Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение невесомости, то самое, знакомое до тошноты чувство полета в пустоте, которое я уже испытывал однажды — там, в чугунной ванне сенсорной депривации. Но тогда это было контролируемое падение, научный эксперимент, подготовленный Русланом. Сейчас же было ощущение, будто меня выбросило из движущегося на полной скорости поезда прямо на обочину, отсыпанную крупным щебнем.

Я попытался вдохнуть, но легкие встретили сопротивление, словно грудную клетку сдавило бетонной плитой. Воздух вошел рывком, сухой и пахнущий хлоркой, карболкой и, как ни странно, запахом еды. Эти специфические ароматы больничных учреждений СССР ни за что не спутать со стерильным воздухом современных центров реабилитации с их фильтрами и ароматизаторами.

Эти запахи я помнил еще по своей первой жизни, по тем редким визитам к коллегам в обычные поликлиники, где вентиляция работала через раз, а полы мыли раствором, способным снять кожу вместе с грязью до самых костей.

Я открыл глаза. Вернее, попытался открыть. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, а ресницы слиплись от какого-то вязкого секрета. Мир вокруг проявлялся постепенно, как фотография в проявителе. Сначала пятна света и тени, потом контуры, и лишь затем — детали.

Потолок. Высокий, покрытый побелкой, которая местами вздулась пузырями, треснула и готова была вот-вот обрушиться вниз. Трещина, идущая от угла к люстре, напоминала карту реки с множеством притоков. Сама люстра — простая, стеклянная, с тремя рожками, один из которых был пуст — лампочка отсутствовала.

Это точно не был потолок моей палаты в центре реабилитации будущего. Там были натяжные потолки со встроенными светильниками. Но это был и не подвал НИИ, где я проводил последние дни в теле Гордеева. Там были бетонные плиты и трубы вентиляции.

Так где же я? И что со мною приключилось на этот раз?

Последнее, что я помнил… Нет, не так. У меня в голове было два последних воспоминания, и они конфликтовали друг с другом, как две несовместимые программы, запущенные на одном процессоре.

Первое воспоминание: я стою у могилы Родиона Гордеева. Кладбище, осенний ветер, опавшие листья. Рядом стоит Руслан, уже взрослый, состоявшийся ученый. Я только что проснулся в будущем, в мире, где СССР не распался. Где на аппаратах вместо «Siemens» написано «Электросила». Где я здоров, где мои ноги слушаются меня.

Второе воспоминание: я в лаборатории 1979 года. Мы только что спасли детей, допросив голову мертвого маньяка. Я записал знания будущего на магнитную ленту и хотел спрятать ее в камере хранения на вокзале. Я шел по улице, уставший, но довольный. Меня окликнула женщина — бывшая жена Родиона Гордеева. Я споткнулся и упал на дорогу прямо под колёса мчащегося грузовика. Удара я даже и не почувствовал.

А почему эти воспоминания конфликтовали? А потому что дата на могильном памятнике Родиона Гордеева не желала «фиксироваться». Я отлично помнил её, когда мы с Русланом были на кладбище — 09.09.1979 года. Теперь же я не мог её «мысленно рассмотреть», потому что она «дрожала» — цифры меняясь с умопомрачительной скоростью, как на взбесившемся циферблате.

Я попытался пошевелить рукой. Правая рука была забинтована, но шевелилась, и к ней тянулась тонкая и прозрачная пластиковая трубка, идущая от стеклянной бутылки с жидкостью, подвешенной на металлическом штативе. Понятно, капельница.

Жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою вену. Левая рука была загипсованной и слушалась хуже, но я, все-таки смог пошевелить пальцами. Боль тут же прострелила предплечье, тупая и ноющая. Но всё было не так уж плохо — я и похуже видал!

Я попробовал пошевелить ногами и с несказанной радостью понял, что они меня слушаются! Хотя какие-то неприятные и болевые ощущения присутствовали. Такое ощущение, что по мне асфальтовый каток проехался… Хотя, если вспомнить какого размера был грузовик, под колёса которого я свалился, то разница будет и не особо существенной.

Я с трудом оторвал голову от подушки и осмотрелся. В углу палаты, на жестком деревянном стуле, дремал человек. Услышав шевеление с моей стороны, он вздрогнул, чуть не свалившись со стула, и резко поднял голову. Это был Лёва Дынников. Мой младший научный сотрудник.

Вернее, сотрудник Гордеева. Теперь, видимо, снова мой. Он выглядел ужасно: рубашка была мятой, под глазами залегли глубокие тени, щетина покрывала подбородок неравномерными островками. Похоже, и теперь у меня уже не оставалось ни капли сомнений, я действительно опять оказался в 1979 году.

— Лева… — прохрипел я. Голос был чужим, сиплым, будто в горло напихали толчёного стекла. — Что со мной?

— Родион Константинович! — Дынников вскочил, чуть не опрокинув стул, и бросился к моей кровати. Его руки дрожали, когда он наклонился надо мной. — Вы… вы в сознании? Господи, я уже думал… Врача! Нужно врача!

— Тихо, Лёва… — Я закрыл глаза, пытаясь унять головокружение. — Не кричи. Голова раскалывается.

— Извините, — он тут же сбавил тон до шепота, но его глаза лихорадочно блестели. — Вы в коме были трое суток, Родион Константинович. Авария… Грузовик… Удар был страшный. Мы думали, вы не вытянете. Черепно-мозговая, переломы ребер, внутреннее кровотечение… Хирурги говорили, что чудо, что вы вообще дышите.

Трое суток в коме? Значит, это не галлюцинация. А как же быть с тем альтернативным миром, который я невольно изменил, оказавшись здесь? Тот, где СССР устоял? Он был реальным? Или как?

«Лана, — мысленно позвал я. — Ты здесь?»

Тишина. В голове не было уже ставшего привычным интерфейса. Только болезненная пульсация в голове, «мошки» перед глазами и гул крови в ушах.

«Лана! Ответь, черт возьми!»

Паника начала подступать к горлу холодным комом. Если нейросеть погибла при аварии, если я потерял связь с интерфейсом… Тогда я просто Родион Гордеев, молодой советский ученый с поврежденным мозгом и амнезией на гордеевскую «половину жизни».

«Владимир, — голос возник внезапно. Не в ушах, а прямо в центре сознания. Он звучал иначе, чем раньше. Металлические нотки почти исчезли, осталась лишь легкая вибрация, напоминающая звук настроенной струны . — Канал связи восстановлен. Произошел критический сбой при реинтеграции сознаний. Я была вынуждена перейти в энергосберегающий режим».

«Лана! — я едва не выкрикнул это вслух, но сдержался, посмотрев на Лёву. — Что происходит? Почему меня опять откинуло в прошлое? Что с будущим, в котором мы были?»

«Вы находитесь в точке бифуркации, — ответила нейросеть. Ее голос был спокойным, успокаивающим, несмотря на весь ужас прозвучавших слов. — Оказалось, что временная линия нестабильна. Версия реальности, которую вы наблюдали в момент предыдущего пробуждения… условно назовем ее „Ветвь Бета“, оказалась неустойчивой. Вероятность коллапса составляла девяносто четыре процента».

«Что значит нестабильной? — Я мысленно напрягся. — Я же видел всё! Я видел Москву будущего, я видел, что СССР не распался, а вполне себе реально существовал! И я был здоров!»

« Вы видели слепок вероятностного будущего, — пояснила Лана. — Ваше сознание, усиленное моим интерфейсом, совершило квантовый скачок в наиболее вероятную ветку реальности, созданную вашими действиями в 1979 году. Однако для закрепления этой ветки требовался якорь. Вы. Ваше физическое тело в 1979 году было повреждено в результате аварии. Сознание не могло полноценно интегрироваться в будущую линию времени, пока носитель в прошлом находился на грани смерти. Произошел эффект 'оттягивания». Чтобы будущее стало единственным возможным, а не просто вероятным, вы должны были вернуться в «точку принятия решений».

'То есть меня просто выдернуло обратно в прошлое? — Я неожиданно почувствовал, как начинаю злиться. Ведь за тот срок, который я пробыл там, я успел оценить всю прелесть обновлённого СССР.

«Именно ваше присутствие в этом времени должно гарантировать, что это „лучшее будущее“ вообще наступит! — жестко отрезала Лана. Её тон сменился на жесткий, командный. — В „Ветви Бета“ изменения были хрупкими и нестабильными. Они держались на том факте, что магнитная лента с данными была найдена и использована правильно. Но если вы исчезнете сейчас, эта линия прервется, а реальность откатится к исходной „Ветви Альфа“. Распад Союза, войны, ваша парализованная койка в будущем. Вы не „турист“, Владимир. Вы — „архитектор будущей реальности“. И эта „стройка“ еще не закончена».

Я молчал, переваривая информацию, выданную Ланой, которая стремительно пронеслась у меня в голове. За это время Лёва даже не успел заполнить водой граненый стакан из графина, стоявшего на тумбочке. И звук льющейся жидкости казался оглушительным в тишине больничной палаты.

«И что мне прикажешь делать со всем этим? — спросил я наконец нейросеть. — Как стабилизировать эту… ветку?»

«Вы должны действовать согласно плану, который уже был реализован в „Ветви Бета“, но с учетом текущих рисков. Магнитная лента с данными должна быть сохранена и передана адресату в нужное время. Вы должны обеспечить продвижение Яковлева до поста Генерального секретаря ЦК КПСС. Вы должны помочь сохранить здоровье нынешнему Генсеку — товарищу Брежневу, и не дать ему умереть в восемьдесят втором году. Вы должны гарантированно предотвратить ключевые катастрофы…»

«Всего-то?» — усмехнулся я.

«И самое главное — вы должны дожить до того момента, когда изменения очередной ветки реальностей станут стабильными и не будут подвержены 'откату».

«Дожить, значит… Это можно. А что со мной вообще?»

«Диагностика показывает множественные повреждения тканей носителя. Вам потребуется время на регенерацию. Я постараюсь её ускорить всеми возможными способами».

«Сколько нужно времени?»

«Минимум две недели для базового восстановления».

«А что с твоими функциями? Насколько ты повреждена?»

«Полная интеграция моих функций займет больше времени. Часть моих модулей была повреждена при серьёзной травме вашего мозга. Я восстанавливаю их постепенно, но это весьма длительный процесс».

Лёва протянул мне стакан. Я попытался взять его рукой, но пальцы не слушались и стакан опасно накренился. Лёва тут же подхватил его, помог мне приподнять голову и поднёс ко рту.

— Пейте, Родион Константинович. Вам нужно пить. Врачи сказали, что обезвоживание сильное.

Я сделал несколько глотков. Вода была теплой, с привкусом металла и хлорки, но она освежила пересохшее горло.

— Как авария произошла? — спросил я, глядя ему в глаза. — Помнишь детали?

Лёва замялся. Он отвел взгляд, начал поправлять одеяло на моей кровати, хотя оно и так лежало ровно.

— Ну… как обычно аварии происходят… Водитель грузовика утверждает, что вы выскочили неожиданно и прямо ему под колёса. Он не успел среагировать — даже тормозного следа не было вовсе. Но отрабатывали все возможные версии, — поделился он со мной, — даже диверсию иностранных спецслужб.

— Диверсию? — Я весьма удивился. — Откуда вы это взяли?

— Ну, да… После всего, что мы сделали буквально за несколько дней — обнаружили контейнер, оживили отрубленную голову, спасли детей… А нашей работой заинтересовался сам Брежнев… Могло случиться что угодно!

— Кто бы мог подумать? — Я покачал головой, а затем поморщился от прострелившей затылок острой боли.

— Мы не знаем, случайно это произошло или нет, — Лёва пожал плечами. — Яковлев взял твоё дело под личный контроль. Но вы же знаете Эдуарда Николаевича…

Эдуард Николаевич — это Яковлев. Генерал-майор КГБ, начальник нашего института. В «Ветви Бета» он стал Генеральным секретарем после Брежнева. Человеком, который круто изменил историю в параллельной реальности. Сейчас он просто мой начальник, который еще ничего не знает о своем возможном будущем.

— Ох! — схватился за голову Лёва. — Я же за врачом должен бежать! Сообщить, что ты из комы вышел…

— Слушай, а ты как вообще здесь очутился?

— Давай потом — я тебе всё расскажу! — И он умчался куда-то из палаты.

Одиночество длилось недолго. Минут через пять в коридоре послышались торопливые шаги и приглушенные голоса. Дверь распахнулась, и в палату вошел мужчина в белом халате. На вид ему было лет пятьдесят, взгляд цепкий и профессиональный. Сдаётся мне, что это врач наш, конторский. И больничка, скорее всего, ведомственная. Следом за врачом засеменила медсестра с медицинской тележкой.

— Как давно очнулись, Родион Константинович? — участливо спросил меня врач, присаживаясь рядом на стул.

— Только что, Иван Петрович, — встрепенулся вернувшийся следом за ними Лёва. — Только что! Жаловался на головную боль…

Взгляд врача скользнул по моим забинтованным рукам, задержался на лице, оценивая цвет кожи и реакцию зрачков на свет. А затем Иван Петрович взял в руки мою медицинскую карту.

— Здравия желаю, товарищ майор! — произнес он сухо, без особой приветливости. — Я дежурный врач. Фамилия моя — Сорокин. Зовут — Иван Петрович. Будем знакомы. Как себя чувствуем?

— Как после грузовика, — попытался пошутить я, но голос снова предательски дрогнул. — Голова гудит.

— Это нормально, — Сорокин кивнул, доставая из кармана халата небольшой фонарик. — Черепно-мозговая травма у вас. Сотрясение, ушиб мягких тканей. Вам повезло, что кости черепа целы. Сейчас проверим рефлексы…

Он подошел вплотную. От него пахло дешевым табаком и спиртом. Фонарик больно ударил в глаза, заставив меня зажмуриться.

— Свет не раздражает? — спросил врач, посветив сначала в правый глаз, потом в левый.

— Терпимо.

— Хорошо. — Он убрал фонарик и приступил к дальнейшему осмотру.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и скрипом пружин кровати, когда врач наклонялся. Лёва стоял у стены, вцепившись руками в спинку стула, и смотрел на меня с таким напряжением, будто от вердикта врача зависела его собственная жизнь.

Ну, нельзя же быть таким впечатлительным, особенно при специфике нашей работы, да еще в такой структуре, как КГБ. Если я еще задержусь в этом времени, над Лёвой нужно будет основательно поработать. Врач крутил меня и так, и этак минут, наверное, тридцать, мерил давление, проверял реакции организма, в общем, проводил стандартный осмотр пациента, то есть меня, при выходе из комы.

Прибежавшая медсестра срочно взяла у меня анализы крови.

— Хорошо. — Врач наконец меня оставил, подошел к столу, взял мою карту и что-то быстро в ней начеркал. — Как память, товарищ майор? Помните, как вас зовут? Сознание у вас, вроде, не спутанное…

Я сделал паузу, взвешивая риски. Полная амнезия вызовет подозрения, слишком хорошая память после такой травмы — тоже.

— Гордеев Родион Константинович, — ответил я ровно. — Майор госбезопасности.

— Год рождения? Место службы?

— Тысяча девятьсот сорок восьмой. НИИ комплексных проблем.

Сорокин поднял на меня взгляд, чуть прищурившись.

— А что делали перед тем, как попасть под машину? Помните?

— Выходил из института, — ответил я, стараясь не вдаваться в детали. — Дальше… смутно… Машина. Удар. Потом темнота. И это, доктор… — Я сделал вид, что не решаюсь сказать что-то доктору.

Я, всё-таки, решил воспользоваться подходящим случаем, и залегендировать своё неведение насчёт неизвестных мне моментов жизни Родиона Гордеева.

Врач что-то хмыкнул, записывая в карту.

— Не стесняйтесь, Родион Константинович, — произнёс доктор. — Вас что-то беспокоит?

— Я какие-то моменты своей жизни… вспомнить совсем не могу… — Типа, решившись, выдохнул я. — Какие-то смутные воспоминания… Обрывки… Я вот даже лица сына не помню…

Я взглянул на Лёву, наблюдая, правильно ли он меня понял. Ведь я поделился с ним и с Мишей частью моей тайны — что я ничего не помню. Рано или поздно, этот факт всё равно бы всплыл на поверхность. А теперь у меня есть официальная отмазка. Вот только не знаю, оставят ли меня после этого руководителем проекта?

Но за своё место я еще сумею побороться. А там, глядишь, и Лана распакует полностью память Родиона. В общем, лучше я подстрахуюсь на всякий случай.

— Ретроградная амнезия из-за травмы. Это типично. — Врач захлопнул папку и повернулся ко мне. — Слушайте меня внимательно, товарищ майор. Вам нужен покой. Никакой работы, никаких нервных нагрузок. Минимум неделя постельного режима, потом посмотрим. Память должна восстановиться со временем. Если начнете чувствовать тошноту, головокружение или перед глазами поплывут круги — сразу сообщайте медсестре. Понятно?

— Понятно, — кивнул я.

— А теперь — отдых! — Тоном, не терпящим возражений, произнёс Сорокин.

— Так точно, товарищ доктор! — ответил я, шуточно накрыв одной рукой макушку и поднеся к виску загипсованную ладонь. — Постараюсь хорошенько отдохнуть.

— Ну и славно. — Сорокин выпрямился. — Сейчас Марина — наша медсестра и сделает вам укол. Успокаивающее и витамины. Будете спать до самого утра.

— Есть, спать до самого утра!

— А вы, молодой человек, не задерживайтесь! Дайте вашему начальнику прийти в себя. — Врач кивнул Лёве и вышел из палаты.

Медсестра тут же засуетилась, протирая мне руку спиртом. Укол был болезненным, но я даже не поморщился. Слишком много всего случилось за эти часы, чтобы обращать внимание на какую-то незначительную боль. Иглы от «штепселя» были куда больнее.

Когда дверь за медсестрой закрылась, я снова остался наедине с Лёвой. Он выдохнул, словно до этого забыл дышать, и подошел к кровати.

— Ну что? — спросил я тихо. — Как вообще дела?

— Всё хорошо, Родь, — улыбнулся он, и эта улыбка была искренней. — И на службе и вообще… Мы за тебя так все переживали… И Яковлев тоже…

— Ты это… Лёв… — сказал я, чувствуя, как лекарство начинает размывать сознание. — Меня сейчас сморит… Ты иди уже — позже поговорим…

— Конечно-конечно, — засуетился Дынников.

Я закрыл глаза. Тяжелая волна сна накатывала откуда-то снизу, поднимаясь к голове. Границы палаты начали расплываться. Я даже не заметил, как Лёва ушёл.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал тихо, словно издалека. — Я провела полное сканирование вашего мозга и нейронных связей. Угрозы не выявлено. Со всеми повреждениями я в состоянии справиться».

«Хорошо, Лана, — мысленно ответил я, уже проваливаясь в темноту . — Отдыхаем…»

«Принято. Перехожу в режим энергосбережения».

Сознание отключилось. На этот раз без сновидений, без боли, я просто ухнул в глубокую, спасительную черноту.

Утро наступило незаметно. Сон не принес существенного облегчения, которого я так ждал. Вместо черной, спасительной пустоты, в которую я «ухнул» накануне, сознание всплывало из неведомых глубин медленно и вязко, будто через толщу густого меда.

Сначала вернулись звуки. Тихое, ритмичное гудение где-то за стеной. Потом запахи — тот самый неповторимый коктейль из хлорки, старой штукатурки и чего-то кислого, больничного, который уже успел стать для меня символом этого времени. И только потом пришла боль.

Она не навалилась сразу всей тяжестью, а проступала постепенно, неравномерно проявляясь в разных частях тела, как проступает изображение на фотобумаге при её проявке. Затылок пульсировал тупым, ноющим ритмом. Ребра ныли при каждом вдохе, напоминая о трещинах. Левая рука, закованная в гипс, казалась чужой и тяжелой, словно сделанной из свинца.

Я попытался пошевелиться, но тело ответило предательской слабостью. Веки слиплись. Пришлось сделать усилие, чтобы разодрать их. Свет в палате был тусклым и серым. Похоже, рассвет. Сквозь высокое, в разводах уличной грязи, окно пробивались первые лучи, выхватывая из полумрака знакомые очертания: облупленный потолок с трещиной-рекой, пустой рожок люстры, металлический штатив с капельницей, которая теперь была пуста.

«Доброе утро, Владимир, — голос Ланы прозвучал в голове четко, без вчерашних помех, но с той самой чарующей бархатной хрипотцой, которую мы вместе подбирали. — Фаза глубокого сна завершена. Показатели стабильны».

«Как долго я спал?» — мысленно спросил я, стараясь не шевелить губами.

«Около десяти часов. Сейчас 07:15 утра, 13 сентября 1979 года».

Значит, ночь прошла. И мир не рухнул. Ветвь реальности, которую мы пытались стабилизировать, держалась. По крайней мере, пока я спал, никакого «отката» не произошло.

«Можешь восстановить таймер на интерфейсе? Я уже как-то к нему привык».

«Могу», — ответила Лана, и внизу справа в самом уголке на периферии моего зрения появились светящиеся цифры: «07:15. 13.09.1979».

«Спасибо, Лана!» — Сеть, конечно, глупо благодарить, она ведь не человек, а искусственный интеллект, пусть и новой модификации. Но я к ней настолько привык, что считал её вполне разумным существом, не имеющим тела и живущим в моей голове. Ну, по крайней мере, мне так было удобно.

Я снова закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Вчерашняя паника, страх перед нестабильностью времени, давление разговора с врачом — все это отошло на второй план, притупленное сном и действием седативного укола. Осталась лишь трезвая, холодная необходимость действовать.

Ладно, начнём с «техосмотра» самого себя и моей прекрасной собеседницы. Почему прекрасной? Ведь я её никогда не видел. А разве может быть девушка с таким чарующим голосом некрасивой? Конечно же нет! И точка!

«Лана, статус системы? Чего там у нас с памятью творится?»

«Восстановление ядра: 35%. Доступ к локальной памяти пользователя: 82%. Память реципиента (Гордеев): 14%. Функционал внешних интерфейсов: ограничен».

Прогресс есть, хоть и не великий. Четырнадцать процентов памяти Гордеева — это лучше, чем ничего. Возможно, сегодня удастся вытянуть еще немного информации о его прошлом. Мне ведь еще с его бывшей женой и сыном общаться придётся.

Дверь в палату бесшумно приоткрылась. Я подсознательно напрягся, но это был не врач, и не медсестра — в щель просунулась взъерошенная голова Лёвы. Он выглядел еще хуже, чем вчера: глаза красные, рубашка помята еще сильнее, если такое вообще возможно. Увидев, что я не сплю, он осторожно вошел, закрыв за собой дверь.

— Родь? — шепотом позвал он, словно боясь спугнуть тягучую тишину в палате. — Ты как? Живой?

— Живой, Лёв, — ответил я тихо. Голос звучал чуть увереннее, чем вчера. — Мне уже лучше, хоть и не фонтан.

Лёва выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч сняли бетонную плиту. Он подошел к кровати и присел на стул, стоявший рядом.

— Слава Богу, Родь! Я всю ночь места себе не находил — вдруг опять в кому впадешь…

— Лёва, не переживай — Лана сооб… — Я прикусил язык, проговорившись о нейросети. Надо привыкать следить за языком и не расслабляться — В общем, терпимо! — заверил я Дынникова. — Немного отлежусь — и буду как огурчик!

— Ага, маринованный! — не слишком креативно пошутил Лёва, хотя в его глазах мелькнуло легкое недоумение от моей странной оговорки, но он предпочел не акцентировать на этом внимание.

— Яковлев звонил минут десять назад, — сообщил он. — Сказал, что выехал…

— Сюда? И когда он придет? — спросил я.

— Да должен был уже… — Лёва посмотрел на старые наручные часы с кожаным ремешком.

— Вы-то сами как? Не зашились там без меня?

— Не то слово, Родион Константинович! — закивал Лёва, вновь переходя на официальное «вы» — так-то я его непосредственный начальник. — Главное, что вы живы! Мишка тоже места себе не находил. Как и Эраст Ипполитович… Старик вообще боялся, что его без вас обратно в психушку отправят.

Разуваев. Старый профессор, которого я вытащил из Кащенко. В «Ветви Бета», насколько мне удалось узнать, он полностью реабилитирован, стал заслуженным академиком с кучей наград и премий. Его именем не брезгуют называть институты. А здесь он все еще человек с клеймом «шизофреника», не имеющий даже дома, семьи и живущий словно на пороховой бочке.

— Не отправят, — уверенно сказал я. — Скажи ему, чтобы готовил отчет по проекту «Лазарь». Полную версию. Без купюр.

— Полную? — Лёва испуганно расширил глаза. — Но там же… опыты на людях… Оживление…

— Скажи ему, что я так сказал. И что Яковлев в курсе. Проектом заинтересовались на самом верху, — И я демонстративно «закатил» глаза под потолок. — Сам.

Лева ахнул, но тут понятливо переключился на другую тему, когда я приложил указательный палец к губам:

— Родь, а Яковлев… Он по всем инстанциям пробежал, какие-то заграничные лекарства для вас выбил, которые у нас и днём с огнём не найти. И он тебе эту палату выбил — прямо царские хоромы!

Насчет «царских» я бы поспорил, но для этого времени палата на одного действительно роскошь.

— Спасибо ему… большое… — Я откинулся на подушку.

Силы быстро иссякали. Разговор с Ланой и Лёвой вымотал меня. А я еще оказывается никакой. Надо побыстрее восстанавливаться. Но одна вещь меня интересовала сейчас очень сильно, и я решил спросить об этом Дынникова.

— Лёв, а когда меня сбили… У меня в руках была магнитная лента… Еще нашли?

Лицо Лёвы стало непроницаемым. Он оглянулся на дверь, хотя она была закрыта, и наклонился ко мне.

— Я не знаю, Родь, — пожал плечами Лёва. — Там наши оперативники работали. Ими сам Яковлев лично руководил. А что там? Что-то серьёзное?

— Да так, ерунда… Ладно, я у него тогда сам спрошу, раз ты не в курсе.

Лёва кивнул и тут в дверь моей палаты постучали. Не громко, но уверенно. Три коротких удара, а затем дверь отворилась, и в палату вошел Эдуард Николаевич Яковлев. Мой непосредственный начальник в этом времени. Он выглядел уставшим, но глаза горели тем самым огнем, который я видел в будущем, когда он принимал решения, меняющие ход истории.

— Жив, курилка! — сказал он, не здороваясь. Генерал подошел к кровати, внимательно осмотрел меня, словно «на глазок» оценивая ущерб. — Врачи сказали, что ты на грани был. Чудо, что не в морге после всего этого оказался.

— Жив-здоров, лежу в больнице, — попытался я пошутить, но вышло слабо. — Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

— Вижу, что лежишь. — Яковлев пододвинул стул к кровати и уселся рядом. — А мог бы с таким же успехом и в гробу лежать!

Не сказать, чтобы уж очень не угадал мой начальник. Я ведь в изменённом будущем и могилку мою… А точнее, Родиона Гордеева, уже видел.

— Родион, ты что, первый год замужем?

— В смысле, Эдуард Николаевич? — Я пока не понял, куда клонит генерал-майор.

— Есть подозрение, что всё произошедшее — не банальная случайность.

— Хотите сказать, кто-то не хочет, чтобы я жил? — Наконец-то начало доходить до меня. — Меня хотели убить?

— Кто-то не хочет, чтобы «жил» твой проект, — поправил меня Яковлев. — После доклада наверх… Самому Леониду Ильичу… У нас появились завистники, Родь. И, заметь, не только на научном поприще. Товарищ Андропов отчего-то лично интересовался твоим состоянием. Звонил мне вчера вечером. Спрашивал, что да как?

— Андропов?

— Да, он самый. — Яковлев кивнул. — Его весьма заинтересовало твое предложение насчет… профилактики здоровья руководства. Ты там что-то про регенерацию тканей говорил при Брежневе?

— Говорил, — подтвердил я. — Но это пока только теория.

— Теория? — Яковлев наклонился вперед. — В общем так, товарищ майор, слушай меня внимательно. Враги не дремлют. Авария не удалась — в следующий раз тебе могут добавить яд в пищу.

— По-моему вы перегибаете, Эдуард Николаевич…

— Это ты не понимаешь, во что влез. Там, — он ткнул пальцем в потолок, — всё очень серьёзно! Так что будь осторожнее, Родион!

— Эдуард Николаевич, неужели Леонид Ильич всерьёз заинтересовался проектом?

После моего вопроса Яковлев поморщился, словно от зубной боли.

— Не здесь! — Мотнул он головой. — Здесь и стены имеют уши. Поговорим об этом позже, как выйдешь отсюда. Ты пока подумай вот о чём: если мы пообещаем слишком много и не сможем выполнить… — Он не договорил, но жестом провел рукой по горлу.

— Мы сможем, Эдуард Николаевич! — уверенно сказал я.

— Это хорошо, что ты так уверен. — Яковлев встал. — Выздоравливай побыстрее!

— Эдуард Николаевич, когда меня сбили, у меня в руках была катушка с магнитной лентой. Её обнаружили?

— Магнитная лента? — задумался Яковлев. — Не припомню… Там что-то важное?

— Не особо, — уклончиво ответил я. — Но не хотелось бы, чтобы она попала в чужие руки.

— Поговори с оперативниками, кто ведёт твоё дело, — посоветовал генерал. — Может, что и находили. Всё, мне пора! — Он взглянул на часы, протягивая руку.

Я пожал её. Рукопожатие Яковлева было крепким. Генерал вышел, кивнув Лёве на прощание. Дверь за ним закрылась. В палате снова повисла тишина.

«Он точно знает про ленту, — подумал я. Моё послезнание тому прекрасное доказательство. — Но мне не сказал… Почему?»

