<p>Отсюда и до победы 3</p>

<p>Глава 1</p>

Третий том обзорного отчета по работе с дивизиями группы фронтов за сорок третий год я начал писать в декабре. Двести семьдесят страниц убористым почерком, в большой клеёнчатой тетради. Сергеев в Москве запросил — сделать к концу января. Я делал.

Огурцов сидел напротив, чистил какую-то железку — не пойму даже, что, что-то от автомата. Молчал. Это была наша обычная работа в штабе: я писал, он молчал, мы оба знали, что работаем над одним и тем же.

— Сёма.

— Я.

— Январь начался.

— Начался.

— Это последний январь.

— Думаю, да.

— Не точно.

Огурцов смотрел на железку.

— Серёж.

— Да.

— Я последнее время — заметил.

— Что?

— Я меньше говорю.

— Я тоже.

— Это — нормально?

Я думал.

— Не знаю. Может, нормально. Может — устаём.

— Я не устаю физически.

— Я тоже.

— Тогда — это другое.

— Другое.

Мы помолчали.

Я писал. Он чистил железку. За окном — январский Киев. Не разрушенный — раненый, как я его впервые увидел в ноябре. К январю — стал — чуть живее. Светились окна. По улицам шли люди. Школа в Дарнице, где сидел штаб фронта, гудела как механический муравейник — приёмные, оперативный отдел, разведка, тыл.

— Сёма.

— Да.

— Я подумал. Может, мы говорим меньше — потому что меньше — нового.

— В каком смысле?

— Мы три года говорили о новом. Каждый день — новое место, новый бой, новые люди. Сейчас — место то же неделями, люди те же. Не о чем говорить.

— Это — не плохо.

— Не плохо.

— Это — нормально для долгой совместной жизни.

— Так живут — старики?

— Старики, и — старые знакомые. Все.

— Тогда — мы стали старые знакомые.

— Мы стали старые знакомые.

Огурцов кивнул. Снова — над железкой.

Конев вызвал меня к десяти утра пятого января.

Кабинет у него теперь был — большой. На карте — обстановка по фронту: наш Степной (его уже переименовали во 2-й Украинский, я только привыкал), плюс соседние. Внизу карты — отметка о готовящейся операции. Корсунь-Шевченковский — название читалось на крупной кальке.

— Подполковник Ларин.

— Так точно.

— Поздравляю с новым званием, окончательно. Документы пришли вчера.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— Не за что. Садитесь.

Я сел.

— Ларин. У меня — операция в феврале. Окружение немецкой группировки в районе Корсунь-Шевченковского, совместно с 1-м Украинским. Ватутин и я. Большая операция. Похоже на Сталинград — но меньше масштабом.

— Знаю.

— Откуда — знаете?

Я подумал. С Коневым я был — открыт, в той мере, в которой возможно.

— Видел переброску ваших частей. Видел, что у Ватутина движется параллельно. Похоже на сходящиеся удары. Это — стандартная схема окружения.

Конев чуть приподнял бровь. Это был его — максимум выражения.

— Ларин. Вы — оперативно зрячий.

— Спасибо.

— Это — не комплимент.

— Знаю.

Конев откинулся.

— У меня к вам — задача. Не на дивизию, на корпус. Двадцать третий стрелковый корпус — командир генерал-майор Окулов. Принимает участие в операции. У него — три дивизии, одна — с проблемами координации. Я хочу, чтобы вы за три недели — поправили координацию во всём корпусе. Не в дивизии — в корпусе.

— Корпус — это другая работа.

— Знаю. Но — у вас опыт. И — я больше — некому отдать.

— Понимаю.

— Окулов — толковый. Но он сам не справляется с координацией между своими дивизиями. Это — болезнь корпусного звена в нашей армии. Я хочу — её решить.

— Это — масштабная задача.

— Это — задача на ваш уровень. Подполковник Ларин — должен брать на корпуса, а не на дивизии.

Я смотрел на него.

— Согласен.

— Хорошо. Выезжаете завтра. У Окулова — пять часов на ваше прибытие, успеют принять.

— Так точно.

— Огурцов — с вами?

— С Огурцовым.

— Хорошо.

Конев встал. Я тоже.

— Ларин.

— Да.

— Я скажу одну вещь — для вас.

— Слушаю.

— Этот год — последний, я думаю. Сорок четвёртый. Может — половина сорок пятого. Не больше.

— Я согласен.

— Тогда — нам осталось — выложиться. Мы оба — понимаем это одинаково.

— Одинаково.

— Свободны.

Я козырнул. Вышел.

В коридоре — Зыкин у стола.

— Подполковник.

— Зыкин.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Куда теперь?

