Река, которая мгновение назад была живой водой, разом превратилась в камень, сжавший тело со всех сторон с чудовищной силой, будто меня залили в глину и саданули сверху кувалдой. Грудную клетку сдавило, рёбра хрустнули, и последний воздух вылетел изо рта серебряными пузырями, которые тут же унеслись вверх. А я остался в ледяной черноте, где не было ни верха, ни низа.

Меня крутило как бревно в водовороте. Голову будто засунули в медный колокол и ударили снаружи кувалдой — мозг просто отключился от тела. Я пытался загребать руками, ударить ногами, но конечности не слушались. Мышцы бестолково и слабо дёргались вразнобой. Контузия от подводного взрыва превратила меня в кусок парализованного мяса. Левая рука вообще не отзывалась, висела плетью, и я не мог понять, есть она ещё или её оторвало взрывом.

В голове была пустота. Словно чёрная дыра, из которой выдернули все звуки разом, и в этой дыре осталось только сердце, гулко стучащее где-то на дне колодца.

Перед глазами плыли рыжие пятна, наползая друг на друга и растекаясь. Где-то высоко надо мной вода светилась багровым светом, каким светится небо в страшных снах. Это горел порт. Зарево пробивалось сквозь толщу реки и окрашивало черноту в цвет старой крови. Я смотрел на этот свет снизу, из глубины, а он уходил всё дальше, потому что тело тонуло, сажень за саженью. Холод уже не кусал, а ласково и равнодушно обнимал. Так обнимает река тех, кого забирает навсегда.

Лёгкие выли. Грудь дёргалась, пытаясь заставить рот открыться, и я стиснул зубы, запирая глотку, потому что один глоток этой чёрной воды — и река зальётся внутрь, а потом прикончит вернее любого ножа.

Последние серебряные пузыри сорвались с губ и ушли наверх, к огню, к жизни. Я смотрел им вслед из темноты, которая сгущалась всё плотнее. В пустой голове осталась одна мысль.

Всё. Доплавался, Кормчий.

Я уже почти перестал бороться, да и не было сил. Уже можно просто закрыть глаза и отпустить себя, уйти на дно, лечь в ил и стать частью реки. Река не обидит. Река — своя.

Наконец, я почувствовал, как спина коснулась дна.

Мягкий, холодный ил принял меня, как в колыбель. В ушах больше не звенело. Наступила абсолютная тишина настоящего подводного склепа. Здесь, на самом дне, не было ни князей, ни войн. Только вечный мрак и кости тех, кто не смог выплыть до меня.

И вдруг сквозь закрытые веки я увидел… тени.

Вокруг меня в толщу воды медленно опускались разорванные и обожжённые тела — княжьи стражники. Река принимала и забирала их жадно, как чужаков.

А потом в этой круговерти чужих смертей я увидел ещё одну тень.

Маленькую, тщедушную фигурку, но почему-то такую знакомую. Это был Степка. Брат Беса.

Он просто парил рядом, в чёрной воде, глядя на меня и вдруг… поднял руку. Махнул мне то ли прощаясь, то ли благодаря за то, что сегодня на дно отправились те, кто его туда кинул.

Махнул и растворился в чёрном мраке, покидая этот грешный мир.

И тогда, сквозь толщу ледяной воды, я почувствовал Его.

Присутствие чего-то настолько огромного, древнего и стылого, что моё угасающее сознание показалось лишь крохотной искрой перед лицом этой тёмной бесконечности. У бездны не было ни имени, ни лица, и от неё не веяло угрозой. Этот пробирающий до самых костей холод казался мне до жути знакомым и правильным.

И вдруг я понял, что моё время лежать в этом иле ещё не пришло. Река просто не имеет права сожрать того, кто сам собирает для неё кровавую жатву. Пока ещё моя работа здесь не закончена.

Темнота вокруг всколыхнулась. Мягкая, засасывающая трясина под лопатками разом сжалась, превратившись в монолитный камень.

А в следующее мгновение невидимая сила с чудовищной мощью ударила меня в спину.

Это был мощный толчок, идущий откуда-то из самой глубины, из-под дна. Будто река выгнула хребет и выпихнула меня. Меня подбросило вверх на целую сажень. Лопатки обожгло таким холодом, какого я не чувствовал ни разу в жизни. От этого холода заныли кости и волосы встали дыбом.

Течение не могло идти снизу вверх. Я точно это знаю. Нет на свете такого течения, которое бьёт из-под дна вертикально, как кулак великана. Но оно ударило — и я полетел к поверхности, к багровому свечению, которое мгновение назад уходило от меня навсегда.

От этого толчка оцепенение спало. Голова вдруг прояснилась, контроль над телом вернулся мгновенной вспышкой. Руки сами рванули воду, ноги забили, и я грёб к свету из последних сил. Левая рука отошла от контузии и заработала в такт правой. Свет приближался, рос, наливался рыжим, и тут Дар вспыхнул в голове так ярко, как никогда раньше.

Река раскрылась передо мной. Я почувствовал разом каждую сваю, торчащую из дна, каждое бревно, уходящее в ил. Тонущие туши ушкуев, и горящие обломки на поверхности, а дальше в темноте — знакомый киль, скользящий по воде в тридцати шагах.

«Плясун» шел мимо.

Я рванулся и пробил головой поверхность, разорвав воду, как рыба, выброшенная со дна. Горячий воздух, забитый дымом и гарью, ударил в лицо и я вдохнул его так, что захрипел и закашлялся. От этого вздоха едва не ушёл обратно, но удержался, заработал руками и вдохнул ещё раз, давясь дымом и собственным кашлем.

Живой. Дышу.

Вокруг меня горел мир.

Гавань превратилась в сплошное огненное озеро. Остовы ушкуев торчали из воды обугленными рёбрами, пламя доедало их настилы, и столбы чёрного дыма уходили в небо, закрывая звёзды. Обломки досок, ошмётки канатов и куски обшивки плавали повсюду, некоторые ещё горели, и от них по воде расползались рыжие пятна. Жар стоял такой, что кожу на лице стягивало даже сквозь слой угля и жира.

Я крутил головой, хватая ртом воздух и пытаясь проморгаться сквозь дым.

«Плясун» шёл прочь от меня. Я видел его тёмный силуэт на фоне зарева. Вёсла мерно поднимались и опускались. С каждым гребком лодка уходила всё дальше.

Они уходили, потому что решили, что я на дне, и правильно решили — я и был на дне, ещё полминуты назад я тонул, и если бы не тот толчок в спину, утонул бы точно.

Я набрал в грудь столько воздуха, сколько влезло, и заорал.

Вместо крика из горла вырвался сиплый хрип, который сорвался на кашель и утонул в треске пожара. Вода залилась в рот, я захлебнулся, отплевался, набрал воздуха снова и заорал ещё раз, вкладывая в глотку всё, что осталось.

— Эй!!! Потеряли, что ли⁈

Слишком слабо. «Плясун» не замедлился.

Я выплюнул воду, вздохнул так, что заныли рёбра, и проорал в третий раз.

— ЧЁ, ПОТЕРЯЛИ МЕНЯ⁈ ДОСТАВАЙТЕ ДАВАЙТЕ, ХОЛОДНО, МАТЬ ВАШУ!!!

Вёсла замерли. «Плясун» скользил по инерции, замедляясь. На корме поднялась огромная фигура Бурилома.

А потом на носу вскочил Волк, и его дикий, радостный рёв, как у зверя, который нашёл потерянного щенка из своей стаи, перекрыл все звуки.

«Плясун» развернулся так резко, что зарылся бортом в воду. Вёсла ударили, взбивая пену, и лодка понеслась обратно, прямо на меня. Волк перегнулся через нос, вытянув обе руки, и орал что-то, чего я не мог разобрать за рёвом пламени и звоном в собственных ушах.

Потом «Плясун» навис надо мной. Лапа Волка сграбастала меня за шею и плечо с такой силой, что едва не свернула позвонки. Меня рванули из воды и швырнули через борт на мокрые доски, как куль.

Я упал на спину и уставился в небо, которого не было — только дым и зарево. Грудь ходила ходуном, из горла вырывался хрип, и всё тело тряслось так, будто внутри работала молотилка.

Надо мной торчали чёрные от угля лица с безумными глазами. Гнус, Рыжий и Бес скалились и орали, все одновременно, а я не мог разобрать ни слова, только видел, как шевелятся их рты и блестят зубы.

Но как только я оказался на досках, адреналин, державший меня в воде отпустил. Тело вспомнило, что его только что едва не раздавило. Меня скрутило пополам. Я перевернулся на живот, свесился за борт, и из меня потоком хлынула речная вода вперемешку с желудочным соком. Меня выворачивало наизнанку, грудную клетку дёргало судорогой. Кто-то — кажется, Волк — молча хлопнул меня между лопаток ладонью, помогая продышаться.

— Давай, Малёк, — хрипел он над ухом. — Воду в себе держать нельзя, гниль пойдёт. Выплёвывай реку.

Я отвалился от борта, прижавшись щекой к мокрым доскам. Рядом тяжело дышал Гнус. Только сейчас, в багровых отсветах, я разглядел, что левое плечо у парня залито кровью.

— Сильно зацепило? — просипел я, глядя на его рану.

— Жить буду, — Гнус криво ухмыльнулся. — Стрела мясо вспахала, но кость вроде не задела. Болит, сука, так, что аж в зубы отдаёт.

Рыжий, всё ещё белый как полотно, молча оторвал от подола своей рубахи длинный кусок ткани и туго перетянул плечо Гнуса. Тот зашипел сквозь зубы, но дёргаться не стал.

А потом надо мной склонился Бурилом. Атаман рассмотрел меня с головы до ног и его лицо медленно растянулось в улыбке. Бурилом улыбался, широко и страшно, показывая зубы, как волк, который не умеет улыбаться, но очень старается.

— Живой, — сказал он, и это было не вопросом.

— Живой, — прохрипел я, садясь на доски. — Обе руки на месте, ноги целы. Контузило просто знатно под водой.

— Волк хотел тебя искать, — Бурилом качнул головой. — Я уже отходить скомандовал. Так что спасибо ему скажи, а не мне.

Волк стоял рядом и смотрел на меня так, будто хотел то ли обнять, то ли придушить.

— Ладно, хорош валяться, — прорычал он наконец. — Потом обниматься будем. Сваливать надо, пока нас тут стрелами не нашпиговали.

Я упёрся рукой в мокрые доски и поднялся. Голова поехала, мир качнулся, но я стиснул зубы и переждал.

— Парус поднимайте, — выдавил я.

Бурилом глянул на меня.

— Тебе бы лежать.

— Поднимайте. Ветер попутный. На вёслах мы до утра чапать будем, а на парусе через полчаса будем за излучиной, и хрен нас кто догонит.

Атаман задрал голову, оценивая ветер. Ивовые ветки на берегу клонились вниз по течению — ветер дул ровно в спину, от Городца, будто сам пожар гнал нас прочь.

— Волк, парус! — рявкнул Бурилом.

Волк и Бес вдвоём рванули фал. Мокрое полотно поползло вверх по мачте, расправилось, хлопнуло раз, другой — и поймало ветер. Парус выгнулся тугим пузом и «Плясун» дёрнулся, как лошадь, которой дали шпору. Вода зашипела под днищем, и лодка пошла, набирая ход с каждым ударом сердца.

Я подполз к потеси и навалился на неё. Дерево руля было мокрым и холодным, но знакомым, родным, как рукоять ножа, с которым не расстаёшься.

— Рыжий, — позвал я, обернувшись к другу и подмигнул ему. — Правый подбери, парус полощет.

— Угу, — Рыжий несмело улыбнулся, потом поднялся, шатаясь, добрёл до шкота и подтянул. Парус натянулся, перестал хлопать, и «Плясун» прибавил ещё, разрезая чёрную воду.

Ветер с реки выдувал остатки тепла. Нас всех колотило. Зубы выбивали барабанную дробь. Волк молча полез под кормовую банку, пошарил там и вытащил пузатую кожаную флягу. Зубами выдернул деревянную пробку, сделал два жадных глотка, от которых у него на глазах выступили слёзы, и сунул флягу мне.

— Пей. Иначе к утру хворобу какую схватишь, а нам Кормчий живым нужен.

Я приложился к горлышку. Внутрь полилась лютая брага. Она обожгла израненное горло, прокатилась по пищеводу и взорвалась в желудке раскалённым шаром. Я закашлялся, передавая флягу Рыжему. Пойло пошло по кругу. Даже Гнус хлебнул так, что зажмурился, и краска начала медленно возвращаться на его серые щёки. А потом Атаман убрал тряпку с его плеча и плеснул на рану. Гнус выматерился и зашипел.

И тут Бес не выдержал.

Бывший каторжник вскочил на среднюю банку, балансируя на качающейся палубе, приложил ладони рупором ко рту и заорал во всю глотку, перекрывая рёв пламени, глядя на мечущуюся по причалу стражу:

— ВЫКУСИТЕ, СУЧЬИ ПОТРОХА!!! ЗА СТЁПКУ ВАМ СТОРИЦЕЙ ВЕРНУЛ, ПАСКУДЫ! КНЯЗЮ ПЕРЕДАЙТЕ — БЕС НИЧЕГО НЕ ЗАБУДЕТ!!!

Волк хрипло заржал, дёрнув его за штанину.

— Сядь, орало! Услышали уже, до конца жизни помнить будут!

Бес рухнул обратно и уселся рядом со мной. Его колотило — то ли от ледяного ветра, то ли от того, что из него только что вырвалась ненависть, выжигавшая его изнутри.

Я, не отрывая рук от потеси, чуть подался к нему и негромко, чтобы за скрипом снастей услышал только он один, сказал:

— Ушёл твой брат, Бес.

Каторжник дёрнулся и вскинул на меня дикий, непонимающий взгляд.

— С миром ушёл, — твёрдо добавил я, глядя ему в глаза. — Я видел его там, под водой. Ты отомстил. Стёпка спокоен.

Бес замер. Его лицо, перемазанное сажей и жиром, вдруг как-то разом обмякло, потеряв свой вечный звериный оскал. Он судорожно сглотнул, резко отвернулся к борту и коротко кивнул. Больше он не произнёс ни слова, только натянул на плечи мокрую рогожу, низко опустив голову.

Я посмотрел за корму.

Порт у подножия крепости пылал. Три флагмана лежали на дне. Семнадцать судов поменьше догорали у развалившихся причалов. Всё, что князь копил, строил, снаряжал, всё, чем собирался давить и жечь — всё это превращалось в головешки и пепел, оседая на дно реки.

Мы сделали это. Шестеро мокрых, вонючих, перемазанных сажей мужиков на старой лохани только что сломали хребет княжьему флоту.

Я смотрел на огонь, слушал, как ветер гудит в тугом парусе, и чувствовал, как губы сами растягиваются в злой, победной улыбке.

Река теперь наша. А остальное — проблемы князя.

Зарево за кормой тускнело, расплываясь в рыжее пятно, а ветер тащил нас прочь от Городца, будто сам пожар дул нам в спину. Парус тянул, «Плясун» шёл ходко, и на душе было так хорошо, как давно не было.

Мы это сделали. Четверо вонючих, перемазанных сажей мужиков и двое артиллеристов на старой плоскодонке только что сломали хребет целому княжьему флоту.

Я сидел на потеси, привалившись спиной к рукояти, и чувствовал через дерево реку — течение, глубину, каждый поворот русла впереди. Дар после того, что случилось под водой, работал так ярко, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Тело ломило от холода и усталости, в левом плече ныло, в груди при глубоком вздохе что-то хрипело, но это всё было мелочью, платой за дело, которое стоило любой платы.

Волк сидел на носу и крутил в пальцах нож. Не от нервов, а по привычке, как другие крутят соломинку. Бес лежал на банке, закинув руки за голову, и смотрел в небо с выражением человека, которому сегодня можно всё. Рыжий дремал, привалившись к борту, подтянув распухшую руку к груди. Гнус сидел под мачтой и скалился, довольный, как кот, укравший рыбу. Царапина на плече покрылась коркой, и он уже не берёг руку, а размахивал ей, как ни в чём не бывало.

— Ну? — Гнус обвёл всех взглядом и расплылся в такой ухмылке, что угольная маска на лице пошла трещинами. — Кто-нибудь скажет, или мне одному радоваться? Мы только что весь княжий флот спалили к лешему! Весь, мужики! До последней доски!

— Заткнись, Гнус, — лениво бросил Волк, не поднимая глаз от ножа, но и у него уголки рта ползли вверх. — Радоваться будем, когда уйдем.

— Нет, ну а чего молчим-то⁈ — Гнус не унимался. — Вот ты, Бес, когда последний раз такое творил? Да никогда! Никто такого не творил! Мы ж тут былину делаем, мать её!

— Былину он делает, — Бес хмыкнул, не открывая глаз. — Ты, Гнус, былину делал, когда крюком по железу звенел на весь порт. Чуть всех не похоронил, скрытник хренов.

— Ну, промахнулся маленько, — Гнус ничуть не смутился. — Зато я первый запалил! Первый, слыхали⁈

Над рекой поднимался туман. Сначала клочьями, цепляясь за воду, потом гуще, плотнее, пока не повалил сплошной белой стеной, заливая русло от берега до берега. Через десяток вздохов я перестал видеть нос лодки, а ещё через столько же спины мужиков превратились в смутные тени.

Хорошо. Туман укроет лучше любой ночи.

Но Дар говорил другое. Он тревожно начал колоть затылок и через потесь я чувствовал, что река впереди меняется — течение упиралось во что-то широкое и тяжёлое, растекалось вдоль преграды и закручивалось мелкими водоворотами. Так бьётся вода о плотину.

— Парус долой, — негромко скомандовал я.

Смех оборвался. Волк поднял голову, посмотрел на меня и, не задавая вопросов, дёрнул фал. Полотно сползло по мачте и легло мокрой грудой на палубу. «Плясун» начал терять ход, скользя по инерции. В тумане стало слышно каждый звук — плеск воды, скрип дерева, далёкий лязг железа и приглушённые голоса впереди.

— Впереди преграда, — сказал я. — Которой вчера не было. И люди при ней.

Бес сел на банке и сплюнул за борт.

— Запань. Зарево увидели и заперли русло. Я бы на их месте так и сделал.

«Плясун» скользил вперёд по инерции, замедляясь с каждым ударом сердца. Преграда лежала шагах в двухстах впереди. реку перегородили от берега до берега брёвнами, связанными цепями. Их притопили, чтобы даже плоскодонка не перескочила. У левого берега в воде ощущался корпус большой лодки. Весла убраны, но на палубе шевелились люди, раскачивая посудину.

Из тумана долетел обрывок разговора:

— … а я тебе говорю, зря торчим. Кто оттуда выплывет? Там всё горит, небось и мыши все сдохли…

— … воевода велел стоять — стоим. Хоть до утра, хоть до зимы. Скажет — на дно сядь, сядешь и будешь пузыри пускать…

— … тихо, мужики. Слышали? Вроде плеснуло…

Я чуть шевельнул потесью, и «Плясун» послушно забрал правее, уходя подальше от насада, в тень берега. Лодка двигалась почти бесшумно, но «почти» на тихой воде в тумане — это громче крика.

— Не шевелись, — одними губами бросил я. — Никто не двигается, не дышит.

Все замерли. «Плясун» медленно скользил вдоль берега. Я слышал, как на насаде кто-то шагнул к борту, скрипнув досками. Факел качнулся, бросив на туман рыжее пятно.

— Показалось, — буркнул голос. — Выдра, может. Или бревно проплыло.

— Какое бревно, дурья башка, запань стоит. Ничего не проплывёт.

— Ну значит, выдра.

Факел качнулся обратно. Голоса отдалились. Я выдохнул и оглядел своих.

Бурилом сидел на банке, сжимая в руке топор. Он посмотрел на меня и произнёс тихо, но так, что услышали все:

— Придётся рубиться. Другой дороги нет.

Я покачал головой.

— Их там десяток, может, больше. Свежие, в броне, с луками. А у нас — топор, два ножа и Рыжий с неработающей рукой. Поляжем, и вся наша работа в Городце псу под хвост.

— А что тогда, Кормчий? — Бурилом нехорошо прищурился. — Назад поплывём, к горящему порту? Или на берег вылезем и пешком через лес попрём?

Я не ответил. Закрыл глаза и отпустил Дар на всю ширину. Река раскрылась передо мной до последней мелочи — русло, запань, насад у левого берега, а правее, за стрежнем, там, где основное русло изгибалось широкой дугой, начиналась отмель, заросшая затопленным лесом. Стволы торчали из воды частоколом, между ними громоздились камни, топляки и кучи наносного мусора. Воды там было — собаке по брюхо. Любой нормальный человек в такое в жизни не полезет.

Но между корягами вилась узкая жила глубокой воды. Тонкая, извилистая, как змея. Для плоскодонки с малой осадкой достаточная.

Я открыл глаза и показал рукой вправо, в белую муть.

— Там отмель. За ней затопленный лес, коряжник. Воды по колено, дно в камнях и топляках.

Бурилом уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть в костёр.

— И ты хочешь туда?

— Между корягами есть жила. Узкая, но нам хватит. Я её вижу.

— Малёк, — сказал он тихо. — В коряжник на лодке. Ты рехнулся? Мы днище вспорем в первый же миг.

— Кто другой может и вспорет, а я пройду. Разбирай вёсла, Атаман, и гребите тихонько как мыши.

Бурилом смотрел на меня ещё пару ударов сердца, потом молча убрал топор за пояс и кивнул на вёсла. Волк и Бес разобрали гребь без единого слова. Рыжий подсел к ним, перехватив весло здоровой рукой.

Я навалился на потесь и повёл «Плясуна» вправо, прочь от стрежня, в сторону берега, где за полосой ивняка начиналась мёртвая вода. Гребли тихо, опуская лопасти в воду без плеска. Вёсла входили в реку мягко и «Плясун» скользил сквозь туман, как тень.

Дно начало подниматься. Сначала полторы сажени, потом сажень, потом ещё меньше. Течение ослабло, вода стала вялой, стоячей. Запахло тиной, прелым деревом и болотной кислятиной. Мы уходили с живой реки в мёртвую заводь.

Первые коряги вынырнули из тумана. Чёрные, склизкие, облепленные тиной стволы торчали из воды под разными углами, некоторые едва высовывались, другие поднимались в рост человека. Между ними бугрились камни, обросшие мхом, и целые завалы наносного хлама. Воды здесь было так мало, что в просветах между корягами проглядывало дно.

— Вёсла переверните, — скомандовал я. — и толкайтесь ими от дна. Или руками толкайтесь.

Гнус перегнулся через борт, посмотрел вниз и прошептал.

— Ярик, тут воробью по колено. Мы же сядем, как…

— Молчи и греби, — оборвал я, не отрывая рук от потеси.

Дар пел в голове. Я чувствовал каждый камень под водой, каждый топляк и торчащий сук, способный распороть днище, как нож — рыбье брюхо. Между всем этим смертельным хламом вилась узкая полоса глубокой воды, не шире двух шагов, петляющая между корягами, как тропинка в чащобе. Откуда она взялась — бог знает, может, старое русло, может, подземный ключ размыл дно. Мне было всё равно. Главное — она была, и её пока хватало.

Я повёл «Плясуна» по этой нитке. Лодка пошла зигзагами, виляя между мёртвыми стволами, как змея в камнях. Я ворочал потесью чуть влево, резче вправо, снова влево, обходя невидимые преграды. Коряги проплывали в ладони от бортов, скользкие сучья тёрлись о днище со звуком, от которого у всех сводило зубы. Дважды «Плясун» чиркнул килем по камню, и палуба отозвалась дрожью, но я каждый раз успевал довернуть, и лодка соскальзывала с препятствия.

Бурилом сидел на носовой банке и смотрел вперёд, вцепившись в борт. Он ничего не видел — туман и коряги, коряги и туман, и лодка, которая петляет среди них по воле пацана, сидящего на корме с закрытыми глазами. Я закрыл глаза, потому что они мне мешали. Глаза видели опасность и заставляли разум паниковать, в то время как Даром я видел дно до последнего камешка. Он вёл меня по нему вернее любых глаз.

— Леший меня забери, — прошептал Волк, глядя, как очередная коряга проносится мимо борта в вершке от обшивки. — Он же вслепую ведёт. Вслепую, Атаман.

— Вижу, — отозвался Бурилом. — Греби и не мешай ему.

Мёртвый лес тянулся и тянулся, стволы стояли всё гуще, просветы между ними становились всё уже. Пару раз мне приходилось протаскивать «Плясуна» через такие щели, что ветки скребли по обоим бортам одновременно, и мужикам приходилось отталкиваться руками от склизких стволов.

Но жила держала. Воды было ровно на толщину ладони больше, чем наша осадка. Мы шли по самому краю. Одна ошибка и «Плясун» сядет на брюхо посреди этого кладбища.

Позади, со стороны запани, донёсся крик.

Я открыл глаза. Звук летел над водой, приглушённый туманом, но отчётливый — кто-то орал на насаде и ему отвечали несколько голосов разом.

— … тень видел! В протоку ушли, вправо!

— … какая тень, откуда⁈

— … говорю тебе — лодка! Малая, вёсельная! В коряжник свернула!

— … долблёнки на воду! Живо! Трое в каждую, и за ними!

Плеск, стук дерева о дерево — лёгкие лодки спускали в воду. Затем послышались голоса, звяканье оружия, а потом частый плеск вёсел. Долблёнки пошли за нами в коряжник.

— Хвост, — бросил Бес, обернувшись.

— Слышу. Толкайтесь быстрее.

Мужики навалились, отпихиваясь от стволов изо всех сил. «Плясун» прибавил, скользя по жиле. Я ворочал потесью, ведя лодку с закрытыми глазами, и одновременно слушал, что творится за кормой.

Лёгкие долблёнки шли быстро. Гребцы в них работали короткими вёслами, и в узких просветах между корягами лодки проходили не хуже нашего «Плясуна». Осадка у них была даже меньше, чем у нас, и на жиле они чувствовали себя достаточно вольготно.

Да только дна они не видели как вижу его я.

Туман висел сплошной стеной, вода в протоке была мутной и дно проглядывало только в самых мелких местах. Три лодки, одна за другой, шли за нами по звуку, растянувшись шагов на двадцать.

Они вслепую проскакивая между стволами и надеясь на удачу. Ближняя нагоняла нас стремительно и шла уже в десяти шагах за нашей кормой. Стрела свистнула из тумана и воткнулась в воду справа от кормы, подняв фонтанчик брызг. Вторая прошла над головой Бурилома.

— Ложись! — прошипел Атаман.

Гнус вжался в палубу. Стрелок бил вслепую, по звуку, но долблёнка подбиралась всё ближе, и скоро туман перестанет нас спасать.

— Волк, — процедил я, не отрывая рук от потеси. — Самострел. Сними его.

Волк молча нырнул под кормовую банку и выдернул оттуда самострел. Сапог в стремя, крюк на тетиву, рывок — замок щёлкнул, фиксируя смерть на взводе. Волк уложил болт в ложе, перевалился через корму и прижал щёку к прикладу, вглядываясь в туман за кормой.

Из белой мути проступил силуэт долблёнки. На её носу стрелок уже натягивал лук.

Волк спустил тетиву. Самострел коротко хлопнул. Болт ушёл в туман, и через мгновение оттуда донёсся удар и сдавленный вскрик. Стрелок повалился набок. Долблёнку мотнуло, гребцы шарахнулись, пытаясь удержать товарища.

— Есть, — выдохнул Волк, натягивая тетиву заново.

Первая долблёнка отстала, но средняя и задняя продолжали переть вперёд. Средняя вырвалась в голову, её гребцы наваливались на вёсла, не видя, что первая лодка встала.

Я всмотрелся, разглядывая путь. Впереди, шагах в тридцати, жила делала резкий поворот, огибая каменную гряду, а за поворотом на дне лежал огромный затонувший дуб с растопыренными корнями и обломанными сучьями, торчащими во все стороны. Вода частично его прикрывала сверху. На ходу разглядеть эту тушу с поверхности невозможно.

Для нас пройти хватит.

— Навались, — сказал я. — Рвите жилы, надо оторваться.

Мужики рванули, отталкиваясь. «Плясун» прыгнул вперёд. Я навалился на потесь и повёл лодку точно по изгибу жилы, повторяя каждый поворот. Днище заскребло по камню, «Плясун» вздрогнул, но я держал курс, направляя нос в ту единственную точку, где вода над стволом была глубже всего.

Дуб прошёл под нами. Днище проехалось по его мокрой спине. Палуба загудела от вибрации. Один из корней царапнул по левому борту.

Проскочили.

«Плясун» соскользнул с дуба и вошёл в глубокую воду. Я выдохнул, разжал пальцы на потеси и открыл глаза.

— Слушаем.

Все замерли.

Вдруг за кормой раздался треск, от которого я оскалился. Долблёнка, шедшая за нами, срезала поворот и на полном ходу влетела в корни затонувшего дуба. Тонкое днище лопнуло, как скорлупа, и лодку насадило на торчащий сук, развернув поперёк жилы. Гребцы полетели в мутную воду с криками и руганью, а разбитая долблёнка осталась торчать на корнях, как пробка в горлышке бутылки, перегородив узкий проход.

Задняя долблёнка, шедшая следом, не успела остановиться. Она врезалась в борт застрявшей с хрустом и треском, и обе лодки сцепились в кашу из обломков, вёсел и барахтающихся тел. Люди сыпались в воду, хватаясь за коряги.

А первая долблёнка, та, где Волк снял стрелка, застряла позади этого затора.

— Ой, — ехидно протянул Гнус и хихикнул, прислушиваясь к воплям за кормой. — Бедненькие.

— Бедненькие, — согласился Бес и сплюнул за борт. — Паскуды.

Третья долблёнка, судя по звукам, остановилась. Гребцы в ней видели, что случилось с первыми двумя, и лезть дальше в коряжник им расхотелось.

— Гребите, — сказал я. — Жила идёт ещё шагов двести, потом основное русло. Нужно успеть пока они не очухались и туда не подошли.

Постепенно протока расширилась, стволы расступились, и места хватало. «Плясун» пошёл вперёд, и с каждым гребком воды под килем прибавлялось, а коряги редели.

Коряжник кончился внезапно. Последний чёрный ствол проплыл мимо борта, дно ушло вниз, и «Плясун» выскользнул на чистую воду. Течение подхватило плоскодонку и понесло. В спину толкнул попутный ветер.

— Парус! — скомандовал Бурилом.

Волк поднял полотно. Ткань хлопнула, расправилась, поймала ветер, и «Плясун» рванулся вперёд. Мужики попадали кто где, переводя дух.

Бес лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо, которое медленно светлело — где-то за этой ватой поднималось солнце. Гнус сполз по мачте с блаженной улыбкой.

Волк привалился к борту и негромко, так, чтобы слышал только Бурилом, сказал:

— Атаман. Я много лет на реке. Через пороги ходил, через завалы и камни. Но чтобы вслепую, по коряжнику, где щуке не развернуться… Такого не видел. И не увижу.

Бурилом глянул, ухмыльнулся уголком рта, и отвернулся вглядываясь в туман.

— Чернобог к нам милостив, Волк, потому что платим вовремя.

Я сидел на потеси, привалившись к рукояти, и смотрел вперёд, туда, где за стеной тумана лежала дорога домой. Парус тянул, и «Плясун» нёс нас по чистой воде, оставляя позади запань, коряжник и перевёрнутые долблёнки.

Дорога в Гнездо была открыта.

До Змеиных зубов мы долетели так, что у Щукаря отвисла челюсть.

Ветер дул в корму ровно и мощно, все три паруса стояли тугими пузьями, и «Навь» шла по реке с такой скоростью, что береговые ивы сливались в сплошную зелёную полосу. Вода шипела под днищем, кипела за кормой белым бурунным хвостом.

То, на что раньше, на вёслах, уходило полдня выматывающей работы, «Навь» проглотила играючи. Мужики, сидевшие на банках с убранными вёслами, только крутили головами, глядя, как берега несутся мимо, и переглядывались с тем ошалелым выражением, какое бывает у человека, впервые в жизни оседлавшего чужую лошадь и обнаружившего, что она летит галопом.

— Вот это мы дали, — выдохнул Гнус, вцепившись в борт на носу и щурясь от встречного ветра. — Вот это махина прёт! Ярик, мы так до моря к обеду доберёмся!

— До моря не надо, — бросил я, не отпуская потеси. — До Зубов бы дотянуть, не развалившись.

Щукарь, который всю дорогу простоял у центральной мачты, прислушиваясь к скрипу дерева и гулу канатов, повернулся ко мне и проворчал:

— Не развалится. Я эту Навь рубил на века, не на один поход. Но скажу тебе, Малёк, — старик почесал бороду и уставился на натянутые паруса, — когда ты мне эту дурь с тремя тряпками на одном корыте показывал, я думал, ты рехнулся, а оно вон как летит. Тьфу на тебя. Сглазишь ещё.

Он сплюнул за борт — на удачу — и снова уткнулся вперёд, делая вид, что ему всё равно, но я видел, как его корявые пальцы гладили ошкуренное дерево. Так гладят породистую собаку, которая впервые показала себя на охоте.

Зубы я почуял раньше, чем увидел. Через потесь пришло знакомое ощущение — река впереди сжималась, ускорялась, и дно вставало на дыбы, выпирая камнями.

— Паруса долой! — скомандовал я. — Все три! Живо!

Мужики кинулись к фалам. Носовой сполз первым, за ним косой на корме, и последним, опустился бык. «Навь» сразу потеряла ход, присела в воду и пошла тише, подхваченная одним только течением.

— Вёсла на воду! — рявкнул Бурилом с носа, и гребцы навалились, выравнивая ход.

Я закрыл глаза и отпустил Дар на полную ширину. Река развернулась передо мной до последнего камня — основное русло сужалось, а прямо по курсу из дна вырастали пороги и камни. Стрежень вился между ними узкой змеёй.

— Правое весло — табань! Левое — загребай! — скомандовал я, и «Навь» послушно повернула нос в горловину порога.

Первый камень прошёл по правому борту в двух ладонях от обшивки. Я чувствовал его и довернул чуть левее. «Навь» обошла его, едва не чиркнув кормой.

— Прямо! Навались!

Течение подхватило корабль и потащило вперёд, а дальше началась тяжёлая работа. Я ворочал потесью непрерывно, командовал гребцами, и «Навь» шла через Зубы, как медведь через бурелом. Все же она была больше нашего «Змея».

Камни проплывали мимо бортов, иногда так близко, что Лыко, сидевший на крайнем весле, мог бы дотянуться рукой. Вода кипела вокруг, белая пена захлёстывала через борт. Мужики на вёслах работали мокрые с головы до пят, ругаясь сквозь зубы на каждом гребке.

Дважды днище скрежетнуло по подводной скале. Палуба отозвалась таким гулом, что Гнус на носу присел от ужаса, а Щукарь побелел и вцепился в мачту, бормоча проклятия. Но каждый раз «Навь» соскальзывала с камня и шла дальше. Дубина и Щукарь, зная что мы пойдем на Прорву, набили на днище вдоль киля толстые дубовые полозья, и то, что распороло бы обычную ладью, лишь содрало щепу с защитной накладки.

Последний клык прошёл слева, обдав нас фонтаном ледяных брызг, и река вдруг расступилась, раздалась вширь. Течение успокоилось, перестав трепать корабль, как собака треплет тряпку.

Вышли.

Гребцы попадали с банок, тяжело дыша. Бурилом стоял на носу, мокрый до нитки, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже видел после коряжника.

Щукарь отлепился от мачты, осмотрел борта и повернулся ко мне.

— Твои уши целы, Малёк, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Пока целы. Но если ты мне ещё раз так по камням протащишь мою красавицу — я тебе их всё-таки оторву и Дарье на серьги пущу.

— Договорились, Щукарь, — усмехнулся я и кивнул на мачты. — Ставим паруса. Дальше река чистая. Полетим.

И полетели.

Когда все три паруса встали и наполнились ветром, «Навь» рванулась вперёд с такой силой, что мужиков, не успевших ухватиться, качнуло на банках. Вода зашумела под днищем, за кормой вскипел белый бурунный хвост, и берега снова понеслись мимо.

Вёсла убрали — они были не нужны, ветер делал всю работу. Какое-то время ватага просто сидела, оглушённая скоростью и тишиной, в которой гудел только натянутый такелаж. Первым отмер Лыко. Он вскочил на банку, широко оскалился, ударил кулаком себя в кольчужную грудь и затянул старую ушкуйную, которую пели деды, когда ловили попутняк:

— Вёсла суши, братцы, неча спины гнуть!

Мужики встрепенулись. Сивый и Рубец первыми грохнули сапогами по доскам палубы, задавая ритм, и три десятка глоток радостно рявкнули в ответ:

— Вольный ветер-батька нам дует в грудь!

— Эй, лети, наша лодья, режь крутой волной! — надрывался Лыко, размахивая руками.

— Мы идём по реченьке за чужой казной! — грохнула ватага так, что чайки шарахнулись от мачт.

— Прячь, купец-боярин, злато-серебро!

— Щас придём на палубу щупать всё нутро!

Песня покатилась над водой, отбиваемая в такт ногами по настилу. Тридцать мужиков, привыкших рвать жилы на гребле от рассвета до заката, орали во всю глотку, выплёскивая страх порогов и пьянея от скорости.

Клещ и Бугай сначала ёрзали на банках, поглядывая на убранные вёсла, будто им чего-то не хватало, потом привалились к бортам и уставились на воду с выражением мужиков, которых впервые в жизни везут, а не они везут.

Гнус, разумеется, торчал на носу. Он сидел верхом на форштевне, свесив ноги по обоим бортам, и свистел встречным рыбакам, которые попадались всё чаще, потому что мы вышли на большую воду, на главное русло, где жизнь кипела от берега до берега.

И вот тут началось самое занятное.

Первую рыбацкую лодку мы обогнали у песчаной косы. Два мужика в долблёнке тянули сеть, и когда «Навь» пронеслась мимо них в тридцати шагах, подняв волну, от которой долблёнку замотало как щепку, оба выронили снасть и уставились нам вслед с такими лицами, будто увидели, как по реке идёт изба на курьих ножках. Три паруса, широкие крылья-русленя по бортам, и ни одного весла на воде — для людей, которые всю жизнь знали только прямой парус и гребную тягу, это было наваждение.