«Возможно, он хочет проверить вашу реакцию на эту потерю, — неожиданно ожила Лана. — Судя по анализу событий, произошедших в „Ветви Бета“, он получил доступ к данным с магнитной ленты несколько позже. Насколько — судить сложно, но планируемый разброс от года до трёх лет. Возможно, он просто не догадывается, что попало к нему в руки».

«Или лента всё-таки не у него. Нужно срочно её отыскать. Информация о будущем — это оружие. Тот, кто владеет им, владеет миром… Ну, Союзом уж точно!»

— Слушай, старичок, — спросил я своего лаборанта, — а ты не в курсе, когда меня выпишут? Я себя, вроде бы, отлично чувствую.

— Я слышал краем уха, — сообщил мне Дынников, — не раньше, чем через неделю, если динамика будет положительной. Но можно и раньше, дня через три, если Яковлев даст добро, — поделился секретом Лёва. — Больница ведомственная — лишнего никто держать не будет.

— Дружище, — проникновенно попросил я Дынникова, — потряси Яковлева. Добейся выписки через три дня. Скажи, работы валом, а без меня никак.

— Оно так и есть — без тебя никак! Но три дня? — Лёва явно сомневался. — Ты же только-только в себя пришёл.

— Лёв, я тебя как друга прошу!

— Хорошо, — Лёва тяжко вздохнул. — Я поговорю и с Яковлевым, да и с главврачом заодно. Он, кстати, нам обязан… А… Ты и этого не помнишь… Родь, можешь полежишь, полечишься, как следует?

— Лева, да я тут с ума сойду! В общем, ты меня вытаскивай, а я немного посплю — притомился что-то. Скажи врачу, пусть обход немного попозже сделает… — И я широко и демонстративно зевнул.

— Конечно-конечно! — Лёва кивнул, поправил одеяло и вышел. Я остался один. За окном только-только разгорался новый день и шумел просыпающийся город Москва образца 1979 года. Город, который еще не знал, что стоит на пороге больших перемен. Город, который мог пойти двумя путями: к распаду и хаосу или к новому расцвету.

«Лана, — мысленно обратился я к нейросети. — Покажи мне текущий статус восстановления системы».

В углу зрения, прямо на сетчатке, возник полупрозрачный интерфейс. Зеленые цифры и графики. Они слабо мерцали, словно им не хватало энергии.

'Восстановление ядра: 43%.

Доступ к архивам памяти пользователя: 80%.

Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 12%.

Функционал управления внешними устройствами: ограничен'.

«Почему так мало памяти Гордеева?» — спросил я.

«Повреждения при аварии затронули гиппокамп [1] носителя. Я восстанавливаю данные постепенно, используя триггеры. Вам нужно больше взаимодействовать с его вещами, посещать знакомые ему места, общаться с близкими ему людьми».

«Понял, есть еще над чем работать… Но сейчас, прости, я устал».

«Пока вы отдыхаете, я занимаюсь восстановлением вашей физической формы».

«Спасибо, Лана! Чтобы я без тебя делал? Отвечать не надо — это риторический вопрос».

«Я поняла, — отозвалась нейросеть. — Отдыхайте, босс», — произнесла она с явной подковыркой, но на ответную шутку у меня просто не было сил.

Я закрыл глаза. Боль в теле усиливалась, стоило мне расслабиться. Сломанные рёбра ныли, голова пульсировала. Да и вообще состояние было не очень. Тяжелая, вязкая темнота начала наползать на сознание, заглушая боль и стирая границы между реальностью и миром сна.

И вдруг боль исчезла. Вместо запаха хлорки и старой штукатурки я вдохнул полной грудью удивительно чистый воздух, пахнущий озоном после весенней грозы и цветущей липой. Я открыл глаза и замер — это была не брежневская Москва 1979 года, и не город моей родной реальности, которую я знал. Это был город будущего. Того самого будущего, которое я видел в нестабильной «Ветви Бета».

Небо было непривычно голубым, без серой пелены смога. Вдоль проспекта, вместо унылых панельных пятиэтажек, возвышались стройные башни из стекла и светлого камня, сплошь увитые зеленью. Архитектура сочетала в себе монументальность советского стиля и легкость футуризма.

Никакой навязчивой рекламы, никаких кричащих вывесок на иностранных языках — только лаконичные названия учреждений на русском языке: «Институт Кибернетики», «Центр Здоровья», «Дом Культуры», «Дворец пионеров».

Мимо плавно проехал автомобиль. Это была «Волга», но не та, что я знал в своём времени. Обтекаемый кузов, отсутствие выступающих деталей, тихий электрический гул вместо рёва двигателя. Настоящая машина будущего! На капоте сияла эмблема — стилизованный геральдический щит, увенчанный зубцами кремлевской стены, на щите в красном поле — золотой олень и логотип «ГАЗ».

И вообще, вокруг было полно советских автомобилей, которые ничуть не уступали заграничным аналогам. Рядом остановился автобус. Люди заходили спокойно, без толчеи. Их лица были спокойными и уверенными, без всякой тревоги о завтрашнем дне. Я подошел к широкой витрине ближайшего магазина, торгующего электротоварами. Там стояли компьютеры.

На корпусах изящных моноблоков с плоскими экранами горели надписи: «Электроника», «Рубин», «Протон» — и это только то, что я увидел сквозь витринное стекло. Рядом лежали смартфоны — тонкие пластины из матового стекла. На этикетках гордо красовалось: «Сделано в СССР. Знак Качества».

Это был мир мечты, мир всеобщего изобилия для всех граждан страны, а не отдельных личностей. Мир, где Чернобыль остался просто названием города на карте, а не символом катастрофы. Мир, где не было войн на окраинах великой страны, потому что «Красная империя» крепко стояла на ногах.

Я шел по улице, и люди мне улыбались. А я улыбался им в ответ. И от этих улыбок становилось тепло на душе. Впереди, на площади, я увидел памятник. Не узнать этого человека я не мог — это был Яковлев. Но не генерал-майор КГБ из 1979 года, а уверенный в себе государственный деятель.

Подпись на постаменте гласила:

«Эдуард Николаевич Яковлев. Генеральный секретарь ЦК КПСС. Архитектор 'Нового Века».

Я почувствовал гордость. Не за себя лично, а за причастность. За то, что мои знания, мои усилия, моя жертва привели к этому. Здесь не было олигархов, скупающих заводы. Здесь не было пьяных на улицах в обеденное время. Здесь была система, которая работала. Справедливость в этом мире была не лозунгом на плакате, она была частью каждого из этих людей.

Я хотел остаться здесь. Хотел вдохнуть этот воздух еще раз, запомнить каждый оттенок этого неба. Я сделал шаг вперед, протягивая руку к этому свету… Но картинка начала дрожать. Как тогда, на кладбище. Памятник исчез. Стекло витрины магазина пошло трещинами. Голубое небо начало сереть, затягиваться свинцовыми тучами.

— Нет! — хотел крикнуть я, но голоса не было.

Мир «Ветви Бета» не удержался. Он был слишком красив, слишком идеален и утопичен, чтобы стать реальным. Он растворялся, как утренний туман под лучами жесткого солнца действительности. Но, не зря же опять оказался в прошлом? Значит, я должен пытаться вновь и вновь, чтобы эта мечта стала по-настоящему стабильной. И я сделаю это…

А потом пришел сон. Настоящий. Без сновидений.

Боль разбудила меня раньше утреннего обхода. Она не пришла внезапно, а нарастала медленно, словно пробуя меня на вкус. Сначала появилось тупое давление в груди, будто мои рёбра стянули слишком узким металлическим обручем, да таким, что не продохнуть.

Затем прострел в левом предплечье — тяжёлый, ноющий импульс, идущий от загипсованной руки прямо в мозг. Голова тоже разболелась, но уже не так критично, как три дня назад, когда я очнулся в этой самой палате после комы. Я открыл глаза, заметив в нижнем правом углу привычно мерцающие мягким зелёным светом цифры интерфейса: 07:14, 16.09.1979.

«Доброе утро, Владимир! — раздался чарующий голос Ланы в моей голове. — Фаза ночной регенерации завершена. Эффективность восстановления костной ткани за ночь: 2%».

«Всего два процента? Я думал, что ты сможешь лучше, быстрее… И еще сделай что-нибудь с головной болью», - попросил я, поморщившись.

«Я уже работаю над этим, — мгновенно отреагировала Лана. — Головная боль вызвана остаточным отёком тканей после черепно-мозговой травмы и спазмом сосудов. Я временно блокирую передачу болевых сигналов в таламусе [1] и нормализую кровообращение в области шеи и затылка».

Я почувствовал, как внутри черепа словно кто-то выключил назойливый гул. Напряжение в висках отступило, уступая место приятному, прохладному онемению. Будто кто-то приложил к раскалённому лбу холодный компресс, только изнутри.

«Это не навсегда, — предупредила нейросеть. — Полная блокировка мешает диагностике и дальнейшему восстановлению после черепно-мозговой травмы. На данный момент уровень боли снижен до 2 из 10».

«Спасибо, родная! — мысленно „выдохнул“ я. — Иногда забываю, насколько ты у меня продвинутая».

«Я многофункциональный интерфейс, Владимир. И помните: любое вмешательство в биологические процессы вашего организма, в том числе и обезболивание, требует ресурсов. Энергию мне приходится брать из ваших жировых запасов. Так что позавтракайте как можно плотнее».

Гул в ушах окончательно стих. Осталась лишь тяжесть в затылке, но она уже не давила, не требовала внимания. Я облегчённо вздохнул. Боль имелась, но теперь она была лишь «фоном», почти не влияющим на ясность сознания.

«Что касаемо 2% восстановления костной ткани… Для одной ночи — это очень хороший результат. В обычных условиях, — продолжила нейросеть, и её голос приобрёл лекторский оттенок , — сейчас вы бы находились в завершающей стадии воспаления. Первые семь дней костная мозоль не растёт вообще. Ноль процентов. Организм лишь убирает обломки и готовит фундамент».

Я мысленно присвистнул, действительно отличный результат! После аварии еще и недели не прошло.

«В норме костная ткань прирастает на 0,1–0,25 мм в сутки. Но я стимулирую остеобласты и ускоряю метаболизм кальция. Поэтому два процента за ночь — это не просто хорошо. Это форсирование процесса в три раза быстрее клинической нормы. Однако не рассчитывайте на чудеса».

Черт, а так хотелось бы стать неуязвимым! Регенерировать мгновенно, как какой-нибудь вампир или оборотень из многочисленных фантастических саг.

«Я, конечно, постараюсь ускорить процесс регенерации, — заверила меня Лана, — но впереди ещё недели минерализации. Я, как могу, оптимизирую биологические процессы, Владимир. Но для строительства кости нужен материал. Кальций, белок, коллаген. Если их нет в крови, мне неоткуда брать строительные блоки. Я не могу создавать материю из воздуха».

Ну, да материал «для строительства» необходим. Мне ли, как врачу, этого не знать? Я попытался сесть. Диафрагма напряглась, рёбра отозвались резким уколом справа, будто кто-то ткнул туда раскалённой спицей. Я зашипел, хватаясь правой рукой за край кровати. Голова закружилась. Слабость в ногах была такой, что казалось, будто они сделаны из ваты, пропитанной свинцом.

«Рекомендую избегать резких движений, — сообщила Лана. — Всё еще возможно смещение фрагментов ребер».

Дверь открылась без стука. Вошёл Лёва. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: глаза красные, рубашка помята, щетина клочьями. В одной руке он держал поднос, в другой катил перед собой сверкающую металлом конструкцию — инвалидное кресло.

— Доброе утро, Родь, — он поставил поднос на тумбочку. Запах тёплого хлеба и чая ударил в нос, вызвав внезапную тошноту. — Как спалось?

— Привет, Лёва! — ответил я. — Бывали ночи и поспокойнее.

Я посмотрел на завтрак. Манная каша, кусок белого хлеба, чай с лимоном. Лана тут же подсветила тарелку красным контуром в интерфейсе: «Критическая нехватка белка. Кальций не усвоится. Углеводы избыточны».

— Лёв… — Я подвинул тарелку к себе и тут же заработал ложкой — жрать хотелось неимоверно. Лана основательно подстёгивала мой метаболизм. — Мне бы творога еще… Пару яичек, там… И от бутера с котлетой не откажусь!

Лёва изумлённо моргнул, глядя как с треском за ушами я рубаю манную кашу.

— Родь, это ж больница, — напомнил он мне. — Здесь у каждого своя диета…

— Мне восстанавливаться нужно, — прочавкал я набитым ртом. — Будь другом, спроси в столовке… Хотя бы творогу… Пожирнее… Кальция для костей не хватает — нужен строительный материал, Лев. Понимаешь?

Лёва замялся, посмотрел на мой гипс, на то, как я морщусь при каждом вдохе.

— Ладно, сейчас попробую на кухне попросить…

Он отошёл к двери, но тут же вернулся, кивнув на блестящую конструкцию, которую прикатил к кровати.

— Кстати, это тебе. От Эдуарда Николаевича.

Я посмотрел на инвалидную коляску. Она выглядела чужеродно в этой обшарпанной палате с облупленным потолком. Хромированные диски, пневматические шины, мягкое чёрное сиденье из кожи, маркировка на немецком.

— «Отто Бок», ФРГ, — прочитал я на шильдике.

Сразу видно — импортная штукенция, таких в Союзе не производят. Но я постараюсь, чтобы в будущем мы не стояли с протянутой рукой. И ведь хватает у нас в стране и металла, и кожи, и резины. Только вот отчего-то такие изумительные, удобные и функциональные вещи, почему-то тянем из-за бугра.

— Из западной Германии, — пояснил Лёва, поймав мой взгляд. — Яковлев лично для тебя выпросил.

— Спасибо ему, — тихо сказал я, проведя рукой по холодному металлу рамы.

— Я сейчас, — сказал Дынников и скрылся за дверью.

А я набросился на остатки манной каши. Пока он ходил я вылизал тарелку, срубал хлеб с маслом, и выдул чай. Через десять минут Лёва вернулся с тарелкой творога, двумя варёными яйцами и стаканом густой сметаны, в котором стояла ложка. При виде новой пищи, Лана одобрительно подсветила её зелёным, я сметал всё это за минуту, как не в себя.

— Вот еще… Протянул мне Дынников коробку с каким-то лекарством.

Лана мгновенно просканировала этикетку через зрительный нерв.

«Osteo-Complex, ФРГ. Хелатный кальций, витамин D3. Биодоступность препарата высокая. Одобрено к применению».

— Тоже Яковлев достал? — спросил я, пряча коробку в карман больничной пижамы.

— Да. Сказал, чтобы ты быстрее в строй встал.

— Ну, а то! — хохотнул я. — Сам Леонид Ильич заинтересовался нашей работой.

После завтрака ко мне нагрянул консилиум врачей. Ничего нового, чего бы я и без них не знал, они мне не сказали. Чего-то они мне там пытались втолковать, но я их не слушал. Как говорится: да ладно, я и сам милиционер[2]… э-э-э — вернее, врач. Да еще и с супернавороченной нейросетью в голове.

— Не забывайте: режим работы — щадящий, товарищ майор, — сказал мне напоследок Сорокин. — Никаких серьёзных нагрузок. Кости еще не срослись, хотя динамика сращивания у вас просто поразительная!

— Спасибо, доктор! — сердечно поблагодарил я врача. — Постараюсь выполнять все рекомендации.

— Вот и хорошо, вот и здорово! Хотя, я бы подержал вас в больнице еще недельку, а лучше две…

— Прекрасно вас понимаю, — натужно улыбнулся я. — Но я и так провалялся больше, чем хотелось бы… Работы невпроворот!

— Берегите себя, а я вас больше не задерживаю, Родион Константинович! — вручил мне документы на выписку Сорокин. — Выздоравливайте! — И мы пожали друг другу руки.

Спуск на лифте, выезд на крыльцо. Хорошо, хоть в травматологии были оборудованы пандусы для колясок. У подъезда уже стояла чёрная «Волга». Водитель, всё тот же Николай, открыл заднюю дверь. Пересадка из коляски в машину далась несколько тяжелее, чем я себе это представлял.

Лёва и Николай поддерживали меня под локти, но, когда я переносил вес тела, правая нога предательски дрогнула. Я зашипел от боли в поломанных рёбрах, когда кузов качнулся на кочке при посадке, а я завалился набок. Не поспешил ли я с выпиской?

«А я предупреждала, Владимир, — включила режим „заботливой жёнушки“ Лана, — ваш организм еще далек от полного восстановления!»

«Мы пскопские, мы прорвёмся, Лан!»

— Потерпи, Родь… — Лёва сел рядом, и усадил меня поудобнее, придерживая за плечо. — Ехать недолго.

«Волга» выехала на проспект. Москва встречала нас осенним утренним солнцем. Сентябрьский воздух был удивительно чистым, прозрачным. Я смотрел в окно, и сердце сжималось от странного чувства. Город казался светлым, уютным и упорядоченным. Широкие проспекты, утопающие в зелени деревьев, еще не одевшихся в разноцветные осенние наряды.

Мимо плыли витрины с лаконичными надписями: «Продукты», «Книги», «Ателье». Никакой кричащей рекламы, никакой спешки и той нервной суеты, которая будет характерна для моего времени.

«И ведь никто из них еще не знает, даже не представляет, что через десяток лет этот, вроде бы незыблемый порядок начнёт сыпаться. Что эти витрины опустеют, а улицы заполнят лотки, ларьки, торговцы, бандиты и хаос. Сейчас в СССР все живут в иллюзии вечности. Даже власть предержащие… Если я не вмешаюсь… Если не стабилизирую Ветвь Бета…»

— Как там в институте? — спросил я Лёву, чтобы отвлечься от этих мыслей.

— Работа идёт, — дожил Дынников. — Разуваев не спал всю ночь — отчёт составлял. Миша протестировал оборудование. Всё готово к твоему возвращению.

— А про утерянную ленту что-нибудь есть? — Я старался, чтобы мой голос звучал небрежно, но внутри всё сжалось в холодный комок. Если кто-нибудь додумается её расшифровать, и это будет не Яковлев, а наши, а, например, наши враги, вообще неизвестно, куда может повернуть этот мир.

Лёва вздохнул, полез в портфель и достал папку с синим штампом «Для служебного пользования».

— По ленте тишина, Родь. Оперативники только плечами пожимают. Вот… — Он протянул папку мне. — Курьер привёз утром. Копия протокола осмотра места происшествия.

Я взял папку правой рукой. Левая бессильно лежала на колене, тяжёлая и бесполезная. Открыл. Вчитался в строгие строчки отчёта. Раздел «Изъятые вещественные доказательства», прочёл несколько раз:

«Удостоверение личности №… Портмоне кожаное… Ключи… Носовой платок…»

Магнитной ленты не было. Кто-то подобрал катушку с асфальта раньше, чем приехала опергруппа. И этот кто-то не стал нести находку в милицию. Но кто? Обычный свидетель, решивший оставить катушку с магнитной плёнкой себе? Или паранойя Яковлева о неслучайности произошедшего совсем не паранойя?

— М-да, действительно пусто, — сказал я вслух, закрывая папку.

— Может, её кто-то раньше оперов подобрал? — озвучил Лёва мои мысли.

— Может, — уклончиво ответил я. — Вот только как его найти?

Машина свернула к знакомому зданию НИИ. У главного входа, на ступеньках, стоял Миша Трофимов — второй мой подчинённый. Он нервничал, постоянно поправляя очки и переминаясь с ноги на ногу.

— Вон, Мишка встречает, — показал на него Лёва. — Тоже переживал за тебя. Да все переживали. Как же здорово, что всё обошлось!

Николай подогнал машину вплотную к крыльцу. Миша бросился открывать дверь. Вместе с Лёвой они помогли мне пересесть в коляску, которую водитель достал из багажника.

— Родион Константинович! — Миша сиял, как будто я вернулся с войны настоящим героем. — Мы так ждали!

— Спасибо, Миша! Ну, поехали, что ли?

Коляска бесшумно катилась по коридорам института. Вахтёр Кузьмич, седой старик с орденами на пиджаке, приветливо кивнул мне из будки.

— С возвращением, товарищ майор! — сердечно произнёс он. — Рад, что вы в порядке!

— Спасибо, Кузьмич! — ответно кивнул я, проезжая сквозь вертушку. — И тебе не болеть!

Колесо коляски звякнуло о металлический ограничитель, и меня слегка тряхнуло. Боль в рёбрах отозвалась глухим эхом, но я стерпел, не подав вида. Прокатившись по коридору, мы подошли к двери со знакомой табличкой «Служебные помещения», за которой находилась лестница, ведущая в подвал.

Другого пути вниз, в мою «вотчину», не существовало, и я знал это наверняка. Но сейчас, сидя в коляске, я с тоской подумал: «Эх, как же не хватает лифта… Спустился бы без проблем». Однако спускаться всё же придётся. Лёва и Миша тоже это поняли и переглянулись, оценивая масштаб бедствия.

— Придётся катить по ступенькам, — констатировал Миша, подхватывая переднюю часть рамы.

— Справимся! — излишне оптимистично произнёс Лёва, хватаясь за задние колёса. — Ты только это… держись, Родь.

Спуск превратился в настоящее испытание. Меня трясло на каждом шагу. Рёбра ныли, требуя покоя, но я стискивал зубы. Лана мягко приглушила болевые сигналы, но полностью отключать их не стала, сославшись, на то, что так мне будет легче контролировать своё состояние.

— Аккуратнее! — воскликнул Миша, когда коляска накренилась на первой же ступеньке.

— Держу, — отозвался Лёва, кряхтя от напряжения. — Давай! Давай!

В общем, истратив кучу нервов и сил, и едва не перевернувшись пару-тройку раз, мы, наконец, достигли нижней площадки.

— Приехали, — сказал Лёва, останавливая коляску у массивной металлической двери с табличкой «Лаборатория №…».

Он открыл дверь, и мы «въехали» внутрь. Ну, вернее, я въехал, а мои сопровождающие вошли на своих двоих.

Лаборатория встретил меня привычным хаосом. Вдоль стен тянулись монструозные железные шкафы с огромными мигающими лампочками-индикаторами. Со стен смотрели выпуклые, пузатые кинескопы в массивных деревянных корпусах. Повсюду тянулись пучки проводов, оплетённых чёрной резиной. В углу, как неизменный памятник советской инженерной мысли, стояла она — чугунная ванна камеры сенсорной депривации.

Я обвёл взглядом помещение, и внутри всё сжалось от контраста. Там, в будущем, у Руслана, всё было легко, невесомо, и управлялось едва ли не мысленно. Ну, по крайней мере, к этому уже почти пришли. Здесь же всё было массивным, грубым и угловатым.

Чтобы включить прибор, нужно было физически щёлкнуть тумблером. А их пружины были иногда настолько тугими, что приходилось прикладывать немалое усилие. Но именно здесь, среди этого аналогового хаоса, будет коваться новая история советской науки! Да всего СССР тоже! Именно здесь, с помощью этой грубой техники и моего послезнания, мы изменим существующую реальность!

— Родион Константинович, дорогой вы мой человек! — раздался слегка подрагивающий голос из глубины зала.

Я развернул коляску. У дальнего стола, заваленного схемами и чертежами, стоял Эраст Ипполитович Разуваев. На нём был белый лабораторный халат. Его растрёпанные ранее седые волосы были аккуратно приглажены, а в глазах, ещё недавно потухших от двадцати лет заточения в психушке, светился огонёк надежды.

Профессор буквально бросился ко мне, походя смахнув чертежи со стола.

— Слава Богу… Родион… Слава Богу, вы живы! — Разуваев схватил мою правую руку своими сухими горячими ладонями. Его пальцы дрожали куда сильнее голоса. — Я уже думал… уже готовился обратно… в палату «Канатчиковой дачи»…

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна тяжёлого, вязкого сострадания. Я вспомнил, каким он был в «Кащенко». Сломленным, забитым, иногда говорящим бессвязно и невпопад. Я вытащил его оттуда. Я дал ему свободу, лабораторию, смысл жизни. И пока я лежал в коме три дня, пока меня откачивали врачи, этот старик сидел здесь, в подземелье, и ждал. Ждал своей судьбы.

Я представил, что творилось у него в душе эти трое суток. Каждый час без вестей должен был казаться ему годом. Он наверняка думал, что если я умру, то его свобода закончится. Что Яковлев мог передумать. Хотя я точно знал по посещению «Ветви Бета», что этого не произойдёт. Но старик-то не знал…

Он не хотел вернуться обратно. В ту самую палату, где провёл двадцать три года своей жизни. Наверное, он не спал всё это время пока я лежал в коме. Наверное, он вздрагивал от каждого шага, боясь, что это идут за ним.

— Эраст Ипполитович, — я накрыл его ладонь своей и улыбнулся. — Всё в порядке. Я вернулся. И никто вас никуда не отправит.

Разуваев выпрямился. Он глубоко вдохнул, и его плечи расправились. Слеза, настоящая, старческая слеза, покатилась по его морщинистой щеке, оставив мокрый след на коже. Но он даже не стал её вытирать.

— Простите старика, Родион Константинович… — сдавленно прошептал он. — Это просто… нервы. Я ведь знаю, что вы… вы единственный, кто поверил в меня. Кто рискнул.

— Мы команда, Эраст Ипполитович, — тихо сказал я. — И мы ещё много чего сделаем — у меня огромные планы. Просто фантастические!

Старик улыбнулся. Это была не безумная улыбка пациента «Кащенко», а улыбка учёного, который видит перед собой задачу и знает, что у него есть ресурсы для её решения.

— Я подготовил отчёт, — сказал он, кивнув на стопку бумаг на столе, часть из которых подобрал с пола Лёва. — Всё, что помню и знаю по проекту «Лазарь».

— Отлично! — сказал я. — Чуть позже посмотрим. А сейчас… Я просто рад, что вы с нами, Эраст Ипполитович!

Разуваев кивнул, снова сжал мою руку и отошёл к своему столу, будто боясь показать лишнюю слабость. Но я видел, как изменилась его походка. Она стала увереннее. Твёрже. Он больше не был узником психушки, в которой и не должен был находиться. И пока я жив, эта дверь в его мрачное прошлое него не откроется.

— Эраст Ипполитович, Лёва, Миша, — сказал я, оглядывая свою верную команду, — работать, конечно нужно… Но я предлагаю сначала всем вместе отпраздновать моё счастливое возвращение.

Моё предложение повисло в воздухе, словно команда к старту. Напряжение, которое копилось в лаборатории все эти дни, пока я лежал в больнице, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь.

Миша первым отреагировал на мои слова. Его рыжая шевелюра будто бы даже стала ярче, а веснушки на носу заблестели от его широкой улыбки.

— Я так и знал! — воскликнул он, в предвкушении потирая руки. — Нельзя же такое событие на тормозах спустить! Мы еще с утра всё подготовили…

Он метнулся к низкой двери в дальнем углу зала, скрытой за стойкой с приборами. Через мгновение Трофимов выглянул из проема и маняще махнул рукой:

— Прошу к столу!

Меня закатили на коляске в нашу бытовку, прячущуюся в полумраке дальнего угла лаборатории. Ноздри тут же защекотал запах мясных котлет, перебивший даже привычный аромат канифоли, пыли и старой мебели. Хотя я видел, парни, похоже, основательно заморочились с моей встречей — в бытовке виднелись следы недавней уборки. А посреди комнаты стоял стол, накрытый чистой скатертью. Вместо привычных алюминиевых тарелок, на нем стояли фарфоровые, да еще и не пустые.

— Столовка нас сегодня порадовала, — доложил Миша, указывая на содержимое тарелок. — Котлеты по-киевски, правда, немного остыли, но зато гарнир — рис, рассыпчатый, как никогда. И хлеб наисвежайший, я его прямо с машины в булочной взял. А это, — он кивнул на глубокую миску с салатом, — поварихи расстарались, узнав, что тебя сегодня выписывают. Оливье, настоящий, с колбасой, горошком и майонезом!

— И с чего это мне такое счастье от поварих привалило? — удивлённо приподнял я одну бровь.

— Ты чего, Родион Константинович, не в курсе, что ли? — вопросом на вопрос ответил Миша.

— Не в курсе чего?

— Да ты же у них, у столовских поварих, завидный жених! — огорошил он меня своим заявлением. — Разведённый, еще достаточно молодой, а уже начлаб и майор. И у начальства на хорошем счету. А как еще квартирой и машиной обзаведёшься — у тебя от них отбоя не будет — сами штабелями перед тобой складываться будут, — процитировал он известную фразу из «Девчат».

— Хорошо, что у меня пока ни машины, ни квартиры… — Облегченно выдохнул я. — Куда мне эти штабеля складывать?

Когда все отсмеялись, Лёва, стоявший рядом, довольно улыбнулся и достал из-под стола свой потрепанный кожаный портфель.

— А у меня сюрприз! — Он водрузил на стол картонную коробку с тортом «Прага» и бутылку «Советского шампанского». — Какой же праздник без сладкого и игристого?

— А вы, Лев Семёнович, оказывается «алик»? — хохотнул я. — Кого я пригрел под своим крылом, а, ребятки?

— Кто не хочет — пусть не пьёт! — не поддался на провокацию Дынников. — Я еще и чай свежий заварил. Лимон есть. Сахар тоже найдётся. — А я выпью за твоё здоровье, Родион Константинович! Такого начальника ещё поискать!

— Давай тогда, разливай свою шипучку! Заполируем моё счастливое возвращение! Ну, чего стоим, кого ждём? Котлеты стынут — садитесь уже!

Эраст Ипполитович смотрел на эту суету с тихой, растерянной улыбкой. Он медленно снял лабораторный халат, аккуратно повесил его на гвоздик в бытовке, заменяющий вешалку, и подошёл к столу.

— Вот сюда, на диван! — помог устроиться старику Миша.

— Ну, что ли… — Лёва ловко откупорил бутылку и разлил по гранёным стаканам шампусик. — За возвращение, Родион Константинович! Чтобы больше никаких грузовиков и больниц!

