Всю жизнь Арзан был крутым. Не казался, не думал о себе как о крутом. Просто знал, что так о нем думают остальные. Правильно думают. Двенадцать лет в Старом городе — это не шутка, это показатель, если ты не разносчик газет. Он не разносил газеты, а был в бандах, даже рулил одной некоторое время. Он знал, что такое — смотреть смерти в лицо, и приносил её сам, чтобы другие тоже могли взглянуть. Немало раз, настолько, что даже устал от этого. Поэтому Арзан ушёл в уборщики, став тем, кто убирает с лица города трупы, избавляется от них. На этой спокойной работе за целых пять лет он навидался такого, что перестал бояться в принципе. Всего вообще, даже своей смерти. Но его всё устраивало. Хорошая старость.

Дожить до старости в Апсародае — подвиг. Не для простых.

Всё кончилось три недели назад. В понедельник, когда он пришёл к себе домой, выпил банку пива, послушал какую-то тупую передачу, а затем, слегка разозлившись, выгнал очередную девчонку, решившую, что она может тянуть с него деньги не только на свои безделушки, но и на прокорм всей её чертовой семьи… Да, наглость он по-прежнему не любил. Вторая банка слабого алкоголя примирила городского ветерана с необходимостью искать себе новую постельную грелку, так что спать он ложился почти в хорошем настроении.

Последний раз.

Тьма ожила. Она проникла в его жизнь, пропитала собой его сны, превращая их в кошмары. Она клубилась под его кроватью, тихо шептала из других комнат, насмешливо излучала намеки о том, что находится теперь везде — даже в кране с водопроводной водой, даже в раковине, даже в его обуви. Везде. Всюду.

Особенно во снах.

Там она издевалась над Арзаном. Преследовала. Делала из смутного видения, положенного отдыхающему мозгу, яркий и четкий спектакль, запоминающийся «от» и «до». Жуткий спектакль. Она, эта тьма, брала его воспоминания, искажала их, путала, меняла. Раз за разом. Хорошие, плохие, обычные. Она показывала каждый раз иное, шепча невнятно об одной единственной вещи. Что он, Арзан Амьяни, уже принадлежит тьме. Что она поглотит его до конца.

Страшно? Арзан видел такое, от чего бы обмочились от ужаса даже бывалые головорезы. Он убирал не только за ними, но и за маньяками и убийцами, слетающимися в этот город как мухи на свежее дерьмо… но теперь ему было страшно. Тварь, открывшая на него охоту, игралась с его воспоминаниями. Путала их, перемешивала как в каком-то дьявольском супе. Она буквально убивала Амьяни по кусочку, заставляя его сомневаться в прошлом и настоящем, сомневаться в себе. Была ли у его матери родинка на скуле возле правого уха? Пинтро, его брат, действительно ушёл из дому тридцать лет назад и не вернулся? Он, Арзан, действительно избил своего первого лучшего друга за мелкий обман?

За ночь человеку снится много снов. Обычно он запоминает ошметки последнего. Арзан помнил их все. Они впивались в него под ощущаемую кожей ухмылку тьмы. Они путали память. События, которые он помнил, люди, которых он знал, всё это извращалось и изменялось. Каждое утро, когда он отскребал себя с кровати, уносило частичку его личности.

Сначала он попробовал ночевать в другом месте. Не помогло. Тьма была везде. Он ощущал её, видел, слышал. Она улыбалась, она скалилась, она была уверена в том, что Арзан принадлежит ей. Что уснет, снова увидев нечто странное. Мать, целующуюся с дедом Христофором еще до его рождения. Брата, разрезающего живую дергающуюся кошку. Первую девушку, азартно и шепотом спорящуюся с кем-то невидимым о том, что она переспит с булочником в эту среду.

Не только воспоминания, но и новые образы. То, о чем он не мог знать, не мог догадываться, не мог вообразить.

