Часть первая

Сидзуити на минуту задумался, вспомнив то, что с ним произошло за последний месяц: знакомство с Дмитрием Романовым, жизнь в Синьцзине, потом — неожиданное исчезновение его высочества… Ничто не предвещало подобного развития событий: царевич, казалось, уже смирился со своим положением, не выражал никого беспокойства иди недовольства, не делал попыток бежать. Между ними даже завязались почти приятельские отношения — вместе слушали музыку, играли в Го… А потом старшая горничная подмешала в саке снотворное и напоила всех в особняке: его, бывшего тогда за старшего, слуг, охрану… После этого Дмитрий благополучно исчез, причем вместе со своим переводчиком Косу Дзиро…

Разумеется, началось официальное расследование, всех, кто отвечал за пребывание младшего Романова в Синьцзине, долго и тщательно допрашивали, и ему, можно сказать, крупно повезло — ограничились лишь домашним арестом. Генерал-полковник Уэда поверил, что он, лейтенант Оку, как и все, крепко спал и ничего не видел. И, главное, у него не было возможности остановить пленника… А вот майору, наоборот, не повезло — его первого обвинили в преступной халатности и грубых ошибках при работе с людьми (что вообще недопустимо для разведчика). Ведь именно он, Отари, отвечал за подбор персонала и охрану пленника, и очень странно, что такой опытный человек вдруг не разглядел в старшей горничной вражеского агента. Майора почти сразу же арестовали, и где он сейчас — никто не знает.

Впрочем, Сидзуити не было его жалко — он не любил Отари: слишком уж самоуверен, считал себя умнее и хитрее других. За что в итоге и поплатился. К тому же майор был его политическим противником — принадлежал к партии «Север». Его все равно пришлось бы устранять — тем или иным способом. В итоге же, можно сказать, вышло даже лучше, чем ожидалось: сам генерал-полковник Уэда отстранил Отари от должности и отослал куда-то.

А что его самого посадили под домашний арест — так это временно, через пару недель (может быть, даже раньше) все уладится и ему разрешат вернуться к своим обязанностям. Никаких серьезных претензий к нему нет, наоборот, ему все сочувствуют — оказался случайной жертвой чужой политической игры. И скоро он снова станет работать на генерала Номура, причем, что вполне вероятно, уже на новой, более высокой должности. И в новом звании — капитана. Давно пора!

Прежде чем вступить в бой с частями Квантунской армии, русским войскам надо будет как-то преодолеть пустыню Гоби и Хинганский хребет, причем пробираться им придется без всяких дорог (максимум — звериные тропы), по практически непроходимой (особенно для военной техники и автомашин) лесистой и болотистой местности. Там с большим трудом могут идти только пешие и небольшие конные группы, но никак не бронетанковые батальоны и тяжелые артиллерийские дивизионы. Поэтому не факт, что они вообще доберутся до цели.

Но если же все-таки доберутся, то, скорее всего, с такими большими потерями, что не смогут сразу же перейти в наступление и будут ждать подкреплений, которые подойдут очень нескоро, учитывая удаленность маньчжурского театра военных действий от центральных российских губерний, особенность климата (жара, пыль, отсутствие воды) и кранную сложность переброски моторизованных дивизий через почти непроходимую тайгу, сопки и горные хребты. Любая же задержка в наступлении — это не только потеря времени и снижение темпа, но и существенная выгода для Квантунской армии — даст ей возможность подтянуть резервы и лучше подготовиться к обороне.

Если говорить о планах генерал-полковника Уэда, то они еще проще и понятней, чем у русских: как можно дольше затягивать боевые действия и максимально изматывать противника. Командующий Квантунской армией рассчитывает продержаться в центральных областях Маньчжурии не менее полугода (лучше — целый год), а за это время из Японии и Кореи к нему подойдут дополнительные дивизии. Таким образом, численность его войск серьезно увеличится, и он сможет сам перейти в широкое наступление. И отбросить измотанные, уставшие и сильно одевшие русские армии обратно к границам — монгольским и российским.

Идти дальше, на территорию противника, он не планирует, разумно полагая, что для этого потребуется гораздо больше сил и средств, чем сможет когда-либо получить из Японии. Страна восходящего солнца по людским и материальным ресурсам значительно уступает Российской империи, а надо еще учитывать Монголию с ее многочисленными пастухами-кочевниками, которые вообще учету не поддаются, но каждый из которых — прирожденный воин и великолепный наездник. Значит, барон Унгерн сможет выставить в помощь России не менее пятнадцати-двадцати конных дивизий, которые будут весьма полезны в непростых природных условиях Маньчжурии: они привычные к жаркому пустынному климату и отлично знают местность.

Конечно, при удачном развитии событий генерал-полковник Уэда попытается захватить какой-нибудь приморский русский город (желательно — Владивосток или Хабаровск) и объявить это своей решающей победой, ну, а дальше, как было во время прошлой Русско-японской кампании, в дело должны вступить дипломаты. Где-нибудь в нейтральной Европе начнутся переговоры о мире, в ходе которых Япония будет требовать значительных территориальных уступок со стороны Монголии (чего и добивалась изначально, затевая вторжение у Халхин-гола) и, помимо этого, настаивать на существенной денежной компенсации от России — как от проигравшей стороны.

Однако при всех данных расчетах и раскладах необходимо еще учитывать один, исключительно важный фактор — позицию европейских стран и Северо-Американских соединенных штатов. Британия, как всегда, будет на стороне Японии (при формальном нейтралитете, разумеется), ее поддержат (тоже тайно, само собой) Франция, Бельгия, Голландия, Италия и Польша, но вот Германия, Австрия, Венгрия, Турция, Румыния и все балканские страны, скорее всего, окажутся на стороне Российской империи (по разным причинам — историческим, династическим, военным, торговым и прочим). Значит, всё будет зависеть от позиции Соединенных Штатов — за кого они вступятся, тот и окажется в конечном итоге победителем. Военной и экономической мощи Северной Америки вполне хватит, чтобы склонить чашу весов на любую сторону…

Однако с отношениями между САСШ и Японией не так всё просто — страны являются потенциальными соперниками. Согласно военным и политическим взглядам «южан», между Штатами и Империей возможен (и даже вполне вероятен) морской конфликт на Тихом океане. Не обязательно, что он произойдет очень скоро, через несколько лет, но он все-таки неизбежен…

«Южане» предполагают, что в российско-маньчжурском (японском) конфликте САСШ сначала займут нейтральную позицию и станут продавать оружие, что называется, и нашим, и вашим — всем, у кого есть деньги (бизнес, ничего личного), но затем ситуация может резко измениться. В Белом доме тоже не дураки сидят, прекрасно понимают, что нельзя допускать серьезного усиления Империи (из-за того же самого пресловутого тихоокеанского соперничества). Значит, потенциально они могут встать на сторону России, что для Японии окажется просто катастрофически: американский военный флот — третий по численности и боевой мощи в мире (после британского и германского), это весьма значительная угроза, и к ней нужно относиться очень серьезно. Кроме того, военная промышленность САСШ намного мощнее, чем у Страны восходящего солнца и всех ее союзников вместе взятых, это тоже нужно учитывать.

Сейчас американский доллар — самая твердая валюта в мире, на нее можно купить практически всё, и он, скорее всего, еще больше укрепится, когда начнутся масштабные боевые действия — за счет военных, товарных и промышленных поставок разным странам. Значит, Америка получит еще больше денег и сможет в кратчайшие сроки нарастить свой военно-морской флот — довести численность новейших авианосцев, тяжелых крейсеров, броненосцев, линкоров, подводных лодок и т.д. до такого числа, которого вполне хватит для безусловного господства на Тихом океане (и не только на нем одном).

В таких условиях ссориться с Соединенными Штатами — крайне неразумно и даже смертельно опасно, поэтому сторонникам «южного» направления следует быть весьма осторожными, соблюдать скрытность, никак и нигде не афишировать своих истинных намерений. Пусть пока «северяне» побудут на первых ролях, а вот когда они потерпят фиаско в сухопутном конфликте с Россией (что произойдет непременно), тогда и настанет их время. «Южане» выйдут из тени и громко заявят о своих планах — военно-морской экспансии в сторону Юго-Восточной Азии.

Соединенные Штаты, надо полагать, не станут возражать против этого — им, в принципе, все равно, с кем торговать, лишь бы соблюдались их интересы и была прибыль. Если японские войска займут бывшие английские, французские и голландские колонии, то американское правительство просто закроет на это глаза (не наша война!). Однако при этом, скорее всего, оно потребует определенных гарантий и льгот для своих компаний — за невмешательство и нейтралитет. Но это легко устроить: нужно только предоставить им некие преференции на первых порах. И тогда всё — Штаты будут уже на нашей стороне.

Все знают: американцы за доллар просто удавятся, а потому они с радостью примут любую власть над бывшими европейскими колониями, если поймут, что это им выгодно. А выгода будет совершенно явная и очевидная: прежние конкуренты (англичане, французы и голландцы) уйдут из богатого людьми и ресурсами региона, и он откроется для новых игроков. И американцы с радостью займут этот весьма перспективный рынок сбыта, станут активно сотрудничать с новой японской администрацией, а возразить им никто уже не посмеет.

Сидзуити не просто так интересовался последними военными и политическими новостями — он и сам принадлежал к «южанам», активно их поддерживал и мог при случае оказать своим сторонникам очень значительную услугу — добиться встречи с императором. Это редкая и очень существенная помощь!

Формально император Хирохито придерживался нейтральной позиции, никак не проявлял своих взглядов, никогда не вмешивался в деятельность японского правительства или планы Генштаба. Он, согласно многовековой традиции, символ нации, царствует, но не правит… Но при этом все знали, что «сын неба» чрезвычайно внимательно следит за всеми политическими и военными событиями, разворачивающимися вокруг Японии.

Хирохито никогда не был сторонником насильственных действий, наоборот, всегда предпочитал им дипломатию и мирные переговоры, но, к сожалению, недавно к власти в стране пришли генералы — они не только управляли всей ее экономикой, но и реально готовились к большой войне. И уже частично реализовывали свои грандиозные планы: захватили Корею, почти половину Китая и всю Маньчжурию… И теперь перед ними стоял вопрос, куда двигаться дальше: на север или на юг? Проще говоря, кого выбрать в соперники и чьи территории завоевывать: России (Сибирь и Дальний восток) или южные колонии европейских стран (Индокитай, Гонконг, Малаи, Тайланд, Филиппины и пр.)?

Пока верх одерживали «северяне»: им удалось убедить императора, что северный сосед, при всей своей громадности, силе и величии — просто «бумажный тигр»: мы победили его в прошлый раз, победим и сейчас. Тем более, что Россия еще не до конца пришла в себя после двух предыдущих, очень долгих, крайне тяжелых и кровавых войн, ее промышленность и людские ресурсы еще не полностью восстановились, кроме того, на ряде территорий (Северном Кавказе, Западной Украине и в Прибалтике) еще продолжатся националистические волнения и бунты, что тоже отвлекает значительные силы и средства. Поэтому самое время начать новую войну и получить еще ряд северных территорий…

Для примера, чтобы доказать военную слабость России, они устроили провокацию в Монголии на реке Халхин-гол — своего рода проверка на прочность. Если удастся легко добиться успеха, можно смело идти дальше, требовать все большего и большего: одна уступка неизбежно повлечет за собой другую, вторая — третью и т.д. Однако события развернулись не так, как они предполагали: русские сумели сделать правильный вывод из своего прошлого поражения и подготовились к новому конфликту гораздо лучше, чем ожидалось. Легкого похода за славой и победой не получилось, армия генерала Камацу Мисао потерпела сокрушительное поражение и была вынуждена окатиться обратно к границам. А русские, наоборот, перешли в наступление и уже ведут активные боевые действия на некоторых маньчжурских территориях (пока, к счастью, продвинулись еще не слишком далеко и глубоко).

Исходя из этого, можно предположить, что по мере развития конфликта позиции «северян» будут ослабевать (все поймут, что они жестоко просчитались), а «южан» — наоборот, усиливаться. Вот тогда-то он, Оку Сидзуити, и пригодится — с его помощью «южане» получат тайную встречу с императором и постараются убедить его пересмотреть внешнюю политику страны, изменить вектор движения с северного на южный. Старые, закостенелые вояки типа Уэда по божественной воле Хирохито отправятся в отставку (повод — возраст и военные неудачи), и их место в правительстве страны и Генштабе займут генерал Номура (премьер-министр) и члены его партии «Юг».

Кое-что перепадет и ему, лейтенанту Оку. Конечно, на высокий, важный пост в военном или каком-то другом министерстве ему рассчитывать не приходится (еще не по возрасту и не по чину), но вот бывшую должность майора Отари он вполне может получить. И займет ее с большим удовольствием. А там можно подняться и выше… Не зря же принц Дмитрий любил повторять поговорку русского генералиссимуса Суворова: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». А он совсем не плохой солдат, наоборот, можно сказать, даже очень хороший, к тому же — амбициозный, так что…

Кстати, интересно, как он там, принц Дмитрий Романов, что сейчас делает? Наверняка уже в действующей российской армии и воюет. Значит, есть шанс, что они снова встретятся. Необязательно на фронте, в качестве противников, рассматривая друг друга сквозь прорезь прицела (он лично на передовую пока не собирается), но, скорее всего, чуть позже, когда основные военные действия закончатся и начнутся переговоры о мире. Он обязательно постарается войти в японскую делегацию в качестве представителя императора (статус позволяет) и пообщаться с его высочеством Дмитрием Михайловичем. Им будет то вспомнить!

Самое неприятное при переходе через тайгу — не болота, не дебри, не лесные завалы с буреломами, не крутые горные подъемы и спуски и даже не бурные холодные реки с неровным каменистым дном, которые так трудно преодолевать вброд… Нет, самое неприятное — это комары и мошки. Они не дают покоя ни днем, ни ночью, налетают целыми полчищами (тысячами, сотнями тысяч, миллионами особей!) и жадно облепляют лицо и все открытые участки тела. Поэтому приходится все время (даже во время сна) быть в плотно застегнутой одежде, а на голову натягивать противомоскитную сетку. Но и это помогает мало — проклятые кровососы каким-то образом проникают внутрь и очень больно кусаются.

Спасения от них нет почти никакого — не помогают ни специальная мазь, которую выдали перед походом каждому солдату и офицеру, ни какие-то другие химические средства. Единственно, что хоть немного выручает — это одеколон, причем самый простой, самый дешевый и вонючий: мерзкие кровососы почему-то не любят этот запах. Но, к сожалению, запасы одеколона не бесконечны, а в тайге, как известно, парфюмерных лавок нет… Еще относительно выручает крепкий табачный дым, приносит хоть какое-то облегчение, заставляет надоедливых насекомых отлетать прочь…

Поэтому в батальоне у Дмитрия Романова курили все — даже те, кто никогда раньше этим не баловался. И особенно ценилась ядреная солдатская махра — ее получали по довольствию или покупали в армейской лавке. В результате махорочным дымом оказалось пропитано буквально всё: мундиры, личные вещи, казенное имущество, но это считалось сравнительно небольшой платой за избавление от надоедливых, жадных кровососов. И, кстати, спать приходилось тоже «под махрой»: на ночь ставили небольшие палатки, забирались в них по пять-шесть человек, плотно зашнуровывали полог, а потом дружно курили. Таким образом удавалось убить почти всех летучих кровопийц и относительно спокойно провести ночь.

Хуже всего приходилось часовым — практически все время под атаками черных летучих полчищ. И не отобьешься от них никак — курить во время дежурства строго запрещалось (чтобы не выдавать себя). Часовой должен быть бдительным, не отвлекаться и постоянно следить за обстановкой — в тайге полным-полно японских разведчиков, да и хунхузы тоже время от времени проявляют себя, смотрят, нет ли где возможности чем-то поживиться…

«Краснобородых» обычно отгоняли двумя-тремя винтовочными выстрелами, но затем они появлялись снова. В штабе бригады говорили, что почти все таежные бандиты сейчас работают на японцев — по их заданию следят за перемещениями российских частей, а потом докладывают своим хозяевам. И бороться с ними очень трудно: они великолепно знают местность, всегда неожиданно появляются и незаметно исчезают.

В открытый бой хунхузы, разумеется, никогда не вступали — знали, что против русских солдат шансов у них практически никаких, но часто вредили пробирающимся через глухую тайгу бронетанковым, кавалерийским и пехотным дивизиям: разрушали мосты через реки и ущелья, минировали и взрывали склоны сопок, чтобы вызвать внезапные обвалы… И тогда под камнепадами погибали люди и лошади. То есть они выполняли, по сути, работу разведывательно-диверсионных групп, за что получали весьма щедрую оплату. А некоторые отряды «краснобородых» вообще возглавляли кадровые японские офицеры…

Самураи не брезговали общаться с откровенными бандитами, насильниками и грабителями, использовать их в своих целях, однако относились к ним только как к наемникам и расходному материалу.

Местное население (китайцы, корейцы, маньчжуры, уссурийцы и пр.), надо сказать, воспринимали российские войска с некоторой опаской, при виде их нередко убегали в сопки и прятались. И никакие уговоры, богатые посулы и щедрые обещания на них не действовали. Наше командование пыталось нанять таежных охотников, искателей женьшеня, собирателей лечебных трав, старателей и жителей небольших поселков в качестве проводников и возниц, однако ничего хорошего из этого не вышло: получив небольшой задаток, они тут же навсегда исчезали. Стало понятно, что местные до смерти боятся японцев и предпочитают не оказывать русским никакой помощи. Даже за очень хорошие деньги.

А еще были случаи, когда китайцы взбирались на вершины сопок и оттуда с помощью небольших зеркал сигнализировали о передвижении наших частей. Их, разумеется, ловили и расстреливали (а что еще делать с вражескими шпионами в военное время?), однако полностью прекратить эту деятельность не могли.

Для русских солдат и офицеров такое поведение ханьцев являлось загадкой: японцы захватили почти половину Китая, установили чрезвычайно жесткий, можно даже сказать, кровавый режим, постоянно унижали и убивали их, а они, тем не менее, преданно им служили. Причем гораздо вернее и охотнее, чем русским, которые вроде бы пришли, чтобы навсегда избавить их от этого ига, вернуть свободу и независимость. Совершенно странное и непонятное для любого европейца поведение!

Но в нем была своя определенная логика, которая сформировалась за тысячи лет существования Поднебесной: китайцы никогда не оказывали захватчикам долгого и упорного сопротивления, быстро покорялись и усердно работали на чужеземцев, однако со временем происходила полная ассимиляция завоевателей. Уже через два-три поколения они становились настоящими китайцами, окончательно растворялись в многомиллионном населении Поднебесной, перенимали ее древнюю культуру, традиции и язык. И исчезали с исторической арены. Точно так, как маленькая щепотка соли бесследно растворяется в огромном котле с супом…

То же самое происходило и сейчас: местные жители рассматривали японцев как временных хозяев, чья власть рано или поздно кончится. Так стоит ли тратить на них свою жизнь? Не лучше ли просто покориться и переждать? Это как снежная буря зимой: внезапно налетает, сбивает с дороги и губит людей, бороться с ней бесполезно (природное явление!), но можно где-то спрятаться и пересидеть. А потом холодный ветер непременно стихнет, погода улучшится, и придет, как всегда, весна: снег растает и бесследно исчезнет. И снова будут цвести в садах цветы и зеленеть деревья, и никто уже не вспомнит о страшной зиме. Точно так же будет и с японцами.

Ханьцы мыслили десятилетиями и столетиями, в отличие от европейцев, которые могли заглянуть вперед лишь на крошечный период времени, на несколько лет (да и то не всегда). Дима знал эту особенность китайского восприятия жизни и времени (спасибо принцессе Джу!), а потому довольно спокойно относился к их поведению. Ничего не поделаешь, это национальная психология, которая складывалась на протяжении тысяч лет, и в одночасье изменить ее не получится…

Зато красавчик-подпоручик (теперь — поручик) Матвеев оказался на своем старом месте (при начальстве) и по-прежнему щеголял в безупречно выглаженном, очень аккуратном, отлично сидящем (с иголочки!) мундире. И это среди глухой сибирской тайги! Он, как и раньше, несколько свысока посматривал на танкистов в черных, промасленных, грязных комбезах и старался как можно реже бывать у них в гостях.

Остались, разумеется, на своих прежних должностях и начальник бригады генерал-майор Владимир Александрович Бобрянский и начштаба полковник Николай Алексеевич Вакулевский. Они по-настоящему обрадовались Дмитрию, когда тот вернулся в бригаду из Петербурга. Все уже знали о его необыкновенных приключениях в Маньчжурии и невероятном побеге из японского плена, а также о грядущей свадьбе с принцессой Джу (газеты ведь читают!), а потому не донимали его долгими расспросами. Граф Бобрянский лично поприветствовал Диму, когда тот появился в штабе (там как раз шло совещание, на котором утверждался маршрут движения бригады к российской границе), крепко пожал ему руку и по-отечески справился о здоровье (о тяжелой контузии Романова тоже всем было хорошо известно).

Дима заверил генерала, что со здоровьем, слава богу, у него все в порядке, хоть сейчас готов идти в бой, мечтает и дальше служить в бригаде и сражаться с самураями. Бобрянский довольно хмыкнул (молодец, настоящий русский офицер!) и отправил его к полковнику Вакулевскому, который занимался приемкой и осмотром бронетехники, только что прибывшей в бригаду. Диме давалась редкая возможность самому отобрать для себя новые боевые машины (обычно их распределяло начальство, исходя из своих собственных соображений).

«Бобров» после вывода из Монголии отправили на отдых и доформирование — надо значительно пополнить бригаду людьми, автотехникой, артиллерией и, главное, броней. Вместо трех танковых батальонов решили сделать четыре, причем в каждом будут только новые машины — недавно сошедшие с конвейера «Добрыни», «Муромцы» и «Владимиры» (ну, и «Ратники», само собой). Этим как бы отмечались немалые заслуги бригады в боях с самураями, и подчеркивался особый статус «бобров» как лучших танкистов в Российской империи.

Что являлось чистой правдой: по сути, только благодаря их усилиям (с некоторой помощью монголов и забайкальских казаков, само собой) удалось остановить наглое вторжение японцев в союзную Монголию, а потом отбросить их далеко назад. Это стало для самураев весьма неожиданной и крайне обидной пощечиной — их заставили позорно отступать и даже бежать. И Дмитрий Романов внес в это дело свою лепту, причем весьма немалую…

Все в бригаде знали, как храбро и самоотверженно он сражался с японцами, как умело руководил людьми и бронетехникой, а потому назначение его на новую должность, командиром первого батальона, никаких вопросов ни у кого не вызвало. Заслужил! Звание у него, правда, было пока не слишком-то высокое (штабс-ротмистр), однако государь-император это дело сам вскоре исправил: из петербургской императорской канцелярии пришел указ о присвоении Дмитрию Романову внеочередного классного чина, восьмого. Как говорилось в документе, подписанном лично Михаилом Михайловичем, «за личное мужество и храбрость, проявленные в борьбе с японскими захватчиками».

Так Дима досрочно стал ротмистром и комбатом. Он мысленно перевел свое новое звание в привычную для себя систему, принятую в Красной армии, получился майор. Что ж, весьма неплохо, учитывая его возраст и армейский стаж. Если и дальше двигаться теми же темпами, то можно к тридцати годам стать уже полковником, а к тридцати пяти — целым генерал-майором. Разумеется, до генерал-фельдмаршала ему не дорасти (вряд ли хватит сил и желания), но вот до генерал-полковника — вполне реально.

Кстати, надо бы подкинуть государю-императору мысль учредить новое воинское звание, «генерала бронетанковых войск». А то как-то обидно получается: генералы от пехоты, артиллерии и кавалерии уже есть, есть и генерал-инженер (в инженерных войсках), а у танкистов — нет ничего подобного. И у летчиков, кстати, тоже: насколько он знал, высшим званием у них пока являлось генерал-лейтенант, его носил командующий ВВС России Георгий Владимирович Юрьевский (князь, между прочим). И, если следовать логике, то в качестве высшего чина у летчиков должен быть «генерал от авиации». Или же лучше — «генерал военно-воздушных сил»? Надо бы этим еще подумать…

На море же мы заминируем все подходы к материку, чтобы японские авианосцы, броненосцы, линкоры и тяжелые крейсеры не смогли подойти близко и вмешаться в ход сражений. Мы просто выведем их из игры нашими миноносцами и торпедоносцами… В большое открытое сражение с эскадрами противника мы вступать не будем (нам не нужно повторения Цусимы!), однако действуем активно, не даем самураям покоя. Для локальных операций у чужих берегов кораблей у Тихоокеанской эскадры вполне хватит, а боевой опыт они имеют уже немалый.

Помимо портов, высаживаем морских пехотинцев на южной части Сахалина и Курильских островах, чтобы вернуть их под власть Российской империи. Другие наши эскадры (на Балтийском, Северном и Черном морях) пока не трогаем, но держим их в полной боевой готовности. Это станет ясным и понятным сигналом для наших заклятых европейских «друзей»: не лезьте к нам, не вмешивайтесь в этот конфликт, это вас совершенно не касается! Будем надеяться, что они поймут правильно.

У каждого из предложенных вариантов имелись свои плюсы и минусы. У первого — необходимость задействовать большое количество людей и техники, значит, опять будут традиционные проблемы с организацией и командованием. У нас же каждый генерал — сам себе начальник, мнит себя великим полководцем и почти никого не слушает… Да еще постоянно выясняют, кто из них главнее и умнее. Кроме того, большие расстояния и крайне сложные природные условия (тайга, горы, пустыня) затруднят доставку резервов, боеприпасов, горючего, продовольствия и всего того, что нужно для действующей армии. Значит, всё необходимое придется брать с собой и везти в обозах, а это крайне осложнит и замедлит продвижение наступающих войск. И заставит выделять значительные силы на охрану автомобильных и конных караванов, занимающихся их снабжением.

У второго же варианта главной неопределенностью и риском являлся сам маршал Чан Кайши — в российском Генеральном штабе совсем не были уверены в его военных талантах. Что если ему не удастся быстро нанести решающее поражение генералу Уэда и у того хватит времени и возможностей, чтобы подтянуть дивизии из Кореи и самому перейти в наступление? Такое уже неоднократно случалось раньше: гоминдановцы яростно атаковали японцев, теснили их, но те выдерживали эти наскоки, отражали напор китайцев, а потом наносили ответные удары — очень болезненные и жестокие. Что ни говори, но пока никакими крупными победами маршал Чан Кайши похвастаться не мог (даже при колоссальной помощи со стороны России), наоборот, терпел одно поражение за другим. Ему даже пришлось оставить свою столицу, город Нанкин. В котором японцы устроили настоящую резню и убили более тридцати пяти тысяч мирных жителей…

Вполне может сложится такая ситуация, что генерал Уэда быстро оправится от удара Чан Кайши, подтянет из Кореи свои силы, сам перейдет в наступление и разгромит армию Гоминдана, а затем вновь обрушится на российские войска в Маньчжурии. И тогда уже нам придется сражаться с ним, во второй уже раз… Да еще при этом спасать своего незадачливого союзника-маршала, выделять дополнительные войска для его поддержки, что существенно затянет боевые действия — возможно, на год или даже два. Но Россия в ее нынешнем состоянии не может себе этого позволить — просто не выдержит экономика.

Поэтому в итоге очень долгого и крайне напряженного обсуждения победил все-таки первый вариант, сухопутный, рассчитанный на широкомасштабное наступление сразу по трем направлениям. Главное преимущество его заключалось в том, что это должна быть очень быстрая кампания, рассчитанная на минимальное время, — месяц-полтора, не больше. Нам не нужно долгой войны, быстрота, натиск и полный разгром Квантунской армии — вот наши девизы.