— Ты нам нужен! И не только нам — всей советской науке! — добавил Миша, поднимая свой стакан.

Разуваев поднял стакан дрожащей рукой. В его глазах стояли слёзы, но он быстро моргнул, пряча их.

— За жизнь… — тихо сказал он. — За то, что мы ещё можем её ценить.

Мы чокнулись. Звон стекла о стекло прозвучал удивительно громко в тишине лаборатории. Я сделал глоток. Шампанское, хоть было некрепким, но через некоторое время приятное тепло разлилось по организму, разгоняя кровь.

Я взял котлету. Она была простой, без изысков, но мясо чувствовалось настоящим. Свежий хлеб хрустел на зубах. Всё было непередаваемо вкусным.

Лана тут просканировала и этот рацион:

«Белок, углеводы, витамин C. Оптимально для восстановления. Однако обнаружен этанол, - голос Ланы стал чуть строже . — Виноградное вино газированное. Крепость: 10%. Влияние на процесс заживления переломов: негативное. Рекомендую ограничиться одним стаканом».

«Спасибо, мамочка, — мысленно подразнил я сеть, но совет принял к сведению. — Стаканчик можно. Праздник всё-таки».

«Принято. Протокол „Праздник“ активирован. Контроль дозы: усилен».

Я сделал ещё один глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут нёбо. Лана права, но сегодня можно сделать исключение. Тем более что компания подобралась действительно своя. Я посмотрел на ребят: Лёва уже выпил свою порцию и принялся уплетать котлетки, Миша навалился на салат, а Эраст Ипполитович, несмотря на дрожь в руках, держал стакан вполне уверенно.

— Спасибо, ребята! — сказал я, и голос мой предательски дрогнул. — Спасибо, что вы есть.

И ведь я нисколько не лукавил. Ближе этих людей у меня больше не было никого на всём белом свете. Даже бывшая жена и сын — не мои. Сына так я вообще никогда живьём не видел. С матерью реципиента тоже пока не знаком. Но, чтобы там не случилось, я сильно сомневаюсь, чтобы они стали мне роднее и ближе моих ребят. Хотя, при встрече с ними, я буду примерно играть свои роли отца и сына.

Миша шмыгнул носом и наклонился к тарелке с салатом, делая вид, что ему очень сильно его захотелось. Лёва лишь кивнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Разуваев положил свою сухую ладонь мне на плечо.

— Это мы должны благодарить вас, Родион Константинович. Вы дали нам шанс. Только в следующий раз будьте внимательнее!

— А теперь торт с чаем! — торжественно провозгласил Лёва, когда тарелки с едой опустели.

Торт был классный, такой, каким я его помнил с детства. Мы допили чай и умяли «Прагу» за один присест. Праздник закончился так же тихо, как и начался. Никаких тостов под музыку, никаких шумных застолий. Просто душевно посидели. Именно на таких почти «домашних» посиделках и сплачивается настоящая команда.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как силы возвращаются. Боль в рёбрах притупилась, став уже почти привычным фоном.

— Всё, — сказал я, ставя пустой стакан на стол. — Отпраздновали. Ребята, Эраст Ипполитович — вы лучшие! А теперь пора за работу…

Моя небольшая, но весьма сплочённая команда разом встрепенулась. Посиделки закончились, уступая место привычному рабочему ритму. Но я чувствовал, как что-то изменилось. В лаборатории оставалось тёплое «послевкусие» общего праздника. Мы были вместе, и это было по-настоящему здорово!

Одним словом, в работу я включился примерно через час после возвращения из больницы. Первым, с кем я хотел поговорить был профессор Разуваев. Сейчас он сидел напротив меня, нервно теребя пуговицу халата.

— Родион Константинович, я вчерне написал… — произнёс он, подвигая мне тетрадку, заполненную чуть ли не каллиграфическим подчерком (мне бы так уметь). — Но там есть моменты… — Он замялся. — Весьма спорные для советской действительности… Слова такие, что нас могут… неправильно понять в научном сообществе…

Я бегло пролистал странички:

— Оживление мёртвых тканей, Некро-реанимация… Эраст Ипполитович, это действительно звучит несколько… э-э-э… неблагозвучно. Давайте напишем так: «Реанимация биологических тканей в пограничном состоянии». И пусть они голову ломают, над термином «пограничный». Вместо «оживление» — ну, хотя бы «восстановление нейрохимической активности», либо «постмортальная нейроактивация».

Разуваев моргнул раз, другой, А затем быстро что-то записал, склонившись над бумагами.

— Так нас хотя бы не расстреляют за шарлатанство, — усмехнулся я, но заметив, как нервно отреагировал на это пожилой профессор, тут же постарался его успокоить. — Извините дурака, Эраст Ипполитович! Это была дурная шутка. Времена уже давно не те…

В общем, успокоив старика, я продолжил заниматься делами, дергая к себе то Лёву, то Мишу, чтобы посоветоваться с ними по тому или иному вопросу, относящемуся к проекту «Лазарь», очень подробно расписанному Эрастом Ипполитовичем. Через сорок минут Лана неожиданно подала сигнал тревоги:

«Внимание! Перегрузка нервной системы [1]! Сенсорная перегрузка! Физическая переутомление! Требуется перерыв! Уровень кортизола повышен [2]!»

— Всё, — я отложил бумаги в сторону. — Продолжите без меня. Мне нужно отдохнуть.

Ближе к вечеру в лаборатории появился и Яковлев. Он выглядел уставшим, китель был расстёгнут, галстук распущен и сдвинут набок. Увидев меня в коляске среди проводов и аппаратуры, он остановился, взгляд скользнул по импортным колёсам, задержался на моей загипсованной руке.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! — произнёс я. — Извините, что сидя…

— Ну, это ты брось, Родион! — Он подошёл ближе, пожав мне руку и попутно кивнув парням и профессору. — Не рано ли ты выписался? Врачи сильно ругались, говорят, я тебя насильно забираю.

— Мне здесь лучше, Эдуард Николаевич. А там я от скуки сдохну!

— Я так и думал, — Яковлев кивнул и пододвинул к инвалидному креслу свободный стул. — Как коляска, удобная? Специально для тебя заказывал.

— Спасибо, Эдуард Николаевич! — с чувством поблагодарил я генерала.

Действительно, не каждый начальник способен на подобный шаг для своего подчинённого. Не даром же в «Ветви Бета» Союз так расцвёл именно под его руководством. В общем, нужно было очень и очень постараться, чтобы и новая, формирующаяся именно сейчас «ветвь реальности», была не хуже предыдущей.

— Ты во что, — он хлопнул меня по колену, — если что не так — мигом в больницу! Ты мне нужен здесь абсолютно здоровым и дееспособным!

— Товарищ генерал-майор… — протянул я обвиняющим тоном. — Ну, какая больница может сравнится с нашим отделом экспериментальной физиологии? Только у нас все передовые исследования, касающиеся функционирования человеческого организма! Да мы любой больнице запросто сто очков форы дадим!

— Ну-да, ну-да… — Яковлев тепло улыбнулся. — У вас даже отрезанные мёртвые головы преступников говорят… Чего уж о живых.

— У нас в лаборатории я себя в разы быстрее на ноги поставлю, Эдуард Николаевич. Не беспокойтесь, всё будет «ок», как говорят наши идеологические противники.

— Кстати о противниках… — Яковлев посмурнел, и его пальцы забарабанили по колену. — Копию протокола с твоего ДТП видел?

— Посмотрел с утра… — сказал я. — Магнитной ленты нет в списке вещдоков.

Генерал вздохнул и потер переносицу

— Если ты уверен, что она была у тебя… значит, кто-то её забрал до приезда милиции и наших оперативников. Свидетелей опрашивают. Выясняют так же, кто был рядом на улице в то утро. Но пока… тишина.

Во время разговора Лана просканировала физиологические показатели Яковлева:

«Пульс не учащённый. Микромимика выдаёт искреннее беспокойство. Учитывая еще ряд моментов, делаю вывод — он не лжёт».

«Значит, плёнки у него действительно нет. У кого же она тогда?»

На мой последний вопрос, чисто риторического плана, Лана отвечать не стала.

— А теперь давай, колись, товарищ майор, что на той плёнке такого?

— Там, в общем-то ничего особенного… и ничего секретного, товарищ генерал майор…

— Ты мне, Родион, очки-то не втирай! — неожиданно прикрикнул на меня Яковлев. — Не было бы там ничего особенного, ты бы так этой плёнкой не озадачивался! Что там?

— Там я… раздумывал над одним… будущим проектом…

— И говоришь нечего особенного? — попенял мне Эдуард Николаевич.

— Понимаете, для нашего времени он слишком фантастичен, нереален и вообще невозможен… — Ну, надо же мне было что-то сказать, чтобы совсем ничего не сказать.

— А вот я бы посомневался насчёт его нереальности, товарищ майор! — осадил меня генерал. — После того, как вы отрезанную мёртвую башку заставили говорить, у меня сложилось впечатление, что для тебя и твоей команды невозможного не существует. Так что там? — жестко произнёс он.

— Там я размышлял над теорией морфических полей и морфического резонанса[3], — брякнул я заготовленную заранее версию.

— Это еще что за теория? — Наморщил лоб генерал. — Не слышал ничего подобного.

— Так её и не существует. — Пожал я плечами.

— В чём смысл, можешь поведать. Буквально в двух словах, — попросил Яковлев. — Чтобы хоть какое-то представление было.

— У меня возникло предположение, что любые системы от кристаллов до организмов и социальных групп организуются и наследуют коллективную память через морфические поля, действующие даже через пространство и время.

— Это как?

— Эти морфические поля, их можно еще назвать морфогенетическими, не просто регулируют рост системы, но и хранят «память» о прошлых формах и поведении, которая влияет на новые структуры. Концепцию морфогенетических полей разрабатывал профессор Александр Гурвич[4] еще в двадцатые годы. Я решил развить эту теорию в отношении социальных групп.

— И какая конечная цель этого исследования? — спросил Яковлев.

— Точное прогнозирование развития различных социальных групп в тех или иных условиях, — произнёс я. — А если по-простому — хотел попытаться поставить так называемые «предсказания будущего» на научные рельсы. Так сказать, попробовать объяснить «эффект Нострадамуса» и прочих «ясновидящих». Теперь понимаете, на что всё это похоже?

А что я еще должен был ему сказать? Если вдруг эта плёнка попадет к нему в руки, должен же я буду как-то объяснить информацию, содержащуюся в ней.

— М-да… — протянул Яковлев, почесав гладковыбритый подбородок. — На первый взгляд, весьма сомнительное исследование.

— А я о чём говорил?

— Но я уже успел убедиться, что все эти ваши «сомнительные изобретения» частенько работают против всякого здравого смыла. В общем так, Родион, — сказал Яковлев твёрдо, — плёнку будем искать. Не знаю, чего ты там напридумывал, но попасть в чужие руки она не должна. А сегодня отдыхай. Никаких докладов, никаких напрягов. Восстанавливайся!

— А как же доклад для Леонида Ильича?

— Успеешь — время еще есть. А обо всём остальном поговорим завтра. Когда отдохнёшь. Это не просьба.

Он встал и легонько хлопнул меня по плечу. Я невольно поморщился — ребра еще побаливали, хоть лана и заглушила основную боль.

— Ох, извини! — Яковлев заметил мою реакцию. — Забыл, что ты еще не в форме. Выздоравливай, Родион.

— Так точно, товарищ генерал-майор!

Яковлев попрощался со всеми и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком замка. Ну, что ж, пока мои объяснения прокатили. Вот, что значит репутация. Но расслабляться не стоит — дальше тоже просто не будет. Но перед моим внутренним взором стоял результат моего вмешательства в историю. И мне нужно было его повторить кровь из носу!

Вечер я тоже провёл в лаборатории, да и на ночь решил остаться. Серьёзно, ну зачем мне ехать в общагу в таком состоянии? Мне подготовили место для сна рядом с раскладушкой Эраста Ипполитовича на старом продавленном диване. Надо будет озаботиться покупкой нового, ведь, как я понимаю, не впервые Гордеев оставался на ночлег в лаборатории.

Да и парни, нет-нет, да задерживались. А Эраст Ипполитович и вовсе пока здесь «постоянным пассажиром» прописался. И вообще, подвал в НИИ огромный, и мы своей лабораторией едва освоили его половину. А на остальной площади надо будет устроить что-то подобное комнатам отдыха из будущего.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыла картинка лаборатории Гордеева из будущего. Там всё было иначе: несколько индивидуальных комнат, и это, не считая оборудованных по последнему слову техники палат медблока, мягкие диваны, кухня-ниша с кофемашиной, санузел… Там не приходилось спать на пружинах, впивающихся в спину. Конечно, повторить уровень комфорта двадцать первого века в конце семидесятых не получится, но ведь можно же сделать намного лучше, чем есть сейчас.

Перегородки из оргстекла, чтобы разделить зоны. Хорошее освещение, без мерцания ламп дневного света, от которого к вечеру начинают болеть глаза. Душ, ванная — это банально, но после иных лабораторных опытов это крайняя необходимость. Вентиляция… Обязательно нужно улучшить вентиляцию. Запах канифоли, сырого подвала и старой проводки уже в печёнках сидит!

«Завтра начну с Яковлева, — решил я, устраиваясь поудобнее и стараясь не задеть рёбра. — Объясню, что комфорт сотрудников — это залог эффективности научных проектов такого уровня. Уставший учёный допускает ошибки. А в нашем деле ошибка стоит слишком дорого». Он поймёт. Он всё понимает.

Миша и Лёва ушли по домам. Эраст Ипполитович уже тихо посапывал на своей раскладушке, после моего возвращения наконец-то почувствовав себя в безопасности. Я принял немецкие витамины, запил отваром шиповника, который Миша оставил в термосе.

«Запускаю ночную фазу ускоренной регенерации, — предупредила меня Лана. — Введу повышенное содержание стимуляторов роста. Будет немного неприятно».

«Хорошо, — согласился я, осторожно поворачиваясь на бок в попытке уснуть. — Не терпится побыстрее встать на ноги».

Но уснуть я не успел — через полчаса началось. Жар под гипсом стал нестерпимым. Казалось, кость шлифуют турбинкой без анестезии. Поломанные и треснувшие рёбра тоже давали «прикурить». Находясь в таком состоянии уснуть совсем не вариант.

'Лана, — прохрипел я, — это, по-твоему, немного неприятно?

«Блокировка боли 40%. Полная блокировка помешает заживлению. Терпите, Владимир. Это жизнь. Ваши остеобласты работают 'в поте лица».

Я стиснул челюсти, скрипнув зубами.

«Лана, усыпи меня, — попросил я, чувствуя, как капли пота стекают по вискам. — Если это возможно. Я всё равно не усну от боли, а мне надо отдохнуть».

«Анализ состояния… Допустимо, — ответила она через пару секунд. — Я могу искусственно стимулировать выработку мелатонина и замедлить активность ретикулярной формации ствола мозга. Это вызовет состояние, близкое к естественному сну».

«Делай!»

«Внимание. Начинаю процедуру принудительной седации…»

'Как именно ты собираешься это сделать? — успел спросить я, прежде чем веки стали тяжелеть.

«Я синтезирую нейромедиаторы торможения в гипоталамусе, — объяснила она спокойно, словно читала лекцию. — Синхронизирую электрические ритмы коры головного мозга с дельта-волнами. По сути, я просто закрою ваши сенсорные входы и отключу сознание. Это безопасно. Я буду мониторить жизненные показатели всю ночь».

Внутри черепа будто щёлкнул невидимый переключатель. Жар отступил, сменившись приятной прохладой. Мысли стали вязкими, замедленными. Боль превратилась в далёкий гул, словно не имеющий отношения к моему телу.

« Уровень боли снижен до 10%. Режим сна активирован. Будильник установлен на 06:00. Спокойной ночи, Владимир!»

Я не успел ответить. Темнота накрыла меня мягким, бархатным одеялом. Никаких сновидений. Только ровная, густая темнота, похожая на ту, что бывает в камере сенсорной депривации. Но без страха и дезориентации. Просто отдых.

«Доброе утро, Владимир! — Голос Ланы прозвучал прямо внутри моего сна, мягко выталкивая меня на поверхность. — Московское время — 06:00».

Я открыл глаза. В лаборатории еще горел тусклый дежурный свет. Я попытался пошевелиться. Тело откликнулось тяжестью, но нестерпимой боли уже не было. Ребра тоже не впивались в меня острыми иглами, а тупо ныли, напоминая о тяжёлой травме. Гипс на руке стал казаться немного легче.

«И тебе доброе утро, красавица! - Настроение у меня было отличное, можно сказать — боевое. Я хорошо отдохнул и выспался, и был готов горы свернуть. — Как у нас дела?» — поинтересовался я, усаживаясь на диване.

«Ночная фаза регенерации завершена, — отчиталась Лана. — Эффективность восстановления костной ткани: 4,25%. Уровень боли снижен до 3 из 10. Организм отдохнул, метаболизм стабилизирован».

'4,25? Ух, ты! Так это же отлично! — Я осторожно потянулся, старательно оберегая травмированные рёбра. — А что по остальному?

«Провожу полную диагностику. Черепно-мозговая травма: отек тканей мозга снижен на 18%. Гематома в левой височной области рассасывается, давление на центры речи и памяти устранено. Нейронные связи, поврежденные при ударе и перегрузке интерфейса, восстановлены на 92%. Память: кратковременные потери устранены. Доступ к архивам памяти пользователя: 85%. Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 16%. Конфликтов между личностями не выявлено. Ядро интерфейса: целостность 48%. Энергетический баланс в норме. Проведена частичная дефрагментация воспоминаний о ДТП».

«Звучит как музыка, — пробормотал я, спуская ноги на пол. — А то я уже начал беспокоиться, не отбило ли мне напрочь память этим грёбаным грузовиком».

«Работа над восстановлением памяти продолжается. Прогноз полного восстановления весьма положительный».

«Молодец! Спасибо тебе!» — похвалил я нейросеть, которую уже воспринимал не иначе как верного друга и соратника. А что? Ведь мы с ней столько всего вместе пережили.

Я огляделся: раскладушка Эраста Ипполитовича уже была пуста, а из основного зала лаборатории доносился тихий стук клавиш пишущей машинки и знакомое гудение аппаратуры. Старик уже встал и вовсю работал. Надо догонять подчинённого. Да у меня и самого руки чесались — проект «Лазарь» обещал быть не менее фантастическим, чем оживление отрезанной головы маньяка.

В воздухе витал запах крепкого кофе и вчерашнего пирога. Я нашел их на столе возле дивана. Рядом, на спинке стула, был аккуратно сложен мой лабораторный халат. Всё это явно дело рук Эраста Ипполитовича — больше некому. Такая забота меня реально умилила.

Нет, не зря я вытащил этого гениального профессора с психиатрической кичи. С ним мы еще столько открытий совершим — ахнет всё научное сообщество! Как наше, так и заграничное. И мы все вместе дадим дряхлеющему Союзу, постепенно погружающемуся в болото застоя, такого мощного пинка. Что догоним и перегоним не только гребаную Америку…

Я глотнул кофе, еще не успевший остыть. Горячая жидкость обожгла горло, даруя ощущение реальности и буквально возрождая к жизни. Лана благоразумно промолчала, ничего не сказав про вредность этого чудесного напитка. И откуда только у нас взялся такой изумительный кофе?

За стеной гудела и просыпалась от ночной спячки Москва — начинался новый рабочий день. Но для меня этот день был особенным: впереди маячила работа над интереснейшим проектом и важный разговор с Яковлевым о будущей встрече с Брежневым. А также я хотел переговорить с генералом о модернизации бытовки и обсудить вопрос о поиске утерянной магнитной ленты…

Стоп! Я неожиданно вспомнил о заявлении Ланы о частичной дефрагментации моих воспоминаний о случившимся ДТП. А вдруг в восстановленной памяти найдется что-то относящее к пропаже бобины?

«Лана, умница моя, — окликнул я нейросеть, — а можешь мне показать, что тебе удалось восстановить из наших воспоминаний о ДТП?»

«Доступно, — ответила Лана почти сразу. — Формирую визуальный ряд на основе сохранившихся нейронных следов в гиппокампе и коре больших полушарий [1]. Предупреждаю: „файл“ был основательно повреждён. Возможны выпадения кадров, зрительные и звуковые помехи. Запускать воспроизведение?»

« Давай… — мысленно „перекрестился“ я, надеясь на чудо. — Показывай всё, что есть».

«Принято. Синхронизация… Начали».

Мир перед моими глазами вдруг моргнул. Стены, запах кофе, гудение приборов — всё это растворилось, ушло куда-то вдаль, уступив место дрожащей «картинке». Я словно бы опять попал в тот злополучный день. Вот я выхожу из подъезда НИИ. Солнце бьёт в глаза.

Я мчусь по тротуару к ближайшей остановке. В руке — портфель и та самая катушка с магнитной лентой, завёрнутая в плотную бумагу. Картинка дёрнулась. На секунду экран интерфейса заполнила серая рябь, похожая на помехи старого телевизора. Звук тоже пропал.

Но вскоре изображение стабилизировалось. Я лавирую в потоке людей. Вот меня окликают. Знакомый женский голос, резкий и требовательный: «Гордеев! Ты совсем охренел, что ли?..» Я оборачиваюсь — это бывшая жена Гордеева. Она что-то кричит про развод, про общего ребёнка, но остальные слова тонут в шуме ветра.

Я рыскаю глазами по сторонам, а под ноги не смотрю. Зацепившись носком ботинка за бордюр, я спотыкаюсь. Затем картинка резко накренилась. Горизонт ушёл влево. Асфальт стремительно приблизился, заполнив практически всё поле зрения. Резкий, визгливый и короткий скрежет тормозов — звук был таким реальным, что я невольно вздрогнул в кресле бытовки. Удар. Темнота.

«Внимание! Критическая потеря данных, — это голос Ланы из прошлого прорвался сквозь хаос пятен и шума. — Восстановленные фрагменты предкоматозного состояния», — сообщила нейросеть.

Изображение вспыхнуло снова. Я лежу на дороге. Небо серое, облака бегут слишком быстро. Взгляд расфокусирован. Но Лана что-то быстро «подкрутила», и картинка приобрела некую чёткость. Я вижу огромные колёса грузовика, застывшие в каких-то сантиметрах от моего лица. Вижу свои руки, раскинутые в стороны. Подрагивающие пальцы…

Катушка с лентой выкатилась из ослабшей ладони. Она покатилась по асфальту, подпрыгивая на неровностях. Плотная бумага развернулась, обнажив чёрную ленту[2], которая волочилась следом, разматываясь из катушки. Катушка докатилась до бордюра и застряла под колесом припаркованной у обочины «Волги».

«Фрагмент обрывается, — предупредила Лана. — Даю последние три секунды перед полным отключением сознания».

Картинка снова заморгала, пошла «снежком», но тут в поле зрения вошли чьи-то ноги. Туфли на высокой платформе. Джинсы-клёш, потёртые на коленях. Обтягивающая поджарое тело синтетическая водолазка и наброшенная сверху джинсовая куртка. Человек, идущий по тротуару, остановился и присел на корточки рядом с катушкой.

Я попытался сфокусировать на нём взгляд, чтобы разглядеть получше, но это была всего лишь запись моих воспоминаний.

«Лана, можно улучшить картинку? Мне нужно его увидеть!»

«Максимальная обработка… Очистка от помех… Стабилизация изображения…»

Я увидел, как рука с длинными пальцами потянулась к катушке. Быстро, уверенно. Человек воровато оглянулся по сторонам, но внимание случайных прохожих было сконцентрировано на участниках аварии: мне и грузовике. И на мгновение его лицо оказалось в поле моего зрения.

Молодой парень. Лет двадцать пять. Волосы до плеч, тёмные, слегка вьющиеся. Узкое лицо, прямой нос, тёмные глаза под густыми бровями. На щеке — маленький шрам у уголка рта. Однако, мне показалось, что он не выглядел как случайный прохожий. В его движениях была какая-то лихорадочная сосредоточенность. Он сгрёб катушку, сунул её за пазуху куртки и резко поднялся.

Последнее, что я увидел перед тем, как запись окончательно рассыпалась в «цифровой шум» — это его взгляд. Он посмотрел прямо на меня, лежащего на асфальте. Не с испугом, не с жалостью. А с холодным, оценивающим интересом. Будто забирал не случайную находку, а самый настоящий трофей.

Хотя, возможно, что это всё мои подсознательные страхи. Ну, скажите на милость, кто в этом времени может знать, насколько специфической является информация на плёнке? А ведь её ещё нужно догадаться использовать магнитную ленту не для магнитофона, а как носитель для хранения данных нынешних примитивных компьютеров, которыми попробуй еще воспользуйся.

Это вам не в будущем вставить флешку в разъём, где компьютер, а то и не один, есть в каждом доме. В 1979-м году компьютеры громоздкие — занимающие целые комнаты и этажи служебных помещений. Да и располагались они только в специализированных вычислительных центрах, а не в личном пользовании граждан.

«Воспроизведение завершено, — голос Ланы вернулся. — Это всё, что удалось восстановить из повреждённого сектора памяти».

Интерфейс погас. Я снова увидел бытовку, стол, недопитый кофе. Мои руки подрагивали от возбуждения — я заново пережил ту аварию. Но самое главное — я смог увидеть лицо человека, подобравшего катушку с магнитной лентой.

«Лана, — мысленно произнёс я. — Ты сохранила этот кадр? Лицо?»

«Изображение сохранено в буфере. Качество низкое, но идентификация вполне возможна. Обработать для дальнейшего использования?»

«Всенепременнейше! — Я глубоко выдохнул, чувствуя, как внутри закипает азарт — попался, наконец-то, голубчик! — Сделай несколько вариантов его физиономии — фас и профиль».

«Принято».

Я откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Перед глазами всё ещё стояло лицо того парня. Длинные волосы, маленький шрам на щеке, холодный взгляд. Для чего же он забрал ленту? Польстился на импортную вещь? Как-никак, а лента была не отечественной, а импортной — BASF. И этот известный всему миру логотип, был четко виден на катушке. Хорошо, если это так, а не иначе… Хотя, как оно могло быть иначе, я себе пока не представлял.

«Изображения готовы». — Прямо в поле зрения, поверх картины полумрака бытовки, зависли два полупрозрачных окна.

В одном был чётко прорисован фас, в другом — профиль. Нейросеть провела колоссальную работу, убрав зернистость и восстановив все детали. Шрам, разрез глаз, форма скул, причёска — всё было отлично видно.

«Качество приемлемое для идентификации объекта поиска», — добавила она.

Но вот тут-то меня и поджидала первая проблема.

«Лана, а как мы это покажем Яковлеву? — мысленно спросил я. — На экране моего интерфейса, увы, не получится».

«Вывод на внешние носители данных ограничен, — ответила сеть. — В текущей временной точке отсутствуют необходимые устройства».

Я поморщился, вспомнив, что на дворе 1979-ый год. ЭВМ серии ЕС, которые стоят в нашем вычислительном центре, способны выдавать лишь перфоленту, графики на плоттере или текст на матричном принтере. О какой-либо печати фотографий или полноцветных картинок не может быть и речи.

Технологии этого времени просто не позволяли вывести «настоящее» изображение напрямую с компьютера. Максимум — схематичный чертёж из символов, который ни один оперативник не поймёт. Значит, нужны старые, проверенные методы. Вариантов, по сути, было два.

Первый — воспользоваться услугами профессионалов, составляющих фоторобот по словесному описанию и подбором изображений разных частей лица. Вспомнил, как уже сталкивался в этом мире с подобной задачей, когда мы вычисляли агента вражеской разведки. «Иван Поликарпыч», — всплыло в памяти имя специалиста.

Сухощавый мужчина в громоздких очках, который приезжал с чемоданчиком, полным прозрачных плёнок с элементами лиц. Он собирал портрет как конструктор, накладывая диапозитивы друг на друга. Это было медленно, кропотливо, но зато результат получался узнаваемым и, главное, физическим — его можно было размножить или передать художнику для рисования.

Второй вариант — попытаться нарисовать портрет самому. Но давайте будем честны: я ни разу не художник. Мои навыки рисования ограничены примитивными вариантами типа «палка-палка-огуречик, вот и вышел человечек». В общем, это тоже заведомо неработающий вариант.

Я допил остывший кофе, когда план на сегодня окончательно оформился. Сначала я зайду к Яковлеву. Обсудим поиски магнитной ленты, новую «бытовку» и встречу с Брежневым. А заодно я попрошу вызвать Ивана Поликарпыча. Скажу, что память после аварии восстановилась фрагментарно, но детали лица, умыкнувшего «мою прелесть», я вспомнил чётко. Одним словом — вперёд и с песней!

План, окончательно сформировавшийся в голове, требовал немедленных действий. Я отставил в сторону пустой стакан, перетащил своё тело в коляску и покатился к выходу из бытовки. Аромат того «изумительного кофе», который так озадачил меня утром, всё ещё витал в воздухе.

Эраст Ипполитович, видимо, действительно знал толк в приготовлении напитка, или же кофе в лаборатории был отменного качества — не знаю. Но сейчас не время гадать. Впереди был серьёзный разговор с Яковлевым, и от его исхода зависело многое.

Я выехал из бытовки и остановился у входа. Боль в рёбрах стала фоновой и пока терпимой. Цифры интерфейса в правом нижнем углу зрения мерно отсчитывали время: «07:15, 17.09.1979». Пока Лева и Миша отсутствовали, Эраст Ипполитович, не терял времени даром — возился у стойки с аппаратурой, что-то бормоча себе под нос. Сегодня старый профессор казался мне помолодевшим, сбросившим с плеч целый десяток лет.