…Момору, редкостный японский ублюдок, но неплохой друг? Арзан поймал за него пулю десять лет назад. Тьма намекнула, что он мог быть мужеложцем.

…Марко-Бумага, человек, которым Амьяни всегда восхищался? Тьма показала, что тот плотно лежал под китайцами, у которых на него был какой-то жуткий компромат. Настолько жесткий, что этот человек целовал китайцу ноги, обутые в начищенные туфли…

…Хобо, пёс, бывший у Арзана в детстве и умерший, как и миллионы собак, под колесами автомобиля? Может, в тот день его отравила соседка, подбросившая какую-то дрянь на газон… или нет?

Ложь, правда, иллюзии, всё смешивалось в разуме старого уборщика трупов. Через неделю после того, как вокруг него поселилась тьма, он пошёл к колдунам. Он знал их. Они знали Арзана. Колдуны не помогают тем, кто может вырезать у них сердце в случае неудачи. Они отправили его… к коллегам. Он всё понял сразу. Через две недели он пошёл к психиатру. Тот назначил анализы и таблетки. Арзан попросил его выписать рецепт на другие таблетки, те, что помогут ему проспать без снов хотя бы две-три ночи. Он попросил передышку. Врач пошёл ему навстречу.

…и тьма тоже. Он не успел принять лекарство, как в голове мелькнула чужая снисходительная мысль: «Прими, выспись. Я подожду. Так даже интереснее…»

На третью ночь Арзан принимал таблетки, чувствуя, как сходит с ума. Две ночи ему ничего не снилось. Две ночи он «отдыхал», не зная, что этому заслугой: зло, заразившее его жизнь, или всё-таки таблетки.

На четвертую ночь еще одна чужая мысль.

«Скучал?»

Он выдержал еще три ночи. На утро в ванне, в зеркале, он увидел Арзана Амьяни… но он не знал этого человека. Вся его жизнь, все моменты, всё, что составляло «я» — теперь было растоптано. Свежие картинки поверх смутных воспоминаний. Всё обесценено, всё перепутано, всё… пропало.

— Зачем? — он спросил, уставившись в зеркало, подспудно ожидая, что ответит отражение, пялящееся на него безумным взглядом, — За что?

Самый важный вопрос. Он творил в жизни всякое, если верить памяти, но ничего, что выбивалось бы из норм Старого города. Он просто был крутым малым, без перекосов. Заслужил ли пулю? Конечно. Да и похлеще тоже. Но такое? Подобное? Нет.

Отражение не ответило, голос, всё тот же, что звучал ранее в его голове, откликнулся из тени под ванной. Тихо, вкрадчиво, насмешливо.

— Оу… Не знаю. Мне всё равно.

Тогда человек, стоящий перед зеркалом, понял — его убили. Не пулей, не ножом, совершенно иначе… но уже неважно. Арзан Амьяни уже мертв. Его уже не было.

Протянув руку, он засунул её под раковину. Там, на скотче, был прикреплен пистолет. Старый надежный «тридцать восьмой», с полным барабаном решений. Ему требовалось только одно.

Арзан Амьяни, выдрав пистолет, не испытывал сомнений или страха. Он… нет, его тело приставило ствол к подбородку, закрыло глаза и нажало спусковой крючок. Выстрел. Брызнуло красным на кафель стен. Тело упало на пол, тяжелый револьвер расколотил старую плитку. Воцарилась тишина, нарушаемая только звуками падающих капель из неисправного крана.

Тьма под ванной медленно рассеялась, оставив после себя драную древнюю паутину, ржавые трубы, да подтекающую по плитке кровь.

Здесь её работа была закончена.