Один из рыбаков, не отрывая глаз от нашей кормы, перекрестился двумя перстами. Второй так и остался сидеть с раскрытым ртом, пока сеть тихо уползала обратно в воду.

— Гляди, Ярик! — заржал Гнус с носа. — Крестится! Думает, нечистая сила по реке поехала!

— А ты ему помаши, — хмыкнул Бес, не открывая глаз. — Пусть окончательно обделается.

Гнус радостно замахал обеими руками и заорал что-то приветственное, от чего рыбак в долблёнке перекрестился повторно, уже быстрее и старательнее.

Дальше — больше. За следующей излучиной мы нагнали купеческую ладью, ползущую по течению на двадцати вёслах. Гребцы надрывались, загребные хрипели, задавая ритм, но пузатая ладья всё равно тащилась со скоростью пешехода, увязшего в грязи по колено. «Навь» обошла её, легко и небрежно, даже не замедлившись. На купеческой палубе побросали вёсла и повскакивали с мест, тыча в нашу сторону пальцами. Охрана, четверо бородатых мужиков с луками, похватала оружие и сбилась на корме, не понимая, что за зверь промчался мимо и чего от него ждать.

Толстый купец, в богатой шапке, вылез из-под навеса на корме и долго смотрел нам вслед, прикрывая ладонью глаза от солнца. Его загребные тоже уставились на три белых паруса, уносящихся вниз по реке.

— Привыкнут, — сказал Бурилом, наблюдая за купцом через плечо. — Не сразу, но привыкнут, а пока пусть байки по реке разносят. Нам же лучше — чем страшнее слухи, тем охотнее купцы будут платить, лишь бы мимо проскочить.

— Или вообще ходить перестанут, — буркнул Волк.

— Не перестанут, — я покачал головой, удерживая корабль на курсе. — Купец — он как вода, всегда дырку найдёт. Можно его напугать, можно ограбить, но торговать он не перестанет, потому что жадность сильнее страха. Просто будет больше платить за охрану и дороже продавать товар.

К полудню мы обогнали ещё три ладьи и две рыбацких артели. На каждой повторялась та же картина — вытянутые лица, раскрытые рты, обережные знаки и крестные знамения. Все же христианство пришло сюда, просто ватагу не коснулось.

К вечеру, я был уверен, слухи о «Нави» доберутся до каждой пристани и каждого кабака на реке, обрастая подробностями, от которых Гнус пришёл бы в восторг.

Мужики на палубе тем временем обживались и весело переговаривались. Всё никак привыкнуть не могли к тому что можно не рвать жилы. Щукарь бродил от мачты к мачте, трогал канаты, проверял узлы, и по тому, как он хмурился без тревоги было понятно, что «Навь» ведёт себя хорошо и старик, хоть и не признается в этом даже под пыткой, втайне доволен своей работой.

Река текла, солнце катилось по небу, ветер не стихал, и «Навь» глотала версту за верстой, легко и жадно. То расстояние, на которое обычная ватага на вёслах потратила бы три дня каторжной гребли, мы прошли за один световой день, от рассвета до заката. Мужики на банках до сих пор не могли до конца поверить, что это правда.

К вечеру впереди по левому берегу показались дымы. Целая россыпь серых столбов, поднимающихся над лесом в розовеющее небо. Вскоре должна была показаться Зелёная Глотка — княжья застава с цепями через русло и толпой вооруженных гридней, которым купцы платили мыт.

Для любого ушкуйника Глотка означала петлю на ближайшем дереве. А для тех, кто ещё и спалил Городец, — петлю с особым усердием.

— Глотка, — тихо сказал Бес, вглядываясь в далёкие дымы. — Вёрст пять, может, шесть.

— Не дойдём, — сказал я. — Нам туда не надо.

Впереди река разваливалась надвое. Основное русло уходило прямо, к Глотке, а вправо отгибался второй рукав. Такой же мощный, полноводный, с сильным собственным течением, которое тянуло воду в сторону от главного фарватера. Полноценная речная дорога, широкая настолько, что три «Нави» прошли бы бок о бок и не задели бы друг друга бортами. Вода в рукаве бежала напористо, закручиваясь крупными водоворотами у самой развилки, где два потока рвали друг у друга русло.

Этот рукав делал огромную дугу и снова возвращаясь к основному руслу ниже Глотки, а посередине этой дуги, в самом её чреве, лежала Чёртова Прорва. По этой дороге не ходил никто — потому что идти по ней означало пройти через Прорву. Замкнутый круг, но и идеальный чёрный ход для тех, кому хватит безумия сунуться.

— Поворачиваем, — скомандовал я, наваливаясь на потесь. — Уходим в рукав.

«Навь» послушно забрала вправо, и течение развилки подхватило её, потянуло в рукав, как в широкую воронку.

Глотка с её дымами, цепями и княжьими мытниками осталась по левому борту и медленно уплыла за излучину. Мы шли другой дорогой.

Первые вёрсты рукав вёл себя смирно. Он был широкий, глубокий, с ровным течением, несущим «Навь» вперёд без всякого усилия. Высокие, поросшие густым ельником берега стояли по обоим бортам. Теперь нам не попадалось ни одной лодки, ни одного дымка на берегу. Мёртвая вода, по которой давно никто не ходил.

А потом рукав начал козлить.

На ровном месте, безо всякого ветра, вода вдруг вспучивалась горбом, будто кто-то толкал её снизу кулаком, и тут же опадала, оставляя круговерть мелких водоворотов. Течение, катящееся ровно, вдруг дёргалось в сторону, как лошадь, шарахнувшаяся от змеи, и «Навь» рыскала на руле, заставляя меня впиваться в потесь. Бурунчики вскипали на гладкой воде там, где никаких камней не было, и пропадали, а на их месте возникали новые, и угадать, где вспучится следующий, было невозможно.

— Нечистое место, — сплюнул Рубец, поглаживая топорище. — Вода бесится, как порченая.

— Это Прорва дышит, — тихо сказал Бес. — Мы к ней подбираемся, и она нас чует.

Никто не ответил. Гнус, скалившийся и балагуривший на носу всю дорогу, молча перебрался на среднюю банку и сел, вцепившись в борт. Мужики гребли тихо, и над рукавом висела тишина, нарушаемая только плеском вёсел, скрипом уключин и странным бульканьем воды, которая жила своей собственной непонятной жизнью.

Я убрал большое полотнище и носовой треугольник, оставив один косой парус на кормовой мачте — рукав сужался, течение усиливалось, и лететь на полных парусах в неизвестность было бы самоубийством. «Навь» пошла тише. Я вёл её дальше, вслушиваясь в Дар, который звенел в голове всё тревожнее, предупреждая о том, что ждёт за следующей излучиной.

Первый остов мы увидели за поворотом.

Он торчал из воды у правого берега, вросший в песчаную отмель. Чёрный, обглоданный водой и временем скелет ладьи, от которой остались только рёбра шпангоутов и кусок кормы с обломком потеси. Доски обшивки давно сгнили или были содраны течением, и голый остов стоял в воде, как рука мертвеца, торчащая из могилы.

— Ладья, — негромко сказал Волк. — Большая была. Вёсел на двадцать, не меньше.

Никто не ответил. «Навь» прошла мимо, и остов медленно уплыл за корму.

А через полверсты мы увидели второй.

Это была большая купеческая ладья. Она сидела прямо посреди широкого, чистого на вид русла. Её переломило пополам. Задняя часть ушла под воду, а нос задрался вверх, опираясь на скрытую под мутной водой преграду.

Как она умудрилась найти смерть на такой гладкой воде?

Я привычно пустил Дар сквозь толщу воды вперёд, чтобы прощупать фарватер и вот тут по спине скользнул холодок.

Вода врала. Глазами я видел ровную струю, но Дар показывал совсем другое. Течение здесь начинало слоиться. Верхний поток шёл привычно и гладко, а под ним, у самого дна, вода закручивалась скрытыми петлями, таща за собой песок и намывая косы там, где их по речной науке быть не должно. Купец, видать, шёл уверенно, веря своим глазам, а река просто подставила ему под брюхо невидимую подножку из песка и развернула бортом прямо на скрытый под водой камень.

Это была ещё не Прорва. Так, только первые её признаки. Река только начинала «дурить», меняя правила игры на ходу.

Потом мы встретили остатки третьего судна. Что-то длинное и узкое. Явно боевое. Оно плотно сидело в илистой заводи, и сквозь его гнилые рёбра уже проросли молодые ивы.

Кораблей было немного. Дураков соваться в эту протоку почти не находилось, а те люди, кто всё же рискнул, остались здесь навсегда, обманутые хитрым дном.

Щукарь стоял у мачты и молчал, разглядывая обломки. Я видел, как он оценивает чужую работу — толщину обшивки, крепление шпангоутов. Это были хорошие корабли, построенные умелыми руками, но река проломила им днища, вырвала доски и выплюнула обглоданные кости на берег.

— Кормчий, — позвал Лыко, и в голосе его не было обычной ухмылки. — Ты это всё видишь?

— Вижу.

— И всё равно идём?

— Идём.

Лыко помолчал, переваривая. Потом кивнул, сплюнул за борт и сел обратно на банку, перехватив весло поудобнее. Рубец, сидевший рядом, посмотрел на обломки, потом на меня — и тоже взялся за весло, ничего не сказав. За ними подтянулись остальные.

Бурилом стоял на носу и смотрел туда, где рукав делал последний поворот перед тем, как река должна была раскрыть свою настоящую пасть. Лицо Атамана было спокойным. Напряжение выдавали только пальцы на рукояти топора. Наши шансы ему явно не нравились.

Прорва открылась за последним поворотом, и я понял, почему отсюда никто не возвращался.

Рукав, который до этого шёл ровно и широко, вдруг раздался в стороны, будто река разинула пасть. Берега разошлись на полверсты, а между ними лежало то, что язык не поворачивался назвать рекой. Это был живой, движущийся, меняющийся на глазах хаос. Водовороты крутились посреди русла, появляясь из ниоткуда и пропадая в никуда, а на их месте тут же вспухали новые, в другом месте. Песчаные косы выныривали из воды жёлтыми горбами, и пока я смотрел на одну, она оседала, размытая течением, а в двадцати шагах левее поднималась новая, которой мгновение назад не существовало. Камни-одинцы торчали из бурлящей пены. Вода разбивалась о них с рёвом, который я слышал ещё за излучиной, но принимал за ветер.

Я пустил Дар вперёд и похолодел.

Дно жило своей жизнью. Оно не менялось раз в сезон, как на обычной реке, где паводок намывает косы, а межень обнажает камни, — оно менялось прямо сейчас у меня на глазах. Песок полз по дну сплошным потоком, перекатываясь через камни и заполняя ямы, которые тут же размывались в другом месте. Течение металось — верхний слой тащил в одну сторону, нижний в другую, а между ними крутились невидимые жернова водоворотов, перемалывающие всё, что попадало внутрь. Стрежень, который я нащупал Даром, через десяток вздохов переставал существовать — дно под ним вспучивалось, и безопасная глубина превращалась в мель, а мель, по которой только что нельзя было пройти, проваливалась в яму.

Я видел дно, но толку от этого было, как от умения читать книгу, в которой буквы пляшут и меняются местами быстрее, чем успеваешь их разобрать.

— Мать честная, — выдохнул Гнус, и впервые за всё время, что я его знал, в его голосе не было ни тени балагурства. — Что это за дрянь, Ярик?

— Прорва, — сказал я.

Мужики на вёслах замерли, глядя на бурлящее месиво впереди. Водовороты крутились лениво и страшно.

— Тут не пройти, — сказал Волк, выдав трезвую оценку человека, который много лет ходил по рекам. — Ярик, тут ни одна лодка не пройдёт. Течение порвёт на тряпки.

— Пройдём, — сказал я, хотя сам ещё не понимал, как. — Но не сейчас. В лоб не возьмём. Думать надо и смотреть.

Я перевёл взгляд на правый берег, и то, что я увидел, заставило меня на мгновение забыть о Прорве.

Берег стоял высокий, обрывистый, поросший ельником, который спускался к самой воде тёмной непроглядной стеной. Но под обрывом, в тени деревьев, Дар нащупал глубокие заводи, укрытые от течения и от ветра, с песчаным дном и удобными пологими выходами к воде. Сам обрыв был из плотной глины, а выше, на плоской вершине, за ельником, угадывалась ровная площадка в несколько десятин, защищённая с трёх сторон оврагами, а с четвёртой — самой Прорвой, через которую ни один враг в здравом уме не полезет.

Идеальное место. Вода, лес, глина для строительства, естественная крепость, и на подходе — непроходимая река, которая сама несёт караул лучше любой стражи. Вот оно, новое Гнездо. Вот то место, ради которого стоило сюда идти.

Но сначала нужно пройти Прорву, а чтобы пройти Прорву, нужно понять, по каким законам она живёт, потому что лезть в эту мясорубку наобум означало повторить судьбу тех трёх кораблей, чьи кости гнили за нашей кормой.

— К берегу! — скомандовал я, наваливаясь на потесь. — Правый берег, к заводи! Будем причаливать и думать!

Бурилом рявкнул команду, мужики навалились на вёсла, и «Навь» начала забирать вправо, к тёмному обрыву.

И тут я почувствовал, как река схватила нас за горло.

Рывок, будто кто-то невидимый ухватил «Навь» за киль и дёрнул на себя. Корпус вдруг перестал слушаться руля. Потесь задрожала в руках, и я навалился на неё всем весом, пытаясь удержать курс, но рукоять рвалась из ладоней с такой силой, будто на том конце весла повис бык.

Мы попали в глубинный поток, затягивающий всё, что оказывалось в его полосе, прямо в бурлящий котёл. Пересекли невидимую черту, и поток подхватил «Навь», как щепку.

— Левый борт — табань! Правый — загребай! К берегу, к берегу!!! — заорал я.

Мужики рванули вёсла, но «Навь» не слушалась. Тридцать мужиков рвали жилы, упираясь ногами в распорки и наваливаясь на дерево так, что вёсла гнулись дугой, а корабль продолжал ползти к центру Прорвы. Стрежень тащил нас, и против его тяги тридцать вёсел были как тридцать соломинок против паводка.

Потесь рванулась из рук так, что мне едва не вывернуло плечи. Я навалился грудью, прижимая рукоять к рёбрам. Дерево руля дрожало, как живое. Я чувствовал через Дар, как дно под нами уходит из-под ног — ещё мгновение назад там был песок, а теперь чёрная яма и в эту яму утекала вода, закручиваясь воронкой, а нас тащило следом.

— Ах тыж бесова погань! — прохрипел я сквозь стиснутые зубы.

Бурилом обернулся, и я увидел его лицо — Атаман всё понял без слов. Впереди, в полусотне шагов, вода кипела белой пеной, разбиваясь о каменные клыки, торчащие из водоворота.

«Навь» несло прямо на них, и выгрести мы не могли.

Потесь в руках словно отрубили от корабля.

Только что она сопротивлялась реке, и вдруг провал. Лопасть замолотила по кипящей воздушно-водяной каше. Рукоять дёрнулась так, что едва не вывихнула мне плечо. Я навалился на руль всем весом, пытаясь нащупать воду, но нащупывать было нечего — под лопастью клокотала одна пена. «Навь» летела вперёд, неуправляемая, как бревно, сорвавшееся с запани в половодье.

Впереди, в полусотне шагов, река вставала дыбом, превратившись в сплошную белую стену, из которой скалились чёрные каменные клыки. Рёв забивал уши и выдавливал из головы всё, кроме одного — мы летим на камни, и руль не работает.

Дар взвыл. Отбойное течение схватило на за горло и тащило прямо на клыки.

Я скользнул взглядом по палубе, лихорадочно соображая что делать. Вёсла беспомощно рвут пену, нас тащит вперед. Тридцать пар глаз уставились на меня, потому что чудеса на этой лодке всегда делал Кормчий, а если не сделает сейчас — не сделает никто.

Времени на раздумья не осталось.

Нужен тормоз.

Я рванул воздух в лёгкие так, что затрещали рёбра, и заорал, перекрывая рёв Прорвы:

— Шверцы за борт! Якорь бросай! Зацепиться надо! ЖИВО!!!

Бурилом подхватил, и его бас прорезал грохот воды:

— ШВЕРЦЫ!!! СТОПОРА РУБИ!!!

Лыко и Рубец кинулись к бортам. Лыко добежал первым, перехватил топор обеими руками и с размаху ударил обухом по деревянному стопору. Тот не поддался.

— Да чтоб тебя! — рыкнул Лыко и ударил снова. Стопор вылетел, и правый шверц с грохотом рухнул в воду, подняв столб пены.

Рубец на левом борту управился с одного удара. Шверц ухнул в воду, и «Навь» содрогнулась от киля до мачт. Оба шверца врезались в поток, вгрызлись в него, вода вскипела бешеными бурунами.

Скорость упала, но не сильно. Течение было слишком мощным, но «Навь» перестала лететь и начала ползти.

Из-за этого корабль повернуло и он резко накренился на левый борт. Вода хлестнула через планширь, заливая палубу. Мужиков мотнуло на банках. Клещ не удержался и съехал по мокрой доске прямо в лужу у борта, выронив весло. Бугай одной рукой поймал его за шиворот, другой перехватил уплывающее весло и сунул обратно.

— Держись, дурень! — рыкнул он. — Держись, сейчас ещё тряхнёт!

— Якорь!!! — заорал я.

Бурилом и Волк уже волокли его по мокрой палубе. Тяжеленный зверь скрежетал лапами по доскам, оставляя борозды. Щукарь кинулся к якорному канату — вытянул бухту из-под банки, раскидал витки по палубе, проверяя, чтобы нигде не перехлестнулось.

— Канат готов! — крикнул он. — Трави!

Бурилом дотащил якорь до носа. Упёрся сапогами в борт, поднял его на вытянутых руках. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело. Рядом стоял Волк, готовый подхватить, если Атаман не удержит.

Не понадобилось. Бурилом с рыком швырнул железную дуру в кипящее месиво перед камнями, вложив в бросок всю свою медвежью силу.

Якорь ушёл в пену с громким всплеском. Канат рванулся следом, стремительно уходя за борт. Витки слетали с палубы одна за другим. Щукарь стоял над бухтой и следил, чтобы петля не захлестнула кого-нибудь за ногу — один такой рывок, и человека утащит за борт вместе с канатом.

— Берегись ноги! — заорал Щукарь. — Отойди от каната, Гнус, мать твою, отойди!!!

Гнус шарахнулся в сторону, споткнулся о банку и сел прямо в лужу на палубе. Канат просвистел в вершке от того места, где он только что стоял.

Наконец длину выбрало. Верёвка натянулась со звуком готовой лопнуть струны, от которого задрожали доски под ногами. Из каната выдавило воду, волокна вздулись, и пенька завибрировала, подвывая на одной ноте.

— Держит? — крикнул Бурилом, не отрывая взгляда от камней впереди.

— Держит! — отозвался Щукарь, упершись ногой в зуб, на котором был заложен канат. — Якорь крепко сел, на камень или на корягу!

Нос «Нави» дёрнулся и встал, но корму продолжало нести течением, и корабль начало ещё сильнее разворачивать поперёк русла. Дерево застонало с таким звуком, от которого Щукарь побелел и вцепился в мачту. Шпангоуты затрещали под напором воды, давившей в скулу. Борт черпал и черпал, и «Навь» кренилась всё сильнее.

— Навались!!! — заорал я. — Правый борт — вёсла в воду!!! Держать!!!

Мужики правого борта вбили вёсла в поток и повисли на них, используя древки как рычаги. Вёсла выгнулись дугой. Лыко упёрся ногами в шпангоут так, что доска под сапогом затрещала. Рубец стиснул зубы и навалился на весло всем весом.

На левом борту мужики из чёрной кости тоже не сидели без дела. Клещ, Бугай и остальные выбрали вёсла из воды, чтобы не создавать лишнего сопротивления, и вцепились в борт, удерживая равновесие. Они хватали кожаные вёдра и вычёрпывали воду, хлещущую через планширь, потому что если палубу зальёт — «Навь» станет ещё тяжелее, и тогда никакие вёсла не удержат.

— Черпай! Черпай, не стой! — орал Бугай, передавая полное ведро по цепочке к борту.

Крен замедлился, а потом остановился. «Навь» повисла на канате, накренившись. Стрежень давил с чудовищной силой, якорь держал нос, шверцы тормозили, и мы висели в этом аду, как муха в тенётах. Стоит ослабить хватку — река доделает начатое.

— На канат!!! — проорал я. — Кто не на вёслах — на канат!!! Выбирай!!!

Бурилом первым схватился за мокрую пеньку. За ним Волк и Бес. Гнус, мокрый с головы до ног, вцепился в канат рядом с Бесом. Ещё полдюжины мужиков побросали вёдра и встали в цепочку. Они выстроились от носа вдоль палубы, упёрлись ногами в шпангоуты, в доски настила и банки, и потянули.

Правый борт продолжал держать на вёслах — Лыко, Рубец, Сивый, Брага и ещё четверо. Без них «Навь» легла бы на борт, и тогда никакой канат не поможет.

Пеньковая верёвка не поддавалась. Река держала свою добычу. Мужики тянули, наваливаясь всем весом, руки скользили по мокрым волокнам, ноги разъезжались на залитой палубе. Бурилом рявкнул, задавая ритм:

— И-и-и… Раз!!!

На первом «раз» канат подался на ладонь. Щукарь мгновенно захлестнул отвоёванное на зуб, фиксируя намертво.

— И-и-и… Раз!!!

Ещё ладонь. Ещё захлёст.

— Идёт! — крикнул Щукарь. — Ещё давай, идёт!

— И-и-и… Раз!!!

Нос «Нави» медленно, по вершку начал доворачивать навстречу якорю. Шверц того борта, куда тянули, ушёл глубоко в воду, и корабль поворачивался вокруг него, как вокруг оси.

— И-и-и… Раз!!!

Гнус поскользнулся и рухнул. Его протащило по настилу, но канат он не выпустил. Вскочил, оскалился и впрягся обратно.

— Не отпускай, Гнус! — проорал Бес рядом с ним. — Держи, зараза!

— Да держу я! Держу! — огрызнулся Гнус, сплёвывая. — Куда я денусь с этой посудины!

— И-и-и… Раз!!!

Канат подавался всё легче. Угол менялся, течение давило уже не в борт, а в скулу, и река начала нехотя отпускать.

— Ещё!!! — заорал я, чувствуя через Дар, как меняется вода под килем. — Один рывок!!!

Мужики рванули все разом, и нос «Нави» вынырнул из стрежня на границу спокойной воды, а потом мы выскочили всем корпусом.

И тут канат дёрнул обратно.

Сопротивление потока на носу пропало, но якорь, оставшийся на дне Прорвы, держал нас на привязи. Канат, заложенный за зуб, натянулся со звоном, и «Навь» встала. Лодку начало разворачивать, затягивая обратно в котёл. Мы висели на поводке между спасением и гибелью, и якорь, который только что нас спас, теперь нас убивал.

— Руби!!! — заорал я. — Руби канат!!!

Рубец не думал ни мгновения. Он взмахнул топором, и сталь с хряском впилась в натянутые волокна.

Канат лопнул с грохотом. Оборванный конец хлестнул по воздуху, как змея. Волк едва успел отдёрнуть голову — пеньковый хвост просвистел в вершке от его виска.

— Ложись!!! — рявкнул Волк, но канат уже ушёл в воду, скрывшись в пене.

«Навь» дёрнулась, освободившись. Мы откупились от Прорвы лучшим якорем.

— К вёслам!!! — взревел Бурилом. — Все! Выгребай в заводь!!!

Все кинулись к банкам. Руки у них были ободраны, пальцы тряслись, но вёсла они подхватили и навалились так, будто за кормой гнался сам Чернобог. Вёсла ударили по воде, и «Навь» рванулась к тёмному берегу.

— Шверцы!!! — заорал я, подправляя курс. — Поднять, переломаем на мели!!!

Лыко и Бугай навалились. Мокрые дубовые доски медленно поползли вверх. Нехотя, со скрипом, но поползли.

«Навь» ввалилась в спокойную воду под обрывом. Течение отсекло разом, будто кто-то закрыл за нами дверь, и лодка заскользила по чёрной глади, замедляясь с каждым гребком.

— К берегу! Швартуй! — крикнул я.

Рыжий схватил бухту причального конца, перемахнул через борт и ухнул по колено в воду. Потащил канат к толстой сосне на берегу, обмотал ствол, затянул узел и без сил сполз на камни, привалившись спиной к дереву.

«Навь» мягко ткнулась носом в отмель и остановилась.

После рёва Прорвы тишина ударила по ушам. Слышно было только дыхание. Тридцать мужиков дышали хрипло, надрывно, разинув рты. Вёсла валялись на палубе вперемешку с людьми. Кто-то сидел, вцепившись в борт, кто-то лежал прямо в лужах или привалился к мачте и тупо смотрел в небо.

Я разжал пальцы на потеси. Они не слушались, свело судорогой, поэтому разгибал по одному, правой рукой отдирая левую от дерева.

Лыко сидел на банке, уронив голову, и его огромные плечи ходили ходуном от запоздалого понимания того, как близко мы только что были к смерти. Рубец уставился на свой топор, которым обрубил канат, и бережно вытирал лезвие о штаны, хотя вытирать было нечего.

Щукарь первым делом полез осматривать корпус. Бормотал, щупал шпангоуты, простукивал обшивку. Через минуту сказал:

— Швы целы. Доски держат. Ваше счастье, олухи, что я эту Навь доделывал, а не кто попало.

Никто не огрызнулся. Не было сил.

Рубец медленно поднял голову. Оглядел заводь, нависающий ельник, спокойную тёмную воду. Потом посмотрел за корму — туда, где в полусотне шагов кипела и ревела Прорва.

— Живые, — сказал он хрипло. — Надо же. Живые.

Слово ударилось о чёрные стволы деревьев и повисло над водой. И только тогда ватагу по-настоящему накрыло. Адреналин кончился, и вслед за ним пришёл откат.

Гнус, всё ещё зелёный, утёр рот рукавом и сплюнул за борт.

— Макошь нас сегодня в макушку поцеловала, мужики, — выдавил он. — Шли бы весь день на вёслах, а не под парусом, хрен бы мы этот канат вытянули. Руки бы не держали. Сдохли бы там все.

— Ты и так чуть не сдох, — хмыкнул Бес, баюкая ободранные ладони. — Вон, всю палубу харчами уделал. Завтра сам скрести будешь. Я к щётке не притронусь.

Волк бесшумно оказался рядом со мной. Его жёсткие пальцы ощупали мне правое плечо. Я зашипел.

— На месте кость, — сказал он. — Связки дёрнул. До свадьбы заживёт.

Бурилом зачерпнул воды горстью, плеснул в лицо и долго смотрел на чёрный лес над обрывом.

— Выгребли, Кормчий, — сказал он тихо. — Твоя взяла. А теперь скажи мне — куда мы выгребли?

Я перевалился через борт, опустил левую руку в спокойную воду у отмели и потянулся Даром вперёд, туда, где заводь сливалась с Прорвой. Вода здесь была мёртвая, стоячая, а дальше Дар напоролся на сплошную стену хаоса. Я попытался протолкнуться сквозь неё, нащупать дно или камни, но вода отшвыривала назад. Ни русла, ни направления нормально разглядеть я не смог. Только бурлящая стихия.

Я выдернул руку и вытер ладонь о штаны.

— В слепой мешок мы выгребли, Атаман. Отсюда стрежня не видать. Вода дуром прёт, как в стену бьётся. Чуть отдохну и пойду по берегу, пощупаю Прорву поближе. А сейчас надо лагерь ставить и корабль вычерпать.

— Дело, — Бурилом кивнул и повернулся к мужикам. Голос его снова стал командирским, будто и не было этих страшных минут на канате: — Хорош валяться! Разгружай котлы! Вычерпывай палубу! Дозоры выставить! Ночуем здесь!

Мужики начали подниматься с руганью и кряхтением, потому что Атаман сказал — значит, надо. А надо — значит, встал и делай, хоть ноги не держат, хоть руки трясутся.

Я посмотрел на чёрный лес над обрывом. Мы ушли от каменных зубов Прорвы, но тишина этого места нравилась мне ещё меньше, чем рёв воды.

Заводь укрыла нас от Прорвы. В ней было тихо и темно. Вода стояла мертвая, без единой морщинки. Берега поднимались отвесно, заросшие таким старым ельником, что солнце застревало в кронах и до воды не доходило. Рёв Прорвы за мыском звучал отсюда как далёкий гром.

По настилу «Нави» плескалась вода — начерпали, пока висели боком на якоре. Мужики сидели прямо в лужах, не в силах пошевелиться. Здоровенные ручищи у Лыко, которыми он мог согнуть подкову, ходили ходуном, и он прятал их под мышки, чтобы никто не видел. Рубец сидел на банке и тупо смотрел на свои ладони, ободранные канатом. Сивый и Брага привалились друг к другу спинами и закрыли глаза. Клещ и Бугай осматривали вёсла вместе с Щукарём.

Бурилом поднялся первым. Его шатнуло, он ухватился за мачту, постоял так пару ударов сердца, потом выпрямился. Оглядел озеро под ногами, зло сплюнул за борт и рявкнул:

— Вёдра! Вычерпывай! Шевелись! Мы кошку реке не для того скормили, чтоб в тихой луже утонуть!

Народ начал подниматься, поминая под нос прорву и такие приключения.

— То якорь, а то лужа, — огрызнулся Лыко, отдирая задницу от банки. — В луже тонуть обиднее.

— Тебе всё обидно, — буркнул Клещ, хватая ведро. — Помирать тоже обидно будешь?

— Не, помирать буду весело. Прямо ржать стану.

Кожаные вёдра пошли по рукам, вода полетела за борт. Потом начали выгружаться. Бочки с водой перекатили на берег по сходням. Мешки с сухарями, которые подмокли, растянули на камнях, чтобы подсохли. Бурилом лично проверил ящик с горшками — слава всем богам, порох не намок, Дубина сколотил ящик на совесть и залил щели варом. Самострелы тоже уцелели, лежали в ларе сухие, только тетивы нужно было перетянуть.

На берегу закипела работа. Щукарь, едва ступив на сушу, сразу полез обратно на «Навь» — еще раз осматривать обшивку, щупать шпангоуты, проверять, не разошлись ли швы после того, как корпус трещал на канате. Бугай с тремя мужиками из чёрной кости рубили лапник для подстилок. Гнус разводил костёр, ругаясь на сырые дрова, которые не хотели гореть и только чадили горьким дымом. Рыжий притащил котёл с водой — мужикам нужно было горячее, после ледяной купели на палубе всех колотило.

Волк сидел на камне у воды, перетягивал тетиву самострела и посматривал на ельник тем взглядом, каким охотник смотрит на чащу, из которой может выскочить не заяц, а кабан.

— Не нравится мне здесь, — сказал он негромко, когда я подсел рядом.

— Мне тоже.

— Лес молчит как перед грозой, только грозы нет. Вороны и те заткнулись.

Я кивнул. Это была правда. Тишина стояла не такая, когда птицы отдыхают. Выморочная была тишина, пустая, от которой чесался загривок. Так бывает, когда в чаще сидит кто-то, от кого всё живое попряталось.

Я поднялся и пошёл к Бурилому. Атаман стоял у костра, грел над огнём ободранные ладони и смотрел на пар, поднимающийся от мокрой одежды, развешенной на ветках.

— Атаман, нужно подняться на крутояр, прямо над основным потоком. Оттуда пойму, что на дне и есть ли проход. Без этого завтра с места не сдвинемся. Так что почапал я.

Бурилом вытер грязный лоб тыльной стороной ладони, размазав сажу.

— Наверх — дело. Только не в одну харю. Кого берёшь?

— Волка, Беса, Гнуса, Рыжего. Самострелы возьмём. Два. И верёвку.

— Два мало, — Бурилом качнул головой. — Бери три. И болтов не жалей, полную суму набей. Мне этот лес не по нутру.

— И мне.

— Тогда что стоишь? Собирай своих и топай, а то скоро темнеть начнёт, а мы тут лагерь докончим и ухо востро держать будем.

— Если что-то пойдёт не так, свистну. Три раза, по-ночному. Услышите — будьте готовы.

Бурилом посмотрел на меня исподлобья.

— Ярик, — пробасил он так, что Гнус, проходивший мимо с охапкой лапника, втянул голову в плечи. — Если что-то пойдёт не так, мы не сидеть будем. Мы поднимемся и лес этот на дрова пустим вместе с теми, кто в нём прячется. Усёк?

— Усёк, Атаман.

— Вот и топай.

Собрались без лишних слов. Волк — самострел, нож и сума с болтами. Бес — топор и самострел. Рыжий — самострел и моток верёвки на плече. Я повесил на пояс свой топор, поправил куяк на плечах.

Гнус подхватил последний самострел, повертел в руках, прицелился в ёлку и довольно ощерился.

— Вот это я понимаю — на прогулку с музыкой. Лес, свежий воздух, самострел. Красота. Только медведей не хватает для полного счастья.

— Типун тебе на язык, — буркнул Бес. — Накаркаешь.

— Да ладно тебе, Бес. Какие тут медведи? Тут тихо, как на погосте. Даже белки попрятались. Я вот думаю — может, они нас боятся? Мы ж вон какие страшные.

— Гнус, — сказал Волк, не оборачиваясь.

— Чего?

— Рот закрой. В лесу тебя слышно за версту.

Гнус закрыл. На три шага. Потом открыл снова, но уже шёпотом:

— Я просто говорю, что тихо тут ненормально. Вот и всё.

В этом он был прав.

Мы обогнули сваленные мешки, миновали костёр, у которого уже грелись первые мужики, подставляя огню мокрые спины, и полезли вверх по склону. Лыко, сидевший у костра, посмотрел нам вслед и негромко сказал Рубцу:

— Пятеро в чащу, без брони, без щитов. Не нравится мне это.

— Так надень сбрую и с ними иди, если тебе всё не нравится, — ответил Рубец, не поднимая головы.

Ельник сомкнулся за нами через три шага. Лагерь словно растворился. Стало не слышно ни костра, ни голосов, ни запаха дыма, будто ножом отрезало. Мы оказались в другом мире. Под ногами пружинила прелая хвоя, воздух был спёртый и пах запахом грибов и гнили. Каждый шаг в этой тишине звучал непозволительно громко.

Волк шёл первым. Самострел в его руках лежал плотно, болт смотрел в чащу. Двигался он мягко, с пятки на носок, поворачивая голову на каждый шорох. За ним Бес, тоже с самострелом на изготовке. Рыжий шёл третьим, верёвка на плече, самострел в руке. Гнус и я замыкали.

Поднимались тяжело. Склон был крутой и глинистый. Ноги ехали по мокрой земле, приходилось цепляться за скользкие корни. Гнус дважды съезжал вниз на животе, оставляя в рыжей глине длинные борозды, но поднимался молча, без обычного ворчания. Если Гнус молчит — значит, ему по-настоящему не по себе.

Мы выбрались наверх, продрались через цепкий подлесок и вышли на самый край обрыва.

Прорва лежала под нами. С высоты крутояра она выглядела ещё страшнее, чем с воды.

Весь хаос, который снизу казался сплошной ревущей стеной, отсюда раскладывался на части. Водовороты крутились посреди русла, затягивая в себя пену, ветки, куски коры. Между ними вода кипела бурунами, вздымалась горбами и опадала, обнажая жёлтые спины песчаных кос, которые через мгновение снова уходили под воду. Камни торчали из этого безумия и река билась о них с такой яростью, что брызги долетали до нас.

— Вот, значит, как, — тихо сказал Волк, глядя вниз. — Вот почему никто не проходил.

— Не «не проходил», — поправил Бес. — Не возвращался. Это разные вещи.

— Утешил, спасибо.

Я присел на корточки у самого края. Внизу — обрыв. Рыжая глина, мокрая и скользкая, уходила вниз отвесно, до самой воды. Спрыгнуть — убьёшься.

— Обвязывайте, — сказал я, стягивая куяк через голову. В доспехе лезть вниз нельзя — тяжело и неповоротливо.

Рыжий размотал пеньку и обвязал мне грудь под мышками. Узел затянул крепко, проверил, дёрнул. Держит. Свободный конец кинул Волку, тот перехватил и обмотал вокруг толстого елового корня, торчащего из глины на краю обрыва.

— Бес, Рыжий, на страховку, — скомандовал Волк. — Упирайтесь в корни и держите. Если дёрнет — не отпускать, хоть руки оторвёт. Гнус, стоишь на краю, смотришь вниз, если что не так — орёшь.

— А если сом вылезет? — спросил Гнус.

Все посмотрели на него.

— Какой сом? — нахмурился Волк.

— Не знаю какой. Тут Прорва, мало ли что в ней водится. Я просто на всякий случай спрашиваю.

— На всякий случай заткнись и смотри, — отрезал Волк.

Я подошёл к краю. Внизу ревела вода, и от этого рёва вибрировала глина под ногами. Мужики упёрлись в корни, намотали верёвку на кулаки. Бес расставил ноги широко, Рыжий привалился спиной к стволу ели. Волк держал верёвку первым, ближе всех к краю.

— Готовы?

— Трави, — кивнул Волк.

Я развернулся спиной к обрыву, перехватил верёвку обеими руками и шагнул в пустоту.

Верёвка врезалась под мышки, дёрнула так, что из лёгких вышибло воздух. Ноги скользнули по мокрой глине, и я поехал вниз, упираясь в склон. Наверху крякнул Бес, принимая вес. Верёвка заскрипела, натянувшись. Глина летела из-под ног комьями. Один кусок сорвался вниз и беззвучно пропал в кипящей пене.

Спускали медленно, по ладони. Я болтался на верёвке лицом к обрыву, чувствуя спиной холодное, влажное дыхание Прорвы с запахом тины и мокрого камня. Брызги долетали до спины. С каждой саженью рёв воды нарастал, забивая все остальные звуки.