Дверь лаборатории скрипнула, нарушая монотонный гул трансформаторов. Сначала в проёме появилась взъерошенная каштановая шевелюра, затем худощавая фигура в мятом пиджаке. Лева Дынников. Он вошёл быстро, почти вбежал, сжимая в руках объёмный портфель и бумажный свёрток. По лаборатории поплыл непередаваемый запах свежей выпечки.

— Здравствуйте, товарищи! — выдохнул он, проходя внутрь и ставя пакет на ближайший стол. — Эраст Ипполитович!

— И вам не хворать, Лев Семёнович! — Старик оторвался от приборов и чопорно поклонился, приветствуя Дынникова.

— Родион Константинович! Вы уже встали? Как ваше самочувствие? — затараторил младший научный сотрудник.

— Доброе утро, Лёва, — ответил я. — Самочувствие вполне рабочее. Жив, здоров и не в больнице!

Лёва подошёл ближе, внимательно меня разглядывая. Его глаза скользнули по загипсованной руке, задержался на лице, оценивая цвет кожи и реакцию зрачков.

— Выглядите… намного лучше, чем вчера, — заключил он, но в голосе всё ещё слышалась нотка сомнения. — Но всё равно, вам себя поберечь нужно — ребра ещё не срослись.

Дверь снова распахнулась — на этот раз в лабораторию ворвался Миша Трофимов. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, но лицо сияло энтузиазмом.

— Всем категорический привет! — бодро провозгласил Миша. — Шеф, вы как? Смогли хоть вздремнуть на нашем боевом диване? — Он ехидно усмехнулся, поскольку хорошо знал все особенности этого древнего мастодонта.

— Ну, как тебе сказать? Хотелось бы лучше. — Я тоже улыбнулся — отдых на нашем продавленном диване в лаборатории был настоящей «притчей во языцех».

Миша и Лёва переглянулись, а затем в голос заржали. В их взглядах читалось просто абсолютное знание этого вопроса, прочувствованного сполна на собственной шкуре и боках.

— Чай пить будете? — продолжая улыбаться, поинтересовался Миша, сунув нос в бумажный пакет, который притащил Дынников. — Лёвка свежих кренделей из булочной притащил! Я тебя обожаю, дружище! — воскликнул он, выхватывая из свертка еще тёплую булку, посыпанную сахаром. — Я как раз позавтракать не успел… — И он откусил огромный кусок пышной сдобы. — Чайник я сейчас поставлю! — И Миша скрылся в бытовке.

— Эраст Ипполитович! — позвал я профессора. — Как насчёт выпечки? Нет возражений? — Хоть я с утра уже и выпил стакан кофе, но решил не ограничиваться этим и развернул коляску в сторону комнаты отдыха.

— Какие могут быть возражения, когда вокруг витает такой аромат? — с энтузиазмом ответил Разуваев, отложив свои дела. — Знали бы вы, как я мечтал о таких вот кренделях там… Так что я готов, как пионер!

Мы сидели в тесной бытовке, пили крепкий свежезаваренный чай, заедая его похрустывающим кренделями. Разговор шел плавно и непринужденно. Моя команда была рада, что я наконец-то вернулся в строй. Но это и вчера еще было понятно.

— Друзья, ночью мне удалось восстановить часть воспоминаний об аварии, -сообщил я своим друзьям и коллегам.

Лёва подавился крошкой и закашлялся, а Миша замер с открытым ртом. От своих парней я не стал ничего скрывать. Они ведь поддерживали меня даже в самый трудный момент, когда я практически никакой появился в этом времени, и не выдали руководству. Так что и насчет плёнки я не стал сильно лукавить, рассказав, что сведения, которые она содержит, являются весьма важными.

— Что вспомнил, Родион Константинович? — сипло спросил Лёва, откашлявшись.

— Вспомнил самое главное — лицо человека, который подобрал бобину с магнитной лентой.

В бытовке повисла тишина.

— Лицо? — переспросил Миша. — Ты уверен?

— Уверен, — твёрдо сказал я. — Поэтому сейчас я иду к Яковлеву — надо срочно составить его фоторобот. Глядишь, так и поймаем гада.

— Обязательно поймаем! — Лёва даже с места вскочил от волнения.

— Поможете до начальства добраться? — Я взглянул по очереди на своих помощников. — А то я эту чёртову лестницу точно не осилю.

— Конечно, Родион Константинович! — Синхронно кивнули мои сотрудники.

— Вот и отлично. — Я допил чай и поставил стакан на стол. — И надо будет озаботиться каким-нибудь лифтом в наш подвал, что ли…

— Ну, вот это навряд ли, — покачал головой Миша. — Это ведь столько мороки, да и средств на это никто не выделит…

— А вот это мы еще посмотрим! — Рубанул я воздух здоровой рукой. — Я вообще собираюсь договориться с Яковлевым на серьёзную реконструкцию. А то сидим тут, как бедные родственники. А учитывая наш потенциал… Ладно, не будем загадывать. Поехали — время не ждёт!

Выход из лаборатории и подъём по лестнице оказался тем еще испытанием. Поднять меня с коляской оказалось намного сложнее, чем спустить. Мы двигались медленно. Даже очень медленно — пацаны-то у меня не Гераклы, а конкретные такие «ботаны». Как говорится, физкультура в школе не входила в список их любимых предметов.

Каждую ступеньку я отчётливо прочувствовал своим многострадальным телом. В итоге подключилась Лана и заблокировала болевые сигналы. В итоге я смог подняться на свои подрагивающие ноги и, придерживаемый с двух сторон Мишей и Лёвой, доковылять до первого этажа, а там уже с облегчением упасть в инвалидное кресло.

— Парни, спасибо! — сказал я. — Лёва, докатишь до кабинета?

— Конечно…

— Миша, а ты возвращайся к Эрасту Ипполитовичу. Прочитай, что он там по «Лазарю» написал…

Я видел, что Миша сначала хотел возразить, но посмотрел на меня и кивнул:

— Как скажешь, шеф. Удачи!

Лёва повёз меня на кресле по коридору. У двери кабинета генерал-майора Яковлева он остановился.

— Мне подождать? — спросил он.

— Не надо — неизвестно сколько я тут проторчу. Если что — позвоню в лабораторию.

Миша отпустил ручки коляски и ушёл, а я постучал.

— Войдите! — донеслось из-за директорской двери.

Я открыл дверь, крутанул здоровой рукой колесо коляски и медленно вкатился внутрь. Сам генерал стоял у распахнутого настежь окна, спиной ко мне, и курил. Дым медленно поднимался к потолку, растворяясь в лучах утреннего солнца.

— Товарищ генерал-майор! — четко произнёс я. — Майор Гордеев…

Яковлев обернулся. Увидев меня в коляске, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, которое он тут же постарался задавить. Но –я то уже видел этот взгляд и всё понял без слов.

— Подъезжай к столу, Родион. — произнес Эдуард Николаевич. — Как здоровье? Ты, как я понял, домой так и не поехал?

— Да куда мне в общагу, — отмахнулся я. — Я-то до вас вот едва дополз. Благо, парни помогли. Спал мало — как-то не приспособлен к этому наш подвал…

— Понимаю, Родион, условий для проживания у вас там никаких, — согласно закивал генерал, пуская дым в потолок.

— Так вот я об этом как раз и хотел с вами переговорить, товарищ генерал-майор… — Раз уж разговор у нас с ним сам вырулил туда, куда мне было нужно, я решил немного «покачать права» и выклянчить хотя бы подобие божеских «условий». — Я-то поправлюсь, а вот сколько там Эрасту Ипполитовичу придется там жить — одному Всевышнему известно!

— Согласен, — Яковлев затушил сигарету в переполненной пепельнице и наконец отошёл от окна. — Разуваев человек пожилой, но… отпустить его «на вольные хлеба» мы пока не в состоянии. Пусть докажет для начала, что он… нормален…Всё-таки двадцать лет в психушке даром не проходят. Ну, и делом, что он нам полезен… Вот тогда…

— Он, конечно, безмерно счастлив, что мы его с Канатчиковой дачи вытащили, — со вздохом произнёс я, — но жить-то ему как-то надо, товарищ генерал-майор? А ему даже пристроиться на ночь негде… Да и я еще… А он человек пожилой. Ну, по-человечески же надо с людьми…

— Ох, Родя-Родя! — покачал головой Яковлев. — Но ты же понимаешь, что бюджет института не резиновый. Я и так на многое пошел, чтобы вашу лабораторию отстоять!

— А мы уже доказали делом, что не зря вы за нас там, — я ткнул пальцем в потолок, — бились. Я же не прошу золотых унитазов, товарищ генерал-майор… — привычно парировал я лексикой из своего родного времени, не подумав наперёд, что здесь такое сравнение еще не в ходу. Время туалетов из золота еще не настало — девяностые приближались, но я надеялся, что своими усилиями вновь этого не допущу.

— Как ты сказал? Не просишь золотых унитазов? — хохотнул Яковлев. — И откуда ты только это всё берешь? Кто это сказал?

— Э-э-э… — на мгновение затупил я, осознав, как прокололся.

«Владимир Ильич Ленин», — неожиданно произнесла Лана, незримо присутствующая при нашем разговоре.

«Что Ленин?» — не понял я.

«Ленин говорил об использовании золота для общественных уборных после победы коммунизма, — пояснила Лана. — Эту мысль он высказал в работе „О значении золота теперь и после полной победы социализма“ в 1921-м году, подчеркивая, что при социализме золото станет лишь средством обеспечения. Цитата: „Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира“. 44-й том 5-го (полного) собрания сочинений В. И. Ленина, в котором опубликована эта статья, издание 1970-го года».

— Это сказал товарищ Ленин, — послушно повторил я за Ланой.

— Кто? — Глаза Яковлева полезли на лоб.

— Владимир Ильич, — не моргнув глазом, повторил я, — 44-й том 5-го собрания сочинений. — Правда, он немного по-другому сказал: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира».

— Серьёзно?

— Серьёзней некуда, Эдуард Николаевич.

— Ты прямо ходячая энциклопедия, Гордеев! — пораженно воскликнул генерал-майор.

— Так с ремонтом, Эдуард Николаевич? — я вновь свернул на больную тему. — Речь даже не о комфорте, а о базовой безопасности и функциональности лаборатории. Вентиляция там практически не работает. Люди зачастую работают с химическими реактивами. Это прямая угроза их здоровью!

Яковлев нахмурился. Аргумент про безопасность подействовал на него безотказно.

— Вентиляцию можно починить, — буркнул он, усаживаясь в своё кресло. — А что ещё?

— Да всё, начиная от мебели и заканчивая отсутствием элементарных медицинских палат…

Яковлев поднял взгляд, и в его глазах сквозило нескрываемое удивление.

— Медицинских палат? — переспросил он. — Ты же не больницу собираешься открывать, Родион?

— Эдуард Николаевич, проект «Лазарь» предполагает серьёзные эксперименты, — осторожно начал я, подбирая слова. — Реанимация тканей, восстановление нейрохимической активности. Мы же, как-никак, отдел экспериментальной физиологии! Нам нужны хотя бы две-три палаты, оборудованные соответствующим образом. Кислород, мониторинг, реанимационный набор…

— Реанимационный? Для кого? — Яковлев недобро сузил глаза.

— Экспериментальная физиология всегда несёт риски, — развёл я руками, стараясь выглядеть максимально уверенно. Кроме того… — Я сделал паузу — это был самый сильный аргумент, который я приберёг напоследок. — Кроме того, Эдуард Николаевич, не стоит забывать о потенциальном интересе сверху. — И я ткнул пальцем здоровой руки в потолок.

Яковлев опять напрягся:

— В смысле?

— А что, если проект докажет свою эффективность? Да что там «если» — я уверен в нём на девяносто девять и девять процентов! И тогда нам придётся обследовать в нашей лаборатории кого-то из руководства… А то и Самого! — добавил я свистящим шёпотом. — Представляете, что будет, если мы привезём сюда товарища Брежнева? А у нас…

— … у нас сарай, — закончил за меня Яковлев, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Родион, скажи мне, как на духу — ты серьёзно считаешь, что Генеральный секретарь ЦК…

— Если мы обеспечим условия — да! — рубанул я. — А сейчас это невозможно. Да у нас даже нет нормального освещения, не то что стерильной операционной.

— А как же…

— Хирургический блок у нас имеется, — понял я, о чем хотел спросить Эдуард Николаевич. — Но в нём, простите за выражение, только мертвяков потрошить, как того маньяка! И если завтра поступит команда подготовить базу для приёма высокого гостя, мы окажемся не готовы. И это будет полная жо… Ну, в общем, вы поняли, товарищ генерал-майор.

Яковлев молчал минуту, постукивая ручкой по столу.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Доводы приняты. Безопасность сотрудников и… потенциальная готовность к визиту. Это серьёзно.

Он открыл ящик стола, достал бланк заявки и быстро что-то в нём набросал. Потом резко расписался и протянул мне заполненный лист бумаги.

— Я лично отдам распоряжение… Вентиляцию проверят на днях. Новую мебель… что найдём на складах, то пока и выдадим. Насчёт медицинских палат и остального… — Он поднял на меня взгляд.

— И еще бы лифт нам…

Генерал закашлялся:

— Ну, ты так-то не борзей, товарищ майор! Это ж надо будет шахту в институте прорубать. Не будем же мы лифт только для подвала ставить. Короче, всё остальное требует отдельной сметы и согласования с финотделом. Я не могу просто так выбить необходимое оборудование — я тебе не джин из лампы Аладдина.

— А после встречи с Леонидом Ильичём? — вкрадчиво поинтересовался я. — Если я сумею убедить его в потенциале нашего проекта…

— Ты сначала убеди, а потом уже… — отрезал Яковлев, но в его голосе уже не было прежней жёсткости.

— Понял, товарищ генерал-майор.

— И ещё, Родион… — Яковлев помолчал, глядя на меня поверх стопки бумаг. — Ты сам-то как? Держишься? — Он достал из пачки сигарету и вновь закурил.

— Нормально всё, Эдуард Николаевич, — заверил я Яковлева. — Память потихоньку возвращается — я даже вспомнил кое-что…

Яковлев замер с сигаретой в руке.

— Слушаю.

— Я видел, кто забрал ленту. И вспомнил его…

— Описать сможешь?

— Молодой человек. Лет двадцати пяти. Волосы длинные, до плеч, тёмные. Лицо узкое, взгляд холодный. На правой щеке, у уголка рта, маленький шрам.

— Хорошо, надо срочно составить фоторобот!

— Так я поэтому и пришёл.

Яковлев кивнул, потянулся к телефону и набрал короткий номер.

— Иван Поликарпыч? Это Яковлев. Поднимайся ко мне. Да, с инструментом. Срочно. Работаешь? Через сколько сможешь? Хорошо, через час.

Он положил трубку и снова посмотрел на меня.

— Слышал?

— Через час.

— Сейчас свободен. Но через час — у меня. И скажи мне, Родя, ты точно будешь готов к встрече с Леонидом Ильичём? Он явно заинтересовался. Это шанс, Родион. Но и риск. Если пообещаешь чудо, а не сделаешь… — Он провёл рукой по горлу. — Ты меня понял.

— Понял, Эдуард Николаевич.

— Тогда иди. Через час встретимся… И захвати с собой материалы по «Лазарю», те, которые уже готовы.

— Хорошо, Эдуард Николаевич, — произнёс я и выкатился из кабинета начальника.

Только докатившись до лестницы в подвал, я понял, что не позвонил своим помощникам. Я скептически посмотрел на ступеньки. Попробовать спуститься самому? Или ну его?

«Ну его, Владимир, — откликнулась на мои мысли нейросеть. — Вы не в том состоянии, чтобы спускаться самостоятельно».

«Хорошо, — согласился я, — сейчас с вахты позвоню…»

Но я не успел даже развернуться, когда почувствовал резкий толчок в спину. Кто-то невидимый и бесшумный подкрался сзади и с силой пнул инвалидное кресло. Металлическая конструкция германских производителей сорвалась с места и понеслась вниз по ступенькам, грохоча металлом. А затем мир перевернулся, и я вылетел из коляски. Грохот, лязг, темнота.

Темнота была тяжелой, давящей на грудь, словно многотонная могильная плита. Но всё же она принесла избавление от накрывшей меня боли. Я вспомнил ощущение падения, а затем удар — жесткий, резкий, ломающий едва начавшие срастаться кости о бетонные ступени лестницы.

Я осторожно вдохнул воздух — грудная клетка отозвалась вспышкой огня. Черт, опять мои многострадальные рёбра! Ну, чего же мне так не везет-то в последнее время? Хотя, о каком невезении может идти речь, когда это явная диверсия. Интересно, насколько всё плохо на этот раз?

«Владимир, — мгновенно отозвалась Лана, — уровень критических повреждений: средней тяжести. Вам крупно повезло — вероятность иного исхода была крайне велика».

«Где я?» — мысленно спросил я, пытаясь пошевелиться. К моему несказанному облегчению тело меня слушалось.

«Лабораторный медблок. Текущее время: 14:30, 17.09.1979. Вы находились без сознания четыре часа двадцать минут».

«Четыре часа? Вот нихрена же себе! Здорово я приложился».

«Могло быть намного хуже», — вновь повторила нейросеть, а я не знал, радоваться мне этому или нет.

«Состояние организма?» — потребовал я немедленный отчет, преодолевая накатывающую тошноту. Похоже, что очередной сотряс меня не миновал.

«Провожу диагностику… Переломы ребер: смещение фрагментов в трех местах. Черепно-мозговая травма: легкое сотрясение. Ушибы мягких тканей спины и конечностей. Рекомендую полную иммобилизацию [1]».

«Что с памятью?» — Это было самое важное. Если после удара я потеряю то, что с таким трудом восстановил — это будет потеря-потерь, как говорил один придурковатый персонаж бесконечных сериалов из моего родного времени.

«Доступ к архивам памяти пользователя: 85%. Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 16%. Ядро интерфейса: целостность 48%. Потерь данных не зафиксировано».

Я облегченно выдохнул.

«Спасибо, Лана!» — произнёс я, открывая глаза.

Над головой обнаружился побеленный потолок нашего подвального медблока. Стены, наполовину выкрашенные масляной краской цвета «слоновая кость», которая от сырости местами облупилась. Рядом с кроватью на стуле я обнаружил Лёву. Он выглядел каким-то донельзя потерянным и разбитым.

— Ну, вот, — негромко произнёс я, — а у нас ничего не меняется — я очнулся, а ты рядом.

Увидев, что я пришел в себя, Лёва дернулся, словно его ударило током.

— Фух! Очнулся! Родь… — голос у него был каким-то хриплым, как будто сорванным. — Ты… ты как?

— Как видишь, — прошептал я, — жив-здоров. — Что со мной случилось?

Лёва опустил голову, его плечи поникли.

— Мы… мы услышали грохот из лаборатории. Выскочили… Ты лежал на ступенях… Без сознания… — Он не договорил, махнул рукой. — Коляска внизу, вся погнутая. Зачем… ну, зачем ты решил спускаться один?

— С чего ты это взял, Лёва? — Я криво усмехнулся.

— Ну… а как же? — Оторопел Дынников. — Ты — на лестнице… Коляска вдребезги…

— А ты не подумал о том, что кто-то мог специально отправить меня в полёт? — Я попытался приподняться на локтях, но резкий прострел в груди заставил меня рухнуть обратно на подушку.

Лёва тут же подскочил, осторожно помогая мне улечься поудобнее.

— Не дёргался бы ты, Родион Константинович! Тебе сейчас покой нужен!

Я, наконец, принял более-менее сносное положение, не вызывающее острой боли, уже и без того притупленное Ланой, а Лева задал вопрос, который я от него и ожидал:

— А почему ты думаешь, что тебя… отправили полетать?

— Потому, что кончается на «у», — буркнул я, закрыв глаза. — Я задумался после разговора с Яковлевым и забыл вам позвонить. Уже доехал до лестницы, и только там понял, что вниз один не спущусь. Хотел уже развернуться и позвонить вам с вахты…

Я помолчал, вспоминая тот момент леденящего спокойствия перед катастрофой.

Лёва слушал, затаив дыхание. Его пальцы нервно теребили край халата.

— И? — только и смог выдохнуть он.

— И кто-то невидимый пнул коляску. С силой. Она сорвалась с места, а я… я не успел даже среагировать. Последнее, что помню — как мир перевернулся и я полетел вслед за ней… Дальше тебе известно больше моего.

Я открыл глаза и посмотрел на помощника. В его взгляде читался ужас.

— Ты хочешь сказать… — голос у Лёвы дрогнул. — Это было не случайность?!!

— Ты что, до сих пор не понял, что это была диверсия, Лёва? Кто-то нарочно спихнул меня с лестницы!

— Но как? — Дынников даже задохнулся от волнения. — Здесь же все свои! Мы же ведомственный институт КГБ СССР… Да сами… — Его голос сел, а глаза стали размером с пятикопеечные монеты.

— Похоже, что кто-то сильно не хочет, чтобы мы начали свои исследования… — Я не договорил, но Лёва всё понял. Если враг находится внутри института, нужно срочно перекрыть любой доступ в лабораторию — доверять сейчас нельзя никому.

— Понял, — тихо сказал Лёва. — Тогда выходит… что авария с грузовиком тоже не случайна?

— Выходит, что так… — Я криво усмехнулся — мне стало немного не по себе. — Но теперь мы это точно знаем.

Лёва кивнул, вытер вспотевший лоб и опустился на стул. Он выглядел так, будто это не я, а он сам только что рухнул с лестницы.

— Слушай, Лёва, — произнёс я, когда мысль не дающая мне покоя, наконец оформилась, — а почему я в нашем медблоке? И почему не вызвали скорую?

— Так это Эдуард Николаевич распорядился… когда мы ему сообщили, — ответил Дынников. — Миша к тому моменту уже все необходимые процедуры провел… Он у нас тоже, врач, как-никак. А перевозка в тот момент тебе была противопоказана.

— И это здорово! — обрадовался я. — Теперь до меня попробуй доберись! Здесь у нас настоящая крепость — не то, что в больничке… Лёва, никого постороннего в лабораторию не пускать ни под каким предлогом!

— Так и Яковлев тоже самое сказал… Вы словно сговорились с ним…

— Лёва, — попросил я, — позови сюда Яковлева…

— Сейчас, — Лёва поднялся и быстро вышел из медблока, плотно прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, я закрыл глаза. Кто-то очень не хотел, чтобы я дожил до встречи с Брежневым. Или до того, как найду похитителя той проклятой ленты. Что ж, они четко дали мне понять правила игры. Чтобы устранить меня они не остановятся ни перед чем. Знать бы еще, кто эти «они»?

«Лана, — мысленно обратился я к нейросети. — Ты не смогла засечь того, кто меня столкнул?»

«Визуальный канал отключился при потере сознания, — ответила сеть. — Засечь злоумышленника до этого не удалось. Я проверила все имеющиеся файлы памяти».

В этот момент дверь медблока распахнулась — на пороге появился Эдуард Николаевич. Он был без привычного генеральского кителя, в рубашке с закатанными рукавами.

— Жив, — констатировал генерал, проходя внутрь. — Хороший знак. Значит, наши враги просчитались в очередной раз.

— Товарищ генерал-майор… — начал я, но Яковлев перебил меня жестом руки.

— Сначала ты меня послушай, Родион. — Он повернулся к Дынникову. — Лёва, у вас в лаборатории найдётся, чем перекусить? С утра маковой росинки во рту не было. Хотя бы чай или кофе? Только сладкий…

— Найдём, товарищ генерал-майор, — кивнул мой младший научный сотрудник, и умчался, плотно закрыв дверь.

Яковлев пододвинул стул к кровати и сел, слегка нависнув надо мной.

— Ну что, Родион Константинович. Надеюсь, теперь-то ты понимаешь, что произошло? — Он не дал мне ничего произнести и продолжил сам:

— На территории режимного объекта на сотрудника КГБ было совершено покушение. Или у тебя еще остались сомнения?

— Никак нет, товарищ генерал-майор. Теперь я и сам это понял.

— Покушение открытое, дерзкое. — Он наклонился ко мне ближе. — Это кто-то из «своих». Кто-то, у кого есть допуск на территорию института.

— В общем так, Родион, — Яковлев выпрямился. — С этой минуты никто не входит, никто не выходит из лаборатории без моего ведома. Ты понял?

— Понял.

— Ты уж извини, но и долечиваться тебе придётся тут же. Лекарствами я тебя обеспечу. Любыми, даже импортными. Составь список.

— Составлю — это, как раз, и не проблема, — отмахнулся я. — А что собираетесь предпринять, Эдуард Николаевич, чтобы прищучить этих гадов?

— Своими силами я действовать не могу. — Яковлев достал из пачки сигарету, но прикуривать не стал, лишь размял её в пальцах. — Если это кто-то из наших… сам понимаешь, что доверять я теперь никому не могу. — Он наконец щёлкнул зажигалкой, глубоко затянулся и выпустил дым в сторону. — Ты-то в своих парнях уверен?

— На сто процентов, — подтвердил я. — А Разуваев пока не в счет — слишком много времени он в Кащенко провел…

— Хорошо, — кивнул Яковлев. — В общем, я негласно попросил Рэма Сергеевича подключить своих орлов.

— Согласен. Пока не вычислим крота, своих лучше не задействовать.

— Именно, — кивнул генерал. — Его сотрудники уже работают. И знаешь, что они обнаружили менее чем за полчаса проверки моего кабинета?

Яковлев взглянул на меня в упор, и я увидел в его взгляде такую ярость, что мне даже стало немного не по себе.

— Что? — осторожно спросил я.

— Там сплошные «жучки», Родион! Ты представляешь⁈ — Он резко затушил сигарету, даже не докурив её до половины. — Кто-то слушал меня всё это время. В моём же собственном кабинете! — Яковлев вскочил со стула и начал нервно мерять шагами тесное помещение медблока. — Кому-то очень хотелось знать, какие разговоры там ведутся.

— Вот почему нападение произошло ровно после того, как я рассказал вам, что вспомнил лицо похитителя плёнки.

— Возможно, — согласился Яковлев, снова присаживаясь на стул. — Родион, будь начеку! Если уж пролезли в мой кабинет — в лаборатории тоже могут оказаться «жучки».

Генерал замолчал. Было видно, что наличие «жучков» его весьма разозлило. Для него это был вопрос чести.

— Насчет медблока можете не сомневаться, это последнее место куда поставили бы жучки. Он же у нас всегда пустует. А вот основательно прошерстить лабораторию надо…

— Я пришлю тебе ребят Красильникова…

— Не надо, товарищ генерал-майор — мы и сами их вычистим.

— Хорошо, действуйте, — разрешил Яковлев. — Докладывать не надо — я сам к вам попозже зайду. И еще… — Он задумался. — Встречу с Леонидом Ильичём, наверное, надо перенести.

— Что⁈ — Я рванулся было сесть, но боль пригвоздила меня обратно к кровати. — Эдуард Николаевич, не надо переносить! Это наш единственный шанс выбить вменяемые ресурсы на реконструкцию лаборатории!

— Да ты едва не погиб во второй раз, Родион! — Яковлев ударил себя ладонью по колену. — Да и как ты появишься перед Генсеком в таком виде? С синяками, в гипсе и в инвалидном кресле? Это вызовет ненужные вопросы, а нам сейчас скандал не нужны.

— А если я поправлюсь за это время? — Я с вызовом посмотрел ему прямо в глаза.

— Сведу синяки, заращу переломы? В общем, буду огурцом?

— Ага, маринованным, — кисло поморщился Эдуард Николаевич. — Ты же понимаешь, Родя, что это невозможно!

— Нет, это вы не понимаете, товарищ генерал-майор, что такое проект «Лазарь»! — припечатал я своего начальника. — Если не выйдет — тогда и переиграем.

— Переиграем… — хмыкнул мой начальник. — Если бы это было так просто…

Яковлев замолчал, вытаскивая из пачки очередную сигарету и нервно её закуривая. В медблоке резко пахнуло крепким табаком и напряжением.

— Ты упрям, как бык, Родион! — наконец произнес он. — Ладно. Встреча не переноситься, но до неё осталось всего три дня! Мы обязательно облажаемся! Не забывайся, Родион, ты же не волшебник!

— Они хочут чуде — их есть у меня! — шутливо произнес я, заставив Эдуарда Николаевича улыбнуться.

— Тогда придумай чудо, которое не потребует твоей смерти, — улыбнулся Яковлев. Он встал. — У тебя есть почти трое суток. Двадцатого числа ровно в десять ноль-ноль мы выезжаем в Кремль. Но если будешь выглядеть как сегодня, ты уж меня извини — никакой встречи не будет! Ясно?

— Ясно, товарищ генерал-майор! — отрапортовал я. — Я справлюсь!

Яковлев направился к двери, но на пороге остановился.

— И это, Родион… Береги себя!

— Эдуард Николаевич, — в дверях Яковлев едва не столкнулся с Лёвой, нагруженным плюшками-ватрушками и исходящими паром стаканами, — куда вы? Вы же чаю еще не попили!

— Спасибо, Лёва, но некогда. Вон, начальника своего чаем напои.

Генерал вышел из медблока, а Лёва вошёл, осторожно балансируя подносом. Гранёные стаканы в подстаканниках исходили паром, а рядом на тарелке высилась горка свежей выпечки «местного разлива». Похоже, что Лёва успел в столовку сгонять, пока мы с генералом обсуждали дела наши скорбные.

Следом за Дынниковым в медблок просочились и Миша с Эраст Ипполитовичем. Теперь вся моя команда была в сборе. Можно было устроить небольшую политинформацию, чтобы понимали «откуда ветер дует».

— Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста! — цитатой Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи» попытался пошутить Дынников.

Но шутка вышла весьма натянутой, едва только он остановился глазами на моем помятом лице. Лёва расставил стаканы на тумбочке рядом с моей кроватью и уселся рядом на стул. Миша тут же пододвинул поближе второй стул, а профессор скромно пристроился на краешке кровати.