Фильм ужасов — он как комедия. Ты смотришь за поведением серийного убийцы, монстра, живого мертвеца, ведьмы какой-нибудь, либо съехавшего с катушек маньяка и… тебе смешно. Вот зачем вурдалаку пугать свой обед? Зачем призраку гоняться за женщиной по всему поместью? Зачем убийце терроризировать свою жертву, когда он сам — просто поехавший любитель, не понимающий последствий своих действий? Это всё, конечно, сцена, постановка, чей смысл заставить вас сладко ахать от внутренней дрожи и сопереживания, но, как приличный серийный убийца и немножечко маньяк, признаюсь — для нас фильмов не снимают, а от ваших мне смешно!

Ну, впрочем, до момента, когда появляется шанс сыграть главную роль в реальности.

Этим я сейчас и занимался на темном заброшенном складе, притулившемся около порта Старого города. Шёл себе, немного хромая, вдоль стены, да вёл по ней, ржавой и железной, тупой стороной «ка-бара», вызывая к жизни противный мерзкий скрежет. Недолго, долго нельзя. Эффект пропадает, да и слышать нужно, что там поделывает моя будущая кровавая жертва?

Та, между прочим, пыталась отдышаться, спрятавшись за какими-то ящиками.

— Пабло. Пааа-бло… — почти пропел я с улыбкой, направляя голос вверх, в центр полупустого помещения, огибая небольшую кучку мусора, чуть ранее трещавшую под ногами убегающего, — Ты устал бегать? Посиди, Пабло… Я уже близко!

Теперь стоит подобрать на ходу солидный ржавый болт, а затем по высокой дуге запулить его в сторону от ящиков, чтобы…

Банг! Банг! Банг! Револьверные выстрелы идут один за другим, перепуганный бандит лупит в белый свет как в копеечку! Это нам нужно, это нам важно, но кто так относится к боеприпасам⁈ Пабло, у тебя осталось всего два патрона!

— Сволочь!! ААА!!! — именно с таким полувоем-полувизгом парень, только что потративший более половины своего боезапаса, срывается с места, продолжая от меня убегать, сшибая разный хлам и ушибаясь в процессе. Пару раз его силуэт мелькает на светлом, соблазняя меня вогнать ему пулю в ляжку, но я сдерживаюсь, продолжая неторопливо шагать по его следу.

Всё-таки, первое мое дело после Саттахипа, где умудрился получить в каждую ногу по девятимиллиметровой пуле, а потом еще и поймать заражение. Плюсом было, что почти всю дорогу до Басолана провёл в бреду, а вот потом, оказавшись дома, принялся выздоравливать. Лежа, разумеется. С пристающей ко мне японкой, с самкой бинтуронга, назначившей меня своим любимым лежаком, под укоризненными взглядами Мария Гритта, работающего ежедневно водителем и грузчиком для дорвавшейся до денег вампирессы…

Я уж молчу про то, что слегка ожившая Норма, наша безотказная слуга-оборотень, быстро прочухала, что я умею отпугивать разных несносных лисиц, от чего повадилась прятаться у меня под кроватью… либо на кровати. А это, знаете ли, несло свои осложнения! Петр Васильевич, конечно, человек широких взглядов, но когда его окружают волчица, медведь и лиса, да еще и в жарком тайском климате, то он и сам может озвереть!

Именно поэтому, кстати, я сейчас и играл маньяка для Пабло Мубарро, мелкого ублюдка, прибывшего в Апсародай менее недели назад. Кстати, хорошо играл, если не считать того, что на придурка был подсажен «жучок», а мой смартфон прекрасно показывал на карте, где этот нехристь сейчас сидит. Увы, господа, я не могу быть аутентичным чудовищем, мне пока бегать нельзя!

Поэтому я, прихрамывая, методично загонял парня туда, куда хотелось изначально, в трущобы у порта. Целый микрорайон с одним входом-выходом, несколько утлых зданий с внутренними дворами, где ютились те, у кого временами не было денег даже на хлеб и фрукты. Средства на решетки на окнах и на металлические двери они, между прочим, нашли. Бедный — не значит самоубийца.

