ПЕРВАЯ КНИГА ЦИКЛА — https://author.today/reader/563514/5365522

Оловянников поправил котелок, окинул меня взглядом, будто запоминая на будущее, и ушел. Двое городовых остались. Один из них, пожилой, с обвислыми усами и красным от холода носом, кивнул мне на стену.

— Стой там. Жди.

Я встал к стене. Рядом уже стояли трое захаровских. Самого Захара я не видел, его увели первым. Люди помалкивали. Один из них косился на меня, но не заговаривал.

Ждали минут двадцать. Потом подогнали две тюремные кареты. Обычные черные фургоны с зарешеченными окошками. Нас рассадили. Я оказался в одной карете с двумя захаровскими грузчиками, которых я видел, но с которыми ни разу не общался. Карета дернулась и поехала.

Мостовая была скверная. Колеса подпрыгивали на булыжнике, скамья была жесткой, без обивки. Света внутри никакого. Я сидел в темноте, слушая, как один из грузчиков шепчет другому что-то.

Ехали достаточно долго, минут пятнадцать, хотя точно сказать сложно. Потом карета свернула, замедлилась и остановилась. Дверь распахнулась, и в лицо ударил свет фонаря.

— Выходи. По одному.

Нарвский частный дом. Я знал это здание, проходил мимо несколько раз. Двухэтажное, каменное, выкрашенное в казенный желтый цвет, который от сырости и времени стал грязно-горчичным. Фасад, выходивший на улицу, был скромным: три окна на каждом этаже, парадное крыльцо с навесом, фонарь над дверью. Нас завели, разумеется, не через парадное. Со двора, через низкую дверь.

Внутри пахло сыростью. Коридор первого этажа был длинным, с низким потолком. Стены когда-то были побелены, но побелка облупилась и обнажила кирпич. Под ногами каменный пол, местами выщербленный. Горели две керосиновые лампы, дававшие свет, достаточный для того, чтобы не споткнуться, и недостаточный для того, чтобы разглядеть лица.

Нас провели мимо нескольких дверей. Из-за одной доносился протяжный пьяный крик. За другими было тихо. Дежурный, унтер-офицер с сонным лицом, записал мою фамилию в толстую книгу, забрал содержимое карманов и выдал бумажную расписку. Ну хоть револьвер с собой я не захватил сегодня. Хоть в чем-то повезло.

— Сюда.

Камера была на первом этаже, в конце коридора. Дверь дубовая, обитая железом, с окошком размером в ладонь, закрытым заслонкой снаружи. Замок лязгнул.

Я остался один.

Камера четыре шага в длину, три в ширину. Под потолком узкое окно с решеткой, забранное мутным стеклом. Стекло было грязным настолько, что даже днем, вероятно, едва пропускало свет. Сейчас за ним была кромешная темнота. Нары, деревянные, без матраса, вдоль стены. В углу ведро. Стены каменные, покрытые побелкой, на которой предыдущие обитатели процарапали несколько непечатных слов и одну кривую рожу. Печки не было. Было холодно. Каменный холод, от которого не спрячешься.

Я сел на нары.

Итак, что у нас на данную минуту. Статья тысяча тридцать седьмая Уложения о наказаниях. Незаконное врачевание, повлекшее смерть. Оловянников сказал «каторга», и он не врал. Если суд квалифицирует смерть бойца как результат моего лечения, это от четырех до восьми лет каторжных работ. Даже если без отягчающих, даже если суд проявит мягкость, четыре года в Сибири на рудниках. Для меня это скорее всего не смертный приговор. Для всего остального, для лаборатории на Суворовском, для пенициллина, для всех моих планов, это конец.

Я лег на нары, заложив руки за голову.

Самое нелепое было вот что. Завтра мне назначена встреча с генералом. Я должен принести образцы активированного угля и продемонстрировать его абсорбирующие свойства.

Идея была простой. На маньчжурском фронте русские солдаты гибли от дизентерии, отравлений, загрязненной воды. Активированный уголь мог спасти множество жизней. Его производство было дешевым, технология несложной. Оставалось только убедить в этом генерала. И вот я лежал на тюремных нарах и разглядывал потолок, на котором кто-то нацарапал слово из трех букв.

Встречи, похоже, не будет.

Я перевернулся на бок.

Впрочем, встреча сейчас не самое актуальное. На повестке дня то, что мне грозит каторга, и Оловянников этому очевидно рад. Захар и контрабанда — работа сыскной полиции, это понятно. Но то, как он вцепился именно в меня, то, как заранее знал и мое имя и предыдущий штраф, говорит о том, что это было подготовлено. Кто-то навел. Кто-то сообщил, что на подпольных боях работает самозваный врач без диплома. Кудряш? А может, совпало. Сейчас это не имеет значения.

Имело значение другое. Я должен выбраться отсюда. Любым способом.

Я перебирал варианты. Их было немного.

Первый: молчать и ждать суда. Нанять адвоката. Доказывать, что боец умер от удара о пол, а не от моего лечения. Это был бы правильный путь, если бы судебная экспертиза в Петербурге тысяча девятьсот четвертого года работала непредвзято. Но я не верю, что дело обстояло именно так.

Второй: дать показания на Захара. Стать свидетелем обвинения. Это, вероятно, смягчило бы мою участь. Но показания против Захара помимо того, что это подло, означали бы, что я подтверждаю свою работу врачом на боях. А это именно то, что нужно Оловянникову.

Третий вариант пришел мне в голову позже. Он был рискованным. Но других козырей у меня не было.

Лязгнула заслонка на двери. В окошке появился глаз.

— Дмитриев?

— Он самый. Пока был в камере, фамилию не поменял.

— Выходи.

Я поднялся, одернул сюртук. Дверь открылась. Полицейский, молодой, с пушком вместо усов, повел меня по коридору. Мы поднялись на второй этаж по каменной лестнице с чугунными перилами. Здесь было светлее и теплее. Пахло чернилами и табачным дымом. Канцелярские помещения. Несколько дверей с номерами. Полицейский постучал в одну из них.

— Войдите! — раздался уже к сожалению знакомый голос.

Кабинет оказался невелик. Письменный стол, два стула, шкаф с папками. На столе керосиновая лампа с зеленым абажуром, чернильница, стопка бумаг. Газовый рожок есть, но светит именно лампа — специально, что ли, чтоб мрачнее было. За столом сидел Оловянников. Котелок он снял, и показалась аккуратная прическа на косой пробор, темные волосы, чуть примасленные. Без котелка он выглядел моложе. Лет тридцать, не больше. Маленькие глазки смотрели с нехорошим весельем.

— Садитесь, Дмитриев.

Я сел на стул перед столом. Городовой встал у двери.

— Можете идти, — кивнул ему Оловянников. Тот вышел.

Мы остались вдвоем. Оловянников откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе.

— Ну-с. Давайте побеседуем. Без свидетелей, по-простому. — Он помолчал. — Вадим Александрович, я человек прямой. Буду с вами честен. Ваше положение скверное. Очень скверное. Но я могу его облегчить.

Он подвинул ко мне чистый лист бумаги и перо.

— Напишите чистосердечное признание. Что вы работали врачом при нелегальном бойцовском клубе. Что оказывали медицинскую помощь. Что при оказании вами помощи скончался один из участников боев. Подпишите. Суд учтет ваше раскаяние.

— И что это мне даст?

— По тысяча тридцать седьмой статье Уложения, незаконное врачевание, повлекшее смерть, наказывается каторжными работами сроком от четырех до восьми лет. При чистосердечном признании и отсутствии умысла суд, как правило, назначает минимальный срок, а еще чаще — ниже низшего. Всего год вполне реален. Без признания, при отягчающих обстоятельствах, и восемь вполне реальны.

Он говорил абсолютно спокойно.

— А при отсутствии доказательств? — спросил я.

Оловянников улыбнулся своей мерзкой улыбкой. Тонкие губы раздвинулись, но глаза не изменились.

— Доказательства будут. Множество свидетелей видели вас рядом с телом. Вы были по локоть в крови. Вы что-то делали с его головой. Это подтвердят все присутствовавшие. А наш врач, — он сделал паузу, — наш врач напишет в заключении то… то, что правильно.

До чего мерзкий тип. Зуров, ротмистр из охранного отделения, который пытался заставить меня подписать ложный протокол о том, что террорист Дашков якобы кричал «Смерть самодержавию», хотя бы не скрывал, что действует в интересах своего ведомства. Он был циничен, но понятен. Этот Оловянников получал от процесса удовольствие. Ему нравилось отправлять людей в тюрьму. Смотреть, как они понимают, что выхода нет.

— Вот что я вам скажу, — начал я. — Ваш врач может написать что угодно. Но любой другой врач при вскрытии обнаружит перелом затылочной кости и массивное кровоизлияние под твердую мозговую оболочку. Субдуральная гематома задней черепной ямки с компрессией продолговатого мозга. Смерть наступила от сдавления стволовых структур в результате удара затылком о каменный пол. Механизм травмы однозначен. Мое присутствие рядом с трупом не имеет к физике этого удара никакого отношения. Так что каторгой вы меня не пугайте.

Оловянников слушал, не меняясь в лице. Когда я закончил, он коротко рассмеялся.

— Какой вы, однако, грамотный, для человека без медицинского диплома. — Он перестал смеяться. — Только это не имеет значения. Повторяю: наш врач напишет все правильно. Объяснять, что значит «правильно», я не буду. Вы это понимаете?

Я понимал. И именно поэтому решил играть единственную карту, которая у меня была. Раз нельзя по-хорошему…

— Послушайте, — сказал я. — Я не буду давать показаний о том, что делал на боях. Ни слова. Не буду ничего подписывать. Но у меня есть что вам сообщить по другому поводу.

Оловянников приподнял бровь.

— Я являюсь главным свидетелем по делу о покушении бомбистов на действительного статского советника Рахманова. Террорист из группы эсеров пытался метнуть бомбу в его карету. Я лично сбил его с ног. Бомба не взорвалась. Дело ведет судебный следователь по важнейшим делам Лыков. Мои показания ключевые. Без них обвинение рассыплется.

Оловянников молчал. Его и без того маленькие глаза сузились и превратились в точки.

— И вот теперь, — нарочито не спеша продолжил я, — я сталкиваюсь с тем, что полицейский чиновник собирается подделать заключение врача, чтобы отправить меня на каторгу. Полицейский подлог. Что ж. Если государство обращается со мной так, я считаю себя свободным от своих гражданских обязательств. Я изменю показания. Скажу, что охранное отделение давило на меня, что показания были получены под принуждением. Скажу, что бомба в руках эсера была, но кидать он ее не собирался. Заколебался, стоял в нерешительности, а я его сбил по ошибке. Как государство со мной, так и я с ним. Имею право.

Тишина. Оловянников смотрел на меня, и веселья в его глазах больше не было.

— Вы говорите какую-то чушь, — сказал он наконец.

— Проверьте, — пожал плечами я.

Он встал и вышел в коридор. Я слышал, как он коротко сказал кому-то: «Зайди, покарауль». Дверь открылась, вошел полицейский, тот самый, молодой. Встал у стены, положив руки на ремень. На меня будто и не смотрел.

Я сидел и ждал. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Полицейский переминался с ноги на ногу. За стеной кто-то прошел по коридору, хлопнула дверь.

Вернулся Оловянников. Он был другим. Веселье исчезло. Лицо стало жестким, в углах рта залегли складки.

— Оставь нас, — бросил он полицейскому. Тот вышел.

Оловянников сел за стол и подался ко мне.

— Значит, так. Я навел справки. По делу о покушении на Рахманова вы действительно числитесь свидетелем. — Он помолчал. — Только вот что, Дмитриев. Если вы измените показания по делу о покушении, вас привлекут за ложный донос и дачу заведомо ложных показаний. Статья девятьсот сорок третья. Это еще от двух до четырех лет. Добавьте к тому, что у вас уже есть. Считать умеете?

— Чему быть, того не миновать, — сказал я. — Зато вы станете причиной того, что дело о покушении на высокопоставленного чиновника развалится. Политическое дело. Террористический акт. Я не думаю, что вашему начальству это понравится. Следователь, который ведет дело, непременно доложит, при каких обстоятельствах его главный свидетель оказался на каторге.

Оловянников побагровел. Жилка на виске запульсировала.

— Ты что, угрожаешь мне? — Он перешел на «ты». — Я тебя сейчас посажу в камеру к уголовным. Они тебе быстро объяснят, как разговаривать с полицией.

— Посмотрим, — холодно ответил я. — Кто кому там что объяснит.

Я сказал это спокойнее, чем чувствовал. Перспектива оказаться в общей камере с уголовниками меня мало радовала. Но показывать страх сейчас было нельзя.

— Я вам вот что советую, — добавил я. — Вместо угроз сообщите следователю Лыкову о происходящем. Это будет разумнее.

Оловянников посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал и открыл дверь.

— Увести, — сказал он полицейскому.

Тот повел меня обратно. Мы спустились на первый этаж, прошли по коридору. Я ожидал, что меня толкнут в другую дверь, за которой будут обещанные уголовники. Но полицейский открыл ту же дверь, ту же одиночную камеру. Я вошел. Замок лязгнул.

Я лег и уставился в потолок.

Я врал Оловянникову? Наполовину. Менять показания по делу Рахманова я не собирался. Дашков действительно пытался кинуть бомбу, и мои показания были правдой. Но Оловянников этого не знал наверняка. Он знал только, что дело политическое, что свидетель ключевой, и что следствие (да и те из властей государства, кто курирует следствие), будут крайне недовольно. Этого должно было хватить.

А если не хватит?

Я повернулся на бок.

Если не хватит, значит, Оловянников глупее, чем кажется, и тогда мне конец. Тогда подделанное заключение врача, суд, этап, каторга. Четыре года в лучшем случае. Восемь, если судья окажется в дурном расположении духа. Лаборатория на Суворовском заплесневеет и покроется пылью. Культура пенициллина погибнет. Активированный уголь останется в банках на полке. Генерал подождет, не дождется и забудет. У него других дел полно.

Я закрыл глаза. Нужно, наверное, поспать. Завтра, если все пойдет хорошо, мне понадобятся силы. Если все пойдет плохо, тоже.

Сон не шел. Я лежал и слушал звуки тюрьмы. Где-то капала вода. За стеной кто-то стонал, монотонно и безнадежно. По коридору изредка проходили шаги. Один раз донесся смех, потом тишина.

Прошел час. Может быть, полтора. Без часов определить время было невозможно.

Потом в коридоре раздались шаги. Не размеренные шаги городового, а быстрые, уверенные. Голоса. Лязгнула заслонка на двери, потом замок. Дверь открылась.

На пороге стоял Лыков собственной персоной.

Петр Андреевич выглядел так, будто его подняли из-за стола: пальто наброшено поверх сюртука, шарф повязан наспех. Но глаза ясные и насмешливые, как всегда.

— Вадим Александрович, — сказал он, разглядывая меня с порога. — Вы положительно умеете находить приключения на свою голову.

Я встал с нар и развел руками.

— Не стану спорить, Петр Андреевич.

Лыков усмехнулся и кивнул мне следовать за ним.

Мы поднялись на второй этаж, но пошли не в тот кабинет, где меня допрашивал Оловянников, а в другой, дальше по коридору. Комната была побольше, с двумя окнами. Горел газ, стояли стакан остывшего чая и пепельница с окурками. Видимо, дежурный кабинет, который Лыков занял по праву старшего чина.

— Садитесь, — сказал Лыков, указывая на стул. Сам сел напротив, сбросил пальто, достал портсигар. Закурил.

— Ну. Рассказывайте. Только честно, Вадим Александрович. Без фокусов.

Я рассказал. Все как было. Что работал врачом на подпольных боях. Что Захар нанял меня после того, как я провел трепанацию одному из бойцов. Что платил мне сто рублей в месяц. Что человек, который умер сегодня, погиб от удара затылком о каменный пол после броска. Что я подбежал к нему, увидел расширенный зрачок, отсутствие реакции, хриплое дыхание, прогрессирующее угнетение сознания. Перелом затылочной кости с кровоизлиянием в заднюю черепную ямку. Сдавление ствола мозга. Спасти его было невозможно. Даже в операционной, даже с полным набором инструментов, шансы были бы в лучшем случае минимальны. А в складском помещении, на грязном полу, при свете керосиновых ламп, шансов не было вовсе.

Лыков слушал молча, курил, изредка кивал.

— Хорошо, — сказал он, когда я закончил. — Посидите здесь.

Он встал и вышел. Через минуту в кабинет заглянул городовой, другой, незнакомый. Встал у двери. Я остался сидеть.

Ожидание. Снова ожидание. За окном была непроглядная октябрьская ночь. На подоконнике лежал чей-то забытый карандаш. Я взял его, покрутил в пальцах, положил обратно.

Прошло двадцать минут. Может, чуть больше. Потом в коридоре послышались шаги, и дверь открылась.

Вошел Лыков. За ним, Оловянников. Надзиратель выглядел так, будто проглотил что-то кислое. Скулы напряжены, губы сжаты в тонкую линию, маленькие глаза смотрели куда угодно, только не на меня.

Лыков молчал. Сел в стороне, скрестив руки на груди. Предоставил Оловянникову говорить.

— По предварительным данным, — процедил Оловянников, не глядя на меня, — смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, полученной при падении. Оснований полагать, что оказанная вами помощь повлияла на исход, на данный момент не установлено.

Каждое слово давалось ему с видимым усилием.

Похоже, Лыков меня снова спас.

— Тем не менее, — продолжил он, — я обязан вас допросить.

Он сел за стол, взял перо, пододвинул чистый лист.

— Ваше имя, звание, род занятий.

— Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Без определенных занятий.

— Каким образом вы оказались в складском помещении в порту в ночь ареста?

— Пришел посмотреть на бои. Как зритель. Слышал от знакомых, что в порту устраивают кулачные поединки. Стало любопытно.

— Вы были знакомы с погибшим?

— Нет. Видел его впервые.

— Почему вы подошли к нему после падения?

— Увидел, что человек лежит без движения. Подошел, вдруг смогу чем-то помочь. Но было уже поздно.

Оловянников записывал, не поднимая головы. Перо скрипело по бумаге.

— Оказывали ли вы когда-либо медицинскую помощь участникам боев?

— Нет.

— Состояли ли вы в каких-либо отношениях с организатором боев Захаром Бочкаревым?

— Нет. Я не знаю этой фамилии.

Я даже хмыкнул.

Оловянников поднял глаза. В них было бешенство, сдерживаемое, но отчетливое. Он посмотрел на Лыкова. Лыков сидел с непроницаемым лицом и молчал.

— Подпишите, — Оловянников развернул лист ко мне.

Я прочитал протокол. Все было записано так, как я сказал. Подписал.

Оловянников сложил протокол, убрал в папку.

— Вы отпускаетесь, но обязаны являться по первому требованию. В случае неявки будете объявлены в розыск.

— Разумеется.

Оловянников встал и вышел из кабинета, не попрощавшись. Хлопнул дверью. Шаги его удалились по коридору.

Лыков поднялся, застегнул пальто.

— Пойдемте, Вадим Александрович. Я вас выведу.

Мы спустились на первый этаж. У дежурного мне вернули вещи. Я расписался в книге.

На улице было темно и холодно. Мелкий дождь висел в воздухе. Фонарь у входа в участок освещал небольшой круг мостовой.

— Петр Андреевич, — сказал я. — Я не знаю, как вас благодарить. Второй раз вы меня выручаете.

Лыков поднял воротник и покрутил головой.

— Таких бедовых свидетелей у меня давно не было, — сказал он насмешливо. — Но что поделаешь. Свидетель мне нужен живой и на свободе, а не на каторге. — Он помолчал, разглядывая меня. — Хитро вы придумали, с показаниями. Оловянников чуть удар не получил, когда понял, что к чему. Это ведь блеф был?

— Наполовину, честно скажу.

— Ну да, ну да. — Лыков усмехнулся. — Вот что, Вадим Александрович. Пока что никто из людей Захара не дал на вас показаний. Они все пойдут по делу о контрабанде, и им сейчас не до вас. Но я бы на вашем месте впредь держался подальше от портовых складов.

— Буду стараться.

— Да уж пожалуйста. И не думайте, что у вас появился универсальный способ разговора с полицией. Второй раз я не приеду, точно говорю.

Он протянул мне руку. Я пожал ее.

— Ступайте домой. Поздно уже.

Я пошел по мокрой мостовой, ускоряя шаг. Было далеко за полночь. Фонари горели редко. Дождь усилился, холодный, колючий. Прохожих не было. Город спал.

Я почти бежал. До Суворовского было далеко, но извозчика в этот час и в этом районе я бы не нашел. Впрочем, деньги на извозчика следовало поберечь. Мне они еще понадобятся.

Я шел, и холодный воздух понемногу вымывал из головы то, что произошло. Камера, Оловянников, его маленькие глазки и скрипучее перо, все это отступало. Оставалось одно: мне нужно быть дома к утру. Поспать хотя бы три часа. Привести себя в порядок и быть готовым к разговору с генералом.

Я прибавил шаг.

* * *

…Спал я не особо. Во сне все-таки возвращалось то, то случилось вчера, и глаза открывались. Потом засыпал, но только для того, чтобы опять увидеть мерзкие глаза Оловянникова.

Утром проснулся по настоящему и пошел «купаться».

Камера, даже короткая ночь в ней, въедается в одежду и кожу запахом тюрьмы. Он не сильный, но устойчивый, и я опасался, что обоняние генерала может его уловить.

На кухне я поставил на плиту два больших чайника и медный таз для воды. Разделся, встал в таз, окатил себя из ковша, потом долго и методично тер себя жесткой мочалкой с куском желтого мыла.

Бритье заняло еще почти четверть часа. Опасной бритвой я работал осторожно, порезаться очень не хотелось. Намылил щеки, прошелся по щетине.

Новые вещи лежали на стуле, аккуратно расправленные с вечера. Сорочку с крахмальным воротничком я надевал долго, неудобно застегивая запонки. Темно-серый сюртук сидел хорошо. Жилет, галстук бордового шелка, узел простой и аккуратный. Брюки со стрелкой, ботинки на шнуровке, не скрипящие. В зеркале на стене коридора на меня смотрел молодой человек, который, если не приглядываться, мог сойти за младшего служащего хорошего банка или за врача с приличной практикой.

Вот только я не являюсь ни одним, ни другим. Наверное, не стоит говорить господину генералу, где я провел полночи и почему. Может не оценить.

Саквояж я собрал заранее. Стеклянная банка с углем, плотно закрытая, обернутая в тряпицу. Две колбы, воронка, фильтровальная бумага, флакон с метиленовым синим, аптекарские весы, бутылка водопроводной воды, чайная ложечка, небольшое полотенце. Все на своих местах, ничего не звякает.

Спустился к Графине. Она открыла, увидела меня и на секунду замерла в дверях, придерживая фартук.

— Батюшки. Вадим Александрович, вы прямо как с журнальной картинки.

— К начальству вызвали, — сказал я. — По делу.

— К какому такому начальству, что вы так нарядились? У вас же после Извекова нет вроде никаких начальников нет?

— К военному, Аграфена Тихоновна. По медицинской части.

Она пропустила меня на кухню, на ходу качая головой.

— Ешьте как следует, — сказала она, накладывая в тарелку кашу. — С пустым желудком к начальству нельзя, голос дрожит.

Я съел все, что она поставила. Графиня сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня так, как смотрят матери на сыновей, идущих сдавать экзамен. Ишь ты. Раньше ее взгляд был куда суровей. Что-то ее протянуло на сентиментальность.

— Костюм-то у вас хороший, — сказала она наконец. — Дорогой, видать. А только вот что я вам скажу. По одежке встречают, это все знают. Да только провожают по уму. Вы, Вадим Александрович, головой не теряйтесь там. Они, военные, любят, когда коротко и по-делу. Не тяните, не извиняйтесь по сто раз. Сказали и пошли.

— Учту.

— И не глядите им в рот. Они это чувствуют. Глядите ровно, как равному.

Ну с генералом как с равным не получится. Вести себя придется скромно, но заискивать и лебезить не надо, тут она права. Я допил чай, встал, поблагодарил.

На улице было сухо (это необычно) и серо (а это как всегда). Я взял извозчика до Караванной, торговаться не стал. Хоть и сухо, а по дороге все равно можно заляпаться грязью, лучше не рисковать. Поехал, думая о том, как лучше построить разговор. Опыт с метиленовой синью в Военно-санитарном комитете прошел гладко, даже более того. Понял Рябинин перспективы моего уголька. Но генерал не врач, он военный администратор. Ему нужна не наука, а ясная польза, выраженная в цифрах и в спасенных батальонах. Об этом и буду говорить. В идеале после разговора пусть он направит к интендантам, к санитарным инспекторам, к кому угодно, кто непосредственно занимается снабжением войск в Маньчжурии. Дальше я разберусь. Главное, чтобы сегодня дали хоть какое-то направление, хоть одну бумагу с номером и подписью. Без бумаги тут ничего не движется.

Я повторил про себя порядок демонстрации. Сначала контрольная колба с тремя каплями красителя, синяя как чернила. Потом вторая колба, чайная ложка угля, те же три капли, встряхнуть, отфильтровать. Прозрачная вода рядом с синей. Объяснение про микропоры, про связывание токсинов. Потом сразу к делу: дешево, не портится, прессуется в таблетки, безопасно. Не растягивать, не философствовать. Графиня права, военные не любят длинных речей.

Извозчик высадил меня у Караванной без двадцати три. Главное здание Военного министерства занимало угол, выходивший на Манежную площадь и на саму Караванную. Тяжелое, желтое, в три этажа, с белыми выступами по фасаду, с высокими окнами. У дверей двое часовых с винтовками, в шинелях и папахах, неподвижные, как восковые. На углу прохаживался полицейский, заложив руки за спину.

Я поднялся по ступеням. Часовой у двери скользнул по мне взглядом, не пошевелился. В вестибюле было полутемно и прохладно. За барьером сидел дежурный, поручик с короткими черными усиками, перед ним лежал толстый журнал.

— Дмитриев, — сказал я. — Назначено к его превосходительству генерал-майору Столбову. На три часа.

Он провел пальцем по странице, нашел запись, кивнул.

— Третий этаж, налево по коридору, кабинет двадцать четвертый.

Потом посмотрел на саквояж в моей руке и слегка нахмурился. Видно было, что ему неловко.

— Извольте, — сказал он. — Открыть саквояж. Предписание у нас, после всех этих взрывов. Сами понимаете.

— Понимаю.

Я поставил саквояж на барьер, расщелкнул замок, откинул крышку. Поручик заглянул, увидел стеклянные колбы, банку с черным порошком, флакон. Брови его поднялись.

— Это что такое?

— Уголь, — сказал я. — Лекарственный, активированный, вроде аптечного. Для демонстрации его превосходительству. И принадлежности для химического опыта. Колбы, фильтр, краситель. Никакой взрывчатки тут нет.

Он осторожно посмотрел еще раз и кивнул.

— Хорошо. Ступайте. Третий этаж.

Я закрыл саквояж и пошел к лестнице. Лестница — широкая, мраморная, с чугунными перилами, отполированными ладонями за многие годы. На площадках стояли большие напольные часы, тяжело тикая, как в музее. По второму этажу мимо меня прошел подполковник с папкой под мышкой, не удостоив меня взглядом. На стенах висели портреты в тяжелых золоченых рамах: цари, военные министры, фельдмаршалы. У одной из площадок огромный портрет Александра Третьего в полный рост, в простом мундире, с угрюмым лицом. Рядом нынешний государь, молодой, в гвардейском мундире.

Третий этаж, дубовый паркет, натертый до зеркального блеска. Подошвы новых ботинок ехали по нему как по льду, я чуть не поскользнулся на повороте. Пришлось идти медленнее, ставя ногу с пятки. По коридору ходили офицеры, штатские чиновники в вицмундирах, один курьер с пакетом пробежал мимо почти бегом. Они, похоже, наловчились. Конькобежцы прям.

Все двери высокие, похоже, что дубовые, с медными номерами и табличками. На одной я прочел «Канцелярия», на другой «Хозяйственное отделение». Запах в коридоре стоял именно канцелярский: бумага и сургуч.

Двадцать четвертый, приемная. Я выдохнул, постучал и вошел.

Комната просторная, окно во двор, тяжелые шторы темно-зеленого бархата подобраны шнурами с кистями. На полу ковер, заглушающий шаги. Вдоль стены диван и два кресла, обитые той же зеленой тканью. На стене портрет военного министра, по сторонам две гравюры: Бородинское сражение и взятие какой-то крепости, я не разобрал. У окна большой письменный стол адъютанта, на столе чернильный прибор, стопка бумаг, телефонный аппарат на отдельном столике рядом, с ручкой и черной трубкой на рычаге. За столом сидел молодой штабс-капитан в отутюженном мундире.

Рожа его мне не понравилась. Уж больно гладкая и адъютантская. Прям видишь, как вскакивает при генерале, готовый исполнить любое его повеление. Начальнику — «чего изволите», на других — взгляд сверху вниз.

Он поднял на меня глаза.

— Дмитриев, — сказал я. — К его превосходительству. На три часа.

Штабс-капитан посмотрел на меня, потом перевел взгляд чуть ниже, на мои руки, потом снова на лицо. Возникла пауза, короткая, но напряженная. Он будто бы вздохнул, придвинул к себе чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Чин, звание, звать как, по какому делу-с?

Тон сухой, покровительственный. Я понял, что упустил. Карточка! На столе перед ним стоял небольшой серебряный поднос с гравированным ободком. Пустой! Я полез во внутренний карман сюртука, нашел визитку, которую когда-то заказывал в типографии, чтобы пускали в Медицинскую академию без вопросов. Простая, без виньеток, без позолоты, только имя с фамилией. Эх, надо было сделать что-то поприличней.

— Запамятовал, — сказал я и положил карточку на поднос.

Без визиток тут отношение как к полной деревенщине. Буду теперь помнить.

Штабс-капитан взял ее, прочел, не меняя выражения лица. Карточка, я видел, ему не понравилась. Слишком простая. Но он отложил перо, поднялся, взял поднос и скрылся за высокой двустворчатой дверью кабинета. Та за ним закрылась почти беззвучно.

Через полминуты он вернулся, сел за свой стол, поставил поднос на угол.

— Его превосходительство заняты. Извольте обождать.

Я кивнул и сел в кресло у стены. Поставил саквояж рядом на пол. Часы на стене показывали без пары минут три.

В пять минут четвертого пришел полковник, не глядя ни на меня, ни на адъютанта прошел прямо к двери кабинета, постучал и вошел. Адъютант не встал. Видно было, что полковник ходит сюда постоянно и с генералом он «на короткой ноге».

Потом появилась пара чиновников в почти одинаковых вицмундирах с папками. Оба пожилые. Эти сначала переговорили с адъютантом вполголоса, дали визитки, потом сели на диван напротив меня и стали ждать. Один достал из кармана часы на цепочке, посмотрел, спрятал. Другой прикрыл глаза, как будто задремал.

Полковник вышел через двадцать минут. Прошел, не глядя ни на кого. Адъютант снял трубку телефона, что-то сказал, повесил. Чиновников с папками вызвали почти сразу, через минуту после полковника. Они пробыли у генерала минут десять и вышли с мрачными лицами.

Я сидел, держа саквояж между колен. Время тянулось. Часы тикали неровно, как мне казалось, или просто я слишком прислушивался. Воротничок начал немного давить под подбородком, я повел шеей.

Без четверти пять адъютант поднял голову.

— Господин Дмитриев. Извольте.

Я встал, поправил полу сюртука, взял саквояж и пошел к двери. Адъютант приоткрыл ее, я вошел.

Кабинет был большой, в три окна. Темные книжные шкафы вдоль одной стены, в них тома в одинаковых кожаных переплетах. На другой стене большая карта театра военных действий с цветными флажками, воткнутыми в Маньчжурию. Огромный письменный стол (больше извековского!) поперек комнаты, на столе обязательное зеленое сукно, малахитовый чернильный прибор, бронзовая лампа с зеленым стеклянным абажуром, стопки папок. В общем, почти все зеленое.

За столом, в высоком кожаном кресле, сидел генерал собственной персоной.

Лет шестидесяти, с белыми коротко стриженными волосами и седыми усами. Глаза малость навыкате, лицо самоуверенное. Хоть в кино снимай его, скачущего в атаку с шашкой наголо. Человек привык ничего не бояться и ни в чем не сомневаться. Мне бы, конечно, что-нибудь поумнее, но что есть, то есть. Мундир застегнут на все пуговицы, эполеты с двумя орлами и звездами, на шее белый крестик ордена. Он что-то писал, перо его быстро двигалось по бумаге, на меня он не смотрел.

Я остановился в нескольких шагах от стола и стоял молча. Адъютант тихо закрыл за мной дверь.

Генерал писал еще почти минуту, поставил точку, отложил перо и только тогда поднял глаза.

— Дмитриев, — сказал он, будто констатируя мое существование. — По какому делу?

— Ваше превосходительство, — сказал я, — я обратился к доктору Рябинину с предложением, которое, как мне представляется, может существенно снизить небоевые потери в действующей армии. Рябинин счел нужным доложить о нем вам и просил меня лично представить препарат.

— Препарат, — повторил генерал, будто впервые услышал это слово.

— Уголь, ваше превосходительство. Активированный, медицинский. Особо обработанный для применения при кишечных инфекциях.

Он немного наклонил голову. Слово «уголь» ему не понравилось еще больше слова «препарат». Но я тем временем продолжал.

— Насколько мне известно, потери от дизентерии и брюшного тифа в нашей армии превышают потери от огня противника. В Маньчжурии сейчас положение обстоит еще хуже, ваше превосходительство, по причине плохой воды. Активированный уголь, который я предлагаю, способен связывать в кишечнике бактериальные токсины и тем самым прекращать понос и обезвоживание у заболевшего солдата в первые же сутки. Препарат крайне дешев, не требует особых условий хранения, прессуется в таблетки, выдается с сухим пайком. Совершенно безопасен.

— Уголь, — сказал он опять.

— Ваше превосходительство, разрешите показать опыт. Это займет три минуты.

Он секунду молчал, потом коротко махнул рукой в сторону маленького столика у окна.

— Извольте.

Я перешел к столику, поставил саквояж на пол, открыл его. Достал две колбы, бутылку с водой, флакон красителя, банку с углем, ложечку, воронку, фильтр. Расставил все так, чтобы видно было с генеральского кресла. Налил в обе колбы воды поровну. Открыл флакон, в первую колбу капнул три капли. Вода мгновенно сделалась густо-синей, как разведенные чернила.

— Это контрольный образец, ваше превосходительство.

Генерал смотрел из-за стола, не двигаясь и не шевелясь, как удав. Я насыпал во вторую колбу чайную ложку угля, добавил те же три капли красителя, заткнул колбу ладонью и встряхнул. Уголь закрутился внутри черным облаком. Я подождал секунд десять, поставил воронку на пустой стакан, вложил бумажный фильтр, перелил содержимое второй колбы. Через фильтр потекла прозрачная, бесцветная вода. Уголь остался в фильтре черным комком.

Я взял оба сосуда и поставил их рядом на край стола, поближе к генералу. Синяя колба слева, прозрачный стакан справа.

— Ваше превосходительство. Микропоры активированного угля поглощают краситель полностью. Точно так же они связывают токсины холерного вибриона, дизентерийной палочки и прочих кишечных возбудителей. Принятый солдатом внутрь при первых признаках расстройства, уголь прекращает интоксикацию и сохраняет бойца в строю. На фунте угля можно вылечить роту. Хранится годами, не портится, даже в полевых условиях прессуется в таблетки на простом ручном прессе.

Я остановился. Генерал взглянул в окно, потом посмотрел на синюю колбу. Затем на прозрачный стакан и опять на меня. Лицо не изменилось.

— Это, — презрительно сказал он, — сажа.

— Ваше превосходительство, это химически очищенный уголь, активированный при высокой температуре. Внешне он напоминает сажу, но по своим свойствам…

— Это сажа, — повторил он громче. Генеральская физиономия побагровела.

— Молодой человек, вы в своем уме? Вы пришли в Военное министерство, в кабинет помощника начальника Главного военно-медицинского управления, и предлагаете мне кормить христолюбивое русское воинство печной сажей? Изволите шутить?

— Никак нет, ваше превосходительство, — вздохнул я. Результат разговора стал понятен.

— Вы вообще, простите, кто такой? Доктор? У вас диплом есть?

— Нет, ваше превосходительство, я…

— Так чего же вы сюда пришли? — он повысил голос еще на полтона.

— Кто вас прислал? Рябинин? Кто это еще такой⁈ У нас в фармакопее, молодой человек, для лечения желудочных и кишечных катаров имеются вполне просвещенные средства. Висмутовые препараты, опийная настойка, каломель в надлежащих дозах, немецкие порошки доктора Беккера. Все это одобрено Военно-медицинской академией, испытано на тысячах больных, поставляется в полки по утвержденной номенклатуре. А вы мне предлагаете что? Печную золу с мужицкой завалинки? Деревенский знахарский рецепт⁈

— Ваше превосходительство, активированный уголь это не зола, это…

— Молчите, — произнес он. — Я говорю! Вы знаете, сколько в Петербурге таких, как вы? С чудодейственными порошками, с настойками от всех болезней, с прибором для исцеления электричеством, с целебной водой, привезенной из Палестины? Каждый из них уверяет, что сделает революцию в медицине и всех спасет. Каждый второй из них прохвост, каждый третий буйно помешанный, каждый четвертый периодически проводит ночь в полиции. А я между тем обязан снабжать действующую армию проверенными медикаментами по утвержденной росписи, отвечать за каждый рубль перед Государственным контролем и перед государем императором лично. Вы это понимаете?

— Понимаю, ваше превосходительство. Именно поэтому я и прошу…

— Ничего вы не понимаете. — Он откинулся в кресле, взирая на меня сверху вниз, хотя и сидя в кресле. — Ступайте, господин Дмитриев. Ступайте лечить мужиков в земскую больницу, в Тверскую губернию, в Псковскую, куда хотите. Там ваши угли и зольные настои будут очень кстати. У мужика что в животе, что в голове, ему все равно, чем лечиться, лишь бы помогало или хотя бы не убивало сразу. А в действующую армию, в полк, к русскому солдату я этой черноты не пущу. Не для того я сорок с лишним лет прослужил, чтобы затем кормить нижних чинов сажей.

Я попытался ответить, но он остановил меня.

— Все, — сказал он и снова взял перо. — Разговор окончен. Колбы свои уберите, на ковер не пролейте.

Я постоял еще секунду, но он уже писал, не поднимая глаз. Я молча собрал в саквояж то, что доставал и вышел.

Адъютант в приемной поднял глаза и ничего не сказал. Я прошел мимо.

На улице уже темнело. Фонарщик с лестницей шел по противоположной стороне Караванной, зажигая газовые рожки. Извозчиков у министерства стояло несколько. Я махнул ближайшему.

— На Суворовский.

Извозчик причмокнул. Лошадь тронулась.

Я сидел, держа саквояж на коленях. Стекло внутри тихо позвякивало на стыках мостовой. В голове крутилась одна и та же мысль. Если в этой стране человеку с реальным средством, которое спасет тысячи жизней, брезгливо говорят «ступайте к мужикам», и произносит это не унтер-офицер, а помощник начальника Главного военно-медицинского управления в чине генерал-майора, то делать тут, в общем-то, нечего. Надо уезжать. Берлин, Цюрих, Париж, любой европейский университет. Это единственный выход. Раз я тут не нужен. Где родился, там не пригодился.

Извозчик свернул в переулок. Я смотрел в окно на проплывающие фасады и мысленно думал, что нужно сделать загранпаспорт. Пенициллин повезу с собой. И зеленку. И уголь. Покажу за границей. Может, оценят.

Извозчик остановился на Суворовском. Я расплатился и пошел к дому.

В реальности начала 20 века любая инновация — это, в первую очередь, огромный риск, покушение на чей-то бюджет, слом устоявшейся научной картины мира и угроза чьей-то монополии. Люди сопротивлялись новому не только из глупости, но и порой из абсолютно прагматичных, циничных или бюрократических соображений.

Вот несколько примеров.

1. Ранцевый парашют Котельникова

В 1911 году актер и изобретатель Глеб Котельников, потрясенный гибелью летчика Мациевича, создал первый в мире авиационный ранцевый парашют РК-1. Он успешно прошел испытания (сбрасывали манекен).

Реакция: Главное инженерное управление русской армии отказалось брать его на вооружение.

Логика отказа: Она была омерзительно прагматичной. Резолюция главнокомандующего российскими ВВС великого князя Александра Михайловича гласила: «Парашюты в авиации — вообще вещь вредная, так как летчики при малейшей опасности, грозящей им со стороны неисправности аппарата, будут спасаться на парашютах, предоставляя самолеты гибели. Машины дороже людей». В итоге парашюты начали производить во Франции, а Россия потом покупала их за валюту.

2. Иммунология и фагоцитоз Мечникова

Илья Мечников в конце XIX века открыл фагоцитоз — процесс, при котором лейкоциты (белые кровяные тельца) пожирают бактерии, защищая организм.

Реакция: Европейское и российское медицинское светило начала XX века (включая, кстати, Роберта Коха, открывшего возбудителя туберкулеза) подняли Мечникова на смех.

Логика отказа: В то время господствовала гуморальная теория — считалось, что иммунитет обеспечивается только химическим составом жидкостей тела (сыворотками). А лейкоциты врачи того времени считали не защитниками, а разносчиками инфекции. Они думали, что белые тельца просто собираются в месте воспаления, чтобы растащить бактерии по всему организму. Мечникову пришлось вести многолетнюю, жесточайшую академическую войну, чтобы доказать свою правоту, прежде чем он получил Нобелевскую премию в 1908 году.

3. Электрический трамвай Пироцкого

Федор Пироцкий еще в 1880 году успешно продемонстрировал в Петербурге вагон, движущийся на электрической тяге по рельсам. Это был первый в мире электрический трамвай.

Реакция: Изобретение было полностью проигнорировано городскими властями, и Пироцкий умер в нищете.

Логика отказа: Финансовая. В Петербурге тогда властвовала «конка» (конно-железная дорога). Владельцы конных парков имели жесткие контракты с городом и колоссальные прибыли. Они просто задавили конкурента, не дав ему ни единого шанса пробиться через городскую думу. В итоге первый трамвай запустила фирма Siemens в Германии, а в Петербурге трамвай поехал только в 1907 году, когда истек договор с владельцами конки.

4. Радио А. С. Попова

Александр Попов продемонстрировал свой радиоприемник в 1895 году.

Реакция: Морское ведомство выделило на опыты сущие копейки (около 300 рублей) и категорически засекретило саму идею, запретив Попову публиковать подробности.

Логика отказа: Флотские чиновники рассуждали так: «У нас есть сигнальные флаги, семафоры и надежный проводной телеграф на берегу. Зачем нам тратить огромные казенные деньги на искровые аппараты, которые работают через раз и зависят от грозы?». В итоге предприимчивый итальянец Маркони, имея доступ к капиталам, запатентовал радио и стал монополистом, а российскому флоту пришлось покупать радиостанции у его фирмы.

p.s.

С позволения читателей (и рискуя получить неодобрение за слишком большую историческую справку), расскажу подробнее о достаточно малоизвестном факте с парашютом — очень уж он символичен.

Гибель Льва Мациевича в сентябре 1910 года стала не просто трагедией, а настоящим культурным и техническим шоком для Петербурга. Это была первая в истории Российской империи смерть авиатора на глазах у огромной толпы.

Мациевич был блестящим инженером, капитаном Корпуса корабельных инженеров и одним из первых дипломированных летчиков России. Он участвовал в строительстве первых русских подводных лодок, а в авиацию пришел как исследователь. В Петербурге его обожали: он был воплощением человека новой эпохи — умным, отважным и технически подкованным.

Трагедия произошла на Комендантском аэродроме во время Первого Всероссийского праздника воздухоплавания. Был прекрасный безветренный вечер.

Мациевич решил совершить полет на «приз высоты» на своем биплане «Фарман-IV». Он поднялся на огромную по тем временам высоту — около 400–500 метров.

На глазах у тысяч зрителей самолет вдруг буквально рассыпался в воздухе. Позже выяснилось, что в полете лопнул один из проволочных тросов. Он попал в винт, тот разлетелся, его обломки перебили несколько других тросов, и самолет разрушился.

Из-за резкого крена самолета Мациевич, который не был пристегнут (ремней тогда попросту не существовало), вывалился из сиденья и полетел вниз. Его тело упало на поле аэродрома раньше обломков машины.

Смерть Мациевича потрясла Петербург.

На трибунах находился весь «цвет» столицы. Смерть была страшной. Газеты того времени описывали, как толпа замерла в гробовом молчании, которое сменилось криками ужаса.

Все увидели, насколько самолет хрупок, и что пилот в нем абсолютно беззащитен. В то время авиаторы считали, что брать с собой парашюты (которые тогда были громоздкими зонтами, крепившимися к фюзеляжу) — трусость и лишний вес.

Александр Блок посвятил Мациевичу стихотворение «Авиатор» («Зачем ты в небе был, отважный…»). Смерть «человека-птицы» воспринималась как расплата за попытку покорить небо.

Глеб Котельников, в тот момент скромный актер и изобретатель-самоучка, а до этого военный-артиллерист и чиновник, стоял в толпе. Он видел, как Мациевич падает, и как беспомощно кувыркается вслед за ним самолет. Котельников был настолько подавлен увиденным, что вернулся домой с одной навязчивой идеей: человек должен иметь средство спасения, которое всегда будет на нем, а не на самолете.

Так в течение года родился РК-1 — первый ранцевый парашют. Котельников понимал: если бы у Мациевича за спиной был компактный ранец, он бы остался жив.

И он сделал то, что хотел. Увы, это оказалось не нужно.

* * *

Во дворе я увидел Николая. Он, как обычно, сидел на перевернутом ящике, в накинутой на плечи старой шинели, и курил папиросу.

— Что ж это, Вадим, — сказал он, прищурившись, — лица на тебе нет.

В ту же минуту во двор вышла Аграфена. Остановилась, оглядела меня с головы до ног и покачала головой.

— И впрямь. Вы с поминок, что ли? Вроде не туда собирались, а к военным.

— Не с поминок, — сказал я. — С приема.

— С какого еще приема?

— У генерала.

Николай выпустил дым в сторону и усмехнулся уголком рта.

— У генерала, — повторил он. — Это дело тонкое. Что за генерал-то?

— Столбов. Из военно-медицинского ведомства.

Аграфена подошла ближе.

— И что?

— Да ничего, — ответил я. — Я ему одно лекарство показывал. Нехитрое, дешевое. Можно было бы тысячи солдат спасти от дизентерии на Дальнем Востоке. Он его назвал печной сажей и велел мне больше у него не появляться.

— Гм, — сказала Аграфена. — Что ж это за лекарство, из сажи-то?

— Уголь, — сказал я. — Особым образом обработанный уголь. Он связывает яды в кишечнике.

Она странно посмотрела на меня.

— Ну, это как же, Вадим Александрович. Уголь солдату?

— Именно что солдату. И не просто уголь, а препарат.

Николай махнул рукой, и папироса описала в сером воздухе короткую дугу.

— Да брось ты это обсуждать. Знаю я этих генералов. Я у нас в полку четырнадцать лет при разных штабах ошивался, до Кавказа еще. Там такая бюрократия, что гражданская по сравнению с ней — ручеек против моря. Бумажка к бумажке, циркуляр к циркуляру. Новое что-то? А записано оно в бумагах? Разрешено? Нет? Тогда его и быть не может. Точка. Это у них так устроено, Вадим Александрович. Не от глупости. От привычки. Хотя и от глупости тоже, куда без нее.

Он бросил окурок и кивнул мне:

— Садись. Расскажи, что было-то.

Аграфена махнула рукой.

— Вы тут мужские разговоры ведите, а мне на рынок. Вы бы, Вадим Александрович, супа что ли поели. Нельзя не есть. Организм не поймет.

— Благодарю, Аграфена Тихоновна. После. Поймет он, никуда не денется.

Она пожала плечами и пошла со двора. Николай отодвинулся, освободив мне край ящика. Я сел. Доски были холодные.

— Ну, рассказывай.

Я рассказал. Коротко. Как придумал активированный уголь, как показывал в Военно-санитарном комитете опыт с водой, там его оценили и договорились о встрече с генералом, а вот генералу все это оказалось «по барабану» (если не сказать хуже).

Николай слушал, склонив голову набок.

— А помочь этот уголь и вправду может?

— Может, — ответил я. — Еще как.

— И что вы теперь? — спросил он.

— Не знаю.

— Ну, надо подумать. Жизнь-то еще не кончилась!

— Я вот что думаю. Надо мне ехать.

— Куда?

— За границу.

Он поднял брови и долго молчал, глядя в сторону, на серую стену соседнего дома.

— Остынь, — сказал он наконец. — Ты сейчас злой. После такого генерала любой злой будет. Поспи ночь, а утром про это спокойно подумай.

— Может, так и есть, — сказал я. — А может, и нет. Что мне здесь делать, Николай? В академию меня не пускают. На фельдшерские курсы не пускают. Никуда не пускают! Лекарства, которые я делаю, называют знахарством. Сколько я еще буду биться лбом об эту стену?

— Ну, если так решил… — вздохнул Николай, — тогда что отговаривать. Знаю, что не отговоришь человека, когда он твердо чего хочет. Только хуже сделаешь. Тогда иди в Управление уездного воинского начальника. Нужно получить документ, что ты воинскую повинность отбыл, либо в ополчение зачислен, либо по какой-то иной законной причине немедленной мобилизации на Дальний Восток не подлежишь. Без этой бумаги сейчас паспорт никому не дают. Война, Вадим Александрович. Беглецов ищут.

— Знаю, — ответил я.

— Второе. В канцелярию полицейского участка. По месту жительства. На прием к приставу, попроси свидетельство, что за тобой не числится судебных дел, неоплаченных штрафов, и полиция к тебе претензий не имеет. Это у них называется свидетельство об отсутствии законных препятствий.

— А у меня-то и есть претензия, — нахмурился я. — Штраф за незаконное врачевание.

— Штраф ты заплатил?

— Заплатил.

— Значит, задолженности нет. Претензии должны быть только по текущим делам. Формально за это не откажешь.

— Формально.

— Ну да. Я об этом и говорю.

Мы помолчали.

— Николай, — сказал я, — ты же знаешь, какая у меня история. Извеков через своего дядю разослал циркуляр по медицинским учреждениям. Из-за этого меня в академию не приняли.

Он кивнул.

— Знаю. Ты рассказывал.

— Если эта бумага еще где-то есть, в общих полицейских архивах, то мне и свидетельство могут не дать.

— Может повлиять, а может и нет. Тут, Вадим Александрович, как повезет. Если они эту бумагу рассылали узко, только по медицинскому ведомству, это одно. Тогда пристав про нее ничего не знает, и дело твое чистое. А если дядюшка Извеков с широкой душой был и разослал еще и по общим канцеляриям, для справок, это другое. Тогда у пристава в твоей карточке будет отметка. Пристав ее увидит.

— И откажет.

— И откажет.

— Хорошо, — сказал я. — Я попробую.

— Попробуй. Хуже не будет.

Он подумал и добавил:

— Хуже уже было.

Я усмехнулся.

— Это верно.

Мы посидели еще немного. Николай говорил о каком-то своем сослуживце, который после отставки уехал в Швейцарию лечиться, да так там и остался, работает конторщиком при какой-то русской гимназии в Женеве. Я слушал вполуха. В голове у меня уже складывался порядок завтрашнего дня.

Утром, часов около девяти, я вышел из дома. Ночью подморозило, лужи затянуло тонкой коркой, которая хрустела под подошвами. Я прошел по Суворовскому, свернул в переулок.

Участок стоял на углу. Уже знакомое приземистое каменное здание с облупившейся штукатуркой. Над тяжелой дверью висел фонарь и жестяная вывеска. Буквы на ней почти стерлись от времени, читалось только «уч.» и «части».

Я вошел в дежурную часть. За барьером сидел усатый унтер в расстегнутом мундире, перед ним лежал раскрытый журнал. Сбоку на лавке дремал какой-то человек в рваном пальто, с подбитым глазом и засохшей кровью на губе. В углу курил городовой.

— Мне в канцелярию, — сказал я унтеру.

Он поднял голову, не глядя на меня, ткнул пером куда-то вправо.

— Соседняя дверь. Во дворе.

Я вышел, обошел здание по скользкому булыжнику и нашел вторую дверь, пониже и поскромнее. Поднялся по трем каменным ступенькам. За дверью был коридор, из коридора — канцелярия.

Канцелярия оказалась большой комнатой с низким потолком, в котором светились два газовых рожка. Вдоль стен стояли конторки, высокие столы для работы стоя, с чернильницами, наклонными досками и сургучницами — специальными металлическими ванночками, которые подогревались снизу спиртовкой или свечой.

У противоположной стены тянулся длинный барьер, за которым сидели трое писарей в форменных сюртуках с протертыми локтями. Перед барьером толпился народ.

Я встал в очередь. Передо мной был какой-то мужчина в потертой шинели, за ним женщина в платке, с девочкой лет десяти. Девочка хныкала и вытирала нос рукавом. Дальше стояли два мастеровых в грязных поддевках и старик с палкой.

Очередь двигалась неторопливо. Через четверть часа я подошел к барьеру.

— Ваше дело, — сказал писарь, не поднимая головы. Он был молод, лет двадцати двух, с тонким носом и следами от оспы на щеках.

— Мне нужно подать прошение о выдаче свидетельства об отсутствии законных препятствий к выезду за границу.

Он поднял на меня глаза.

— Гербовая бумага есть?

— Нет.

— На простую наклеим марку. Марка тридцать копеек.

Я достал монеты и положил перед ним. Он выдвинул ящичек, взял оттуда лист желтоватой конторской бумаги и небольшую гербовую марку с двуглавым орлом. Марку приклеил в левый верхний угол, поставил карандашом дату.

— Фамилия, имя, отчество?

— Дмитриев Вадим Александрович.

Он занес имя в какую-то ведомость.

— Пишите здесь, — он указал на свободную конторку у окна и протянул заполненную бумагу. — Как в ней, так и пишите. Сделаете, и обратно ко мне. Я — Сомов. Запомните, чтоб потом не путаться.

— Хорошо, спасибо.

Я отошел к конторке. Она была высокая, мне почти по грудь, на наклонной доске чернильница и перо. Я обмакнул перо и начал писать.

'Его Высокоблагородию Приставу 2-го участка Рождественской части.

От мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего по Суворовскому проспекту, дом восемнадцать, квартира двенадцать.

Прошение.

Честь имею покорнейше просить Ваше Высокоблагородие выдать мне свидетельство об отсутствии законных препятствий к выезду за границу, необходимое для получения заграничного паспорта.

Сообщаю, что под судом и следствием не состою, неоплаченных штрафов за мной не числится, к явке по повестке или вызову никуда не приглашен.

К сему Вадим Дмитриев.

10 октября 1904 года.'

Я перечитал, поставил подпись, подул на чернила и вернулся к барьеру. Писарь взял листок, пробежал глазами, кивнул.

— Ждите. Вызовут.

Я отошел к стене, у которой стояла единственная деревянная скамья. На ней уже сидели двое, я приткнулся с краю. Спинки у нее не было. Через узкое окно виднелся кусок двора.

Ждать пришлось минут сорок. За это время Сомов несколько раз ходил куда-то с бумагами, возвращался, вызывал других. Наконец он встал, взял мое прошение и исчез за дверью. Через минуту вышел и кивнул мне:

— Пожалуйте.

Я встал и прошел в кабинет.

Кабинет пристава был невелик, но обставлен не убого. Письменный стол с зеленым сукном (как без него), над ним портрет государя в золоченой раме, напротив стола — два стула для посетителей, у стены шкаф со стеклянными дверцами, за которыми стояли корешки уставов и сводов законов. На столе чернильный прибор, пресс-папье, стопка синих папок.

Пристав поднял на меня глаза. Это был человек лет пятидесяти, грузный, с коротко стриженными седыми волосами и темными подусниками. Щеки у него были мясистые, глаза маленькие, внимательные. На груди сюртука поблескивал какой-то маленький орденок.

— Садитесь, — сказал он. Голос низкий, будто простуженный.

Я сел.

— Дмитриев Вадим Александрович?

— Так точно.

— По какому делу за границу?

— По личному. Желаю получить там медицинское образование.

Он приподнял бровь.

— Медицинское. — Он повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Здесь, что же, не учат?

— Учат. Но я хочу попробовать там.

— По какой причине?

— Родственники в Швейцарии проживают, проще будет обустроиться.

Пристав кивнул, повернулся к двери и повысил голос:

— Сомов!

Писарь появился мгновенно, как будто стоял под дверью. Может, и стоял.

— Принеси дело Дмитриева. По картотеке посмотри и все справки, что есть.

— Слушаюсь.

Сомов исчез. Пристав молча перебирал бумаги в синих папках, не глядя на меня. Я сидел и смотрел на портрет государя. Государь, однако, на меня не смотрел. Я был ему не интересен. Его взгляд устремился куда-то в сторону и вверх, с выражением легкой скуки, с которым его изображали на всех казенных портретах.

Сомов вернулся быстро, принес тонкую серую папку и отдельно толстую книгу в коленкоровом переплете. Положил на стол.

— Вот по карточке, ваше высокоблагородие. А вот журнал, как просили.

— Ступай.

Писарь вышел. Пристав раскрыл папку. Там оказались три или четыре листка. Он просмотрел их, не торопясь. Я видел со своего места край одного листка, узнал бланк судебного протокола — это была моя история с незаконным врачеванием и штрафом. Он прочитал, хмыкнул, закрыл папку.

Потом подтянул к себе коленкоровую книгу. Это был какой-то журнал, толстый, страницы его распухли от вклеенных бумажек. Он открыл его ближе к концу, провел пальцем по списку. Нашел. Я не видел, что именно он нашел, но заметил, как его палец остановился.

Он наклонился ниже. С моего места, сквозь просвет между его рукой и страницей, я все-таки различил, что на той странице что-то подчеркнуто красными чернилами. Две или три строчки. И в углу стоит фиолетовый штамп. Разобрать, что там написано, я не мог.

Пристав поднял голову. Лицо у него изменилось. Стало каким-то совсем деревянным и казенным.

Он захлопнул книгу. Закрыл папку. Сложил обе руки поверх стопки.

— В выдаче свидетельства вам отказано-с.

Я мысленно выругался. Хотя было все понятно, я решил спросить.

— Могу ли я узнать причину?

— Причин не докладываю.

— Прошу прощения, но я имею право…

— Выезд вам воспрещен. — Он сказал это спокойно, без эмоций. — Если имеете претензии, извольте обращаться в канцелярию Градоначальника. Или прямо в Охранное отделение, там решат.

— Но…

— Всего хорошего.

Он взял со стола следующую папку, раскрыл и склонился над ней.

Я встал. Сказал с мрачной иронией «благодарю», и вышел.

В канцелярии я прошел мимо очереди, не глядя на Сомова. На улице постоял, застегивая пальто.

Николай сидел на том же ящике, будто не уходил со вчерашнего вечера. Увидев меня, он не встал, только опять подвинулся.

— Ну?

— Отказали.

— Я так и думал.

Он полез за папиросами, чиркнул спичкой, прикурил. Посмотрел куда-то на свой сапог.

— Правильно вы, Вадим Александрович, что револьвер тогда в магазине не пошли покупать, а через меня нашли. А то бы еще написали в карточку, что неблагонадежный оружие в магазине искал. Не иначе, дескать, кого застрелить собрался.

— Николай…

— Что?

— Я поеду без паспорта.

Он затянулся. Выдохнул дым, посмотрел на меня.

— Это, Вадим Александрович, можно. Но рискованно. Поймают — знаешь, что будет?

— Знаю.

— Тюрьма!

— Знаю.

— Ну если знаешь… — Он помолчал. — Способов, главным образом, два. Могу рассказать, если интересно.

— Интересно, и даже очень.

— Первый и самый простой. Финляндский. Великое княжество Финляндское в составе Империи, но порядки там другие. До Гельсингфорса, до Выборга можно доехать с Финляндского вокзала по обычному внутреннему паспорту. Граница между Империей и Великим княжеством прозрачная. В финском порту можно сесть на шведский пароход или на немецкий. Уходить в Стокгольм, в Любек, куда угодно. Финны сквозь пальцы смотрят на русских, у них свои отношения с Петербургом. Русского эмигранта там останавливать не будут. Это первое.

— Понятно.

— Второе. Через западную границу, через черту оседлости. Это Минская, Гродненская, Киевская губернии, Волынь, Подольск. Там вдоль границы работают контрабандисты, из местных евреев и поляков, и русских тоже, конечно. Они за десять — двадцать рублей берут человека и переводят его через границу. Или по тропам, ночью, или по фальшивой пропускной бумаге для приграничных жителей. Они это делают не один год. У них договора с жандармами на заставах, кому надо сунут денежку, и все. Риск, конечно, больше, чем финский путь. Можно попасть в облаву, можно нарваться на проходимца, который деньги возьмет и бросит в лесу. Нужно знать, к кому идти.

— Хорошо, — сказал я. — Я подумаю.

— Думай. Только осторожно. Потому что если там в участке в карточке красным подчеркнуто — это нехорошо. И если сейчас засуетиться неправильно, могут прийти за тобой быстрее, чем до вокзала доедешь.

— Я понял.

Он затянулся еще раз, бросил окурок в песок и встал.

— Пойду. Ты тоже ступай, не переживай лишнего. Пообедай, что ли.

— Николай…

— Да?

— Спасибо.

— А-а, — он махнул рукой. — Не за что пока.