Японцы планируют сражаться год-два, хотят затяжных военных действий (поэтому и строят свои мощные, многоуровневые бетонные крепости в укрепрайонах), но мы их обманем, обхитрим: отбросим внезапным и чрезвычайно сильным ударом от границы, обойдем по степи и пустыне, прорвемся через их горные заслоны и окружим на равнинах, а затем разрежем на части и полностью уничтожим.

Это будет не утомительная, тяжелая позиционная война, когда обе стороны по уши зарываются в землю и сидят в окопах годами, а исключительно мобильная и быстрая. Поэтому ставку мы сделаем не на медлительные и неповоротливые пехотные корпуса и дивизии (как это было в прошлый раз, в 1904−1905-м годах), а на автобронетанковые бригады и конно-механизированные группы. То есть на соединения, которые смогут двигаться с большой скоростью и проходить за день до восьмидесяти-ста верст. Пока японцы будут ждать нас в одном месте, мы окажемся совсем в другом — у них за спиной. Грядущая кампания будет, как говорят военные специалисты, противостоянием моторов — у кого их окажется больше и лучше, тот в итоге и победит.

У самураев, разумеется, есть своя техника, но она хуже нашей, что уже ясно и четко доказали бои у Халхин-гола. Она в основном была скопирована с европейской (или же просто куплена у западных стран), поэтому их машины, вездеходы, танки и броневики по проходимости значительно уступают российским, рассчитанным на наше вечное бездорожье (как сказал Наполеон, в России дорог нет, только направления). И это при трудной, малопроходимой местности на будущем театре военных действий может оказать критическим фактором. Кроме того, у их техники намного хуже защита (и по толщине, и по качеству брони), и еще, как правило, слабее моторы. Европейцы ведь привыкли воевать в относительно легких условиях (хорошие шоссе, никакой распутицы и грязи, в которой машины вязнут по самые борта), их бронемобилям и танкам не нужны широкие гусеницы (большинство — вообще колесные) и высокопрочная, толстая броня (лишний вес, слишком тяжело и дорого). И теперь все эти недостатки есть и у японских боевых машин.

Про качество же брони нужно вообще сказать особо. С путиловскими заводами в Петербурге и Челябинске, где варится лучшая российская сталь, могут потягаться лишь немецкие предприятия Круппа, «Рейнметалл», однако Рейх никому не поставляет свои броневые листы, справедливо полагая, что они нужнее ему самому — пойдут новые танки Pz. III и IV, а также на крейсеры и линкоры, которые в Германии в последнее время клепают в очень больших количествах. Немцы хотят сделать свой военный флот более мощным и многочисленным, чем у англичан и французов вместе взятых…

К тому же в Рейхе совсем недавно была принята новая концепция развития Кригсмарине, согласно которой основной упор необходимо сделать на подлодках — именно они, в случае чего, надежно блокируют Англию (главного противника) и обеспечат господство немецких броненосцев, крейсеров и линкоров в проливе Ламанш и вокруг всех британских островов. Очень деятельный и активный адмирал Канарис на последнем заседании парламента в Рейхстаге прямо заявил, что нужно ежегодно вводить в строй не менее десяти-двенадцати подводных лодок (по одной в месяц!), что позволит Германии получить безусловное преимущество в любой точке мирового океана. Из них создадут подводные «волчьи стаи», которые будут топить вражеские корабли прямо у чужих берегов, не давая им выйти на морские просторы. А для этого нужно очень много стали, в том числе и лучшей, броневой…

Правда, адмиралу приходилось из-за этого все время конфликтовать с генерал-полковником Манштейном, возглавляющим германские Панцерваффе. Тот настаивал на немедленном и существенно увеличении выпуска новых танков, особенно тяжелых, с такой толстой броней, которую не смогла бы пробить ни одна противотанковая пушка. Для этого тоже требовалась броня, причем самая лучшая, высококачественная и прочная, однако выплавка ее была строго ограничена — новые заводы «Рейнметалла» еще только строились, а старые с трудом справлялись с возросшими военными заказами.

Между двумя ведомствами (и, соответственно, между их высокопоставленными руководителями) постоянно шла борьба (и открытая, и тайная, подковерная) за лимиты и тонны, и каждый тянул одеяло на себя, апеллируя при этом, само собой, к патриотизму и необходимости срочно нарастить военную мощь Рейха (сухопутную и морскую). И каждый, разумеется, по-своему был прав: все знали, что у Британии — самый сильный и многочисленный флот в мире, а у России — самая крупная и боеспособная сухопутная армия в Европе. Усиленная к тому же новыми бронетанковыми бригадами и дивизиями…

Все эти планы, соображения и расклады Дмитрий хорошо знал — о них ему не раз говорил «брат» Георгий (средний брат Мити Романова, в чьем теле он внезапно оказался). Георгий служил капитаном легкого крейсера «Цесаревич Алексей» (кавторанг) и готовился в конце года приять новейший броненосец «Светлейший князь Потемкин-Таврический», который сейчас спешно достраивали на Балтийских верфях (взамен старого «Потемкина», давно уже списанного и пущенного на металлолом). Это очень важная и ответственная должность, но ее еще следовало заслужить.

Говорили (и не без основания), что, в случае войны с Японией, Георгия могут направить на Дальний восток, чтобы он набрался опыта в Тихоокеанской эскадре. Пусть послужит некоторое время, скажем, первым помощником капитана на броненосце «Святой Николай». Нельзя же сразу ставить относительно молодого человека (всего тридцать лет) на столь высокую должность — капитана одного из крупнейших и новейших кораблей российского военно-морского флота, пусть побудет хотя бы немного на вторых ролях. Посмотрит, как и что, поучится, наберется необходимого опыта…

«Святой Николай» подходил для этих целей как нельзя лучше: его командир, каперанг Федор Романович Касаткин, не только был прекрасны капитаном, но и отличным наставником, мог передать Георгию нужные знания. Ну, а потом, когда он пройдет весь курс у Касаткина — добро пожаловать на «Потемкин»! Чей спуск на воду как раз планировался в декабре — это будет своеобразный подарок государю-императору Михаилу Михайлович, у которого намечался юбилей, пятидесятипятилетие. Дата хоть и не совсем круглая, но тоже весьма значимая, и все к ней готовились.

Георгий, разумеется, знал об этих планах и был согласен с переводом на Тихий океан — сам хотел оказаться ближе к возможным боевым действиям (он же военный моряк, в коне конов!), а потому уже заранее подробно изучал флот противника. Можно сказать, он стал неплохим специалистом по новейшим японским кораблям…

Так вот, именно из разговоров с Георгием (а они постоянно встречались в Аничкове — «Цесаревич Алексей» сейчас стоял на рейде в Кронштадте) Дима и узнал о существовании «сухопутного» и «морского» планов ведения войны с Маньчжурией (Японией). Георгий не скрывал своих симпатий ко второму варианту, но при этом всегда подчеркивал, что первый, при всей своей сложности, затратности и проблемности, все-таки выглядит намного надежнее. Он, как и почти все в Генштабе, не верил в победу маршала Чан Кайши над генералом Уэда и неоднократно говорил, что драться с японскими войсками придется, скорее всего, нам одним. И только полная капитуляция Квантунской армии станет гарантией нашей окончательной победы в Маньчжурии…

Отношения у Димы с Георгием сложились хорошие, но все-таки не такие теплые и искренние, как со старшим «братом» Николаем. Тот был более открытым, прямым человеком, а Георгий — скорее себе на уме, очень осторожным и по-своему скрытным. Он был холоден, сдержан внешне, старался не выражать открыто своих чувств и держался со всеми отстраненно, не выражая ни к кому особой симпатии и дружеских чувств. Вежливый, внимательный, хладнокровный, скрытный, аккуратный до мелочей — вот его главные качества.

Все знали, то наследник престола, Николай, был любимчиком государя-императора Михаила Михайловича, а вот его жена, Екатерина Александровна, больше баловала как раз второго ребенка, Георгия. И ее смерть стала для мальчика (ему тогда исполнилось всего десять) страшным ударом: он замкнулся в себе, сделался неразговорчив, молчалив, задумчив, перестал играть в прежние игры и как-то вдруг резко повзрослел. А потом попросил отца, чтобы тот отдал его в Морской кадетский корпус в Кронштадте.

Михаил Михайлович сначала удивился («Вроде бы еще рано тебе, в воспитанники корпуса берут с двенадцати лет…»), но подумал и возражать не стал. Он видел, как приходится Георгию, особенно в родном доме, где каждая вещь напоминала ему о матери. Вот и решил, что учеба в Морском корпусе (новые друзья, новые впечатления) поможет мальчику отвлечься и забыть о тяжелой, горькой потере (или хотя бы смириться с ней). Гак Георгий стал самым юным кадетом России. Через пять лет, успешно окончив обучение, он получил звание мичмана (тоже самым молодым в стране) и начал служить на крейсере «Левиафан».

Это был старый и чрезвычайно заслуженный боевой корабль со своими давними и твердыми традициями, и молодой человек прошел на нем все положенные ступени: мичман, старший мичман, лейтенант, капитан-лейтенант… Затем, став капитаном третьего ранга, уже сам возглавил корабельный экипаж (правда, совсем небольшой, всего двадцать пять человек) на минном тральщике «Онега». Ну, а затем, как положено, пошел еще выше — получил под свою руку легкий крейсер «Цесаревич Алексей».

Это была уже высокая должность и серьезное звание (подполковник, если по-армейски), но хотелось еще бо́льше, а это было возможно, если только хорошо проявить себя во время боевых действий. Новые звания и награды в России просто так не даются, даже сыновьям государя-императора, их обязательно нужно лично заслужить — своей отвагой, храбростью, умением, даже кровью…

Поэтому Георгий сам рвался на Дальний Восток — доказать всем, что достоин каперанга и должности командира новейшего «Потемкина». Никто тогда не посмеет сказать, что он получил красавец-броненосец только потому, что является сыном императора! Непотизм в семье Романовых никогда не приветствовался, и Михаил Михайлович всегда говорил своим детям: докажите, что вы достойны, и тогда получите то, что заслужили. Но никак не раньше…

Очень была мудрая и правильная политика, и она в итоге отлично сработала: и по отношению к старшему сыну, Николаю (он буквально из кожи вон лез, чтобы поскорее заслужить очередной чин), и по отношению к среднему, Георгию. Да и третий сын, государя, Митя, кажется, тоже успешно шел вверх, строил свою военную карьеру… По крайней мере, Михаил Михайлович был им вполне доволен.

Однако на вечерний чай он пригласил младшего отпрыска не для того, чтобы обсуждать возможности его карьеры, речь, как понял Дима, пойдет о его личных, семейных делах. И, в частности, о принцессе Джу. Он был готов к этому разговору, более того, сам хотел его. Приказ о его возвращении в Первую механизированную бригаду графа Бобрянского был уже подписан, оставалось уладить кое-какие формальности, и можно отправляться на фронт — снова воевать и драться с проклятыми самураями. Но перед этим следовало окончательно прояснить статус принцессы Джу (чтобы закрыть все незаконченные дела).

Пока она считалась как бы личной гостьей государя-императора Михаила Третьего, наносящей визит вежливости в соседнюю страну. Чисто династические отношения и попытка наладить более тесные, дружеские связи между двумя близкими императорскими фамилиями. А то, получается, живем фактически рядом, а связей — никаких…

Но все знали о любви младшего Романова к принцессе Джу (горячей и, к счастью, взаимной), а также о том, какую большую роль она сыграла в его освобождении из плена. В таких случаях обычно порядочные мужчины говорят: «Я, как честный человек, просто обязан на ней жениться».

Михаил Михайлович, сначала довольно настороженно относившийся к этому необычному брачному союзу (никогда раньше подобного не было, все мужчины из рода Романовых женились или на европейских принцессах, немецких или датских, или, что тоже случалось, на своих, русских красавицах), но потом, несколько раз пообщавшись с Джу, заметно потеплел к ней. Он понял, что это не только очень умная и прекрасно воспитанная девушка, но и (что особенно важно), человек, по-настоящему решивший связать свою жизнь и судьбу с Россией. И желающий сделать отношения между двумя империями более тесными и дружескими.

А то, что при этом она сама станет женой русского царевича, а затем, весьма вероятно, и супругой нового маньчжурского императора (когда Дмитрий Романов взойдет на престол Маньчжоу-го), так это только ей в большой плюс. За каждым успешным мужчиной, как известно, всегда стоит амбициозная женщина. Это старая и неоднократно подтвержденная самой жизнью истина, и любой правитель ее знает.

Поэтому в конечном итоге, Михаил Михайлович дал свое согласие на брак саны с Джу, оставалось только объявить об этом официально. Но когда это лучше сделать — сейчас, до его отъезда в армию, или же потом, когда он уже вернется? Этот вопрос государь и хотел обсудить с младшим царевичем.

Государя, разумеется, во всех случаях сопровождали дворцовая охрана и казаки, но он на них особо не надеялся, говорил, что, если кто-то твердо решит его взорвать, то непременно это сделает. Всех бомбистов-террористов, к сожалению, не переловишь, схватишь одних — на их месте тут же появляются другие. Как головы у легендарной Лернейской гидры! Срубишь одну — у нее вырастают две новые…

И всегда найдется какой-нибудь сумасшедший или революционер-фанатик (что, впрочем, фактически одно и то же), желающий стать мучеником, отдавшим свою жизнь за дело свободы и демократии в России. Убить царя — это же, можно сказать, наше любимое национальное развлечение, этим занимаются в России уже как минимум последние сто лет… Традиция, можно сказать, овеянная временем! Будь она неладна.

Сколько было уже этих самых анархистов, социалистов и просто ненормальных, кто покушался на него! Всех и не перечислить. И бомбы в него кидали, и стреляли, и чего только не делали! Что ж ему теперь, все время дома сидеть и трястись от страха? Нет уж, господа хорошие, не дождетесь! Он никогда никого не боялся и от опасностей не бегал, а потому прятаться не собирается. Живем, как говорится, один раз, и последний, и надо насладиться этим по полной.

С большим трудом Диме удалось убедить именитых эскулапов (и, главное, «отца», Михаила Михайловича), что этот обморок — единичный случай, вызванный излишними переживаниями при встрече с родным домом и семьей, и что он больше не повторится. Так что переживать совершенно не стоит, его здоровье скоро полностью восстановится.

Врачи в общем и целом согласились с его доводами и посоветовали больше отдыхать, почаще бывать на свежем воздухе и не волноваться сильно. Дима прилежно следовал их советам — много спал и гулял, а потому чувствовал себя уже вполне сносно. Не так, чтобы совсем на отлично, но гораздо лучше, чем это было месяц назад раньше. К тому же прохладный северный климат (стояло типичное петербургское лето — с туманами и дождями) благоприятно на него подействовал: это была нормальная, привычная погода — не то, что липкая, душная жара в Синьцзине или тяжелый, изнуряющий зной сухих, полупустынных монгольских степей.

Да и регулярные встречи с Джу (а они виделись практически каждый день) тоже весьма положительно сказывались на его состоянии — настоящая, взаимная любовь дает много хороших эмоций, которые весьма полезны для мужского здоровья. Разумеется, при этом соблюдались все правила приличия и требования этикета (ни-ни, ничего лишнего, можно только вдвоем пить чай и гулять под ручку по саду, и то — у всех на виду), однако во дворце все старались не мешать этим встречам, прекрасно понимая, что влюбленным хочется побыть одним, без посторонних.

К Джу отношение в Аничкове было очень почтительное — все обитатели дворца (от слуг до самого государя) уважали ее высокий статус, знатное происхождение и официальное положение гостьи самого императора. А еще быстро сумели оценить ее исключительный ум и поразительную красоту — редкое сочетание для юной девушки. Принцесса за несколько дней покорила практически всех: своим звонким, чистым и нежным, как хрустальный колокольчик, смехом, приветливостью, дружелюбием, легким, веселым характером, прекрасным воспитанием и отличным образованием. Оценили также ее вежливость, скромность, такт, безупречный вкус, хорошее знание иностранных языков и европейской литературы (не зря же два года проучилась в Сорбонне!).

Многочисленные Романовы стали уже серьезно присматриваться к принцессе и строить с ней отношения — как с будущей супругой младшего царского сына, стараясь по возможности заранее заручиться ее дружбой и благорасположением. Родственников, особенно тех, кто «по закону», как известно, не выбирают, но жить с ними все равно придется, так что лучше сразу же наладить взаимопонимание. Хуже от этого точно никому не будет.

Джу активно знакомилась с Петербургом и его обитателями, посещала светские салоны и мероприятия, регулярно бывала на модных выставкам и театральных премьерах, совершенствовала в живом, непосредственном общении с новыми знакомыми свой русский язык, непрерывно пополняя его лексический запас, особенно теми словами, которые обычно не встречаются в строгих академических словарях. Она начала прилежно штудировать основы православия — в наставники ей выделили дворцового батюшку, отца Никодима. Это было непременное условие, как и крещение по православному обряду. чтобы стать законной супругой русского царевича.

Никакого недовольства по поводу смены религии она не высказывала, воспринимая эту необходимость совершенно спокойно и с большим пониманием: это давняя русская традиции, и ее нужно уважать и строго соблюдать: некое обязательство, чтобы ее должным образом приняли в русском обществе и в семье Романовых. Короче говоря, надо — значит, надо. И, в конце концов, как мудро заметил ее духовный учитель, Бог — он един для всех, разные только пророки. Ну, и молитвы, обряды, храмы и прочие формальности… А суть — она все равно одна и та же, божественная и непостижимая. Джу была с этим полностью согласна: религия требует не знаний, а веры, если ты веришь в Бога, значит, он для тебя есть, а его имя и всё прочее — это уже второстепенно.

Принцесса даже находила русское православие по-своему весьма интересным и привлекательным. Ей, например, чрезвычайно понравились петербургские соборы и храмы, она с удовольствием бывала на церковных службах, а потом с любопытством разглядывала богатое внутренне убранство церквей. И с искренним восхищением повторяла: «Какая красота, какая возвышенность, какая духовность! Сразу чувствуешь себя ближе к Богу». Городские и загородные шедевры европейских и российских зодчих произвели на нее вообще чрезвычайно сильное впечатление, а от Зимнего дворца (и Екатерининского в Царском селе) она была просто без ума — могла ходить по их залам часами, любуясь интерьерами и рассматривая произведения искусства (особенно фарфор, который очень любила и ценила).

Ее восхищение петербургскими и загородными царскими резиденциями было вполне понятно: даже китайский императорский дворец в Запретном городе в Пекине не мог похвастаться ничем подобным, близко не было! Что же тогда говорить о довольно скромном доме императора Пу И в Синьцзине? По сравнению со здешними великолепными дворцами это была просто какая-то нищая халупа.

Джу уже видела себя в этих великолепных интерьерах — на пару со своим мужем, царевичем Дмитрием, разумеется. В роскошном придворном платье, с очень редкими и дорогими украшениями — бриллиантовыми, сапфировыми и жемчужными (она просто обожала жемчуг!), в общем, чтобы было всё, как положено, как и должно быть у настоящей российской принцессы. А свою скромную китайскую одежду она решила оставить лишь для домашнего обихода — как более привычную, практичную и удобную. Сразу видно — мудрая и расчетливая девушка, привыкшая планировать всё (в том числе — и свою семейную жизнь) на многие годы вперед.

Михаил Михайлович внешним видом сына остался очень доволен (молодец, держит себя так, как надо), но ничем своих чувств не выдал. Он вообще не любил выражать какие-либо теплые эмоции по отношению к сыновьям, считая, что это только их испортит, избалует. Вот девочки — это совсем иное дело, с ними можно и помягче, и поласковей (но тоже до определенного предела, границы и здесь должны быть), а мальчиков необходимо сразу воспитывать правильно — как будущих воинов. Никакого миндальничанья, никаких сюсюканий и подтирания соплей — пусть с детства знают, что впереди их ждет суровая армейская служба, и будут к ней морально и физически готовы.

Последнему уделялось особое внимание, поэтому мальчиков с самого раннего детства приучали к физическим нагрузкам: обязательная зарядка по утрам (весьма серьезная, с личным тренером), закаливание (холодное обливание и купание в открытом бассейне), бег по дворцовому парку (в любую погоду, не менее получаса), отжимания, подтягивания и упражнения на перекладине, гири и штанга; летом — плавание, теннис, волейбол, футбол и другие спортивные игры (для этого имелась даже своя команда из детей прислуги), зимой — коньки и лыжные кроссы. Верховая езда, бокс и фехтование — это вообще круглый год, без перерывов.

Дома — максимальная загрузка учебой, чтобы не оставалось свободного времени на баловство, праздность и лень: иностранные языки (французский, английский, немецкий), естественные науки, география, арифметика, русский язык и литература, всеобщая и отечественная история, закон Божий и другие необходимые предметы, а также изучение дворцового этикета, правильного поведения и подобающих манер.

Сначала сыновей государя ждала строгая домашняя школа, потом — четыре года в городской гимназии (пусть будут, как все, занимаются на равных с другими детьми, без всяких привилегий), ну, а в двенадцать (или даже раньше, как с Георгием) — добро пожаловать в кадеты. И последующие шесть лет — упорная подготовка к военной службе с круглосуточным проживанием в корпусе. Редкие визиты домой — только во время воскресных увольнений (и то не всегда), больших праздников и каникул.

Причем Михаил Михайлович лично следил, чтобы к сыновьям относились ровно так же, как и к другим кадетам, без малейших скидок и поблажек. Если провинился в чем-то — отвечай сам, наказали — веди себя с честь, достойно, не скули и не жалуйся. И чтобы никакого соплежуйства, скулежа и нытья! Тяжело? Терпи, ты не один такой, твоим товарищам тоже приходится несладко. Докажи, что ты настоящий мужчина, что достоин быть офицером! И еще Михаил Михайлович требовал, чтобы сыновья проявляли усердие и старательность в учебе и военной подготовке — они же Романовы, не могут быть последними (и даже средними). Только первыми, только лучшими!

Наследник государя Николай полностью отвечал его требованиям: очень легко и свободно влился в число учащихся Первого Петербургского кадетского корпуса (что в Меньшиковом дворце, на Васильевском острове), быстро стал одним из лучших, учился всегда на «отлично» и закончил корпус с «золотой» медалью. Потом были три года в Павловском военном училище, звание прапорщика и начало службы в Арзамасском пехотном полку на Кавказе (там как раз шли военные действия — силой усмиряли последних бунтовщиков и националистов).

За время службы (практически в тех же местах, где в свое время русские солдаты воевали с Шамилем) Николай получил два легких ранения, орден «Георгия» четвертой степени и именное оружие с гравировкой «За храбрость», а затем его переведен в Петербург, в гвардию (заслужил!). И вот теперь он (в тридцать два года!) — уже полковник, командир гвардейского полка, а скоро, как говорят, получит своего первого генерала. Образцовый во всех смыслах офицер, прекрасный сын и достойный наследник престола! Гордость государя-императора, «надёжа страны и армии», как писали в патриотическом «Русском вестнике».

Средний сын, Георгий, у Михаила Михайловича тоже особых тревог не вызывал — хорошо служил и весьма успешно строил свою «морскую» карьеру. А вот с младшим сыном, Митей, сначала были кое-какие проблемы, причем довольно серьезные.

Митя вслед за Николаем поступил в Первый кадетский корпус, однако учился не так прилежно, как старший брат, да и вел себя, прямо скажем, далеко не всегда правильно и дисциплинировано. С двумя своими ближайшими друзьями, Сашкой Яковлевым и Костей Дробужским, часто попадал во всякие истории (что называется, «влипал»). Эта троица была неразлучна, их в корпусе даже прозвали «наши павловские мушкетеры». Вместе проказничали, вместе бегали в «самоволки» и вместе же отвечали за свои проступки: то наряды получат вне очереди (причем самые тяжелые и муторные), то останутся без увольнительных на праздники, а однажды вообще пять суток провели в карцере на сырой воде и черном хлебе — когда устроили незапланированный огненный фейерверк во время пышного новогоднего кадетского бала.

Хотели просто немного пошутить, повеселить родных и близких, пришедших на представление, а в результате сожгли богато украшенную елку и чуть было не спалили саму сцену, на которой в это время выступали смолянки — воспитанницы Смольного института благородных девиц, исполняли танце снежинок из какого-то балета. Запустили из-за кулис красивые огненные шутихи и фейерверки, но не подумали, что снег под елкой — из ваты, а игрушки — из папье-маше, и все они великолепно горят. Полыхнуло так, что мало никому не показалось…

Началась паника, зрители бросились к дверям, едва не передавили друг друга… Ужас что было: девицы-смолянки визжат (на них же марлевые платьица «снежинок», и некоторые уже тлеют), дамы падают в обморок, мужчины бестолково мечутся по залу, не зная, что делать и за что браться… Слава богу, офицеры-наставники во главе с самим начальником училища генерал-майором Батюковым (кадетское прозвище — «батя») не растерялись, быстро эвакуировали гражданских, а затем общими усилиями потушили огонь. К приезду пожарных всё уже было кончено, возгорание ликвидировано, и только закопченные стены да спаленная дотла елка напоминали о происшествии. И еще — едкий, противный запах дыма, от которого еще долго потом не могли избавиться.

«Мушкетеры» тоже принимала самое активное и деятельное участие в тушении пожара (как и другие старшие кадеты), даже получили легкие ожоги, но это не спасло их от расправы и законного наказания. Скандал вышел страшный, ведь на представлении присутствовал весь цвет высшего петербургского общества, включая самого государя. Расследование было мгновенным: их сразу же вычислили, привели под строгие очи императора, и они во всем сознались (не лгать же самому помазаннику Божьему!).

Повинились, покаялись, просили только об одном: не исключать из корпуса. Это же хуже смерти — несмываемый позор до конца жизни. Государь-император сначала наорал на них, обещал лично выдрать каждого солдатским ремнем (а рука у него, как все знали, очень тяжелая), но затем, видя их искрение переживания, несколько смягчился и выгонять из корпуса не стал (мальчишки же, что с них взять!). Но потребовал, чтобы наказание было предельно суровым. Батя довольно улыбнулся (проделки «мушкетеров» ему уже изрядно надоели) и сказал, что устроит «этим малолетним негодникам» веселую жизнь. И свое обещание сдержал.

Ох, и влетело же им тогда! Помимо карцера, еще целый месяц драили полы во всем здании (а это четыре этажа, длиннющие коридоры, холлы, большое количество комнат — классов, спален, рекреационных и тренировочных залов) и постоянно дежурили по кухне. А домой к родным их отпустили только после летних сборов, в самом конце августа (Пасхальные каникулы пришлось провести в корпусе — они дневалили вместо спокойно отдыхающих товарищей). Но никто не услышал от них ни малейшей жалобы — терпели молча, как и полагается будущим воинам. Зато в корпусе они стали легендой, и еще долго потом старшие кадеты рассказывали новичкам легенды о трех бесстрашных «павловских мушкетерах», которые сначала едва не сожгли родное училище, а затем сами же героически спасли его.

Но после кадетского корпуса пути друзей разошлись (точнее, их специально разлучили, так сказать, во избежание), и Митя попал в Бронетанковое военное училище, стал осваивать относительно новую для Романовых специальность — командира бронетанкового взвода. По крайней мере, никто из царской династии прежде танкистом не был. Впрочем, раньше и такого рода войск не было, появился совсем недавно, во время Германской войны.

В училище Митя резко повзрослел, взялся за ум и окончил учебу одним из лучших. Ну, а дальше — служба в гвардейском Кавалергардском бронетанковом полку в Петербурге (престижно, но очень однообразно и скучно), перевод в Казань, в Первую механизированную бригаду (когда стала назревать заварушка в Монголии) и война с самураями у Халхин-гола. Ну, а дальше вы уже знаете: плен, побег и снова Петербург.