Три сажени. Четыре. Под ногами уже не глина, а мокрый камень, отполированный водой. Ещё чуть ниже — пена. Она клокотала в полусажени от моих ног, и в ней мелькали чёрные тени камней и крутящийся мусор.

— Хватит! — крикнул я наверх. — Стой!

Верёвка замерла. Я висел над Прорвой, покачиваясь, как наживка на крючке. Ноги упирались в мокрый валун, брызги хлестали в спину. Руки были свободны.

Перед спуском Бес срубил мне шест в три сажени длиной. Гнус его мне спустил на отдельной верёвке. Я перехватил его, упёр комель в камень под ногами и медленно опустил конец в воду.

Дерево коснулось потока, и Дар рванулся по нему, как огонь по сухой соломе.

Река раскрылась, и мне сразу стало не по себе. Вода здесь была больная. Не бешеная, как на порогах, где течение несётся в одну сторону и всё понятно, а именно больная — дурная, взбаламученная, не знающая, куда ей течь. Верхний слой тащил влево, нижний вправо.

Я потянул Дар дальше, вглубь Прорвы, пытаясь прощупать всю ширину. Полсотни шагов от берега — дно ещё читалось, хоть и прыгало. Сотня — хуже, картинка плыла, как отражение в мутной воде. Две сотни — ещё хуже. Три — и Дар начал вязнуть в сплошном шуме.

В этом шуме я смог вычленить отдельные источники и понял что это такое.

В нескольких точках Прорвы стояли заломы из десятков спресованных течением стволов деревьев. Я чувствовал их — не видел чётко, а именно чувствовал. Вода билась о них с такой силой, что бурление глушило Дар, превращая картинку в мутное пятно. Разглядеть их не получалось. Как ни тужился, как ни вдавливал шест глубже в воду, заломы оставались за стеной шума, и понять, что они из себя представляют, можно было только подойдя ближе. Гораздо ближе, чем мне хотелось бы.

Побродив даром по воде, я понял еще кое-что. Вода здесь была дурной не из-за заломов. Дурь в ней жила своя, местная, и чувствовалась даже здесь, у берега, где до ближнего залома было шагов четыреста. Течение путалось в собственных слоях, дно ползло, и река вела себя так, будто под ней шевелилось что-то живое.

Стиснув зубы, я продавил Дар глубже, под эту стену белого шума, туда, где вода застаивалась в донных ямах. И вот тут по спине скользнул холод.

В кромешной тьме у самого дна шевелились тени. Я насчитал пять или шесть туш, лениво перетекающих в иле, прежде чем сбился.

Я повел дар обратно смещая его к себе и в самый последний момент почувствовал такую же тушу буквально под ногами.

Я успел открыть глаза.

Вода подо мной взорвалась.

Из чёрной глубины вылетела склизкая тварь с разинутой пастью. Мелкие зубы щетинились в ней частоколом, длинные усы хлестнули по камню, и в лицо мне ударила вонь.

Тварь врезалась в шест. Удар был такой, будто в жердь саданули кувалдой. Дерево хрустнуло и переломилось, ближний обломок отлетел в сторону, а дальний остался в пасти. Рывок выкрутил мне плечо, боль прострелила от кисти до шеи, и я заорал, выпуская обломок из онемевших пальцев:

— ТЯНИ!!!

Наверху рванули. Верёвка впилась под мышки и вздёрнула меня вверх. ноги оторвались от камня в тот миг, когда пасть захлопнулась. Челюсти щёлкнули прямо под подошвами. Там, где мгновение назад стояли мои ноги. Плоские зубы перемололи обломок шеста в щепу.

Меня волокли вверх рывками. Глина летела в лицо, верёвка скрипела. Сверху доносился ругань и тяжёлое дыхание мужиков. Каждый рывок отдавался в вывернутом плече.

Внизу тварь ударила ещё раз огромным хвостом по воде, подняв волну, которая окатила обрыв до середины. Потом сом ушёл в глубину, мелькнув тёмной спиной, и вода сомкнулась, будто ничего не было.

Меня перетянули через край. Я упал на хвою лицом вниз и лежал, хватая воздух, прижимая левую руку к груди.

Гнус стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Лицо у него было белое.

— Я ж говорил. Я ж говорил про сома. А вы мне — заткнись, Гнус.

— Ладно, — Волк тяжело дышал, сматывая верёвку. — В этот раз ты угадал.

— Угадал⁈ Волк, там зверюга размером с долблёнку! С усами! Она Кормчему чуть ноги не откусила! И я — угадал⁈

— Гнус, — сказал я, не поднимая лица от земли. — Ты молодец. Помолчи.

Он помолчал. Недолго, но помолчал.

Бес присел рядом.

— Что видел?

Я перевернулся на спину, морщась от боли в плече. Небо проглядывало сквозь еловые лапы, серое и далёкое.

— Вода дурная. Течение путается, дно ползёт. Далеко, посреди Прорвы, заломы стоят. Несколько. Разглядеть не смог нормально. Чтобы понять, как они устроены и есть ли проход, нужно подходить на лодке.

— А эти? — Волк кивнул на обрыв. — Сколько их?

— Очень много. Огромные твари тут расположились. Этого пропустил. он недалеко был, паскуда. Лежал у берега прямо подо мной, а я таращился вдаль и принял за топляк.

Волк переглянулся с Бесом.

— Весёлое место, — сказал Бес. — Бешеная вода, ползучее дно и сомы на дне. Что ещё нас тут ждёт?

— Пока не знаю. Пошли обратно, нужно думать.

Я сел, держась за плечо, и тут Волк замер, не донеся руку до самострела. Стоял, чуть наклонившись вперёд. Ноздри у него раздувались, как у пса, взявшего след.

— Чуешь? — одними губами спросил он.

Я принюхался. Сквозь еловую прель и запах мокрой глины пробивался запах крови, который ни с чем не спутаешь. Его принес подувший ветер.

Волк медленно снял самострел с плеча и положил пальцы на рычаг. Бес перехватил топор поудобнее. Рыжий и Гнус подтянулись, взяв самострелы на изготовку.

Мы пошли на запах.

Через два десятка шагов ельник поредел, и между корнями старого дуба я увидел идолы. Три штуки.

Они были грубо вырубленны из толстых чурбаков, в пол-роста человека. Жуткие деревянные рожи с пустыми глазницами и оскаленными ртами. Один стоял прямо, два других слегка наклонились друг к другу, будто шептались. Дерево потемнело от времени и непогоды, но лица были вымазаны свежей кровью.

На земле перед идолами лежала куча рыбьих потрохов. Сизые кишки, рваные жабры, крупная чешуя, разбросанная вокруг. Свежие — может, утренние, может, вчерашние, но не старше.

Волк присел на корточки, не опуская самострела, и тронул кровь на ближнем идоле. Растёр между пальцами, посмотрел.

— Липнет, — сказал он тихо. — Не засохла. Резали сегодня.

Бес шагнул ближе, разглядывая идолов. Лицо у него было спокойное, но глаза прищурились, как всегда, когда он прикидывал расклады.

— Не наши боги, — сказал он. — Не Велес, не Перун, никого из наших. Лесные, наверное. Хрен разберёшь.

— А потроха? — Гнус стоял чуть позади и старался не смотреть в пустые глазницы. — Это ж жертва? Кормят деревяшки свои?

— Кормят, — кивнул Волк. Он поднялся, медленно оглядел лес вокруг. Ельник стоял плотной стеной, молчаливый и тёмный.

— Значит, тут кто-то живёт, — сказал Рыжий, говоря вслух то, что все уже поняли.

— Живёт и за нами смотрит, — поправил Волк. — С того момента, как мы в заводь вошли. Может, и раньше.

Я посмотрел на зарубки на дубе, рядом с идолами. Кто бы тут ни жил, он приходил сюда недавно, делал своё дело и уходил обратно в чащу. Тропы я не видел — ни примятой хвои, ни сломанных веток. Значит умеют ходить, не оставляя следов. Лесные люди.

— Нас пасут, — сказал я. — Тихо и быстро уходим к лагерю и смотрим по сторонам.

Мы развернулись и пошли обратно тем же путём, только теперь каждый куст, каждый ствол и тень между деревьями казались чем-то бо́льшим, чем просто куст, ствол и тень. Лес не изменился. Изменились мы. Минуту назад мы шли через пустую чащу, а теперь шли через чужую землю, у которой были свои хозяева.

Волк шёл последним, прикрывая спину, и то и дело оглядывался. Самострел он больше не опускал.

В лагере горел костёр, над котлом поднимался пар. Мужики сидели вокруг, жуя сухари и прихлёбывая горячее варево из кружек. Обычная картина привала, но я заметил, что топоры лежат под рукой, а Бугай, которого Бурилом поставил сторожить, сидит лицом к лесу, положив самострел на колени.

Атаман встретил нас у костра. Посмотрел на наши лица, и сразу понял — новости дрянные.

— Садись, — сказал он. — Рассказывай.

Я сел на бревно у огня. Мужики подтянулись, побросав кружки. Говорил я тихо, чтобы голос не уходил дальше костра.

— Прорва — дрянь. Вода больная, дно ползёт, течение мечется само по себе. Нашел ещё вроде бы заломы, несколько штук. Разглядеть не смог, далеко, бурление всё глушит. Чтобы понять, есть ли проход, нужно подходить близко.

— А чего всполошенные такие? — Бурилом кивнул на мою руку.

— Чуть сом не утянул в воду. Здоровый, в два моих роста. Лежал на дне прямо под обрывом, я его за топляк принял. Шест перекусил пополам. Их тут очень много.

Мужики переглянулись. Лыко присвистнул.

— Сом в два роста. Хороша рыбалка.

— Это не всё, — сказал я. — Волк, покажи руку.

Волк молча поднял ладонь. Пальцы были перепачканы бурым.

— Нашли идолов в лесу, жертвенник у старого дуба. Три чурбака, рожи вырезаны, вымазаны кровью. Перед ними рыбьи потроха.

— Чьи идолы? — спросил Бурилом.

— Не наши. Лесные боги. Зарубки свежие, приходили сегодня.

У костра стало тихо. Только вода плескалась о борт «Нави» и потрескивали сырые ветки в огне.

— Значит, не одни мы тут, — сказал Бурилом. — Лесные люди. Сколько их, как думаешь?

— Не знаю, — ответил Волк. — Следов не оставляют. Ходят как духи. Но нас видят, это точно. С самого начала видят.

Бурилом помолчал, глядя в огонь. Потом поднял голову и обвёл взглядом лагерь, лес, берег. Лицо у него было спокойное и жёсткое.

— Придут ночью, — сказал он. — Резать сонных. Так всегда делают лесные, у них другой повадки нет. Ждут, пока чужаки уснут, и режут в темноте.

— Может, не придут, — сказал Рыжий. — Может, просто смотрят. Мало ли, любопытные.

— Любопытные не мажут идолов свежей кровью, когда чужаки встали лагерем на их земле, — отрезал Бурилом. — Это подготовка. Они у своих богов благословение просят, прежде чем глотки резать. Я такое уже видел.

Никто не стал спорить. Бурилом повидал столько, сколько остальным хватило бы на три жизни.

— Делаем так, — Атаман заговорил тише, и мужики наклонились ближе. — До темноты ведём себя как обычно. Жрём, пьём, устраиваемся на ночь. Пусть думают, что мы ничего не заметили. Как стемнеет — выкладываем у костра чурбаки и мешки под плащами. Куклы сделаем, чтоб издали казалось, будто спим. Пару человек оставим сидеть, чтобы они точно убедились что мы не ушли. Живые отвлекают. Сами берём оружие и уходим в лес, в темноту. Ложимся полукругом вокруг лагеря и ждём. Рожи не забудьте вымазать, чтобы не светить. Я лягу у самого лагеря, чтобы подстраховать

— Ждём чего? — спросил Гнус.

— Ждём, пока они придут резать нас, — Бурилом оскалился, и улыбка его была нехорошей. — А когда придут, мы резать будем уже их.

До темноты оставалось недолго. Солнце садилось за ельник, и тени ползли по заводи, съедая последний свет. Мы доели варево, допили сбитень и принялись устраивать лагерь. Нарочито громко, чтобы те, кто слушал из чащи, слышали обычные вечерние звуки. Стук топора, ворчание, смех Гнуса, который травил байку про купца и медведя. Лыко и Рубец подкладывали дрова в костёр, раздувая его поярче, чтобы тени от пламени плясали вокруг. Всё как обычно. Ничего подозрительного. За всей этой суетой мы маскировали подготовку к засаде.

Работали быстро и молча. Чурбаки обернули в плащи и уложили у костра, подсунув под них мешки, чтобы издали казались спящими телами. Рыжий даже положил рядом с одним пару сапог, торчащих из-под края плаща. Со стороны, из тёмного леса, это выглядело убедительно — дюжина мужиков спит у догорающего огня.

А когда стемнело, Бурилом дал знак.

Расходились по одному, Так словно спать укладываемся кто-где. Волк расставил своих полукругом, перекрывая подходы к лагерю со стороны леса. Лыко и Рубец залегли справа, за поваленной елью. Сивый и Брага — слева, у валуна. Бес ушёл дальше всех, в самую чащу, и пропал, будто его и не было. Бурилом лёг у корней старой ели, в десяти шагах от костра. Его огромная туша, накрытая тёмным плащом, стала просто ещё одной тенью среди корней.

Я сидел в сырых кустах, чуть выше лагеря по склону. Холод полз под куяк, забирался под рубаху, и мне приходилось стискивать зубы, чтобы не стучали. Самострел лежал на коленях. Впереди, внизу, горел костёр и спали наши куклы.

Лес стоял чёрный и немой. Ни ветра, ни шороха. Только треск углей в костре и далёкий гул Прорвы, не стихающий ни на мгновение.

Я смотрел в темноту и ждал.

Где-то в чаще хрустнула ветка.

Лесные

Тишина после слов Гнуса про Чернобога висела над костром. Лесные сидели на земле, глядя на меня так, будто я вылез из-под воды с водорослями на голове. Их старший тоже взгляд не отрывал. В его глазах плескался страх, а страх мне был не нужен. На страхе далеко не уедешь — напуганный человек при первой возможности ударит в спину.

Мне нужна злость.

Я шагнул к нему вплотную, так что между нашими лицами осталось полруки. Он был выше меня на голову, шире в плечах, и даже связанный стоял прямо, не горбясь. Но я всё равно смотрел снизу вверх и говорил точно так же.

— Нерест пошёл. Рыба косяками прёт, а вы тут шишки грызёте и репой давитесь, да?

Он дёрнулся и вытаращился с удивлением.

— Чего?

— Того. Вы живёте у реки, в которой рыбы на три деревни хватит, а ловите мелочёвку в заводи, потому что на большую воду соваться ссыте. Усатые свиньи на дне не пускают. Так ведь?

Старший стиснул челюсти. Желваки заходили на скулах.

— И мало того что не пускают, — я не давал ему вставить слово, бил и бил, — вы ещё и кормите их. Потроха таскаете с крутояра. Свою жратву отдаёте тварям, которые вас же и держат впроголодь. Весна, запасы подъелись, зверь тощий, дети пустые миски, небось, облизывают, а вы жирных сомов подкармливаете, чтобы они, значит, вашу деревню в покое оставили.

Я оглядел его людей. Жилистые, крепкие, но и жирка не просматривается совсем. Торчащие скулы, впалые щёки. Не голод, но и не сытость. Привычная, вросшая в жизнь нехватка, которую они уже перестали замечать.

— И называете это волей богов. Ссыкуны.

Волк добавил из-за моего плеча, без насмешки, но таким тоном, что каждое слово ложилось, как пощёчина:

— Хозяева леса. У воды живут, а досыта детей накормить не могут. Жрецы гнилой воды, мать их.

Мужик, который пытался снять часового, рванулся так, что верёвки впились до крови. Рядом зашевелились ещё двое, молодой парнишка побагровел до ушей, и кто-то сзади выматерился так забористо, что даже Гнус уважительно хмыкнул.

Старший молчал. Стоял, стиснув зубы, и я видел, как в нём ломается что-то. Не гордость, гордость как раз просыпалась. Ломалась в нём та привычная покорность, с которой он жил всю жизнь, считая голодную весну и жирных сомов божьим порядком вещей.

И тут его прорвало.

— Да нихрена вы не понимаете, пришлые!!! — заорал он так, что Рыжий на краю костра отшатнулся. — Нихрена!!! Это не рыба!!!

— Не рыба!!! — подхватил мужик с земли, рванувшись в верёвках. Кровь из рассечённой брови залила ему пол-лица, но он этого не замечал. — Они Мирона сожрали!!! С лодкой вместе!!! Утром ушёл, а к обеду одни щепки всплыли!!!

— И Ерша два лета назад! — заорал кто-то из задних рядов. — Ерш за сетью полез, а ему лодку снизу пополам!!! Пополам, слышишь, пришлый⁈

— И деда моего!!! — молодой парнишка, тот самый, который побежал звать на помощь, аж привстал на коленях. Голос у него срывался от злости и от слёз одновременно. — Дед тридцать лет рыбачил, каждую корягу знал, а они его утянули, и мы даже тела не нашли!!!

Старший шагнул вперёд, забыв, что связан. Двое наших вцепились ему в плечи, удерживая, но он не замечал их, таращась на меня с яростью.

— Как ты их брать собрался, шаман⁈ — он оскалился мне в лицо. — Багром ковырять⁈ Удочку забросишь⁈ Да они твою посудину вместе с мачтами на дно утянут и не подавятся!!! Мы три поколения с ними живём!!! Деды пробовали — копьями, сетями, ловушками!!! Ни хрена не вышло!!! Только людей клали!!!

— Мирона жена до сих пор воет по ночам!!! — не унимался второй. — А ты нам тут про репу плетёшь, пришлый⁈

Связанные, сидящие на земле, побитые и пойманные Лесные зашумели все разом. Вот теперь они были по-настоящему злые, потому что мы ткнули в рану, которая болела у них давно и которую они прятали от самих себя, считая божьей карой то, что на самом деле было бессилием.

Вот теперь можно говорить.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял, глядя на орущих лесных. Затем он взглянул на меня, кивнул, достал нож и шагнул к главарю. Лесные дёрнулись, но Атаман спокойно завёл руку за спину старшего и одним движением рассёк верёвку.

Тот замер. Вытянул руки вперёд, посмотрел на багровые полосы от пеньки и поднял глаза на Бурилома.

— Вражда кончилась, — сказал Атаман. — Садись к огню. Поговорим как мужики.

Старший стоял, растирая затёкшие кисти. Только что его давили, тыкали носом в голодную правду, а теперь режут путы и зовут к огню. Он посмотрел на свою связанную ватагу, потом на Бурилома, потом на самострелы, которые по-прежнему смотрели на его людей из темноты.

— Мужиков развяжите, — сказал он хрипло. — Корчем меня кличут.

— Развяжем. Когда сядешь и послушаешь. Потом решишь — вместе мы или порознь. Если порознь — уйдёте живые. Моё слово.

Корч посмотрел Бурилому в глаза и через пару ударов сердца сел к огню. Посмотрел на меня и процедил:

— Ну и как ты их возьмёшь, Кормчий?

Я сел напротив Корча и заговорил по-простому без всякой мистики, потому что мужику, у которого людей жрали речные твари, красивые слова не нужны. Ему нужен план.

— В воду к ним лезть не будем. Не дурные. У нас есть громовая смесь. Закинем горшки в воду, рванёт так, что у тварей кишки лопнут. Всплывут брюхом кверху, останется копьями добить.

Корч посмотрел на меня исподлобья, растирая затёкшие запястья.

— Допустим. И куда кидать будешь? В Прорву? На течении горшок унесёт к бесам. Хозяева не дурнее тебя, разбегутся по ямам.

— Верно, — кивнул я. — На течении без толку. Нужна западня. Тихое место, без течения, с глубоким входом и узким горлом. Заманить Хозяев на приваду, перекрыть выход и тогда кидать. Деваться им будет некуда.

— На приваду, — Корч хмыкнул зло. — На что приманишь?

— На кровь. Потроха, требуха, свежая дрянь, от которой вода мутнеет. Вы же сами им с крутояра кидаете, значит, на запах идут.

— Идут, — подтвердил Корч нехотя.

— Только кидать будем не в Прорву, а туда, куда нам нужно. Заводь нужна, чтобы они вошли. И с узким горлом, чтобы перекрыть. Знаешь такое место?

Корч не ответил. Он повернулся к своим мужикам, которые сидели на земле со связанными руками. По их лицам я видел — слушали каждое слово, забыв и про верёвки, и про самострелы вокруг.

— Кряж. Кривая Губа подойдёт?

Мужик с рассеченной бровью задрал голову и задумался. Его не так давно поймали и бросили мордой в хвою, но уже сейчас он прикидывал в голове глубины и ширину горловины.

— Губа глубокая, — сказал он. — Но основная глубина в центре. У входа пройти им хватит, но не более. Горло узкое, шагов двадцать, но берег топкий, стволы не завалишь, уйдут в грязь.

— Не уйдут, если вековые ели взять, — подал голос другой лесной, постарше, с седой бородой. — Там на берегах ёлки стоят по обе стороны горла. Каждая в обхват.

— А вязать кто будет? — Клещ подал голос с нашей стороны костра, и лесные дёрнули головами в его сторону. — Повалить и канатами стянуть, чтобы лежали плотно. Щели забить лапником и камнями.

Кряж посмотрел на Клеща как на дурака.

— Ты полезешь в воду вязать, когда там Хозяева кровь жрут? Или камни на них сверху кидать станешь? Они тебя хвостом с берега смоют.

Клещ насупился, но промолчал. Крыть было нечем.

— Вязать надо до того, как рубить, — сказал Корч, перехватывая разговор. — Выбрать две ели друг напротив друга, на разных берегах горла. Привязать канаты к макушкам, а концы за пни на берегу заложить.

— Валить навстречу, — понял Кряж, и глаза у него загорелись. — Подрубить с двух сторон, а как Хозяева зайдут — отпустить канаты. Ели рухнут крест-накрест, кронами сцепятся. Ветки у них густые, с руку толщиной, переплетутся намертво. Получится залом.

— А чтобы не снесло, когда навалятся, концы канатов на берегах выбрать, — кивнул Щукарь, сразу уловив суть. — Деревья повиснут на канатах и сплетутся ветками в воде. Стена. Никаких камней не надо.

Рыжий, молчавший всю дорогу, негромко спросил:

— Сколько требухи нужно, чтобы приманить?

— Много, — Корч повернулся к нему. — Кровь в воду лить, чтобы запах далеко ушёл. По течению пойдёт, они и потянутся.

— Кабана вчера завалили, — подал голос седобородый лесной. — Кишки ещё лежат, подтухли уже, но для приманки самое то. И кровь слили в бадью, не выплёскивали.

— Мало одного кабана, — Кряж мотнул головой. — Рыбы надо набить, потрошить и туда же. Птицу тоже, если есть. Чем вонючее, тем лучше. Хозяева на тухлятину идут лучше, чем на свежее.

— Рыбы наловим, — сказал Корч. — В заводи мелочи полно, за ночь пару корзин надёргаем. Дальше потрошим и всё в Губу.

Я слушал и смотрел, как два костра сливаются в один. Наши мужики уже не стояли с самострелами над связанными пленными, а сидели рядом — на корточках, на брёвнах, на земле. Лесные забыли, что связаны, подавались вперёд, вставляли слово, поправляли, ругались, когда кто-то из наших нёс чушь про здешние глубины, которых не знал.

Волк и Бес по-прежнему стояли в стороне. Самострелы опущены, но не убраны. Это было правильно. Доверие росло медленно.

Спор накалился сильнее, когда Гнус полез чертить палкой на песке.

— Вот Губа, — он нарисовал кривую загогулину. — Вот горло. Ели рубим тут и тут. Канаты на берегах. Мужики с копьями стоят вот здесь, на мысу, и когда рванёт…

— Ты Губу хоть раз видел, пришлый? — перебил Кряж, которому наконец развязали руки. Он сидел, растирая запястья, и смотрел на Гнусовы каракули с выражением мастера, которому подмастерье показал кривой табурет.

— Не видел, но я соображаю…

— Ты соображаешь, как баба соображает — языком. А я на Губе вырос. Дай палку.

Гнус обиженно засопел, но палку отдал. Кряж затёр его рисунок ногой и начал чертить заново, уверенно и точно, как человек, который мог бы нарисовать это место с закрытыми глазами.

— Вот берег. Вот горло, оно не прямое, а с изгибом, вроде как локоть согнутый. Ели стоят не напротив друг друга, а чуть наискось, вот тут и тут. Если валить ровно навстречу, кроны не сцепятся, промажут. Надо рубить с расчётом, чтобы левая легла чуть правее, а правая чуть левее. Тогда переплетутся.

— Откуда ты знаешь, куда ель упадёт? — спросил Рыжий. — Она же не спрашивает, куда ей ложиться.

— Эх, сразу видно, речники. Подруб делаешь с той стороны, куда валишь, — седобородый лесной, которого, как я уже понял, звали Сохатый, подсел ближе к рисунку. — Клин вырубаешь на треть ствола, а с другой стороны подпиливаешь. Куда клин смотрит, туда и ляжет. Мы так всю жизнь рубим, промаху не бывает.

— А если ветер? — не унимался Рыжий.

— В Губе ветра нет, — отрезал Кряж. — Берега высокие, лес кругом, там тише, чем в избе. Ель ляжет, куда скажешь.

Лыко, до этого молча слушавший, подался вперёд и ткнул пальцем в рисунок.

— А мужики с копьями где встанут? Когда рванёт, сомы начнут метаться. Раненые — они злые, хвостом саданут, мало не покажется. Надо быть на берегу, на высоте, и бить сверху. Не лезть в воду.

— Верно, — кивнул я. — В воду никто не лезет. С берега, копьями и гарпунами, добиваем тех, кто всплывёт.

— А если не всплывут? — спросил Корч. Он сидел чуть в стороне от общего гвалта, слушал. На его лице медленно проступало не вера ещё, но готовность поверить.

— Всплывут, — веско проговорил я. — Подводный удар страшный будет. Рванёт рядом, рыбинам нутро вывернет, и они всплывут, никуда не денутся.

— Сколько горшков кинете?

— Сколько нужно, — ответил я. — У нас их хватит.

Кряж, увлёкшийся рисунком, уже чертил глубины, отмечая палкой ямы и отмели внутри Губы.

— Вот тут самое глубокое место, — он ткнул в середину загогулины. — Тут они и залягут, если приманка сработает. Горшки надо кидать сюда. Если берегом обойти, с мыса, то до воды шагов тридцать, не больше.

— Тридцать шагов, — Бурилом хмыкнул. — Пращой положу с закрытыми глазами.

— А я и с открытыми не промажу, — встрял Гнус, и на него зашикали сразу с двух сторон.

— Меня послушайте, — сказал Корч, и все замолчали.

Он поднялся и оглядел костёр. Два десятка его мужиков и три десятка чужаков сидели вперемешку, и уже трудно было разобрать, где свои, где пришлые. Палки воткнуты в песок, русло начерчено, глубины отмечены. У всех на лицах одно и то же выражение, которое бывает у охотников перед большим загоном.

Корч повернулся к Бурилому и ко мне.

— Значит, так, — сказал он. — Если вы этих тварей положите и реку нам вернёте — мы вас за добрых друзей примем. Я своё слово держу, и люди мои подтвердят. Но если это ловушка или блажь, если вы нас под Хозяев подставите и сами свалите — мы с вами в ту же Прорву вместе прыгнем. Это тоже моё слово.

Бурилом кивнул.

— Честный уговор.

— И ещё, — Корч посмотрел на свою связанную ватагу, потом на наших мужиков с самострелами. — Я и половина моих останемся здесь, с вами, чтобы вы плохого о нас не подумали. А остальные прямо сейчас пойдут в деревню. Скажут мужикам, что там остались, и бабам отбой, чтоб в зимник не бежали. Они начнут собирать приваду — потроха, тухлятину, кровь, всё, что найдут. С рассветом пойдём Губу смотреть.

— Годится, — сказал Бурилом и повернулся к Волку. — Развяжи остальных.

Волк помедлил. Посмотрел на Корча тяжёлым взглядом, потом на его мужиков. Потом убрал самострел за спину, достал нож и пошёл вдоль ряда, разрезая верёвки одну за другой.

Лесные поднимались с земли, растирая запястья, и расходились — одни к нашему костру, другие к лесу. Те, что уходили, оглядывались на Корча, ища подтверждение. Старейшина коротко кивал каждому — иди, всё правильно, делай, как сказано.

Вскоре десяток лесных растворился в ельнике, бесшумно, как появились, и только качнувшиеся ветки показывали, что они вообще были. Остальные десять сели у нашего костра. Мы потеснились и котелок с отваром пошел по кругу.

Я сидел на бревне и смотрел на мужиков, которые хотели друг друга убить, а теперь сидели у одного огня, чертили палками русло на песке и спорили о том, с какой стороны подрубать ель, чтобы она легла куда надо.

Завтра мы пойдём смотреть Кривую Губу. Потом рубить ели и таскать тухлятину. А потом кинем горшки и узнаем, на что годится громовая смесь против тварей, которых лесные три поколения считали карой богов.

Но это завтра. А сейчас — костёр, горячее варево и мужики, которые впервые за эту бесконечную ночь перестали держать оружие наготове.

Я проснулся от холода. Куяк за ночь отсырел и давил на плечи мокрой тяжестью. Я сел на бревне, у которого дремал, и огляделся.

Туман лежал над заводью плотной белой шкурой. «Навь» проступала из него тёмным горбом. На палубе возился Щукарь, проверяя обшивку и снасти в сотый раз. У потухшего костра спали мужики, закутавшись в плащи, а Лыко и Сивый сидели на карауле у кромки леса, прижимая к коленям самострелы.

Лесные тоже выставили караульных и спали. Держались они настороженно, сбившись плечом к плечу. Было видно, что доверие пока не пришло. Оно и понятно. Вчера они ползли нас резать, а сегодня сидят у нашего лагеря и пьют наше варево. Такое за одну ночь в голове не укладывается.

Корч сидел у воды, на плоском камне, и смотрел на туман. Оружие ему пока не вернули, и он это принял спокойно, без обиды. Умный мужик. Понимает, что доверие зарабатывают, а не требуют.

Я поднялся, размял затёкшую шею и подошёл к нему. Сел рядом на камень. Какое-то время мы молчали, глядя на белую пелену, в которой тонула заводь.

— Давно тут живёте? — спросил я.

— Деды пришли, — ответил Корч, не поворачивая головы. — Мой дед с другой большой реки ушёл, когда князь там мытный двор поставил и начал людей обдирать до нитки. Бежали всем родом, долго шли, пока не нашли это место. Прорва прикрыла.

— Сколько вас?

Корч помолчал, решая, говорить или нет. Потом решил, что уже неважно.

— Дворов двадцать с лишним. Мужиков тридцать, считая меня. Баб и стариков столько же. Детей два десятка.

Большая деревня. Настоящая община, а не горстка беглых оборванцев.

— Избы рубленые?

— А какие ещё? — Корч впервые глянул на меня с усмешкой. — Мы не звери, в землянках не живём. Избы рубленые, скотина имеется, кузня есть, правда, маленькая. Огороды. Бабы лён сеют, холст ткут. Живём, как люди. Только тихо, чтобы никто не прознал.

— И три поколения так.

— Три. Отец мой здесь родился, я и дети мои здесь родились. Другой жизни не знаем.

Он помолчал и добавил тише:

— И не хотим знать. Там, за Прорвой, князья друг другу глотки рвут, мытари людей обдирают, ватаги грабят. А тут тихо. Было тихо, пока вы не припёрлись.

Я не обиделся. На его месте я бы тоже злился.

— Мы не за вашим лесом пришли, — сказал я. — И не за вашей рыбой.

— А за чем?

— Нам нужно пройти Прорву и выйти на южную реку. Там бусурманские купцы ходят, богатые, и нам нужно их золото. Но это половина дела.

Корч повернулся ко мне и посмотрел внимательно.

— А вторая половина?

— Место ищем для жизни. Такое место, чтобы ни один князь не добрался. Чтобы стены не нужны были, потому что сама река за тебя стоит.

Я кивнул на туман, в котором тонула Прорва.

— Вот как у вас.

Корч долго молчал, переваривая то что я сказал. Потом невесело хмыкнул.

— Значит, вы такие же, как мы. Беглые.

— Не совсем такие, но суть та же. Ищем место, где нас не достанут. Мы с князем Изяславом в ссоре, мягко говоря. Флот ему сожгли, порт спалили. Когда он новые корабли построит, придёт нас искать на старое место, и лучше бы нам к тому времени сидеть за такой стеной, через которую он не полезет.

— Мать честная, — Корч сделал какой-то странный обережный знак. Я таких ещё не видел. — Вот это вы дали.

Он мгновение подумал, а потом кивнул.

— За Прорвой. Но для этого нужно сначала через неё пройти. А чтобы пройти — убрать ваших Хозяев. Тут наши дела совпадают, старейшина. Вам Хозяева жить мешают, нам дорогу закрывают. Уберём их — и вам легче, и нам путь открыт.

Корч смотрел на меня. Я прекрасно понимал какие мыслишки у него в голове бродят. К ним пришли люди, которые сожгли княжий флот. Волки пришли, которым нужна берлога, а не чужое мясо. При этом эти волки умеют делать вещи, которые его людям не снились, — громовая смесь, самострелы, корабль о двух мачтах.

— А если останетесь? — спросил он прямо. — Если вам тут понравится и вы тут сядете? Что тогда с нами?

— Тогда соседи, — сказал я так же прямо. — У нас река, у вас лес. Вам нужна рыба и торговля, нам нужен лес и люди, которые знают эту землю. Мы не князья, старейшина. Обдирать не станем. У нас целое село за спиной. Старики, женщины, дети. Нам самим есть чем заняться, кроме как с соседями грызться.

Где-то в ельнике хрустнула ветка. Лыко на карауле вскинул самострел, но тут же опустил. Из тумана, бесшумно, как привидения, выходили лесные. Впереди шёл молодой парнишка. За ним — десяток крепких мужиков с топорами, копьями, гарпунами и мотками верёвок на плечах. Двое тащили волокуши, и от волокуш несло такой вонью, что Гнус, только продравший глаза у костра, сморщился и натянул плащ на нос.

— Макошь заступница, — простонал он. — Это что за дохлятина? Меня сейчас наизнанку вывернет.

На волокушах громоздились кабаньи кишки, позеленевшие за ночь, рыбьи потроха, вонючая бурда в деревянных бадейках и ещё какая-то дрянь, от которой мухи, невесть откуда взявшиеся ранним утром, уже вились столбом.

— Приманка, — коротко сказал Корч, поднимаясь с камня. — Хватит или ещё тащить?

Я посмотрел на волокуши. Требухи было много, вонь стояла такая, что глаза слезились, и кровь в бадейках уже загустела до бурого киселя.

— Хватит, — сказал я. — Пошли смотреть Губу.

Корч повернулся к своим и сказал коротко:

— Они убьют Хозяев. Мы делаем загон. За работу.

Лесные не спрашивали и не спорили. Сразу двинулись за Корчем в ельник. Наши потянулись следом. Две ватаги шли рядом, не смешиваясь, но уже не огрызаясь. Между нами висело то хрупкое, настороженное перемирие, которое ещё не стало союзом, но уже перестало быть враждой.

Кривая Губа оказалась именно такой, как описывал Кряж.

Это был мрачный залив, врезавшийся в берег узким языком, зажатый с двух сторон обрывистыми склонами, заросшими вековым ельником. Деревья здесь стояли плотно, сцепившись кронами. Внизу, у самой воды, царил вечный полумрак. Вода в Губе была тёмная, спокойная. От неё тянуло тиной и гнилью.

Горловина, где Губа соединялась с Прорвой, было узким, шагов двадцать от берега до берега. Кряж не соврал и про изгиб: горловина шла не прямо, а загибалась, как согнутый локоть. Из-за этого изгиба саму Губу от Прорвы не было видно. Зато прекрасно слышно. Рёв бешеной воды доносился из-за поворота, напоминая, что в полусотне шагов отсюда река сходит с ума.

По обе стороны горла стояли старые, толстые ели, каждая в обхват. Их лапы, свисали до самой воды. Я посмотрел на них и прикинул — если повалить навстречу друг другу, кроны переплетутся крепко. Через такой залом ни один сом не пролезет.

— Годится, — сказал Бурилом, оглядев горло. — Место доброе. Как в капкан их заманим.

Корч кивнул, но промолчал. Он ждал моего слова. Две ватаги стояли на берегу и смотрели, как я спускаюсь к воде с длинным шестом в руках.

Берег здесь был илистый и топкий. Ноги ушли в грязь по щиколотку, прежде чем я добрался до кромки воды. Там я присел на корточки, опустил конец шеста в чёрную воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву и ушёл в глубину.

Губа раскрылась передо мной. Дно здесь было ровное, без крупных камней и завалов. Глубина у входа — две сажени, дальше, к тупику, чуть мельче, но для сомов хватит с запасом. Я не нашёл здесь нор и подводных ходов, через которые сомы могли бы сбежать. Стены залива состояли из плотной глины, корни деревьев пронизывали её, как жилы.

Я повёл Дар к горловине и дальше, за изгиб, к Прорве. Тут картинка начала рябить. Стоячая вода Губы кончалась, и за поворотом начиналась дурная вода, живущая по своим законам. В ней, на глубине, далеко, на самой границе Дара, шевелились тени. Я их чувствовал смутно, как чувствуешь грозу за горизонтом.

Я вытащил шест, открыл глаза и поднялся. Народ смотрел на меня с ожиданием.

— Дно чистое, — сказал я. — Глубина две сажени, ила по колено. Нор нет, боковых ходов нет. Один вход. Рвать будем в середине, как и сказал Кряж, — я кивнул мужику, подтверждая его слова, — там самое глубокое место.

— А они? — спросил Корч. — Хозяева?

— В Прорве. В ямах лежат. Далеко, но когда кровь по течению дойдёт — придут.

— Сколько их?

Я помолчал, вспоминая то, что показал Дар. Тени были далеко, и считать их на границе видимости было всё равно что считать рыбу в мутной воде.

