Зимний лес — место для прогулок не слишком подходящее. Тут забыли расчистить дорожки, а под слоем снега то и дело встречаются упавшие ветки, которые цепляются за ноги. Идти нужно след в след, и кое-где намело так, что мы вынуждены обходить заносы по широкой дуге. Я ориентируюсь на следы копытных. Алени и лоси не полезут туда, где им по брюхо. Кое-где они уже пробили лыжню, которая ведет в святая святых этого леса. Туда, где еще никогда не бывал ни один из людей. Речь идет именно о нашей Хтони, в других люди бывали. Судя по часам, мы одолели километров десять. Вряд ли прошли больше с шести до девяти утра. И надо сказать, вымотались мы знатно. Заметенная снегом дикая чаща — это совсем не городской парк, где гуляют мамашки с колясками. Шагать здесь очень тяжело.

Почему все женщины, идущие в Хтонь, наряжаются как на праздник? По какой-то непонятной причине они считают, что в колдовском лесу кому-то интересно, как они выглядят. Я вот почему-то уверен, что хтонолось Барсик больше оценит морковку, которую мы ему принесем, чем модный комбинезончик, который моя жена выбирала для этого похода две недели.

— Теплеет! — первой почувствовала Карина.

— Значит, правильно идем, — обрадовался я. — Смотри, снега почти нет.

И впрямь, чем дальше мы шли, тем больше зима сменялась весной. Редкие прогалины становились все более частыми, а потом и вовсе островки снега стали появляться лишь кое-где, залегая в тени грязными сероватыми шапками. Из земли полезли подснежники, которые через пару километров сменились вполне себе сочным разнотравьем и зеленой листвой. А потом и вовсе перед нами раскинулась лужайка, покрытая цветущими одуванчиками. Мы с женой всего за несколько часов пришли из конца февраля в самое начало июня.

— Красота-то какая! — ахнула Карина, а я только крякнул, не найдя приличного эпитета. Это как раз та самая ситуация, когда русскому человеку хочется материться на закат.

Огромная низина, в которую вливался небольшой ручеек, представляла собой озерцо, покрытое цветущими лотосами, кувшинками и водяными лилиями. Бобровые плотины перегородили речушку, и она разлилась широким теплым зеркалом, от которого вверх поднимались струйки пара. Там, на высоте макушек корабельных сосен, все еще зима и минус десять. Здесь же, внизу, на тридцать градусов теплее. Я снял куртку и промокнул выступивший на лбу пот.

— Это что, магнолия? — Карина подошла к покрытому цветами дереву и неверяще коснулась огромного белого бутона.

— Осторожней, — сказал я, показывая на прозрачную змею Лунной лианы, обвивавшей ствол. Но та уже сама убрала свою плеть, когда Карина слишком близко поднесла руку. У нас в Хтони все еще безлимитный абонемент.

— Рододендрон! — удивился и я. — Здоровый какой. Как в тропиках.

Огромный куст, покрытый фиолетовыми цветами, на своего садового родственника походил лишь слегка. Его цветы больше и ярче. Впрочем, мы здесь не из него. Я обнял уходящую в немыслимую высь сосну и прошептал.

— Хозяин! Взываю к тебе. Мы пришли с миром. В нашем сердце нет зла. Мы возьмем только травы. Нам не нужна ничья жизнь.

Из темной, почти черной коры, покрытой мхом, пробился зеленый росток, который вскоре налился тяжелым бутоном. На моих глазах он распустился в бордовый цветок, который я сорвал и подарил Карине.

— Это тебе. Хозяин послал.

— Ой, это так мило, — улыбнулась она. — А что это такое?

— Не знаю даже, — задумался, разглядывая свернутые спиралью лепестки. — Хтонь постоянно порождает новые виды. Да тут вообще с понятием вида плохо. Здесь же все подряд скрещивается.

— Ладно, пойдем, Вольтик, — Карина приколола цветок брошкой. — Нам бы до темноты домой вернуться. Переодеваемся.

Я достал из рюкзака непромокаемые рыбацкие вейдерсы, и мы напялили их на себя. Все равно в воду лезть придется.

— Покажи мне еще раз картинки, — попросила Карина.

— Могильный пион, — сказал я, открывая альбом с фотографиями. Здесь иначе никак, любая электроника на границе леса глохнет. — Это цветок растет в сердце Хтони, преимущественно на старых кладбищах. Еще нужен стеклянный колокольчик, пальцы мертвеца, сонная крапива, вдовий корень, медвежий репей, ландыш-мухолов, жабья смерть…

Лист размером с хорошее блюдо, долгое время притворявшийся кувшинкой, дождался, наконец, когда на него залезет лягушка. Земноводное это имело небольшие рожки с глазами-шариками на них, и переливалось всеми цветами радуги. Мимо него пролетела стрекоза, но ужаленная коротким электрическим разрядом, упала рядом, беспомощно шевеля крылышками. Переливы цвета на лягушачьей шкуре потухли, широкий липкий язык мгновенно смел добычу, а челюсти хрустнули хитином. Правда, порадоваться своей добыче жаба не успела. Лист кувшинки свернулся в кокон и ушел под воду, словно поплавок при поклевке.

— Ой! Смотри! — вскрикнула Карина. — Это что такое?

— Это жабья смерть и есть, — кивнул я. — Она с добычей уйдет глубоко в ил, отложит в нее семечку, а потом пустит росток. Режь! Вон сколько ее тут. Кстати, эта лягушка человека запросто оглушить может. У нее заряд больше, чем у электрического угря Амазонки. Поаккуратней там.

Карина зашла по пояс в воду, подтягивая к себе широкие блюда листьев. Жабья смерть пыталась сбежать на дно пруда, но Карина перехватывала ее за стебель, не давая смыться. Растение это требуется не слишком часто. Нескольких листьев будет вполне достаточно. К берегу подплыл курвобобр, перевернулся на спину и потешно задрыгал лапами, украшенными смертоносными кривыми когтями.

— Буся, буся, буся, — Карина почесала его по пузу, и страхолюдная тварь довольно оскалила желтые резцы. — Хороший мальчик. Всё, плыви отсюда, мне надо делом заниматься.

Бобр обиженно фыркнул, перевернулся и нырнул под воду, шлепнув по стоячей глади широкой лопатой хвоста. Карина сделала шаг вперед и вытащила из воды иссиня-черный цветок с длинными фиолетовыми тычинками.

— А я некролотос нашла! — крикнула она. — Ты чего там сачкуешь, муж?

— Да не сачкую я, тружусь вовсю! — ответил я с берега, радуясь всем сердцем, что смог загнать Карину в воду. Терпеть не могу, когда ноги в иле вязнут. Это так противно.

— Могильный пион нашел? — крикнула она.

— Пока нет! — ответил я. — Но старые здесь могилы есть. Ищу!

Сердце Хтони — это то самое место, откуда она началась. Это та точка, где случился прорыв энергий через истонченную ткань бытия. Обычно прорывается там, где творится большое зло или льется невинная кровь. Здесь же неразумные люди подняли древнее кладбище, и самую малость перестарались. Злое колдовство разрушило магическую завесу, впустив в наш мир то, что мы и называем Хтонью. Это изнанка магии, ее антипод и ее неразрывная составляющая. Без магии нет Хтони, а без Хтони нет магии. Они близнецы-братья, враждующие не на жизнь, а на смерть. Хтонь наступает на мир магов, а маги убивают зверей Хтони, чтобы получить драгоценные ингредиенты для своих зелий. Такое вот единство и борьба противоположностей.

— Есть! — воскликнул я.

Могильный пион был прекрасен чуждой, какой-то инопланетной красотой. Лепестки его были тонкими, как папиросная бумага, и сложены в идеальный, полностью раскрывшийся бутон. Цвет его менялся от фиолетово-серого у самого корня до антрацитно-чёрного на кончиках лепестков, которые казались мне осколками обсидиана. Они даже поблескивали холодным каменным светом, если сквозь кроны деревьев на них падал заблудившийся солнечный луч. А внутри, где у обычного цветка должна быть ароматная сердцевина, темнела мертвая воронка, похожая на жерло крошечного вулкана.

Могильный пион нельзя рвать, и нюхать его тоже нельзя. Сделав это один раз, ты всю оставшуюся жизнь будешь ощущать только запах тлена и гнили. А если его сорвать, он просто осыплется черной пылью, от которой нет ни малейшего толку. Капризный цветок, и при этом очень дорогой. За ним маги-алхимики целые экспедиции отправляют.

Я надел респиратор, достал нож и аккуратно окопал корень с комом земли. Так он доедет до лаборатории живым, в этом весь смысл. Пион я возьму один. Я чувствую наш негласный уговор с хозяевами. Ресурсы Хтони не безграничны. Если использовать их хищнически, то она постепенно умрет.

— Нашел? — спросила Карина, сумка которой была уже полна. — Я весь список собрала, и еще несколько корней удавлика прихватила.

— Ну и хорошо, — сказал я, аккуратно пакуя могильный пион в полиэтиленовый мешочек. — Благодарим Хозяев и уходим.

— Ой! Смотри, какая прелесть! — весело взвизгнула Карина, когда на поляну выкатилось три пятнистых комочка. Метка Бабая на моей руке заныла и забилась, как раненая птица. Три котенка пантеры оказались залиты магическим светом.

— Маленькие Хозяева! — поклонился я. — Приветствую вас!

— Я привела их познакомиться, — голос той, которую я знал когда-то как Лилит, звучал отстраненно и равнодушно. Со мной ее устами говорил сам лес.

— Да, госпожа, — поклонился я и ей. — Это честь для нас.

Карина села на траву, а пятнистые котята обнюхали ее со всех сторон и дали себя погладить. Потом они подошли и ко мне, глядя черными глазенками, в которых не отражалось ничего, кроме вечности. Они совсем еще крошки, но уже сейчас это могущественные сущности, рожденные прямо здесь, в сердце Великого леса. Я даже представить боюсь, что будет, когда они войдут в полную силу. Уже сейчас сияние их ауры ничуть не слабее, чем у матери. Настоящая, урожденная колдовская сущность не чета тому, кто стал таковой по воле Великого леса. Эти детишки вырастут куда сильнее родителей. Что мне сделать с этим знанием? Да, пожалуй, ничего. Я ни с кем не поделюсь им, даже с любимой женой. Это слишком опасно.

Мы вернулись домой еще до наступления темноты, вымотанные до крайности. Клацнул замок ворот, которые охранял незнакомый паренек из соседнего дома, и мы зашли в подъезд, мечтая о чашке горячего сладкого чая. Лифт открылся, и из его утробы вышла Элеонора Павловна, которую бережно придерживал за локоток Чака. С тех пор как его супруга забеременела, он совсем на ней помешался. Только что пылинки не сдувал. Ему, изгою и отбросу своего клана, семья не светила ни при каких обстоятельствах. А у его жены, по слухам, беременность протекала скверно. Она из больниц не вылезала, постоянно лежа на сохранении. Вот и сейчас, судя по сумкам, они едут туда же. Ничего странного в этом нет. Обычной женщине крайне непросто выносить дитя черного урука. Метисы чрезвычайно редки. Я вот, кроме Бабая, и не слышал про других.

— Ой, здравствуйте! Вольт! Кариночка! — обрадовалась нам Элеонора. — Откуда это вы такие уставшие? В поход ходили?

— Почти, — улыбнулись мы, расстегивая куртки.

— Какой красивый! — всплеснула руками Элеонора Пална, увидев цветок на груди Карины. — Как он называется?

— Не знаем, — виновато развели мы руками.

— Пожалуйста, подарите мне его! — взмолилась соседка. — Тут же черешок есть. Вдруг приживется. Мы с Чакой опытные цветоводы.

— Да, конечно, — Карина отколола брошку, которой был прижат цветок. — Берите.

— Чака! — Элеонора смотрела на цветок остановившимся взглядом. — Нам надо вернуться домой и посадить его. У меня в кладовке есть горшочек и грунт. Я возьму его с собой. Он так прекрасен…

— Конечно, Элеонорочка, — покорно кивнул Чака и нажал кнопку четвертого этажа. А мы снова остались ждать лифта. Вот и делай людям добро.

Как бы то ни было, домой мы все-таки попали, и я, пользуясь правом сильного, первым проник в душ. Занимать очередь после моей жены — дохлый номер. Там одно мытье головы часа полтора длится. Роскошная грива, вскормленная дорогостоящими алхимическими зельями, нуждалась в непрерывном уходе.

— Слава богу, я не женщина, — блаженно простонал я минут через пять, когда разлегся на постели, разложив перед собой ноутбук. Я крикнул. — Сокровище мое! Звезда моих очей! Отрада моего сердца! А если ты в ванну еще не залезла, так может, чаю мне горячего принесешь?

— А на спинку тебе не пописать, чтобы морем запахло? — свирепо рявкнула Карина, включая воду на всю. — Я, вообще-то, муж любимый, устала не меньше тебя. Я целый день по лесу ходила! У меня ноги отваливаются! Можешь сам кофе в ванную принести, рыцарь ты мой на белом коне.

— Да, презентационный период у этой модели женщины окончен, — пришел я к абсолютно логичному выводу, даже не подумав встать с постели. — Вот почему он такой короткий? Развод какой-то с этой женитьбой! Только вошел во вкус, и бац! Волшебство закончилось, началась проза жизни. Кстати, о разводе! Может, нам развестись? Тогда меня снова начнут будить поцелуями и кормить булочками с корицей. Эх, мечты, мечты…

Что тут у нас? — открыл я новостные ленты.

— Назначен новый магический поверенный королевства Авалон в Ингрии. Ого! Высокородный Хенриэль Лаэрони вручил свои верительные грамоты… Напоминаем, что предыдущий поверенный погиб по неосторожности, войдя в Хтонь недалеко от Воронежа…

— Ну ни хрена себе! — обратился я к люстре, висящей под потолком. — Судя по фамилии, или что там вместо нее у эльфов, это какая-то родня высосанного единорогом Лаэрона. Что-то мне это не нравится.

— Государь наш Иоанн Иоаннович в честь своего тезоименитства обратился к нации… Эту нуднятину сразу мимо. О! Новости Воронежа. Почитаем!

— Городская Управа сообщает, что использование кассетных боеприпасов для охраны котенка с улицы Лизюкова себя не оправдало. Федерация гоблинов заявила решительный протест и потребовала, чтобы ее члены, совершенно случайно срезавшие скульптуру с постамента, были похоронены за счет муниципального бюджета. Городской голова уже дал на это свое согласие, а также пообещал, что выбитые окна и поврежденные фасады домов будут отремонтированы в кратчайшие сроки.

— Местные жители требуют закрыть горнолыжный курорт на улице Хользунова, засыпать, наконец, яму на проезжей части и вернуть туда общественный транспорт. Городская управа утверждает, что сделать это технически невозможно, так как для этого не хватит запасов песчаных карьеров всей губернии.

— Ансамбль Воронежского пансионата престарелых и инвалидов был снят с чемпионата мира по акробатическим танцам из-за допинг-скандала. В крови старушек обнаружили смертельную концентрацию токсинов хтонических сыроежек. Ансамбль лишен гран при, а новый рекорд мира — четверное сальто с места без разбега — был аннулирован. Руководитель московского ансамбля «Хтодес» Алла Бздухова прокомментировала этот скандал так…

— Команда пацанов Глинозема, победитель прошлогодних боев район на район, попросила нашу редакцию конкретно обозначить пацанам с Крестов и Селивановки, что они лохи и фраера жеваные. И что они с ними биться за гаражами будут. Открыта предварительная продажа билетов.