И вот теперь он хотел снова отправиться к «бобрам» — продолжить то, что не закончил в прошлый раз, окончательно разобраться с самураями. И этот вечерний разговор с государем был как бы последним отцовским благословением перед отъездом (формальное разрешение было уже получено). Дима знал, что речь пойдет не только о его службе, но и о Джу, и был готов к этому. Поэтому следующий вопрос государя — о его планах по отношению к принцессе — не стал для него неожиданным.

— Ты же знаешь, отец, — сказал Дмитрий (неформальная, «чайная» обстановка позволяла перейти к более личному, семейному обращению на «ты»), — что я очень люблю Джу и хочу на ней жениться. И, честно говоря, не вижу к этому препятствий: ее императорская династия намного древнее нашей, по положению и статусу она — ровня мне, воспитание, образование и все такое прочее — вполне подходящие. Ну, а о выгодах, которые мы получим в результате этого брака, ты уже знаешь — Джу должна была тебе всё объяснить.

— Значит, ты всерьез настроен стать императором Маньчжурии? — чуть улыбнулся государь.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Дима. — Полагаю, я буду не самым худшим правителем. По крайней мере, гораздо лучшим, чем сегодняшний их император, эта японская марионетка Пу И. Я смогу сделать Маньчжурию нашим верным союзником и другом, и мы восстановим свое влияние в Китае и на всем юго-востоке Азии.

— И при встрече я буду обращаться к тебе, Митя, «ваше императорское величество», — усмехнулся Михаил Михайлович.

— Да, государь, — церемонно поклонился Дима, — сочту это за честь.

— Ладно, допустим, — кивнул Михаил Михайлович. — Но тебе не кажется, что Джу… как бы это лучше сказать… не вполне самостоятельна в своих поступках и решениях? Она же, как ты сам мне сказал, находится в тесном контакте с генералом Номура, значит, в определенной мере выполняет его волю. И будет влиять на тебя, что вообще недопустимо: любой государь, если он настоящий правитель, должен быть независим и полностью свободен в выражении своей воли и принятии решений. Иначе мы опять получим японскую марионетку. А это нам надо?

— Я хорошо знаю Джу, — уверенно произнес Дима, — она умная, самостоятельная и очень независимая девушка. Да, сейчас ей (да и нам тоже) выгодно сотрудничество с генералом Номура, это отвечает нашим общим интересам, и принцесса действительно пока в определенной степени находится под его влиянием, но потом, я точно это знаю, всё изменится. Она сумеет сделать так, что никто больше не сможет влиять ни на нее, ни на ее жизнь. Значит, и на меня тоже. Мы будем править вместе, в наших интересах и интересах Маньчжурии. Ну, и на благо Романовых и России, само собой…

— Муж голова, а жена — шея, — негромко, задумчиво произнес император, — куда захочет, туда ее и повернет. Известная ситуация! Впрочем, я с тобой, пожалуй, соглашусь: принцесса действительно умна и определенно знает, чего хочет в этой жизни, значит, не позволит никому чужому вмешиваться в свои дела. Ладно, решено: завтра же официально объявим вас женихом и невестой. Так?

Дима кивнул — да, Но потом уточнил:

— Свадьбу, полагаю, лучше сыграть после того, как я вернусь. Тогда и ситуация с Маньчжурией станет более ясной, да и время у нас появится, чтобы как следует всё устроить: выбрать место, пригласить гостей, уладить все вопросы… Джу мне сказал, что мечтает о большой, красивой свадьбе, чтобы всё было по всем правилам: много гостей, венчание в Исаакиевском соборе, бал в Екатерининском дворце… В общем, всё, как полагается в таких случаях. А это, как понимаю, потребует хотя бы пары месяцев на подготовку: пошив одного только свадебного платья займет как минимум месяц, да и о других нарядах ей тоже надо будет подумать. Пока она выпишет модельеров из Парижа, пока закажет и подберет нужные ткани, пока сошьют все ее наряды, пока пройдут примерки, пока то да сё.…

Михаил Михайлович кивнул: хорошо, так и сделаем. В конце концов, почему бы и нет? Хочет яркую, большую, красивую свадьбу? Вполне нормальное и понятное желание для молодой девушки, ничего необычного в этом нет, наоборот, все вполне ожидаемо. Значит, придется заранее подумать и о венчании в Исаакии, и о бале в Царском селе, и о других торжественных мероприятиях. К счастью, у нас есть дворцовые службы, они всё организуют, а столичная полиция и Третье отделении подумают об охране гостей и публики. Наверняка ведь пожалует вся российская знать, не говоря уже о зарубежных родичах… Все известные фамилии будут просить пригласительные билеты на церемонию, и никому отказать нельзя — обидятся на всю жизнь. А зачем нам портить с кем-то отношения? Наоборот, надо воспользоваться случаем и укрепить их…

Конечно, для семьи это снова — большие и незапланированные расходы, что в наше трудное время, особенно после войны, будет не совсем удобно и правильно, но… Эх, да ладно, гулять — так гулять! Найдем мы на свадьбу денежки, выкрутимся как-нибудь.

Свадьбы царских сыновей и дочерей считалась по российским законам делом сугубо семейным, и формально казана средств на это не выделяла, приходилось каждый раз изыскивать их самим. Михаил Михайлович надеялся, что ему удастся, как и в прошлый раз, когда женился сын Николай (а это было почти пять лет назад), договориться с некоторыми приближенными банкирами и получить беспроцентную ссуду, которую он потом постепенно вернет.

На нужды царского двора (содержание зданий, помещений, охрану, обслугу и пр.), на дипломатические и представительские приемы, проведение официальных встреч, праздников, военных и гвардейских парадов и прочие подобные мероприятия из бюджета ежегодно выделялась определенная сумма (входила в государственные расходы), значит, можно было направить часть ее на свадьбу младшего Романова.

Например, прием, размещение и обслуживание высоких зарубежных гостей (глав правительств, посланников, представителей и пр.), развлечения и банкеты для них нужно провести за счет Министерства иностранных дел. Будут же наши дипломаты принимать участие в торжестве? Да, будут, причем самое активное — это в их интересах, налаживание и расширение международных связи с коллегами. Вот и пусть граф Несельский платит, выделяет деньги из бюджета своего ведомства!

Охрана порядка на мероприятиях и церемониях — это уже за счет Министерства внутренних дел, транспортные расходы — Министерства транспорта и путей сообщения, и т.д. А традиционные народные гуляния и угощение для публики оплатит казна Петербурга — это святая обязанность генерал-губернатора! Пусть он тоже раскошеливается — в его городе празднование будет! Вот так мы и раскидаем бо́льшую часть расходов по разным нашим ведомствам и учреждениям…

Кроме того, имеются, слава богу, и собственные сбережения, накопил за долгие годы армейской и государственной службы: оклад Председателя Государственного совета и еще законная пенсия генерала от кавалерии в отставке. Как говорится, тряхнем мошной!

В общем, проблема денег вполне решаемая и наименее сложная из всех, что нам предстоит преодолеть. Гораздо труднее будет разобраться с нашими высокородными венценосными гостями. Романовы в родстве практически со всеми королевскими домами в Европе (от Британии до Греции и Балкан), но далеко не всех хочется видеть у себя дома, и тем более — на своем семейном торжестве.

И еще непонятно, какой политический расклад будет в мире после окончания военной операции в Маньчжурии. Не получится ли так, что половина европейских стран (или даже больше) окажется для нас во враждебном лагере? Понятно, что не всем придется по душе наш захват Маньчжоу-го и установление на ее территории новых, пророссийских порядков…

Открытую войну нам, конечно, никто не объявит, побоятся, но неприятностей могут причинить немало. И что тогда? Улыбаться этим королевским, герцогским и княжеским рожам, пожимать им руки, говорить разные любезности, зная, что их собственные правительства настроены крайне против нас и готовят для России очередные гадости? Что они собираются вредить нам на всех фронтах — и в политике, и экономике, и дипломатии? Совсем не хочется их видеть… Конечно, дипломатия есть дипломатия, государю часто приходится делать то, что внутренне противно (исключительно во имя блага своей страны и из высших политических соображений), но всему есть предел.

У нас до сих пор очень непростые отношения с рядом европейских монархий. Скажем, категорически не хочется видеть никого из Виндзоров — ни короля Георга Шестого, ни его наследницу, принцессу Елизавету. Ведь, по сути, именно по вине короля Георга Пятого (отца нынешнего британского монарха) погибла вся семья Николая Второго и многие члены царской фамилии.

Что стоило ему в 1917-м году принять несчастных изгнанников (своих ближайших родственников, между прочим!) в Лондоне, дать им убежище? Это было бы проявлением милосердия и жестом доброй воли… Тем более что Россия и Англия воевали на одной стороне, были союзниками по Антанте. Так нет же, побоялся политического скандала, запретил всем Романовым въезд в свою страну. Предпочел отстраниться, трусливо умыл руки… Правильно в Библии сказано: один из наихудших человеческих грехов — это грех малодушия, он всегда влечет за собой несмываемый позор. Так оно и вышло в итоге…

И, как ни старается сейчас британский монарх загладить свою вину и обновить отношения, но ничего у него не получается — его по-прежнему не принимают в России. И не примут, пока он, Михаил Третий, жив и правит. А сын Николай пусть уже сам решает, с кем ему дружить. Его царствование — его воля…

Вот умрет Георг Шестой, сядет на трон юная Елизавета, тогда и можно будет закрыть трагическую страницу прошлого. Н пока — категорически нет.

Ветер повеял

с холодных вершин, птицы

замолкли в лесу.

(Сэругеро)

Повороты на горных тропах подчас были настолько узкими и крутыми, что орудия (с батальоном шел артдивизион трехдюймовок) приходилось заносить особым образом: выпрягали из упряжек лошадей (те боялись высоты и могли понести, сбросить всех в пропасть) и сами катили пушки наверх, удерживая на веревках. По сравнению с этой работой труд бурлаков на Волге казался детской забавой… Но еще сложнее было спускаться: чтобы техника не сорвалась вниз и не покалечила людей, использовали в качестве «якорей» танки. В общем, пока пробились через сопки, каждому (включая офицеров) пришлось не раз и не два побыть в роли сказочного тяни-толкая.

Но всё плохое (впрочем, как и хорошее) когда-нибудь кончается, кончились и крутые сопки, а затем — и непроходимые таежные дебри. Путь пошел вниз, в сторону монгольской полупустыни. Сначала это проскочили голые, засушливые степи, а потом все чаще и чаще стали попадаться солончаки и голый песок.

Маньчжурскую границу, кстати, перешли почти без задержки — казаки с налету захватили пограничную заставу, оказавшуюся на пути бригады, солдаты, как и думали, никакого сопротивления не оказали: радостно сложили оружие и сдались в плен. Воевать и умирать за своего императора (и тем более — японцев) они точно не собирались. Их отпустили домой — идите, куда хотите, некогда нам с вами возиться…

И бригада в ускоренном темпе вошла на территорию Внутренней Монголии. Это уже была самая настоящая пустыня (Гоби) — выжженная, безводная, безлюдная. Она в любое время года представляла большую опасность для путника, а уж в августе, в самую жару… Даже местные жители не рисковали пересекать ее в конце лета, ждали более подходящего момента.

Главной проблемой для бригады, как и предполагали, стала вода. Точнее, невозможность пополнить ее запасы в пути. Питье приходилось везти с собой — в автоцистернах и железных бочках на грузовиках. Но, во-первых, они имели ограниченную вместимость, а во-вторых, вода сильно нагревалась на жаре и портилась, протухала. Каждый солдат и офицер бригады мечтал только об одном — напиться вдоволь, но это было невозможно: на человека выделяли в день не более литра, а то и меньше. А ведь еще требовалось поить лошадей, заливать воду в двигатели машин, танков и броневиков для охлаждения…

Ситуация была хуже, чем в прошлый раз, когда сражались в Монголии: там воду доставляли на верблюдах в бурдюках пастухи-кочевники (не бесплатно, конечно), кроме того, имелись кое-какие реки (та же самая Халхин-гол, например). Здесь ничего подобно не имелось — ни союзников-монголов, ни каких либо источников. А природные условия были гораздо жестче и суровее: жара днем стояла просто страшная (как у доменной печи!), броня раскалялась так, что к ней нельзя было прикоснуться голой рукой, радиаторы закипали, крышки выбивало струей перегретого пара…

Дышать было просто невозможно — пыль забивала легкие, рот и нос глаза постоянно слезились, в волосах и на одежде (да и под ней тоже) — мелкий песок. Он вообще был везде, даже, казалось, в сухпайках. От него не спасали ни платки, которые повязывали на лица, ни пылезащитные очки…

В любой пустыне, даже самой жаркой и безводной, имеются редкие оазисы, а в них — колодцы, вырытые кочевниками и караванщиками. О них знали, они были нанесены на российские карты, но проблема заключалась в том, что после начала боевых действий японцы выслали к ним диверсионные группы, и те взорвали редкие источники воды, полностью засыпали песком.

Расчет у самураев был простой: нет воды — нет возможности наступать. Казакам, вырвавшимся далеко вперед (они больше всех нуждались в воде — надо ведь поить лошадей) удалось пару раз захватить колодцы внешне нетронутыми, но те оказались отравлены — диверсанты успели кинуть в воду стрихнин. Это стоили жизни нескольким нашим воинам…

Смерть товарищей привела казаков есаула Евдокименко в ярость, и они бросились в погоню за японцами. Выследили, настигли в пустыне (всадники из японцев очень неважные) и зарубили. Но не всех — одного оставили в живых. Вручили ему отрубленные головы соратников, посадили на лошадь и сказали: «Езжай к своим и передай, что, если еще хоть один колодец окажется отравленным, с ними будет точно то же — найдем и отрубим головы. Пленных мы брать не будем». Угроза, как ни странно, подействовала, следующий колодец оказался годным. Но вот беда — воды в нем почти не осталось, ее почти всю вычерпали (страшная жара!) на свои нужды местные жители, несколько маньчжурских семей скотоводов, На дне колодца плескалась лишь жидкая грязь…

Но русский солдат, как известно, умен и смекалист, всегда найдет выход из положения. Так и здесь: придумали сделать фильтр. Взяли бочку, наполнили наполовину песком, внизу — несколько небольших отверстий, и стали заливать внутрь черную жижу. На выходе получалась почти нормальная вода — по крайней мере, ее уже можно было использовать для техники. После этого шел второй, аналогичный этап очистки, и результат оказывался уже вполне удовлетворительным — можно пить самим и давать лошадям.

У этих же скотоводов выменяли на армейское имущество (шерстяные одеяла, палатки, брезент, сапоги, спирт, керосин, спички, сигареты и пр.) несколько верблюдов, навьючили их по полной (боеприпасы, вода, еда, оружие), заменили ими павших от жары и обезвоживания лошадей. А вот людей заменить было некем — часть солдат уже слегла после тяжелых тепловых ударов. Их оставили с фельдшером в этом крошеном степном селении — чтобы не тащить снова по ужасной жаре. Отлежатся, придут в себя, и их заберут тыловые части, следующие за бригадой. А нам нужно скорее дальше — все время только вперед, не останавливаясь.

Шло своего рода соревнование с японцами: те быстро отходили в центральные районы Маньчжурии, на соединение со своими, а российские войска старались их обогнать и отрезать от основных сил Квантунской армии. Противника, как известно, всегда удобней бить по частям…

Чтобы ускорить продвижение, развернулись широкой цепью. Это оказалось намного практичнее, чем идти в колонне. Во-первых, меньше глотать пыли, а во-вторых, и это главное, так оказалось намного быстрее. При обычном движении первые танки срезали своими гусеницами тонкий слой сухой, жесткой травы на поверхности, обнажался песок, и следующие машины серьезно вязли в нем, приходилось их долго вытаскивать. Вспомнили про опыт боев у Халхин-гола, развернулись широким фронтом, и многие проблемы сразу же улетучились. Если бы японцы могли посмотреть сверху, то им бы показалось, что наступает целая армия, а не одна бронетанковая бригада… Но если пески на пути оказывались сплошными, это уже не помогало, приходилось обходить далеко стороной.

Там же, в пустыне казаки Евдокименко впервые встретились с настоящим миражом: под вечер увидели вдалеке озеро (сверкающая на закате гладь воды, зеленые заросли…), понеслись к нему, доскакали — а ничего нет, вокруг все тот же унылый, бурый, выжженный солнцем пейзаж. Нет, озеро, конечно же, существовало, но за десятки (или даже сотни) верст от этого места, а то, что им показала пустыня — просто его отражение при преломлении света. Еще одно удивительное явление природы…

В некоторых местах, где трава была чуть гуще, часто встречались сурки — стояли толстыми столбиками у своих норок и негромко пересвистывались. Казаки предложили поохотиться на них (мясо тарбаганов вполне съедобно, а жир вообще очень полезен — прекрасное средство для заживления ран), однако военврач Викентий Леонидович Лебедев категорически это запретил: сурки часто являются переносчиками чумы. А нам ее еще только не хватало для полноты счастья…

Не дай бог, кто-то заболеет, придется бороться с целой эпидемией. И об успешном наступлении на Синьцзин можно будет просто забыть: повезет, если удастся за относительно короткий срок справиться с напастью. Но сколько жизней она при этом унесет? Наверняка больше, чем в самом кровавом сражении. В общем, охотиться на сурков и даже близко подходить к ним казакам строго-настрого запретили. И зверьки остались в полной безопасности.

Первое серьезное столкновение с противником произошло через три дня после вступления бригады на территорию Маньчжурии, у довольно большого поселка Хуучин-Уайз (Старая Крепость). Собственно, это и была настоящая крепость, обнесенная толстой каменной стеной, обмазанной поверху глиной, с двумя крепкими железными воротами и несколькими сторожевыми башнями по углам. Внутри нее — постоялые дворы, лавки, мастерские, здание местной администрации, почта и даже небольшая больничка. Вокруг круглой центральной площади (она же — базар) — два десятка каменных домов для богатых обитателей поселка, дальше — узкие, кривые улочки и примерно три сотни скромных глинобитных лачуг, тесно жмущихся друг к другу (для тех, кто победнее). Поселок находился на очень выгодном и удобном перекрестке древних торговых путей и жил в основном за счет приема и обслуживания караванов, идущих из Северного Китая в сторону Средней Азии и Сибири.

Возле него протекала небольшая речка, которая, к счастью, не пересыхала даже в самое знойное лето, и это позволяло жителям не страдать от жажды и снабжать водой караванщиков, ведущих на запад длинные вереницы неспешных верблюдов с тяжелыми тюками на спине. Чего там только не было! Яркие шелковые ткани, специи, красный, черный и зеленый чай, тончайший китайский фарфор и прочие ценные товары… Это приносило поселку немалый доход — вода в пустыне, как известно, дороже любых денег. А еще караванщики имели возможность немного отдохнуть после длинного, утомительного перехода, напоить своих вьючных животных, узнать последние новости, касающиеся дальнейшего пути…

Рядом с поселком располагался старинный и очень известный буддийский монастырь, в котором обычно было много паломников (приходили со всей Маньчжурии и Китая), а прямо за ним находились низкие длинные здания двух казарм, построенных японцами. Их гарнизон охранял близлежащие дороги и аэродром — широкую, плотно утрамбованную земляную площадку, на которую, в принципе, мог сесть любой самолет. Со всех точек зрения (и наступления, и отдыха, и воды) поселок имел очень важное значение (не говоря уже об аэродроме), и его необходимо было обязательно захватить.

Первыми к Хуучин-Уайзу подлетели казаки Евдокименко, попытались, как всегда, взять с ходу, но не получилось: во-первых, все ворота оказались закрыты (а они толстые и железные, простой гранатой не взорвешь), а во-вторых, по ним ударили из пулеметов и винтовок. Японцы засели на угловых вышках и за приземистыми, толстыми стенами и открыли отчаянную стрельбу. Патронов не жалели, били до тех пор, пока стволы не раскалялись докрасна.

Казаки потеряли несколько человек и пять лошадей и были вынуждены срочно отступить, японцы громкими криками праздновали свою победу. Батальон Романова получил приказ — как можно скорее выйти к поселку и поддержать забайкальцев. Ладно, прибавили, насколько можно ходу, поднажали и достигли Хуучин-Уайза уже к вечеру. Солнце начало клониться к закату, через пару часов уже совсем стемнеет, но Дима подумал и решил не откладывать штурм на завтра — лучше завершить все сейчас и ночевать уже в поселке. Там — долгожданный отдых, сколько хочешь воды (и попить, и помыться), возможность пополнить съестные припасы и починить технику. И еще там, по сведениям разведчиков, большой склад с горючим — надо же было японцам чем-то заправлять свои самолеты!

Горючее стало бы особенно ценным трофеем (не меньше, чем вода): танковый батальон Романова вырвался далеко вперед, и автоцистерны с бензином безнадежно отстали. Дополнительные баки и бочки, которые везли с собой на броне, были уже практически пусты, еще немного — и машины встанут, замрут без движения. И это тоже заставляло действовать быстро и решительно.

Дима разделил свой отряд на две группы и направил в обход поселка. Они должны были напасть на казармы, где засели японцы, взять аэродром и блокировать поселок с тыла, чтобы никто не смог вырваться. А сам с броневиками (три пулеметных «Ратника» и столько же пушенных) двинулся прямо к главным воротам. Они выглядели массивно и внушительно — уже несколько сот лет защищали поселок от набегов кочевников. Не менее уверенно чувствовали себя и японские солдаты, спрятавшиеся за толстыми каменными стенами: были абсолютно уверены, что 45-мм орудиям «Ратников-3» их не пробить.

А Дима и не собирался долбить по этим укреплениям из пушек броневиков, он подождал, когда подойдет дивизион трехдюймовок. Зря, что ли, везли их от самой границы, толкая вверх на сопках и на веревках спуская вниз, а потом с огромным трудом (и некоторыми крепкими словами) вытаскивали их из песчаных и грязевых ловушек? Лошади выбивались из сил, спотыкались, падали, и тогда в дело включались сами люди: впрягались в ремни и постромки и волокли на себе трехдюймовки до ровного места…

Подошел артдивизион, Дима поговорил с его начальником, капитаном Захаром Ковальчуком, определили ближайшие задачи. Орудий было, правда, не столько, сколько положено по штату, всего восемь (две неполные батареи, остальные пришлось все-таки оставить — лошади пали, не на ком стало везти), да и снарядов тоже маловато (по той же причине), но для небольшой демонстрации силы, как считал Романов, этого должно вполне хватить. Поставили трехдюймовки на открытую позицию (пусть видят и боятся), ударили фугасами по железным воротам. Эффект получился впечатляющим — несколько точных попаданий, взрывы, звон, словно долбанули по стальному листу гигантской каменной кувалдой, и толстые створки просто сорвало с петель.

Одновременно «Ратники» открыли плотный пулеметный и пушечный огонь по стенам и вышкам, заставили японских солдат укрыться. Путь в поселок был открыт, и в атаку снова устремились казаки — с гиканьем и визгом влетели внутрь, понеслись, размахивая шашками, по узким улочкам, сшибая всех и вся на своем пути. Как говорится, кто не спрятался, я не виноват. Местные жители, естественно, заранее скрылись в своих домах и носа наружу не высовывали, сопротивляться никто не собирался.

Подданные микадо, ошеломленные силой российских артиллерийских ударов, выбросили белый флаг и предпочли сдаться. Что было понятно — жить-то всем хочется. То же самое произошло и на аэродроме: японцы, засевшие в казармах, сначала постреляли немного, но когда поняли, что их со всех сторон окружили танки, отступать некуда, и скоро их просто похоронят под развалинами зданий (несколько точных выстрелов разбили стены и снесли крыши), дружно сложили оружие и вышли с поднятыми руками.

В результате удалось захватить более двухсот солдат, шестерых офицеров, восемь пулеметов, в том числе — два крупнокалиберных, винтовки и пистолеты. Победа была быстрой и полной. Пленных согнали в уцелевшую столовую (потом передадим тыловикам), выставили возле них часовых, а оружие и боеприпасы забрали себе — пригодится. Собственно, пленных можно было даже не охранять: ни один нормальный человек не пойдет пешком по раскаленной пустыне, когда до ближайшего населенного пункта — более сотни километров. Это верная и мучительная смерть от обезвоживания. Проще и быстрее, если так хочется умереть, пустить себе пулю в лоб, да и страдать будешь меньше…

Дима разместил свой штаб в здании местной администрации (по-нашему — сельской управе), казаки заняли всю базарную площадь (простор для себя и лошадей), остальные (танкисты, артиллеристы, разведчики, ремонтники, связисты, саперы, ездовые, водители и пр.) улеглись в ближайших дворах под брезентовыми навесами и в палатках. Места хватило всем. Стали обустраиваться: раненых и недужных положили в поселковую больничку, превратив ее во временный полевой госпиталь, обнаруженные запасы горючего тут же оприходовали — залили в баки машин. Бронетехника всегда должны быть в полной боевой готовности…

Перепуганные до смерти богатые жители поселка, страшась грабежей и насилия, всячески выражали свою покорность и лояльность к новой власти: сами принесли воды (наконец-то удалось вдоволь напиться, помыться и напоить лошадей), организовали чаепитие с угощениями (рисовые лепешки, баранина, конина, чай, кумыс, сладости и пр.) и даже подарили «оросын дайчин» (русским воинам) небольшой табун — восемь молодых, только что объезженных скакунов.

Это было особенно ценно и приятно: из-за большого падежа уже ощущалась серьезная нехватка лошадей. Дима планировал добыть для артиллеристов еще коняшек, сколько получится: обменять на часть казенного армейского имущества (как в прошлый раз) или же просто докупить на маньчжурские юани (батальону перед походом выделили некоторую сумму на всякие нужды и расходы).

Грабить население (как это было принято у всех завоевателей) он не собирался, наоборот, хотел сразу показать, что российские солдаты намерены дружить с местными жителями и пользоваться их услугами. И за все щедро платить. Деньги являлись самым коротким и верным путем к умам и сердцам маньчжурцев: те веками обслуживали караваны торговцев и отлично понимали язык золота (в данном случае — юаней).

Романов хотел приобрести у табунщиков не менее двадцати-тридцати монгольских коняшек — низкорослых, с мохнатыми ногами, но очень неприхотливых и выносливых. Для казаков они, конечно, не годились (из них плохие скакуны), но вот тащить тяжелые орудия и повозки с боеприпасами по полупустыне — это в самый раз. Им не страшны ни дневная жара, ни песчаные бури, ни ночной холод (не боялись даже морозов), а питаться могли буквально всем, что найдут под ногами. В питье они также были очень экономны — воды требовалось намного меньше, чем обычным лошадям.

Эту породу вывели многие века назад в Монголии, и лошадки были идеально приспособлены для суровых условий полупустыни, годились для самых дальних походов. Именно на них, на этих неказистых коняшках, воины Чингизхана когда-то покорили почти всю Азию и половину Европы…

Под самую ночь, когда стало уже совсем темно, к Романову явилась делегация из монастыря — трое лам в богатых желтых и оранжевых одеяниях. Через переводчика они сказали, что благодарят русских за то, что не стали разорять монастырь, и готовы добровольно пожертвовать некоторую сумму (пачка юаней) на нужды российской армии. Дима отказываться не стал — деньги всегда пригодятся (пусть даже маньчжурские), на них можно купить еще больше всего полезного и нужного. Он пригласил гостей выпить с ним чаю, но те вежливо отказались (по каким-то своим соображениям). Тем не менее, согласие и понимание были полностью достигнуты.

Теперь можно было не опасаться, что кто-то из жителей ночью нападет на наших солдат: ламы заверили, что все будут вести себя миролюбиво и дисциплинированно, выполнять все требования и распоряжения российского командования. Если что-то будет нужно еще — вы нам только скажите, и мы постараемся всё устроить.