— Много, — сказал я. — Даже не берусь считать. Да вы и сами видели, что много, когда кормили.

Кряж кивнул. Корч промолчал, только челюсти сжал покрепче. Его мужики переглянулись.

— Горшков хватит? — спросил Корч.

— Хватит, — ответил Бурилом за меня. — Горшков у нас с запасом. Хватит и на Хозяев, и на всё, что за ними приплывёт.

— Тогда не стоим, — сказал Корч и повернулся к Кряжу. — Бери мужиков, начинайте с елей. Подрубы делай аккуратно, чтобы стояли до последнего, но легли, когда скажут.

Кряж кивнул и полез к горловине, махнув рукой лесным. Топоры перешли из рук в руки, зазвучали голоса, и работа началась.

Лесные работали с деревьями уверенно и привычно, как наши мужики работали с кораблями. Сразу видно опыт. Кряж обошёл обе ели, потрогал кору, постучал обухом, послушал, как отдаёт дерево, и показал своим, где рубить.

— Клин с этой стороны, на треть ствола. Подруб с той. Левая ляжет правее, правая левее, кроны сцепятся над водой.

Четверо лесных взялись за топоры и начали потихоньку намечать, выбирая каждый удар, потому что дерево должно было встать на грани — держаться, пока не дадут команду, и лечь, когда дадут, точно туда, куда нужно.

Пока лесные рубили, Сохатый с тремя мужиками полез на ели с канатами. Лезли ловко, обхватывая стволы руками и ногами. Через десяток вздохов они уже были на высоте, откуда до макушек оставалось рукой подать. Канаты обвязали вокруг стволов петлями, концы сбросили вниз. На берегу их подхватили, протянули к толстым пням и заложили узлами. Когда ели упадут, канаты натянутся и не дадут стволам уйти под воду. Деревья повиснут на растяжках, кроны сплетутся ветками, и получится залом, через который сом не пролезет.

Я стоял на мысу и смотрел, как работают, а в голове крутилась другая задача — горшки. Точнее не горшки даже, а фитили. Нужно правильно рассчитать их длину, чтобы они не рванули на дне или на поверхности. Нам нужен взрыв в середине глубины.

— Глубина две сажени, — сказал я Бурилому. — Если горшок рванёт на поверхности, сила уйдёт в воздух. Будет фонтан и шум, а сомам на дне хоть бы что. Если увязнет в иле, ил погасит часть удара. Нужно, чтобы рванул в толще воды, между дном и поверхностью.

Бурилом взял горшок, взвесил в руке и посмотрел на воду.

— Значит, фитиль нужен такой, чтобы горшок успел уйти на сажень и рванул, не долетев до дна.

— Верно. Горшок тяжёлый, тонет быстро. Я прикинул — от броска до дна пять-шесть вздохов. Фитиль режем на три. Запалили, кинули, он уходит вниз, и на третьем вздохе рвёт в середине, где вода самая плотная.

Волк отмотал фитиль, приложил к руке, отмерил на глаз и посмотрел на меня.

— Три вздоха — это вот столько, — он показал отрезок длиной в две ладони.

— Проверим, — сказал я. — Кинь камень такого же веса в воду и прсчитаем, на каком вздохе ляжет на дно.

Волк подобрал булыжник, примерно равный горшку по весу, и швырнул в Губу. Камень ушёл в тёмную воду с плеском, и я закрыл глаза, отслеживая его Даром. Один вздох — сажень. Два — полторы. Три — почти две. На четвёртом коснулся ила.

— Фитиль на два вздоха, — поправил я. — Короче режь. На два, не на три.

Волк отмерил, отрезал ровно и показал мне. Вышло полторы ладони

— Годится, — кивнул я. — Все четыре так делай.

Пока Волк резал фитили, я прикидывал расстановку. Губа была не широкая, шагов пятьдесят от берега до берега. Если кидать с одной стороны, взрыв накроет только половину, а сомы, лежащие у дальней стенки, могут уцелеть и рвануть к горлу.

— Бьём с двух сторон, — сказал я Бурилому. — Ты с Волком на этом берегу, Бес с Клещом на том. По два горшка на каждый берег. Кидайте одновременно, по моей команде, чтобы рвануло разом и накрыло всю Губу от края до края. Перекрёстный удар выйдет и деваться им будет некуда.

Бурилом кивнул и посмотрел на противоположный берег, прикидывая расстояние.

— Докину. Тридцать шагов, не промажу.

— Бес?

Пока мы стояли у горла Губы, прикидывая расстановку, из ельника послышался шум. Топот множества ног, треск веток и голоса.

Корч обернулся и побагровел.

Из леса валила вся его деревня. Женщины с вилами и тесаками, подростки и даже старики. Они тащили деревянные корыта, козлы для коптилен, связки лозы. Впереди шла крупная женщина в латанном переднике, с таким выражением на лице, от которого даже Бурилом приподнял бровь.

— Стой! — рявкнул Корч, шагнув навстречу. — Кто звал⁈ Я сказал мужики только, а не весь выводок! Куда попёрлись⁈

Женщина остановилась, упёрла руки в бока и посмотрела на Корча так, что старейшина невольно отступил.

— Ты за нас все решил, Корч? — голос у неё был такой, каким перекрикивают бурю. — Три поколения мы этих тварей кормим, мужиков своих хороним, детей к воде не отпускаем, а теперь, когда их бить собрались, мы должны в избах прятаться и ждать⁈ Если бы чужаки хотели нас убить, убили бы уже. Нет уж, старейшина. Мы не воевать пришли, а работать. Или ты думаешь, эти туши сами себя выпотрошат, разделают и на жерди развесят? Кто коптить будет, жир топить? Ты своими лапами?

Корч открыл рот и закрыл. Толпа женщин за спиной Марфы смотрели на старейшину тем самым взглядом, каким женщины во все века смотрят на мужиков, когда решение уже принято и спорить бесполезно.

— Боевые бабы у тебя, старейшина, — хмыкнул Бурилом. В его голосе послышалось неподдельное уважение.

— Других тут не водится, — буркнул Корч и махнул рукой. — Ладно, Марфа. На косу за мысом идите, там берег пологий. Готовьте все пока. Как побьём и на берег вытянем, сразу волочить к вам и разделывать. Но близко к воде не подходить, слышишь? Никому. Особенно мальчишкам.

Марфа кивнула, развернулась и повела свою артель к косе, раздавая на ходу указания таким командирским голосом, что Бурилом покосился на Корча и негромко сказал:

— У меня Дарья такая же. Видать, порода одна.

— Порода, — вздохнул Корч. — Попробуй с такой поспорь. Легче с Хозяином в обнимку нырнуть.

Кривоногий, рыжебородый мужичок, что стоял у воды с двумя рогатинами, заржал, глядя на бабий обоз.

— Марфа пришла! — объявил он так, будто встречал княгиню. — Всё, мужики, Хозяевам конец! Они её голос услышат и сами на берег выпрыгнут, лишь бы подальше убраться!

— Жила, я тебе сейчас рогатину знаешь куда засуну⁈ — донеслось с косы.

— Видали⁈ — Жила обернулся к Гнусу, сияя от восторга. — Вот это баба! Вот это характер! Слушай, пришлый, у вас в ватаге нету кого потише на обмен? Я бы свою поменял, сил моих больше нет.

— У нас Дарья есть, — сказал Гнус с такой мечтательной улыбкой, будто вспомнил что-то прекрасное и далёкое. — Но ты не потянешь, лесной. Она половником насмерть бьёт.

— Половником⁈ — Жила всплеснул руками. — У моей ухват! Ухват, понимаешь⁈ Это пострашнее любого половника будет!

— Хватит! — рявкнул Атаман, и берег затих— Давай по делу. Твоих с рогатинами куда ставишь?

— Кряжа с пятёркой на правый берег, ближе к мелководью, — Корч показал рукой, очерчивая позиции. — Сохатого с четвёркой на левый. Жилу с ними. Те, кто сунется к берегу, получат рогатиной под жабры, и мои мужики их обратно на глубину не отпустят.

— Мои с баграми и кольями встанут на мысу, — кивнул Бурилом. — Лыко, Рубец, Сивый, крючья готовьте. Кто всплывёт брюхом кверху, цепляете и тащите к берегу. В воду не лезть, только с края доставать.

— Лодки наготове держите, — добавил я, не пытаясь убедить мужиков, что после взрывов воевать особо ни с кем не придется. — Потом нужно будет их с середины доставать.

Из толпы на косе вдруг вынырнул пацан лет тринадцати с секачом на длинной ручке. Корч увидел и шагнул наперерез.

— Сёмка. К матери.

Пацан побелел, но с места не сдвинулся.

— Мирон мой батька, ты знаешь, — голос у него ломался, но глаза были сухие и злые. — Я брюхо порю тому, кто его сожрал.

На берегу стало тихо. Жила заткнулся, Гнус отвёл взгляд, и даже Марфа, командовавшая бабами на косе, замерла и повернула голову.

Корч посмотрел на мальчишку, потом кивнул и показал на мужиков Кряжа.

— За ними встанешь. Как тушу на берег вытянут — руби.

Сёмка кивнул и пошёл. Секач в его руках был чуть ли не с него ростом, но держал он его двумя руками крепко.

Люди расходились по местам. Лесные встали у канатов, держащих надрубленные ели. Мужики рассредоточились вдоль воды — по трое, по четверо, прикрывая каждый участок берега.

Оставалось пустить кровь.

Кряж и двое лесных подтащили к горлу волокушу с привадой.

Лить начали от Прорвы. Кровавый след должен идти от бешеной воды к тихой Губе, чтобы Хозяева, почуяв запах, шли за ним и сами заплывали в ловушку.

Сохатый и двое молодых парней спустились туда, где спокойная вода переходила в дурное течение Прорвы. Место было поганое — ноги скользили по мокрым камням, но лесные двигались привычно.

Сохатый опрокинул первый ковш крови в бурлящий поток. Тёмная жижа расплылась по воде, подхватилась течением и ушла вниз, к ямам, где лежали Хозяева. Следом полетели куски кабаньих кишок. Течение подхватило их и понесло, разматывая кровавую дорожку вниз.

— Теперь к Губе, — скомандовал Корч. — Ведите след к горлу, чтоб шли за запахом и не разбегались.

Лесные начали отступать от стрежня к горловине. По пути лили кровь, кидали потроха, размазывали требуху по камням у воды. Бурая полоса потянулась от Прорвы к горлу Губы.

— Гуще! — крикнул Кряж. — Не жалей! Пусть воду закрасит!

Сохатый опрокинул вторую бадейку. Кровь пошла по воде сплошным потоком, окрашивая поверхность. В горло Губы потянулась красная полоса.

Вот только у горла след обрывать было нельзя. Хозяева должны войти в Губу и пойти дальше, к середине, где их накроет перекрёстный удар. Если кровь кончится у входа, твари развернутся и уйдут.

— Кряж, вторую волокушу тащи, — скомандовал я. — Кидайте прямо в середину, туда, где глубина. Пусть дно закроет. Потроха, кишки, всё что есть. Чем больше жратвы на дне — тем дольше они будут стоять на месте и жрать, а не шарахаться по заводи.

Кряж кивнул и махнул своим. Подтащили вторую волокушу, и мужики начали кидать требуху прямо с берега, забрасывая куски как можно дальше, к центру Губы. Кишки шлёпались в воду и медленно тонули. Вокруг них расплывалось мутное облако, от которого вода из чёрной стала бурой.

Жила, забрасывавший потроха с правого берега, зачерпнул ковшом кровяную бурду и швырнул с такой силой, что кровь долетела почти до середины.

— Жрите, суки, — процедил он сквозь зубы. В его голосе не осталось ни тени обычного балагурства. — Жрите, пока можете.

Кровавая тропа теперь шла от глубин Прорвы через горло и дальше, в самое сердце Губы, где на дне лежал целый слой тухлятины. Приглашение на последний ужин.

— Всё, — сказал Корч. — Отходим от воды.

Мужики отступили на берега. На мысу Бурилом стоял с Волком. Напротив, за валуном, Бес с Клещом. Я заметил, как Бес проверяет «Драконий зуб», раздувая тлеющую нить.

Затем опустил шест в воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву. Губа была спокойна — потроха опускались на дно, кровь расплывалась мутным облаком. Я повёл Дар дальше, через горло, за изгиб, к Прорве.

Далеко в ямах за заломами, что-то шевельнулось. Тени поднимались, все разом, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Почуяли кровь, сволочи.

Я открыл глаза. Все смотрели на меня.

— Почуяли и сюда идут. Готовьтесь, мужики.

По берегам прошёл шорох. Мужики перехватили рогатины. Бурилом положил ладонь на горшок.

Гладкая поверхность Губы пошла рябью. Рябь стала крупнее. У горла, там, где кровавый след входил в заводь, вода вспухла горбом. Показалась тёмная широкая спина, покрытая склизкой кожей.

Первый сом вошёл в Губу.

За ним из мутной воды поднимался второй горб. Третий. Четвёртый.

— Только по моей команде, — прошептал я, стиснув шест.

Они входили в Губу один за другим. Туши неторопливо скользили над самым дном. Кровавая дорожка вела их от горла всё глубже, к середине, где на дне лежала тухлятина.

Пять. Семь. Десять.

Самый здоровый шёл третьим. Длиной в три роста, широкий, как днище долблёнки. От его движения вода в Губе колыхалась так, что на берегу плескало.

Пятнадцать. Двадцать.

Мужики на берегах стояли, вцепившись в рогатины и багры. Молчали.

Двадцать пять. Двадцать восемь.

Они плотно набились в Губу. На поверхности то тут, то там показывались тёмные спины и тут же уходили вниз, к угощению. Вода помутнела от поднятого ила и крови.

Я подержал Дар на границе горла. Из Прорвы шли ещё двое, но слишком медленно и как-то нерешительно. Потыкались в кровавый след у горла и развернулись обратно. Осторожнее остальных оказались.

В итоге двадцать восемь. Ждать больше нельзя.

Я поднял шест из воды.

— Роняй ели!!!

Топоры ударили по подпоркам на обоих берегах разом. Протяжный треск ломающегося дерева прокатился над Губой. Левая ель пошла первой. Она накренялась медленно, будто не хотела расставаться с небом, потом ускорилась и с грохотом рухнула поперёк горла. Ствол натянул береговой канат, канат заскрипел, но выдержал. Ель повисла, перегородив горло наполовину.

Правая упала следом, рухнув навстречу. Кроны сцепились с треском. Ветки переплелись, создавая затор. Береговые канаты натянулись, удерживая стволы. Деревья закрыли горловину от берега до берега.

Мышеловка захлопнулась.

Сомы вмиг забыли про тухлятину. Вода взбесилась, закрутилась, тела замелькали у поверхности, хвосты ударили по воде так, что брызги долетели до обрыва. Кто-то из детей наверху завизжал, Марфа рявкнула «Молчать!», и визг оборвался.

— Горшки запаливай!!! — крикнул я.

Бурилом уже держал горшок. Волк поднёс «Зуб» к фитилю, оплётка оплавилась, побежал огонёк. На том берегу Бес запалил свой, Клещ — свой.

Четыре фитиля загорелись разом.

— Бросай!!! Ложись!!!

Четыре горшка ушли с двух берегов крест-накрест, точно по краям Губы. Описали дуги и один за другим вошли в бурую воду.

Один вздох. Два.

Я вжался в землю.

Удар пришёл из-под воды толчком, от которого дрогнул берег. Глина под ногами вздрогнула, с обрыва посыпались комья. Вода в Губе встала горбом. Горб лопнул, в небо ударил фонтан грязной воды вперемешку с илом.

Грохот пришёл следом. Четыре взрыва слились в один подводный удар.

Первое белое брюхо показалось у правого берега. Сом лежал кверху пузом и не двигался. За ним всплыло второе, третье, и через десяток вздохов Губа была усеяна белыми брюшинами, покачивающимися на мутной воде.

Я опустил шест и пустил Дар. Живых почти не было. Гидроудар в закрытой Губе не оставил шансов, но несколько контуженных сомов на поверхности ещё шевелились.

— Вон тот, у правого берега, живой! — крикнул я, показывая шестом. — И левее ещё один шевелится! Добивай!

Кряж первым с рёвом спрыгнул с обрыва к воде, перехватил рогатину двумя руками и всадил наконечник под жабры ближнему сому. Тварь дёрнулась, хвост ударил по мелководью, подняв волну, которая окатила Кряжа по пояс. Он упёрся ногами в глину, навалился на древко и дожал. Сом затих.

— Следующий! — заорал Кряж, выдирая рогатину. — Вон тот, левее, шевелится!

Лесные посыпались к воде с рогатинами и острогами, наши подтянулись с баграми. Работали в паре — рогатина бьёт, багор цепляет за пасть, и вдвоём тянут тушу к мелководью. Тяжёлая, кровавая работа, от которой через десяток вздохов руки начинают трястись, а ноги скользят по илу, залитому сомовьей кровью.

Я стоял на берегу с шестом в воде и направлял.

— Бурилом, прямо перед тобой, на глубине! Этот ещё шевелится, хвостом бьёт!

Бурилом наклонился, всадил багор в тёмную воду и поддел. Туша пошла вверх, и когда показалась плоская, широкая башка Лыко ударил рогатиной сверху, прямо между глаз.

— Левый берег, у камня, ещё один! — крикнул я. — Сохатый, бей!

Сохатый уже стоял по колено в воде. Его острога нашла цель раньше, чем я договорил.Он ударил ловко. Сразу видно человека, который бьёт рыбу всю жизнь.

Жила работал рядом с Кряжем и орал на весь берег:

— Давай, давай, тащи его! Тяжёлый, зараза, как бревно! Кряж, зацепи за пасть, за пасть цепляй, не за хвост, а то утянет!

— Сам знаю! — огрызнулся Кряж, по локоть в воде и сомовьей крови. — Ты давай бей, а не командуй!

Гнус стоял на мысу, вооружённый багром, и тыкал им в каждую тушу, которая проплывала мимо, проверяя — живая или нет. Большинство были мертвы.

Одного шевелящегося сома подтянули к берегу прямо к тому месту, где стоял Сёмка. Тушу выволокли на мелководье. Тварь ещё вяло открывала пасть, шевеля усами. Мужики расступились.

Сёмка шагнул вперёд. Лицо у него было белое, губы сжаты в полоску. Он поднял секач обеими руками, занёс над головой и ударил.

Раз. Другой. Третий.

Он рубил молча, и от каждого удара по воде расходились бурые волны. Кряж стоял рядом, готовый перехватить, если сом дёрнется, но сом уже не дёргался. А Сёмка всё рубил, и рубил, и никто его не останавливал, потому что каждый на этом берегу знал, за что бьёт этот пацан.

Когда он остановился, тяжело дыша, мокрый до нитки, Корч подошёл и молча положил ему руку на плечо. Сёмка не поднял головы. Просто стоял, уронив секач. Плечи у него мелко тряслись.

— Хватит, сынок, — тихо сказал Корч. — Хватит. Ты своё сделал.

Вытащить двадцать восемь туш на берег оказалось работой не легче, чем их убить.

Я убрал шест и спустился к воде. Каждый сом весил как откормленный кабан, а некоторые и потяжелее. Они жирели тут годами, и теперь эту прожорливость пришлось тягать на себе. Скользкие туши не хотели ползти, цеплялись за каждый камень, и мужики, впрягшись по трое-четверо, волокли их баграми и верёвочными петлями, ругаясь на чем свет стоит.

Я взялся за верёвку рядом с Рыжим. Тот кивнул мне молча и навалился. Мы тянули здоровенную тушу. Она волочилась по глине, оставляя за собой кровавую борозду.

Наши работали с лесными вместе и через какое-то время их вообще стало не отличить, потому как вымазались все хуже свиней. Лыко впрягся в одну верёвку с Кряжем. Оба тянули плечом к плечу. Кряж, которого вчера Лыко валил мордой в хвою, орал ему «Навались!», а Лыко отвечал «Тяну, не ори!», и оба ржали сквозь натугу.

Бес тащил на пару с Сохатым.

— За жабры цепляй, не за хвост, — учил его Сохатый, накидывая петлю. — За хвост потянешь, шкура порвётся, и вся работа насмарку.

— Знаю, — кивал Бес. — С рыбой я дело имел, только не с такой здоровой.

— Привыкнешь.

— Да уж куда деваться.

Рубец и Клещ работали молча, деловито, цепляя баграми и направляя. Бугай подхватывал с боков, не давая тушам сползать в воду. Волк стоял по колено в воде и накидывал петли.

Гнус с Жилой оказались на одной верёвке. По-моему это было неизбежно, потому что эти двое тянулись друг к другу, как два сапога из одной пары.

— Тяни, лесной! — хрипел Гнус. — Ты ж на этих сомах вырос!

— Я от них бегал, а не тягал! — огрызался Жила. — А ты здоровый такой, а тянешь, как бабка за прялкой!

— Хватит языками молоть! — рявкнул Бурилом, проходя мимо с багром на плече. — Молотите руками!

На косе Марфа развернула мануфактуру. Женщины работали тесаками так, что только шум стоял. Шкуру сдирали, мясо рубили на куски, потроха в отдельную кучу, жир срезали в корыта. Марфа командовала коротко:

— Мельче руби! Жир отдельно! Шкуру не рви!

Подростки таскали куски к коптильням, где на козлах уже висело мясо.

Я тянул, пока не кончились туши. Когда последнюю выволокли из Губы, сел на камень, перевести дух. Ладони горели, рубаха промокла насквозь. Воняло от меня тоже знатно. Дарья бы меня на выстрел к поварне не подпустила.

Рыжий сел рядом. Молча протянул мне кусок тряпки, вытереть руки.

Вскоре Корч велел развести костры. Куски сомового мяса нанизали на вертела. Запах ударил по голодным мужикам так, что все разом повернулись к огню.

И вот тут берег ожил по-настоящему.

Мужики попадали на траву у костров, наши и лесные вперемешку. Полсотни людей сидели вокруг огня, ели горячее мясо, откладывали куски посочнее для подростков и женщин, и говорили все разом, перебивая друг друга.

— … а я ему рогатиной под жабру, а он хвостом — хрясь! — и меня в грязь, по самые уши! — орал Кряж, показывая на свои заляпанные илом штаны. — Дохлый, а хвостом так саданул, что я кувырнулся!

— Дохлый, а дерётся! — загоготал кто-то из лесных. — Это по-нашему! Мы тоже дохлые, а ещё деремся!

— Ты не дохлый, ты ленивый! — крикнула Марфа с косы, не отрываясь от разделки. — Вон, кусок мяса жуёшь, а туши кто тягать будет⁈

— Марфа, дай пожрать! Мы весь день корячились!

— Корячились они! Я тут с бабами десять туш разделала, пока вы одну из воды тянули!

Хохот раскатился по берегу. Лесные и наши ржали, объединённые чувством, что рождается, когда люди вместе сделали невозможное.

Жила сидел в кругу и вещал, размахивая куском мяса:

— … а вот я вам скажу, мужики, самый здоровый, которого мы последним тянули, это же Дед был! Мы его так звали — Дед! Он тут лежал на дне, когда мой отец ещё пешком под стол ходил! Отец говорил, Дед однажды лодку пополам перекусил, вместе с мужиком, который в ней сидел!

— Брешешь! — крикнул Гнус. — Пополам не перекусишь, у сома зубы мелкие!

— Не перекусил, так перевернул и утопил! Какая разница! Мужика-то нет!

— Теперь и Деда нет, — сказал Бес, прихлёбывая отвар из ковша. — Так что квиты.

— Квиты! — Жила ткнул пальцем в сторону Беса. — Вот это я понимаю, вот это по-мужски сказал! Пришлый, а говорит как свой!

Один из лесных парней, молодой, безбородый, сидел рядом с Рыжим и расспрашивал его про самострелы. Рыжий показывал ему замок, объясняя, как работает тетива и как ложится болт в ложе. Парень слушал, раскрыв рот.

Чуть дальше Лыко и двое лесных спорили о том, как правильно снимать сомовью шкуру.

— Вдоль хребта режь, от головы к хвосту, — настаивал один из лесных. — Тогда пласт ровный ляжет, и сушить удобнее.

— Какой вдоль! Поперёк надо! — напирал Лыко. — Поперёк полосы получаются, их на ремни пустить можно, на обувь, на что хочешь!

— Ты, пришлый, сомовью шкуру хоть раз в руках держал?

— Не держал, но я кожу мял, а кожа она и есть кожа!

— Сомовья кожа — не коровья! Она скользкая, зараза, и толстая, как доска! Попробуй её поперёк разрезать!

Я сидел у костра, ел мясо, слушал этот гомон, и мне было хорошо. Не спокойно — спокойно мне вообще в последнее время не бывало, — а именно хорошо, так, как бывает, когда вокруг тебя люди, которые только что вместе сделали то, чего поодиночке не смог бы никто.

Корч подсел ко мне. Протянул ковш с горячим отваром. Я взял, отпил. Травы были незнакомые, горьковатые, но тепло разлилось по нутру, и усталость чуть отступила.

— Кормчий, — сказал Корч, и в его голосе не было ни вчерашней злости, ни утреннего напряжения. — Мои люди хотят тебе спасибо сказать. Только не знают как. Они тебя побаиваются до сих пор, после того, что ты у костра рассказал. Думают, ты колдун или шаман.

— Я не шаман.

— Я знаю, но для них ты человек, который видит воду насквозь, который привёз громовую смесь и убил Хозяев. Для них ты чудной, Кормчий. И слово «чудной» у нас в деревне — это не ругательство.

Он помолчал и добавил:

— Сёмкина мать просила передать. Она сказать сама не решилась.

— Что передать?

— Что Мирон теперь спокоен. Она так и сказала — «пусть Кормчий знает, Мирон теперь спокоен».

Я кивнул и отвернулся к огню, потому что отвечать на такое словами — только момент портить.

Вокруг нас шумел берег. Мужики ели, пили отвар, спорили о шкурах и рогатинах, хохотали над байками Жилы, который уже приукрашивал сегодняшний день так, что к вечеру его рассказ будет не узнать. Женщины на косе закончили стучать и подсели к костру, подростки таскали мясо к коптильням. Дым от костров тянулся над заводью, пахнущий копчёностью и победой.

Пока они отдыхали и ели, я поднялся и пошёл к Прорве. Спустился к воде у горла Губы, перелез через поваленные ели, стараясь не напороться на обломки сучьев, и вышел на камни у самого стрежня. Прорва ревела в полусотне шагов.

Присел на корточки, опустил шест в воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву и ушёл в глубину.

Прорва была всё та же — дурная, мечущаяся вода, ползучее дно, невидимые жернова водоворотов.

Но ямы были пусты.

Я проверил каждую, одну за другой, потянувшись Даром до той границы, где картинка начинала рябить и расплываться. Ямы, в которых ещё вчера лежали сомы, были заполнены только илом и песком.

Путь теперь свободен от наглых тварей, которые не давали сунуться в Прорву и разобраться, что к чему.

Я вытащил шест и сел на камень, глядя на бурлящую воду. Одну опасность устранили. Теперь осталась только река. А река — это моё дело.

Бурилом и Корч подошли и встали рядом. Бурилом протянул мне кусок жареного мяса на палке. Я взял, откусил, жуя и глядя на воду.

— Ну? — спросил Бурилом.

— Пусто. Ни одной твари в ямах. В воду лезть можно.

Корч выдохнул.

— Значит, заломы остались, — сказал он.

Мы все трое посмотрели на Прорву.

— Три их? — спросил Бурилом.

— Три, но они большие и стоят крепко. Чтобы понять, как разбирать, нужно подойти ближе. Может, на лодке, или с берега.

— На лодке к заломам не сунешься, — покачал головой Корч. — Течение подхватит и намотает на брёвна.

— А если с берега? — спросил Бурилом.

— С берега можно попробовать, — Корч задумался, потирая бороду. — На том мысу, что выдаётся в Прорву, до ближнего залома шагов сорок. Оттуда Кормчий, может, разглядит, как брёвна лежат.

— Разгляжу, — кивнул я. — Но разглядеть — полдела. Разбирать нужно решать как. Там же течение. Если просто выдернуть центральное бревно, весь завал поползёт, и неизвестно куда.

— Рвать надо с берега, — сказал Бурилом. — Канатами. Цепляем за крайние брёвна, тянем по одному, растаскиваем. Течение само уволочёт, если мы развяжем завал с краёв.

— Если, — Корч посмотрел на Бурилома. — А если завал так слежался, что канатом не вытянешь? Там же не просто дерево, там камни набились между стволами, ил спёкся. Это не поленница, Атаман, которую раскидал и пошёл.

— Тогда громовую смесь использовать будем, — сказал я.

Оба повернулись ко мне.

— Горшки у нас ещё есть, — продолжил я. — Не много, но есть. Если канатом не возьмём — заложим горшки в слабые места и рванём. Вода сама растащит обломки, если мы развалим то, что их держит.

Бурилом хмыкнул и посмотрел на Корча.

— Видал? У моего Кормчего на всё один ответ — рвануть.

— Зато работает, — буркнул Корч.

Мы сидели на камнях у Прорвы, ели жареное мясо и смотрели на бурлящую воду. За нашими спинами, на берегу Губы, шумел лагерь.

Завтра мы начнём разбирать заломы. Работа будет тяжёлая, долгая, может, на несколько дней. Но Хозяев больше нет, лесные с нами, и руки у нас свободны.

— Завтра на мыс, — сказал я. — Оттуда пощупаю заломы и пойму, за что цепляться. Потом решим как быть. Канатами рвать или горшками.

— Или и тем и другим, — добавил Бурилом.

— Или и тем и другим, — согласился я.

Корч доел мясо, обтёр руки и поднялся.

— Пойду к своим. Надо сворачиваться потихоньку, да в деревню идти. И вы с нами пойдете. Найдем вам место, где спать. Гостями будете.

Бурилом посмотрел ему вслед и сказал негромко:

— Хороший мужик. Упрямый, злой, но хороший. С таким можно дело делать.

— Можно, — согласился я.

Мы сидели и смотрели на Прорву, и река ревела перед нами, как ревела сто лет назад и как будет реветь ещё сто лет, если мы не разберём то, что лежит на её дне.

До деревни шли через лес. Тропы не было. Только деревья, кусты и поваленные стволы. Корч шёл между ними так уверенно, будто шагал по мощёной дороге, а мы ломились следом как стадо кабанов.

Когда деревня открылась, я понял, почему их никто не нашёл за три поколения.

Сначала я увидел обычный лесной холм, поросший мхом и кустами, каких в этой чаще десятки. Потом сообразил, что это не холм, а крыша, заросшая дёрном и мхом так, что от земли не отличишь. А под крышей приземистая изба, вросшая в землю по самые оконца.

И таких холмов-изб было два десятка с лишним.

Они стояли вдоль ручья, прячась в ельнике. Каждая была утоплена в землю, обложена дёрном и засажена мхом. С десяти шагов пройдёшь мимо и не заметишь. Дворы крепкие, обнесённые плетнями, и всё сделано на совесть — без единого гвоздя, одними топорами, так, как умели рубить деды Корча и как теперь рубили его мужики. Скотный двор в стороне, за ним огороды, расчищенные среди деревьев. Кузня маленькая, вросшая в склон. Дым из неё уходил не вверх, а вбок, по канаве, растекаясь в ельнике, чтобы издали ничего не заметили.

Настоящая лесная крепость, которую не нужно защищать стенами, потому что сам лес был её стеной.

— Ничего себе, — пробормотал Гнус, вертя головой. — Тут целая деревня, а с реки — ни дымка, ни звука. Как так-то?

— Три поколения старались, — сказал Корч без хвастовства.

Нас разбирали по домам. Лесные мужики, которые ещё вчера ползли к нашему костру с ножами, теперь стояли у своих изб и махали рукой — заходи, гости. После совместной охоты злость перегорела, как перегорает хворост в костре, оставляя после себя только угли. Но когда я проходил мимо, они отводили глаза или, наоборот, смотрели слишком пристально. Женщины прятали детей за спины, а одна старуха, стоявшая у крайней избы, сотворила обережный знак.

Для них я был чудной. Тот, кто видит воду насквозь и убивает Хозяев громовой смесью. Не враг, но и не обычный человек. Что-то среднее между шаманом и оружием, которое опасно даже когда лежит без дела.

Корч, видимо, понимал это лучше других, потому что забрал меня к себе без разговоров. Бурилома и Волка тоже — Атамана по праву старшинства, Волка потому что Волк. Оставлять его ночевать среди чужих людей без присмотра Корч явно не хотел.

Изба Корча была просторнее остальных. С низким потолком, закопченными стенами и полом, застеленным шкурами поверх досок. Внутри пахло дымом и сушёными травами. Жена Корча, невысокая, женщина с тёмными глазами, молча поставила на стол кувшин с чем-то крепким. От напитка по избе пошёл крепкий хлебный дух.

От еды мы отказались. Сомятиной так наелись, что кусок в горло не лез.

— Добрая изба, Корч. Крепко рубишь, — прогудел Бурилом.

— Отец рубил и меня учил, — ответил Корч, разливая по кружкам из кувшина. — Он говорил — изба должна быть такая, чтобы медведь мимо прошёл и не заметил. Мы так и рубим.

— И медведи не замечают?

— Медведи нет. Люди тоже. До вас сюда никто не добирался с реки. Со стороны леса один раз сунулись, но это другая история.

Волк с интересом поднял голову.

— Кто сунулся?

Корч помолчал, покрутил в руках кружку. Потом заговорил:

— Два года назад дело было. Прибежали дозорные с южного края, говорят — конные на окраине. Мы прикинули, душ полсотни наберется. На мохнатых низких лошадях, с луками да саблями. Степняки, одним словом.

— Полсотни, — Волк присвистнул. — Искали деревеньки, чтобы пограбить. Паскуды.

— Они и есть, — кивнул Корч и нехорошо улыбнулся. — Зачем пожаловали — не знаю. Может, охотники наши следы оставили, дым кто-то увидел, а может, просто вдоль реки шли и на наш лес наткнулись. Степняки ведь как саранча — идут и жрут всё, что попадётся. Людей в полон угоняют, избы палят.

Жена Корча молча поставила на стол ещё один кувшин и ушла за печь. По тому, как она отвернулась, я понял — эту историю она слышала не раз и вспоминать её не хочет.

— Полсотни конных, — продолжал Корч. — В кожаных панцирях, у некоторых железные бляхи на груди. Луки у каждого. В чистом поле они бы нас вырезали и не заметили. Из железа у нас — топоры да рогатины. Против конного лучника в поле с рогатиной делать нечего.

— Значит, в лес затянули, — сказал Бурилом.

— Затянули. Но сперва мы баб и детей в дальний зимник увели. Потом вернулись и начали готовить встречу.

Он отпил из кружки.

— Три дня ямы копали, растяжки ставили. Тропу к деревне сделали приметной — ветки надломили, траву примяли, будто кто-то бежал в слепом страхе. Они должны были подумать, что мы следы в панике оставляем. А мы не бежали. Мы ждали. На четвёртый день они вошли в лес. Всем отрядом, верхом. Лес тут старый, между деревьями конный пройдёт спокойно. Они и ехали не таясь.

Корч замолчал на мгновение.

— На первой версте мы их не трогали. Решили, пусть привыкнут, решат, что лес пустой. На второй версте тропа вывела их к болотине. С виду ровная поляна, зелёная трава, а под травой топь по брюхо лошади. Обходить можно по краю, узкой тропкой, но её знать надо. Они не знали.

— Сколько увязло? — спросил Бурилом.

— Передний десяток ушёл по грудь разом. Болото их схватило как клещами. Лошади бьются, степняки орут, а задние напирают, потому что не видят, что впереди творится. Ещё пяток в топь влетели сдуру. Кто с коня соскочил — увяз сам, кожаный панцирь тянет не хуже кольчуги. И тут мы ударили.

Волк одобрительно хмыкнул.

— Ударили из кустов, с двух сторон, — Корч говорил о бое спокойно, как о мужицкой работе. — Стрелами с широкими наконечниками, какими лося бьём. Целили в лошадей, потому что пеший степняк в лесу — это пол степняка. Они мечутся, развернуться на узкой тропе не могут, задние давят на передних. Стреляют по кустам вслепую. А мы били и отходили, не давая им выстроиться. К вечеру положили два десятка коней и полтора десятка людей.

— И остальные не ушли? — спросил я.

— Куда? Назад через болотину? Под обстрелом? Они встали лагерем прямо в лесу, развели костры и просидели всю ночь. Мы не нападали. Просто бродили вокруг в темноте и сучьями хрустели, чтобы они не спали.

— На второй день они пешком попытались прорваться, бросив лошадей, — продолжал Корч. — Шли кучей, щитами закрывались. Но в чаще щит — обуза, за каждый сук цепляется. Мы им две подрубленные сосны на головы уронили. Пятерых придавило разом. Остальные кинулись врассыпную, и тут мы их брали по одному. Один забежал в овраг — там яма с кольями. Другой на дерево зачем-то полез — мы его стрелой сняли. Третий нарвался на растяжку и поймал лицом бревно с шипами.

— К третьему дню? — спросил Бурилом.

— Их десятка полтора осталось. Без еды и воды — к ручью мы их не пускали. Они уже не шли, а брели. Двое дрались между собой за последние капли. Мы просто шли рядом и ждали.

— И добили, — сказал Волк.

— Добили. На четвёртый день они сели на поляне и стали ждать смерти. Мы им её дали. Тела отвезли к болотине и утопили. Лошадей, которые уцелели, забрали себе.

Тишина стояла в избе. Огонь потрескивал в печи, за стеной шумел ручей.

Бурилом посмотрел на Волка, а тот на него. Эти лесные на своей земле оказались страшнее любой дружины. Полсотни конных, и ни один не вышел.

— Хороший рассказ, Корч, — сказал Бурилом. — Теперь понимаю, почему вас три поколения никто не трогал.

— Нас не трогали, потому что про нас не знали, — поправил Корч. — А те, кто узнавал, уже никому не рассказывали. До вас.

— Мы не расскажем, — сказал Бурилом.