— Украденная на военном аэродроме в Кубинке авиационная пушка была найдена в одном из домов на улице Баррикадной. Напоминаем, что скандальная кража произошла в прошлом году, когда истребитель авалонских ВВС участвовал в воздушном параде вместе с российской пилотажной группой «Чижи». Посольство Авалона требует возврата оружия, но управа сервитута утверждает, что оно было приобретено абсолютно легально, на местном авторынке, у неизвестных лиц за наличный расчет. На основании этого, а также учитывая экстерриториальный статус сервитутов в нашем богоспасаемом отечестве, королевству Авалон в его нелепых притязаниях было отказано. Изъять пушку своими силами иностранные подданные не смогли. Жители дома натравили на них черного урука, который в припадке боевой ярости полностью уничтожил дипломатическую собственность в количестве двух транспортных единиц. Члены делегации уже осмотрены профессором Зайцевым, им понадобится дорогостоящее зубопротезирование. Дипломатический демарш королевства Авалон был отклонен ввиду отсутствия состава преступления со стороны означенного гражданина. Внезапные приступы агрессии — это не уголовно наказуемое деяние, а неотъемлемая часть традиций народа урук-хай, охраняемых ЮНЕСКО.

— Нормально мы с тобой в лес сходили, — ткнул я локтем Карину, которая уже свернулась калачиком и уютно сопела у меня под боком. — Глянь, сколько за сегодня событий случилось!

— Да мне плевать, — пробормотала она.

— Может, немного пошалим? — залез я под шелковую пижамку.

— Давай пошалим, любимый, — едва слышно прошептала Карина. — Не сдерживай себя, мой жеребец. Покажи мне, на что ты способен. Йе-хуу!.. Но я, с твоего позволения, в это время буду спать.

— Да! — сказал я люстре. — Презентационный период закончился безвозвратно. Наступили серые семейные будни. А жаль…

Бригада охотников вошла в зимнюю Хтонь, осторожно оглядываясь по сторонам. Василий втянул в себя морозный воздух, но ничего опасного не почуял. Впрочем, зверь никогда не подойдет с наветренной стороны, и если ты его унюхал, то уже, скорее всего, поздно. Звуки Хтони пугают непривычного человека. Когда входишь под сень колдовского леса, то все, что было позади, как будто отсекает огромный нож. И ты проваливаешься в облако совершенно иных звуков, порой абсолютно чужеродных.

Здесь, на границе леса, стоит лютый февральский холод, такой же, как за его пределами. Зверья тут почти не бывает, оно все уходит вглубь. Туда, где тепло и растет сочная травка. Как это вообще может быть, никто не понимал, кроме самых сильных магов-природников. Они доходили до сердца Хтони и даже проводили там какие-то свои исследования. Но только вот несчастье, поделиться результатами они с братством охотников почему-то забывали. Василий с друганом Фрицем ходили в этот лес уже двадцать лет, а потому удивляться давно перестали. Просто приняли это как данность. Подумаешь, на границе зима, а в центре — лето. Эка невидаль. Это же Хтонь. Тут и не такое может произойти. Василий подошел к раскидистому дубу и обнял его. Он едва слышно прошептал.

— Хозяин! Хозяйка! Мы пришли с миром. В наших сердцах нет зла. Мы честные охотники, а не браконьеры, разорители леса. Мы возьмем столько, сколько вы нам позволите. И ни травинкой, ни перышком больше. Подайте знак, что вам угодны мои слова! И если не будет на то вашей воли, я уйду тут же и уведу своих людей.

— Ох, Васька! — услышал он позади себя сдавленный крик Фрица. — Ну ты колдун в натуре! Гля, куст зацвел!

И впрямь, зимний кустик, представлявший собой пучок голых веточек, выбросил вдруг зеленый черешок, который распустился странным цветком со скрученными спиралью листьями. Хозяева выказали свое благоволение.

— Старшой! — сказал Борька, охотник из старых, с железным протезом вместо правой руки. — Можно я его сорву? Мороз ведь, погибнет этакая красота.

— Ну, сорви, — пожал плечами Василий. — Все равно не донесешь. Зима на улице.

— Че, опять бобра берем? — деловито спросил кхазад Фриц, перевешивая ружье поудобней, под руку.

— Без оружия что хочешь бери, — хмыкнул Василий. — Хозяева честный бой шибко уважают. Давай ты хтонолося добудешь.

— Да иди ты! — Фриц почему-то обиделся.

— Старых цапель еще бить можно, — сказал вдруг бригадир, прислушавшись к самому себе. — И аленя, если у него седина на загривке. Великий лес скоро старое зверье в набег пустит. Надо молодежи место освобождать.

— Шухер! — заорал Серый, бывалый охотник, прибившийся к ним совсем недавно. В бригаде осталось всего семь человек, и они были ветеранами, для которых охота стала работой. Они все как один люди серьезные и обстоятельные. Беспредельшики, адреналиновые наркоманы откололись и ушли в свободное плавание, разменивая свою кровь на хтонический ливер. Мужики встали кругом, спина к спине, направив перед собой стволы, но потом все повернулись вправо. Хруст веток слышался именно с той стороны. Зверь этот оказался не дураком, и к охотникам не вышел. Вместо этого он издал трубный рев, от которого у тёртых мужиков затряслись поджилки.

— Хтонолось! Твою мать! Попали! — прохрипел Серый. — Надо за кусты уходить! Там он со своими рогами не пролезет! И валить его большим калибром! Чего стоим? Смерти ждем?

— Да это, кажись, Барсик за угощением явился, — Фриц опустил ружье. — Где морковка, старшой?

— В рюкзаке, — Василий тоже опустил ствол. — Унюхал, паразит. Вот как он это делает, скажи?

— Вы что, грибов обожрались? — насмерть перепугался Серый. — Какая морковка? Да ну вас на хер, психи! Чего я связался с вами!

— Смотри и учись, салага! — хмыкнул Василий, насаживая на шампур морковку. — Барсик! Барсик! Барсик! Хороший мальчик! Иди сюда! Мы тебе вкусненького принесли!

Чудовищная клыкастая харя высунулась из кустов, оглянулась подозрительно, а потом раззявила слюнявую пасть, утыканную разнокалиберными орудиями убийства. Василий осторожно подошел к нему, сунул морковку и пугливо отскочил в сторону, пока капкан не захлопнулся.

— Уф-ф! — Василий вытер пот со лба. — Ну до чего страшен, зараза.

— Почему он не нападает? — просипел Серый. — Такого быть не может. Это же хтонолось. Он нас уже порвать должен был.

— У нас договор с Великим лесом, — ответил Василий, протягивая лосю вторую морковку. — Мы берем понемногу, и он нас не трогает. Если ты этот договор нарушишь, то в следующий раз Барсик схарчит и морковку, и тебя. Мы для Хтони что-то вроде гоблинов на свалке, подъедаем падаль. Мы для нее даже немного полезны. Поэтому она и смотрит на нас сквозь пальцы. Не мешает, но и не помогает. Если начнешь наглеть, она обидится.

— Ордынцы на прошлой неделе двоих потеряли, — сказал Серый, который не мог отвести взгляда от аппетитно хрумкающей пасти. — Говорят, злой стал лес. Травы новые появились. Один цветок сорвал, а его иглами нашпиговало. А второго лиана высосала.

— Да, я знаю, — кивнул Василий, которому Вольт про новости в лесу рассказал. — Лишнего не брать, молодого зверя не обижать. И будут нам всем счастье. Пошли, парни!

Они побрели на восток, туда, где когда-то было старое деревенское кладбище. Они не дойдут до него, им в те места ходу нет. Лишь полюбуются на оазис издалека, а зверя возьмут в его окрестностях. Отряд шел уже полдня. Снега с каждым часом пути становилось все меньше, зато все чаще встречались проплешины с пробивающейся молодой травой. А уже к обеду они дошли до цели. Серый, который в сердце Хтони был впервые, раздвинул ветки цветущих кустов и недоуменно произнес.

— Ты чё балаболишь, старшой? Сказал, что к самому озеру людям ходу нет. А тогда вон те что там делают?

Митяй шел за барином, пугливо оглядываясь по сторонам. Чего юному Петру Христофорычу вздумалось полезть в Хтонь, графский ловчий даже в бреду представить себе не мог. Только вот когда старый барин с супругой изволили на воды отбыть, наследник вотчины словно с цепи сорвался. То горничных всех в свою опочивальню перетаскал, то по пьяному делу колдунством огненным амбар спалил. Охота ему приелась уже давно, и он изволил экспедицию в Хтонь организовать. Потешить себя решил его сиятельство граф Матюшкин, а то оне шибко от безделья маются. Учиться не желают. Только пьют, безобразничают и девок в поместье портят. Так думал Митяй, который ничего хорошего от этого похода не ожидал. Да, графы могучими магами огня были, и наследник рода тоже удалец из первых. Только вот сердце сорокалетнего мужика сжималось в нехорошем предчувствии.

Хохочущий барин уже сбил огненным шариком белку с ветки, и Митяй покорно засунул подпаленный трофей в рюкзак. С ними трое егерей из графского поместья и нанятая команда охотников, которые поклялись, что доведут до места. Не нравились Митяю эти парни. Все как один молодые, бесстрашные и бестолковые. Разве нормальный мужик с разбегу в чужую Хтонь сунется?

— Египетская сила! — прошептал Митяй, увидев проталины на полянах. — Не то правду говорят, в Хтони всегда лето! Убей меня гром!

Они шли все дальше и дальше. Охотники сбили с ветки цаплю, которая нацелились было напасть, а барин Петр Христофорыч огненной стеной отогнал атакующее стадо аленей. Так они и шли, то пугая зверье выстрелами, то сжигая его. На одном из привалов Митяй тайком отошел в сторонку, обнял дуб, как учил его еще дед, и прошептал.

— Прости, Хозяин. Не со зла он это. Молодой, глупый еще. Не карай его.

Вместо ответа зеленая веточка, растущая рядом, почернела и сбросила листья, отчего настроение Митяя упало до земли. Хозяин дал свой ответ. Ловчий подошел к барину, который сидел в складном кресле и посасывал винцо. Сказал.

— Уходить надо, барин. Лес злой на нас.

— Закрой рот, мужик, — презрительно ответил хозяин. — Ну что мне это зверье сделает? Прошлым летом граф Коновницын в Хтонь ходил, и ничего.

— Там куда слабее лес, — упрямо ответил Митяй. — Здешняя Хтонь могуча, барин. Тут, говорят, целых два хозяина. Не будет удачи. А граф Коновницын с собой магов-природников взял и чуть ли не взвод охраны. Они его по тому лесу и вели.

— Гнать тебя надо, Митяй, — сплюнул молодой граф и забросил пустую бутылку в кусты. — Старый ты, дурной и трусливый. Вот вернемся в поместье, собирай вещи и вали на все четыре стороны.

— Да как же, ваше сиятельство, — растерялся ловчий. — Еще мой прадед вашему роду служил. Нельзя же так!

— Пошли! — скомандовал граф, не обращая на слугу никакого внимания.

Они шагали еще час, и чем дальше команда углублялась в лес, тем теплее становилось, и тем больше на деревьях было листьев. Звери их почему-то не трогали, и Митяй даже, грешным делом, загрустил. Неужели напрасно беспокоился? И место потерял! Люди, в барских вотчинах рожденные, иной жизни не знали. Телевизора у них не было, газет тоже. Дворянские юридики как будто окутывала плотная завеса, за которой шла неведомая жизнь. Вот потому-то покинуть вотчину для обычного человека было сродни тому, чтобы уехать за границу без знания языка и без единой деньги на кармане. Да люди в Хтонь пойдут охотней, чем переедут в земский город, где все совсем не так, как в родной деревне. А вот Митяй задумался…

— А-а-а-а! — заорал один из охотников, которого схватила какая-то странная полупрозрачная лиана. Она плотно обвила его, прижав к стволу сосны, и бедолага на глазах бледнел, пока его пытались освободить. Лиану разрубили, и тело упало наземь бездыханное. Оно было покрыто маленькими кровоточащими точечками, а сам охотник лежал белее мела.

— Готов, — сказал бригадир, пощупав пульс на шее. — Отбегался Мишка. Что это за дрянь его схватила? Мы про такую и не слышали даже.

— Пошли! — нетерпеливо сказал граф. — Мы почти у цели.

Молодой маг оказался прав. Они вышли в самое сердце Хтони, где царило вечное лето. Удивительное озеро, сплошь покрытое белыми цветами, испускало в небо столбы пара, а у самого берега на компанию людей удивленно смотрел молодой курвобобр. Крошечный шарик огня опрокинул его на спину, и Петр Христофорович издал победный вопль.

— Как я его! А? Митяй! Принеси!

— Я уволен, — мрачно ответил ловчий, и хозяин уставился на него с тупым недоумением. Он сначала побледнел, а потом побагровел.

— Я сказал, принеси, — прошипел он, опасно сузив глаза. Его пальцы сжались в щепоть, как и всегда, когда он хотел бросить свой шар.

Митяй втянул голову в плечи, разделся и полез в воду, чтобы вытащить немаленькую тушу убитого бобра. Разноцветная жаба вскочила вдруг на лист кувшинки, что рос по соседству, и уставилась на ловчего глазами-бусинами. Митяй застыл и словно прилип к ней взглядом, завороженный переливами огней на ее шкурке. Он знал, что чем ярче тварь, тем она опасней. Так природа метит тех, кого наделила силой для отпора врагу.

— Ты чего там? Заснул? — послышался крик с берега, но Митяй не шевелился. Он дождался, когда лягушка сиганула в воду и уплыла. Только тогда он посмел вытащить на берег тушу убитого барином бобра.

— Разделать, хозяин? — угодливо спросили охотники. — Тут много всего. Животина молодая, сильная. Ливер у нее отменный будет.

— Себе забирайте, — лениво махнул рукой граф. — А мне стул поставьте и стол. Обедать желаю. Посидим чуть-чуть и назад пойдем. Много разговоров об этой Хтони. Барахло полное. Жаль, боев тут больше не проводят. Вот помню, я в прошлом году обкурился и на какого-то неудачника-снага поставил. А он возьми и выиграй. Вот смеху-то было. А потом лес разбушевался. Хорошо, у меня амулет телепортации был.

А вот у охраны твоей такого амулета не было, — сжал зубы Митяй. — Все тогда полегли. Трое здоровых парней. У одного жена и ребенок маленький остались.

Ловчий повел взглядом по сторонам и оторопел. Гигантская поляна, центром которого было озеро, окружена густым лесом. И на ветвях Митяй увидел несколько жутких птиц с огромными клювами и кожистыми крыльями. Они сидели молча, немигающим взглядом рассматривая людей у озера. Они даже не шевелились, напоминая гаргулий на фасаде графского особняка.

— Смотри! — Митяй ткнул локтем одного из охотников.

— Цапли-кровососы, — напрягся тот. — Надо с открытого места уходить. И быстро.

Митяй отошел в сторону, где барские егеря сервировали обед, и негромко сказал.

— Бегите отсюда, прямо сейчас бегите! Нам конец тут.

— Барин заругает, — пугливо посмотрели на него егеря. — Или как тебя вот, со двора погонит. Иди, Митяй, не вводи в грех. Молодой господин наш великий маг. Он зверя отгонит.

— Дураки! Я вас предупредил, — сплюнул ловчий и пошел искать кусты погуще. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше.

Он почти дошел до кустов, но тут стаи цапель стали срываться с веток и атаковали непрошеных гостей. Из воды полезли курвобобры, а из лесу выбежала стая аленей во главе с безрогой самкой. Раздался трубный рев, и стадо ринулось в атаку. Охотники и егеря засуетились, захлопали выстрелы, забились на траве первые птицы. Митяй загнал в ствол патрон с жаканом и застыл, вспоминая господа. Не уйти ему от своей судьбы. Вот же она, прямо на него несется, опустив рогатую башку.

А на его глазах разворачивалась битва. Барин Петр Христофорович труса не праздновал. Он сбил несколько цапель огненными шарами, а потом окружил стоянку кольцом пламени. Алени бегали вокруг, ревели, но перепрыгнуть через преграду не могли. Они валились один за другим. Охотники стреляли прямо через огонь.