Однако на всякий случай, как и положено, вокруг батальона выставили на ночь часовых: и возле техники, и около артиллерийских орудий, и на площади, где спали казаки и солдаты. Все-таки это чужая территория, и нужно быть бдительным.

Из докладов разведчиков стало ясно, что японцы и отдельные маньчжурские части (они почти не сопротивлялись — сразу бежали) спешно отходят по Салганскому тракту в сторону Хингана, вот туда, вслед за ними, Романов и направил свой «броневой, ударный батальон». Через день пути пустыня, к счастью, закончилась — дорога пошла вверх, на Салганское плоскогорье. Под ногами уже был не раскаленный песок, а просто твердая, сухая земля, местами покрытая колючей травой.

Это стало большим облегчением — и для людей, и для техники, и для лошадей (они сразу приободрились и побежали веселее). Но вскоре появилась другая напасть — галька. В этих местах когда-то плескалось древнее море, а плоскогорье было его берегом. Затем вода ушла, высохла, но галька осталась (как и небольшие соляные озера).

Идти по ней оказалось еще тяжелее, чем по вязкому песку: ноги скользили, шаг сбивался, люди падали. Пришлось пересаживать всех, кого можно, на машины, но в кузовах трясло так, что внутренности выворачивало наизнанку. Нормально двигалась только гусеничная техника, да размеренно шли верблюды. Ну, и монгольские лошадки бежали, как всегда, легко — им вообще всё было нипочем. А вот мотоциклы оказались совершенно непригодны для езды — руль буквально вырывало из рук, не удержишь (их пришлось взять на буксиры). Зато стало гораздо меньше пыли, что тоже явилось большим облегчением для воинов.

Вскоре вдалеке показались Хинганские горы — их высокие бело-синие вершины замаячили на самом горизонте. По мере приближения к Хингану климат становился всё свежее (днем хорошо, но ночью уже довольно прохладно) и более влажным, появились зеленые пастбища, на которых мирно паслись овцы, козы, лошади и верблюды. Местные жители при приближении российских войск не убегали в страхе, как это было прежде, а наоборот — сами входили навстречу. И предлагали что-нибудь купить или же обменять. Слухи о русских, которые платят за все товары хорошие деньги, бежали далеко впереди наших войск.

Собственно, именно этого Дима и добивался — чтобы к ним относились по-дружески и всячески помогали. Теперь многие прежние проблемы сошли почти на нет: появилось хорошее мясо (конина, козлятина, баранина, верблюжатина), кумыс, свежая, холодная вода из колодцев. Он купил дополнительно несколько лошадей, полностью восполнил их поголовье у артиллеристов (теперь точно не отстанут, их трехдюймовки нам еще очень пригодятся). Заодно нанял двух местных пастухов в качестве проводников — пусть едут впереди с казаками и показывают путь. Те за деньги были готовы провести русских куда угодно…

Пастухи сообщили, что на подступах к ближайшему перевалу находится сильная японская крепость — мимо нее никак не пройдешь. Есть, конечно, так называемые козьи тропы, но они не для лошадей и уж тем более — не для бронетехники и грузовиков. Стало понятно, что японскую твердыню придется брать практически в лоб — она закрывала все подходы к перевалу, нависала прямо над дорогой.

Значительная часть этого мощного бетонного укрепления пряталась в скалах (значит, бомбить бесполезно), а вся территория впереди простреливалась как минимум на два километра. Японцы могли издалека заметить приближающиеся российские танки и открыть по ним огонь. А спрятаться было практически негде — ни ложбинок, ни холмиков, ни деревьев, ни даже кустов… Плоская, как тарелка, местность, видно всё, как на ладони. Стоит только приблизиться — и боевые машины станут мишенями в тире, бей на выбор! А у «Добрынь» не такая уж и толстая броня, чтобы выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда (не говоря уже о более слабых бронемобилях). Получается, с налета эту заразу никак не взять, надо что-то придумывать…

Диме отдал приказ встать в трех верстах от перевала в небольшом маньчжурском селении — десятка четыре саманных домиков и примерно столько же круглых, темных юрт. Благо, имелся хороший, глубокий колодец, так что проблемы с водой не возникло. Расположились за селением, поставили бронетехнику и артиллерию, разбили палаточный лагерь — надо дать отдых и людям, и лошадям, Ну, и машинам, само собой, они ведь тоже, бывает, устают…

Романов решил провести небольшое совещание — собрать своих командиров и пригласить капитана Ковальчука (артиллеристам предстояла главная работа при штурме), и вместе подумать, как будем прорываться через перевал. Крепость в любом случае следовало взять, иначе дальше не пройти, но как это сделать? Японцы готовились к обороне долго и очень тщательно, всё хорошо продумали и просчитали, предусмотрели все возможные варианты штурма. И наверняка намереваются сидеть долго, сражаться упорно, вплоть до последнего солдата.

Но у нас на длительную, методичную осаду нет времени — нужно скорее идти дальше, к Синьцзину. Значит, этот вариант полностью отпадает, следует искать какой-то другой способ. Но что можно придумать? Какие у нас еще есть возможности? Об этом Романов и хотел поговорить со своими боевыми товарищами. Одна голова, как говорится, хорошо, но две (а тем более — пять) лучше…

Дима решил: если будет просить о помощи (денег, лошадь, верблюда), не дам — он сюда пришел не за тем, чтобы благотворительностью заниматься. У него сейчас одна задача, главная — разбить японцев, а всё прочее — потом. Но пастух его удивил: низко поклонился и спросил (через переводчика), не собираются ли храбрые русские воины брать перевал? Если это не военный секрет, конечно…

Дима хмыкнул — ну да, тоже мне секрет! А зачем, спрашивается, мы сюда пришли? Чтобы вашу пыль глотать да в песке вязнуть? Или на вершины Хингана любоваться? Так этого добра и у нас самих хватает — целый Кавказ имеется, где красоты ничуть не меньше! Да еще Урал с Алтаем в придачу, там тоже замечательные горы…

Однако благосклонно кивнул: продолжай. Пастух опять низко, очень уважительно поклонился и начал говорить. Выяснилось, что он вырос в этих местах и прекрасно знает все здешние дорожки и тропинки. И может (за некое вознаграждение, конечно) провести «оросын дайчин» мимо японской крепости — так, что они окажутся уже над ней, на самом перевале. Дима кивнул: хороший проводник нам всегда пригодится, но твое предложение еще надо как следует обдумать. И ответил: пока жди здесь, рядом с палаткой, мы тебя скоро позовем. Пастух в очередной раз низко поклонился, и, пятясь, вышел наружу.

Некая идея забрезжила в мозгу Романова, но надо было еще поговорить с другими командирами, посоветоваться с ними. Может, они что-то свое предложат или дополнят… Однако план в общих чертах уже начал вырисовываться: атаковать японцев сверху, откуда они нас не ждут, сесть им на головы. Да, лошади по этой тропинке, скорее всего, не пройдут, но пешие казаки и разведчики — легко. Они у нас люди сильные, смелые, выносливые, готовые к любым трудностям, и если их провести на перевал, а потом они оттуда внезапно ударят… Черт, вполне может получиться!

Как верно заметил македонский царь Филипп Второй, «нет такой неприступной крепости, которую не взял бы осел, груженый золотом». Эту мудрую мысль Дима помнил еще со школьных уроков истории — их учитель всегда ярко и образно рассказывал о древних греках, македонянах и персах. И вообще — обо всех античных сражениях, походах царя Дария и завоеваниях Александра Македонского. Видно было, что человек не только хорошо знает свой предмет, но и искренне любит его. На этих уроках Дима сидел, не шелохнувшись, не ленился, не баловался, а слушал очень внимательно — военная тема его всегда интересовала. И теперь мудрость древнего полководца могла ему пригодиться.

Не зря же говорят: вовремя предать — это предвидеть. А пастух, если разобраться, даже никого не предавал — просто оказывал услугу за деньги. К тому же ему (как и всем местным жителям) не за что было любить японцев — они являлись для них чужаками, завоевателями. Да, они покорно служили подданным микадо, поставляли в крепость (за деньги, само собой) свежее мясо, верблюжье и козье молоко, кумыс и пр., но всегда рассматривали это только как возможность немного заработать, не более того. А теперь пришли новые и более сильные завоеватели, русские, и стало выгоднее служить им — они гораздо щедрее за всё платили. И практически никогда не торговались, в отличие от прежних хозяев. Японцы отличались некой прижимистостью и с деньгами (даже с маньчжурскими юанями) расставались крайне неохотно, старались получить всё, что нужно, чуть не задаром.

А Романов буквально сорил деньгами, платил за всё без спора. Это был тонкий и верный расчет: пусть местные увидят, что русские очень богаты. Для маньчжурцев это будет очень важным и значимым показателем — раз у них есть деньги, то они сильнее японцев, и служить им намного выгоднее. Дима же местных юаней не жалел — пусть эти бумажки пойдут на пользу делу.

Тем более что все равно потом, когда он станет императором, выпустит новые купюры. С собственным изображением на каждой. Или можно так: одни номиналы — с его портретом, а другие — с портретом императрицы Джу. А что? Пусть подданные видят, кто у них правитель… Газет и журналов в здешних глухих местах не читают (он сюда просто не доходят), а вот деньги — они есть у всех, ходят по рукам. Но это будет уже потом, после его победы, а сейчас следовало подумать о более насущных вещах, чем выпуск новых банкнот.

В палатке собрались все, кого он пригласил: его ротные (у него в батальоне были две танковые роты и одна смешанная, с «Ратниками»), капитан Ковальчук, командир разведчиков поручик Елизаров и есаул Евдокименко. Вопрос стоял только один: как брать крепость? Все понимали, то идти в лоб нельзя, что это верная смерть, и ждали, что скажет Романов.

Дима рассказал про проводника, про обходную тропу и предложил следующий план. Сначала мы изобразим подготовку к штурму: поставим на дальние позиции орудия-трехдюймовки и начнем неспешную бомбардировку крепости. Затем пошлем вперед танки и бронемашины — пусть японцы считают, что началась атака и что у нас самые серьезные намерения. Но это будет лишь отвлекающий маневр. Особо рисковать мы не станем — будем бить с большого расстояния, не подвергая себя опасности: танки пусть активно атакуют, маневрируют, стреляют, в общем, создают как можно больше шума. При этом подставляться под артиллерийский удар ни в коем случае не следует.

Таким образом, мы займем всё внимание японцев, а в это время наш штурмовой отряд (разведчики и пешие казаки, примерно пятьдесят человек) нападут на крепость сверху. Отряду, разумеется, придется заранее, еще ночью, отправиться в путь и по козьей тропе (проводник у нас есть) подняться к перевалу. Идти будет очень тяжело, это понятно — все время вверх по крутой тропе, к тому же каждый понесет на себе не только оружие и боеприпасы, но еще и толовые шашки.

Задача у казаков и разведчиков будет чрезвычайно важная, собственно, от них зависит весь успех операции: они должны внезапно напасть (свалиться на самураев буквально как снег на голову), проникнуть в крепость, найти артиллерийские орудия (прежде всего — 75-мм гаубицы) и взорвать их. Попутно, если получится, — уничтожить крупнокалиберные пулеметы и как можно больше личного состава. Как только сделают это — сразу дают нам сигнал (красная ракета), и тогда мы двинемся уже в настоящую атаку на крепость (танки с пехотой на броне).

Горная дорога для «Добрынь» вполне проходимая: хоть и крутая, зато твердая, каменистая, броневые машины без проблем пройдут по ней. Они подавят оставшиеся пулеметные точки — их броне 6,5-мм и 7,7-мм пули не страшны (можно просто закрыть бойницы стальными боками), доставят и высадят десант, который завершит захват укрепления. Всех, кто не захочет сразу же поднять руки, мы уничтожим — нет времени устраивать долгие переговоры. Оказывают сопротивление — пулю иди гранату им в подарок. И пошли себе дальше.

Скорее всего, часть младших командиров (сержанты, старшины) и большинство офицеров окажет нам яростное сопротивление — они же фанатики и будут драться до конца. Уговаривать никого не нужно: хотят умереть за своего Императора — пусть умирают: добиваем их гранатами и всем, что у нас имеется. А всем сдавшимся мы гарантируем жизнь — об этом следует сразу же громко и четко объявить. И пусть тогда сами солдаты делают выбор…

План был, в принципе, ясен и понятен, и особого возражения не вызывал. Главный вопрос заключался в том, сможет ли наш ударный отряд быстро ворваться в крепость и уничтожить (или захватить) японские орудия. Японский гарнизон насчитывал, по приблизительным прикидкам, не менее трехсот человек, все — хорошо обученные и очень дисциплинированные солдаты, а офицеры — в большинстве своем фанатики, бесконечно преданные Императору. Если, не дай бог, сражение затянется, нашим ребятам придется очень туго. Поддержать мы их сможем только в том случае, если они взорвут артиллерийские орудия, иначе самураи сожгут нашу бронетехнику еще на подходе. И тогда тяжелых потерь уже не избежать…

Взоры присутствующих обратились к поручику Елизарову и есаулу Евдокименко: что скажете? Какие у вас по этому поводу соображения? Это же вашим ребятам придется драться с противником (которого будет в несколько раз больше) и, если нужно, жертвовать своими жизнями ради общего дела.

Поручик Елизаров молча пожал плечами: надо — так надо, на то они и разведчики, чтобы всегда быть впереди, идти первыми. А к риску и смертельной опасности они давно привыкли — работа такая! Причем каждый сам ее выбирал, никого насильно в разведку не загоняли, наоборот, отбор был предельно тщательным и даже жестким… Его ребята — лучшие из лучших, и свой долг они знают.

Есаул Евдокименко тяжело вздохнул: ему совсем не хотелось отправлять своих казаков на эту крайне рискованную операцию — они не тому обучены. Вот если бы налететь на япошек конной лавиной, врубиться с ходу в их ряды, помахать налево-направо казачьей шашкой… Это да, это мы с превеликим нашим удовольствием, но драться с ними врукопашную в узких бетонных коридорах… Это совсем не то, к чему его ребята привыкли. Тут шашка (тем более — длинная пика) будет совершенно бесполезна, как и все навыки кавалерийского боя.

Но он прекрасно понимал, что другого выхода нет: у разведчиков людей мало, всего семнадцать человек, для захвата крепости никак не хватит, танкисты, артиллеристы, связисты и прочие «технари» для этого дела точно не годятся, пехотинцы не имеют должной выносливости и силы воли. Это казаков с малых лет приучают стойко переносить любые трудности, терпеть и не жаловаться (даже когда очень плохо и больно), и драться всегда серьезно и до конца… А что взять с этих вчерашних крестьян, мещан и ремесленников? Научили их в строю ходить и более-менее точно стрелять, ну, и слава богу! Для внезапного захвата крепости они точно не подойдут.

И Евдокименко твердо произнес:

— Я с ребятами сам пойду, тоже буду там. Вы, Дмитрий Михайлович, за нас не волнуйтесь — сделаем все, как надо. Если потребуется, мы эти самые амбразуры своею грудью закроем, чтобы танки подойти смогли. Это я вам гарантирую!

Дима кивнул: очень хорошо. Таким образом, план операции был согласован и утвержден, оставалось только привести его в исполнение. Обсудили еще кое-какие детали и на этом совещание закончилось — всем нужно идти к своим, готовиться к завтрашнему штурму. А разведчикам и казакам предстоит выступить уже сегодня ночью…

Кстати, а где там наш проводник? Дима приказал привести его, тот вошел, отдавая низкие, уважительные поклоны. Он явно был готов служить, оставалось только обсудить размер его вознаграждения.

Дима пожалел, что с ним нет Дзиро — тот был не только хорошим переводчиком, но и великолепно разбирался в людях, мог точно сказать, стоит ли доверять этому пастуху (которого, как выяснилось, звали Нурун). А вдруг он работает на японцев и заведет наш отряд в засаду? Поставят японцы пулеметы на тропе и перестреляют всех бойцов в узком месте, как куропаток. Но приходилось рисковать — иного выхода просто не было.

Дима спросил (весь разговор, само собой, велся через переводчика-маньчжура Доржу, нанятого еще в самом начале похода), что пастух хочет за свои услуги. Нурун стал неторопливо перечислять: сильного, объезженного коня, двух молодых верблюдиц, два больших отреза ткани, иголки, нитки, брезент, керосин… Но главное — деньги. И назвал такую сумму, что Дима просто присвистнул — немало!

Нет, так не пойдет! Деньги, конечно, у него есть (спасибо щедрым ламам!), но, как говорится, каждому товару — своя цена. Он знал правила и обычаи азиатского торга — сначала заломить немыслимую сумму, а потом, в результате долго торга, снизить ее до нормальной, устраивающей и продавца, и покупателя. Дима немного подумал и передал через переводчика ответ: ткани у нас нет (мы же солдаты, а не торговцы), но брезент и прочую мелочевку дадим, это не вопрос. Коня он тоже не даст — самим нужен, но одного верблюда выделить можем. Денег — только треть от названной суммы (слишком большие аппетиты, надо бы поумерить). И, разумеется, только после того, как пастух приведет его людей в нужное место. Если не согласен — найдем другого проводника, наверняка любой из селения согласится помочь нам даже на более скромных условиях. Они же здесь все бедняки, будут рады любому приработку…

Нурун повздыхал, поохал, попробовал поторговаться, но на сей раз Дима был непреклонен: или так, или никак. Надо уметь проявлять не только щедрость, но и строгость, быть твердым и стоять на своем. Иначе тебя перестанут уважать. В конце концов, вопрос был улажен: пастух получил в качестве аванса брезент, нитки, иголки, керосин и, вполне довольный, убежал к себе в хижину — порадовать жену. Для местных женщин нитки и хорошие стальные иглы были отличным подарком, а из брезента можно сшить крепкую одежду для себя и детей.

Договорились встретиться на окраине селения, как только стемнеет. По словам Нуруна, до тропы — примерно час ходу, но потом — три-четыре часа вверх по крутому, обрывистому склону. Конечно, идти ночью очень опасно, но не делать же это днем, на виду у японцев! Радовало то, что небо было чистым, значит, скоро появится ясная, большая Луна, и при ее свете тропа станет более-менее видной. Ну, а мы отвлечем внимание японцев: разложим побольше костров, посадим возле них людей, пусть думают, что спокойно сидим и отдыхаем… И ничего такого не замышляем.

Отряд есаула Евдокименко (он оказался старшим по званию и принял на себя общее командование) шел, не останавливаясь, Нурун вел их уверено — по едва заметной каменистой тропинке. Чтобы не сбиться и не потеряться, двигались строго один за другим, гуськом, растянувшись длинной вереницей. Луна была не такая яркая, как ожидалось, но все равно давала достаточно света, чтобы увидеть, что там у тебя под ногами.

Эту часть местности, на дальних подходах к крепости, японцы не минировали: слишком много тарбаганов и других диких животных (пустынных лисиц, к примеру), бегают, носятся, где хотят, значит, будут подрываться, беспокоить по ночам и создавать ненужные проблемы. А ряды «колючки» они установили только возле дороги — на большее просто не хватило проволоки: это укрепление хоть и считалось важным оборонительным объектом, но не ключевым, как в других местах (большого наступления здесь не ждали), поэтому снабжалось всем необходимым по второму разряду.

Ночь оказалась довольно прохладной, с севера дул холодный, пронизывающий ветер, но никто этого не замечал — шли в быстром темпе. Примерно через час, как и говорил проводник, добрались до предгорья, оттуда начинался подъем по козьей тропе. Сделали небольшой привал — скинули тяжелые мешки, легли на землю. Очень хотелось курить, но нельзя: в темноте огонек будет виден издалека, не дай бог, из крепости заметят. Нурун объяснил (разговор шел через переводчика Доржу, пришлось взять с собой): японцы эту тропу не охраняют — незачем. Во-первых, о ней знают только местные жители, а чужакам здесь ни в жизнь не пройти, обязательно заплутают или сорвутся в пропасть. Во-вторых, никакого тяжелого вооружения по ней наверх не донести, значит, и никакой серьезной опасности для обороны с этой стороны нет. Разумеется, на перевале стоит караульный пост, но только в самом конце тропы, и там обычно — всего один человек.

В саму крепость попасть крайне сложно: входов-выходов несколько, но все они закрыты толстыми стальными дверями. Однако есть один вариант: во время смены часового на перевале (это под утро, кола начнет светать) открывается неприметная боковая дверца в бетонной стене, выпускает наружу сержанта, начальника поста, и солдата на смену. Вот в этот момент и можно внезапно напасть и ворваться в караульное помещение.

В нем, как правило, тоже сидит всего один солдат, его задача — нажать на особую кнопку и поднять тревогу, если заметит какую-то опасность. Там же, в комнате, есть телефонный аппарат, по которому караульный может связаться с комендантом крепости и дежурным офицером. Но за десять с лишним лет с момента постройки укрепления ни разу никакой опасности для не было, гарнизон ни разу не поднимали по реальной тревоге (только по учебной, да и то редко), поэтому солдаты относятся к своему долгу весьма формально, как к некой скучной и давно надоевшей обязанности.

Нет, конечно, дисциплина у них присутствует, служат, как надо, но с некоторой ленцой, без особого старания и рвения — только по приказу, потому что так велят господа офицеры. Мирная, спокойная жизнь в глухом маньчжурском углу дает о себе знать…

Откуда он обо всем этом знает? Так все просто — от самих японцев. В его селении есть несколько семей, в которых молодые (и не очень) женщины оказывают солдатам определенные услуги. За маньчжурские юани, само собой. Для здешних бедняков это очень хорошее подспорье, надежный и регулярный заработок. Все в селении относятся к этому с пониманием, и никто никого не осуждает — каждый торгует тем, чем может. У бедных женщин нет ничего, кроме своего тела, вот они его и продают. Цена за услуги весьма небольшая, доступна даже рядовому, но это все равно выгодно, к тому же клиентов искать не надо, сами приезжают.

Из крепости до начала боевых действий в селение приходил грузовичок, чтобы забрать продукты, купленные у табунщиков и пастухов: баранину, конину, козье и верблюжье молоко, кумыс и пр. В нем приезжали пять-шесть солдат под руководством дежурного сержанта. Вот они-то и пользовались услугами сельских жриц любви.

Сами понимаете: солдаты — мужчины, причем, как правило, очень молодые, ну и хочется иногда так, что мочи никакой нет… А где удовлетворить свои потребности? Офицерам хорошо, они раз в две недели получали официальные увольнительные на три дня и отправлялись на машине в соседний город, Шухэ (это прямо за перевалом), где имелись нормальные «чайные домики», а также кафе, рестораны и даже казино с синематографом и залом для выступления артистов. В общем, можно было развлечься, погулять от души и выпустить пар. И потратить деньги в полное свое удовольствие…

А что делать низшим чинам? Чем им заняться в свои положенные выходные? По горам гулять? В степи на сурков смотреть? Их в город не отпускали: уже не раз и не два случались весьма печальные инциденты — солдаты напивались, устраивали дебоши и даже погромы. А усмирять их было некому: местных маньчжурских полицейских они не боялись, посылали, куда подальше, а то и просто больно колотили.

После нескольких таких случаев, имевших серьезные последствия, городская управа Шухэ попросила коменданта крепости держать своих людей у себя. Офицеры — это да, это можно, приезжайте, пожалуйста, когда хотите, мы вас обслужим по высшему разряду (и даже с солидной скидной), но вот ваши подчиненные… Они же ведут себя хуже обезьян: ругаются, горланят пьяные песни, шляются по улицам, пристают к добропорядочным гражданам (и к женщинам, к которым приставать нельзя), грабят и громят торговые лавки и магазины…

Убытков от них намного больше, чем прибыли. И кто за все за это заплатит? У солдат денег нет, взять с них практически нечего, и городская казна весьма страдает. Да и солидные, уважаемые, богатые жители Шухэ, владельцы торговых и развлекательных заведений, выражают свое крайнее недовольство.

В больших гарнизонах для подобных телесных утех существовали свои особые кварталы для развлечений и «солдатские» публичные дома (с кореянками в качестве обслуживающего персонала), но здесь была совсем иная ситуация: личного состава крепости недостаточно, чтобы заводить свой собственный бордель, — не окупится.

Японское начальство пошло навстречу местным властям (говорят, после солидной взятки) и отменило выезды для низших чинов. Но, если не отдыхать и не расслабляться, это может очень плохо кончиться: обязательно начнутся ссоры, драки, парни будут срываться друг на друге… Вот и нашли выход, совместив, как говорится, приятное с полезным. Поездки в селение стали считать увольнительными, солдатам (и сержантам) разрешалось проводить вне крепости два дня (с одной ночевкой).

Вполне достаточно и для дела (закупку и загрузку продуктов), и для телесных утех, и для нормального отдыха. Который проходил обычно так: сначала — погрузка продуктов на грузовик, затем — посещение женщин, после чего — общая пьянка. Сыны микадо накачивались кумысом, у них развязывались языки, и они охотно рассказывали про порядки в крепости, ругательски ругая надменных, жестоких, бессердечных офицеров. В общем, расслаблялись и отводили душу (хотя бы таким образом). Поэтому в селении все хорошо знали, что и как устроено в крепости.

И про часового на перевале тоже было известно: этой тропой часто пользовались местные, чтобы скорее подняться наверх. Если вдруг понадобится за чем-то в Шухэ (это районный центр), то проще и быстрее вскарабкаться на перевал по тропе, чем тащиться по дороге мимо постов, где всегда стоят караульные и требуют показать документы. А какие могут быть документы у пастухов? Они читать-писать в большинстве своем не умеют, им никогда никаких бумажек не выдавали и не выдают. В степи они без надобности…

Рассказ Нуруна выглядел вполне правдоподобно, и ему поверили. А почему бы и нет? Он пока не давал повода сомневаться в своей преданности. Разведчики и казаки еще немного полежали, отдохнули, а потом опять взвалили на плечи тяжелые мешки и двинулись дальше. Предстояла самая сложная часть пути — наверх, в горы. По крутому маршруту, где каждый шаг будет даваться с очень большим трудом — с потом, а то и с кровью. Но русские воины — люди крепкие, выносливые, не к такому привыкли, выдержат. Если в свое время через Альпы вместе с генералиссимусом Суворовым перешли, то через Хинган-то точно пройдут…

По тропе поднимались медленно, осторожно, буквально шаг за шагом. Здесь и налегке-то пройти было очень непросто, а уж с тяжеленным мешком за плечами… С одной стороны — крутая каменная стена, с другой — резкий обрыв, пропасть. Сорвешься — и костей не соберешь. Через каждые пятнадцать-двадцать минут делали небольшие остановки, отдыхали. Но долго рассиживаться было некогда — к восходу солнца они должны уже находиться на месте.

Небо над вершинами гор, совсем недавно бархатно-черное, украшенное яркими звездами и небольшой желтой Луной, постепенно стало сереть и светлеть. Темнота ночи нехотя уступала свое место бледному рассвету. Проводник все время их торопил: показывал жестами: скорее, скорее, вот-вот взойдет солнце, значит, произойдет смена караула, и тогда в крепость вам точно не попасть. А если японцы заметят вас на тропе, то это точно смерть: установят на перевале пулемет и перестреляют сверху всех, как глупых фазанов. И его в том числе… А умирать ему совсем не хочется.

Наконец взобрались на самый верх, вышли к месту, откуда до японского поста оставалось совсем чуть-чуть. Остановились, положили на землю вещмешки, осмотрелись. Выслали вперед опытного разведчика-пластуна Степана Комарина, тот крайне осторожно, буквально сливаясь с серыми камнями, подобрался к часовому. Все было так, как и сказал Нурун: один человек, больше на перевале никого нет.