— Знаю, — Корч кивнул. — Но подловили вы нас ловко. Мы же как хотели. Ударить и уйти. Еще корабль поджечь, чтобы вы в лесу остались. А вы нас красиво приняли. Сразу видно, опыта у вас поболее нашего. Шаман ваш сказал, что вы флот княжий спалили.

— Было дело, — Бурилом ухмыльнулся. — Знатно мы им петуха пустили.

Бурилом допил из кружки, помолчал и сказал то, о чём я сам думал весь вечер:

— Завтра пойдём к Прорве, глянем на заломы. Кормчий пощупает и решим, за какой браться.

Корч поставил кружку на стол и посмотрел на Бурилома.

— Прежде чем за топоры браться, давай одну вещь проговорим, Атаман. Начистоту.

— Говори.

— Прорва — это наша стена. Если вы сейчас разберёте все заломы и сделаете реку проходимой, через год тут будет торговый путь, а через два — княжья застава. И всё, чем мы жили, накроется.

Бурилом кивнул. Он понимал. Я тоже понимал, потому что думал об этом с того момента, как увидел заломы.

— Мы не будем разбирать все три, — сказал я.

Корч повернулся ко мне.

— Заломов три, — продолжил я. — Они перекрывают проходимые участки Прорвы. Если убрать все, река станет судоходной, и ты прав — через год тут будет не протолкнуться. Нам не нужна судоходная река. Только один проход. Такой, о котором знаем только мы и вы.

— Дальше, — Корч слушал, не перебивая.

— Берём ближний залом, тот, что у берега. Он ближе всех, до него проще добраться и работать. Разбираем его, расчищаем проход вдоль берега, где течение послабее. Два других залома не трогаем. Они стоят и будут стоять. Любой чужак, который сунется в Прорву по стрежню, нарвётся на них и назад не выплывет. А мы ходим вдоль берега, по своему ходу.

— И лесные, — добавил Корч.

— И лесные. Ваш проход, наш проход. Больше ничей.

Корч молчал, переваривая. Крутил кружку в руках, смотрел в стол.

— А если кто-то из ваших проболтается? — спросил он. — Мужики напьются, языки развяжутся, и пошёл слух гулять.

— Мои не проболтаются, — сказал Бурилом. — Они знают, что бывает с теми, кто лишнее болтает. Но даже если кто-то узнает, что проход есть, он не узнает, где именно. Прорва большая, попробуй найди нужное место, если не показать.

Корч посмотрел на меня, потом на Бурилома.

— Ладно. Один проход. Два других стоят. Если так, я согласен. Прорва остаётся стеной, просто в стене будет дверь, о которой знаем только мы.

— Всё так, — подтвердил я.

— Тогда завтра идём смотреть, — Корч поднялся из-за стола. — Покажу вам ближний залом, тот, что у правого берега.

Утром мы вышли к Прорве.

Корч повёл нас по гребню обрыва, мимо оврагов и бурелома, к тому самому мысу, про который говорил вечером. Шли вдевятером — Корч, Кряж, Бурилом, Волк, я, Бес, Гнус, Рыжий и Сохатый.

День выдался пасмурный, небо затянуло серой пеленой, и Прорва в этом свете казалась ещё паскуднее, чем при солнце. Река катила тёмную воду.

С гребня я впервые увидел Прорву целиком, и то, что увидел, подтвердило всё, что показывал Дар. Широкая, почти овальная, она раскинулась от берега до берега, и посреди этого бурлящего хаоса стояли три залома. Между заломами река бесилась так, что сунуться туда мог только самоубийца, и именно поэтому заломы были ключом ко всему. Убери их, и Прорва станет просто опасным, но проходимым участком реки. Оставь, и она останется тем, чем была три поколения, — стеной, за которой можно прятаться.

Ближний залом стоял у правого берега. Мыс, на который вёл нас Корч, выдавался в воду прямо напротив него.

— Вот он, — сказал Корч.

Я спустился к краю мыса, лёг на брюхо, свесил шест вниз и опустил в воду.

Залом раскрылся передо мной. Река спрессовала стволы деревьев в монолит. Глина, ил, мелкие ветки — всё это забило щели до состояния камня. Но любая такая стена на чём-то держится. Я повёл Дар глубже, к самому дну, туда, где течение било в основание завала с максимальной силой.

И нашёл то что искал.

Три огромных ствола, которые когда-то давно принесло паводком, расклинило крест-накрест между дном и береговым откосом. Они образовали «замок». А уже на этот костяк река годами наматывала всё остальное.

Я вытащил шест и сел на краю.

— Там замок на дне, — сказал я. — Три огромных ствола стоят в распор. На них вся эта гора и держится. Канатом их не вырвешь, они в глину вросли.

— Значит, горшок, — кивнул Бурилом.

— Сверху кидать без толку, — Корч мрачно смотрел на кипящую воду. — Течение подхватит и отбросит.

— Да. Нужно засунуть в самый центр залома. Когда рванёт — замок рассыплется, напряжение уйдёт, а остальное река сама растащит, если мы ей воротом поможем. Закладывать придётся руками, — я посмотрел на Атамана. — Снизу, под водой. И лезть мне, потому что только я вижу, в какую именно щель горшок совать.

Волк сплюнул в воду.

— В эту мясорубку? Тебя под брёвна затянет нижним потоком.

— Не затянет, если на канате держать. Обвяжете под мышки петлёй. Вы на берегу. Я поднырну, засуну горшок поглубже, дёрну — вы меня вытаскиваете.

— Десять вздохов под водой в таком течении, — задумчиво сказал Бес. — Выдержишь?

— Выдержу. Зажжём на берегу. Фитилю под водой нихрена не сделается. Отрежу ровно на спуск и закладку.

Бурилом покачал головой.

— Один не полезешь. Во-первых, если залом расшатает, его нужно сразу рвать лебёдкой. Значит, на верхние брёвна нужно петли накинуть ещё до взрыва. Во-вторых, под водой может всякое случиться, одного оставим — не вытянем.

Он обернулся к нашим.

— Городец помните? Кто с Кормчим пойдёт?

Бес шагнул вперёд первым.

— Я.

— И я, — Рыжий встал рядом.

Гнус посмотрел на ревущую Прорву, скривился так, будто съел кислятину, но тоже шагнул вперёд.

— Если меня там бревном по башке убьёт, я вам с того света выскажу. А так — готов.

— Волк, Клещ, вы собираете мужиков и на берегу на канатах, — скомандовал Бурилом. — Каждого обвязать. Чуть что пойдёт не так — рвёте на берег вместе с мясом, не спрашивая.

Корч слушал молча. Потом покачал головой.

— Бешеные вы, речники. Лезть в Прорву под залом — это перебор, но мы поможем чем сможем.

— Жить захочешь — и не туда полезешь, — заметил Гнус.

Я поднялся с камня.

— План есть. Нужны брёвна для ворота, жир — мазаться, чтоб в воде не околеть, и самые крепкие канаты. Пошли обратно в деревню, мужики.

Мы развернулись и зашагали прочь. За спиной ревела Прорва и рёв этот обещал тяжелую работу, которую просто нужно сделать.

После обеда вся орава потянулась к Прорве.

Шли гурьбой — наши тридцать и мужики Корча. Лесные волокли топоры и верёвки. Наши несли корабельные канаты с «Нави». Щукарь шёл впереди и на ходу ругался с Сохатым, потому что Сохатый повёл колонну через овраг, а Щукарь считал, что надо было в обход.

— Куда ты лезешь, лешак⁈ Тут глина мокрая, мужики с канатами поскользнутся и ноги переломают!

— Через овраг короче, дед. Мы тут всю жизнь ходим и ничего не ломаем.

— Вы налегке ходите, а мои канаты тащат! Одно дело с топором скакать, другое — с бухтой на горбу! Развернись и веди по гребню, криволапый!

— Сам криволапый, — буркнул Сохатый, но свернул на гребень, потому что спорить со Щукарём бесполезно, это даже лесные уже поняли.

Кряж шёл рядом с Лыко и слушал перебранку.

— Всегда так? — спросил он.

— Щукарь со всеми так, — кивнул Лыко. — Но дело делает.

На берегу я собрал всех и начертил палкой на земле схему нашего ворота.

— Находим три крепких дерева на берегу. Рядом с каждым вкапываем бревно, это барабан. Основание забиваем камнями, чтоб не шаталось. Барабан привязываем к дереву, чтоб его не вырвало. Пробиваем дыры, вставляем рычаги. Мужики налегают, барабан крутится, канат наматывается и тянет.

— Вроде колодезного ворота? — спросил Сохатый.

— Вроде. Только побольше.

— А три зачем? — спросил Кряж.

— Замковых брёвен три. На каждое свой канат и свой ворот. Если на один барабан два каната намотать, вырвать может из-за веса бревна в воде и течения. Ну и на будущее, чтобы корабль водить, могут эти вороты понадобиться.

Щукарь уже ходил вдоль берега, выбирая деревья. Нашёл три ели в десяти шагах от воды, на твёрдом грунте. Потрогал кору, постучал обухом, послушал.

— Годятся. Ямы здесь, здесь и здесь. Два локтя в глубину копаем. Камни с берега наберём, трамбовать плотно. За работу.

Взялись все. Одни копали, вгрызаясь в глину. Другие волокли валуны с берега. Третьи рубили брёвна для барабанов. Сохатый с двумя лесными плотниками пробивал дыры под рычаги. Щукарь стоял над ними, придирчиво следя за каждым ударом.

— Криво бьёшь! Левее бери! Рычаг должен ровно сидеть, а не болтаться, как сопля на морозе!

— Дед, отойди, дай работать!

— Я тебе отойду! Я отойду, а ты мне дыру пробьёшь такую, что рычаг вывалится, когда натяг пойдёт! Потом чини!

Лесные и наши работали вперемешку. После вчерашней охоты деление на своих и чужих стёрлось окончательно. Мужик есть мужик, и когда нужно вкопать бревно и забить яму камнями, не важно, откуда ты пришёл.

Корч стоял в стороне и наблюдал. На лице у него было выражение человека, который видит что-то непривычное, но признаёт, что оно работает.

К закату три ворота стояли на берегу. Барабаны вкопаны, обложены камнями, привязаны к деревьям. Рычаги торчат. Канаты лежат бухтами, готовые протянуться к залому.

Щукарь обошёл все три, подёргал, покачал, постучал.

— Крепко, — сказал он. — Выдержат.

— А то, — Гнус развалился на земле рядом с Жилой и вытянул ноги. — Ярик же придумал, а ты построил, — он глянул на Жилу. — Когда эти двое за одно дело берутся, оно всегда работает. Ушкуй из грязи тянули таким же воротом, помнишь, Рыжий?

Рыжий кивнул.

— Двадцать мужиков тянули руками и сдвинуть не могли, — продолжал Гнус, обращаясь уже к лесным, которые прислушивались. — А Ярик поставил вот такую же штуку, впрягли четверых, и вытянули эту махину на берег, как репку из грядки. Мужики стояли, рты раззявили, глазам не верили.

Один из молодых лесных, тот, что весь день копал рядом с Клещом, посмотрел на ворот и спросил:

— А кто его научил такое строить? Откуда он это знает?

Гнус открыл рот, закрыл, почесал затылок и сказал честно:

— А хрен его знает. Кормчий много чего знает, откуда — не спрашиваем. Громовую смесь сделал, самострелы придумал, паруса на корабле по-новому поставил. Мы сначала думали, блаженный. Потом думали, колдун. А потом перестали думать и просто делаем, что говорит, потому что ни разу не подвёл.

— Ни разу? — парень посмотрел на Гнуса недоверчиво.

— Ни разу, — подтвердил Бес, сидевший рядом. — Княжий флот сожгли, ваших Хозяев перебили. Каждый раз он говорил — сделаем. И делали.

Жила посмотрел на ворот.

— Чудной, — сказал он. В его голосе не было насмешки. — Чудной ваш Кормчий, но работа чистая.

Рядом ревела Прорва, напоминая, что завтра шутки кончатся и мы полезем в эту воду.

Утром пришли к воротам ещё до солнца.

Я, Бес, Рыжий и Гнус — скинули одежду на берегу. Утренний воздух впился в голую кожу, и по телу тут же побежали мурашки.

Бес притащил бадью с сомовьим жиром, которого после вчерашней охоты было хоть купайся. Жир был густой, жёлтый, и вонял так, что к бадье подходить не хотелось.

— Опять, — вздохнул Гнус, зачерпывая пригоршню. — В Городце рыбьим мазались, теперь сомовьим. Я скоро в рыбу превращусь.

— Тебе не повредит, — сказал Бес, намазывая плечи. — Рыба хотя бы молчит.

— Мажьтесь и не болтайте, — оборвал я, втирая жир в рёбра. — Кто схалтурит, того в воде скрючит. Да вы сами знаете, опытные уже.

За спиной кто-то фыркнул. Я обернулся — трое молодых лесных стояли у ближнего ворота и откровенно давились смехом, глядя на нас, блестящих от жира.

— Гляди, — толкнул один другого локтем. — Как поросята на ярмарке. Только хвостиков не хватает.

— Может, им ещё пятачки налепить? — хохотнул второй. — Для полного сходства.

Третий открыл рот, чтобы добавить, но не успел.

Волк, стоявший рядом с канатами, повернул голову и посмотрел на парней. Смех стих, как задутая свечка. Волка боялись до усрачки.

— Вот эти четверо поросят, — сказал он негромко, — ночью вплавь подобрались к княжьему флоту и повесили бочонки с громовой смесью на борта трёх боевых ушкуев. Под стрелами. В ледяной воде. Стража ходила у них над головами, а они висели в темноте и делали дело. Потом подожгли, нырнули, а когда рвануло, Кормчий был в трёх шагах от взрыва. Его потом со дна реки поднимало.

Волк помолчал и добавил:

— Двадцать кораблей за одну ночь. Так что вы рты-то позакрывайте, мальки, пока кто-нибудь из них не обиделся.

Парни захлопнули рты. Один побледнел, второй уставился на нас так, будто впервые увидел, третий сглотнул и отвёл глаза. Рядом стоял Кряж и ухмылялся в бороду, потому что он-то знал, а эти молодые ещё нет.

Гнус, не оборачиваясь, продолжал втирать жир в рёбра и негромко, чтобы слышали только свои, сказал:

— Поросята. Надо же. Нас как только не звали — чертями, упырями, навью болотной. А поросятами ещё не звали. Это что-то новенькое.

— Привыкай, — буркнул Бес.

Рыжий молча мазался и не обращал внимания ни на парней, ни на Гнуса. Просто делал своё дело.

Волк подошёл с канатами, за ним Лыко и Сивый.

— Руки вверх, — сказал Волк и начал вязать.

Петля под мышки, узел на груди, свободный конец уходит на берег. Вязал крепко, дёргал каждый узел, пробовал на разрыв. Закончил с Гнусом, отступил на шаг и оглядел всех четверых.

— Значит так. Два рывка — тащим. Ушёл с головой и не всплываешь — тащим, не спрашивая. Вижу, что кого-то затягивает под брёвна, — рву на берег вместе с мясом. Ясно?

— Ясно, — кивнул Бес.

— Ясно, — сказал Рыжий.

— А если я просто нырну поглубже? — спросил Гнус.

— Вырву. Живой с вывихнутым плечом лучше, чем мёртвый с целым.

Гнус кивнул и больше не шутил.

Я оглядел своих. Бес был спокойный и собранный. Рыжий молчал, готовился к работе. Гнус бледный, но руки не дрожат.

Чёрные черти. Снова вчетвером и снова в ледяную воду.

— Первым идёт Бес, вяжет канат на левое замковое бревно, — сказал я. — За ним Рыжий, на правое. Гнус на среднее. Я стою у воды с шестом и навожу. Когда все три каната будут на месте — моя очередь с горшком лезть.

— Пошли, — сказал Бес и шагнул к воде.

Я опустил шест в воду и закрыл глаза. Дар потёк по дереву и ушёл к залому.

Три замковых бревна стояли в распор, вросшие в глину и друг в друга. Течение билось в них, и от этого вода перед заломом кипела так, что глазами там ничего не разглядишь. Но с Даром было попроще.

— Бес, — позвал я, не открывая глаз. — Левое бревно. Заходи чуть правее от центра, там вода тише. На глубине в сажень будет развилка из двух суков, вяжи удавку под них. Понял?

— Понял, — Бес ответил спокойно, как всегда перед делом.

Я открыл глаза. Он стоял по колено в воде. Канат от его обвязки уходил на берег, где Волк и Лыко держали свободный конец, намотав на кулаки. Сивый стоял рядом, готовый подхватить.

— Ты там не засни на дне, — крикнул Жила с берега. — А то сомы приплывут, решат, что ты им на обед!

— Сомы кончились, лесной, — хмыкнул Бес. Перехватил моток тягового каната, зажал конец в зубах и шагнул глубже. Вода дошла до пояса, до груди. Он коротко вздохнул и нырнул.

Я чувствовал, как его тело плывет сквозь мутную воду, борясь с течением, которое сносило его влево. Страховочный канат натянулся, Волк на берегу упёрся ногами.

— Правее! — заорал я сквозь рёв воды. — Ещё правее, сносит!

Волк услышал и подтянул канат, сместив Беса в нужную сторону. Я видел, как Бес нащупал бревно, прошёл руками вдоль ствола, нашёл развилку и начал заводить петлю.

Течение тянуло его от бревна, и он сжимал коленями в ствол, прижимаясь к нему всем телом. Воздуха в лёгких оставалось мало, я чувствовал это по тому, как участились его движения.

Наконец, петля села. Бес дёрнул, проверяя узел, и рванулся вверх.

Он вынырнул в трёх шагах от того места, где нырял. Волк и Лыко вытянули его, и Бес выполз на камни, тяжело дыша.

— Сидит, — выдавил он. — Холодно, зараза. Когда ж вода-то согреется хоть немного!

— К лету, Бес, — услужливо подсказал Гнус. — Как раз когда мы все тут перемрём.

— Рыжий, — позвал я. — Твоя очередь. Правое бревно. Заходи левее, там струя тянет к залому, она тебя сама поднесёт. На глубине полторы сажени сук торчит вбок. Вяжи за него.

— Смотри не утони, а то кто мне долг отдавать будет? — крикнул Гнус.

— Вылезу — лещами отдам, — хмыкнул Рыжий.

— Жирными? — заинтересовался Гнус.

— Еще какими, Гнус, еще какими, — фыркнул Рыжий.

Он кивнул мне, перехватил канат и шагнул в воду. Его снесло сразу же — он был легче Беса, поэтому течение трепало его, как тряпку. Страховка аж зазвенела от натяга. Волк и Сивый упёрлись в глину, помогая ему держаться. Рыжий бился с водой молча и упрямо, как делал всё в жизни. Нащупал сук, обхватил его ногами, завёл петлю, затянул. Вынырнул и выбрался на берег.

— Молодец, Рыжий, — я похлопал его по мокрому плечу. — Быстро сладил.

— Тот раз не считается, Ярик. Больше я не подведу, — буркнул он и отправился к мужикам.

— Гнус, праздник у тебя. Среднее бревно тебе досталось. Самое поганое место, течение там бьёт прямо в лоб. Заходи справа, прижимайся к стволу и ползи вдоль него. На глубине две сажени развилка из трёх корней, вяжи в неё.

— Две сажени, — Гнус посмотрел на воду. — Ярик, там же темно, как у лешего в…

— В жопе, Гнус, в жопе, — крикнул Жила, подходя поближе к воде. — Не стесняйся, мы тут все свои.

— Я тебе сейчас этот канат туда засуну, лесной! — огрызнулся Гнус.

— Темно, — подтвердил я. — Но петлю ты вслепую завяжешь. Вода тебя будет прижимать к бревну, используй это, не борись. Прижался и работай.

Гнус сглотнул, перехватил канат и пошёл в воду.

Среднее бревно стояло глубже, течение перед ним било так, что Гнуса крутануло и чуть не выбросило на поверхность. Волк рявкнул, Лыко и Сивый рванули страховку, удерживая его на месте. Гнус дотянулся до ствола и вцепился в него.

— Держи его! — крикнул я Волку. — Его сносит от бревна!

Волк прыгнул вбок и подтянул. Гнуса прижало обратно. Он нашёл развилку, завёл петлю, но пальцы не слушались от холода. Я видел Даром, как он бьётся, пытаясь затянуть мокрую пеньку.

Наконец, петля села. Гнус дёрнул и рванулся вверх.

Вынырнул и заорал от облегчения, хватая ртом воздух.

Волк и Лыко вытянули его. Гнус плюхнулся на камни, трясясь всем телом. Его колотило так, что зубы стучали.

— С-сидит, — выдавил он сквозь стук. — Но если кто-нибудь попросит меня ещё раз нырнуть в эту д-дрянь, я его убью.

— А ты не ной, порося! — гоготнул Кряж. — Зато помылся!

— Иди к Лешему, в темное место, — посоветовал ему Гнус, ухмыляясь.

Дело сделано. Три каната закрепили.

Теперь моя очередь.

Бурилом подошёл и протянул горшок.

— Пятнадцать вздохов фитиль отрезали, — сказал я, взвешивая горшок в руке. — Хватит, чтобы поджечь, нырнуть и заложить.

— Хватит, если не будешь там рассусоливать, — буркнул Гнус. — А зная тебя, Кормчий, ты ещё и на дне осмотришься.

— На дне некогда осматриваться. Там темно.

— Во. Даже Ярик признаёт, что бывают места, где темно. Записал бы кто.

— Гнус, — сказал Бес. — Заткнись и дай человеку сосредоточиться.

— Я молчу! Я просто переживаю!

— Переживай молча.

Рыжий, сидевший на камне, посмотрел на меня и сказал коротко:

— Давай, Кормчий. Мы тут постоим, подождём.

Это было самое длинное напутствие, которое я от него слышал.

Я проверил «Зуб» и полез на залом.

Сверху он выглядел иначе, чем из воды. настоящая гора из мокрых стволов, облепленных илом и мусором. Я полз на четвереньках, цепляясь за сучья. Горшок висел на верёвке за спиной, стукаясь о лопатки.

— Правее бери! — крикнул Волк с берега. — Там бревно шатается, видишь? Левее оно крепче!

— Вижу! — крикнул я, перехватываясь левее.

— Ярик, не торопись! — это Бурилом. — Ноги ставь на толстые стволы, тонкие могут провернуться!

— Понял, Атаман!

— Кормчий, ты похож на таракана! — заорал Гнус. — Здоровенного мокрого таракана, который ползёт по куче дров!

— Гнус, пасть закрой! — рявкнул Бурилом.

— Молчу, молчу!

Я добрался до середины залома. Подо мной ревела вода. Замок был прямо там, в глубине.

Устроившись на толстом бревне, упёрся ногами в соседнее и снял горшок с верёвки. Достал «Зуб» из кисета, сорвал пробку и дунул. Затлело.

— Поджигаю! — крикнул я.

На берегу все замерли. Гнус перестал балагурить. Волк перехватил страховку.

Я поднёс «Зуб» к фитилю. Оплётка зашипела, потекла, и по фитилю побежал огонёк.

Я швырнул «Зуб» в сторону берега. Костяная трубка мелькнула в воздухе. Не глядя, куда она упала, прижал горшок к груди, набрал в лёгкие побольше воздуха и прыгнул в чёрную ревущую воду.

Удар.

Течение мгновенно подхватило и впечатало в скользкий ствол. Я вцепился в него свободной рукой. Вода давила, рвала ноги, пытаясь закрутить в водоворот.

Дар показывал щель прямо подо мной.

Я скользнул ниже, перехватываясь вслепую. Нащупал узкую нишу, забитую глиной. Два взмаха пальцами — выгреб мусор.

Горшок вошёл в щель плотно. Пора!

Я оттолкнулся ногами от топляка. Течение тут же подхватило, бросило наверх.

И тут страховка встала колом.

Рывок был такой, что из лёгких выбило половину воздуха. Петля жестоко впилась под мышки. Я повис в ревущей ледяной тьме, привязанный к залому.

Время уходило. Фитиль горел.

Я дёрнулся всем телом — не пускает. Ещё раз! Пенька только сильнее врезалась в рёбра. Зацепился!

Рвать силой бесполезно. Я подался обратно вниз, навстречу течению, прямо к заложенному горшку. Руки лихорадочно заскользили по натянутому канату во мраке. Нащупал обломанный сук, который торчал из бревна. Верёвка захлестнулась за него петлёй.

Лёгкие горели огнём. В глазах начало темнеть.

Я рванул пеньку в сторону, сдирая кожу с пальцев, перекинул её через острие. Канат ослаб. Пошёл!

Резкий толчок ногами, и меня вышвырнуло из-под воды. В лицо ударил воздух пополам с грязной пеной. Я успел только судорожно глотнуть, перехватить страховку двумя руками и дёрнуть два раза.

Волк на берегу рванул.

Рывок был такой силы, будто в меня с разгону влетела телега. Хрустнуло в плечах, меня пушинкой выдернуло из воды, протащило по ней и швырнуло в прибрежную глину. Камни больно ударили в спину.

— ЛОЖИСЬ!!! — рёв Бурилома перекрыл шум Прорвы.

Мужики разом рухнули в грязь.

Привет, ребята.

Спасибо за ваш интерес:)

Сообщаю вам, что главы будут выходить через день до конца тома. Мне нужно отдохнуть и сделать план.

Спасибо вам за понимание.

Удар пришёл снизу.

Земля дёрнулась. Глина подпрыгнула, камушки запрыгали по берегу, и гул прокатился от воды до леса.

Вода перед заломом встала горбом. Горб продержался один удар сердца и лопнул, разбросав пену на десяток шагов. Брёвна залома дёрнулись, подкинутые снизу. Треск прокатился от берега до берега. Стволы, стоявшие в распор, потеряли опору и поехали. Залом осел, перекосился, и вода хлынула в щели.

Я лежал в глине лицом вниз. Спина горела, камни ободрали кожу, когда Волк рванул меня с залома. Рядом сопел Гнус, вжавшись в землю. Мужики лежали по всему берегу.

— Есть! — Гнус вскочил первым. — Рвануло!

— К воротам! — Бурилом уже стоял на ногах. — Навались!

Берег ожил. Корч бежал к ближнему вороту, за ним Кряж и Сохатый. Лесные хватались за рычаги рядом с нашими. На каждом бревне повисло по десятку мужиков, плечом к плечу.

Я попробовал встать и охнул. Бес подхватил меня.

— Живой?

— Живой. К воде давай, шест нужен.

Бес сунул мне шест. Я доковылял до края мыса, сел и опустил дерево в воду.

Дар показал то, что я хотел увидеть. Замок рассыпался. Взрыв выбил из-под них опору. Два ствола сдвинулись в стороны, третий лопнул посередине. Вся масса залома просела и поехала вниз.

— Тяни!!! — заорал я, обернувшись. — Пошли заразы, поддаются!

Бурилом рявкнул. Мужики навалились на рычаги. Канаты натянулись так, что зазвенели, с них веером полетела водяная пыль. Барабаны заскрипели, мужики уперлись в рычаги, толкнули.

Я следил Даром. Канаты вытягивали замковые брёвна из общей массы. Стволы шли тяжело, с хрустом ломая соседние ветки.

— Левый ворот, поддай! Отстаёт!

Навалились. Бревно со скрежетом поползло ровнее.

— Правое, вышло! — заорал я. Ствол вырвался из залома, и течение тут же дёрнуло его к берегу. — Слабину выбирай! Крути бегом, чтоб канат не запутало!

Мужики у правого ворота сорвались на бег, быстро наматывая провисшую пеньку на барабан. Первый замковый ствол с треском выдрался из залома. Его поволокли к мелководью.

Второй поддался следом. Канат на барабане натянулся, рычаги с натугой провернулись, и бревно со стоном вышло из сплетения.

А вот средний ствол не хотел. Застрял, зацепившись комлем за валун на дне.

Ворот скрипнул так, что казалось, сейчас лопнут рычаги. Мужики упёрлись ногами в землю, жилы на шеях вздулись, но барабан встал колом.

— Стой!!! — заорал я. — Не рви, канат лопнет! Камень держит! Бурилом, отдай назад!

— Чего⁈ — не понял Атаман.

— Слабину дай! Пусть вода его подхватит!

Бурилом понял мгновенно.

— Шаг назад! — рявкнул он своим.

Мужики исполнили сразу. Барабан провернулся в обратную сторону. Канат ослаб. Бешеное течение Прорвы подхватило освобождённое бревно, провернуло его на дне, и оно со скрежетом соскользнуло с валуна.

— Тяни!!!

Мужики с рёвом бросились вперёд. Ворот хрустнул, канат натянулся струной, и последнее замковое бревно вылетело из-под залома.

Прорва словно ждала этого мгновения.

Течение, которое столько времени билось в залом и не могло пробиться, хлынуло в брешь, как вода из прорванной плотины. Сначала тонкой струёй, потом разлилось шире. С каждым ударом сердца поток вырывал из ослабевшей стены новые куски. Стволы, которые держались только потому, что их подпирали замковые брёвна, теперь висели в пустоте.

Река делала работу сама, и делала её с такой яростью, которую человеческими руками не повторить.

Первый ствол оторвался и ушёл по течению, кувыркаясь и разбрасывая пену. За ним второй, следом третий. Потом целый кусок залома, в три сажени шириной, отвалился разом и поплыл, разваливаясь на ходу.

— Ох ты ж мать… — выдохнул Жила, глядя, как мимо него проносит здоровенный ствол, облепленный глиной. — Гляди, какие дуры несёт! Тут же лес целый на дне лежал!

— Лежал, — кивнул Корч. — Теперь плывёт.

Грохот стоял такой, что приходилось кричать. Стволы сталкивались в потоке, ломались, и обломки неслись дальше, подхватывая по дороге камни, глину и мусор. Вода в Прорве помутнела окончательно, став бурой от поднятого со дна ила.

Я сидел на мысу с шестом в воде и следил Даром. Русло вдоль правого берега расчищалось на глазах. Там, где ещё утром стояла стена из спёкшихся стволов, теперь шла вода, и с каждым мгновением проход становился шире. Глубина тоже была достаточная для «Нави».

Я перевел взгляд на два других залома. Они стояли, как стояли. Вода билась в них, отскакивала, делаясь дурной. Прорва по-прежнему была закрыта для тех, кто шёл по стрежню. Любой чужак, сунувшийся в середину русла, нарвётся на эти стены и назад не выплывет.

Но зато вдоль правого берега, у самой кромки, можно пройти как по маслу.

Дверь открылась, а стена осталась.

Я вытащил шест и обернулся к Бурилому и Корчу. Оба стояли рядом, глядя на разваливающийся залом с ошарашенными рожами.

— Чисто, — сказал я. — Вдоль правого берега проход есть. Глубины для «Нави» хватит. Два других залома на месте.

Корч посмотрел на Прорву и ухмыльнулся.

— Как обещал, Кормчий. Стена на месте, — сказал он. — А дверь только мы знаем.

— Только мы, — подтвердил я.

Корч кивнул.

— Не зря тебя мужики превозносят, Ярик, — он протянул руку и я ее пожал.

На берегу загомонили. Лесные хлопали наших по спинам, наши хлопали лесных. Жила обнял Гнуса так, что тот заверещал, поминая хрустящие рёбра. Кряж жал руку Лыко. Щукарь стоял у ворота и гладил барабан.

— Ворот мой, — бормотал он. — Выдержал, родимый. Выдержал.

— Щукарь, ворот Яриков, — сказал Бес, проходя мимо.

— Ярикова придумка, а руки мои! — огрызнулся Щукарь. — Без моих рук его придумка была бы кучей дров!

— И без моих дров была бы куча придумок, — хмыкнул Бес.

Щукарь открыл рот, закрыл и махнул рукой, потому что спорить с Бесом было бесполезно. Все равно на смех поднимет.

Вечером Корч истопил для нас баню по-чёрному.

Отмывать топлёный сомовий жир в ледяной воде — гиблое дело, а вот в баньке он сошёл вместе с грязью, потом и усталостью. Я, Бес, Рыжий и Гнус сидели и лежали на полках. Четверо «поросят», от которых наконец-то начало пахнуть людьми.

Гнус лежал на животе и ругался сквозь зубы, пока Бес втирал ему в плечи какую-то жгучую мазь, которую дала жена Корча.

— Не дави так, леший тебя дери! — шипел Гнус. — У меня там синяк размером с кулак!

— Терпи. Завтра на вёслах сидеть, — невозмутимо ответил Бес. — Скажи спасибо, что вообще живой.

Мои рёбра тоже выглядели так, будто по ним прошлись дубиной. След от страховочной верёвки налился багровым, при каждом вдохе грудь саднило, но в горячем пару боль притупилась.

Бурилом и Волк сидели ниже, хлестали друг друга вениками так, что листья летели. Волк был весь в старых шрамах, Атаман — не отставал, но сейчас, распаренные и красные, они выглядели просто уставшими мужиками, сделавшими большую работу.

— Знаешь, Кормчий, — Бурилом плеснул ковшом на камни. Печь зашипела, выбросив под потолок облако обжигающего пара. — Я ведь до последнего сомневался. Думал, останемся мы в этой Прорве навсегда. Или сомы сожрут, или в заломе перемолет. А мы вышли.

— Вышли, — кивнул я, вытирая пот со лба. — Потому что вместе тянули.

— Во-во, — кряхтя, подал голос Гнус, переворачиваясь на бок. — Если бы не Волк, который меня чуть пополам не порвал верёвкой, я бы там под бревном так и остался. Волк, ты бы в следующий раз помягче дёргал, а?

Волк молча поднял голову и посмотрел на него сквозь пар. Гнус сглотнул и поспешно добавил:

— Хотя не, нормально дёргал. Как надо. Спасибо, дядь Волк.

Помывшись, мы уселись на бревнах у избы, остывая в прохладном вечернем воздухе, и пили горячий отвар. Хорошо.

Ночь провели в деревне. Спали как убитые.

Утром Корч поднял народ затемно. Когда мы вышли из изб, на берегу ручья уже стояли гружёные волокуши, на которые уже нагрузили бочонки с копчёной сомятиной, связки мелкой вяленой рыбёшки, и два больших бурдюка с топлёным сомовьим жиром.

— Это что? — Бурилом остановился перед волокушами.

— В дорогу, — сказал Корч, стоявший рядом. — Вам на юг идти, путь неблизкий. Голодные далеко не уплывут.

— Мы столько не просили.

— Всё верно. Это плата от нашей деревни за вашу помощь.

Бурилом посмотрел на Корча.

— Добрый дар, старейшина, — сказал он. — Запомним.

— Запомните, — Корч кивнул. — И дорогу запомните. Когда назад пойдёте — проход вдоль правого берега, мимо первого залома. Мы будем знать, что свои идут.

— А если чужие сунутся следом за нами?

— Не сунутся. Мы за проходом присмотрим. Если кто полезет — у нас свои способы.

Он усмехнулся. Гладя на его усмешку, я вспомнил рассказ про степняков. Лесные умели стеречь своё добро.

Мужики потащили дары к «Нави». Щукарь стоял на палубе, принимал гостинцы и по своей привычке ругался на каждого, кто подавал не так.

— Бочонок на бок не клади, дурья башка! Потечёт! Стоймя ставь, стоймя!

Сохатый, подававший снизу, огрызнулся:

— Я бочки таскать умею, дед!

— Умеет он! Тут не таскать, тут укладывать уметь надо! Разницу, понимаешь⁈ Вон, смотри, Рыжий правильно кладёт, бери пример!

Рыжий молча укладывал бочонки и не обращал внимания ни на Щукаря, ни на Сохатого.

Когда погрузка закончилась, на берегу собрались все. Наши тридцать на палубе и у борта. Лесные провожали.

Корч подошёл к нам с Буриломом, и мы встали втроём, как стояли в тот первый вечер у костра, когда резали верёвки и договаривались.

— Слово вы сдержали, — сказал Корч, глядя на нас. — Хозяев перебили, залом разобрали, проход открыли. Вы оказались людьми. Не все пришлые такие.

— Не все, — согласился Бурилом. — Но мы такие.

— Вижу. Поэтому говорю при всех, — Корч повысил голос, чтобы слышали и на берегу, и на палубе. — Отныне вы нам не чужие. Когда вернётесь — примем как соседей. Слово моё.

По берегу прошёл гул. Лесные кивали, подтверждая слова старосты.

Бурилом протянул Корчу руку. Корч пожал её, и они стояли так пару ударов сердца.

Потом Корч повернулся ко мне.

— Береги себя, Кормчий. Ты чудной, но полезный. Таких беречь надо.

— Постараюсь, — сказал я.

— И вот ещё что, — Корч понизил голос, чтобы слышал только я. — Мои тебя боятся. Думают, ты шаман или вроде того. Не разубеждай их. Пока боятся — уважают. А уважение на этой реке дороже золота.

Щукарь на палубе уже скрипел на Сохатого, прощаясь по-своему:

— Плотник из тебя как из меня певец, но камни трамбуешь на совесть. Бывай, лешак.

Сохатый усмехнулся и протянул руку. Щукарь пожал и отвернулся к мачте, потому что прощаться дольше было не в его привычках.

Жила стоял у воды и махал Гнусу, который уже перелез через борт.

— Пришлый! Если надумаешь жениться — приезжай! У нас девки крепкие, работящие!

— Спасибо, Жила! — крикнул Гнус с палубы. — Но я твою Марфу видел! Если у вас все девки такие, я лучше холостым помру!

— Дурак ты, пришлый! Марфа — это же золото! Просто с характером!

— С характером — это мягко сказано!

Марфа, стоявшая в двадцати шагах, повернула голову и посмотрела на Гнуса. Гнус мгновенно заткнулся и нырнул за мачту.

Мы погрузились. Я перешагнул через борт на палубу и встал на потесь. Дерево руля привычно легло в ладони. Дар начал работу, отрисовывая глубину и течение.

— Отходим! — крикнул я.

«Навь» отошла от берега и развернулась носом к Прорве.

— Вёсла на воду! — скомандовал Бурилом. — Малый ход!

Мужики разобрали гребь и навалились. «Навь» пошла к проходу. Я повёл её вдоль правого берега, держась в десяти шагах от скал. Течение здесь было сильное, но ровное, без водоворотов и той дури, которая творилась посередине. Без залома я читал русло, как открытую ладонь.