— В двадцать третий корпус. Окулов.

— Окулов — хороший человек. Я с ним работал в сорок втором.

— Хорошо.

— Если что — связь с моим столом всегда есть.

— Знаю.

Я пошёл к выходу. Огурцов ждал во дворе у машины.

— Ну?

— Двадцать третий корпус. Окулов.

— Корпус — это много.

— Это много.

— Справимся.

Огурцов кивнул.

— Серёж.

— Да.

— Я вчера получил письмо.

— От кого?

— От сестры. Из Кубышево.

— Какая новость?

— Мать — в декабре померла.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Да.

— Когда узнал?

— Вчера, к вечеру. Не успел сказать.

— Сёма. Прости.

— Не за что.

— Я не знал, что у тебя мать — жива была.

— Жива была. Девяносто два года. Болела последний год. Сестра пишет — спокойно ушла, во сне.

— Это — хорошо.

— Это нормально, как говорил кто-то.

Я кивнул.

— Сёма. Будешь — что?

— Что — что?

— Хоронить — поздно. Что — будешь?

— Помолчать.

— Сейчас?

— Когда смогу. Сейчас — мы едем в корпус. Помолчу — после.

— Хорошо.

— Серёж.

— Да.

— Корова — пока жива. Сестра пишет — здоровая, отелилась прошлым летом, дочка тоже жива. Это сказала бы мать, если бы могла. Сестра — её слова передаёт.

— Это — хорошо.

— Это хорошо. Мать корову — растила.

— Я знаю.

Огурцов закурил.

— Серёж.

— Да.

— Я не плачу. Не думай, что я держусь. Я — не могу плакать. Не выходит.

— Сёма. Это — не значит, что не больно.

— Знаю. Просто — говорю.

— Знаю.

Мы стояли у машины. Шофёр — Игнатов, по-прежнему — сидел внутри, ждал. Курил тоже.

— Едем? — спросил я.

— Едем.

Сели.

Машина тронулась.

К Окулову мы прибыли к пяти вечера.

Корпусной штаб — в большом селе Пироговка, в школе. Окулов — крепкий пятидесятилетний генерал, кадровый, лысоватый. Принял меня без особых эмоций — деловито.

— Подполковник Ларин.

— Так точно.

— Слышал. Конев телефонировал.

— Понятно.

— У меня — три дивизии. Одна — нормальная, две — слабые. Координацию — действительно неважная. Я её знаю, но — за всем не успеваю.

— С чего начнём?

— Завтра — в нормальную. Шестьдесят восьмая стрелковая. Там — командир крепкий, посмотрите как образец. После — в слабые.

— Согласен.

— Где разместитесь?

— Где скажете.

— Школа большая. Две комнаты — ваши. Адъютант покажет.

Адъютант — молодой капитан с тёмными подглазьями — провёл нас в две комнаты на втором этаже. Бывшие классы. В одной — две койки, печь, стол. В другой — стол с двумя стульями. Это был — мой рабочий кабинет на ближайшие три недели.

Огурцов осмотрел.

— Серёж.

— Да.

— Лучше, чем некоторые.

— Лучше.

— Холодно?

— Чуть. Будем топить.

— Тогда — нормально.

Адъютант принёс нам ужин — кашу и чай. Поставил на стол. Сказал:

— Товарищ подполковник. Если что нужно — я в дежурной комнате до полуночи.

— Спасибо.

Он ушёл.

Мы ели молча. Огурцов — медленно. Думал о матери, я понимал. Не торопил.

После ужина — Огурцов лёг на свою койку. Не сразу заснул. Я слышал — он лежит, не дышит ровно. Не плачет, но не спит.

Я подошёл, сел на край его койки.

— Сёма.

— Да.

— Скажи.

— Что?

— То, что молчишь.

Огурцов долго молчал.

— Серёж.

— Да.

— Я её — не видел шесть лет.

— Понимаю.

— Шесть лет — это много.

— Много.

— Я ушёл в армию в тридцать восьмом. Срочка. Потом — финская, потом — короткий перерыв полгода, потом — эта война. Я к ней — не приехал ни разу.

— Не приехал — почему?

— Не получилось. И — не настоял.

— Сёма.

— Я думаю — не настоял, потому что — не хотел видеть, как она стареет. Я её помню — пятьдесят лет, крепкая. Если бы увидел девяностолетней — это была бы — другая мать. Я держал — в голове прежнюю.

— Это нормально.

— Это — трусость.

— Это — нормально.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я тебя — попрошу одну вещь.

— Слушаю.

— Когда мы — закончим войну, я поеду домой. Один.

— Знаю.

— Я хочу — увидеть могилу. Один.