Через каменистую горную дорогу был перекинут обычный шлагбаум с веревочкой, рядом — деревянная будка, в которой сидел (вернее, мирно дремал) молодой японец. Он с головой укутался в большой овчинный тулуп, явно позаимствованный у местных пастухов (ночью на перевале было довольно холодно), согрелся и посапывал себе потихоньку. Наверное, видел какие-то хорошие, сладкие сны, потому что по его лицу блуждала легкая улыбка…

Решили действовать незамедлительно, пока есть такая возможность: Комарин с еще одним разведчиком, Петром Ремовым, незаметно подкрались к японцу, секунда — и тот уже оказался мертв. Все сделали быстро и тихо — как положено. Оттащили тело в сторону, спрятали за камнями, а сами заняли позиции рядом с будочкой — теперь нужно ждать смены караула. Как сказал Нурун, с рассветом появится сержант с очередным часовым. Ну, а дальше — всё, как запланировали…

Однако основная сложность заключалась в том, что Нурун не знал, где именно находится секретный вход в крепость. Где-то здесь, это точно, но вот где именно… И дело было даже не в том, что трудно найти потайную дверь (с этим в конце концов, наверное, справились бы), а совсем в другом: как попасть внутрь? Там же сидит еще одни человек, и он впускает только своих и по паролю. Взрывать стальную дверь нельзя — будет слишком много шума, гарнизон тут же поднимут по тревоге. Надо действовать как-то по-другому — так, чтобы караульный сам открыл дверь. Но при этом ничего не заподозрил — иначе нажмет на кнопку, и завоет тревожная сирена.

Подумали и решили, что следует оставить в живых сержанта — он начальник поста, ему точно откроют. И пустят нас вместе с ним. Для успеха операции придумали следующее: выбрали из своих невысокого, щупленького паренька, Мишу Карпова, совсем недавно ставшего разведчиком (взяли за быстроту, ловкость и умение хорошо прятаться), переодели в форму убитого часового, накинули сверху бараний тулуп, натянули на самые глаза солдатский кеппи… И дали в руку винтовку «арисаки»: стой у будки, изображай из себя часового. Сами же укрылись в засаде и начали ждать.

Время тянулось невыносимо медленно, утренний холод постепенно проникал под одежду и пробирал до костей. Раньше, во время подъема, он не чувствовался, наоборот, даже жарко было, пот лил ручьями, а теперь приходилось едва ли не зубами стучать… Миша Карпов неспешно ходил воле будки, нетерпеливо посматривая по сторонам — тоже ждал появления японцев.

Те появились неожиданно — вышли буквально из скалы. Оказалось, что всего в тридцати саженях от поста находился вход в крепость, причем замаскированный так искусно, что найти его было бы крайне трудно: рядом пройдешь и не заметишь. Стальную дверь покрывали сверху неровные каменные плиты, полностью сливающимися по цвету с камнем, если даже у самой двери стоять, все равно не заметишь, что это ловко спрятанный вход… Можно сказать, нашим ребятам крупно повезло, что внимательно смотрели по сторонам и вовремя заметили, где дверь. Теперь предстояло самое сложное: попасть внутрь укрепления.

Японцы подошли к Мише — тот в это время стоял к ним боком, низко наклонив голову (чтобы не было видно лица). Оперся на винтовку, чуть сгорбился, нахохлился — сделал вид, что о чем-то глубоко задумался. Сержант что-то сказал ему, Миша не ответил, продолжая стоять неподвижно. Японец сделал злое лицо и прошипел что-то явно ругательное и угрожающее — видимо, обматерил нерадивого часового за то, что тот не приветствует, как полагается, своего непосредственного начальника.

Типа такого: ты что там, сопля зеленая, вошь драная, совсем охренел? Спишь, как лошадь, стоя, и не видишь, что перед тобой господин сержант? А ну-ка, быстро встал по стойке «смирно», как тебя учили, и отдал мне честь! И доложил по всей форме, как устав влит! А то получишь сейчас три наряда вне очереди и лишишься увольнительных на целый месяц! Забудешь тогда, что такое баба, будешь сам свои потребности удовлетворять. И совсем по-иному, чем с женщиной…

Миша продолжал молчать. Японец подскочил к нему, замахнулся кулаком, чтобы привести в чувство, но ударить не успел: Карпов вдруг резко выпрямился, сделал шаг назад и взмахнул винтовкой — и ее приклад точно угодил сержанту в голову. Пока ошалевший японец приходил в себя, Миша повернулся к застывшему рядом солдату и ткнул ему в живот штыком — и тот с хриплым выдохом согнулся пополам. Затем последовал еще один сильный и прямой удар сержанту в лоб — для закрепления успеха. Японец попятился, оступился, задел согнувшегося пополам, бледного, хрипящего рядового, и кулем упал на землю.

А к ним уже во всю прыть неслись Комарин и Ремов — выскочили из-за камней, кинулись к сержанту, ловко скрутили ему руки за спиной, заткнули кляпом рот — чтобы не смог позвать кого-нибудь на помощь. Потом кинжалом добили раненого рядового — перерезали ему горло, чтобы не мучился. Комарин ободряюще хлопнул Мишу Карпова по плечу: молодец, парень, сделал всё, как надо, быстро, ловко и бесшумно — как и должен действовать настоящий разведчик.

Теперь начинался следующий этап операции. Подтащили оглушенного, связанного японца к своим для допроса. Есаул Евдокименко сделал злобное лицо (а напугать он мог легко — огромный, страшный, с большущей черной бородой — настоящий лесной злодей!) и через переводчика Доржу спросил: «Жить хочешь?» При этом демонстративно достал огромный кинжал, приставил пленнику к голу. Шашки казаки с собой на операцию не брали — в крепости они совершенно бесполезны, а вот кинжалы прихватили практически все — отлично подойдут для ближнего боя, когда сойдемся в рукопашной,

Японец посмотрел на кинжал, на злое, страшное лицо есаула, нервно сглотнул и усиленно закивал: да, хочу, очень. Евдокименко задал следующий вопрос: «Кричать станешь?» И показал на рот пленника, заткнутый кляпом. Сержант отрицательно замотал головой. «Ладно, — сказал есаул, — давай побеседуем». Кляп вынули, но есаул на всякий случай чуть сильнее прижал кинжал к горлу пленника. На шее появилась алая капелька крови, потекла по смуглой от загара коже вниз…

Японец прокашлялся, отдышался и молча посмотрел на Евдокименко: с чего начнем? Есаул тянуть не стал, объяснил просто и доходчиво: «Нам нужно войти в крепость, и ты нам в этом поможешь. Когда подойдем к двери, скажешь пароль, чтобы нам открыли. Если сделаешь все так, как надо, останешься жить, но если попытаешься нам помешать — я лично тебя зарежу. Понял?» И еще немного надавил на кинжал.

Японец что-то ответил, Доржу перевел:

— Он просит, чтобы ему дали слово офицера.

Евдокименко согласился — справедливое требование. Всем было хорошо известно, что слово русского офицера нерушимо. И твердо пообещал, что оставит сержанта в живых (но в плену, само собой). Разумеется, только в том случае, если всё пройдет тихо и гладко. Иначе… И еще раз продемонстрировал свой страшный кинжал. Японец снова яростно, усердно закивал.

После короткого допроса выяснилось, что и как было устроено в крепости. В ней имелось пять уровней. Первый, самый нижний, — сторожевой, в нем — пулеметные точки против неприятельской пехоты и конницы. Второй — основной, там находится батарея из четырех короткоствольных 75-мм гаубиц, контролирующих все подступы и подходы к укреплению. Они держат под прицелом прилегающую местность и должны еще издалека обстреливать русские танки, особенно тяжелые «КВ», не давая им подойти близко. А заодно уничтожать любую другую русскую технику, артиллерию и живую силу.

Третий и четвертый уровни — непосредственная охрана горной дороги: бойница в бетонных стенах устроены так, чтобы бить по тем, кто все-таки сможет прорваться через нижние заслоны. Там стоят крупнокалиберные пулеметы и 37-мм противотанковые пушки для поражения бронетехники. С пистолетного выстрела по танкам и броневикам не промахнешься, а 37-мм снаряды вполне могут пробить защиту легких «Добрынь» и средних «Муромцев» (не говоря уже о «Ратниках»). Против тяжелых «Владимиров» они, конечно же, бессильны, но КВ по этой дороге сами не пройдут — слишком уж крутой подъем, не залезут. Да и по габаритам в горные повороты они не впишутся.

Пятый уровень, самый верхний — жилой, там расположены казармы для солдат, кухня, столовая, узел связи, баня, лазарет, небольшой кинозал и пр. Глубоко в скалах вырублены вместительные склады для продуктов и боеприпасов, хранилище для воды, жилые комнаты для господ офицеров (в том числе — для коменданта крепости), а также офицерская столовая (она же — штаб, где обычно проходят все совещания). Все уровни крепости связаны между собой многочисленными внутренними лестницами и длинными, узкими коридорами. В общем, это весьма по-умному спланированное и с большим старанием возведенное укрепление, способное выдержать длительную осаду. Все входы-выходы снаружи, как уже говорили, закрыты толстыми стальными дверьми, которые к тому же еще и прекрасно замаскированы.

Ситуация стала немного более понятной, и на небольшом совещании, проведенном прямо тут же, на камнях, составили план действий. Решили, что нужно разделиться на две группы. Первая, под командованием поручика Павла Елизарова (двенадцать разведчиков и двадцать казаков) постарается пробиться вниз, на второй, третий и четвертый уровень и уничтожить орудия (в первую очередь — гаубицы). Это их главная цель, от этого, собственно, будут зависеть все последующие действия отряда.

Следовало спуститься очень быстро, не вступая в долгую перестрелку, а затем заминировать и взорвать орудия. Как только сделают это — пустить в воздух красную ракету. Она станет сигналом для батальона, и бронетехника пойдет в атаку. Если без шума и пальбы пробиться все-таки не удастся (что, скорее всего, и произойдет, учитывая количество внутренних дежурных постов), тогда сигналом для общих действий батальона станут выстрелы в самой крепости — их точно услышат. И начнется штурм.

Японцам придется действовать на два фронта и отражать сразу две атаки: изнутри и снаружи, что позволит (очень надеемся!) быстро и с наименьшими потерями завершить операцию. При удаче гарнизон крепости уйдет сам, без долгого и упорного сопротивления — спасая свои жизни. Мешать мы им не станем, пусть бегут. Для нас важно, чтобы дорога на перевал оказалась свободной, а пленные японцы нам вообще не нужны — нет времени с ними возиться.

У второй группы (семнадцать казаков под руководством Евдокименко) задача будет совершенно особая: проникнуть в офицерскую часть крепости и взять в плен (или ликвидировать — как выйдет) командный состав. Это приведет к дезорганизации обороны и, следовательно, к быстрой капитуляции гарнизона. Нападение должно быть очень шумным и громким, чтобы японцы подумали, что здесь, наверху, сосредоточены основные силы диверсионной группы. И чтобы кинули сюда все свои резервы — устранить внезапную угрозу. Евдокименко и его ребятам придется взять на себя бо́льшую часть обороняющихся, связать их боем и тем самым облегчить успешное выполнение задачи для группы поручика Елизарова (его цели являются приоритетными).

Надо зажать японцев наверху и продержаться до тех пор, пока нашим не удастся уничтожить орудия. По сути, семнадцать человек во главе с самим есаулом должны прикрыть собой товарищей, выиграть для них время, чтобы они смогли взорвать орудия. И, если потребуется, задержать японцев даже ценою своих жизней. Этот бой может стать для многих последним, но все были готовы к этому.

А что делать? На войне — как на войне: «язык» нам не нужен, наверху лежат уже двое, а связывать и возиться с каждым встречным солдатиком — на это у нас просто нет времени. Проще и быстрее убрать с дороги: особые обстоятельства диктуют свои, особые условия ведения боевых действий.

Группа Павла Елизарова ушла вниз по узким бетонным проходам, и Евдокименко негромко приказал: «Давайте ребята, вперед, теперь наш черед!» И осторожно двинулся во главе своих казаков. Прошли по узкому проходу, сделали два поворота, никого не встретили — гарнизон крепости, к счастью, пока спал. На постах, где положено, стояли, разумеется, дневальные, но до них еще следовало добраться.

Первого часового заметили минуты через три-четыре, когда уже значительно углубились в чрево крепости: тот мирно спал, прислонившись к стенке. Стула, само собой, на посту не было (сидеть во время дежурства строго запрещается), но солдатик прекрасно приспособился к этим условиям: оперся о стенку, закрыл глаза и погрузился в полудрему. Но винтовку при этом из рук не выпустил и каким-то странным образом был все время начеку: услышал шаги в коридоре (хотя казаки старались ступать очень тихо), тут же встрепенулся, встал по стойке «смирно» и взял «арисаки» на плечо. Типа — я не сплю, господин сержант, бдительно несу службу! Вот что значит японская дисциплина.

Солдатик спросонья сначала не понял, кто перед ним (думал, наверное, что это смена — пора бы уже) и открыл рот, чтобы отдать рапорт («Во время моего дежурства, господин сержант, ничего существенного не произошло»), но, увидев, кто перед ним, так и остался стоять с открытым ртом — уже от полного изумления. Вместо привычных и таких родных японских лиц — какие-то страшные бородатые хари…

Однако удивлялся он очень недолго — быстрый удар кинжалом, и часовой мягко осел на каменный пол. Оставили его лежать прямо на посту (некуда прятать — голый коридор) и скорее пошли дальше. Еще поворот — и ход в скале раздвоился. Куда идти — направо или налево? Никаких указателей, разумеется, не было — не положено. Ладно, разделились на две группы: Евдикименко с восемью казаками и переводчиком пошел в одну сторону, остальные — прямо в противоположную. Кто первый доберется до казарм, тот и начнет бой, а остальные его поддержат.

«Повезло» есаулу — буквально через полминуты столкнулся буквально нос к носу с молодым японским офицером, судя по погонам — вторым лейтенантом. Он еще сладко позывывал (не совсем проснулся), однако был одет по полной форме и, видимо, спешил заступить на дежурство (скоро должна быть смена караула). Увидев Евдокименко, японец выпучил глаза, но, в отличие от предыдущего часового, не растерялся — отскочил назад и потянулся к внушительной кобуре с «маузером», висевшей на портупее через плечо. Большинство японских офицеров были вооружены именно этими солидными немецкими пистолетами — их ценили за точность и мощность боя, кроме того, деревянная кобура могла использоваться в качестве приклада, что превращало «маузер» в легкий карабин и позволяло вести довольно эффективную стрельбу короткими очередями.

Но достать оружие он не успел, Евдокименко среагировал быстрее: удар могучим кулаком снизу в челюсть — и лейтенантик мячиком отлетел к стенке. Ударился спиной об угол, слабо вскрикнул, закатил глаза и стал медленно сползать на пол. Из этой неожиданной встречи стало понятно, что казаки добрались до офицерской части казармы, значит, командование крепости где-то уже совсем близко. Есаул махнул рукой — давайте дальше, ребята, нужно успеть взять всех, пока спят. А этот мальчик (офицерик выглядел очень молодо, видимо, только-только из военного училища) нам не помеха — валяется без сознания и, скорее всего, очухается нескоро. Не стоит тратить на него время, потом, на обратном пути заберем в плен! И казаки один за другим вошли в короткий коридор, ведущий в самую глубину крепости, Евдокименко замыкал строй.

Он уже повернулся к офицерику спиной, когда краем глаза уловил какое-то непонятное движение. Резко обернулся и увидел, что лейтенантик, похоже, оказался совсем не так прост и наивен, как они думали. Японец проявил давнюю военную хитрость — только притворился оглушенным, а на самом деле сознания не потерял. И теперь собирался нанести коварный удар по казакам: открыл глаза, чуть приподнялся на локте и уже наводит на них свой «маузер»,

Евдокименко, спасая друзей, среагировал молниеносно — прыгнул на японца сверху, ударил кулаком в висок, прижал всем телом к каменному полу. Однако тот успел сделать два выстрела и тяжело ранил его в грудь. Более того: уже теряя сознание от точного и сильного удара, лейтенантик все еще пытался скинуть с себя тяжелое тело Евдокименко, чтобы открыть прицельную стрельбу по прорвавшемуся противнику…

К счастью, не успел: подоспевшие казаки ударами кинжалов быстро прикончили его. Но нельзя было не отметить, что молодой лейтенант проявил завидную сообразительность, хладнокровие и немалую отвагу: мгновенно понял, что русские ворвались в крепость, и решил пожертвовать собой, чтобы поднять тревогу и предупредить товарищей. Очень мужественный и храбрый поступок! И весьма достойная смерть для японского офицера — любого самурай ему бы позавидовал…

Евдокименко был, слава богу, жив и в сознании, но идти дальше, понятное дело, уже не мог. Чуть приподнялся на руках, прислонился спиной к стенке и прохрипел сквозь стиснутые зубы: «Не возитесь со мной, ребята, идите дальше! Сейчас все проснутся!» Один из казаков остался, чтобы перевязать отважного есаула, остановить кровь, а остальные побежали по коридору к офицерским комнатам. Вскоре оттуда послышались выстрелы — японцы действительно уже проснулись и начали оказывать яростное сопротивление, открыли пальбу из «маузеров». Однако бой продолжался очень недолго — казаки быстро ликвидировать пятерых офицеров, а одного, майора, коменданта крепости, даже взяли живым и относительно невредимым. Ценный пленник, пригодится!

Майор выскочил в коридор с самурайским мечом в руках и с отчаянным криком сразу же бросился в бой, но тут же был сбит с ног и повален на пол двумя крепкими казаками — нечего тут сабелькой размахивать, мы тоже драться умеем! А затем слегка побит и крепко связан — чтобы лежал и не дергался. Японец страшно вращал глазами и злобно ругался — очевидно, проклинал наших казаков последними словами. Но ничем, к счастью, навредить уже не мог. Таким образом, офицерская часть крепости была захвачена и уже полностью зачищена.

Казаки вытащили связанного майора в коридор, кинули возле мертвого лейтенанта — полежи пока тут, а заодно подумай, стоит ли оказывать нам сопротивление — наглядный пример, что называется, у тебя перед глазами. Была надежда, что после столь явной и эффективной демонстрации силы японец окажется разговорчивей и согласится отвечать на наши вопросы.

Евдокименко дышал тяжело, со свистом, но был по-прежнему в сознании и выходить из боя не хотел. Он взял в руки трофейный «маузер» и показал — я этого майора сам покараулю, а вы, ребята, бегите скорее к нашей второй группе, им наверняка потребуется помощь.

Действительно, со стороны солдатских казарм раздавались частые выстрелы и даже прогремели три взрыва — казаки прокладывали себе путь вперед ручными гранатами. Действовать тихо уже смысла не имело — весь гарнизон подняли по тревоге (громкая сирена противно ревела и била по ушам). К счастью, бо́льшая часть защитников крепости была заблокирована наверху, на пятом уровне: солдаты отчаянно отбивались, густо били из винтовок, но, оставшись без начальства, сами вперед не лезли, в контратаку не переходили. Сказалась многолетняя, прочно вбитая в голову привычка беспрекословно слушаться офицеров и слепо, не раздумывая, выполнять их приказы. А раз нет четких и ясных распоряжений, то и делать ничего не нужно…

Младшие командиры, сержанты и старшины, имевшие кое-какой военный опыт, в рукопашный бой тоже не стремились — они уже встречались с казаками и знали, как те умеют драться, а потому выбрали более безопасную для себя тактику обороны — засели в казарме и отстреливались из винтовок. Несмотря на весьма значительное численное преимущество (не менее чем десять к одному), японцы никаких активных действий не предпринимали, а просто ждали, что будет дальше (вернее, что им прикажут). Казаков эта ситуация вполне устраивала — они, по сути, выполнили свою главную задачу, прикрыли тыл поручика Елизарова. Теперь всё зависело от его группы — сумеет ли она пробиться на нижние уровни к орудиям и взорвать их.

В это время танковый батальон Романова начал свою атаку на крепость — в селении услышали, что внутри идет бой, раздаются выстрелы и взрывы, и пошли вперед. Но не всем батальоном сразу, а лишь одной ротой (девять «Добрынь»). Надо подождать, пока не будут уничтожены японские пушки, тогда и двинем вперед все свои силы.

Одновременно расчеты капитана Ковальчука стали обстреливать укрепление из «трехдюймовок» — поставили на безопасном расстоянии (чтобы самим не попасть под огонь японских гаубиц) и закидывали дружно 76,2-мм фугасами. Разрушить или хотя бы продырявить толстые бетонные стены они, к сожалению, не могли (для этого требовалось долго и упорно бить в одно место, а на это не было ни времени, ни достаточного количества снарядов), но зато обстрел прекрасно отвлекал внимание защитников крепости от наших диверсионных групп, заставляя сосредоточиться прежде всего на внешней угрозе. А еще создавал плотную дымовую завесу — гарь от многочисленных разрывов и высоко поднятая серо-желтая пыль закрывали японцам обзор, не позволяли прицелиться и точно ударить по броневым машинам.

«Добрыни», как и было условлено, наступали широкой дугой и на приличном расстоянии друг от друга (чтобы больше было места для маневра), неожиданно меняли направление движения, делали резкие повороты, шли зигзагами — в общем, старались максимально усложнить работу японских артиллеристов. Те стали плотно стрелять из гаубиц — короткоствольные, словно обрезанные, 75-мм орудия гулко, отрывисто гавкали, плевались тяжелыми снарядами в нашу сторону, но из-за серо-сизого дыма и желтой пыли попасть в «Добрыни» (которые к тому же быстро перемещались) никак не могли.

На поле часто вставали черно-красные фонтаны взрывов, сухая земля и мелкая серая пыль буквально висели в воздухе, поэтому, несмотря на все старания и немалое усердие, поразить хотя бы один наш танк у японцев не выходило. На самом нижнем уровне бетонного монстра слажено, дружно затявкали пулеметы, но они также никакого вреда «Добрыням» нанести не могли — пули лишь дробно, противно щелкали по отличной путиловской стали и рикошетили в сторону. Крепкая, надежная русская броня прекрасно держала удары.

Танковые маневры и взаимные обстрелы продолжались минут двадцать — двадцать пять, но никакого результата не давали, ни у одной из сторон не получалось достичь существенного успеха. Русские танки опасались близко подойти к крепости — пушки не взорваны, значит, пока еще опасно, можно угодить под гаубичный снаряд, а у японцев не получалось остановить механизированную броневую атаку и нанести хоть какой-то урон юрким, быстрым машинам. Вышла своего рода боевая ничья.

«Где же наши разведчики и казаки, почему медлят, когда же, наконец, взорвут эти проклятые гаубицы?» — раздраженно думал Дима Романов. Он прекрасно осознавал, что бесконечно продолжаться эти «танковые бальные танцы» никак не могут: во-первых, у машин мало горючего, а нужно поберечь его для дальнейшего наступления, во-вторых, технике тоже требуется отдых — иначе моторы перегреются, и «Добрыни» вообще замрут на месте. И мгновенно превратятся в отличные мишени для вражеской артиллерии.

Японцы, в свою очередь, тоже испытывали немалые трудности: артиллеристы, несмотря на всё старание, никак не могли попасть в стремительные машины, все снаряды ложились мимо. А вскоре из-за проклятого дыма и пыльной взвеси в воздухе ничего вообще не стало видно. Да еще стволы гаубиц перегрелись, требовалось их срочно остудить. Значит, нужно хотя бы на время прекращать огонь…

Появилась и еще одна существенная проблема: кислый, едкий пороховой дым, заполнивший артиллерийский отсек, неприятно щипал глаза (они от этого непрерывно слезились), а горячий, горький воздух разрывал легкие, дышать людям с каждой минутой становилось все труднее… Вентиляция с отработанными газами не справлялась — не была рассчитана на столь интенсивный огонь, Артиллерийская прислуга двигалась почти на ощупь — люди полуослепли от едкого дыма и постоянно льющегося со лба соленого пота…

В саду сверчок,

Как колокольчик,

Песнь свою завёл.

(Сэругеро)

Заблокированные наверху нижние чины еще немного постреляли, но когда поняли, что все офицеры убиты и командовать ими, по сути, некому, дружно решили сдаться. Выслали сержанта-парламентера, и тот быстро договорился с подъесаулом Коленчуком (Макар оказался старшим по званию) о капитуляции, а затем очень организовано и дисциплинированно сдали личное оружие и пошли обратно в свои казармы. Их заперли во внутренних помещениях и поставили у дверей двух караульных — сторожить на всякий случай. Обещали чуть позже покормить и помочь раненым.

Солдаты были вполне довольны своим новым положением и даже почувствовали некоторое облегчение: опасность быть убитыми жестокими, дикими, ужасными «косакку» (чем их всегда пугали) миновала, можно думать о будущем, мечтать о том, что скоро удастся вернуться домой, к своим родным и близким… Фанатиков-самураев среди них уже не было, никто даже не думал о сеппуку. К чему, когда впереди — вся жизнь? Надо любить, растить детей и заниматься своими делами… А умереть мы все успеем!

Как только Дима заметил сигнал, подаваемый из крепости, тут же приказал всему батальону двигаться вперед. И сам — в головном танке. Подошли к крепости, высадили, как и хотели, десант, который помог окончательно занять укрепление и взять под контроль все огневые точки. Романов с несколькими офицерами поднялся на пятый уровень., и ему доложили о тяжелом ранении есаула Евдокименко и о подвиге поручика Елизарова. Дима огорченно вздохнул: жаль Павла, отличный был разведчик и храбрый командир. И пообещал себе, что, когда станет императором Маньчжурии, обязательно прикажет соорудить на этом месте памятник Павлу — пусть все знают о героическом поступке настоящего русского офицера.

Конечно, полагалось бы устроить Елизарову торжественные похороны с отданием воинских почестей, но класть в гроб, к сожалению, было практически нечего: мощный взрыв буквально разорвал тело поручика на мелкие клочки и разметал по коридору…

Других потерь, кроме Павла, среди наших не имелось — только несколько раненых. Их (и прежде всего — Евдокименко) доставили в местный лазарет, который возглавлял сержант-фельдшер, а помогали ему в качестве санитаров двое рядовых. Дима через переводчика Доржу доходчиво объяснил японцу, что есаулу нужно оказать самую скорую и самую полную помощь, и что жизнь самого фельдшера и его подчиненных теперь полностью зависит от состояния Евдокименко: если тот умрет, то и им не поздоровится.

И для наглядности приказал прислать в лазарет самого рослого и ужасного на вид (с точки рения японцев, конечно же) казака — пусть стоит у входа и напоминает подданным микадо, что их ждет. Казак прибыл — его вид действительно мог внушить сынам Ямато страх и трепет: огромный, с густой черной бородой, да еще, когда улыбался, обнажал крупные желтые зубы, больше похожие на волчьи клыки… Ну чисто злой лесной разбойник!

Фельдшер (как выяснилось, он пять лет проучился в Токийском университете на медицинском факультете, но получить диплом не успел — призвали в армию) проникся чувством долга и немедленно приступил к операции: Емельяненко раздели, положили на узкий железный стол. Каких-то обезболивающих в лазарете не было (не положено для такого маленького медицинского поста), зато был в достатке чистый медицинский спирт, его и решили использовать: разбавили наполовину водой и влили есаулу в рот почти целую чайную чашку. Фельдшер сначала запротестовал (что вы делаете, это же точно смертельная доза!), но казаки его заверили, что это будет в самый раз. Японец спорить не стал (русским виднее) и приступил к своим обязанностям.