Он ушел. Я постоял во дворе. Потом поднялся к себе, лег на кровать, чтоб все-таки поразмыслить обо всем. Потом встал, спустился по лестнице и к двум часам был у Военно-медицинской академии.

Я решил найти своих знакомых студентов — Зайцева и Веретенникова. Они ребята шустрые, знают много чего, и могут подсказать. Их помощь может быть полезной. Отъезд за границу все-таки решение серьезное. Они говорили, что их проще всего найти в библиотеке, если что, даже спросив у библиотекарей, они их хорошо знают.

Ботаники, что ль совсем. Зубрилы. Хотя странные, ведь именно они меня в порт к Захару привели. Боевые ботаники, хм.

Меня пропустили внутрь без вопросов, и я пошел по коридору с высокими сводчатыми потолками. Пол был каменный, шаги отдавались эхом. Мимо прошли двое студентов в тужурках, с книгами под мышкой, поглядели на меня равнодушно.

Библиотека академии занимала две залы на втором этаже. Я остановился в дверях. Высокий потолок с лепным карнизом. Вдоль стен, от пола до потолка, тяжелые шкафы со стеклянными дверцами, за стеклами корешки книг. Посреди зала — множество длинных столов. Почти у каждого сидело по два-три студента. Они писали, читали, перелистывали книги и журналы, изредка поднимая головы и разговаривая.

И мне повезло. Никого искать не пришлось.

В глубине, у окна, я увидел Зайцева. Он сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга и стопка тетрадей. Рядом, спиной ко мне, сутулился Веретенников. Его я узнал по длинной худой шее и по очкам, которые он то сдвигал на лоб, то опускал обратно. Очки он не любил, но иногда надевал.

Я подошел. Зайцев поднял голову первым и расплылся в улыбке.

— Господи, — сказал он негромко. — Дмитриев. Живой. И даже с виду невредимый.

Веретенников обернулся, поправил очки.

— Вадим! Садись!

Я сел на свободный стул напротив них. Библиотекарь у дальней стены поднял голову и погрозил пальцем — мол, тише. Зайцев зашептал:

— Мы слышали, что Захара и его людей взяли. За контрабанду. А бои накрыли всем составом. Тебя там не было?

— Был.

— И что?

— Ничего. Выпустили.

— Без вопросов?

Я пожал плечами.

— Пытались пришить мне смерть бойца. Мол, врачебная ошибка. Но обошлось.

Я решил не рассказывать про Лыкова. Про то, что я свидетель по делу о покушении, и что именно это заставило Оловянникова отступить. Чем меньше знают, тем спокойнее всем.

Веретенников покачал головой.

— Тебе везет, Вадим. Как кошке.

— Везет.

— Я серьезно.

— Значит, такой я удачливый.

Зайцев наклонился ближе.

— Пришел сюда средь бела дня — случилось что ль чего?

— Спросить хотел, только и всего.

— А, ну тут мы всегда готовы ответить. Если разбираемся в вопросе.

— Если бы человек решил ехать за границу учиться медицине — как там сейчас? Экстерном можно сдать?

Они переглянулись. Веретенников снял очки, потер переносицу.

— Уехать… уехать можно, — сказал он. — И поступить тоже. В Гейдельберге, в Цюрихе, в Париже русских много. Но экстернов… ты знаешь, Вадим, экстерном там еще строже, чем у нас. Без подписи, например, профессора анатомии о том, что прошел курс, к экзамену не допустят. А чтобы получить эту подпись, нужно работать с анатомией, как все. Сколько месяцев — зависит от профессора. Иногда год, иногда полтора. Это те же годы.

— И учебная программа, — добавил Зайцев. — Она там не короче. Пять лет, как и здесь. С госпитальной практикой. Все по-настоящему.

— Понятно.

— Не думай, что у иностранцев рай, — сказал Веретенников. — Там тоже бюрократия. Та же профессура, которая только в девяностые годы стала мыть руки перед операциями, и то не вся. Там Земмельвейса до сих пор помнят и не слишком любят. Немецкая медицина, надо признать, повыше нашей по порядку будет, но спеси у них еще больше. Русского студента всерьез там принимают, только если он клиникой профессора Вирхова прошел или у Коха практиковал. А так — чужой, сиди тихо.

— Вирхов умер два года назад, — сказал Зайцев.

— Ну, не важно, я к примеру.

— Хорошо, — сказал я. — А если человек не просто уезжает, а уезжает потому что здесь ему дорогу закрыли?

Они снова переглянулись.

— Это ты про циркуляр Извекова? — тихо спросил Зайцев.

— Да.

— Вадим, послушай… — Веретенников надел очки обратно. — Эта история, конечно, гадкая. Но не вечная. Извеков-старший в отставке. Племянник его, если и не сядет в тюрьму, то репутация у него уже такая, что с ним и здороваться перестали. Люди о нем говорят только в прошедшем времени. Я тебя уверяю, это все перегорит. Нужно, чтобы время прошло.

— Сколько?

— Не знаю. Месяц. Два, три. Полгода. Может, быстрее. Если человек ни в чем плохом не замечается, то из надзора он может быть вычеркнут. Вроде так.

Веретенников добавил:

— И потом. Знаешь, Вадим, в чем парадокс. Именно сейчас, из-за войны, из-за непонятной ситуации в стране больше возможностей, чем в обычное время. Нужны врачи. Много врачей. Это я к тому, что Россия сейчас странная, она одним путь закрывает, другим открывает, и все одновременно. Правая рука не знает, что делает левая. Смешно, но свои плюсы. Может, через месяц двери откроются и тебе. И не просто откроются, а распахнутся. А за границей ты в лучшем случае бочком кое-как пролезешь и потеряешь годы.

— Через месяц… хорошо бы.

— Или через три. Но закрыто не навсегда, это я уверен.

Я помолчал.

— Вы хорошо говорите, — сказал я. — Спасибо.

Зайцев постучал пальцем по книге, которую читал:

— Вот, смотри. Бехтерев о корковых центрах движения. Третий оттиск. Академия купила. Еще два года назад такую книгу у нас под стол прятали, старые профессора ругались на нее, увидят, что читаешь, и не сдашь потом ни за что, а теперь лежит. Читай, делай выписки. Всё меняется. Медленно, но меняется. А иногда и быстро!

— Понял.

Я встал. Библиотекарь снова посмотрел на меня. Я кивнул с извинением и понизил голос:

— Не буду вам мешать. Еще раз благодарю.

— Заходи, — сказал Зайцев.

Я пожал им руки. Веретенников задержал мою ладонь:

— Вадим, не горячись.

— Постараюсь. Я подумаю. Пока ничего не решил.

Я вышел из библиотеки и спустился по лестнице. В коридоре второго этажа было тихо, где-то за полуоткрытой дверью читали лекцию, слышался гул хорошо поставленного голоса. На одном из пролетов я остановился у окна. За окном был внутренний двор академии. Голые липы, вороны на карнизах. Внизу два служителя в синих фартуках несли на носилках что-то длинное, накрытое серым одеялом.

В анатомический театр. Ну конечно.

Я вышел на улицу.

Дул сырой ветер. Небо была свинцовым, низким. Я поднял воротник и пошел в сторону моста.

* * *

В комментариях нередко задается вопрос — а почему герой не запатентует ту же зеленку или активированный уголь? Я обещал рассказать, и теперь это делаю.

В начале 20 века патентные системы многих государств (включая Германию, Францию и Российскую империю) базировались на принципе защиты именно процесса производства, а не самого конечного продукта.

Это создавало уникальную правовую среду, в которой защита интеллектуальной собственности была специфической игрой в кошки-мышки.

Законодательство Российской империи.

Если рассматривать петербургские реалии начала 20 века, то в Империи действовало «Положение о привилегиях на изобретения и усовершенствования» от 20 мая 1896 года (словом «привилегия» тогда официально назывался патент).

Согласно этому закону, строго запрещалось выдавать охранные грамоты на:

Вещества, полученные химическим путем.

Вкусовые и пищевые продукты.

Лечебные вещества (то есть сами лекарственные препараты или действующие соединения).

Способы профилактики, диагностики или лечения заболеваний.

Единственное исключение: разрешалось патентовать способы изготовления химических и лечебных веществ.

Логика законодателей того времени была социально-ориентированной и антимонопольной. Государства (и в первую очередь Германия, задававшая тон в мировой химии) боялись, что если отдать монополию на само вещество в одни руки, владелец патента взвинтит цены. Если бы кто-то запатентовал саму формулу жизненно важного лекарства, то оно могло бы стать недоступно для населения.

Патентуя лишь способ производства, государство стимулировало других ученых и фабрикантов искать более дешевые и эффективные пути получения тех же самых полезных для общества веществ. Своя логика, надо признать, здесь была.

Таким образом, эта система делала химические и медицинские патенты крайне уязвимыми для конкурентов. Процесс обхода чужой интеллектуальной собственности выглядел следующим образом:

Как только коммерчески успешное вещество или лекарство появлялось на рынке, конкурирующие фабрики или крупные аптекарские лаборатории покупали его и проводили обратный инжиниринг (анализировали состав).

Поскольку само целевое вещество не было защищено законом, химикам конкурента нужно было лишь придумать другой способ его синтеза или экстракции.

Достаточно было изменить растворитель при экстракции, применить другой катализатор, поменять температурный режим или использовать иное исходное сырье — и перед законом это был уже совершенно другой, самостоятельный способ, не нарушающий чужую привилегию. Конкурент мог абсолютно легально производить и продавать точно такое же лекарство или химикат.

Из-за того, что единичный патент на способ обходился так легко, изобретателям приходилось выкручиваться (с тем или иным успехом):

Коммерческая тайна: Многие предпочитали вообще не запрашивать привилегий (ведь при выдаче патента технология публиковалась в открытой печати), а хранить процесс в строжайшем секрете за стенами мануфактуры.

«Патентные зонтики»: Те, кто всё же шел в Комитет по техническим делам, старались патентовать не один, а сразу целый веер возможных способов производства (один «рабочий» и десяток теоретически возможных обходных маневров), чтобы перекрыть конкурентам самые очевидные технические лазейки.

То есть для фармацевта, врача или инженера начала 20 века создание гениального препарата было лишь половиной дела. Удержать монополию на его производство юридическими методами было задачей не менее сложной, чем само открытие.

* * *

Утро начиналось мрачновато. За окном висели низкие облака такой плотности, что в очередной раз казалось, будто над Петербургом натянули грязную шинель. Я сидел за столом, пил чай и думал. Вчерашние слова Зайцева и Веретенникова не давали покоя.

Что получается на данный момент. Денег — почти нет, зато знания немецкого практически достаточно и для учебы, и для науки, и для жизни; рекомендательных писем — ни одного; знакомств за границей — тоже. Если переходить через финскую границу, то дальше придется или в Стокгольм, или в Германию, и везде я окажусь человеком без документов, без средств, без поручителей. Русский эмигрант без диплома, без денег, с набором медицинских открытий, которые никто не станет слушать, потому что он никто. В российских посольствах, если узнают обо мне, еще и сообщат, что такой-то разыскивается за самовольное пересечение границы, что не очень, но жизнь все-таки осложнит.

Экстерн за границей. Звучало хорошо, но что толку. В Берлине, Вене, Цюрихе медицинские факультеты живут по уставам, которые писали еще в прошлом веке, и даже в позапрошлом. Там профессор — небожитель, а студент обязан отбыть все семестры, все практикумы, все зачеты, и никто не станет экзаменовать русского мещанина, явившегося с улицы, даже если он наизусть пересказывает Вирхова и обладает непонятно откуда подозрительными знаниями. В России с этим гипотетически попроще (хотя и не в моем случае). Там все выглажено и утрамбовано до блеска. Мышь не проскочит. Инерция и традиции в Европе крепче всего, особенно в медицине, где цеховое мышление живет с четырнадцатого века. Пастера поначалу освистали. Земмельвейс умер в психиатрической лечебнице, куда его отправили добрые коллеги. Листер пробивал антисептику добрых двадцать лет, и пробил только потому, что был англичанином у себя на родине, а не чужаком.

То есть, не беглым русским с дипломом гимназиста.

Хотя, если что, наверное смогу подрабатывать на кулачных боях! Опыт имеется. Только подобрать прозвище посолидней. Не «студент», а «профессор», например.

Смешно. Просто обхохочешься.

Я встал, прошелся по комнате. Пять шагов туда, пять обратно.

Студенты правы. В Петербурге сейчас хаос. Война на Дальнем Востоке, на которой мы умудряемся проигрывать японцам, чего от нас никто не ожидал; в газетах ропот, недоумение и вольнодумство. Министры меняются, Плеве убит весной, на его место сел Святополк-Мирский, и вся машина МВД еще трясется от этой перестановки. Извеков-старший вылетел в отставку, а его племянник сидит под подпиской (сейчас она называется «неотлучкой»). Это и есть тот самый хаос, в котором вещи сдвигаются. В заграничном застое ничего не изменишь. А в хаосе — да, шансы появляются.

Коррупция. Смешно, но та же самая коррупция, благодаря которой мне закрыли дорогу в медицину одним росчерком пера, в других обстоятельствах может открыть эту дорогу. Взятка, нужное слово нужному человеку, вовремя оказанная услуга. В Берне никто не возьмет у меня деньги за экзамен, а в нынешнем Петербурге — вполне. Это не повод любить систему, но способ пользоваться ею, раз уж она такая.

Я вспомнил Оловянникова с его хитрыми глазками. Если бы я с ним вел себя как честный обыватель, скоро ехал бы на этап. Меня спасло то, что я придумал, чем навредить полиции. Никакой морали в этом не было. Была арифметика. И она сработала.

В Петербурге этого времени нужно быть жестким и хитрым. Деваться некуда. Кто мягок, того съедают до костей.

Значит, не бежать. Во всяком случае, не сейчас.

Я снова сел за стол. Чай остыл. Этажом ниже кто-то уронил ведро, и оно долго катилось по коридору.

Родина, думал я. Слово истасканное, в газетах его повторяют до оскомины, и все-таки оно как-то звучит. Не нужен я никому в Париже. Нужен здесь. Все-таки есть на это шансы.

Конечно, если меня тут окончательно придавят, если действительно выстроится каменная стена, тогда да, тогда другое дело. Поеду. Пусть русские лекарства придут в Россию кружным путем, через немецкий или швейцарский патент. Обидно, нелепо, но лучше так, чем никак. Но пока до этого не дошло.

Значит, надо разобраться здесь.

Я потянулся и снял со спинки стула сюртук.

Первым делом — Татаринов. Шустрый человек. Артист. Сидит в сыскной на Офицерской, занимается особо важными делами. Извекова-старшего он снес красиво, хотя без моих сведений ничего у него не вышло бы. Значит, он должен мне. Авторитет у него после этого дела наверняка подрос. В высокие кабинеты он вхож, иначе ему не поручили бы валить целого генерала. Должен подсказать, как быть с бумагой о моей неблагонадежности. Если в нем есть хоть капля человеческого, пусть придумает, что делать.

Я оделся, вышел, спустился по лестнице. Аграфена стояла в коридоре с новым дворником и что-то ему втолковывала, тыкая пальцем под ноги. Увидев меня, кивнула. Я кивнул в ответ и вышел на улицу.

До Офицерской я дошел пешком, хотя путь был не слишком близкий.

Управление сыскной полиции в этот час работало в полную силу. По ступеням вверх и вниз сновали люди. Один человек в потертом пальто сидел прямо на нижней ступеньке и курил, держа папиросу в подрагивающих пальцах. Что у него произошло — непонятно, но мне до этого и нет дела. На входе я назвал себя и сказал, к кому иду. Дежурный сообщил мне номер кабинета, этаж.

Татаринов был на месте и встретил меня так, словно мы были лучшими друзьями и он сегодня ждал меня. Вскочил из-за стола, заулыбался, только что не обнял.

— Вадим Александрович! Рад, очень рад. Садитесь, садитесь. Я вас давно, признаться, вспоминал, да все дела, дела. Чаю?

— Благодарю, не стоит.

— Как знаете. — Он вернулся за стол, сдвинул бумаги, цепочка на жилетке качнулась. — Ну-с, что привело?

Я сел. Стул скрипнул.

— Дмитрий Алексеевич, я, собственно, по старому вопросу. Помните, на том нашем завтраке я говорил вам, что Извеков-старший, будучи еще в должности, распорядился разослать по медицинским учреждениям Петербурга бумагу обо мне. Циркуляр о неблагонадежности. Из-за нее меня не принимают ни на курсы, ни в академию. Тогда это было немного не к месту, но сейчас, когда Евгений Аркадьевич в отставке, мне бы хотелось, чтоб бумагу эту как-то… убрать.

Татаринов слушал, склонив голову набок, чуть постукивая карандашом по столу. Лицо — внимательное-внимательное, от всей души сочувствующее моему положению.

Не переигрывает ли господин артист?

— Бумагу, — повторил он. — Та-а-ак. — Он откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. — Вадим Александрович, я вам скажу откровенно, как умному и образованному человеку. Сейчас это не так просто, как кажется со стороны.

— Я слушаю, — мрачновато ответил я. Начало мне очень не понравилось.

— Видите ли. Место Евгения Аркадьевича пока не замещено. Сидит там временно человек, отбивается от бумаг, а настоящего назначения нет. В департаменте идет, как бы поделикатнее выразиться, — он пощелкал пальцами, — грызня. Несколько партий, и каждая тянет своего. Пока не станет ясно, кто победит, никто в этой истории палец о палец не ударит. Любая бумага — это чья-то подпись, чья-то виза, чья-то инициатива. Тронуть такую бумагу — значит признать, что сделали ее неправильно. А признавать такое по нынешним временам, когда все смотрят, что куда двинется, точно никто не станет.

— То есть люди, которые эту бумагу составляли и визировали, живы-здоровы и при местах, хотите сказать?

— Именно, — Татаринов кивнул, словно я разгадал загадку. — Бумага на вас пришла не только из извековского департамента, вот что важно. Там много кого задействовано. Разных отделов, разных служб. Сейчас что-то затевать — бессмысленно. Надо подождать, пока все хоть немного успокоится.

— И сколько, по-вашему, это продлится?

Он пожал плечами.

— Месяц. Два. — Он помолчал. — Может, три. Дальше зависит от того, кто займет кресло. Если человек решительный и захочет показать новое лицо департамента — пересмотрит кое-какие старые распоряжения, и ваша бумага отправится в печку. Если человек осторожный — ничего трогать не будет, и придется действовать очень аккуратно. Тогда, значит, хуже. Но, Вадим Александрович, не безнадежно. Бумаги живут не вечно, и мы попробуем укоротить век нашей. Обещаю, что помогу.

— Спасибо.

— Я понимаю, что вам сейчас невесело это слышать. — Татаринов чуть наклонился вперед, положил ладонь на стол. — Но обещать вам быстрого решения я не могу. А обманывать не хочу. В этой истории лезть сейчас — только все испортить. И вам, и, откровенно скажу, мне. Я бы вам скорее посоветовал подождать.

Он помолчал. Потом улыбнулся.

— Кстати, я слышал, в порту вас задерживали.

— Было такое, — вздохнул я. — Оказался не там, где нужно. Денег не было, решил немного подзаработать. И попал.

— И выкрутился! — засмеялся Татаринов — Хитро. Оловянников потом ходил потом мрачнее тучи, будто его мордой в навоз приземлили. Ну и поделом ему. Человек он… не самый лучший. К тому же туповат. Пытается хитрить, но для этого нужны мозги. А ему их на рынке не продали.

Я развел руками.

— Да уж как получилось, Дмитрий Алексеевич. Выбора особого не было.

— Это я понимаю, это я очень хорошо понимаю. — Он посмотрел на меня с уважением. — Вы, Вадим Александрович, человек не простой. Я это давно заметил.

Мы поговорили еще минут пять о пустяках. Он спросил, как здоровье, как жизнь, я что-то ответил. Потом я поднялся, он встал вместе со мной, снова протянул руку.

— Если что, заходите. И при случае — сам дам знать. Как только запахнет переменами, я вам сразу весточку.

— Благодарю. А что у нас с Кудряшом, не скажете?

— А, с этим бандитом… — улыбнулся Татаринов. — Все, как надо. Позже скажу подробнее.

— Очень хорошо, — кивнул я.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице. На улице я остановился, застегнул пальто.

Надо подождать, сказал Татаринов. Ну, хорошо. Подождем. А что если он просто не хочет связываться? Такой вариант исключать нельзя. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить — Шекспир это сформулировал давно и точно. Татаринов получил от меня все, что ему было нужно для дела Извекова, а теперь я ему не слишком нужен. Эдакй балласт. Необременительный, но и не интересный. Вежливо выслушать, развести руками, отправить обратно с рассказом про грызню в департаменте и про два месяца ожидания — простой способ сохранить хорошие отношения и ничего не делать.

С другой стороны, может, он и не врал. Все, что он сказал, звучало правдоподобно. Всевозможные департаменты и министерства именно так и работают.

Но сейчас от Татаринова толку немного.

Ладно, подожду.

Я пошел пешком. До Литейного было далековато. Ветер с Невы пробирал сквозь пальто, я поднял воротник.

Но из полезных знакомств у меня оставался Лыков. Человек другого склада. Спокойный, немолодой, и по всей видимости, порядочный. Правда, меня он только что вытащил из камеры, и обращаться к нему снова неловко. Но другого не оставалось. Подождать несколько дней — от этого мало что изменится.

Петербургский окружной суд на Литейном стоял громадой. Я прошел мимо швейцара, назвал себя и фамилию следователя. Меня пропустили. У дверей кабинета Лыкова сидел на деревянной скамье жандарм, положив руки на колени. Из-за двери доносились голоса — негромкий голос Лыкова и другой, хриплый и простоватый. Занят, похоже, Лыков. Работает, допрашивает кого-то. Не того ли бомбиста, кого я скрутил? Нет, голос другой. Я сел на скамью рядом с жандармом. Тот покосился на меня, но ничего не сказал.

Прошло минут десять. Потом дверь открылась. Из кабинета вышел конвойный унтер, за ним задержанный, худой мужик лет сорока, с обросшим лицом, в арестантской куртке, с руками, скованными стальными наручниками. Он шел, опустив голову и шаркая ногами. За ним второй конвойный. Сидящий у дверей жандарм встал и пошел за ними. Процессия двинулась по коридору, сапоги глухо стучали по доскам.

Я подождал, пока они уйдут за поворот, и постучал.

— Войдите.

Лыков сидел за столом, что-то дописывая. Поднял голову, и я увидел, что он устал. Глаза красные, под ними тени. На столе передо мной лежала раскрытая папка, протокол, чернильница, пепельница с окурком. Он отложил перо, встал, поздоровался. Тоже, как и Татаринов, будто не удивился моему приходу. Но в голове, думал, наверняка сейчас — «что у него еще стряслось?»

— Вадим Александрович. Садитесь.

Я сел. Лыков закрыл документ, отодвинул в сторону.

— Я вас слушаю. Что привело вас ко мне?

Я рассказал свою историю про циркуляр Извекова. Лыков ее знал, но я решил напомнить и попросил помочь. Сказал про то, что был у Татаринова, и что тот посоветовал ждать… но ждать очень не хочется.

Лыков слушал молча, глядя в сторону. Когда я закончил, он помолчал еще несколько секунд.

— Дмитрий Алексеевич, в общем, прав, — сказал он наконец. — Я вам повторю то же самое, хотя формулирую иначе. Уход Евгения Аркадьевича в отставку не означает, что все бумаги, к которым он приложил руку, автоматически теряют силу. Так не бывает. Отставка — это одно, а служебный документ — другое. Документ живет своей жизнью, пока его кто-нибудь не отменит отдельным распоряжением. А для такого распоряжения нужен человек, который возьмет на себя ответственность. Такого человека сейчас нет.

— Значит, все-таки ждать.

— Ждать и смотреть, — уточнил он. — Я обещать ничего не могу, но в будущем шансы могут появиться.

— Понимаю.

Я помолчал. Потом у меня появилась еще одна мысль.

— Петр Андреевич, а не могли бы вы свести меня с Рахмановым? Вдруг он чем-то поможет? Он человек влиятельный…

— С Рахмановым? — переспросил он.

— Я ему, в конце концов, оказал услугу. Он жив, жена его жива, дети живы. Если бы он замолвил слово, пусть даже негромко, там, где нужно, бумага могла бы исчезнуть быстрее.

— Разумная мысль, — сказал Лыков. — В любое другое время я бы сказал — попробуем. Но не сейчас.

— Почему?

— Рахманов после того случая уехал из России. Официально — на некоторое время для поправки здоровья. На самом деле неизвестно, сохранит ли он свой пост. Он, Вадим Александрович, как бы вам сказать, после бомбы сильно переменился. Человек, который чуть не погиб со всей семьей, перестает думать о карьере и начинает думать о том, как выживать. Он в панике. Жена его, говорят, в еще большей.

— Значит, вернется не скоро.

— Если вернется. У меня, между нами, есть подозрение, что в этой истории не все чисто. Рахманов, откровенно скажу, фигура была не из первого ряда. Большой политической роли не играл, в плохом не замечен. Почему именно он? Почему именно его взяли на мушку эсеры? На этот вопрос у меня точного ответа нет… одни предположения.

— Вы думаете…

— Я ничего не думаю, — сказал он. — Я строю версии, это моя работа. Одна из версий такая. У Рахманова было место, на которое кто-то давно целился. Человек, у которого туда были свои виды, но не было способа его освободить другим путем. А бомбистам всегда нужны деньги. На типографии, на паспорта, на квартиры, на оружие, а некоторым и на дорогие рестораны. Свести одних с другими — технически задача несложная, особенно если в самой организации есть человек, который не прочь подработать. Вот и все.

Мы посидели еще немного молча. Лыков придвинул к себе папку и открыл ее. Наверное, намекает, что разговор пора прекращать.

— Вадим Александрович, — произнес он. — Я вам скажу одну вещь. Вы человек деятельный, оттого вам кажется, что если вопрос не решается в неделю, то он не решается никогда. Это не так. Потерпите. Ваши знания и способности никуда не денутся, а через два-три месяца обстановка будет другая. Во всяком случае, это вполне возможно.

— Благодарю, Петр Андреевич.

Я встал.

— И еще, — сказал он, тоже поднимаясь. — Если вы хотите уехать из России, как некоторые в отчаянии поступают, не пытайтесь это сделать без документов. Очень прошу. Это глупость. Вас поймают на финской границе и вернут под конвоем, и тогда уже никакая отмена циркуляра не понадобится, потому что вас посадят. И я ничего не смогу сделать.

— Я понял. Спасибо вам огромное.

Мы пожали руки и я вышел.

На Литейном было шумно. Проехала конка, звякая колокольчиком. Пара чиновников с портфелями обогнула меня слева. На мостовой валялись клочки сена, от дождя превратившиеся в кашу. Я постоял минуту у фонарного столба, глядя перед собой, собираясь с мыслями.

Ждать. Это слово повторили мне оба, один за другим, и оба правы. Только ждать впустую я не умею и не собирался.

В голове начал складываться план. Пока в департаменте МВД решается, кто там сядет на освободившийся извековский трон, я терять время не буду.

Я устроюсь в больницу. В самую простую. Хотя бы санитаром (точнее, «больничным служителем», слово «санитар» уже есть, но в обиход пока не особо вошло). Их никто не проверяет, туда берут кого угодно, у кого руки и спина на месте. Хоть отбывших пятнадцать лет на каторге или немецких шпионов. Платить будут копейки, тут ничего не поделаешь, но, может, будет удаваться подработать. На другие должности сразу рассчитывать нечего, там наверняка все занято.

Важно другое — я окажусь внутри. В палатах, в перевязочных, в операционной. Я буду видеть больных, врачей, потихоньку заводить знакомства. На меня в роли санитара будут, конечно, смотреть странно. Ну да ничего.

Когда поймут, что в медицине я разбираюсь, я уйду из санитаров, пусть даже неофициально.

Таков мой план.

Не так уж и страшно. В Петербурге полно оригиналов — что ж, побуду какое-то время одним из них. Осмотрюсь, пойму, как тут все устроено, потом начну показывать свои знания. В больницах нехватка рук, а рук умелых — тем более, поэтому я со временем смогу лечить, пусть и неофициально, и общаться с врачами почти что на равных.

И да, там будут знакомства. В медицинской среде Петербурга почти все друг друга знают. Появится круг общения. Появится опора. И когда, через два или три месяца, обстановка в департаменте изменится и мой циркуляр можно будет отменить, у меня будут не только бумаги, но и люди, готовые подсказать и даже замолвить за меня слово.

Куда идти? Ответ был один — к Ларионову. Семен Петрович Ларионов, старший врач Обуховской больницы. Он единственный из всех, к кому я приходил со своим пенициллином, разговаривал со мной как с коллегой, а не как с назойливым просителем. Он действительно переживал, что не может попробовать в больнице пенициллин.

Он, скорее всего, не станет спрашивать лишнего. И даже если узнает об извековских бумагах, это его не остановит. Человек он энергичный, прогрессивный. Сработаемся. Хотя и далековато от дома, но что поделаешь.

Теперь надо домой. Завтра оденусь попроще и пойду устраиваться в больницу.

А теперь небольшая историческая справка на тему «неблагонадежности».

В Российской империи начала 20 века бумага, однажды попавшая в жернова бюрократической машины, начинала жить собственной жизнью, независимой от ее создателя. Автоматически отменить директиву о неблагонадежности после отставки инициатора было невозможно, поскольку фабрикация политического дела требовала участия длинной цепочки людей из разных ведомств. Быстрая отмена такого документа означала бы для них чистосердечное признание в преступлении.

Механика подлога строилась строго сверху вниз, так как генералы никогда не взаимодействовали с низовыми исполнителями.

Вице-директор медицинского департамента МВД встречался с равным себе чином — например, с генерал-майором Отдельного корпуса жандармов или высокопоставленным руководителем Департамента полиции. Без официальных бумаг он передавал устную просьбу. Жандармский генерал соглашался по дружбе или рассчитывая на ответные услуги по линии медицинского ведомства.

Жандармский генерал вызывал подчиненного — начальника отделения (в чине полковника или около того) — и отдавал приказ завести дело на конкретного человека. Господин полковник не совсем дурак, он мог обо всем догадываться, хотя ему, разумеется, ничего не говорили.

Полковник передавал указание столоначальнику, а тот спускал разнарядку агентам. Мелкие исполнители, зная, что начальство ждет компромат, лепили фальшивку. Агент-осведомитель писал донос: «Замечен на сходке анархистов» или «высказывал антиправительственные речи», «радовался убийству Плеве и говорил, что нужно кидать бомбы еще». Местный околоточный надзиратель подтверждал этот ложный донос своей официальной подписью.

Сфабрикованные бумаги уходили наверх. Столоначальник в Охранном отделении принимал их, подшивал в папку и присваивал делу официальный входящий номер. На основании этой папки чиновник особых поручений рассылал циркуляры попечителям учебных округов, градоначальникам, ректорам академий и прочим.

Даже когда генерал-инициатор с позором подает в отставку, этот бюрократический капкан не распадается по следующим причинам:

Отсутствие обратного хода. В имперской бюрократии нельзя было просто порвать страницу в регистрационной книге. Циркуляр уже разослан, у него есть исходящий номер. Инстинкт самосохранения исполнителей. Признать циркуляр ошибочным — значит признать факт подлога. Подделка документов политического сыска — штука опасная. Столоначальники, приставы и прочие, чьи подписи стояли на фальшивках, остались на своих местах. Они удавились бы, но не дали бумаге обратного хода, защищая собственную карьеру.Изоляция жандармского начальства. Полицейский генерал, узнав о падении своего медицинского коллеги, немедленно дистанцировался от него. Он ни за что не стал бы поднимать дело и бегом отменять циркуляры, чтобы не привлекать внимание к своим собственным махинациям.

p.s.

«Мавр сделал свое дело, мавр может уходить — Шекспир это сформулировал давно и точно.» — гг приписывает эти слова Шекспиру. Однако тут он неправ! Фраза принадлежит одному из персонажей пьесы «Заговор Фиеско в Генуе» (1783) немецкого поэта Иоганна Фридриха Шиллера. Но я думаю, что гг можно простить эту небольшую ошибку)

Утро снова выдалось серое, с низкой облачной пеленой (какая неожиданность), и я шёл на Фонтанку. Не торопясь. Извозчика брать не стал. От Суворовского до Обуховской больницы путь неблизкий, но я люблю ходить пешком, когда надо что-то обдумать.

Обдумывать, впрочем, особо было нечего. Решение я принял ещё вчера вечером, после разговора с Зайцевым и Веретенниковым. Раз за границу легально пока нельзя, а в академию не принимают, остаётся единственный путь, начинать с самого низа. Больничным служителем. Санитаром, по-старому говоря. Должность грязная, тяжёлая, на ней держатся отставные солдаты и спившиеся мещане. Платят гроши. Но это медицина. Это халат, пусть и самый замызганный. Это полноценное прикосновение к профессии.

Надеюсь, оно будет недолгим. В медицине я все-таки худо-бедно разбираюсь, и скоро станет понятно, что использовать меня в качестве санитара означает забивать гвозди микроскопом (ну или другая подходящая метафора).

Ларионов меня примет, думал я. Семён Петрович не из тех, кто шарахается от неожиданного. Он интересовался пенициллином. Человек прогрессивный, умный. Удивится, конечно, если узнает, что бывший секретарь Извекова просится в санитары.

Если начнёт расспрашивать, отчего я не иду в фельдшера, я ему честно всё расскажу. Про Извекова, про дядю-вице-директора, про циркуляр по лечебным и другим заведениям. Ларионов сам не любит министерскую публику, это было видно ещё тогда. Может, даже посочувствует. Как Коновалов сочувствовал.

От воспоминания о Коновалове я поморщился. Сочувствие у него было, да толку. Пожилой врач с искалеченной рукой устроил мне настоящий экзамен, выслушал ответы с восторгом, а потом, вздохнув, развёл здоровой ладонью. Циркуляр. Бумажка. Всё упёрлось в бумажку.

Надеюсь, сейчас будет иначе. Санитаром не требуется диплома. Не требуется даже грамотности, если уж говорить начистоту. В больничные служители берут кого попало, лишь бы не буянил и не крал ложки из столовой.

К воротам Обуховской я подошёл в половине десятого. Длинный трёхэтажный корпус казённого вида с облупившейся жёлтой штукатуркой и рядами одинаковых окон. Во дворе санитар с тачкой, в тачке завязанный мешок с грязным бельём. У бокового подъезда стояла извозчичья пролётка, в ней кто-то полусидел-полулежал, видимо, привезли пациента.

Главный вход, двери тяжёлые, с медными ручками. Я потянул створку и вошёл.

В вестибюле пахло мокрой тряпкой и карболкой. Той самой карболкой, которую Извеков так и не ввел в качестве средства для полов. Женщина в сером халате мыла пол, возюкая ведром по плиткам.

Канцелярия была в самом конце коридора. Я постучал, толкнул.

За столом у окна сидел письмоводитель. Лет пятидесяти, седой, с тщательно подстриженной бородкой, в потертом мундире. Перед ним на столе лежали стопка бумаг и чернильница с двумя перьями. Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков.

— Чем могу служить?

— Я к Семёну Петровичу Ларионову. По поводу трудоустройства.

Письмоводитель смотрел молча. Потом чуть наклонил голову набок, словно хотел рассмотреть меня с другой стороны.

— Семёна Петровича Ларионова только что пригласили старшим врачом в Ольгинскую больницу в Москве. Уже уехали-с.

Я молчал. Печальная новость. Ларионов уехал. Человек, с которым я связывал надежду на нормальную жизнь в Обуховской, находится теперь за семьсот вёрст отсюда и руководит чужой клиникой.

— Сейчас на его месте другой врач, — продолжал письмоводитель. — Курдюмов Николай Иванович. Желаете поговорить с ним?

Я уже хотел ответить «да, конечно», но за стеной поднялся крик. Голос был густой, немолодой. Судя по всему, привычный к такому. Слов сначала было не разобрать, но через секунду сквозь дверь отчётливо пробилось:

— … ты будешь делать то, что я скажу, и никак иначе! Слышишь меня, милостивый государь?

Другой человек что-то тихо ответил, слов было не разобрать.

— Никакой Бехтерев мне не авторитет! У нас тут не психиатрическая клиника, а хирургическое отделение!

Письмоводитель опустил глаза в свою стопку бумаг, лицо стало непроницаемым. Видимо, такие сцены у Николая Ивановича случались регулярно.

— Так желаете? — переспросил он, не поднимая взгляда.

— Нет, — сказал я. — Уже не желаю. Всего доброго.

Я вышел из канцелярии. За дверью крик уже стих, послышались шаги, дверь дёрнулась, и я отошел к стене, чтоб не столкнуться.

Первым вышел молодой врач, лет тридцати, в очках, с красными пятнами на щеках. Он шёл, прижимая к груди папку, и не смотрел ни на кого. За ним выдвинулся второй, сам Курдюмов, надо полагать. Высокий, сухой, с ухоженными седыми бакенбардами, в крахмальном воротничке, поверх которого сидел халат с безукоризненно свежими манжетами. Лет шестидесяти. Глаза у него были светлые, злые, губы поджаты.

Он скользнул по мне взглядом, как по предмету мебели, и пошёл по коридору. Молодой врач нырнул в боковую дверь.

Я постоял у стены секунду, потом развернулся и направился к выходу.

На улице я остановился, поглядел на жёлтый фасад, на ряды одинаковых окон. Ларионов уехал. План, на котором я строил всю утреннюю надежду, рассыпался. А идти в ноги к человеку, который орёт на ординаторов из-за Бехтерева (и, по всей вероятности, просто из-за своего характера), не только бессмысленно, но и просто противно.

Надо думать, куда теперь. Больниц в Петербурге много, я их обошёл немало, и везде история была одна, только с разной интонацией. Где вежливо отказывали, где пожимали плечами, где смотрели на меня, как на очередного сумасшедшего.

И тут я вспомнил. Совсем недалеко от моего дома, в двух шагах от Таврического сада, на Тверской улице, была маленькая городская лечебница. Небольшое заведение, на вид захудалое. По крайней мере, близко.

Я поднял воротник и пошёл обратно. Пешком. Деньги надо было беречь, теперь особенно.

А вот и Тверская.

Передо мной стоял каменный особняк в три этажа. Когда-то тут, похоже, жили какие-то богатые люди. Может быть, купцы, может, мелкий дворянский род, проевший состояние за несколько поколений. Потом дом передали под больницу, и передавали его, судя по виду, уже довольно давно. Штукатурка на фасаде облупилась местами до кирпича, наличники потрескались, карниз над вторым этажом наполовину обвалился. Над входом висела жестяная вывеска, выкрашенная в серый цвет:

ГОРОДСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА НА ТВЕРСКОЙ УЛИЦЕ

Рядом с ней доска с адресом: Тверская, 12

Я постоял у вывески, посмотрел на двор. Ворота были открыты, внутри виднелся мощёный булыжником двор с пустыми клумбами, кое-где заросшими бурьяном. У стены стоял небольшой дворовый флигель, тоже каменный, но попроще, в два этажа. Там, надо полагать, койки для самой бедной публики, для тех, кого в главный корпус не кладут из-за вида. Дальше, в глубине двора, виднелись длинные низкие бараки. Это для заразных. Брюшной тиф, дизентерия, рожа. В городских лечебницах так всегда строили, отдельно, чтоб не распространялось.

По правую руку была конюшня, оттуда пахло навозом и сеном. Рядом дровяной сарай, огромный, набитый под крышу поленницей. Вся больница, как и весь Петербург, топилась дровами, и зимой этого сарая едва хватило бы. Был ещё какой-то низкий домик в глубине, вероятно, мастерская при больнице. И последним стояло невысокое строение с узкими окошками, без вывески. Морг. По расположению и по тому, как оно было отделено от прочих зданий, ошибиться было трудно.

У главного подъезда стояли люди. Человек шесть, некоторые с узелками и с детьми на руках. Кто-то сидел прямо на ступеньках. Женщина с замотанной щекой покачивалась, прижимая к лицу грязный платок. Рядом с ней мальчик лет восьми держался за рукав и смотрел в землю.

У больницы было по меньшей мере два входа. Один — с широкой дверью и вывеской «Приёмный покой». Второй, поменьше и в стороне, с надписью «Для врачей и посетителей». Туда-то мне и надо.

Я подошёл ко второй двери. За ней, в узкой прихожей, сидел сторож в потёртой ливрее, и он же, судя по всему, исполнял обязанности швейцара. Старик с усами, в фуражке, положенной на колено. При моём появлении он поднял голову.

— Вам куда?

— Устраиваться на работу, — произнес я.

Старик посмотрел на меня снизу вверх. Ничего не сказал, только кивнул на лестницу:

— Канцелярия, второй этаж, налево.

Я поднялся по лестнице. Ступени были каменные, стёртые посредине до блеска, и пахло тут тем же, чем и в Обуховской. Карболкой, мокрой тряпкой, хлоркой. Кое-где примешивался слабый запах йодоформа. На площадке второго этажа я свернул налево и нашёл дверь с табличкой «Канцелярiя».

За дверью была небольшая комната с одним окном. У окна стол, за столом сидел письмоводитель, похожий на того, которого я видел в Обуховской. Может, их такими на заводе делают? Одной партией? Возраст около сорока, худой, длинное лицо, очки в тонкой стальной оправе. Волосы жидкие, зачёсаны на лысеющую макушку. Поверх рубашки жилет, рукава перетянуты чёрными нарукавниками, чтобы не пачкать чернилами. Перед ним лежала раскрытая ведомость.

Он посмотрел на меня, поправил очки.

— Чем могу быть полезен?

— Я по поводу трудоустройства, — сказал я. — Хочу поступить в больницу больничным служителем. Мне нужно поговорить со старшим врачом.

Письмоводитель положил перо. Посмотрел на меня внимательнее. Сначала на лицо, потом на мой сюртук. Помолчал.

— Больничным служителем, — повторил он. — Простите, а вы, собственно, из каких мест?

— Из мещан. Живу на Суворовском.

— Из мещан. Хм.

Он снова меня оглядел.

— Видите ли, молодой человек, на такие должности у нас обыкновенно идёт публика другого сорта. Мы не привередливы, берём и из крестьян, и отставных нижних чинов. Берём и пьющих, если они знают меру. А вы, уж простите, одеты прилично, и руки у вас, я вижу, не те, что у дровосека. Может быть, вы не совсем понимаете, что это за работа? Хотя более приличных вакансий у нас не имеется.

— Я все понимаю, — сказал я. — И иду именно в больничные служители. Я хочу поговорить со старшим врачом.

Письмоводитель ещё помолчал. Потом пожал плечами.

— Воля ваша. Александр Павлович Беликов сейчас у себя. Подождите, я доложу.

Он поднялся, вышел во вторую дверь, которая, видимо, вела в кабинет старшего врача. Я стоял у стены, разглядывал канцелярию. Шкаф с папками, на шкафу стопка серых обложек, у которых уже начали отгибаться углы. Календарь на стене, на нём пометки чернилами. Портрет государя. Портрет был маленький, висел невысоко, и пыль на раме лежала ровным тонким слоем.

Письмоводитель вернулся через минуту.

— Заходите.

Я прошёл в соседнюю дверь.

Кабинет старшего врача был небогатый, сразу видно. Комната средних размеров, окно выходило во двор, на дровяной сарай. Стол, на нём чернильница, пресс-папье, стопка историй болезней, стетоскоп в стороне. У стены книжный шкаф, в нём корешки справочников и потёртые тома. Над столом висела рамка с дипломом, но без всяких золочёных украшений, просто чёрная деревянная рамка, стекло в одном углу треснуло. Ещё вешалка, и на ней ничего, халат был на хозяине кабинета. В углу стоял умывальник, эмаль местами откололась.

За столом сидел Александр Павлович Беликов. Высокий, даже сидя это было заметно, худощавый, лет пятидесяти с чем-то. Борода с заметной проседью, аккуратно подстриженная. Волосы густые, с залысинами, тоже седеющие. Серые глаза посажены глубоко и смотрели внимательно. Поверх тёмного сюртука накинут белый халат.

Оглядел меня, как прибывшего пациента на осмотре.

— Садитесь, — хмуро произнес он.

Я сел на стул напротив стола. Старый стул скрипнул.

— Николай Васильевич сказал, вы хотите поступить в служители. Верно?

— Верно, Александр Павлович.

— Как вас зовут?

— Вадим Александрович Дмитриев.

Он кивнул. Посмотрел на меня, в сомнениях постучал пальцами по столу.

— Объясните, Дмитриев, отчего молодой человек, явно получивший приличное образование, хочет таскать вёдра с грязным бельём и утихомиривать тайком напившихся в палате пациентов.

Вопрос весьма по существу.

— У меня гимназический аттестат, — сказал я. — В академии я не учился, обстоятельства не позволили. Я давно хочу посвятить себя медицине, но пока не имею диплома. На следующий год я намерен попытаться поступить. Прежде чем идти туда, мне нужно понять, справлюсь ли я с больничной работой. Испытать себя. Знания у меня есть, я много читал. Но знать и работать — разные вещи. Вот я и решил пойти с самого низа.

Поскольку ничего умнее я уже не придумаю, пусть будет эта версия.

Беликов выслушал молча, не шевелясь. Когда я закончил, он некоторое время ничего не говорил. Потом чуть откинулся на спинку кресла, пальцы сцепил на животе.

— Благородно, — произнёс он наконец. Без одобрения, просто констатировал факт.

— Знаете, Дмитриев, я такие речи в своей жизни уже слышал. Обыкновенно от гимназистов, которые начитались повестей и решили, что пойдут к народу. Через две недели они все исчезают. А большинство через одну. У нас сейчас, к тому же, нехватка служителей. Нет людей — приходят и уходят. Должно быть четыре по штату, но наличествует всего один. Кое-какую работу приходится перекладывать на сиделок, фельдшеров, доплачивая им из скромного больничного бюджета, то есть выкручиваясь.

— Я не исчезну.

— Серьезное заявление. А теперь скажите честно, вы выпиваете?

— Нет.

— Совсем?

— Могу иногда выпить пива с друзьями.

Он кивнул.

— Непьющий — это хорошо. Служители у нас в городе по большей части пьют. Не всегда буйно, не всегда до белой горячки, но регулярно. Сами понимаете, работа такая. Без стопки многие не могут. Но против совсем трезвого у нас предубеждения нет, напротив. Я сам такой.

Затем он помолчал немного.

— Хорошо. Давайте так. Попробуем. Но прежде я хочу, чтобы вы поняли, куда идёте. Красивых речей о посвящении себя медицине я, повторю, за свою практику наслушался, и обыкновенно они разбиваются об один тазик с гнойными повязками. Николай Васильевич!

Тот заглянул в дверь.

— Позовите Григория Ивановича. Скажите, у меня новый кандидат в служители, пусть проведёт по отделениям.

Письмоводитель кивнул и вышел.

Беликов посмотрел на меня ещё раз.

— Григорий Иванович у нас старший фельдшер. Человек резкий, но справедливый. Он вас проведёт везде. Если по возвращении будете на ногах, в сознании и в решимости работать, возьму вас. Если упадёте или просто поймете, что это не ваше — сами понимаете.

— Согласен, — пожал плечами я.

Он едва заметно поднял бровь.

— Быстро соглашаетесь.

— А что мне остаётся? Я сюда за этим и шёл.

Беликов хмыкнул. Чуть заметно, одним углом рта.

Через пару минут вошёл старший фельдшер. Григорий Иванович оказался крепким приземистым мужчиной под шестьдесят, полноватым, с мощной шеей, с широкими плечами. Лысина занимала половину головы, по бокам оставались седые жёсткие волосы, подстриженные коротко, почти под ноль. Лицо грубое, обветренное, с толстым носом. Глаза маленькие, тёмные, тяжёлые. Он был в сером переднике поверх сюртука, рукава закатаны до локтей, и я сразу увидел на предплечье старый, грубо сросшийся шрам.

— Вот, Григорий Иванович. Дмитриев, будущий студент академии, но пока в служители просится. Проведи по всем местам. Пусть посмотрит на будущее место работы.

— Слушаюсь, Александр Павлович.

Голос у Григория Ивановича был соответствующий внешности. Низкий, густой, без всяких любезных интонаций. Он посмотрел на меня сверху вниз, хотя я был выше его на полголовы.

— Пошли.

Я кивнул Беликову, встал и вышел вслед за фельдшером.

Мы прошли коридором в глубь здания. Палаты открывались прямо из коридора, без всяких приёмных или предбанников. Григорий Иванович отворил первую дверь.

— Мужская хирургия. Двенадцать коек. Сегодня занято одиннадцать.

Я вошёл. Комната была длинная, узкая, с высоким потолком, который когда-то был лепным, а теперь лепнина местами осыпалась, и потолок был крашен извёсткой с жёлтыми потёками. Койки стояли в два ряда, у стен, между ними узкий проход. На койках лежали мужчины. На тумбочках кружки, оловянные ложки, у одного стоял чайник. Под одной из коек я заметил эмалированное судно, ещё не вынесенное.

Пахло гноем отделяемым. Резко, отчётливо.

— Трое с гнойными ранами, — сказал фельдшер негромко, не оборачиваясь. — Один после ампутации голени, позавчерашний. Двое с переломами. Ещё желудочное кровотечение в углу, третьи сутки.

Я посмотрел на угол. Там, под серым одеялом, лежал худой мужчина с жёлтым лицом. Глаза его были открыты, но взгляд был безразличный, смотрел в потолок.

Я кивнул. Мы прошли дальше.

В перевязочной в это время как раз шла работа. Молодой фельдшер, на вид лет двадцати пяти, разматывал бинты на голени у сидящего мужчины. Нога была туго перебинтована, между турами бинта проступало жёлтое. Больной морщился. Когда фельдшер снял последний слой, открылась рана, глубокая, неровная, с сероватыми краями. По краям ткань была красной, с синюшным отливом.

— Флегмона, — сказал я, посмотрев издалека. — Уже с лимфангитом, вон по бедру красные полосы.

Григорий Иванович посмотрел на меня с удивлением.

— Воспаление на фоне раны. Предписаны припарки и скипидарную мазь.

Я ничего не ответил. Скипидарная мазь при воспалении была верный способ загнать больного в сепсис, но тут не время и не место было спорить с предписаниями. Я пришёл сюда не затем, чтобы учить старших фельдшеров.

Мы вышли. Григорий Иванович повёл меня на другую лестницу, в дальний конец здания.

— Операционная.

Дверь была массивная, обитая белым. Из-за неё доносились голоса и звяканье инструментов. Потом, коротко и отчётливо, раздался крик. Мужской, хриплый, оборвавшийся. Затем снова, протяжнее.

— Аппендикулярный абсцесс вскрывают, — сказал фельдшер буднично. — Хлороформ кончился, эфиром дают, но с эфиром не все переносят. Этот как раз не переносит, видно.

Крик повторился. Я стоял спокойно.

— Пойдём, — сказал Григорий Иванович. — Во флигель.

Мы спустились во двор, перешли по мощёной дорожке к дворовому флигелю. Там было хуже. Палаты по десять-двенадцать коек, койки стояли плотно, между ними едва можно было пройти. На одной лежала старуха с открытым ртом, она тяжело, со свистом дышала.

— Хроники, — сказал он. — Кто не умирает и не выздоравливает. Лежат месяцами.

Мы обошли весь флигель. Потом Григорий Иванович повёл меня через двор, мимо конюшни и дровяного сарая, к дальней постройке. Я понял, куда мы идём, но ничего не сказал.

Морг.

Фельдшер открыл дверь, и на меня пахнуло холодом и тем самым, специфическим, узнаваемым с первого раза запахом. Сладковатым, с металлической ноткой. Помещение было небольшое, с цементным полом, тремя деревянными столами посередине и полками по стенам. На двух столах лежали накрытые простынями тела. Третий был пустой, но запачканный. Под потолком висела керосиновая лампа, не зажжённая, свет шёл из небольшого окна под потолком.

— С утра двоих привезли, — сказал фельдшер, останавливаясь посреди комнаты.

Я прошёл мимо него, приподнял край простыни на ближнем столе. Мужчина, лет сорока, лицо серовато-синее. На шее характерная странгуляционная борозда.

— Висельник, — сказал я.

— Из доходного дома на Кирочной. Вчера сняли.

Я опустил простынь, подошёл ко второму столу. Приподнял край. Женщина, молодая, лет двадцати пяти. Лицо осунувшееся, губы чёрные. На животе, под простынёй, просвечивало обширное тёмное пятно.

— Послеродовый сепсис?

Григорий Иванович помолчал. Теперь он смотрел на меня иначе.

— Умерла ночью. Рожала дома, у бабки. Привезли уже в лихорадке, не спасли.

Я опустил простынь, вышел из морга первым. Григорий Иванович закрыл дверь, и мы пошли обратно к главному корпусу.

По дороге он молчал. Только у самых дверей остановился, посмотрел на меня снизу вверх.

— Где учились, Дмитриев? В гимназии такого не проходят.

— Читал много. Сам.

— Сам, — повторил он. Помолчал. — Ну-ну.

Мы поднялись в кабинет старшего врача. Беликов сидел там же, теперь перед ним лежала раскрытая история болезни. Он поднял глаза.

— Ну, не передумали?

— Все хорошо, — сказал я. — Не передумал.

Беликов поднял брови. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Значит, хорошо, когда все хорошо…

Он побарабанил пальцами по столу.

— Хорошо, Дмитриев. Жду вас завтра в семь утра. Николай Васильевич оформит бумаги. Жалованье если со столом и проживанием при больнице — десять рублей в месяц. Но, думаю, это вам не нужно, поэтому сумма вдвое увеличится. Мы завтра все обсудим. Одежду я вам советую купить попроще.

— Понятно.

— И вот ещё что.

Беликов подался вперёд, положил ладони на стол.

— Про ваше желание поступать в академию… если вы считаете, что все знаете, то лучше переменить свое мнение. Вы тут служитель, Дмитриев. Полы, перевязочный материал, отвезти в морг, принести из аптеки. Лезть с советами к врачам и фельдшерам не надо. Даже если знаете больше. Особенно если знаете больше! Здесь такого не любят.

— Я понял, Александр Павлович.

— Тогда до завтра. Завтра мы с вами определимся, как что будет.

Он кивнул. Разговор закончен.

Я спустился во двор. Во дворе всё было по-прежнему. У приёмного покоя всё так же сидели люди с узелками. Женщина с замотанной щекой теперь лежала, голова на коленях у соседки.

Я прошёл через двор к воротам. На Тверской дул холодный ветер, по мостовой ехала телега, лошадь шла медленно.

Ну, по крайней мере взяли. Надо зайти на толкучку за одеждой… соответствующей будущей работе.

Что ж, начинаем действовать. На вид все, правда, невесело, и очень. Но интуиция, та самая злодейка, нередко нашептывающая что-то в ухо, была настроена оптимистично. Шансы на то, что мой план осуществится, все-таки есть, утверждала она.

Во дворе стояли Аграфена и Николай. Последнее время Аграфена часто с ним советовалась по разным вопросам. Видимо, и сейчас что-то обсуждали.

Я прошёл через ворота и остановился.

— Ну что, Вадим Александрович, — сказал Николай, не вынимая папиросы изо рта, — вид у тебя такой, будто нашёл работу или похоронил кого.

— Нашёл, — ответил я.

— Где это, позвольте узнать? — спросила Аграфена.

— В городской лечебнице на Тверской. Больничным служителем.

Наступила короткая пауза. Николай наконец вытащил папиросу изо рта, посмотрел на неё так, словно она могла подтвердить или опровергнуть услышанное, и сунул обратно.

— Служителем, — повторил он.

— Санитаром, если по-военному.

— Я знаю, кто такой служитель в больнице. Я в госпиталях по три раза в год лежал, меня на Кавказе санитарам сдавали, как посылку. Ты, Вадим Александрович, в своём уме?

Аграфена Тихоновна захлопнула счётную книгу.

— У Извекова платили сколько? Тридцать пять?

— Да.

— А тут?

— Поменьше

— Поменьше, — повторила она медленно. — За что? За то, что таскать судна и мыть полы в палате, где пятнадцать человек лежат в горячке?

— Примерно за это.

Она поправила платок.

— Вадим Александрович, у меня есть знакомый, отставной фельдшер Нежданов. У него рука не разгибается, он сам её тряпкой приматывает, как сломанную. Так вот он пятнадцать лет работал в больнице. И я вам скажу, он домой приходил в таком состоянии, что страшно было смотреть.

— Я догадываюсь.

— Догадываешься ты, — сказал Николай. — Догадливый. У Извекова ты чернила разводил и бумажки подписывал, это я понимаю, тут голова нужна, а не спина. А там тебя первый же фельдшер сгонит за дровами, и пойдёшь ты, барин, колоть, и мозоли у тебя пойдут, как у дровосека. И за копеечную зарплату.

— Я знаю.

— Что, больше совсем некуда идти? — спросила Аграфена.

— Совсем, — развел руками я. Разговаривать не хотелось, своими планами я поделиться, понятное дело, не мог.

Она ничего не ответила. Николай снова закурил.

— Ну, — сказал он, выпустив дым в сторону, — дело твоё. Только знай: там не у господина доктора на Литейном.

— Приму к сведению! Все это я и так знаю.

Разговор начал меня уже окончательно раздражать.

— Прими, прими.

Он выбросил окурок, тот зашипел и погас. Я пошёл вверх по лестнице.

В комнате было холодно. Печь я протопил ещё утром, но за день всё выстудилось. Я сел на кровать и посидел минуту, не снимая пальто.

Восторга мое ближайшее будущее не было никакого, но лучших вариантов вхождения в медицину я не видел. Другие места в больницах заняты или мне на них работать запрещено.

Я встал и пошёл на Мытнинскую.

На рынке у Обводного, между рядами с поношенными шинелями и латаными валенками, я за час купил всё, что нужно. Две пары штанов тёмно-серого грубого сукна, мешковатых, с широким поясом под ремень, какие носят мастеровые и трактирная прислуга. Две косоворотки тёмного цвета, одну синюю, одну бурую, обе с пуговицами не спереди, а сбоку, у плеча. К ним два пояска. Тяжёлый суконный жилет без подкладки, чтобы не жарко было в палатах и не холодно во дворе. Картуз, два грубых холщовых фартука. И сапоги — крепкие, юфтевые.

Домой я вернулся в сумерках, разложил всё на кровати, посмотрел. Выглядело это как костюм для маскарада, где я должен был изобразить кого-то, кем никогда не был.

— Ну и что, — сказал я вслух. — И ладно. Бывало и хуже.

Потом подумал — нет, все-таки не бывало. Ну да неважно.

…Утром я вышел в половине седьмого. Было серо, мокро, подворотни блестели. Перед больницей я постоял несколько секунд, как перед прыжком в воду, потом зашел в дверь.

Сторож (он же швейцар, хотя этим словом назвать его язык не поворачивался), узнал меня.

— Новый служитель?

— Да.

— Ну, проходи.

Я поднялся в канцелярию. Секретарь уже был на месте.

— Дмитриев? — спросил он. Забыл, что ли, мою фамилию.

— Да.

— Садитесь. Александр Павлович сейчас подойдёт, он в палате.

Я сел. Минут через пять по коридору прошли шаги, потом ещё одни, и в канцелярию вошли четверо.

Беликов шёл первым. За ним вошёл все тот же старший фельдшер Григорий Иванович. Он коротко кивнул мне. Следом появились трое в халатах. Врачи. Один, лет сорока, широкоплечий, с короткими усами, посмотрел на меня без интереса. Второй был худой, бледный, лет тридцати. Третий, самый младший, светловолосый, держал в руках папку.

— Дмитриев Вадим Александрович. Господа, это наш новый служитель. Николай Сергеевич Лебедев, ординатор. Борис Михайлович Веденский, ординатор. Пётр Андреевич Кулагин, младший врач. Григория Ивановича вы уже знаете.

Мы поздоровались.

— Так вот, — сказал Беликов, сев и соединив пальцы на столе. — Мы с Григорием Ивановичем подумали. Вы человек нам неизвестный, непонятно, зачем вам все-таки понадобилась наша лечебница, рассказ ваш вчерашний про академию я, положим, принимаю к сведению, но принять вполне на веру, по правде, не могу. Однако по виду вы непьющий, грамотный и неглупый. Поэтому я назначаю вас старшим больничным служителем.

Он сделал паузу. Я стоял абсолютно спокойно, решив не удивляться.

— Второй наш служитель, Гаврила, работает здесь четвёртый год. Человек он простой, сильный, к больным привык. Но пьёт. Порой пьёт больше, чем работает. Поэтому вы станете им руководить. Вы грамотный, разберетесь. Жалованье, если вы отказываетесь от стола и угла, двадцать один рубль в месяц.

— Согласен.

— Точно понимаете, на что соглашаетесь?

— Точно.

— Ещё одно. — Беликов посмотрел на меня прямо. — Мы с Григорием Ивановичем вчера пришли к одному общему мнению. Вы человек, судя по всему, начитанный. Это хорошо, когда начитанный человек понимает рецепты и не перепутает склянку. Но у нас здесь не гимназия. Если врач или фельдшер вам что-то приказал, вы это делаете, и без разговоров. Это понятно?

— Понятно.

— Хорошо, — сказал Беликов. — Через час утренний обход, к этому времени всё должно быть в порядке. Сейчас подите найдите Гаврилу и отправьте его помогать сиделкам. К обходу — доложите Григорию Ивановичу.

— Где переодеться?

— В подвале, под чёрной лестницей, там у служителей каморка. Там, наверное, и Гаврила сейчас. Ему уже сказали о вашем появлении.

— Хорошо.

Я вышел. По лестнице мимо меня протащили ведро со льдом, за ведром шла сиделка в белом фартуке, молодая, лет двадцати, бледная. Она посмотрела на меня коротко и пошла дальше.