— Понимаю.

— Не для того, чтобы — не быть с тобой. А для того, чтобы — побыть с ней. Это разное.

— Сёма. Я не претендую.

— Я знаю. Просто говорю.

— Хорошо.

— И потом — ты приедешь.

— Приеду.

— Когда?

— Когда позовёшь.

— Тогда позову.

— Хорошо.

Огурцов закрыл глаза. Я ещё посидел минуту, потом — встал, пошёл на свою койку.

Слышал — он дышит ровнее.

Я лёг. Не сразу уснул.

Думал — за три года я не задумывался, что у Огурцова есть мать. Была — где-то. На уровне «есть деревня, в деревне — корова, корова кого-то ждёт». Сама мать — была невидима в этой схеме. Она для меня была — фон. Корова — деталь, мать — фон.

Сейчас оказалось — фон был — конкретным человеком, девяноста двух лет, которая спокойно ушла во сне в декабре. Которую Огурцов не видел шесть лет, и теперь — уже никогда не увидит.

Это — горело. Не у меня, у Огурцова. Но я видел.

Я лежал, смотрел в потолок. На потолке — звёзды от керосиновой лампы, дрожали.

Засыпал — думая, что я в этой жизни тоже когда-то кого-то не успел. В той жизни — точно. Я уже не помнил конкретики — это было слишком давно по моим внутренним часам — но память о «не успел» — была. Так у каждого взрослого.

Огурцов сейчас стал — взрослее на одну смерть. И — старше.

И я — рядом, в той же комнате.

Утром — поехали в шестьдесят восьмую стрелковую.

Командир — полковник Жигалов, крепкий, ровный. Тот тип командира, который мне знаком: думает сам, но без блеска. Воротынцев плюс Бабкин в одном человеке. Шестьдесят восьмая была — образцовая в корпусе.

Жигалов меня встретил без удивления. По нему я понял — он не первый раз видит инструктора, и относится спокойно.

— Подполковник.

— Полковник.

— Что вас интересует?

— Координация со смежными.

— У нас на стыках — нормально. Я с тридцать шестой и сорок пятой — в постоянной связи через своих сержантов-связных. Это моя инициатива, не уставная.

— Сержанты-связные?

— Да. По одному с каждого фланга. Постоянно у соседнего комполка. Доклад через них — три раза в день.

Я посмотрел.

— Жигалов.

— Да.

— Это — почти то, что я в сорок втором придумывал.

— Не знаю, что вы придумывали. Я сам додумался — два года назад.

— Это значит — метод — в воздухе.

— Возможно.

Я смотрел на него.

— Жигалов. Что у вас плохо?

— Плохо — то, что у тридцать шестой и сорок пятой такой системы нет.

— Почему?

— Потому что у их командиров нет — внутренней потребности.

— Это и моя задача — внутреннюю потребность создать.

— Тогда — Бог в помощь.

— Спасибо.

Я просидел у Жигалова час. Это был — лучший час за все мои инструкторские визиты. Не потому, что новый для меня. А потому, что — родственный. Жигалов сам пришёл туда, куда я ходил годами. И — без меня.

К концу часа я сказал:

— Жигалов.

— Да.

— Я к вам — больше не приду.

— Что — обиделись?

— Нет. У вас — всё. Мне здесь — нечего добавить. Я пойду к тридцать шестой и сорок пятой.

Жигалов кивнул.

— Хорошее решение.

— Спасибо.

— Не за что.

Я вышел. Огурцов ждал у машины.

— Ну?

— Жигалов сам всё знает. Я к нему больше не пойду. Поедем к тридцать шестой.

— Это не «провал» инструкторской работы?

— Это — лучший её результат. Когда командир сам — учитель.

— Логично.

Огурцов улыбнулся. Чуть. Это была — первая улыбка после Кубышево, после письма. Маленькая, но — была.

— Серёж.

— Да.

— Ты — растёшь.

— В каком смысле?

— Раньше — ты бы сидел у Жигалова два-три дня. Сейчас — час, и ушёл. Это — точная работа.

— Это и есть — рост?

— Это — экономия. Я уважаю.

— Спасибо, Сёма.

— Не за что.

В тридцать шестую — приехали к обеду.

Командир — полковник Дроздов. Дроздов оказался — тот тип командира, которого я уже видел. Кузьмин, Долгушин. Не злой, не упрямый — просто без огня. Делает по уставу, координацию — считает второстепенной.

Я посидел у него полчаса. Слушал. Он рассказывал — ровно, без эмоций.

— Дроздов.

— Да.

— Я с вами поработаю — три-четыре дня. Если за это время — не получится — я доложу Окулову, что вас нужно переводить.