И оказался на удивление умелым хирургом: ловко достал из груди пули (к счастью, они засели неглубоко), промыл и прочистил раны, а затем аккуратно их заштопал. И, низко поклонившись, вежливо сообщил Романову, что он сделал всё, что мог. Теперь всё зависит от самого есаула, от его здоровья — как скоро сможет справиться с последствиями ранения. Прямой опасности для жизни уже нет, но беспокоить его все равно нельзя — пусть лежит и приходит в себя. Дима распорядился перенести Евдокименко в соседнее помещение, предназначенное для тяжелораненых, и оставить под присмотром санитаров.

Он надеялся, что могучий организм есаула позволит благополучно выкарабкаться из этой передряги, выздороветь, встать на ноги и вернуться в строй. После этой операции фельдшер занялся другими нашими ранеными — их оказалось всего три человека обошлось без хирургического вмешательства — только наложили швов и перевязали. Затем к лазарету потянулись раненые японские солдаты и сержанты — почти два десятка человек. Им тоже оказали посильную медицинскую помощь, а затем отправили обратно в казармы — отлеживаться и приходить в себя.

Дима приказал оставить фельдшеру и его помощникам полную свободу, чтобы могли беспрепятственно перемещаться по крепости и помогать раненым. Японец это высоко оценил: снова низко поклонился Романову и искренне заверил, что никаких враждебных действий предпринимать не будет, наоборот, согласен сотрудничать и оказывать все необходимые медицинские услуги.

Убитых японцев вытащили из крепости и похоронили в общей могиле прямо возле дороги — чтобы все видели, что будет с теми, кто решит воевать с нами. Как говорится, кто с мечом к нам придет… Мало было этим жадным самураям Кореи, Центрального Китая и Маньчжурии, они позарились на часть Монголии (нашего союзника!) и вынашивали подлые планы захватить исконно российские земли, Сибирь и Дальний Восток! Вот вам и получили по заслугам.

Дмитрий подумал, что можно дать своим подчиненным пару дней на отдых — чтобы привести себя в порядок, помыться, отоспаться, отремонтировать технику и т.д., а затем он передаст крепость и всех пленных тыловым частям (которые, надеюсь, нас догонят), а сам в темпе пойдет вперед. За перевалом в горной долине находится город Шухэ, и там, по сведениям пленных, есть небольшой японский гарнизон. Значит, надо его захватить и разоружить. А после этого — снова вверх, к очередной горной вершине.

Нам нужно быстрее преодолеть Большой Хинган, после которого никаких серьезных природных препятствий на нашем пути уже не будет — дальше местность в основном низменная, ровная, без резких перепадов. Правда, ее пересекает несколько рек, значит, придется высылать вперед казаков, чтобы захватить мосты и не дали японцам взорвать их. Но это уже, как говорится, частности, не такая уж и сложная проблема — по сравнению со взятием хорошо укрепленного многоуровневого дота, к примеру…

Когда Дима немного разобрался с самыми насущными и неотложными проблемами, пришла пора познакомиться с пленным комендантом крепости — просто из интереса. Выведать у него какие-то важные сведения он даже не надеялся — ему уже доложили, что майор — упертый фанатик и готов стоически принять смерть, как настоящий самурай. Ладно, посмотрим, что это за герой… И приказал привести пленного.

Его доставили в столовую (Романов тоже использовал ее в качестве штабного помещение) и поставили, что называется, «пред светлые очи его высочества». Дима посмотрел и криво усмехнулся: надо же, какой внезапный сюрприз! А может, это просто карма у него такая? Перед ним стоял его старый знакомый — Отари Гэндзи. Тот самый человек, кто держал его в плену в Синьцзине и с которым он так неприветливо расстался: майор хотел помешать его побегу, но капралу Дзиро удалось нейтрализовать Отари — посредством сильного удара цветочным горшком по голове.

Майор, разумеется, тоже сразу же узнал его и саркастически произнес:

— Очевидно, Дмитрий Михайлович, наши отношения еще не закончены, раз судьбе было угодно вновь свести нас. Но теперь, как понимаю, уже я у вас в плену. Могу ли я узнать, ваше высочество, каковы ваши планы по отношению ко мне?

— Это будет зависеть от того, — ответил Романов, — как вы себя поведете. И удастся ли нам договориться. Так что решайте сами.

Майор тяжело, горестно вздохнул:

— Значит, ничего хорошего меня не ждет…

А потом добавил:

— Вы же понимаете, Дмитрий Михайлович, что я ничего вам не скажу. Долг офицера и всё такое прочее… Я даже не стану просить вас о милости — сохранить мне жизнь, ибо, как самурай, всегда готов к смерти. А также не стану давать слово офицера, что не сбегу — если вы все-таки решите не убивать меня. Предупреждаю вас честно: я попытаюсь освободиться при первой же возможности. Говорю об этом заранее, чтобы потом меня не обвинили в том, что я нарушил данную клятву.

— Ценю вашу честность и откровенность, — кивнул Романов, — но могу ли я задать вам пару личных вопросов? Не касающихся ваших нынешних офицерских обязанностей?

Отари молча пожал плечами — попробуйте.

— Скажите, как вы оказались в этой крепости? — поинтересовался Дима. — В этом маньчжурском захолустье? После столичного Синьцзина я никак не ожидал увидеть вас здесь… Пусть даже в должности коменданта.

— Это всё из-за вас, Дмитрий Михайлович, — снова горестно вздохнул Отари. — Когда вы так неожиданно покинули нас и скрылись из города, началось¸ само собой, расследование, и генерал Номура решил свалить всё на меня. А на кого же еще, скажите на милость? Не на лейтенанта же Оку, двоюродного племянника самого Императора? Сидзуити якобы в это время крепко спал¸ усыпленный коварной старшей горничной, и знать ничего не знал. И, соответственно, ничего не мог сделать, чтобы остановить вас и этого подлого предателя Косу Дзиро. Хотя именно лейтенант в тот злополучный день был дежурным офицером в доме и отвечал за вас… Однако его ни в чем не обвинили, никаких серьезных претензий не предъявили, более того, как мне недавно стало известно, его повысили в должности — генерал Номура приблизил Оку к себе. Зато меня, как у вас принято говорить, сделали козлом отпущения. Из армии, к счастью не выгнали, учли мои прежние заслуги (поверьте, очень немалые), просто понизили в должности и перевели служить в эту второразрядную крепость. Вот и вся моя печальная история!

— Да, не повезло вам, — сочувственно произнес Романов.

— Что делать, — вздохнул майор, — даже обезьяны падают с деревьев.

Дима согласился: конь о четырех ногах, и то спотыкается. Затем майор (уже в свою очередь) вежливо поинтересовался:

— А как, Дмитрий Михайлович, обстоят дела у вас? Вижу, что неплохо — вы уже ротмистр, командуете батальоном. Очень неплохая карьера за три месяца! И, как, кстати, поживает глубокоуважаемая принцесса Джу?

— Принцесса оказала мне большую честь — согласилась стать моей женой, — чуть улыбнулся Дима, — и с карьерой, как вы верно заметили, у меня тоже все в порядке. В скором времени надеюсь стать уже полковником…

— О! — уважительно произнес Отари. — Поздравляю! И с женитьбой на принцессе Джу Цин (весьма достойный выбор!), и с будущим повышением в чине. Я, честное слово, искренне рад за вас и даже немного завидую. Белой завистью, конечно… А после этого, вы, наверное, будете думать уже о генеральских погонах, так?

— Не совсем, — покачал головой Романов, — после окончания Маньчжурской кампании я намереваюсь подать прошение об отставке. Меня ждет другая должность — более важная, высокая и значимая.

— Могу ли я узнать, какая именно? — заинтересованно спросил Отари. — Если это не секрет, разумеется? Наверное, вы перейдете на дипломатическую службу, станете чрезвычайным и полномочным послом в какой-нибудь европейской стране? Британии, Франции, Голландия, Германии, Италии? Или сразу в Северо-Американских соединенных штатах? О, это будет действительно настоящий карьерный прыжок!

— Нет, — усмехнулся Дима, — карьера дипломата меня мало интересует. Это же, по сути, скука скучная — все эти официальные приемы, аудиенции, визиты, переговоры… Депеши, донесения, переписка с различными ведомствами… Нет, такая служба — точно не по мне! Скисну от скуки или сойду с ума от однообразия…

— Тогда что же? — непонимающе приподнял брови майор. — Если это не военная карьера и не дипломатия… Чиновничья служба, должность министра, как понимаю, тоже отпадает — это же еще больше бумаг и всякой нудной отчетности… Я, ваше высочество, просто теряюсь в догадках!

— Я хочу стать императором Маньчжурии, — просто ответил Дмитрий, — полагаю, это будет как раз для меня. А принцесса Джу мне в этом поможет — станет мой любимой женой, императрицей и первым помощником во всех моих государственных делах и начинаниях.

Майор потрясенно уставился на него — не шутит ли? Однако Дима был абсолютно серьезен. А затем вкратце рассказал Отари о своих грандиозный планах: после разгрома Квантунской армии окончательно занять Харбин, сделать его столицей своего государства и провозгласить себя новым императором. Вместо Пу И, которого предполагается по-тихому вернуть туда, где он был раньше — на территорию японской концессии в китайском Тяньцзине. Русское население Маньчжурии поддержит его с большой радостью (соотечественник!), китайцы и корейцы также возражать не станут (в благодарность за то, что их избавят от японского ига), а маньчжурам, даурам и прочим местным народностям вообще будет, по большому счету, без разницы. Им все равно, кто сидит на троне, лишь бы в стране был порядок, крепкая центральная власть и взимались умеренные налоги. А это можно обеспечить без проблем… И тогда через пять-шесть лет, опираясь на административную, военную, финансовую и техническую поддержку России, он полностью преобразует отсталый край, сделает его промышленно развитым, богатым и процветающим. И, само собой, превратит свое государство, Русскую Маньчжурию, в верного союзника Российской Империи. Вот такие у него планы на ближайшее будущее…

Отари продолжал молчать — все никак не мог переварить услышанное. Все его честолюбивые мечты, сложные, хитроумные карьерные расчеты — ничто по сравнению с планами молодого Дмитрия Романова. Который точно знает, что хочет, и, похоже, добьется желаемого.

Японец уважительно склонил голову — да, это и в самом деле то, что он даже вообразить себе не мог. Генеральские погоны, высокая дипломатическая должность и даже министерский портфель — малая малость по сравнению с императорским троном Маньчжурии. Причем Дмитрий Михайлович, что совершенно очевидно, будет править сам, самостоятельно, а не как этот трусливый бездарь Пу И…

И понятно, что принцесса (императрица!) Джу Цзи поможет ему в этом — сделает все возможное (и невозможное тоже), чтобы их правление оказалось долгим и максимально благополучным. У нее для этого есть все необходимые качества: твердый характер, железная воля и отличные мозги — в этом плане даст фору любой мужчине. Учитывая же, что за спиной у нового императора Маньчжурии будет стоять вся династия Романовых, то есть вся сила и мощь великой России с ее союзниками, то можно даже не сомневаться — новая русско-китайская императорская династия Романовы-Цзи прочно утвердиться на престоле. Это значит, что Японии (как и всем другим странам) придется с нею очень считаться…

Эти мысли мгновенно пронеслись в голове майора, и он еще раз низко поклонился Диме — уже как будущему императору. Он всегда уважал силу и власть, а в этом молодом человеке они чувствовались безусловно. Нюх на это у майора был безошибочный.

— Так вот, — продолжил Дима, — в связи с этим я хочу предложить вам, майор Отари, перейти на службу ко мне — не как к нынешнему ротмистру Дмитрию Романову, а как к будущему императору Маньчжурии. Обещаю, что вы ни разу не пожалеете — служить мне для вас окажется гораздо выгоднее, чем вашему микадо. Как понимаю, ваша карьера в японской армии уже практически закончена: после двух таких явных и серьезных неудач вас никогда больше не поставят ни на одну командную должность. В лучшем случае — по-тихому отправят в отставку с минимальной пенсией. Про худший же вариант я даже и думать не хочу… Вам могут напомнить, что вы потомственные самурай и что должны принять правильное решение. Ну, вы меня понимаете…

— Я не боюсь смерти, — снова мрачно повторил майор.

— Верю, — кивнул Дима, — но зачем умирать, когда можно жить? Поверьте, господин Отари, впереди вас ждет много нового и интересного! Вы и правда не пожалеете, если примете мое предложение!

И искренне, широко улыбнулся японцу — он чувствовал, что Отари уже почти согласился, нужно лишь еще немного надавить на него, что называется, дожать. Поэтому продолжил с деловой, убедительной интонацией:

— Сами подумайте, Отари-сан: в Императорской армии вас уже ничего не ждет, а у меня вы сможете сделать весьма неплохую карьеру. Да что там неплохую — просто блестящую! Вы станете весьма уважаемым и богаты человеком. Я, конечно же, вас не тороплю, но скоро мы пойдем дальше, и мне придется что-то с вами решать. И тут возможны всего два варианта: я передаю вас, как пленного офицера, нашим тыловикам или же беру с собой в качестве личного помощника. Что вас больше устраивает? Оказаться в плену, а потом — в бесславной отставке при нищей пенсии или взлететь почти к самой вершине власти? Пусть и в другой стране, не Японии…

Дима сознательно придерживался в разговоре строгого, делового тона — он хорошо знал, что Отари, как кадровый разведчик, всегда внимательно прислушивался к голосу разума. И с мозгами у него тоже всё в порядке — логика принятия решений безупречная. Отари хоть и изображал из себя упертого фанатика, верного старым японским традициям, но на самом деле никогда таковым не являлся — это Дима понял еще во время своего пребывания в Синьцзине. Все его горячие, пространные рассуждения о самурайском долге и чести — лишь ширма, за которой он привык скрывать свои искренние мысли и чувства. А они были совершенно понятными и предельно простыми: он мечтал о карьере и богатстве.

И то, и другое он, выходец из старинной, славной, но весьма бедной самурайской семьи, не без основания рассчитывал получить на военной службе (учитывая его ум, усердие, трудолюбие и немалые личные способности). И действительно, вначале карьера складывалась у него весьма неплохо — резво шел вверх (благодаря сообразительности, хорошему знанию людей и таланту разведчика), однако проказница-судьба, как это часто бывает, в самый ответственный момент коварно отвернулась от него. И теперь у майора практически уже ничего не осталось…

У Отари не было своей семьи — не успел завести, всё время уделял службе (о таких людях обычно говорят — женат на карьере) и дома его никто не ждал. Да и самого дома, как такового, тоже не было — давно перешел к дальним родственникам. Так что позорная отставка после русского плена (а как иначе?) означала для него конец всего — его честолюбивым мечтам, планам и самой жизни. Однако умирать майор, несмотря на все свои заявления, отнюдь не спешил. Он по жизни был чрезвычайно азартным игроком и, как всякий разведчик, в любой ситуации, даже самой проигрышной, хотел продолжить партию, посмотреть, что будет дальше (чисто профессиональное любопытство!). А тут для него неожиданно открывались такие возможности и перспективы… Грех было не воспользоваться.

— Зачем вам это нужно? — чуть охрипшим голосом произнес Отари. — Поему вы хотите, чтобы я служил вам? Что вы желаете получить взамен?

Дима кивнул: правильно, вот это уже деловой разговор! Раз пошел торг, то решение, считай, уже принято.

— Ваши знания, умение работать с людьми и, конечно, вашу верность, — тут же ответил он. — Они мне очень пригодятся — и сейчас, и немного позже, кода я стану править. Я сделаю вас своим советником, это будет очень важный и, поверьте, весьма высокооплачиваемый пост! Вы станете служить лично мне и выполнять мои личные распоряжения.

— Но вы же знаете, что я совсем недавно был вашим врагом… — выдавил из себя майор.

Дима тут же отметил про себя это «был» и немного усилил давление:

— Сунь Цзы в своей великой книге «Искусстве войны» написал: «Держи друзей близко к себе, а врагов — еще ближе». Я склонен доверять его мудрости.

Отари улыбнулся: да, это высказывание ему тоже хорошо известно. И он в своей работе старался ему следовать — правда, не всегда получалось…

Майор подумал еще пару секунд, потом кивнул:

— Что я должен сделать, ваше высочество?

— Принести мне личную присягу, — ответил Дима, — вы станете моим вассалом и будете служить только мне. А я приму на себя обязательства сюзерена — заботиться о вас и о вашей семье. Если она у вас когда-либо появится…

— Самурайская клятва сёгуну, — перевел для себя Отари. — Хорошо, я согласен! Когда тонешь, цепляешься даже за тростниковый лист.

Он, похоже, сегодня был настроен очень по-философски.

— Утопающий хватается и за соломинку, — подтвердил Дима.

Майор кивнул и продолжил:

— Я, получается, просто перейду на службу от одного сёгуна к другому… Что ж, в этом случае я не вижу позора для моей дворянской чести — многие мои предки-самураи именно так и поступали, когда возникала необходимость… Ладно, я готов принести вам клятву верности, ваше высочество!

С этим, правда, были некоторые проблемы — Дима не знал, как это правильно сделать. Для него же это впервые… Тогда майор (впрочем, уже бывший — раз перешел на новую службу) решил сам помочь своему новоиспеченному сюзерену — рассказал, как это происходило раньше у них в Японии. И даже на память привел примерные слова присяги. Дима записал их к себе в блокнот (еще пригодятся!), после чего Отари торжественно повторил их вслух в присутствии двух свидетелей — офицеров батальона. И клятва верности стала считаться вступившей в силу.

Дима приказал вернуть своему новому советнику самурайский меч и позволил пока ходить в старом мундире (правда, без погон и знаков различия). Это была временная мера, до окончания боевых действий, а затем Отатри, как уже гражданский служащий, должен будет носить только цивильное. Впрочем, его это вполне устраивало — любил и умел хорошо одеваться, был даже своего рода модником — с удовольствием щеголял, когда представлялась такая возможность, в отличных европейских костюмах.

Для Отари выделили отдельную палатку, и он перенес в нее свои личные вещи, а также взял к себе в качестве денщика (положено по статусу) одного из своих бывших подчиненных, рядового Тацуки. Романов поручил двум казакам по-тихому присматривать за бывшим майором — на всякий случай. Не то чтобы он ждал от него какой-то полости… Нет, Отари, похоже, серьезно отнесся к своему положению и решил служить честно и преданно, однако, как говорится, береженного бог бережет.

Дима был очень доволен этим разговором с японцем: ему удалось переманить на свою сторону бывшего врага, сделать своим помощником. В профессиональных же и деловых качествах Отари можно было не сомневаться — он действительно был классным разведчиком. Просто ему, как это иногда бывает, не повезло… Хотя, с другой стороны, как говорил один известный французский писатель, случай — лишь псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться своим настоящим именем. Очень верное высказывание!

Романов решил не дожидаться подхода тыловиков (те, как всегда, плелись где-то далеко позади), оставил в крепости небольшой гарнизон, чтобы следил за пленными и поддерживал порядок, а сам со своим батальоном отправился дальше. За перевалом, в небольшой зеленой долине, лежал Шушэ, и его следовало захватить. Как рассказал ему Отари, этот районный центр никогда не считался важным военным объектом (типичный маньчжурский городок на старом торговом пути), поэтому каких-либо укреплений возле него японцы не возводили. К тому же они в основном надеялись на свою крепость, считали ее неприступной…

Но свой гарнизон в городе все же имелся — около двухсот человек при двух старых японских 40-мм пушках (еще начала века) и нескольких пулеметах Тип 11. Кроме того, в Шухэ располагался 181-й запасной маньчжурский батальон — это еще примерно триста пятьдесят солдат и пять старых пулеметов.

Командовал всеми этими объединенными силами некий подполковник Нодзу Киси — типичный кабинетный служака, человек очень недалекий, безынициативный, но зато исполнительный и крайне услужливый. Как армейский офицер, он ничего из себя не представлял — никогда в реальных сражениях не участвовал и боевым опытом не обладал, а свои погоны получил только потому, что его дядя был известны, заслуженным генералом и занимал довольно высокую должность в японском Генеральном штабе.

Дядя всю жизнь помогал своему не слишком умному, но любимому племяннику, тащил его вверх, переводил с одной штабной должности на другую, и Нодзу привык к неторопливой, размеренной, спокойной жизни, выполняя по службе чисто чиновничью, бумажную работу (графики, списки, планы, сводки, таблицы, отчетность и пр.). К героической славе он, в отличие от своего прославленного дяди, никогда не стремился, подвигов не совершал (и не хотел) и вообще ничем себя не проявил. Однако находился у начальства на хорошем счету, никогда не спорил, не возражал, со всем соглашался и четко выполнял то, что ему поручали, а потому потихоньку-полегоньку, но все-таки полз по карьерной лестнице вверх.

Нодзу был вполне доволен своею жизнью и мечтал спокойно досидеть на какой-нибудь тихой тыловой должности (не слишком высокой — чтобы не слишком напрягаться и не иметь лишней ответственности) да окончания срока армейской службы, а потом с почетом выйти в отставку. С хорошей пенсией, само собой.

Однако в связи с боевыми действиями в Маньчжурии Квантунской армии срочно понадобились новые офицеры (ее сильно пополнили личным составом), поэтому Нодзу, типичного штабного работника, перевели на другую должность — назначили начальником гарнизона маньчжурского города Шухэ. Он сначала сильно испугался (вырвали из привычного, уютного мирка и отправляют неизвестно куда и зачем!), бросился, как всегда, за помощью к дяде, но тот ему быстро объяснил, что бояться совершенно нечего: Шухэ находится в глухой провинции, боевые действия там вряд ли когда-либо будут, зато новая должность гарантирует ему погоны подполковника (досрочное повышение в чине!) и повышенный оклад — за нахождение на фронте. А когда конфликт с Россией закончится, дорогой племянник сможет на законных основаниях подать прошение об отставке — укажет, что серьезно подорвал свое здоровье во время войны. И ему не откажут — как же, боевой офицер, служил в прославленной Квантунской армии, ветеран боевых действий! И даже, скорее всего, еще и наградят…

Вот так Нодзу Киси оказался в Шухэ и очень скоро убедился, что дядя был совершено прав: опасности для него действительно не было никакой. Даже если русские решатся наступать на этом направлении (что совершенно немыслимо — им придется идти через пустыню Гоби и Большой Хинган), они никогда не прорвутся через перевал, который защищает мощная бетонная крепость. Зато над ним самим стало гораздо меньше строгих начальников и, следовательно, контроля, а ближайшее командование находилось довольно далеко, в городе Догулине, в штабе 4-й пехотной армии. Подполковник почувствовал свободу и зажил полностью в свое удовольствие.

Никаких учений и занятий с гарнизоном он, разумеется, никогда не проводил, учебных тревог не объявлял и вообще никой боевой подготовкой не занимался. К чему, когда серьезных военных действий здесь не будет? Он часто ходил в казино, играл по маленькой ставке, смотрел новые картины в синематографе, обедал в ресторане, а также регулярно посещал прелестниц из «чайного домика». Как говорится, жил сам и давал жить другим. От такой сытой, мирной службы он располнел, обрюзг и даже пристрастился к спиртному — позволял себе напиваться в любое время дня и ночи, даже непосредственно на службе в штабе.

Вот такие интересные сведения дал Романову его новый помощник. И еще сказал, что местное население относится к японским военным не слишком приветливо — они часть оскорбляют и притесняют мелких лавочников и простых горожан. Так что поддержку гарнизону, в случае чего, жители не окажут, наоборот, будут только радо, если солдат уберут из их города — чтобы не мешали нормальной торговле.

Дима внимательно выслушал рассказ Отари и решил действовать немедленно. Гарнизон города не знает, то крепость уже захвачена нами, значит, есть шанс с ходу взять его. Поэтому уже на следующее утро он приказал своим танкистам готовиться к новому походу. Отдохнем, ребята, потом, позже, когда кончится война. И когда мы победим…

Рано утром его батальон двинулся к перевалу. «Добрыни», в принципе, шли без проблем — уверено взбирались наверх по каменисто горной дороге, «Ратники» тоже шли достаточно резво, а вот с артиллерией вышла досадная заминка: пушки у капитана Ковальчука были в основном на конной тяге (экономили бензин), а лошади не всегда справлялись с крутыми подъемами. Людям часто приходилось помогать им — вручную толкать тяжелые «трехдюймовки» в гору. Это сильно замеляло движение батальона и тормозило наступление.

Через час таких мучения Дима понял, что они доберутся до Шухэ только к позднему вечеру, и решил идти в город без артиллерии — потом нас догонят. Надо действовать быстро, пока японцы думают, будто бы мы по-прежнему топчемся где-то у подножия горы. Пересел в пушечный «Ратник-3», взял с собой еще два бронемобиля, сотню казаков и, как всегда, первым понесся к Шухэ. Сделаем японцам сюрприз, свалимся на них, как снег на голову!

Задумка полностью удалась: когда русские машины на полной скорости ворвались в город, никто из жителей даже не повернулся в их сторону: все подумали, что это еще один японский отряд, присланный для усиления гарнизона. Ни один житель не испугался, не побежал с истошным криком «Русские, русские идут!», все смотрели на бронемобили и кавалеристов безучастно, без всяких эмоций, как бы говоря: это не наша война, мы вообще сражаться ни с кем не собираемся. Вот торговать — это да, это сколько угодно, с большим нашим удовольствием, но воевать…

Точно также (равнодушно, без всякого интереса) отреагировали на их появление и часовые при штабе гарнизона — они стояли у дверей двухэтажного каменного дома на главной площади. Солдаты даже свои винтовки не подняли — продолжали спокойно стоять на посту. Дима вылез из броневика и сердито пробурчал: «Разбаловались вы тут, никакой дисциплины! Ну, ничего, сейчас вы у меня забегаете!» И через переводчика Доржу (его тоже прихватили с собой) приказал часовым:

— Немедленно вызовите ко мне начальника гарнизона!

Один солдат, не торопясь, пошел внутрь здания, а второй так и остался неподвижно стоять у дверей (правда, с некоторым удивление и непониманием взирая на бородатых «косакку», заполнивших площадь, и бронемобили с российским знаками на боку). Через несколько минут из штаба вышел низенький, толстенький подполковник, он слегка пошатывался…

Дима невольно поморщился: позорище — нажрался уже с самого утра! Тем не менее, козырнул японцу по всей форме и представился: командир первого танкового батальона ротмистр Дмитрий Романов. И потребовал, чтобы подполковник приказал своим людям сложить оружие. Японец пробормотал что-то невнятное в ответ (надо полагать, тоже назвал себя и свою должность) и сбивчиво стал объяснять, что у него нет на это необходимых полномочий, что ему нужно связаться с начальником штаба 4-й пехотной армии в Догулине и получить соответствующее распоряжение… Похоже, он так и не понял, что произошло — что город уже захвачен русскими войсками.

Нодзу Киси пьяно икнул и предложил Диме пройти в здание и выпить с ним пару-тройку чашек сакэ — так сказать, за знакомство. Романова это просто взбесило, и он стал натуральным образом орать на нерадивого подполковника, густо пересыпая свою речь известными русскими выражениями: «Это что за цирк такой, тра-та-та, я вас спрашиваю? Вы офицер, мать вашу, или где? А ну-ка, так вас и разэтак, приведите себя в порядок и доложите по всей форме! Мы тут что, в бирюльки, кудыть вас раскудыть, играем? Немедленно отдайте солдатам приказ сложить оружие! Это ваша, едрёна матрена, прямая обязанность! И не забудьте, господин подполковник, едрить вас за ногу, вручить мне ваш самурайский меч — в знак полной и безоговорочной капитуляции! Иначе я вам такую кузькину мать устрою, тра-та-та, что до конца жизни икать будете! Кривым коромыслом вас, тра-та-та, по пустой башке!»

Доржу сначала несколько растерялся от такого бурного потока ненормативной русской лексики, но затем стал кое-как переводить, стараясь сохранять грозную Димину интонацию — чтобы выглядело как можно убедительней. Правда, на словах с коромыслом он споткнулся — не знал, как правильно передать эту идиому (никогда в жизни русское коромысло не видел). Однако выкрутился — просто еще раз прорычал что-то грозное и устрашающее по-японски.