Каморка под чёрной лестницей оказалась узкой, с маленьким окошком, несколькими деревянными шкафчиками и длинной скамьёй. На скамье, положив голову на тряпье, спал Гаврила. Я узнал его по описанию. Крупный, лет тридцати, с бородой, в грязной рубахе, один сапог снят, второй — на месте. Вчера вечером (или даже сегодня ночью) явно пил.

Я толкнул его в плечо.

— Вставай.

Он открыл один глаз.

— Чего?

— Вставай. Обход через час.

— А ты кто такой?

— Новый служитель.

Он сел, поморгал, потёр лицо ладонью.

— Ты вчерашний, что ли? Которого Беликов смотрел?

— Да.

— И что?

— Я старший. Так Александр Павлович назначил.

Он медленно встал. Он был выше меня и шире в плечах. Он посмотрел на меня сверху вниз.

Так, еще одна проблема нарисовалась.

— Старший, — сказал он. — Ты смотри, а. Старший. Барчук-то наш. Я тут, мил-человек, четвёртый год. А ты первый час. И ты мне, значит, приказывать будешь.

— Буду. Так сказал доктор.

— Ничего ты мне не будешь. Пусть мне фельдшер скажет или доктор, тогда я пойду. А ты мне никто.

Гаврила натянул сапог, косоворотку и пошел к выходу. Я — за ним следом.

Мы вышли на улицу.

— Чего тебе? — снова скривился Гаврила.

Я посмотрел на него. Объяснять было бессмысленно. До обхода оставалось пятьдесят пять минут.

— Пошли, — сказал я.

— Куда это?

— За сарай. На два слова.

Он ухмыльнулся шире.

— А, ну пойдём. Посмотрим на твои два слова.

Мы вышли во двор через заднюю дверь. Двор был пустой. Сарай с дровами был в глубине, за флигелем. Мы зашли за него. Поленница доходила почти до крыши. Гаврила остановился, расставил ноги.

— Ну? Что сказать хотел, начальник? По роже получить пришел?

И он попытался меня ударить. Правой с размаха. Сила у него явно была, но надо еще уметь попасть.

Я наклонился под его руку, кулак пролетел у меня над затылком и коротко ударил правой в солнечное сплетение.

Гаврила выпучил глаза, попытался что-то произнести, но не смог и упал на колени.

Я подождал с полминуты.

— А теперь встал, отряхнулся и пошёл в отделение. Сиделкам помогаешь, как обычно, судна, вёдра, всё, что скажут. Обход через сорок минут.

Он кивнул.

— Понял?

— Понял, — прохрипел он.

Быстро он это сделал. Не совсем дурак, похоже.

— Пошли.

Он встал, отряхнул колени, посмотрел на меня уже совсем по-другому и отправился в здание больницы. Я вернулся в каморку, переоделся и тоже пошел в отделение, немного поразмыслив о том, что великие философы и писатели все-таки неправы, заявляя, что насилием ничего не добьешься.

Еще как добьешься. Причем очень быстро. Экономия времени и сил колоссальная.

Гаврила уже был там, тащил узел белья.

И тут снизу, с первого этажа, у входа в приёмный покой, раздался крик, потом мат, потом грохот. Потом снова крик, уже женский, и голос сторожа, срывающийся:

— Сюда, сюда, скорее!

Я сбежал по лестнице. В приёмном покое, на лавке, сидел, привалившись к стене, здоровенный мужик в расстёгнутом армяке. Армяк слева был чёрный от крови. Она сочилась, капала на пол. Рубаха тоже была чёрная. Глаза у мужика были стеклянные, он смотрел в потолок и мычал. Сиделка, какой-то мужчина (фельдшер, скорее всего, я его раньше не видел) и сторож стояли поодаль и явно боялись к нему подходить. Чуть ближе к мужику топтался невысокий извозчик, в треухе, с красным лицом.

Ножом, скорее всего, пырнули. А чего все пострадавшего так опасаются? Дяденька, похоже, пьяный дальше некуда, но вроде сейчас сидит смирно.

— Я тут… — заговорил извозчик, едва я вошёл, — я везу пустой, смотрю, в арке валяется. Думаю, пьяный, ладно. А он в крови. Пощупал — тёплый, дышит. Ну, пожалел я христианскую душу, помог залезть ко мне. Он не буянил, смирный был, стонал только. А в больнице что-то на него нашло!

— Что нашло?

— Драться полез! Руками замахал, сейчас вроде успокоился, но надолго ли! Знал бы я таком, ни в жизнь бы к себе не посадил! Мне мое здоровье дороже!

— Фамилию его знаешь?

— Да откуда!

Извозчик быстро ушел, как я понял, во избежание лишних расспросов. Хорошо тебя понимаю, я сам сделал так, когда эсеру не дал бомбу бросить. Потом, правда, господа полицейские все равно отыскали, но это уже как бы другая история.

Я подошёл к мужику. По коридору уже бежали врачи — Веденский и Кулагин, за ними старший фельдшер Григорий Иванович.

— Что тут? — спросил Веденский сразу у всех.

— Привезли с ножевой. Левый бок, — сказал фельдшер, который уже был здесь.

— На носилки его и в операционную, — сказал Веденский.

И тут мужик вскочил, пошатнулся, замахал руками, заревел. Он был огромный, пудов на восемь и очень пьяный. Из бока у него текло всё сильнее. Глаза пустые, стеклянные. Веденский попытался перехватить его за руку, но мужик оттолкнул его и доктор отлетел к стене.

— Не подходи! — проревел мужик.

Похоже, не доверяет врачам. Считает, что располосованный бок сам заживет. Любопытная точка зрения.

— Держите его! — крикнул явно не согласный с таким мнением Григорий Иванович.

Прибежали еще люди, принесли брезентовые носилки, положили рядом.

Поразмыслив, я шагнул к мужику сбоку, схватил его за шею и плечо, и кое-как повалил на носилки. Больничное дзюдо сработало.

Кое-как при помощи ремней господина больного удалось привязать к носилкам. Руки и ноги ему тоже связали, потому как размахивать ими он не переставал, и сила в каждом взмахе присутствовала в большом количестве.

Я, прибежавший Гаврила и два фельдшера потащили мужика в операционную. Во время переноски тот, по счастью, немного успокоился. В операционной нас уже ждал Лебедев — еще один врач.

Перекладывать мужика на стол было отдельной историей. Он снова забил ногами, заорал, начал крутиться, но его кое-как уложили, зафиксировав ремнями на столе. С бока срезали армяк и рубаху ножницами. Вот она, рана. Длинный косой разрез, сантиметров двенадцать, с ровными краями. Лебедев пощупал пальцами, надавил, нахмурился, но немного облегченно.

— Брюшины, кажется, не задето. Мышцы разрезаны, но вроде без проникновения. Хлороформ.

Веденский взял маску Эсмарха — проволочную, обтянутую фланелью. Марля не подойдет. На марлю накапали хлороформа из тёмного пузырька. Мужик замотал головой, попытался укусить, его придержали, маску всё-таки прижали. Минуту он ещё рычал, потом дыхание у него пошло ровнее, ещё минуту он поборолся с собой, потом обмяк окончательно. Веденский считал капли вслух, делая по двадцать в минуту.

— Следи за зрачком, — сказал Лебедев негромко.

— Слежу.

Наркоз шёл плохо. Пьяный организм берёт хлороформа много, а держит его паршиво. Мужик несколько раз пытался «всплыть», мычал, дёргал привязанными руками. Ремни трещали.

Лебедев работал быстро. Сначала промыл рану борной кислотой, потом длинным пинцетом прошёл по ране до самой мышцы, убедился, что брюшная стенка цела, и начал шить. Кетгут, потом шёлк. Рассечённые мышечные пучки он сводил аккуратно, не торопясь, шов за швом. Кожу зашил наружным шёлковым швом, частым, одиночными узлами. Всё вместе заняло меньше получаса.

За это время мужик один раз всё-таки проснулся. У него открылись глаза, он увидел потолок и попытался сесть. Веденский еще накапал, Григорий Иванович придержал плечи, я схватил его ноги. Он побился десяток секунд и отключился обратно.

Лебедев наложил повязку.

— Жить будет. Если не сопьётся окончательно. Уколите камфару.

Кулагин уколол. Пациента оставили на столе ещё на четверть часа, потом переложили на каталку и повезли в мужскую хирургическую палату.

Все это закончилось в начале одиннадцатого.

Передохнуть, отойти от стресса, отрефлексировать, осознать пережитое, закончить гештальт или сделать еще что-то такое с модными спустя сто лет названиями мне не дали, и к двенадцати я колол дрова у сарая, того самого, за которым утром разговаривал с Гаврилой.

Колка дров, кстати, вполне заменила рефлексию, потому что я уже через минуту возненавидел ее настолько, что приключение с пьяным порезанным амбалом практически вылетело из памяти.

Эх, знать бы о таком методе раньше, ввел бы у себя в лаборатории.

Дрова были сырые и раскалывались плохо. Гаврила, мрачно сопя, колол их рядом со мной. У него получалось явно лучше, он это видел, и смотрел на мою дилетантскую работу топором с мстительной полуулыбкой.

Затем я вместе с Гаврилой тащил на второй этаж мастерового с грыжей. По весу тот не уступал гражданину с ножевым, но не буянил, а только охал. Его занесли в операционную, где Лебедев уже снова мыл руки, и оставили там.

Затем я таскал в буфет ведра колотого льда из ледника во дворе. Ледник был полуподвальный, с деревянной дверью, обитой войлоком, и внутри лежали огромные бруски льда, переложенные соломой. Лёд кололи по куску, я нагружал ведро и тащил наверх. Один раз ушко выскочило, я едва не навернулся с лестницы, но удержался, выругался вполголоса. Подошла сиделка, женщина лет тридцати пяти.

— Ты новый, что ль?

— Новый.

— Ничего. Приживёшься или сбежишь.

Дальше меня отрядили помогать слесарю Тимофею, хотя помощь ему особо не требовалась. В умывальной на первом этаже забилась раковина. Тимофей, жилистый, похоже, тоже любитель спиртного, лёг на пол, велел мне держать ведро и светить керосиновой лампой. Он развинтил сифон, вылил оттуда в ведро чёрную жижу, вычистил грязь. Я держал ведро и старался не дышать.

— Долго ты тут проработаешь? — спросил Тимофей, с улыбкой глядя на меня.

— А что?

— Да это я так, к слову…

— Посмотрим, — повторил он. — У меня вопрос важный. Я с прошлым служителем, которого до Гаврилы брали, договор имел. Он мне иногда помогал, я ему денег за это давал. Гаврила, паразит, работать не хочет, от него толку ноль. Ты сообразительный, я вижу. Если захочешь подрабатывать со мной вечерами, скажи.

— Скажу, если надо будет.

— Ну, смотри.

Одна деталь в облике слесаря показалась мне странной — огромный деревянный крест, наподобие того, какой носила Полина. Когда он возился с раковиной, тот стал немного виден. Тоже, что ли, любитель вызова духов и столоверчений.

Потом в коридоре второго этажа у двери в уборную упал больной. Лысый, тощий, в серой пижаме, с забинтованной головой. Он шёл, видимо, сам, и потерял сознание, и мягко осел у стены. Я проходил мимо с пустым ведром. Пощупал пульс — частый, нитевидный, но был. Я подхватил его под мышки, он был лёгкий, пуда четыре, не больше, и занёс в палату, на его койку у окна. Прибежала сиделка, за ней санитар.

— Второй раз за сегодня.

И вот так целый день. Весело, что скажешь. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

В двадцать минут восьмого старший фельдшер сказал, что я могу идти домой. Я переоделся, попрощался и отправился на Суворовский.

На улице было темно и сыро. Фонарщик шёл по Тверской с шестом, зажигал газ. Я постоял секунду у калитки, разминая плечи. Правое ныло, левая лопатка тоже, поясница тоже напоминала о себе…

— Ну, — сказал я себе тихо, — а чего ты хотел.

И я пошёл по направлению к Суворовскому.

Во дворе уже сгущались серые сумерки, когда я вошел в парадную. На лестнице, казалось, было холоднее, чем снаружи. Руки после дров казались тяжелыми.

Дверь скрипнула, на площадку вышла Аграфена.

— Вадим Александрович, постойте-ка.

Я остановился.

— Почтальон нынче приходил, спрашивал вас. Я ему сказала, что человек переехал в соседнюю квартиру, что ящик давно с той двери снят и на новую прибит. Он подивился, но письмо все же оставил. В ящике у вас лежит.

— Благодарю вас, Аграфена Тихоновна.

— Из-за границы, кажется. Марки чудные. Мельком увидела.

Из-за границы… из-за границы мне мог написать только один человек.

Чувствуя, как застучало сердце, я поднялся к своей двери, открыл ящик и вытащил конверт.

…Бумага кремовая, с легкой желтизной. Я открыл дверь, зашел, включил свет, и увидел частую сетку водяных знаков, а в углу проявился маленький вензель. Внутри конверта находилась тонкая темная подкладка.

В левом верхнем углу на лицевой стороне выдавлено что-то вроде маленького герба, по его краям держалась тонкая позолота.

À Monsieur V. Dmitrieff Russie, St.-Pétersbourg Perspective Souvorov, 18, log. 10

И ниже по-русски: Суворовскiй пр., д. 18, кв. 10.

Анна не знает, что я теперь живу в соседней квартире.

В правом верхнем углу лепились две итальянские марки с профилем в лавровом венке. Круглый штемпель с надписью ROMA (FERROVIA) частично заходил на марки.

Я перевернул конверт. На оборотной стороне обратный адрес: Villa Medici, Fiesole. Firenze, Italia. Имени отправителя не было (писать его в то время считалось дурным тоном). Жирный круглый штемпель С.-ПЕТЕРБУРГЪ, 31 ОКТ. 1904. Письмо, отправленное двенадцатого ноября, пришло в Петербург тридцать первого октября. Я усмехнулся про себя. Два календаря, тринадцать дней разницы, и письмо на вид добиралось в прошлое. Символично.

Клапан был скреплен сургучом. Темно-бордовая капля с четким оттиском родового герба. Контур птицы и полустертые буквы вокруг: Батурины.

Я сел за стол и положил конверт перед собой.

Значит, не забыла меня в своей Италии.

Villa Medici во Фьезоле, Флоренция. Там сейчас тепло, сухо, виноградники, виллы с каменными террасами. У семнадцатилетней графини Батуриной уроки итальянского, балы, прогулки по морю. А у меня позади день рубки дров, таскания ведер, пьяный коллега Гаврила, которого пришлось бить, потому человеческую речь он понимать не хотел, и впереди еще такие же дни.

Вскрыть конверт? Сломать сургуч, развернуть лист, узнать, что она пишет? Наверняка что-то нежное и обстоятельное, с описанием цветущих в ноябре лимонов и тоски по Петербургу. И, возможно, тоски по мне. Время романтическое, и наши отношения как раз в этом духе.

И что дальше?

Написать в ответ? О чем? О больнице на Тверской? О том, что циркуляр Извекова все еще не отменен, и что меня не берут даже в фельдшеры? Что я сейчас больничный служитель с очень зыбким будущим? Написать ей, чтобы она написала мне еще.

Никаких перспектив. Тогда, в ту ночь, было прощание. А сейчас может начаться что-то еще — переписка, которая никуда не ведет и будет лишь приносить боль.

Надо сжечь письмо, не распечатывая. Так будет лучше для всех.

Открыть дверцу печи, бросить конверт в огонь и больше об этом не думать.

Да, сжечь. Сейчас. Пока не прочитал.

Я встал, сделал шаг к печке и остановился.

Нет. Сжечь его сейчас будет тоже глупой сентиментальностью. Поэтому я снова положил письмо на стол.

Завтра решу, что делать. А сейчас надо спать, завтра еще один нелегкий день.

На квартире было темно. Горела только керосиновая лампа на комоде, фитиль прикручен до минимума, и желтый круг света падал на край стола, не доходя до стен. Азеф сидел в кресле у окна, спиной к улице. Грузное тело занимало все кресло целиком, подлокотники трещали, когда он двигался. В руке он держал стакан с чаем.

Куратор устроился напротив, на стуле. Шляпу положил рядом, на пол.

— Ну, — сказал куратор. — Что у вас.

Азеф не сразу ответил. Он поставил стакан на стол, подвинул его пальцем к центру и поправил, как будто это имело значение.

— Евгений Филиппович, я вас слушаю.

— У меня ощущение, — сказал наконец Азеф, — что в организации есть кто-то еще.

— В каком смысле?

— В прямом. Кроме меня есть кто-то, кто управляет. Или, по крайней мере, вмешивается. Я не могу объяснить точнее, потому что сам не понимаю. Но это точно есть.

Куратор достал портсигар, щелкнул замком, закрыл обратно. Закуривать не стал.

— Доказательства?

— Их нет. Есть наблюдения и выводы.

Куратор смотрел на лампу.

— Мы ни о чем таком не знаем, — сказал он.

— Но тем не менее, это есть

— Это, Евгений Филиппович, может быть и ваше воображение.

— Может. Но есть еще Николай Быстров. Точнее, был. Два месяца, как его нет. Исчез. Ни тела, ни записки, ничего. Вечером его видели на Лиговке, и все.

— Бежал, может?

— Куда?

— За границу. Мало ли. Испугался и скрылся.

— Николай не из таких.

Куратор молчал.

— И вы, — продолжал Азеф, — тоже его не находили. Мы уже разговаривали об этом.

— Да, не находили.

— Мне кажется, он кому-то перешел дорогу.

— Не знаю, что вам сказать, — ответил полицейский.

— А если попробовать поискать еще?

— Попробуем, — пожал плечами куратор. — Это нетрудно.

— Я вот о чем думаю, — сказал Азеф. — Деньги.

— Что деньги?

— Спонсоры. У нас несколько человек, которые дают крупные суммы. Некоторых я знаю, некоторые поставили условие о своей полной анонимности. Передают деньги через посредников, причем вся цепочка неизвестна даже им.

— Разумно, — кивнул куратор. — Чем меньше людей о тебе знают, тем спокойнее живется. Мы неоднократно говорили о них. Их имена нам необходимы.

— Я думаю, что все идет оттуда. Буду искать в этом направлении.

— Хорошо.

Азеф поднялся, кресло снова скрипнуло. Он был тяжелее, чем казался сидя. Куратор тоже встал, взял шляпу.

— Николая поищем, — сказал он. — Посмотрим по всем учетам. Может, нашлось где-то неустановленное мертвое тело, подходящее под его приметы. И, Евгений Филиппович, если появится что-то определенное, давайте немедленно свяжемся. Не ждите следующей встречи по графику.

— Хорошо. Думаю, я сам разберусь с тем, кто вмешивается со стороны… и жалеть его я не буду. Вы понимаете, о чем я. Он подставляет всех… и вас, в том числе. Я прошу вас еще об одном: если с кем-то из известных в Петербурге людей… скажем так, что-то случится, провести расследование, не слишком в даваясь в подробности. Не копая глубоко. Ставка слишком высока.

Куратор помолчал, затем ответил.

— Давать полную гарантию до того, как буду известны имена, я не могу. Но, разумеется, мы заинтересованы в том, чтобы наша главная цель не пострадала. Хотя законность в любом соблюдаться будет. Пусть даже формально.

— Именно это я и хотел услышать, — удовлетворенно кивнул Азеф.

…Куратор вышел первым. Было слышно, как он спустился по лестнице, как внизу открылась и закрылась парадная дверь. Азеф подошел к окну, отодвинул край занавески пальцем и смотрел, пока фигура в шляпе не прошла под фонарем и не свернула за угол.

— Жди меня в гости, — тихо проговорил он, отвернувшись от окна и обращаясь к невидимому и пока еще неизвестному врагу. Убившему Быстрова и мешающему его планам.

Потом он опустил занавеску, взял стакан с холодным чаем, быстро допил его. Снял с крючка пальто, Погасил лампу, закрыл дверь на ключ и медленно пошел вниз.

Утром я поднялся затемно. Аграфена на кухне уже гремела заслонкой. Мне кажется, она никогда не спала. На весь голодный с утра подъезд пахло едой. Я быстро поел и отправился на работу. Встречаться ни с кем из соседей, кроме Николая и Аграфены, не хотелось. Начнут спрашивать «за жизнь», а мне сказать нечего. Говорить правду, где и кем работаю, не хотелось, а ложь рано или поздно выберется наружу. Та же Аграфена проболтается. Или Николай. Он хоть и бывший военный, а поговорить большой любитель.

Письмо от Анны захватил с собой.

До Тверской шел пешком. В подворотнях стояла вода от ночного дождя, дворники скребли метлами тротуар. Я пришел за четверть часа до времени и, глубоко вздохнув, прошел через ворота во двор.

…Для начала мне пришлось мыть пол в коридоре.

— Начинай от окон, к двери. Тут карболка, она руки жжет. После руки мой с мылом, иначе кожу съест, — сказал мне фельдшер. Наконец-то я запомнил его фамилию — Мохов.

Что такое карболка, я знал. Ее запах щипал в носу, пока я возил тряпкой. В процессе я усмехнулся: здесь моют полы с карболкой, и никто даже не спорит. А Извекова, в его дорогущей операционной на Литейном я так и не смог убедить это делать.

Кстати, нет ли сейчас такого наказания, как «общественные работы»? Извеков-то под уголовным делом. Черт с ней, с тюрьмой, пусть бы дали ему пятьсот часов мытья полов в больницах. Я б заплатил за возможность посмотреть на такое, честное слово.

К одиннадцати я вымыл несколько коридоров. Рубаха прилипла к спине. Надо что-то думать насчет перчаток, если таким придется заниматься часто, кожа слезет.

Вот люди офигеют — оперируют-то здесь еще по-старинке, голыми руками, а какой-то служитель полы моет в перчатках. Ишь, интеллигент нашелся.

Потом меня позвали в операционную. Там закончили оперировать утреннего пациента, и Мохов указал мне на оцинкованный таз.

— Вынеси в печь.

В тазу лежали перевязочные салфетки, бурые от высохшей крови, и завернутый в окровавленную марлю, кусок чего-то. Что-то отрезали. Да уж. Разворачивать я, понятное дело, не стал и понес во двор.

Печь для сжигания стояла у стены дровяного сарая. Приземистая, с железной дверцей, закопченная донельзя. Возле нее стоял Игнат, истопник, в кожаном фартуке. Он молча, не меняясь в лице, как демон в аду, привыкший за тысячу лет к своей работе, высыпал содержимое тазика в огонь. Пламя поднялось и снова осело. Игнат захлопнул заслонку.

Затем мне велели мне забрать корзины из второй палаты. Грязное белье: простыни, рубахи — все пропитанное кровью, сукровицей и прочим. Две большие плетеные корзины я оттащил в прачечную во флигеле.

В прачечной стоял пар, пахло щелоком. Я выгрузил корзины и пошел назад, через двор, мимо заразного барака. В окне барака кто-то затянул то ли молитву, то ли причитание. Монотонно, в нос. Не знаю пока, действительно ли там заразные, или туда отправляют всех подозрительных. Или просто бродяг, которых даже в эти палаты не положишь.

Дальше было еще веселее — меня отправили воевать с клопами. Дарья Егоровна, старшая сиделка, встретила меня на пороге. Она была плотная, строгая, в темном платье и белом фартуке (точнее, уже не совсем в белом), и смотрела на меня, как сержант на новобранца. Аграфена так иногда смотрит, но здесь суровый взгляд Аграфены прошел процедуру модернизации. Ну и упрощения, потому как у Аграфены, несмотря на свою показную суровость, сердце было все-таки доброе.

— Койки выноси, — сказала она. — На двор. Больных пока в соседнюю. Кипяток в самоваре. Лей не жалея.

Я перетаскал с Гаврилой шесть коек во двор, затем отправил его помогать сиделкам. Пока с верхнего этажа слышался надсадный кашель, я лил кипяток. Сварившиеся клопы ползли наружу и падали на землю.

… А потом два дворника в фартуках притащили на рогожной подстилке мужчину лет сорока. Одет он прилично, в коричневом пальто и жилете, но правый рукав порван, а на голове темнела грязь. За ними семенил извозчик в синем кафтане, непрерывно крестясь и бормоча.

— С Литейного везу, ваше благородие. Прямо под колеса их пролетка выкинула, значит. Ихняя-то лошадь понесла, а седока и стряхнуло на мостовую.

— Быстрее в смотровую, — сказал пришедший фельдшер Трофимов. — И докторов позовите.

Мы положили человека на каталку и повезли в смотровую. Она в больнице на первом этаже, в отличии от операционной. В этом были неудобства — нести человека в операционную приходилось по лестнице (лифты, понятное дело, отсутствовали). Хорошо хоть лестница широкая, с небольшими ступеньками.

В смотровой пациента переложили на стол. Трофимов склонился над пациентом, приподнял ему веко, посмотрел зрачок, пощупал шею.

— Пульс есть, хоть и слабый. Дышит.

Я смотрел на лежащего. Дышал он странно. Грудь поднималась неровно, с задержками, и при каждом вдохе раздавалось сиплое бульканье, как будто в горле у него перекатывалась вода. Голова запрокинута набок, нижняя челюсть отвисла. На макушке, чуть сбоку, я виднелось темное пятно под волосами. Шишка уже набухала.

Ушиб головы. Без сознания. С характерным клокочущим дыханием.

Вошли врачи — Кулагин и Веденский.

— Сотрясение, — сказал Веденский, наклонившись над больным. — Не похоже, что что-то еще. Зрачки равные. Давайте нашатырь.

Нет. Ты, уважаемый доктор, неправ. Слишком долго для простого сотрясения нет сознания.

Трофимов взял ватный тампон, плеснул на него из склянки и поднес к лицу пациента.

В эту секунду дыхание лежащего изменилось.

Сначала он захрапел. Не так, как храпят пьяные, а тяжело, прерывисто, с долгими паузами. Храп быстро перешел в хрип, хрип в сип, и я увидел, как губы у него начали сереть. Грудь все еще двигалась, но воздух в легкие уже не шел.

— Задыхается, — испуганно сказал Кулагин.

— Язык, — бросил Веденский. Он выпрямился и обернулся к двери. — Щипцы. И роторасширитель. Скорее.

Трофимов сам метнулся к шкафу. Сейчас возьмет тупые щипцы для вытягивания языка и старый винтовой роторасширитель с облупленным никелем и пятнами ржавчины в резьбе. Если Веденский вставит этот расширитель и начнет крутить винт, с зубами мужчина может попрощаться.

— Будем ломать зубы, — быстро сказал Веденский, словно соглашаясь со мной. — Иначе задохнется. Держите голову.

Пришел Беликов, но не вмешивался, стоял в стороне. Всем было очевидно, что надо делать.

Всем, кроме меня.

Пациент уже не хрипел. Он не дышал вовсе. Грудь еще подергивалась, но это было движение не легких, а мышц, которые не понимали, что воздуха нет. Губы стали темно-фиолетовые.

Ждать нечего, решил я. Хуже не будет ни пациенту, ни мне. Мне, как говорил классик, нечего терять, кроме своих цепей (точнее, тряпки с карболкой).

— Разрешите.

Веденский вытаращил на меня глаза. В руке у него уже был роторасширитель.

— Что?

— Отойдите.

Я подошел к столу. Веденский хотел что-то сказать, но не успел, потому как я довольно грубо отодвинул его в сторону. У меня было несколько минут. Дольше без кислорода мозг начнет умирать.

Левую ладонь я положил мужчине на лоб и надавил, запрокидывая голову назад. Шея разогнулась. Пальцами правой руки, большим и указательным, я нащупал углы нижней челюсти, прямо под мочками ушей, там, где кость образует прямой угол. Подцепил снизу, потянул вперед и вверх, так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних.

Челюсть подалась с сухим щелчком в суставе.

Пациент всхлипнул. Именно всхлипнул, шумно, на вдохе, как ребенок после долгого плача. Грудь поднялась. Он вдохнул еще раз, и еще. Фиолетовый оттенок губ начал отступать, уходя в обычную синюшную бледность, а потом в розоватую.

В приемном покое стало очень тихо.

Я держал челюсть еще с полминуты, пока дыхание не выровнялось. Потом осторожно отпустил, придерживая голову так, чтобы она оставалась запрокинутой. Язык больше не западал. Пациент дышал глубоко и жадно, словно хотел напиться кислородом.

Все в смотровой смотрели на меня, как на привидение.

Кулагин забыл закрыть склянку с нашатырем, и теперь запах расходился по комнате.

— Что это было? — спросил Веденский. Выразил общую мысль.

Я подложил пациенту под плечи свернутое одеяло, чтобы голова оставалась в правильном положении без моего участия.

— Подбородок вперед, а голова назад. Язык висит на нижней челюсти, и если челюсть выдвинуть, язык уходит с задней стенки глотки.

Веденский сделал шаг назад. Ну точно, я в роли привидения. Хоть не выбежал из кабинета.

— Откуда вы это знаете?

Очень хороший вопрос. Правдиво на него, к сожалению, не ответишь.

— Научили.

— Кто? Где?

Я не ответил.

По некоторым причинам не стал объяснять, что это прием обеспечения проходимости дыхательных путей, который описал Питер Сафар только в 1950-х годах.

Вместо ответа я еще раз проверил пульс на сонной. Вроде все нормально. Зрачки по-прежнему равные, на свет реагируют.

— Его нужно положить на бок, — сказал я. — Если снова потеряет сознание на спине, все может повторится. И следить, чтоб не рвало. При рвоте на спине захлебнется. Слишком долго для сотрясения мозга он не приходит в себя. Надо следить за зрачками. Либо ушиб, либо внутричерепная гематома. Тогда трепанация.

— На бок, — тихо повторил Беликов. Он был потрясен не меньше Веденского.

Кулагин с Трофимов повернули пациента на правый бок. Я согнул ему верхнюю ногу в колене и подложил под нее свернутое второе одеяло, чтобы не заваливался обратно. Руку положил под щеку.

— Этого я не встречал ни в одном руководстве, — произнес Веденский, глядя на меня расширенными глазами.

— Руководства за наукой не поспевают, — ответил я.

Люблю я эту фразу. Против нее аргументов нет.

Кулагин наконец закрыл склянку с нашатырем.

— Что нам с ним делать теперь? — спросил он.

Причем спросил у меня.

— То же, что и собирались, — сказал я. — Лед на голову, покой, наблюдение. Следите за зрачками каждые четверть часа. Если один начнет расширяться, значит, внутричерепное давление растет, и это уже другой разговор. Тогда будем решать.

Я решил сделать паузу. Мне надо перевести дух и понять, как вести себя дальше.

— Разрешите отойти на полчаса.

Беликов, судя по выражению лица, справившийся с шоком и собиравшийся задать мне примерно тысячу-полторы вопросов, после паузы произнес:

— Идите. И возвращайтесь. Нужно будет поговорить. Я хочу вам кое-что предложить. Продолжать работать с вашими знаниями на месте служащего — это преступление. И еще… об этом методе надо писать в медицинских журналах. Многим может помочь.

Похоже, мой рискованный план удался!

Но размышлять над словами Беликова я пока не стал — сначала надо дойти до Таврического сада. Думается там наверняка лучше. Похожу какое-то время в одиночестве, соберусь с мыслями. Что-то сейчас будет, но что — непонятно, и мне надо быть готовым ко всему. Вполне вероятно, что моя жизнь сейчас изменится. Надеюсь, мне действительно что-то предложат, а не сделают выговор за то, что я наглым образом вмешался в работу врачей и не дал им согласно инструкций выломать пациенту зубы. Не похож Веденский на садиста, хотя чужая голова — потемки.

Я спустился под лестницу, переоделся в свою одежду и отправился в сад. В кармане лежало письмо от Анны. Может, пока буду гулять, и открою. А может, решу, что все-таки его надо выбросить.

…Сторож у ворот равнодушно скользнул по мне взглядом. В будний день в это время сад стоял почти пустой. Прошла гувернантка с двумя детьми, у большого пруда топтался старик в фуражке, кормил уток хлебом. Больше никого.

По главной аллее я идти не стал. Хотелось побыть одному. Я свернул направо, в боковую дорожку, потом ещё раз, в узкую тропинку между старых лип. За липами начиналась запущенная часть сада, где летом разрастался кустарник, а сейчас, в октябре, под ногами лежал слой мокрых, тёмных листьев. Сюда никто не ходил.

Я нашёл скамейку у воды, в отдалении от дорожек, за кустами облетевшей сирени. С этой скамейки был виден кусок пруда и противоположный берег, где голые чёрные ветки дубов нависали над водой. Ни одного человека.

Я вытащил из внутреннего кармана конверт.

Открывать или не открывать.

И тут хрустнула ветка. Сзади, за кустами.

Я обернулся.

Он вышел неторопливо, словно гулял. Серое пальто, котелок, руки в карманах. И все та же вечная улыбочка.

Правую руку он держал в кармане.

— Вадим Александрович, — насмешливо произнес Кудряш. — Давно не виделись.

Я встал со скамейки.

— Давно, — сказал я.

Он остановился в нескольких шагах от меня и вынул руку из кармана.

Браунинг. Совсем крохотный, никелированный. Патронами стреляет маленькими, но на тот свет отправит запросто. И грохота, как от нагана или маузера не будет. Не переполошит всю округу. Выстрелил — и почти спокойно ушел. Ствол направлен мне в грудь.

— Я узнал, где ты работаешь, — сказал он той же насмешливой интонацией. — И ждал, когда ты придешь сюда. Не может быть, думал я, чтоб не заглянул. И оказался прав.

— Неудобно получилось, — продолжил он. — Испортил ты людям жизнь. За это придется ответить.

Я подумал, что если резко отпрыгнуть в сторону, то есть какие-то шансы. Ранен буду стопроцентно, но пули браунинга небольшие, можно попытаться на адреналине добежать до улицы.

Раздался выстрел.

* * *

Выстрел ударил по ушам так, что на мгновение я оглох. Мелькнула нелепая мысль: слишком громко. Браунинг бьет негромко, сухо, почти как хлопок. Этот же звук мощный и тяжелый.

И почему я, кстати, еще живой и даже вроде не раненый? Кудряш промахнулся с двух метров?

А, нет. Тому есть другие причины.

Кудряш стоял передо мной с вытянутой рукой, в которой по-прежнему был зажат браунинг. Только голова его дернулась вбок, и на виске я увидел неровное, темно-багровое отверстие. Рот был приоткрыт, глаза еще не остекленели, и в них было что-то вроде удивления. Он начал оседать. Не падать, а именно оседать. Как мешок.

Пока тело валилось, раздались еще два выстрела. Один за другим, с коротким промежутком. На сюртуке Кудряша появились два мокрых пятна в районе груди. Он упал лицом в прошлогоднюю листву и не шевельнулся.

Браунинг выпал из его руки.

Из кустов, мимо которых я проходил минуту назад, вышел человек. Невысокий, не худой и не толстый, в мышиного цвета пиджаке и картузе с засаленным козырьком. Лицо у него было настолько обыкновенным, что я бы не смог его описать, даже если бы захотел. Ни усов, ни бороды, ни шрамов, ни родинок. Такие лица тысячами мелькают на Невском, на Сенном, в трамваях, и ни одно из них не задерживается в памяти.

В правой руке он держал наган. Из ствола вился тонкий сизый дымок.

Мужчина посмотрел на Кудряша и сказал так, как будто речь шла о погоде.

— Решил несколько раз стрельнуть, на всякий случай. Бывает, что жулик уже совсем мертвый, а пальцем еще дернет. И курок нажмется. Или нож достанет. Столько злобы в них, вы не поверите.

Он спрятал наган под пиджак, опустился на корточки рядом с телом и приложил два пальца к шее Кудряша. Подержал несколько секунд. Лицо его выразило нечто среднее между удовлетворением и скукой.

— Все, готов. Пульса нет. Раньше надо было его брать, сколько раз говорил. А теперь вот стрелять пришлось.

Он встал, отряхнул колено и посмотрел на меня с выражением, которое, очевидно, должно было означать сочувствие.

— Конечно, лучше бы живьем его сейчас взять, это я понимаю. Для дела полезнее. Но что есть, то есть. Кто ж знал что он вас убить захочет! По мне так таких надо стрелять, а не в тюрьму забирать. Из тюрьмы выйдут и опять за свое.

— Кто вы? — спросил я.

Мужчина посмотрел на меня серьезно, без улыбки.

— Этого, извините, сказать не могу. Но вы, я думаю, и сами догадываетесь. Из полиции мы. Следили за этим, за Кудряшом. Давно следили. Однако он, падлюка, осторожный был. Но тут, в саду, бдительность потерял. Очень ему хотелось вас убить.

Он посмотрел на тело Кудряша, потом на браунинг, лежащий в листве, и покачал головой.

— Пистолетик-то не трогайте. Пускай лежит как лежит.

Из-за деревьев со стороны центральной аллеи послышались частые шаги. Кто-то бежал, и скоро стало ясно, кто. Через кусты продрался городовой в расстегнутой шинели, с наганом в руке. Лицо красное, дыхание хриплое.

— Стоять! Ни с места! Кто такие?

Мужчина молча достал из нагрудного кармана удостоверение и раскрыл его перед носом городового. Тот прочитал, вытянулся, убрал наган, прижал ладонь к козырьку и мгновенно сменил тон.

— Понял, ваше благородие. Виноват. Какие будут указания?

— Больница тут рядом, на Тверской. Лечебница городская. Знаешь?

— Так точно.

— Беги туда. Возьми носилки и двух служителей. Тело нести. Скажи, полиция велела.

— Слушаюсь.

Городовой развернулся и побежал обратно. Через минуту появились еще двое в штатском. Оба были того же типа, что и первый: среднего роста, неприметные, с одинаково невыразительными лицами. Один из них нес полотняную сумку. Он опустился на корточки рядом с телом и стал что-то записывать в блокнот. Второй обошел место по кругу.

Подошел еще один городовой. Потом потянулись зеваки. Две старухи в темных платках, мужчина с собакой, какой-то гимназист, остановившийся с раскрытым ртом. Один из штатских негромко сказал:

— Господа, расходитесь. Тут нечего смотреть. Расходитесь, расходитесь.

Старухи отошли, гимназист не двинулся. Городовой шагнул к нему и рявкнул: «А ну пошел!» Мальчишка исчез.

Первый штатский, тот, что стрелял, подошел ко мне снова.

— Вам, господин Дмитриев, придется проехать с нами. Для дачи показаний. Формальность, не беспокойтесь.

— Хорошо, — сказал я. — Только мне нужно зайти в больницу. Сказать старшему врачу. Иначе получится, что я сбежал с работы.

Штатский кивнул.

— Конечно. Зайдем вместе.

До лечебницы было двести шагов. Мы прошли через ворота во двор. Штатский шел рядом спокойно, руки в карманах.

Беликов был у себя в кабинете на втором этаже. Когда я вошел, он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня поверх очков. Выражение его лица снова стало выразительным. Это был взгляд человека, который начинает подозревать, что нанял на работу немного не того, кого ожидал.

Причем «немного не того» — это не совсем точно. Вернее, очень не точно.

— Александр Павлович, — сказал я. — Мне нужно уехать с полицией. На меня в саду пытались напасть. Грабитель. Сейчас он мертв.

Штатский стоял у двери и молчал. Беликов перевел взгляд на него, потом снова на меня.

— Грабитель, — повторил Беликов медленно. — В Таврическом саду.

— Да. Полиции нужны мои показания как свидетеля.

Полицейский молча достал из кармана удостоверение и подошел к врачу.

Беликов кивнул, снял очки, положил их на стол и потер переносицу. За одно утро его новый служитель сначала продемонстрировал врачебные навыки, которых не было ни у кого из ординаторов, а теперь на него напали в парке, и за ним приехала полиция. Для одного рабочего дня это было многовато.

— Конечно, езжайте, — сказал он наконец.

Он надел очки обратно и добавил:

— Если до вечера освободитесь, приходите. Нам нужно будет поговорить.

— Приду, Александр Павлович.

Полицейский пропустил меня вперед, и мы вышли. Во дворе уже стояла пролетка. Второй полицейский сидел на козлах рядом с извозчиком. Мы сели и поехали.

В участке меня отвели в небольшой кабинет с обязательным, как я уже понял, портретом государя на стене. Допрашивал следователь, молодой, бледный, с аккуратным пробором. Я рассказал, что вышел из больницы в Таврический сад, сел на скамейку, и тут из кустов вышел человек, с которым я познакомился, когда работал у Извекова и обвинил меня в том, что я ему как-то испортил жизнь. После чего раздались выстрелы и нападавший упал. Следователь записывал, кивал, не переспрашивал. Очевидно, ему уже все объяснили. Подробности моих взаимоотношений с Кудряшом его не интересовали.

Когда протокол был подписан, дверь открылась и в кабинете, как снег на голову, возник Татаринов собственной персоной. Довольный, счастливый, улыбающийся.

— Дмитриев! — сказал он, как будто встретил приятеля на прогулке. — А вы, наверное, думали, что мы про вас забыли? Про Кудряша вашего?

Он сел на стул, закинул ногу за ногу и посмотрел на меня с веселым любопытством.

— Нет, батенька. Не забыли. Мы за ним присматривали. Но не все делается быстро. Жаль, что Кудряш мертв… но уже обойдемся и без его помощи. Почти все, что хотели, мы уже узнали.

Он помолчал.

— Теперь вы свободны. Протокол подписан. Езжайте домой. Или куда вам там нужно.

— В больницу, — сказал я.

— Ах да. Вы теперь в больнице служите. Служителем. Ну-ну.

На улице я поднял руку и остановил извозчика.

— На Тверскую, к городской лечебнице.

Извозчик высадил меня у ворот. Часы показывали начало седьмого. Рабочий день еще не закончился.

На пороге я встретил Гаврилу.

— Тебя старший врач к себе просит, — проговорил он, странно посматривая на меня. — Как, мол, придешь, сразу к нему.

Дверь кабинета старшего врача оказалась приоткрыта. Беликов сидел за столом. Кроме него в кабинете находились все три ординатора. Лебедев стоял у окна, скрестив руки на груди, Веденский сидел на стуле у стены, покусывая нижнюю губу, а Кулагин примостился на краю кушетки у двери.

Меня, что ль, дожидались.

— Вот и вы, — сказал Беликов. — Заходите, закрывайте дверь и садитесь.

Он указал на свободный стул.

— Полиция нам объяснила, что на вас совершено вооруженное нападение, — начал Беликов. — Нападавший убит. Вы не пострадали. Это всё, что нам сообщили. Странновато несколько. Петербург — город неспокойный, однако средь бела дня с пистолетами на людей редко нападают. Тем более что на банкира вы, извините, не очень похожи.

Пауза. Беликов снял очки, протер их платком, надел обратно.

— Но мне хочется поговорить о другом и понять, кого я нанял на работу.

Лебедев у окна тихонько хмыкнул.

— Вы при поступлении сказали, — продолжил Беликов, что хотите испытать себя перед академией. Это ваше дело, таких людей немного, но они есть, с несколькими из них я разговаривал за время своей медицинской практики. Но вы провели манипуляцию, которой нет ни в одном учебнике, какие у нас имеются! Вы выдвинули нижнюю челюсть пациенту с запавшим языком так, что он задышал без всякого инструмента. Потом дали рекомендацию по наблюдению за зрачками на предмет внутричерепной гематомы. Это хорошо… но это, извините, уже ни в какие ворота!

Он замолчал, ожидая ответа.

— Хорошо, — сказал я. — Спрашивайте.

— Кто вы такой, Дмитриев? Где вы этому научились?

Легенда, которую я заготовил на случай подобного разговора, была проста и по-своему правдива. Главное, не перегрузить деталями и самому не забыть, что говорил.

— До лечебницы я почти год служил секретарем у доктора Извекова. Алексея Сергеевича, с Литейного. Извеков держал частную практику для состоятельной публики. К нему приезжали специалисты со всей Европы. Из Вены, из Берлина. Были врачи даже из Китая. Извеков приглашал их ради престижа, показать пациентам, что у него лучшие консультанты.

Лебедев снова хмыкнул, на этот раз громче.

— Извеков? Это тот Извеков, который сейчас под следствием за мошенничество? — спросил он.

— Тот самый.

— Знаю я этого Извекова, — Лебедев расцепил руки и сунул их в карманы халата. — Шарлатан первостатейный. Надувал щеки перед купцами, торговал зельями из подкрашенной воды. Но мы-то, знаете ли, разбираемся, что к чему. Одно дело морочить обывателей, другое дело разговаривать с врачами.

— Вы правы, — согласился я. — Извеков сам этими специалистами не слишком интересовался. Он приглашал их как экзотику, как диковинку. Но я присутствовал на каждой консультации. Записывал всё и запоминал.

Веденский подался вперед на стуле.

— Прием с челюстью, который вы применили, он откуда?

— Венский анестезиолог. Совсем старенький. Приезжал к Извекову консультировать перед операцией. Показал, как обеспечить проходимость дыхательных путей без инструмента. Разгибание шеи, выдвижение нижней челюсти вперед и вверх.

Веденский кивнул, не то соглашаясь, не то наоборот, очень сомневаясь.

— А наблюдение за зрачками? — спросил Беликов. — Это тоже от него?

— Ну вообще-то это давно известно. Этот синдром впервые описал выдающийся английский хирург сэр Джонатан Хатчинсон еще в середине прошлого века. При закрытой травме черепа важно следить за анизокорией, за расширением зрачка на стороне удара. Если один зрачок расширяется и перестает реагировать на свет, значит, нарастает сдавление мозга гематомой. Тогда нужна трепанация.

Эх, не удалось тебе меня подловить, господин врач.

Наступила тишина. Беликов постукивал карандашом по столу. Лебедев смотрел на меня, наклонив голову.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Беликов, — что все свои знания получили, просто слушая чужих врачей?

— Не только слушая. Извеков обещал устроить мне экстернат в академии. Это была часть нашего договора. Обещание он не выполнил, но я к тому времени уже готовился. Читал все, что мог достать. Анатомию Гиртля, хирургию Пирогова. Учебники терапии и фармакологии. Присутствовал при каждой операции, которую проводил Извеков или его ассистент. И иногда ассистировал сам.

— И сами оперировали? — быстро спросил Лебедев.

— Случалось.

— Что именно?

— Вскрытие абсцессов, дренирование флегмон. В основном по мелочам, конечно, но я также ходил на операции к одному врачу, он допускал меня неофициально. Там было все гораздо более серьезно. Сейчас он не в Петербурге.

Хорошо придумал, похвалил я себя. И вздохнул — придумывать очень не хотелось.

— К какому врачу? — спросил Беликов.

— Извините, сказать не могу. Это чужая тайна, и я обещал ее не разглашать. Думаю, вы меня поймете.

Лебедев перевел взгляд на Беликова.

— Хорошо, — сказал старший врач. — Допустим. Вы не против, если мы еще проверим ваши знания? Я потом скажу, с какой целью.

— Пожалуйста, — ответил я. — Готов отвечать на вопросы.

Беликов откинулся на спинку стула и сцепил пальцы.

— Привозят больного с острой болью в правой подвздошной области. Температура тридцать восемь и пять. Тошнота. Болезненность при пальпации нарастает. Ваши действия?

— Перитифлит, воспаление червеобразного отростка, — сказал я. — Необходим осмотр: нажатием на левую подвздошную область спровоцировать боль справа. Проверить напряжение мышц передней брюшной стенки. Если мышечная защита выражена, особенно если боль вдруг стихла, а затем усилилась и распространилась по всему животу, значит, перфорация и начинающийся перитонит. Тогда немедленная лапаротомия, удаление отростка, промывание брюшной полости. Ждать нельзя, каждый час промедления ухудшает прогноз.

Лебедев поднял брови.

— Хорошо, — кивнул Беликов. — Другое. Больной поступает с проникающим ранением грудной клетки. Дышит с трудом. При аускультации дыхание на стороне ранения ослаблено.

— Пневмоторакс. Воздух в плевральной полости. Если открытый, то есть рана сообщается с наружным воздухом, первое, что нужно сделать, это наложить герметичную повязку, закрыть дефект, прекратить поступление воздуха. Если напряженный пневмоторакс и больной задыхается, средостение смещается в здоровую сторону, пульс нитевидный, нужна экстренная пункция во втором межреберье по среднеключичной линии для декомпрессии. Потом дренаж и наблюдение.

Беликов переглянулся с Лебедевым. Лебедев молчал, опустив глаза.

— Еще одно, — вступил Веденский. — Женщина, роженица, послеродовое кровотечение. Матка дряблая, не сокращается. Кровь льет.

— Атоническое маточное кровотечение, — сказал я. — Первое, ручное обследование полости матки, убедиться, что нет задержавшихся частей последа. Если матка чистая, но тонус не восстанавливается, наружный массаж матки через переднюю брюшную стенку, сжатие двумя руками. Холод на живот. Спорынья, препараты ergotin для сокращения мускулатуры. Если кровотечение продолжается и все консервативные меры исчерпаны, тампонада полости матки стерильной марлей. В крайнем случае, если ничего не помогает, ампутация матки, иначе женщина погибнет от кровопотери.

Веденский посмотрел на Беликова. А за ним и Кулагин.

— Последний вопрос, — сказал Беликов. — У больного высокая лихорадка, озноб, тахикардия. На теле, на коже живота обнаруживаете бледно-розовые пятна, не выступающие над поверхностью, исчезающие при надавливании. Стул жидкий, зловонный. Что думаете?

— Розеолезная сыпь на коже живота при высокой температуре и диарее, это брюшной тиф до доказательства обратного. Немедленная изоляция. Строгий постельный режим, голод в остром периоде, затем жидкая пища. Обильное питье, холодные обтирания при температуре выше тридцати девяти. Каломель как антисептик кишечника. Главная опасность, помимо самой инфекции, перфорация кишечника, обычно на третьей неделе. Пальпировать живот с максимальной осторожностью, при малейшем подозрении на перитонит, хирургическое вмешательство. И еще… вы сказали — тахикардия? При классическом тифе пульс обычно отстает от температуры, мы наблюдаем относительную брадикардию. Однако если появилась тахикардия при розеолезной сыпи на животе — это может быть признаком уже случившейся перфорации или миокардита

Беликов снял очки. Положил их на стол. Помолчал.

— Дмитриев, будьте добры, подождите в коридоре. Минут пять, не более. Нам нужно посовещаться.

Вышел и закрыл за собой дверь. Коридор второго этажа был пуст. Из хирургической палаты доносились приглушенные стоны. Где-то внизу Дарья Егоровна распекала кого-то из сиделок. Все, как обычно.

Я прислонился к стене. Карман сюртука немного оттопыривался конвертом из Италии, который я вчера так и не вскрыл, а сегодня мне помешал Кудряш… хотя я так и не решил, буду ли его вскрывать.

Дверь кабинета открылась раньше, чем через пять минут.

— Заходите, — позвал Кулагин.

— Вот что мы решили, — сказал Беликов. — Я не буду ходить вокруг да около. Лечебница у нас маленькая, штат неполный, больных больше, чем мы можем обслужить. Это не клиника для высшего сословия с избытком персонала. Это городская больница, и каждая пара рук на счету.

Он поправил очки.

— Мы хотим предложить вам официальный перевод на должность палатного надзирателя. По табели это значительно выше служителя. Формально вы будете вести надзор за палатами, следить за состоянием больных, помогать при процедурах. На деле, думаю, вы понимаете, что от вас потребуется другое. Кому поручить считать простыни, мы найдем.

Лебедев кашлянул.

— Короче говоря, Дмитриев, нам нужен еще один врач. Диплома у вас нет, и мы это знаем. Но знания есть, это мы тоже видим. Будете работать как врач, числиться как надзиратель. Такие вещи в земских больницах встречаются сплошь и рядом, только обычно это фельдшера. Ну а у нас будет врач.

— Жалованье палатного надзирателя, — продолжил Беликов, — сорок рублей в месяц. Проживание и питание в больнице вам не нужны, поэтому всю сумму получаете деньгами. Помимо этого, у лечебницы есть некоторый премиальный фонд. Благотворительные поступления, пожертвования, мелкие суммы от городского управления. Из этих средств я смогу вам доплачивать. Итого выйдет не меньше восьмидесяти рублей. Возможно, больше, но обещать не стану, не хочу обманывать.

Восемьдесят рублей. Повышение с двадцати до восьмидесяти — это неплохо. И возможность работать врачом. Пусть пока неофициально… но это уже что-то, черт побери!

— Есть одно условие, — Беликов поднял палец. — Никакой самодеятельности. Вы работаете под надзором ординаторов. Любое решение, выходящее за рамки простых манипуляций, согласуете ними или со мной. Понятно?

— Понятно.

— Вы согласны?

— Согласен, Александр Павлович.

Беликов коротко кивнул. Лебедев протянул мне широкую ладонь и стиснул руку.

— Ну, добро пожаловать, Дмитриев.

Веденский пожал руку мягче, но дольше.

— У меня к вам будет много вопросов, — сказал он. — Этот прием с челюстью, я хочу, чтобы вы показали его на практике еще раз. И подробнее объяснили анатомическую логику.

— Покажу, — сказал я. — Без проблем.

Затем пожал руку и Кулагин. Все это было похоже на принятие в какое-то врачебное братство.

— Теперь можете идти домой, — произнес Беликов. — Сегодня у вас был сложный день, как я понимаю.

Затем он пошел провожать меня до дверей больницы.

— Один момент, Дмитриев. Эта история в парке. Полицейские сказали, что нападавший мертв. Мне не нужны подробности, но скажите честно: мне ожидать еще подобного?

— Нет, Александр Павлович. Это была личная история, и она закончилась.

Беликов внимательно посмотрел на меня из-под очков. Верит он или нет — понять невозможно. Хотя о чем я. Конечно, не верит.

— Хорошо. Завтра ждем вас.

Темнело уже совсем рано. Фонарщик на углу поднимал длинный шест к газовому рожку. Вечерний Петербург втягивал в себя сырость этого мира.

До Суворовского было двадцать минут пешком.

…Письма в конверте не было. Никакого текста, ни строчки. Внутри лежал один-единственный лист, и я осторожно вытащил его.

Акварельная бумага. Плотная, чуть шероховатая. Небольшой рисунок.

Пустое кресло у распахнутого окна, за которым бьет итальянское солнце. Свет залил подоконник, лег на пол широким пятном, высветил каждую складку на обивке. Акварель была тонкая, уверенная. Анна хорошо рисовала. Я этого и не знал.

Никакого текста. Ни подписи, ни даты, ни приписки на обороте. Только кресло и свет.

Пустое кресло. Солнце било в окно, тень от спинки ложилась на пол, четкая и резкая, а само сиденье оставалось залитым светом. Пустота в центре композиции. Яркая, слепящая. Вокруг нее все было выстроено. Край занавески, угол подоконника, корешок книги на столике рядом. Жизнь продолжалась, комната была обжита, а кресло стояло пустым.

Смотри, тебя здесь нет.

Я убрал рисунок обратно в конверт и положил в ящик стола.

* * *

…Больной лежал на спине, подтянув правую ногу к животу. Другую вытянул прямо. Лоб блестел от пота, хотя в палате было совсем не жарко. Возраст лет сорока, лицо землистое, глаза ввалились. На тумбочке стояла жестяная кружка с нетронутым чаем.

— Когда началось? — спросил я.

— Со вчерашнего вечера, — он говорил почти шепотом. — Тянуло внизу, а потом как резануло…

Трофимов стоял по другую сторону койки. Мрачный, суровый, Рыжеватые брови сдвинуты. Впрочем, другим я его пока еще не видел. Кулагин — рядом с ним.

Я откинул одеяло. Живот вздут, но не равномерно, правая подвздошная область выбухала заметнее. Перкуторно там определялся тимпанит. При пальпации больной вскрикнул и схватил меня за руку.

— Потерпите, — сказал я. — Уберите руку.

Напряжение брюшной стенки справа было выраженным. Симптом Щеткина-Блюмберга положительный. Температура, которую Трофимов измерил час назад, тридцать восемь и четыре. Пульс сто двенадцать.

— Давно ли стул был? — спросил я.

— Позавчера. С тех пор не ходил.

Я повернулся к Трофимову.

— Аппендикулярный инфильтрат. Возможно, уже с нагноением. Живот напряжен, температура растет, пульс частит. Если не оперировать, через сутки будет перитонит.

Кулагин кивнул.

— Я тоже так думаю. Симптомы однозначные.

Трофимов тоже согласился.

— Нужно готовить к операции. Я рекомендую лапаротомию. Доступ по Волковичу-Дьяконову. До операции поставить клизму, обмыть, побрить живот. Готовьте хлороформ.

Больной смотрел на меня снизу вверх, не мигая.

— Резать будете? — спросил он.

— Будем. Иначе никак.

— А помру?

— Нет, — сказал я. — Не помрете. Рано вам. Вот если не резать — тогда да, невесело.

Он отвернулся к стене и больше ничего не спросил.

…Ординаторская была пуста. Два стола, шкаф с журналами, на подоконнике чайник на спиртовке. Мой стол стоял у дальней стены, зато у окна. Странно, что никто не занял это место, но я этим страшно доволен. Не люблю, когда окна далеко. Дискомфорт возникает, хотя вроде я не такой уж и неженка.

Я сел, расстегнул верхнюю пуговицу халата и посмотрел в окно. Во дворе дворник выдирал какой-то корень.

Жизнь определенно налаживалась. Пусть не так быстро, как хотелось, но все-таки. Только что я мыл полы едкой карболкой, сжигал в печи окровавленные тряпки и выводил кипятком клопов из матрасов. Теперь сидел в белом халате в ординаторской и осматривал больного с аппендицитом.

«Палатный надзиратель». Звучит жутковато, но что поделаешь. Официально я «надзирал» за порядком в палатах, следил за сиделками и вел записи. Неофициально лечил. Каждое серьезное решение полагалось согласовывать с ординаторами, но на практике Лебедев и Веденский просто кивали.

Утром мы с Веденским провели вскрытие и дренирование подкожного абсцесса на бедре у портового грузчика. Абсцесс был обширный, с затеками, грузчик орал. Веденский держал края раны, а я вскрывал, промывал полость и ставил марлевый дренаж по Микуличу. Операция была несложная, но на нее пришли все. Беликов встал у двери, скрестив руки, как римский патриций (хотя я точно не помню, скрещивали ли руки римские патриции), Лебедев привалился к стене. Кулагин наблюдал откуда-то из-за плеча Веденского, стараясь ничего не пропустить. Даже Мохов заглянул на минуту и остался до конца. Все смотрели, как я буду действовать. Эдакое продолжение вчерашнего экзамена. Или будто я выступал на клинической конференции, а не вскрывал гнойник.

Все прошло штатно, за одним исключением. Перед операцией я потребовал, чтобы инструменты прокипятили не пять минут, как было заведено, а двадцать. Никто не возразил.

Многое в этой больнице мне не нравилось. Перевязочный материал использовали повторно после стирки. Хирургические инструменты после кипячения складывали на нестерильный поднос. Сиделки переходили от больного к больному, не моя рук. Операционная убиралась раз в день, а не после каждого вмешательства. Все это я видел и все это надо было исправлять, хотя по этим временам такое положение дел являлось нормой. Но исправлять надо не сразу, как бы этого не хотелось. И даже не в первую неделю. Не надо делать так, чтобы вся больница встала на уши и Беликов пожалел о своем решении сделать меня врачом.

Спешить нельзя. Особенно если не хочешь вернуться в служители.

В ординаторскую заглянул Беликов.

Очки сдвинуты на лоб, взгляд серьезный. Случилось что ль что-то?

— Вадим Александрович, зайдите ко мне.

— Да, — сказал я и отправился за ним.

Беликов закрыл дверь, сел за стол и указал мне на стул.

— Я не стал спрашивать при всех, — начал он. — Но мне показалось, что здесь есть какая-то история, которую вы предпочитаете не рассказывать. И не говорите мне, что это не так.

Он помолчал, потирая переносицу.

— Вы человек с университетскими знаниями. Это очевидно. Сегодняшняя операция, вчерашняя история с удушьем, тот экзамен, который мы вам устроили. Я двадцать пять лет в медицине, Дмитриев, и я вижу разницу между начитанным студентом и человеком, который работал с больными. Так вот — вы работали, и я подтвержу это, даже если в случае ошибки меня пообещают расстрелять.

Он снял очки и положил их на стол.

— Почему вы не поступили в медицинскую академию?

— Извеков обещал мне содействие в сдаче экзаменов экстерном, — посмотрев в сторону, сказал я. — Когда я у него работал, он уверял, что все устроит. Говорил, чтоб я сам на общих основаниях не пробовал. Ослушаться его я не решился. Он нервно реагировал на мое желание поступить хоть как-то. Теперь я понимаю, что я ему был нужен в роли секретаря, вот и все.

— Понятно. Обещал и ничего не сделал.

— Именно так.

Беликов откинулся на спинку стула.

— А фельдшерские курсы? Это, конечно, не академия, но все-таки легальный статус. Лучше, чем быть больничным служителем. Намного! Почему не пошли?

Вопрос был прямой. И соврать тут уже не получится. Никакую хоть немного правдоподобную историю не придумаешь.

— Когда мы поссорились с Извековым, он через своего дядю разослал по медицинским учреждениям Петербурга циркуляр, — сказал я. — Меня объявили неблагонадежным. Вход закрыт. На фельдшера, на академию. Даже, наверное, на курсы повивальных бабок, хотя на повивальную бабку я похож так себе.

— Извеков-старший?

— Да, Евгений Аркадьевич. Он был вице-директором Департамента общих дел. Сейчас в отставке, но бумага осталась. Быстро такие вещи не убираются, как мне объяснили.

Беликов некоторое время молчал. Барабанил пальцами по столу. Потом вздохнул.