— Пабло-Пабло… нужно лучше знать город, в котором ты живешь! — подал я голос, входя в мышеловку, — Ну и… в котором ты умрешь!

Для мечущегося в лабиринте парня, не видящего лазеек и выходов, это стало последней каплей, так что он заорал на английском с ужасным акцентом:

— Ты знаешь, кто я, ублюдок, мать твою⁈ Ты знаешь, с кем я⁈

— Конечно знаю, — шаркнув ножом по стене дома, откликнулся я, — Ты совершенно одинок, Пабло Мубарро! Ты стал таким ровно в тот момент, когда решил, что можно пристрелить курьера с пиццей, вместо того чтобы заплатить ему двадцать баксов!

— Что⁈ — парень явно не ожидал подобного, — Что ты сказал⁈ Ты пришёл за мной из-за этого⁈

— Можно и так сказать… — определив, что цель прячется за проржавевшим остовом древнего автомобиля, я принялся искать новый камешек, долженствующий спугнуть молодого убийцу, — Твои друзья отделаются легко. Им сломают две конечности из четырех, на выбор. Кто-то выберет ноги, кто-то руки. А вот для тебя у меня плохие новости, Пабло…

— Ты смеешься! Ты ржешь надо мной! — истерически заорал молодой отбитый гангстер, еще сутки назад бывший свято уверенным, что в этом городе закона нет как такового, — Этого не может быть!!

— У тебя два патрона, амиго, — подняв пустую треснувшую бутылку, я подкинул её в руке, подмигивая двум детским мордочкам, светящимся любопытством с третьего этажа, — Апсародай рекомендует тебе застрелиться. Прямо сейчас.

Я знал, что этот тип никогда не воспользуется моим советом, поэтому планировал шумнуть бутылкой так, чтобы он разрядился в «молоко», а затем взять цель живой. У реальности, однако, были свои планы. Выглядели они как здоровенный ворон, с шумом и карканьем приземлившийся на ржавый кузов машины, за которой скрывался Пабло. Придурок так удачно выскочил, размахивая стволом и вопя, что я, не удержавшись, отправил ему бутылку прямо в голову!

Бам! Банг! — пули из револьвера убийцы курьера оказались выпущены куда-то в стену, пока согнувшийся в три погибели идиот хватал себя за ушибленное лицо.

— Да, Пабло, ты не самая яркая звездочка в этой ночи… — с легким разочарованием буркнул я, сближаясь с целью, — Вот вообще ни разу!

— Не подходи! Убью! Закопаю! — завыл придурок, размахивая рукой с разрядившимся пистолетом. Это заставило меня недоуменно переглянуться с вороном, прежде чем отправить молодому преступнику крюк в ухо, сваливший его на землю.

Теперь можно было приступать.

— Не убивай! Нет! Не надо!!! — это уже звучало просто жалко.

— Да я и не собираюсь, Пабло… — перевернув парня, я достал «ка-бар» из ножен, — Ты подохнешь сам.

За нарушителями неписанных законов города обычно отправляли четверых. Охотник, страховка, два человека прикрытия. Взять живьем вооруженного преступника стоило дорого в глазах общества, а найти того, кто правильно подготовит убийцу невинных и безоружных к тому, что его ожидает — тоже задачка хоть куда. Я же воплощал все необходимые качества для этой сугубо волонтерской работы.

Да, мне не платили за это дело. Деньгами. Репутация была совершенно другим вопросом, так что, когда я привяжу к столбу электропередач за ногу этого Пабло Мубарро, с перерезанными сухожилиями, разумеется, да напротив рынка, то каждая собака в Старом городе будет знать, в чем провинился этот кадр, а также и того, кто призвал его к ответу. Это стоит куда больше пары тысяч баксов.