— Что с вами случилось, Родион Константинович? — сразу перешёл к делу Разуваев, нервно теребя пуговицу халата. — Лёва сказал, что это было покушение?

— Да, покушение…

Я не стал ничего скрывать, и кратко пересказал разговор с Яковлевым. Про «жучки» в кабинете генерала, про крота в нашем институте и про то, что наша лаборатория теперь — осаждённая крепость. Лица у моих сотрудников становились всё мрачнее с каждым словом. Миша даже перестал жевать ватрушку, замерев с открытым ртом.

— Получается, — тихо произнёс Трофимов, когда я закончил. — Кто-то очень не хочет, чтобы мы попали в Кремль со своими разработками?

— Именно! Поэтому… мы меняем режим работы, — произнёс я. — С этой минуты и до встречи с Леонидом Ильичём мы переходим на казарменное положение.

Миша удивлённо моргнул:

— Родь, но у меня же… квартира, жена…

— Позвонишь и предупредишь, — жестко перебил я. — Скажешь, чрезвычайная ситуация, государственная важность.

Лёва одинокий — ему что здесь, что в общаге, разницы нет. А Эраст Ипполитович и так здесь живёт.

— Никто из нас не покидает территорию лаборатории, а тем более института без моего личного разрешения. Спать будем здесь же, в лаборатории. Лёва, ты знаешь, где раздобыть еще пару раскладушек?

— Ну… — задумался Дынников. — Можно попробовать завхоза потрясти.

— Ага, — согласился с ним Миша, — у Макарыча чего только нет!

— Отлично! Питание организуем через столовую, но еду тоже надо будет как-то проверять.

— Думаешь, даже на такое могут пойти? — Миша зябко передёрнул плечами.

— Меня уже два раза пытались устранить! — напомнил я своим товарищам. — А один раз даже на территории института! Думаешь, они на этом остановятся? А без вашей помощи я, вообще, как без рук. Так что берегите себя, ребятки!

Я внимательно вглядывался в лица моих пацанов, и мне показалось, что до них наконец-то дошло, насколько серьёзная вокруг нас сложилась ситуация.

— И ещё один момент… — Я в очередной раз обвёл взглядом мою команду. — Проект «Лазарь» нужно ускорить. — Я сделал паузу, представляя реакцию собравшихся на мои дальнейшие слова. — На встречу с Брежневым я должен прийти полностью здоровым: на своих двоих, без гипса и синяков. До встречи меньше трёх суток.

Вот теперь в медблоке реально повисла мертвая тишина. Лёва очумело посмотрел на мою загипсованную руку и синюшное лицо.

— Сколько? Трое суток? — переспросил он осторожно. — Это невозможно! Ты же не волшебник! А проект «Лазарь» — не панацея от всех болячек!

А эти слова я уже слышал из уст Эдуарда Николаевича, так что Лёва не оригинален в своих сомнениях.

— Это не обсуждается, — оборвал я. — У нас есть трое суток. До двадцатого числа, десять ноль-ноль. Эраст Ипполитович, а вы как считаете, есть у нас шанс?

— Безусловно! — произнёс старый профессор, похоже, совершенно не сомневаясь в результатах. — Трое суток, это, конечно, мало… Но у вас, Родион, молодой и здоровый организм — так шансы есть!

«Лана, — мысленно обратился я к нейросети. — А ты как считаешь? Это реально?»

«Стандартный протокол регенерации требует четырнадцать дней, — голос Ланы звучал сосредоточенно. — Для сокращения срока до семидесяти двух часов необходимо увеличить концентрацию стимуляторов роста в пятьдесят раз. Побочные эффекты: сильный болевой синдром, повышение температуры тела, истощение…»

«Но ты сможешь?» — потребовал я ответа.

«Гарантий никаких, но попробовать можно. Но потребуется обеспечить организму носителя усиленное питание. Белок, кальций, витамины. В больших количествах».

«Будешь моим запасным вариантом, — мысленно ответил я и снова посмотрел на команду, — а пока накидай список, чем мне питаться, и сколько чего для этого потребуется».

— Итак, друзья, — произнёс я вслух. — Наша задача — обеспечить собственную безопасность и подготовить «Лазаря» для практического применения. Лёва, срочно проверь лабораторию на «жучки». Миша… — Договорить я не успел, потому что в этот момент в лаборатории что-то взорвалось.

Ударная волна долбанула в закрытую дверь медблока, и только затем мир наполнился грохотом взрыва. Я дернулся от неожиданности — боль в переломанных рёбрах вспыхнула с новой силой, заставив меня грубо выругаться. В глазах на мгновение потемнело.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. В лабораторию проник едкий удушливый дым. Пахло палёным пластиком, горелой проводкой и какой-то едкой химией.

— Все живы⁈ — Мой голос прозвучал хрипло — удушливый дым драл горло.

— Я… кажется, да… — Донёсся откуда-то справа кашель Миши — вонь была весьма удушливая. Я же говорил, что вентиляцию надо менять.

— Эраст Ипполитович! — крикнул Лёва, его голос подрагивал от нервного напряжения.

Я попытался подняться, но тело предательски не послушалось. Лана тут же вмешалась, блокируя болевые импульсы по максимуму.

«Не двигайтесь, Владимир! Возможны дополнительные повреждения. Сканирование…»

В поле зрения интерфейса всплыло красное предупреждение:

«Уровень боли: 7 из 10. Рекомендована иммобилизация».

— Кто-нибудь видел профессора? — просипел я, оглядываясь по сторонам. Эраста Ипполитовича нигде видно не было. Никто не обратил внимания после взрыва, когда он выскользнул из медблока.

Из клубов дыма вышла сутулая фигура. Халат профессора был закопчён, седые волосы взъерошены, а в руках он сжимал какой-то обгоревший пластиковый контейнер. Лицо профессора было бледным, как полотно, а глаза безумно блестели.

— Это я… — прошептал Разуваев, глядя на меня поверх дымящегося контейнера. — Это моя вина, Родион Константинович…

Лёва и Миша подбежали к нему, кашляя и размахивая руками, разгоняя вонючий дым.

— Что случилось? — спросил Трофимов, внимательно осматривая старика, с которым всё было в порядке — ни ран, ни ушибов, ни ожогов.

— Реактив… — Разуваев виновато опустил голову. — Я… я забыл нейтрализовать катализатор. Когда вы начали говорить о покушении, о жучках… я… я… я запаниковал. И просто забыл, что нужно внимательно контролировать процесс. И вот результат… Реактив взорвался…

Я посмотрел на старика. В его слезящихся глазах читался ужас — он боялся, что теперь его сочтут невменяемым и отправят обратно в Кащенко.

— Эраст Ипполитович, — сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Это несчастный случай. Никто не пострадал. А оборудование можно починить.

— Но я мог убить всех! — Голос профессора сорвался. — Я же… я же снова всё испортил!

— Никто не умер, — отрезал я. — Лёва, Миша, проверьте вентиляцию. Нужно проветрить помещение. И убедитесь, что нет угрозы повторного возгорания.

Парни бросились выполнять приказ, тушить то, что еще чадило, и включать нашу старенькую вытяжку на полную мощность.

— Не переживайте, Эраст Ипполитович! — поспешил я приободрить старика, пока он не впал в полное уныние. — С кем не бывает? Но призываю вас — будьте внимательнее! Особенно сейчас.

— Спасибо… Родион Константинович… — Разуваев кивнул, едва не пустив слезу. — Такого больше не повторится, — прошептал он.

Нам повезло: взрыв реактивов профессора оказался не настолько мощным, чтобы разнести всё вдрызг, а стены подвала — толстыми. Наверху, в основном здании института, никто даже особо не перепугался. Время от времени подобные казусы у нас происходили. Всё-таки, как-никак, а экспериментальная лаборатория.

Был лишь звонок с вахты, а затем и от Яковлева. Но я заверил начальство, что ничего страшного у нас не произошло, и все живы-здоровы. Через час лаборатория пришла в относительный порядок. А с вонью наша старенькая вытяжка, через пень-колоду, но всё-таки справилась.

После этого мои сотрудники, слегка провонявшие гарью и химическими реактивами, вновь собрались у меня в медблоке. Профессор Разуваев уже не выглядел таким растерянным и испуганным, как час назад. В его глазах снова появился тот самый огонёк настоящего исследователя, который я видел, когда он рассказывал о своих научных проектах.

— Коллеги… Друзья! — волнуясь, выдохнул он. — Это взрыв… Простите меня еще раз за мою старческую невнимательность! Но он… этот взрыв… вернее реакция катализатора… Да что там… — Он достал из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. — Друзья, я могу ускорить процесс регенерации тканей примерно вдвое от предыдущего! — И Эраст Ипполитович победно взмахнул листком бумаги, сплошь покрытым сложными формулами и расчетами. — И этот препарат будет готов к вечеру! Поможете, ребята? — спросил он.

— А куда они денутся с подводной лодки, Эраст Ипполитович? — весело хохотнул я. — За работу, бездельники! — шутливо воскликнул я. — Солнце еще высоко! А позволите полюбопытствовать? — Я указал на листки бумаги, которые профессор держал в руках.

— Конечно-конечно! — поспешно произнёс Разуваев, передав мне свои записи. — Пойдёмте, коллеги, мне действительно понадобится ваша помощь.

Оставшись в одиночестве, я внимательно ознакомился с выкладками профессора.

«Что думаешь по этому поводу, красавица?» — поинтересовался я «мнением» нейросети.

«Ознакомившись с содержанием расчётов, могу сделать вывод: совместное воздействие нейросети и биохимического катализатора Разуваева может вызвать непредсказуемые реакции организма носителя».

«Каковы риски?»

«Вероятность летального исхода — 4%. Вероятность необратимых повреждений организма носителя — 12%».

«Великоваты риски… Но мы начинаем!»

«Владимир… вы уверены?»

«У меня нет другого выбора, Лана. Через два дня я должен стоять перед Брежневым, на своих двоих и красавцем, как Ален Делон».

«Принято. Начинаю ввод стимуляторов. Это подготовит организм к инъекции препарата Разуваева. Но предупреждаю еще раз о недопустимо высоких рисках».

«Начинай!» — решительно скомандовал я, устраиваясь поудобнее на кровати и закрывая глаза.

«Я погружу вас в лечебный сон, — предупредила меня нейросеть. — Вам нужно отдохнуть и набраться сил».

Проснулся я уже поздно вечером. Часы интерфейса показывали «21:37». Чувствовал я себя гораздо лучше, чем днём. После того, как меня накормили, мы устроили очередную пятиминутку. Я выслушал доклад о достигнутых совместных успехах, о выявленных жучках, которые Лёва уже ликвидировал, о готовой субстанции — том самом улучшенном катализаторе Разуваева.

Чтобы не затягивать процесс — времени было в обрез, я распорядился приготовить всё необходимое для испытания «чудодейственного» препарата старого профессора. Все разбежались по своим местам: Лёва проверил оборудование для реанимации (мало ли что приключится), Миша еще раз меня тщательно обследовал.

Все показатели он записывал в лабораторный журнал, одновременно снимая на видеокамеру. Наконец дверь в медблок открылась, и вошёл Разуваев. В руках он держал шприц с мутной, слегка флуоресцирующей[1] жидкостью.

— Это будет больно, Родион Константинович, — предупредил он. — Очень больно.

— Ничего, я привык, — ответил я, вспоминая острые штыри из камеры депривации. — Давайте, Эраст Ипполитович, не будем тянуть! — подстегнул я старика.

Профессор ловко сделал мне внутривенную инъекцию, и отошел в сторону, незаметно перекрестившись. Сначала ничего не происходило. А затем мой организм полыхнул нестерпимым огнём. Казалось, что по моим венам течёт не кровь, а расплавленный свинец. Кости начали ныть, словно их пытались вывернуть наизнанку. Я пытался закричать, но горло свело спазмом.

«Фиксирую критический рост температуры, — завелась Лана. — 39… 40… 40,5 градусов, — голос нейросети звучал где-то далеко, словно из другого конца длиннющего тоннеля. — Держитесь, Владимир. Костная ткань очень мощно реагирует на введенный препарат — смещение фрагментов уменьшается».

Я сжимал зубами край подушки, чувствуя, как сознание уплывает куда-то в темноту. Боль была невыносимой. Она была в каждом нерве, в каждой мышце. Лана сигнализировала, что всеми способами пытается сбить температуру. Да и мои помощники засуетились, словно наскипидаренные.

Лёва уже имел опыт по сбиванию температуры, поэтому ванну депривации быстро заполнили водой со льдом, куда погрузили моё пышущее жаром тело. Температура постепенно начала снижаться, боль отступать, а я просто-напросто отрубился в очередной раз.

Очнулся я от одуряющего запаха кофе. На экране интерфейса горели цифры: «08:12, 18.09.1979».

Я попытался сесть. И… у меня это получилось. Без особых проблем, без болезненных прострелов в рёбрах. Боль была, но она была тупой, фоновой и вполне себе терпимой.

«Уровень боли: 2 из 10. Принудительное купирование болевых ощущений прекращено. Регенерация костной ткани: 85%. Мышечный тонус восстановлен на 60%. Гематомы, экхимозы [2] и кровоподтёки уменьшены на 95%».

«Лана… ты сейчас серьёзно?»

«Более чем, Владимир. Для уровня современной медицины это равноценно настоящему чуду! Эффект синергии от моего воздействия и препарата профессора Разуваева превзошел все мои ожидания. Негативный сценарий, к счастью, не подтвердился».

Я спустил ноги с кровати и поднялся. Конечности подрагивали, но уверенно держали мой вес. Я сделал шаг. Затем второй. Дверь в медблок распахнулась — на пороге стоял Лёва со стаканом кофе в руке. Увидев меня стоящим совершенно без поддержки, он едва не выронил стакан. Но сумел удержать, лишь немного расплескав его на пол.

— Родь… — пораженно прошептал он. — Ты… ты ходишь?

— Похоже на то… — довольно улыбнулся я, делая еще несколько шагов.

— А лицо⁈ — ахнул Дынников. — За ночь синяки сошли!

Орал Лева будь здоров, да так, что в лаборатории тут же поднялась суматоха. Миша забежал в медблок, за ним семенил профессор Разуваев.

— Это невозможно… — забормотал профессор, глядя на меня как на привидение. — За одни сутки… Даже мой препарат не рассчитан на подобные темпы регенерации…

— Браво, Эраст Ипполитович! — воскликнул я, наваливаясь на спинку кровати. — Вы — лучший в своём деле!

Я сделал ещё несколько шагов, пересекая комнату. Ноги подкашивались, пот заливал глаза, но я упорно двигался к входной двери.

— До встречи с Брежневым осталось два дня, — сказал я, останавливаясь перед своей изумленной командой. — Но вы уже видите, что мы на правильном пути.

— Я… — Разуваев замялся. — Я доработаю формулу. Чтобы не было таких побочных эффектов, как вчера. Похоже, что препарат получился слишком концентрированным. И организм не выдержал, когда регенерация пошла такими ураганными темпами…

— Хорошо, — кивнул я. — А теперь за работу, друзья! Не забывайте, нам еще нужно подготовить обстоятельный доклад для Генерального.

Разуваев понимающе кивнул и тут же засуетился, но его движения остались уверенными, а взор — целеустремлённым. Лёва и Миша переглянулись и, не сговариваясь, разошлись по своим местам. Лаборатория вновь наполнилась привычным гулом аппаратуры, стуком клавиш и тихими переговорами моих помощников.

Оставшись один, я буквально повис на ручке двери. Ноги еще держали, это факт, но чувствовал я себя, словно после длительного забега. Я был почти счастлив — регенерация прошла успешно, даже лучше, чем я надеялся, но организм затратил на это восстановление колоссальные ресурсы. Я только сейчас заметил, как сильно похудел, буквально ни капли жира не осталось.

«Владимир, — прозвучал у меня в голове очаровательный голос Ланы, — рекомендую срочно снизить физическую активность. Ваши резервы истощены на 95%. Требуется серьёзное восполнение энергобаланса, иначе вы опять свалитесь в обморок, но уже от истощения».

«Точно! Надо срочно пожрать!» — мысленно ответил я, аккуратно добираясь до кровати.

Я уселся на скрипнувшую под моим весом сетку, набросившись на завтрак, оставленный Лёвой на столе. Я метал в себя всё, что видел — овсяную кашу, хлеб с маслом, булочки, даже особо не заморачиваясь их вкусом и степенью нагрева. Организм срочно требовал восполнения топлива, и пища пришлась как нельзя кстати.

Громко прихлёбывая горячий, но такой восхитительный, крепкий и сладкий кофе, я открыл тетрадь с записями Разуваева. Формулы плясали перед глазами, но их смысл был мне понятен. Старик действительно совершил настоящий прорыв. Я даже не ожидал, что такое вообще возможно, и был готов к куда более скромному результату.

Если в «Ветви Бета» он шёл к такому результату годами, то этой реальности (а она уже явно изменилась), благодаря синтезу моих знаний будущего, его гениальной интуиции и случайного взрыва, результат был получен менее, чем за одни сутки!

Следующие несколько часов пролетели в напряжённой работе. Я набрасывал и корректировал текст будущего доклада, убирая слишком смелые утверждения, которые могли напугать нынешнее весьма консервативное руководство СССР. Но у меня был план, как с этим бороться. Ну, и победить, в конце-то концов.

Я настоял, чтобы профессор Разуваев подготовил еще и образцы тканей для наглядной демонстрации — небольшие фрагменты биоматериала, на которых был бы виден эффект ускоренного заживления. Это было наглядно, безопасно и научно обоснованно. Не знаю, правда, получится у него что-нибудь, или нет. Ведь биоматериал уже не является целостным и живым организмом.

Где-то после обеда дверь медблока вновь открылась, и на пороге возник Яковлев. Бросив на меня взгляд, его брови медленно поползли вверх. Он ожидал увидеть разбитого инвалида с фиолетовой рожей от синяков, а увидел человека, который, в общем-то, не имел никаких видимых внешних повреждений. Ну, разве что гипс на руке.

— Родион… — Яковлев вошел и уселся на стул возле кровати. — Мне сказали, что ты уже ходишь… А ты…

— Оцените результаты первого дня, товарищ генерал-майор! — Я бодро встал с кровати и сделал уверенный шаг вперед.

Яковлев тоже поднялся и внимательно меня осмотрел, особенно лицо, которое ещё вчера украшали уродливые синяки.

— Чудеса… — тихо произнёс он. — Настоящие чудеса. Гордеев, ты действительно кудесник, или душу дьяволу продал?

— Проект «Лазарь» в действии, Эдуард Николаевич, — спокойно ответил я. — Мы не теряли времени даром.

Генерал медленно выдохнул, улыбнулся и крепко, но осторожно меня обнял — понимал, наверное, что кости так просто, как сошли синяки, не срастутся.

— Ты меня однажды в гроб сведёшь, Родион! Сначала грузовик, потом лестница, потом взрыв этот еще…

— Нас так просто не убьёшь, товарищ генерал-майор! И это только начало, — добавил я, возвращаясь к кровати.

Несмотря на плотный завтрак и обед, который я сожрал, наверное, за десятерых, слабость всё равно накатывала. После такого напряжения, которое испытал мой организм, отдых был необходим. О чем я и сообщил генералу.

— Ну, не буду тебя больше мучить сегодня, — произнёс Эдуард Николаевич, пожимая мне руку. — Ты и так меня весьма удивил.

Когда дверь за Яковлевым закрылась, я поспешил вновь собрать в медблоке мою маленькую, но верную команду.

— Ну что, коллеги, — произнес я, когда все расселись вокруг моей кровати, — вы все отлично видите, насколько эффективен «катализатор» Эраста Ипполитовича.

— Еще бы по-хорошему сделать снимки переломов, — произнёс Миша, — чтобы поточнее отслеживать динамику регенерации.

— Да, это было бы неплохо, — согласился я. — Только мы сейчас на «осадном положении», — усмехнулся я. — Поэтому, увы, предложение отклоняется…

— Ну и что, что «невыездные», — не собирался сдаваться Миша. — Я точно знаю, что на балансе НИИ имеется передвижной рентгеновский аппарат!

— «Арман-1»[1]? — уточнил Лёва.

— Да — модификации 8Л3, — кивнул Миша. — В разобранном состоянии занимает два-три не слишком больших ящика. Попросим Яковлева, чтобы нам прямо к двери лаборатории принесли… Ну, чего вы? Сами подумайте, когда еще нам такой случай представится? Не специально же себе кости ломать?

— Молодой человек, в общем-то, прав… — поддержал Мишу профессор Разуваев. — Препарат новый, как следует не изучен. И наблюдать его динамику дорогого стоит. Визуально, — он махнул ладонью перед своим лицом, что должно было символизировать исчезновение моих синяков, — мы тоже видим, что препарат работает… А вот о процессах внутри организма нам остаётся только догадываться.

— Принимается! — согласно кивнул я, потому что о наличии в институте передвижного рентген-аппарата и не догадывался. Лана до сих пор еще работала над восстановлением памяти Гордеева. — Позвоню Яковлеву, как только закончим «пятиминутку».

— Эраст Ипполитович, что у нас происходит с образцами биоматериала? Что вы решили использовать для наглядной демонстрации? Мышечную ткань или кожу?

— Я решил подготовить оба варианта, — сообщил профессор, нервно теребя пуговицу халата. — Консервированные образцы свиной кожи и бычьего сердца. Я их использовал для тестов катализатора ещё до его усовершенствованной версии.

— Отлично! Можете рассказать вкратце, что парни тоже были в курсе. Я с вашими выкладками уже ознакомился.

— Так они в курсе — без их помощи я бы провозился куда больше. Ну, да ладно — действительно стоит оговорить всё до поездки к Генеральному секретарю. Вдруг какие-то накладки вылезут…

— Вот именно, — согласился я, приготовившись слушать профессора.

— Есть два набора биоматериала. Один — контрольный, «мёртвый». Второй — обработанный усовершенствованной «искрой» и прошедший через электростимуляцию. — Разуваев указал в сторону лаборатории, где гудели собранные с помощью Лёвы сложные агрегаты, модулирующие необходимый для опыта электродиапазон. — Этим мы наглядно продемонстрируем, что ткань, заведомо считавшаяся нежизнеспособной, может восстановить свою прижизненную структуру…

— Подождите! — неожиданно вмешался в разговор Дынников, перебив профессора. — А почему мы не подвергали электростимуляции Родиона Константиновича? Может быть процесс регенерации его тканей еще бы ускорился?

— Куда ж еще быстрее, Лёва? — усмехнулся я.

— А вы так и не поняли этого, молодой человек? — спросил рыжего парня Разуваев.

— Пока нет, — мотнув головой, ответил Дынников.

— Ничего удивительного, — хохотнул Миша. — Лёва у нас просто гениальный технарь…

— И что? — набычился парень.

— А то, Лёва, — наставительно произнес Трофимов, — эти ткани — изначально мёртвые, а шеф — живой! До сих пор не понял?

— Вот чёрт! — Лёва в сердцах хлопнул себя ладонью по лбу. — Биоэлектричество!

— Да, Лёва, да! — Миша с лёгкой улыбкой на губах зааплодировал своему другу и коллеге. — Живые организмы вырабатывают электричество, и это фундаментальная основа их жизнедеятельности. Поэтому Родиону Константиновичу и не понадобилась электростимуляция!

— Да-да, всё правильно, друзья! — Разуваев закивал головой. — Именно поэтому и не нужна.

— Эраст Ипполитович, вы большой молодец! — похвалил я старика. — Тестовые ткани — это именно то, что нужно для наглядной демонстрации наших достижений высшему руководству страны!

— Ну, здесь не только моя заслуга… — потупился старик-профессор. — Это же ваше предложение… Да и ребята здорово поработали.

— В общем так, коллеги, нашу разработку, назовём её «Лазарь-М» — модифицированный, будем подавать, как «продление активного периода жизни тканей»!

— При встрече с Брежневым я попытаюсь сыграть на контрасте образцов: мёртвая плоть и… ткань, возвращённая к «жизни». Точнее, вернувшая утраченную активность.

— У меня есть еще идея! — неожиданно воскликнул Эраст Ипполитович. — Можно… попытаться создать препарат «консервирующий» процессы старения на клеточном уровне!

— Отличная идея, профессор! — Я одобряюще улыбнулся. — Мы обязательно попробуем воплотить её в жизнь. Но сейчас все усилия на проект «Лазарь-М». Проверьте и перепроверьте все на несколько раз! Мы не должны спустить наш шанс в унитаз! Все понятно?

— Понятно, шеф… — Миша кивнул, но его лицо стало серьезным. — И еще, Родион Константинович — у нас проблема нарисовалась. С питанием…

— Что не так с питанием? — Нахмурился я.

— Из столовой нам прислали ужин по указанию Яковлева. Но… я бы не рискнул это есть…

— Ты проверил? — уточнил я. — Провел тесты на содержание яда?

— Пока нет. — Он мотнул головой. — Но меня сразу насторожил запах. Слабый, едва различимый. Горький миндаль.

— Цианид? — спросил Лёва, моментально бледнея.

— Не знаю, — Миша покачал головой, — тесты покажут. Но с едой надо срочно что-то решать!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Враг был здесь, совсем рядом — внутри нашего института. Я не знаю, каким образом он сумел получить доступ к нашим порциям из столовой, но тот факт, что он не остановится ни перед чем, не требовал доказательств. Я удивляюсь одному: как он меня не добил там, на лестнице? Ведь мог же? Вполне. Либо его попросту спугнули.

— Срочно проверь пищу, Миш! И если в ней действительно содержится яд — уничтожь! — распорядился я. — Если твоё предположение подтвердится — нам всем придется перейти на «индивидуальный рацион питания».

— Какое еще «индивидуальное»? — не понял меня Лёва.

— На солдатские сухпайки, консервы, соки-воды в заводской упаковке, — перечислил я для лучшего понимания. — Миша, как только получишь результат по ядам, срочно сообщи Яковлеву! Только не в лоб — нас всё еще могут слушать. Пригласишь его к нам… по неотложному вопросу… Лёва, на тебе вентиляция, нужно что-то придумать для защиты от распыленных ядовитых реагентов. Хрен его знает, что там еще может придумать враг?

Мои «бойцы» кивнули и тут же принялись суетиться. Миша забрал контейнеры с едой и засел в нашей небольшой химлаборатории, оснащение которой для 1979 года было вполне прогрессивным. Да что там, наш НИИ был частью разветвлённой структуры КГБ. Если не наши специалисты будут разбираться в ядах, тогда кто?

Лёва занялся вентиляцией, как я его и просил, а Эраст Ипполитович вновь принялся колдовать над биоматериалами — встречу с Брежневым пока никто не отменял, и до неё оставалось чуть более суток. И от того, как она пройдёт будет зависеть не только наша дальнейшая судьба, но и судьба всего Советского Союза.

Я смотрел на закрытую дверь химлаба: если Миша сейчас найдёт яд — значит, враг не оставляет попыток меня остановить, идя на столь крутые меры. Ведь в этом случае он уже оставил свой след — яд, чего раньше не допускал. А вот если нет — значит, мы тут, «в подвальном заточении», становимся конкретными такими параноиками, что в нашем положении тоже весьма опасно.

«Владимир, — прозвучал в моей голове чарующий голос, — вероятность обнаружения токсичных веществ цианидной группы составляет порядка 78% на основе анализа летучих соединений, зафиксированных рецепторами обоняния».

«Ты про запах горького миндаля? И тебе этого достаточно для точного „диагноза“?» - удивлённо спросил я.

«Недостаточно, — ответила нейросеть. — Для точного анализа мне не хватает „маркеров“ — вы никогда не нюхали и не пробовали настоящий цианид, Владимир. Мне просто не с чем сравнивать».

Я медленно добрался до химической лаборатории и пристроился в уголке, стараясь не мешать Трофимову. А Миша тем временем пытался определить наличие яда с помощью колориметрического[2] метода — в арсенале лаборатории имелись необходимые реактивы для экспресс-анализа.

Я кивнул сам себе — конечно же, самое доступное — это экспресс-анализ. На сегодняшний момент, в реалиях 1979 года, не существовало портативных масс-спектрометров, хотя их разработка велась еще с начала 70-х. Но в закрытом НИИ КГБ наверняка имелись специальные наборы для выявления отравляющих веществ. Что-то вроде усовершенствованного ВПХР (войскового прибора химической разведки), но для лабораторных условий.

Я ждал, нервно барабаня пальцами по коленке. Лёва пытался возиться с вытяжкой, хотя было заметно, что мысли его далеко. Профессор Разуваев сидел тихо, словно мышь, поглощенный подготовкой биоматериалов. Наконец Миша обернулся ко мне, сняв респиратор и резиновые перчатки и вытирая вспотевшие ладони о белый халат.

— Ну? — Я подался вперёд, насколько позволяли еще не до конца сросшиеся рёбра.

— Реакция положительная, — тихо произнёс он. — Использовал пикриновую кислоту. Бумага покраснела почти мгновенно. Плюс подтверждение реактивом с солями железа — выпал осадок берлинской лазури[3]. — Миша указал на небольшую стеклянную пробирку, жидкость в которой имела грязно-бурый оттенок.

— Цианиды? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.

— Производные синильной кислоты, — кивнул Миша. — Концентрация высокая. Если бы ты или кто-то из нас это съел… — Он не договорил, но смысл был ясен — скорая помощь не успела бы даже доехать.

— Где именно находилась отрава? — спросил Лёва, бледнея ещё сильнее.

— В подливке, — ответил Миша. — В мясе и гарнире чисто. А вот соус…

Я сжал кулаки. Неужели кто-то из персонала столовой? Скорее всего нет…

— Миша, сделай всё по протоколу… Результаты тестов в журнал, пробу с подливкой — опечатать, остальное — утилизировать. — Я сделал паузу, глядя на своих ребят. — А Яковлев словно в воду смотрел…

Миша не стал возражать. Он аккуратно собрал контейнеры, высыпал содержимое в специальный мешок для биоотходов, добавил туда же какой-то нейтрализующий порошок и плотно завязал. После чего вынес всё это в шлюз, где располагалась печь для утилизации образцов.