А вот Митяй такой защиты не имел. Он смотрел через прицел на аленя, который бежал в его сторону, наклонив острейшие рога. Ловчий шевелил в молитве бледными губами, выбирая время для выстрела, а потом, когда это самое время наступило, нажал на спусковой крючок. Тяжелая пуля разбила страхолюдную морду, но рога все равно задели ловчего, а взявшее разгон тело придавило его своей тяжестью. Митяй провалился в непроглядную тьму.

Василий с бригадой лежали в кустах и не отводили глаз от бойни, что развернулась на берегу озера. Молодой маг был силен, и он поставил огненную завесу, через которую не могли пробиться звери. Все его люди укрылись за ней, кроме одного. Он стоял метрах в десяти от кустов, целясь из гладкоствола в несущегося прямо на него аленя.

— Титановые яйца у мужика! — невольно восхитился Василий, и Фриц поддержал его согласным ворчанием.

— Он труп, сотку ставлю, — шепнул Фриц.

— Отвечаю, — сказал Борька. — Завалит зверя.

Незнакомый мужик единственным выстрелом разнес морду аленя, но умирающая тварь все же снесла его, придавив своей тушей. Алень разорвал ему плечо, и под телом незадачливого туриста расплывалась алая лужа.

— Пошли, — сказал Василий. — Надо вытащить парня. Вдруг живой.

— Я пойду, — вызвался Борька. — Если живой, Фриц мне сотку торчит.

— Я с тобой, — сплюнул кхазад.

Они подошли к телу убитого зверя, вытащили тело мужика и спешно поволокли его в кусты, где ему тут же замотали разорванное плечо. Чужак застонал и открыл глаза.

— Меня Митяй зовут. Я графов Матюшкиных ловчий. Чё там барин мой? Жив?

— Жив пока, — выглянул на поляну Василий. — Но это ненадолго. Силушка у него заканчивается.

— Графиня наша ума лишится, — простонал Митяй. — Единственный ведь сын. Надо пойти помочь…

— Лежи тихо, вояка, ломом подпоясанный, — придавил его могучей рукой Василий. — Тебя Великий лес пощадил, так не гневи его. Он второго шанса не дает.

Огненная защита понемногу слабела, становясь все более блеклой и низкой. А потом она и вовсе пропала, как будто в газовой конфорке кто-то увернул ручку на минимум. Зверья вокруг не было, и люди понемногу двинулись в ту сторону, откуда пришли. Молодой маг был бледен, но шел вперед, упрямо переставляя ноги. Видно было, что он выложился до конца. Один из слуг забросил его руку себе на плечо, а второй прикрывал с тыла. Охотники пошли коробочкой, выцеливая врага и паля на каждый подозрительный звук, но когда они втянулись в лес, то были атакованы со всех сторон. Белки-костегрызы, цапли и алени набросились на непрошенных гостей, и Василий с болью в сердце смотрел, как твари рвут на куски таких же парней, как и он сам. Только вот у них нет договора с Великим лесом. Хтонь не рада им.

— А вот и Барсик, — узнал старого знакомого Василий. — Смотри, Серый, что бывает, когда Великий лес злится.

Хтонолось выбежал из зарослей и разбросал людей ударом полуторатонной туши. Охотники разлетелись как кегли, а Барсик схватил молодого графа и одним движением головы оторвал ему руку чуть ниже плеча. Егерь выстрелил было, но удар рогов отправил его на землю. Барсик заревел раненый, но не упал. Обычной пулей такого зверя не взять. Он поднялся на дыбы и попросту растоптал обидчика, вколотив в траву ошметки человеческого тела.

— Это он у нас морковку любит, да? — Серый едва слышно постукивал зубами от накатившего ужаса.

Раздался шелест крыльев. Налетевшие со всех сторон цапли набросились на оглушенных людей и с утробным клекотом вцепились в свежее мясо. Еще какое-то время с места битвы неслись стоны, но вскоре затихли и они. Светящиеся петли Лунной лианы спустились с соседнего дерева и прикончили раненых.

— Старшой, смотри! — Фриц передал товарищу бинокль, и Василий прилип к окуляру. Он даже представить не мог ничего подобного.

Из леса вышла огромная пантера, а с ней три маленьких пятнистых котенка. Один из них подошел к тому месту, где пролилась на траву кровь, и потешно дунул, подняв небольшой смерч из листьев и хвои. Из прелой лесной подстилки вдруг пробился иссиня-черный стебелек, на конце которого на глазах набух бутон. Через несколько секунд он распустился цветком, как будто высеченным из куска антрацита. Котенок сомкнул на нем челюсти и сжал их так, что охотники услышали хруст дробящегося камня. Он прожевал цветок, а потом проглотил его. За ним это повторили и остальные двое котят. А затем мать рыкнула негромко, и они скрылись в кустах, словно и не было их здесь.

— Каменная роза, — пробормотал Василий, понимая, что только что видел чудо. — Так вот как ты растешь… На человечьей крови, значит…

Он внимательно осмотрел в бинокль место битвы и вдруг его глаз зацепился за черное пятно. Василий навел резкость и выдохнул в восторге.

— Один цветок нам оставили. За то, что договор чтим и в драку не полезли. Живем, парни. Больше ничего в лесу не брать! Ни грибочка, ни листочка. Нам уже за все с лихвой заплатили.

Оплывший сугроб, из которого показались ноги замерзшего грибного торчка — это самая верная примета весны. Куда там прилетевшим грачам. Я отметил сей отрадный факт, улыбнулся мартовскому солнышку, которое припекало с каждым днем все сильней и сильней, и окинул взглядом родную улицу Баррикадную. Огромные, слежавшиеся за зиму кучи снега гоблины в оранжевых жилетках разбивали лопатами, орошая окрестности кучерявыми матюками. Они разбрасывали снег по дороге, где он понемногу таял и веселыми ручейками тек в сторону реки, заполняя невесть откуда образовавшиеся за зиму ямы. Это еще не весенний субботник — а у нас такой есть, как ни странно — но его прелюдия. Полиция сервитута в лице урядника Данилы Сивоконя и рядового Витька-киборга мобилизовали контингент на уборку с улиц тел столичных фунгозависимых туристов, а потому рюмочная «Лучшее бырло на районе» пока пустовала. Впрочем, бармен Петрович не унывал. Он знал, что постоянные клиенты вернутся, и вернутся с повышенным аппетитом, соединив пропущенную утреннюю дозу с обязательной обеденной. Круговорот бырла в природе — это абсолютная константа. Его потребляют не больше и не меньше, чем положено.

— Здоров, Витек! — крикнул я бывшему охотнику, наполовину состоявшему из железа. — Ты не то в мусарню подался?

— Все лучше, чем в банке этом проклятом сидеть, — в сердцах сплюнул тот. — Сил моих нет на этих ненормальных смотреть. Лицемеры гребаные. Как их очередной припадок накрывает, всю правду о себе узнаешь. А, может, я не хочу эту правду знать! Я хочу подохнуть в счастливом неведении относительно того, какой я на самом деле мудак.

— И что, — спросил я. — Так и будешь улицы патрулировать?

— Не, — расцвел он в улыбке. — В розыск обещали взять. Буду как советник Шпандорин из книжек, преступления всякие раскрывать.

— Ну-ну, — кивнул я, удивляясь его наивности.

Насколько я знал по своему опыту, работа любого правоохранителя в основном состоит из никому не нужной писанины, бесплодных попыток срубить плановое количество палок и регулярных незаслуженных люлей. До раскрытия преступлений там если дело и доходит, то скорее наперекор этой системе, чем благодаря ей. В текущей реальности, как и в моей прошлой, любое госучреждение функционирует так, как будто им руководит его злейший враг. Наверное, и здесь, как в случае с выборами, дело в минеральном составе почвы, но подтвердить эту гипотезу мне нечем. Впрочем, Витек всего этого еще не знает. Он полон иллюзий.

— Ладно, бывай! — хлопнул я его по металлическому плечу. — Пошел я работать.

На улице по-утреннему людно. Спешат в школу разноцветные детишки, а некоторые из них, как Зигфрид и Джессика пытаются совместить приятное с полезным. Я увидел, как они технично зажимают мужика, разговаривающего по телефону. Они явно нацелились на его часы. Я свистнул им и погрозил кулаком, а в ответ соседские ребятишки оскалили зубки и показали мне языки. Они на удивление неплохо учатся, хотя в излишнем прилежании не замечены.

Первоклашка Гхыр идет в школу с лучшим другом, сыном гоблинши Маруси. Поскольку разговаривать из-за разницы в росте им тяжело, мелкий зеленый товарищ по имени Шнырь взобрался к нему на шею и едет в школу как король. Юный тролль топает по лужам огромными сапожищами, и оба они заливаются от смеха. Мальчишки же.

А вот и моя аптека. Дзынь!

— Привет, теть Валь. Как дела?

— Нормально все, — оторвалась она от протирания стойки. — Кассовый отчет Карине отправила, деньги инкассаторам сдала. Есть пяток рецептов на завтра. Они без заморочек, я по обычным расценкам деньги взяла. Все бумаги на столе лежат.

— Хорошо, — сказал я. — Сейчас гляну.

Ерунда, ерунда, ерунда, — просмотрел я рецепты. Они уже не вызывают особенных сложностей. Я каждое из этих зелий готовил раз по сто. Кассовый отчет взглянул наискосок, в основном на сумму. С ним разберется Карина. Она же сделает заявки поставщикам и проведет все оплаты. Жена не хочет сидеть на шее, а работы у меня пока для нее нет. На зелье «Безупречность» стоит очередь. И я с ужасом жду того времени, когда мне не будет хватать объема даже для выдачи полугодовых доз.

— Вольт, — в кабинет вошла недовольная Валентина. — Там к тебе пришли. Точнее, приперлись.

В торговом зале меня ждал сюрприз: Василий Тулубаев, который смущенно мялся в уголке. У него в руках небольшой ящичек, и он прижимает его к груди так, как будто там лежит коллекция «Ролексов». Этому могучему мужику явно не по себе, и он переминается с ноги на ногу, словно первокурсник на свидании.

— Пошептаться бы, — буркнул он, стараясь не смотреть на сгорающую от любопытства жену. Странно, у него нет от нее секретов. Сколько ведь лет вместе.

— Ну, пошли, — хмыкнул я, заводя его в кабинет и плотно прикрывая дверь.

Василий угнездился рядом, поставил перед собой ящик и поднял крышку. Я даже присвистнул от удивления. Каменная роза! Цветок невероятно редкий и невероятно же дорогой. Я даже примерно не знаю, для чего его можно использовать. Просто не интересовался никогда, нужды такой не было. Не по моему посконному рылу такие ингредиенты использовать.

— И кого ты за нее грохнул? — спросил я Василия. — Она ведь только в Хтони растет, и только на свежей крови.

— Тут такое дело случилось… — обстоятельно начал свой рассказ охотник и вывалил мне все, не пропуская ни одной мелочи.

— Ну ни хрена себе, — задумался я. — Получается, на ваших глазах единственного графского сыночка звери порвали, а вы на это просто из кустов смотрели. Да за такое его сиятельство вас по одному найдет и на ленточки от бескозырки порежет.

— Ага, — хмуро ответил Василий. — Вот и я тоже так подумал. Эта сволочь позолоченная разбираться не станет. Ко мне их ловчий прибился, так он теперь даже домой возвращаться боится. Говорит, барин в сердцах на медленном огне его поджарит. Крут на расправу граф Матюшкин.

— А твои болтать не станут? — спросил я его.

— Не должны, — поморщился охотник. — Мужики все серьезные, взрослые. Я им объяснил, чем для них дело закончится. А эту розу я долго не знал, куда пристроить. Штуковина дорогая, да только жизнь дороже. Я ведь ее прямо у тела молодого графа сорвал.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил я его.

— Давай ты эту розу найдешь, а? — с надеждой посмотрел на меня охотник. — Все ведь знают, что ты в Хтонь как к себе домой ходишь. И тела тоже ты найдешь. Я тебе покажу, где это.

— Боишься, что когда Каменную розу на продажу потащишь, тебе вопросы неудобные начнут задавать? — спросил я его, и могучий мужик смущенно отвел глаза.

— Боюсь, — признался он. — Мы ведь по одному в Хтонь не ходим. Если моих ребят на перекрестный допрос возьмут, они поплывут, как говно по Енисею. Заврутся тут же. По хорошей цене розу отдам. Можешь даже у себя ее оставить, потом расплатишься.

— Заманчиво, — потер я подбородок. — Значит, мне опять для других людей денежки отмыть придется. Дело знакомое. Этот цветок, дядь Вась, не меньше сотни стоит.

— Половину отдай, и мы в расчете! — обрадовался охотник. Я молча выписал ему чек на пятьдесят тысяч и сказал.

— Ловчего этого в Орду сплавьте. Из Орды выдачи нет. И пусть он обязательно имя поменяет. Я за него замолвлю словечко.

— Спасибо, Вольт! — потряс мне руку Василий, едва не сломав кости. — Как будто гора с плеч свалилась! От души, братан! Давай завтра с утра и пойдем. Я даже своей ничего не сказал. Ни к чему ей это знать.

— Правильно сделал, — кивнул я. — Не хочешь проболтаться, не думай вообще. Ловчего этого чтобы уже к обеду в сервитуте не было. Дай ему денег, и пусть на перекладных до Сан-Себастьяна едет. Обживется немного под чужим именем, а потом в Паннонию свалит. Там его графья Матюшкины даже с собаками не найдут

Надо сказать, оперативность наших правоохранителей меня изрядно удивила. Не прошло и пары часов, как я вернулся из леса и вывалил на стол в дежурной части полиции кучу окровавленных бумажников, охотничьих билетов и пуговиц с гербом, как раздался телефонный звонок. Я оторвался от возгонки курвобобровой струи и посмотрел на экран. Номер незнакомый, что, впрочем, совершенно неудивительно. Откуда мне графские номера знать. Но это был не граф.

— Аптекарь Вольт? — послышался в трубке исполненный высокомерия голос. Такой бывает только у слуг, главный повод для гордости которых — это крутизна их господина. Судя по нагнетанию пафоса, граф Матюшкин крут не в меру.

— Допустим, — ответил я, грустно разглядывая елочку на предплечье. Иголки на ней не отросли и наполовину. Долгая же перезарядка у этого заклинания. Я вздохнул и спросил. — Кто говорит?

— Это дворецкий графа Христофора Аркадьевича Матюшкина. Вам надлежит прибыть к его сиятельству. Оденьтесь подобающе. За вами уже выслали вертолет.

— Стопэ, мужчина, — возмутился я. — Никуда я не поеду. Я никаких графов знать не знаю. Зачем бы мне с ним встречаться?

— Это же вы нашли тело его сиятельства Петра Христофоровича, — заявил дворецкий. — Граф желает с вами поговорить.

— Я нашел разорванную зверями охотничью ватагу, — пояснил я, — и, согласно правилам сервитута, сдал найденные документы в полицию. На этом все. Никакого Петра Христофоровича я не знаю, и никуда не поеду. У меня, вообще-то, работа есть.

— Отказ не принимается, — мерным тоном заявил дворецкий. — Если понадобится, вас доставят к его сиятельству силой.

— Ты попутал, болезный, — засмеялся я. — Это сервитут ВАИ. Ты хочешь здесь похищение устроить? Я твоих доставщиков из автомата расстреляю, и мне за это не будет ничего. У нас не барская вотчина. Мы народ вольный.

— Ожидайте звонка, аптекарь Вольт, — все тем же невозмутимым голосом произнес дворецкий. — С вами сейчас свяжутся.

— Опять ты! — услышал я через пару минут обреченный голос полковника Аверченко. — Да чтоб ты провалился, сволочь. Скажи, вот почему, если где-то случается какое-нибудь дерьмо, ты всегда оказываешься рядом?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие! — я прижал трубку к уху и вытянулся во фрунт перед невидимым собеседником. — Превратность судьбы! Трагическая, я бы так выразился, случайность.