Он подохнет от жары, на тайском солнце, под взглядами сотен людей, ни один из которых не протянет ему руку помощи, не напоит, не отвяжет от столба, дав уползти. Полиция, если каким-то чудом заедет в Старый город, прокатит мимо будущего трупа, не бросив на него и взгляда. Суровая справедливость требует суровых мер.

Правда, когда буду вытаскивать охрипшего от визга подонка из этого маленького лабиринта, времени перекурить или набрать Мария, ждущего неподалеку на машине, у меня не будет. На дороге, под единственным рабочим фонарем, будет стоять совершенно черный внедорожник, у которого будет стоять человек в костюме и пара автоматчиков в черной униформе.

— Господин Красовский, вам нужно проехать с нами. Прямо сейчас.

— После того, как закрою контракт. Это можно сделать по пути. Подкинете?

— … да.

— Думаю, у вас найдется немного пленки? Это тело слегка кровоточит.

…а еще у Пабло Мубарро в левом веке торчит небольшой осколок стекла, который пока приводит его в ужас больший, чем не работающие руки и ноги. Вполне нормально для персонального фильма ужасов.

Через сорок минут я, да и вся наша команда, за исключением Алебастра и Нормы, сидим в шикарном кабинете генерального директора корпорации «Стемия Инк», перед самим рыцарем Марко Цурье, рядом с которым подвизается седовласый джентльмен Грегор МакАлистер. Оба этих господина напряжены, расстроены, сосредоточены, но, в кои-то веки, не раздражены нашим присутствием. Мы, простые смертные, живущие в Старом городе и промышляющие наемничеством, присутствуем в обществе элиты Верхнего города не по своей вине.

…впервые.

— Ввожу вас в курс дела максимально кратко и доходчиво, господа наемники, — цедит главный инквизитор региона, — В городе объявился колдун. В отличие от абсолютного большинства подобных ему самоучек, эта тварь не практикует жертвоприношения, не пытается аккумулировать энергию. Он или она оперирует проклятиями, наводя на свои цели весьма неординарную тварь. Гритт, ваше лицо кричит, что это вас не касается, я согласен, вы правы, дверь за вашей спиной. Тем не менее, небольшой нюанс — в самом скором времени в город прибывает самая настоящая полноценная миссия из Ватикана, увешанная полномочиями как рождественская ёлка игрушками. С кардиналом. По делу о нашем с вами графе, который куда-то исчез из своего гроба в неизвестный временной период. Это тоже не ваше дело, Красовский, но вы бы тут не сидели в три часа ночи, если бы эти два фактора не могли бы соприкоснуться. Предлагаю подумать, какой плотности облако вони и грязи подымут священники, если обнаружат, что в городе действует злонамеренный нелицензированный колдун?

Мы переглянулись.

— Дерьма и дыма в любом случае будет максимум, — выдал Марий, обмениваясь с улыбнувшимся ему МакАлистером, — Если вы говорите о миссии с полномочиями, то это означает, что по приезду они будут осаждать вас просьбами, требованиями и прошениями. Вы единственная сила на острове, которая может позволить этой миссии просто… случиться.

Я лишь хмыкнул. Позже, когда разговор будет закончен, на обратном пути домой я объясню ничего не понявшей Юки, в чем был смысл. Католики, особенно ватиканские, считают себя пупами земли, правящей религией мира и… управляющей нами. Инквизиция в своем невыразимом милосердии не мешает зазнавшимся священникам мечтать, а так, как рядовые пастыри рода человеческого редко пересекаются с нашими боевыми бригадами, то заблуждению уже много веков. Цурье придётся отмахиваться от церковных крыс, причем нежно и почти заботливо, дабы они не пищали на весь мир. Нам же…

— Мы откроем своё расследование, — кивнул Марий рыцарю, — приложим все силы. Вы же поделитесь информацией?

— Разумеется, — ответил вместо босса МакАлистер, — Мы бы к вам не обратились, если бы ваша удача не была настолько… ненормальной. Вам даже делать самим ничего не нужно, просто отдадите зацепку нам. Главное, чтобы она оказалась существенной.