Подполковник нервно икнул, мутным взором медленно обвел площадь, заметил, наконец, конных бородатых «косакку» и российские бронемобили, мгновенно протрезвел, развернулся на каблуках и со всех ног кинулся обратно в штаб. И заорал что-то своим солдатам. Часовые, громко топая ботинками, понеслись следом за ним.

— Отдает приказ готовиться к обороне, — тут же перевел Доржу.

— Я ему сейчас покажу — оборону! — зло прошипел Дима. — Алкаш, только офицерское звание позорит!

И приказал наводчику пушечного «Рантника»:

— Дай-ка, Тобольцев, пару раз по дверям!

Орудие дважды коротко, резко рявкнуло, и 45-мм снаряды полностью разнесли вход в японский штаб. Когда дым и пыль, наконец, рассеялись, на пороге снова появился подполковник. Но на сей раз он твердо и уверенно держался на ногах. Хорошим строевым шагом подошел к Романову, остановился, низко поклонился и вручил свой меч.

Доржу перевел слова Нодзу Киси:

— Прошу господина ротмистра Романова принять капитуляцию моего гарнизона!

— Вот так-то лучше, — буркнул Дима и приказал казакам, чтобы занимали штаб — сейчас будем брать пленных и оружие. А потом велел подполковнику отправить кого-нибудь в маньчжурский батальон — чтобы тоже готовился к сдаче. Надо, чтобы всё прошло быстро и без всяких неожиданностей, нам сюрпризы совершенно ни к чему

Подполковник Нодзу усиленно закивал, выражая свою полную готовность к сотрудничеству, и последовал за Димой в здание штаба — сдавать оружие, боеприпасы и документы. Город Шухэ был взят российскими войсками всего за полчаса — без боя и без потерь. 'Вот и дальше бы так! — весело подумал Дима.

Местные жители сначала никак не отреагировали на смену власти — подумаешь, вместо одних солдат теперь будут другие, однако потом оживились, когда русские стали покупать у них свежие продукты (хотелось какого-то разнообразия в еде). Это сильно обрадовало мелких лавочников — раньше японцы у них товары просто-напросто отбирали или же платили сущие копейки. А вот ресторан, казино и «чайный домик» Романов приказал временно закрыть — чтобы у его подчиненных не возникало ненужных соблазнов. Вот когда мы закончим эту войну, вот тогда — пожалуйста, ешьте-пейте-веселитесь, ребята, отдыхайте и развлекайтесь, сколько душе угодно (если хватит денег, конечно), но пока нужно потерпеть. Танкисты и казаки горько вздохнули, но смирились с этими понятными ограничениями.

К вечеру к городу подтянулись артиллеристы, связисты, ремонтники, саперы, штабисты, тыловики, конные обозы с едой, горючим и боеприпасами пр., то есть подошел весь батальон. Перевал преодолели относительно благополучно, техника пришла без потерь, значит, можно наступать дальше. Но впереди лежали самые трудные, высокогорные районы Большого Хингана, идти через которые, как говорили, будет гораздо сложнее.

К тому же ночью погода испортилась, пошел сильный дождь, который вскоре превратился в настоящий ливень. Потоки воды мгновенно размыли проселочные дороги, а неширокие и неглубокие местные речки через час стали настоящими полноводными потоками (и сложнейшими водными преградами). Местные жители сказали Диме, что начался период дождей, и теперь ливни будут идти почти непрерывно.

Это значило, что горные перевалы стали практически недоступными — на них просто невозможно будет подняться, ливни смоют всю технику, лошадей и людей. Нужно подождать хотя бы две-три недели, когда вода чуть спадет, тогда появится шанс пройти Большой Хинган. Хотя, если по-хорошему, лучше все-таки выждать месяц — чтобы уж наверняка, иначе можно застрять где-нибудь наверху, в самых глухих и непроходимых горных местах, где нет людей и селений, где никто не покажет удобный проход в скалах и не поможет избежать опасностей…

Но Дима ждать не мог: за ним шла в наступление вся Первая механизированная бригада (а если брать шире — то и весь Забайкальский фронт), и он не имеет права тормозить их продвижение. Кроме того, скорость и неожиданность — это два наших главных козыря в Маньчжурском походе. Самураи сейчас не ждут нас за Хинганом, они уверены, что мы не сможем пройти через высокие перевалы (через месяц — это как минимум!), получается, сейчас самое время ударить по ним. Чтобы действовать точно по наказам великого Александра Суворова: родители любой победы — быстрота и натиск.

Японцы привыкли к старой, неспешной, позиционной войне, потому и понастроили свои бетонные укрепления с многочисленными дотами, а мы противопоставим им гибкость и маневренность. Совсем как завещал Лао-цзы: ива сильнее дуба, ибо толстый, крепкий дуб все-таки сломается под сильным напором ветра, а тонкая, гибкая ива хоть и согнется до земли, но уцелеет. Эта народная мудрость проверена всей многотысячелетней историей Китая.

Небольшой отдых в Шухэ — а затем батальон снова двинулся через горы. Но идти действительно оказалась намного труднее: узкие каменистые дороги стали мокрыми, и от того — намного более опасными. Ноги скользили по оползням, возросла опасность сорваться в пропасть, лошади то и дело спотыкались, падали, а колесная техника просто буксовала. За дело опять взялись люди — буквально на себе затаскивали машины, орудия и тяжелые повозки на очередной перевал. Но спускаться вниз оказалось еще сложнее и рискованнее — автомобили и пушки могли сорваться и полететь вниз, увлекая за собой людей и лошадей. Приходилось всё время их страховать — привязывая длинными веревкам к танкам и броневикам, которые использовали в качестве своеобразных якорей.

Дима хорошо запомнил один случай: штабной «Скиф» потихоньку съезжал с крутого склона, но внезапно страховочная веревка оборвалась, и автомобиль заскользил прямо к крутому обрыву. Он сам стоял в это время чуть в стороне, и машина пролетела буквально в полуаршине от него, Романов успел заметить белое, застывшее лицо водителя и его расширенные от ужаса глаза.

Казалось, гибель и «Скифа», и водителя были неизбежны, но тут один из казаков (они, разумеется, все спешились перед опасным спуском) бросился следом за машиной, схватил длинный конец веревки, волочащийся за машиной, закрутил его два раза вокруг кого-то деревца, растущего на самом краю обрыва, и уперся ногами в мокрые камни. «Скиф» чуть замедлил скольжение, но все равно продолжал сползать в опасную пропасть.

Дима бросился на помощь казаку, тоже ухватился за веревку, за ним встали еще насколько человек. Общими усилиями удалось удержать «Скиф» буквально в последний момент — он уже повис двумя колесами над бездной. Прибежали еще солдаты, прицепили к заднему бамперу машины крюк с железной цепью, дружно потянули и вытащили «Скиф» обратно на дорогу. А с ним — и чудом избежавшего гибели водителя. Он по-прежнему сидел за рулем и так крепко сжимал баранку, что не сразу удалось отцепить его пальцы… Дима посмотрел на героического казака: тот тяжело дышал, все руки — в крови, веревка содрала кожу. Романов отправил его в лазарет — пусть сделают перевязку, и распорядился внести фамилию смельчака в наградной лист: он вполне достоин «Георгия» четвертой степени.

Больше никаких серьезных происшествий, слава богу, не случилось, никто не сорвался в пропасть (ни боевая техника, ни люди, ни орудия, на лошади, ни повозки), и батальон хоть медленно, но все-таки пробился через горы.

Это был очень тяжелый, утомительный поход: почти все время — дождь, одежда — постоянно мокрая, высушить не получается — костры горят плохо, сырые деревья больше дымят, чем горят и греют. К тому же по ночам было довольно холодно — они находились высоко над уровнем моря. Выручали теплые накидки и одеяла из овечьей и верблюжьей шерсти, купленные в селении у пастухов (это тоже посоветовал сделать Отари — он знал, каково им придется на горных перевалах в это время года).

Дима еще раз похвалил себя за то, что уговорил бывшего майора перейти к нему на службу — польза от него оказалась совершенно очевидная. Неизвестно, как сложатся их отношения в дальнейшем, но сейчас Отари уже полностью оправдал свое пребывание в батальоне: давал дельные рекомендации и помогал поддерживать порядок и дисциплину среди японских пленных. Часть их, самых рослых и физически крепких, взяли с собой, чтобы тоже работали — толкали вверх машины, «трехдюймовки» и тяжелые повозки. Должна же быть от них хоть какая-то польза!

Чтобы меньше было болезней и простуд (раз такие ужасные погодные условия!), Дима приказал давать бойцам спирт — по шкалику (60 грамм) на душу. Разводили водой, получалось примерно по 150 мл водки. Это значительно повысило настроение и у танкистов, и у казаков, и у других воинов. Не забыли и про японских пленных — им тоже начали выделять положенную норму, но только одну порцию на двоих, учитывая, что сыны Ямато, как и всякие азиаты, гораздо менее устойчивы к крепким спиртным напиткам. Но и этого японцам, судя по всему, вполне хватало — тоже выражали бурную радость при виде санитара, аккуратно отмеряющего из большой бутыли положено количество каждому в кружку. Принимали поздно вечером, перед отдыхом, чтобы лучше спалось. Благодаря этому из-за болезней выбыло не так уж много людей, батальон полностью сохранил свою боеспособность,

Еще одной проблемой стала еда — мука в мешках намокла, свежий хлеб не испечешь (к тому же полевая пекарня опять где-то отстала), питались в основном рисом (его основательно закупили в Шкхэ) и тем мясом (вяленой бараниной, кониной, верблюжатиной), которое приобрели у пастухов. Было еще пшено, и из него, как всегда, варили кашу… Казаки пытались охотиться, но не получилось: из-за дождя все дикие козы и бараны где-то попрятались, да и опасно было гоняться за ними по скользким камням…

Пленные японцы оказались к такой скудной еде (рису с маленькими кусочками мяса) вполне привычны и никаких претензий не предъявляли, а вот нашим воинам этого оказалось мало, они постоянно ощущали голод. По дороге встретили несколько горных деревень, но там покупать было практически нечего — крестьяне сами голодали.

Дима обнадежил подчиненных тем, что осталось совсем немного: вот преодолеем горы, а там начнутся долины, значит, купим какие-то свежие овощи, а также мясо и птицу — куриц, индюшек, свиней китайцы традиционно разводили в каждом селении. Отнимать мы, разумеется, ничего не станем (мы же не захватчики-японцы!), заплатим за всё маньчжурскими юанями, благо, их осталось еще достаточно много. Все равно эти бумажки скоро ничего не будут стоить… Солдаты и казаки понимающе кивали, тяжело вздыхали и терпели.

Японцев в горах не было: они считали, что сидеть в обороне на перевалах смысла не имеет, русским все равно не преодолеть сплошное бездорожье и разлившиеся реки. В самом деле: если раньше какой-нибудь горный ручей можно было без проблем перейти вброд (вода достигала максимум колен), то теперь приходилось протягивать с берега на берег толстые канаты и переправляться, держась за них (чтобы не унес бурный поток). Бойцы страховали друг друга — обвязывались веревками, чтобы, если кто-то вдруг поскользнется и упадет, вовремя его вытащить и спасти.

Артиллерию и грузовики перетаскивали на буксире танки («Добрыням» эти набухшие водные артерии были совершено нипочем), а легковые машины и повозки — «Ратники». Вот так и преодолели эти преграды. Быстрому продвижению батальона способствовала и беспечность японцев — они не стали взрывать каменные мосты (чтобы потом, когда дожди пройдут, спокойно вернуться на прежние позиции), лишь выставили возле них временные посты в виде нанятых хунхузов. Однако краснобородые бандиты драться с регулярными русскими войсками не захотели — прекрасно понимали, чем это может закончиться. Это же не мирных китайских купцов грабить, тут можно самой жизни лишиться!

При первом же появлении казаков (те шли впереди батальона, разведывая дорогу), хунхузы трусливо скрывались в горах. И сидели тихо-тихо, надеясь, что их не заметят. Правда, искать и преследовать бандитов никто не собирался — не до того сейчас, вот разгромим японцев, тогда и возьмемся за этих лесных разбойников, прижмем их к ногтю. Пусть пока порадуются жизни, недолго им осталось…

Наконец дорога пошла вниз, в долину, и наши бойцы заметно повеселели — самая тяжелая часть пути осталась позади. К тому дожди уменьшились, лили уже не так часто и сильно… При спуске с отрогов Хингана взяли еще один городок, Сулян, отдохнули там несколько дней, привели себя в порядок, закупили еды. Гарнизон Суляна состоял из одних только маньчжурцев, а они драться не собирались: увидели на окраине казачьи разъезды, побросали оружие и разбежались. Очень правильное решение — не стоит умирать за японцев, лучше подумать о собственной жизни.

Без всякой суеты заняли гарнизонный штаб, нашли важные документация, подробные карты местности и планы японских укреплений (что было особенно ценно). Кроме того, в руках бойцов оказалась и вся гарнизонная казна, передали ее Романову. И он щедро раздал юани подчиненным — покупайте, что хотите. Ну, они и опустошили местные съестные лавки, смели подчистую всё, что было сытного и вкусного. Местные лапшечники и мелкие торговцы еще долго потом вспоминали щедрых русских, которые за несколько дней принесли им полугодовую прибыль.

Китайские блюда практически всем танкистам и казакам очень понравились, а вот рисовая водка — нет. Хотя она и была довольно крепкая, но очень уж непривычная на вкус — какая-то вонючая, пахла хуже самогона. Единогласно решили, что русское «хлебное вино» из пшеницы или ржи на порядок лучше. Еще нашим воинам не пришлись по вкусу все китайские «целебные» настойки, якобы очень ценные и чрезвычайно полезные для здоровья — с разными змеями, пауками и скорпионами внутри больших стеклянных бутылок. Гадость — она и есть гадость, даже смотреть на это противно, а не то, чтобы внутрь употреблять!

Жизнь в Суляне текла мирно и ко всеобщему удовольствию: россияне отсыпались и отъедались, а горожане торговали и оказывали им услуги. И зарабатывали на этом неплохие деньги. Но одно боевое столкновение все-таки произошло. Это случилось на следующий день после занятия города, уже поздно вечером. Казаки ужинали в окраинной лапшечной дядюшки Вана — чтобы заодно контролировать проселочную дорогу, ведущую к соседнему городу, совмещали, так сказать, приятное с полезным.

Хозяин заведения, пожилой, морщинистый китаец, только и успевал, что подавить на стол новые блюда. Он безмерно удивлялся могучему русскому аппетиту — каждый казак съел уже больше, чем несколько китайцев, однако просил еще и еще. Дядюшка Ван тихо радовался и предвкушал очень хорошую прибыль…

Казаки, кстати, ели ложками, как привыкли. Потыкали бамбуковыми палочками в лапшу, ничего не поймали и отбросили их в сторону. То ли дело ложка — в нее все влезет! И суп с ее помощью есть очень удобно — хлебать, как принято у китайцев, прямо из мисок, громко хлюпая и шумно втягивая в себя воздух, они не хотели: неприлично. Мы же не дикари какие-нибудь, умеем прилично вести себя за столом!

В маленьком дворике под открытом небом сидели пятеро казаков во главе с самим подъесаулом Коленчуком. Макар подъехал к окраинному посту, чтобы оценить состояние проселочной дороги — насколько та просохла, пройдет ли по ней колесная техника (скоро нам идти дальше). А заодно решил и поужинать со своими боевыми товарищами. Казаки удобно расположились вокруг низкого деревянного столика, ели суп с овощами и курятиной, лапшу с крошеными китайскими пельмешками и пили из пузатых глиняных кувшинчиков рисовую водку (правда, слегка морщась). И, как всегда на отдыхе, вели неторопливые, мирные разговоры.

И всё у них было хорошо, как вдруг из темноты во двор влетели человек восемь-десять — все в черных одеждах, с закрытыми лицами. Завопили что-то по-японски и замахали короткими мечами. Хозяин с женой в испуге закричали непонятные слова «ниндзя, ниндзя!» и бросились наутек. Да так быстро понеслись по улице, что только пятки засверкали…

У казаков под рукой имелись только шашки (карабины, чтобы не мешали, оставили при входе в заведение), но они не растерялись — разом вскочили, обнажили оружие и приготовились к бою. Японцы окружили казаков, тонко, противно завизжали, завопили по-своему и стали делать руками и ногами какие-то странные, непонятные движения — наверное, хотели нагнать больше страху. Но не получилось — никто не испугался, все только с удивлением и непониманием смотрели на это странное представление.

Которое, надо сказать, продлилось совсем недолго: Макар схватил со стола тяжелую глиняную миску с лапшой и резко метнул в ближайшего противника, горячая еда залила всё лицо… Безмерно удивленный японец замер, как вкопанный, и непонимающе уставился на Коленчука: ты что делаешь, косакку, почему кидаешься лапшой? Это же не по правилам, ты должен фехтовать! Вот же у тебя — твое оружие…

Пока японец соображал, Макар взмахнул шашкой и выбил у него из рук короткий меч, прихватив при этом пару пальцев. Самурай истошно завопил и схватился за руку, а Коленчук следующим сильным и точным ударом снес ему голову. Тело с глухим стуком повалилось на землю, полилась кровь, а отсеченная голова, удивленно моргая глазами, запрыгала, как мячик, по низенькому деревянному столику, плотно уставленному мисками с едой и кувшинчиками с водкой. Нападавшие замерли в ужасе, уставившись на эту небывалую картину — драться им явно расхотелось. После чего обезоружить и скрутить их получилось без всякого труда — сдались без боя, настолько были поражены и подавлены увиденным. Не каждый день на твоих глазах отсекают голову человеку…

Доставили пленных в штаб батальона, позвали переводчика Доржу, допросили. Оказалось, что это японская диверсионная группа, которая вечером по-тихому проникла в город, чтобы разведать обстановку и взять, если получится, «языка». Они специально переоделись в черную одежду ниндзя — думали до смерти напугать наших солдат, внушить ужас, посеять панику. Но, на их беду, казаки не знали, кто это такие и чем они знамениты, и потому повели себя, как обычно, — ответили на нападение.

При допросе, выяснили, что возглавлял группу лейтенант Якамура Йоши — тот самый, кто несколько месяцев назад взял в плен Дмитрия Романова. Во время сражения у Халхин-гола Якамура со своими людьми совершил очень удачную вылазку — напал на машину Димы, когда тот ехал на аэродром (по приказу государя возвращался в Россию). Диверсанты заложили мину, взорвали «Балтиец», убили сопровождающих Романова казаков, а его самого оглушили и пленили. За это лейтенант Якамура получил личную благодарность от генерала Уэда, командующего Квантунской армией… И вот теперь его обезглавленное тело валялось на пыльной земле в лапшечной дядюшки Вана, в далеком маньчжурском городе Сулян. Увы, таковы были превратности военной судьбы!

Немного позже казаки вернулись в заведение и щедро заплатили хозяину — и за еду, и за водку, и за разбитую посуду. И попросили похоронить где-нибудь за городом тело убитого японского лейтенанта. Дядюшка Ван долго и низко кланялся русским гостям и горячо благодарил за то, что спасли его, жену и лапшечную от страшных ниндзя, уговаривал приходить в любое время дня и ночи, обещал очень хорошую скидку на любое блюдо. И пообещал, что обязательно переименует свое заведение — впредь оно будет не «У дядюшки Вана», а «У мертвого ниндзя».

Очень необычное название, но оно наверняка привлечет посетителей! А уж он им расскажет, что здесь произошло — в самых ярких красках и со всеми подробностями. В качестве же доказательства продемонстрирует тот самый короткий меч, который храбрый русский казак так ловко выбил из рук японца…

Когда Дмитрию доложили об этом происшествии и рассказали, кто возглавлял диверсионную группу, он усмехнулся: надо же, еще одна неожиданная встреча! Пусть и заочная (лично пообщаться, увы, не получилось). Правильно говорят: мир тесен! Он буквально только что принял к себе на службу майора Отари (по сути, перевербовал), и вот теперь — другой старый знакомый. Интересно, если бы удалось захватить лейтенантаЯкамура живым, согласился бы он служить ему (то есть России)?

Дима подумал, и решил, что, скорее всего, нет: это был подлинный самурай, убежденный фанатик, и он наверняка бы предпочел смерть предательству и позору. В отличие от циничного, расчетливого Отари, для которого все эти клятвы и присяги — лишь пустые слова. Перейти на сторону более сильного противника для майора было вполне логичным и даже необходимым решением, вполне допустимым в данных обстоятельствах.

У Отари восприятие долга было совеем иным, чем у Якамура: для него, как для всякого кадрового разведчика, жизнь представлялась прежде всего игрой Неизвестно, как она повернется в следующий момент… Сегодня ты потерял всё, но завтра ситуация может резко измениться. Но в любом случае продолжить ты сможешь только в том случае, если останешься жив. Это как в шахматах: если тебя «съели», скинули с доски, обратно ты уже не встанешь. Но любая «живая» пешка имеет шанс дойти до последней линии и стать ферзем…

Кроме случая с «ниндзя», больше никаких серьезных происшествий в городе не случилось, все оставшиеся дни прошли довольно спокойно. А затем батальон снова выстроился в боевой порядок и пошел по проселочной дороге к следующему городу, Нудзину. Впереди лежало еще много таких небольших населенных пунктов, и все их следовало захватить (желательно быстро, без боя и потерь), чтобы затем уже добраться до Синьцзина и Харбина. Эти два крупнейших маньчжурских города считались для батальона (и всей Первой механизированной бригады) главными целями в кампании: первый — это нынешний административный центр страны, а второй — следующий. Именно в Харбине Дмитрий решил устроить свою главную императорскую резиденцию после завершения войны. Значит, он станет и столицей всего государства.

Сакура цветет.

Словно в весенней дымке

деревья плывут.

(Сэругеро)

Проход в заграждениях решили делать ночью — так меньше риска. Саперы под командованием прапорщика Перова в полной темноте (Луны и звезд не было — небо закрывали тучи), тихо подобрались к «колючке», искусно спрятанной в сухой траве (чтобы противник при атаке не заметил и запутался), порезали ее на куски и оттащили в сторону. Одновременно сняли противопехотные и противотанковые мины, установленные у надолб, и подложили под камни сумки с толом — чтобы подорвать в нужный момент и открыть проход танкам.

Штурм двух ближайших тяжелых дотов (они держали под прицелом самое важное направление) назначили на раннее утро. Как только рассвело, «трехдюймовки» капитана Ковальчука дружно ударили по вражеским укреплениям. Но били не фугасами (их следовало беречь — слишком мало осталось), а зажигательными снарядами. От них загорелась сухая трава, вспыхнул высокий ковыль, серый густой дым повалил в сторону японцев (наши правильно рассчитали направление ветра). Под его прикрытием на штурм пошла (вернее, поползла) пехота: впереди — разведчики-пластуны, показывая путь, дальше — танкисты, казаки и все прочие, кого отобрали для атаки.

Грянули взрывы — это взлетели на воздух каменные надолбы, подорванные саперами, и наши воины вместе рванули вперед, стремясь как можно скорее добежать до ближайшего круглого «кургана». Из его узких амбразур, расположенных прямо у земли, тут ж застрекотали пулеметы, кинжальные очереди прижали бойцов к земле.

Вскоре стало ясно, что японцы ведут только пулеметный огонь, их пушки пока молчат — ждут танковой атаки. Это правильная тактика — чтобы не демаскировать себя раньше времени. Значит, надо как-то заставить их заговорить. И Дима приказал двум своим танковым экипажам двинуться вперед. Надо непременно узнать, где скрываются японские орудия, и подавить их…

«Добрыни» выскочили на поле, понеслись по направлению к тяжелому доту. Они развили хорошую скорость (благо, местность была ровная, а земля — твердая и сухая), но при этом активно маневрировали, резко меняли направления движения. «Где же вы, пушки? — напряженно смотрел в бинокль Романов. — Пора бы вам уже проявить себя…»

И они проявили, причем совершенно неожиданным образом: передняя часть лжекургана вдруг разошлась в стороны — оказалось, что это еще одна фальшивка: раскрашенный деревянный щит с кустиками и травой прикрывал настоящую бетонную стену, в которой были прорезаны две длинные артиллерийские амбразуры — для лучшего обзора и обстрела (пушки могли бить почти на сто восемьдесят градусов). В них немедленно показались стволы 37-мм противотанковых японских орудий, которые разом выплюнули снаряды, и две стальные болванки понеслись навстречу нашим танкам.

Первый «Добрыня» успел сманеврировать и уклониться от удара — снаряд лишь скользнул по броне и ушел в сторону, но второму не повезло: болванка угодила точно в моторный отсек, и оттуда очень скоро повалил черный, жирный дым. Двигатель-то у него карбюраторный (как и у всей российской легкой бронетехники), при попадании горит очень хорошо… Смертельно раненый «Добрыня» замер на месте, причем на самом виду у японцев, превратившись в отличную мишень. Его судьба была предрешена…

Капитал Ковальчук, видя такое положение, приказал всем своим орудийным расчетам перенести огонь на японские пушки — надо заставить их замолчать, чтобы наш экипаж смог покинуть машину. Фугасы ударили по укреплению, но существенного ущерба ему не нанесли — лишь выбили из толстой стены небольшие куски бетона и серую крошку.

«Да, так просто этот чертов дот не взять, — понял Романов. — Самураи не зря столько времени готовились к войне, построили эти каменные крепости на славу — денег и труда не пожалели». Экипаж подбитого танка успел выскочить из машины, но далеко не убежал, залег прямо возле гусениц — снова ударили японские пулеметы, причем застрочили с такой злостью, что головы от земли не оторвать… Чуть высунешься — сразу будешь убит. Второй «Добрыня», чтобы не подставляться под новые артиллерийские удары, резко развернулся и покинул поле боя.

Дима длинно и витиевато выругался: ну как нам подавить этот проклятый дот? Пехоте вперед нельзя — пулеметы выкашивают всё вокруг, а 37-мм противотанковые пушки не позволяют приблизиться нашим «Добрыням», чтобы закрыть амбразуры. Фугасами «трехдюймовок» эти стены, похоже, не пробить — слишком уж прочные. Нам бы нужно что-нибудь помощнее, посолиднее, типа шести- или восьмидюймовых гаубиц, но где их взять?

Дима вспомнил, как на занятиях в танковом училище (в той, прошлой его действительности), они подробно разбирали итоги недавно закончившейся Зимней кампании, в ходе которой командованию РККА приходилось решать точно такие же задачи. Мощные финские доты-миллионники (на сооружение каждого ушло более миллиона финских марок) тоже сначала никак не поддавались огню нашей полевой артиллерии. Правда, железобетонные стены там были гораздо мощнее, чем здесь, до четырех-пяти метров в толщину, а сверху еще были прикрыты сверхпрочными броневыми куполами…

И маскироваться финны тоже отлично умели: поверх куполов насыпали толстый слой земли и сажали деревья — ни за что не отличишь от обычного лесного холма! Особенно в густой лесной чаще… Пока не подойдешь ближе: тут по тебе ударят не только пулеметы, но и пушки, причем с нескольких сторон сразу. Обычно главный дот (сооружение в два-три яруса и сложной системой огневых точек) прикрывало несколько еще пулеметных дзотов и небольших пушенных дотов, защищенных специальными бронеколпаками — такие сразу не подавишь…

С самыми мощными финскими укреплениями долго не получалось сладить — их не брали даже авиационные бомбы, и только в январе 1940-го года, во время второго наступления, смоли найти на них должную управу — в виде советских 203,2-мм (восемь дюймов) гаубиц особой мощности Б-4, прозванных красноармейцами «карельским скульптором», ибо они легко превращали самый крепкий дот в груду живописных каменных развалин. Финны же за страшную разрушительную силу прозвали эти советские орудия «кувалдами Сталина».