Прорва ревела слева. Мужики, сидевшие на вёслах, косились на бурлящую середину и молча налегали. Никто не разговаривал и не шутил. Даже Гнус молчал, потому что дело серьёзное. Заставить Гнуса молчать можно было только настоящим страхом или работой.

Проход был узкий. «Навь» шла по нему впритирку. Я ворочал потесью непрерывно, удерживая корабль на узкой полосе чистой воды. Справа скалы, слева залом и бешеная вода.

— Прямо! — командовал я. — Ровнее держи, левый загребной машет сильнее правого!

— Левый борт, полегче! — рявкнул Бурилом. — Лыко, не рви, ровнее давай!

— Да я ровно гребу! — огрызнулся Лыко. — Это течение тянет!

— Течение тянет, а ты думай! Подстраивайся!

Брызги летели на палубу, мужиков окатывало ледяной водой на каждом гребке. «Навь» шла тяжело, продираясь через поток, но шла ровно и уверенно.

Место, где стоял залом, мы прошли даже не заметив. Просто течение на мгновение дёрнулось, вода закрутилась мелкими воронками, и тут же успокоилась. Я глянул Даром влево — обломки залома ещё лежали на дне.

За заломом русло расширилось. Течение ослабло, дно ушло вниз, и «Навь» вдруг пошла легче, будто сбросила с себя невидимый груз.

— Глубже стало, — сказал Рыжий, заглядывая за борт.

— Глубже, — подтвердил я. — Прошли.

Одно слово, за которым стоял пот, риск и тяжёлый труд. Ради этого момента мы жгли флот, строили «Навь», пёрлись через пол реки, чуть не утонули на Прорве, перебили три десятка сомов и взорвали вековой залом.

Прошли.

Гул Прорвы слабел за кормой. Река расходилась вширь, берега расступались, а впереди лежала спокойная, широкая вода, блестящая на утреннем солнце. Незнакомая вода, по которой до нас не ходил никто.

— Парус! — скомандовал я.

Мужики вскочили. Полотнище поползло по мачте, расправляясь, хлопнуло раз, другой и поймало ветер. «Навь» дёрнулась и пошла, набирая ход. Вода зашипела под днищем. Я почувствовал, как корабль словно оживает и перестаёт быть посудиной, которую тащат на вёслах, и снова становится крылатым речным зверем, летящим по воде.

Щукарь стоял на носу. По его лицу было видно, что старик доволен.

Бурилом поднялся и посмотрел вперёд, на незнакомую реку, по которой ещё вчера они не могли пройти, а сегодня летели под полным парусом.

— Ну что, Кормчий, — сказал он. — Вот она, южная река. А за ней бусурманское золото.

— За ней, — кивнул я.

— Тогда держи курс и пусть попробуют нас догнать.

«Навь» шла на юг. Три паруса несли её вперёд. Прорва осталась за кормой.

Впереди лежала новая, неизведанная река.

Мы шли за золотом. Шли за жизнью, которую заслужили.

Лес кончился на второй день.

Сначала ельник поредел, разбавившись берёзами и осинами. Потом берёзы отступили, уступая место низкому кустарнику. Берега пошли пологие, открытые, с широкими луговинами. Река раздалась вширь, и небо над ней стало огромным, без привычной рамки из еловых вершин.

А потом мы увидели деревни. Точнее, то, что от них осталось.

Первая стояла на правом берегу, на невысоком холме. Стояла — сильно сказано. Чёрные печные остовы торчали из земли, как обломанные зубы. Стены сгорели, крыши обвалились, а среди головёшек уже пробивалась трава. Плетни вокруг огородов повалились, колодезный сруб обуглился и рассыпался. Людей не было. Ни живых, ни мёртвых.

— Степняки, — тихо сказал Щукарь, стоявший рядом со мной у борта.

— Давно жгли? — спросил Бурилом.

— Трава через головешки прёт, — Щукарь прищурился. — Прошлый год, может, позапрошлый. Людей угнали. Кто не побежал, того в полон, а кто побежал… — он не закончил и сплюнул в воду.

Вторая деревня открылась через полверсты. Та же картина — чёрные печи, обугленные срубы, запустение. Третья попалась ещё через версту, на левом берегу, и эта была побольше, дворов на двадцать. Тоже мёртвая.

Гнус замолчал на полуслове. Он что-то рассказывал Клещу про Городец, размахивая руками, увидел сожжённые дворы и заткнулся. Мужики на палубе притихли.

Бурилом стоял рядом, глядя вперёд.

— Вот он, Кормчий. Степной край. Тут хозяева те, кто на конях и с луками. Приходят, жгут, угоняют людей. А кто не спрятался — того в землю.

— Ничего, Атаман, — сказал я. — Скоро хлебнут они сторицей. Подожди.

Бурилом посмотрел на меня и медленно покачал головой. Он и хотел бы поверить, но прожил слишком долго, чтобы верить в такое.

— Золото нам нужно, Кормчий, — сказал он, отворачиваясь к реке. — Чтобы о таком думать. А для золота нужны бусурманские купцы. Тут их дорога, с юга на север везут шёлк, серебро, пряности. На вёслах у них рабы сидят, потому что против течения иначе не подняться. Жирная дичь, но зубастая.

— Поглядим, Атаман, — сказал я и ухмыльнулся. — Мы теперь тоже не без зубов.

— Это да, — кивнул Бурилом. — Только осталось придумать как мы их искать и брать будем.

— Искать, другого выбора нет, — сказал Бес, пожимая плечами. — Пройти подальше вниз, авось и сыщется.

— Река большая, Бес. Будем метаться, как щуки слепые, и тогда нас самих заметят раньше, чем мы кого найдём. Тут степняки по берегам рыщут, слух пойдёт быстро. Нет, искать не будем. Я думаю вот что. Сядем в нору и будем ждать, пока добыча сама придёт. Кто-нибудь да покажется.

— Дело говоришь, — согласился Волк. — Шариться по открытой воде нам не с руки. Лучше засаду устроить и подождать. Желательно в таком месте, чтобы нам выгоднее было.

Бурилом посмотрел на меня.

— Кормчий, ты реку чуешь. Попробуй найти нам такое место.

Я кивнул и отпустил свой Дар. Он потёк через потесь и развернулся, прощупывая реку впереди.

Солнце почти в зенит встало, когда я нашел нам подходящее место.

Даром я увидел, что дно впереди вдруг пошло косами. Песок наваливался с обоих берегов, мели торчали то тут, то там, а между ними вился петляющий, как тропинка между кочек, стрежень. Для «Нави» с её небольшой осадкой пройти даже не по стрежню можно, а вот тяжёлый купец, идущий вверх на вёслах, тут будет ползти шагом и молиться, чтобы не сесть брюхом на мель.

Обнаружив такое удобное место, я принялся искать нам место для засады и вскоре нащупал старицу. Карта в голове показывала, что рукав этот глубокий и тихий.

— Нашёл, — сказал я, взял нож, присел и нацарапал по палубной доске линию. По бокам насечки.

— Вот река. Вот мели. Между ними стрежень, — нож пошёл зигзагом. — Узкий, извилистый. Любой купец с осадкой тут парус сбросит и пойдёт на вёслах, потому что на поворотах парус бесполезен, а на мель сесть — раз плюнуть. А мы сидем вот тут, — ткнул в сторону от линии. — Там старица. Вход в нее за камышом, с воды не видно. Купец входит в змейку, ползёт по стрежню, мы выскакиваем оттуда навстречу и берём его.

Волк наклонился над рисунком и долго его разглядывал, водя пальцем по зигзагу стрежня. Потом кивнул, и по этому кивку, я понял, что Волку место нравится, а Волку нравились только те места, из которых можно бить наверняка.

Бурилом провёл пальцем от старицы до змейки, прикидывая расстояние.

— Место доброе, — сказал Атаман. — Веди туда, кормчий.

Старицу нашли в полуверсте от змейки. Я вёл «Навь» вдоль берега, щупая Даром камыш, и чуть не проскочил мимо — вход казался просто прогалом между кустами. За камышом Дар показывал глубокую воду, и я повернул потесь.

— Паруса долой. Вёсла на воду, тихий ход.

Полотнища сдёрнули, мужики разобрали гребь. «Навь» ткнулась носом в камыш и полезла напролом. Камыш трещал и ломался под форштевнем, расступаясь перед корпусом. За кормой тянулась широкая полоса примятых стеблей. Через минуту «Навь» выскользнула в старицу и встала на тихой воде.

Внутри оказалось просторно. Берега в камыше, за камышом ивняк, и тишина такая, что слышно было, как лягушки квакают.

— Глубина? — спросил Бурилом.

Я прикинул Даром.

— Полторы сажени. Не сядем.

— Тогда поглубже заходим, подальше от русла, чтоб не болтаться у входа.

Мы прошли по старице вглубь, обогнули камышовый островок и нырнули за старую иву, которая свесила ветви до самой воды. Для нас она послужит занавеской. Здесь нас с реки не увидишь, даже если в старицу заглянешь.

Рыжий кинул канат на иву и затянул. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Гнус первым делом прошёлся по берегу, огляделся и присвистнул.

— А ничего тут. Уютненько. Как у бабки в подполе, только мокро.

— В подполе крысы, — заметил Бес, спрыгивая на берег.

— Мы и есть крысы. Большие, злые, с самострелами.

За маскировку взялись без команды, потому что каждый понимал — мачты над камышом торчат, как персты, и если кто-то с реки глянет в нашу сторону, всей засаде конец. Лыко и Сивый рубили ивняк и передавали на палубу. Клещ обвязывал мачту. Ветка за веткой она обрастала зеленью, теряя очертания. Рубец закидывал борта камышом, сгребая стебли погуще, чтобы тёмное дерево не просвечивало. Рыжий молча таскал охапками и укладывал. Получалось у него лучше, чем у остальных, потому что Рыжий любое дело делал аккуратно.

Щукарь стоял на палубе и был недоволен. Он всегда был недоволен, когда кто-то делал что-то с его кораблём, даже если делал правильно.

— Выше вяжи! Мачта торчит!

— Дед, старицу с воды не разглядеть, — сказал Клещ, утирая пот. — Мы за двумя поворотами и за ивой.

— Тебе не разглядеть, а южане глазастые! У них на мачтах дозорные сидят, сверху всё видно! Делай как сказал, и не спорь!

Клещ вздохнул и полез выше.

Гнус притащил охапку веток, бросил на палубу и сел, отдуваясь.

— Бес, мы за этот поход столько раз камышом обвешивались, что я скоро сам зарасту. Были черти, были поросята, теперь кусты.

— Кусты молчат, — сказал Бес.

— Намёк понял, но не принял. Рыжий, а тебе не кажется, что мы как-то часто прячемся? Может, мы не ушкуйники, а мыши?

Рыжий посмотрел на него и протянул ветку прямо в лицо. Гнус отмахнулся и заткнулся. На время.

Вскоре «Навь» стала частью берега. Мачта пропала в зелени, борта слились с камышом, и даже зная, где стоит корабль, я бы его с воды не углядел. Щукарь обошёл палубу, подёргал ветки, проверил, крепко ли держится, и остался доволен, хоть и не сказал этого вслух. Просто перестал ворчать, а у Щукаря это была высшая похвала.

Бурилом обошёл старицу по берегу, осмотрел выход, прикинул расстояние и вернулся довольный.

— Годится. Кто на мыс пойдёт за рекой следить?

— Я пойду, — сказал я и махнул рукой Бесу.

— И я, — Бес поднялся, подхватив топор.

С нами увязались Рыжий и Гнус, и Волк засобирался, проверяя самострел.

— Пятеро на мысу — не много? — спросил Бурилом.

— В самый раз, — ответил Волк. — Если что случится, впятером отобьёмся. Вдвоём на чужом берегу сидеть — дурное дело.

Бурилом кивнул.

— Остальные здесь. Увидите добычу — бегом сюда.

Мы перемахнули через борт и пошли к мысу.

До мыса шли через ивняк. Мошкара налетела сразу, будто ждала этого момента.

Мыс выдавался в реку языком, заросшим кустами. С него просматривалась вода в обе стороны — вверх по течению до поворота и вниз, к змейке. Хорошее место. Мы залегли в кустах, и началось самое поганое — ожидание.

Солнце жарило. Мошкара висела столбом, садилась на шею, на руки, лезла в глаза. Волк лежал за кустом и не шевелился, будто мошкары не существовало. Бес привалился к стволу ивы и закрыл глаза, положив руку на топор. Рыжий лежал на животе, глядя на воду, и молчал.

Гнус маялся. Ёрзал, хлопал себя по шее, чесался и вздыхал.

— Бес, — прошептал он. — Бес, я сейчас сдохну. Она мне в ухо залезла. В левое. Сидит и жужжит.

— Тряхни головой, — сказал Бес, не открывая глаз.

— Тряхнул. Перелезла в правое.

— Значит, теперь в обоих ушах тихо.

— Издеваешься?

— Гнус, — сказал Волк, не поворачивая головы. — Ещё слово, и я тебя в реку скину. Там мошкары нет.

Гнус заткнулся. Впрочем ненадолго.

Время тянулось очень медленно, от блеска на воде болели глаза. Я смотрел на стрежень и ждал. Ожидание хуже любой работы, потому что когда работаешь — не думаешь, а когда лежишь в кустах и ждёшь, голова начинает перебирать всё, что может пойти не так.

— Как думаешь, Кормчий, — тихо спросил Бес, — придут сегодня?

— Не знаю. Может, сегодня. Может, завтра или через неделю.

— Через неделю мошкара меня доест, — пробормотал Гнус в траву.

— Мошкара тебя не доест, — сказал Бес. — Ты невкусный.

— Ей так не кажется.

Рыжий чуть повернул голову и посмотрел на Гнуса. Потом снова отвернулся к реке. Этого хватило — Гнус вздохнул и замолчал, на этот раз по-настоящему.

Прошло ещё сколько-то времени, солнце перевалило за полдень. Волк вдруг встрепенулся и чуть приподнял голову.

— Вижу, — сказал он одними губами.

По стрежню, из-за поворота, неспешно выгребал струг. Крепкая купеческая посудина, гружённая так, что борта чуть ли не цепляли воду. На палубе человек десять-пятнадцать: гребцы потели на вёслах, сам хозяин стоял у потеси, да охранники в кожаных рубахах скучали с копьями. Для любой обычной ватаги — добротная добыча.

Бес тут же открыл глаза и подобрался. Гнус приподнялся на локте, напрочь забыв про мошкару. Его глаза хищно загорелись. Сработал охотничий рефлекс, что живёт в каждом ушкуйнике и бьёт в голову, когда добыча сама идёт прямо в руки.

— Кормчий, — прошептал Гнус. — Вон он. Один, без охраны. Мы его…

— Нет, — сказал я.

— Ярик, да мы его за милую душу… — горячо зашептал Гнус, уже подтягивая под себя ноги для рывка.

— Остынь, брат, — я положил руку ему на плечо, возвращая обратно в траву. — Пропустим.

— Ты чё, Кормчий? — Гнус непонимающе заморгал. — Струг-то добротный! Пол корабля добра точно есть!

— Есть, — спокойно кивнул я, не сводя глаз с воды. — Медь, пенька да воск. А теперь раскинь умом, Гнус. Мы эту лохань возьмём, крови нальём, корабль спалим. Дым на десять вёрст потянет. Засаду, которую полдня готовили, засветим ради пары сундуков?

— Дело Кормчий говорит, — вдруг впрягся Волк, даже не повернув головы. — Возьмём этих — река затаится. Слух пойдёт, и большая рыба в нашу заводь уже не сунется.

— Во-во, — я кивнул. — Мы тут за кушем сидим, от которого трюм «Нави» по швам затрещит. А эти пусть плывут. К тому же наши они. Чем больше мелочи тут ходит спокойно, тем вернее крупный купец пойдет. Нас тут пока не ждут и это нам на руку. Понял?

Гнус почесал затылок, прикинул одно к другому и медленно выдохнул, отпуская азарт.

— Понял, Кормчий. Ждём большого.

Бес без лишних слов снял ладонь с рукояти топора и снова привалился к стволу.

Струг прополз мимо мыса в полусотне шагов. Хлопали вёсла, на палубе лениво переругивались охранники, пузатый хозяин давил на руль. Сытая, беспечная дичь. Они прошли вверх по течению и скрылись за изгибом русла.

Я повернул голову. Волк смотрел на меня.

На его лице медленно расползался кривой, жутковатый оскал. Так скалится матёрый хищник, который увидел в молодом своё собственное отражение.

— Волчья хватка, Кормчий, — бросил он едва слышно и отвернулся к реке.

Больше он не добавил ни слова, да и не нужно было.

Мы лежали в кустах и ждали.

Солнце уже катилось к вечеру, когда Волк снова молча поднял руку.

Мы все разом повернули головы туда, куда он смотрел — вниз по течению, за изгиб русла.

Там показались паруса.

Сначала вынырнул узкий струг с низкими бортами и десятком гребцов. На носу замер дозорный, щурясь на закатное солнце.

А вот за ним медленно выползала здоровенная посудина. Я видел такую посудину впервые и сразу понял, почему Бурилом назвал их «жирной дичью». Это был огромный, пузатый корабль с глубокой осадкой и высокими надстройками на носу и корме. Его грязно-жёлтый парус ловил боковой ветер, но тянул скверно, поэтому купец полз против течения на одних вёслах. Два десятка длинных жердей с каждого борта поднимались и опускались разом, словно лапы гигантского водяного жука.

Следом показался третий парус — ещё один дозорный струг — замыкал строй шагах в ста позади.

Гнус лежал рядом со мной. Глаза у него стали круглыми и он аж сипло выдохнул от увиденного. Бес приподнялся на локтях, и не мигая глядел на громадину. Рыжий окаменел. Волк щурился, а его пальцы гладили топорище.

Когда торговец показался целиком, мы смогли разглядеть людей. На носовой и кормовой надстройках в закатном свете тускло блестели кольчуги и шелома воинов. Между надстройками, вдоль бортов, сидели гребцы. Даже отсюда было видно: тянут они не по своей воле. По центру от кормы к носу расхаживал надсмотрщик с длинной плетью.

На торговце гребли прикованные к банкам смертники, толкающие эту махину вперёд.

— Мать честная, — выдохнул Гнус одними губами. — Какая туша.

— Тихо, — осадил Волк.

— Сколько сабель? — едва слышно спросил Бес.

Я быстро прикинул. На надстройках десятка два воинов. На стругах ещё по пятнадцать. Итого под полсотни вооружённых гридней против наших тридцати.

Торговец неумолимо полз к «змейке», до неё оставалось с полверсты. Скоро они сбросят парус и пойдут нащупывать стрежень вслепую. Их ход упадёт настолько, что мы влетим в них раньше, чем дозорный успеет раскрыть рот.

Волк тронул меня за плечо. Я кивнул.

Мы поползли назад, вглубь зарослей. Двигались на локтях и коленях, не поднимая голов, пока кусты надёжно не скрыли реку. Волк поднялся первым, и мы рванули к лагерю, продираясь сквозь ивняк и перемахивая через корни.

Гнус бежал впереди всех, пятки так и мелькали. Страх и азарт — по сути одно и то же чувство, просто зовут его по-разному. Сейчас эта дикая смесь гнала нас к старице быстрее любых приказов.

Вскоре показалась старая ива и заводь. Наша замаскированная «Навь» сливалась с зеленью так идеально, что я на миг её потерял, пока Бес не ткнул пальцем.

— Подъём! — рявкнул я, на ходу перелезая через борт. — Все на корабль! Идут!

Лагерь всполошился. Дремавшие мужики вскакивали, на ходу собирая манатки. Бурилом оказался на ногах первым и одним слитным движением запрыгнул на корабль.

— Что там? — рыкнул Атаман.

— Здоровенный торговец, с двумя дозорными стругами. На вёслах рабы.

Бурилом хищно оскалился.

— Крупная рыба.

— Ещё какая. Идут к «змейке», скоро сбросят парус. Если выйдем сейчас — перехватим в самом узком месте.

— Камыш за борт! — взревел Бурилом. — Ватага к бою! Сбрую надеваем! Вёсла на воду!

Мужики срывали маскировку с такой яростью, будто от этого зависела их жизнь. Ветки летели в воду, камыш драли охапками. Десяток ударов сердца — и «Навь» снова стала хищным кораблём.

Рыжий и Клещ скинули канат с ивы. Щукарь встал у мачты, готовый рвануть канат по первой команде. Волк уже раздавал самострелы и расставлял дружину вдоль бортов.

Бурилом встал на носу, поигрывая топором. Я натянул куяк и сжал рукоять потеси. Дар привычно потёк через дерево, показывая выход из старицы, стену камыша и саму реку, по которой прямо в наш капкан ползла добыча.

— Готовы? — крикнул я.

— Готовы! — ударили в ответ тридцать глоток.

«Навь» замерла на выходе из старицы, как натянутая тетива. Оставалось только отпустить.

Весло тянуло руки из суставов.

Радим наваливался на валёк, толкал от себя и тянул на себя, толкал и тянул. С самого утра, без роздыху, потому что корабль шёл против течения, а течение здесь было злое и упрямое. Парус сбросили только что, но он и до этого не сильно помогал — ветер дул порывами и один парус ловил его слабо. Корабль полз вверх по реке на одних вёслах, на мышцах и костях сорока мужиков, прикованных к банкам.

Валёк был отполирован тысячами чужих рук. Руки те давно сгнили в земле или на речном дне, а валёк остался. Теперь по нему скользили ладони Радима, покрытые мозолями, твёрдыми, как рог. Болеть мозоли перестали ещё в первый месяц, но от натуги они трескались по сгибам до мяса. Едкий пот заливал трещины, вызывая раздражающее жжение.

Радим не обращал внимания. Боль давно стала частью гребка, такой же привычной, как скрип уключины и плеск воды.

Он сидел лицом к носу и разглядывал реку. Широкая, блестящая на закатном солнце, с песчаными косами по берегам. Шагах в ста впереди шёл струг. Дозорный на его носу щурился, выбирая дорогу по стрежню. За кормой маячил второй струг.

Рядом с Радимом тянул весло Сила. Огромный, почерневший от солнца, мужик, заросший чёрной бородой по самые брови. Тянул он за двоих, дыша с тяжёлым хрипом, как загнанный вол. За Силой сидел Кузнец — кряжистый мужик с клеймом на щеке. Лицо у Кузнеца не выражало ничего, только желваки ходили, а когда у Кузнеца ходили желваки, он думал о том, как будет убивать.

Через банку от Кузнеца сидел Горелый — седой, жилистый, с багровым ожогом на пол-лица. Он тянул весло ровно и по глазам было видно, что он давно не здесь, а где-то в другом месте, где нет вёсел и цепей.

А на крайней банке умирал Карасик. Тощий пацан с обгоревшими плечами, на которых кожа слезала лоскутами. Он тянул из последних сил, а его глаза закатывались. Губы его потрескались и каждый гребок давался так, будто он поднимал не весло, а бревно.

Карасик сбился. Весло чиркнуло по воде плашмя.

Надсмотрщик оказался рядом мгновенно. Плеть хлестнула по тощей спине, Карасик вскрикнул и чуть не выпустил валёк. Надсмотрщик замахнулся снова. По его лицу Радим видел — бить будет всерьёз, потому что для него сбившийся гребец не человек, а сломанная вещь, которую чинят плетью или выбрасывают за борт.

Радим и Сила рванули свои вёсла одновременно и не сговариваясь. С такой силой, что борт дрогнул и ход выровнялся. Корабль пошёл ровно, и надсмотрщик остановил руку. Заорал на своём языке, ткнул плетью в сторону Карасика, потом в сторону Радима. Слов Радим не понял, но смысл был ясен — ещё раз сорвётся, пацана за борт.

Радим посмотрел на надсмотрщика. Тот встретил его взгляд и быстро отвернулся, так отводят глаза от пса, который может укусить. Надсмотрщик знал, что крупный русич опасен, чуял нутром, и старался без нужды не подходить.

Радим отвернулся и продолжил грести. Под пяткой, в щели между досками, лежала заточка. Рядом — отмычка из украденного гвоздя. Он чувствовал их ступнёй при каждом гребке, и от этого в груди разгоралось то, что держало его живым уже полгода.

Толкнул, потянул. Толкнул, потянул.

Весло скрипело в уключине, и под этот скрип память приходила сама, непрошеная, как лихорадка.

Полгода назад Радим был свободным человеком. Старшиной крепкого приграничного села, охотником, мужиком, у которого за плечами стоял свой двор, жена, двое детей и кусок земли, политый его по́том. Не богатство, но настоящая жизнь, в которой каждый день имел смысл.

Всё кончилось в одну ночь.

Он проснулся от запаха гари. Едкого запаха, от которого дерёт горло, — горела солома на крышах. Выскочил во двор и увидел зарево, стоявшее стеной от края до края неба. Село горело. По улице, между пылающими избами, неслись всадники на низких мохнатых лошадях. От их гика, воя и свиста арканов кровь стыла в жилах.

Те, кто схватился за топоры, легли первыми. Стрелы из темноты, одна за другой, и мужики валились, не успев замахнуться. Радим видел, как сосед Ждан, здоровый мужик, кузнец, выбежал с молотом и тут же упал, пробитый тремя стрелами. Старого Мирошку зарубили саблей прямо на крыльце его избы, и его собака, привязанная к столбу, выла и рвалась с цепи, пока её не убили тоже.

Радим дрался. Положил двоих, прежде чем его сбили с ног и скрутили. Жена кричала где-то в дыму, дети плакали, а ему заломили руки и надели на шею колодку из-за которой нельзя ни повернуть головы, ни поднять рук.

Потом был переход по выжженной степи, в колонне таких же колодников, под конвоем конных, которые покрикивали и щёлкали плетьми. Кто падал, того не поднимали. Просто переступали и шли дальше, а упавший оставался лежать.

Жену и детей Радим потерял на третий день. Их отделили от мужиков и погнали в другую сторону. Он видел, как его жена обернулась и посмотрела на него через плечо. Лицо у неё было не испуганное, а мёртвое. Знала, что они больше не увидятся.

Потом был рынок. Пыльный, каменный двор в южном городе, где русичей щупали, как скотину. Заглядывали в зубы, мяли плечи, заставляли таскать камни, проверяя жилы. Степняки, которые их пригнали, сидели в стороне и пересчитывали серебро. Для них это был обычный день — пригнал, продал, поехал за новыми.

И тогда Радим понял одну вещь. Степняки — это бешеные псы. Они убивают в горячке, по-звериному, и ненавидеть их можно, нужно ненавидеть, но есть и другие. Те, кто покупает людей, щупает их, как мясо на торгу, пересчитывает серебро и прикидывает, сколько вёрст этот раб протянет на весле, прежде чем сдохнет, — вот эти настоящие упыри.

Толкнул. Потянул.

Радим обернулся к корме.

На возвышении, под навесом, сидел Касим. Хозяин корабля, товара и сорока мужиков, прикованных к банкам. Холёный, в перстнях. От него даже сюда, на нижнюю палубу, долетал сладкий запах розового масла, которым он мазал бороду. Касим пил из пиалы мелкими глотками, и по тому, как он, неторопливо оттопырив мизинец, подносил чашу к губам — было видно, что мир вокруг него существует только для того, чтобы ему было удобно.

Неделю назад один из гребцов слёг. Лежал на банке, хрипел, просил воды. Касим не подошёл. Даже не посмотрел. Просто кивнул охране, и живого, ещё дышащего человека подняли за руки и за ноги и перекинули через борт. Плеск, и всё.

Радим смотрел на этот навес, на пиалу, на перстни. То, что накопилось у него под рёбрами, не было похоже на злость. Злость горит и прогорает, а это чувство было холодное и тяжелое. Он выковал его за полгода рабства — удар за ударом, день за днём. Радим дышал, ел кашу, терпел плеть и грёб только ради одного. Он должен дожить до того дня, когда возьмёт Касима за его ухоженную шею и медленно, не торопясь, выдавит ему глаза. Не ради справедливости или мести, а потому что иначе жить незачем, и если этого не будет, то и Радима не будет, и тогда какая разница — грести или утонуть.

Толкнул. Потянул. Толкнул. Потянул.

Радим скосил глаза на палубу выше.

Охрана Касима стояла на носовой и кормовой надстройках. Это были дорогие наёмники. На каждом кольчуга или кожаный доспех с бляхами, на голове шишак, на поясе сабля в ножнах. У некоторых щиты стояли прислонённые к борту, у других луки висели на плече. Двадцать бойцов, сытых, отдохнувших, привыкших убивать за серебро. Касим на свою безопасность не скупился.

Голыми руками такую броню не взять. Радим это понимал с первого дня и потому не дёргался и не пытался героически погибнуть, как пробовали двое дураков в первый месяц. Их зарубили прямо на банках. Кровь текла по палубе до самого борта, а остальные гребцы сидели и смотрели. Радим смотрел тоже, и запоминал.

Он запоминал, как охрана меняется. Когда засыпает. Где стоят дозорные ночью и сколько их. Куда Касим убирает ключи от кандалов. Где на корме лежат сабли и луки, которые наёмники снимают перед сном.

Три месяца Радим собирал людей.

На вёслах сидели не только русичи. Были смуглые южане, проданные за долги. Была пара степняков, которых свои же сдали в полон. Худой черноглазый парень с разбитым лицом, которого Радим так и не научился звать по имени, потому что имя было такое, что язык ломался. Говорили все на разных языках, но Радим объединил их тем языком, который понимают все, — ненавистью.

Перестукивания по днищу ночами. Шёпот во время раздачи воды. Взгляды через палубу, короткие кивки. Так родился заговор.

Радим стал вожаком, потому что остальные видели — этот не сорвётся. Он будет ждать столько, сколько нужно, и ударит тогда, когда можно победить.

Вся эта покорно согнутая масса на банках была ширмой. За ней пряталось железо.

Месяц назад корабль вставал на починку, и каторжане использовали каждый миг. Под пяткой Радима, в щели между досками, лежала щаточка. У Силы под набедренной повязкой была примотана корабельная скоба. У Кузнеца — заточка из обруча от бочки. Степняки наточили дубовые щепки до бритвенной остроты. Черноглазый южанин носил под языком обломок железной иглы, который собирался использовать в качестве отмычки. Как он при этом ел и пил, Радим не понимал.

Оружие готовили в свободное время. Тёрли железо о камень, прижимая тряпкой, чтобы не скрежетало. Прятали под досками, под тряпьём, под собственными телами, и ни один надсмотрщик за три месяца не нашёл ничего, потому что искали они лениво и поверхностно, привыкнув к тому, что рабы покорны.

Рабы и были покорны. До сегодняшней ночи.

План был прост и жесток. Когда корабль пройдёт змейку и встанет на якорь, охрана расслабится. Ночную стражу несут четверо дозорных на палубе, остальные спят. Радим вскрывает свои кандалы, освобождает Силу и Кузнеца. Втроём они снимают дозорных. Заточки пойдут в открытые лица, в шеи над воротниками кольчуг, под мышки, в глаза. Потом они захватывают оружие дозорных, потом ключи, потом открывают остальные кандалы, и когда сорок мужиков встанут на ноги с железом в руках — начнётся потеха.

А потом Радим пойдёт на корму, к навесу, где спит Касим.

Радим поймал взгляд черноглазого южанина через палубу. Тот смотрел не мигая, и в его глазах стоял тот же холод, что у Радима под рёбрами. Радим чуть заметно кивнул.

Сегодня ночью.

Южанин кивнул в ответ и отвёл глаза.

Толкнул. Потянул.

Корабль вполз в змейку.

Течение здесь било в борт так, что тяжёлую посудину сносило с каждым гребком. Вода бурлила на песчаных перекатах. Днище скрежетало по дну, и каждый раз, когда скрежет раздавался, надсмотрщики бесились.

Плети пошли гулять по спинам.

Не выборочно, как обычно, когда лупили того, кто сбился, а по всем подряд, потому что учан не шёл, а полз, и надсмотрщики срывали злость на тех, кто был под рукой. Плеть хлестнула Радима по лопатке, и он стиснул зубы, не дёрнувшись. Рядом получил Сила. Его огромная спина дрогнула, но весло не сбилось. Карасика ударили дважды. Пацан всхлипнул, но грёб, потому что если перестанешь — следующий удар будет последним, а вместо плети будет борт и тёмная вода за ним.

Корабль тащился по стрежню, переваливаясь с боку на бок, как больная корова. Впереди струг уже прошёл излучину и скрылся за мысом, заросшим камышом. Их корабль отставал, потому что струг лёгкий и вёрткий, а эта пузатая дура с полным загрузом цепляла брюхом каждую мель.

Кормчий орал надсмотрщикам, надсмотрщики орали на гребцов и лупили плетьми. Охрана на надстройках нервничала — наёмники свешивались через борт, глядя в воду, высматривая мели. Всё внимание было приковано к реке и дну, потому что сесть на брюхо значило застрять, а застрять значило терять время, разгружать эту дуру и стягивать с мели.

Радим скрипел зубами и грёб. Казалось, что ещё гребок — и спина переломится, но он грёб, потому что до ночи оставалось совсем немного, и ночью всё изменится. Нужно только дотерпеть.

Он с трудом поднял голову и стёр пот о плечо. Посмотрел вперёд, туда, где передний струг вышел из-за мыса на прямой участок.

И увидел как из-за поворота впереди вылетела тень. Длинный хищный корабль о двух мачтах, и трёх парусах, тугих как надутые щёки. Корабль шёл на них по стрежню. Скорость у него была такая, что вода расходилась от носа белыми усами.

Он летел прямо в лоб каравану.

Радим перестал грести, таращась на такую невидаль.

Один корабль, против торговца, двух стругов и полусотни наёмников в кольчугах. Любой нормальный человек решил бы, что это самоубийцы.

Но невиданные три паруса были выгнуты, как крылья ястреба. Нос режет воду, не рыская. Корабль летит с такой скоростью, какой Радим не видел ни разу в жизни.

И он вдруг понял — это не безумцы. На них шли речные волки и волки эти пришли убивать.

На торговце поднялся крик. Дозорный на носу заорал первым, указывая рукой на корабль. Наёмники, которые секунду назад пялились в воду, высматривая мели, вскинули головы. Касим вскочил из-под навеса. Пиала выпала из его пальцев и покатилась по доскам. Надсмотрщики задрали головы.

Все смотрели на летящий корабль. Двадцать наёмников, пять надсмотрщиков, кормчий и хозяин. Все они повернулись к гребцам спинами.

Впервые за полгода никто не смотрел на банки.

Радим наклонился и нащупал пяткой заточку. Пальцы ноги сомкнулись на холодном. Рядом Сила перехватил валёк. Кузнец замер, и лицо его стало неподвижным. Горелый стиснул зубы. Через три банки черноглазый южанин уже смотрел в спину ближнему надсмотрщику. Взгляд у него был такой, от которого надсмотрщику стоило бы обернуться.

Но никто не оборачивался. Все смотрели на ушкуй.

На переднем струге засуетились. Лучники хватались за луки, натягивали тетивы и стреляли навстречу. Бестолку, потому что ушкуй шёл на такой скорости, что стрелы ложились в воду позади него. Попасть в эту тварь было всё равно что попасть в ласточку на лету.

С ушкуя ударил рык. Куча глоток заревели разом. От этого боевого клича, раскатившегося над водой, мурашки побежали у Радима, хотя он был на их стороне.

Ушкуй быстро поравнялся со стругом и Радим услышал звук, который запомнил навсегда. Сухо хлестнуло, как будто десяток плетей ударили разом.

И палубу струга словно метлой вымело.

Люди валились за борт, падали на вёсла, отлетали к мачте. За один удар сердца лодка, полная бойцов, превратилась в мёртвое корыто.

Ночь отменяется.

Радим выпрямился, вытянул отмычку и зажал в кулаке.

Побелевший Касим стоял на корме с открытым ртом. Наёмники на надстройках метались, хватая луки и щиты.

Отмычка скрежетнула в замке и кандалы свалились, затем он открыл замок у Силы и отмычка пошла по рукам. Радим вытащил из-под пятки заточку и оскалился.

Пошла потеха.

— Вёсла! Рви воду! — рявкнул Бурилом.

Мужики разом навалились на гребь. «Навь» с треском проломила стену камыша, подминая под себя стебли, и вывалилась из сонной старицы прямо на бурлящий стрежень.

— Щукарь, паруса! Живо!

— Не учи батьку! — огрызнулся дед, с бешеной скоростью выбирая фалы вместе с Рыжим и Клещом.

Три полотнища с хлопком взлетели по мачтам. Попутный ветер ударил в них с такой силой, что такелаж жалобно зазвенел, а ушкуй чуть не зачерпнул бортом воду. Я навалился на потесь, выравнивая судно, и Дар привычно потёк через дерево. Река приняла нас. Злое течение потащило вниз и разогнало «Навь» до скорости, от которой вода под днищем зашипела.

— Понеслась косая в баню! — с нервным азартом захохотал Гнус, упираясь ногами в палубу.

— Болт прижми, косая, а то себе в ногу выстрелишь, — процедил Бес.

По палубе прокатился зловещий металлический лязг. Двадцать человек разом с уханьем натянули тетивы и вложили в желоба тяжёлые, гранёные болты.

— Самострелы на левый борт! — скомандовал Волк, проходя вдоль строя. — Без команды не спускать! Кому невтерпёж — вырву руки!

Бурилом встал на самом носу, широко расставив ноги. В правой руке топор, у левого сапога — пузатый глиняный горшок. Рядом присел Лыко, раздувая тлеющий фитиль на конце «Драконьего зуба».

Впереди, шагах в двухстах, быстро рос нос переднего струга. Мы летели им прямо в лоб. Бусурмане нас уже заметили. На их палубе началась суета: дозорный на носу истошно заорал и замахал руками, рулевой на корме пытался вывернуть лопасть, чтобы уйти с нашей дороги, но против злобного стрежня струг казался неповоротливым бревном.

Мы сближались страшно и неумолимо быстро.

— Ща мы им шкуры попортим! — скалился Клещ, вжимая приклад в плечо.

— Ниже груди бей, — спокойно наставлял его Рубец.

— Да я с такого ходу ему болт прямо в глотку засуну!

Сто шагов.