— Знаете, Дмитриев, история ваша правдива. Я с семейством Извековых лично не знаком. Но репутация у них вполне определенная. Мерзкие люди, называя вещи своими именами.

Он надел очки и посмотрел на меня поверх них.

— Причем старший, по слухам, еще хуже младшего. С виду добрейший человек. Улыбается, шутит, руку жмет, как ближайшему другу. Но если решит, что кого-то нужно убрать с дороги, не задумается.

Беликов встал и подошел к окну.

— Ладно. Я спросил, вы ответили. Теперь все хоть немного стало на свои места. Только постарайтесь никому о своей истории с семейством Извековых не рассказывать. Для той должности, на которой вы сейчас, это не страшно… но все равно. Как говорится, от греха подальше. А теперь другой вопрос. Мы с вами уже говорили о вашем приёме — то есть о том, как вы восстановили дыхание без роторасширителя.

— Говорили, — подтвердил я.

— Метод ценный. Я за годы работы много раз видел, как выбивают зубы этим проклятым инструментом. Пациент очнётся, дышит, а есть нечем. Половина рта пустая.

Он помолчал.

— Этому надо учить. Не только наших фельдшеров и ординаторов. Метод должен быть описан, напечатан в журнале и доведён до врачебного сообщества. Вы понимаете, о чём я говорю?

Я понимал, и очень хорошо. Статья в «Хирургическом вестнике» или «Военно-медицинском журнале» была единственным способом донести приём до тех, кто мог бы им пользоваться. Не мастер-класс в нашей захудалой лечебнице (если такое вообще возможно), не устное предание от фельдшера к фельдшеру, а публикация с описанием техники, показаний и результатов.

— Согласен, — сказал я. — Только кто меня опубликует? У меня нет диплома. Нет даже звания фельдшера. Палатный надзиратель, вчерашний больничный служитель. Ни одна редакция не примет статью от человека без врачебного статуса.

Беликов нахмурился. Морщина между бровями стала глубже.

— Ах да, — произнёс он. — Я и забыл.

Ни черта он не забыл, конечно. Просто ему было неудобно переходить к следующей части разговора. Беликов поднялся, подошёл к окну, постоял секунду спиной ко мне.

— Есть один способ, — сказал он. — Не знаю, как вы к нему отнесётесь. Заранее скажу: я в этом участвовать не буду. Хочу, чтобы вы не подумали, будто я пытаюсь воспользоваться вашим положением. Я ваш начальник, и любое моё соавторство выглядело бы двусмысленно. Поэтому меня в этом деле не будет. Ни в каком качестве.

Он сел обратно. Положил руки на стол.

— Вам нужен соавтор. Врач с дипломом, с правом публикации. Вы вдвоём пишете статью, она выходит под двумя фамилиями. Ваше имя будет указано. Но основные лавры, Вадим Александрович, достанутся ему. Так устроен медицинский мир. Врать я не буду, называю вещи своими именами.

Тишина в кабинете длилась несколько секунд. За стеной кто-то прошёл по коридору, скрипнула половица.

— Согласен, — сказал я.

Беликов чуть приподнял брови.

— Быстро вы.

— А что тут думать? Если метод опубликуют хоть так, он начнёт работать. Люди перестанут терять зубы. Чья фамилия будет первой, мне безразлично.

Это было не совсем правдой. В глубине души небезразлично… ну и черт с ней, с этой глубиной. Из всех возможных вариантов этот оставался единственно рабочий. Тут не до уязвленного самолюбия.

Беликов кивнул.

— Хорошо. Тогда соавтор должен быть из наших, из врачей лечебницы. Связываться с кем-то посторонним рискованно. Мало ли что.

— Разумно.

— И ещё одно. Одной статьи мало. Нужен публичный доклад. Например, на заседании Хирургического общества Пирогова. Оно, кстати, будет через несколько дней. Причём соавтор должен не просто прочитать текст, а отстаивать метод. Вопросы посыпятся градом. Скептики будут. Очень многие настроены недоброжелательно ко всему новому, особенно если оно приходит из маленькой городской лечебницы, а не из академической клиники. Проклятый «табель о рангах»…

Беликов снял очки, протёр стекло.

— Может быть, тогда все-таки вы сами? — спросил я. — Вы старший врач, вас знают. Вашему слову будет больше веса.

Он покачал головой.

— Я бы с удовольствием, Вадим Александрович. Но нет. Моя принципиальная позиция, я ведь уже сказал. Я ваш начальник. Если я ставлю своё имя на работу подчинённого, это выглядит так, будто я присвоил чужой труд. Неважно, что вы сами предлагаете. Со стороны это будет выглядеть именно так, и я не хочу давать повод. Да и если вы думаете, что я для той профессуры большой авторитет, то очень заблуждаетесь.

— А кто тогда?

Беликов встал.

— Давайте соберём всех и поговорим. Решать нужно вместе.

Через несколько минут собрались все.

Беликов коротко все объяснил. Есть приём восстановления дыхания, который Вадим Александрович продемонстрировал на практике. Приём нужно описать и опубликовать в виде статьи в медицинском журнале. Перед публикацией или одновременно с ней необходим доклад на заседании Хирургического общества. Дмитриев не имеет врачебного статуса и не может ни опубликоваться самостоятельно, ни выступить. Нужен соавтор из числа врачей лечебницы, который возьмёт на себя и статью, и доклад.

— Вопрос простой, — закончил он. — Кто готов?

Лебедев ответил первым. Откинулся на спинку стула и покачал массивной головой.

— Не моё, Александр Павлович. В науку меня не тянет. По молодости пробовал, писал один отчёт для Общества русских врачей, так его разнесли на в пух и прах. С тех пор зарёкся. Руками работать умею, а вот языком перед учёной публикой молоть, нет уж, увольте. Без меня.

Беликов перевёл взгляд на Кулагина. Тот покраснел. Румянец пошёл от шеи вверх, залил щёки, добрался до ушей.

— Я бы взялся, Александр Павлович, но доклад… Публичное выступление. Ещё в академии я терялся перед аудиторией. Не могу. Стою, и язык отнимается. На четвёртом курсе представлял работу, так профессор меня посадил на середине, потому что я замолчал и три минуты просто стоял, глядя в стену. Вопросы мне начнут задавать, а я…

Он не договорил и развёл руками.

Остался Веденский. Худой, бледный, нервный, с вечно аккуратным, почти студенческим видом. Двадцать девять лет, как мне показалось, самый образованный из ординаторов. Он посмотрел на меня, потом на Беликова.

— Я согласен, — сказал он тихо. — Но мне очень неловко. Метод принадлежит Вадиму Александровичу. Не мне. Публикация под моим именем, пусть и с его фамилией вторым номером, это… Я понимаю необходимость, но всё-таки.

Беликов ответил ровным голосом.

— Борис Михайлович, деваться некуда. Для Дмитриева это единственный путь. Либо метод будет описан так, либо не будет описан вообще. И пациенты продолжат терять зубы.

Веденский постоял ещё секунду, кивнул.

— Тогда я берусь. Это будет полезно для всех.

Он повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, когда вам удобно будет сесть за текст? Я в принципе, как мне кажется, суть понял, могу сделать сам.

— Когда вам удобно, тогда и начнём, — ответил я. — Но прежде чем писать, нам нужно еще кое-что обсудить. То, что вы видели, это не весь метод.

Все посмотрели на меня с недоумением.

— Не весь? — переспросил Беликов.

— Нет. Я показал только первую часть — восстановление проходимости дыхательных путей. То есть запрокидывание головы, выдвижение нижней челюсти, открывание рта. Так сказать, тройной приём.

Я взял лист бумаги и карандаш. Нарисовал в профиль голову с открытым ртом, провёл линию от губ к гортани. Рисую я, прямо скажем, на троечку, но сейчас этого вполне достаточно. Народ поймет.

— Смотрите. Когда человек без сознания, мышцы расслабляются. Корень языка падает назад и перекрывает заднюю стенку глотки. Вот здесь, — я заштриховал участок. — Воздух не проходит. Тройной приём убирает язык от стенки и открывает трубу.

— Это мы видели, — кивнул Беликов. — А еще что?

— А вот что. Тому пациенту повезло. Он был без сознания, но дышал. Язык запал, дыхание остановилось, я открыл дорогу воздуху, и он задышал сам. А если не задышит?

В кабинете стало тихо.

— Утопленник, — продолжил я. — Угоревший. Отравление хлороформом при наркозе. Удушение. Человек не дышит. Вы запрокидываете ему голову, выдвигаете челюсть, открываете рот. И ничего не происходит. Потому что дышать некому. Лёгкие стоят.

Веденский покрутил головой.

— И что тогда?

— Тогда нужно дышать за него. Вдувать воздух в его лёгкие.

— Это как? — спросил Беликов. Он снял очки и стал держать их в руке.

— Экспираторное дыхание. Рот в рот. Врач делает выдох в дыхательные пути больного, наполняет его лёгкие воздухом, отпускает, грудная клетка опадает сама. Повторяет. Двенадцать-пятнадцать раз в минуту.

Лебедев хмыкнул.

— Но мы же выдыхаем отработанный воздух. Будет ли прок?

— В выдыхаемом воздухе остаётся около шестнадцати процентов кислорода. Для поддержания жизни этого достаточно. Мы вдыхаем двадцать один процент, усваиваем пять, остальное выдыхаем. Шестнадцать процентов кислорода в лёгких человека, который не дышит вообще, это разница между жизнью и смертью.

— Старые способы практически не работают, — продолжил я. Метод Сильвестра, метод Шефера, все ручные приёмы. Там врач пытается качать грудную клетку, поднимая и опуская руки больного, или надавливая ему на рёбра. Но никто при этом не выдвигает челюсть. Язык лежит на задней стенке глотки. Вы можете качать грудную клетку хоть час. Воздух не пройдёт через перекрытую трубу. Всё равно что раздувать мехи с заткнутым горлом.

Лебедев потёр подбородок.

— Логично.

— Поэтому метод состоит из двух частей, — продолжил я. — Первая: тройной приём, открыть дыхательные пути. Вторая: экспираторная вентиляция, дышать за больного. По отдельности ни то, ни другое не даст результата. Открытая труба без воздуха бесполезна. Вдувание воздуха при закрытой трубе бесполезно. Только вместе.

Кулагин, стоявший у двери, вдруг подал голос. Лицо у него было растерянное.

— То есть как… губами? Ко рту больного?

— В некотором смысле да, — ответил я.

— Так ведь никто на это не пойдёт! — Кулагин даже отступил на шаг. — Рот в рот, с незнакомым человеком, да ещё если он в рвотных массах, или кровь, или…

— Подождите, Пётр Андреевич, — остановил его Беликов. — Дайте Вадиму Александровичу договорить. Он явно еще не все объяснил.

— Возражение справедливое, — сказал я. — Прямой контакт отталкивает, и не только эстетически. Есть риск заражения. Но можно обойтись без него.

Я взял второй лист, нарисовал трубку: два изогнутых колена, между ними плоский круглый щиток.

— Вот. Резиновая трубка в форме буквы S. Посередине широкий фланец, щиток. Один конец вставляется в рот больного. Этот конец заодно прижимает корень языка. Щиток плотно прилегает к губам, обеспечивает герметичность. В другой конец, чистый, дует врач. Никакого контакта. Губы врача касаются только своего конца трубки.

Беликов взял рисунок, повернул к свету.

— Остроумно. Фланец прижимается к лицу больного, воздух не выходит наружу, весь идёт в лёгкие.

— Именно. Трубка простая, дешёвая, поместится в карман любого врача. Её можно выдавать в комплекте с фельдшерскими сумками на фронте, держать в каждом приёмном покое, на фабриках, в полицейских участках.

— На фронте особенно, — сказал Лебедев.

Веденский взял у Беликова рисунок, рассматривал, поворачивая в руках.

— А длина трубки? Диаметр? Из чего делать фланец?

— Длина около двадцати сантиметров. Диаметр внутренний, полтора сантиметра. Фланец можно делать из той же резины, утолщённый, или из гуттаперчи. Главное, чтобы он был достаточно широким и плотно прилегал.

— Надо изготовить образец, — сказал Беликов. — Без образца никакого доклада и никакой статьи. Нужно показать инструмент, дать пощупать, попробовать. Иначе не поверят.

Он задумался на секунду.

— Думаю, наш слесарь Тимофей справится. Он мастер на все руки. Особенно когда трезвый. Из резиновой трубки и жести сделает что угодно. Николай Васильевич!

Письмоводитель, как нельзя кстати заглянувший в дверь, застыл «весь во внимании».

— Будьте любезны, найдите Тимофея и попросите зайти ко мне. Пусть бросит все и идет, даже если грязный. Не переодеваясь. А то в прошлый раз стеснялся в таком виде сюда идти.

Николай Васильевич кивнул и исчез.

…Дверь открылась буквально через минуту. Николай Васильевич вернулся быстрее, чем можно было ожидать. Лицо у него было кислое.

— Александр Павлович, Тимофей Иванович недоступен.

— Почему?

Письмоводитель поправил очки.

— Он выпил. Прямо в мастерской. Теперь сидит на полу, разговаривает с кем-то невидимым и отгоняет от себя чертей, которых нет.

Тишина.

— Точно нет чертей? — спросил Беликов серьезным голосом.

Вот уж не думал, что он способен на юмор, да еще в такой ситуации.

— Наверняка сказать не могу, но кроме Тимофея, никто их не видит. Возможно, они быстро прячутся при появлении посторонних, — так же серьезно ответил письмоводитель. — Прикажете поискать их в шкафах? Если поймаем хотя бы одного, что с ним делать? Заспиртовать для кунсткамеры?

— Нет, пока не надо, — хмуро и серьезно ответил старший врач.

— Белая горячка, — констатировал Кулагин.

— Нет, не она, — ответил Веденский. — Белая горячка — это на вторые-четвертые сутки после последней рюмки. А тут патологическое опьянение. Алкоголь сработал как детонатор. Об этом хорошо писал Сергей Корсаков.

Беликов снял очки и положил на стол. Потёр переносицу.

— Замечательно, — произнёс он.

И тут дверь распахнулась и в кабинет ввалился Тимофей. Глаза выпучены, рожа кривая, зубы оскалены, в руке молоток. Вот уж, что называется, легок на помине.

* * *

…Он влетел плечом вперед, как таран. Дверь ударила о стену, аж штукатурка посыпалась. Воротник разодран, глаза вылезли из орбит.

— Покайтесь! — заорал он с порога. — Покайтесь, грешники, ибо конец близок! Знаки не врут!

Веденский отшатнулся к окну. Лебедев выругался. Беликов не двинулся с места.

— Тимофей, положи молоток, — сказал он спокойным голосом.

Слесарь не слышал. Он таращился куда-то в угол, и тыкал молотком в воздух.

— Вон они! Вон, лезут! Из преисподней! Слышите, как скребутся?

Глаза у него бегали. Зрачки расширены до краев радужки. Лицо залито потом, на шее вздулись жилы. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом, только вместо привычных белогорячечных чертей у Тимофея был, судя по всему, апокалипсис.

— Земля налетит на небесную ось! — провозгласил он, подняв молоток, как пророк поднимает посох. — Три дня осталось! Три дня!

Подходить к нему, вооруженному молотком, никто не решался.

Он шагнул к столу Беликова. Тот продолжал сидеть совершенно невозмутимо.

— Тимофей, — повторил Беликов, — положи инструмент.

Слесарь посмотрел на него, и на секунду показалось, что он сейчас послушается. Но тут Тимофей увидел что-то за спиной Беликова, что-то такое, от чего его лицо перекосилось от ужаса.

— А-а-а! Лезут! Лезут сюда!

Он замахнулся молотком. Не на Беликова, а на что-то невидимое за ним, но замах шел через голову старшего врача. Я бросился вперед и перехватил его руку на полпути, затем подножкой сбил его на пол. Молоток откатился в сторону.

Тимофей взвыл и рванулся. Для его телосложения он оказался весьма силен. Я попробовал заломить ему руку за спину, но он вывернулся, ухватил меня за руку и потащил на себя. Мы ударились о стену. С полки упала стеклянная банка и разбилась.

— Покайтесь! Конец света! Три дня! Небесная ось! Диавол идет со своим воинством!

— Держите! — крикнул Беликов и бросился к нам.

За ним на слесаря кинулись и другие. В ординаторскую на шум прибежали еще люди.

Тимофей извивался, выгибая спину, бился затылком об пол. Изо рта летели брызги слюни.

— Тряпки! Полотенца! Что угодно! — крикнул Беликов.

Кто-то принес полотенца. Одним мы стянули Тимофею руки за спиной, другим примотали щиколотки.

— Грядет! Грядет суд Божий! Огонь и сера! — хрипел он с пола, вращая глазами.

— Ну, хватит, Тимофей, — буркнул Мохов, вытирая руки о фартук.

Лебедев выпрямился и потрогал колено, куда его лягнул слесарь.

— Крепок, скотина. Чем он напился?

— Черт его знает, — ответил Мохов. — Нашел что-то. Было бы желание, а возможности появятся.

Тимофей лежал на полу, мокрый, красный, связанный, и продолжал бормотать про конец света, диавола и небесную ось.

Беликов поправил очки, осмотрел кабинет. Стол перевернут, банка разбита, на полу лужа чего-то темного. Он поморщился.

— В подвал его, — распорядился Беликов. — На лавку. И привяжите к ней.

Мохов с Трофимовым подняли слесаря за плечи. Лебедев и Климов взяли за ноги. Тимофей обвис, но не замолчал.

— Антихрист грядет! Земля расколется вдребезги напополам!

— Ага, расколется, — мрачно согласился Трофимов. — Прямо по твоей голове.

Его понесли по коридору. Тимофей выгибался на руках у носильщиков, как не знаю кто. По лестнице спускали осторожно. Внизу, в подвальном коридоре, нашлась широкая деревянная лавка у стены.

Слесаря уложили на спину и примотали к лавке. Тимофей уже не кричал, а бормотал, монотонно, без пауз. Глаза были открыты и смотрели в потолок, но явно не видели его.

При остром психозе с двигательным возбуждением полагалось ввести нейролептик. Галоперидол, аминазин, на худой конец диазепам. Любой из этих препаратов погасил бы агрессию за минуты. Но ни одного из них еще не существовало и не будет существовать еще полвека.

Беликов, шедший с нами, стоял над слесарем, скрестив руки, как верховный судья.

— Ну, Тимофей, — сказал он холодно, — сейчас я тебе покажу, как пить на рабочем месте. Трофимов, сходите в нашу аптеку. Скажите Ивану Павловичу, что мне нужен апоморфин, солянокислый, одна десятая грана подкожно. Он знает. И шприц принесите.

Трофимов кивнул и быстро ушел.

Апоморфин. Излюбленное средство тогдашних психиатров при буйных припадках. Препарат не был собственно седативным. Он действовал иначе, грубее и проще. Апоморфин, введенный подкожно, вызывал мгновенную, неудержимую, мучительную рвоту. Организм, захваченный рвотным рефлексом, переключался целиком. Мозгу становилось не до галлюцинаций, не до бреда, не до конца света. Вегетативная буря гасила психоз, как бочка воды гасит костер. Метод на первый взгляд варварский, но в условиях, когда психофармакологии не существовало, он работал.

— Таз, — приказал Беликов.

Гаврила, топтавшийся у двери, молча принес эмалированный таз и поставил его рядом с лавкой. Тимофей повернул голову на звук и снова забормотал:

— Темное воинство идет… по стенам… по потолку…

Потом взглянул на меня и коротко потребовал:

— Изыди!

Я не послушался.

Вернулся Трофимов со шприцем в металлическом лотке. Беликов закатал слесарю рукав, уколол, медленно нажал поршень и отступил.

Ждать пришлось недолго. Минуты через три Тимофей икнул. Потом побледнел. Потом его лицо приобрело зеленоватый оттенок.

— Поверните его набок, — приказал Беликов.

Лебедев и Мохов перевалили связанного слесаря на бок, подставив таз. Тимофея вывернуло. Не один раз и не два. Рвота шла волнами, жестокая, спазматическая, выворачивающая наизнанку. Слесарь стонал между приступами. Ни о каком конце света он уже не вспоминал.

Через несколько все кончилось. Тимофей обмяк на лавке. Дыхание его стало ровным и глубоким. Глаза закрылись.

Я наклонился и приподнял ему веко. Зрачок сузился, но на свет не реагировал. Рефлекс отсутствовал. Так называемый терминальный сон. Не обычная дремота, не забытье, а глубочайшее отключение нервной системы. Его можно было бить по щекам, кричать в ухо, светить в глаза. Он не проснется. Двенадцать, может, шестнадцать часов он проведет в этом состоянии, пока организм не восстановится.

Беликов проверил пульс, расстегнул слесарю ворот. Выпрямился.

— Оставьте его привязанным, — распорядился он. — И найдите кого-нибудь подежурить у двери. Если его снова начнет рвать, а он лежит на спине без сознания, захлебнется. Переворачивать на бок, следить за дыханием. Ясно?

— Я пошлю Анфису, — сказала Дарья Егоровна, появившаяся в дверях.

— Хорошо. Пусть не отходит. Жалко все-таки человека. Он хороший, когда трезвый.

Врачи потянулись наверх. Подвал опустел, остался только Тимофей, лежащий на боку на широкой лавке, и его ровное, тяжелое дыхание.

В ординаторской уже убрали и вымыли пол. Беликов сел за стол, снял очки, протер их и водрузил обратно на нос.

— Ну, господа, — сказал он. — С трубкой мы, кажется, попали в затруднение. Наш мастер будет спать до завтрашнего вечера.

— Александр Павлович, — сказал я. — Трубку я сделаю сам. Там ничего сложного. Мне нужна резиновая трубка подходящего диаметра, каучуковый клей и кусок роговой пластинки. Все это можно купить в любой лавке.

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

— Вы еще и слесарничаете?

— Там не нужен слесарь. Нужен перочинный нож и спиртовка.

Он помолчал.

— Хорошо. Вот, возьмите, — он достал из жилетного кармана серебряный рубль и положил на стол. — Хватит?

— С избытком.

— Тогда идите.

На Литейном я нашел лавку с вывеской «Резиновые и гуттаперчевые изделия». На полках лежали товары Российско-Американской резиновой мануфактуры, того самого «Треугольника», чьи галоши носил весь Петербург. Здесь продавали все, от грелок до хирургических дренажей.

Приказчик, молодой парень в жилетке, выслушал мой заказ без удивления. Будто за таким приходили десятки человек в день.

— Трубку резиновую, говорите? Какой диаметр?

— Внутренний около десяти миллиметров. Наружный пятнадцать, не больше.

— Имеется. Сколько?

— Пол-аршина.

— Сейчас.

Парень ушел и через полминуты вернулся с трубкой в руке. Она была темно-коричневая, эластичная, с гладкой внутренней поверхностью. Стенки достаточно толстые, чтобы не спадаться при изгибе, но достаточно мягкие, чтобы не повредить слизистую. Годится.

— Еще каучуковый клей. Флакон.

— Пятнадцать копеек.

— И роговую пластинку. Есть у вас?

Приказчик порылся под прилавком и вытащил плоский кусок темного рога, гладко отполированный с одной стороны.

— Это для чего вам?

— Для медицинского прибора.

Он явно удивился, но спрашивать не стал. Я расплатился и завернул все в оберточную бумагу.

Я пошел в мастерскую Тимофея. Маленькая каморка, заваленная инструментами, обрезками труб и железными заготовками. На верстаке стояла спиртовка, рядом лежали тиски, напильники, кусачки. Все было засыпано металлической стружкой. На полу под верстаком обнаружилась пустая бутылка.

Я зажег спиртовку и взялся за дело.

Принцип был простой. Воздуховод для экстренной вентиляции должен обеспечить проходимость дыхательных путей при запрокинутой голове. Трубка должна пройти между зубами, обогнуть корень языка и упереться задним концом в гортаноглотку, не проскочив в пищевод. S-образный изгиб повторяет анатомию ротовой полости и глотки. Фланец по центру фиксирует трубку между губами и не дает ей провалиться внутрь.

Сначала трубка. Я отрезал кусок в двадцать сантиметров. Поднес середину к пламени спиртовки, медленно вращая, чтобы резина прогрелась равномерно. Через полминуты она размягчилась. Я согнул ее в S-образную форму, проксимальный изгиб вверх, дистальный вниз, выдерживая плавные радиусы, чтобы не пережать просвет. Зафиксировал форму, прижав трубку к холодному железному бруску на верстаке. Резина остыла и запомнила изгиб.

Проверил. Продул. Воздух проходил свободно. Хорошо.

Теперь фланец. Я взял роговую пластинку и перочинным ножом наметил контур: овал размером примерно шесть на четыре сантиметра. Рог резался тяжело, но нож был хороший. Через несколько минут я выпилил овальный щиток и обработал края напильником, сгладив все острые кромки. В центре щитка просверлил отверстие ручным сверлом, подогнав диаметр точно под наружный размер трубки. Насадил фланец на середину трубки, в точку перегиба. Он сел плотно. Промазал стык каучуковым клеем, дав ему затечь в щель между рогом и резиной. Через десять минут клей схватился.

Готово. В руках у меня лежала S-образная резиновая трубка с овальным щитком по центру. Ротоглоточный воздуховод. Простейшее устройство. Дешево и полчаса работы. Штука, которая могла спасти жизнь задыхающемуся.

Я поднялся в ординаторскую. Все были на месте. Даже Беликов.

— Готово, — сказал я и положил трубку на стол.

Лебедев отложил перо и взял ее в руки. Повертел. Посмотрел в просвет.

— Своеобразно выглядит, — сказал он.

— Она не для красоты. Представьте, что у пациента остановка дыхания, — начал я. — Он без сознания. Язык запал, перекрыл гортань. Первое, что вы делаете, это запрокидываете голову и выдвигаете нижнюю челюсть. Но допустим, этого недостаточно. Или вам нужно освободить обе руки. Тогда берете трубку вот так.

Я взял воздуховод за фланец.

— Вводите в рот изгибом вверх, к нёбу. Продвигаете до середины языка. Потом поворачиваете на сто восемьдесят градусов, так, чтобы дистальный конец скользнул за корень языка вниз, в гортаноглотку. Фланец упирается в губы и зубы, он не даст трубке провалиться. Все. Дыхательные пути открыты. Воздух проходит свободно, язык отжат книзу и не может перекрыть просвет.

Лебедев посмотрел на трубку, потом на меня.

— А потом?

— Потом вы дышите за пациента. Через эту же трубку. Вдуваете воздух ему в легкие. Фланец обеспечивает плотное прилегание к губам, утечка минимальна. Шестнадцати процентов кислорода в выдыхаемом воздухе достаточно, чтобы поддержать жизнь.

— Рот в рот, — констатировал Беликов. — Через трубку.

— Именно.

— Хм. — Он взял трубку, повертел и положил на стол. — Скажу так: мысль здравая, исполнение грубое.

— Это прототип, — сказал я. — Для демонстрации. Если идея получит одобрение, можно заказать у настоящего мастера. Из вулканизированной резины, с отлитым фланцем. С украшениями даже, черт побери. Сделать набор из трех размеров, для взрослых и детей.

— Ну что, годится для доклада? — оглядел всех Беликов.

— Годится, — подтвердил Лебедев.

Беликов повернулся к Веденскому.

— Борис Михайлович. Статью нужно писать немедленно. Метод восстановления дыхательных путей с помощью ротоглоточного воздуховода. Описание приема, описание инструмента, показания к применению. Язык строгий, без лишних слов. Дмитриев вам сообщит клиническую часть, вы ему помогаете и оформляете как положено. И как можно быстрее, не затягивать.

И добавил:

— Ох и набросятся на нас при демонстрации…

Веденский кивнул.

— Точно, набросятся… Будет драка.

Больше в тот день ничего примечательного не случилось. Веденский сел и скрипел пером, набрасывая черновик статьи.

Вечером я ушел домой.

На следующий день, подходя к воротам лечебницы, я увидел Тимофея. Слесарь медленно брел вдоль забора по булыжному двору, опустив голову.

В ординаторской Лебедев показал его через окно.

— Ходит, — сказал он, кивнув на Тимофея. — Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник.

— Стыдно ему, — заметил Кулагин.

— Ничего не помнит, — сказал Лебедев. — Такой сон стирает все начисто. Он проснулся утром и не понимал, почему лежит связанный в подвале. Но у нас есть кому рассказать. В подробностях.

— Да, таких у нас много, — согласился Кулагин.

Веденский тоже подошел к окну.

— Жалко мужика, — сказал он. — У него ведь золотые руки. Любую железку починит. Зимой, когда трубу в бараке разорвало, он за два часа все сделал. А я думал, что все менять придется.

— Еще бы не пил, — буркнул Лебедев.

— Не будет он не пить, — сказал Веденский. — Уже все, ничего не изменишь. И пьет, что подешевле. Он человек, в общем-то, тихий, когда трезвый. Даже начитанный по-своему. Книжки какие-то мистические любит.

Я посмотрел в окно. Тимофей снова дошел до сарая и остановился.

Человек впечатлительный. Суеверный. Верит в чертей и конец света. Вчера кричал про бесов и черт знает что еще.

Есть идея.

Лечение алкоголизма гипнотическим внушением в те времена не была шарлатанством или знахарством. Это была официальная, признанная наука. Сам Бехтерев в Петербурге применял гипноз при алкогольной зависимости. Токарский в Москве читал лекции о суггестивной терапии. Форель в Цюрихе публиковал результаты. Метод назывался «рациональная терапия», или «гипнотическое внушение», и его считали передовым краем психиатрии. Суть была проста: в состоянии измененного сознания пациент воспринимает команды врача напрямую, минуя критическое мышление. Внушение формирует стойкую ассоциацию между алкоголем и физическим страданием. У впечатлительных натур эффект… ээээ… особенно эффективен!

Тимофей, судя по всему, подходящий кандидат. Впечатлительный, эмоциональный, суеверный. Без образования, но читает. Верящий в потусторонние силы. Такие люди входят в транс легче других.

Беликова я нашел в его кабинете.

— Александр Павлович. Разрешите.

— Слушаю.

— Я хочу попробовать вылечить Тимофея от пьянства. Гипнотическим внушением.

Перо остановилось. Беликов поднял голову и посмотрел на меня поверх очков. Несколько секунд молчал.

— Интересно, — сказал он. Хотя и довольно скептически.

— Да. По методу Бехтерева. Аффективное внушение в состоянии бодрствования. Для впечатлительных пациентов это работает. Я не гипнотизер, но пробовал пару раз, и вроде получалось. Метод несложный. У Тимофея высокая внушаемость, он суеверен. Если еще и поймать момент, вроде сегодня, когда ему стыдно, можно закрепить отвращение к алкоголю.

Беликов снял очки, протер их, снова надел. Думает, стало быть. Взвешивает «за» и «против».

— А если не сработает?

— Тогда ничего не изменится. Он будет пить, как и прежде. Хуже не будет.

— Резонно. — Беликов побарабанил пальцами по столу. — Хорошо. Действуйте.

Я кивнул и вышел.

Сначала мне нужен был хлорэтил. Зайцев, покрутив головой, принес ампулу, когда я сказал, зачем она нужна. Хлорэтил применялся в больнице как местный анестетик: при распылении на кожу он мгновенно замораживал ткани. Стеклянная ампула с длинным узким горлышком, удобная для точного распыления. Я положил ее в карман.

Тимофей по-прежнему бродил по двору. Я подошел к нему. Он вздрогнул и поднял голову. Лицо серое, под глазами мешки, губы обветренные.

— Тимофей, — сказал я. — Пойдем со мной. Доктор Беликов велел тебя осмотреть.

Он не спросил, что за такой осмотр и не удивился. Кивнул и пошел за мной, покорный и подавленный.

Мы спустились в подвал, в нем хранилось всякое барахло. Я поставил посередине табурет.

Свет — керосиновая лампа. Пламя горело ровно, желтым кругом, бросая на стены длинные тени. В полуподвале стало темно и тесно. Очень антуражно, хотя для научного гипноза совсем необязательно. Но для нашего слесаря обстановка имела значение. Полутьма, тишина, единственный источник света. Все это работало на одну задачу: снять критическое восприятие, открыть дорогу к подсознанию.

— Садись, — сказал я, указав на табурет.

Тимофей сел. Руки положил на колени. Пальцы дрожали мелкой дрожью, алкогольный тремор еще не прошел.

— Что это такое? — испуганно спросил он. — Зачем?

— Тимофей, — не ответил я. Голос понизил на полтона, замедлил темп, растягивая паузы между словами. — Смотри на меня.

Он поднял глаза. Я встретил его взгляд.

Фасцинация. Неподвижный, немигающий взгляд врача, направленный прямо в зрачки пациента. Прием старый, как сама медицина. Бехтерев использовал его в каждом сеансе. Смысл не в мистике, а в физиологии: длительная фиксация взгляда на неподвижной точке утомляет глазные мышцы и вводит мозг в состояние повышенной внушаемости. Ну и плюс авторитет врача действует. Меня тут сейчас немного побаивались, после того, как выяснилось, что я не так прост.

Тимофей попытался отвести глаза. Я чуть наклонился вперед.

— Смотри на меня, — повторил я тихо. — Не отводи глаз.

Он замер. Губы приоткрылись. Зрачки расширились в полутьме.

— Помнишь, что вчера было?

Он дернулся.

— Рассказали… — хрипло выдавил он.

— Тебе рассказали. А я видел. Я был рядом. Ты вбежал в кабинет с молотком. Кричал про бесов. Бросался на людей. Тебя с горем пополам связали и унесли в подвал. Ты бился на лавке, как припадочный.

Тимофей побледнел.

— Я… я не хотел…

— Ты не хотел. Но бес, который в тебя вселился, хотел. — Я не мигал. Голос был тяжелый и медленный, как удары колокола. — Ты знаешь, что такое алкогольный бес, Тимофей?

Он кивнул.

— Это тварь, которая живет в бутылке. В каждой бутылке. Она ждет. Стоит тебе сделать глоток, и она вползает внутрь. Сначала маленькая, незаметная. Потом растет. Питается тобой. Ест твой разум. И вчера она тебя сожрала целиком.

Слесарь сидел неподвижно, как приколоченный к табурету.

Все, транс. Не глубокий, не сомнамбулический. Легкий транс повышенной внушаемости, при котором мышление подавлено, а все сказанное врачом воспринимается как абсолютная истина. Думаю, этого будет достаточно. В народных поверьях про алкогольного беса вроде ничего не говорилось, ну да неважно. В глубине души он понимал, что я говорю иносказательно, ну и пусть.

— Еще один глоток, — продолжал я, — и бес вернется. Только теперь он будет сильнее. В следующий раз тебя не свяжут. В следующий раз ты так просто не отделаешься. Будет гораздо хуже. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — прошептал он сдавленным голосом.

— Хорошо. Сейчас я ставлю на тебя печать. Она закроет дорогу бесу. Если ты попытаешься выпить, печать не пустит. Горло перехватит, дышать не сможешь, кровь в жилах закипит. Понял?

— Понял.

— Не слышу.

— Понял! — ответил он громче и с испугом.

Я встал и положил обе ладони ему на голову. Тимофей вздрогнул, но не шевельнулся. Я медленно передвинул руки на лицо и взял его голову в ладони. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал. Сильно.

Тимофей застонал сквозь зубы. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, она бьет в глаза, в виски, в затылок одновременно. Терпеть ее тяжко. Но деваться некуда.

— Не двигайся! — скомандовал я. — Открой рот!

Он открыл. Челюсть тряслась.

Я вынул из кармана ампулу хлорэтила, сломал носик, и ледяной «спрей» ударил нашего слесаря в рот. Эффект был мгновенный. Слизистая онемела, холод обжег гортань. Тимофей дернулся, закашлял.

— Запечатано! — рявкнул я прямо ему в ухо, не отпуская голову. — Печать стоит! Выпьешь каплю водки, каплю денатурата, каплю любой дряни, горло перехватит! Дышать не сможешь! Кровь закипит! Слышишь меня?

Тимофей хватал ртом воздух, глаза зажмурены, по щекам текли слезы. Горло его еще было онемевшим от хлорэтила, и он чувствовал именно то, о чем я говорил — спазм, невозможность нормально вдохнуть.

Физический якорь. Тело запомнило ощущение и связало его с моими словами. Теперь при любой попытке выпить мозг воспроизведет этот спазм рефлекторно.

Я отпустил его голову и отступил.

— Дыши. Спокойно. Дыши.

Тимофей дышал тяжело. Через минуту онемение прошло, горло отпустило. Он сглотнул раз, другой. Открыл глаза.

— Все, — сказал я ровным голосом. — Печать стоит.

— Господи… Господи, клянусь, больше не притронусь! К бутылке не притронусь! Ни капли! Ни единой капли!

— Все, закончили. Иди работать.

Он поднялся. Вытер лицо рукавом. Постоял, пошатываясь. Потом выпрямился, посмотрел на меня долгим тревожным взглядом и молча вышел из подвала.

Короче, я приобрел репутацию колдуна. Свои плюсы и свои минусы.

* * *

За первые несколько дней «в новом статусе» я провел четыре операции, и осмотрел больше сотни пациентов. На ночные дежурства пока не выходил — видимо, все это в будущем.

Нормально. Лечу, работаю. Занимаюсь тем, чем привык. Помогаю людям, используя тот небольшой арсенал, который есть в моем распоряжении. Назначаю лекарства, вскрываю абсцессы, перевязываю, промываю раны, накладываю шины, зондирую свищи. Оперирую. Вчера удалял камень из мочевого пузыря, третьего дня ушивал прободную язву. Обычная больничная рутина, каких десятки по всему Петербургу.

Формально все выглядит как «консультативная помощь». Во время обхода рядом со мной обязательно идет ординатор или фельдшер. На операциях присутствует врач. Ответственность как бы лежит-то на нем! Назначения в истории болезни записывает кто-то из докторов, я только подсказываю. Так, по крайней мере, считается.

Гипотетически существует опасность, что кто-нибудь настучит о появлении «лишнего человека» в белом халате. Фельдшер скажет жене, жена передаст подруге, подруга расскажет мужу, муж окажется знакомым одного из злобных проверяющих чиновников, «имя которым легион». Но вероятность, как мне кажется, невелика, да и юридически не особенно подкопаешься. У того же фельдшера, если подойти по всей строгости закона, права по сути только на перевязку, а на деле они делают гораздо больше (а многие и знают гораздо больше, чем вчерашние выпускники академии). Дополнительные деньги мне — у больницы есть небольшие финансы, которыми она может распоряжаться, так что и здесь все нормально.

Пациенты называют меня доктором, и я не спорю. Приятно, что и говорить. Лучше, чем «больничный служитель». «Я человек, и ничего человеческое мне не чуждо».

Однако работы здесь в десятки раз больше, чем было у Извекова. У него я, по меркам настоящей больницы, не делал вообще ничего. Выписывал рецепты, встречал клиентов, следил за расписанием. Здесь же с утра до вечера на ногах, руки в крови, голова забита так, что скоро забудешь, как тебя зовут. Но эмоционально стало неизмеримо легче. Обманывают те, кто говорит, будто важны только деньги. Будь ты самым циничным человеком на свете, такие вещи, как уважение коллег или благодарность больного все равно имеют значение. Сидят где-то в подкорке, и никуда ты от этого не денешься.

Однако ошибкой было бы считать, что все идет гладко.

Главная проблема для меня в больнице, как я понял, это так называемый «смотритель», он же «эконом», Николай Петрович Баранов. Толстый мужчина лет пятидесяти в темном форменном сюртуке, с повадками мелкого, но абсолютно уверенного в себе чиновника. Говорит негромко, смотрит оценивающе, иногда даже что-то записывает (многих это очень нервирует).

Устройство больничной власти вкратце таково. Беликов, старший врач, командует всем, что касается лечения: назначениями, операциями, приемом, выпиской больных и тому подобным. Но Баранов подчиняется не Беликову, а напрямую Городской управе, точнее, ее Больничной комиссии. Закупки медикаментов, дрова, еда, ремонт, наем немедицинской прислуги, дворников, прачек, кухарок, истопников, все проходит через смотрителя, через его согласование. Мой наем, кстати, тоже. По уставу старший врач и смотритель равны. Врач не может приказать смотрителю, на что тратить деньги, а смотритель не вправе указывать врачу, как лечить. На бумаге стройная система. На практике, двоевластие, где каждый тянет одеяло на себя.

Баранов регулярно пишет в управу подробные отчеты. О расходах, о состоянии здания, и даже, наверное, о поведении персонала. «Государево око», только без государя, зато с печатью Городской управы. Говоря проще, стучит. У него свой кабинет на третьем этаже, маленький, но отдельный, с запирающимся шкафом, где хранятся копии всех отчетов.

Беликова он уважает. Или, по крайней мере, побаивается в открытую ругаться с человеком, которого ценит управа. На мое появление в роли врача Баранов формально согласился. Но коллеги предупредили, что ему это не понравилось. Совсем не понравилось. Непонятный молодой человек без диплома, без связей, без рекомендаций, которого старший врач взял на работу и почти сразу повысил, хотя и неофициально — точнее, тем более, что неофициально! Такие вещи вызывают у чиновников зуд. Хочется разобраться. Хочется понять, что за этим стоит.

Беликов предупредил меня в первый же день после повышения.

— Держите с ним ухо востро, Вадим Александрович. Ничего лишнего. Про обстоятельства вашего появления здесь он знать не должен. Особенно про ваш, так скажем, административный конфликт.

Под «административным конфликтом» он деликатно имел в виду циркуляр о моей неблагонадежности.

— Понял, Александр Павлович.

— Баранов не злой человек. Но он чиновник. Для него любая неясность, это повод написать бумагу. А бумага для него нередко важнее людей.

Через три дня Баранов попросил меня зайти к нему. Хотел, значит, поговорить как бы между делом.

Кабинет его оказался маленькой комнатой с одним окном, выходящим во двор. Письменный стол, два стула, шкаф с навесным замком, на стене вездесущий портрет государя в дешевой раме. Бумаги на столе — аккуратными стопками, листочек к листочку. Любит господин Баранов свои бумаги. Хорошо к ним относится.

— Присаживайтесь, Вадим Александрович. Чаю не предлагаю, самовар остыл.

Голос доброжелательный. Прям как у опытного следователя.

— Благодарю.

Сел. Стул жесткий, с прямой спинкой. Символично.

— Как вам у нас? Привыкаете?

— Привыкаю, Николай Петрович. Работы много, но это хорошо. Точнее, плохо, потому что люди болеют.

— Да, работы у нас не занимать. Больных все везут и везут. А вы, я слышал, прямо с первых дней отличились. С этим мужиком, которому язык запал?

— Повезло, что рядом оказался.

— Повезло, конечно. Хотя, знаете, везение, оно ведь тоже не на пустом месте. Откуда-то ведь знания берутся.

Он смотрел на меня спокойно, чуть прищурившись.

— Медициной я увлекся давно, — сказал я. — Несколько лет помогал нескольким частным врачам. Многое видел, многому научился. Читал учебники, ходил на публичные лекции.

— На будущий год, как я слышал, в академию собираетесь?

— Надеюсь, Николай Петрович. Да, планирую подать документы.

— Дело хорошее. Образование, оно знаете ли, всему голова. Без диплома далеко не уедешь.

— Согласен.

— А семья у вас есть? Жена, родители?

— Один. Родители умерли. Жениться пока не получилось.

— Один, — повторил он. — Ну что ж. Дело молодое. Обживетесь у нас, глядишь, и невесту найдете. У нас тут, правда, невесты все больше сиделки да прачки, разговор о политике и философии не поддержат, но ведь и среди них хорошие люди попадаются.

Он улыбнулся.

— Ну, Бог в помощь, Вадим Александрович. Работайте. Если что-то понадобится по хозяйственной части, обращайтесь. Даже к Беликову можете не ходить, сразу ко мне. Беликов — это одно, я другое. Голову ему можете не забивать, не отвлекать от лечения. Мы с вами мигом все неприятности исправим. Даже так — я сам исправлю, а вы просто расскажите об их существовании.

— Благодарю, Николай Петрович.

Я встал и пожал протянутую руку.

Ничего он от меня не узнал. Ни фамилии Извекова, ни обстоятельств моего увольнения, ни причин, по которым человек с моими знаниями подался в санитары.

Ясно одно: Баранов не совсем враг, но и не союзник. Чиновник. Мои новаторские порывы он, скорее всего, будет сдерживать. Хотя бы по привычке. «Во всем порядок быть должон». Придется хитрить, обходить, договариваться. Ничего нового. Давно понял, что не в сказку попал. А под конец Баранов вообще решил склонить меня к стукачеству. Говорит, никому не сообщай, сразу мне. Хахаха.

Но все это отступало на второй план перед главным событием, которое стремительно приближалось. Выступление на заседании Хирургического общества Пирогова.

Веденский написал доклад, и, в общем-то, нормально. Достаточно коротко и понятно.

Я прочитал текст дважды и подправил несколько формулировок. Убрал несколько длинных предложений, которые могли запутать, заменил на короткие.

Нормально. Готово. Можно нести на кафедру.

Но Беликов все равно нервничал. Нервничал незаметно — виду не показывал, держал себя в руках, но я уже научился его понимать.

— Написали хорошо, — сказал он. — Но вы понимаете, что будет.

— Понимаю, Александр Павлович. Набросятся. — ответил Веденский.

— Именно. Набросятся. И не потому, что метод плох. Потому что вам двадцать девять лет и вы ординатор заштатной лечебницы. Будь этот доклад подписан Разумовским или Федоровым, его бы приняли с почтением. А от вас потребуют доказательств втрое больше, чем от профессора.

Веденский развел руками.

— Готовьтесь к вопросам, — продолжил Беликов. — Спросят, на скольких пациентах метод апробирован. Спросят, есть ли контрольные наблюдения. Спросят, чем ваш прием отличается от обычного запрокидывания головы, которое любой фельдшер делает в поле. Вам нужно будет объяснить разницу убедительно, с анатомическими деталями, и не потерять самообладания, когда кто-нибудь из стариков начнет иронизировать (а он начнет).

— Александр Павлович, вы сами будете присутствовать? — спросил я.

— Буду, разумеется. Но выступать и влезать в разговор не стану. Доклад за подписью Веденского, и отвечать на вопросы должен он. Мое вмешательство только навредит. Решат, что молодой человек не способен защитить собственную работу. Да и для старой профессуры я тоже небольшой авторитет, сказать прямо.

А на следующий день Беликов сообщил новость. Ошарашил, иначе не скажешь.

— Господа! Медицинский департамент Министерства внутренних дел расформирован. Об этом даже в газете с утра написали.

— Как расформирован? — спросил Лебедев. — Все, разогнали?

— Полностью. Но вместо него сделаны две новые структуры.

Беликов сел за стол, развернул газету и прочитал вслух. Управление главного врачебного инспектора МВД, сокращенно УГВИ, становилось высшим центральным органом медицинского управления в империи. На него возлагались борьба с эпидемиями, контроль санитарного состояния, надзор за частной практикой, аптечным делом и производством лекарств. Во главе управления был поставлен профессор Василий Константинович фон Анреп.

Вторая структура, Отдел народного здравия и общественного призрения, вошла в состав Главного управления по делам местного хозяйства. Туда передали земскую и городскую медицину, благотворительные заведения, больницы для бедных и богадельни. Все, что финансировалось и управлялось на местах.

— Фон Анреп, — сказал Лебедев. — Слышал о нем. Строгий, говорят.

— Строгий, это мягко сказано, — ответил Беликов. — Человек он противоречивый. Революционный хаос, бомбистов и митинги ненавидит. Для него порядок превыше всего. Но он так же сильно ненавидит косность, взятки, грязь в больницах и бюрократическое болото. Это одновременно и консерватор, и реформатор.

— Парадокс, — заметил Веденский.

— Не парадокс, а характер, — возразил Беликов. — Человек, который верит и в дисциплину, и в науку. Таких немного, но они существуют.

— Что это значит для нас? — спросил Кулагин.

— Пока ничего конкретного. Но направление понятно. Если Анреп возьмется всерьез, будут проверки, новые требования к гигиене, к квалификации персонала. Может быть, увеличат финансирование. А может, наоборот, закрутят гайки.

— Для нас гораздо важнее тот, кого поставили на городскую медицину, — продолжил Беликов. — А там теперь Георгий Георгиевич фон Витте.

— Родственник? — спросил Лебедев.

— Да. Дальний родственник бывшего председателя Комитета министров Сергея Витте.

— О как, — сказал Лебедев. — Вроде в отставку-то его отправили, а все равно «вопросы решает», родственников своих на посты движет.

— Кто его знает, как там что, — пожал плечами Беликов. — Но вроде Георгий сам весьма прыток, со связями и амбициями. Ему всего тридцать семь лет, молод для такой должности, однако пролез. Беда в том, что он — не врач. Он юрист. В России-матушке-то у нас сейчас старомодный подход: бедных и убогих надо просто жалеть и подавать им милостыню Христа ради. А Витте, говорят, эту систему ненавидит. Он ездил на международные конгрессы в Европу и открыто заявлял, что старую церковно-купеческую благотворительность надо выжечь каленым железом. Он хочет так: «социальная политика вместо раздачи милостыни». Он за то, чтобы вводить в России страховки для рабочих, создавать кассы взаимопомощи и заменять неграмотных больничных сиделок профессиональными, научно подготовленными сестрами милосердия. Так-то в этом многое правильно, но что получится… Очень может оказаться, что старое разрушится, а новое не создадут, и это будет очень большая беда. Посмотрим, что делать. И посмотрим, как он сработается с фон Анрепом. Тот фигура все-таки помощнее будет.

Все разошлись, я остался за столом один. Допивал чай, пока есть свободная минута, и думал.

Фон Анреп. Имя, которое стоило запомнить. Не только потому, что от него теперь зависело будущее медицинского управления в империи. Биография его была весьма интересна.

В 1879 году, задолго до чиновничьего взлета, молодой Анреп стажировался в Германии. Там он провел серию опытов, которые должны были войти в мировую историю медицины, но вошли лишь отчасти. Он первым в мире обнаружил местноанестезирующее действие кокаина. Вводил слабый раствор себе под кожу руки, колол ее булавками и методично фиксировал полную потерю чувствительности. Опубликовал результаты, прямо рекомендовал кокаин для хирургической практики. Мировая слава, однако, досталась австрийцу Карлу Коллеру, который пятью годами позже применил кокаин при операции на глазу. Научный приоритет Анрепа знали все в профессиональном кругу. Но знать и признавать, это, как известно, разные вещи.

Вот, если что, информация к размышлению о том, как все делается в медицинском мире.

До назначения на нынешний пост фон Анреп руководил Женским медицинским институтом. В консервативной империи, где сама идея высшего медицинского образования для женщин вызывала бешеное сопротивление, Анреп выбил государственное финансирование, построил клиники и добился того, чтобы женщины-врачи получили равные профессиональные права с мужчинами.

Человек, способный на такое, мог изменить многое. Или не изменить ничего. В России (да и не только в ней) реформаторы нередко заканчивали тем, что вязли в той самой трясине, которую пытались осушить.

Мелькнула мысль: а не мое ли дело против Извекова повлияло на эти перемены? Уголовное дело на частного врача, чей дядя был вице-директором Департамента, вынужденная отставка чиновника. Возможно, это стало последней каплей, убедившей кого-то наверху, что старая система прогнила насквозь. А возможно, реформу готовили давно, а совпадение по времени было чистой случайностью. Черт его знает.

Одно было понятно: смена руководства медицинского ведомства могла отодвинуть снятие моей «неблагонадежности» на неопределенный срок. В период реструктуризации никто не станет разбираться с мелким циркуляром, запрещающим какому-то мещанину Дмитриеву поступать в учебные заведения. Не до того. Новые кабинеты, новые начальники. Пока пыль уляжется, пройдут месяцы.

Ну, к лучшему перемены или нет, время покажет. Есть вещи, на которые повлиять невозможно.

Надо вернуться к насущным делам.

Так вот, в больнице есть аптека! Так полагалось по уставу. Каждая городская лечебница, даже самая захудалая, обязана содержать собственное аптечное отделение для приготовления лекарств. Не на продажу, только для внутреннего употребления. Порошки, микстуры, мази, пилюли, настойки, растворы для промывания ран. Все, что назначали врачи, готовилось здесь же, на месте.

Аптека занимала три комнаты на первом этаже главного корпуса. Первая, самая большая, служила рецептурной. Длинный дубовый прилавок, отполированный до блеска тысячами локтей. За прилавком, вдоль стен, стояли шкафы с выдвижными ящиками и стеклянными штангласами (аптечными склянками), на каждом из которых была наклеена латинская этикетка с названием вещества. Aq. destill., Tinct. Valerianae, Ol. Ricini, Pulv. Ipecacuanhae. Несколько десятков банок, выстроенных аккуратно и по алфавиту. На прилавке, аптекарские весы с набором разновесов в коробочке, фарфоровые ступки, мерные цилиндры.

Вторая комната была кокторией, аптечной кухней. Там стояла чугунная печь с водяной баней, медные перегонные аппараты, реторты и колбы.

Третья комната, самая маленькая, запиралась на два замка. «Материальная», она же кладовая. Там хранились запасы в больших штангласах, бочонки со спиртом, мешки с порошками, ящики с ватой и бинтами. И отдельно, в железном шкафу, привинченном к стене, за дверцей с навесным замком, стоял «Шкаф А». Venena. Яды. Морфий, стрихнин, мышьяк, кокаин, препараты ртути. Ключ от этого шкафа носил при себе только один человек.

Иван Павлович Зайцев, провизор. Сухощавый, высокий мужчина сорока с лишним лет. Аккуратно подстриженная бородка, внимательные темные глаза, чистый, тщательно выглаженный халат поверх темного жилета.

Формально Беликов был главным лицом в лечении, но аптека жила по собственному закону, Аптекарскому уставу, и старший врач не имел власти его отменить или обойти. Провизор был не безвольным исполнителем вроде фельдшера или санитара. В больничной иерархии он занимал положение удельного князя, и отношения между ним и старшим врачом строились на взаимном уважении и жестком регламенте, а не на армейском подчинении.

Беликов определял, какими препаратами лечить, и утверждал общую рецептуру для всей больницы. Но провизор был абсолютно независим в том, как именно эти препараты готовить. Ни один врач не имел права зайти в кокторию и указывать, как фильтровать настойку или возгонять эфир. Зайцев нес за технологию личную ответственность. На своей территории он был полновластным хозяином.

Провизор нес уголовную ответственность за последствия, если неправильно приготовленное или ошибочно отпущенное лекарство наносило вред или убивало пациента. Это давало ему юридическое, закрепленное в законе право проверять и даже блокировать решения врачей.

Работало это так. Если врач, хоть бы и сам Беликов, в усталости или запарке выписывал рецепт с превышением высшей разовой дозы сильнодействующего вещества, провизор был обязан отказать в выдаче. По закону он возвращал рецепт врачу на перепроверку. Как бы врач ни возмущался, порошок не покидал аптеки, пока доктор не ставил специальный знак, восклицательный знак или пометку «summa dosi» прописью, и не расписывался отдельно, принимая ответственность за последствия на себя.

Беликов не мог прийти в аптеку и просто взять то, что ему нужно. Ключи от «Шкафа А» носил только Зайцев. Если ночью в хирургию срочно требовался наркоз, нужно было будить дежурного аптекарского помощника, отдавать ему правильно оформленный рецепт, и только фармацевт имел право отмерить препарат. Никаких исключений. Даже для экстренных случаев.

При всей своей автономии Зайцев страдал от того же, от чего страдали все в этой больнице. Денег не хватало. Чтобы закупить хинную кору, карболку, спирт, стеклянные штангласы на замену разбитым, провизор составлял смету. Смету должен был одобрить Баранов, который, как и положено смотрителю, пытался урезать каждую строчку. Зайцев оказывался между двух огней: старший врач требовал качественных лекарств для сотен больных, а смотритель выделял копейки. Знакомая картина. Эдакий нелюбовный треугольник: врач, фармацевт, чиновник.

Аптека была мне нужна. Лаборатория на Суворовском, конечно, оставалась. Но если удастся наладить отношения с Зайцевым, возможности расширятся в разы. Можно приготовить много интересного.

Я зашел к нему на следующий день после повышения. Представился. Зайцев стоял за прилавком. Поднял глаза, оглядел меня с ног до головы.

— Дмитриев, — сказал я. — Вадим Александрович.

— Очень приятно. Зайцев Иван Павлович, — ответил аптекарь. — Слышал о вас. Вам что-то нужно, Вадим Александрович?

— Просто познакомиться. Мне предстоит часто обращаться к вам по рецептурным вопросам.

Зайцев кивнул.

На этом разговор по сути и закончился. Я вышел из аптеки. Что за человек, пока толком непонятно. Ну да будет видно. Рано или поздно жизнь сведет нас теснее, и тогда станет ясно, что к чему.

Сразу после утреннего обхода Беликов попросил меня с Веденским зайти к нему.

Беликов сидел за столом, перед ним лежала тонкая папка с бумагами. Он кивнул нам на стулья.

— Садитесь, господа. Дело важное.

Веденский осторожно сел. Последние дни он явно нервничал. Выступать перед светилами имперской хирургии приходится не каждый день.

— Послезавтра заседание Хирургического общества Пирогова, — сказал Беликов, постукивая карандашом по папке. — Доклад готов. Борис Михайлович, вы текст запомнили? По бумажке читать не получится.

— Запомнил, Александр Павлович. Ночью разбуди — расскажу.

— Хорошо. Но текст доклада это половина дела. Большой вопрос в том, на чем мы будем показывать метод. Голая теория никого не убедит, нужна демонстрация. И вот тут надо решить. Я думал, вы мне что-то предложите сами, но пока тишина.

Беликов замолчал и посмотрел на нас обоих. Ответом была та самая тишина, о которой он как раз говорил. Да, немного упустили мы этот момент.

— Вариантов, как я вижу, несколько, — продолжил он, откинувшись на спинку стула. — Первый: живой человек. Доброволец из зала или приведенный нами. Второй: труп из прозекторской. Третий: анатомический препарат, сагиттальный распил головы и шеи. Это вообще вещь понятная, практически музейная, с ней совсем просто. Четвертый: животное, собака. Хочу выслушать ваши мнения.

Мне показалось, что Беликов уже давно все решил. Просто хотел услышать, как мы рассуждаем. Проверка.

Выступать предстояло Веденскому, и я решил пока помолчать. Его доклад, его выбор. Если скажет что-то не то, тогда вмешаюсь.

Веденский потер переносицу. Вздохнул.

— Александр Павлович, я бы, признаться, предпочел живого добровольца. Это самый наглядный способ. Но я понимаю, что это невозможно.

— Почему именно невозможно?

— Из зала никто не пойдет. Предложить кому-то лечь на стол и открыть рот… это немыслимо. Да и вообще так не делается. Можно, конечно, привести кого-то с собой, но я сомневаюсь, что на человеке в сознании демонстрация получится убедительной.

Беликов перевел взгляд на меня.

— Вадим Александрович, а вы что скажете?

— Борис Михайлович прав, — сказал я. — Живой доброволец не годится, и дело не только в этикете. Проблема чисто физиологическая. Воздуховод нельзя вставить человеку, находящемуся в сознании. Корень языка и задняя стенка глотки крайне чувствительны. Как только трубка коснется этих зон, у добровольца сработает рвотный рефлекс. Жесточайший. Он начнет давиться, кашлять, краснеть и, простите, может просто облевать президиум. Демонстрация будет сорвана с позором.

Веденский кивнул. Видимо, представил картину.

— Трубку ставят либо пациенту без сознания, в коме или глубоком наркозе, либо при клинической смерти, — продолжил я. — То есть именно в тех ситуациях, для которых она и предназначена. Здоровый человек для этой цели бесполезен.

— А если перед демонстрацией густо смазать ассистенту глотку и корень языка двадцатипроцентным раствором кокаина? — спросил Беликов.

Вопрос был задан таким невинным тоном, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном. Но я уже начинал понимать манеру старшего врача: он подбрасывал нам ложные варианты, как экзаменатор, проверяющий, способен ли студент отвергнуть привлекательную глупость.

Веденский покачал головой.

— Тогда нас просто засмеют, Александр Павлович. Врачи скажут: что за балаган вы нам показываете? Ваш ассистент жив, здоров и в сознании. Анестезия глотки снимет рвотный рефлекс, но не снимет мышечный тонус. А ведь в этом вся суть.

Хорошо. Веденский все понимал. Мышечный тонус действительно был главным камнем преткновения. Хирурги Пироговского общества прекрасно знали, что у человека в глубоком обмороке, при утоплении или передозировке хлороформом мышцы абсолютно расслаблены. Атония. Именно поэтому корень языка, тяжелый кусок мяса, западает назад и перекрывает гортань.

У человека в сознании, даже если он очень старается расслабиться и глотку ему залили кокаином до полной нечувствительности, тонус мышц глотки сохраняется. Он сам, рефлекторно, удерживает дыхательные пути открытыми. Демонстрация на живом добровольце ничего не доказывала бы: профессора резонно заметили бы, что в реальной ситуации, когда пациент лежит тряпочкой, этот фокус с запрокидыванием головы может не сработать, а трубку просто не получится так легко вставить.

— Ну что же, — сказал Беликов, и в голосе его не было ни малейшего разочарования. — Тогда, может быть, анатомический препарат? Сагиттальный распил головы и шеи. Ставим препарат на стол и наглядно, как на чертеже, показываем коллегам-хирургам: вот язык, вот гортань, вот надгортанник. Когда человек без сознания, язык падает сюда, — он ткнул карандашом в воображаемую точку на столе. — Руки по Сильвестру мы можем поднимать сколько угодно, воздух не пройдет. А теперь смотрите: я ввожу трубку, или запрокидываю челюсть, и канал свободен.