— К графу Матюшкину тебе поехать все-таки придется, — усталым голосом произнес он. — Мне только что из Москвы насчет тебя позвонили. И мой тебе совет: не зли его сиятельство. Мне сказали, он не слишком приятный человек, и бывает довольно горяч.

— А если не поеду? — осмелился спросить я.

— Тогда мне придется дать ход делам, которым я обещал не давать хода, — ответил он. — И у меня по твоему дому еще два новых эпизода в сейф легло. По ним у нас вообще никакой договоренности не было. Кража авалонской пушки и уничтожение дипломатической собственности уруком Чакой. Хоть у вас там и сервитут, но такие вещи, знаешь ли, можно и так и этак повернуть. Пушка на опричной территории была украдена.

— Да чтоб вас всех молнией убило, — обреченно сказал я. — Что ж меня потянуло гражданский долг выполнить! Пусть бы кости их сиятельства зверье растащило. Я из-за ребят охотников на это пошел! У них же семьи.

— Да, — согласился полковник. — Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Жди вертолет. Тут недалеко. Рязанская губерния.

— Вот так всегда, — уныло сказал я, набирая телефон Карины. — Я же знал, что халявы не бывает. Этот полтинник мне придется по полной отработать. Надо хотя бы жену предупредить.

Надо сказать, жили графы Матюшкины богато. По сравнению с ними Ромодановские теперь казались мне полнейшими голодранцами. Графский дворец был необыкновенно красив. Кажется, этот стиль называется барокко, но это неточно. Я тот еще архитектор. Он был украшен множеством колонн, скульптур и каких-то завитушек на фасаде. В голове у меня мелькали слова антаблемент, пилоны, коринфский ордер. Мелькали и улетали мимо, не насыщенные смыслом. Это помпезное строение больше похоже на музей, чем на дом для одной семьи.

Вертолет сел прямо на ухоженный газон, и крепкие невозмутимые ребята провели меня во дворец, отделенный от внешнего мира резными дубовыми дверями высотой в четыре метра. Там меня передали в руки представительному товарищу в ливрее и с расчесанными на две стороны седыми бакенбардами. Я просто залип, поедая взглядом этот реликт прошлого. Кажется, в моей первой жизни такую растительность на лице носили при Александре II. Пипец, до чего забавно выглядит. Впрочем, сам дворецкий так не считал. Он явно гордился своей внешностью, а на меня, напротив, смотрел с нескрываемой гадливостью. Я ведь приехал сюда, как был, в белом халате.

— Тебе же велели переодеться, снага, — сквозь зубы прошипел он.

— Да вот решил, что не хрен вас баловать, — ответил я, и этот памятник ушедшей эпохе захлебнулся от возмущения. — Веди давай!

Дворецкий, всей своей спиной выражая презрение к моим плебейским манерам, пошел по коридору и завел в помещение, которое я уверенно опознал как библиотеку. Такие же кожаные диваны, высокие стеллажи до потолка, заполненные старинными книгами, и огромные витражи, прикрытые бархатными шторами. От библиотеки Ромодановских ее отличала только наполовину пустая бутылка виски на столике, и засохшие пятна этого самого виски на полированном дереве. Рядом стоял стакан, в котором янтарного напитка оставалось еще на палец.

Его сиятельство ворвался в библиотеку словно ураган. Ему за пятьдесят. Он невысок, плечист и украшен выпуклым пузом. Массивные бульдожьи щеки заросли густой щетиной с проседью, а глаза красные, в кровяных прожилках. Он явно на нервах, и мне совершенно не хочется его злить. Здесь я полностью в его власти.

— Как погиб мой сын? — спросил граф, плюхнувшись в кресло. От него разит спиртным. Судя по всему, он глушит душевную боль не первый день.

— Не знаю, ваше сиятельство, — спешно вскочил я с дивана, куда уселся в ожидании. — Я и не слышал никогда про Петра Христофоровича, пока мне ваш дворецкий не позвонил. Я нашел тела и, как у нас положено, собрал что смог для опознания, а потом в полицию отнес.

— Прокофий сказал, что ты был дерзок с ним, — хмуро взглянул на меня граф. — Я прощаю тебя на первый раз, снага. Снова позволишь себе что-то подобное, пожалеешь. Надеюсь, ты меня понял.

— Да, ваше сиятельство, — покорно промычал я.

— Что ты нашел там?

— Остатки тел, — ответил я. — Их звери порвали.

— Почему они не тронули тебя? — спросил граф.

— Великий лес убивает не всех, — пояснил я. — Если ты почтителен к нему, он выпустит и даже может одарить на прощание. К нам каждый год сотни любителей хтонических грибов приезжают. Обычно звери их не трогают. Они совершенно безобидны.

— Ты считаешь, мой сын повел себя там неподобающе? — граф пробарабанил пальцами по столу какую-то мелодию.

— Я не знаю, ваше сиятельство, — ответил я. — Но кто-то из его людей мог убить молодую особь, и лес разгневался на них за это. Тела лежат недалеко от сердца Хтони, а туда никому ходу нет. Если молодой граф зашел в запретные места, то уже одно это достаточный повод для нападения. Как бы вы отнеслись к тому, что кто-то залез в грязных сапогах на вашу постель?

— Ты отведешь меня туда, — упрямо сказал граф. — Я хочу похоронить свое дитя.

— Конечно, — кивнул я. — Это достойная цель. Я помогу вам.

— И ты даже ничего не попросишь за это? — подозрительно посмотрел на меня он.

— Нет, — покачал я головой. — Я ничего не возьму с того, кто потерял единственного сына. Но взамен вы пойдете туда на моих условиях. Хтонь не терпит тех, кто нарушает ее правила.

— Хорошо, — кивнул граф. — С тобой свяжутся. Можешь идти, аптекарь. Тебя отвезут домой.

Вот интересно, — думал я, пролетая на графском вертолете над просторами Необъятной. — Во что я влип на этот раз? Пока вроде бы ничто не предвещает. Ну, отведу в Хтонь безутешного отца, помогу забрать тело сына. И даже денег с него не возьму, чтобы не быть связанным обязательствами. Если поставлю в известность Хозяина, то ничего плохого от этого визита ожидать не приходится. Только вот почему у меня так неспокойно на душе? Так бывает всегда, когда на горизонте маячит очередной феерический круговорот из дерьма.

Идти в весеннюю Хтонь — удовольствие невеликое. Полосу отчуждения развезло в непролазную грязь, да и в самом лесу лишь немногим лучше. Здесь, под сенью искореженных магией деревьев, все еще лежит снег. Да, деревья меняются. Их скручивает спиралью, наклоняет в самые неожиданные стороны, а ветки переплетаются в решетчатый навес, за которым уже сейчас почти не видно солнца. Когда распустятся листья, здесь, на границе, будет царить вечный полумрак. Интересно, зачем бы Хозяевам такое нужно? Увидим через месяц-другой. Есть подозрение, что скоро я не узнаю привычного леса. Он все больше напоминает тот, в котором на Авалоне живет единорог.

— Хозяин! Взываю к тебе! — обнял я толстенный дуб. — Почти меня своим присутствием. Прошу! Могущественный маг огня хочет прийти сюда. И что-то у меня на душе неспокойно.

Он появился в образе оленя, которого я видел из окна замка Ольденбургских. Видимо, такое обличье удобнее в это время года, чем кошачье. Раздвоенные копыта месят топкую грязь, перемешанную с прошлогодней листвой и хвоей, а ветвистые рога, заплетенные в огромный шар, цепляют за ветки. Но Хозяину это не мешает. Он остановился в пяти шагах от меня и уставился непроницаемым взглядом ониксовых глаз. Он не спешит выйти ко мне в человеческом образе.

— Приветствую тебя, Хозяин! — поклонился я ему. — В твоем лесу недавно погибла группа людей. Среди них был сильный маг огня. Его отец хочет прийти сюда и забрать тело сына. Меня вынуждают помогать ему, и он беспокоит меня. Мне не до конца ясны его мотивы. Я допускаю, что он захочет отомстить.

Хозяин сделал шаг вперед и предстал передо мной в своем рогатом облике. Его безрогий аватар, вмиг превратившийся в бессмысленное животное, сунул голову в кусты и захрустел молодыми веточками.

— Допустим, — сказал он. — Этот человек в своем праве. Почему ты считаешь, что Великому лесу стоит опасаться?

— Граф слишком богат и могущественен, — сказал я. — Он может привлечь огромные силы: помощь других магов, амулеты, огневую поддержку. Он способен пройти смерчем по Хтони, истребляя здесь все живое.

— У кого сейчас Каменная роза? — спросил вдруг Хозяин.

— Она у меня, — я почувствовал себя так, как будто что-то украл.

— Ты услышан, Вольт, — хмуро ответил Хозяин. — Тебе не стоило лезть в это дело. Деньги в этой жизни решают не все. Твоя жадность породила большие проблемы. Этот цветок предназначался не тебе.

— Я могу вернуть его, — сжал я до боли зубы.

— Уже не можешь, — покачал он рогатой головой. — Вероятность дала новую развилку, в которой этот цветок сыграет свою роль. Без него погибнешь и ты, и твоя жена, и еще многие из тех, кого ты знаешь.

— Что мне нужно сделать? — опустил я голову.

— Если этот человек придет в лес только с тобой одним в качестве спутника, то благоприятный исход возможен, — ответил Хозяин, слился с оленем и неспешно ускакал в чащу.

А я стоял и пытался осмыслить его последние слова. Благоприятный исход возможен! Как, однако, оптимистично звучит, а!

Вертолет с его сиятельством и свитой приземлился прямо на полосу отчуждения. Пафосно так приземлился, вальяжно, как и надлежит цельному графу. Вывалилось оттуда человек пятнадцать, из которых пятеро оказались магами пустоцветами, еще двое — сильными природниками, а остальные — тяжелой пехотой. Сам граф нескромно сиял набором амулетов, отчего в магическом диапазоне переливался, как новогодняя елка. Поздороваться со мной никто не соизволил, да и вообще, смотрели как на говно.

— Веди, снага, — бросил один из магов.

— В Хтонь идет только его сиятельство, — негромко сказал я. — Остальные ждут здесь. Если есть несогласие с моим решением, то хотел бы напомнить, что денег я за это не беру, а согласился помочь только по доброте душевной. И на своих условиях. Было такое, ваше сиятельство?

— Да ты у нас наглец, — весело оскалился маг, и меня от макушки до пят пронзила резкая боль, выворачивающая наизнанку внутренности. Электрический ток скрутил мышцы и перекрыл дыхание. От него у меня помутилось в глазах так, что я очнулся на земле.

— Ну что теперь скажешь? — участливо спросил маг.

— Подержите мое пиво! — ответил я, схватил его за плечо, а потом врезал кулаком в живот. Хорошо так врезал, у него аж ботинки оторвались от земли. Маг сложился пополам, задрыгал ногами, вдохнул с хрипом, а потом зашелся в натужном кашле, переходящем во рвоту.

— Следующим ударом я тебя убью, — будничным тоном ответил я. — Достали уже эти говнюки-пустоцветы. Рисовщики поганые. Колдун на полшишки, а туда же, током бьется! Ну что, болезный? Схлестнемся раз на раз? Или зассал?

Через секунду на меня смотрели стволы коротких автоматов, а руки магов налились колдовским светом. Они уже готовы бить на поражение, но ждали команды. Тот, что меня ударил, сидел на корточках. Его мучительно рвало.

— На чем это он? — лениво спросил граф, который смотрел на меня, как на забавную зверушку в зоопарке.

— На зельях каких-то, ваше сиятельство, — ответил один из слуг. — По нашим данным, этот снага — умелый алхимик-самоучка.

— Ну и что ты дальше будешь делать? — с любопытством спросил граф, поведя рукой вокруг. — Одно мое слово, и ты труп.

— А вы что потом будете делать? — поинтересовался я. — Ну, допустим, поджарите меня здесь, зайдете сами в Хтонь и там все до одного подохнете. Вы же ведете себя, как на параде. Вам без меня из лесу не выйти.

— Хорошо, мы пойдем вдвоем, — сказал граф после раздумья. — Я не чувствую обмана с его стороны.

— Если что, мы его жену в оборот возьмем, — угодливо заявил один из пустоцветов.

— Еще разок подержите мое пиво! — только и смог выдавить из себя я, взял пустоцвета за грудки и отправил его прямо башкой в вертолет. — Еще кто-нибудь желает о моей жене высказаться? — обвел я целящихся в меня людей свирепым взглядом. — Или мне вас всех зверям скормить? Так я могу.

— Хм… — граф рассматривал перстень на пальце, сияющий ровным опаловым светом. — Ну ты смотри, а ведь он не врет! Не трогать его! Он мне пока нужен! Да чего же ты такого наглотался, паренек, раз такой отважный? Контракт подписать не хочешь?

— Нет, — ответил я и надел на себя ремень здоровенных саней, предназначенных для тела молодого графа. — Пойдемте, ваше сиятельство. Тут неблизко.

Путь к сердцу Хтони и впрямь непрост. Я иду в высоких сапогах, под которыми надето два толстых носка. Их сиятельство вышел в лес в пижонских демисезонных ботиночках, отчего и страдал всю дорогу. Он и воды набрал по щиколотку, и в грязь залез так, что на каждой ноге нес по килограмму чудесного, жирного, как масло воронежского чернозема. Но, надо сказать, граф оказался мужиком. Только сопел упрямо и шел вперед, не отставая ни на шаг. Для него, носителя голубой крови, показать слабость такому отбросу, как я, совершенно немыслимо. Он скорее себе пулю в лоб пустит. Ну, или фосфорными спичками отравится. Не знаю, как там у благородных принято суицид совершать.

— Теплеет, — неверяще прошептал он, разглядывая прозрачные петли Лунной лианы, которая совсем уже прижилась у нас в Хтони. Они лениво ползли по стволам деревьев, когда солнышко начинало палить слишком сильно. Лунная лиана обожает тень. Здесь уже не март, а конец апреля, и буйная зелень на глазах разворачивает листья, превращая прозрачный зимний лес в густую, непроходимую чащу. Под гигантским лопухом обосновалась целая колония мухоловок. Они клацнули зубами, но пролетавшая мимо полуметровая стрекоза сделала изящный пируэт и уклонилась от смертельной встречи. К несчастью, она пролетела слишком близко к стволу дерева, и из дупла стремительно вылетело черное щупальце, схватило насекомое и утащило внутрь. Раздался аппетитный хруст, и дупло, как ни в чем не бывало, снова погрузилось в тишину засады. Я уже видел такое. Это плотоядный ясень. Обычно он охотится на белок, но и другой дичью не брезгует.

— Вот дерьмо, — граф с отвращением смотрел на очередную мухоловку, которая поймала-таки мышь и заглотила ее в пару движений. — Какое мерзкое место!

— Не хуже некоторых вотчин, — сказал я. — Тут хотя бы все честно. Или ты, или тебя. И никакой эксплуатации человека человеком.

— Да что ты понимаешь, нелюдь, — презрительно бросил граф. — Долго еще?

— Пришли, — показал я на поляну, где лишь кое-где оставались кости, оружие и обрывки одежды.

— Где лежал мой сын? — с каменным лицом спросил граф.

— Здесь, — подвел я его к ничем непримечательному уголку поляны. — Вот пуговица с гербом. А вот еще одна.

— Ничего не осталось, — Христофор Аркадьевич опустился на колени и замер. — Совсем ничего. Мальчик мой! Они убили тебя. Они ответят за это.

— Замолчите! — резко оборвал я его. — Великий лес все слышит. Он покарает за злые мысли. Даже думать о таком нельзя. Очистите разум, ваше сиятельство. Вы маг, вы умеете это делать. Иначе вам не выйти отсюда.