На струге забегали лучники. Южане торопливо дёргали стрелы из колчанов, пытались натягивать луки, но палуба под ними ходила ходуном, а мы пёрли прямо на них, ломая им весь прицел.

— А ну, братцы! — вдруг взревел Бурилом на весь речной простор, вскидывая над головой топор. — Покажем южной мрази наши зубы!

И ватага ответила. Тридцать глоток разом выдохнули дикий, раскатистый рёв. Этот боевой вой ударил над водой так, что у меня самого мороз пробежал по хребту. Мы летели убивать, и хотели, чтобы они это знали.

Стрелы южан полетели навстречу. Одна бессильно воткнулась в наш щит, вторая ушла рикошетом в воду, третья свистнула за кормой.

Волк стоял у борта, под обстрелом, и не шевелился.

— Держи, — сквозь зубы бросил он стрелкам. — Ещё рано. Держи…

Я довернул потесь, кидая «Навь» впритирку со стругом. Лица перепуганных бусурман были уже как на ладони. Я видел вытаращенные глаза лучника, который лихорадочно пытался наложить новую стрелу на тетиву.

Носы кораблей поравнялись. Мы шли на такой встречной скорости, что времени было — один вздох. Бурилом на носу это понимал лучше всех.

— Жги! — рявкнул он.

Лыко ткнул «Зубом» в фитиль. Шипение, огонёк побежал по оплётке. Атаман подхватил горшок одной рукой, крутнулся всем телом и швырнул его через воду прямо на палубу летящего навстречу струга.

Горшок ещё летел, а наши борта уже встали в идеальную линию.

— БЕЙ!!! — заорал Бурилом, перекрывая ветер.

Двадцать болтов ушли разом. Граненые наконечники прошили десять шагов воздуха быстрее, чем лучник на носу струга успел спустить тетиву.

Палубу смело.

Лучника снесло за борт, и он ушёл в воду вместе с луком. Рядом с ним повалились ещё двое, отброшенные к мачте. Рулевой на корме дёрнулся и осел, болт торчал у него из груди.

И в ту же секунду, когда последние убитые падали на доски, брошенный горшок взорвался.

Грохот. Вспышка, дым, и нос струга разлетелся в щепу. Доски встали торчком, мачта накренилась и с треском повалилась в воду, увлекая за собой парус и такелаж. Струг осел носом и начал черпать воду.

Ватага ответила на взрыв торжествующим рёвом.

— Горииит!!! — заорал Гнус, вскакивая на банку.

— Сядь! — рявкнул Волк. — Заряжай! Второй впереди!

— Заряжаю, заряжаю!

Мужики уже перезаряжали. Упирали самострелы в палубу, тянули тетивы, вкладывали болты. Руки тряслись от возбуждения, но все дело своё знали, потому что Волк гонял их каждый день и движения дошли до того, что пальцы работали сами.

— Быстрее, быстрее!!! — подгонял Волк, проходя вдоль строя. — Второй струг не ждёт! Кто замешкается, тому стрела в зубы прилетит!

«Навь» неслась дальше по стрежню. Струг остался за кормой, и впереди вырастал борт торгового корыта.

Торговец надвинулся справа. Я положил потесь так, чтобы «Навь» прошла вдоль борта в двадцати шагах.

Борт учана оказался невысоким. С палубы «Нави» мы смотрели почти вровень, и то, что открылось, заставило мужиков на мгновение забыть про самострелы.

На палубе шла резня.

Полуголые люди, перемазанные кровью, катались по доскам, сцепившись с наёмниками. Чернобородый здоровяк молотил скобой по лицу надсмотрщика. Трое каторжан загнали наёмника к борту и кромсали его заточками. Кто-то бил цепью по шишаку, и шишак звенел, а наёмник не мог замахнуться саблей в тесноте. Один из каторжан вцепился зубами в горло араба и не отпускал.

Наёмник в кольчуге перелетел через борт и плюхнулся в воду между нами и торговцем. Его просто вышвырнули с перерезанным горлом. В воду падал уже мертвец.

— Наши! — заорал Гнус, перегибаясь через борт. — Бурилом, там наши!!! Русичи!

Он увидел то, что увидели все, — среди голых каторжан, дравшихся на палубе, были русичи. Мы их узнали по лицам, по бородам, по тому, как они остервенело дрались, стиснув зубы.

— Братцы, держись! — заорал Лыко, и голос его сорвался на хрип. — Мы идём!!! Щас тех кончим и к вам!

— Навались, мужики! — подхватил Клещ. — Навались, мы рядом!

Мужики орали все разом, каждый своё, и никто никого не слышал, но и не нужно было слышать, потому что крик этот летел через воду к тем, кто дрался голыми руками против сабель и кольчуг. Даже если слова терялись в рёве, смысл был один — вы не одни, мы здесь, держитесь.

Кто-то из каторжан поднял голову, залитую кровью, увидел летящую «Навь» и страшно оскалился, как скалится человек, который уже не верил, что доживёт до этого мгновения.

— Наше семя на добрую землю легло, Кормчий, — сказал Волк рядом со мной. В его голосе было одобрение.

— Второй струг! — рявкнул Бурилом, перекрывая крики. — Хорош глотки драть! Впереди ещё работа! Самострелы к борту!

Самострелы уже были заряжены — мужики зарядили, пока шли мимо торговца, руки работали сами. Двадцать ложей встали вдоль левого борта, болты в желобах, тетивы натянуты.

Торговец уплывал за корму, и крики с его палубы глохли за спиной.

Второй струг был уже не боец.

Я понял это по суете на палубе. Они слышали взрыв впереди, видели дым и летящие за борт тела своих товарищей. А теперь из этого дыма на них нёсся хищный двухмачтовый ушкуй на трёх парусах.

— Атаман, эти не бойцы! — крикнул я с кормы. — Побегут!

— Не добегут! — рявкнул Бурилом. — Левый борт, изготовься!

Десяток лучников на струге всё-таки попытался дать отпор. Стрелы полетели навстречу, но руки у южан дрожали. Половина ушла в воду, не долетев. Одна со стуком ударила в наш борт, другая чиркнула по палубе у ног Сивого. Тот даже не опустил глаз.

— Ближе, Кормчий! — не оборачиваясь, бросил Волк. — Ещё ближе!

Я довернул потесь, пуская «Навь» наперерез, отрезая стругу путь к спасительному берегу. Я ясно видел серые лица наёмников с остановившимися глазами. Они поняли, что смерть уже здесь.

— БЕЙ!!! — рявкнул Бурилом.

Двадцать тетив хлестнули разом. Болты прошили людей, сметая их с палубы. Один из южан вскинул руки, закричав что-то на своём языке. Болт оборвал его на полуслове.

Струг закачался на воде. Вёсла торчали в стороны, как лапы дохлого жука. Мы прошли мимо него вплотную.

— Шверц!!! — заорал я, наваливаясь на потесь всем весом. — Режем струю!

Лыко и Рубец синхронно рванули стопор. Правый шверц с плеском ухнул вниз, вонзаясь в реку, как клык. Я переложил рулевое весло до упора. «Навь» легла в вираж. Палуба накренилась, мачты натужно заскрипели, принимая нагрузку, но борт выдержал. Корабль крутнулся на пятке, гася инерцию лобового хода, и плавно выровнялся.

— Щукарь, лови боковой! — орал я, чувствуя, как ветер теперь бьёт нам в скулу. — Трави!

Паруса мы сбрасывать не стали. Ветер тянул сбоку, и теперь, когда мы развернулись носом против течения, он толкал нас к главному кораблю. А пузатый торговец уже никуда не шёл. Рабы бросили вёсла, и неуправляемую посудину медленно тащило стрежнем вниз, прямо на нас, разворачивая лагом к песчаной косе.

— Заряжай!!! — рявкнул Волк.

Мужики ухнули. Болты ложились в желоба. До корабля оставалась полсотни шагов. Мы заходили прямо ему под корму.

На палубе торговца творился кошмар. Наёмники сбились плотной кучкой на кормовой и нрсовой надстройках, отчаянно отмахиваясь саблями от толпы лезущих снизу каторжан. Рабы пёрли на сталь остервенело — с голыми руками, с обломками цепей, с какими-то железными штырями. Тот самый здоровенный мужик, заросший чёрной бородой, орудовал отнятой саблей так, будто сам Чернобог водил его рукой. Кровь лилась прямо в реку, оставляя за баржей бурый след.

Идеальная дистанция для залпа.

— РАБЫ, НА ПОЛ!!! — заорал Волк. Его голос ударил над водой, перекрывая лязг железа, хрипы умирающих и плеск волн. — НА ПОЛ, БРАТЦЫ!!! ЛОЖИСЬ!!! СЕЙЧАС УДАРИМ!!!

Каторжане услышали Волка. Не все, но те, кто был ближе к борту, поняли и попадали на доски, вжимаясь в палубу, откатываясь от наёмников. Между кучкой на кормовой надстройке и нашими самострелами открылось чистое пространство.

Наёмники не поняли, почему рабы отхлынули. На мгновение они остались стоять на надстройке и палубе — десяток в кольчугах, с саблями и щитами. Один увидел «Навь» в двадцати шагах и заорал.

— Бей, — спокойно сказал Волк.

Двадцать тетив хлестнули. На таком расстоянии бронебойный болт прошивает кольчугу, как шило мешковину. Наёмников на надстройке смело. Тот, что кричал и указывал на нас, стоял с болтом в горле и всё ещё указывал, пока ноги не подогнулись и он не сполз по деревянным перилам на палубу.

— Крючья!!! — заорал Бурилом. — На борт!!!

Абордажные крюки полетели через воду и вцепились в толстый борт торговца. Мужики рванули верёвки, борта сошлись.

Я накинул стопорное кольцо на потесь, фиксируя руль, перехватил поудобнее рукоять своего топора и перемахнул через борт следом за ватагой.

Бурилом прыгнул первым. Его сапоги ударили по залитым кровью доскам, и он пошёл вперёд, не останавливаясь и не оглядываясь, потому что знал: за ним лезут остальные. Раненый наёмник сидел у мачты, зажимая бок, и поднял руку, когда над ним вырос Атаман. Бурилом не остановился, просто опустил топор и шагнул дальше.

Волк перемахнул легко и тихо. Пошёл вдоль борта, добивая тех, кто ещё шевелился.

Я приземлился на палубу. Ноги тут же поехали по скользкому, красному дереву. Откуда-то на меня выскочил рослый бусурманин. Щит впереди, кривая сабля занесена для удара. Он рубанул с оттягом, но я успел шагнуть в сторону, уходя с линии атаки. В этот момент слева скользнул Бес. Он зацепил своим топором край вражеского щита, дёрнул на себя, раскрывая наёмника, и всадил нож ему в ногу. Я с коротким выдохом всадил топор ему прямо в рожу, когда тот замешкался. Мы с Бесом переглянулись, переступили через оседающее тело и пошли к корме.

Справа Лыко и Рубец нарвались на двоих. Лыко принял саблю на топорище, крякнул и двинул наёмника кулаком в лицо. Шишак слетел с головы и загрохотал по палубе. Рубец срубил второго коротким ударом по колену и добил, когда тот упал.

Гнус перелез через планширь, торопливо подхватил чей-то чужой щит, и в этот момент на него бросился наёмник. Гнус закрылся, сабля ударила в дерево с такой силой, что парню отсушило руку до самого плеча, но Рыжий, шедший следом, хладнокровно достал наёмника топором в бок.

Каторжане поднялись с палубы и снова бросились на своих мучителей. Теперь их было не остановить. К их голым рукам и заточкам добавились тридцать ушкуйников с топорами и самострелами. Наёмников зажало между двух стен, которые стремительно сходились, не оставляя места ни для манёвра, ни для бегства.

Чернобородый здоровяк-раб с отнятой саблей оказался рядом с Буриломом. Они пошли вместе, плечом к плечу, будто воевали так всю жизнь. Атаман рубил топором, здоровяк сёк саблей, и перед ними расступались, потому что устоять против этих двоих было всё равно что встать на пути у взбесившихся лосей.

Кряжистый мужик с клеймом на щеке добрался до надсмотрщика с плетью. Он бил его железной заточкой в лицо, раз за разом. Надсмотрщик уже давно перестал дёргаться, но мужик не останавливался.

Мы с Бесом поднялись на кормовую надстройку. Последних пятерых наёмников зажали в угол. Они сбились спинами, закрылись щитами. Бес ударил слева, я справа, мы синхронно рванули их щиты на себя, и в образовавшуюся брешь тут же хлынула толпа каторжан. Их просто порвали.

Последнего наёмника сбросили с надстройки на нижнюю палубу. Он ещё пытался встать, опираясь на обломок сабли, но на него навалились вчетвером, и он лёг навсегда.

Тишина обрушилась на корабль внезапно, сменив звон стали и крики. Слышно было только тяжёлое дыхание десятков людей да плеск воды о борта.

Я вытер лезвие топора о штаны убитого бусурманина и прошёл на самую корму, под разорванный навес.

Там, на дорогих коврах, лежал толстый, богато одетый человек. Его лицо его превратилось в кровавое месиво с пустыми глазницами. Над ним возвышался рослый, жилистый русич. В опущенной руке он сжимал окровавленную заточку. Он тяжело дышал, глядя на дело своих рук. На его суровом лице читалось странное опустошение словно он жил только ради этого мгновения, и теперь не знал, что ему делать дальше.

Бурилом вытер топор и огляделся. Палуба корабля лежала перед нами, залитая кровью и заваленная телами. На ней стояли вперемешку наши мужики в кольчугах и полуголые, измождённые каторжане. Все молчали и смотрели друг на друга.

— Кончено, — хрипло сказал Атаман.

Ветер шевелил разорванный шатёр. Далеко за кормой догорал передний струг, и чёрный дым поднимался в спокойное, закатное небо.

Я почувствовал ногами, как течение разворачивает корабль боком и тащит на песчаную косу.

— Кошку в воду! — заорал я с кормовой надстройки. — Кошку за борт, сносит на мель!

Мужики внизу стояли на залитой кровью палубе среди тел и ещё не вернулись из боя. Руки сжимали оружие, глаза бегали.

— Слыхали Кормчего⁈ — Бурилом рявкнул так, что каторжане шарахнулись. — Кошку за борт! Шевелись, потом отдышитесь!

Лыко и Рубец кинулись к носу, нашли кошку и перевалили через планширь. Канат рванулся, корабль дрогнул и встал.

— Ключи с мертвяков снимайте! — крикнул я. — Кандалы вскрывать! И за борт никого не кидать! Течение трупы вниз унесёт, округа прознает! На нос складывайте, на берегу закопаем!

Каторжанин, подхвативший тело наёмника, остановился, посмотрел на меня и положил обратно.

— Тряпки тащите! — подхватил Бурилом. — Воду ищите, людей поить! Живо!

Задвигались. Клещ обшарил мертвеца, выдернул связку ключей. Сивый и Брага волокли тела к носу. Каторжане выстроились к бочкам и пили, давясь и проливая на грудь.

Щукарь перегнулся через борт «Нави» и орал оттуда:

— Осторожнее, олухи! Доски кровью залиты, ноги переломаете! И снасти не топчите!

— Дед, тут люди в цепях, а ты про снасти! — крикнул Гнус.

— Люди людьми, а снасти снастями! Порядок должен быть!

Я спустился с надстройки к банкам. Здесь пахло потом и кровью. Палуба между рядами была вытерта босыми ногами до черноты.

Клещ уже шёл с ключами вдоль ряда. Лязг, щелчок, кандалы раскрылись, и первый каторжанин вытянул ногу, глядя на свободную щиколотку так, будто не верил глазам.

Первым заорал во всю глотку молодой смуглый парень на третьей банке. Он орал, запрокинув голову, и в этом крике было и счастье и горечь. Крик подхватили. Каторжане кричали, смеялись, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Чернобородый подхватил щуплого соседа и сжал так, что тот захрипел.

— Пусти, Сила, задушишь!

— Свободны!!! — заревел Сила. — Слышишь, свободны!!!

— Слышу, медведь, рёбра пусти!

Мужик с клеймом на щеке сидел на банке и плакал. Никто не осуждал, потому что каждый тут имел на это право.

Седой поднялся, постоял и упал на колени, потому что ноги не держали. Лыко подхватил его под руку.

— Стой, отец. Не падай. Кончилось все.

— Правда? — Горелый смотрел на него мутными глазами.

— Правда.

Черноглазый южанин на дальней банке сидел, обхватив колени. Он раскачивался, бормотал что-то на своём языке, и улыбался сквозь слёзы.

Наши ходили между банками. Рубец поил тех, кто не мог встать. Сивый рвал тряпки и перевязывал. Остальные помогали подняться тем, у кого ноги не слушались.

— Вставай, братишка, — говорил Брага, поднимая худого парня. — Ноги разомни, кровь разгонится.

— Не чую ног.

— Зачуешь. Потерпи. Вставай.

Гнус присел рядом с мужиком, у которого запястья были стёрты до мяса, и обматывал их тряпкой.

— Ты откуда?

— С Мологи, — прохрипел тот.

— С Мологи! Земляк! Я с Городца!

— Какой земляк, до Городца сто вёрст.

— По нашим меркам это за забором. Ничего, братец, обживёшься. У нас кормят хорошо, у нас Дарья такую уху варит, что ложку проглотишь.

Каторжанин смотрел на Гнуса с удивлением, а потом заулыбался.

Мой взгляд зацепился за парнишку на крайней банке. Он висел на цепи, голова моталась. Плечи обгорели до волдырей, спина была исполосована плетью. Полосы шли крест-накрест, свежие рубцы поверх старых шрамов.

Я позвал Клеща, он открыл замки. Парень начал оседать, я подхватил.

— Гнус! Рыжий!

Гнус оставил «земляка» и подбежал. Рыжий уже стоял рядом. Гнус глянул на спину парнишки и стиснул зубы.

— На бок его. Спину не трогай.

Рыжий осторожно уложил пацана на доски, придерживая голову.

— Бес, отвар.

Бес подошёл с флягой и подал Дарьин отвар, который мы берегли с самого Гнезда. Рыжий приподнял парнишке голову и влил воду в рот. Пацан закашлялся, открыл глаза.

— Тихо, малой, — Гнус промывал ему спину отваром. — Кончилось все. Никто больше не тронет.

Тот смотрел на них и, похоже, не понимал, зачем чужие мужики возятся с ним. Рыжий стянул рубаху и накрыл спину пацана, спрятав от солнца.

Жилистый русич с заточкой, который убил хозяина каравана, остановился рядом и смотрел, как наши выхаживают паренька. Потом сказал:

— Карасиком его звать. Хороший парень. Если б не вы, не дожил бы он до вечера.

Визгливый голос раздался сверху, с носовой надстройки.

— А что это малец тут раскомандовался?

Я поднял голову. На надстройке стоял скуластый каторжанин с узкими глазами и щетиной на впалых щеках. Степняк, это видно было по лицу, повадке и тому, как он стоял, расставив ноги широко, будто всё ещё сидел верхом. В руке он держал трофейную саблю и поглаживал лезвие пальцем, как гладят вещь, по которой соскучились.

— Сопляк ещё, чтоб мужикам указывать, — степняк сплюнул на палубу и посмотрел на меня сверху вниз с презрением.

Я опустил руку на рукоять топора.

Бурилом появился за его спиной беззвучно, как умеют появляться только очень большие люди, когда хотят напугать. Его тень легла на степняка. Тот почуял её раньше, чем увидел, — обернулся и уставился на Атамана, а в руке у Атамана был топор с бурой кровью на лезвии.

— Этот малец — наш Кормчий, — сказал Бурилом тихо, и от этой тишины степняк попятился, потому что когда человек такого размера говорит тихо — надо бояться. — Он сюда привёл корабль, который вас спас. Благодаря ему бусурман на дно пустили. И ты сейчас жив только потому, что мы за тебя дрались. Так что саблю опусти и делай что говорят, пока я добрый.

Глаза степняка заметались от топора к лицу Атамана, от лица к нашим мужикам, которые стояли внизу на палубе и смотрели на степняка. У каждого в руках было оружие, и ни один не улыбался.

— Мы свободные люди, — сказал степняк, но голос у него сел. — Из цепей нас сняли. Мы никому не холопы.

— Никто тебя в холопы не записывает, — Бурилом даже не повысил голос, и от этого спокойствия становилось зябко. — Сначала работаем вместе, потом сядем и порешаем, кому куда и кто с кем. А пока на этом корабле один Атаман, и это я. Не по нутру — борт вон там, река широкая, плыви.

Тишина повисла над палубой. Было только слышно, как потрескивает догорающий струг далеко за кормой и плещется вода о борта корабля. Степняк стоял, сжимая саблю, потом хмыкнул и опустил ее.

— Ладно. Работаем.

Бурилом кивнул и пошёл дальше по палубе.

Я поднялся обратно на кормовую надстройку и оглядел реку.

Впереди, шагах в двухстах, передний струг торчал на мели, осев носом в воду и потихоньку горел. Живых на нём не было, это я видел отсюда, но на палубе лежали тела в кольчугах, а кольчуги на дороге не валяются.

Позади торговца, шагах в ста, покачивался задний струг, по которому мы дали залп. Вёсла торчали вразнобой, парус обвис, и посудину медленно разворачивало течением. С виду мёртвая лодка, вот только стреляли мы на ходу, и кто-то мог уцелеть, забившись под банку или свесившись за борт.

— Атаман, — позвал я Бурилома, который внизу распоряжался мужиками, складывающими тела. — Подойди, по стругам поговорим.

Бурилом поднялся на надстройку и встал рядом. Я показал рукой.

— Передний вон на мели. Там только мертвяки и трофеи, торопиться некуда, а вот задний струг болтается целый, и там могут быть недобитки.

Бурилом посмотрел на струг, потом на меня.

— Дальше.

— Ты эту посудину веди к берегу потихоньку и швартуй там, где потише. Мужиков хватает, каторжане помогут. А я с парнями на «Нави» сплаваю к заднему стругу. Добьём, кто дышит и притащим корабль. Посудина целая, в хозяйстве сгодится.

Бурилом посмотрел на меня и оскалился. В этом оскале было что-то тёплое и хищное одновременно, как у старого волка, который видит, что молодой не только охотиться научился, но и шкуру снимать не забывает.

— В хозяйстве сгодится, — повторил он. — Ишь ты, Кормчий. Хозяйственный ты у нас стал. Ладно, бери своих и дуй. Волка возьми и Беса, и ещё десяток. А я тут разберусь, потому что прав ты. Тут оставаться мне надо. Не нравятся мне некоторые, как бы чего не вышло. Да и Щукарь с ума сойдет если мы это корыто бросим.

— Щукарь уже сходит, — сказал я. — Он с «Нави» орёт про снасти.

— Слышал. Удивительный дед. Вокруг мертвяки горой, а он про снасти думает. Ладно, иди. И Кормчий, — Бурилом помолчал и ухмыльнулся, — струг вяжи крепко. Утопишь трофей — Щукарь тебя самого за борт выкинет.

Я кивнул, спустился с надстройки и перемахнул через борт обратно на «Навь». Щукарь стоял у мачты. Лицо у него было такое, будто ему на палубу нагадили, хотя на палубе «Нави» как раз было чисто, в отличие от торговца.

— Щукарь, мы к заднему стругу. Отвязывай от борта.

— Наконец-то дело, — проворчал Щукарь. — А то стоим тут, как бревно у причала. Мужики, за вёсла, хватит ворон считать!

Волк, Бес и ещё десяток перепрыгнули на «Навь». Рыжий и Клещ скинули абордажные крюки, и «Навь» отошла от борта, покачиваясь на тёмной воде.

— Вёсла на воду, — сказал я, ухватывая потесь. — Тихий ход. К стругу.

Мужики разобрали гребь, и «Навь» пошла вниз по течению, к болтающемуся на воде стругу. Вокруг нас плыли обломки, куски дерева и бурые пятна, которые река медленно проглатывала, растворяя в себе.

Гнус сидел на банке и молчал, что для Гнуса было делом невиданным, но потом не выдержал и сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Мужики, а ведь мы это сделали. Первый купец, первый бой, и все живые. Все тридцать.

— Не сглазь, — буркнул Бес.

— Я не сглажу, я просто говорю. Все живые. Даже Щукарь, хотя он этого не заслуживает.

— Я всё слышу! — крикнул Щукарь с кормы.

— Знаю, дед! Для тебя и говорю!

Мужики заржали. Смех прокатился по палубе и ушёл над водой. В нём слышалось облегчение людей, которые только что малой кровью взяли целый караван.

Волк сидел на банке, положив самострел на колени, и смотрел на меня. Потом сказал:

— Кормчему спасибо скажите, олухи. Без его головы мы бы сейчас на дне лежали, а не серебро считали. И змейку он нашёл, и засаду придумал, и вывел так, что они нас до последнего вздоха не видели. Горшки эти, опять же, самострелы.

На палубе стало тихо. Волк хвалил кого-то вслух, а такого не случалось ни разу в жизни.

— Это точно, — сказал Бес. — Без Кормчего мы бы на эту тушу в лоб попёрли и половину мужиков положили.

— Ярик, ты давай так и дальше, — Клещ ухмыльнулся. — А мы уж руками поработаем. Башка твоя, руки наши. Хорошая сделка.

— Сами подписались, мужики, — я ухмыльнулся, — потом не жалуйтесь, когда потеха пойдет.

Народ заулыбался.

К стругу подошли тихо, на вёслах.

Посудина покачивалась на воде, а на палубе лежали тела, и с десяти шагов казалось, что живых нет. Но Волк не верил глазам, и правильно делал.

— Крючья, — сказал он негромко. — Тяни к борту. Самострелы наготове, мало ли.

Рыжий и Клещ кинули крючья, подтянули «Навь» к стругу борт в борт. Волк перемахнул первым, с ножом в одной руке и пошёл по палубе между тел, наклоняясь к каждому.

Бес перепрыгнул следом.

Волк остановился у мачты. Под ней лежал наёмник ничком. По тому, как он лежал — с руками подобранными под себя — было видно, что не мертвец. Мертвецы так руки не складывают.

— Этот дышит, — сказал Волк и шагнул ближе.

Наёмник рванулся с палубы, как змея из-под камня. Перекатился на спину и ударил саблей снизу вверх, целя Волку в живот. Волк отскочил, а наёмник вскочил на ноги, оскалившись, готовый биться до конца.

С «Нави» щёлкнул самострел. Болт ударил наёмника в бок, развернул, и он согнулся пополам, выпуская саблю. Рыжий уже перезаряжал.

У дальнего борта загремело. Второй наёмник, висевший за планширем по пояс в воде, вцепившись в канат, перемахнул обратно на палубу и кинулся на Беса с ножом. Бес ушёл в сторону. Болт вошёл южанину в спину между лопаток, и тот повалился лицом в доски у ног Беса.

Бес посмотрел на Клеща и кивнул. Клещ кивнул в ответ.

— Прыткие какие, засранцы, — сказал Волк, оглядев палубу. — Больше живых нет.

— Вяжем его к «Нави», — сказал я. — Трупы не трогайте, потом обберём. Сейчас к переднему, посмотрим что там собрать можно.

Клещ и Рыжий привязали струг за корму «Нави» крепким узлом, и мы пошли вверх по течению, таща за собой трофейную посудину. Шли на вёслах и парус косой развернули, ловя боковой ветер. Щукарь все ворчал, что канат надо было вязать короче, а не тянуть эту дуру на длинном поводке, как корову на ярмарку.

Передний струг лежал на мели, осевший носом. Вокруг него вода была ещё мутная от поднятого со дна песка. Доски на палубе обуглились, мачта обгорела до половины и стояла чёрная, как головешка. Мужики перетянули с него несколько тел на палубу струга.

— Кошки в воду, — скомандовал я. — Багрите, что достанете.

Мужики побросали кошки и начали багрить. Тяжёлое это дело — мертвецы в кольчугах лежали на дне, а вытаскивать их трудно.

— Есть! — крикнул Лыко, подтягивая к борту что-то тёмное и тяжёлое. — Тащи, мужики, тяжёлый, зараза!

Бес и Клещ перехватили, и они втроём вытянули на палубу мертвеца в добротной кольчуге да еще и с медными бляхами. Рядом на поясе болталась сабля в мокрых ножнах.

— Хороша кольчужка, — Лыко потрогал кольца. — Мелкое плетение, южная работа.

— Тащи ещё, — сказал я, щупая даром дно. — Вон там в сажени от струга лежит.

Вскоре вытащили ещё троих. С каждого сняли кольчугу, саблю и шишак. Остальных достать не смогли, глубоко лежали и кошками их подцепить не получалось.

— Хватит, — сказал я, когда солнце село за деревья и над водой потянулись длинные тени. — Пошли к нашим.

Мы развернулись и пошли обратно, волоча за собой струг с мертвецами и трофеями. Закатное солнце красило воду в рыжий цвет, и «Навь» шла по этому рыжему золоту тяжёлая от добычи.

Гнус снова балагурил, сидя на банке и перебирая трофейные сабли.

— Бес, гляди какая, а? Рукоять в серебре, лезвие как бритва. Такую бы Дарье на кухню, капусту шинковать.

— Дарья тебя этой саблей и зашинкует, если привезёшь, — хмыкнул Бес.

— Почему?

— Потому что ты ей саблю привезёшь, а не подарок. Баба — она саблю не оценит. Ей шёлк надо, или бусы.

— Ты прав, — Гнус задумался. — На торговце поди есть шелк. Надо отрез прибрать, пока мужики не растащили.

— Ты сначала доплыви.

Торговец стоял у берега, привязанный к толстой иве. Мы подходили к нему с кормы, и я увидел то, от чего улыбка сползла с лица.

Наши мужики стояли на кормовой надстройке плотной стеной, и в руках у них были заряженные самострелы. Бурилом стоял впереди, с топором. Лицо у него было напряженное.

Напротив них, на нижней палубе, толпились каторжане. Скуластый степняк стоял впереди с саблей в руке, и за ним больше десятка вооружённых мужиков, разгорячённых и злых. Степняк орал что-то Бурилому, тыча саблей в сторону корабля, и по его крику я понял — он требует корабль.

Между двумя стенами стоял жилистый русич с заточкой. Он стоял лицом к своим, к каторжанам, и говорил что-то степняку, рубя воздух рукой. Наверное, пытался заткнуть этого дурака, прежде чем начнётся то, что уже не остановишь.

Но степняк не затыкался и его отряд не опускал сабли.

Сейчас снова польётся кровь, только на этот раз не бусурманская.

Крики мы услышали ещё на подходе.

Резкие и злые голоса неслись над водой, и по тому, как они звучали, я понял — там даже не спор, там вот-вот польётся кровь. Волк молча поднял самострел с палубы, проверил, ровно ли лежит болт в желобе. Рыжий посмотрел на меня, ожидая команды.

— Вёсла налечь! — крикнул я и навалился на потесь так, чтобы «Навь» обошла торговца с кормы.

Он стоял у берега, привязанный толстым канатом к старой иве. Мы обогнули корму и увидели палубу.

Расклад оказался дрянной.

На кормовой надстройке стояли наши с самострелами. Бурилом впереди, опустив топор к ноге. На нижней палубе, между рядами банок, стоял скуластый степняк с трофейной саблей, а за его спиной — полтора десятка вооружённых каторжан. В основном смуглые южане, ошалевшие от крови и внезапной воли.

Степняк орал, задрав голову к надстройке, и на губах у него пузырилась слюна:

— Половину добра и корабль! Мы тут кровью за вас платили!

— Без вас мы бы их взяли точно так же, — голос Бурилома звучал непоколебимо. Атаман не собирался торговаться. — Наши горшки рвали, наши самострелы били. А ты сидел в цепях и грёб. Саблю положи.

— А если не положу⁈ Нас больше! Выстрелишь — мы до вас доберёмся, пока будешь перезаряжать!

Между ними, на палубе, стояли жилистый и чернобородый здоровяк. Они загораживали собой ступени к надстройке, пытаясь удержать ополоумевших бунтовщиков.

— Вы что творите, гниды⁈ — хрипел чернобородый, раскинув руки-брёвна. — Они нас с цепей сняли!!!

— Пусти, Сила! Не лезь, порублю!

И тут я увидел, как Бурилом чуть повернул голову к Лыко и процедил короткое слово. Лыко кивнул и вскинул самострел.

Время вдруг потекло медленно. Если Лыко спустит тетиву, болты прошьют толпу. Попадут не только в бунтовщиков, но и в тех каторжан, что пытались их остановить. Начнётся слепая резня стенка на стенку.

Пора вмешаться, да так, чтобы навсегда закончить.

— Держись, — прошипел я своим и резким движением потеси бросил «Навь» прямо в борт огромной баржи. Впритирку.

Дерево с жутким треском ударило в дерево. Обе посудины содрогнулись так, что вода между ними вскипела. На палубе торговца всех мотнуло. Степняк инстинктивно вцепился в мачту, чтобы не упасть, двое за ним с грохотом полетели на банки.

В эту же секунду я оттолкнулся от планширя «Нави» и перелетел через борт.

Приземлился на скользкие мокрые доски, ноги чуть не поехали, но я удержал равновесие и в два шага оказался прямо перед степняком.

Он всё ещё держался за мачту когда услышал шаги и начал поворачивать ко мне голову. Я увидел его расширенные зрачки, уловил кислый запах застарелого пота. Моя левая рука жёстко ударила по его запястью, отбрасывая саблю в сторону, а правая — снизу вверх вогнала нож ему прямо под челюсть.

Лезвие с хрустом пробило хрящ и ушло глубоко внутрь, до самого мозга. Горячая кровь плеснула мне на пальцы.

Степняк дёрнулся. Глаза его полезли на лоб, глядя на меня с глупым удивлением. Я выдернул нож, и колени бунтовщика подогнулись, а затем он сполз по деревянному столбу мачты на палубу. Сабля выпала из разжавшихся пальцев и легла на доски с негромким стуком.

Тишина обрушилась на корабль. Полтора десятка бунтовщиков стояли и тупо смотрели на своего мертвого вожака. Адреналин бил по вискам кувалдой, рука с ножом мелко дрожала, и я изо всех сил стиснул рукоять, чтобы никто этого не увидел.

— Ну⁈ — я обвёл их бешеным взглядом, чувствуя, как по подбородку катятся капли чужой крови. — Кто ещё хочет половину добычи⁈ Кому ещё корабль отдать⁈

За моей спиной со стуком приземлились Волк, Бес, Гнус и Рыжий. Они встали стеной, перекрывая пути к отступлению. Волк сделал шаг вперёд, поигрывая топором, и толпа бунтовщиков шарахнулась назад.

— Наш Атаман к вам как к людям отнёсся. Расковал, напоил, раны перевязал, — вкрадчиво произнёс Волк. — А вы суками оказались. Сук мы на цепь сажаем. Или в воду кидаем. Выбирайте.

Первая сабля упала на доски. За ней вторая, третья, и железо со звоном посыпалось к нашим ногам.

Бурилом спустился с надстройки и раскатисто расхохотался.

— Ух и лютый у нас Кормчий! Слышь, Щукарь, ты погляди, как малец прыгает!

— Вижу, не слепой, — буркнул дед с «Нави».

— Значит так, братцы, — Атаман перестал смеяться, и голос его заледенел. — Вязать гнид и в кучу их на нос.

Ушкуйники споро навалились на бунтовщиков. Затрещали верёвки. Тех, кто пытался брыкаться или медлил, быстро успокаивали затрещинами. Пятнадцать связанных мужиков сбили в кучу на носу баржи, бросив прямо на доски остывать.

Бурилом махнул рукой жилистому мужику, который пытался остановить своих, а потом стоял неподвижно и наблюдал.

— Ты главный у них? — тот кивнул. — Пойдём, поговорим.

От каторжан отделились трое — жилистый, тот самый чернобородый гигант и кряжистый мужик с клеймом на щеке. С нашей стороны пошли Бурилом, я и Волк. Поднялись на кормовую надстройку, подальше от лишних ушей.

Я подошёл к ведру с речной водой, стоящему у борта, и начал оттирать нож и руки. Руки всё ещё потряхивало, но голова работала ясно.

— А ты, Кормчий, быстрый, — негромко сказал жилистый, глядя, как вода в ведре розовеет. — Быстрее, чем кажешься.

— Жить захочешь — ускоришься, — буркнул я, вытирая лезвие о штаны. Затем повернулся к Бурилому. — Тех, кто за саблю взялся, оставлять нельзя, Атаман. Простим сейчас, через неделю снова бунт поднимут или в спину ударят в бою.

— Тоже так думаю, — кивнул Бурилом, поглядывая на кучу связанных бунтовщиков внизу. — Пинками их на берег. Пусть топают куда хотят.

— С пустыми руками они в степи и трёх дней не протянут, — хмыкнул Волк, прислонившись к перилам. — Ночью задубеют, а днём конные разъезды поймают.

— Не наша забота, — Атаман повернулся к жилистому и окинул его оценивающим взглядом. — А вы что? Я видел, вы против своих стояли. Как дальше думаете?

Жилистый не торопился с ответом. Помолчал, посмотрел на своих товарищей, потом уставился прямо в глаза Бурилому.

— А какой у нас выбор, Атаман?

— Выбор есть всегда. Можем вас отпустить. Дадим припасов, одежду какую-никакую, железо на дорогу. Своё вы отработали. Только далеко вы пешими не уйдёте, сам понимаешь. Степняки выследят, арканы накинут и обратно на цепь посадят. А нас рядом уже не будет, чтобы выручить.

Чернобородый гигант шумно выдохнул через нос, как рассерженный бык. Мужик с клеймом мрачно смотрел в палубу.

— Но можете с нами остаться, — продолжил Бурилом. — Нам бойцы нужны, а вы мужики злые, битые, это я сегодня в драке видел. Кормить будем, одевать будем, доля в добыче как у всех. Ватажниками станете, если в деле себя покажете. Но жить будете по нашим правилам. Один Атаман, одно слово. Ослушался — на дно. Не по нутру — вон борт, река широкая. Решайте.

Жилистый посмотрел на чернобородого. Тот кивнул, не раздумывая. Мужик с клеймом тоже кивнул, потирая искалеченную щеку.

— Как звать тебя, Атаман?