Веденский развел руками.

— Гипотетически это можно попробовать. Наглядно, анатомически чисто… Хотя я не уверен, что это идеальный вариант.

— Вы что скажете? — Беликов обратился ко мне.

— Анатомический препарат из прозекторской неизбежно зафиксирован. Выварен, проспиртован или обработан формалином. Ткани задубели. Профессура это знает.

Беликов насмешливо нахмурился.

— И что?

— А то, что заспиртованный язык жесткий, как подошва. Он никуда не западает сам по себе. Механика мертвых, задубевших тканей не имеет ничего общего с поведением живого, дряблого, налитого кровью языка и мягкого неба у пациента. Первое, что скажут: «Вы показываете нам фокусы с деревяшкой. У живого человека корень языка это тяжелый кусок мяса, залитый слюной и слизью. Ваша изящная трубочка просто увязнет в этой массе или забьется».

— Дальше будет хуже, — продолжил я. — После этого они начнут защищать метод Сильвестра. У них есть языкодержатель, и они им пользуются. Вытягиваешь язык наружу щипцами, поручаешь ассистенту держать или прокалываешь булавкой. Гортань открыта, дальше качай руки по Сильвестру. Скажут: «Зачем нам засовывать инородное тело, вашу трубку, в глотку, рискуя повредить слизистую? Мы просто вытягиваем язык щипцами, и гортань открыта. А Сильвестр прекрасно наполняет легкие воздухом»

— Но ведь мы все знаем, что Сильвестр неэффективен… — сказал Веденский.

— Все всё знают, но на анатомическом препарате мы этого не докажем. Распил головы доказывает только одно: что канал стал геометрически проходим. Труба открыта, но где дыхание? Для хирургов чистая анатомия это пройденный этап, они ее сдали тридцать лет назад. Им нужна физиология. Они скажут: «Вы прекрасно доказали нам законы аэродинамики в пустой трубе. Но медицина не водопровод. Вы утверждаете, что вдувание воздуха изо рта в рот спасет больного. Где доказательства? Распил не покажет нам, как порозовеют ткани и забьется сердце».

Беликов слушал молча, слегка наклонив голову.

— И наконец, — продолжил я, — метод вдувания вызовет вопрос о баротравме. Профессора укажут, что на мертвой голове невозможно показать, какое усилие нужно для вдоха. Скажут: «Вдувая воздух с силой собственных легких, вы неминуемо вызовете разрыв альвеол. Воздух пойдет в плевру или в желудок. Метод Сильвестра физиологичен, он имитирует естественную тягу мышц грудной клетки. А вы предлагаете нам надувать больного, как свиной пузырь».

Снова наступила тишина. Веденский сидел неподвижно. Карандаш в руке Беликова замер.

— Все эти слова полетят в Бориса Михайловича один за другим, — сказал я. — И ответы тяжело давать, стоя над заспиртованным черепом.

Беликов снял очки, протер их платком и водрузил обратно на нос. Посмотрел на Веденского, потом на меня.

— Что ж, — сказал он. — Остается одно. Показывать на собаке.

Веденский кивнул.

— Да, я тоже думал об этом.

— Живое существо, полная атония под хлороформным наркозом, расслабленные мышцы, западающий язык. Все как у человека. Вводим наркоз, демонстрируем обструкцию дыхательных путей, показываем тройной прием, вводим трубку, проводим экспираторную вентиляцию. Собака начинает дышать. Живое доказательство, против которого не возразишь.

— Физиология на месте, — согласился я. — Газообмен виден: грудная клетка поднимается, слизистые розовеют. Баротравму можно контролировать, вдувая осторожно. Языкодержатель не нужен.

Веденский помолчал. Потом вздохнул.

— Да. Это единственный способ.

— Хорошо, — Беликов выпрямился. — Значит, нужна собака. Борис Михайлович, этим займетесь вы. Собака нужна сегодня. В принципе, найти ее весьма нетрудно.

Беликов попросил позвать сторожа, и через минуту тот уже стоял у него в кабинете. Встал на пороге, ожидая распоряжений.

— Прохор, вот тебе полтинник, — Беликов положил на край стола монету. — К обеду мне нужна собака. Живая, здоровая.

Сторож взял монету, повертел в пальцах.

— Какая собака, Александр Павлович?

— Дворняга. Обычная уличная помесь. Никаких породистых. Ни левреток, ни сеттеров, ни пуделей. Увидишь что-то ухоженное, сбежавшее от хозяев, не трогай. Мне нужна бродячая.

Прохор кивнул, не задавая лишних вопросов.

Беликов прав. Уличная дворняга обладала тем, чего начисто были лишены породистые комнатные создания: железным здоровьем и крепким сердцем. Нежная левретка или нервный пудель могли дать остановку сердца просто от стресса, едва их положили бы на стол в ярком свете зала. Или умереть от первой же капли хлороформа. Нам нужен был надежный организм, способный выдержать глубокую гипоксию и позволить себя откачать. Дворняга, закаленная петербургскими зимами, драками и помойками, подходила идеально.

— И вот еще что, — добавил Беликов. — Средних размеров. По колено примерно. Не мелкую и не огромную. И обязательно короткошерстную. В Желательно светлого окраса или рыжего.

Прохор снова кивнул и вышел.

Каждое из этих требований имело смысл. Средний размер, килограммов пятнадцать-двадцать, был нужен по нескольким причинам. Слишком мелкую собаку не разглядела бы галерка амфитеатра, да и вставлять трубку в крошечную пасть, а потом вдувать воздух было бы неудобно и неубедительно. Слишком крупную, вроде волкодава или сенбернара, пришлось бы удерживать на столе, пока она засыпает, а при неудаче было бы совсем тяжело с ней справиться. Пес размером по колено был идеален.

Шерсть и окрас значили еще больше. Это был критически важный визуальный момент, который Беликов, видимо, продумал заранее. Зал должен был четко видеть экскурсию грудной клетки. На лохматой собаке никто не разглядел бы, как поднимаются и опускаются ребра при искусственном дыхании. Длинная шерсть скрыла бы все движения, и профессора, особенно в задних рядах увидели бы только мохнатый бок, лежащий неподвижно. А на гладкошерстной, да еще светлой, каждый вдох, который Веденский сделает через трубку, будет виден с последнего ряда как резкое расширение боков. Наглядное, бесспорное доказательство.

Жаль, конечно, собаку, не хочется подвергать ее таким испытаниям, но она останется жива, невредима и в конечном итоге поможет спасти здоровье множеству людей. Может что-то не так пойти с наркозом, но скорее всего ничего не случится.

Прохор вернулся уже через два часа. Быстро справился, прям удивительно, хотя бродячих собак в городе много, и подманить их едой проблемы не составит. Мы с Веденским были в перевязочной, он снимал швы у грузчика с зашитым абсцессом на бедре, когда в дверь просунулась борода сторожа.

— Привел. Александр Павлович не у себя, к вам зашел.

— Где собака?

— Во дворе, за сараем.

— Сейчас мы закончим и придем.

Через несколько минут мы спустились во двор. Прохор стоял у дровяного сарая и смотрел на собаку, привязанную веревкой к железному колышку в земле. Кобель, рыжеватая гладкошерстная дворняга среднего роста. Поджарый, с широкой грудью и короткими крепкими лапами. Морда удлиненная, уши полустоячие, в отце или деде явно побывала какая-то гончая. Шерсть короткая, палевая с рыжиной, кое-где на боках подпалины. Ребра слегка просвечивали сквозь кожу, но сильно истощенным он не выглядел.

Пес не рвался, не рычал.

— Где нашел? — спросил я.

— На Шпалерной, за казармами, — ответил Прохор. — Там у забора трое таких живут. Кашевары их иногда подкармливают. Этот самый ласковый, сам подошел.

Веденский присел на корточки. Пес лизнул ему ладонь и завилял хвостом сильнее.

— Спокойный, — сказал Веденский.

— Покладистый, — подтвердил Прохор. — Не кусается. Пока вел, ни разу не дернулся.

Тут подошел Беликов. Осмотрел собаку, потрогал ей бок, заглянул в пасть. Пес терпеливо стоял, только переступал лапами.

— Годится, — сказал Беликов. — Только посади на цепь, а не на веревку. Если сбежит, конец всему. Прохор, миску с водой ему поставь. Только воду. Не кормить. Ни крошки. Это понятно?

— Понятно, Александр Павлович.

— Я серьезно. Если кто-нибудь сунет ему хоть корку хлеба, я спрошу с тебя лично. Пусть только воду пьет. Скажи всем, и чтоб запомнили!

Правильно сказал Беликов. При наступлении хлороформного наркоза у собаки, как и у человека, может начаться рвота. Если в желудке есть пища, содержимое попадет в дыхательные пути. Аспирация. И она задохнется насмерть раньше, чем мы начнем показывать наш метод.

Веденский сказал:

— Надо ей имя дать.

— Зачем? — спросил Беликов.

— Так удобнее. В докладе будет звучать «подопытное животное», а между собой проще.

Беликов пожал плечами, давая понять, что ему все равно.

— Рыжик, — сказал я. Без особой фантазии. Просто по масти.

Веденский кивнул. Рыжик так Рыжик.

Беликов тем временем перешел к следующему вопросу. Он достал воздуховод, который я сделал из резиновой трубки и рогового щитка, и повертел его в руках.

— Для собаки нужна другая трубка. Человеческая ей не подойдет.

— Не подойдет, — согласился я. — У собаки вытянутая морда. Угол между ротовой полостью и глоткой совсем другой, и язык длинный, массивный. Воздуховод, рассчитанный на короткую ротовую полость человека, просто не достанет до корня собачьего языка. Либо изгиб ляжет неправильно, и дыхательные пути останутся перекрытыми. Если попытаемся вставить человеческую трубку, фокус провалится.

— Именно, — сказал Беликов. — И я думаю, что для собаки лучше металлическая. Резина мягкая, при введении может согнуться и не пройти по длинной пасти. А жесткая трубка встанет точно.

— Латунь, — сказал я. — Согнуть по шаблону, отшлифовать края. Гладкая, прочная, легко стерилизуется.

— Тогда зовите слесаря.

Тимофея нашли в мастерской. После нашего с ним разговора в подвале прошло время, и перемена была разительная. Глаза ясные, руки не дрожат, на верстаке порядок. К бутылке он с тех пор явно не притрагивался.

— Тимофей, мне нужна трубка, — сказал Беликов. — Дмитриев покажет какая. Сделать как можно быстрее. Бросить все другие дела.

— Сделаю, Александр Павлович. Из чего?

— Латунь, — ответил я. — Трубка наружным диаметром около полудюйма. Плавно согнуть дугой, края сгладить напильником начисто, чтобы ни одного заусенца.

Затем сняли мерку. Обычный кусок мягкой медной проволоки, подобранный в мастерской, для этого вполне годился. Придерживая собаку за морду, я приложил проволоку сбоку, от передних резцов по щеке до угла нижней челюсти, туда, где челюсть изгибается вверх под ухом. Наружное расстояние от резцов до угла челюсти точно совпадало с внутренним расстоянием от губ до корня языка. Именно туда должен был лечь срез трубки: достаточно глубоко, чтобы отодвинуть корень языка и освободить дыхательные пути, но не настолько, чтобы протолкнуть язык глубже или упереться в голосовые связки. Рыжик терпеливо стоял, пока я возился с его мордой, только поскуливал тихонько.

Проволоку я согнул по форме, которая мне была нужна: плавная дуга, повторяющая изгиб нёба и глотки, от резцов до корня языка. Получился шаблон.

Тимофей взял проволоку, повертел в пальцах, прикинул на глаз.

— Как можно быстрее, говорите?

— Да.

— Сделаю.

— Главное, чтобы края были гладкие, как стекло.

Тимофей кивнул и ушел к себе.

Вечерело. Двор лечебницы пустел. Санитарки тащили из прачечной последние корзины с бельем. Из кухни доносился стук посуды. Обычный больничный вечер.

Перед уходом я снова подошел к Рыжику. Пес лежал, положив морду на лапы. Увидев меня, поднял голову и стукнул хвостом по земле. Глаза у него были карие, доверчивые. Прям удивительно. За время бездомной жизни он должен был давно понять, что люди бывают очень разные.

Я присел, потрепал его за ухом. Он лизнул мне руку.

— Прости, — сказал я тихо. — Завтра тебе придется на пару минут умереть, но потом ты оживешь. Обещаю.

Рыжик вильнул хвостом.

Беликов отпустил нас в четыре. Веденский сразу засуетился, принялся расчёсываться перед зеркалом в ординаторской и тут же уронил расческу. Руки у него подрагивали.

— Борис Михайлович, — сказал я. — Если вы сейчас опрокинете еще и чернильницу, я решу, что вы нервничаете.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Легко вам говорить. Вы-то будете почти в стороне от всего! И, наверное, не представляете, что я там выслушаю!

Мда, справедливо. Отвечать на вопросы будет именно он. И нападать будут на него. Седые медицинские профессора — это что-то вроде футбольных фанатов (шучу, но тем не менее). Мнительны и обидчивы. А наш метод как раз весьма обидит многих из них.

Потом к нам зашел Лебедев. Попрощаться, так сказать. Встал, скрестив руки на широкой груди, и всем видом показывал, что его эта затея не касается.

— Ну что, Николай Сергеевич, — хмыкнул Веденский. — Последние наставления будут?

— Будут. — отчеканил Лебедев. — Когда эти профессора начнут умничать, главное — не оправдывайся. Не показывай себя жертвой. А то они как акулы, почувствуют кровь и накинутся с утроенной энергией. Если собака подохнет, всё равно ничего не докажешь.

— А если задышит? — усмехнулся Веденский.

— Многим ничего не докажешь, даже если она встанет на задние лапы и заговорит!

— Глубоко, — усмехнулся Беликов и слегка зааплодировал.

— Я хирург, а не философ. Езжайте с Богом.

Домой я зашел на полчаса. Переоделся в сюртук поприличнее. Не в тот, в котором ходил к генералу, но все же. Николай высунулся из своей двери, когда услышал мои шаги на лестнице.

— Куда собрался в таком параде?

Объяснять было долго, тем более что никакого парада и не было. Николай, кстати, до сих пор не знал, что я теперь доктор, хоть и неофициально. Не разговаривал с ним, не сообщал последние новости.

— Еду на заседание Хирургического общества, наш врач делает доклад.

— А тебя-то зачем берут? — Николай прищурился.

— Собаку сторожить.

Он открыл рот, потом закрыл. Потом открыл снова.

— Собаку?

— Подопытную. Долгая история. Расскажу, когда вернусь.

Николай покачал головой и закрыл дверь.

Обратно в лечебницу я добрался к половине шестого. Во дворе уже стояла наша больничная повозка. Прохор был рядом и курил. В повозке, на соломе, стоял деревянный ящик. Рыжик не подавал голоса. Тимофей топтался рядом, держа под мышкой холщовый мешок с инструментами. С тех пор как я провел с ним сеанс внушения, слесарь не пил ни капли. Глаза его были ясные и настороженные.

— Инструменты с собой? — спросил я.

Тимофей похлопал по мешку.

— Все есть. Готов ко всему. Ежели что пойдет не так — исправим.

— Хорошо.

Хотя это все не слишком нужная перестраховка. Исправлять будет некогда. Но так все-таки спокойнее всем.

Скоро появился Беликов. На нем был темный суконный сюртук с высоким стоячим воротником, застегнутый на все пуговицы. Бородка аккуратно подстрижена, очки протерты. Он выглядел строго и представительно, как и полагалось старшему врачу городской лечебницы, направляющемуся на ученое собрание.

За ним шел Веденский. Борис Михайлович тоже преобразился. Новый черный сюртук, белоснежная крахмальная рубашка, галстук завязан ровным узлом. Худое, бледное лицо приобрело выражение сосредоточенной решимости, хотя пальцы, которыми он сжимал кожаную папку с текстом доклада, были белыми от напряжения.

Последним вышел Кулагин. Тот увязался за нами из любопытства, Но Беликов разумеется не возражал.

Нанятый экипаж ждал у ворот. Закрытая коляска, запряженная парой гнедых. Кучер, нанятый специально для этого случая, оглядел нашу компанию с профессиональным безразличием.

— Господа, прошу, — сказал Беликов.

Веденский и Беликов сели по ходу движения, Кулагин и я устроились напротив, спиной к кучеру. Коляска качнулась, рессоры скрипнули. Беликов постучал тростью в стенку, и мы тронулись.

Больничная повозка с Прохором, Тимофеем и Рыжиком двинулась следом.

Ехали молча. Беликов смотрел в окно. Веденский перебирал листы доклада на коленях, шевеля губами. Кулагин тоже молчал, но было видно, что ему не терпится что-нибудь сказать. Наконец не выдержал:

— Борис Михайлович, а если они спросят про статистику? У нас ведь только один случай. Тот мужчина с черепной травмой. Маловато как-то. Павлов, пока сотню своих собак не порежет, слова не проронит.

Веденский поднял голову. Посмотрел на Кулагина, потом на Беликова. Беликов ответил, не оборачиваясь от окна:

— Метод демонстрируется впервые. Статистика будет потом. Сегодня задача одна: показать, что это работает.

— А если собака…

— Петр Андреевич, — перебил Беликов ровным голосом. — Давайте мы не будем обсуждать, что будет, если собака не задышит. Собака задышит.

Он посмотрел на Веденского:

— Вы изучили строение челюстей на собаке, попробовали их найти?

— Да, разумеется. Разобрался, на ощупь все чувствую.

Все замолчали. До места оставалось минут двадцать.

Только тут я спохватился. Балбес. Олух. Почему я не позвал Зайцева и Веретенникова? Они студенты Военно-медицинской академии, им самое место в зале. Они бы увидели доклад, они бы поняли значение метода. Потом одернул себя. Ладно. Когда в последние недели каждый день что-нибудь происходит — то стреляют, то повышают в должности, то оказываешься в шаге от научного признания, такие промахи простительны. Приглашу их в следующий раз, если он будет.

Коляска остановилась у здания Военно-медицинской академии. Нет, не у парадного подъезда. Чуть в стороне, у бокового крыла, где располагалась анатомическая аудитория, отданная обществу для заседаний.

День выдался хороший. Небо ясное, воздух прохладный, но без обычной петербургской сырости. Фонари на улице уже горели.

Публика потихоньку собиралась. У входа стояло несколько экипажей. Врачи поднимались по каменным ступеням, переговариваясь. Военные медики в мундирах с красными петлицами шли группами по двое-трое. Гражданские доктора в темных пальто и цилиндрах. Профессора в возрасте, грузные, с тростями, с выражением привычной скуки на лицах. Студенты, напротив, шли быстро, громко разговаривали и толкали друг друга локтями.

— Прохор, — сказал я, подойдя к повозке. — Забирай ящик. Пойдем через черный ход.

Прохор грузно спрыгнул с козел, подхватил ящик с одной стороны. Рыжик внутри тихо заскулил. Тимофей взял с другой стороны. Ящик был нетяжелый, весил меньше двух пудов, но большой и неудобный.

Беликов и Веденский уже поднимались по парадной лестнице. Кулагин пристроился за ними. Беликов кивнул кому-то из знакомых. Веденский шагал прямо, глядя перед собой. Папка с докладом прижата к груди.

Черный ход находился с торца здания, за чугунной оградой. Дверь была не заперта. Узкий коридор, пахнущий кирпичной пылью. Стены без штукатурки. Потолок низкий. Освещение скудное. Пещера прямо-таки.

Препараторская находилась в конце коридора, за тяжелой дверью без таблички. Я толкнул ее плечом.

Запахи сразу ударили в нос. Формалин, карболка и что-то сладковатое, тошнотворное, от чего мгновенно свело глотку. Смесь бойни и аптеки. Стены до половины выложены желтоватым кафелем. Выше, по масляной краске, тянулись бурые подтеки. Газовые рожки шипели, давая тусклый, колеблющийся свет. Вдоль стен стояли массивные дубовые столы, покрытые свинцовыми листами. В углу была глубокая фаянсовая раковина. Рядом, на полу, стояли два жестяных ведра для биоотходов. И еще каталка.

Мы поставили ящик на пол. Рыжик зашелся в отчаянном скулеже, забился в угол клетки, запрокинул морду и жалобно завыл. Потом замолк, прижался к доскам и начал мелко дрожать. Животные чуют этот запах мгновенно. Для собаки, чей нос в сотни раз чувствительнее человеческого, эта комната была концентрированным кошмаром.

— Тише, тише, дурачок, — пробормотал Прохор, присаживаясь на корточки и просовывая пальцы сквозь щели в досках. Рыжик лизнул его руку, но дрожать не перестал.

Прохор тяжело сел на табурет, вытащил из кармана кисет и принялся сворачивать самокрутку. Чиркнул спичкой, затянулся, выпустил дым.

— Здесь, стало быть, людей кромсают? — спросил он.

— Уже мертвых, — сказал я.

— Все одно. Нехорошее место.

Тимофей поставил мешок с инструментами на пол, сел на табуретку и тоже начал оглядываться.

В зале, за тяжелыми двустворчатыми дверями, обитыми черной кожей с войлочной подкладкой, глухо гудели голоса. Публика рассаживалась. Через щель между створками я мог видеть кусок амфитеатра: крутые ряды деревянных скамеек, уходящих вверх. Внизу, на арене, стоял длинный стол, покрытый белой скатертью. За ним сидели трое пожилых мужчин в сюртуках. Президиум. На столе перед ними лежали бумаги, графин с водой и колокольчик.

Зал был полон на три четверти и продолжал заполняться. Первые ряды занимали профессора и доценты. Седые бороды, лысины, пенсне, ордена на лацканах. За ними, рядами выше, располагались ординаторы и врачи попроще. Еще выше, на галерке, теснились студенты. Оттуда доносился непрерывный шепот, шарканье подошв и сдавленный смех.

Других животных в препараторской не было. Ни клеток, ни ящиков, ни даже следов того, что кто-то привозил подопытных до нас. Похоже, демонстрацию на живом объекте сегодня проводили только мы. Это означало, что наш номер будет единственным зрелищным моментом вечера. Все остальное, значит, представляло собой обычные устные доклады. Да тут и не слишком любили практические показы. В свое время за них освистывали даже Пирогова.

Рыжик поскуливал. Прохор курил, выпуская дым ровными кольцами. Тимофей сидел неподвижно. За дверью зазвенел колокольчик, и гул в зале стал стихать.

Заседание началось.

Через щель было видно, как один из членов президиума встал, произнес несколько фраз. Потом к кафедре поднялся первый докладчик, полный мужчина в пенсне. Достал бумаги, разложил их на кафедре и заговорил монотонным голосом. Зал слушал.

Ждать предстояло долго. Веденский стоял в самом конце программы. На закуску, так сказать. До него несколько докладов, каждый минут по двадцать-тридцать, да еще время на вопросы. Час, не меньше. Полтора как минимум.

Прохор докурил, затушил окурок о подошву сапога и бросил в жестяное ведро.

— Вадим Александрович, — сказал он. — А что с псом-то делать будут?

— Усыпят хлороформом. Покажут, как трубка работает. Потом разбудят.

— А он не помрет?

— Не должен.

Прохор помолчал.

— Жалко животину. Он-то ни в чем не виноват.

— Никто не виноват, — сказал я. — Но если это сработает, метод напечатают в журнале, и потом многие люди не будут задыхаться и умирать. Это важнее.

Прохор, подумав, кивнул.

Время тянулось. Первый доклад кончился. Зал жидко поаплодировал. Посыпались вопросы. Через войлок они звучали как далекое бормотание. Потом вышел второй докладчик, молодой, в военном мундире. Этот говорил энергично, размахивал указкой, стучал ею по доске. Студенты на галерке оживились.

Рыжик перестал скулить и лег на дно ящика, положив морду на лапы. Глаза у него были влажные, тоскливые. Он смотрел на меня через щель в досках, и мне стало не по себе. Пес не знал, что через час ему зальют в нос хлороформ и в пасть вставят латунную трубку.

Я присел на корточки и просунул руку в ящик. Погладил его по голове. Шерсть короткая, теплая. Рыжик ткнулся носом мне в ладонь.

— Все будет хорошо, уверен. — сказал я.

Собаке врать проще, чем людям.

…За дверью зазвенел колокольчик. Очередной доклад закончился.

Дверь препараторской внезапно отворилась. Вошел Беликов. Лицо спокойное, но глаза слегка суетятся.

— Через десять минут, — сказал он. — Борис Михайлович готов. Настроение в зале непонятное, доклады были скучные, народ ждет чего-нибудь живого. В прямом смысле. Чтобы напасть на него.

Он посмотрел на ящик.

— Как пес?

— Жив. Нервничает.

— Это нормально. Вадим Александрович, когда объявят доклад, внесете собаку в зал. Хлороформ и прочее готово?

— Маска, хлороформ, капельник. Все готово. А кто председатель общества? — спросил я.

— Максим Семенович Субботин, — ответил Беликов. Профессор, академик. Большой любитель асептики, кстати. Ему пятьдесят шесть лет, он еще не старый, не из этих, которые все делают по старинке. Но человек он осторожный, открытой поддержки от него ждать не надо.

Беликов поднял палец.

— А теперь к делу. Все должно быть быстро и четко. Вы даете наркоз. Веденский комментирует и работает с трубкой. Когда собака задышит, уходите обратно. Понятно?

— Понятно.

Он помедлил секунду.

— Дмитриев, если что-то пойдет не так с наркозом…

— Не пойдет, — сказал я. — Дозировку мы ведь рассчитывали вместе!

Беликов как-то непонятно сморщил лоб и вышел.

Я вытащил латунную трубку. Воздуховод блестел в газовом свете. Гладкий, аккуратно загнутый, с широким фланцем. Хорошая работа. Ровные отлично обработанные края, никаких заусенцев.

Я повертел трубку в руках. Все в порядке. Положил рядом фланелевую маску и склянку с хлороформом. Проверил, плотно ли закрыта пробка. Закрыта.

А вот и наше время подошло.

Председатель общества позвонил в колокольчик. Гул голосов в амфитеатре постепенно стих, остался лишь скрип деревянных скамей да чуть-чуть шумели студенты на верхних рядах.

Веденский поднялся, одернул сюртук и прошел к кафедре. Выглядел он напряженным. Разложив на наклонной столешнице листы, он оглядел ряды слушателей (а их тут не одна сотня человек), и начал:

- О радикальном методе восстановления дыхательной функции при глубоких асфиксиях и хлороформном синкопе.

Потом вздохнул, как перед прыжком.

— Глубокоуважаемый господин председатель! Милостивые государи, достопочтенные коллеги!Честь имею доложить вам о результатах наблюдений, кои заставляют нас в корне пересмотреть устоявшиеся догмы реаниматологии. Всем нам, господа, ежедневно приходится сталкиваться со случаями так называемой мнимой смерти. Будь то извлеченный из воды утопленник, удавленник, фабричный рабочий, пострадавший от удара электрического тока, или же больной, давший остановку дыхания на операционном столе от передозировки хлороформа. Как мы поступаем ныне? Практика предписывает нам немедленно применять методы Сильвестра, Шюллера или Говарда. Мы ритмично запрокидываем руки пациента за голову, сдавливаем ему грудную клетку, пытаясь механически сымитировать дыхательную экскурсию ребер. Но будем честны перед собой, коллеги: скольких пациентов эти пассы руками реально вернули с того света? Практика свидетельствует, что вентиляция легких при таких манипуляциях ничтожно мала и едва превышает объем мертвого пространства бронхов.

Тут в партере началось движение. Недовольное какое-то. Причем очень.

Веденский продолжал:

— Главная же беда заключается в анатомии. У пациента в бессознательном состоянии происходит фатальное западание корня языка, который наглухо перекрывает вход в гортань. И сколько бы вы ни качали руки несчастного по методу Сильвестра, вы лишь гоняете воздух в запертом горле.

— Позвольте! — в третьем ряду тучный пожилой мужчина, наверняка какой-нибудь профессор, поднялся с места. — Вы осмеливаетесь называть метод Шюллера и Сильвестра бессмысленными пассами⁈

Зал зашумел. С галерки кто-то свистнул. Веденский молчал, опершись руками о края кафедры.

— Извольте дождаться прений, — громко произнес председатель.

Профессор тяжело опустился на скамью, тем не менее по-прежнему тихонько возмущаясь.

Веденский продолжил говорить.

— Ввиду сей механической преграды, в нашей больнице был с успехом применен принципиально иной, физиологически совершенный метод. Суть его заключается в прямом нагнетании выдыхаемого спасателем воздуха непосредственно в дыхательное горло пострадавшего. Для того чтобы дыхательные пути оставались открытыми, необходима строгая триада действий: Во-первых, максимальное запрокидывание головы пациента назад. Во-вторых, выдвижение нижней челюсти вперед так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних. И в-третьих, плотное зажатие носовых ходов. Только в таком положении корень языка отрывается от задней стенки глотки, открывая прямой путь к легким. Спасатель плотно прижимается своими губами к губам пациента и производит форсированный выдох. Грудная клетка больного при этом зримо вздымается, получая объем воздуха, недостижимый ни при каких манипуляциях руками.

По залу пронесся гул.

— Что? Вы это серьезно?

Веденский отпил воды из стакана.

— Предвижу ваши справедливые возражения, милостивые государи. Прямой контакт губами с умирающим, зачастую исторгающим слизь и рвотные массы, не только эстетически отвратителен, но и несет в себе угрозу передачи инфекционных миазм. Кроме того, судорожно сжатые челюсти больного (тризм) часто не позволяют эффективно произвести вдувание. Для обхода сих препятствий нами был сконструирован особый инструментарий. Это полая трубка, изогнутая в виде латинской буквы «S», снабженная посередине щитком. Один конец трубки вводится по кривизне нёба за корень языка, не давая ему западать. Щиток герметично прилегает к губам пациента, а во второй конец спасатель свободно вдувает воздух, совершенно не касаясь лица больного.

Снова раздались голоса.

— Смею добавить, что нами было изготовлено и испытано несколько вариантов подобных воздуховодов. Для повседневной клинической практики наилучшим образом подходят упругие трубки из плотного каучука, не травмирующие слизистую оболочку. Однако же для сегодняшней демонстрации на животном, учитывая крепость собачьих челюстей и риск перекусывания инструмента в стадии двигательного возбуждения, по нашему заказу была специально выточена трубка из металла. А теперь, милостивые государи, дабы не испытывать ваше терпение одной лишь сухой теорией, позвольте подтвердить наши выводы экспериментом in vivo. Мы намерены ввести животное в состояние глубокого хлороформного синкопа с полной остановкой дыхания и продемонстрировать вам действенность нашего метода на практике. Прошу внести собаку!

А вот теперь в амфитеатре поднялся настоящий гвалт.

— Собаку⁈ Прямо сюда⁈ Это какой-то балаган!

— У нас академическое общество, а не анатомический театр!

Веденский, тем не менее, повернулся к дверям препараторской и произнес еще раз громко и отчетливо — так, чтобы дошло до последнего ряда:

— Прошу внести собаку!

Вскочил крупный старик в генеральском мундире с медицинскими петлицами. Он ударил тростью и рявкнул:

— Что за балаган⁈ Это Хирургическое общество или бродячий цирк⁈

Его голос утонул в шуме. Со всех сторон неслось одно и то же, перебивая друг друга: «Мы хирурги, а не вивисекторы!», «Позор!», «Господин председатель, остановите!». Из третьего ряда поднялся лысоватый профессор с пенсне на цепочке и начал демонстративно пробираться к выходу. Двое коллег последовали за ним, но у дверей замешкались, обернулись и остались стоять в проходе.

Председатель общества схватил настольный колокольчик и принялся трясти им. Но звон тонул в общем гвалте. Он что-то кричал про регламент и порядок. Никто не слушал. Кто-то из задних рядов присвистнул. Студенческая галерка, обрадованная развлечению, тоже засвистела и закричала.

Беликов в первом ряду сидел неподвижно. Руки на коленях, лицо каменное. Сфинкс, честное слово. Он глядел на дверь прозекторской.

Пока Веденский читал доклад, мы готовились, и теперь тяжелые створки препараторской распахнулись. Прохор вошел первым, придерживая дверь плечом. Следом я, одетый в халат, вез каталку. К ней кожаными ремнями была привязана наша дворняга. Рыжик дрожал мелкой дрожью, скулил и выворачивал голову, пытаясь вырваться. Ремни врезались в шерсть. Под электрическим светом аудитории пес зажмурился и задергался сильнее.

Амфитеатр притих. Не смолк окончательно, но стал все-таки тише. Глаза уставились на стол с собакой. Шум превратился в ропот. Кто-то из второго ряда привстал, вытягивая шею. Старик с тростью шумно сел обратно, но продолжал качать головой.

Прохор отступил к стене и замер. На лбу у него блестел пот. Губы беззвучно шевелились. Молился он, что ли.

Оставив каталку по центру, перед кафедрой, я развернулся к Веденскому и подал ему сложенный белоснежный халат. Это было частью задуманного нами спектакля. Борис стоял бледный, с пятнами румянца на скулах. Он посмотрел на халат, потом на зал. Взял его и надел поверх дорогого сюртука, не торопясь, застегнул все пуговицы. Расправил отвороты. Было нелегко имитировать спокойствие, но он справился.

Это простое движение подействовало на аудиторию лучше любой реплики. Несколько человек, приподнявшихся с мест, сели обратно. Веденский из нервного молодого докладчика превратился в хирурга, готового к работе.

Но все-таки раздался хриплый голос:

— Бросьте ваш цирк, молодой человек. Прикажите увезти животное, пока вас не лишили слова.

Веденский не ответил. Он подошел к каталке и встал у изголовья. Я увидел в зале Кулагина — от волнения он высунулся в проход между рядами.

Собака заскулила громче. Один из ремней был затянут неплотно, и Рыжик задергал передней лапой. Я перехватил лапу, затянул ремень на одну дырку и положил ладонь псу на грудь. Сердце колотилось под ребрами как бешеное. Частота была запредельная, удар за ударом.

Я ушел «за кулисы» и принес металлический поднос, на котором лежала маска Эсмарха, натянутая на проволочный каркас, флакон хлороформа, латунная S-образная трубка и языкодержатель Мюзо с зазубренными щипцами, тускло и зловеще поблескивающий в электрическом свете.

Веденский повернулся к залу.

— Сейчас мы погрузим животное в глубокий хлороформный наркоз, — сказал он. Голос у него вначале дрогнул на первом слове, но дальше выровнялся. — Намеренно до стадии паралича дыхательного центра. Когда собака перестанет дышать, вы увидите, что общепринятые методы реанимации окажутся бесполезны. Затем я продемонстрирую наш метод.

— Убийство! — выкрикнул кто-то.

— Позвольте мне продолжить, — ответил Веденский, не повышая голоса. Он кивнул мне.

Наступила моя часть работы. Как и было условлено — безымянный ассистент при докладчике.

Маску Эсмарха я наложил Рыжику на морду так, чтобы она накрыла нос и пасть целиком. Закрепил тесемками за ушами. Пес дернулся, но ремни держали крепко. Откупорив темный флакон, я начал капать хлороформ. Мерно, через равные промежутки. Капля, пауза, капля.

Сладковатый тяжелый запах поплыл по ближним рядам.

Веденский комментировал, глядя в зал:

— Стадия возбуждения. Обратите внимание на хаотичные движения конечностей и расширение зрачков.

Рыжик действительно задергался. Лапы заходили ходуном, натягивая ремни. Глаза заблестели мокро. Из пасти потекла слюна, пропитывая маску. Скулеж перешел в хрип, а потом оборвался. Мышцы напряглись до каменной твердости. На мгновение пес выгнулся дугой, вздернув голову, и тут же обмяк. Вся дрожь прекратилась разом, будто из тела вынули пружину.

— Стадия хирургического наркоза, — объявил Веденский. — Полная миорелаксация. Рефлексы угнетены.

Я продолжал капать хлороформ. Нужно перейти черту. Еще три капли… Еще две… Живот собаки, который до этого мерно поднимался и опускался, вдруг замер. Ребра втянулись. Движение грудной клетки прекратилось. Тишина повисла над столом. Несколько секунд ничего не происходило.

Я отложил флакон и убрал маску. Пасть Рыжика была приоткрыта. Десны и язык прямо на глазах теряли цвет, из розовых становясь серыми, потом синюшными. Глаза полузакрыты, зрачки расплылись на всю радужку. Нижняя челюсть отвисла. Язык сполз назад, к глотке.

По залу прошел шорох. Кто-то из первых рядов привстал, вытягивая шею. Амфитеатр, еще минуту назад кипевший возмущением, замолчал. Все смотрели на неподвижное тело на столе. Собака не дышала.

— Дыхание остановилось вследствие передозировки хлороформа и западения корня языка. Если не вмешаться, через три-четыре минуты наступит смерть от асфиксии.

Раздался голос:

— Делайте же что-нибудь! Вы просто убиваете животное!

Несколько голосов поддержали. Кто-то крикнул: «Языкодержатель!» Кто-то из студентов заявил: «Трахеотомию ему делайте!» Один из старичков в переднем ряду нетерпеливо застучал тростью по полу.

Я пододвинул к Веденскому поднос. Языкодержатель Мюзо лязгнул о металл. Грубые зазубренные щипцы, созданные для того, чтобы захватить скользкий западающий язык и вытянуть его наружу. Стандартный инструмент. Единственный способ, которому учили всех хирургов в империи.

Веденский взглянул на щипцы. Взял поднос обеими руками. И демонстративно отодвинул его на край стола, подальше от себя. В зале замерли.

— Что он делает? — сказал кто-то, не понижая голоса. — Он же убьет собаку.

Веденский встал у изголовья стола, наклонился над мордой Рыжика и положил ладони по бокам нижней челюсти. Пальцы легли на углы, туда, где кость делает поворот к уху.

— Первый элемент тройного приема, — сказал он в зал. — Выдвижение нижней челюсти вперед и вверх.

Он с усилием сдвинул челюсть собаки. Нижние зубы вышли вперед за линию верхних. Голова запрокинулась назад. Пасть раскрылась шире.

— Второй элемент. Переразгибание головы в атлантозатылочном суставе.

Свободной рукой он надавил на лоб собаки, фиксируя запрокинутое положение. Пасть теперь была раскрыта полностью. Язык сместился вперед, открывая вход в глотку. Веденский выпрямился и обвел взглядом ряды.

— Воздухоносные пути открыты. Язык не западает. Без щипцов, без языкодержателей, без повреждения слизистой. Однако…

Он замолчал. Грудная клетка собаки оставалась неподвижной.

— Однако пациент не дышит. Тройной прием восстановил проходимость дыхательных путей, но хлороформ полностью угнетает дыхательный центр. Самостоятельное дыхание не возобновляется. Метод Сильвестра в этой ситуации…

— Метод Сильвестра совершенно достаточен! — рявкнул генерал с тростью, тот самый, что вскочил первым. — Ритмичное разведение рук создает отрицательное давление в грудной клетке!

— С глубоким уважением, профессор, — ответил Веденский, — отрицательное давление, создаваемое этим способом, очень незначительно. Этого может хватить для поддержания минимальной вентиляции у пациента с сохраненным мышечным тонусом. При полной миорелаксации, которую мы наблюдаем при глубоком наркозе, коме, утоплении и тяжелой черепно-мозговой травме, этот объем не обеспечивает газообмен. Пациент умрет.

Он говорил хорошо. Лучше, чем на репетиции. Страх, видимо, прочистил ему голову. С некоторыми людьми такое бывает. Генерал открыл рот для ответа, но Веденский уже повернулся ко мне и протянул руку:

— Трубку.

Латунная S-образная трубка лежала на подносе рядом с отвергнутыми щипцами. Я подал ее Веденскому.

— Ротоглоточный воздуховод собственной конструкции, — объявил Веденский, подняв трубку так, чтобы ее видели с задних рядов. — Изогнутая трубка с фланцем вводится за корень языка и обеспечивает герметичный канал к глотке. Через нее спасатель нагнетает воздух непосредственно в легкие пациента. Без контакта губ с губами. Без риска инфицирования.

Он наклонился над Рыжиком. Левой рукой раскрыл пасть шире, прижав верхнюю челюсть. Правой ввел трубку за корень языка, проталкивая мягко, но уверенно, пока роговой фланец не уперся в передние зубы, закрыв пасть снаружи. Трубка встала плотно.

Зал замер. Даже те, кто минуту назад кричал про цирк и балаган, теперь молчали, наклонившись вперед.

Веденский зажал ноздри собаки левой рукой. Плотно прижался губами к внешнему отверстию трубки. И с силой выдохнул.

Грудная клетка Рыжика поднялась. Высоко, неестественно высоко, ребра разошлись, бока раздулись. Кто-то из первого ряда непроизвольно подался вперед. Светлая короткая шерсть позволяла видеть каждое движение грудной стенки даже с галерки.

Веденский выдохнул второй раз. Грудь собаки снова вздулась и опала. Третий выдох. Сильный, форсированный. Щеки Веденского раздувались при каждом вдувании. В зале наступила тишина.

Четвертый выдох. Пятый. Ничего не происходило. Рыжик лежал мертво. Грудная клетка послушно раздувалась при каждом вдувании и тут же опадала. Никаких признаков самостоятельного дыхания.

Шестой. Седьмой. Веденский побагровел от напряжения. Пот потек у него по виску. Волосы прилипли ко лбу. Он не останавливался.

Из задних рядов донеслись смешки. Кто-то засмеялся уже громче. Генерал с тростью откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Выражение на его лице было понятно без слов.

Восьмой выдох. Раздался влажный, хлюпающий звук. Тело Рыжика дернулось. Не вздрогнуло, а именно дернулось, всей массой, разом, натянув ремни.

Веденский отпрянул от трубки. Собака судорожно захрипела. Задние лапы заходили ходуном, скребя по столу когтями. Веденский вынул трубку. Рыжик будто закашлялся. Из пасти плеснула слюна. Ребра дрогнули и сжались.

И тут он вдохнул. Сам. Жадно, хрипло, со свистом. Бока раздулись. Второй вдох. Третий. Дыхание пошло, рваное, неровное, но шло. Десны порозовели. Не мгновенно, но быстро, за несколько вдохов. Зрачки дрогнули, начали сужаться. Рыжик заскулил, тонко, жалобно, не понимая, где он и что с ним. Хвост стукнул по столу.

Веденский выпрямился. Утер рукавом халата пот со лба. Руки у него дрожали. Он сделал шаг назад от стола и оперся ладонью о кафедру.

Наступила мертвая тишина. Абсолютная. На мгновение мне показалось, что все четыреста человек разом перестали дышать, как Рыжик минуту назад.

Я поднял трубку с края стола и положил ее на поднос. Латунь звякнула о металл. Этот звук расколол тишину.

Первым хлопнул кто-то на галерке. Одиночный хлопок, резкий, как выстрел. За ним второй. Третий. И вдруг галерка обрушилась аплодисментами. Студенты вскочили на ноги, загремели каблуками по деревянному полу, засвистели. Кто-то выкрикнул «Браво!», кто-то замолотил ладонями по деревянным перилам ограждения.

Из средних рядов поднялся широкоплечий человек с загорелым лицом и коротко стриженной бородой. Военный хирург, судя по выправке и манере держать спину. Он громко, так, что было слышно сквозь шум, крикнул:

— Браво! Я двадцать лет вожусь с утопленниками на Балтийском флоте. Метод Сильвестра никогда не работал как должно. Это первое, что имеет смысл!

Рядом с ним встал другой, в поношенном сюртуке земского врача, с обветренным лицом человека, привыкшего к разъездам:

— Сколько стоит эта трубка? Ее можно заказать?

Половина зала аплодировала. А другая половина, скажем так, нет. Генерал с тростью багровел. Он стучал тростью по полу и кричал что-то о шарлатанах и мальчишках, которые лезут поучать маститых профессоров. Лысоватый с пенсне, тот, что уходил из зала и вернулся, стоял в проходе и яростно жестикулировал, перегородив дорогу.

— Анатомическое строение глотки собаки и человека не идентичны! — кричал он, тряся пенсне. — Вы доказали ровно ничего! Попробуйте повторить это на трупе, а потом будете хвастать!

Если на твоем трупе, то с удовольствием, подумал я. Только давай, не затягивай. Прямо сейчас.

Из второго ряда поднялся плотный коренастый хирург с окладистой бородой:

— Позвольте! Вдувание чужого, уже использованного воздуха в легкие пациента? Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе ничтожно! Вы предлагаете дышать за человека углекислотой!

Веденский ответил:

— Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе составляет шестнадцать процентов. В атмосферном, двадцать один. Разница существенна, но шестнадцать процентов достаточно для поддержания жизни.

— А инфекция⁈ — сказал кто-то. — Вы предлагаете врачу контактировать ртом с больным сифилисом? Туберкулезным? Дифтерийным?

— Для этого и существует трубка, — ответил Веденский, показывая на поднос. — Фланец обеспечивает герметичность и полностью исключает контакт губ врача с тканями пациента. Трубка стерилизуется различными способами.

— А если трубки нет⁈ — не унимался тот же голос. — Ваш земский коллега в деревне, у которого ни аптеки, ни инструментария? Что тогда? Рот в рот, как дикарь?

— Если трубки нет, врач дышит напрямую, — ответил Веденский спокойно. — Спасение жизни пациента важнее брезгливости.

Последняя фраза вызвала новый взрыв. Половина зала зааплодировала, другая половина загудела от возмущения. Чей-то голос перекрыл остальные.

— Вы сумасшедший!

Гвалт нарастал. Часть зала спорила с другой. Задние ряды перекрикивались с передними. Двое профессоров, забыв про кафедру, сцепились в проходе, размахивая руками друг у друга перед носом. Один тыкал пальцем в сторону собаки, другой отмахивался так, будто отгонял муху. Третий пытался их разнять и сам увяз в споре.

Председатель вскочил на ноги и замолотил колокольчиком о стол.

— Тишина! Господа! Прошу соблюдать порядок прений! Желающие выступить записываются у секретаря! Господа!!

Никто не записывался. Все кричали с мест. Молодой врач в поношенном сюртуке перегнулся через спинку кресла и что-то быстро строчил в блокнот, поминутно поднимая глаза на стол с трубкой. Рядом два военных хирурга тихо, но оживленно обсуждали что-то, водя пальцами в воздухе, будто рисуя изгиб трубки. Один достал из кармана карандаш и прямо на полях программы заседания набрасывал рисунок.

Беликов поглаживал бороду. Лицо его не изменилось ни на йоту за все время демонстрации, но он был явно доволен. Половина дела сделана. Опыт состоялся. Собака жива.

Рыжик на столе дышал тяжело, часто, но ровно. Глаза открылись, мутные, бессмысленные. Пес попытался поднять голову и уронил ее обратно. Скулеж стал тише. Передняя лапа дернулась, царапнув ремень.

Мы с Прохором развернули каталку к дверям препараторской. Зал за нашими спинами ревел. Профессора рвали друг другу глотки, а колокольчик председателя захлебывался в этом шуме, как свисток в буре.

Прохор открыл дверь. Мы вкатили стол обратно в препараторскую и притворили ее за собой. Крики сразу стали глуше. Рыжик заскулил и дернул хвостом. Прохор нагнулся к нему и осторожно потрепал по голове.

— Ничего, брат, — пробормотал он. — Отмучился. Теперь все будет хорошо.

Рыжик лежал на боку и дышал. Неровно, с присвистом. Глаза мутные, полузакрытые, язык свесился набок. Лапы время от времени подергивались, как во сне. Хлороформ выходил из него медленно. Адскую дозу, конечно, я ему дал.

Прохор стоял у стены прозекторской, переминаясь с ноги на ногу.

— Вадим Александрович, а он точно оклемается?

— Точно, — сказал я. — Рефлексы в норме. Зрачки сужаются на свет. Через час встанет, через два будет вилять хвостом.

Прохор кивнул, но по лицу было видно, что верил он мне не до конца. Он присел на корточки и еще раз осторожно погладил Рыжика по голове. Пес дернул ухом.

— Вот ведь какой, — пробормотал Прохор. — Натерпелся, бедолага.

— Значит так, Прохор. Слушай внимательно. Сейчас заберешь его и повезешь обратно в больницу.

— Понял.

— Привяжешь во дворе на цепь, у дровяного сарая. Навес у нас уже есть, от дождя укроет. Настоящую будку потом сделаем. Думаю, Александр Павлович не будет возражать, если Рыжик станет нашим больничным псом. На довольствии, так сказать. Заслужил.

Прохор закивал.

— Это правильно. Пес хороший. Смирный.

— Подожди. Я напишу записку Лебедеву.

«Николай Сергеевич, доклад прошел успешно. Собака жива, состояние удовлетворительное. Прохор привезет ее в больницу. Прошу присмотреть. Если придет в себя окончательно, распорядитесь пожалуйста накормить его. Дмитриев».

Сложил записку, отдал Прохору.

Вдвоем мы переложили Рыжика в ящик, в котором принесли. Пес слабо заскулил, но не сопротивлялся. Вынесли, как и заносили — через черный ход и погрузили в повозку.

Я снял белый халат и протянул Прохору.

— Положи у себя. Завтра заберу.

— Сделаю.

Прохор забрался в повозку, пристроил ящик у себя в ногах. Лошадь неохотно зашагала по булыжнику. Повозка свернула за угол и исчезла.

Со двора голоса из зала заседаний слышались хорошо. Особенно крики и возгласы. Заседание продолжается, как говорил Остап Бендер.

Обойдя здание, я вошел через парадный вход. Швейцар мельком глянул на меня и отвернулся. Поднялся по лестнице. В коридоре второго этажа толпились группками люди в вицмундирах и сюртуках. Курили, размахивали руками, спорили. Дверь в зал была распахнута.

Я вошел. Никто не обратил на меня внимания. Публика разбилась на кучки, и каждая кучка шумела о своем. Ряды стульев кое-где сдвинулись,

Меня не узнали. Что ж, это было ожидаемо. Для публики существовал только Веденский, а не какой-то человек в халате, помогавший ему при демонстрации. Ну и Беликов. Ассистент — «он никто и звать его никак».

Беликова и Веденского обступили человек пятнадцать. Веденский стоял прямо, держался молодцом, хотя щеки у него горели, а на лбу блестел пот. Беликов был спокоен, как булыжник.

Грузный человек в пенсне, с холеными бакенбардами, почти кричал:

— Позвольте, но вы же понимаете, что один опыт на собаке ничего не доказывает! Один! Где серия? Где контрольная группа?

— Опытов было два, — ответил Беликов ровным голосом. — Первый на человеке. Пациент с черепно-мозговой травмой, полная обструкция дыхательных путей. Метод восстановил проходимость немедленно. Второй вы видели сами. Собака находилась в состоянии глубокого хлороформного синкопа и была реанимирована экспираторной вентиляцией.

— Двух случаев недостаточно! — в разговор вступил какой-то сухой старик. — Мы не можем рекомендовать метод на основании двух наблюдений. Это несерьезно.

— Совершенно согласен, что нужна серия, — кивнул Беликов. — Именно поэтому мы и пришли в Общество. Чтобы метод изучили, повторили, подтвердили.

Молодой военный врач в форменном кителе протиснулся вперед.

— Александр Павлович, позвольте вопрос. Допустим, метод работает. Но как вы представляете его применение в полевых условиях? Хирург должен приложить губы к трубке и дышать за раненого? Минуту? Пять? Двадцать?

— Столько, сколько потребуется, — сказал Веденский. — Пока не восстановится самостоятельное дыхание. Или пока не станет ясно, что восстановление невозможно.

— А если хирург один и вокруг двадцать раненых? Он будет дышать за одного, пока остальные умирают?

— Методу можно обучить любого фельдшера, — ответил Беликов. — И любого санитара. Даже солдат, в крайнем случае. Именно в этом его ценность. Он не требует ни оборудования, ни специальной подготовки. Только руки и трубка.

Кто-то из толпы бросил:

— А без трубки? Если трубки нет?

— Без трубки дышать рот в рот, — сказал Веденский. — Зажать нос, запрокинуть голову, вдувать воздух напрямую.

Поднялся ропот. Несколько человек одновременно опять заговорили о гигиене, о риске заражения туберкулезом, о недопустимости такого метода в приличной клинике. Веденский выждал паузу и произнес:

— Мертвому пациенту туберкулез уже не страшен.

Кто-то хмыкнул, кто-то возмутился. Человек с бакенбардами и в пенсне побагровел и отошел, качая головой. Несколько молодых врачей одобрительно кивнули.

В этот момент из-за стола президиума снова раздался металлический звон. Председатель общества звонил в колокольчик. Потом положил его и что есть силы ударил ладонью по столу.

— Господа! Господа, прошу тишины!

Гул стал стихать, хотя и не сразу. Кто-то все еще спорил вполголоса, кто-то продолжал выяснять отношения в дальнем углу. Председатель подождал, пока установится относительная тишина, и поднял лист бумаги.

— Господа, решением правления Хирургического общества Пирогова принято следующее постановление. Для проверки и научной оценки доложенного сегодня метода экспираторной реанимации создается комиссия в составе пяти членов.

Он откашлялся и начал зачитывать:

— Председатель комиссии: действительный статский советник, заслуженный профессор хирургии, доктор медицины Семен Аркадьевич Савельев.

По залу пронесся одобрительный шепот.

— Члены комиссии: статский советник, ординарный профессор госпитальной хирургической клиники Павел Николаевич Щеглов. Коллежский советник, экстраординарный профессор оперативной хирургии Виктор Карлович фон Зандер. Надворный советник, прозектор кафедры нормальной анатомии Михаил Федорович Тихвинский. Коллежский асессор, приват-доцент кафедры физиологии Алексей Дмитриевич Орлов.

Председатель положил лист и обвел зал взглядом.

— Комиссия обязуется представить заключение правлению Общества в течение месяца. Заседание объявляю закрытым.

Заседание может и закрылось, но зал опять загудел. Разговоры вспыхнули заново.

Я протолкался к Беликову. Тот стоял чуть в стороне от основной толпы.

— Александр Павлович, кто эти люди? В комиссии?

Беликов убрал платок в карман и задумался.

— Савельев, председатель, семидесяти с лишним лет. Авторитет огромный, но человек прошлого века. Консерватор до мозга костей.

— А остальные?

— Щеглов, ненамного моложе Савельева. Блестящий хирург, но с предубеждениями. Фон Зандер, под семьдесят ему, педант, любит порядок и не любит всего нового. Это, так сказать, уважаемые старички.

Он помолчал.

— Но есть Тихвинский, анатом. Вот этот должен нам поверить. Он прозектор, он каждый день работает с трупами и прекрасно знает механику западения языка. Человек порядочный. Если мы его убедим, он будет отстаивать нашу правоту.

— А пятый? Орлов?

— Орлов, физиолог. Он близок к Павлову, это вроде и хорошо, но возникает сложность. Павловская школа, понимаете ли, признает только большие серии. Десятки экспериментов, контрольные группы, статистический анализ. А у нас что? Два опыта. Один на человеке, один на собаке. Для них это пустое место.

— И что делать?

— Разбираться, — сказал Беликов. — Ставить новые опыты. Приглашать комиссию наблюдать. Могло быть значительно хуже, Вадим Александрович. Могли просто отклонить метод и отправить нас ни с чем. А так, комиссия создана, метод на рассмотрении. Главное, собака ожила. Это видели все. Этого уже не отменить.

К нам подошел Кулагин. Возбужден, глаза блестят.

— Александр Павлович, я пойду к своим, если позволите. Здесь много моих однокурсников по академии. Все говорят, что метод великолепный.

— Оставайтесь, Петр Андреевич, — кивнул Беликов. — Только не увлекайтесь пуншем, если предложат.

Кулагин улыбнулся и скрылся в толпе.

Беликов повернулся к Веденскому.

— Ну что, пора нам, Борис Михайлович. Потихоньку уходим, пока не затянули в новые дебаты. Ни с кем сильно ругаться сейчас не стоит. Нам теперь самое главное — комиссия.

Мы двинулись к выходу, но в дверях нас перехватили двое.

Первый, невысокий, крепко сбитый человек лет сорока с обветренным лицом и подстриженными рыжеватыми усами, в темном кителе морского образца, протянул руку Беликову.

— Позвольте представиться. Лекарь Морского ведомства, титулярный советник Дмитрий Васильевич Колчин

Второй был полной противоположностью. Высокий, сутулый, с длинным худым лицом и усталыми глазами. На нем был поношенный клетчатый пиджак.

— Земский врач Александр Ильич Самойлов, — представился он, пожимая руку. — Ковровский уезд, Владимирская губерния.

— Очень приятно, господа, — сказал Беликов. — Чем могу быть полезен?

— Александр Павлович, — заговорил Колчин, — мы видели демонстрацию. Это замечательный метод. На корабле, в бою, при ранениях, при утоплениях, я могу представить десятки ситуаций, когда этот прием сохранит жизнь.

Самойлов энергично закивал.

— Верно. Трубку можно носить с собой, не утянет.

Беликов чуть улыбнулся.

— Вот для этого мы и докладывали. Господа, позвольте вам предложить: давайте продолжим этот разговор где-нибудь за столом. Здесь не место для обстоятельного обсуждения.

Колчин оживился.

— С удовольствием. Знаю одно приличное место. Трактир Степанова на Нижегородской, извозчиком быстро. Недорого и кормят хорошо.

Мы вышли на улицу. Вечерело. Воздух был сырой и холодный, но после душного зала это было облегчением. Беликов поднял руку, подзывая извозчика. Подъехала пролетка.

— Нижегородская, трактир Степанова, — сказал Колчин кучеру.

Уселись впятером. Пролетка загрохотала по мостовой.

Трактир Степанова занимал первый этаж углового дома. Внутри было чисто, пахло щами и жареной рыбой. Публика была простая, но приличная: мелкие чиновники, несколько военных. Нам отвели стол в дальнем углу. Заказали водку, селянку и расстегаи.

Когда принесли первую рюмку, Колчин поднял ее и сказал:

— За собаку. Без шуток. За Рыжика.

Выпили.

Беликов вытер губы и кивнул в мою сторону.

— Господа, я хочу вам представить. Вадим Александрович Дмитриев. Соавтор метода.

Колчин и Самойлов посмотрели на меня с интересом.

Начались разговоры. О медицине, о жизни, обо все на свете. Потом опять вернулись к медицине.

— Бюрократия, — кривился Колчин. — Задавили все бумажки. Нет жизни от них!

Самойлов кивал, поддакивая.

— У нас то же. Никто, правда, над тобой особенно не стоит, как что ты делаешь, как лечишь, никто не знает, но отчитаться изволь. А пока напишешь, пока графы на листе заполнишь, проклянешь все на свете.

Он повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, а трубки у вас есть готовые? Нам бы хотя бы по одной. Чтоб потом сделать такие же самим. Только не собачьи, а человеческие, вы уж пожалуйста не перепутайте… И прием бы нам показать на человеке… Человек — он такой, на собаку похож, но не очень. А собака, как ни странно, так часто лучше человека!

Он засмеялся. Его глаза уже немного опьянели.

— Есть всякие трубки, — я засмеялся в ответ. — Но лучше приезжайте завтра к нам в лечебницу. Я покажу прием подробно, объясню все нюансы. На пальцах это трудно.

— Непременно, — кивнул Колчин. — В котором часу?

— Да как приедете. Тверская, дом двенадцать. Городская лечебница. Скажете, по какому вопросу.

Самойлов записал адрес на салфетке огрызком карандаша.

— Приеду, — сказал он. — Я здесь до конца недели, остановился у родственников на Васильевском.

Разговор потек дальше. Колчин рассказывал о службе на флоте.

— Утопление, — говорил он, крутя в пальцах рюмку, — в мирное время это наш главный бич. Вытаскиваем человека из воды, а он уже не дышит. И начинается эта бессмысленная карусель: руки вверх, руки вниз. А толку ноль.

Самойлов кивал.

— У меня мужики тонут каждое лето. На реке, на озерах. Косари падают от солнечного удара и лежат без дыхания. Я приезжаю через полчаса, а делать нечего. Если бы этому приему научить хотя бы деревенских фельдшеров, скольких бы спасли.

— Ну от солнечного удара метод не слишком спасет, — сказал я. — Там другое. Но в целом да, будет полезно.

— Вот именно, — сказал Беликов. — Метод прост. Его может освоить любой грамотный человек за четверть часа. В этом его сила. Не нужен аппарат, не нужна операционная. Только руки и понимание анатомии.

— Знаете, что меня больше всего поразило? — сказал Колчин. — Реакция зала. Эти профессора, они же увидели, как собака ожила. Своими глазами увидели. И все равно набросились. Почему?

— Потому что если метод признают, — пожал плечами Веденский, — значит, все предыдущие десятилетия они учили неправильно. Метод Сильвестра, метод Шюллера, все их учебники, лекции, диссертации, все это окажется ошибкой. А признать ошибку для профессора тяжелее, чем для любого другого человека.

— Борис Михайлович прав, — подтвердил Беликов. — И поэтому борьба будет долгой. Комиссия, это только начало.

— Кстати, — сказал Колчин Веденскому, — а вы просто молодец. Как вы держались на кафедре, это было великолепно.

Веденский немного покраснел. Он поставил рюмку и сказал, глядя в стол:

— Благодарю вас. Но я должен быть честен. Основная заслуга в разработке метода принадлежит Вадиму Александровичу. Он первый применил этот прием в больнице, он сконструировал трубку. Я лишь изложил его идеи перед Обществом.

— Вы не «лишь изложили», — возразил я. — Вы отстояли метод против целого зала. Это дорогого стоит.

— А почему вы тогда не выступили? — спросил Колчин.

— Есть некоторые проблемы организационного плана, — сказал я. — Да и выступать я не умею, надо признать. Теряюсь, забываю слова.