— И нам, конечно, не заплатят! — тихо буркнула под нос Эрика Хатсбург.

Но вампиресса была услышана.

— А нам тут плата и не нужна, милая, — улыбнулся я ей, — мы зарядим учетверенный тариф ватиканцам, если им от нас что-нибудь понадобится. В отличие от претензий по колдуну, с претензиями к нам господин Цурье может послать кардинала, причем вместе с Папой, на самый большой негритянский чле…

— Достаточно, Красовский, — перебил меня Цурье, впрочем, без какого-либо негатива, — Вы делайте свою работу, мы будем делать свою.

Мы начали собираться, чтобы покинуть эту обитель роскоши и технологических решений, но у седовласого джентльмена для нас оказался еще один кукиш в кармане.

— Не сочтите за труд предупредить ваших соседей о прибытии миссии, господа наемники, — ядовито улыбаясь, выдал МакАлистер, — Думаю, эту информацию каждый храм сочтет… полезной. Особенно настоятельница Гримм.

— Огонь из её задницы вполне сможет вызвать фальшивый рассвет над городом, если мы поторопимся, — кивнул ему я, — Будет сделано.

Правда, сделано будет Гриттом, у которого в любовницах ходит чуть ли не заместительница этой настоятельницы. Мы же, простые смертн… точнее я, домой не пойдем, потому что меня, в отличие от этого отряда матерщинников, хулиганов, повес и растратчиц ждут в гости весьма солидные и известные люди, которым не терпится поднять бокалы за моё здоровье и за как можно более тяжкий отход Пабло Мубарро, которого они мне и заказали.

— Ты вообще о чем? — не поняла меня Хатсбург, вылезая из машины.

— Я иду бухать с Ковальски и Ла Диспензой, так что даже не пытайтесь уснуть, — хмыкнул я, — У вас уже должен быть десяток неотвеченных от…

— Вот вы где!! — раздался в ночи пронзительный и раздраженный голосок некоей рыжеволосой особы, представляющей из себя миниатюрную плоскогрудую девицу с неровной копной рыжих волос и пышной задницей, — Сучки, почему не отвечаете?!! Я два часа вам наяриваю!

Момо — это Момо. Неуравновешенный комок энергии, матерщины и угроз насилием, считающий себя подругой Эрики и Юки. Тем не менее, наполовину это маска, под которой скрывается хитрая, пронырливая и чрезвычайно умелая подрывница, прекрасно умеющая заставлять свой имидж работать на себя. Хотя, глядя через плечо, как эта зараза наскакивает на вампирессу, пытаясь заехать той кулачком по заднице, этого и не скажешь. Еще удивительнее то, что рыжая, белая и черная действительно подружились… ну, своеобразно.

— В смысле ушел бухать с моим мужиком⁈ — доносится сзади злобный визг, способный поставить на уши всю храмовую площадь, — Он же в Йенсу уехал!!! Убью!!!

Ууу… надо ковылять побыстрее.

В крепости Ла Диспензы оказалось несколько гостевых комнат, традиционно небольших для Апсародая, традиционно почти заполненных кроватями. У безумного одноглазого мексиканца это были очень большие кровати, в чем я убедился, проснувшись на одной из них. Не один проснувшись, а в целой компании из аж двух девушек, с гудящей как колокол головой и полным отсутствием свежего воздуха в комнате. Окинув мутным взором два тела, одно из которых было одето, а второе нет, я вздохнул, отправляясь на поиски ванной комнаты. Там, включив ледяной душ и встав под него, принялся вспоминать, как мы до этого докатились.