Дроздов посмотрел.

— Что — за такие выводы?

— Я вижу — у вас нет внутренней нужды в координации. Я её не могу создать. Я могу только — проверить, есть она или нет.

— И — за полчаса увидели?

— За полчаса.

Дроздов помолчал.

— Подполковник. Я не ожидал — такого начала.

— Я тоже не ожидал.

— Это вы — серьёзно?

— Серьёзно. Это — мой принцип. У меня — три недели на весь корпус. Я не могу — тратить десять дней на одного, если не вижу — отклика.

— Я постараюсь — дать отклик.

— Постарайтесь. Через два дня — встретимся снова. Если будет — продолжаем. Если нет — пишу Окулову.

— Так точно.

Я вышел.

Огурцов ждал во дворе.

— Долго.

— Не долго.

— Что — будет?

— Два дня — на проверку. Если не покажет — снимаю с обучения.

— Это — новое.

— Раньше — ты бы тянул месяц.

— Раньше — у меня было полгода в дивизии. Сейчас — три недели на корпус.

— Тогда — правильно.

— Правильно.

Огурцов кивнул.

— Серёж.

— Да.

— Это и есть — экономия.

— Это и есть экономия.

К сорок пятой — поехали следующим утром.

Командир — генерал-майор Куликов. Уже в звании, не «полковник как все». Это значило — он считал себя — выше. Я знал тип. Шмыгалёв таким бы не был, Жуков таким не был. А Куликов — был.

Принял меня в большом штабе, в большой избе, за большим столом.

— Подполковник.

— Товарищ генерал-майор.

— Слышал о вас. От Окулова.

— Понятно.

— У меня — нормальная дивизия. Я в инструкторской помощи не нуждаюсь.

— Я не «инструкторскую помощь» оказываю. Я — координацию проверяю по приказу Конева.

Куликов помолчал.

— Это разное?

— Очень разное.

— Тогда — что хотите?

— Посмотреть, как у вас взаимодействие со смежными.

— Посмотрите. Я ничего не скрываю.

— Это и проверим.

Я смотрел на Куликова. Он был — не «провал» как Кузьмин. Он был — другой. Не равнодушный — высокомерный. С высокомерным методом не работает, но не потому, что не научается. А потому, что не принимает — самого факта учёбы у инструктора рангом ниже.

Я подумал секунду.

— Куликов.

— Да.

— Я к вам пришёл — не учить. Я пришёл — увидеть. Если у вас работает — я уеду и скажу Окулову «у Куликова всё в порядке». Если не работает — увижу, и предложу то, что увидел нужным.

— Если не приму?

— Тогда — Окулов решит. Мой отчёт — нейтральный, я ничего не диктую.

Куликов смотрел.

— Подполковник.

— Да.

— Это — не плохо сформулировано.

— Я готовился.

— Я тоже подготовлюсь. Завтра — обход дивизии. Со мной — поедете.

— Так точно.

Я вышел.

Огурцов у двери.

— Долго.

— Не долго.

— Тяжёлый?

— Высокомерный.

— Это хуже, чем равнодушный.

— Возможно.

— Не возможно. Точно. С равнодушным — можно через дело. С высокомерным — через лицо. У него — лицо — стоит на первом месте.

— Сёма, ты учился — этим вопросам?

— Я в деревне видел старост. У меня там — два типа: один работящий, второй с гонором. С работящим — все хорошо. С тем, что с гонором — все плохо. Это — и тут так же.

Я смотрел на Огурцова.

— Сёма. Ты сегодня — много говоришь.

— Не много. Просто — в точку.

— Это правда.

Он улыбнулся. Снова — маленькая улыбка. Вторая за день.

— Серёж.

— Да.

— Я — оживаю.

— Хорошо.

— Мать — была. Я был — растерян. Сейчас — собрался.

— Это — нормально для тебя.

— Знаю.

К концу второй недели в корпусе у меня сложилась — картина.

Жигалов — снят с обучения. У него — самостоятельная школа, мне там не нужно.

Дроздов — за неделю не показал ничего. Я писал Окулову — «считаю необходимым заменить». Окулов читал, молчал. Я знал — он не заменит сразу. Но — запомнит.

Куликов — оказался сложнее. Высокомерие — было снаружи. Внутри — он работал. На обходе дивизии я увидел: его подразделения — координируют между собой, и Куликов это поощряет. Просто — он не любил, чтобы об этом — говорили. Он считал — это его дивизии «природа», а не «метод».

Я с этим — согласился. У него — действительно — природа.

— Куликов.

— Да.

— У вас — координация работает.

— Знаю.

— Я Окулову — напишу, что нужно — оставить как есть.

— Спасибо.

— Не за что.

— Подполковник. Скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я первой встречей — был с вами — не очень.

— Знаю.

— Сейчас — другое.

— Хорошо.

— Я ваше — приму, как ваше. Не как «инструктаж сверху».

— Это и нужно.

К концу третьей недели я писал Окулову итоговый отчёт.

Жигалов — образец. Куликов — самобытен, оставить как есть. Дроздов — рекомендую сменить.

Окулов прочёл. Кивнул.

— Подполковник. Согласен по всем трём.

— Спасибо.

— Дроздова — заменю в феврале. Жигалова — представляю к генерал-майору.

— Хорошо.

— Куликова — оставляю.

— Хорошо.

— Конева благодарю за то, что вас прислал.

— Спасибо.

— Не за что.

В двадцатых числах января я был обратно у Конева.

Я доложил по корпусу Окулова. Конев слушал.

— Ларин. Я задам один вопрос — для себя.

— Слушаю.

— Как у вас — реальное самочувствие?

Я думал.

— Конев. Я работаю на пределе.

— Сколько ещё — выдержите?

— Сколько надо.

— Это — не ответ.

— Я не считаю — пределы. Я просто — работаю.

Конев кивнул.

— Это правильно. Я бы тоже — так ответил.

Помолчали.

— Ларин.

— Да.

— Через неделю — операция начинается. Корсунь-Шевченковский.

— Знаю.

— Ваше место — здесь, в штабе.

— Так точно.

— Не в дивизиях. На этот раз — здесь.

— Понимаю.

— Это — другой уровень для вас.

— Я готов.

— Хорошо.

Я вышел.

В коридоре — Зыкин.

— Подполковник.

— Зыкин.

— Слышал — у Огурцова мать.

— Да.

— Передавайте — соболезнования. От меня.

— Передам.

— И — от Конева. Он мне сказал.

— Конев?

— Конев.

Я смотрел на Зыкина.

— Откуда Конев узнал?

— Я ему сказал. Не положено, но — сказал. Он — серьёзный человек, я знал — поймёт.

— Зыкин.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

Я вернулся в наш барак. Огурцов сидел у печки, что-то писал — впервые за всё время. Письмо, видимо.

— Сёма.

— Да.

— Конев — соболезнования передал.

Огурцов поднял голову.

— Конев?

— Через Зыкина.

— Это — много.

— Зыкин — твой союзник. Он за тебя — у Конева сказал.

— Зыкин — хороший.

— Хороший.

— Передай — благодарность.

— Передам.

— Серёж.

— Да.

— Я пишу — сестре. Что мама — нашла нас обоих в Москве после войны. Что — корова — растёт. Что — будем у неё в гостях, когда кончится.

— Хорошо.

— Я первый раз — за войну — пишу — настоящее письмо. Не просто «жив, у меня в порядке». А — длинное.

— Это — потому что мать умерла.

— Да. Я понял — я слишком мало писал. Сейчас — догоняю.

Я кивнул.

— Сёма.

— Да.

— Я тоже — давно никому не писал.

— Тебе — некому.

— Дёмину, например.

— Это — служебное.

— Шмыгалёву.

— Тоже служебное.

— Тогда — кому — настоящее?

Огурцов подумал.

— Тебе, Серёж.

— Я рядом.

— Поэтому — устно. Это — то же самое.

— То же.

Я сел напротив него. Огурцов писал. Я смотрел в окно — на январский Киев.

Корсунь-Шевченковский — через неделю.

Берлин — через год, плюс-минус.

Огурцов — рядом.

Это — было то, что я мог сказать о начале сорок четвёртого года.

Хватит — или не хватит — посмотрим.

Двадцать четвёртого января операция началась.

Я сидел в штабе фронта в Дарнице — на оперативном этаже, у большой карты. Конев в основном кабинете — связь с Ватутиным на 1-м Украинском шла в реальном времени. Калюжный, начальник оперативного управления, — рядом со мной, у карты. Мы вдвоём отвечали за — следить за фронтовой обстановкой и вовремя поднимать пробле́мы.

Это была — другая работа, чем в дивизиях. В дивизии — ты видишь местность, ты слышишь свои орудия. На фронте — ты видишь стрелки и цифры. Стрелки — это полки и дивизии, по сводкам сдвигающиеся на километры. Цифры — это потери, прибыль, расход топлива, снарядов, людей.

В первый день — мы продвинулись на пять километров на основном направлении. У Ватутина — на семь. Это значило — сходящиеся клинья сближались с северо-востока и юго-запада. Между ними — оставалось около ста километров.