— Так бывает, — согласился Самойлов. — У меня тоже один знакомый не мог выступать. А потом все исправилось, и как! К бабке сводили, она ему страх вывела. Удивительное дело! Ненаучно, а работает!

— Внушение — штука такая, — подтвердил я. — Если человек верит в то, что поможет, полдела уже готово.

Беликов поднял руку.

— Господа, давайте не расслабляться. Первый раунд мы выиграли. Доклад состоялся, демонстрация удалась. Комиссия создана — это для нас плюс на самом деле. Но борьба только начинается. Нам нужно подготовить серию экспериментов для комиссии (вопрос только, как), написать подробное описание метода, изготовить партию трубок. И все это при том, что у нас маленькая лечебница, и надо не отрываться от основной работы.

Он обвел нас взглядом.

— Хватит праздновать. Завтра за работу.

Через полчаса мы расплатились и вышли на улицу. Стемнело. Фонарщик как раз зажигал газовый фонарь на углу, бледный желтый свет разлился по мостовой.

Колчин и Самойлов попрощались, пожали всем руки и ушли пешком.

Веденский повернулся ко мне. Глаза у него блестели.

— Вадим Александрович, — сказал он, — я вам чрезвычайно благодарен. Серьезно. Сегодня мое имя прозвучало перед Хирургическим обществом Пирогова. Я, молодой ординатор маленькой городской лечебницы. Это… я даже не знаю, как выразить.

— Все хорошо, — сказал я. — Вы отлично выступили. Не уверен, что я бы справился так же хорошо.

Это была не совсем правда, выйти бы я смог, а еще бы начал с юмором отвечать на вопросы (не уверен, что это бы понравилось все той же старой профессуре (не к ночи она будь помянута), однако молодежь слушала б меня с удовольствием. Но Веденский все-таки молодец. Собрал волю в кулак и выстоял.

Беликов поднял руку. К тротуару подъехал извозчик, старик в армяке с поднятым воротником.

— На Тверскую, на Суворовский, на Кирочную, — распорядился Беликов.

Мы забрались в пролетку. Беликова высадили первым, у лечебницы, он жил рядом. Беликов вылез, коротко кивнул нам и зашагал к воротам. Потом пролетка повезла меня на Суворовский.

Описание сцены оживления Рыжика и последующие события у некоторых вызывают недоверие. Могли ли почтенные профессора, убеленные сединами академики и дворяне вести себя так несдержанно: кричать с мест, стучать тростями и освистывать докладчиков?

Исторические документы, мемуары врачей и стенограммы заседаний того времени дают однозначный ответ: могли, да еще как.

Научные общества Российской империи рубежа веков (в том числе и наше Хирургическое общество) были не тихими читальными залами, а настоящими аренами, где кипели безумные страсти. Этому способствовало несколько исторических факторов.

1. Студенческая «галерка»

Заседания крупных научных обществ, как правило, были открытыми. Задние ряды амфитеатров (галерку) традиционно занимала публика помладше: вольнослушатели, студенты Военно-медицинской академии, фельдшеры и молодые земские врачи.

Студенчество в начале 20 века было средой невероятно горячей и политизированной. Молодежь не стеснялась выражать свои эмоции прямо во время докладов. Если выступающий казался им ретроградом или излишне консервативным, галерка могла начать шикать, шаркать ногами по деревянному полу или откровенно свистеть. И наоборот: если молодой новатор бросал вызов авторитетам, галерка взрывалась ревом восторга и овациями, перекрывая голоса возмущенных профессоров.

2. Профессорский темперамент и тяжелые трости

Старые академики, генералы от медицины и тайные советники отнюдь не отличались кротостью. В сословном обществе они чувствовали себя небожителями. Если с кафедры звучало то, что ломало их устоявшуюся картину мира или нарушало эстетику старой школы, они не ждали окончания доклада, чтобы задать вопрос.

Перебивать докладчика ледяными или издевательскими репликами («Вздор-с!», «Вы путаете физиологию с уличными фокусами!») было в порядке вещей. В знак крайнего возмущения пожилые врачи, многие из которых ходили с массивными тростями, начинали ритмично бить ими в пол амфитеатра, создавая жуткий грохот. Высшей же мерой академического презрения был демонстративный уход: группа профессоров посреди доклада с шумом отодвигала стулья, громко переговаривалась и покидала зал, хлопая тяжелыми дубовыми дверями (если кто-то знает, как хлопают тяжелые дубовые двери, напишите в комментариях).

3. Наэлектризованный дух 1904 года

Нельзя забывать и об историческом фоне. Осень 1904 года — это время тяжелых поражений в Русско-японской войне и преддверие Первой русской революции. Общество было наэлектризовано до предела. Люди привыкли спорить до хрипоты везде: в ресторанах, на улицах, в прессе. Этот градус напряжения неминуемо проникал и в науку. Медицинские съезды регулярно превращались в политические митинги.

4. Председательский колокольчик не от хорошей жизни

Именно из-за постоянной угрозы хаоса главным атрибутом председателя любого научного общества был тяжелый металлический колокольчик. Председатель использовал его не для вежливого привлечения внимания, а яростно тряс им, пытаясь перекрыть крики из зала, стук тростей и свист галерки, чтобы не дать научному спору перерасти в открытую перепалку. Получалось не всегда.

А теперь, чтобы не быть голословным, приведу несколько примеров.

1. Скандал вокруг зашивания сердца (1902–1903 годы)

В хирургии конца 19 века царил абсолютный, непререкаемый догмат великого немецкого хирурга Теодора Бильрота. Тот публично заявил: «Хирург, который попытается наложить шов на рану сердца, должен навсегда потерять уважение своих коллег». Сердце считалось «священным органом», трогать его — значило убить пациента.

Когда молодые русские врачи (в частности, Иван Греков) в начале 1900-х начали зашивать ножевые ранения сердца, старая профессура в Хирургическом обществе Пирогова буквально лезла на стену. Молодых новаторов обвиняли в шарлатанстве, в «преступном бравировании», в том, что они режут живых людей ради собственной славы, нарушая заветы богов от хирургии.

2. Война из-за аппендицита

На рубеже веков (1890-е — 1900-е) в Обществе шла настоящая гражданская война по поводу аппендицита (тогда его чаще называли перитифлитом).

Старая школа лечила воспаление слепой кишки консервативно: прикладывали лед к животу, давали опиум, чтобы снять боль, и ставили пиявки. Пациенты массово умирали от перитонита, но это считалось «волей Божьей».

Когда передовые врачи начали требовать немедленно резать живот и удалять отросток при первых симптомах, старики приходили в ярость. С трибуны Хирургического общества Пирогова неслись обвинения в «хирургическом зуде» (так они презрительно называли желание молодых резать всё подряд). Старые академики кричали, что хирурги просто хотят заработать на модной операции, калеча здоровых людей.

3. Председатель Субботин и асептика

А напоследок самое интересное. Председатель Хирургического Общества Максим Субботин был одним из пионеров асептики в России. В конце 1880-х он начал доказывать, что инструменты не нужно заливать ядовитой карболкой и сулемой, а достаточно стерилизовать их высокой температурой (кипячением).

Если кто-то думает, что его сразу послушали, то он ошибается. Субботина поначалу поднимали на смех. Убеленные сединами профессора, привыкшие, что операционная должна пахнуть фенолом до рези в глазах, стучали тростями и кричали: «Вода не может убить микроб! Вы вернете нас в Средневековье! Без карболки начнется гангрена!».

Вот!

…Рыжик сидел на привязи в саду, подвернув под себя хвост, но при виде меня вскочил, закрутился, ткнулся мокрым носом в ладонь. Вчера его чуть не убили на глазах у сотен человек, а сегодня он вилял хвостом и подставлял брюхо. Видно, он был из тех собак, что не умеют обижаться.

Лебедев, оставшийся на дежурстве, пока мы воевали с петербургской профессурой, принял Рыжика, как родного. Пес был сыт и доволен. На шее у него болтался обрезок бечевки с деревянной биркой. Я наклонился и прочитал: «Рыжик. Казённый». Чувство юмора у Лебедева присутствовало. Слесарь уже начал мастерить ему будку — на земле лежали приготовленные доски.

Утренний обход прошел без происшествий. Измерение температуры, перевязки. Грузчик с абсцессом бедра, которому я вскрывал нарыв пару дней назад, шел на поправку. Рана очистилась, грануляции розовые, без признаков нагноения. Фельдшер сделал перевязку, я посмотрел — нормально.

На девять часов была назначена операция. Накануне поступил извозчик лет сорока с вросшим ногтем на большом пальце правой ноги. Палец распух до размера сливы, кожа вокруг ногтевого валика побагровела, из-под края сочился гной. Онихокриптоз, осложненный паронихией. Запущенный случай: ноготь врос с обеих сторон, и боковые валики превратились в сплошную воспаленную массу.

Пациента усадили на стул, ногу уложили на табурет, накрытый клеенкой. Наложил тугой резиновый жгут на основание пальца. Обезболивание по Оберсту: два укола двухпроцентного раствора кокаина по обе стороны от сухожилия разгибателя. Жгут не только обескровит поле, но и не даст токсичному алкалоиду уйти в системный кровоток. Через три минуты палец онемел и побелел.

Скальпелем продольно отсек вросший край ногтевой пластины — от свободного края до самого матрикса. Зажимом Кохера захватил отсеченную полоску и вывернул ее одним уверенным движением. Под ней обнаружился карман гноя. Острой ложечкой Фолькмана я вычистил его и тщательно выскоблил обнажившийся краевой участок матрикса, чтобы уничтожить зону роста и исключить рецидив. Грануляции на боковом валике были рыхлые, кровоточивые. Прижег их палочкой ляписа. Со второй стороной поступил точно так же, сохранив здоровую центральную часть ногтя.

Кулагин ассистировал молча. Извозчик сидел бледный, вцепившись обеими руками в сиденье стула.

Промыл рану перекисью водорода, снял жгут. Наложил тугую повязку с йодоформной марлей и отпустил пациента с наказом не наступать на ногу два дня и явиться на перевязку послезавтра.

— Чисто работаете, — сказал Кулагин.

Похвалил. Приятно, что тут говорить.

После операции я зашел к Беликову. Старший врач сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и при моем появлении снял очки.

— Садитесь, Вадим Александрович. Ну, что скажете?

— О чем именно, Александр Павлович?

— О вчерашнем, разумеется. Вы ведь довольны?

Довольным было слишком слабое слово. Вчера на моих глазах умершая собака начала дышать, зал Хирургического общества хоть и раскололся во мнениях, но часть его стала на нашу сторону. Метод работал.

— Доволен, — ответил я. — Хотя комиссия…

— Комиссия будет заседать, — Беликов махнул рукой. — Пусть заседает. Главное сделано. Метод показан публично, при свидетелях. Его уже нельзя замолчать. Хотя многие хотят именно этого.

Он надел очки и вернулся к бумагам, давая понять, что аудиенция окончена. На пороге я столкнулся с письмоводителем.

— Там двое. Военный и штатский. Ждут в приемном покое. Веденский уже пошел к ним.

— Это Колчин и Самойлов, — произнес Беликов, поднимаясь из-за стола. Обещали явиться утром, и пришли. Причем одновременно.

Да, это именно они. Веденский уже был с ними, что-то уже объяснял. Мы подошли, поздоровались.

— Приехали посмотреть ваше чудо поближе, — сказал Колчин.

— Ничего сверхъестественного! — махнул рукой я. — Просто новый метод. Пойдемте, все покажем.

Мы с Веденским повели их в ординаторскую. В перевязочную идти не стоит, лишние микробы там не нужны, все не стерильные. Кроме лавки нам, по большому счету, ничего не нужно.

В качестве подопытного пришлось выступить молодому фельдшеру Андрею Климову. Я хотел пошутить, что сейчас начнем капать хлороформ, как вчера, но не стал. Некоторые могут не оценить.

Климов взял пример с Рыжика (хотя на заседании он не присутствовал) и мужественно лег на лавку. Я скрутил полотенце валиком. Веденский предложил объяснять мне, я пожал плечами и согласился.

— Смотрите. Пациент без сознания, допустим, после удара, утопления, отравления хлороформом, неважно. Дыхание прекратилось. Первое, что происходит при потере сознания, это расслабление мышц. Язык западает назад и перекрывает вход в гортань. Все методы Сильвестра, Шюллера и прочих, которым нас учили, бесполезны, потому что воздух просто не проходит мимо запавшего языка.

Гости дружно закивали.

— Первое, — продолжил я. — Запрокидываем голову назад. Одна рука на лоб, другая под шею. Так мы натягиваем ткани передней поверхности шеи и частично приподнимаем корень языка.

Климов был почему-то весьма напряжен. Наверное, не был до конца уверен в том, что хлороформ не появится. Гости достали записные книжки и карандаши.

— Второе. Выдвигаем нижнюю челюсть вперед и вверх. Пальцы за углы нижней челюсти, вот сюда, и тянем на себя. Это механически оттягивает язык от задней стенки глотки.

Показал движение. Климов дернулся.

— Не двигайтесь, пожалуйста, чтобы нам не пришлось прибегнуть к хлороформу.

Все, включая Кулагина и исключая Климова, заулыбались.

— Третье. Зажимаем нос. Делаем глубокий вдох, плотно прижимаем свои губы к губам пациента и с силой вдуваем воздух. Грудная клетка должна подняться. Потом отпускаем и даем воздуху выйти пассивно. Шестнадцать процентов кислорода в выдыхаемом воздухе, этого достаточно для поддержания жизни. Это если без трубки.

Прижиматься губами к Климову я все-таки не стал. Это было уже лишним, и так все понятно.

— Теперь вы, — сказал я Колчину. — Попробуйте. Только без вдувания, просто положение рук.

Штабс-капитан снял мундир, закатал рукава и подошел к кушетке. Руки у него были явно очень сильные, но челюсть нашему подопытному фельдшеру он все-таки не свернул и быстро нашел правильное положение пальцев на челюсти.

— Так?

— Чуть выше. За углы, за углы. Почувствуйте кость. Вот. Теперь тяните вперед, к себе.

Климов лежал терпеливо, как манекен.

Самойлов был следующим. Земский врач был менее ловок, но упрямее. Повторил прием шесть раз подряд, пока не добился автоматизма. Интересно, будет ли болеть у Климова завтра челюсть. Ну, это же ради науки.

— А если трубка есть? — спросил Самойлов, выпрямляясь.

— Трубка упрощает дело. Вставляете ее за корень языка, щиток прижимаете к губам пациента и вдуваете воздух через наружный конец. Не нужно запрокидывать голову и выдвигать челюсть, трубка сама удерживает язык.

— Где бы нам взять такую трубку? — Колчин и Самойлов намекающе посмотрели на нас.

Принесли трубку. Обе врача по очереди повертели ее в руках.

— Конструкция простая, — заметил Самойлов. — Но в Тверской губернии такой нет и не купишь.

— Купить нигде нельзя, — согласился я. — Их пока не производят. Но изготовить можно за полчаса, если есть резиновая трубка подходящего диаметра и что-нибудь для щитка.

Колчин переглянулся с Самойловым.

— А нельзя ли…

Колчин развел руками.

— Можно, — сказал Беликов. — Но придется немного подождать. Вадим Александрович, попросите, пожалуйста, Тимофея. Пусть сходит в магазин и сделает две штуки. Вот деньги.

— Да, конечно.

…Слесарь тем временем работал над будкой для нашего Рыжика. Придется отвлечься, не страшно.

— Тимофей, нужны две дыхательные трубки. Такие же, как ты делал для собаки, только по человеческой мерке. Материалы купишь в аптекарском магазине на углу Таврической. Вот деньги.

Я протянул ему рубль, который получил от Беликова, и сделанную мной трубку. В принципе, он ее уже видел, но пусть еще посмотрит.

— Такую же резину брать?

— Да, все точь-в-точь такое.

— Понял. Скоро будут.

Он ушел и вернулся через пятнадцать минут с бумажным свертком. Выложил на верстак две мотка резиновой трубки и два кружка полированного рога. Сдачу честно положил рядом.

Работал он быстро. Нагрел резину над спиртовкой, придал ей S-образный изгиб, дождался, пока остынет и зафиксирует форму. Просверлил в роговых кружках отверстия точно по диаметру трубки, насадил их по центру, закрепил клеем. Края фланцев обточил напильником, чтобы не было острых граней. Каждую трубку проверил, продув через нее воздух.

Скоро две трубки лежали на верстаке, одинаковые, аккуратные, с гладкими щитками и ровным изгибом. Без, разумеется, латунных наконечников. Плотная резина справится сама.

Я вернулся в ординаторскую, где Колчин и Самойлов пили чай.

— Вот. По одной каждому.

Колчин взял свою, повертел.

— Главное, чтоб пациент был без сознания. А то рвотный рефлекс сработает.

Штабс-капитан посмотрел на меня с благодарностью.

— Вадим Александрович, я завтра возвращаюсь в Кронштадт. На корабле у меня шестьсот человек команды. Если эта штука спасет хотя бы одного матроса, я ваш должник.

Самойлов ничего не сказал. Он аккуратно завернул трубку в носовой платок, убрал в саквояж и застегнул замок. Потом молча пожал мне руку.

После их ухода я вернулся к работе. Перевязки, осмотры, назначения. Рутина, к которой я начинал привыкать.

Затем привезли извозчика с рассеченным лбом. Лошадь понесла, пролетка зацепила фонарный столб, и его выбросило на мостовую. Рана оказалась неглубокой, кость цела. Я почти ничего и не делал. Кулагин промыл перекисью, наложил четыре шва, и мужика отправили домой с перевязанной головой и наставлением явиться через три дня. Обычное дело. Даже сотрясение вроде не получил, по рассказу сознание не терял, и никаких симптомов. Крепкий лоб. Мужик больше переживал не за него, а за ремонт пролетки, который «обойдется в копеечку». Пролетке по прочности до его лба было очень далеко.

Потом я отправился в ординаторскую снова выпить чаю. Чайник на столе уже остыл. Только я потянулся за спичками, чтобы разжечь спиртовку, дверь распахнулась, и в комнату вошел Лебедев.

Он держал в руке газету, сложенную вчетверо. Лицо у него было недовольное, причем недовольное очень.

— Вот, — сказал Лебедев, бросив газету на стол рядом с чайником. — Полюбуйтесь.

Газета была свежая, сегодняшняя. «Петербургский листок». Самая тиражная, вездесущая и скандальная ежедневная газета столицы. Ее читали все: от извозчиков и лавочников до чиновников и даже самих профессоров (которые, конечно, скрывали это и презрительно называли ее «бульварщиной»). «Листок» славился тем, что хлестко и цинично высмеивал интеллигенцию, обожал смаковать городские происшествия и никогда не стеснялся в выражениях, балансируя на грани фола (или даже с удовольствием за нее падая).

Душа моя начала предчувствовать что-то очень неладное.

Лебедев ткнул пальцем в третью полосу.

— Смотрите.

Предчувствия меня не обманули. На третьей полосе, в разделе городской хроники, красовался фельетон, набранный характерным мелким шрифтом «Листка». Подпись стояла внизу, под жирной чертой: «Аргус».

«Аргус», возможно, побывал на вчерашнем заседании Хирургического общества. Или, что вернее, кто-то из побывавших пересказал ему подробности.

' СОБАЧЬИ НЕЖНОСТИ В ХРАМЕ НАУКИ, или Лобызания через медную дудку

Вчера в почтенных стенах Хирургического общества Пирогова, где петербургская публика привыкла внимать седовласым светилам медицины, давали форменный балаган. Студенческая галерка ревела, почтенные профессора хватались за валерьянку и трости, а председатель едва не разбил колокольчик.

Что же случилось? А то, что молодой лекарь Тверской больницы, некий господин В., решил, видимо, что столичная хирургия изрядно заскучала. Посему он приволок на научное заседание… обыкновенную рыжую шавку.

Извольте видеть, тверские эскулапы измыслили новый способ возвращать покойников с того света. Для сего животное сперва безжалостно уморили хлороформом до полного бездыхания, приведя в ужас добрую половину зала. А затем началось такое, от чего покраснели бы и завсегдатаи портовых трактиров.

Вместо проверенных, предписанных наукой средств, коими пользуется весь цивилизованный мир, наш юный новатор всунул псу в пасть какую-то медную дудку. А далее — о, стыд! — принялся самозабвенно, с натугой дуть в нее, передавая псине дыхание собственных легких и прижимаясь лицом к собачьей морде!

Седые академики, разумеется, вознегодовали и в праведном гневе покинули бы зал, кабы не были прикованы к креслам изумлением. Подумать только: столичным врачам, людям благородного звания, предлагается вступать в этакое сомнительное сношение с пациентами!

Одно дело — вдувать свой дух в бессловесную тварь на потеху публике. Но представь себе, читатель, что на столе окажется извозчик, упившийся до беспамятства, или бродяга с Сенной площади, изъеденный чахоткой, сифилисом и дурными болезнями? Прикажете благородному доктору прикладываться губами к этой заразе через кусок латуни, уподобляясь дикарю?

Говорят, у заносчивого господина В. есть высокое покровительство в лице старшего врача больницы, статского советника Б., который сей ветеринарный цирк всячески поощряет и даже вывел на сцену некоего безымянного мастерового (скорее всего, циркового дрессировщика) в качестве ассистента.

Что ж, если тверским врачевателям так милы собачьи нежности, петербургской публике впору серьезно задуматься: стоит ли доверять свое здоровье и жизнь господам, которые путают хирургический амфитеатр с псарней, а благородную медицину — с луженым ремеслом уличного фокусника?

Аргус'

Веденский, Беликов и Кулагин были в ординаторской через минуту. Веденский первым схватил газету.

— Это… это мерзость! — Он начал задыхаться от возмущения. Худое лицо пошло пятнами, жилка на виске пульсировала. — Какая-то бульварная сволочь! Перекрутил все, оболгал, высмеял! Я поеду и разобью ему физиономию! Сейчас же!

— Кому? — не оборачиваясь, спросил Лебедев. Он сидел на сидел на стуле, смотрел в окно и казался невозмутимым.

— Этому… Аргусу! Фельетонисту!

— Вы даже не знаете, кто это.

— Узнаю! Приду в редакцию и потребую назвать имя!

Лебедев хмыкнул

— Борис Михайлович, — произнес Беликов. — Сядьте и выпейте воды.

— Александр Павлович, вы же прочитали, что там написано!

— Прочитал. К чему-то такому я был готов.

— И вы спокойны⁈

Беликов положил газету на стол, развел руками и посмотрел на Веденского поверх очков.

— А чего вы ожидали, Борис Михайлович? Мы с вами вчера вышли перед залом, набитым профессорами, и заявили, что их методы не работают. Притащили в академию живую собаку. Вдували ей в пасть воздух через трубку. Вы полагали, «Листок» напишет об этом с восторгом? Да, он с восторгом и написал. С восторгом из-за того, что ему есть над чем поиздеваться.

Веденский стиснул кулаки. На скулах проступили белые пятна.

— Они исказили все! Все перевернули! Выставили нас идиотами, шарлатанами, балаганщиками!

— Именно так и должно было случиться, — ответил Беликов не повышая голоса. — Повторяю, мы предполагали это заранее. Я говорил вам, что на нас обрушится шквал критики, даже самой низкопробной. Вы очень хорошо справлялись с эмоциями во время выступления перед залом, возьмите себя в руки и сейчас!

— Но не до такой же степени! Я поеду в редакцию и все-таки врежу ему по морде!

Беликов снял очки. Без очков его лицо выглядело старше и строже, очевидно, он это знал и пользовался этим.

— Борис Михайлович, — сказал он негромко. — Если вас облаяла собака, это не повод вставать на четвереньки и отвечать ей тем же.

Повисла пауза. Все молчали.

Веденский скривился.

— То есть мы просто проглотим это?

— Мы спокойно подумаем, что можно сделать, — подтвердил Беликов, надевая очки обратно. — А через месяц комиссия вынесет заключение. И оно будет основано на фактах, а не на фельетонах. А если вы явитесь в редакцию и устроите скандал, «Листок» с удовольствием напишет продолжение: «Молодой лекарь из захудалой больницы кинулся с кулаками на журналиста». Вот тогда вас действительно никто не станет воспринимать всерьез.

Веденский сел на стул.

— Это несправедливо, — сказал он. — Какой-то придурок может писать все, что ему вздумается, и ничего с этим не сделаешь.

— Разумеется, — согласился Беликов. — Но, боюсь, справедливость и медицина нередко живут на разных улицах. Впрочем, одно утешение у нас есть.

— Какое?

— «Листок» читают сотни тысяч человек. Теперь они знают о нашем методе. Из них, допустим, половина посмеется и через час забудет. Другая половина — через день. Но тысяча запомнит. А среди этой тысячи найдутся врачи, фельдшеры, студенты. И это уже очень хорошо. Они кривляниям так называемых журналистов не поверят.

Веденский молчал. Желание набить морду фельетонисту у него, кажется, все равно не пропало.

* * * * * *

Беликов это, судя по всему, хорошо понял. Он смотрел на Веденского молча и с некоторой иронией.

— Я найду этого мерзавца, — сказал Веденский. — Выясню, кто он, и набью ему морду.

— Борис Михайлович, — Беликов откинулся на спинку стула. — Вы всерьез собираетесь ехать в редакцию бульварного листка и бить кого-то по лицу?

— Да!

— И чего вы этим добьетесь?

Веденский открыл рот, но ничего не сказал. Пятна на скулах не проходили.

— Завтра во всех газетах напишут, что ординатор городской лечебницы избил журналиста, — спокойно продолжил Беликов. — Прекрасная реклама для нашего метода. И прекрасная репутация для больницы.

Веденский отвернулся к окну.

— Послушайте меня внимательно, — сказал Беликов

Веденский сел.

— Бульварная газета живет один день, — сказал Беликов. — Завтра они напишут про утопленника в Фонтанке, послезавтра про пожар на Выборгской, и через неделю ни один человек не вспомнит про этот фельетон. А вот научная статья в серьезном журнале останется навсегда. На нее будут ссылаться через десять, двадцать, пятьдесят лет. Вот это и есть настоящий ответ.

Беликов повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, вы ведь уже набросали черновик описания метода для доклада?

— Да, Александр Павлович. Вчера вечером дописал последний раздел.

— Превосходно. Значит, вот что мы сделаем. Вместо того, чтобы бить по мерзкому лицу неведомого писаку, вы прямо сейчас с Борисом Михайловичем сядете и напишете полноценную научную статью. Подробную, обстоятельную, с описанием анатомии, физиологии и протокола всей процедуры. Такую, чтобы любой врач мог по ней воспроизвести метод. И мы отвезем ее в «Русский врач».

— «Русский врач» — это хорошо, — согласился Веденский.

— Я немного знаком с Сергеем Васильевичем Владиславлевым, — сказал Беликов. — Он один из двух редакторов главных и как раз отвечает за хирургические публикации. Сколько времени вам нужно на статью?

Веденский посмотрел на меня. Я прикинул объем.

— Если сесть прямо сейчас, через пару часов будет готово, — сказал я.

— Тогда не теряйте времени, — Беликов встал. — И запомните одну вещь, Борис Михайлович.

Веденский поднял голову.

— Лучшая месть грязному писаке, это когда ваш метод напечатан в академическом журнале, а в его фельетон уже завернули селедку.

Мы с Веденским сели за стол. Работа пошла быстрее, чем я ожидал. Основной каркас у меня был готов еще со вчерашнего дня, когда я набросал тезисы для доклада. Теперь нужно было развернуть их в полноценный научный текст.

Вот что у нас получилось.

О ПРЯМОМ ВДУВАНИИ ВОЗДУХА В ЛЕГКИЕ ПРИ ТЯЖЕЛЫХ АСФИКСИЯХ ПОСРЕДСТВОМ ИЗОЛИРУЮЩЕЙ РОТОГЛОТОЧНОЙ ТРУБКИ

Сообщение Б. М. Веденского и В. А. Дмитриева (Из хирургического отделения Тверской больницы. Ст. врач А. П. Беликов).

Общепринятые ныне в клиниках и на спасательных станциях способы искусственного дыхания (преимущественно по методам Сильвестра и Шульце) основаны на пассивном расширении и сжатии грудной клетки больного. Не умаляя исторических заслуг авторов сих методов, многолетняя практика заставляет нас признать их крайнюю недостаточность в целом ряде критических случаев.

При глубокой асфиксии (вызванной отравлением угарным газом, утоплением или передозировкой хлороформа) наступает полная мышечная атония. В этом состоянии корень языка непременно западает, механически перекрывая вход в гортань. Всякие попытки нагнетать воздух путем ритмичного поднятия рук больного в таком случае приводят лишь к вентиляции мертвого пространства ротовой полости, не доставляя кислорода к легочным альвеолам. Более того, при травмах ребер и грудины применение способа Сильвестра категорически противопоказано ввиду угрозы ранения плевры костными отломками.

Ввиду изложенного, нами предложен и испытан метод активного, форсированного вдувания воздуха непосредственно в дыхательные пути пациента при помощи специально сконструированного инструмента — ротоглоточной трубки с изолирующим щитком.

Устройство аппарата и методика применения

Инструмент представляет собой полую изогнутую трубку, анатомически повторяющую изгиб твердого и мягкого нёба. На проксимальном конце трубки герметично присоединен широкий фланец (щиток).

Техника оживления сводится к следующему:

Оказывающий помощь становится у изголовья больного. Удалив из-под головы пациента подушку, врач максимально запрокидывает его голову назад (дабы выпрямить естественный изгиб дыхательных путей) и двумя руками выдвигает нижнюю челюсть вперед во избежание западения языка.

Ротоглоточная трубка вводится в ротовую полость по спинке языка до упора фланца в губы пациента.

Врач производит глубокий вдох и, плотно прижав свои губы к отверстию фланца, осуществляет резкий, форсированный выдох.

Выдох больного происходит пассивно, за счет эластического спадения грудной клетки.

О дозировании объема воздуха и мерах предосторожности

Считаем своим долгом категорически предостеречь коллег от чрезмерного усердия при выполнении данного приема. Вдувание надлежит производить плавно, избегая резких толчков и ни в коем случае не используя всю мощь легких спасателя.

Врач должен чутко соизмерять свое усилие, руководствуясь исключительно визуальным наблюдением: вдувание следует немедленно прекратить, как только обнаружится ясное, видимое глазом расширение грудной клетки больного.

Излишне форсированное нагнетание воздуха таит в себе две смертельные опасности. Во-первых, оно грозит разрывом нежной легочной ткани (острой эмфиземой). Во-вторых, избыточный воздух неизбежно преодолеет сопротивление пищевода и попадет в желудок пациента, что почти всегда провоцирует неукротимую рвоту и неминуемую гибель больного от аспирации рвотных масс в дыхательные пути. Посему правило гласит: лучше вдувать меньше, но чаще (до 15–20 раз в минуту), нежели пытаться раздуть легкие больного, подобно кузнечному меху.

Важнейшим физиологическим обоснованием метода служит тот факт, что выдыхаемый спасателем воздух содержит около 16% кислорода. Как показывают расчеты газообмена, этого объема совершенно достаточно для поддержания оксигенации крови больного и предотвращения паралича дыхательного центра в продолговатом мозгу. Положительное давление, создаваемое выдохом спасателя, принудительно расправляет альвеолы, что особенно ценно при отравлениях токсическими газами, требующими обильного «промывания» легких.

Клиническое наблюдение (устранение механической асфиксии)

Справедливость наших суждений о механической природе удушья была наглядно подтверждена недавним случаем из нашей клинической практики. В приемный покой был доставлен пациент с тяжелой черепно-мозговой травмой, полученной вследствие падения с высоты. Больной находился в глубоком бессознательном состоянии; наблюдался выраженный цианоз лица, дыхание практически отсутствовало, пульс едва прощупывался.

Удалив из-под головы пострадавшего валик, мы произвели описанный в первом пункте мануальный прием: максимально запрокинули голову больного назад и с силой выдвинули нижнюю челюсть. Этого действия оказалось совершенно достаточно. Механическая преграда была устранена: корень языка отошел от задней стенки глотки, дыхательные пути открылись, и больной тотчас сделал глубокий, шумный самопроизвольный вдох. В течение минуты синюшность кожных покровов исчезла, дыхание сделалось ритмичным.

В данном случае применение ротоглоточной трубки и вдувания воздуха не потребовалось, так как дыхательный центр мозга еще не был парализован. Однако этот случай неопровержимо доказывает, что непременным условием спасения является первичное обеспечение проходимости гортани. В более же тяжелых случаях, когда самостоятельное дыхание угасло окончательно, мы переходим к применению трубки.

Вопрос асептики и личной безопасности врача

Некоторые критики метода прямого вдувания совершенно справедливо указывают на опасность инфицирования врача при контакте со слизистыми оболочками пациента (в частности, палочкой Коха или Treponema pallidum).

Конструкция нашей трубки всецело решает данную проблему. Во-первых, трубка легко подвергается безукоризненной стерилизации перед каждым применением. Во-вторых, она служит надежным барьером: губы оперирующего соприкасаются исключительно со стерильным материалом трубки и ни при каких обстоятельствах не касаются лица, слюны или мокроты больного.

Экспериментальные данные

Действенность полного метода была неопровержимо доказана нами в ходе опыта, продемонстрированного на заседании Хирургического общества Пирогова. Подопытное животное (собака) было погружено в состояние терминальной хлороформной асфиксии. Наблюдалась полная остановка дыхания, цианоз слизистых и исчезновение корнеального рефлекса. Традиционное ритмичное сдавливание грудной клетки результатов не дало.

После введения предложенной нами ротоглоточной трубки и начала форсированного вдувания воздуха, уже на первой минуте цианоз сменился розовой окраской слизистых, восстановилась сердечная деятельность, животное начало совершать самостоятельные дыхательные движения и было возвращено к жизни.

Заключение

Принимая во внимание исключительную простоту инструмента, его дешевизну и безопасность для врача, мы имеем честь рекомендовать применение мануального открытия дыхательных путей и изолирующей ротоглоточной трубки широким кругам земских, фабричных и военных врачей при всех случаях утопления, удушения и отравления вредными газами, когда жизнь больного требует немедленного доставления воздуха в легкие.

Через полтора часа закончили и даже напечатали на машинке. Секретарь Беликова Семен Яковлевич сделал это вообще чуть ли не за полминуты, бил по клавишам, как пулемет. Вот что такое опыт!

— Готово, — сказал он, передавая нам бумажки.

Мы отнесли рукопись Беликову. Тот прочел и править не стал.

— Годится. Хорошо. Поехали в гости к Владиславлеву.

Скоро у ворот лечебницы нас ждала больничная пролетка. Кучер бородатый и недовольный, держал поводья, ежась от осеннего ветра. Никуда ему явно не хотелось. Но придется! Беликов сел первым, за ним Веденский с папкой, перевязанной тесемкой, и я.

Ехали молча. Утро было пасмурное, тянуло сыростью с Невы. Пролетка дребезжала по булыжнику, подпрыгивая на каждой выбоине.

Редакция «Русского врача», к моему удивлению, располагалась на третьем этаже большого доходного дома на Бассейной улице. Парадная лестница, чистые перила, медная табличка у двери. Беликов позвонил. Открыл дворецкий и провел нас в приемную.

Я ожидал увидеть что-то вроде конторы, завешанной расписаниями и объявлениями с нервными бегающими журналистами. Вместо этого мы оказались в просторной, обставленной с тихой роскошью квартире. Толстые ковры глушили шаги. В воздухе стоял густой «запах чего-то очень дорогого». Табак, духи, и прочее. Однако! Кабинет Извекова и то был попроще.

Вдоль стен тянулись застекленные книжные шкафы, набитые комплектами европейских медицинских вестников. Корешки с готическим немецким шрифтом чередовались с французскими. На отдельном столике аккуратными стопками лежали последние номера «Lancet» и «Berliner klinische Wochenschrift».

За письменным столом в приемной сидел молодой человек лет двадцати пяти, в аккуратном сюртуке и с коротко стриженными волосами. Студент старших курсов медицинской академии или начинающий врач, который подрабатывал здесь вычиткой бумаг и приемом посетителей. Перед ним лежала стопка корректурных листов, испещренных красными пометками.

Увидев Беликова, секретарь поднялся.

— Александр Павлович? Добрый день.

— Добрый день. Доложите Сергею Васильевичу, что прибыл старший врач Тверской лечебницы Беликов.

Секретарь кивнул и исчез за массивной дубовой дверью и вернулся почти мгновенно.

— Сергей Васильевич просит вас пройти.

Кабинет главного редактора оказался большой комнатой с двумя окнами, выходившими во двор. Тяжелые портьеры, письменный стол орехового дерева, заваленный бумагами. На стене, между фотографиями Пирогова и Склифосовского, висел портрет покойного Боткина в массивной раме. Портрет государя отсутствовал. Наверное, первый кабинет, в котором я его не обнаружил. Не революционер ли часом уважаемый редактор, а⁈

Сергей Васильевич Владиславлев оказался плотным, седоватым человеком лет пятидесяти пяти, с круглым добродушным лицом и живыми глазами. На взъерошенного эсера не похож совершено… хорошо это или плохо — пока непонятно. Он вышел из-за стола навстречу Беликову и протянул ему руку.

— Александр Павлович! Какими судьбами? Давно вас не видел. Садитесь, прошу. Что привело ко мне?

С нами редактор поздоровался вежливо, но сдержанно. Двое незнакомых молодых людей в обществе старшего врача не вызывали у него особого интереса. Он указал на кресла вокруг низкого столика, и мы сели.

— Сергей Васильевич, я к вам по важному делу, — начал Беликов без предисловий. — Вчера на заседании Хирургического общества наш ординатор Борис Михайлович Веденский представил новый метод восстановления дыхания у пациентов с потерей сознания. Тройной прием для освобождения дыхательных путей и экспираторная вентиляция легких через специальный воздуховод.

— Слышал, слышал, — Владиславлев улыбнулся. — До меня дошли некоторые слухи. Весьма, хм, бурное было заседание?

— Бурное — не то слово, — согласился Беликов. — Мы провели демонстрацию на собаке под глубоким хлороформным наркозом. Полная остановка дыхания, успешная реанимация. Метод работает. Мы подготовили статью и хотим опубликовать ее у вас.

Беликов кивнул Веденскому. Тот развязал тесемку на папке и протянул рукопись редактору. Владиславлев взял ее, надел очки в тонкой золотой оправе и начал медленно и внимательно читать. Мы молчали. Веденский сидел, ссутулившись и направив взгляд в пол. Минуты, как это всегда бывает при ожидании, тянулись долго.

Наконец Владиславлев дочитал. Снял очки и аккуратно положил их поверх рукописи.

— Прекрасный слог, Борис Михайлович, — мягко сказал он. — Описание устройства вашей трубки весьма остроумно. И обоснование механизма убедительное.

Ишь ты. Мы с Веденским заметно повеселели.

— Стало быть, в ближайший номер? — спросил Беликов.

Владиславлев тяжело вздохнул. Выражение его лица изменилось. Добродушная улыбка сошла, уступив место чему-то осторожному, почти виноватому.

— Александр Павлович, вы ведь читали утренние газеты?

— Читал…

— Весь Петербург только и говорит о… хм… собачьем дыхании. — Владиславлев поморщился, произнеся это словосочетание. — Воздух сейчас слишком наэлектризован. Если наш журнал напечатает эту статью в воскресном номере, это будет выглядеть не как научное сообщение, а как наш ответ бульварному «Листку». Мы не можем опускаться до полемики с уличными писаками. Репутация издания, вы понимаете…

— Это факты, а не полемика! — произнес Веденский. Он подался вперед в кресле. — Собака выжила. Какое дело науке до того, что пишут бульварные газеты!

— В науке, молодой человек, — Владиславлев повернулся к нему, — факт становится истиной только после всесторонней проверки. Один случай на человеке и один на животном, это не доказательная база. Это наблюдение.

Веденский хотел возразить, но Беликов едва заметно качнул головой, и тот сжал челюсти.

— Я приму вашу рукопись, — продолжил Владиславлев. — Но по уставу журнала я обязан передать ее на рецензирование редакционной коллегии. Нужно запросить еще и мнение физиологов. Профессор Тарханов или кто-нибудь из его кафедры должен дать заключение о механизме газообмена при экспираторной вентиляции. На это уйдет… — он помолчал, подбирая слова, — скажем, месяца полтора-два. Может, быстрее. Тогда и газетная пена осядет, и мы напечатаем ваш труд в спокойной, достойной обстановке. Поверьте, так будет лучше для всех.

Беликов помолчал. Потом встал.

— Хорошо, Сергей Васильевич. Оставляем рукопись у вас.

— Разумеется. — Владиславлев тоже поднялся и протянул руку. — Я прослежу лично. Как только коллегия вынесет решение, немедленно вам сообщу.

Мы попрощались. В приемной секретарь выписал расписку о приеме рукописи и поставил на ней круглую печать редакции. Веденский сунул расписку в карман, не глядя.

На улице было сыро и серо. Егор Матвеевич ждал нас у подъезда, покуривая трубку на козлах. Мы забрались в пролетку. Некоторое время ехали молча.

— Как долго, — глухо сказал Веденский. — Два месяца.

— Или четыре, — спокойно ответил Беликов. — Будьте готовы ко всему. Но если назначенная хирургическим обществом комиссия одобрит метод, я снова поеду сюда. Разговаривать, узнавать и торопить. А пока будем ждать.

Пролетка повернула на Литейный. Беликов достал из кармана платок и протер очки.

— У вас есть два месяца на то, чтобы набрать статистику. Каждый случай применения метода в лечебнице, то есть каждый пациент с нарушением дыхания, все должно быть задокументировано. Их будет у нас очень немного, но каждый это будет уже кое-что. Чем больше случаев мы представим коллегии, тем труднее им будет отмахнуться.

Веденский кивнул. Лицо у него было уже усталое и весьма разочарованное.

— А если все-таки отмахнутся? — спросил он.

— Тогда отправим статью в «Хирургическую летопись». Или в «Медицинское обозрение». Или в немецкий журнал, переведем и отправим. Сейчас не надо — это будет некрасиво по отношению к Владиславлеву, с которым я хоть немного, но знаком. С другими редакторами я лишь здоровался несколько раз, и все. Но рано или поздно кто-нибудь напечатает. Метод работает. А то, что работает, невозможно похоронить навсегда. Когда ничего другого не остается, приходится быть оптимистами.

— Очень оптимистично, — вздохнул Веденский.

По приезду мы зашли в кабинет Беликова. Он повесил пальто на крючок за дверью и сел за стол. Веденский остался стоять.

— Александр Павлович, — сказал он. — Надо все-таки кое-что сделать.

Беликов поднял глаза.

— Опровержение, — добавил Веденский. — Официальное опровержение в «Петербургский листок».

— Борис Михайлович, спорить с бульварной газетой…

— Я не про спор. Я про закон. По Уставу о цензуре и печати, если газета публикует клевету или искажает факты, пострадавшее лицо имеет право прислать официальное опровержение. Редактор обязан напечатать его в ближайшем номере. Бесплатно. Тем же шрифтом и на том же месте, где была клевета. Это не просьба, а требование по закону.

Беликов помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Опровержение в «Листке» не изменит мнения научной коллегии, — сказал он.

— Не изменит. Но его прочтут те же сотни тысяч человек, которые прочли фельетон. Хотя бы часть из них узнает, что метод не шарлатанство, а настоящая медицина. Это лучше, чем ничего.

— Ну что ж, — Беликов вздохнул. — Пишите. Хуже от этого точно не станет. Можете от моего имени, так будет увесистей.

Мы ушли в ординаторскую, Веденский сел за стол, быстро написал короткую бумагу и мы вернулись к Беликову.

Тот надел очки и прочел вслух:

— «Милостивый государь, господин редактор. В номере сорок пятом вашей газеты помещены ложные сведения о событиях в Хирургическом обществе. Сим заявляю, что опыты проводились не с целью эпатажа, а в строго научных рамках, и метод направлен на борьбу с асфиксией. Прошу напечатать сие на основании закона о печати. Старший врач Тверской лечебницы, статский советник А. П. Беликов».

Беликов снял очки и посмотрел на Веденского. Пожал плечами.

— Коротко и по существу. Годится.

Бумагу напечатали на машинке, Беликов ее подписал, поставил дату.

— Я сам отвезу, — сказал Веденский, складывая лист. — Прямо сейчас. Редакция «Листка» на Невском, успею до закрытия. Обещаю, что не полезу драться. Но я хочу посмотреть на того человека — если его можно назвать этим словом — который написал пасквиль.

Беликов на секунду мрачно посмотрел в окно.

— Дмитриев поедет с вами, — сказал он.

Вот как. Меня посылают присмотреть за господином ординатором, чтобы он сгоряча не наделал глупостей.

— Зачем? — удивился Веденский. — Я просто отдам бумагу.

— Затем, что вдвоем надежнее. Мало ли какие обстоятельства могут возникнуть.

Веденский хотел возразить, но передумал.

— Хорошо, — сказал он. — Дмитриев, идемте.

Беликов проводил нас до двери кабинета. Уже на пороге он тронул меня за локоть и сказал вполголоса, так, чтобы Веденский, шагавший впереди по коридору, не услышал:

— Если он полезет к кому-нибудь с кулаками, тащите его оттуда за шиворот. Без церемоний.

* * * * * *

Лебедев остановил нас у ворот.

Он стоял, привалившись плечом к кирпичному столбу, и курил, щуря глаза от дыма. Халат был снят, поверх сюртука накинуто пальто. Вид у него такой, будто он случайно вышел подышать воздухом, но это было точно не так.

— Далеко собрались? — спросил он, затянувшись.

Веденский, уже застегнувший пальто на все пуговицы и державший под мышкой папку с требованием, остановился.

— В «Петербургский листок». К редактору. Везем опровержение за подписью Александра Павловича.

— Ага, — сказал Лебедев без выражения. — Краем уха слышал что-то такое.

— От «Листка» проблемы будут и дальше, — сказал Веденский. — Если не пресечь сразу, они будут печатать про нас каждую неделю. У них это хлеб.

— Рожу бить кому-нибудь собираешься? — спросил Лебедев как бы невзначай.

Веденский покрутил головой.

— Нет. Уже остыл.

Лебедев бросил папиросу, растер ее каблуком и нахмурился. Широкие плечи его поднялись и опустились. Явно хочет сказать что-то неприятное.

— Главный редактор «Листка», Скроботов. Николай Александрович. Я его немного знаю. Встречал на благотворительном обеде у городского головы, потом еще раз в больнице, когда привозили его наборщика с раздробленной рукой.

Он помолчал.

— Ему за шестьдесят. Он сидит во главе «Листка» двадцать лет. Именно он сделал из этого издания самую читаемую газету Петербурга. И он же превратил ее в сточную канаву, где печатают любую сплетню языком пьяного извозчика. А если новых сплетен нет, то их выдумывают сами журналисты, если работников его конторы так можно называть. С огромным удовольствием, если что. Тираж у «Листка» огромный. Судебных исков на него подавали столько, что он на них собаку съел.

Веденский слушал, глядя в сторону.

— Он сын священника, — продолжал Лебедев. — Выпускник духовной семинарии. И при этом для него нет ничего святого. Вообще ничего. Крайне хитрый и циничный человек. Он двадцать лет крутится среди адвокатов, жандармов, околоточных и городских сумасшедших и знает наперед, что может случиться.

Лебедев посмотрел на меня, потом на Веденского.

— Вы можете попасться в какую-нибудь ловушку. У него это запросто. Он вас не испугается. Он вообще никого не боится.

— Мы будем осторожны, — сказал Веденский. Разговаривать на эту тему он не хотел.

Лебедев смотрел на него тяжелым взглядом. Потом кивнул.

— Ну хорошо.

Это прозвучало довольно мрачно.

Извозчика мы поймали на углу Тверской. Веденский назвал адрес — Эртелев переулок. Пролетка тронулась, и некоторое время мы ехали молча. Мелкий дождь сеялся на поднятый верх пролетки. Булыжник блестел. Веденский сидел прямо, положив папку на колени, и смотрел перед собой.

Предупреждение Лебедева крутилось у меня в голове. Ловушка! А что там может, в принципе, случиться? Собаку съел на судебных исках. Ну и пусть себе ест, нашего Рыжика мы ему не отдадим. Скорее всего, написали фельетон лишь затем, чтоб что-то написать — то есть развлечь своего читателя. Возможен и «заказ», но маловероятно. Как написали — так и опровергнут. Аудитория «листка» уже получила свою порцию дофамина от чтения той ахинеи… получила и забыла о ней.

Эртелев переулок был тихой, неприметной улочкой. Найти редакцию очень помог звук. Издалека слушался глухой ритмичный гул, бьющий откуда-то из-под земли. Ротационные машины. Вечерний тираж уже печатался.

Мы вылезли у невзрачных ворот. Внутренний двор оказался тесным, грязным, заставленным подводами. На телегах лежали огромные бумажные рулоны, обернутые рогожей. Между подводами сновали грузчики в фартуках, неспешно перекрикиваясь. Под навесом штабелями стояли пачки готовых газет, перетянутые бечевкой.

Перед входом в здание курил человек лет тридцати. Среднего телосложения, в потертом осеннем пальто с поднятым воротником. На голове у него была мягкая клетчатая кепка с непомерно длинным козырьком, какие носят велосипедисты или жокеи. Явно дорогая, в отличие от всего остального, и нелепая, оттого притягивающая взгляд. Интересно, кто это. Человек проводил нас взглядом и ничего не сказал.

Мы вошли внутрь.

Редакция «Петербургского листка» оказалась прямо таки не конторой, а целой фабрикой. Длиннющий коридор с затертым до блеска паркетом и низким потолком вел куда-то вглубь здания. По стенам висели старые литографии и рекламные афиши, закрывая облупившуюся штукатурку. Снизу доносился тот самый вибрирующий гул: ротационные машины внизу работали не переставая, и пол мелко дрожал под ногами. Воздух был тяжелый, пропитанный свинцовой пылью, кислой типографской краской, дешевым куревом и мокрой бумагой. Из боковых дверей то и дело выскакивали люди. Кто-то в кожаном фартуке, весь в черных пятнах, пронесся мимо нас с влажными гранками наперевес. Курьер в картузе крикнул кому-то: «Четвертая полоса!» — и исчез за поворотом. Из-за приоткрытой двери доносился стук пишущей машинки. Мальчишка-рассыльный лет четырнадцати едва не сбил нас с ног и скрылся на лестнице.

Веденский остановил первого попавшегося человека в жилетке.

— Нам нужен главный редактор. Господин Скроботов.

Человек в жилетке окинул нас снисходительным взглядом. Потом кивнул на дверь в конце коридора.

— Второй этаж, направо. Если не заперся.

Скроботов не заперся.

Кабинет был небольшой, прокуренный, обитый дешевыми деревянными панелями, потемневшими от времени и табачного дыма. За массивным письменным столом, заваленным гранками, газетными вырезками и конвертами, сидел худой, седой человек лет шестидесяти с глубокими залысинами и острыми, подвижными глазами. Жилетка на нем была расстегнута, рукава сорочки закатаны. На краю стола стояла недопитая рюмка коньяка и сама бутылка коньяка, уже половину пустая. Рядом — стопка свежих гранок, исчерканных красным карандашом.

Скроботов посмотрел на нас поверх очков, которые сидели на самом кончике длинного носа, и не встал.

— Чем обязан?

Веденский шагнул к столу и молча, не поздоровавшись, с мрачной физиономией положил на лист с требованием об опровержении.

— Борис Михайлович Веденский, ординатор Тверской лечебницы. Требование об опровержении заведомо ложных сведений, опубликованных вашей газетой за подписью «Аргус», на основании статьи сто тридцать восьмой Устава о цензуре. Подписано старшим врачом Беликовым.

Скроботов взял бумагу. Читал он быстро, скользя глазами по строчкам, как человек, который видел тысячи подобных документов и давно перестал ими интересоваться. Практически не читал, а глянул. Затем он потянулся к стоящей на столе чернильнице, обмакнул перо и небрежно расписался на копии.

— Извольте-с, — сказал он, протягивая нам копию. — Напечатаем. Закон чтим.

Затем усмехнулся.

— Правда, боюсь, наши читатели все равно предпочтут дышать носом, а не через вашу замечательную дудку.

— Это не дудка, — сказал Веденский, и голос его стал на полтона ниже. — Это устройство для экстренного восстановления дыхания. Оно может спасти множество жизней. Прошу вас не называть его так. И дышать через него никто не собирается!

Скроботов откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. Глаза его блеснули.

— Ну-у, господа, — насмешливо протянул он. — Что вы на меня кричите? Я же старый, больной человек…

Он театрально схватился за грудь левой рукой и состроил страдальческую гримасу.

— У меня сердце… Доктора говорят, не волноваться… А вы пришли и нападаете…

Мы ничего не ответили. Скроботов убрал руку. Его лицо перестало быть жалостливым.

— Я редактор. Я не могу лично проверить за каждым сотрудником каждую строчку. У меня их тут десятки. Пишут, что бог на душу положит. Я, может, и сам не согласен с тем, что написал «Аргус». Может, у меня у самого есть вопросы к нему. Но вот вы пришли сюда ко мне, а не к нему. На того, кто подписался под статьей, вы побоялись кричать. А на старика, который едва ходит, это вы пожалуйста. Знаете, что справитесь.

Веденский сцепил руки на груди.

— Я никого не боюсь. И откуда мне знать, кто прячется за псевдонимом? «Аргус» — это может быть кто угодно. А вы, как редактор, должны отвечать за то, что пишете. И ваши слова о «дудке» говорят о том, что вы читали этот так называемый фельетон и он вам понравился.

Скроботов улыбнулся.

— Да вы его видели, господин ординатор. Только что. Когда шли сюда через двор.

Он кивнул на окно. Оно выходило во двор, и от стола, вероятно, просматривались и ворота, и крыльцо.

— Я видел вас из окна. Аргус — это тот человек в кепке. Он ее не снимает ни летом, ни зимой.

Веденский замер на секунду, потом выпрямился.

— Зовите его сюда. Я ему все выскажу. Прямо сейчас.

Скроботов покачал головой.

— Побоитесь, — сказал он мягко. — Я вижу страх в ваших глазах. Вы кабинетный человек, господин доктор. Вам бы лучше вернуться к своим пробиркам и пинцетам.

У Веденского заходили желваки.

— Вам еще раз повторить, что я не боюсь? — сказал он.

— Прекрасно, — сказал Скроботов. — Тогда подпишите вот это.

Он выдвинул ящик стола, порылся в нем и положил перед Веденским бланк. Бумага была плотная, с типографским заголовком, украшенным виньеткой. Я шагнул ближе и прочитал.

«Джентльменское соглашение о разрешении спора путем физического состязания». Далее шли параграфы. Стороны добровольно обязуются разрешить конфликт чести посредством кулачного боя. Применение оружия, кастетов и тростей запрещается. Удары ногами разрешены. Стороны освобождают друг друга от претензий в случае телесных повреждений. Внизу стояли две графы для подписей. Одна была обозначена «Сотрудник газеты „Петербургский листок“». Скроботов уже вписывал туда имя: «литератор, пишущий под псевдонимом „Аргус“».

Литератор. Однако же, как скромно называют тут себя. Бланк был заготовлен заранее и лежал в ящике стола, будто кого-то дожидаясь.

— Борис Михайлович, — сказал я негромко. — Не сходите с ума.

Веденский не повернул головы. Он смотрел на Скроботова, и я видел, как на его обычно бледном аристократическом лице все больше проступают красные пятна. Его назвали трусом. Публично, в присутствии постороннего (меня, то есть).

— Перо, — сказал он.

Скроботов услужливо подвинул чернильницу.

— Борис Михайлович, — я схватил его за руку.

Он повернулся ко мне.

— Это не будет никакой дуэлью или дракой. Я просто дам ему пару пощечин, и на этом все кончится. Ничего он мне не сделает. И это мое дело!

Последняя фраза была произнесена уже весьма жестко. Я отпустил Веденского, хотя интуиция не то что подсказывала, а просто кричала о том, что здесь явный подвох.

Веденский обмакнул перо и подписал. Четко, размашисто, не колеблясь. Скроботов взял бланк двумя пальцами, подул на подпись и аккуратно спрятал его в ящик.

— Готово! — крикнул он радостным голосом.

Дверь кабинета распахнулась мгновенно, будто за ней стояла толпа. Да так оно, похоже, и было. В кабинет хлынули люди: наборщики в фартуках, конторщики, какой-то человек с зеленым козырьком на лбу, двое молодых людей в мятых пиджаках с карандашами за ушами, мальчишка-рассыльный, который чуть не сбил нас в коридоре, и другие. Они толкались, заглядывали через головы друг друга и улыбались. Улыбки были одинаковые: широкие, предвкушающие, как у зрителей балагана перед началом представления. Все они знали, что произойдет и дождались своего. Этот спектакль был отрепетирован. Скроботов был режиссером, кабинет был сценой, а мы с Веденским были единственными, кто не читал пьесу.

Один из молодых людей протиснулся вперед. В руках у него была громоздкая пластиночная камера на деревянном каркасе, с латунным объективом и мехами из черной кожи. В другой руке он держал металлический лоток на длинной ручке, наполненный серым порошком. Магниевая смесь. Человек вскинул камеру, навел объектив на нас и поднял лоток. Раздался хлопок, ослепительная белая вспышка залила кабинет, и воздух мгновенно наполнился едким дымом с металлическим привкусом. Кабинет заволокло сизой пеленой. Скроботов притворно закашлялся.

— Ох, запамятовал, — сказал он, улыбаясь. Он произнес это с безмятежностью человека, который ничего в жизни не забывал. — Тот человек во дворе, в кепке… Это корректор. Он, знаете ли, поэт. Очень любит эту свою кепку. Говорит, в ней ему лучше думается. А господин «Аргус»…

Он повернулся к двери.

— Жак! Зайди-ка! Господин лекарь подписал бумагу. Он жаждет схватки с тобой!

Толпа расступилась. В кабинет, пригибая голову под притолокой, вошел человек, вид которого заставил меня мысленно выругаться.

Он был огромен. Не просто высок, а широк в каждом измерении, как шкаф, поставленный вертикально. Нос перебит, расплющен и сдвинут влево. Шея толщиной с мое бедро переходила в покатые плечи, на которых бугрились мышцы. Сюртук на нем был распахнут, и виднелось полосатое трико, плотно облегавшее грудь и руки. Настоящее спортивное борцовское трико, какие я видел на цирковых афишах.

А на ногах были мягкие кожаные туфли на шнуровке, с характерным жестким, чуть приподнятым носком и плотной подошвой. Обувь савотера. Этот человек не просто дрался. Он бил ногами. Профессионально.

— Bonsoir, мусье док-тор, — сказал француз и широко улыбнулся. — Вы плёхо резать собачка? Я писать это. Вы хотеть драка?

Повисла тишина.

Веденский стоял рядом со мной, и я видел, как по его лицу проходит целая последовательность выражений: непонимание, узнавание, злость. До него дошло. Этот громила по-русски двух слов связать не мог. Он в жизни не написал ни одной строчки. «Аргус» писал кто-то другой, а Жак был наемным бойцом, вышибалой, которого держали именно для таких случаев. И Веденский только что обязался выйти против него.

Фотограф снова поднял камеру и лоток с магниевым порошком. Второй снимок. Позор столичной медицины, запечатленный для завтрашнего номера.

Веденский не шевелился. Он стоял, опустив руки, и смотрел на француза снизу вверх. Отказаться означало стать посмешищем. Завтра на первой полосе «Листка» появится фотография: бледный ординатор захудалой больницы, подписавший вызов на бой и струсивший при виде противника. Через день перепечатают остальные газеты. А согласиться означало уехать в больницу с проломленным черепом. Француз весил вдвое больше Веденского и бил ногами в жестких туфлях. Это был бы не бой, а избиение. Одна радость, что короткое. Удар — и все. Если бы господин француз по просьбе «коллег» -журналистов не решил помучить Веденского.

Выход был один. Он мне очень не нравился, но куда деваться.

Я подвинул Веденского и стал перед французом.

Скроботов, глядя на меня, хмыкнул.

— Позвольте, господин редактор, — сказал я, обращаясь к нему. — Раз господин Жак является автором статьи, значит, статья имеет техническое соавторство. Сам Жак, очевидно, описывал суть опыта, а литературную обработку выполнял кто-то другой. Это совместная работа.

Скроботов приподнял бровь.

— К чему вы клоните?

— К тому, что наш метод тоже имеет соавторство. Дыхательную трубку сконструировал я. Борис Михайлович представил метод публично, я изготовил инструмент. Статья «Аргуса» оболгала в том числе и мое изобретение. Следовательно, право защищать его честь принадлежит мне в той же мере, что и доктору Веденскому. И я пользуюсь этим правом.

Скроботов развел руками.

— Вы кто? — насмешливо спросил он.

— Врач той же лечебницы.

— Надо же, еще один врач… И вы хотите драться с Жаком?

— Раз уж в вашей редакции ничего не понимают, кроме кулаков, — сказал я, — то надо драться.

В кабинете стало тихо. Жак смотрел на меня сверху вниз и улыбался. Улыбка у него оказалась на удивление добродушная.

Скроботов постучал пальцами по столу. Потом достал из ящика второй бланк, спросил мою фамилию и вписал.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня, — сказал Скроботов. — Вечером, в десять часов. В цирке Чинизелли. На Фонтанке. Жак там выступает по четвергам. Антрепренер нам не откажет.

В цирке Чинизелли. Ну конечно. Французская борьба и сават давно стали цирковыми номерами. Жак, вероятно, выходил на арену между акробатами и дрессированными лошадьми и вышибал дух из добровольцев за рубль.

— Хорошо, — сказал я. — Цирк так цирк. Именно там этому и место. В десять.