— Да, конечно, — рассеянно ответил он, и остался стоять на коленях. Просто несчастный мужик, потерявший единственного сына. По толстым щекам катятся слезы, и он абсолютно их не стесняется. Он совершенно раздавлен. Наверное, до самой последней секунды на что-то надеялся. А вот теперь, когда взял в руки серебряную флягу, пробитую насквозь чудовищными зубами, граф все осознал. Он смотрел на нее не отрываясь, а потом начал ползать по поляне, собирая пуговицы и клочки ткани. Тут ведь даже костей не осталось.

Наконец, граф Матюшкин встал, сложил свои находки в пластиковый мешок, а потом повел вокруг себя рукой, словно очертив круг. Поляна вспыхнула яркими магическими огоньками, и граф, не двигаясь с места, вглядывался во что-то, недоступное мне. На его лице сначала появилось легкое удивление, потом интерес, а потом злорадная, предвкушающая улыбка. Он взмахнул рукой еще раз, и магия рассеялась. Он повернулся и скомандовал.

— Уходим. Я здесь закончил, снага.

Мы добрались назад без приключений. Граф, не глядя на меня, бросил слугам:

— Заплатите ему, — и полез в вертолет, где его, видимо, ждали сухие штиблеты и непочатый вискарь.

Я повернулся и пошел к дому, но один из магов меня догнал и попытался сунуть несколько монет по сто денег. Я отодвинул его руку и спокойно ответил.

— Я же сказал, что делаю это бесплатно.

— Ты сегодня совершил серьезную ошибку, нелюдь, — сказал мне маг, убирая монеты. — Ты еще пожалеешь об этом.

— Зато ты ее пока не совершил, — возразил я ему, оскалив клыки. — И поэтому еще стоишь на ногах, а не отдыхаешь на больничке. Ну, чего вылупился, пустоцвет? Ударь меня! А я встану и разорву тебя за ноги, как кошку.

— Больной ублюдок, — невольно отшатнулся маг. — Тебе лечиться надо, снага. У тебя от зелий с башкой конкретные проблемы. Как ты еще жив, такой борзый?

— Сам себе иногда удивляюсь, — повернулся я и пошел к дому.

Хороший понт дороже денег. Зелье «Медвежья сила» давно уже закончило свое действие. Я достал телефон и набрал номер жены.

— Любовь моя, закажи столик. Мы сегодня идем в ресторан. Повод? Я снова жив, и я тебя люблю. Разве этого недостаточно?

Как хорошо, когда в твоей жизни нет ни магов, ни чиновников, ни жандармов. Есть только любящая женщина рядом и дружные соседи, с которыми прошел Крым и Рым. Да, почти все из них — это сильно пьющая, вороватая публика, которая без «в рот» и «нах» двух слов связать не может. Только никого из них я не променяю на целый философский пароход. Потому что философов на этом свете до хрена, а хорошие соседи — редкость величайшая.

А еще, оказывается, в этом мире есть субботник. Не коммунистический, но почти. Прошлый я не застал, потому как провалился сюда в мае, зато теперь наблюдаю происходящее в полнейшем удивлении. Никто никого не гонит, но народу на улицах просто тьма. Каждый торговец приводит в порядок улицу около своего магазина, а жители очищают дворы и окружающие территории от накопившегося за зиму мусора. Все одеты в спортивное, благо на улице градусов десять-двенадцать, и снег уже давно сошел. Отдельная бригада расставила во дворе мангалы и столики для горячительного, но до окончания уборки никому ничего не дают, а потому стараются все, включая детей, для которых это какая-то новая игра. Даже Зигфрид и Джессика не сачкуют, что поразило меня до глубины души.

Мы с Кариной вышли на улицу вместе со всеми, получили грабли и вычесали траву от мусора и прошлогодних листьев. Цветы пока не сажают, рано, но клумбы убрали тоже. Странно, но здесь уклониться от субботника считается делом постыдным. Примерно, как прилюдно взять в долг, а потом не отдать. Моя жена в облегающем костюмчике смотрится чрезвычайно аппетитно. Волосы она заплела в толстенную косу, а голову накрыла кокетливой косынкой. Это у нас такая мода для хозработ. Она напевает что-то, собирая листья в мусорные пакеты. Даже меня не ломает ни капли, хотя к физической работе я не склонен совершенно. А тут свежий воздух, а вокруг замечательные люди, гномы и не менее замечательные орки всех четырех разновидностей.

Из подъезда вышел Чака, но выглядела наша главная ударная сила так, словно он пил месяц без просыпа, а потом еще столько же времени неудачно похмелялся. От него едва половина осталась. Да и двигается он медленно, то и дело присаживаясь, чтобы отдышаться. Я молча показал на него Гансу, и тот отнял у Чаки лопату.

— Пойдем, родной, — взял он его за локоть. — У меня для тебя важное дело есть. Там Косой сидит, но ты-то у нас не чета гоблину какому-то. Ты мужик ответственный.

— Что за дело? — непонимающе посмотрел на него Чака. — Я здоров.

— Шампуры будешь крутить, — терпеливо ответил Ганс. — Ты чего вышел-то? На тебе лица нет.

— Я здоров, — упрямо заявил Чака, но покорно опустился на табуретку, натужно хрустнувшую под его весом.

Ну, еще бы он не был здоров! Уруки — настоящие альфа-самцы. Им никогда не больно. Они ничего не боятся. И они никогда не болеют. Если черный урук признался, что ему плохо, значит, он уже спел погребальную песню, помолился духам предков и приготовился к смерти. Хотя, даже в этом случае он ни за что не скажет, что ему худо. Такой уж это народ.

— Ганс! — крикнула Маруся. — Скажи, чтобы двери подъезда никто не лапал в рот! Я их только покрасила нах!

— В один слой? — спросил Ганс.

— В два нах! — ответила гоблинша. — Скоро инцидент. Что же мы в рот, хуже людей будем!

Как бы это идиотски ни звучало, но очередного набега тварей из Хтони в нашем сервитуте ждали, как манны небесной. Вероятность того, что ВАИ из вольного места станут земщиной, перепугала всех не на шутку. И даже ежегодная уборка территории у нас теперь приурочена к предстоящему праздничному событию. С улиц исчезли вылезшие из-под снега окурки, пустые бутылки и трупы замерзших торчков, или, как их политкорректно называют в нашей администрации, фунгозависимых туристов.

Сервитут с воодушевлением готовился к встрече первого в этом году инцидента. Двери подъездов покрасили, а бордюры побелили. Над улицей Иркутской, по которой из леса бегут в наш район волны курвобобров и аленей, растянули кумачовый транспарант с надписью «Добро пожаловать!». Мы же теперь с хтоническим зверьем душа в душу… Неудобно перед дорогими гостями, если у нас не прибрано будет. Впрочем, это не мешало завозить в магазины целые фуры патронов и новые модели дробовиков. Да и я в свою аптеку заказал повышенный запас разрыв-травы. Сервитутский голова Флэш на митинге перед субботником пообещал, что наш район будет готов к инциденту с опережением графика, не то что к отопительному сезону. Зверя встретим, как полагается, со всем присущим жителям Ваёв радушием. Он ведь, зверь этот, гарант нашей независимости. Мы его уже так любим, что почти перестали ненавидеть. Полная шизофрения, которая, тем не менее, в точности отражает реалии нашей жизни.

— Дорогая, — спросил я. — А у вас в Омске аббревиатуры склоняют?

— Это как? — не поняла сначала Карина.

— Ну… — закатил я глаза. — Есть, к примеру, район, где стоит завод железобетонных изделий. У нас люди говорят: живу на жэбэях, иду с жэбэёв…

— Да это же неграмотно, — удивилась Карина. — Не говорят у нас так.

— Значит, это особенность местного диалекта, — успокоился я и продолжил работать граблями.

Окончание субботника означает выдачу каждому по шашлыку и по стаканчику вполне приличного плодово-ягодного. Мы с Кариной расположились на самолично убранном газоне и наслаждались ласковым апрельским солнышком. Я люблю есть мясо прямо с шампура, моя жена тоже. Это ужасно некультурно, но нам плевать. Да и всем вокруг плевать, они поступают точно так же. Мы просто едим мясо и запиваем его винцом.

— Здоров, Борян! — поднял я руку в приветствии.

Охотник из бригады Васи Тулубаева идет под ручку с женой. Нинка взяла его за живой локоть, а Наташка, их дочь лет десяти, вцепилась в железный протез, который у Борьки начинается на уровне плеча.

— Здоров, Вольт! Привет, Карина! — охотник подошел и пожал мне руку. — Отстрелялись уже?

— Да, отдыхаем, — кивнул я. — А вы?

— Да мы пораньше сегодня вышли, — ответил Борька. — Завтра с утра в лес уходим. Выспаться надо.

— Папа завтра в лес не пойдет, — сказала вдруг Наташка.

— Как это не пойду, дочь? — рассмеялся Борька. — Обязательно пойду.

— Не пойдешь, — покачала головой девочка. — Туда пока нельзя. Лес неспокоен.

— Да ты что говоришь-то такое? — растерялся охотник и виновато посмотрел на меня. — Прости ее, Вольт. Ребенок ведь. Несет невесть чего. Откуда ей знать-то?

— Ой! — закричала Наташка и выкрутила руку из хватки отца. — Выше ножки от земли! Я играю! Меня! Меня подождите!

— Действительно, откуда ей знать… — я задумчиво смотрел вслед девочке, в области солнечного сплетения которой заметил зеленоватый огонек магии. — Не ходи пока в лес, Борис. И своим парням скажи. Если хотите проверить ее слова, пусть Василий Хтонь внимательно послушает. Если хоть малейшее сомнение появится, поворачивайте назад. Иначе просто не вернетесь.

— Скажу своим, — Борька вытер вспотевший лоб. — Тебе, Вольт, я верю. Чудеса какие-то творятся. Недавно чашки по квартире летали, теперь это вот… Да что же это делается?

— Пока не знаю, — протянул я, понимая, что настроение безнадежно испорчено. — Даже догадок нет. Нам не понять путей великих сущностей. Но прислушиваться к таким знакам нужно. Они посылают их нам не просто так.

Борька с женой пошли к детской площадке, где играла их дочь, а я пытался переварить увиденное. У девочки, вне всяких сомнений, произошла инициация. Она теперь маг-пустоцвет, судя по зеленой ауре — природник. Откуда она знает, что будет с Хтонью? Она уже начала чувствовать ее? Я слышал, детей-магов забирают в закрытые школы, а потом они поступают на службу и становятся дворянами. Это большая честь для любой семьи, а тем более из такого глухого угла, как наш. Сказать Борьке? Пожалуй, пока обожду. Надо посоветоваться кое с кем.

Дзынь! У меня посетитель. Все самое скверное в моей новой жизни начиналось именно с этого звука. Он, зараза такая, словно втаскивает меня во все новые неприятности. Мужик, стоящий передо мной, очень непрост. Невысокий, бледный, с тонкими губами и нервными пальцами пианиста, он совсем не кажется опасным. Метка Бабая ведет себя спокойно. Посетитель не маг, обычный человек. Он одет в потертый клубный пиджачок с лоснящимися локтями и в простенькие синие брючки-чиносы, без стрелок. У нас тут конец марта, и уже вовсю светит солнышко. Правда, двигаться по улице в таком виде все равно еще прохладно. Получается, он приехал на машине, но оставил ее в стороне. Почему?

Все эти мысли промелькнули в моей голове за доли секунды, потому что в торговый зал меня позвала тетка Валя, которой этот посетитель вручил на редкость заковыристый рецепт. Кстати, рецепт выписан не здесь. Я всех, кто способен такие зелья назначить, знаю лично. Фамилия, указанная на врачебной печати, мне неизвестна. Еще одна странность.

— Простите, сударь, — сказал я и положил рецепт на стойку. Посетитель схватил его так быстро, что я едва успел отдернуть руку. Наши пальцы разминулись буквально на доли секунды.

— Я не смогу этого изготовить, — продолжил я. — Нет ни оборудования, ни ингредиентов, ни должного навыка. Я рекомендую вам обратиться куда-нибудь еще.

— Я хорошо заплачу, — сказал посетитель, глядя на меня с каким-то непонятным интересом. — Деньги не проблема.

— Простите, сударь, — развел я руками, — но я ничем не смогу вам помочь. Всего хорошего.

Я повернулся и ушел в кабинет, физически ощущая на своем затылке свинцовый взгляд. Откровенно говоря, меня от этого мужика немного потряхивало. Зелье это для моего уровня было не слишком сложным, я сделал бы его легко. Только вот связываться с этим человеком мне совершенно не хочется. Ни за какие деньги.

Колокольчик звякнул снова, и посетитель вышел, не прощаясь. Меня словно пружина подбросила, и я кинулся к двери, чтобы посмотреть, куда же он пойдет. Ни хрена я не увидел, кроме одного. Рецепт, зажатый до этого в кулаке, посетитель просто выбросил в ближайшую урну, как ненужный фантик.

— Вот дерьмо, — прошептал я, засев в своем кабинете. — И ведь хочешь изо всех сил избежать очередной развилки судьбы, а ее, оказывается, не существует. Только видимость одна, что есть свобода воли.

Я открыл видеорегистратор, сохранил на диск весь наш разговор, а потом нарезал фоток в разных ракурсах и отослал их Карине. Плямм! Смска от нее.

«?»

«Мутный тип. Будь очень осторожна».

«Поняла».

Я механически, не включая голову, доделал заказы и выставил их на стеллаж, пузырьки сверху на рецептах. Дальше с ними без меня разберутся. У меня с сотрудниками проблем нет. Тетка Валя считает меня почти что своим сыном, а ее племянница Люба — благодетелем и спасителем. У нее теперь чистая, бархатистая кожа, ровные жемчужные зубки и густые, с переливчатой искрой волосы, из которых она уже соорудила вполне себе презентабельное каре. Поскольку ей нужен поддерживающий курс каждые полгода, то в преданности и этой сотрудницы мне сомневаться не приходится. Так что я счастливый коммерсант. Сотрудники у меня не кроят, и живу я за ними как за каменной стеной. Сам себе завидую. Жалко только, что масштабировать это нельзя. Такие отношения — штука редкая, эти люди мне почти как семья.

— Любовь моя, — позвонил я, как только вышел из аптеки. — Ты уже закончила дела в банке?

— Да, — недовольно ответила она. — Но я сегодня крепко влипла. Все отделение снова припадок профзаболевания накрыл. Администраторша прямо с порога заявила, что я сука зеленая, и что она меня всей душой ненавидит. Это она обручальное кольцо на пальце углядела. Менеджер предложил по-быстрому перепихнуться в кладовке, а кассир спросила, где я столько насосала, потому что ей надоело это бесплатно делать. Она тоже денег хочет. Там на весь банк один нормальный человек был, киборг Витя, но и тот в полицию ушел. Он тоже устал в этом зоопарке работать. Дорогой, может быть, теперь ты будешь в банк ходить?

— Я не могу в банк, у меня заказы, — открестился я. — И вообще, любимая, у меня нервы слабые. Я могу в сердцах сделать этот мир немножко лучше, уменьшив поголовье плохих людей. А оно нам надо? По-моему, за это еще сажают.

— Ладно, сама в следующий раз схожу, — вздохнула она. — Вдруг пронесет. Так что это за тип? И почему нам его надо опасаться?

— Пока не знаю, — ответил я. — Просто предчувствие. Он сегодня пришел с рецептом, но ему не нужно зелье. И он совершенно точно не тот, за кого себя выдает. Человек его уровня не может быть одет в залоснившийся дешевый пиджак. Это просто невозможно.

— Мы кому-то в последнее время наступили на хвост? — задумчиво спросила Карина, а потом сама же ответила. — Нет, не припомню такого. Ну, допустим, я недавно отказала любовнице мэра. Она вне очереди хотела «Безупречность» получить. Но мэр, скорее всего, проверку какую-нибудь прислал бы. Хотя…

— Какие могут быть проверки в сервитуте, моя дорогая? — удивился я. — У нас все проверки малого бизнеса заканчиваются или в безымянной могиле на полосе отчуждения, или в колбасном цеху мясокомбината. Сюда из чиновников правого берега не поедет никто, там самоубийц нет. Нет, это точно не мэр.