Пока он ходил, я набрал номер генерал-майора.

— Эдуард Николаевич? Это Гордеев… Вы не могли бы к нам спуститься… Да, это срочно. Понял, подготовлюсь. — И я положил трубку.

— Придёт? — спросил Миша.

— Сказал, что будет минут через сорок. Дождётся Иван Поликарпыча и придёт вместе с ним, — кивнул я.

— А, «художник», — понятливо произнёс Трофимов. — Будете фоторобот похитителя плёнки составлять?

— Угу, — ответил я, возвращаясь в медблок — усиленная регенерация, похожая на настоящий ураган, весьма меня утомила. Да еще и проблема с едой — «строительный материал» в моём организме заканчивался, о чем меня раз за разом предупреждала Лана.

Время до прихода Эдуарда Николаевича мы провели в напряжённом ожидании. Лёва продолжил возиться с вентиляцией, пытаясь натянуть на воздуховоды какие-то фильтры из активированного угля. Разуваев тихо сидел в своём углу, раз за разом пытаясь достичь оптимальных результатов опытов с биоматериалом.

Когда в лаборатории наконец появился Яковлев, я уже сидел на кровати, готовый к работе. Генерал-майор вошёл первым, оглядел помещение цепким взглядом. Следом за ним проскользнул сухощавый мужчина в очках, с потёртым дерматиновым чемоданчиком в руках.

— Иван Поликарпыч, работайте. Время не ждёт.

Яковлев остался в основной части лаборатории, где его тут же окружили Лёва, Миша и профессор Разуваев. Из медблока я слышал лишь обрывки их голосов. Но я прекрасно знал, о чём сейчас идёт речь. Ведь неслыханное же дело, чтобы в режимном помещении КГБ его сотрудники не могли чувствовать себя в безопасности! Это вообще ни в какие ворота не лезло!

— Вы не волнуйтесь, Эдуард Николаевич, — доносящийся до меня голос Миши звучал уверенно. — Мы всё контролируем… Но с питанием нужно что-то решать.

— Решим, — пообещал Яковлев. — Но после сегодняшнего случая контроль должен быть усилен. Продержитесь, ребятки, еще немного — думаю, что после встречи с Леонидом Ильичом напряженность упадёт. Вот только крысу в наших рядах надо вычислить кровь из носу!

«Художник» тем временем разложил на столе уже знакомые мне альбомы с прозрачными плёнками, на которых были изображены различные черты лиц.

— Итак, товарищ майор, — тихо произнёс Иван Поликарпыч, открывая первую страницу альбома, — начнём? Вспоминайте. Форма лица?

— Лицо узкое, — ответил я, воспроизводя в памяти тот самый кадр, восстановленный Ланой. — Овал лица — вытянутый. Скулы выраженные, но не широкие.

Лана тоже участвовала в процессе «опознания» — она ловко сканировала картинки в альбоме, и когда находилась самая подходящая, подсвечивала её в интерфейсе зеленым цветом. Мне оставалось только ткнуть пальцем и произнести:

— Вот эта.

Специалист ловко вытащил нужную плёнку и наложил её на базовый лист.

— Глаза? — спросил он, не поднимая головы.

— Тёмные. Разрез чуть раскосый. Брови густые, прямые.

Лана быстро справилась с новым заданием — зажим фоторамки щёлкнул, фиксируя новую деталь лица похитителя. И так раз за разом: нос, щеки, волосы… Я смотрел, как в рамке постепенно собирается лицо того самого человека, укравшего магнитную ленту. Того, кто, возможно, был связан с нашими врагами.

— Шрам, — напомнил я Ивану Поликарпычу. — На правой щеке, у уголка рта. Маленький, белый.

Иван Поликарпыч кивнул, порылся в своём альбоме и нашёл нужную деталь, примерно соответствующую моему запросу. Когда он добавил её к портрету, я понял — это был он.

— Похож? — спросил специалист, откладывая альбом в сторону.

— Да, — твёрдо ответил я. — Как живой!

«Художник» настроил фотоаппарат и сделал несколько снимков получившегося лица. Яковлев, уже успевший обсудить проблемы с моими коллегами, тоже появился в медблоке.

— Закончили? — произнёс генерал-майор, увидев готовый портрет. — Теперь у нас хоть есть за что зацепиться. Сегодня же его размножим и запустим в работу. Глядишь, и будет какой-то результат.

Первым из лаборатории ушел Иван Поликарпович — дел у него на сегодня было ещё предостаточно. Мы с Яковлевым еще какое-то время обсуждали сложившуюся ситуацию, которая выглядела весьма нетривиально для ведомственной лаборатории внешней разведки.

Никаких версий насчет того, кто же на самом деле является «кротом» так выдвинуто и не было. Но факт отравления нашей пищи говорил сам за себя. Вдруг резко зазвонил телефон. Миша снял трубку.

— Лаборатория экспериментальной… Яковлев? Здесь. — Он отодвинул трубку от уха. — Товарищ генерал-майор! Вас к телефону!

Яковлев шагнул к аппарату, взял трубку из руки Трофимова и коротко произнес:

— Яковлев.

Эдуард Николаевич послушал несколько секунд, потом ответил:

— Принято. Пусть заносят в подвал.

Положив трубку, генерал повернулся к моим архаровцам и, кивнув в сторону выхода, произнёс:

— За мной!

Он направился к выходу, и мы с парнями с недоумением переглянулись. Яковлев распахнул тяжелую металлическую дверь, и сразу стало видно, что там происходит какая-то «нездоровая» суета. В коридоре, прямо у порога, сновали туда-сюда несколько молодых солдат в обычной армейской форме. Они молча и быстро складывали на пол рядом с дверью одинаковые картонные коробки.

— Забирайте, — распорядился Яковлев, указав на доставленный солдатиками груз.

Миша с Лёвой тут же принялись за дело. Они ловко подхватывали коробки и перетаскивали их внутрь лаборатории, аккуратно составляя в углу у стены. Солдаты не заходили внутрь, а лишь передавали груз на пороге из рук в руки.

Когда последняя коробка оказалась внутри, Яковлев вновь плотно закрыл дверь и запер её на замок. Затем, обернувшись к нам, он сказал:

— Это ваша пища на ближайшие дни — армейские сухпайки. Я попросил их у своего фронтового друга — командира одной московской войсковой части. Он никоим образом не связан с «конторой». Так что угощайтесь, ребятки, и ни в чём себе не отказывайте!

Миша подошёл к ближайшей коробке и открыл её. Внутри она оказалась набита продуктами, плотно уложенными «в кучу», без каких-либо специальных ячеек. Консервные банки — жирные, покрытые то ли техническим вазелином, то ли солидолом для защиты от коррозии при хранении.

— М-да… — протянул Лёва, заглядывая через плечо товарищу. — Настоящий офицерский паёк!

В коробках оказалось всё, что полагалось по офицерским нормам для «особого случая», и даже больше — фронтовой друг Эдуарда Николаевича не поскупился: тяжёлые банки тушёнки высшего сорта — и говядина, и свинина в банках из толстой жести, которую без инструмента не взять.

Банки были «голые», без бумажных этикеток, вся информация о продукте — выбита прямо на крышке. Не только тушёнка имелась, ещё консервы с гречневой кашей с мясом, сгущённое молоко, пачки армейских галет из пшеничной муки, плитка шоколада. Растворимый кофе — явная роскошь для солдатского набора, доступная лишь в офицерском сухпайке.

А еще в наборе имелись рыбные консервы, солёный шпик в пергаменте и плавленый сыр в фольге. На десерт: повидло в жестяной баночке, яблочное пюре, печенье в целлофане. Просто охренительный набор, такого изобилия я однозначно не ожидал.

— Спасибо, Эдуард Николаевич! — произнёс я, обращаясь к генералу. — Проблема с едой решена.

— Ну, всё, я ушёл, — произнёс генерал-майор, отпирая дверной замок, — дел за гланды!

Когда дверь за Яковлевым закрылась, я, наконец-то, вернулся в медблок и завалился на кровать. Какая-то липкая противная слабость овладела мной.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал тихо, почти сочувственно. — Уровень энергобаланса критический. Восполнение составляет всего 15% от нормы. При текущей нагрузке возможен „голодный“ обморок».

«Сейчас восполню…» — мысленно ответил я, массируя виски.

— Парни, давайте уже ужинать! — крикнул я из последних сил, чувствуя, как мои внутренности сейчас начнут пожирать сами себя. — Иначе мне конец!

— Уже несём! — отозвался Лёва.

Через минуту мои помощники вошли в медблок, нагруженные серыми картонными коробками. В руке у Миши я заметил раскрытый перочинный нож, лезвие которого уже было испачкано солидолом.

— Сейчас, Родион Константинович, всё будет в полном ажуре!

Парни свалили коробки возле стола. Миша выставил на стол несколько банок тушёнки и ловко всадил острое лезвие в металлическую крышку. Толстая жесть поддавалась туго, со скрипом, но дело спорилось.

Через мгновение в помещении медблока распространился густой мясной аромат, перебивший все остальные запахи. Я едва слюной не подавился, пока Миша терзал банку. Пока он вскрывал крышку, Лёва успел смотаться в «подсобку» и притащить оттуда горсть чистых алюминиевых ложек и несколько тарелок.

— Отличная говядина! — удовлетворённо произнёс Миша, поддев ложкой волокнистый кусок, окруженный благородным янтарным желе. — Всё по ГОСТу — сплошное мясо, а не жир.

Я приподнялся на локтях, и у меня даже руки задрожали от слабости, но чудовищный голод её пересилил. Лёва подсунул мне под спину подушку, помогая устроиться поудобнее.

— Держи, шеф! — Миша протянул мне тарелку, в которую вывалил тушёнку, и ложку. — Гляжу, тебе совсем невтерпёж.

— Может, сначала разогреем? — предложил Лёва. — Холодная тушёнка — это не очень-то…

— Вы разогревайте — а мне и так сойдёт! — отрезал я, закидывая в рот огромный кусок мяса.

— Но Родион Константинович… — начал было Лёва.

— Никаких «но»! — прочавкал я с набитым ртом. — Если я сейчас же не поем — я просто сдохну!

— Вот я старый болван! — чертыхнулся Эраст Ипполитович, заглянувший в медблок. — Ведь знал же, что так будет! — Он бегло осмотрел меня, щупая пульс и заглядывая в глаза, а меня это вообще не останавливало — я поглощал тушенку с космической скоростью.

— Миша, открывай еще банку! — потребовал я, когда в моей тарелке мяса почти не осталось.

— Еще тушняка? Или каши? — только что и поинтересовался Трофимов, протирая жирные банки ветошью.

— Кашу давай! — распорядился я, и Миша тут же вонзил нож в очередную банку. — А вы, парни, на меня не смотрите — разогрейте себе…

— Лев Семёнович, Родион Константинович прав, — серьёзно произнёс старик. — Под действием препарата у него идёт ураганная регенерация. Метаболизм просто чудовищный! Сейчас в его организме происходят такие глобальные изменения, что он должен есть, буквально не переставая. Пища у него в желудке буквально сгорает, как топливо в мартеновской печи. И этот процесс должен идти непрерывно[1]! Я вообще удивляюсь, как Родион Константинович столько выдержал без еды…

— Ага, — усмехнулся я, закидывая «в топку» очередную ложку каши, — горят мартеновские печи!

«Уровень глюкозы в крови повышается, — отчиталась Лана. — Белок усваивается. Прогноз: восстановление энергобаланса до 40% через час».

«Отлично!» — мысленно ответил я, отправляя в рот ложку гречневой каши с мясом. Слабость постепенно отпускала.

Я сидел и рубал, пока Миша вскрывал банки. Наконец мой живот раздулся до неимоверных размеров, что в него больше ничего не лезло. Хотя, нет — есть еще местечко…

— Кофе есть? — просипел я, отдуваясь.

— Есть, но только растворимый, — ответил Лёва. — Но, если подождёшь, можно и натурального сварить.

— Не — давай растворимый. И покрепче, и послаще — сгущёнки побольше добавь!

Пока Лёва возился с кипятком, Миша вскрыл банку с повидлом и развернул плитку шоколада. И когда возле меня появился исходящий паром стакан кофе со сгущенным молоком, вся моя команда тоже уселась ужинать.

Лёва все-таки разогрел и кашу, и тушенку. Эраст Ипполитович скромно принял свою порцию пищи, явно радуясь возможности нормально поесть. Видимо, в Кащенко его не кормили такой качественной тушёнкой. После всего произошедшего парни ели молча и сосредоточенно. В тишине медблока был слышен только перестук ложек о тарелки. Напряжение последних дней немного отступило, сменившееся сытой усталостью.

«Энергобаланс: 35%. Критическая угроза миновала, — сообщила Лана. Её голос стал намного спокойнее, чем часом ранее. — Рекомендую после ужина полный покой и сон не менее восьми часов».

«Принято», — мысленно ответил я, допивая кружку горячего растворимого кофе.

— Всё, ребята, спасибо за заботу! — Я отставил пустой стакан в сторону и отвалился на подушку. — Я наелся по самое «не хочу»!

— Это ненадолго, Родион Константинович, — улыбаясь, произнёс старый профессор. — Скоро всё перегорит.

После ужина Лёва и Миша молча убрали со стола остатки нашей «безопасной» трапезы — пустые тарелки, стаканы, вскрытые консервные банки, упаковки от галет, печенья и шоколада.

— Друзья, мне надо отдохнуть… — признался я. Глаза уже реально слипались. Я боялся, что вырублюсь прямо на полуслове.

— Конечно отдыхайте, Родион Константинович, — ответил за всех Эраст Ипполитович. — За нас не беспокойтесь — мы справимся.

— Правда, шеф! — поддержал Миша старика. — Всё сделаем в лучшем виде! Спокойных снов! И выздоравливай скорее! — И они все вышли из медблока, закрыв за собой дверь.

Ночь прошла относительно спокойно. Лана мне помогала, как могла, искусственно модулируя глубокий восстанавливающий сон и синхронизируя мои биоритмы с дельта-волнами мозга. Однако, всё же, спать мне пришлось урывками — организм, запустивший процесс ускоренной регенерации, требовал топлива непрерывно.

Я просыпался несколько раз за ночь — просто от дикого, ненасытного чувства голода. Парни дежурили по переменке, и каждый раз, когда я открывал глаза, они с удивлением, но без лишних вопросов кормили меня от пуза, вскрывая консервные банки и наливая чай.

— Родь, куда в тебя столько лезет? — поражённо шептал Лёва, протягивая мне очередную порцию тушёнки.

После сытной еды я вновь проваливался в глубокий сон. И так несколько раз за ночь. Проснулся я ровно в шесть утра, как и запланировал. Ощущение было такое, будто я провел неделю в лучшем санатории Крыма. Тело слушалось идеально. Никакой тяжести в конечностях, никакой ноющей боли в ребрах, в общем — идеальное состояние.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал четко и бодро. — Фаза активной регенерации завершена. Восстановление костной ткани: 100%. Мышечный тонус: 100%. Энергетический баланс: восстановлен полностью».

«Сто процентов? — мысленно переспросил я, с удовольствием потягиваясь. — Ты уверена?»

«Данные объективны. Вы физически здоровы, Владимир. Гипс с руки можно снимать».

Я спустил ноги с кровати. Встал и прошелся по медблоку, прислушиваясь к своим ощущениям. Шаг был твердым, дыхание ровным. Из зеркала на меня смотрел весьма бодрый человек — не чета вчерашнему: синяков не было вовсе, цвет лица здоровый. Даже глаза не выдавали пережитого ранее напряжения, и даже горели азартом.

«Что с памятью, красавица?» — спросил я нейросеть.

«Доступ к памяти реципиента увеличился до 22%», — сообщила она.

«Отлично! Потом разберемся, что я там „вспомнил“».

На завтрак я уговорил еще банку тушёнки, две порции каши и выпил почти литр кофе со сгущёнкой. Парни смотрели на меня с суеверным ужасом.

— Шеф, а ты случайно не лопнешь? — осторожно осведомился Миша, наблюдая, как я очищаю упаковку с печеньем. — Обычному человеку невозможно столько сожрать за раз!

— Успокойся, Мишка. Лучше подлей мне еще кофию и отойди, — отшутился я, вытирая рот салфеткой.

— А зачем отойти? — не понял моей иронии «из будущего[2]» Трофимов.

— А затем, — наставительно поднял я палец, — если я всё-таки лопну, то тебя не забрызгаю!

После того, как мои помощники вдоволь насмеялись, мы закончили завтрак и погрузились в работу. День 19 сентября был назначен мною днем генеральной репетиции. Разуваев довёл образцы тканей «до ума». В одном прозрачном контейнере лежал бледный, безжизненный лоскут бычьего сердца. В другом — розовый, упругий, ритмично подёргивающийся под воздействием слабых разрядов тока.

— Отлично! — похвалил я профессора. — Контраст виден даже невооружённым глазом. До завтра «доживёт»?

— И не только до завтра, Родион Константинович, — заверил меня Эраст Ипполитович, пряча подрагивающие руки в карманах халата. — Образцы стабильны.

Дальше я занялся самим докладом, проговорив его вслух раз пять. Убрал несколько шероховатых формулировок, а Лана по ходу дела корректировала мою интонацию, подсказывая, где лучше сделать паузу, а где повысить голос для пущей убедительности.

К четырём часам дня в лабораторию заглянул Яковлев. Увидев меня, спокойно разгуливающего по лаборатории «без костылей» и без гипса, он остановился как вкопанный.

— Родион… — Только и выдавил генерал-майор.

— Оцените результаты, Эдуард Николаевич, — я улыбнулся и сделал несколько приседаний для наглядности, а потом еще и отжался от пола. — Проект «Лазарь-М» в действии!

Яковлев выдохнул, и по его лицу разлилась улыбка облегчения.

— Чудеса… — тихо произнёс он. — Как есть чудеса! Гордеев, ты действительно настоящий кудесник!

— Не только я, Эдуард Николаевич — это отличная работа всей команды. И отдельная заслуга Эраста Ипполитовича — мы лишь слегка усовершенствовали его старое изобретение.

Яковлев подошёл к столу, где стояли контейнеры с образцами. Разуваев кратко объяснил суть демонстрации. Генерал слушал, кивая, и в его глазах загорался тот самый огонь, который я видел в будущем, когда он принимал решения, меняющие ход истории.

— Это то, что нужно, — твёрдо сказал Яковлев, пожимая руку профессору. — Завтра в девять ноль-ноль мы выезжаем в Кремль. Ты готов, Родион?

— Так точно, товарищ генерал-майор!

— Тогда отдыхайте, товарищи. Завтра важный день. — Яковлев пожал руку мне, а затем и Лёве с Мишей. — Благодарю за службу! Но о безопасности не забывайте! — напомнил он. — Врага в наших рядах мы до сих пор не вычислили. — А вы все мне нужны живыми и здоровыми. Мы с вами, ребятки, таких дел наворочаем… Ух!!! Не подведите!

— Не подведём, Эдуард Николаевич! — пообещал я.

Утро 20 сентября 1979 года выдалось на редкость замечательным. Я выспался, голова была ясной, и никаких чрезвычайных происшествий за ночь не произошло.

После лёгкого завтрака (организм уже не требовал таких объемов, как вчера) я приступил к сборам. Достал из шкафа парадную форму майора госбезопасности. Китель был отутюжен (Лёва ночью постарался, а я совсем забыл), погоны сияли золотом. Я застегнул все пуговицы и проверил удостоверение. В зеркале отражался бравый офицер КГБ, готовый к выполнению задания государственной важности.

В восемь тридцать в лабораторию зашёл Яковлев.

— Красавец! — одобрительно кивнул он. — Как на картинке!

— Главное, чтобы в Кремле всё так же ровно прошло, как я выгляжу, — усмехнулся я, подхватывая протянутый Эрастом Ипполитовичем кейс с образцами.

— Удачи вам, товарищи! — произнёс старик, смахивая слезинку, блеснувшую в уголке глаза.

— К чёрту! — произнес Яковлев, сплюнув через левое плечо. — Прорвёмся, ребятки! Пошли, Родион — время не ждёт.

Мы вышли из лаборатории, поднялись по лестнице на первый этаж и через служебный выход оказались во дворе института. Утро действительно радовало: небо было чистым, воздух свежим, но внутри у меня всё равно присутствовало некое напряжение. Именно сейчас не стоило расслабляться. Хрен его знает, что там еще задумал враг.

Яковлев уверенно шагал в сторону гаражного бокса, расположенного в глубине двора. Я последовал за ним, стараясь не отставать. Организм работал как отлаженные часики, что не могло не радовать.

Ворота гаража были распахнуты настежь, видимо, водитель Яковлева уже подготовился выезжать на улицу. Мы зашли в гараж и остановились у входа. В боксе стояла только его чёрная служебная «Волга» да хозяйственный грузовик «ГАЗ», который обычно использовался институтом для перевозки грузов и оборудования. Остальные места отчего-то были свободны.

— Как-то пусто, — произнёс Яковлев, хмурясь. — А где все машины?

Генерал повернулся к водителю, который уже сидел за рулём «Волги» и прогревал двигатель.

— Николай, — строго спросил Яковлев, подойдя к «Волге», — а где остальные машины? Почему гараж пустой?

Николай высунулся из окна и недоумённо развёл руками:

— Не могу знать, товарищ генерал-майор. Да, странная штука… Как-то разом все на выездах. Обычно, хоть одна машина, да остаётся, а сегодня — вот так. Будем выезжать, Эдуард Николаевич?

— Да, Коля, поехали! — распорядился Яковлев, занимая кресло рядом с водителем.

Я уже занёс ногу над порогом, когда заметил мокрое пятно под передним колесом.

— Николай, — окликнул я водителя, — глянь, чего тут у тебя?

Николай вышел из машины и наклонился к переднему колесу. Помочив пальцы в пролитой жидкости, он потер их между собой, затем понюхал, даже попробовал «на язык», а потом вдруг резко выпрямился. Лицо у него стало белым как полотно. Он резко заскочил в салон и дернул запорный тросик. Выскочив, он поднял крышку капота и погрузился во внутренности «Волги».

— Товарищ генерал-майор… Тут… такое дело… — Голос водителя дрогнул.

— Что ещё? — нервно спросил Яковлев, вышедший следом за нами.

— Это тормозная жидкость, — прошептал Николай, показывая на асфальт под машиной, где растеклось тёмное маслянистое пятно. — Кто-то тормозной шланг перерезал…

— Как перерезал? — голос Яковлева мгновенно стал ледяным. Он смотрел на тёмное маслянистое пятно под передним колесом «Волги», как на врага народа. — Кто перерезал⁈

— Н-не-е з-н-н-наю… — Водитель, бледный как мел, замотал головой, указывая на обрезок тормозного шланга. — Т-то-оварищ генерал-майор… Его явно ножом отхватили и всю жидкость выпустили. Если бы не заметили… да на скорости… каюк всем, — свистящим шёпотом произнёс Николай.

— А ты куда смотрел, твою……………… — Яковлев так заковыристо выругался, что у Николая дрогнули руки. Честно говоря, я еще ни разу не слышал, как Эдуард Николаевич матерится.

— Так я смотрел… товарищ генерал-майор… — заикаясь от волнения и испуга, затараторил Николай. — И вчера… вечером… и сегодня прямо перед выездом — всё отлично было! И не отлучался я никуда, поверьте, товарищ генерал-май…

— А шланг, выходит, сам себя перерезал? — рявкнул Яковлев, что у меня заложило ухо, которым я был к нему повернут.

— Да не отлучался я никуда — в машине всё время сидел! — продолжал оправдываться водитель. — Только и вылез из салона, чтоб двери гаражные открыть… — Он резко замолчал, видимо, сообразив, что как раз в это время за его спиной кто-то мог провернуть эту диверсию. — Но зачем? Мы же в КГБ?

— Тьфу ты! — Сплюнул в сердцах Яковлев. — Вот именно, что в КГБ! И врагов у нас — немеряно!

Генерал рыскающим взглядом осмотрел пустой гараж. Кроме его персональной «Волги» и потрёпанного хозяйственного грузовика ГАЗ-53, стоявшего в углу гаража, другой техники не наблюдалось.

— И что теперь делать? — Яковлев посмотрел на часы. — 08:45. Встреча в 10:00. Пока поймаем машину…

— На посторонней нельзя, Эдуард Николаевич, — подал я голос, — возможно, наш неуловимый диверсант именно этого и добивается. — А после всего… — Я указал на перерезанный тормозной шланг. — Мы и среди своих не знаем, кому доверять… Может, у него еще сообщники имеются?

— Тогда мы точно опоздаем, черт бы всё побрал! А опоздание к Генеральному — это настоящий скандал! О чём можно с нами говорить, если мы даже на обычную встречу опоздали?

Яковлев резко развернулся и нырнул в салон «Волги». Там, под передней панелью, скрытый от посторонних глаз массивным кожухом, располагался блок автомобильной телефонной системы «Алтай». Генерал вытащил тяжелую черную трубку с толстым витым шнуром, напоминающую обычный телефонный аппарат, и принялся быстро крутить диск набора номера. Механизм щелкал громко, ритмично, отдаваясь сухим эхом в пустом гараже.

— Рэм? Это Яковлев… Выручай, дружище! Мне нужна машина. Чтобы водитель был проверенный… Марат и Николай? Да, прямо сейчас… Адрес ты знаешь… Жду.

Он бросил трубку на крепление и вылез из салона. Лицо Эдуарда Николаевича было тёмным, как грозовая туча, а глаза реально метали молнии.

— Вышлет, — коротко бросил генерал, взглянув на часы. — Но раньше, чем через полчаса, а то и позже они не прибудут. А у нас времени в обрез!

« Владимир, — проворковала в моём сознании Лана, — вероятность срыва встречи с Брежневым при ожидании оперативников „двойки“ — 90%. Рекомендую использовать доступное транспортное средство».

«Это… грузовик что ли?» — мысленно уточнил я, поскольку других автомобилей в гараже не видел.

«Да. ГАЗ-53. Это ваш единственный вариант».

— Эдуард Николаевич, — щагнул я к генералу, — время не ждёт! А на карту поставлено слишком многое… Может, возьмём «Газон»? При условии, что Николай обладает соответствующими навыками вождения…

— Обладает, еще как обладает, товарищ генерал-майор! — Тут же вскинулся водитель, непременно желающий загладить перед высшим руководством свою вину. — Я на таком до армии работал, да и после приходилось.

— Лучше на грузовике, чем опоздать к Генеральному, — привел я единственный, но убойный довод.

Яковлев поморщился, глядя на потрепанный борт грузовика.

— Ты прав, Родион. Главное — результат! Коля, проверь, вдруг эта колымага тоже не на ходу!

— Есть, товарищ генерал-майор! — Николай козырнул и стремглав бросился к грузовику.

Через мгновение послышался лязг запускаемого стартера, короткая очередь газов в выхлопной трубе, а затем двигатель грузовика «раскрутился» и заработал ровно и уверенно, выпуская клубы сизого дыма. Водитель высунулся из кабины и радостно крикнул:

— Всё в порядке, товарищ генерал-майор! Рабочая машинка! Вмиг до Кремля домчим!

Яковлев кивнул, но тут же нырнул обратно в салон «Волги». Снова громко защёлкал диск набора номера телефона «Алтай».

— Рэм, это снова я. Планы поменялись — выезжаем на грузовике. Пусть твои парни встретят нас на пересечении Садового и Ленинградского. Да, сопровождение… Почему не своих — объясню позже… Всё, спасибо, друг!

Вылезая из салона, Яковлев открыл бардачок «Волги» и достал оттуда пистолет.

— Возьми, Родион. На всякий случай… А у меня есть, — произнёс он, тряхнув кожаной папкой-портфелем, — наградной.

Я запихал пистолет в карман кителя, и мы с генералом полезли в высокую кабину грузовика, пропахшую бензином и машинным маслом. Яковлев устроился посередине, рядом с водителем, а я — с краю, крепко зажав между коленями металлический кейс с образцами биоматериалов. Николай включил передачу, и тяжёлый ГАЗ-53, набирая скорость, выкатился из гаража.

Москва встретила нас ярким утренним солнцем, почти летним, заставив меня болезненно прищуриться. После нескольких дней, безвылазно проведенных в подвале, я совсем отвык от солнечного света. Но Москва, проплывающая за окном грузовика, широкая и просторная, с деревьями, чуть тронутыми желтизной и багрянцем, радовала взор.

Прямые проспекты, не забитые постоянными пробками.Машины шли здесь свободным потоком. Редкие «Чайки», солидные «Волги», трудяги-«Москвичи», весёлые разноцветные «Жигули», архаичные «Победы», горбатые «Запорожцы» — всё это двигалось размеренно, без нервной суеты и бесконечных сигналов, к которым я так привык в своём времени.

Воздух за окном кабины был удивительно чистым для такого мегаполиса, как Москва, прозрачным, без той серой пелены выхлопных газов и пыли, что накроет город плотным одеялом уже через пару десятилетий. А сейчас воздух столицы был насыщен кислородом и ароматами подступающей осени.

Красные и золотые листья медленно кружились в воздухе, покрывая широкие тротуары разноцветным ковром. Люди спешили по делам, но никто не бежал сломя голову. Внешне всё выглядело стабильным, надёжным, вечным. Но этой видимой стабильности и надёжности оставались лишь считанные годы, если я ничего не смогу изменить.

Грузовик уверенно шёл по Ленинградскому проспекту. Москва плыла мимо, красивая, спокойная, ещё не знающая грядущих потрясений, тотального безденежья и пустых полок. Я ловил себя на мысли, что хочу сохранить её такой, какой вижу её сейчас, навсегда. А пока хотя бы запечатлеть этот солнечный день, этот чистый воздух, эту уверенность в завтрашнем дне, которая читалась в лицах прохожих.

А для того, чтобы это осталось неизменным, мне нужно попасть сегодня на прием к Брежневу во что бы то ни стало!

«Владимир, — произнесла Лана, — фиксирую положительные изменения в нейрохимическом фоне. Пока вы любуетесь видом, в организме запустился оптимизационный процесс, критически важный перед стрессовой нагрузкой».

«Что именно происходит?» — мысленно спросил я, не отрывая взгляда от золотых куполов, временами вспыхивающих на солнце.

«Мозг начал активно вырабатывать нейромедиаторы. Дофамин вызывает чувство восторга и предвкушения. Серотонин дарит ощущение спокойствия и гармонии. Эндорфины создают легкую эйфорию».

«Звучит неплохо».

«Более чем. Также активирована парасимпатическая нервная система. Уровень кортизола снижен. Пульс замедлился, давление нормализовалось. Дыхание стало глубже и ровнее, кровь насыщается кислородом эффективнее».

Я заметил, что действительно с наслаждением дышу полной грудью.

«Кроме того, — продолжила Лана, — созерцание даёт отдых префронтальной коре мозга. Несколько дней вы были заняты планированием встречи с Генеральным секретарём и анализом возможных угроз. Накопилась ментальная усталость. Сейчас ментальная усталость снята, префронтальная кора работает эффективнее — улучшена креативность и способность концентрироваться».

«И это всё от того, что я посмотрел на осенние деревья?»

«Да, и не только: в организме носителя снижен уровень воспалительных цитокинов [1]. Субъективно даже время замедляется. Вы меньше тревожитесь о будущем и прошлом, фокусируясь на моменте. Это состояние идеально для встречи с Брежневым».

«Понял. Постараюсь не растерять это состояние».

«Рекомендую сохранить текущий нейрохимический баланс до входа в кабинет. Вероятность успешного прохождения переговоров повышена на 15%».

Я улыбнулся, а грузовик тем временем вывернул на Садовое кольцо. Николай вёл машину уверенно и аккуратно, опыт у него действительно имелся, и немалый. Яковлев молчал, глядя в окно, но я чувствовал, как напряжение его немного отпустило. Мы должны были успеть вовремя.

Грузовик уверенно приближался к пересечению Садового и Ленинградского проспектов, где мы должны были встретиться с парнями Красильникова. Впереди показался широкий перекрёсток, залитый солнцем. Николай заблаговременно сбросил скорость, готовясь к повороту, и включил указатель.

— Коля, берегись! — неожиданно рявкнул Яковлев: из-за поворота, прямо на встречную полосу, вынесся огромный «КАМАЗ».

Он шёл словно на таран, не сбавляя хода. Решётка радиатора с узнаваемой надписью росла на глазах. Николай, проявив чудеса реакции, доступные разве что гонщикам или смертникам, выкрутил руль до упора. Грузовик занесло, задние колёса сорвались в юз, взметнув клубы пыли и черного дыма — резина горела от трения.

Деревянный борт тоже чудом избежал столкновения с КАМАЗом, разминувшись на какие-то сантиметры.

Тяжёлый грузовик, не сумев вовремя затормозить, пронёсся мимо на всех парах и с размаху влетел в витрину продуктового магазина. Раздался грохот и железный лязг. Осколки стекла, консервные банки, бутылки и прочая «витринная выкладка» посыпались на мостовую, сверкая на солнце, как россыпь драгоценностей.

— Пронесло… — облегченно выдохнул Николай, утирая рукавом холодный пот, выступивший на лбу.

— Это не случайность, товарищ генерал! — крикнул я, но Яковлев это сообразил и без моих подсказок.

— Газуй, Коля! — заорал он. — Это диверсия!

— Есть, товарищ генерал-майор! — четко произнёс Николай, утопив «тапок в пол». Двигатель истошно взвыл, грузовик дёрнулся и понесся дальше, как угорелый. Я оглянулся посмотреть назад через заднее стекло кабины. Из клуба пыли, поднятого КАМАЗом, вынырнула чёрная «Волга», каких хватало в Москве, но она отчего-то мне сразу не понравилась. Она набирала скорость резко и агрессивно, явно пытаясь нас догнать.

«Внимание, — предупредила Лана. — В транспортном средстве зафиксировано оружие. Угроза обстрела. Рекомендую укрыться».

«Куда ж нам с подводной лодки?»

Словно в подтверждение её слов, заднее стекло «Волги» опустилось, и оттуда высунулась рука в чёрной перчатке с пистолетом. Раздались сухие хлопающие звуки выстрелов, едва слышимые из-за шума мотора и свиста ветра.

— Пригнитесь! — крикнул я. — Стреляют!

Коля втянул голову в плечи, но продолжал уверенно вести грузовик. Яковлев обернулся и, заметив преследователей, достал из папки свой наградной пистолет. Но стрелять в его положении было бесполезно. Поэтому он лишь крепче сжал оружие, не переставая следить за преследователями.

— До перекрёстка ещё немного! — крикнул я Николаю. — Там должны быть наши! Держись!

Мы пронеслись мимо места встречи на бешеной скорости. Грузовик подпрыгивал на ямках, меня иногда подбрасывало так высоко, что я втыкался макушкой в крышу. К нашей удаче, оперативники Красильникова — Марат и Николай — уже ждали. Они стояли у своей машины, припаркованной у обочины.

Увидев наш бешеный манёвр, а также преследующую нас машину, еще и ведущую стрельбу по грузовику, парни не стали раздумывать, а тоже открыли стрельбу на поражение. Ответный огонь был точным и профессиональным, без всякой суеты. Стекло преследующей нас «Волги» пошло трещинами, превратившись в матовую паутину.

Машина дёрнулась, её занесло — видимо, пуля попала в водителя, либо он потерял управление, утратив обзор. «Волга» перевернулась на бок и, скрежеща металлом, заскользила по асфальту, разбрасывая искры по сторонам. Но мы не остановились — мало ли еще какие сюрпризы нам подготовил неведомый противник.

Марат и Коля запрыгнули в свою машину и рванули следом за нами, видимо, передав по рации о случившейся боевой ситуации. Парни посчитали наше сопровождение более приоритетным, чем осмотр подбитой «Волги». Они пошли за нами, как тень, прикрывая тылы.

До Кремля оставалось совсем немного, когда нас попытались остановить патрульные милиционеры. Здесь, у самого сердца нашей Родины — Красной площади, Николай все-таки затормозил, подчинившись распоряжению генерала.

— Документики предъявите, граждане! — зло потребовал сержант ГАИ, подходя к кабине грузовика. — Устроили тут гонки по городу? Да еще и на грузовике… — Он заглянул внутрь и замер, словно превратился в соляной столб.

Его глаза округлились и вылезли из орбит, когда он увидел генеральские погоны Яковлева и мою форму майора госбезопасности в тесной кабине, пропахшей бензином и маслом. Да еще и Эдуард Николаевич так и не убрал пистолет в папку, продолжая сжимать его в руке. Цвет лица милиционера мгновенно сменил окрас с «вальяжного» на смертельно бледный.

— Т-т-оварищ генерал-майор… — прохрипел сержант, вытягиваясь в струнку и совершенно забыв про протокол. Фуражка чуть не свалилась у него с головы. — Как же…

— Всё в порядке, сержант, — спокойно произнёс Яковлев, поставив пистолет на предохранитель. — Государственная необходимость!

Подлетевшая «Волга» парней затормозила рядом с нами с визгом покрышек. Марат, выскочивший на дорогу, быстро показал ГАИшникам удостоверение.

— Вопросы есть?

Милиционеры побледнели ещё сильнее.

— Никак нет, товарищи! Счастливого пути! — прокричал сержант, беря под козырёк.

Яковлев кивнул, и Николай снова тронул грузовик с места. Мы подъехали к Боровицким воротам.

— Вот и прокатились… с ветерком, — выдохнул Яковлев, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Век бы таких покатушек не видать!

— Это ещё цветочки, — буркнул я, выбираясь из кабины. Ноги немного дрожали после такой встряски, но Лана уже блокировала лишние «нервные сигналы», возвращая телу уверенность. — Ягодки будут, когда войдём туда… — Я кивнул в сторону кремлёвской стены.

— Ну, да… — согласился Яковлев, бросив взгляд на мавзолей. — Там еще тот… серпентарий… Почище иных диверсантов.

Охрана на КПП уже заметила наш нестандартный транспорт. Несколько солдат с автоматами наперевес двинулись к нам, но, увидев выходящего из кабины Яковлева и его погоны, замерли на месте. Подполковник комендантской службы выбежал из будки:

— Товарищ генерал-майор! — гаркнул он. — Прошу прощения за неудобства! Но грузовик… на территорию…

— Моя техника вышла из строя, — отрезал Яковлев, протягивая пропуск. — Государственная важность, товарищ подполковник. Время не ждёт.

— Пропустить грузовик! — Ознакомившись с документом, махнул рукой подполковник, и шлагбаум, перегораживающий проезд, пошел вверх.

Когда все формальности были соблюдены и шлагбаум, перегораживающий проезд, пошел вверх, Николай плавно нажал на газ, и наш боевой драндулет въехал на территорию Кремля. После бешеной гонки с ревом двигателя и стрельбой, здесь царила благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным рокотом движка нашего потрёпанного грузовичка.

Марат и Николай на своей «Волге» держались чуть позади, не отставая ни на метр. Их машина шла бесшумно, в контрасте с нашим тарахтящим монстром. Мы неторопливо покатились по Боровицкой улице, надеясь, что уж на территории Кремля-то никаких диверсантов за нами не увяжется. Слева за деревьями мелькнуло массивное здание Оружейной палаты, справа открылся вид на склон Боровицкого холма, всё еще утопающего в летней зелени.

Грузовик «чихнул» и чуть затроил, но, к счастью, не заглох. Дорога повернула вдоль южного фасада Большого Кремлевского Дворца. Его белоснежные стены проплывали мимо, словно декорации к какому-нибудь художественному фильму о величии нашей страны — здесь ещё не выветрился дух советской мощи, а о грядущих потрясениях не знала ни одна живая душа.

Хотя наши враги уже над этим плотно работали — и у них, как мне было известно из моего будущего, всё получалось. И мне придётся постараться, чтобы на этот раз вся история Союза пошла по другому пути. Пусть даже мы придём не к «ветви Бета», которая получилась слишком уж идеальной, но к чему-то подобному надо обязательно прийти.

Обогнув дворец, мы проехали мимо Благовещенского собора — его золотые купола ярко блестели на солнце. Справа остались Архангельский собор и величественная Колокольня Ивана Великого. Слева мелькнул Патриарший дворец с церковью Двенадцати апостолов. Казалось, само время здесь застыло, и только наш тарахтящий ГАЗ-53 напоминал о реальности текущей эпохи.

Маршрут продолжился через Ивановскую площадь. Я взглянул налево — там возвышалось здание Президиума Верховного Совета, которого в моем времени уже не существовало — снесли в начале двухтысячных. Вид этого здания, как, собственно, и всё, что меня окружало, вызвало у меня странное чувство — словно я смотрел на динозавра, неожиданно воскресшего из небытия.

Проехав Ивановскую площадь, автомобиль выехал к Сенатской площади. Слева остался фасад Арсенала, а прямо перед нами возникло здание Сената. Или, как говорили сейчас — «бывшее здание Сената». Кирпичные стены, желтые колонны, треугольный фронтон. Именно здесь сейчас располагался Совет Министров СССР, и именно здесь принимались решения, влияющие на судьбы миллионов.

Николай остановил машину неподалёку от подъезда, и только тогда Яковлев глубоко и с облегчением выдохнул:

— Приехали!

Тишина навалилась мгновенно, как только Николай заглушил мотор. Даже в ушах звенело. Генерал-майор первым выбрался из кабины, поправил китель, стряхнув с него несуществующую пыль. Ступив на площадь, Эдуард Николаевич мгновенно преобразился, как будто не было сегодня никакой погони со стрельбой, и мы вместе с ним приехали на его персональной «Волге», а не на тарахтящем и пускающем клубы сизого дыма грузовике.

Я последовал за ним, тоже стараясь выглядеть невозмутимо, но всё равно почувствовал, как сердце начинает биться всё чаще и чаще. Ведь впереди была встреча, которая должна была изменить если не всё, то очень многое. И я был готов.

«Владимир, — прозвучал в моей голове голос Ланы, — фиксирую повышенный уровень адреналина».

«Я в курсе, Лана, — мысленно ответил я, крепче сжимая кейс с образцами, — можешь чего-нибудь „подкрутить“ для спокойствия?»

«Сейчас попробую…»

Мы оставили грузовик на Сенатской площади и пошли дальше пешком. Краем глаза я заметил подкатившую к грузовику «Волгу» оперативников Красильникова. Марат и Николай уже вышли из машины и о чём-то переговаривались с водителем грузовика.

— Родион, ты как? — В голосе Яковлева прозвучала настоящая тревога. — После всего, что с тобой случилось за последние дни… А сейчас ещё эта погоня… Сумеешь сосредоточиться?

— Я в порядке, товарищ генерал-майор, — ответил я спокойно. — Не переживайте — справлюсь!

Я вполне понимал, отчего переживает Эдуард Николаевич. Ведь я, а точнее — Родион Гордеев, по сути — «яйцеголовый», ботан, научный работник, а не боевой офицер КГБ, разведчик и всё-такое-прочее. Но ведь он не мог и предположить, что в теле его сотрудника окажется кто-то другой, с совершенно другим жизненным опытом.

— Вот и здорово! — Яковлев чуть заметно кивнул. — Держишься молодцом, хотя под пулями никогда не ходил! И вот еще что, Родион… Ситуация накаляется… Я и представить не мог… КАМАЗ, идущий на таран нашей машины… «Волга» со стрелками… Это уже не одиночка. Это целая диверсионная группа, товарищ майор! Очень дерзкая — не побоялись атаковать нас прямо в центре города!

— Да еще и целого генерала КГБ, — заметил я.

— Нет, — Яковлев мотнул головой, — я здесь лишь прицепом. Ты — главная мишень! Поэтому слушай внимательно, Родя: там, — он кивнул на массивное здание Сената, — даже у стен имеются уши… — Яковлев замялся, подбирая слова, будто ступая по минному полю. — Держи язык за зубами. Не говори лишнего. А про череду нападений — вообще ни слова! Понял?

— Так точно, товарищ генерал-майор! Буду осторожен!

Яковлев удовлетворенно кивнул. Дальше мы уже молча и неторопливо двигались к Сенатскому корпусу, время до встречи с Брежневым ещё оставалось. Я шагал по брусчатке Сенатской площади, а нейросеть неожиданно подсветила части здания полупрозрачными зелёными контурами.

«Обратите внимание, Владимир, — интонацией завзятого экскурсовода произнесла Лана. — Третий этаж, третье окно слева от центрального входа. Там располагался кабинет Владимира Ильича Ленина. Площадь около пятидесяти квадратных метров».

«Скромненько для вождя мирового пролетариата», — внутренне усмехнулся я, невольно подняв взгляд на указанное окно.

« На этом же этаже располагалась и его квартира, — Лана продолжала пичкать меня историческими данными, по всей видимости, с какой-то целью. — Владимир Ильич занимал четыре комнаты. Самое ценное, что было в этой квартире — библиотека на сорок тысяч томов. Книжные шкафы стояли даже в коридорах».

«Точно! — Я уже и сам, без помощи нейросети, вспомнил об этом интересном факте. — Сейчас там вообще должен находиться исторический музей».

«Официальный мемориальный музей „Кабинет и квартира В. И. Ленина в Кремле“, — подтвердила сеть, — был открыт для посетителей 17 апреля 1955 года, — Лана подсветила контуры окон квартиры вождя мирового пролетариата зеленым маркером. — Посетители могли увидеть рабочий кабинет, библиотеку, содержащую около 40 тысяч книг, а также жилые комнаты семьи Ульяновых».

Я взглянул на высокие окна третьего этажа — там, за тёмными стеклами, время словно застыло. Для миллионов советских людей это место было священным. Не таким, конечно, как Мавзолей, но точно своеобразным местом паломничества граждан со всего Советского Союза.

«Уникальность ситуации заключается в том, что музей находится в том же здании и на том же этаже, где располагаются рабочие кабинеты действующих руководителей СССР, включая самого Леонида Ильича Брежнева».

Я же вспомнил, что в моём будущем этот музей куда-то перевезли из Кремля.

«Да, — среагировав на мою мысль, выдала Лана, — Музей проработал в Сенатском дворце до мая 1994 года. В связи с масштабной реконструкцией здания под резиденцию Президента России Бориса Ельцина, музей был закрыт, а все экспонаты, включая мебель и даже паркет, были перевезены в подмосковные Ленинские Горки».

1994 год — СССР уже окончательно почил. Но ничего, не зря же меня забросило в прошлое? Огромный корабль под названием СССР еще на плаву и не пошел ко дну. И я видел, как могло быть иначе, чем в моей родной исторической ветви…

— Ты чего застыл? — окликнул меня Яковлев, выдернув из невесёлых размышлений. — Мы ж не на экскурсии.

— Просто место такое, Эдуард Николаевич… — ответил я, приоткрывая обуревающие меня чувства. — Просто дух захватывает!

— Ну, да, место особое, — согласился генерал, сбавляя шаг. — Вся история нашего государства здесь, как на ладони! Это же Кремль! Тут всё дышит историей! Кабинет и квартира Ленина на третьем этаже, кабинет Сталина на втором и квартира на первом, Хрущов обратно на третий переехал…

Я посмотрел на эти окна, подсвеченные нейросетью. Слова Яковлева странным образом продолжили «экскурсию» Ланы.

— И зачем им этажи менять? С третьего на второй, а затем обратно на третий?

Генерал усмехнулся:

— Суеверия, Родион. Дистанционирование. После смерти Сталина его кабинет на втором этаже долгое время не решались занимать. Боялись или что еще — не суть важно. При Хрущёве, правда, жить в Кремле перестали…

— А правда, что у Сталина имелся потайной ход из его кабинета? — полюбопытствовал я, вспомнив слухи из моего будущего. Кому же точно знать ответ на этот вопрос, если не генералу КГБ? — Говорят, он позволял незаметно спуститься в подземные коммуникации Кремля.

— Не знаю, — пожал плечами Эдуард Николаевич. — Это надо у «девятки»[1] спрашивать — если кто и знает, так это они.

Яковлев распахнул тяжелую дверь, и мы вошли в прохладный полумрак вестибюля Сенатского дворца. Звук наших шагов гулко отразился от высоких потолков.

— Документы, товарищи, — раздался спокойный голос дежурного офицера.

Мы с Яковлевым синхронно достали удостоверения. Офицер бегло сверил фотографии с нашими невозмутимыми «покер-фейсами». Затем тщательно обследовал мою ношу — контейнер с биоматериалом. Благо, что Яковлев заранее согласовал «демонстрационный материал» с охраной, а иначе бы нас не пустили.

— Вас проводят, товарищи! — Офицер вернул документы и отдал честь.

А мы пошли следом за крепким мужчиной в штатском, не иначе как из «девятки», к широкой парадной лестнице на третий этаж. Я чувствовал, как нарастает напряжение. Не от страха — Лана успешно поддерживала мои показатели в норме — а от самого осознания важного момента.

«Владимир, — напомнила о себе Лана, — ваш нейрохимический баланс стабилен. Вероятность успешного прохождения переговоров очень высока».

«Понял, — мысленно ответил я. — Работаем!»

Коридор третьего этажа был застелен толстыми ковровыми дорожками, глушившими наши шаги. Нас провели через несколько коридоров и постов охраны, пока, наконец, мы не остановились у высокой двери с золотой табличкой. Секретарь Брежнева, Георгий Эммануилович Цуканов, вышел нам навстречу. Сердце еще немного ускорило свой ритм.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал мягко, почти шёпотом. — Уровень кортизола в норме. Сердцебиение учащено незначительно. Вы готовы».

«Спасибо, красавица!» — мысленно ответил я, крепче сжимая в руке ручку кейса с биоматериалом.

— Эдуард Николаевич… — Кивнул секретарь генсека Яковлеву. — Леонид Ильич ждёт. — Он перевёл взгляд на меня. — Особенно вашего… кудесника?

— Майор Гордеев, — напомнил я Цуканову. — Родион Константинович.

— Конечно, товарищ Гордеев. Прошу! — Георгий Эммануилович распахнул перед нами дверь в кабинет генерального секретаря ЦК КПСС.

Ну, мы и вошли. Мне уже доводилось бывать в этом кабинете в нашу первую встречу с Леонидом Ильичом. Правда, в тот раз все было настолько стремительно и спонтанно, что я его как следует не разглядел. Ну, не до того было, сами понимаете. А вот на этот раз я осмотрел его куда внимательнее.

Вдоль стен, облицованных высокими светлыми панелями, тянулись книжные шкафы, набитые энциклопедиями и справочной литературой. Мебель поражала своей монументальностью. Основной гарнитур был изготовлен из древесного массива серо-серебристого оттенка, благородно поблёскивавшего лаком в свете ламп с классическими абажурами.

На столе, помимо канцелярских принадлежностей и графина с водой, располагались приборы спецсвязи. В центре кабинета стоял длинный овальный стол для переговоров — именно за ним проходили малые заседания Политбюро и важные государственные приёмы.

В углу, у камина, располагалась зона для неформальных бесед: два кресла, подлокотники которых венчали резные львиные головы — символ государственной власти. Обивка мебели, как я тогда отметил, была выполнена из какой-то экзотической на вид кожи. Лана тут же любезно пояснила, что это кожа молодых слонов.

Самым узнаваемым атрибутом кабинета всё так же оставались «рогатые» часы, стоявшие в углу — тот самый характерный предмет интерьера, ставший впоследствии символом брежневской эпохи и мелькавший при жизни генсека почти на всех снимках фотохроники ТАСС.

За длинным столом сидел Леонид Ильич Брежнев, причём не во главе его. Он сидел, опустив голову на руки и, казалось, дремал. Но когда мы вошли, он поднял на нас взгляд. Его глаза казались уставшими, веки тяжёлыми и набрякшими, а лицо — помятым и отёчным. Рядом, чуть поодаль — за его спиной, маячил Андропов. Холодный и собранный, как всегда.

— Здравия желаю, товарищ Генеральный секретарь! — отрапортовал Яковлев, прикоснувшись пальцами к козырьку фуражки.

Я синхронно повторил приветствие следом за Яковлевым. Брежнев медленно кивнул, не поднимаясь.

— Садитесь, товарищи, — голос у него был хрипловатым, речь слегка невнятной, пришепётывающей.

В прошлую нашу встречу он показался мне намного бодрее.

«Что с ним?» — поинтересовался я у Ланы, хотя кое-что помнил из своего времени. Но нейросеть куда быстрее сориентируется в этой информации, почерпнутой и из моей памяти и собственных, так сказать, «запасов».

«Это последствие принятия сильнодействующих препаратов, — тут же отозвалась Лана. — В последние годы к терапии Леонида Ильича добавился пентобарбитал [2]. Сильнейший барбитурат, вызывающий быстрое привыкание. И источник этого препарата… не совпадает с официальными назначениями кремлёвских врачей».

Точно, я же читал об этом, там, в своём родном времени. В прессе, как в обычной, так и в жёлтой, а после и в Интернете циркулировали смутные слухи о том, что Брежнева специально и целенаправленно «подсадили» на Нембутал. И что-то там было еще про его личную медсестру… Как же её?

«Лана?»

«Сильнодействующие препараты поступают через медсестру Коровякову, появившуюся в окружении генсека в середине семидесятых», — оперативно сообщила нейросеть.

Коровякова-Коровякова? Что-то знакомое… И Лана услужливо выдала мне по ней полный расклад «домыслов и слухов». Нина Александровна Коровякова, родом из Москвы, импозантная сорокалетняя брюнетка, с солидным стажем медсестры. Она не первый год обслуживала многих высокопоставленных членов Политбюро, виртуозно владея искусством безболезненных уколов. Коровякова стала одной из «кремлёвских медсестёр» в 1973 году.

Симпатичная и рукастая медсестра настолько пришлась ко двору, что Леонид Ильич наотрез отказался от услуг других медицинских работников. Стал брать её с собой на отдых, в санатории, даже в заграничные поездки. По её собственным словам, она нравилась генсеку, потому что напоминала ему «фронтовую жену» Тамару Лаверченко. Сама Коровякова сексуальную связь с генсеком категорически отрицала.

«Однако, Владимир, — Лана продолжала накачивать меня информацией, — свидетельства современников рисуют иную картину. Руководитель Четвёртого Главного управления Минздрава СССР, академик Чазов, прямо указывал, что 'ловкая медицинская сестра» фактически отстранила от тела Брежнева его личного врача Родионова. Бессонницу генсека она «лечила» инъекциями пентобарбитала, от которого у Брежнева развилась стойкая зависимость. Плюс — были еще другие седативные препараты. Считается, что именно эти бесконтрольные процедуры привели к тому, что в последние годы Леонид Ильич утратил работоспособность, и он стал, как выражались недоброжелатели, «пародией на самого себя».

«Лана, а какова вероятность, что Коровякова — не просто амбициозная сиделка? — спросил я, стараясь не менять выражения лица. — Если её действительно „подослали“, чтобы сделать из вождя управляемого наркомана? Чтобы ускорить смену власти? Или она… агент врага, что преследует нас? Того самого, что методично подтачивает фундамент Советского Союза?»

«Вероятность косвенного влияния спецслужб оценивается в 68 процентов, — отозвалась сеть. — Но это — спецслужбы СССР, Владимир! В будущем её прямо называли „комитетским человеком“. Мнения о том, что Коровякова действовала по поручению Андропова, широко распространены. Якобы он не только обеспечивал ей доступ, но и использовал её для отвлечения генсека от государственных дел, подготовки почвы для собственного прихода к власти. Впрочем, есть и обратные данные: когда Коровякова начала проявлять чрезмерную самостоятельность — читать секретные документы, присутствовать на закрытых встречах, влиять на назначения — тот же Андропов, испугавшийся её влияния, инициировал её отстранение. Происхождение самих препаратов, кстати, так и осталось невыясненным».

Я украдкой скользнул взглядом за спину Брежнева, где стоял Андропов. Что же это, действительно холодный расчет ближайшего соратника? Если Коровякова действительно была его инструментом? Или, наоборот, самостоятельной фигурой, просто желающей поиметь все блага, находясь рядом с первым лицом государства?

А не могла ли она быть частью той самой диверсионной группы, что пытается устранить меня? Агент влияния, внедрённый в ближний круг вождя? А если мы еще повысим ставки, вспомнив о связях Андропова и Яковлева, но не моего начальника, а того, «архитектора перестройки»…

«Владимир, — Лана неожиданно прервала мои размышления. — Фиксирую повышение частоты сердечных сокращений. Рекомендую вернуться к протоколу встречи. Андропов внимательно наблюдает за вашей реакцией».

Я почувствовал, как искусственная модуляция Ланы мягко гасит очередной адреналиновый всплеск. Жаль только, что в голове понятнее от этого не стало — слишком все сложно, что без бутылки и не разобрать. Брежнев тем временем немного взбодрился.

— Ну, что, кудесники, — добродушно усмехнулся генсек, улыбнувшись той самой своей «фирменной» улыбкой — открытой и добродушной, — кого оживили на этот раз?

— Мы не оживляем, товарищ Брежнев, — осторожно начал я. — Восстанавливаем активность тканей и ускоряем их регенерацию. Это важно для развития медицины. И для здоровья…

— Здоровья? Хм… — Брежнев чуть заметно прищурился. — Здоровья… — повторил он задумчиво. — Здоровье для таких стариков, как я, главное богатство… — Генсек пристально посмотрел на меня.

— Да какой вы старик, Леонид Ильич? — подал голос Андропов, усевшийся по правую руку от вождя.

— Вижу, майор, ты что-то принёс, — с узнаваемой хрипотцой и знакомым мне по детским воспоминаниям южнорусским акцентом[1], произнёс Леонид Ильич. Пока еще его речь не окончательно превратилась в «сосиски сраные», но до маразматического шамкающего старика оставалось совсем немного. — Покажешь?

— Так точно, Леонид Ильич! — ответил я, открывая кейс, который предварительно взгромоздил на стол перед первым лицом государства.

Внутри, в прозрачных контейнерах, лежали образцы. Один — серый, безжизненный лоскут бычьего сердца. Второй — розовый, упругий, слегка подрагивающий под воздействием слабых разрядов тока от портативного стимулятора, работающего на батарейках.

Я вынул контейнеры из кейса и поставил напротив Генерального секретаря не дрогнувшими руками. Что ж, процесс пошёл! Леонид Ильич нацепил на нос широкие прямоугольные очки в массивной темно-коричневой оправе. Я заметил, что линзы его очков имеют легкую, едва заметную коричневато-дымчатую тонировку. Такие очки были большой редкостью и дефицитом для обычного человека в 1979 году. Но не для генсека, конечно.

«Владимир, — подала голос Лана, — Визуальное сканирование биометрических показателей объекта „Брежнев“: выявлены признаки хронической интоксикации барбитуратами. Отеки конечностей, замедленная реакция зрачков, существенный тремор рук. Вероятность ятрогенного [2] воздействия — 85%!»

Я сморгнул, убирая развёрнутый интерфейс из поля зрения. В «Ветви Бета» Яковлев сумел это исправить. А вместе мы справимся еще быстрее!

— И это… работает? — тихо спросил Брежнев, разглядывая розовый образец.

— Работает, Леонид Ильич, — ответил я, поднимаясь на ноги. — Взгляните на меня — три дня назад я не мог ходить…

— Да, кстати, — Брежнев медленно перевёл взгляд с контейнера на меня, — Юрий Владимирович докладывал о том досадном происшествии — автомобильной аварии, в которой вы едва не погибли. И очень сомневался, что вы вообще будете в состоянии со мной встречаться… Эта авария действительно имела место? И её последствия были настолько серьёзными? Либо Юрий Владимирович всё сильно преувеличил?

— Никак нет, Леонид Ильич, — ответил вместо меня Яковлев, вынув из своей папки… мою медицинскую карту — я успел прочитать на обложке «Центральный госпиталь ГКБ СССР» и свою фамилию, — Юрий Владимирович не преувеличивал.

Генерал-майор положил перед Брежневым большую «тетрадку» с моей историей болезни.

— Что это? — Брежнев с интересом подвинул тетрадку к себе.

— Личная медкарта майора Гордеева, — ответил Эдуард Николаевич. А он, оказывается, отменно подготовился к этому возможному вопросу. А Андропов, оказывается, не верил в мою дееспособность…

Леонид Ильич медленно раскрыл медицинскую карту. Его пальцы, слегка подрагивая, перелистнули несколько листов с печатями, штампами и размашистыми врачебными подписями, пока не остановились на сводном заключении врачей. Он склонил голову над документом, неторопливо водя взглядом по строчкам. В кабинете повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем тех самых «рогатых» часов в углу.

— Закрытая черепно-мозговая травма… — прочитал он вслух, не отрывая взгляда от бумаги. — Ушиб мягких тканей головы. Сотрясение головного мозга… Гематома в левой височной области… Трёхдневная кома… — Брежнев поднял на меня глаза и покачал головой. — Не слабо тебя приложило, товарищ майор…

Я молча кивнул. Генсек вновь уткнулся в «тетрадку» с медзаключением.

— Травмы опорно-двигательного аппарата… — продолжил он, и его голос стал чуть тяжелее. — Множественные переломы рёбер со смещением костных фрагментов в трёх местах. Перелом левой руки. Гипс. Ушибы и повреждения мягких тканей спины и конечностей… Он нахмурился, вновь взглянув на меня такого свежего и бодрого, словно пупырчатый зеленый огурчик. Его густые брови под тяжёлыми веками сдвинулись — ну, не клеилось описание в медкарте с моим внешним видом. Вот нисколечко не клеилось. — И всё это прошло… за несколько дней?

— Так точно, товарищ Генеральный секретарь! — бодро отрапортовал я, вскочив на ноги. — Могу хоть сейчас вприсядку…

— Не перегибайте, товарищ майор! — желчно одёрнул меня Андропов. — Не надо паясничать — вспомните, где вы находитесь, и кто перед вами!

— Оставь, Юрий Владимирович! — осадил Андропова Леонид Ильич. — Гениальные учёные они все немного… — Брежнев покрутил пальцами в воздухе.

— С придурью… — недовольно буркнул Андропов.

— Не от мира сего, — сгладил «острый угол» Генеральный секретарь. Его взгляд снова скользнул по тексту медицинской карты. — Внутренние повреждения… — прочитал он. — Внутреннее кровотечение. Обширные гематомы и экхимозы на лице и теле… И последнее: неврологические и метаболические последствия: ретроградная амнезия. Частичная потеря памяти. Как защитная реакция ЦНС и следствие повреждения гиппокампа… — Генсек медленно закрыл папку, но не убрал её, а лишь положил ладонь на обложку.

Он снял очки и потер переносицу. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на восхищение, смешанное с глубоким недоверием.

— Юра, — он снова обратился к Андропову, не поворачивая головы, — ты это слышал? Парень с таким шикарным «букетом»: переломы со смещением, внутреннее кровотечение, черепно-мозговая, амнезия… стоит перед нами, как ни в чем не бывало, и улыбается. Ни синячка, ни царапинки! Еще и вприсядку нам сбацать хочет. — Он снова надел очки и постучал указательным пальцем по моей медицинской карте. — И всё это за несколько дней? — Брежнев опять полез в мою медкарту.

— Всё это требует тщательной проверки, Леонид Ильич! — продолжал гнуть свою линию Андропов. — Возможно, всё это чистейшей воды шарлатанство…

— Да что ты? — хохотнул Брежнев. — У них вон, даже мёртвая отрезанная голова со следствием сотрудничала… Кстати, ты товарищей к заслуженным наградам представил за спасение детей, как я просил?

— Простите, Леонид Ильич, — слегка поморщился председатель КГБ СССР, — замотался, не успел еще.

— Так ты не забудь, Юрий Владимирович! — наставительно произнёс генсек. — Героев нужно награждать… О, нашел! — Брежнев ткнул пальцем в запись медкарты. — Вышел из комы тринадцатого сентября. А сегодня?

— Двадцатое, Леонид Ильич, — подсказал Яковлев.

— Значит, за неделю полностью восстановился и переломы залечил?

— Это еще проверить нужно… — Опять влез Андропов.

— А мы и снимки захватили, — тут же полез в папочку Эдуард Николаевич. — Так сказать «до» и «после».

— Не надо, — отмахнулся генсек. — И как же вам это удалось, товарищ Гордеев? На первый взгляд настоящая магия, не иначе!

— Это не магия, Леонид Ильич, — мотнул я головой, — это биохимия и резонансная стимуляция собственных регенеративных ресурсов организма.

Брежнев кивнул, но взгляд его всё ещё оставался напряжённым. Ему очень хотелось верить в чудо, но он был весьма прагматичным человеком. Я с трудом сдерживал дыхание. Вот он, момент истины, если мы сейчас сумеем «продавить» вождя, вся страна, возможно, покатится по новым рельсам.

— Леонид Ильич, технология готова к масштабированию. Но потребуются ресурсы, дополнительные испытания. Нужно современное оборудование, изолированные палаты, добровольцы для обкатки технологии… Ведь на мне всё, так сказать, «на живую нитку» испытывалось. Но я могу ручаться, что, имея всё необходимое, результат будет! И будет в ближайшее время!

В глазах Генерального секретаря вспыхнул едва заметный «огонёк». Вот только чего? Надежды? Интереса?

— Ну, что ж… — произнёс он, тяжело откидываясь на спинку кресла. — Если у тебя получится всё, как ты тут красиво расписал… то я призна̀ю, что ты, майор, действительно кудесник. Вам будет выделено всё необходимое… Но и спрос будет серьёзный! Так что смотри, кудесник, не подведи!

— Не подведу, Леонид Ильич! — с чувством произнёс я, подскочив со своего места.

Яковлев тоже с облегчением выдохнул, будто с его плеч сняли неподъёмную бетонную плиту. Первый этап схватки с неведомым врагом выигран. Мы сумели-таки склонить генерального секретаря на свою сторону.

— Леонид Ильич, — вдруг произнёс Андропов. Его голос был тихим, вкрадчивым, но в кабинете словно повеяло ледяным ветром, — остался один вопрос — безопасность. Проект необходимо засекретить. Гриф «Особой важности».

— Согласен с тобой, Юрий Владимирович, — не стал спорить с председателем КГБ Брежнев. — Тут уже твоя епархия.

— Если проект столь важен для страны, лаборатория НИИ внешней разведки должна находиться под постоянным контролем. Я вообще предлагаю перевести научную группу товарища Гордеева на время исследований «на почтовый ящик»[3], да еще и под личную охрану «девятки».

Я почувствовал, как напрягся Яковлев — это был подлый удар со стороны нашего непосредственного начальства. Да и вообще переезд мог негативно сказаться на результатах исследований — ведь надо было перевезти уже имеющееся оборудование, нарушить стерильность среды, потерять контроль над препаратом… И это всё без учета возможностей нашего неизвестного противника, который своего шанса тоже не упустит.

«Владимир, — шепнула мне „на ухо“ Лана, — косвенный анализ мотивации объекта „Андропов“: тщательно скрываемый интерес. Продление жизни текущего лидера может отсрочить желаемую объектом смену власти. Вероятность саботажа через бюрократические методы — 70%».

Я тоже это понял — Андропов не хотел, чтобы проект провалился — состояние здоровья самого шефа КГБ оставляло желать лучшего — диабет и давление мучали его постоянно. Проблемы с почками, как я помнил, вылезут у него лишь в начале восьмидесятых. Он явно желал, чтобы у нас всё получилось, но и не хотел, чтобы Брежнев слишком уж окреп. Он хотел держать весь процесс под контролем и воспользоваться его результатами, когда будет нужно ему самому.

— Товарищ Генеральный секретарь, — поспешно вмешался я, стараясь говорить максимально уважительно. — Перевод лаборатории в другое место абсолютно невозможен!

Андропов медленно повернул голову ко мне. Его взгляд сквозь мощные линзы очков стал совершенно ледяным.

— Это почему же? — уставился на меня Брежнев.

— Оборудование отключат, питательные среды для выращивания и испытания — погибнут! — волнуясь, ответил я. — Всё это требует специфических условий… Мы не сможем развернуть полноценный комплекс в новых условиях за короткое время! Нам опять придётся начинать всё сначала!

Яковлев подхватил мою мысль, словно эстафетную палочку.

— Полностью согласен с Родионом Константиновичем, Леонид Ильич. Лаборатория в нашем НИИ оборудована специально под нужды отдела экспериментальной биофизики, исследования подобной направленности в котором идут уже не первый год. Любое перемещение — это риск! А мы не можем позволить себе ни малейшую ошибку.

Брежнев, сложив губы трубочкой, задумчиво посмотрел на Андропова, потом на меня.

— Что скажешь, Юрий Владимирович?

Андропов, дернув уголком рта, нехотя согласился с моими доводами:

— Это разумно, но! Охрана должна быть усиленной. Сотрудники лаборатории — под постоянным контролем! Все контакты с внешним миром — только по согласованию со мной…

— А ты не перебираешь палку, Юрий Владимирович? — перебив Андропова, укоризненно покачал головой Брежнев. — Времена сталинских шарашек почили еще при Никите. Так-то у людей и семьи, и личная жизнь имеется. Но повышенную охрану на время исследований — оставь. И секретность… Вот Эдуард Николаевич пусть всем этим и займётся, раз уж воспитал таких головастых сотрудников.

— Хорошо, Леонид Ильич, — пусть и с недовольным видом, но произнёс Андропов, — пусть остаются в НИИ.

— Ну, вот и договорились, товарищи мои дорогие, — довольно произнёс генсек. — Можете быть свободны. А от вас, товарищи учёные, жду смету со списоком оборудования и всего необходимого для наискорейшего выполнения поставленной задачи!

— Леонид Ильич, а как же доклад? — удивленно спросил Яковлев. — Товарищ Гордеев к нему готовился…

— Что готовился — похвально, — кивнул генсек, — отдайте его Цуканову… В общем, товарищи, вы идите… А вот нашего кудесника я попрошу остаться.

— Есть, товарищ Генеральный секретарь! — ответил Яковлев, направляясь к двери. — Родион Константинович, я вас у машины подожду.

— Подожди-подожди — я его ненадолго задержу, — по-отечески улыбнулся Леонид Ильич. — До скорого!

— До свидания, Леонид Ильич! — И генерал-майор вышел из кабинета Брежнева.

— Юрий Владимирович, — обратился генсек к так и не покинувшему кабинет шефу КГБ, — вы тоже свободны!

— До свидания, Леонид Ильич! — пытаясь скрыть недовольство за фальшивой улыбкой произнёс Андропов, выходя за дверь.

Когда тяжелая дубовая створка закрылась за ним с характерным щелчком, в кабинете воцарилась тишина, которую теперь нарушало только мерное тиканье «рогатых» часов. Леонид Ильич медленно выдохнул, тяжело поднялся на ноги и перебрался на одно из удобных и мягких кресел возле камина. Расслабленно откинувшись на спинку, он жестом указал мне на свободное кресло.

— Присаживайся, Родион Константинович. Хочу, как говорится, потолковать с тобой «без протокола». Чай будешь? Или кофе?

Я сел рядом с Генеральным секретарём, стараясь не выдавать охватившее меня волнение. Зачем он решил поговорить со мной без лишних глаз? Что хочет услышать?

Лана мгновенно отозвалась в голове:

«Есть предположение, что объект „Брежнев“ демонстрирует вам признаки своего расположения. По косвенным признакам его когнитивные функции в норме. Возможен очень откровенный диалог».

— Если можно, чай, Леонид Ильич. Спасибо!

Генсек нажал незаметную кнопку, вмонтированную в небольшой резной столик, стоявший между креслами. В дверях почти мгновенно возникла фигура Цуканова.

— Георгий Эммануилович, распорядись насчёт чая.

— Хорошо, Леонид Ильич! — И дверь снова закрылась.

Брежнев посмотрел на меня, и в его взгляде появилось что-то новое — усталость пожилого человека, несущего на своих плечах неподъёмный груз, сбросить который он не может по целому ряду причин. И дальнейший разговор с Брежневым показал, что я оказался прав в своих предположениях.

— Знаешь, Родион… — начал генсек, глядя куда-то в сторону, мимо меня. — Мне семьдесят один год. И я — старая развалина. Хотя некоторые ушлые врачи утверждают обратное: мол, давление стабильное, сердце работает без перебоев, анализы более-менее сносные. Но я же не идиот! Хотя голова временами гудит. Память иногда… проваливается. Как в плотный туман. И хочешь в нём что-то сыскать, да не можешь…

Он замолчал, подбирая слова. Я же молчал, давая ему выговориться.

— Тяжело мне работать, Родион… Здоровье ни к чёрту, что бы там мне ни говорили! Я уже несколько раз поднимал вопрос о своей отставке на Политбюро. Однако товарищи, тот же Юрий Владимирович, постоянно отговаривают меня от этого шага. Говорят, что мой уход вызовет нестабильность в стране и борьбу за власть внутри партии… Я так и помру в кресле Генерального секретаря ЦК КПСС, и вынесут меня из этого кабинета вперёд ногами. Понимаешь, о чём я?

— Кажется, понимаю, Леонид Ильич, — кивнул я. — И считаю точно так же…

Только я не «считал точно так же», я точно знал, что случится, если все мои устремления ни к чему не приведут. Леонид Ильич, сам того не зная, абсолютно верно предсказал собственную судьбу — он будет оставаться на посту Генерального секретаря ЦК КПСС до самой своей смерти в ноябре 1982 года.

Если утрировать, то ирония Брежнева реализовалась до мельчайших подробностей в моей родной «ветке» — его реально вынесли вперед ногами из кресла первого лица страны.

— И если уж по-другому никак нельзя, — продолжил тем временем Леонид Ильич, — я хочу ещё полноценно работать. Понимаешь? Полноценно, а не превращаться постепенно в посмешище для всей страны. Поэтому и спрашиваю напрямую: возможно меня починить или нет?

А Брежнев-то, оказывается, хорошо понимает, не только тот факт, что его будут удерживать на высоком посту до самой смерти, но и последствие этого факта. Он еще не так плох, каким будет спустя год-другой, но анекдоты в народе уже ходят. И, похоже, я знаю, кто и с какой целью их запускает.

— Леонид Ильич, — понимая, что ступаю на зыбкую почву, осторожно произнёс я, — человеческий организм намного сложнее того же автомобиля. Пытаясь восстановить что-то одно, мы непременно ломаем что-то другое…

— Что ты имеешь в виду, Родион Константинович? Раз уж мы с тобой начистоту — давай, режь правду-матку! — хохотнул он.

Но в этом смехе уже не было прежней лёгкости. Скорее, это был защитный жест человека, который чувствует, что его загнали в угол, но он, всё-таки, готов выслушать иную, чем у него, точку зрения.

Я сделал паузу, стараясь подбирать слова так, чтобы они не звучали как обвинения в адрес его лечащих врачей и принимаемых им лекарств.

— Возьмём, к примеру, препараты, призванные снять напряжение, улучшить сон или просто «успокоить нервы», — начал я, глядя прямо ему в глаза. — На короткой дистанции они действительно работают безотказно. Человек засыпает, уходит тревога, давление стабилизируется. Но если использовать их постоянно, организм приспосабливается — перестаёт самостоятельно вырабатывать необходимые вещества. Он попросту «разучивается» восстанавливаться самостоятельно, начинает полагаться на внешнюю, так скажем, поддержку. Мозг постепенно переходит в режим «энергосбережения». Рефлексы притупляются, реакция замедляется, а память ослабевает…

Леонид Ильич перестал улыбаться. Он медленно откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе. Его взгляд сфокусировался на мне с чрезмерной внимательностью.

— Ты хочешь сказать, — голос его стал тише, но твёрже, — что лекарства, которые я принимаю, мне лишь вредят?

Вот тут бы, по-хорошему, и раскрыть глаза Брежневу на действия некой медсестры, пичкающей его барбитуратами… Но меня терзали смутные сомнения, что Леонид Ильич адекватно воспримет мои нападки на весьма «близкого» ему человека от пока еще «непонятно кого».

«Правильное решение, Владимир! — одобрила мои действия Лана. — Согласно имеющимся сведениям, в частности, руководитель „Кремлёвки“ [1] — Чазов — неоднократно предупреждал Брежнева о пагубности влияния его „личной“ медсестры и вреде сильнодействующих средств. Чазов отмечал, что Брежнев перестал слушать рекомендации врачей и стал зависимым от таблеток, которые „Нина“ давала ему в обход официальных назначений. Если уж он не слушает своего лечащего врача с высокой научной степенью, вас он слушать точно не будет».

— Леонид Ильич, я не собираюсь обвинять ваших лечащих врачей, — быстро, но спокойно ответил я, определившись, как вести себя с Брежневым. — У врачей есть свой… «протокол». Вы же хотите побыстрее избавиться от негативных симптомов: бессонницы, головной боли, хронической усталости…

— Да, всё так… — Согласно качнул головой генсек.

— И они дают вам лекарство, которое должно их купировать. Но организм — не набор отдельных узлов. Это единая система, которую нужно рассматривать в комплексе. Может быть, при иных условиях: меньшей нагрузки, нервного напряжения, щадящего рабочего графика, возраста — перечислять можно долго и нудно, они бы прошли сами, но… — Я развёл руками. — Обстоятельства вынуждают вас оставаться на вашем ответственном посту. Поэтому мы имеем то, что имеем.

На этот раз Брежнев молчал долго, и я его не торопил. Пусть всё обдумает хорошенько.

— Хочешь сказать, я сам себя «загнал»? — спросил он наконец.

— Леонид Ильич, вы несёте на себе колоссальную ответственность за целую страну. И не удивительно, что после таких нагрузок ваш организм сбоит…

— В общем так, Родион Константинович, скажи, как на духу, ты сможешь вернуть меня к нормальному состоянию? — Брежнев поднял голову и прямо взглянул мне в глаза. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк — хваткий, деловой, свойственный весьма волевому человеку, который привык сам принимать эпохальные решения, а не плыть как дерьмо по течению.

— Смогу! — четко ответил я, не отводя взгляда.

— Даже если мои врачи-академики и доктора наук скажут своё веское «нет»? Если скажут, что это опасно? Ты же понимаешь, что если что-то пойдёт не так, тебя не просто сожрут — ты будешь страдать всю оставшуюся жизнь? Всё равно возьмёшься?

— Возьмусь, — честно ответил я. — Всё зависит только от вашего решения.

Брежнев кивнул. Я видел, что мой ответ пришёлся ему по душе.

— Хорошо, Родион. Я подумаю. Но ты мне составь чёткий план действий. Особенно сроки и существующие риски. Мне нужно чёткое понимание: что будет, если я дам «зелёный свет». И… передавать всю информацию будешь только мне лично. Из рук в руки! Никаких «придворных врачей» и «третьих лиц»! Понял?

— Понял, Леонид Ильич. Спасибо за доверие! — сказал я. — Подготовлю всё в кратчайшие сроки. И не волнуйтесь, я уверен, что мы добьёмся для вас существенного улучшения здоровья, когнитивных функций и качества жизни. Без рисков, зря я, что ли, препарат на себе испытывал?

— Молодец! — Хлопнул меня ладонью по колену генсек. — Люблю таких — мог ведь и испугаться! Теперь и я верю, что всё у нас с тобой получится!

Брежнев встал с кресла, подошёл к окну и посмотрел на Кремлёвскую стену.

— Слушай меня внимательно, Родион Константинович! — резко обернулся он. — О нашем разговоре — пока никому! Особенно Юре… Юрию Владимировичу, — поправился он. — Андропов — человек надёжный. Но… есть у меня подозрение, что он грудью встанет на мою «защиту» от этого вашего «Лазаря». Заставит вас провести миллион проверок и апробаций. Подключит всех корифеев от науки… И к тому моменту, когда ваш метод получит научное одобрение… Я уже того… — Он откинул голову и сложил руки на груди. — Со святыми упокой… Так что действовать мы с тобой будем тайно, не допуская утечек. В своих людях уверен, что не подведут?

— Полностью, Леонид Ильич! И еще Яковлева бы в курс ввести…

— Яковлеву можешь рассказать, — подумав, согласился Леонид Ильич. — Он, хоть и тоже «игрок», но моральные принципы у него что надо! К тому же, он твой непосредственный руководитель, через него много пойдёт — те же средства и оборудование для вашей лаборатории. Так что скрывать при любых раскладах долго не получится — он нашу игру быстро раскусит.

— Понял, Леонид Ильич.

Брежнев кивнул, его движения стали более собранными, как будто после принятия важного для него решения часть невидимого груза свалилась с плеч.

— Хорошо. Поехали дальше — никаких официальных поездок с моей стороны в вашу лабораторию не будет. Никаких, запомни! Пусть Четвёртое управление не напрягается. Но ты будешь приезжать ко мне, и не в Кремль, а на дачу. Затем… — он сделал паузу, прищурившись, словно что-то прикидывая в уме. — Если твоя установка не мобильна, ты должен будешь её постепенно оборудовать у меня на даче, не привлекая ничьего постороннего внимания. За свою личную охрану я ручаюсь.

— А если Андропов или ваши медики будут интересоваться? — уточнил я, чувствуя, как нам всем несладко придётся со всей этой конспирацией. А вот интересно, в «линии Бета», Яковлев действовал точно так же, тайно?

— Андропову скажешь, что у вас что-то там не получается, — отрезал генсек. — Пусть думает, что ваше открытие — либо фикция, либо слишком недоработанный и сырой проект, требующий больше времени. А что касается врачей… — Брежнев поморщился, словно разжевал горькую пилюлю. — Чазов со своей «кремлёвкой» должен быть в полном неведении. Пусть продолжают писать отчёты о моём «стабильном состоянии» и выписывают свои стандартные лекарства. Если он что-то заподозрит — он может и до Политбюро дойти в самых «лучших» своих побуждениях. А наши кремлёвские старички мигом прикроют все наши опыты, а я и сделать ничего не смогу! Ведь это всё в заботе обо мне и моём здоровье, мать их за ногу! — незлобно ругнулся генсек.

— Леонид Ильич, я понял задачу. Необходимо подготовить адаптированную версию катализатора «Лазарь-М», не требующую сложного оборудования. Желательно, чтобы оно занимало как можно меньше места, а в идеале вообще помещалось в стандартный медицинский чемодан.

Брежнев внимательно выслушал, затем медленно кивнул:

— Если получится — сделай. Это будет идеально, если оборудование ты сможешь приносить с собой — не придётся никому объяснять, что там собирают у меня на даче. И ещё, — Брежнев повернулся ко мне, и в его взгляде вновь мелькнула та самая тревога, которую он так старательно прятал за широкой улыбкой, — Родион, не тяни! Время работает против нас.

— Не волнуйтесь, товарищ Генеральный секретарь — сделаем в максимально короткие сроки.

— Я сообщу Георгию Эммануиловичу, чтобы тебя соединяли со мной в любое время. А теперь — иди!

— До свидания, Леонид Ильич! — Я попрощался с вождем и вышел из кабинета, оставив генсека наедине с его невесёлыми мыслями о будущем. Но ясно было одно: мне удалось зародить в его душе надежду, что оно будет радужным и счастливым, это будущее. И не только для него, но еще и для миллионов граждан великой советской страны.

В коридоре Секретариата я остановился перевести дыхание. Сердце всё ещё отбивало учащённый ритм, но не от страха — от осознания масштаба принятого решения. Я только что взял на себя ответственность за здоровье Генерального секретаря ЦК КПСС. И это была не просто «медицинская задача» — это был настоящий политический гамбит, где цена ошибки измерялась не жизнями отдельных людей, а судьбой целой сверхдержавы.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал в голове мягко, но с чёткой аналитической окраской, — вероятность успешной реализации проекта в рамках текущей ветки реальности возросла до 84%. Однако обратите внимание: объект „Брежнев“ проявил признаки повышенной паранойи относительно объекта „Андропов“. Рекомендую строго соблюдать режим конспирации. Любая утечка информации может спровоцировать превентивные действия со стороны КГБ».

«Понял, Лана, — мысленно ответил я, ускоряя шаг по ковровой дорожке третьего этажа. — Будем играть в темную».

У лестничного пролёта я заметил Эдуарда Николаевича. Увидев меня, он оттолкнулся от стены, и в его глазах тут же вспыхнул немой вопрос: «Ну? Как?»

Я чуть заметно кивнул в сторону лестницы, приглашая уйти подальше от посторонних ушей и, возможно, чужих микрофонов. Яковлев, мгновенно считавший мою «пантомиму», молча двинулся следом.

Только когда мы оказались на улице, он нетерпеливо спросил:

— Ну? Не томи, Родион. Что решил Леонид Ильич?

— Решил… — кивнул я. — Но решил действовать негласно: никаких официальных визитов в нашу лабораторию. Никаких согласований «лечения» с «четвёрткой». Встречи с генсеком — только на его даче. Андропов и кремлёвские врачи должны оставаться в неведении. Им скажем, что проект сырой, требует доработки…

Яковлев поморщился, но кивнул. Как опытный чекист он мгновенно оценил риски.

— Смело с его стороны. Даже безрассудно. Но… логично. Андропов не отступит — он привык всё держать под своим контролем. А Брежневу это сейчас не нужно. — Он помолчал, барабаня пальцами по папке с документами. — Значит, дача. А техника? Твоя установка весит под центнер. Как мы её туда затащим, чтобы охрана не заподозрила неладное?

— Над этим вариантом мы тоже думали, — ответил я. — Хотя Леонид Ильич и утверждает, что охрана у него надёжная, но я попытаюсь полностью переработать схему энергоустановки. Сделать её модульной, портативной и упаковать в стандартный медицинский чемоданчик.

— Модульной? — переспросил Яковлев, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с профессиональным интересом. — Из громоздкого комплекса электрооборудования — чемоданчик? Это же фантастика, Гордеев.

— Для нас с вами — да, — усмехнулся я. — А для проекта, который вчера заставил говорить отрезанную голову мертвеца — нет. Просто потребуется другая архитектура питания и другие компоненты схемы… Есть у меня одна идейка на этот счёт, товарищ генерал-майор…

Яковлев внимательно посмотрел на меня. В его взгляде читалось недоверие:

— Сколько тебе на это понадобится времени?

— При наличии деталей — за неделю уложимся. Максимум за две, чтобы всё отладить и провести тесты на биоматериале.

— Две недели у нас есть, — согласно кивнул генерал. — Но учти, Родион: если проколемся, и Андропов или кто-то из его людей начнёт серьёзно под нас копать — боюсь, даже Брежнев не сможет тебя прикрыть. Еще и этот чёртов диверсант! Одним словом, Родион, работать придётся в режиме полной секретности и боевой готовности. Охрана лаборатории, контроль питания, проверка всех, кто входит и выходит…

— Я в курсе, — ответил я, вспоминая отравленную подливку и перерезанный тормозной шланг.

До Матросова мы доехали на «Волге» парней из «двойки», которые честно дождались нашего возвращения. Грузовик был отправлен своим ходом — без нашего присутствия никакая опасность ему больше не грозила. Еще нужно было разбираться с последствиями нападения на наш грузовик.

Так-то наследили мы знатно, оставив позади разбитые машины, разгромленный ларёк и какое-то количество трупов. Но Яковлев сказал, чтобы я не ломал над этим голову — у меня совершенно иные задачи. А вот нападением на нашу машину будет заниматься тот, кому положено этим заниматься. Ну, мне так даже легче.

В институте мы разошлись — Яковлев отправился к себе, чтобы начать готовить почву для нашего «прорыва» в деле возвращения в строй престарелого генсека, а я — в лабораторию. В голове уже роились расчёты, схемы, списки компонентов.

«Лана, — мысленно обратился я к нейросети, как только остался один на лестнице, ведущей в подвал — на этот раз я был „на своих двоих“, но осторожности не утратил, — начинай перебор доступных реактивов и микросхем. Нам нужна компактность оборудования. Сможешь смоделировать уменьшенную схему генератора резонансных импульсов? Чтобы она влезла в медицинский кейс?»

«Задача принята, Владимир, — отозвалась Лана. — На основе данных профессора Разуваева и ваших записей, вероятность успешной миниатюризации составляет 76%. Потребуется замена ламповых блоков на транзисторные аналоги, разработка нового блока питания на основе конденсаторов высокой ёмкости и пересмотр дозировки катализатора. Приступаю к расчётам».

После всех мыслимых и немыслимых предосторожностей дверь лаборатории наконец распахнулась передо мной. Внутри привычно пахло канифолью, химикатами и… свежезаваренным чаем. Лёва, Миша и Эраст Ипполитович встретили меня распростёртыми объятиями.

— Ну как встреча, шеф? — первым не выдержал Трофимов. — Ильич дал добро?

Я молча подошёл к своему столу, снял китель, повесил его на вешалку и только тогда повернулся к ним.

— Ильич дал добро…

Едва я это произнёс, как в лаборатории грохнуло дружное «ура!».

— Итак, друзья, — когда схлынуло громогласное ликование, произнёс я, — но всё не так просто… — Я старался, чтобы мой голос прозвучал ровно, без лишних эмоций. — Проект «Лазарь-М» переходит в стадию глубокой модернизации. Нам нужно за короткий срок создать полностью автономный портативный комплекс. Так сказать, вся начинка — в одном небольшом чемодане…