Скроботов кивнул и записал что-то на листке бумаги. Протянул мне.

— Служебный вход со стороны Симеоновской. Скажете, от меня, покажете записку. Поединок будет в перчатках, мы, чай, не дикари-с!

Толпа в кабинете загудела. Кто-то уже записывал что-то в блокнот. Фотограф перезаряжал лоток с магнием, готовясь к следующему снимку. Скроботов сидел за столом, сцепив руки, и смотрел на нас с выражением полного удовлетворения. День явно удался.

Мы вышли из кабинета под взглядами двух десятков пар глаз. Коридор показался мне длиннее, чем когда мы шли сюда. Машины внизу продолжали работать, и пол дрожал у нас под ногами.

На лестнице Веденский остановился. Он привалился к стене и закрыл глаза. Лицо у него было серое.

— Простите, — сказал он. — Простите меня. Лебедев предупреждал. А я…

— Потом, — сказал я.

Мы вышли во двор. Человек в клетчатой кепке все еще стоял у крыльца. Корректор, поэт. Поэтически корректирует, наверное. Пятистопным ямбом, как говорил Остап Бендер. Он проводил нас безразличным взглядом. Наверное, единственный в типографии, кто еще не знает, что случилось.

Сават (фр. Savate — «старый башмак») — это уникальное французское боевое искусство, в котором удары наносятся как руками, так и ногами, причем наличие жесткой обуви является не просто элементом экипировки, а главным оружием бойца.

К 1904 году, когда классический английский бокс в континентальной Европе еще только отвоевывал свои позиции, именно сават считался самым изящным и одновременно самым жестоким стилем контактного боя.

От марсельских матросов до парижских трущоб

История савата берет свое начало в 18 веке, и у нее два независимых источника.

Первый — это jeu marseillais(«марсельская игра»). Французские матросы, которым на качающейся палубе корабля нужно было сохранять баланс (часто держась руками за ванты), придумали систему высоких, хлестких ударов ногами.

Второй источник — это темные улицы Парижа. В отличие от лондонских джентльменов, которые выясняли отношения на кулаках, парижские хулиганы (апаши) дрались ногами. Одной из причин была юридическая хитрость: по французским законам того времени удар кулаком в лицо приравнивался к нападению с применением смертельного оружия, а вот удар ногой или открытой ладонью (пощечина) считался лишь мелким хулиганством.

Первоначальный, «уличный» сават был невероятно грязным стилем: он включал удары носком ботинка в пах, выбивание коленных чашечек, выдавливание глаз и удары открытой ладонью, разрывающие барабанные перепонки.

Реформа Шарля Лекура и «Бокс франсез»

Свое новое лицо стиль обрел в 1830-х годах благодаря Шарлю Лекуру. Лекур был выдающимся мастером савата, но однажды потерпел обидное поражение в дружеском спарринге с английским боксером.

Осознав уязвимость стиля, Лекур отправился в Лондон, изучил английский бокс и объединил его с французской техникой ног. Так родился Boxe Française (французский бокс). Теперь бойцы били кулаками по-английски, а ногами — по-французски (хотя все-таки удары ногами преобладали, и значительно). Именно этот синтезированный, смертоносный стиль и был в арсенале профессионалов к началу 20 века.

Башмак как холодное оружие

Ключевое отличие савата от тайского бокса или карате заключается в обуви. Саватисты выступали в специальной обуви с толстой, негнущейся подошвой и жестким, укрепленным рантом носком.

Удары ногами в савате (например, fouetté — хлесткий удар сбоку, или chassé — прямой пробивающий удар) наносились не голенью и не пяткой, а носком жесткого ботинка. Площадь контакта минимальна, а сила вложения огромна. Такой удар запросто ломал ребра.

Сават в Петербурге

В столицу Российской империи французский бокс пришел раньше английского. В конце 19 века в Петербург приехал французский профессор Эрнест Лубе (да, именно профессор). Он открыл курсы савата, которые стали невероятно популярны среди золотой молодежи, гвардейских офицеров и членов петербургских атлетических обществ. Сават преподавали даже в некоторых военных училищах как средство самообороны.

Однако, помимо благородных офицеров, саватом блестяще владели гастролирующие цирковые борцы и вышибалы французских ресторанов (которых в Петербурге было в избытке). Для них сават оставался тем, чем он был изначально — жестоким уличным ремеслом для быстрого и гарантированного устранения противника.

Веденский шел рядом, сунув руки в карманы. Молчал. Я тоже молчал. Мы свернули с Фонтанки на Невский, и минуты три просто шагали в толпе, совершенно не разговаривая.

Наконец он остановился.

— Дмитриев, я должен… Мне невыносимо стыдно. Я подставил вас. Подставил Беликова. Подставил всю лечебницу. И всё из-за собственной дурости.

— Борис Михайлович, хватит.

— Нет, позвольте. Я вел себя как распоследний идиот. Лебедев предупреждал. Вы предупреждали. А я? Подписал бумагу. На глазах у репортеров. Под вспышку магния. Боже мой.

Он потер лицо ладонями, и я заметил, что пальцы у него мелко дрожат. Веденский был бледен, но не от страха. Скорее от ярости на самого себя. Я много видел таких людей. Человек, который осознал масштаб собственной ошибки и теперь прокручивает ее в голове снова и снова, находя всё новые грани катастрофы.

— Надо что-то делать, — сказал Веденский. — Никакой драки быть не должно.

— Поздно. Бумага подписана. Репортеры видели. Отказаться — завтра в газете будет фельетон о трусливом докторишке, который сначала кидался с кулаками, а потом поджал хвост.

Он опустил голову.

— Дмитриев… вы же видели этого Жака. Он вдвое больше вас. Это не драка, это… Как вы собираетесь с ним драться?

— Я разбираюсь в боксе.

Веденский посмотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить чуму пиявками.

— Я тоже немного тренировался, — сказал он тихо. — В студенческие годы, в гимнастическом обществе. Поэтому и вел себя так… самоуверенно в кабинете. Думал, что понимаю кое-что в этом деле. Но именно поэтому я знаю, какую роль играет физическое превосходство. Жак выше вас на голову. Тяжелее пуда на три. Руки длиннее. Ноги длиннее. И он профессионал, Дмитриев. Он этим зарабатывает на жизнь. Вы понимаете, что это значит?

Понимал ли я! Еще как понимал. Кудряш был здоровый бугай, но там был английский бокс (в его петербургско-портовой версии). Жак — совсем другое дело. Савате — бокс уже французский. Удары ногами на дальней дистанции, низкие удары по голеням, по бедрам, в корпус, по голове. И все это в тяжелых ботинках с жестким рантом, которые при попадании ломают ребра не хуже кувалды. Мне придется как-то прорываться через этот частокол ног на свою дистанцию, где работают кулаки. А он будет меня оттуда отбрасывать… и ли не будет, учитывая разницу в габаритах. Кулаками он наверняка тоже умеет.

Меня ждет бой тяжелее, чем с Кудряшом. Значительно тяжелее. Хотя и с тем был весьма не сахар.

Но Веденскому я этого говорить не собирался.

— Шансы есть, — сказал я. — У меня отличный план. У меня целых три плана!

Но на деле пока что их не было ни одного.

Веденский смотрел на меня, и в его глазах читалось то, что он не говорил вслух: уверенность, что через несколько часов я буду лежать на опилках со сломанными ребрами и с разбитым лицом. Или все случится гораздо хуже.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был ровный, причем какой-то слишком ровный. — Хорошо, Дмитриев. Я буду в цирке к десяти.

Протянул руку. Рукопожатие неожиданно вышло крепким, уверенным.

— К девяти, — поправил я. — Приезжайте к девяти. Мне понадобится секундант.

— К девяти. Разумеется.

Он коротко кивнул и зашагал прочь. Не в сторону извозчичьей биржи. Пешком. В сторону Литейного.

Странный уход. Странное рукопожатие. И главное, этот внезапный, неестественный покой в голосе. Человек, который минуту назад рвал на себе волосы от стыда, вдруг успокоился. Будто принял решение.

Какое решение?

А черт его знает.

Я знал этот тип. Худой, нервный, впечатлительный интеллигент меньше тридцати лет, который воспринимает позор как нечто физически невыносимое. Который прочел слишком много книг, и для кого понятие чести не абстракция. Такие люди, загнанные в угол, иногда находят выход, от которого становится тошно всем остальным. Выход куда-то не туда.

Веденский свернул на Литейный. Я отпустил его метров на пятьдесят и пошел следом, держась у стен домов.

Он шел быстро, не оглядываясь. Плечи расправлены, шаг твердый. Человек знал, куда идет. Это заставляло переживать больше, чем его недавнее отчаяние. Отчаявшийся человек мечется, оглядывается, останавливается. Веденский шел как по ниточке.

На Литейном в эти часы было людно: чиновники спешили домой, торговки закрывали лотки, извозчики зазывали седоков. Я шел за грузной дамой в шляпе с перьями и из-за ее спины наблюдал за Веденским. Надеюсь, она не посчитает меня каким-нибудь маньяком.

Он замедлил шаг у одного из магазинов, постоял секунду и зашел внутрь.

Вывеска над дверью. Я подошел ближе и прочитал.

«А. Битков. Оружейная и охотничья торговля».

Витрина была устроена солидно и со вкусом: на темно-зеленом сукне лежали охотничьи ружья с резными ложами из ореха, рядом выстроились в ряд коробки с патронами и пороховницы тисненой кожи. На отдельной полке стояли офицерские кобуры, пуговицы, подсумки. В глубине, за стеклом, тускло поблескивали револьверы: наганы, смит-вессоны, бульдоги. Над витриной красовался латунный двуглавый орел, а ниже, мелкими буквами, шла надпись: «Поставщик Императорского Охотничьего общества».

Все стало ясно.

Дверь была тяжелая, с колокольчиком. Внутри оказалось просторнее, чем казалось снаружи. Длинный прилавок из темного дерева тянулся вдоль левой стены, за ним стояли два приказчика в жилетках. Правую стену занимали застекленные шкафы с ружьями, выставленными вертикально, стволами вверх. В воздухе стоял тяжелый дух оружейного масла и кожи. Паркет скрипел под ногами.

Веденский стоял у прилавка, склонившись над стеклянной витриной, в которой на бархатных подушечках лежали короткоствольные револьверы. Приказчик уже доставал ему что-то из ящика.

— Борис Михайлович.

Он вздрогнул так, будто я выстрелил. Обернулся. Лицо белое, в глазах мелькнуло что-то дикое, загнанное.

— Дмитриев?.. Вы… Откуда…

— Идемте.

— Я просто… мне нужно… для охоты…

— Идемте, Борис Михайлович.

Приказчик смотрел на нас с любопытством. Второй приказчик перестал протирать ствол и тоже уставился. Я взял Веденского за локоть, крепко, и повел к выходу. Он не сопротивлялся. Колокольчик на двери снова жалобно звякнул.

На улице я прислонил Веденского к стене дома.

— Что вы задумали? Говорите.

Он молчал секунд десять. Потом закрыл глаза и привалился затылком к холодному камню.

— Застрелить Скроботова, — сказал он очень тихо. — Потом себя. Это решит всё. Ни поединка, ни позора, ни скандала. Газета получает то, что заслужила. А вам не нужно подставлять голову под кулаки этого мясника.

Голос был спокойный. Как у хирурга, который объясняет план операции. Вот именно это и было страшно.

— Борис Михайлович, послушайте меня внимательно. Вы врач. Вы нужны живым. Вашим пациентам. Лечебнице. Беликову. Методу, ради которого вы выступали перед всем Пироговским обществом. Если вы убьете Скроботова и застрелитесь, метод похоронят вместе с вами. Его свяжут с убийством, с безумцем-доктором, и ни одна комиссия никогда его не одобрит. Вы думаете, это решит всё? Это как раз уничтожит всё.

Он открыл глаза.

— А если Жак вас искалечит? Сломает челюсть? Выбьет глаз? Просто-напросто отобьет мозги? Я не смогу с этим жить, Дмитриев. Понимаете? Не смогу.

— Не сломает.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я лучше, чем он думает.

Не то чтобы я был в этом уверен. Но Веденскому нужна уверенность. Таким тоном, каким на операционном столе говоришь пациенту «все будет хорошо», когда видишь, что брюшная полость залита кровью.

— Борис Михайлович. Послушайте. Приезжайте к девяти к цирку. Будьте моим секундантом. Помогите мне перебинтовать руки. Это всё, что от вас требуется. Остальное — моя забота. Никому в больнице мы ничего не скажем. Договорились?

Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Договорились. Но если он…

— Не «если». К девяти. У главного входа.

Веденский вытер лоб, одернул сюртук и поднял руку, подзывая извозчика. Пролетка подкатила к тротуару. Он сел, не оглядываясь, и я смотрел, как она растворяется в потоке экипажей на Литейном. Лицо у него было серым.

Стрелять. Да уж. А с другой стороны мне повезло — коллега знает, что такое честь и готов жертвовать ради нее жизнью. Вот она, эпоха страстей и ценностей, отличающихся от безликого и прагматичного 21 века.

Ладно. Одну проблему решил. Осталась другая, и она была значительно крупнее. Почти в два раза крупнее меня.

Следующий извозчик довез меня до Гостиного двора за двадцать минут. Я вышел у главного входа и свернул в ряд магазинов, выходивших окнами на Садовую. Нужный мне магазин назывался «Гимнастические и спортивные принадлежности Ф. Пфуля». Витрина была забита от пола до потолка: гири, гантели, эспандеры с пружинами, деревянные булавы для индийской гимнастики, фехтовальные маски, рапиры, параллельные брусья в миниатюре, боксерские перчатки различных размеров. На стене висел плакат: мускулистый мужчина с напомаженными усами в полосатом трико поднимал над головой штангу. Рядом мелким шрифтом: «Системы Мюллера, Сандова, Дебонне. Каталог высылается бесплатно».

Внутри тесно и немного пыльно. Справа от входа громоздились пирамиды из чугунных гирь, пудовых и двухпудовых. Слева висела одежда: гимнастические костюмы, трико, фланелевые рубашки для крикета, белые теннисные брюки. У дальней стены стояли стеллажи с обувью.

Приказчик, сухощавый немец в пенсне, встретил меня с готовностью.

— Мне нужен гимнастический костюм. Полный. Штаны, рубашка, и обувь.

— Для какого вида занятий изволите?

— Бокс, — сказал я, и приказчик кивнул так деловито, будто к нему каждый день приходили люди, собирающиеся подраться с французским профессионалом в пустом цирке… хотя он про бой ничего не знает.

А если бы узнал, что бы он мне сказал?

Вы знаете, вечером я дерусь с профессионалом савате, он на три пуда тяжелее меня. Что вы можете мне предложить? И приказчик, молча и понимающе кивнув, уходит и возвращается с табуреткой и намыленной веревкой.

Поэтому ничего говорить не стоит.

Костюм нашелся быстро: темные хлопчатобумажные штаны до щиколотки, свободные в бедрах, с завязками на поясе, и белая фланелевая рубашка с короткими рукавами. Я примерил. Ткань не стесняла движений, руки были свободны. Годится.

С обувью вышло сложнее.

Приказчик первым делом по моей просьбе выставил передо мной «савоты». Так они назывались на ценнике, хотя правильнее было бы «шоссюр де сават». Высокие ботинки из толстой бычьей кожи, со шнуровкой до середины голени и тяжелым, закругленным мыском, укрепленным изнутри пробковой прокладкой. Подошва толстая, негнущаяся, с выраженным рантом по всему периметру. Именно этот рант при попадании рассекал кожу не хуже лезвия.

Я взял один ботинок в руки. Тяжелый. Фунта полтора, не меньше. Надел, зашнуровал, встал, попробовал перекатиться с пятки на носок.

Нет.

Голеностоп зафиксирован намертво, как в лубке. Подошва не гнется. Я попробовал сделать челночное движение, привычное короткое подпрыгивание с перемещением веса с одной ноги на другую. Ощущение, как будто на ногах две чугунные гири. Я попробовал скрутиться для бокового удара. Стопа не провернулась. Носок остался на месте, а колено поехало вбок.

Не, не подходит.

Логика проста. Сила боксерского удара рождается не в кулаке и не в плече. Она идет снизу, от ног. Толчок задней ноги, скручивание корпуса на опорной стопе, вращение бедра, и только потом рука вылетает вперед, как конец хлыста. Для этого нужна мягкая, гибкая подошва, которая позволяет мгновенно перекатываться, пружинить, менять направление. Каждый хук, каждый апперкот начинается с ноги. Заблокируй стопу, и ты заблокируешь весь удар.

Савоты создавались для другого. Они фиксируют ногу, чтобы при ударе та не сломалась о чужую кость. Жесткий мысок превращает ногу в таран, а негнущаяся подошва передает всю энергию удара в цель. Для ударов ногами это идеально. Для боксера, которому нужно пружинить, маневрировать, скользить, это катастрофа.

И еще одно. Пытаться переиграть мастера савата в ударах ногами, впервые в жизни надев его обувь, было бы чистым самоубийством. Как если бы я надел фехтовальную маску и вышел на рапирах против мастера оружия, владея ей на уровне гимназического физкультурника.

Нет. Ноги остаются вспомогательным оружием. Главное — кулаки.

— Покажите мне гимнастические туфли, — сказал я.

Приказчик закивал и достал коробку. Внутри лежали легкие кожаные туфли без каблука, на тонкой гладкой подошве. Почти тапочки. Я надел их, зашнуровал и встал.

Другое дело. Стопа чувствовала пол сквозь подошву. Я перекатился с пятки на носок, быстрее, еще быстрее, потом подпрыгнул, сделал челночный шаг, скрутился для левого хука. Стопа провернулась легко, как на шарнире. Вес тела перелетел с задней ноги на переднюю и обратно за долю секунды.

— Эти, — сказал я.

Приказчик завернул туфли, костюм, и я уже собирался платить, когда вспомнил про руки.

— Есть у вас хлопчатобумажные бинты? Медицинские или гимнастические, неважно. Шириной дюйма в полтора, длиной аршина четыре.

Приказчик покопался в ящиках и выложил передо мной рулон плотной хлопковой ленты. Не совсем то, что нужно, но сойдет. Я купил два рулона.

— И пластырь. Клеевой, аптечный.

Пластыря у него не было. Ничего, куплю в аптеке по дороге. Хотя он и у меня дома еще вроде остался. Еще со времен портовых побоищ.

Расплатился, забрал пакеты и вышел на Садовую. Фонари уже зажгли. До десяти оставалось четыре часа. Извозчик довез меня до Суворовского за пятнадцать минут.

Дома я разложил покупки на кровати. Костюм, туфли, бинты. Пластырь я купил в аптеке на углу, два мотка. Все на месте.

Переоделся. Костюм сидел хорошо, рубашка не тянула в плечах, штаны не сползали. Туфли, когда я зашнуровал их потуже, сели как влитые.

Размялся. Медленно, без рывков. Покрутил шеей, плечами, разработал запястья. Потом минут десять работал в воздух: джебы, прямые, двойки, тройки, уклоны, нырки.

Переоделся обратно в обычную одежду. Сложил костюм и туфли в холщовый мешок вместе с бинтами и пластырем.

На кухне Аграфена гремела посудой. Я сел за стол. Немного надо поесть. Кусок хлеба с маслом, стакан чаю, яйцо вкрутую. Графиня поставила передо мной тарелку с гречневой кашей. Я замотал головой и отодвинул ее.

— Что ж вы не едите? — спросила Аграфена, глядя на нетронутую кашу. — Целый день на ногах, а тут…

— Аппетита нет, Аграфена Тихоновна.

— Может, нездоровится?

— Все в порядке.

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Вы, Вадим Александрович, вечно «в порядке». Хоть бы раз по-человечески ответили.

— По-человечески: всё хорошо, Аграфена Тихоновна. Устал на работе.

Она покачала головой, но расспрашивать не стала.

В половину девятого я надел пальто, собрал вещи и вышел на лестницу. Николай выглянул из своей двери.

— Куда на ночь глядя?

— Дела.

Николай хмыкнул. Он привык к моим «делам» и давно перестал задавать уточняющие вопросы. Помахал рукой и закрыл дверь.

Извозчик попался сразу, на углу Суворовского и Кирочной. Я назвал адрес.

— Цирк Чинизелли. К набережной Фонтанки.

Извозчик кивнул и тронул. Пролетка покатила по мокрой мостовой. Фонари плыли мимо, размазанные сырым октябрьским туманом.

К набережной Фонтанки у Симеоновского моста мы подъехали без десяти девять. Набережная была пуста. Октябрьская темнота легла плотно, почти по-зимнему, и каменное здание цирка с его нарядным фасадом и статуями выглядело в этих сумерках мрачной, нежилой громадиной. Газовые фонари на набережной горели тускло, и их желтый свет отражался в черной воде канала дрожащими столбиками.

Веденский стоял у входа. Я разглядел его уже с пролетки: темная фигура в расстегнутом пальто, без шляпы, руки в карманах. Вид у него был такой, будто он час простоял под дождем, хотя дождя не было.

— Борис Михайлович.

— Дмитриев. Я… Приехал раньше. Не мог сидеть дома.

Лицо — крайне удрученное. Потухшие глаза, опущенные углы рта, сутулые плечи. Человек на похоронах самого себя.

— Ничего. Идемте.

Главный вход с его афишами был заперт. Мы обошли здание и подошли к служебной двери в торце, как нам и объяснял редактор уважаемой петербургской газеты для интеллектуалов. Я постучал. Открыл сторож, кряжистый мужик в тулупе, с керосиновым фонарем в руке.

— Мы от Скроботова.

Сторож кивнул, не спрашивая ничего, и повел нас внутрь.

Запах ударил сразу, как только мы переступили порог. Плотная, тяжелая смесь конского пота, сырой кожи, прелого сена и аммиака. Запах, который въедается в стены и не выветривается годами.

Сторож повел нас низкими кирпичными коридорами. Потолки давили, лампы горели через одну. По обе стороны тянулись деревянные перегородки, за которыми тяжело переступали, шуршали соломой и вздыхали лошади. Их здесь держали не десяток и не два. Сотню, если не больше. Конюшня Чинизелли славилась на весь Петербург.

Из темноты, откуда-то снизу, из подвальных помещений, вдруг донесся звук. Глухой, утробный, вибрирующий гул, от которого у меня по рукам побежали мурашки. Рычание. Не собачье, не медвежье. Тигр. Или лев. Звук шел откуда-то из-под ног, сквозь каменные перекрытия, и от этого казался еще тяжелее, еще древнее. Веденский дернулся.

— Зверинец, — сказал сторож, не оборачиваясь. — Не извольте беспокоиться. Клетки прочные.

Утешение было слабым. Жака бы в клетку, да попрочнее, вот тогда можно расслабиться.

Рычание повторилось, длинное, тоскливое. Где-то за стеной испуганно всхрапнула лошадь.

Сторож привел нас в артистическую уборную. Тесная комната с низким потолком, стены увешаны зеркалами, и все до единого в трещинах. Длинный деревянный стол вдоль стены, заваленный баночками с гримом, париками, обрывками газет. На гвоздях висели какие-то блестящие тряпки, расшитые блестками. На полу, в углу, валялась клоунская вытянутая туфля. Половина стульев поломана.

— Здесь переодевайтесь, — сказал сторож. — Позову, когда будет пора.

Он ушел, и мы остались одни, хотя через несколько секунд к нам забежал мальчишка-посыльный от Скроботова и принес перчатки.

От силы четыре унции. Темно-бордовая, местами почерневшая кожа покрылась густой сетью мелких морщин и трещин.

Я нажал большим пальцем на ударную поверхность. Кожа едва прогнулась, почти сразу упершись во что-то твердое. Конский волос внутри от сотен ударов давно сбился. По жесткости это мало чем отличалось от сыромятного ремня, намотанного на деревянную колодку.

У Жака на руках будут такие же.

Ну а чего ты в принципе ожидал.

Я вытащил свои вещи на стол. Штаны, рубашка, туфли, бинты, пластырь. Снял пальто, пиджак, рубашку. Веденский смотрел на это с видом человека, наблюдающего за подготовкой к казни.

Я натянул гимнастическую рубашку, штаны, зашнуровал туфли. Встал, попрыгал на месте, подвигал плечами. Всё сидело нормально.

— Борис Михайлович. Бинты.

Он встрепенулся.

— Что? Да. Бинты. Какие бинты⁈

Я объяснил ему, как бинтовать. Сначала два оборота вокруг запястья, потом по диагонали к основанию пальцев, через костяшки, потом обратно к запястью, перекрест, снова к костяшкам. Петлю на большой палец. Каждый слой внахлест, плотно, без складок. Веденский слушал сосредоточенно и бинтовал аккуратно, по-хирургически.

— Туже, — сказал я. — Еще туже. Не бойтесь, я не пациент. Эта перевязка ненадолго.

Бинт обхватывал запястье и пясть как гипсовая повязка, фиксируя мелкие кости. При ударе вся кисть будет работать как единый блок. Пластырем Веденский закрепил концы и повторил процедуру на второй руке.

— Как? — спросил Веденский.

— Нормально.

— Дмитриев… Если… В общем, если что-нибудь…

— Борис Михайлович! Заткнитесь, пожалуйста!

Он замолчал и правильно сделал.

Я начал разминаться, бить по воздуху.

Веденский смотрел на это круглыми от удивления глазами.

Дверь открылась. На пороге стоял незнакомый мне человек в сюртуке.

— Господа, прошу. Вас ждут.

Мы вышли в коридор и через минуту оказались на арене.

Огромный зал на пять тысяч мест тонул в темноте. Кресла партера, ложи первого и второго ярусов, галерея под самым куполом — все это было мертвым, пустым, черным. Ряды сидений уходили вверх, в непроглядную тьму, и казались стенами гигантского колодца.

Работала лишь одна группа электрических ламп прямо над манежем. Косой столб белого света падал на круг арены, и в этом свете медленно, лениво кружились пылинки. Арена, метров тринадцать в диаметре, была засыпана свежим слоем желтых опилок, перемешанных с песком.

Скроботов сидел на барьере, отделявшим манеж от первого ряда кресел. Нога на ногу, в руке дорогая сигара. Рядом с ним, на соседних креслах и на ступеньках, расположились человек двадцать журналистов. Среди них был фотограф, уже установивший свой деревянный аппарат на треногу. Вспышка магния лежала наготове.

Наверное, чтоб заснять меня, лежащего без сознания посреди арены.

В центре арены стоял Жак.

Темное обтягивающее трико подчеркивало каждый бугор мышц на его груди и бедрах. Савоты зашнурованы до середины голени. В этом свете на фоне черного пустого зала он выглядел монументально. Как мраморная статуя с перебитым носом. Он слегка разминался, плавно поводя плечами и покручивая головой.

Рядом с ним стоял одетый в черный сюртук похожий на гробовщика лысый человек со скорбным выражением лица. Видимо, судья.

Он держал в руках тяжелые золотые часы на цепочке. Затем шагнул вперед.

— Господа. — Голос под куполом цирка загулял зловещим эхом. — Правила просты. Бой продолжается до тех пор, пока один из участников не сможет подняться на ноги или не попросит прекратить. Удары руками и ногами разрешены в любую часть тела, за исключением области паха. Захваты и борьба на земле запрещены. Удары локтями и коленями — тоже. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Жак сделал шаг вперед. Повернул голову вправо, влево. Хруст позвонков в тишине пустого зала прозвучал сухо и отчетливо. Из темноты конюшен донеслось короткое тревожное ржание, и тут же оборвалось.

Опилки были мягкие, пружинящие под тонкой подошвой. Проклятье, а не будут ли они скользить. Тогда мне точно конец.

Жак снисходительно посмотрел на меня. Как там, в одном фильме? «Не волнуйся, мы тебя не больно зарежем. Чик — и ты уже на небесах». Взгляд Жака говорил примерно это.

Судья поднял руку.

Судья отступил к барьеру и махнул рукой.

Жак сразу двинулся на меня. Не торопясь, но уверенно. Дело-то привычное. Широченные плечи, руки чуть согнуты в локтях, левая нога впереди. Классическая стойка саватье. Вес тела большей частью на передней ноге, чтоб бить правой. Под электрическими лампами его тень расползлась по песку арены.

Мне ни в коем случае не надо лезть вперед. Прямого столкновения я не выдержу.

Значит, не будет прямого столкновения.

Я начал двигаться влево от француза. По дуге, вбок, все время смещаясь в сторону от его правой ноги. Жак остановился. Моргнул. Он привык, что противники стоят перед ним, как мишени. А я уходил. Непрерывно уходил в ту сторону, куда ему было неудобно бить. Правая нога оказывалась сзади, и чтобы пробить ею по мне, ему нужно было поворачиваться, а на это уходило время.

Он попробовал. Быстро развернув корпус, хлестнул правой ногой по дуге. Ботинок прошел в десяти сантиметрах от моего живота. Воздух свистнул. Если бы попал, было бы плохо. Но не он попал.

Жак, удивившись и поразмыслив, перенес вес уже на правую ногу и пошел на меня, чтобы ударить передней ногой. Хорошо. Умный. Но я закружил в другую сторону. Теперь вправо, с таким же приставным шагом, не давая ему зафиксировать дистанцию.

Он снова ударил. На этот раз левой, снизу, целясь в бедро. Я отпрыгнул назад, нога пролетела мимо и Жак по инерции провалился вперед. Еще один удар, уже прямой, носком в живот. Опять мимо. Я отскочил вбок, и Жак впустую рассек воздух ботинком.

Француз опустил руки и выпрямился. На его лице появилось что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, на удивление.

— Bravo! — сказал он, и голос его прокатился по пустым рядам цирка. — Monsieur connaît l’art noble du combat.

«Месье разбирается в благородном искусстве драки». Что ж, приятно слышать.

Я ответил легким поклоном, не сводя с него глаз.

Со стороны, где стоял Скроботов с журналистами, громыхнула вспышка магния. Белый свет на мгновение залил арену, как молния, и тут же погас, оставив после себя клуб едкого дыма. Фотограф сразу завозился с аппаратом, готовя его для нового снимка.

Вот и хорошо. Пусть фотографируют, пока я цел. Потом может быть поздно.

Жак снова пошел вперед. Теперь быстрее, примериваясь, покачивая корпусом. Он понял, что я не буду стоять на месте, и решил поторопиться. Однако я этого и ждал. На очередном шаге Жак опустил руки, готовясь к атаке, и я поймал этот момент. Подскок, который я отрабатывал тысячи раз. Толчок задней ногой, короткий прыжок вперед, и сразу серия: левый боковой в челюсть, правый боковой в висок, снова левый.

Все три удара прошли чисто.

Защититься господин француз не успел. Его голова дернулась. Раз, другой, третий. Я чувствовал, как костяшки врезаются в челюсть и в висок. Удары были хорошие. Точные, с вложением веса тела. Любой нормальный человек после такой серии лежал бы на песке.

Жак не лежал.

Он мотнул головой, отшагнул вперед, и его огромные руки сомкнулись на моих плечах. Клинч. Он прижал меня к себе и стиснул так, что хрустнуло в позвоночнике. Лицо его оказалось прямо перед моим. Глаза были мутноватые, но осмысленные.

— Séparez! — крикнул судья и втиснулся между нами, разводя руки. Жак разжал хватку, и я отступил.

Крепкий, зараза. Три чистых удара, а он на ногах. Бил я в полную силу. Значит, у него либо чугунный череп, либо железная шея, либо и то и другое вместе. Хорошо. Учтем.

Жак потрогал челюсть и улыбнулся. Широко и, кажется, искренне.

— Magnifique, — сказал он, покачав головой, будто дегустировал вино. — Le petit docteur a des mains très rapides.

«У маленького доктора очень быстрые руки». Спасибо, Жак. Оценил мои способности, в отличии от профессуры Хирургического общества.

Жак мотнул головой пару раз, разгоняя остатки тумана после моих ударов, шумно выдохнул через нос и двинулся на меня снова. Теперь по-другому. Хоть он и отвешивал мне комплименты, но явно разозлился. Он сокращал дистанцию широкими шагами, отрезая мне углы, не давая уйти по дуге. Я пятился, смещался вбок, но бегать бесконечно не получится, а Жак двигался на удивление быстро для своих габаритов.

Через пару секунд я пропустил удар.

Высокий удар правой ногой, попавший мне в левое плечо. Жак туда и метил. Не в голову, ее легче убрать, а именно в плечо, решив, что так будет надежней, и оказался прав.

Ощущение было такое, будто в меня врезалось бревно. Руку обожгло от плеча до кончиков пальцев, и на секунду я решил, что она сломана. Нет. Шевелится. Но онемела изрядно.

Жак это почувствовал. Глаза его блеснули, и он пошел на меня уже откровенно, без осторожности. Следующий удар ногой, низкий, в бедро. Я едва успел убрать ногу. Сразу за ним серия руками: размашистый правый, потом левый хук, потом снова правый, уже откуда-то сверху. Удары были широкие, нетехничные по боксерским меркам, но каждый из них нес в себе сто двадцать килограммов живого веса. Я уклонялся, нырял под его руками, отшагивая назад, и чувствовал, как воздух свистит у виска.

Жак отступил на шаг, перевел дыхание. Я тоже. Левая рука работала процентов на семьдесят. Плечо ныло. Еще один такой удар, и можно будет драться одной рукой. Это Жак тоже понимал.

Он снова двинулся вперед. Уверенно, спокойно. Руки внизу, у пояса. Он больше не боялся моих ударов. Он знал, что выдержит, и знал, что в ближнем бою задавит меня весом. А ударов ногами он от меня не видел за весь бой ни одного, поэтому решил, что я их не умею. Разумное предположение. Боксеры ногами не бьют.

Только я не совсем боксер. И если жизнь заставит…

Снова вспышка магния. Белый свет, дым, на мгновение лицо Жака стало совсем белым, как гипсовая маска.

Он шел на меня. Руки внизу. Подбородок открыт.

Я прыгнул.

Вверх и вперед, с толчка задней ноги, вкладывая в удар вес всего тела. Правая нога распрямилась, как пружина, и подошва гимнастической туфли врезалась ему точно в подбородок.

Удар прошел снизу вверх. Голова Жака запрокинулась, ноги оторвались от песка, и на какую-то долю секунды я увидел, как его глаза закатились, обнажив белки. Потом он рухнул на спину всем своим весом. Песок взметнулся облаком.

Жак лежал неподвижно. Руки раскинуты, ноги согнуты в коленях.

Судья бросился к нему, начал считать. В тишине цирка его голос звучал гулко, как в пустой церкви. Раз. Два. Три.

Я стоял на месте, опустив руки.

Семь. Восемь.

Жак пытался встать, но у него это не получалось. Кое-как перевернулся на бок, но для продолжения боя этого явно недостаточно.

Девять. Десять.

Судья махнул рукой.

— Браво! Браво! — Скроботов вскочил и захлопал в ладоши. Его журналисты загалдели, фотограф снова зажег вспышку. Им было решительно наплевать на лежащего без сознания Жака. У них появился материал. Материал гораздо лучше того, на который они рассчитывали. Они ехали сюда снимать банальный сюжет, как француз избивает дерзкого врача, а получили сенсацию.

— Завтра в номер! — кричал Скроботов, размахивая руками. — В номер, Пашенька, все в номер!

Кто такой Пашенька, я не знал. Да и какая разница.

Я подошел к Скроботову. Должно быть, выражение моего лица ему не понравилось, потому что он сделал шаг назад и поднял руку ладонью вперед.

— Разумеется, без имени! — торопливо добавил он. — Никаких имен! Просто сенсация! Обычная сенсация! Молодой врач из захудалой больницы принял вызов на дуэль от профессионального бойца и указал ему его место! Да здравствует интеллигенция и ее крепкие кулаки! На фотографиях вас никто не узнает, ручаюсь! Там будут только силуэты!

Он помолчал секунду и добавил уже тише, другим тоном:

— Горжусь знакомством с вами, сударь. Искренне горжусь.

В устах Скроботова это звучало примерно так же убедительно, как клятва верности в исполнении карточного шулера. Ну да ладно.

Я подошел к Жаку. Бросив свои попытки подняться, он лежал на песке. Глаза его были закрыты, дыхание ровное. Челюсть вроде не сломана, даже зубы, как ни странно, на месте. Классическая картина: удар в подбородок, резкое запрокидывание головы, ротационное ускорение мозга внутри черепной коробки, кратковременная потеря сознания. Но упал не затылком. Опасно, но не смертельно, если нет внутричерепного кровоизлияния.

Я присел рядом, приподнял ему веко. Зрачок сузился от света. Хорошо. Второй тоже. Одинаковые, без анизокории. Пульс на шее ровный, сильный. Дыхание свободное, язык не западает. Жить будет.

Жак заморгал, застонал и сел. Обвел арену мутным взглядом, остановился на мне и широко, по-детски улыбнулся.

— Vous m’avez trompé honnêtement, — сказал он и потряс головой. — C’est magnifique.

«Вы меня честно обманули. Великолепно».

Он протянул мне руку, и я пожал ее. Ладонь у него была размером с хорошую сковороду.

— Tout le combat vous avez frappé avec les mains, — продолжал он, все еще сидя на песке и улыбаясь, как ребенок, получивший неожиданный подарок. — Et moi, j’ai baissé ma garde en bas. Et là, le pied! Personne ne m’a encore attrapé comme ça.

«Весь бой бил руками, я опустил защиту вниз, а тут нога. Никто меня еще так не ловил».

Я помог ему подняться. Стоял он нетвердо, покачивался, но на ногах держался. Двое работников цирка подхватили его под руки и повели за кулисы. Жак обернулся, помахал мне свободной рукой и крикнул что-то одобрительное.

Над ареной все еще висело облако магниевого дыма. Фотограф лихорадочно менял пластины, Скроботов кому-то что-то диктовал. Журналисты возбужденно переговаривались. Праздник у людей.

Веденский сидел неподвижно. Наверное, осмысливает увиденное, но получается так себе.

И тут у меня появилась мысль.

Скроботов — грязный, продажный, беспринципный газетчик. Человек, который несколько часов назад подставил Веденского и отправил против меня профессионального бойца. Ублюдок, если называть вещи своими именами.

Но с тиражом в сотни тысяч экземпляров.

Мысль была неприятная, но от нее не получалось отмахнуться. Комиссия Хирургического общества, которая должна оценить наш метод, состояла из пяти уважаемых врачей, для которых мы никто. Редактор «Русского врача» отложил публикацию на месяц или больше. Профессура встала в глухую оборону. Бюрократическая машина работала против нас с тупой, непробиваемой надежностью.

А у Скроботова был «Петербургский листок». Газета, которую читала вся столица. Газета, которая могла за один день сделать из неизвестного метода тему для разговоров в каждой парикмахерской и каждом трактире. Да, она желтая и отвратительная, но у нее есть одно важнейшее свойство: ее читали.

Грязно? Да. Но если это поможет быстрее внедрить метод, который будет спасать людей, задыхающихся на операционных столах, в полевых госпиталях, на кораблях… Это будет меньшим злом, чем проигрыш адептам архаики.

Но пока пусть это оружие лежит под шкафом. Если деваться будет некуда, его всегда можно достать. Ведь бои с медицинской бюрократией предстоят нешуточные.

Я подошел к Скроботову. Тот сиял, как именинник.

— Скажите, — начал я, — а что если я время от времени буду подбрасывать вам материал для статей? Медицинские истории. Интересные случаи. Новые фантастические методы лечения. То, что читателям понравится.

Скроботов посмотрел на меня пару секунд, потом расплылся в улыбке.

— Будем счастливы! — воскликнул он, схватив мою руку обеими ладонями. — Голубчик, да вы осчастливите нас! Вы даже не представляете, как наша публика любит все медицинское! Операции, чудесные исцеления, новые методы! Вы по сути будете нашим… нашим специальным корреспондентом от медицины!

Он сжал мою руку и начал трясти. Я высвободил ладонь и молча кивнул.

Веденский подошел к нам. Лицо у него было такое, будто он только что увидел, как покойник встал из гроба и попросил чаю. Рот приоткрыт, глаза круглые.

— Пойдемте, Борис Михайлович, — сказал я. — Мне нужно переодеться.

В раздевалке я стянул через голову мокрую рубаху. Левое плечо распухло, и на нем наливался багровый кровоподтек. Веденский сидел на стуле и молчал, пока я переодевался.

— Вадим Александрович, — сказал он наконец. — Я ведь вас на смерть послал. Я это понимаю.

— Вы меня никуда не посылали. Я сам вызвался.

— Я подписал эту проклятую бумагу. Как последний дурак. Он меня поймал, как…

— Борис Михайлович. Все кончилось. Француз жив, я жив, метод цел, Скроботов не факт что захочет дальше ссориться. Забудьте.

Он покачал головой, но спорить не стал. Мы вышли на улицу. Ночной воздух обжег разгоряченное лицо. Извозчик дремал на козлах, лошадь переступала с ноги на ногу.

— На Тверскую, — сказал Веденский извозчику, когда мы сели. Потом повернулся ко мне. — Откуда вы умеете так драться?

— Занимался в молодости.

— Это был не просто удар. Я видел. Вы его обманули. Весь бой руками, руками, а потом ногой. Он не ожидал.

— Именно на это и был расчет.

Веденский замолчал. Пролетка катилась по пустым улицам. Фонари горели через один или реже. Где-то далеко прогудел гудок парохода.

— Вы страшный человек, Вадим Александрович, — тихо сказал Веденский. — Я это говорю с восхищением.

Дома я стянул одежду и рухнул на кровать. Плечо побаливало. Заснул, кажется, прежде чем голова коснулась подушки.

Утром я пришел в лечебницу как обычно. Никто ни о чем не знал. Обход прошел штатно. На хирургической койке лежал ломовой извозчик с рваной раной предплечья, полученной вчера вечером. Рана была грязная, с размозженными краями, но, к счастью, без повреждения сухожилий. Я промыл ее и зашил кетгутом, наложив восемь швов. Лебедев, как и было положено ввиду моего непонятного статуса, стоял рядом.

Дверь хлопнула, и в ординаторскую вошел Кулагин. В руке у него была газета.

— Господа! — он шлепнул «Петербургский листок» на стол. — Гляньте, что пишут!

Я взял газету.

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК

Ежедневная общественно-литературная газета.

СЕНСАЦИЯ В ПУСТОМ ЦИРКЕ!

РУССКАЯ ПИЛЮЛЯ ДЛЯ ФРАНЦУЗСКОГО ЗАДИРЫ!

ТРИУМФ НАШЕЙ МЕДИЦИНЫ НАД ЗАГРАНИЧНЫМ КУЛАЧНЫМ ПРАВОМ!

Минувшей ночью, скрытая от посторонних глаз под темными сводами цирка Чинизелли, разыгралась драма, достойная пера Александра Дюма! Нашему корреспонденту довелось стать единственным свидетелем беспрецедентного поединка чести, доказавшего, что в жилах столичных эскулапов текут не чернила, а горячая кровь.

Некий молодой петербургский лекарь, чье имя мы умолчим из деликатности к его высокому призванию, принял наглый вызов французского громилы — знаменитого мсье Жака. Сей галльский Голиаф, чьи пудовые кулаки и тяжелые ботинки-«савоты» наводят ужас на завсегдатаев столичных портерных, решил проучить служителя науки.

Казалось бы, исход предрешен! Что может противопоставить скромный, тщедушный труженик ланцета, привыкший щупать пульс у кисейных барышень, горе литых заморских мускулов?

Но не перевелись еще богатыри в больничных палатах! К вящему изумлению присутствующих, наш русский доктор не только вышел на арену, но и побил хваленого заграничного мастера по его же собственным, парижским правилам «саватэ»! Выдержав град ударов, наш герой взмыл в воздух и одним сокрушительным ударом ноги отправил надменного парижанина в царство Морфея, усыпив его вернее, нежели любой заграничный хлороформ. Галльский монстр рухнул в опилки и более не поднялся!

Глядя на поверженного гиганта, нам остается лишь ехидно спросить господ из Атлетических обществ: чего же стоят ваши дорогие залы, заграничные тренеры и пудовые гири? Грош цена вашему хваленому французскому и английскому боксу, если одного из лучших его адептов играючи, в два счета, уложил на лопатки простой худосочный больничный доктор! Право слово, господам великосветским атлетам впору брать уроки самообороны в анатомическом театре!

ОТ РЕДАКЦИИ: Ниже мы помещаем магниевый снимок этой исторической баталии. К глубокому сожалению, из-за густой цирковой пыли, темноты, нервозности нашего фотографа и невероятной скорости движений, лицо доктора-победителя скрыто в спасительной тени и совершенно не поддается узнаванию. Однако мы твердо знаем: русская наука умеет постоять за себя не только пером, но и левым хуком!

— Бывает же такое, — произнес я. — Удивительно.

Беликов, вошедший следом, снял очки, протер их и надел снова. Взял газету. Прочел, хмыкнул и покрутил головой.

— С ума сойти, — сказал он, аккуратно складывая газету пополам. — Врачи дерутся с ресторанными вышибалами. Куда мир катится. Наверное, прав был Тимофей, когда кричал о близком конце света. Ой, налетит Земля на небесную ось, чует мое сердце.

Веденский молча, не поворачиваясь, смотрел в окно.

— Совершенно верно, — согласился я. — Дерутся, вместо того чтобы заниматься своими обязанностями.

* * * * * *

Три дня прошли без происшествий. Лечебница жила своей обычной жизнью, и я вместе с ней.

В понедельник привезли извозчика с переломом голени. Кость торчала из раны, извозчик орал так, что в хирургической палате задребезжали стекла. Лебедев вправил перелом, наложил гипс, я ассистировал.

Во вторник у нас умер старик из дворового флигеля. Тихо, ночью, никого не потревожив. Сиделка обнаружила его утром, уже холодного. Водянка (и не только она). Давно ожидаемый исход. Тело отнесли в морг, койку продезинфицировали карболкой, и через час на нее положили нового больного. Так устроена больничная арифметика: один ушел, другой пришел.

В среду Мохов поймал Гаврилу спящим в подвале на куче тряпья. Гаврила клялся, что прилег на минуту и сам не заметил, как уснул. Мохов молча отвесил ему подзатыльник. На этом воспитательная беседа закончилась. Гаврила до конца дня работал с удвоенным рвением.

Рыжик освоился в больнице окончательно. Пес спал в новой будке, которую ему сколотил слесарь, бродил по двору, виляя хвостом каждому встречному. Повар Степан Лукич стал оставлять ему миску с кашей и обрезками мяса. В общем, после подвига в Хирургическом обществе жизнь Рыжика наладилась. Он ел, спал, бегал по больничному двору, а что еще нужно для счастья.

В четверг у одного из пациентов хирургической палаты поднялась температура до тридцати девяти. Рабочий, тридцати лет, поступил накануне с резаной раной предплечья. Рану зашили, наложили повязку. Все по протоколу. Я снял повязку и увидел красные полосы, расходящиеся от краев раны вверх по руке. Лимфангит. Враг прорвал местную оборону и пошел по лимфатическим путям. Начинающийся сепсис.

Медлить было нельзя. Пришлось немедленно разрезать швы, широко раскрывая рану.

Я щедро залил перекись водорода в разрез. Гнойная сукровица тут же вскипела грязной белой пеной, механически выталкивая из глубины тканей скопления бактерий. Вычистив пену, я наложил марлевую повязку, чтобы рана дышала и гной свободно оттекал, а не запирался под коркой.

— А теперь ставим шину, — сказал я.

Лебедев удивленно поднял брови.

— Шину? У него же нет перелома, Дмитриев. Только резаная рана.

— Шина нужна, чтобы он не смел шевелить рукой.

Лебедев нахмурился, обдумывая мои слова.

— Лимфа? — наконец догадался он.

— Именно, — кивнул я. — Любое сокращение мышц сейчас работает как помпа, закачивая яд по лимфососудам прямо к подмышечным узлам и дальше в кровь. Но мы парализуем этот насос и подвесим руку повыше на косынку, пусть гравитация тоже поработает на нас, сгоняя отек.

Лебедев еще похмурился, затем все-таки одобрительно кивнул:

— Глаз у тебя хороший, Вадим Александрович. Могли полос не заметить, и к вечеру зараза была бы уже в крови. И логика у тебя железная…

В обед этого же дня Кулагин пришел в ординаторскую с газетой под мышкой и таким лицом, будто нес донесение с фронта.

— Александр Павлович, — сказал он, протягивая Беликову свернутый «Петербургский листок». — Вот. Напечатали.

Беликов взял газету, надел очки и развернул. Мы с Веденским подошли ближе. Кулагин уже нашел нужную полосу и ткнул пальцем.

Опровержение стояло на том же месте, что и злополучный фельетон. Тот же раздел, тот же шрифт. Наш текст, слово в слово, без купюр. Внизу примечание от редакции. Беликов прочел его вслух.

— «От редакции. Охотно давая место почтенному письму господина Беликова, мы, однако, не берем назад ни единого слова. Впрочем, оставляем этот вопрос на суд благочестивой публики».

Беликов снял очки. Сложил газету. Посмотрел на нас.

— Ну что ж, — сказал он. — Могло быть хуже.

Веденский ожидал чего-то другого.

— Они же ничего не отозвали, Александр Павлович! «Не берем назад ни единого слова» — это прямое оскорбление!

— Борис Михайлович, — Беликов поднял руку, останавливая его. — Вы когда-нибудь видели, как газеты печатают опровержения?

— Нет.

— И слава богу. Бывает так: текст опровержения набирают мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой корсетов и объявлениями о продаже мебели. А приписку от редакции набирают жирным и длиной в три раза больше самого опровержения. И в этой приписке разносят автора так, что он жалеет, что вообще писал. А у нас? Тот же раздел, тот же шрифт, полный текст, как и положено. Приписка в две строки. Вежливая, без яда. «На суд публики» — это по нынешним временам почти комплимент.

Кулагин переводил взгляд с Беликова на Веденского и обратно.

— Честно говоря, я даже в некотором недоумении, — продолжил Беликов. — Скроботов обычно так себя не ведет. Стареет, что ли? Потерял прыть?

Он покачал головой.

— Других объяснений у меня нет.

Мы с Веденским молчали. О драке в цирке и разговоре со Скроботовым никто кроме нас не знал.

Скроботов, скорее всего, рассчитывал на ответный жест. Я обещал ему интересные медицинские истории для газеты, и он, похоже, принял это как начало взаимовыгодного сотрудничества. Мягкая приписка к опровержению была его способом сказать: «Видишь, я с тобой по-хорошему. Теперь твоя очередь».

Ну что ж. Пусть надеется. По крайней мере, этот раунд мы выиграли, хотя бы и по очкам (нет, обманываю, француз был нокаутирован).

— Значит, пока мы в порядке, — подытожил Беликов. — «Русский врач» пока молчит, но это нормально, быстро они не шевелятся, да и ждут, что скажет хирургическая комиссия. Ну и мы тоже ожидаем. Но покамест, господа, у нас больные, и они, в отличие от нас, ждать не могут.

Он поднялся, давая понять, что обсуждение окончено.

Опять начались перевязки, осмотры, назначения. Рабочий с лимфангитом чувствовал себя лучше, температура упала до тридцати семи и четырех. Извозчик с переломом голени капризничал и требовал водки, которую ему, разумеется, никто давать не собирался.

Важно сказать то, что мы (точнее, Тимофей) сделали еще десяток «дыхательных трубок». Пусть будут про запас, наверняка кому-то пригодятся. Хотя за ними и для обучения методу пока никто не приходил.

А потом…

Около полудня в ординаторскую постучали. Дверь открылась, и на пороге появился немолодой человек в поношенной шинели, с солдатской выправкой. На груди у него поблескивала медная бляха Медицинского департамента. Наверное, отставной унтер, теперь работает курьером.

— Пакет для старшего врача Беликова, — объявил он, вытянувшись словно по стойке смирно. — Прошу расписаться.

Курьер протянул Беликову плотный конверт из синей бумаги и раскрыл разносную книгу. Конверт был запечатан сургучной печатью. Официальная корреспонденция. Не из городской управы и не из врачебной инспекции. Печать совсем другая.

Беликов расписался и курьер ушел.

Несколько секунд Беликов смотрел на конверт. Потом повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, позовите пожалуйста всех, кто не занят.

Не заняты, по стечению обстоятельств, оказались все наши врачи.

Беликов взял со стола костяной нож для бумаг и аккуратно вскрыл конверт. Достал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Развернул.

В ординаторской было тихо. Из палаты доносился приглушенный кашель больного. Где-то во дворе лаял Рыжик.

Беликов прочел письмо про себя. Лицо его не изменилось. Потом прочел вслух.

— «Милостивый государь Александр Павлович. Канцелярия Хирургического общества Пирогова сим имеет честь уведомить Вас, что на заседании Особой комиссии, назначенной для рассмотрения предложенного врачом вверенной Вам больницы, а именно Б. М. Веденским при содействии В. А. Дмитриева метода прямого вдувания воздуха при асфиксиях, надлежит заслушать Ваши устные пояснения. Вследствие сего Комиссия покорнейше просит Вас, а равно Б. М. Веденского и В. А. Дмитриева, пожаловать в среду сего месяца двенадцатого дня к четырем часам пополудни в Малый конференц-зал Императорской Военно-медицинской академии. Председатель Комиссии, действительный статский советник, профессор С. А. Савельев».

Беликов опустил письмо на стол. Снял очки, протер их и надел обратно. Это действие у него было почти ритуальным. Заменяло ему волнение. Когда другие нервничали и вздыхали, Беликов неспешно протирал очки.

— Ну что, господа новаторы, — сказал он негромко. — Собирайте ваши железки. Завтра нас будет судить синедрион.

Веденский стоял и хмурился.

— Александр Павлович, — заговорил он. — Чего нам там ждать?

— Очередной схватки, чего же еще. Савельев, председатель. Фон Зандер, Щеглов, Орлов и Тихвинский.

— Тихвинский, — повторил Веденский. — Вы говорили, что он будет скорее всего за нас.

— Да, — кивнул Беликов. — Тихвинский — наш дополнительный шанс. Он анатом, практик, он верит своим глазам, а не тому, что написано в учебниках сорок лет назад. Остальные… Савельев стар, консервативен, хотя и справедлив. Не будет топить нас просто из принципа. Фон Зандер нового терпеть не может, это понятно. Щеглов тоже не на нашей стороне. Орлов молод и любит цифры.

— А мы без цифр, — тихо сказал Кулагин.

— Мы без цифр, — подтвердил Беликов. — Два случая. Один пациент и одна собака. Это наша главная слабость, и они будут бить именно сюда. Наука любит статистику.

Он помолчал.

— Я возьму на себя основной разговор с Савельевым. Не перебивайте меня, когда я буду говорить. Когда вас спросят, отвечайте коротко и по существу. Никакой полемики, никаких лишних слов. Мы пришли не спорить, а показать.

На следующий день мы поехали. Беликов, Веденский и я.

Наша повозка довезла нас до Военно-медицинской академии за сорок минут. Веденский молчал всю дорогу, уставившись в одну точку. Беликов рассматривал дома за окном с таким видом, будто ехал на прогулку.

Теперь я входил через парадное, с официальным приглашением в кармане. Впрочем, приглашение было адресовано не мне, а Беликову с Веденским. Я шел как «соавтор метода». Не проболтаться бы, что я не врач. А то у парочки уважаемых членов комиссии инфаркт случится.

Малый конференц-зал находился на втором этаже, в конце длинного коридора с гулкими каменными полами. Высоченные потолки, лепнина, портреты в тяжелых рамах. Пирогов смотрел со стены прямо на входящих, и взгляд у него был такой, будто он точно знал, зачем мы пришли, и не одобрял.

Зал был невелик, но подавлял. Не размерами, а весом. Весом портретов, зеленого сукна на длинном столе, тишины, которая стояла здесь, как в церкви. Три кресла для нас были выставлены напротив стола, отдельно, как для подсудимых. Между нами и комиссией, не менее трех саженей голого паркета. Ну хоть не скамья, а кресла. А то бы точно как подсудимые.

…Мы сели. Веденский положил папку с бумагами на колени. Я держал сверток с трубками.

За столом сидели пятеро.

Савельев — во главе. Грузный, седой, с лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Вицмундир с орденами, золотые пуговицы. Воплощение уходящего века. Все, чем была русская медицина в прошлом поколении, сидело сейчас в этом кресле и с подозрительностью смотрело на нас из-под тяжелых век.

Рядом с ним фон Зандер. Сухой, прямой, как циркуль. Тонкие губы сжаты в нитку. На нас он глядел так, как смотрят на пятно на белой скатерти. Чуть ли не с брезгливостью.

Дальше Щеглов. Плотный, румяный, с густыми бакенбардами. Снисходительная усмешка не сходила с его лица. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и постукивал пальцами по столу, как человек, которому скучно, но который готов развлечься.

Орлов. Моложавый, лет сорока, может, чуть старше. Нервный. Тонкие пальцы постоянно крутили карандаш. На столе перед ним лежала стопка исписанных листов. Приват-доцент новой школы, выращенный на физиологии и экспериментальном методе. Для него мир состоял из цифр, графиков и контрольных групп. Все остальное было «казуистикой».

И последний. Тихвинский. Лет пятидесяти возрастом. Анатом, прозектор. Тот, на кого мы рассчитывали. Он сидел с краю, слегка отстранившись от остальных, и рассматривал свои руки. Руки были крупные, с короткими пальцами. Казалось, что от него слегка доносится запах формалина.

Савельев откашлялся. Звук получился гулким в пустом зале.

— Господа, — начал он скрипучим голосом, каким обычно объявляют результаты экзаменов, и всегда неутешительные. — Комиссия ознакомилась с текстом статьи, представленной ординатором Веденским. Мы находим ее, несмотря на отсутствие длительных наблюдений, весьма дерзновенной.

Он сделал паузу. «Дерзновенной» было сказано так, что слово можно было понять двояко. То ли смелой, то ли наглой. По тону Савельева было непонятно.

Беликов поднялся. Как старший по должности среди нас троих, он имел право говорить первым.

— Ваше превосходительство. Господа члены Комиссии. Позвольте мне как заведующему лечебницей сказать несколько слов в защиту моих коллег. Метод, предложенный доктором Веденским и господином Дмитриевым, был проверен дважды. На пациенте с тяжелой травмой головы, и в ходе публичной демонстрации на подопытном животном. Оба раза результат был положительным. Я понимаю, что два случая — это немного. Но я прошу Комиссию рассмотреть физиологию, а не числа.

Савельев чуть наклонил голову.

— Благодарю вас, Александр Павлович. Мы именно за этим и собрались. Факты.

Он повернулся к Тихвинскому.

— Евгений Николаевич, прошу вас.

Тихвинский поднял глаза от своих рук. Достал из внутреннего кармана сюртука сложенный лист бумаги, развернул его и положил перед собой. Говорил он тихо, ровно, без выражения. Как читают протокол вскрытия.

— Господа. Вчерашнего дня я счел своим долгом лично спуститься в анатомический театр. Мы произвели опыт на трех свежих телах.

Веденский подался вперед на стуле.

— Я ввел зонд в трахею, имитируя ток воздуха, — продолжал Тихвинский. — При стандартном положении головы покойного зонд упирается в запавший корень языка. Проходимость дыхательных путей нулевая.

Он поднял глаза. Посмотрел прямо на меня.

— Однако когда я применил описанную вами мануальную механику, а именно запрокидывание головы с выведением нижней челюсти, произошло нечто поразительное. Подбородочно-язычная мышца натянулась, увлекая за собой корень языка. Просвет гортани открылся полностью. На всех трех телах. Без исключения.

Пауза. Тихвинский сложил лист и убрал его обратно.

— С анатомической точки зрения, господа, механика доктора Веденского работает безукоризненно.

Веденский сжал губы, сдерживая улыбку. Беликов смотрел на комиссию с выражением сдержанного, но несомненного торжества. Секунда. Две. Эх, сейчас бы встать и уйти, пока все хорошо.

Но фон Зандер уже поднимался из-за стола. Позвоночник у него был такой прямой, что казалось, он проглотил линейку.

— Анатомия, это, безусловно, прекрасно, коллега, — произнес он отчетливо, разделяя каждое слово. — Но мы лечим не трупы.

— Вы предлагаете дать этот… — фон Зандер брезгливо указал длинным сухим пальцем на сверток с трубками, лежавший у меня на коленях, — этот опаснейший водопроводный штуцер в руки земским врачам? Фельдшерам?

— Мы указали в статье, что вдувать нужно плавно, контролируя объем по подъему грудной клетки, — начал я.

— Вздор! — перебил Щеглов, подавшись вперед. Усмешка исчезла с его лица. — Вздор и опасная фантазия! В критической ситуации ваш уездный лекарь в панике начнет дуть в крестьянина изо всех сил! Подобно кузнечному меху! Вы понимаете, что он просто порвет легочную ткань? Разовьется острая эмфизема! А воздух, попавший в желудок? Больного немедленно вырвет, и он захлебнется собственными рвотными массами у вас на столе!

Он ткнул пальцем в нашу сторону.

— Вы даете необразованным людям орудие убийства, прикрываясь благими намерениями!

— Визуальный контроль, — попытался я вставить. — Если следить за поднятием грудной клетки и вдувать постепенно…

— Субъективный глазомер! — отрезал фон Зандер. — Никакого объективного критерия. Где предел? Сколько кубических дюймов воздуха допустимо? Каково предельное давление? Вы не знаете, и никто не знает. А между тем фельдшер где-нибудь под Саратовом, у которого из инструментов кулак и фляга со спиртом, получит вашу трубку и вашу статью и начнет эксперименты на живых людях.

В спор вступил Орлов. Он перестал крутить карандаш, выпрямился и заговорил.

— Оставим эмоции, господа. Перейдем к чистой науке. Коллеги, где ваша статистика?