К двадцать восьмому января — клинья сошлись.

Я смотрел на карту. Это было — окружение. Не такое большое, как Сталинград, но — настоящее. В кольце оказалось — около шестидесяти тысяч немцев. Корсунь-Шевченковский — теперь котёл.

Конев зашёл на оперативный этаж — впервые за день. Лицо — обычное, без эмоций.

— Калюжный. Ларин.

— Так точно.

— Кольцо замкнулось.

— Так точно.

— Теперь — ликвидация. Они попробуют пробить — изнутри и снаружи. Изнутри — у них Штеммерманн со своими. Снаружи — Манштейн будет тянуть деблокирующую группу.

— Когда — попробует?

— Изнутри — на третий-четвёртый день. Снаружи — через неделю.

Я смотрел на карту.

— Конев.

— Да.

— Меня — на внешний обвод? К группе, которая будет встречать Манштейна?

— Думал. Решил — нет. Вы здесь. У меня здесь — больше нужно.

— Понимаю.

— Хорошо.

Конев ушёл.

Я остался у карты. Калюжный — рядом.

— Ларин.

— Да.

— Конев — нечасто сам приходит.

— Знаю.

— У него — нервно?

— Не «нервно». Сосредоточенно.

— Это одно и то же.

— Не одно. Нервный — суетится. Сосредоточенный — кратко обозначает и уходит.

— Согласен.

Калюжный подвинулся ближе к карте.

— Ларин. У меня — вопрос.

— Слушаю.

— На юго-западе обвода — фронт идёт по реке Гнилой Тикич. Это — болотистый участок, переправа сложная. У нас там — две дивизии. Если Манштейн пробьёт — наши две дивизии будут отрезаны.

— Что есть в резерве?

— Корпус Окулова.

— Окулов с двадцать третьим — на этом направлении?

— Да.

— Тогда — у Окулова сейчас — Жигалов, Куликов, и вместо Дроздова — кто?

— Полковник Самойлов. Принял позавчера.

— Я Самойлова не знаю.

— И никто не знает. Он только из академии — два месяца назад.

— Это — слабое звено.

— Знаю. У нас нет других — все на главных направлениях.

Я думал.

— Калюжный. Я предлагаю — выехать к Окулову на двое суток. Помочь со слаживанием перед боем. Самойлова — посмотреть.

— Конев разрешит?

— Спросим.

Калюжный позвонил Коневу. Конев — согласился, без вопросов.

— Подполковник. Двое суток. С возвращением.

— Так точно.

К Окулову я приехал к ночи двадцать восьмого января.

Огурцов — со мной. Игнатов — за рулём. Дорога — по январской укатанной снежной дороге, четыре часа.

Окулов меня встретил у штаба корпуса.

— Подполковник.

— Окулов.

— Конев сказал, что вы — едете.

— Да.

— Я — рад. У меня — Самойлов. Я его не знаю. Тяжело.

— Знаю. Веди.

Самойлов оказался — молодым, лет тридцать пять. Тёмные волосы, тонкие черты — городской. Из академии — это видно было по тому, как он держался: правильно по уставу, но скованно. Глаза — внимательные, не глупые.

— Подполковник Ларин.

— Полковник Самойлов.

— Слышал. Окулов сказал.

— Можем поговорить?

— Конечно.

Мы сели у него в штабной избе. Карта — на столе.

— Самойлов. Что у вас плохо?

Он подумал.

— У меня — две роты, которые ещё не были в реальном бою. Они в декабре прибыли в пополнение. Я не успел их — обкатать.

— Это — реальная проблема.

— Да.

— И — у вас по штату на дивизии — артиллерийский дивизион, который я лично ещё не видел в работе.

— Тоже не успели.

— Что ещё?

— Координация со смежными — я только сейчас знакомлюсь.

— То есть — три проблемы.

— Три.

Я смотрел на него. Самойлов был — честен. Это уже было — лучше многих. Он не пытался сделать вид, что справляется.

— Самойлов. Я скажу одну вещь.

— Слушаю.

— У вас — двое суток. Я с вами — буду оба. За это время — не успеем всё. Но — успеем — самое важное.

— Что — самое важное?

— Понять, что ваши люди — справятся. Без шлифовки. По общему чутью.

— Это — не очень научный подход.

— Это — единственный возможный. Шлифовка — это шесть месяцев. У нас — двое суток.

Самойлов кивнул.

— Согласен.

Мы работали два дня.

Я с ним прошёл — четыре батальона по очереди. В каждом — поговорил с командиром, с замом, с одним сержантом. Сержантов всегда — выбирал, кто старше по службе. У них — был стержень.

К концу второго дня — у меня сложилось — впечатление. Самойлов в дивизии — не «провал». У него — есть опытные сержанты, и они — на пределе чувствуют, что новый командир — слабее предыдущего, но — не сопротивляются. Они — ждут, как Самойлов покажет себя в первом бою.

Это значило — Самойлову нужно — войти в первый бой быстро и — не растеряться. Тогда — сержанты примут. И — дивизия — встанет.

Я ему сказал это — на второй день вечером.

— Самойлов.

— Да.

— У вас — нет резерва времени. У вас — есть резерв доверия.

— В каком смысле?

— Ваши сержанты — ждут вашего первого боя. Если вы — не растеряетесь — они вас примут.

— А если растеряюсь?

— Не растеряйтесь.

— Это — не совет.

— Это — формула. У вас — выбор: либо растеряетесь, либо нет. Третьего не дано. Я могу — рекомендовать как: меньше говорить, больше слушать. Когда в бою — слушать сержанта первого. Сержант — лучше вас знает, что происходит в первые полчаса.

— Это — против устава.

— Это — против устава академии. Но — это — реальность фронта.

Самойлов помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— Я первый раз — слышу такое.

— Я знаю.

— Это — нелегко принять.

— Знаю.

— Но — я попробую.

— Хорошо.

— Серёжа. — Он назвал меня по имени, оговорившись. — Простите, подполковник.

— Не за что. Это бывает.

Он покраснел чуть.

— Я — вас давно знаю заочно. По вашим запискам. Я их в академии читал.

— Их преподают?

— Не «преподают». Раздают как материал для самостоятельного изучения.

— Это — новое.

— Это — с весны сорок третьего.

Я смотрел на Самойлова.

Я писал записки — для Сереброва, для Малинина, для Сергеева. Не думал, что их — раздают как материал в академии.

— Самойлов.

— Да.

— Я не знал, что их там читают.

— Их — внимательно читают. Я ваш экземпляр — у меня в полевой сумке.

— Покажите.

Он достал. Это была — моя записка про узловую оборону, размноженная на стеклографе. Внизу — пометка «учебный материал, оперативное управление Генштаба, ноябрь 1942 года».

Я держал бумажку.

Огурцов смотрел из-за плеча.

— Серёж.

— Да.

— Ты — в академии преподаёшь.

— Заочно.

— Это и есть — преподаёшь.

— Это — преподаю.

Самойлов смотрел на нас.

— Подполковник. Если бы я знал, что встречу автора — я бы — растерялся раньше.

— Хорошо, что не знал.

— Хорошо.

Я вернул ему бумажку.

— Самойлов. С завтрашнего дня — вы знаете, что мы — одной школы. Этого — достаточно для первого боя.

— Согласен.

— И — последнее. Если что — телефонируйте Окулову. Окулов — телефонирует мне. Я приду.

— Спасибо.

— Не за что.

Тридцать первого января я вернулся в штаб фронта.

Огурцов в дороге был — тише, чем обычно. Думал.

— Сёма.

— Да.

— О чём?

— О том, что ты в академии преподаёшь.

— Не я. Мои записки.

— Это и есть — ты.

— Сёма.

— Я.

— Это меня — тоже задело.

— Знаю.

— Я не знал — что они так далеко расходятся.

— Сейчас знаешь.

— Знаю.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Это значит — твоя работа — уже не зависит от тебя.

— В каком смысле?

— Записки — лежат в академии. Их — читают. Они — учат сами. Тебя — там нет, а они — работают.

— Это и Сергеев говорил.

— Я не Сергеев.

— Знаю. Просто — Сергеев говорил то же.

— Тогда — Сергеев и я — согласны.

— Согласны.

— Серёж.

— Да.

— Это значит — ты можешь — отойти.

Я смотрел в окно. Машина шла по укатанной снежной дороге. За окном — поля, перелески, изредка — деревня.

— Сёма.

— Я.

— Я не отойду — пока война идёт.

— Знаю.

— А после — посмотрим.

— Посмотрим.

Третьего февраля — Манштейн начал деблокирующий удар.

Я знал — по той жизни — что у него не получится. Не точно знал — как, но — знал, что — кольцо не разорвут.

Удар шёл — именно через Гнилой Тикич, как Калюжный и опасался. На участке Самойлова.

Я сидел в штабе фронта. На карте — стрелки наступления Манштейна, сходящиеся к участку Самойлова.

Окулов передал — телеграмму через Конева.

«Манштейн начал. Самойлов держит первый рубеж. Подкреплений нужны.»

Конев — спокойно.

— Калюжный. Пусть Самойлов держит. Подкрепления — отправь третий батальон корпусного резерва. Это — всё, что могу дать.

— Так точно.

Я смотрел.

— Конев.

— Да.

— Самойлов держится?

— Держится. По первой сводке — да.

— Хорошо.

Через шесть часов — вторая сводка. Самойлов отошёл со второй позиции на третью, но — порядок не потерял. Это значило — он не растерялся. Он сделал — отход по плану, а не паническое отступление.

Я выдохнул.

Огурцов рядом — не сидел, стоял у меня за спиной, смотрел на карту.

— Сёма.

— Да.

— Самойлов — держит.

— Знаю.

— Я волновался.

— Знаю.

— Сейчас — меньше.

— Хорошо.

Через ещё четыре часа — Манштейн остановился перед третьей линией Самойлова. У него — кончились силы. Не — топливо, не — снаряды. Просто — кончился темп удара. Это — то, что я в декабре сорок второго объяснял Каратаеву: темп противника — главное, что мы можем у него отнять.

К утру четвёртого февраля — Манштейн отошёл, чтобы перегруппироваться.

Самойлов — удержал.

Я взял трубку, попросил соединить с Окуловым.

— Окулов. Ларин.

— Слушаю, подполковник.

— Передайте Самойлову — мою личную благодарность.

— Передам.

— Скажите — он первый бой — прошёл. Сержанты его теперь — примут.

— Передам.

— И — спасибо.

— Не за что.

Я положил трубку.

Конев смотрел на меня.

— Ларин.

— Да.

— Это — была проверка для Самойлова.

— Знаю.

— И — он прошёл.

— Прошёл.

— Спасибо.

— Не за что.

К семнадцатому февраля — котёл ликвидирован.

Около тридцати тысяч немцев — убито или взято в плен. Часть прорвалась — у них всегда какая-то часть прорывается. Но — операция выполнена.

Конев — после ликвидации — собрал штаб. Не для парадного — для рабочего разбора.

— Товарищи. Корсунь-Шевченковский закончен. Спасибо за работу. Завтра — отдых, послезавтра — планирование следующей операции.

Все кивнули.

Я вышел из штабной палатки в свою. Огурцов уже там — сидел у печки.

— Сёма.

— Я.

— Закончили.

— Знаю.

— Тридцать тысяч.

— Свои потери — не такие большие, как могли быть.

— Это — хорошо.

— Это хорошо.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Ты — спокойный сегодня.

— Знаю.

— Раньше — после операции — был — напряжённый. Сегодня — нет.

Я подумал.

— Сёма. Я устаю меньше — потому что больше — не делаю руками.

— Знаешь — что делают другие.

— Да. Делают — другие. Я — координирую.

— Это — другая работа.

— Совсем другая.

— Тебе — нравится?

— Не «нравится». Достаточно.

— Хорошо.

Огурцов закурил.

Я сел рядом. Печка трещала. За окном — февральская ночь, ясная, морозная.

— Сёма.

— Да.

— Январь кончился. Февраль на середине. До мая — три месяца с лишним.

— Знаю.

— Не «до Берлина». До нашей старой границы. До Днестра.

— Это первый этап.

— Первый этап.

— Дальше — Белоруссия. Польша. Германия.

— Дальше — много.

— Много. Но — идём.

— Идём.

— Сёма.

— Да.

— Я тебе — что-то скажу.

— Слушаю.

— Если — в этой войне — что-то со мной случится — ты вернёшься в Кубышево один.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Не говори.

— Я говорю — на всякий случай. Я в штабе, у меня — относительно безопасно. Но — снаряд может прилететь куда угодно.

— Знаю.

— Поэтому — говорю.

— А я — тебе скажу обратное.

— Слушаю.

— Если — что — со мной — ты пойдёшь в Кубышево и заберёшь корову. У моей сестры. Она — твоя.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Я.

— Я не возьму корову.

— Возьмёшь. Сестра ей — не нужна. У неё своя. А моя — тебе.

— Зачем мне корова?

— Затем, что — она наша. Моя — наша. Если я — не приеду, она — пусть будет у тебя.

— Сёма. Это — нелогично.

— Это — логично, — сказал Огурцов. — Корова — не вещь. Корова — это память. У сестры — память о матери. У тебя — память обо мне. Это — правильно.

Я молчал.

— Серёж.

— Да.

— Договорились?

— Договорились.

— Хорошо.

Огурцов докурил.

Я смотрел на огонь в печке.

Корсунь-Шевченковский — закончен. Самойлов — выстоял. В тетради — три новых имени из дивизии Самойлова, никого из ближнего круга. Кубышево — за горизонтом, ждёт. Корова — между нами, как залог.

Это был — первый месяц последнего года.

Идём.