В этом была своя доля правды: тяжелые 100-кг фугасные снаряды гаубиц били, как огромные, страшные кувалды, в одну точку, крошили даже самый прочный бетон и разбивали любую сталь. По идее, гаубицы Б-4 должны были использовать лишь навесной огонь, но наши артиллеристы выкатывали их на прямую наводку и за короткое время успешно уничтожали любой дот.

Не мене эффективно оказалось и применение новейшего танка «Клим Ворошилов-2» (или «КВ с большой башней»), только что поступившего в войска. Его 152-мм орудие тоже отлично справлялось с уничтожением финских оборонительных сооружений — быстро заставляло замолчать все пулеметы, а 37-мм противотанковые пушки ему были вообще не страшны — не брали его 70−75-мм броню.

Часто КВ-2 просто подъезжал к очередному доту, из орудия разбивал надолбы, расчищая себе путь, а затем вставал боком и закрывал финнам весь обзор. Уничтожить же этого броневого гиганта было невозможно — нечем, не было у финнов таких гранат… Тем временем советские саперы под защитой «Ворошилова-2» подтаскивали к «миллионнику» две-три тоны взрывчатки, крепили сверху на куполе и взрывали. И многотонная броневая плита обрушивалась вниз, давя и безжалостно сминая тех, кто еще находился внутри. Самые умные финны успевали убежать (их укрепления тоже были связаны между собой сложной системой подземных ходов), другие же, глупые и упертые, оказывались навсегда погребены под десятками тонн стали и бетона. Увы, таковы законы войны — отступать тоже надо уметь, и делать это следует вовремя…

«Вот бы мне сейчас сюда парочку таких гаубиц Б-4 или хотя бы взвод КВ-2, — мечтательно думал Дима, — и хороший запас фугасов для них, мигом бы разобрались с этими самурайскими укреплениями. Они же точно не прочнее финских, а те наши войска всё равно взяли и разрушили!» Но чего нет — того нет…

К счастью, на помощь танкистам пришли разведчики, залегшие у дота. Воспользовавшись тем, что все внимание защитников было приковано к «Добрыням», они незаметно, по-пластунски, подобрались к самой стене и через пушечные амбразуры ловко закинули внутрь гранаты. Грянули взрывы, раздались истошные вопли раненых японцев, в наши воины, подскочив к бойницам, открыли частую стрельбу по расчетам. Били и из автоматических карабинов Мосина, и из револьверов, патронов не жалели — буквально изрешетили всех, кто находился у орудий или прятался в глубине. А в довершение всего закинули внутрь еще пару-тройку горящих дымовых шашек.

Скоро из всех щелей бетонной крепости повалил плотный серый дым, и остатки гарнизона, чтобы не задохнуться, были вынуждены покинуть его. Дима, внимательно наблюдавший в бинокль за развитием событий, посла вперед еще два танка — теперь можно, вражеские пушки молчат. «Добрыни» без труда добрались до японского укрепления и закрыли собой пулеметные бойницы: если самураи даже захотят (вдруг остались еще какие-то фанатики?), причинить вред они уже не смогут — стальную броню танков 7,7-мм пулям ни за что не пробить.

Казаки тем временем пыталась открыть стальную дверь, закрывавшую вход в бетонное сооружение. Но никак получалось: не подцепишь ее и не выбьешь… А гранаты тратить бесполезно, да и просто жалко — пригодятся для следующего дота. Тогда снова позвали танкистов; один «Добрыня» обошел «курган», максимально опустил орудие и смог попасть в дверь: два бронебойных снаряда проделал в ней изрядную дыру, ну, а дальше все, как говорится, оказалось уже делом техники — через пробитое отверстие достали до засова и открыли его.

Ворвались внутрь — и тут же выскочили обратно: дым еще был слишком плотным, густым, не вздохнуть, к тому же ничего не видно. Но вскоре он, к счастью, расселся, и наши воины, наконец, смогли занять вражеский дот. Обнаружили две японские противотанковые пушки и несколько пулеметов, ящики с патронами и снарядами, а также тела трех убитых солдат.

Остальные смогли убежать по длинному узкому подземному ходу, который, судя по всему, вел к соседнему «кургану». Оставили у лаза трех бойцов — на случай появления противника, занялись трофеями. И пулеметы, и пушки нам скоро пригодятся — свои боеприпасы уже стали подходить к концу (подвоз опять сильно задерживался).

Вскоре в захваченный дот прибыл Дмитрий Романов — осмотреть, понять, что и как тут устроено. Оценил по укрепление достоинству: все было сделано с умом, основательно, качественно, и гарнизон, в принципе, мог держаться долгое время. Но вот только мы позволить им этого не можем — у нас еще много других задач, и их тоже надо решать. Пока Дима с помощью переводчика Доржу разбирался с захваченными бумагами (вдруг обнаружится что-то важное и ценное?), в подземном ходе раздалась стрельба — это японцы сделали вылазку, пытаясь отбить свой дот. Хорошо, что мы подстраховались, оставили казаков в засаде…

Наших было всего трое (это против, как минимум, двух десятков японцев), но и их оказалось вполне достаточно: тесный проход не давал противнику использовать свое численное преимущество. Произошла короткая рукопашная схватка, в которой наши, как и следовало ожидать, одержали полную победу: убили не мене пяти сынов Ямато, а остальные поспешили убраться восвояси. Драться один на один со страшными «косакку» в узком подземном лазе они точно не хотели, а потому отступили. Затем прогремел взрыв — это сами японцы взорвали подземный ход, завалили его землей, чтобы не дать нашим захватить следующий дот.

Дима мысленно обругал себя: надо было не трофеи считать, а немедленно атаковать через лаз соседнее укрепление — пока японцы еще не опомнились, не пришли в себя. Может быть, удалось бы под шумок (или, выражаясь художественно, на плечах отступающих) проникнуть и в соседний «курган»… Но что теперь говорить — время уже упущено, ход завален… Ладно, будем учиться на своих ошибках. Совета спрашивать не у кого — мы тут одни, остальные танковые батальоны Первой механизированной бригады наступают по другим направлениям.

Ладно, начало штурма было положено, теперь следовало подумать, как развивать наступление дальше. Разработанная Романовым методика взятия оказалась на слишком эффективной — потеряли один танк и более десяти человек убитыми и ранеными. Достигнутый успех целиком и полностью был заслугой разведчиков и казаков: благодаря им, их находчивости и отваге, удалось довольно быстро занять первое укреплении. Но ведь самураи тоже не дураки, видят, как мы действуем, значит, вполне могут предпринять свои контрмеры. Самая непростительная ошибка для любого полководца — считать противника глупее себя, за это можно очень дорого заплатить — своей и чужой кровью.

Пообедали прямо тут же, в захваченном доте (у японцев нашлась сушеная рыба и какие-то пресные, очень твердые галеты) и решили, что, пока удача на нашей стороне, нужно бы атаковать следующий дот. Но не в лоб (это очень опасно, опять потеряем технику и людей) и не через подземный ход (он, увы, завален), а как-то по-другому. Любую крепость, как известно, можно взять, если проявить хитрость и смекалку…

Снова выслали вперед разведчиков, те осмотрели соседний «курган» и установили, что к нему, по идее, можно подобраться с тыла — там он менее защищен (в наличии только пулеметы). Отлично, значит, ударим в этом месте, решил Романов. Артиллеристы капитана Ковальчука в очередной раз подожгли сухую траву, и под прикрытием серого дыма саперы сняли мины у дота, отрыв к нему подступ.

На поле опять вышли «Добрыни» — обогнули вражеское укрепление, подобрались с тыла, стрельбой из орудий подавили пулеметы, позволили работать нашей штурмовой группе. Она действовали уже уверенно: бойцы незаметно подкрались к амбразурам и закинула внутрь гранаты, за ними — горящие дымовые шашки.

Как только из бойниц повалили плотные, серые клубы, «Добрыни» открыли стрельбу по стальной двери. Несколько прямых попаданий, и она сама слетала с петель. Ну, а дальше — опять короткий бросок, врываемся внутрь, добиваем тех, кто еще остался в живых, и занимаем укрепление. Всё, дело сделано. Как и в прошлый раз, японцы не стали ждать окончания атаки, организованно отошли к следующему «кургану» — благо, дотов у них было еще много. И сразу взорвали за собой подземный ход — учли предыдущий опыт.

Дима засек время: на взятие первого укрепления ушло около трех часов, на второе — уже вдвое меньше. С учетом отдыха и обеда, за день им удалось захватить вполне неплохой плацдарм, откуда можно развивать наступление в глубь обороны противника. Если дело пойдет так и дальше, то за неделю у им, скорее всего, удастся выполнить поставленную задачу — овладеть всем укрепрайоном.

Если японцы, конечно, не предпримут чего-нибудь такое… А они вполне могут — тоже большие мастера на всякие военные хитрости. Он лично в этом убедился во время боев у Халхин-гола… Ладно, как говорится, поживем — увидим.

Солнце уже стало клониться к закату, и Романов отдал приказ закрепиться на новых рубежах — в двух занятых дотах. Оставили свои гарнизоны, а всю бронетехнику отвели на старые позиции — подальше от противника. Что-то подсказывало Романову, что этой ночью самураи обязательно что-нибудь такое предпримут — ну не могут они просто так взять и смириться с тем, что русские захватили два их укрепления, пробив тем самым солидную брешь в оборонительной линии. Гордость и честь не позволят. А они для настоящего самурая, как известно, дороже жизни.

И точно: едва стемнело, подданные микадо полезли в атаку. Накатывались с разных сторон на свои же доты, пытались ворваться внутрь, отбить то, что потеряли днем. Расчет у них был предельно простой: русских внутри не так уж и много, а у нас — серьезное численное преимущество, возьмем, что называется, числом (раз умением не получается). Действительно, солдат у японских командиров еще вполне хватало — укрепрайон защищали не менее трех с половиной тысяч человек: пехотный полк, два артиллерийских дивизиона противотанковых орудий, несколько отдельных пулеметных рот, плюс разные вспомогательные подразделения… Все солдаты были прекрасно вооружены и отлично обучены.

Японские офицеры своих подчиненных не жалели — безжалостно гнали вперед, несмотря на плотный огонь, который вели наши защитники из дотов. Хорошо, что мы захватили несколько ручных пулеметов и солидный запас патронов, они теперь очень пригодились. Тип 96 — неплохая машинка, достаточно современная и скорострельная, работает практически без сбоев и очень удобная в бою: коробчатый магазин с тридцатью 7,7 мм патронами крепится сверху, что позволяет легко переносить ее с одного места на другое (нужен всего один человек). Вот их в основном и использовали для отражения атаки. Благо, патронов к ним — до фига и больше, целые штабеля картонных коробок…

Впрочем, трофейные 37-мм пушки тоже не стояли без дела — их перетащили на другую сторону укрепления и немедленно пустили в работу. Большого опыта работы и особых навыков в обращении с ними не требовалось (конструкция предельно простая), возиться с прицелом тоже не было никакой необходимости — били прямой наводкой. Сыны Ямато накатывались такими густыми цепями, что почти без разницы, куда стрелять: обязательно в кого-нибудь — да попадешь. В общем, наши воины палили из всего, что имелось в наличии, боеприпасов не экономили.

Как только началась эта заварушка, Дима отправил на помощь защитникам подсиненных есаула Макара Коленчука. Казаки являлись главным его людским резервом, но он, скрепя сердце, все-таки его использовал: нельзя отдавать японцам доты! Если они, не дай бог, их снова займут, то отбить назад будет не в пример труднее, чем в прошлый раз: японцы уже ученые, знают, как мы действуем, значит, проявят больше бдительности и не дадут нашим пластунам провернуть трюк с дымом и гранатами. А это — опять лишнее потери, как техники, так и людей.

Макар Коленчук первым побежал к темневшимся в степи «курганам», за ним — его ребята. Успели вовремя — японцы уже почти ворвались в ближайший дот, пришлось отбрасывать их назад встречным штыковым ударом. Танкисты тоже рвались принять участие в сражении, хотели помочь своим, но Дима запретил им выводить «Добрыни» на поле боя: подозревал (и не без основания), что эта ночная самурайская вылазка — очередная военная хитрость. Японцы, судя по всему, ждут от нас именно этого — чтобы мы выкатили вперед танки и бронемашины, но в высокой траве за «курганами» наверняка уже прячутся смертники, готовые броситься под колеса или гусеницы машин с сумками, набитыми взрывчаткой.

Знаем мы эти ваши приёмы, проходили уже у Халхин-гола! Камикадзе зарываются в землю, прячутся в узких щелях, отлично маскируются, и издалека заметить их практически невозможно — даже днем. Что тогда говорить о темном времени суток? Солдаты-смертники неподвижно лежат в засаде и ждут, когда к ним приблизятся российские танки или броневики, а потом выскакивают им навстречу. Прямо как черти из ада… В руках — сумки со взрывчаткой и гранаты с уже сорванной чекой. Ну, а дальше всё происходит очень быстро: бросок под машину, пара секунд — и взрыв. Самого смертника, как правило, разносит на куски, но при этом и танк оказывается подбитым… Кроме того, почти наверняка гибнет и весь его экипаж. В лучшем случае, если очень повезет, танкисты отделываются тяжелыми ранениями или же серьезными контузиями.

Именно такая история произошла с Димой (вернее, с Митей Романовым) под Халхин-голом, когда он повел свой танк в первую серьезную атаку. Нарвался на смертника, и на этом всё его геройство кончилось… В результате — «Добрыня» полностью уничтожен, два члена его экипажа — убиты, а у него самого — тяжелая контузия. Слава богу, что рядом тогда оказался штабс-ротмистр Семен Замойский на своем «Муромце», вытащил его из горящего танка, доставил к своим, отвез в госпиталь. А то остался бы наш дорогой государь-император Михаил Михайлович без младшего сына…

Дима помотал головой: все-таки Митя Романов был излишне самоуверен, лез, что называется, в самое пекло, за что чуть было и не поплатился своею жизнью. Повторять его ошибки Дима не хотел — своих хватит. Но, тем не менее, с японцами надо было что-то делать — они все лезли и лезли без остановки…. Да, казаки сражались героически, стояли, что называется, насмерть, но иногда количество могло перевесить качество.

Проще говоря, сыны Ямато элементарно могли завалить нас трупами. Их офицеры, в отличие от российских командиров, своих подчиненных не жалели — низшие чины для них всегда были лишь «мясом». Со смертниками-камикадзе всё понятно — они сами выбирают свою судьбу, ну, а всех прочих японских солдат офицеры просто гнали на убой… Дима, скрепя сердце, все-таки принял трудное решение — отдал приказ «Ратникам» (и пулеметным, и пушечным) прорываться к дотам.

Четыре машины — это, конечно же, не слишком много, но и их огонь поможет сдержать натиск неприятеля. При этом Романов еще раз строго предупредил командиров броневых машин: когда окажетесь за дотами, простреливайте перед собой каждый клочок земли. За любой кочкой может скрываться смертник, из любой ямки может выскочить солдат с безумными глазами и взрывчаткой в руках. Если что — бейте, не задумываясь, не подпускайте никого близко. Если же все-таки ваш «Ратник» взорвут — немедленно покидайте его и бегите назад, к нашим позициям.

И еще одно: никогда не верьте японцам! Даже в том случае, если они поднимают руки. Не раз уже было, когда солдат, якобы желающий сдаться, походил к нашим бойцам и врывал себя — взрывчатка была закреплена под мундиром на теле, а в руке смертник прятал гранату. Это, по сути, те же самые камикадзе, только у них другая задача — уничтожать не бронетехнику, а наших людей, особенно офицеров. В общем, как говорится, лучше перебдеть: хороший японец — это мертвый японец, уж он точно никакого вреда нам не причинит.

Появление на поле боя четырех российских бронированных машин, вопреки ожиданиям, не сильно напугало подданных микадо — казалось, они только этого и ждали: немедленно стали отходить. «Ратники» с двух сторон обогнули доты и начали преследовать отступающих, все дальше и дальше уходя в темноту.

— Что же они делают? — в отчаянье закричал Дима (он наблюдал в бинокль за происходящим на поле боя). — Я же им ясно сказал — не зарываться, соблюдать осторожность, а они сами идут самураям в руки!

Романов зло выругался и бросился к своему «Добрыне», приказав на ходу мехводу Ломаеву — заводи мотор! Надо успеть перехватить броневики, пока те еще ушли слишком далеко и не угодили в ловушку. Это же старая, давно известная военная хитрость: сначала напасть на противника, выманить на себя его кавалерию (в данном случае — «Ратники»), затем сделать вид, что отступаешь, и завлечь конников (бронемашины) в подготовленную засаду. Наверняка у японцев за дотами стоят хорошо замаскированные противотанковые пушки и ждут, когда наши броневики подойдут поближе. Тогда и расстреляют их с очень близкого расстояния…

Но командиры «Ратников», увлекшись атакой, увы, попались на эту не слишком замысловатую уловку. И теперь их следовало срочно спасать. Как говорил капитан Лазарев, преподававший в Димином танковом училище механику и матчасть (в прошлой, разумеется, его жизни), «на всякую хитрую гайку всегда найдется свой болт». Вот и надо исходить из этого принципа.

Вслед за Димой бросились к своим машинам и другие экипажи, разом взревели танковые двигатели. Все уже поняли, что задумал Романов — ответить ударом на удар, неожиданно атаковать японцев, сорвать их коварный план. Но следовало спешить: «Ратники» уже почти скрылись в темноте, еще немного — и найти их будет практически невозможно. И как тогда их выручать? Открывать стрельбу вслепую нельзя, можно подбить свои же машины, а их у нас и так мало осталось.

Дима приказал шести «Добрыням» атаковать японцев с левого фланга, а сам во главе группы из пяти машин пошел с правого. Четыре последних танка он оставил в резерве — на всякий случай. Романов все время торопил мехвода Петра Ломаева: жми на полную, давай как можно быстрее! Может быть, мы еще успеем предотвратить катастрофу… А башнеру Ивану Рыкову приказал готовить осколочные снаряды — надо поразить живую силу японцев, не дать им захватить бронемашины.

Шли практически вслепую — темно, ничего не видно, ориентировались лишь по звукам боя и огню, который наши защитники дотов вели по наступающим сынам Ямато. Те, в свою очередь, тоже стреляли, но не так интенсивно, скорее огрызались, постепенно откатываясь в глубину укрепрайона. И заманивали наши броневики в засаду…

Дима напряженно смотрел через танковый перископ, искал «Ратники». Нашел, но слишком поздно: впереди грянули орудийные выстрелы — самураи, как он и думал, поставили за дотами противотанковые орудия, которые дождались момента и открыли прицельный огонь, били практически в упор. Почти сразу на поле вспыхнул яркий костер — это загорелся один из наших «Ратников». Стальной корпус машины был рассчитан на защиту от пуль и мелких осколков, но не от 37-мм снарядов, один из которых, судя по всему, угодил прямо в моторный отсек. Бензиновый двигатель мгновенно вспыхнул, пламя начало быстро пожирать бронемобиль.

В темноте не было видно, сумел ли спастись экипаж, выпрыгнули ли наши бойцы из пылающей машины, но Дима очень наделся, что это так и случилось — не хотелось думать о худшем. Затем прогремело еще несколько орудийных выстрелов, и рядом с первым костром заполыхал второй — японцы подбили и второй наш броневик.

— Влево! — приказал Романов мехводу, а сам припал к пушенному прицелу.

Спасать «Ратники» было уже поздно, но следовало за них отомстить. И за экипажи, если те все-таки погибли в огне… Дима нажал на спуск, орудие коротко рявкнуло, снаряд полетел в сторону неприятельских пушек — ему удалось засечь, где они спрятались. Да, их замаскировали очень хорошо, ни за что бы не увидел, но в темноте их выдали короткие огненные всполохи от залпов. Вот, ориентируясь, по ним Дима и бил, посылал в ту сторону один снаряд за другим — башнер Рыков только и успевал, что подавать боеприпасы. Дмитрий стреляя почти наугад: некогда останавливаться и тщательно целиться, гораздо важнее просто подавить японские орудия и спасти две оставшиеся машины (которые, судя по всему, как-то сумели сманеврировать, вывернуться и избежали почти верной смерти). Если даже не удастся точно поразить японские пушки (они же низенькие, приземистые, хорошо укрыты в небольших ямах), это не столь важно — взрывы отвлекут расчеты, заставят их упасть на землю, спрятаться за холмиками и кочками, чтобы спастись от разлетающихся осколков, и это позволит выиграть время. И значительно сократить расстояние до артиллерийских позиций.

Мехвод Ломаев хорошо знал свое дело — кидал танк то влево, то вправо, избегая попаданий, и с каждым мигом приближался к цели. Двигатель «Ратника» ревел, что есть мочи, машина, как неумолимая богиня мести, неслась на японцев. Те, разумеется, ее заметили и постарались перенести на танк Романова весь огонь, но не успели: «Добрыня» ворвался на батарею. И в дело пошли уже гусеницы — танк закрутился, как бешеный, уничтожая стальными траками людей и орудия: вдавливая их в сухую, твердую землю, уничтожая, превращая в пыль.

Огонь вели только пулеметный — орудие уже бесполезно. Насколько раз наезжали на японские пушки, и тогда раздавался резкий, противный скрежет металла — танк превращал очередное орудие в груду смятого, искореженного, бесполезного железа. Дважды (и это как минимум!) под «Добрыню» кидались смертники с гранатами, но, к счастью, Петр Ломаев вовремя успевал их заметить и направить машину прямо на камикадзе — сбивал их с ног корпусом танка, а потом безжалостно давил гусеницами. Раздавались тонкие, пронзительные вскрики (боль и ужас человека, которого заживо перемалывают в мясной фарш), но они почти тут же смолкали — смерть наступала очень быстро.

Вслед за Димой на артиллерийскую позицию ворвались и другие наши машины, начали тоже давить и утюжить неприятельские расчеты, те а конце концов не выдержали и побежали. Никому не хотелось такой ужасной смерти… Да и вообще погибать не хотелось.

— Добивай их! — приказал экипажу (и самому себе) Романов.

Снова застроил пулемет, забило танковое орудие (теперь можно — посылая снаряды вдогонку отступающим), грозно заскрежетали стальные гусеницы. Поданные микадо со всех ног удирали к ближайшим дотам — успеть бы добежать, спрятаться от страшных русских танков… Слева от Романова тоже велась густая стрельбы — это вторая группа «Добрынь» продолжала бой, тоже уничтожая противника.

Димин танк на скорости подскочил к следующему неприятельскому укрепления, из него навстречу ударили пулеметы (не страшно), а затем забили противотанковые пушки (это было уже серьезно). И Романов приказал Ломаеву — давай разворачивайся и уходи, не хватало нам еще получить стальную болванку в бок и остаться тут на виду у японцев.

Благо, из-за темноты неприятельские артиллеристы не могли стрелять точно (к тому же «Добрыня» постоянно маневрировал), снаряды уходили мимо. Однако искушать судьбу Дима не хотел — у всякого везения есть свой предел. Мы хорошо побили японцев, раздавили их батареи — и это уже успех, а теперь пора отходить, возвращаться на свои позиции. Завтра утром решим, как действовать дальше: плацдарм (два неприятельских дота) мы успешно удержали, значит, у нас есть шанс развить наступление в глубину укрепрайона. Пусть пока получается не так быстро, как хотелось бы, но что делать: в данном случае гораздо важнее сохранить людей и технику. Этой ночью мы потеряли как минимум два «Ратника» и немало людей. Да еще один танк сгорел утром…

А с подкреплением дело пока обстоит совсем неважно — вряд ли скоро что-то получим. И не потому, что ничего нет (Дима точно знал, что у Забайкальского фронта имеются необходимые резервы — есть и люди, и артиллерия, и боевые машины), но они находятся где-то далеко позади, в глубоком тылу. Первый механизированный корпус и, в частности, его танковый батальон, вырвался вперед, и догнать его теперь будет непросто. Останавливаться же и жать Романов не хотел — у него были сво\и планы, которые он хотел непременно осуществить.

Японская армия всегда держалась на строгой дисциплине и безусловном подчинении младшего старшему (как и всё общество Страны восходящего солнца — многовековая традиция!), это была, бесспорно, хорошая основа. Но она имела и свою обратную сторону: подданные микадо, как правило, не обладали самостоятельностью в принятии решений, ждали приказа сверху. Дима не раз и на два убеждался в этом — и в ходе боев у Халхин-гола, и во время нынешней кампании.

Вот этим он и решил воспользоваться: если захватить командующего Квантунской армией генерала Уэда, то можно заставить его отдать приказ о капитуляции. И тогда все военные действия быстро кончатся (распоряжение сверху!), что значительно приблизит нашу победу и сохранит немало человеческих жизней.

Если же генерал Уэда не захочет отдавать такой приказ — не беда, мы его просто ликвидируем, и тогда руководство армией перейдет к начальнику штаба генералу Сикосабуро Хата, а после него (при той же ситуации) — к его заместителю генерал-майору Мацумура. Ну, и так далее… В конце концов, нужное нам распоряжение мы все-таки получим — не все японцы такие твердолобые, как эти старые, упертые самураи, есть среди них и вполне здравомыслящие люди (вроде того же майора Отари), которые в критический момент вполне трезво оценивают сложные ситуации и принимают правильные решения.

Но для выполнения этого плана требовалось как можно скорее достичь Синьцзина, где находился штаб Квантунской армии. Однако на пути батальона лежал чертов Карганский укрепрайон. Выходит, нужно сначала взять его, и только потом уже идти на столицу Маньчжоу-го. Другого пути, похоже, нет…

Утром подвели итоги ночного боя, подсчитали потери: два «Ратника» сгорели полностью, еще один получил серьезные повреждения, в строю осталась лишь один пушечный броневик. Среди личного состава: у танкистов выбыло семь человек (экипажи подбитых «Ратников»), и еще около десяти бойцов были убиты и ранены. Что ж, потери очень неприятные, но не критические, можно сражаться дальше.

Противник потерял, по нашим предварительным прикидкам, гораздо больше — как минимум шесть противотанковых орудий и не менее полусотни солдат и офицеров. Но у японцев имелись резервы, они могли перекинуть подкрепление из соседних районов и гарнизонов, а у Романова такой возможности просто не было.

После утреннего совещания решили действовать по-другому: не выковыривать японцев из каждого дота по отдельности, как планировалось ранее, не выкуривать их дымом, как тараканов, а просто проскочить весь укрепрайон на скорости, оставив его далеко позади себя. Ну и что, что у самураев осталось там еще много солдат и оружия? Пусть сидят в своих дотах и ждут подхода наших основных сил. За батальоном идут Первая механизированная бригада, две пехотные дивизии и еще артиллерийский полк, вот они и разберутся с этими макаками.

Плацдарм мы для наступления создали, пример, как брать доты, показали, значит, нашим боевым соратникам останется только продолжать начатое — брать укрепления одно за другим (по нашей, уже проверенной и опробованной методике), постепенно вытесняя сынов Ямато с территории укрепрайона. Если японцы отойдут сами — очень хорошо, будет меньше потерь, если же нет… Как говорил товарищ Сталин, если враг не сдается, его уничтожают (Дима вспомнил эту известную фразу вождя из своей прежней жизни). Очень верный и правильный подход!

Однако весь вопрос заключался в том, как пройти через Карганский укрепрайон с минимальными потерями. Все японские доты строились с большим умом, прикрывали и поддерживали друг друга, так просто их не проскочишь… Но Романов был уверен, что такая возможность все-таки найдется (принцип «гайка-болт»). Нужно только хорошенько ее поискать. И еще — крепко подумать.