— Мы спасли собаку после хлороформного синкопа и пациента с тяжелой черепно-мозговой травмой, — начал Веденский.

— Два случая! — Орлов пренебрежительно взмахнул карандашом. — Одна собака и один пациент. Для физиологии это казуистика. Пустое место. Где контрольные группы? Где посекундный график восстановления пульса? Где замеры газового состава крови? Где гарантия, что ваш пациент с пробитой головой не пришел бы в себя самостоятельно, без всякого вмешательства?

Веденский открыл рот и закрыл его. Что тут скажешь? Формально Орлов был прав. Два случая, это действительно ничто. Любой статистик плюнет на два случая и будет прав.

Только статистик не стоял в тот момент рядом с синеющим мужиком, у которого язык запал в горло.

— Пока метод не будет испытан на сотне подопытных животных с точными замерами газового состава крови до, во время и после процедуры, — продолжал Орлов, — пускать его в клиники, это антинаучная авантюра. Я говорю это без желания обидеть авторов. Но наука требует доказательств, а не предположений.

Я посмотрел на Беликова. Он едва заметно качнул головой: говори.

— Чтобы собрать такую статистику, — сказал я, — в нашей лечебнице уйдут годы. У нас нет физиологической лаборатории, нет оборудования для газоанализа, нет штата для проведения серийных опытов. Мы городская больница для бедных, а не институт.

— Это трудности, — сказал Орлов. — Но наука устроена именно так. И это трудности ваши, то есть трудности разработчиков метода.

— Нет. Это трудности тех людей, которые за эти годы задохнутся, потому что рядом с ними не окажется человека, знающего этот прием. Каждый из них мог бы быть спасен за пятнадцать секунд. Одним движением рук. Без оборудования, без лаборатории, без статистики. Но он умрет, потому что мы ждем сотого опыта на собаке, — ответил я.

В зале стало тихо. Савельев смотрел на меня из-под тяжелых век. Фон Зандер брезгливо поджал губы. Щеглов барабанил пальцами по столу. Орлов записывал что-то в своих бумагах. Тихвинский снова рассматривал свои руки.

Савельев откашлялся.

— Благодарю вас, господа. Комиссия выслушала ваши пояснения. Мы примем решение в ближайшее время и сообщим авторам метода в установленном порядке.

Это было все. Заседание закончилось. Савельев поднялся, за ним встали остальные. Фон Зандер вышел первым, даже не взглянув в нашу сторону. Щеглов кивнул нам, скорее из вежливости. Орлов прошел мимо, ничего не говоря. Тихвинский задержался, посмотрел на меня, на сверток с трубками, потом молча пожал руку Беликову и ушел.

Мы остались в пустом зале. Пирогов смотрел со стены. Боткин рядом с ним, тоже смотрел.

— Ну, — сказал Беликов, надевая пальто. — Могло быть и хуже.

Веденский молчал. Лицо у него было серое.

— Тихвинский помог больше, чем мы могли ожидать, — произнес я.

— Тихвинский, это один голос из пяти, — ответил Беликов. — Савельев, возможно, два. Но нам нужно по меньшей мере три.

Он застегнул пальто, подхватил портфель.

— Ладно. Поехали. Больные ждут.

Мы вышли из академии в серый петербургский день. Веденский поднял воротник.

* * *

p.s. Прохудившиеся мундиры «свадебных генералов» означают то, что на объявление неожиданно прорвалась суровая правда жизни. Художнику объявлен строгий выговор.

* * *

Обратно ехали молча.

Беликов сидел на передней скамье пролетки, прямой, с неподвижным лицом, и смотрел куда-то поверх крыш. Веденский забился в угол, зажав руки между колен.

Комиссия не вынесла решения. Формально это не было отказом. По существу, каждый из нас понимал, что это не самый хороший признак.

Орлов говорил дольше всех. Два случая, сказал он. Два. Один человек и одна собака.

Тихвинский честно пытался нас вытянуть. Он проверил прием на трех покойниках и подтвердил, что просвет гортани открывается. Это было единственное, что можно было считать победой. Но Орлов, получается, отмахнулся: мертвые ткани, мертвые мышцы, и кто знает, как поведет себя живой организм.

Пролетка свернула к больнице.

— Пусть думают, — подвел итог Беликов общему молчанию.

Веденский молчал. Мне хотелось сказать что-нибудь ободряющее. Ничего подходящего не нашлось.

Пролетка подъехала к больничным воротам.

У крыльца стояли двое. Я увидел фельдшера Мохова. Рядом с ним переминался с ноги на ногу какой-то незнакомый мужик в расстегнутом сюртуке. Мохов увидел нашу пролетку и побежал навстречу.

— Александр Павлович! Слава богу!

Беликов соскочил на булыжник, не дожидаясь, пока извозчик остановится.

— Что случилось?

— Вот, — Мохов ткнул пальцем в незнакомого мужика. — С водопроводной станции. Говорит, угорели. Секунду назад подошел, и вы вернулись.

Мужик шагнул к нам. Он был невысокий, плотный, с обветренным красным лицом и коротко стриженными волосами. Руки у него тряслись.

— Ярцев, — выговорил он хрипло. — Игнат Ярцев, фельдшер Главной водопроводной станции. Тут рядом, на Шпалерной. Господа, ради бога…

— Ближе к делу, — сказал я.

— Угорели! В котельной задвижку рано закрыли. Пятеро истопников в зольнике полегли! Вытащили во двор, а они черные все, как чугун. Я один, я не знаю что делать… везти в больницу — пока положим, больше времени потеряем, и их так просто не отвезешь, держать надо, и чтоб не вывалились, и чтоб шеи не изогнулись, а то ведь окончательно задохнутся, да и повозок нет….

— Дышат? — спросил Беликов.

— Еле-еле. Двое вообще не шевелятся.

На пороге появились еще двое фельдшеров.

Беликов повернулся ко мне. Я уже все понял.

— Берем трубки, — сказал я вышедшим — И еще шприц Праваца и камфорное масло, роторасширители, нашатырный спирт, набор для кровопускания и физраствор. И зовите Кулагина с Лебедевым.

Камфора была главным оружием реанимации того времени. Введенная подкожно, она стимулирует слабеющее сердце и дыхательный центр.

Винтовой роторасширитель Гейстера — без него мы можем не обойтись. При глубокой коме мышцы расслаблены и язык западает. Но в переходной стадии гипоксии у человека иногда возникает тризм — жесточайший спазм жевательных мышц. Челюсти сжимаются так, что их не разжать руками.

Аммиак — простое, но эффективное средство. Резкий запах нашатыря бьет по окончаниям тройничного нерва и рефлекторно заставляет пациента сделать глубокий вдох (что нам и нужно). В самых тяжелых случаях (когда кровь уже вишневая и перенасыщена угарным газом) можно сделать венесекцию, выпустить отравленную кровь и тут же влить в вену поллитра теплого физиологического (изотонического) раствора, чтобы разбавить яд и спасти мозг.

Фельдшера кинулись в здание. Через минуту они уже бежали обратно со всем набором, в который, хм, были включены и Кулагин с Лебедевым, выскочившие следом.

Мы, оставив большую часть фельдшеров на хозяйстве, погрузились в повозку.

Тут рядом. Три минуты бегом, а на лошади еще быстрее.

Ворота Главной водопроводной станции выходили на Шпалерную, в квартале от нашей больницы. Я бывал здесь только снаружи, видел массивный фасад из красного кирпича и торчащую из-за него трубу. Фельдшер провел нас через проходную, мимо перепуганного сторожа, и дальше, через длинный двор, к приземистому зданию котельной.

Их уже вынесли наружу. Пятеро мужчин лежали в ряд на брусчатке, в рабочей одежде и фартуках, перемазанных сажей. Вокруг суетилось пять рабочих, не зная, что делать. Один поливал лицо крайнему водой. Другой бил по щекам.

Угарный газ связывает гемоглобин, образуя карбоксигемоглобин, и кожа приобретает характерный вишнево-красный оттенок. Но эти люди были черные от угольной пыли и сажи, и разглядеть под ней что-либо было невозможно.

Я присел на корточки над первым. Мужик лет сорока, грудная клетка поднимается, но редко, раз в десять-двенадцать секунд. Зрачки узкие. Пульс нитевидный, частый.

— Этот дышит, — сказал я и перешел ко второму.

Второй тоже дышал, но хрипло, с присвистом. Третий лежал на спине с запрокинутой головой и булькающим звуком в горле. Я перевернул его на бок, подложил ему под голову свернутый фартук, и бульканье прекратилось. Рвотные массы потекли на брусчатку.

Четвертый и пятый не дышали.

— Веденский, берите четвертого! Тройной прием, трубку в глотку, дышите за него. Остальные — берите других!

Никто не спорил. Не было времени вспоминать, кто тут главный. Веденский уже стоял на коленях перед четвертым, запрокидывая ему голову.

Пятый был самый тяжелый. Молодой парень, лет двадцати пяти, с безвольно раскрытым ртом. Кожа на губах синевато-серая. Я выдвинул ему нижнюю челюсть, вставил трубку, зажал нос и дунул.

Ничего.

Еще раз. Грудная клетка приподнялась и опала. Я дул снова. И снова. И снова.

На шестом вдохе парень дернулся, захрипел и закашлялся. У него пошла обильная слюна, я повернул его на бок. Он кашлял, давился, но дышал.

— Есть! — крикнул я. — Веденский, как у вас?

— Дышит, — отозвался тот. Голос у него был хриплый. — Слабо, но дышит.

Беликов уже стоял над третьим, который лежал на боку. Лебедев с Кулагиным суетились вокруг своих. Я даже не видел, использовали ли они трубки. Первый пришел в себя и мычал что-то невнятное.

Рабочие стояли вокруг, молча, вытирая лица кто рукавом, кто ладонью. Некоторые крестились.

— Носилки есть? — спросил Беликов.

— Нету, — ответил Ярцев.

— Доски, двери, что угодно. Их нужно перенести в больницу. Всех пятерых. Немедленно.

Рабочие засуетились. Откуда-то притащили две снятые с петель двери и широкую доску. Погрузили пострадавших и понесли. Процессия растянулась вдоль Шпалерной: впереди Мохов, за ним рабочие с импровизированными носилками, сзади Беликов, я и Веденский.

Мне не давала покоя одна вещь.

— Ярцев, — сказал я, догоняя фельдшера. — Задвижку кто закрыл?

Ярцев покосился на меня и промолчал.

— Я спрашиваю: кто приказал закрыть шиберы, пока уголь не прогорел?

Фельдшер оглянулся по сторонам. Потом заговорил тихо, почти шепотом:

— Управляющий наш. Себрюков Аркадий Николаевич. Он каждую неделю велит раньше закрывать. Уголь экономит. Ему из управы за перерасход выговаривали, вот он и… Когда уголь еще не прогорел, а задвижку закроют, весь газ обратно в зольник идет. Тихо. Без запаха. Люди падают, и все.

— Тихо падают, — повторил я.

— Тихо, — подтвердил Ярцев. — Там вентиляции никакой. Зольник низкий, потолки два аршина. Они шлак чистили, а газу уже полно было.

— А Себрюков где?

— В конторе сидит. Он как узнал, побелел весь, заперся и не выходит.

Мне захотелось вернуться на станцию, войти в контору и объяснить Себрюкову Аркадию Николаевичу, чего стоит его экономия. Но пятеро лежали на досках, и каждая минута была на счету.

— Вы давно там работаете? — спросил я.

— Третий год.

— Раньше такое бывало?

— Бывало. В прошлом году двое угорели, но не так сильно. Откачали. Себрюков тогда тоже велел задвижки раньше закрыть. Я рапорт ему писал, а он мне сказал, что если я еще раз напишу, то уволит.

— Он вам это прямо так сказал? При свидетелях?

— Нет, наедине. Но рабочие знают. Все знают.

— Почему вы не пошли к фабричному инспектору?

Ярцев посмотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, спросившего, почему вода мокрая.

— Инспектор раз в год приезжает, — сказал он. — Себрюков его обедом кормит и коньяком поит. Они давние знакомые.

Внутри у меня что-то сжалось. От привычного, тупого бешенства, которое накатывало каждый раз, когда я сталкивался с этой системой. Пятеро мужиков лежали на грани смерти, потому что один чиновник хотел сэкономить на угле, а другой чиновник закрывал на это глаза за обед и коньяк (ну и за какие-то деньги, как без них).

Я схватил Ярцева за ворот кителя и дернул его к себе.

— Третий год знаете и молчите. Рапорт написали один раз и успокоились. А сегодня пятеро чуть не умерли. И вы прибежали, потому что сами ни черта не умеете.

Ярцев побледнел. Я отпустил его, и он отступил на шаг.

— Я завтра приведу на вашу станцию судебного следователя, — сказал я. — Себрюков ответит по закону. А вы напишете показания. Все, что знаете. Про прошлый год, про рапорт, про угрозу увольнением. Напишете?

Ярцев молчал. Потом кивнул.

— Если не напишете, я найду способ сделать так, чтобы вас лишили фельдшерского свидетельства за бездействие при угрозе жизни. Это я вам обещаю.

Я повернулся и зашагал к больнице, не оглядываясь.

Пострадавших внесли через задний вход и положили в хирургическую палату на втором этаже. Беликов распорядился освободить пять коек у окна. Двоих ходячих больных переложили на койки в коридоре, и они смотрели оттуда с испуганным любопытством.

Началась сортировка. Первого и второго — тех, что дышали самостоятельно, раздели и уложили. Оба были в сознании, но заторможенные, вялые, на вопросы отвечали односложно.

Я проверил им зрачки, на секунду закрыв глаза ладонями от оконного света: реакция сохранена, одинаковая с обеих сторон.

Пульс учащенный, но ритмичный. Сердечные тоны приглушенные.

— Эти двое более-менее, — сказал я Беликову.

Третий, тот, которого я перевернул на бок еще во дворе станции, лежал на койке и тихо стонал. Дышал сам, но поверхностно, часто. Я послушал ему грудную клетку стетоскопом. Справа в нижних отделах хрипы, влажные, мелкопузырчатые.

— Аспирация, — сказал я. — Он наглотался рвотных масс. Возможно, начнется пневмония.

— Положение на животе? — спросил Веденский.

— На боку. Приподнять головной конец. Горчичники на грудь. И следить за температурой. Если к вечеру поднимется выше тридцати восьми, будем думать.

Четвертый, которого реанимировал Веденский, пришел в себя только в палате. Он открыл глаза, увидел белые стены и врачей и попытался встать. Мохов удержал его за плечи. Мужик был крупный, бородатый, лет под пятьдесят. Он вертел головой и повторял одно слово: «Петька». Я догадался, что Петька это кто-то из остальных четверых.

— Петька ваш жив, — сказал я. — Лежите.

Он затих.

Пятый, самый молодой, тот, которого я вытащил, был хуже всех. Он дышал, но сознание не возвращалось. Зрачки сужены, рефлексы вялые. Кожа на лице, когда ее отмыли от сажи, оказалась мертвенно-бледной с лиловым оттенком. Пульс нитевидный, больше ста двадцати в минуту.

— Кислородная подушка есть? — спросил я у Беликова.

— Есть одна.

Мохов ушел. Через пятнадцать минут он вернулся с подушкой. Резиновый мешок размером с обычную подушку. Зайцев наполнил ее кислородом из аптечного баллона. Я приложил стеклянную воронку ко рту и носу пятого, чуть приоткрыл краник.

— Счастье, что хоть одна есть, — сказал Беликов, наблюдая. — Я ее три года назад выбивал у Баранова. Он мне говорил: зачем она вам, у вас же не чахоточное отделение. Насилу убедил.

— Нам бы пять таких, — сказал я.

— Пять ему не напишешь. Он и одну-то подписал, потому что я пригрозил рапортом в управу.

Кислород пошел. Я считал вдохи. Через три минуты пульс у парня стал ровнее, частота снизилась до ста. Через десять минут он застонал и пошевелил рукой.

Затем открыл глаза. Мутные, бессмысленные, но все-таки.

Веденский стоял рядом.

— Вадим Александрович, — сказал он. — Ваш не дышал, когда мы прибежали?

— Нет.

— Сколько вдуваний вы сделали?

— Шесть.

— И он задышал.

— Да.

— Мой тоже не дышал. Я сделал девять вдуваний. На девятом он, слава богу, ожил.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов, — запишите все. Подробно. Время от начала реанимации до восстановления дыхания. Количество вдуваний. Состояние зрачков до и после. Пульс. Частоту дыхания. Каждую цифру.

— Я уже потихоньку записываю, — сказал Веденский и вытащил из кармана блокнот. — Понимаю, что это нужно будет.

Я отвернулся к пациенту. Парень смотрел на меня и пытался что-то сказать. Губы шевелились, но звука не было.

— Тихо, — сказал я. — Лежи.

Через час все пятеро были стабильны. Первый и второй даже сидели на койках и пили воду. Третий спал на боку, дыхание выровнялось, но хрипы оставались. Четвертый, тот бородатый, убедился, что Петька жив, и тоже затих. Тот дышал самостоятельно, но был очень слаб.

Я назначил всем теплое питье, наблюдение каждые полчаса, контроль зрачков и пульса. Третьему отдельно прописал горчичники и камфору подкожно на случай, если сердце начнет слабеть.

Беликов вызвал меня в кабинет. Веденский уже сидел там.

— Садитесь, — сказал Беликов.

Я сел.

— Итого, — сказал он. — Пятеро угоревших. Двое с остановкой дыхания. Оба реанимированы нашим методом и живы. Вадим Александрович, что именно вы применили на пятом пострадавшем?

— Тройной прием. Разгибание головы, выдвижение нижней челюсти. Введение ротовой трубки за корень языка. Шесть форсированных вдуваний с зажатием носа.

— Борис Михайлович, у вас?

— То же самое. Девять вдуваний, — сказал Веденский. — До девятого пациент не реагировал. После девятого появилось самостоятельное дыхание. Промежуточная частота дыхания четыре в минуту, через десять минут возросла до двенадцати.

Беликов кивнул.

— Комиссия хотела статистику, — сказал он. — Что ж. Вот она понемногу и появляется.

— Четыре случая для Орлова все еще казуистика, то есть почти ничего. — добавил он. — Но это уже серия, а не совпадение. Запишите все. Подробнейшим образом. С указанием времени, места, обстоятельств отравления, длительности асфиксии, количества вдуваний, динамики восстановления. Каждый случай на отдельном листе.

— Я уже начал, — сказал Веденский.

— Хорошо. И еще. Завтра утром я напишу дополнение к протоколу заседания комиссии. С описанием сегодняшнего случая. Пусть Орлов посмотрит.

Я встал.

— Александр Павлович, мне нужно отлучиться. Ненадолго.

Беликов посмотрел на меня.

— Куда?

— На водопроводную станцию. Поговорить с управляющим Себрюковым.

— Вадим Александрович, вы врач, а не полицейский.

— Пятеро его рабочих чуть не погибли, потому что он приказал закрыть дымовые задвижки раньше времени, чтобы сэкономить уголь. Фельдшер Ярцев знает об этом. И в прошлом году было то же самое. Будем ждать, пока еще раз это случится? Если что-то делать, то лучше сейчас. По горячим следам. Объяснить так, чтоб запомнил.

Беликов помолчал.

— Завтра, — сказал он. — Завтра вы напишете подробный рапорт, и я передам его окружному фабричному инспектору. Официальным порядком. Если пойдете туда сейчас и устроите скандал, Себрюков или как его там первым делом побежит жаловаться.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра.

Не уверен я, что стоит обойтись без разговора, но пока не буду спорить. Одно дело — бумага, а другое — когда тебя обещают стереть в порошок. Но лучше всего эти методы работают в связке. «Добрым словом и револьвером…» Бить управляющего я конечно не собирался, это не наши методы, мы люди интеллигентные… хотя вот тут мне все-таки стоит помолчать.

Я вернулся в палату. Пятый, тот молодой парень, спал. Дыхание было ровное, глубокое. Кислородная подушка лежала рядом на табурете, пустая. Я проверил ему пульс. Восемьдесят четыре. Ритмичный. Зрачки одинаковые, реагируют на свет.

Рядом на соседней койке бородатый, четвертый смотрел на спящего парня. Увидел меня и сказал тихо:

— Это Петька. Племянник мой. Только из деревни приехал. Три недели как.

— Будет жить, — сказал я.

Мужик посмотрел на меня, и на его лице проступила благодарность.

— Лежите, — сказал я. — Вам отдыхать надо.

Он кивнул. Я вышел в коридор.

Дарья Егоровна, старшая сиделка, уже несла по коридору жестяной поднос с кружками теплого чая.

На дворе темнело. Рыжик сидел у крыльца и колотил хвостом по булыжнику. Я присел, потрепал его по загривку.

* * * * * *

Материал мы писали чуть ли не до полуночи.

Веденский сидел за столом в ординаторской, я диктовал ему, расхаживая по кабинету. Он записывал, останавливался, перечитывал вслух, морщился и правил. Потом я правил его правки. Потом он правил мои правки его правок, и так почти до бесконечности.

К одиннадцати часам у нас получилось три страницы убористого текста с подробным описанием всех случаев. Время от начала манипуляции до первого самостоятельного вдоха. Частота вдуваний. Объем воздуха. Состояние зрачков. Цвет кожных покровов до и после. Все, что удалось запомнить и зафиксировать.

— Здесь надо добавить про пульс, — сказал Веденский, постукивая карандашом по бумаге. — Орлов обязательно придерется к тому, что нет объективных показателей кровообращения.

— Добавьте. У Семенова пульс был нитевидный, около ста двадцати. После восстановления дыхания, через минуту примерно, стал наполненнее. Частоту точно не скажу, но не больше девяноста.

Веденский записал, подумал и приписал еще что-то от себя.

— Борис Михайлович, вы мне потом покажете, что дописали.

— Непременно.

Но все-таки мы закончили. Веденский убрал рукопись в ящик стола и повернул ключ.

Утром я пришел в больницу к семи. Обошел палаты, проверил ночных пациентов. Истопники чувствовали себя сносно: головные боли, тошнота, слабость присутствовали, но все пятеро были в сознании и ели больничную кашу. Самый тяжелый жаловался на боль в груди при глубоком вдохе, но дышал ровно. Я велел фельдшеру продолжать ингаляции кислорода каждые два часа и записывать состояние.

Беликов прочел наш материал, поправил два абзаца, вычеркнул одно предложение и дописал в конце собственное заключение. Потом посмотрел на меня поверх очков.

— Отправим Савельеву почтой?

— Можно и почтой, Александр Павлович.

— Нет! Почтой долго. Поедем сами. Лучше так. Посмотрим, что он скажет. Комиссия наверняка уже практически все обсудила. По его реакции поймем, к каким выводам они склоняются.

И мы втроем сели в пролетку и покатили на Выборгскую сторону, в Военно-медицинскую академию.

Савельева мы застали в его кабинете на втором этаже анатомического корпуса. Комната не слишком маленькая, но страшно загроможденная книжными шкафами и заваленная бумагами. На подоконнике стояла модель черепа с пронумерованными костями. Портрета императора — нет. А жаль, рядом с черепом бы он очень хорошо смотрелся. Сам Савельев, прямо как филин в своем дупле, сидел в темной глубине кабинета за столом и до нашего прихода что-то писал. Наверняка подслеповато морщась, близко наклоняясь к бумаге (ну это я уже фантазирую).

— Александр Павлович, — сказал он. — Чем обязан?

Мы поздоровались, он кивнул на стулья у стены. Мы сели. Беликов положил на стол рукопись.

— Семен Аркадьевич, вчера у нас был случай массового отравления. Пятеро истопников с водопроводной станции. Угарный газ. Двое поступили с остановкой дыхания. Мы применили наш метод. Оба живы.

Савельев взял рукопись и начал читать. Читал он медленно. Один раз перевернул страницу обратно и просмотрел что-то заново. Беликов сидел неподвижно. Я и Веденский тоже молчали.

Савельев дочитал, снял очки и аккуратно положил их на стол.

— Значит, двое с остановкой дыхания.

— Совершенно верно.

— И оба ваших случая задокументированы.

— Да. Время, пульс, зрачки, цвет кожных покровов. Все, что было возможно зафиксировать в тех условиях.

— В тех условиях, — повторил Савельев. Он побарабанил пальцами по столу. Пальцы были длинные, узловатые, с крупными суставами. — Александр Павлович, я ценю вашу настойчивость. И случай, безусловно, интересный. Но позвольте мне быть откровенным.

Беликов слегка наклонил голову.

— Прошу вас.

— У вас теперь четыре случая. Один раньше, одна собака и двое вчерашних. Я правильно считаю?

— Правильно.

— Для клинического наблюдения это неплохо. Для научного обоснования метода, который претендует заменить общепринятую практику, этого мало. Вы сами это понимаете.

— Семен Аркадьевич, — Беликов говорил спокойно, но я видел, как ему не понравилось услышанное. — Эти двое вчерашних были бы мертвы. Они не дышали. Мы их вернули. Не в клинике, а на земле, обычной трубкой и выдыхаемым воздухом.

— Я понимаю, — Савельев поднял ладонь. — И я не подвергаю сомнению ваш результат. Но комиссия состоит из пяти человек, и каждый из них задаст один и тот же вопрос: а достаточно ли этого? Потребует серию экспериментов на животных с точными измерениями газообмена и тому подобного. И они будут правы в том смысле, что наука требует системы, а не отдельных наблюдений, какими бы яркими они ни были.

Беликов помолчал.

— То есть вы считаете, что комиссия скептически относится к нашему методу?

Савельев снова побарабанил пальцами по столу. Потом собрал листы нашей рукописи, аккуратно подровнял их и положил в картонную папку.

— Я считаю, что четыре случая лучше двух. А десять были бы лучше четырех. Я приобщу ваш материал к делу. Однако рассчитывать на решительный поворот в настроении членов комиссии я бы не советовал.

Это звучало как приговор. Мягкий, вежливый и весьма обоснованный. От этого еще хуже.

— Благодарю вас, Семен Аркадьевич, — сказал Беликов и встал.

Савельев пожал нам руки. Ладонь у него была сильной, несмотря на возраст.

На обратном пути Беликов молчал. Сидел в пролетке, смотрел на проплывающие мимо дома и не говорил ни слова. Я тоже молчал. Говорить было не о чем. Все было сказано. Старик прав. Четыре случая для комиссии маловато. А пока наберется десять, ну или сколько им там будет достаточно… Сколько за это время людей задохнется? Которых можно было бы спасти за пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд и резиновая трубка.

Только вот никому это не нужно.

Нет. Не так. Нужно. Но не тем, от кого зависит решение.

Пролетка тряслась по булыжнику. Беликов кашлянул.

— Будем работать дальше. Документировать каждый случай.

— Да, Александр Павлович.

Мы вернулись в больницу. Беликов ушел к себе в кабинет.

Веденский, когда старший врач ушел, выругался сквозь зубы. Тихо, но отчетливо.

— Сколько им нужно случаев? Сто? Двести?

— Десять было бы неплохо, — сказал я. — Для начала.

— Десять случаев остановки дыхания, где мы окажемся рядом с трубкой в руках. Это может занять год.

— Может, и больше.

Веденский отвернулся к окну и стоял так с полминуты. Потом сказал, разведя руками:

— А люди будут умирать.

— Да.

Он повернулся.

— И что делать?

— Работать, — сказал я. — Документировать. Ждать. Что нам еще остается?

Это прозвучало так, будто я сам в это верю. Ну, почти.

После обеда я зашел к Беликову.

— Александр Павлович, мне нужно на два часа отлучиться. У меня дальний родственник заболел, надо навестить.

Беликов поднял на меня глаза.

— Идите, — сказал он. — Только вернитесь до вечера.

— Конечно.

Я вышел из больницы, поймал извозчика и поехал на Фонтанку, в редакцию «Петербургского листка».

Всю дорогу я думал о том, что делаю. Скроботов. Беспринципный газетчик, для которого чужая беда есть не более чем повод для тиража. Человек, который натравил на Веденского профессионального бойца. Который торгует скандалами, как лавочник селедкой. И я еду к нему. Добровольно. За помощью.

Мерзко? Да. Но если начистоту… Комиссия завалит метод. Орлов потребует сотню наблюдений. Савельев пожмет плечами и скажет, что наука требует терпения. И все это время где-нибудь в цеху, в казарме, на пароходе кто-то будет задыхаться. А рядом будет стоять фельдшер, который мог бы спасти его за пятнадцать секунд, если бы знал как.

Пусть лучше так. Пусть «Листок» хоть раз в жизни сделает что-нибудь полезное. Использование таких методов — меньшее зло по сравнению с гибелью людей.

— Батюшки! — Скроботов даже вышел из своего кабинета, чтобы меня встретить и раскинул руки так, будто встретил родного брата, с которым его разлучили во младенчестве.

— Вадим Александрович! Какая радость! Какая честь! Проходите, проходите, голубчик!

Он буквально втащил меня в кабинет, усадил на стул и крикнул в коридор, чтобы принесли чаю. Лицо его сияло. Глаза блестели. Он потирал руки с таким удовольствием, будто ему только что вручили орден. На столе виднелась бутылка коньяка. Я понял, что она была здесь таким же постоянным предметом, как чернильница.

— Ну, рассказывайте! Что привело? Что стряслось? Может, вы хотите снова продемонстрировать нам свое боевое искусство? Но на ком? Может, на медведе? — он захохотал собственной шутке.

— Нет. Дело серьезное.

— О! Серьезное даже лучше. Серьезное, голубчик, это наш хлеб. Садитесь удобнее. Чай сейчас будет.

Я сел. Чай принесли. Я к нему не притронулся.

— Вчера у нас в больнице был случай массового отравления, — начал я. — Пятеро рабочих с водопроводной станции. Угарный газ. Двое перестали дышать. Мы их спасли. Тем самым методом, о котором был доклад в Хирургическом обществе.

Скроботов перестал улыбаться. Мгновенно включился в ситуацию. Я видел, как за этими маленькими и быстрыми глазками заработал механизм: тираж, заголовки, отклик.

— Продолжайте.

— Метод, о котором вы написали вашу заметку, благодаря которой мы познакомились, работает. Но комиссия, назначенная хирургическим обществом, не торопится с решением. Им нужна статистика. Серия экспериментов. На это уйдут месяцы. Может быть, год. И все это время люди, которых можно было бы спасти, будут умирать, потому что ни один врач и ни один фельдшер в России не знает об этом приеме.

— А вы хотите, чтобы узнали, — сказал Скроботов.

— Да.

— Через нас.

— Через вас.

Скроботов откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. Несколько секунд он молчал. Потом наклонился вперед.

— Вадим Александрович, голубчик мой. Вы же понимаете, что первая ваша статья у нас (я имею в виду фельетон «Аргуса») наделала шуму. Профессура была в бешенстве. Ваш ординатор чуть не убил нашего человека. А потом вы чуть не убили нашего другого человека, — он хохотнул. — И вот вы снова здесь.

— Снова здесь.

— И хотите, чтобы мы написали о вашем методе.

— И о методе, и о людях. О пяти рабочих, которые чуть не погибли, потому что управляющий экономит на угле. И о том, что двоих из них спасли новым приемом, который медицинские чиновники не желают признавать.

Скроботов расплылся в улыбке. Широкой, настоящей, счастливой.

— Чиновники! Не желают! Вадим Александрович, вы золотой человек. Вы сами не понимаете, насколько. Это же готовый материал. Рабочие. Угарный газ. Жадный управляющий. Герои-врачи. Бюрократы-душители. Читателю даже разжевывать не надо!

Меня передернуло от слова «герои», но я промолчал. Цель оправдывает. И другого способа у меня нет.

— Я дам своего лучшего журналиста!

— Только не Аргуса.

Скроботов сделал скорбное лицо. Приложил руку к сердцу.

— Вадим Александрович! Вы ранили меня в душу. Ну да ладно. Нет так нет. Дам вам второго по таланту. Но он тоже превосходен! Не талантливые люди в нашей редакции не работают! Убегают в ужасе на второй день!

Он вскочил, подбежал к двери и крикнул в коридор:

— Алексин! Ко мне!

Через минуту в кабинет вошел молодой человек лет двадцати пяти, тощий, сутуловатый, в мятом пиджаке. Волосы светлые, нечесаные, торчат в разные стороны. На носу очки в тонкой проволочной оправе. Лицо бледное, нервное. В руке карандаш, за ухом второй. Он посмотрел на меня и молча кивнул.

— Михаил Иванович Алексин, — представил Скроботов. — Лучшее перо «Листка». Мишенька, это Вадим Александрович. Тот самый. Из цирка. Помнишь?

Алексин кивнул снова. По лицу было понятно, что он помнит.

— У Вадима Александровича есть история. Замечательная история. Иди с ним, выслушай, запиши и выдай мне такое, чтобы весь Петербург рыдал. Ну, или хотя бы возмутился. А лучше и то, и то одновременно. Давай-давай, не стой.

Скроботов буквально выпихнул нас из кабинета. Алексин молча повел меня по коридору в небольшую комнату с двумя столами, заваленными газетными вырезками. Сел, достал из ящика чистую тетрадь, раскрыл ее и посмотрел на меня.

— Рассказывайте.

Голос у него был тихий, спокойный. Деловой. Мне это понравилось. В том смысле, что могло быть хуже.

Я начал рассказывать. Про водопроводную станцию. Про управляющего, который ради экономии угля приказывает закрывать задвижки слишком рано. Про пятерых рабочих, которых привезли в больницу. Про двоих, которые не дышали. Про то, как мы вставили трубки и вернули им жизнь. Про комиссию, которая считает спасенные жизни недостаточным основанием для одобрения метода.

Алексин писал быстро, мелким почерком. Не перебивал. Только иногда поднимал на меня глаза и задавал вопросы.

Через полчаса он перечитал свои записи, подчеркнул что-то красным карандашом и начал писать набело. Писал он быстро, почти не останавливаясь. Иногда зачеркивал слово и тут же надписывал другое сверху. Потом дал мне править.

Я убрал «героические врачи» и заменил на «врачи городской лечебницы». Убрал «чудесное спасение» и написал «применили новый метод восстановления дыхания». Вычеркнул абзац, в котором Алексин сравнивал угарный газ с «убийцей, крадущимся по трубам». Алексин посмотрел на меня с недоумением, но послушно переписал.

Там, где он написал «бездушные чиновники от медицины», я не тронул. Пусть стоит. Ради этого я сюда и пришел.

Ну и изрядно сократил предложенные Алексиным похвалы врачам. Надо оставаться скромным… хотя не факт, что для таких заметок скромность является благом.

Через час статья была готова. Алексин протянул мне чистовик. Я прочел его целиком, от первой строчки до последней.

Написано было… приемлемо для нашего дела. Писать иначе в этой газетке не получится, с этим надо смириться. Многие эпитеты и обороты Алексин убирать отказался наотрез — мол, читатели не поймут, тогда нет смысла вообще что-то делать. Но факты на месте и медицинских ошибок нет, я проследил. Тон возмущенный, развязанный, но все-таки без истерики. Обычный человек, прочитав это, поймет две вещи: людей спасают новым способом, а чиновники мешают. Лучше сделать статью, наверное, невозможно. И совсем уж откровенно показывать свое презрение к газете мне тоже не стоит.

«ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК»

Отдел городских происшествий

СМЕРТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ И ЧУДО НА ШПАЛЕРНОЙ!

Бумажная петля на шее задыхающихся, или Доколе академическая наука будет ждать циркуляров?

Позавчерашний день чуть не вписал новую, страшную страницу в летопись столичных несчастий. Во дворе Главной водопроводной станции на Шпалерной улице разыгралась трагедия, едва не окончившаяся пятью гробами.

Пятеро простых тружеников-истопников пали жертвой чудовищной алчности фабричного начальства. Ради копеечной экономии угля дымовые трубы котельной были перекрыты раньше срока. Невидимый убийца — угарный газ — наполнил тесный зольник. Когда несчастных вынесли на воздух, лица их были черны, тела безжизненны, а сердца едва бились. Смерть уже занесла над ними свою косу. Заводской фельдшер, в отчаянии ломая руки, лишь молился, ибо старые, дедовские способы откачивания не давали никакого проку.

И быть бы в Петербурге новым вдовам, если бы не врачи. Эти подлинные служители Гиппократа, бросив все дела, примчались на место катастрофы.

Читатель спросит: что же сделали эти почтенные доктора? Применили ли они тайные заморские снадобья? Отнюдь! Они применили новый метод прямого вдувания воздуха, изобретенный в стенах их собственной больницы. С помощью простой трубки, преодолев спазм, врачи буквально вдохнули жизнь в почерневшие легкие угоревших мужиков. На глазах у онемевшей толпы мертвецы сделали вдох. Все пострадавшие ныне живы, пребывают в палатах одной из городских больниц и благодарят своих спасителей!

Казалось бы, весь ученый медицинский мир должен рукоплескать этому триумфу отечественной науки! Но не тут-то было.

Нам доподлинно известно, что сие грандиозное по своей простоте и эффективности изобретение до сих пор рассматривается в высоких кабинетах. Строгие комиссии, заседающие в уютных креслах Военно-медицинской академии, изволят сомневаться. Почтенные профессора морщат мудрые лбы, перекладывают бумаги и заявляют, что для официального разрешения метода он еще «не до конца проверен»!

Помилуйте, милостивые государи! О какой проверке вы изволите говорить?

Спасенные жизни чернорабочих, которых вытащили с того света из угольной грязи — разве это не статистика? Или академической науке требуются сотни задохнувшихся петербуржцев, чтобы чернил в чернильницах хватило для написания спасительного циркуляра?

Пока академические старцы спорят о параграфах и боятся взять на себя ответственность, земские и городские врачи стоят над задыхающимися людьми со связанными руками. Бюрократическая машина требует идеальных условий, забывая, что смерть не стучится в дверь с канцелярским прошением — она бьет наотмашь.

«Петербургский листок» взывает к совести медицинских светил! Неужели мы позволим канцелярской волоките стоять на пути у живого дела? Спасительная трубка должна быть в саквояже каждого врача и фельдшера Империи, а не пылиться на столах комиссий, ожидая, пока на нее поставят сургучную печать!

Жизнь не ждет, господа профессора. Извольте поторопиться!

— Годится, — сказал я, мысленно поморщившись.

Алексин убрал рукопись в папку и встал.

— Когда выйдет? — спросил я.

— Завтра утром. Если Сергей Николаевич одобрит.

— А он одобрит?

Алексин чуть улыбнулся. Первый раз за все время.

— Да. Поверьте, он одобрит.

Я вышел из редакции на Фонтанку. Было холодно. Начинало темнеть. По набережной дул ветер. Извозчик стоял у моста, я махнул ему и назвал адрес больницы.

В пролетке я откинулся на спинку и закрыл глаза. Сделано. Ну вот и все. Ты пошел к газетчику.

Красиво? Нет. Честно? Нет.

Правильно?

А вот тут наверное да. Спасенные люди дышат. Едят кашу. Жалуются на головную боль. Завтра или послезавтра их выпишут, и они вернутся к своим семьям. Потому что мы были рядом с трубкой в руках.

А у скольких не будет рядом? Пока комиссия неспешно соберет свою статистику, пока журнал «Русский врач» пропустит статью через рецензирование… Сколько людей за это время перестанут дышать? На полу фабрики, в казарме, в избе, на палубе транспорта. И рядом не окажется никого, кто знает, что нужно просто запрокинуть голову, выдвинуть челюсть и вдохнуть воздух в чужие легкие.

Меньшее зло.

Пролетка свернула на Тверскую. Впереди показались ворота больницы. Я расплатился с извозчиком и вошел во двор.

* * *

Неожиданно для меня некоторые читатели в своих комментариях встали на сторону профессуры — дескать, верно те говорят, метод реанимации еще не проверен, нужна статистика и т.д.

Но даже если оставить в стороне то, что герой как бы попаданец, и он принес с собой знания, уже используемые десятки лет, то получится такая картина.

Если метод опирается на законы механики человеческого тела, он должен признаться рабочим. Требовать сотни испытаний для того, что представляет собой простую механическую разблокировку, не наука, а бюрократия и снобизм.

Главная причина смерти пациентов без сознания (от угара, хлороформа и т.д.) — это не отказ самих легких, а механическая закупорка. Когда человек теряет сознание, мышцы расслабляются, и тяжелый корень языка под действием гравитации падает на заднюю стенку глотки, наглухо перекрывая трахею.

Ротоглоточная трубка действует не как лекарство, чье влияние на кровь нужно долго изучать. Она действует как монтировка. Она просто отодвигает корень языка и создает воздушный канал.

Для того чтобы понять, что вода потечет по трубе, если убрать засор, инженеру не нужна статистика. Не надо требовать 100-летних испытаний для дверной петли, чтобы доказать, что она держит дверь.

Метод вдувания воздуха ртом в трубку использует естественную податливость грудной клетки, вот и все. Физиология и механика в этом случае очевидны, и консервативная профессура цепляется за «статистику» не от большого ума, а от нежелания признавать свою неправоту.

* * *

Утренний обход прошел без происшествий. Отравленные угарным газом рабочие дышали нормально, без хрипов. Даже тот, что был тяжелее остальных, уже сидел на койке и спокойно жевал хлеб. Второй тяжелый спал. Остальные трое чувствовали себя хорошо и требовали выписки, потому что у них «горит работа» и «они уже здоровы».

Мохов менял повязку грузчику с рожистым воспалением голени. Гаврила, непривычно трезвый и даже без похмелья, таскал ведра и все, что его попросят перетащить. Рыжик лежал у крыльца и лениво следил за воробьями с выражением морды «жизнь удалась». Обычное больничное утро. Ничего не предвещало неожиданностей (хотя неожиданности на то и неожиданности, чтобы произойти, когда о них ничего не предвещает).

Кулагин появился в ординаторской минут через двадцать после обхода. Он шел быстро, прижимая к груди сложенную газету. Лицо у него было такое, будто он нашел на мостовой кошелек с деньгами и теперь не знал, радоваться или пугаться.

— Александр Павлович, — сказал он с порога, — вы читали сегодняшний «Листок»?

Ляпнул, что называется, не подумавши. Вопрос из серии «А вы уже перестали пить коньяк по утрам?». Приличные люди «Петербургский листок» читать не должны… хотя почти все читают. Но так, как Кулагин, в открытую — об этом никто не признается. Молодец, Кулагин. Не стесняется своих недостатков. Нам, читающим бульварную прессу, когда нас никто не видит, до него далеко.

Беликов поднял голову от бумаг. Веденский сидел у окна и что-то писал. Лебедев стоял у шкафа с инструментами, затачивая карандаш.

— Нет, — невозмутимо сказал Беликов на неприличный вопрос. — А что?

Кулагин развернул газету и положил ее на стол перед старшим врачом. Заголовок был набран крупным шрифтом, я рассмотрел его даже со своего места. «СМЕРТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ И ЧУДО НА ШПАЛЕРНОЙ»

Где-то я такой заголовок недавно видел. Дай-ка вспомню, где…

Беликов надел очки и стал читать. Веденский подошел и заглянул через плечо. Лебедев тоже подошел, вытирая руки.

Тишина стояла с минуту. Потом Беликов снял очки и положил их на стол.

— Интересно, — сказал он. — Весьма интересно.

— Там все про нас, — сказал Кулагин, не скрывая возбуждения. — Про отравление, про трубку, про то, как мы делали дыхание. И про управляющего, который закрывал задвижки.

— Откуда они узнали? — спросил Лебедев, будто размышляя вслух. Он взял газету у Беликова и стал перечитывать, шевеля губами.

Веденский молчал.

— А вот это хороший вопрос, — сказал Беликов. Он откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Очень хороший.

Лебедев хмыкнул.

— Хотя чего тут гадать. У этих газетчиков везде свои уши. Может, фельдшер с водопроводной станции рассказал. Может, кто-то из рабочих. Такие истории быстро расходятся.

— Быстро, — согласился Беликов. — Поразительно быстро.

Мне надо сидеть и молчать. Выражение лица нейтральное. Легкий интерес, не более. Вот так. Хорошо.

— И что теперь будет? — спросил Кулагин. — Нам это не повредит?

Беликов помолчал. Потом встал, подошел к окну и посмотрел во двор. Рыжик облаивал кота, забравшегося на поленницу.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Скажу одно. Как ни странно это прозвучит, но публикация в «Листке» может нам помочь.

— Помочь? — переспросил Веденский. — Вы серьезно?

— Вполне. Комиссия Хирургического общества сейчас решает судьбу нашего метода. Профессора привыкли заседать месяцами, не торопясь. Но когда о деле пишут газеты, когда об этом говорят в трактирах и на рынках, и какой-нибудь городской голова спрашивает за обедом: а правда ли, что наши врачи изобрели новый способ спасать людей, а академики его не пускают? Вот тогда им становится неуютно.

— Общественное мнение, — сказал Лебедев с усмешкой.

— Именно, — кивнул Беликов. — Времена сейчас такие. Общественное мнение просто так не выбросишь. Газеты читают все… и этот «Листок», будь он неладен. И министры, и генералы, и их жены. Особенно жены. Савельев и его комиссия могут игнорировать четыре успешных случая, но они не смогут игнорировать сто тысяч читателей, которые теперь знают, что метод существует и работает.

— А если Савельев решит, что мы сами подослали репортера? — спросил Веденский.

— Пусть решит, — сказал Беликов. — И докажет. Мы ничего не знаем. Репортеров не звали. В больницу никого из прессы не пускали.

Он посмотрел на меня, перевел глаза на Кулагина.

— Петр Андреевич, газету оставьте. Я хочу перечитать внимательнее.

Кулагин кивнул и вышел. Веденский подошел к окну. Лебедев ушел к больным. Беликов снова надел очки и углубился в чтение.

Вот и славно. Никто ничего не заподозрил. В статье не было ни имен, ни названия лечебницы (хотя все прекрасно поняли, куда повезли пострадавших). Только «врачи городской больницы» и «новый метод дыхания». Фельдшер с водопроводной станции мог рассказать репортеру все остальное. Версия Лебедева была безупречна. Лучше и не придумаешь.

Вышел из ординаторской и пошел в палату. А по дороге мелькнула мысль.

Трубка. Простой кусок резины с щитком. Стоит копейки. Делается за полчаса. Но ведь это техническое устройство. Его можно запатентовать. Не весь метод, метод не патентуется. Тройной прием, дыхание рот в рот, все это невозможно защитить юридически. Но саму трубку, ее конструкцию, геометрию S-образного изгиба и щиток-ограничитель… вот это как раз можно.

Привилегия. Так это сейчас называется. Получить привилегию на изобретение.

Это деньги. Если метод примут в армии, а его могут принять, потому что он прост, дешев, и, черт побери, нужен, если его примут во флоте и в земских больницах, каждому врачу понадобится такая трубка. Тысячи штук. Десятки тысяч. И с каждой трубки пойдут лицензионные отчисления. Не огромные, но постоянные.

С лекарствами так не получится. Патентовать лекарство — это затея безумно сложная и почти нереальная (во всяком случае, сейчас для меня). Патентуется лишь метод производства, а его можно обойти, слегка изменив технологию. Любой провизор возьмет рецепт, чуть переставит последовательность операций, добавит промежуточную стадию очистки или заменит растворитель, и формально это уже другой метод. С пенициллином, если до него когда-нибудь дойдет дело, мне будет невероятно сложно. Но трубка, это другое. Конструкция, чертеж, конкретная форма. Тут уже не обойдешь.

А деньги нужны. Даже не сколько на жизнь, мне сейчас на нее хватает. На дело. На оборудование, на реактивы, на все. На то, чтобы двигаться дальше.

Я перевязал двоих, проверил дренаж у грузчика. Потом пошел искать Веденского. Нашел его во дворе: он стоял у поленницы и задумчиво смотрел на Рыжика, который гонял голубя.

— Борис Михайлович, — сказал я. — Есть разговор.

— Слушаю, — ответил он.

— Хочу запатентовать трубку. Получить привилегию. Подать прошение в Комитет по техническим делам.

Веденский посмотрел на меня с интересом.

— Трубку? Хм, не слишком разбираюсь в этом… такое возможно?

— Вполне. Это техническое устройство определенной конструкции. Не метод лечения, а именно устройство. Анатомический S-образный изгиб, щиток-ограничитель, размеры и пропорции. Все это патентуется.

— И это даст деньги…

— Да. Если метод признают и начнут выпускать трубки для больниц и армии, с каждой единицы пойдут лицензионные отчисления. Небольшие, но при масштабе это приличная сумма.

Веденский помолчал.

— Логично, — сказал он. — И что от меня нужно?

— Хочу подать прошение вместе с вами. Как с соавтором.

Он качнул головой. Быстро, без раздумий.

— Нет. Вы сами.

— Почему?

— Потому что это нечестно, Вадим Александрович. Трубку придумали вы. Изготовили вы. Метод разработали вы. Все, что я сделал, это встал за кафедру и прочитал доклад. Потому что у вас нет диплома, а у меня есть. Вот и вся моя заслуга.

— Без вашего доклада метод лежал бы в ящике стола. И ни о каком возможном принятии его медициной речь бы и близко не шла.

— Пусть так. Но помощь и техническая привилегия — разные вещи. Соавторство я принял, потому что иначе было невозможно, без врачебного имени статью не напечатают и метод даже рассматривать не будут. Но патент… это собственность. Деньги. Такие же, как жалование. И я не буду ставить свое имя на то, что по справедливости целиком и полностью принадлежит другому человеку.

Упрямый и порядочный до болезненности. Из тех, кто скорее голодный будет ходить, чем возьмет чужую копейку. Ну что ж, тут мне повезло, что попался на пути такой человек. Хотя я совершенно не против поделиться, если говорить экономическими категориями.

— Борис Михайлович…

— Нет, — повторил он. — Подавайте один. По закону, как мне кажется, изобретатель может подать прошение самостоятельно, диплом врача для этого не требуется. Трубка — это не лекарство, а техническое приспособление. Идите к Беликову, он подскажет.

Спорить было бесполезно. Осталось только уважительно согласиться.

Беликов выслушал меня не перебивая. Снял очки и надел обратно.

— Привилегия, значит, — сказал он. — Что ж, разумно. Я, признаться, сам об этом думал.

— И что вы решили?

— Считаю, что вам следует это сделать. Если метод примут, а я верю, что примут, в первую очередь для армии трубки будут нужны в больших количествах. Нужно будет производство, поставки, контроль качества. Привилегия дает вам право контролировать все это. И деньги, разумеется.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Деньги вам нужны, Вадим Александрович. Неудобно говорить так, но я это вижу.

— Веденский отказался подавать совместно.

— Я знаю. Борис Михайлович принципиален до крайности. Но это точно не порок, хотя проблем окружающим иногда доставляет больше, чем все пороки, вместе взятые. Так что подавайте один. Закон этому не препятствует. Что от меня потребуется — я сделаю. Я знаю, какие писать бумаги, сталкивался с этим. Я не подавал на получение привилегии, но один мой знакомый делал это, и пришлось ему помогать. Денег, правда, его изобретение ему пока что не принесло, хотя он не унывает… просто не умеет унывать.

Он выдвинул ящик стола, покопался в нем и достал бумагу.

— Вот. Описание к прошению составите по аналогии. Потребуются чертежи, не менее трех проекций. И не забудьте: патентуете не материал, а форму. Трубку могут сделать из чего угодно, хоть из каучука, хоть из латуни, хоть из злата-серебра, как в сказке. Ваша привилегия — это геометрия. S-образный анатомический изгиб определенного радиуса и щиток-ограничитель в определенном месте и нужной формы. Все остальное вариации.

— Понял.

— Пошлина составит где-то тридцать рублей. Деньги у вас есть?

— Найдутся, — сказал я.

Тридцать рублей. Ладно, дело того стоит. «Снявши голову, по волосам не плачут».

Беликов затем продолжил мне объяснять, как что делать, нашел еще документы, описывающие получение привилегии. Повезло мне тут, сэкономил он мне время.

Затем он ушел, я сел за стол и начал писать. «Описание к прошению о выдаче привилегии на изобретение».

Текст дался легко. Я знал, что мне нужно сказать, и знал, чего не говорить. Патент, это чертеж и размеры. Сухая техническая бумага.

Написал так: «Устройство представляет собой полую трубку S-образной формы с анатомическим двойным изгибом, предназначенную для поддержания проходимости верхних дыхательных путей путем отведения корня языка от задней стенки глотки. По центру трубки расположен щиток-ограничитель, обеспечивающий фиксацию устройства между зубными рядами пациента и разделяющий трубку на внутриротовую и наружную части. Материал трубки не ограничен и может быть каучуковым, роговым, металлическим или иным».

Дальше, размеры. Длина внутриротовой части, радиус проксимального изгиба, радиус дистального изгиба, внутренний диаметр канала, наружный диаметр щитка. Все в дюймах, потому что метрическая система у нас пока не прижилась.

Потом рисунки. Три проекции: вид спереди, вид сбоку и продольный разрез. Чертил с помощью линейки (нашлась в ординаторской), хотя немного попробовал и без нее. Линии все равно вышли ровные. Рука хирурга, что ни говори, полезна не только за операционным столом.

На разрезе показал главное: как S-образный изгиб ложится на анатомию ротоглотки, как проксимальная часть прижимает корень языка вниз и вперед, как дистальная часть выходит наружу и служит для подачи воздуха. Щиток на разрезе выглядел как поперечная перегородка с отверстием посередине, плотно прилегающая к губам.

На всю работу ушло около двух с половиной часов. Перечитал, исправил, пошел к секретарю Беликова, попросил его напечатать. Тот кивнул и сделал чуть ли не за полминуты.

Потом я отпросился у Беликова, заехал домой за деньгами (много я с собой не носил, времена неспокойные, вдруг грабители нападут, и что тогда делать, не бить же их, интеллигентному человеку такое не подобает).

Извозчик попался на углу Суворовского. Бородатый мужик в армяке, с лошадью, которая выглядела такой же усталой, как ее хозяин.

— На Фонтанку. Семьдесят шестой дом, — бодро сказал я. Настроен я был решительно.

— Три гривенника, барин, — ответил он, не моргнув.

— Двугривенный.

— Четвертак давай, барин. Далеко ж ехать, лошадь ноги собьет. Далеко. Это правда.

— Ладно.

Сел, поехали.

Город жил своей обычной жизнью. Пролетки, телеги, городовые на перекрестках. Баба с корзиной яблок на Литейном. Мальчишка-газетчик орал что-то про Порт-Артур. Дождя не было, но небо висело низко, серое, тяжелое, хотя утром солнышко проглядывало.

Дорога заняла минут двадцать. Извозчик высадил меня на набережной Фонтанки, около нужного мне дома.

Массивное казенное здание. Фасад классический, оштукатуренный, с колоннами. Рядом Чернышёв мост с его каменными башнями-беседками и цепями, которые провисали над водой тяжелыми черными дугами.

Поднялся по лестнице. Ступени покрыты суконной дорожкой, когда-то зеленой, а теперь вытертой до серого. Латунные прутья, удерживающие сукно, позеленели. Перила чугунные, массивные, холодные под ладонью.

Второй этаж. Коридор. Двери с табличками. «Комитет по техническим делам при Департаменте торговли и мануфактур Министерства финансов». Бюрократия обычно любит длинные названия.

Нашел нужную дверь. Ага, канцелярия. Зашел.

Комната большая, с высоким потолком. Два окна на набережную. Три стола, за которыми сидели чиновники. Шкафы с папками вдоль стен. Пол паркетный, но уже затоптанный до вмятин. В воздухе висел густой табачный дух, смешанный с кисловатым запахом сургуча и чернил.

За ближним столом сидел экзекутор. Немолодой человек в вицмундире с потертыми обшлагами. Лысина, бакенбарды, усталые глаза человека, который двадцать лет принимает бумаги и выдает квитанции.

— Чем могу? — спросил он, не вставая.

— Желаю подать прошение о выдаче привилегии на изобретение, — сказал я.

Его лицо вмиг стало совсем усталым. Видимо, изобретатели приходили не часто, а очень часто. Хотя очереди в коридоре вроде не было.

— Описание имеется?

— Имеется. И чертежи. Все, как положено.

— Давайте.

Протянул ему бумаги. Он взял, раскрыл, стал читать. Медленно. Посмотрел на чертежи. Перевернул лист, посмотрел на обратную сторону.

— Трубка, значит, — сказал он.

— Трубка, — подтвердил я.

— Для чего она? — спросил он, будто не читал описание.

— Для поддержания проходимости дыхательных путей.

— Медицинская?

— Да.

Он кивнул. Достал из ящика стола большую разлинованную книгу, раскрыл ее на чистой странице. Обмакнул перо в чернильницу.

— Ваше имя, звание и место жительства?

— Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Суворовский проспект, дом двадцать четыре, квартира десять.

Он записал. Медленно, аккуратно. Каждую букву выводил отдельно.

— Название изобретения?

— Устройство для поддержания проходимости верхних дыхательных путей.

Записал. Поставил дату. Порядковый номер.

— Пошлина составляет тридцать рублей, — сказал он. — Оплата в кассу казначейства. Касса через коридор, третья дверь направо. Квитанцию принесете мне.

Вышел в коридор. Третья дверь направо. «Касса». Маленькое окошко с решеткой. За решеткой старик в пенсне. Подал ему деньги — три десятирублевых кредитных билета. Старик пересчитал их, посмотрел на свет, записал что-то в журнал. Выписал квитанцию на гербовой бумаге, с усилием надавил печатью. Подвинул мне через окошко.

Тридцать рублей. Улетели за полминуты. Ладно. Лучше не думать об этом.

Вернулся к экзекутору с квитанцией. Тот приложил ее к моим бумагам, скрепил все вместе шнурком, залил узел красным сургучом и прижал казенной печатью. Сургуч зашипел и застыл блестящей темной каплей.

— Теперь, — сказал он, доставая из ящика бланк, — я выписываю вам Охранное свидетельство. Сие означает, что с этой минуты за вами закрепляется преимущественное право на получение привилегии. Никто в пределах Российской империи не имеет права подать прошение на аналогичное изобретение, пока ваше прошение находится на рассмотрении.

Он стал заполнять бланк. Те же данные. Имя, звание, адрес, название изобретения, дата и время подачи. Время. Он посмотрел на стенные часы, качнул головой и записал: «Два часа двадцать три минуты пополудни».

Затем вынул из ящика другую печать, побольше, смочил ее на штемпельной подушке и аккуратно прижал к бумаге. Круглый синий оттиск с двуглавым орлом.

— Рассмотрение прошения обычно занимает от трех до шести месяцев, — сказал он, подавая мне свидетельство. — Вас уведомят письменно. Если возникнут вопросы или потребуется дополнительное описание, вам будет направлен запрос. Храните свидетельство и не теряйте.

Я взял бумагу. Чернила еще не просохли, поэтому взял осторожно, лицевой стороной наружу, чтобы не смазать.

Два часа двадцать три минуты пополудни. С этой минуты никто в Империи не имеет права запатентовать эту трубку на себя. Ни профессор, ни фабрикант, ни военный чиновник. Мое преимущественное право. Бумажка с орлом и сургучом.

Ну вот. Один шаг. Маленький, но сделан.

Вышел на набережную. Чернышёв мост, Фонтанка. Баржа медленно ползла по воде. Бурлак на носу курил. Мост гудел под колесами экипажей.

Обратно поехал на конке, решив экономить. Трясся на жесткой скамейке между толстой купчихой и гимназистом с портфелем. Гимназист читал книгу, купчиха дремала. Кондуктор звонил в колокольчик на каждой остановке.

В больницу вернулся почти к четырем. Сразу пошел в ординаторскую. Веденский и Кулагин были на месте. Лебедев оперировал, его не было.

— Подал, — сказал я Веденскому.

— Приняли?

— Приняли. Охранное свидетельство выдали. С этого момента приоритет мой.

Веденский кивнул.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Надо было еще раньше сделать.

Я положил свидетельство в ящик стола, под ключ. Потом пошел к больным. У одного из рабочих, отравленных угарным газом, к вечеру поднялась температура. Тридцать восемь и два. Немного, но после такого отравления любая лихорадка, это сигнал. Паниковать не стоит (паниковать вообще никогда не надо), но быть готовым следует. Осмотрел его, послушал легкие. Хрипов не появилось, других нехороших симптомов вроде тоже. Решил понаблюдать до утра.

Я вернулся в ординаторскую, и выяснилось, что пока меня не было, приходил курьер. Только что ушел, конверт еще целый.

Беликов повертел его в руках. Плотная бумага. Большая красная сургучная печать. Адрес написан каллиграфическим почерком. Обратный адрес: Императорская Военно-медицинская академия.

Затем вскрыл конверт ножом для бумаг. Вынул лист. Прочитал. Лицо его не изменилось.

— Ну-с, извольте выслушать, — произнес он и продолжил.

— Комиссия Хирургического общества Пирогова вызывает нас завтра к четырем часам дня для объявления своего решения по вопросу о новом методе восстановления дыхательной функции.

— Надо же, как быстро, — сказал он, помолчав. — Не месяц и не два пришлось ждать. Но если кто готов радоваться данному обстоятельству, хочу его необоснованный оптимизм пресечь на корню: оно вовсе не означает, что решение обязательно будет положительным для нас.

Веденский вздохнул и развел руками. Можно сказать, выразил общее мнение.

И тут в дверь ординаторской осторожно постучали, затем она открылась и на пороге появился наш сторож, Прохор.

— Извиняюсь… — пробормотал он. — Но там на улице стоит перед входом какой-то француз… здоровенный, просто ужас! На аршин выше обычного человека! Рожа до того разбойничья, что поглядев на нее, убежать хочется! Стоит и не заходит. Я к нему осторожно подошел, спросил, чего хочет. А тот кое-как объяснил, что ждет врача Дмитриева, хочет с ним поговорить… а чего на деле хочет — непонятно!

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА