладывалось в сроки, администрация лагеря немедленно увеличивала рабочий день. Работали по шестнадцать, а то и восемнадцать часов». Но из-за низкой эффективности рабского, по сути, труда в тяжелейших условиях, БАМ так и не была построена до войны, после чего проект отложили до 1980-х — достраивали ее уже не зэки.

Но вместо расстрела — шанс. Мизерный, но шанс.

— Согласен, — сказал он.

— Вы поедете завтра утром. Не пытайтесь бежать. Ваша семья будет под охраной. Если выживете — увидите их. Если нет… я позабочусь, чтобы им ничего не угрожало.

Связь прервалась. Ежов усмехнулся, взял газету, продолжил чтение.

— Обыграли вы меня, товарищ Егоров, процедил он. Но лагерь это не курорт. Через 15 лет вас привезут в цинковом гробу. Уж я прослежу.

Максим не ответил. Он вышел из кабинета, не попрощавшись.

На выходе его ждал конвой — двое солдат с винтовками, грузовик с решётками на окнах. Ему не дали попрощаться с Натальей, не дали увидеть Ванятку, не дали даже сменной одежды. В чём был, в том и повезли, в рабочей телогрейке, в грязных штанах, в разбитых ботинках.

Несколько месяцев Максима продержали в какой-то камере. Затем произошло следующее…

Поезд с трудом тащился на восток третьи сутки, а казалось целую вечность. Максим сидел в углу теплушки, прижавшись спиной к промёрзшим доскам, и смотрел на мелькающие за щелями стволы. Тайга сменилась редколесьем, редколесье бескрайними непроходимыми болотами, болота сменялись снова тайгой. Земля снова уходила из-под ног, как тогда, в первый день 1935-го, когда Максим очнулся в сеновале у Дорофеича. Только теперь не было старика, не было горячей похлёбки, которую невозможно было есть, не было надежды, что завтра всё наладится. Был только холод, грязь и едкий запах страха, который пропитал вагон насквозь, смешавшись с вонью мочи, дерьма, прелой протухшей соломы и давно не мытых тел.

Людей набито под завязку, сто душ, а то и больше. Политические, уголовники, неугодные, по доносу и случайные, такие же, как он, оглушённые несправедливым приговором. Сидели молча, плотно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь хоть каплю тепла. Говорить было не о чем и не с кем. Каждый ушёл в себя, в свою беду, в своё неверие. Кто-то молился, шевеля губами. Кто-то тихонько плакал в уголке, пряча лицо в воротник. Кто-то просто смотрел в одну точку, и взгляд его был пуст, как зимнее небо. Только уголовники перекидывались в самодельные карты.

Охрана — двое в замызганных тулупах с винтовками, сменялась на станциях, но равнодушие не исчезало. Конвоиры смотрели на заключённых как на скот, которого везут на убой. Иногда, для острастки, кто-то из них кричал: «Молчать, сволочи!» — и тогда вагон затихал, замирал, и слышалось только пыхтение паровоза да перестук колёс.

Кормили раз в сутки — баландой, которую разливали из ржавых вёдер прямо в грязные кружки. В мутной жиже плавали ошмётки чего-то несъедобного, то ли гнилой картошки, то ли брюквы, то ли еще чего-то пропавшего, что жалко выкидывать. Хлеб выдавали по крошечному кусочку, чёрный, липкий, наполовину с мякиной. Максим заставлял себя глотать, не жуя, запивая кипятком из бака. В прошлой жизни он знал: голодный человек теряет силу, а слабый в лагере — труп. Он не собирался становиться трупом. Не сейчас. Не после всего, что он сделал и предстояло еще сделать.

На четвёртый день, когда уже начало казаться, что поезд никогда не остановится, состав дёрнулся и замер посреди леса. Ни станции, ни платформы, ни даже полустанка, а просто тупик, заваленный снегом, от которого веяло бесконечностью и смертью. Конвой заорал: «Выходи! Построение! Быстро!» Люди посыпались из вагонов, падали в сугробы, поднимались, цеплялись друг за друга, как слепые котята. Мороз стоял под сорок, ветер дул с севера, пробивал телогрейки насквозь, и казалось, что сам воздух превращается в ледяные иглы.

— Строиться по пять! — скомандовал старший конвоя, лейтенант с обмороженным носом и маленькими злыми глазами. — Шагом марш!

Колонна двинулась в лес. Максим шёл третьим в шеренге, стараясь не отставать. Под ногами хрустел наст, в лицо летел колючий снег, дыхание вырывалось клубами пара и тут же замерзало на воротнике. Через час пути, когда ноги начали неметь, а спина ныть от напряжения, показались очертания лагеря. Колючая проволока в три ряда, натянутая на высоких столбах. Вышки с пулемётами, где торчали фигуры часовых в тулупах и будёновках. Бараки, сколоченные из горбыля, тёмные, низкие, с маленькими окошками, похожие на гробы. Между ними кучи мусора, грязный снег, редкие оборванные люди.

БАМлаг. Байкало-Амурский исправительно-трудовой лагерь. Место, откуда не возвращались. Или возвращались, но уже не людьми.

Распределение было быстрым, как удар прикладом по голове. Документы, справки, номер на грудь вместо имени, вместо судьбы, вместо жизни. Максим стал «Е-317». Этот номер будут выкрикивать на поверках, этот номер выдавят на жетоне, этот номер единственное, что останется от него, если он умрёт здесь. Барак двенадцатый, нары второго яруса, место у самой печки — «привилегия» для новичков, чтобы не подохли в первую же ночь и завтра вышли на работу, чтобы подохнуть там.

Печка была чугунная, ржавая, с вываливающимися кирпичами, но давала тепло, то, за что в лагере убивали. Убивали за место поближе, за лишнюю щепку, за право протянуть замёрзшие руки к огню. Запах кипятка и прелых портянок смешивался с кислой вонью немытого тела, таким еще душком, дешёвой вонючей махорки и карболки (антисептик), которой Доктор обрабатывал гнойные раны заключенным.

Барак гудел. Гудел негромко, надрывно — стонами, кашлем, редким шёпотом. Люди лежали на нарах, скрючившись, поджав колени к животу, чтобы согреться. Кто-то уже спал, тем, тяжёлым, беспробудным сном, от которого не хочется просыпаться. Кто-то смотрел в потолок, и глаза их ничего не выражали. Кто-то молился, шепотом, чтобы не услышал конвой.

— Ложись, бросил бригадир, пожилой уголовник с татуировкой «Не забуду мать родную» на груди и с ножом на поясе. Завтра в пять подъём. Лесоповал. Норма два куба на брата. Не выполнишь баланды не будет. И не проси.

Максим кивнул. Говорить не хотелось, да и не с кем было. Он залез на нары, подтянул колени к животу, закрыл глаза. Сон не шёл. Голова гудела от усталости, но мысли лезли, как черви из сырой земли. Вспоминалась Наталья, её живот, её улыбка, когда она сказала: «Я беременна». Ванятка, рисующий танки на обрывках бумаги, его серьёзное лицо, когда он спрашивал: «А когда я вырасту, тоже буду танки строить?».

Он знал, что не должен думать, иначе сойдёт с ума. Но мысли были сильнее. Как она узнает? Поверит ли, что он враг, что он предатель? Пришлют ли ей «похоронку» или просто скажут: «Ваш муж осуждён за саботаж и диверсию»? И что тогда будет с детьми? С Ваняткой, который уже считает его отцом, и с тем, кто ещё не родился, кто никогда не увидит его лица?

Вдруг кто-то тронул его за плечо. Максим вздрогнул, открыл глаза. Рядом стоял низкий, сутулый человек в очках с треснувшей дужкой, с запавшими глазами и жидкой бородкой клинышком. От него пахло карболкой и йодом.

— Ты Егоров? шепнул он. Тот самый, что танки строил? В Красноярске? Т-34? Я был у начальства и подслушал разговор.

Максим напрягся. Сердце забилось чаще.

— Кто спрашивает?

— Зови меня Доктор, человек присел на корточки, оглянулся на соседей, понизил голос. — Я слышал о тебе. В Москве работал хирургом, в Кремлёвской больнице, пока не посадили за родственника-троцкиста. Сейчас здесь, как видишь. Ты нужен нам живым.

— Зачем?

— Потому что через месяц начнётся мора. Доктор обвёл рукой барак, и в этом жесте было столько горечи, что Максим поверил ему сразу. Здесь умирают не от пули, а от тупого инструмента, от того, что никто не умеет думать. А ты инженер. Ты умеешь. Если ты сможешь улучшить тачку, пилу, лом, выживут десятки. А ты вместе с ними.

Максим молчал. Слова Доктора звучали как приговор и надежда одновременно. Приговор потому, что выбора не было. Надежда потому, что кто-то, кроме него, видел в нём не просто зэка с номером на груди, а человека с мозгом.

— А если откажусь? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Убьют, просто сказал Доктор. Не конвой, свои. За паёк, за место у печки, за лишний кусок хлеба. Так что выбирай. Ты нужен нам, но и мы нужны тебе. Один ты не выживешь.

Он ушёл, оставив после себя запах карболки, вони и усталости. Максим лежал, глядя в потолок, где сквозь щели сочился лунный свет, и впервые за много дней почувствовал, что может управлять своей судьбой. Не руками, нет. Руки здесь ничего не решали. Головой. Только головой.

Подъём в пять утра, это не «подъём», а вой сирены, который разрывал тишину как нож, и крик конвойных: «Вставай, псы! На работу! Живо!» Люди срывались с нар, натягивали ватные штаны, телогрейки, рваные ботинки, которые воровали друг у друга ещё в теплушке. Максим тоже обулся в чужое, на два размера меньше, на толстую шерстяную портянку кое-как налезло, но пальцы всё равно мёрзли.

На улице ещё не рассвело, только сизый сумрак, в котором угадывались силуэты вышек, проволоки и бесконечной тайги. Мороз за ночь окреп, ветер стих, но холод был липким, проникал под одежду, забирался под кожу. Колонна вышла за проволоку, прошагала три километра до лесоповального участка. Делянка — сплошная стена сосен, кедров, лиственниц. Снег по колено, под снегом — валежник, ямы, корни.

Норма — два кубометра на человека. Максим взял пилу, топор, лом. Инструмент был старый, тупой, пила гнулась, топор отскакивал от мёрзлой древесины, лом гнулся, ударяя о ледяную кору. К полудню он едва набрал полкуба — несколько брёвен, неочищенных от сучьев, сваленных в кучу. Руки стёрты в кровь, ладони в волдырях, спина не разгибается, ноги забиты, перед глазами плывут чёрные точки.

Остальные работали так же, медленно, надрывно, без толку. Кто-то упал в снег и лежал, не в силах подняться. Конвойные ходили вдоль шеренги, покрикивали: «А ну, вставай, сволочь!», но не вмешивались. Им было всё равно. Норма это не их забота. Их забота это не дать сбежать.

В обед перерыв на баланду. Из походной кухни разливали жидкий суп, в котором плавали кусочки гнилого картофеля и иногда рыбные головы. К нему кусок чёрствого, затхлого хлеба, граммов двести. Максим съел, не чувствуя вкуса, запил кипятком из фляги. Силы возвращались медленно, как вода сквозь песок.

Рядом, тоже сидя на поваленном стволе, пристроился Доктор.

— Плохо дело, сказал он, кивая на горку брёвен. Так ты не выполнишь. И никто не выполнит. А если бригада не сдаст план, пайку урежут. А если пайку урежут, через месяц начнут умирать.

— Что делать? спросил Максим, хотя уже знал ответ.

— Посмотри вокруг. Что здесь можно улучшить? Доктор отхлебнул из миски, поморщился — то ли от вкуса, то ли от безнадёжности.

Максим огляделся. Пилы тупые, точить нечем. Ломы погнутые, с сорванными наконечниками. Тачки на одном колесе, вязнут в снегу, скрипят так, что тошно. А главное работают в одиночку, каждый за себя, а не цепочкой, не бригадой. Ни слаженности, ни понимания, что если упал сосед, то ты тоже не выполнишь норму.

— Нужно заточить инструмент, сказал он. И починить тачки. И сделать конвейер, передавать брёвна цепочкой, а не таскать каждое по отдельности.

— А чем точить? Напильников нет, точильных камней тоже.

Максим вспомнил, как в его прошлой жизни люди на фронте точили ножи о кирпич, о брусчатку, о любую шершавую поверхность. Здесь кирпича не было, был бетонный пол в бараке, шершавый, как крупный наждак, и железный угол крыльца, на котором можно было править лезвие.

— Можно точить о бетон, сказал он. Медленно, но можно. И о железо. А колёса у тачек подшипники рассыпались. Нужно смазать. Жиром. Или золой. Или даже глиной, если хорошо растереть.

Доктор усмехнулся, и в этой усмешке впервые за много дней появилось что-то живое.

— Умный, он поднялся, отряхнул снег с колен. Уговори бригадира. А я поговорю с кладовщиком. Может, дадут чего. Не для себя, для общего дела.

Вечером, после отбоя, когда печку натопили посильнее и в бараке стало чуть теплее, Максим подошёл к бригадиру, тому самому «Кулаку», который встречал его в первый день. Тот сидел на нижних нарах, чистил ногти ножом, изредка поглядывая на новичков с ленивым презрением.

— Слушай, начал Максим. Я могу помочь нам выполнить план.

— Чем? — «Кулак» даже не поднял головы.

— Заточить инструмент, починить тачки, наладить сцепку. Если сделаем, норма будет сто пятьдесят процентов. А то и двести.

«Кулак» поднял глаза. В них не было злобы, только холодное любопытство профессионала, который привык считать людей расходным материалом, но умел отличать болтунов от дельцов.

— А тебе что с того?

— Мне баланда, ответил Максим. И жизнь. Если план не выполним, нас всех замотают. А если перевыполним пайку увеличат, дадут табак, может, даже выходной.

— Допустим, — «Кулак» задумался. Но если ты врешь, если твои фокусы не помогут, я лично сверну тебе шею. Понял?

— Понял.

«Кулак» кивнул, и это был знак: Максим получил право попробовать.

На следующее утро Максим не пошёл в лес. Вместе с Доктором и двумя зэками из бывших слесарей он остался в бараке, точить пилы о бетонный пол и ржавый угол крыльца, разбирать тачки, смазывать колёса золой, смешанной с водой (по консистенции получилась жидкая паста, но она держалась полсмены). Работа кипела.

С утра до вечера они не вылезали из мастерской, угла, отгороженного от остального барака нарами и ящиками. Стук молотков, скрежет напильников, запах ржавчины и пота. Максим руководил, показывал, объяснял. Сам брался за самый трудный инструмент, не боясь испачкать руки.

К вечеру пять пил были острыми, как бритвы. Три тачки на ходу, колёса не скрипели, катались легко. Ломы выпрямили, ударяя о рельс (рельс был на территории лагеря, конвой разрешил, после того как Максим объяснил, что за час работы бригада сэкономит неделю ломового труда).

На следующий день бригада «Кулака» выдала на сорок процентов выше нормы. Конвой удивился, но промолчал. Заключённые стали перешёптываться: «Е-317 — колдун». Кто с уважением, кто с опаской.

«Пан» — начальник лагеря, полковник НКВД с жёлтым, как пергамент, лицом и красными, воспалёнными глазами, — вызвал бригадира.

— Фокусы? спросил он, дымя папиросой и пуская дым в потолок.

— Никак нет, товарищ начальник, ответил «Кулак», глядя в пол. Просто инструмент хороший. Раньше не догадывались.

— Откуда?

— Нашёлся умелец. Е-317.

«Пан» прищурился, долго молчал, что-то записал в блокнот толстым, корявым почерком. Потом сказал:

— Передайте Е-317, чтобы завтра зашёл ко мне. После обеда. В контору. И не опаздывал.

Максим узнал об этом вечером, когда усталый, с чёрными от грязи руками, только вернулся с делянки. Сердце ёкнуло — вызов к начальству мог означать что угодно: от расстрела до перевода в другую бригаду, от «улучшения условий» до карцера. Доктор успокаивал, накладывая ему на ссадины какой-то вонючей мази:

— Он не враг. Ему нужен результат. А ты даёшь результат. Иди, не бойся. И самое главное не ври. Он враньё чует за версту.

Максим не спал всю ночь. Лежал на нарах, смотрел в потолок, слушал, как за стеной воет ветер, как похрапывают соседи, как трещит печка. Вспоминал Наталью, её живот, Ванятку, который, наверное, уже спрашивает: «А где папа?». Вспоминал Кошкина, Морозова, Берга — мёртвых, преданных, оставшихся в той, другой жизни, которая теперь казалась сном.

А утром он пошёл к «Пану».

Контора стояла отдельно, в конце лагерной территории, за вторым рядом колючей проволоки. Деревянный дом на высоком фундаменте, с крыльцом и резными наличниками — уродливое напоминание о том мире, где люди ещё живут, а не выживают. Охрана пропустила его по записке, которую принёс «Кулак». Максим поднялся на крыльцо, вытер ноги о рваный коврик, постучал.

— Войдите.

Кабинет был тесным, заваленным бумагами. На стенах портреты Сталина, карта БАМа, расписание работ. Пахло махоркой, селёдкой и старым деревом. «Пан» — полковник с усталым лицом и белыми, как снег, волосами сидел за столом, вертел в руках карандаш.

— Е-317? спросил он, не поднимая головы.

— Я.

— Садись.

Максим сел на табурет, стоящий напротив. Стол разделял их, как барьер между двумя мирами — миром власти и миром бесправия.

— Говорят, ты инженер, начал «Пан». Танки строил. Т-34. Где учился?

— В Красноярске. В институте. И на заводе.

— И за что тебя? — «Пан» поднял глаза, и Максим увидел в них не любопытство — усталую, профессиональную жестокость.

— Не знаю, ответил он. Сказали саботаж. Диверсия. Подрыв цеха. Хотя я лежал в больнице.