— Тогда у нас с тобой остается только один вариант, — вздохнула Карина. — Самый поганый из всех возможных. Отбой, мой милый. Не по телефону. Дома поговорим.

Я вдохнул свежий воздух полной грудью. Ранняя весна в Черноземье — время замечательное. Уже нет промозглой слякоти марта, но и лютая жара, какая часто приходит в начале июня, пока не наступила. Не летит надоедливый тополиный пух, а листочки на деревьях нежные и клейкие. Они робко распускаются на апрельском солнышке, как будто боясь возвращения зимы. Но нет, зима уже не вернется. Все положенные грачи уже давно прилетели, а над Хтонью мы регулярно видим тучи молодых цапель-кровососов. Они как раз в это время становятся на крыло.

— Здоров! — кивнул я Штырю, который немыслимыми ухищрениями вышел сегодня подежурить вне очереди. Для него, отца шести буйных спиногрызов, пробалдеть всю ночь у пулемета — немыслимое счастье. Он приветливо кивнул мне и махнул рукой. Проходи, мол.

— Слушай! — меня вдруг осенила продуктивная мысль. — Старших своих увидишь, скажи, чтобы ко мне зашли.

— Опять украли что-то? — нахмурился Штырь.

— Нет, — отмахнулся я.

— Каринку на бабки развели? — допытывался тот. — Без обид, Вольт, я верну.

— Да нет! — снова ответил я. — Просто пусть зайдут. Хочу их нанять ненадолго.

— Если мокруха, то я в доле, — оживился Штырь. — На мокруху у нас в семье я заказы принимаю. Через меня платить будешь.

— Нет, не мокруха, — сказал я. — Просто скажи, чтобы зашли.

— Ладно, — насупился Штырь. — Не хочешь соседу помочь, и не надо. У этих двоих уже и так денег больше, чем у меня. Не обеднеют.

Огромный двор, закрытый от внешнего мира стеной из фундаментных блоков, полон разноцветной детворы. Человеки, гномы, гоблины, снага и даже два тролля. Они гоняют мяч, прыгают через резинку и втыкают в землю ножички. Первоклассник Гхыр крутит карусель, полную визжащей малышни. Его самого, тролля, карусель уже не выдерживает. В этом мальчишке хорошо за центнер. На балконах стоят мамаши в бигуди, болтающие с соседками, и папаши, чокающиеся с их мужьями. Неспешно обсуждаются сериалы, футбол и результат махача Селивановки с Котяховкой. Селивановка выиграла с разгромным счетом.

Пацаны из частного сектора, облепившего крутые холмы правого берега, считались отчаянными бойцами. Я думаю, причина этого кроется в их образе жизни, который мало изменился за последние четыреста лет. У Селивановки много общего с городом инков Мачу-Пикчу. И те и другие с маниакальным упорством цеплялись за крошечные клочки земли на оползающих горах и разбивали свои огороды на искусственных террасах. Зачем подобным образом жить в Воронеже двадцать первого века, я не понимал никогда, но люди в обеих моих реальностях существовали так столетиями, и выковырнуть их с этих холмов было решительно невозможно. Те из них, кто поднимал бабок, строились там же, порой закладывая подпорные стены ценой в два будущих дома.

Я зашел в подъезд, пропустив Элеонору Палну, которой уже было тяжело нести немаленький живот. В больнице она больше не лежала, да и вообще, для своего срока выглядела просто замечательно. Ей вот-вот рожать, и ее муж Чака так за нее переживал, что у него начались нарушения цикла. Приступы ярости, в которые он раньше впадал как по часам, прекратились вовсе, и мы не на шутку опасались за его здоровье. Для черного урука такая патология может закончиться очень плохо. Да и выглядел он, откровенно говоря, с каждым днем все хуже и хуже. Похудел, глаза и щеки ввалились. Он как будто живет через силу, на одном упрямстве. Странно, не пойму, чего это он нервничает. Все семьи через это проходят.

Карина встретила меня в коротеньком халатике, открывавшем для обозрения длинные, стройные ножки. Она подставила губы для поцелуя и тут же потащила меня в кабинет, к компу.

— Смотри! — показала она на экран, заполненный незнакомыми человеческими лицами. — Видишь?

— Нет, — покачал я головой.

— И я не вижу, — сказала она. — Сеть не знает такого лица.

— Ну, не ведет мужик соцсети, — пожал я плечами. — С кем не бывает. Я вот тоже их не веду. Не понимаю, для чего нужно свою физиономию на всеобщее обозрение выкладывать.

— Это кто? — показала она на фото.

— Хм, — удивился я, разглядывая себя на экране. — Нашу свадьбу выложил кто-то.

— И так почти с каждым в этом мире, — уверила меня Карина. — Где-то непременно засветишься. А этого лица в Сети нет. И это довольно странно. Не то чтобы это преступление. Ни в коем случае! Но круг таких людей весьма невелик, любимый. Не сейчас!

Это она хлопнула меня по руке, которая сама собой залезла под халатик. Не могу удержаться, когда моя жена так завлекательно наклоняется. Карина, кстати, прекрасно об этом знает. Именно поэтому она и наклоняется.

— Хорошо, не буду тебя домогаться, — покладисто согласился я, и жена уставилась на меня с искренним возмущением.

— Хам трамвайный! — только и смогла сказать Карина. — Я же специально этот халатик купила, чтобы ты меня домогался. Но пока без продолжения. Ты, любимый муж мой, должен сначала как следует помучиться. То, что мужчина получает без борьбы, им уже не ценится. Так что смотри, наслаждайся доставшейся тебе красотой и вожделей.

— Ясно, — вздохнул я. — Ужин будет? Или тоже придется мучиться и вожделеть?

— А вот ужин будет непременно, — сказала Карина. — Мужиков морить голодом нельзя. Голодный муж уйдет к соседке. Я рагу сделала. Сейчас разогрею. А кто это в дверь звонит? Ты кого-то ждешь?

— Жду, — кивнул я и пошел открывать.

Зигфрид и Джессика стояли на пороге, а их мордашки светились деловитостью, рвением и предвкушением бабок. Им уже девять, и по снажьим меркам они почти что взрослые. У нас переростков кормить не принято. Считается, что баловать подрастающее поколение нехорошо, это вредно для их последующего выживания в нашем жестоком мире. Этих двоих Штырь и Эльза еще в прошлом году сняли с довольствия. Джессика уложила волосы в две косички, став похожа на зеленокожую Уэнсдэй, а Зигфрид постригся ежиком, выскоблив затылок под ноль. У него синяя курточка, а у сестры — кислотно-желтая.

— В этом доме пахнет едой, — раздул ноздри Зигфрид. — Тетя Карина, да вы, оказывается, обалденно готовите. Зуб ставлю, это рагу с говядиной и красным перцем! Я чую запах трав Прованса. Мне кажется, кое-кто в этом доме вас не ценит.

— Да, я сделала рагу с перцем, — расцвела в улыбке моя лучшая, но всё ещё очень наивная половина. — Ты такой внимательный, Зигги. Не то что мой муж. От него слова доброго не дождешься. Садитесь за стол, детки. Только помойте сначала руки.

— Мне первому наложи, и побольше, — предупредил я. — Я их знаю. Не хочу сегодня голодным спать лечь.

— Это же дети! — возмущенно посмотрела на меня жена. — Как тебе не стыдно, Вольт! Да и я много наготовила. Думаю, еще на завтра останется.

— Накладывай быстрее, пока эти оголтелые не вернулись! — вытащил я тарелку. — И холодильник при них не открывай, а то сожрут всё дочиста. Спорим, тебе завтра снова готовить?

Карина фыркнула, неодобрительно поджав губы, и пошла сервировать стол. Через минуту Зигфрид и Джессика вышли из ванной и с утробным урчанием набросились на еду, работая ложкой с эффективностью экскаватора. Какое-то непродолжительное время слышалось только сочное чавканье, после чего тарелки опустели, и на мою жену уставились четыре глаза, в которых горел голод. Карина, не споря, положила добавку, с недоумением разглядывая внезапно опустевшую кастрюлю. Еще через десять секунд детишки прикончили и вторую порцию, после чего откинулись на спинки стульев, осматривая кухню долгим, изучающим взглядом. Поскольку ничего съедобного в их поле зрения больше не попало, они взяли по куску хлеба и, сыто рыгнув, начали ковырять в зубах ногтем. Зигфрид спросил.

— Чё сделать нужно, дядя Вольт? Батя сказал, что валить никого не потребуется. Так мы в нетерпении. Что там за работенка такая?

— Человечка одного надо пропасти, — показал я им видео и фото. — Он сейчас иногда в сервитуте ошивается. Если какую-нибудь информацию за него найдете, полтинник с меня.

— Гони лавэ, — протянула ладошку Джессика, внимательно посмотрев видео на телефоне.

— За что? — прищурился я. — Ты его видела?

— Его не видела, — подняла на меня глазки эта милая девочка. — Но я видела того, кто его грохнул. Видела и запомнила. На твоей фотке московский гусь. Ну, может из Ингрии. Но не местный, факт.

— Ты чё гонишь, коза? — изумленно повернулся к ней брат. — Это ж дядя Вольт, сосед наш. Не по понятиям его так жестко разводить.

— Жало прикуси, баклан! — оскалила крошечные клыки Джессика и протянула ему телефон. — Глаза разуй! Коньки у пациента видишь?

— Зачетные коньки, — согласился Зигфрид, покрутив в руках мой телефон. — Авалонские. Олд баланс из новой коллекции. Семьсот денег как с куста. В таких у нас на районе только бригадиры из Зоотерики ходят и залетные гуси, которые самых дорогих кошек пользуют.

— Бригадиры носят прошлогодние модели, — поправила его сестра, — а эти новьё. Их в Воронеж еще не завозили. Сюда вообще только остатки старых коллекций везут, и конские деньги за них ломят. Я, дядя Вольт, человечка сегодня в точно таких лаптях видела недалеко от твоей аптеки. Ты же знаешь, мы с братом на этой улице по магнитолам работаем. И штаны с клифтом у него были похожи, но тут я точно не скажу, не обратила внимания. А на этой фотке не он. Морда другая совсем. Если у нас на Ваях два человека одновременно в такой козырной обувке разгуливают, то можешь прямо сейчас отдать меня Маруське на консервы. Он эти колеса сто пудов с трупа снял. Кто по доброй воле с ними расстанется?

— Заработали, — я без разговоров выложил полтинник на стол. — Если еще раз увидите, проследите. Но аккуратно. Это очень опасный тип.

— Сделаем, — солидно заявил Зигфрид и пошел на выход, рачительно стянув со стола последний кусок хлеба. Хрен с ним, не жалко. Пусть жрут, зеленые цветы жизни.

Дети ушли, а мы с Кариной сидели молча, невесело глядя друг на друга. В ее глазах я прочитал ту же самую мысль, что засела в моей собственной голове. Зачем я мог понадобиться сильному магу-метаморфу? Такому, который даже в магическом диапазоне кажется обычным человеком. Зачем ему путать следы, меняя личины? У меня есть несколько вариантов, и все они скверные. Просто один хуже другого…

— Может, партию обуви из новой коллекции в ЦУМ завели? — сделал я робкую попытку успокоить самого себя.

— Не с нашим счастьем, — вздохнула Карина и набрала номер, который у нее был забит в телефон.

— Хрен там, — хмуро сказала она, выслушав продавца. — Джессика права. У нас только сток прошлогоднего дерьма, и только по конским ценам. Итак, мой милый. Что мы с тобой имеем: это маг-метаморф, он чужак, и он явился по твою душу.

Как же на улице хорошо! Уже вовсю распускались листья, а дожди и слякоть марта уступили напору пришедшей весны. Это утро словно вернуло меня в волшебную холостяцкую жизнь. С кухни тянуло чем-то вкусным, а на балконе Танька с Кариной упражнялись в остроумии, благо моя жена осталась без козырного туза. То есть обе они теперь были с мужиком. Дамы покусывали друг друга по очереди, но делали это без огонька, скорее для поддержания спортивной формы. Да и сдружились они в последнее время сильно.

Соседка по совету моей жены плотно закрыла хлеборезку, смотрела на мужа восторженным взглядом первокурсницы и хвалила его напропалую. А когда он захотел пойти на зимнюю рыбалку, то она сама купила ему набор наимоднейших мормышек. Колян, увидев такие перемены в ходячей бензопиле, каковой он совершенно справедливо считал Таньку, понял, что его обложили, как волка. Мужик затрепыхался было, но вырваться из сладкого плена уже не смог. Капкан, поставленный любящей женщиной, хищно клацнул, и уйти из него можно было, только если самому отгрызть себе лапу. В Колькином случае это означало отказ от Танькиного борща. Борщ этот, сваренный на говяжьих мослах, давал привыкание не хуже хтонических сыроежек. Именно он стал частью коварного плана двух женщин по возвращению блудного мужа. Они решили ударить в самое слабое место мужика — прямо в его холостяцкий желудок. Со всем остальным Колян прекрасно справлялся сам.

Надо сказать, настоящий украинский борщ в приготовлении не проще зелья по рецепту профессора Зайцева. А выбор правильных ингредиентов и вовсе залог успеха. Сначала мозговая косточка долго варилась с морковкой, душистым перцем, луковицей и корнем петрушки. А потом, когда получался густой, ароматный бульон, туда добавлялась зажарка и нарезанная кубиками картошка. И никакой томатной пасты! Только свекла! Есть этот борщ сразу после приготовления считалось форменным кощунством. Всё это великолепие настаивалось сутки и только потом подавалось к столу. Работал борщ по принципу рыболовного крючка. Вырвать его изо рта можно было только вместе с куском губы. Привыкший к вольной жизни Колян несколько раз срывался и уходил в глубину, но ломка неизбежно побеждала, и он начинал нарезать круги около нашего дома, все больше и больше сужая спираль. Он был похож на голодную акулу, почуявшую кровь. А коварная Танька, узрев его с балкона, делала подсечку, словно опытный рыбак. Она орала на весь двор:

— Коленька, борщ на столе! Со сметанкой! И горбушечка, чесночком натертая! И полтинничек ледяной! Прямо как ты любишь!

После этих слов Колян терял разум и огромными прыжками несся по лестнице на пятнадцатый этаж, вмиг позабыв и про лифт, и про свою холостяцкую свободу. Пару месяцев назад он сдался окончательно и вернулся домой, отчего спалось нам с Кариной беспокойно. Танька, год тосковавшая в одиночестве, добирала недополученную ласку пугающими темпами.

Я пытался разгадать состав сложного букета запахов, несущихся с кухни, но кроме выпечки не угадал ни одной буквы. Что-то мясное… возможно, фасоль… специи… Лобио? С утра? Однако! Неужели вчера ночью я был настолько хорош?

Разгадав утренний ребус, я бодро вскочил с постели, чувствуя невероятный прилив энергий в нижнюю чакру. Когда меня жена вкусно кормит, я ее особенно сильно люблю. А лобио у Карины выходит просто сказочное. Она так обаяла дядю Вахтанга, что тот рассказал ей пару своих секретов.

— Любимый, завтрак на столе! — услышал я.

Ели мы в неловком молчании. Нам что-то невесело было в последнее время. Давешний метаморф не объявлялся, а если и объявлялся, то никто из нас его не видел. И дорогущей авалонский обуви мы с Кариной не встречали тоже, хотя ходили теперь, глядя строго себе под ноги. Что все это значит? Нас оставили в покое? Не думаю.

— Может, дома сегодня посидишь? — сказала вдруг Карина. — У меня сердце не на месте. Все из головы тот тип не выходит.

— Не могу, — ответил я. — Мне заказы отдавать нужно. Оплату поставок проведешь из дома?

— Проведу, — сказала она. — А боевые зелья у тебя с собой?

— Теперь всегда, — кивнул я. — Хрен его знает, что это за маг такой, и что ему на самом деле нужно. Хотел бы грохнуть, уже грохнул бы.

— Да, это так, — между бровей Карины залегла задумчивая складка. — И этот новый поверенный… И авалонцы, которые тогда за пушкой в наш дом приехали. Многовато совпадений.

— И не говори, — хмуро поддержал ее я, — не забывая забрасывать в рот пышущее ароматами блюдо. — И власти странно себя ведут. Чака избил иностранную делегацию, и хоть бы что. Как будто так и надо.

— Я тоже многого не понимаю, — потерла виски Карина. — Может быть, ты ошибся в тот раз? Мало ли какую бумажку человек в урну выбросил? Может, ему и в самом деле нужно было то зелье.

— Сам уже начинаю сомневаться, — ответил я, прихлебывая чай из любимой литровой кружки.

— А может… — сказала Карина, но продолжить не успела, потому что в этот самый момент раздалась длинная трель дверного звонка.

— Кто бы это мог быть?

Мы никого не ждем, а в свете последних событий нужно соблюдать осторожность. Я взял пистолет и посмотрел в глазок. Элеонора Пална? Странно! Чего это ее принесло с утра пораньше? Судя по всему, у нее какая-то беда. На ней просто лица нет. Она перепугана до крайности.

— Доброе утро! — открыл я дверь.

— Вольт, — она смотрела на меня молящим взглядом. — Помогите, пожалуйста! Я не знаю, что делать. Чаке очень плохо.

— Чаке? — у нас с Кариной даже челюсти отвалились. Черному уруку не может быть плохо. Плохо бывает тем, кто рядом с черным уруком.

— А вы сами как себя чувствуете? — осторожно поинтересовался я.

— А вот я как раз чувствую себя превосходно, — невесело усмехнулась она. — Мне с каждым днем становится все лучше, а ему все хуже. Сейчас он и вовсе пластом лежит и не встает. Говорит, что скоро соединится с духами предков. Помогите, вы же медучилище закончили! Я врача вызывала, а он только руками разводит. Говорит, он совершенно здоров, но почему-то умирает. А разве так может быть?

— Не может, — я вдел ноги в шлепанцы и пошел к лифту, почесывая татау на руке. То самое, что набил мне Бабай.

Элеоноре вот-вот ехать в роддом, но она свежа как роза. Волосы густые, как у русалки, глаза блестят, а кожа сияет жемчужным блеском. Я бы сказал, что она сбросила лет десять. Не сравнить ее сейчас с той бледной тенью, что пугала всех нас мешками под глазами и распухшими ногами, не влезавшими ни в одну обувь. Элеонору даже в больницу в прошлый раз класть не стали. Она внезапно излечилась по дороге туда. А вот Чака, как выяснилось, с тех пор начал потухать. Могучий организм боролся с немочью сколько мог, а потом сдался, как это и бывает у таких сильных мужиков. Они просто не умеют простужаться на чужих похоронах.

Первым, что меня смутило в уютной и чистенькой квартире Чаковых стал запах. Легкий сладковато-приторный аромат пропитал эту двушку насквозь. Я слегка удивился, но не заострил внимания. Мало ли чем в чужих домах пахнет. Меня больше Чака заинтересовал. Он лежал в зале на диване, сам на себя непохожий. Его рука свисала к полу, и теперь она казалась жилистой, а не могучей, как раньше. Он исхудал до того, что щеки провалились, а широкие скулы обтянула истончившаяся кожа. Руки избороздили толстые вены, а лицо покрыла восковая бледность.

— Ты чего расклеился, дружище? — присел я рядом.

— Да я и сам не пойму, — едва слышно ответил он. — Дерьмово мне, Вольт. Слабый стал, как котенок. День ярости пропустил, потом второй. Такого со мной никогда не было. Даже предвестники не почуял, как будто не урук я больше. Раньше меня за пару дней злость накрывать начинала, а тут ничего. Совсем ничего. Наверное, отойду скоро к предкам. Жаль, дитя свое не увижу. Столько лет о нем мечтал…

— Да что тут у вас происходит? — никак не мог понять я и повернулся к Элеоноре, которая смахивала слезу с уголка глаза. — Что это за запах стоит в квартире?

— Запах? — удивилась она. — Не понимаю, о чем вы говорите, Вольт. Я ничего такого не чувствую.

Я застыл, глядя на ее живот с тупым недоумением. Там, внутри, я увидел сияющий комок магии, который ворочался и толкался, как будто хотел устроиться поудобней. От этого комка во все стороны расходились тоненькие нити. Причем одна из них тянулась к Чаке, вторая — куда-то вглубь квартиры, а третья уверенно ползла ко мне. Мне почему-то не захотелось с ней повстречаться, и я резко отошел в сторону. Я почувствовал иррациональный, тянущий душу ужас и голод этого странного существа.

— Можно, пройдусь по квартире? — спросил я хозяйку. — Хочу поискать кое-что. Источник вашей проблемы точно здесь.

— Конечно, Вольт, — растерянно посмотрела на меня Элеонора. — Делайте тут все что хотите!

— Стойте на месте! — резко сказал я и неприлично быстрым шагом прошел на кухню. Не признаваться же ей, что жутко испугался. Нить из комка магии, спрятавшегося в ее животе, упорно тянулась ко мне.

А вот и кухня. Здесь так же чисто и уютно, как и во всей остальной квартире. В раковине нет ни одной грязной тарелки, а плитка фартука без единого пятнышка. Мебель здесь стоит тяжелая и добротная, рассчитанная на вес Чаки. А вот на подоконнике я увидел именно то, что искал. Тот самый цветок, что два месяца назад Карина отдала соседке около лифта. Он не просто прижился. Он благоденствовал, сияя приглушенным магическим светом. Крошечный отросток вымахал на полметра ввысь и раскинул в стороны соцветия бордово-алых цветков. Свернутые спиралями лепестки прятали длинные пестики, налитые пульсирующим огнем. И да, это именно он источал тяжелый, приторный аромат. Цветок раскинул вокруг себя паутину невидимых обычному человеку нитей, по которым бежали разноцветные огоньки. Они лениво клубились, иногда выстреливая короткими оранжевыми протуберанцами.

— Да что же ты такое? — прошептал я, а потом решительно схватил горшок и вышел из квартиры вон.

— Нет! Зачем⁈ — послышался вопль Элеоноры, но я был быстрее. Прижал дверь всем телом, не давая ей выйти.

— Отдай! — голосила Элеонора. — Отдай немедленно! Отдай, слышишь!

— Или цветок, или муж! — крикнул я через закрытую дверь, в которую она молотила кулаками. — Выбирайте!

— Отдай! — слабо прорыдала она, но потом сдалась. — Неужели дело в нем? Это же просто цветок. Я его так люблю! Не причиняй ему вреда, прошу!

— На полосе отчуждения высажу, — сказал я ей. — С балкона увидите свой аленький цветочек. Даже в гости к нему сможете сходить. Может быть…

— Конечно, — мертвенным голосом произнесла она. — Я все поняла. Я как будто не в себе была последние недели. Уходи быстрее, Вольт. Умоляю! Унеси его отсюда! Я не могу выбирать между мужем и сыном! А он изо всех сил борется за жизнь!

— Сын? — переспросил я. — Вы знаете пол ребенка? УЗИ сделали?

— Мне не нужно УЗИ, — ответила Элеонора. — С тех пор как появился этот проклятый цветок, мой ребенок говорит со мной. Уходи быстрее, пока я еще держусь!

— Ну, кошак блохастый, я тебе это припомню, — свирепо бормотал я, уже дома переодеваясь в походное. — Где-то у меня лопатка саперная была. А! На хер лопатку! И так сойдет.

— Вольт, — удивленно смотрела на меня Карина. — Только не говори мне, что это тот бутон, который я Элеоноре отдала. Он не мог так быстро вырасти.

— Вырос вот! Не видишь, что ли? — зло сказал я, засовывая изысканно-прекрасное растение в мусорный пакет. — Мутит что-то Хозяин. Не простой это цветочек, Карина. Это он Чаку едва в гроб не вогнал.

— Зачем ему это? — не понимала она.

— Ребенок, — пояснил я, уже стоя на пороге. — Элеоноре становится всё лучше, а Чаке всё хуже. Ребенок у них родится с магическими способностями. Он сильным шаманом вырастет. Такие есть у черных уруков. А наш цветочек стоит в центре всей интриги. Допускаю, что это именно он инициировал малыша в утробе матери, хотя обычно такое событие происходит много позже. Наверное, цветок сделал это как часть Хтони. Великий лес вполне способен инициировать магов.

— Получается, Хозяин спас ребенка и мать за счет жизни отца? — Карина даже закрыла рот руками.

— Чака выживет, — уверил я ее. — Точнее, уже выживет. Ему повезло, потому что он здоровый, как хтонолось. Но высосали его неслабо. От него одна тень осталась. Я бы на его месте уже давно подох.

— А, может, это нам с тобой подарок предназначался? — мертвенным голосом спросила Карина. — Мы же вроде женаты, должны детей хотеть. Хозяин не знает, что мы пока другими делами заниматься планируем.

— Не верю, что это для нас, — поморщился я. — У снага-хай магов не бывает. Хозяева умеют какие-то там нити судьбы читать. Что им стоило ту встречу у лифта подстроить. Элеонора, скорее всего, своего ребенка не доносила бы. А этот цветок может выпить чужую жизнь и отдать ее другому. Получается, Чака подарил часть своей жизненной силы сыну, сам того не зная.

— Унеси эту дрянь отсюда! — взвизгнула Карина и заперлась в ванной. — Мне уже эльфов с лихвой хватило! Унеси его немедленно!

— Да уж унесу, не сомневайся, — пробормотал я, садясь в лифт. — Какая на хрен полоса отчуждения! Этот аленький цветочек нужно бетоном залить.

До леса от нашего дома два километра с хвостиком, и эту дистанцию я прошел так быстро, как только смог. Цветок сердился на меня. Он выбрасывал протуберанцы, которые из оранжевых стали багрово-красными, пытался жечь меня ими, но наталкиваясь на метку Великого леса, отдергивал невидимое щупальце и начинал жалобно вибрировать. Цветок страдал. Он просил меня отнести его назад, но я сжал зубы и пошел еще быстрее, прямо к границе Хтони. Я отодвинул двухметровый лист лопуха и вошел под привычную сень деревьев. Тут что-то не так. Как будто стало немного по-другому. Конечно! Лунная лиана, сверкающая в тусклом лесном полумраке своими петлями, обвила огромную сосну, напоминая неоновую подсветку. А ведь раньше я ее так близко к опушке не видел, она росла в самой глубине Великого леса. Надо будет другим охотникам сказать, не только Васе Тулубаеву. Где эта лиана, там и Стеклянный колокольчик, и зубастая мухоловка, которая способна отхватить человеку палец, и много других не менее приятных сюрпризов. Видимо, молодые Хозяева подрастают, а вместе с ними растет и сила Хтони.

На ветке сидит белка-костегрыз. Я привычно сыпанул ей орешков, оставшихся в карманах, но она ко мне не пошла. Малютка оскалила смертоносные клыки и не двинулась с места. Она осталась неподвижной и не сводила взгляда с моей руки, сжимающий мусорный пакет.

— Так! — взвесил я на ладони цветочный горшочек. — Проведем небольшой натурный эксперимент. Ставлю сто денег, что кому быть повешенным, тот не утонет. Н-на!

Я швырнул цветок прямо в ствол сосны, и он брызнул во все стороны глиняными осколками. Цветок упал на траву, замерцал возмущенными красками, а потом его корни потянулись к земле, уцепились за нее и с видимой натугой подняли куст в вертикальное положение. Цветок встряхнул ветвями, словно отгоняя мух, а потом медленно и печально пополз в сторонку. Там, видимо, солнышка было побольше. Он все так же в магическом диапазоне напоминал светящийся клубок нитей, только вот теперь они не уходили никуда, образуя плотный, переливающийся всеми цветами радуги шар.

— Послать бы их всех куда подальше, — вздохнул я, понимая, что спор выиграл, но денег мне за это никто не заплатит. — Хозяев, магов, жандармов и прочую сволочь. Только вот в свете надвигающихся проблем стоит ли мне ссориться с великими сущностями? Нет, не стоит. Значит, мы не будем ждать, когда изменчивый мир прогнется под нас. Мы прогнемся первыми. Просто сделаем вид, что ничего не было. А потом, как говорил мой дед, будем посмотреть.

— Стой! — услышал я негромкий голос той, кого раньше знал как Лилит.

— Хозяйка? — поклонился я. — Наша встреча очень кстати. Хотел спросить про Наташу, дочь охотника. Девочка прошла первую инициацию. Она теперь маг-природник. Это ваших рук дело?

— Пусть это дитя придет ко мне, — ответила Хозяйка. — Если ей не помочь, то совсем скоро она не сможет контролировать свою силу. Тогда и ей, и ее близким грозит большая беда.

— Значит, это все-таки вы, — поморщился я. — Я передам новость ее отцу. Вот он обрадуется.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты большая проблема? — спросила она, пристально разглядывая выброшенный мной цветок.

— Мне постоянно это говорят, — усмехнулся я. — Я не люблю, когда со мной играют в темную, Хозяйка. Вы едва не убили невинного.

— Ты не понимаешь даже малой доли того, во что пытаешься вмешиваться, — в негромком, монотонном голосе Хозяйки я почувствовал плохо скрытую ярость. — Жизнь одного черного урука не имеет значения, множество их гибнет в бессмысленных драках. Ты меняешь предначертанное, рождая новые вероятности. Ты думаешь, это можно делать так просто? Тебе придется платить за это.

— Делай что должен, и будь что будет, — пожал я плечами. — Я всегда так жил.

— Пустая бравада, — усмехнулась вдруг она. — Цитаты давно умерших философов тебе не помогут. На тебе стоит метка Хтони. Это не только привилегия, но и великий долг. Равновесие, Вольт! У всего есть две стороны. Твоя судьба теперь неразрывно связана с этим лесом. И судьба твоей жены тоже, и судьба будущих детей. Они непременно родятся с измененным тонким телом. Они будут не только твоими детьми, но и детьми Хтони тоже. Ты никогда не думал об этом? Так подумай, пока у тебя еще есть время. Хотя… у тебя его уже нет. Порожденная сегодняшней выходкой новая вероятность уже изменила твою судьбу. Иди домой, Вольт. Тебя вскоре ждет радостная новость. Нити судьбы уже сплели новый узор, и даже мы пока не понимаем, что он породит в будущем.

Сюрприз, обещанный Хозяйкой, настиг нас недели через три. И он оказался полнейшей неожиданностью, в одно мгновение перевернувшей всю нашу жизнь.

— Таблетки — очень ненадежная штука, Карин, — терпеливо повторил я, глядя, как растерянная жена отправляет в мусорку третий тест на беременность подряд.

— Этого не может быть, — растерянно шептала она. — Не может быть. Я же не пропускала ни одного дня. Это хороший препарат. И срок годности не вышел. Да что же это происходит, Вольт?

Сказать ей правду? Пожалуй, не стану. Пусть живет в счастливом неведении. Очередной круговорот из дерьма в этот раз затянул в себя и мою жену тоже. Великие сущности что-то задумали и теперь выстраивают многоэтажную комбинацию, в которой играют людьми как пешками. Вместо вороха горькой правды, которую пришлось бы вывалить на растерянную Карину, я присел рядом и обнял жену за плечи.

— Нам просто придется пересмотреть наши планы, любовь моя.

— Я не готова к детям, — из глаз Карины брызнули слезы. — Не сейчас!

— Все! — оборвал я ее. — Что случилось, то случилось. Ты свыкнешься с этой мыслью. Для чего замуж выходила? Ты же хотела родить мне кучу спиногрызов. Так рожай.

— Куда я теперь денусь, — хлюпнула она носом. — Рожу. Штук шесть сразу. А потом еще два раза по шесть. И будет у нас с тобой целая куча детей. Я стану толстая и некрасивая. А потом ты от меня сбежишь, а я превращусь в разведенку с восемнадцатью прицепами. И будут меня мужики за версту обходить. Дети с гарантией любой тестостерон убивают. Тут, пожалуй, даже зелье из женьшеня не поможет.

— Да не брошу я тебя, — промямлил я, но почему-то вышло это до того жалко и неубедительно, что Карина просто заревела мне в плечо.

— Пошли гулять, — сказала она, вытерев слезы. — Я уже почти свыклась со своей нелегкой судьбой. Желаю тирамису с аджикой и шашлык в клубничном соусе.

— Дорогая, — меня даже передернуло от омерзения. — Ты всего десять минут, как беременная, а у тебя уже такие изменения вкуса.

— Да нет, это все и правда дерьмово звучит, — вздохнула она. — Не хочу я пока такую гадость есть. Пошли, муж любимый. Надо прогуляться. А спать я теперь буду исключительно на животе. Потому что скоро уже не смогу.

С прогулкой нам тоже не повезло. Ревела сирена, в ворота двора забегали припозднившиеся соседи, а на крышах уже постреливают. Инцидент начинается. Зря мы к нему готовились, что ли. Самое долгожданное событие сезона.

— Может, домой вернемся? — осторожно спросил я.

— А смысл? — поморщилась Карина. — Зверье нас не тронет, а гулять я все равно хочу. И вообще, следующие девять месяцев я буду капризничать, а ты будешь прыгать вокруг меня и исполнять все мои желания.

— Ты в этом так уверена? — остановился я.

— Не особенно, — честно призналась она. — Я раньше никогда не была беременной. Вот, прощупываю границы дозволенного. Первое я уже поняла! Прыгать вокруг меня ты не станешь.

По улице катилась небывало огромная меховая волна. Распухшая в размерах Хтонь дала за зиму обильный приплод. И теперь те ее дети, что вошли в возраст угасания, побежали искать корм. Хтонь отторгла их.

— Сёма! — набрал я лейтенанту Полторацкому. — Инцидент начался. Зверь рекой прет, и от цапель уже небо черное. Предупреди ребят на мосту. Ливера будет много. Неси прямо с утра. Потом Зоотерика цены повалит.

— Принято, — сказал он и отбил звонок.

Мы с Кариной культурно присели на лавочку, достали пиво с орешками и начали наслаждаться зрелищем. Несущееся мимо разнокалиберное стадо то и дело выдавало короткий всплеск, и к нам, радостно урча, бежал то какой-нибудь молодой курвобобр, то неопытный алень, то боров, еще не разучившийся летать. Подобравшись поближе, животное застывало в недоумении, на его морде появлялось выражение разочарования и обиды, а потом оно снова ныряло в бегущее мимо звериное море.

— Дашь мне глоточек? Всего один! — жалобно попросила Карина, но ее просьба была проигнорирована самым жестоким образом.

Она печально захрустела фисташками, а я прикончил бутылку «Воронежского» в одного. Как здорово! По телу разлилась блаженная волна, какая бывает после легкого пивка, выпитого под хорошую погоду. На крышах вовсю работали пулеметы, алени таранили рольставни в кафе дяди Вахтанга, а старый, седой хтонолось проскакал победным маршем по улице, пережевывая чудовищной пастью чью-то ногу.

— Не наш, — заценил я открывшуюся картину.

— Не наш, — согласилась Карина. — Ну кто на Ваях в здравом уме наденет красные мокасины? Этот человек по-любому смертник. Не понимаю, как он до инцидента дожил.

Она взяла меня под руку, и мы пошли по Баррикадной, заполненной беснующимся зверьем. С балконов палили из дробовиков и автоматов, и совсем рядом с нами падали туши цапель, сбитых пулеметчиками на крыше. А это что?

— Чака? Элеонора?

Мы побежали вперед, увидев соседей, прижавшихся к рольставням какого-то магазина. Им не повезло. Они гуляли с коляской и попали в самый эпицентр, отрезанные от спасительных подъездов. Чака безоружен, Элеонора безоружна тем более, а про их малыша и говорить нечего. Урук стоит, закрывая грудью жену и ребенка, но ничего не происходит. Звери обегают его по широкой дуге, и от этого на лице Чаки злость сменяется растерянностью. Перепуганная Элеонора прижалась спиной к стене. Она бледна как мел, и смотрит на пролетающее мимо животное великолепие остановившимся взглядом.

— Пройтись решили, соседи? — максимально светским тоном спросил я. — Не слишком удачное время. Вы не находите?

— Это всё Ашока, — выдавила из себя Элеонора. — Малыш сказал нам, что хочет гулять. Вот мы и вышли. Очень сложно не послушаться, когда он сильно чего-то хочет.

— Ну, тогда пойдемте вместе, — сказал я, с любопытством разглядывая пухлую мордашку с намечающимися клыками. — А как он разговаривает? Он же маленький совсем.

— Гулять! — раздалось у меня в голове. — Гладить зверушку!

— Он хочет кого-нибудь погладить, — сказал я трясущемуся от возбуждения Чаке. — Будь добр, сосед, успокойся. Звери тебя боятся.

— Хорошо, — выдохнул Чака, который еще не набрал форму, но выглядел вполне бодро. Не сравнить с тем полутрупом, что я лицезрел пару недель назад. — Я тебе, Вольт, по гроб жизни теперь обязан. И тебе, Карина. Не было бы цветка, наш сын не выжил бы. Не унес бы ты в тот день цветок, я бы уже веселился с духами предков.

— Я едва доносила его, — призналась Элеонора. — Кесарево делали. Как ты тот цветок проклятый унес, мне немедленно хуже стало. А Чаке лучше.

— Я сейчас по ведру борща в день съедаю, — с гордостью произнес Чака. — И полбарана. Скоро свои законные полтора центнера наберу. А то меня ветром сносит. Худой стал, как щепка.

— Конечно, — вежливо согласился, чувствуя себя рядом с ним пигмеем.

— Буся-буся-буся! — Карина подманила олешка помоложе, и тот сунул голову в коляску, откуда немедленно раздалось агуканье и восторженный писк.

— Сисю хочу! — прозвучало в моей голове. Видимо, мы услышали это все, потому что Элеонора повернула коляску и пошла в сторону дома. Мы пошли рядом, с любопытством разглядывая последствия налета. Два последних клена, росших на Баррикадной, курвобобры сгрызли на моих глазах, и я печально вздохнул. У нас в сервитуте нужно высаживать железное дерево. Все остальное живет до первого инцидента.

— Я мокрый! — послышалось в голове, и наша компания припустила в сторону дома еще быстрее.

— На раз-два три! — услышал я сзади восторженный визг. — До моста и обратно. Кто последний, тот водит! Будем с курвобобрами в сифу играть! Я с ними уже договорилась.

— Борян! — набрал я номер трясущимися пальцами. — Ты вообще знаешь, чем сейчас твоя Наташка занимается.

— На алене катается, — услышал я пьяный голос. — А что? Обычное дело. Их десяток сорванцов, от шести до шестнадцати. И у всех сначала чашки по квартирам летали, а потом… В общем, забухал я, братан, когда это увидел. Мой мир сегодня рухнул. Не могу больше на это трезвыми глазами смотреть.

— Дай Нинке трубку, — осенила меня здравая мысль.

— Чего? — послышался недовольный женский голос.

— У тебя дома цветок со спиральными листьями есть? — спросил я.

— Есть, — ответила жена охотника. — Борька из Хтони принес, а я укоренила его. Вот он, на окне стоит.

— Только не говори, что ты кому-то отростки дала, — я даже потом облился.

— Да всем соседкам, — недоумевающе ответила Нина. — Красивый же цветок. А что такое?

— Ничего, — обреченно отбил я звонок, а мимо меня пролетела хохочущая ватага подростков, азартно колотивших пятками аленьи бока. Свирепые звери даже не думали сопротивляться, и лишь покорно выбивали копытами дробь из асфальта. Соседи, увидев этакое чудо, переставали стрелять и застывали в недоумении. А визжащие от восторга дети, все как один инициированные пустоцветы-природники, поскакали к мосту, чтобы выяснить, кто из них будет водить.

— Мне послышалось? — слабым голосом спросила Элеонора. — Или они хотят с хтоническим зверьем в сифу играть?

— Вам не послышалось, — мрачно сказал я. — Наталья, Борькина дочь, уже с бобрами договорилась. А что? Обычное же дело. Точно такой же алень Борьке руку по плечо отхватил, а она на нем, как на лошадке катается.

— Что-то мне нехорошо, — сказал вдруг Чака. — Не в смысле здоровья. Вы не подумайте чего! У меня что-то в голове от новостей мутится. Мы тут раньше куда проще жили. Было черное и было белое. А теперь напрочь перепуталось все. Я уже не понимаю, кто друг, а кто враг.

— Вот и я ничего не понимаю, Чака, — вздохнул я. — С каждым днем все страньше и страньше…

— Элеонорочка, — Чака галантно пропустил жену в ворота. — Я пойду совсем немножечко подерусь, а потом сразу домой. Я чувствую многообещающие позывы. Кажется, у меня цикл восстанавливаться начал.

— Конечно, иди, дорогой, — кивнула Элеонора. — Только с хтонолосем не борись пока. Ты у меня еще такой слабенький после болезни.

Счастливый Чака убежал, оглашая окрестности свирепым воем, а мимо нас снова пронеслась ватага ребятишек на аленях, но теперь в обратную сторону. Уже заходя во двор, я услышал счастливый вопль гоблина Кузи.

— Я это заснял!

Дзынь!

Мы вошли в аптеку, но Любка так и не подняла головы от телефона. На своих роскошных, с искрой волосах, она теперь носит кокетливый чепчик, а не давешний жуткий капелюх, надвинутый глубоко на уши. Она залипла на каком-то контенте, столь сочном, что даже мы с Кариной не смогли оторвать ее от созерцания оного.

— Зайки мои! — донесся до меня голос самки тролля. — Что мы с вами знаем о Воронеже? Да ничего мы о нем не знаем, за исключением трех вещей. Первая: это лютое зажопье где-то за МКАДом, вторая: там почему-то едят окрошку на белом квасе, и третья: в этом городе живет какой-то блогер Кузя, который успевает постить свои видео быстрее, чем капитан нашей сборной по футболу. Полюбуйтесь, девоньки, что он выложил в этот раз! Скачки на хтонических оленях по городским улицам! Что еще можно ожидать от людей, которые отвергают окрошку на красном квасе! А сегодня у нас в гостях зоозащитник Божена Сулеймановна Кноппс. Скажите, Божена Сулеймановна, что вы думаете по этому поводу? Не опасны ли такие развлечения для детей?

— Я считаю, что этих детей надо изолировать от общества! В приют их отправить! В концлагерь! — раздался визгливый голос. — У оленей тоже есть права! Они не ездовые животные! Тем более, я не вижу на этом видео седел. А такая посадка крайне вредна для позвоночника диких животных. Она приводит к деформациям их спин. Наше общественное объединение зоологов «Шустрые, Инициативные, Заботливые Активисты» намерено подать жалобу в полицию!

— Прекрасно! — с серьезным видом кивала Катя. — А не желаете ли вы лично поехать и позаботиться о хтонических оленях? По моим сведениям, они претерпевают там жестокое обращение. Посмотрите, на улицах лежат трупы животных. Их там тысячи!

— Мы проведем расследование с привлечением независимых экспертов! — гордо заявила представительница ЗооШИЗы. — Мы не верим в беспристрастность нашей полиции. Более того, мы знаем, что на крови несчастных животных устроен целый бизнес! Их внутренности являются предметом торговли. Мы положим этому конец. Мы поедем в Воронеж и проведем пикеты! Мы привезем еду несчастным зверушкам, которые вынуждены кормиться на улицах города…

— А вас не смущает, — елейным тоном спросила Катя, — что на следующем видео это милое создание съело человека?

— Ничуть не смущает, — отмела все возражения зоозащитница. — Люди — это часть рациона хтонических оленей. В этом нет ничего ненормального. Мы должны с пониманием относиться к потребностям наших диких собратьев.

— Когда вы собираетесь в Воронеж? — уточнила Катя.

— В самое ближайшее время! — пояснила госпожа Кноппс, — Мы уже получили грант из нашей головной структуры, авалонского фонда «Вайлд пис без границ». И тогда мы сразу же организуем экспедицию по изучению диких животных Воронежской губернии. Я уверена, наш доклад сотрясет все чиновничьи кабинеты!

— Аминь, — сказала Карина, с интересом прослушав интервью. — Вечная память тетеньке.

Технично здешняя контрразведка потенциальную пятую колонну убирает, — завистливо подумал я. — В моей прошлой жизни все куда топорней делалось. А тут, ты смотри, какая тонкая работа! Приехали в провинцию очередные грантоеды, начали народонаселение смущать, а их там змеежопные собаки съели. Все претензии к собакам, а не к властям. Очень изящное решение, не ловленное, как трехминутный адюльтер в вечерней Паттайе.

Дзынь! У нас посетитель. Да еще какой! Кошкодевочка из Зоотерики. Что ей тут понадобилось? От всех болезней их лечат в башне. Рэкет? Группы поддержки не наблюдаю. Да и за крышу у меня уплачено. Девушка одета в облегающее платьице чуть выше колен, классическое, черное. На плече — небольшая сумочка, на ногах — легкие босоножки без каблуков.

— Слушаю вас, сударыня! — подобралась Любка, погасив телефон.

— Ой, Вольтик, это ты? — замурлыкала кошка, не обращая на фармацевта ни малейшего внимания. — Не думала тебя тут встретить, зая. Чего не звонишь?

— Мы знакомы? — делано удивился я. Эту кошку я знал, и знал очень хорошо. Был у меня непродолжительный, но весьма бурный период в жизни, сразу после смерти Лилит.

— Телочка твоя? — промурчала гостья. — Скажи ей, пусть к нам в башню заглянет. Ей там хотя бы сиськи нормальные сделают.

— Я жена, а не телочка, — ледяным тоном поправила ее Карина. — Проваливай отсюда, шмара дешевая.

— А не то что? — томно усмехнулась кошка.

— А не то башку тебе прострелю, — Карина начала закипать.

— Ничего ты мне не сделаешь. Не захочешь получить проблем на свою зеленую жопу, — усмехнулась кошка, а потом легонько царапнула меня по тыльной стороне ладони. — Звони, жеребец! Мы все скучаем по тебе. Ты был хорош.

Кошка задрала хвост трубой и вышла из аптеки, безбожно виляя задницей. Карина стояла бледная от накатившего бешенства, но не говорила ничего. Вместо нее высказалась Люба.

— Странная она какая-то.

— Да? — свирепо взглянула на нее Карина. — Любовница моего мужа клеит его прямо при жене. И что же тут странного?

— Кошка странная, — наивно захлопала глазенками Люба. — Они говорят не так. Шипят и слова тянут. А эта как обычный человек разговаривает.

— Странная… — Карина окаменела и начала сбивчиво бормотать. — Коктейльное платье… атлас, глубокое декольте… вечерний вариант. Зачем она надела его утром? Почему не в туфлях? Босоножки визуально укорачивают ноги. Их можно надеть под такой фасон, но ткань должна быть другой, попроще. Хлопок, лен, деним… Она конченая лохушка? Нет, непохожа. Выглядит дорого. Да что тут происходит?

— Пойдем, — потянул я ее в кабинет, подальше от Любы, которая уже вовсю развесила уши.

— Я поняла, — жарко зашептала Карина, когда мы закрыли за собой дверь. — Она не умеет одеваться. И ходить на каблуках не умеет. Это мужик, Вольт. Тот самый маг-метаморф. Что ему тут было нужно?

— Вот это! — показал я тыльную сторону ладони, на которой виднелись параллельные царапины, и подсыхала рубиновая капелька. — Ему нужна была моя кровь.