— Бурилом. А Кормчего нашего — Яриком кличут. Это вот Волк, — Атаман указал на Волка.

— Я — Радим, — он кивнул на своих. — Это Сила, он в рубке за троих стоит. А это Кузнец. Руки у него золотые, если металл нормальный дадите. Мужиков моих двадцать пять душ, считая парнишку, которого ваши лечат. Мы не дурни и понимаем, кому жизнью обязаны. Но сначала у остальных спрошу. Для порядку…

Бурилом протянул свою огромную ладонь. Радим взял её и пожал крепко и по-деловому. Не друзья ещё, но уже и не чужие.

Радим шагнул к краю кормовой надстройки и посмотрел вниз, на залитую кровью палубу. Изможденные каторжане стояли плотной толпой, перемазанные чужой и своей кровью. Они смотрели на своего вожака и ждали.

— Эй, братва! — хриплый но мощный голос Радима ударил над водой. — Атаман берёт нас в ватагу! Как равных, не в рабы!

Внизу зашумели. Люди переглядывались. Полгода их били плетьми и держали за скот, а теперь эти страшные речные волки предлагают им братство.

— Доля поровну, жратва из одного котла! — рубил Радим. — Но по их закону: одно слово, один Атаман! Кто не хочет — может валить на берег!

— А если в спину ударят? — крикнул кто-то из задних рядов. — Мы им чужие!

Радим оскалился так, что шрамы на его лице побелели.

— Дурак ты, если до сих пор не понял! Хотели бы убить — мы бы уже с бусурманами на дне лежали! Они за нас кровь пролили! Кто со мной — тот с ними!

Рыжий свесился с борта покачивающейся рядом «Нави» и гаркнул, перекрывая шум:

— А куда вы денетесь-то, дурни⁈ Голыми задами степных клещей кормить пойдёте? Или обратно в колодки захотелось? Мы вам жизнь даём, а вы ещё морды воротите!

— Дело говорит рыжий! — заорал снизу седой мужик с обожжённым лицом. — Я с ними! Хватит, нахлебался бусурманской воды!

— С вами мы! — глухо, как медведь, рыкнул Сила. — Согласные! Веди, Атаман!

По палубе прокатился одобрительный гул. Люди выдыхали, напряжение, стоявшее над кораблем, наконец-то лопнуло.

Бурилом довольно крякнул и кивнул. Ватага выросла вдвое. Теперь это была серьёзная сила, способная не только огрызаться, но и диктовать свои условия на реке.

Радим повернулся к нам, вытирая пот со лба.

— Сговорились. Теперь мы одна стая. А раз так, пора и добычу глянуть. Касим эту дуру не пустую гнал. Я полгода над трюмом грёб, знаю, как он над ним трясся.

Волк прищурился, поглаживая самострел:

— И что там?

— Серебро весовое, — спокойно ответил Радим.

От этих двух слов мужики на надстройке подобрались. Серебро на реке значило очень многое.

— Касим на Север шёл, закупать новый живой товар и меха, — продолжил бывший раб. — Там два ларя с гривнами и южными слитками. К этому перец чёрный, шафран, шёлк, масло деревянное и жратвы много.

Бурилом перехватил свой окровавленный топор поудобнее. Глаза его загорелись хозяйским блеском.

— Показывай.

Спустились на нижнюю палубу. Радим провёл нас к люку трюма, скрытому под помостом. Замок на нём висел размером с два кулака.

Бурилом даже не стал искать ключи на мертвяках. Он сплюнул на ладони, размахнулся и со страшной силой ударил обухом топора по дужке. Лязгнуло так, что в ушах зазвенело. Замок жалобно хрустнул и отвалился.

Лыко и Клещ подцепили крышку и с натугой откинули её назад.

Из тёмного нутра корабля в нос ударил терпкий дух. Острый, щекочущий ноздри аромат чёрного перца, гвоздики и сладковатого масла. Так пахло настоящее богатство.

В полутьме трюма тускло блеснули окованные железом сундуки. Клещ не выдержал, спрыгнул вниз, сбил топором хлипкую защёлку с ближайшего ларя и зачерпнул горсть тусклых серебряных слитков. Рубленые гривны и южные сомы звякнули, просыпаясь сквозь мозолистые пальцы.

— Леший задери… — выдохнул Гнус, заглядывая через край люка. Глаза у него стали круглыми. — Шелка там нет случайно?

Рядом с сундучками теснились пузатые глиняные амфоры с маслом, плотно сбитые бочонки с вином и крепко увязанные тюки с тканью.

Бурилом спустился в трюм, взял один слиток, взвесил на широкой ладони и усмехнулся в бороду.

— Богатая жатва, — пророкотал Атаман. — На всех хватит, чтобы зиму сыто встретить, да ещё в общак положим.

Он выбрался на палубу и повысил голос, обращаясь к ватаге, которая уже стягивалась к трюму, как коты на запах сметаны.

— Значит так, братцы! Добро перегружаем на «Навь» и на трофейный струг! Жратву, вино, серебро, тряпки — всё забираем. А эту пузатую дуру здесь на мели бросаем. Днище прорубим, чтоб бусурманам не досталась, и уходим в протоки.

Мужики согласно зашумели. План был верный, надёжный. Взять куш, пересесть на быстрые лодки и раствориться в речных лабиринтах.

Я шагнул вперёд.

— Атаман, послушай что скажу.

Шум на палубе оборвался. Бурилом осекся. Он медленно повернулся ко мне, и взгляд его из-под кустистых бровей стал тяжёлым, как тот серебряный слиток.

— Что, Кормчий? — кажется, он уже чуял очередной мой безумный план, но бросать такой корабль я не хотел.

— Корабль мы не бросим, Атаман.

— Ярик, нахрена нам эта лохань? — Бурилом нахмурился, и в его голосе прорезалось открытое раздражение. — Мы её против течения пупком надорвёмся тащить. По руслу нас на ней перехватят, а в протоках мы с ней неделю ковыряться будем.

Я подошёл ближе, не опуская глаз.

— Нам место под новое Гнездо нужно? Нужно. Вот мы его и найдём, когда обратно к прорве пойдем. Отгоним корабль туда, поставим в укромное место. Половина мужиков останется там — берег чистить, избы рубить, а мы налегке на «Нави» пойдём за нашими, баб и обоз забирать.

Бурилом раздражённо почесал бороду.

— Да сдалась тебе эта дура? У нас что, лесов мало, чтобы избы рубить? Зачем нам эта неповоротливая колода?

Я зло усмехнулся и обвёл рукой широкую, ровную, как площадь, палубу торговца, раскинувшуюся от носа до кормы.

— Колода, Атаман? Пока, может, и колода. А потом это наша будущая плавучая крепость.

Мужики переглянулись. Клещ почесал затылок. Волк прищурился, явно пытаясь понять, куда я клоню.

— Мы на эту палубу такие крепостные самострелы поставим, что любой княжеский флот или степной караван в щепу разнесём ещё на подходе, — отчеканил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Обошьём борта толстым лесом. Поставим щиты от стрел. Ей не надо быстро бегать по стрежню, для этого у нас «Навь» есть. Она нам для большой драки нужна. Мы из неё речного монстра сделаем. Плавучий гуляй-город.

Тишина повисла такая, что было слышно, как вода плещется о деревянные борта. Мужики переваривали сказанное. Сделать из пузатой дуры бронированную платформу для тяжёлой осадной техники — такого на этих реках не делал никто.

Радим смотрел на меня несколько ударов сердца, не моргая. Потом медленно повернул голову к Бурилому.

— Ну он у вас и сумасшедший, Атаман, — почти с восхищением выдавил бывший раб. — Как есть безумец.

Снизу тут же раздался звонкий, радостный вопль Гнуса:

— Да-да! Вечно с ним лезем туда, где волки срать боятся!

Радим

Грести вслепую оказалось сущей мукой. Торговец — посудина тяжелая, пузатая, ей нужен ровный и сильный ход, а когда не видишь воду, лопасть весла то чиркает по верхам, вспарывая воздух, то уходит слишком глубоко.

Пару раз Радим зарылся в струю так, что река жестко ударила по лопасти, и валёк едва не вышиб ему дух, больно ткнув под ребра. Сила рядом тоже ругался сквозь зубы, то и дело сбиваясь с такта и ударяя веслом о борт.

— Глаза зажмурь, — сухо бросил Радиму через плечо ушкуйник со шрамом, сидящий впереди и задающий темп. — На воду не пялься, толку никакого. Слушай как дышу. Как я выдыхаю — так и ты тяни.

Радим послушался, закрыл глаза и внезапно стало проще. Он перестал вглядываться в черноту и начал ловить чужой ритм. Уловил момент, когда ушкуйник подается вперед, услышал его выдох на рывке. Скрип уключины, всплеск, выдох. Наклон, рывок на себя, выдох.

Этот ритм медленно пополз по банкам. Сначала выровнялся один борт, потом подхватил второй. Разнобойный стук дерева, от которого огромный корабль поначалу дергало из стороны в сторону, слился в единый мерный звук. Мужики разной веры и крови медленно, через пот и ругань, притирались друг к другу.

Радим тянул весло и не мог перестать удивляться.

Рядом с ним, на соседней банке, кряхтел здоровенный ушкуйник с обветренным лицом и рубленым шрамом через бровь. Тот что ещё недавно стоял на надстройке с самострелом и целил в бунтовщиков, а теперь сидел на банке, голый по пояс, и грёб наравне с бывшими каторжанами.

По другую сторону от Радима сидел Сила. Чернобородый наваливался на валёк и радостно скалился, выдыхая с хрипом, потому что никто не стоял за спиной с плетью и не орал на чужом языке. Все мужики гребли, потому что надо было грести, и от этого простого «надо» у Радима непривычно ныло в груди.

Пока уключины мерно скрипели, перед глазами всплывало то, что было на берегу. Мужики стаскивали мертвецов со струга. Снимали с них кольчуги, кожаные брони, сабли, шишаки и складывали в кучу на палубе. Бывших каторжан, дрожащих от отходняка, одевали в чужие рубахи и портки. Не в тряпье, а в нормальную одежду, хоть и снятую с мертвецов, но относительно чистую и крепкую. Кузнец натянул бусурманскую рубаху и долго щупал ткань, будто не верил, что ему дали одежду просто так, а Радим свои рабские портки выбросил и сплюнул вдогонку.

А потом кормили жирной, копченой сомятиной, пахнущей дымком. Она была такая вкусная, что от вкуса этого сводило скулы и слюна текла ручьём. Ушкуйники не разбирали, кто свой, кто чужой. Ели из одного котла, пили из одного ковша. Гнус, тот самый балагур, что вечно трепал языком, сунул Радиму кусок мяса и сказал: «Жуй, земеля, тощий ты, как щепка». Радим жевал это мясо и понимал — к ним отнеслись по-людски. Впервые за полгода.

Взгляд его скользнул по палубе к тюкам у мачты. Карасик лежал на мешках, укрытый чьим-то плащом. Рядом с ним сидел рыжий молчаливый ушкуйник, тот, что отдал парнишке свою рубаху. Он менял тряпки на спине Карасика. Рядом сидел Бес и поил раненого южанина из фляги. Южанин пил и смотрел на Беса мокрыми глазами.

Ватажники своих не бросали, а каторжане теперь были свои. Удивительно, но правда.

Ночь, наконец, авалилась на реку так, что Радим не видел собственных рук на вальке.

Темнота стояла хоть глаз коли. Идти против течения в такой тьме на огромном корабле было безумием. Нормальные люди встают на якорь засветло и ждут рассвета. Но эти люди нормальными не были.

Позади шла «Навь» под рукой старика Щукаря, который ориентировался по силуэту торговца и ворчал так громко, что его слышно было даже отсюда.

Радим же поглядывал на кормовую надстройку. В свете единственного факела ее было хорошо видно. Там, вцепившись в потесь, стоял Кормчий. Странный, худой парень в кожаной броне. Руки его лежали на руле уверенно, и команды он отдавал негромко, но так четко, что слышали все.

— Левый борт, суши! Правый, навались! Ровнее, ровнее, мель справа!

Какая мель? Где? Радим таращился в темноту и не видел ничего, кроме чёрной воды и чёрного неба, а этот парень видел реку в кромешной тьме, как другие видят её при полуденном солнце.

Радим вспомнил, как совсем недавно этот же парень перелетел через борт и вогнал нож степняку под челюсть, подавив бунт. У Кормчего внутри было железо, и железо это не трескалось ни в бою, ни на руле, ни в темноте.

Сила не выдержал первым. Обернулся к Радиму и прошептал басом:

— Радим. Меня от этого мальца мороз по коже бьёт. Ты погляди, как он стоит. Как ворон на мачте. Он же реку видит! Во тьме видит, как мы с тобой днём! Не человек это, чую нутром.

С соседней банки раздался тихий смешок. Гнус, ушкуйник-балагур, который грёб рядом с ними, услышал Силу и не смог промолчать. Он не мог промолчать никогда.

— Чего шепчетесь? — сказал Гнус негромко, но так, что услышали все вокруг. — Боитесь Кормчего? И правильно делаете. Только Ярик для врагов страшный, а для своих он стена. Мы с ним княжий флот спалили, через Прорву прошли, сомов перебили и вот этих бусурман раскатали. И каждый раз все живые оставались. Он у нас с Чернобогом на короткой ноге ходит, по найму у него. Видали, какую жатву сегодня собрал? То-то. Так что гребите и не тряситесь, пока Кормчий на потеси — доплывём.

Сила посмотрел на Гнуса, потом на Радима. Радим промолчал. Он прекрасно знал, кто такой Чернобог, но не хотел бы знать. Однако то, что этот тощий парень с пустыми глазами ведёт огромную баржу по ночной реке, не глядя на воду, — это Радим видел своими глазами. И от этого делалось неуютно.

Река взбесилась перед самой развилкой.

Течение, до этого ровное, вдруг закрутилось. Под днищем загудело, торговец дёрнулся и пошёл боком.

Радим вцепился в весло и упёрся ногами в банку. Корабль скрипел так, будто его выкручивали.

И вдруг Кормчий заговорил.

— Ну чего крутишь, батюшка? Чего сердишься? — голос у него был усталый и насмешливый, как у мужика, который ругается с упрямой лошадью. — Я тебе сегодня сторицей заплатил! Мяса и крови столько дал, что на год хватит! Так и ты уж не дури, помоги добраться!

На палубе стало тихо. Гребцы замерли с вёслами в руках. Каторжане, сидевшие на банках, посмотрели на Кормчего, потом друг на друга. Радим заметил, как Кузнец, сидевший через две банки, медленно сотворил обережный знак. Сила рядом с Радимом перестал дышать.

Кормчий стоял на корме и ждал. По его лицу бродила ухмылка будто он знал что-то, чего не знали остальные или шутил с кем-то, кого остальные не видели.

И тут ветер переменился.

Он дул в лоб с самого начала пути, а теперь ударил сзади и сбоку. Ушкуйники среагировали мгновенно, словно только этого и ждали.

— Парус! — рявкнул Бурилом, перекрывая шум воды. — Трави канаты! Бес, Рыжий, работаем, живо!

С банок сорвались несколько теней. Работа закипела. Заскрипели канаты, зашелестела парусина. Радим с удивлением смотрел, как слаженно, без лишней суеты ватажники ставят косой парус в кромешной темноте.

Араб-каторжанин, сидевший недалеко от мачты, вдруг бросил весло, вскочил и перехватил канат, помогая Бесу тянуть холст вверх. Бес только коротко кивнул ему, принимая помощь как должное.

Косой парус громко хлопнул, поймал сквозняк, надулся. Торговец, которого секунду назад крутило и мотало в водовороте, осел кормой, выровнялся и пошёл вперёд, вспарывая встречную струю.

У Радима волосы встали дыбом. Он покосился на Силу. Тот смотрел на Кормчего с открытым ртом.

Гнус на соседней банке хмыкнул.

— А я что говорил? По найму ходит. С Чернобогом у него уговор. Мы ему кровушки — он нам ветерку. Всё по-честному.

Никто не засмеялся. Каторжане крестились и делали обережные знаки.

Дальше гребли в молчании какое-то время.

Сила рядом дышал тяжело, с присвистом, но такта не ломал. Радим спиной чуял — мужики рвут жилы на пределе. Когда на руле стоит пацан, который с рекой шепчется, лучше не сачковать. Себе дороже выйдет.

Сколько прошли Радим не знал. Ночь слиплась в один бесконечный скрип дерева и плеск чёрной воды. Кормчий на надстройке стоял как изваяние, только изредка бросал вниз короткие команды:

— Левый, суши. Ворот крутит… Прошли. Ровно бери.

Наконец, позади, из темноты, где шла следом «Навь», донёсся хриплый голос Щукаря:

— Ярик! Я сейчас расшибусь к лешему! Твоя посудина воду мутит, меня по всей реке таскает!

— Ближе встань, дед! — донеслось сверху.

— Сам встань! Кругом лбов немерено, а Щукарь на два корабля горбатится!

— Дед, не скули, — сквозь зубы рыкнул Гнус со своей банки. — Весь лещ со смеху передохнет.

— Я тебе сейчас веслом по хребту дам, сопля, — огрызнулся Щукарь, но голос сбавил, забурчав что-то неразборчивое себе под нос.

Сила навалился на валёк, с шумом выдохнул и сказал Радиму:

— Они всегда… так лаются?

— Не знаю, — процедил Радим, стискивая зубы на новом гребке. — Греби.

Снова повисла рабочая тишина.

Радим просто слушал. Вода под широким днищем корабля не плескалась даже, а чавкала. Позади натужно скрипел канат трофейного струга. Слышно было, как сопят мужики и кряхтит на соседней банке товарищ, ворочая веслом. Этот монотонный шум Радиму почему-то нравился. В нём не было свиста плети и чужой гортанной брани. Просто тяжелая работа.

Хорошо.

Руки и спина уже одеревенели, когда зазвучал голос Кормчего.

— Атаман. Поднимайся.

Послышались тяжелые шаги по палубе — Бурилом подошёл к надстройке.

— Видишь чего? Темень же, хоть глаз коли.

— Развилка справа. Шагов через сто. Поворот в наш рукав.

Бурилом помолчал. Радим слышал, как он скребёт пятернёй бороду.

— Не путаешь, Ярик? Ночью с воды любой яр за протоку сойдёт.

— Широкое русло, Бурилом. Вода другая пошла. Наша своротка, точно говорю.

— Ну веди. Если на мель тушу посадишь — всем скопом толкать будем.

— Не посажу.

Ярик чуть повысил голос:

— Правый, в пол-весла! Левый, навались! Ломай ход!

Огромный корабль натужно скрипнул, сопротивляясь струе, и начал медленно заваливаться вправо. Сзади тут же взвыл Щукарь:

— Куда крутишь, окаянный⁈

— По следу иди, дед! Не отставай!

Корабль втянулся в новое русло. Течение вдруг ослабло, отпустило днище, и грести стало вполовину легче. Сила шумно втянул воздух носом и поморщился:

— Гнилью потянуло. Болото тут, что ли?

Радим тоже почуял. Вместо свежего запаха большой реки откуда-то сбоку потянуло стоялой водой.

— Куда он нас прёт? — пробормотал Сила. — Места-то гиблые…

— Заткнись и тяни, — сухо бросил Клещ, сидевший через проход.

— Так ни черта ж не видно.

— Потому и идём. Дальше Прорва. Сюда княжьи псы не сунутся. Кормчий знает куда вести.

Шли долго. Радим грёб уже на одном упрямстве, просто падая телом на весло и откидываясь назад. Под тряпкой на ноге снова закровоточило.

Бурилом снова подошёл к корме.

— Ярик. Люди кончаются. Долго ещё?

— Тут она, Атаман.

— Где «тут»? Камыш один вокруг.

— Справа старица. Стена камыша, а за ней заводь глубокая.

— Правый борт, суши! — тут же рявкнул Бурилом. — Левый, табань мягко!

Корабль клюнул носом. Борта с сухим, громким треском впоролись в густые заросли. Тростник здесь стоял плотной стеной, в два человеческих роста. Сухие, жёсткие стебли безжалостно хлестали по бортам, царапали дерево, с громким шелестом сыпались трухой на головы гребцам.

Радим непроизвольно втянул голову в плечи — казалось, они лезут в саму пасть огромному речному чудовищу. Тьма вокруг стала почти осязаемой. В ней шуршали встревоженные птицы, с плеском уходили в глубину какая-то живность. Учан полз сквозь стену медленно, как неповоротливый слепой жук. Одно спасало: Кормчий гнал тушу уверенно, ни разу не запнувшись, и его спокойствие на руле передавалось ватаге.

— Ослеп⁈ — заорал сзади Щукарь под треск веток. — Я сейчас лодью о коряги рассажу!

— Я тебе колею промял, дед! — крикнул Кормчий. — По ней иди, не умничай!

Камыш внезапно расступился. Баржа выскользнула в абсолютно черную заводь. Ветра здесь не было вообще, вода стояла гладкая, а над головой сомкнулись ветви старых ив, закрывая даже небо.

— Кошку на дно, — выдохнул Ярик.

Лыко скинул с носа кошку. Булькнуло. Канат натянулся, и корабль замер.

— Суши вёсла, братцы, — сказал Бурилом в наступившей звенящей тишине. — Пришли. До света спим.

Радим отпустил валёк. Руки дрожали мелкой дрожью, пальцы не разгибались. Он просто сидел, свесив голову на грудь. В ушах звенело от усталости. Где-то в лесу ухнул филин. Кто-то на палубе со стоном вытянулся прямо на досках.

Сила рядом пошевелился, повернул к Радиму потное лицо.

— Страшный он пацан, — едва слышно прохрипел Сила, кивнув в сторону кормы. — Жутко с ним.

Радим стёр пот со лба.

— Жутко, — согласился он. — Зато не в цепях.

С надстройки послышались шаги. Кормчий спускался вниз. Он шёл между банок, чуть приволакивая левую ногу — его тоже выпотрошило этой рекой.

Поравнявшись с Радимом, Ярик остановился. В темноте блеснули его глаза.

— Живые? — спросил Кормчий. Голос его был сухой и какой-то безжизненный.

— Живые, Кормчий, — хрипнул Радим. Он даже не заметил, как назвал его так.

Ярик коротко кивнул.

— Вот и славно. Спите. Завтра работы много.

Он пошёл дальше в темноту палубы, а Радим закрыл глаза, подложил под голову кулак и провалился в сон быстрее, чем Кормчий дошёл до надстройки.

Я проснулся лежа на корме торговца, на чьём-то расстеленном плаще. Голова раскалывалась. Над водой стелился густой утренний туман. Небо над головой висело серое и низкое. Из-за тумана всё вокруг казалось ненастоящим. Борта корабля мачта, ивы на берегу растворялись в белой мути, будто мир ещё не решил, существовать ему сегодня или нет.

Тело не слушалось. Руки ощущались тяжелыми, спина деревянной, а в висках стучало так, будто кто-то изнутри бил молотком. Это была расплата за ночь на потеси, когда я тянул Дар до последнего, щупая реку во тьме. Дар высасывает силы, и наутро приходит счёт, и счёт этот был всегда больше, чем ожидаешь.

Я сел, и голову сдавило так, что перед глазами поплыло. Посидел, держась за борт, переждал. Снизу, с палубы, доносились голоса, возня и плеск воды. Мужики уже работали — рубили ветки на берегу, таскали воду, разводили костёр в яме на берегу, чтобы дым не поднимался слишком высоко.

Уже пахло дымом и жареным мясом, и от этого запаха голова болела ещё сильнее, потому что желудок требовал еды, а голова требовала покоя, и договориться между собой они не могли.

По палубе прошёл Щукарь, ворча себе под нос. Он уже осматривал басурманский корабль, простукивал обшивку и был страшно недоволен, как всегда, когда имел дело с чужим кораблём.

— Построили, называется, — бормотал он, ковыряя ногтем шов между досками. — Конопатка гнилая, швы расползаются, доски рассохлись. Бусурмане строить не умеют, одно слово — южане. Вот на «Нави» попробуй найди такой шов, попробуй…

— Дед, хорош бурчать, — сказал Лыко, проходя мимо с охапкой камыша. — Посудина плавает и ладно.

— Плавает она! Она не плавает, она еле держится! Там на носу доска треснула, я вчера ещё заметил! Кто чинить будет? Щукарь будет! Как всегда, Щукарь!

— Так и почини, дед, руки-то золотые.

— Золотые, да одни на два корабля! Вот помру — кто вам доски латать будет? Гнус, что ли? Он гвоздя ровно забить не может!

— Я всё слышу! — донеслось снизу.

— И слушай! Может, научишься!

На надстройку поднялся Гнус. За ним Рыжий и Бес. Гнус нёс кусок горячей сомятины, от которой шёл пар, и улыбался так, будто это утро было лучшим в его жизни. Может, и было — вчера мы взяли караван, все живы, трюм полон серебра, и утреннее солнце пробивается сквозь туман. Для ушкуйника утра лучше не бывает.

— Жуй, речной колдун, — он сунул мне мясо в руку. — А то ты на потеси весь вышел, одни кости остались.

Я взял и откусил. Жир потёк по подбородку. Мясо было таким, что хотелось закрыть глаза и просто жевать. Копчёное, с дымком. После ночи на пустой желудок каждый кусок ложился, как подарок.

— Кормчий, ты бы видел, что на палубе творилось, пока ты спал, — Бес сел рядом, прислонившись к борту, и его обычно спокойное лицо подёргивалось от сдерживаемого смеха. — Сила с утра ходит и всем рассказывает, как ты ночью с рекой разговаривал. Река, мол, тебя послушалась и ветер по твоему слову повернул.

— А Кузнец, — Гнус давился от хохота, — Кузнец подошёл к Клещу и серьёзно так спрашивает — а Кормчему вашему жертву нести надо? Может, животинку какую надо, для задабривания? Клещ чуть с борта не упал.

— И что Клещ? — спросил я, морщась от головной боли.

— Клещ сказал, что животину не надо, а вот барана можно, — Бес ухмыльнулся. — Кузнец поверил и пошёл барана искать. Где он тут барана собрался найти, я не знаю.

— А южанин тот, черноглазый, — Гнус утёр слёзы, — он к Радиму подошёл и на своём языке что-то долго говорил, руками размахивал, на воду показывал, на корму, где ты спал. Радим слушал, слушал, потом повернулся к нему и сказал одно слово. Южанин заткнулся и ушёл. Не знаю, что Радим ему сказал, но больше тот не подходил.

— Они думают, что ты с Чернобогом дружбу водишь, — Бес посерьёзнел. — Это не шутка, Ярик. Для них ты не просто кормчий, ты колдун, который реку под себя гнёт. Сила вот такими словами сказал — «он не человек, он ворон на мачте».

— Ворон, — повторил я, жуя. — Хорошо хоть не лягушка.

— Лягушка на потеси не стоит, — заметил Рыжий. Все посмотрели на него, потому что Рыжий открывал рот раз в день, и каждое слово у него было на вес серебра.

Гнус заржал. Бес хмыкнул. Даже у меня, несмотря на головную боль, дёрнулся уголок рта.

— Идите к лешему, — сказал я. — Все трое.

— Мы тебя кормим, поим, славу твою множим, а ты нас к лешему, — Гнус покачал головой. — Неблагодарный ты, Кормчий. Чернобог бы не одобрил.

— Гнус.

— Молчу.

— Ты не понял, Гнус. Не поминай того, с кем не захотел бы дела иметь. Это не шутки.

Гнус враз побледнел, вытаращил глаза и его смех как ветром сдуло. Я же хохотнул, и Гнус обиделся. Понял, что я над ним просто подшучиваю. Впрочем, обиделся ненадолго и не замолчал, конечно.

Он повернулся к Бесу и начал вполголоса обсуждать, какого цвета должен быть петух для жертвоприношения и надо ли ему предварительно отрубить голову или кидать живым, и Бес отвечал с серьёзным лицом, что живым лучше, потому что мёртвый петух Чернобога оскорбит.

Рыжий молча жевал мясо и смотрел на туман.

Я жевал сомятину и думал. Гнус с Бесом веселились, и пусть веселятся. Но дело было серьёзное. То, что каторжане считают меня колдуном, — это полезно. Ночью я просто читал течение Даром и поймал ветер в изгибе русла, где он всегда закручивается. Ничего колдовского, одна работа, но им этого знать не нужно. Пока боятся — слушаются. Пока слушаются — не бузят. А после вчерашнего степняка с саблей мне было ясно: бузить они могут, и если дать слабину, всё начнётся сначала.

Пусть боятся. Так спокойнее для всех.

Снизу донёсся голос Бурилома:

— Кормчий! Хорош жрать, спускайся! Дело есть!

Я доел последний кусок, облизал пальцы и полез вниз, к Атаману.

Бурилом стоял на берегу и смотрел на наш трофей. Корабль стоял в старице и выглядел так, как выглядит корова посреди грядки — здоровый, заметный и совершенно не на своем месте. Борта торчали над камышом, мачта упиралась в небо, и даже в тумане эту пузатую дуру было видно с любого края старицы.

— Прятать надо, — сказал Бурилом. — Если кто с рукава заглянет — увидит за версту.

— Как «Навь» прятали, так и эту, — кивнул я. — Только работы втрое.

— Втрое, — согласился Бурилом и повернулся к палубе. — Мужики! Топоры в руки! Ивняк рубить, камыш резать, борта закидывать! Чтоб к полудню этой дуры видно не было! Кто халтурит — Щукарь лично проверит!

— Лично проверю! — подтвердил Щукарь с палубы, и по тому, как мужики зашевелились, было ясно — проверки Щукаря боялись больше, чем степняков.

Работали все. Ушкуйники и каторжане вместе, не разбирая, как повелось со вчерашнего дня. Лыко и Сила рубили ивы на берегу и сволакивали к воде. Рубец и Кузнец резали камыш охапками и подавали на палубу. Бес и Радим укладывали ветки вдоль бортов, маскируя тёмное дерево. Гнус, как обычно, больше командовал, чем работал, и Щукарь его за это гонял.

— Ты чего стоишь, руки в боки⁈ — скрипел старик. — Бери охапку и тащи! Мачту ещё не закрыли!

— Дед, я распоряжаюсь! Кто-то же должен смотреть, чтоб ровно ложилось!

— Распоряжается он! Ты не десятник, ты балабол! Тащи камыш, кому говорю!

Гнус вздохнул и потащил, бормоча под нос что-то про неблагодарных стариков.

Сила, таскавший целые огромные охапки, которые другие носили вдвоём, остановился рядом со мной и спросил негромко:

— Кормчий, а ивняк на борт класть листвой наружу или внутрь?

— Листвой наружу, — ответил я. — Чтоб с воды зеленью смотрелось, а не палками.

— Понял, — Сила кивнул и потащил свою иву к торговцу, и на ходу крикнул Кузнецу: — Листвой наружу клади, Кормчий сказал!

Кузнец кивнул молча и переложил свою охапку. По тому, как они оба отреагировали — мгновенно и без вопросов, — я видел, что слово Кормчего для каторжан стало чем-то вроде закона. От страха до уважения, как говорил Бурилом, один шаг. Главное — не оступиться.

Клещ подошёл ко мне с самострелом на плече.

— Ярик, я тут на палубе нашёл кое-что. В кормовой надстройке, под лежанкой Касима сундучок лежал. Замок я сбил, а там бумаги какие-то, на бусурманском языке, и карты. Может, пригодятся?

— Карты? — я оживился. — Речные?

— Похоже. Там река нарисована и значки какие-то.

— Тащи. Потом разберёмся.

Клещ кивнул и ушёл.

К полудню корабль исчез. Мачта утонула в зелени, борта слились с камышом и ивняком. Палуба сверху была завалена ветками так, что походила на островок, нанесённый половодьем. Щукарь обошёл по берегу, осматривая маскировку со всех сторон, вернулся и сказал:

— Сойдёт. С воды не отличишь от берега. Если кто и сунется в старицу, пройдёт мимо и не заметит. Ну, если не дурак.

— А если дурак? — спросил Гнус.

— Если дурак — ему всё равно ничего не поможет, — отрезал Щукарь.

Бурилом подозвал меня и Волка к берегу. Мы встали втроём у воды, и Атаман заговорил тихо, чтобы не слышали на палубе:

— Сидеть тут вслепую нельзя. Не знаем, куда эта кишка ведёт. Может, в тупик. Может, к людям. Надо пройти до конца и посмотреть.

— На «Нави» пойдём, не на струге, — сказал я. — Длинный он. Вёсла обмотаем, пойдём без звука.

— Сколько людей с собой берём? — спросил Волк.

— Десяток человек. Из наших и из Радимовых. Клещ останется за старшего с десятком мужиков и ранеными.

— Радима берем тоже, — сказал Бурилом. — Он мужик с головой, и мужики его слушаются. Если что случится — пригодится.

Я кивнул и пошёл к каторжанам. Радим сидел на берегу и точил трофейную саблю, ровными длинными движениями. Сразу было видно, что с железом он обращаться умеет.

— Радим. Идём на разведку, на «Нави». Бери своих.

Он поднял голову, посмотрел на меня и кивнул. Встал, убрал саблю и пошёл к своим. Через десяток вздохов вернулся с пятёркой мужиков — Силой, Кузнецом и тремя парнями, которых я ещё не знал по именам, но по тому, как они мягко и собранно двигались понял, что Радим выбрал правильно.

Пока мужики собирались, я подошел к Клещу:

— Если к закату не вернёмся — сидите тут и ждите. Не дёргайтесь, не шумите. Придём.

— А если не придёте? — спросил Клещ спокойно.

— Придём, но если что — Щукарь знает, как вести корабль. Уходите по рукаву к Прорве, там лесные примут.

Клещ кивнул и пошёл расставлять мужиков.

Мы погрузились на «Навь». Я, Бурилом, Волк, Бес, Рыжий, Гнус, Радим, Сила, Кузнец и трое Радимовых парней. Вёсла обмотали тряпками. Я встал на потесь и положил руку на дерево.

— Тихий ход. Пошли.

Старица петляла между берегов, как змея в траве.

Вода шла гладкая, без ряби. В ней отражались деревья, нависающие с обоих берегов так низко, что ветви иногда скребли по палубе. Тихо было так, что я слышал, как дышит Сила на ближней банке, а с ивовой ветки капает роса, и где-то далеко в лесу долбит дерево дятел.

Мужики гребли без звука. Только легкие плески и ничего более. Волк сидел на носу, смотрел вперёд, и самострел лежал у него на коленях. Бурилом сидел на банке, положив топор рядом, и молчал. Радим грёб и поглядывал на берега. По его цепкому, быстрому взгляду, я понял, что Радим в прошлой жизни был охотником и привык ходить по чужому лесу.

Я стоял на потеси и щупал Даром дно. Дар показывал ровный ил без камней, и «Навь» шла как по маслу. Глубина менялась — то полторы сажени, то две, то снова сажень, — но для нашей осадки хватало с запасом.

— Глубоко тут, — шепнул Бес, заглядывая за борт. — Вода чёрная, дна не видать.

— Дно ровное, — тихо ответил я. — Ил и глина. Коряг нет.

— Хорошо.

— Пока хорошо.

Бес посмотрел на меня и промолчал, потому что «пока» он понял правильно.

Шли долго. Старица не кончалась, петляла и петляла, и берега то расходились, то сжимались. В одном месте мы прошли под толстой ивой, которая накренилась поперёк воды. Едва мачтами не чиркнули.

— Ярик, — шепнул Гнус, — эта кишка вообще куда-нибудь ведёт? Или мы тут до зимы кружить будем?

— Ведёт, — сказал я. — Вода чуть-чуть тянет. Значит, где-то впереди выход.

— Чуть-чуть — это обнадёживает.

— Гнус, — шепнул Волк с носа.

— Молчу.

Старый темный лес по берегам стоял стеной. Под его пологом было сумрачно, хотя солнце давно перевалило за полдень.

Кузнец, сидевший за Радимом, вдруг перестал грести и поднял голову. Втянул носом воздух и нахмурился.

— Дымом тянет, — сказал он одними губами.

Радим принюхался. Я тоже. И правда — откуда-то спереди, из-за поворота, тянуло дымком. Не резким костровым, а тем далёким, слабым духом, какой бывает, когда большой лагерь с множеством костров стоит за лесом и ветер приносит запах через издалека.

— Суши вёсла, — сказал я тихо.

Мужики прекратили грести. «Навь» заскользила по инерции. В наступившей тишине я поднял руку. Все замерли, и тогда мы услышали.

Сначала далёкий гул, будто земля гудела. Потом ржание лошадей. Судя по шуму, целый табун. Потом лай собак, тоже далёкий, но отчётливый. И вдруг сухой резкий щелчок, от которого у меня по спине пробежал холодок, хотя я не понял, что это.

Зато Радим понял.

Он сидел на банке и не двигался, но лицо у него стало белым, и руки, сжимавшие валёк, побелели тоже. Я заметил, как у него ходит кадык, будто он пытается сглотнуть и не может.

— Радим, — тихо позвал Бурилом.

— Сакма, — выдавил Радим мертвым голосом, будто слово это убило в нём что-то живое. — Это сакма, Атаман. Шлях. Они полон гонят.

Сила медленно сжал кулаки. Жилы у него на шее вздулись, и лицо потемнело, будто он вспомнил что-то, от чего хотелось убивать. Кузнец рядом с ним смотрел в воду, и желваки на его скулах ходили так, что борода дрожала. Трое Радимовых парней сидели, не дыша. По их глазам я видел — они знают этот звук, потому что сами шли по такому шляху, в колодках, под плетью. Щелчки бича врезались в их память навсегда.

Щелчок повторился. За ним крик на чужом языке.

Я довернул потесь. «Навь» тихо ткнулась носом в камыш у высокого берега и встала.

Бурилом поднялся. Взял топор.

Волк встал рядом с самострелом.

— На берег, — сказал Бурилом негромко. — Идём глянем, с кем мы по соседству встали.

Мужики полезли через борт, по одному, стараясь не плескать. Радим шёл последним. Когда его сапоги коснулись берега, он остановился на мгновение и посмотрел туда, откуда шёл шум лагеря.

Судя по его лицу, он прекрасно знал, что там увидит. Знал и был готов убить их всех.