Сначала была уютная пьянка для трех мужиков. Мы угощались барбекю Яцеха Ковальски, двоюродного брата Агнешки, пили настоящий ром, травили байки. Дело было на террасе, с которой в бинокль было видно тело пойманного мной парня, привязанное за ногу к столбу. Не то чтобы это было необходимо, но Ковальски и Ла Диспенза, подрядившие меня на это дело, хотели быть уверены, что всё кончится правильно, как всегда. От этого зависела их и моя репутация.

В целом, проблем не было ровно до момента, когда одноглазый мексиканский оружейный барон не достал из кармана телефон. То, что он прочитал с экрана, заставило его побледнеть и начать материться на трех языках. Его подруга жизни, та самая рыжая Момо, грозила своему возлюбленному за обман множеством инвазивных решений. Угрозы не были шутками, так что Сильвио Касадоре, молодой, эксцентричный и влиятельный hombre, оказался в весьма непростой ситуации. Её можно было решить, так что мы тут же протянули свою руку помощи. Правда, Ковальски сделал это лишь номинально, всё-таки, он просто инвалид-колясочник… а вот мы, прилично подпитые, вдвоем отправились в Средний город, искать парфе.

Зачем? Почему? Рыжая коротышка оказалась ушибленной сверх всякой меры, её настроение меняется кардинальным образом при ощущении определенного вкуса, причем эту «настройку» довольно легко предугадать и сфабриковать. Так что в тот вечер, когда я нанес Ла Диспензе первый визит, во рту его Момо был определенный вкус… самого Ла Диспензы, из-за чего расстроенная рыжая, которую обломали с сексом, и принялась швыряться динамитными шашками из окна. Моё же интуитивное решение накормить её позже фисташковым мороженным отлично решило проблему. Этим же способом Сильвио «Ла Диспенза» и собирался воспользоваться вновь.

Мы колесили по городу, заходя на шот-другой в разные бары, опрашивали народ о том, где делают лучшие парфе и иные лакомства. Процесс шёл отлично, ровно до момента, пока мы, возвращаясь к «тойоте», не обнаружили трех пьяных женщин, злобно пинающих колеса моего механического коня. Это оказались Эрика, Юки и Момо, которые… ровно с теми же намерениями колесили по городу. В смысле рыжая решила обожраться вкусным, а затем заново разозлиться на благоверного, чтобы тот какой-нибудь подлостью не утихомирил её праведный гнев!

Положение спасла кицуне, ловко украв из кармана завидевшей цель Момо маленький перчик чили. Это не спасло нас от потока площадной брани, но дало время на выработку стратегии. Точнее, её дала маленькая бутылочка мятного ликёра, который мы влили в буйствующую подругу Ла Диспензы. Это, в итоге, и послужило первой каплей совместной пьянки, которая вот, кончилась у Сильвио дома. Весь этот последний этап я помню плохо, но, кажется, звучали выстрелы и взрывы…

Ладно, не важно.

Обнаружив хозяина и хозяйку башни, валяющихся сломанными игрушками в их спальне, я почесал небритую щеку, а затем прошествовал на кухню. Та была разгромлена, как и полагается месту, в котором прошла хорошая пьянка, но несколько здоровенных холодильников с честью выдержали осаду. Их металлическая поверхность даже не была заляпана. Внутри эти холодные сеньоры содержали нужный мне продукт, лаймы, превратившиеся в отличный похмельный коктейль с помощью воды и соли. Влив в себя литра полтора, я понял, что на всех не хватит, так что отнес графин с остатками живительного напитка хозяевам. Сильвио как раз начал слегка шевелиться, так что встретил подношение с восторгом умирающего в пустыне человека. Пояснив ему, что собираюсь домой, я дождался вялого кивка, а затем вернулся в спальню. У меня там было два тела.

Одно из них, компактное, худощавое и совершенно голое, я одел в найденные около кровати шмотки, только задом наперед, просто из вредности. Тело не протестовало, его разум отсутствовал как данность. Второе тело, одетое, к счастью, покосилось на меня глазом, на котором потекла вся подводка, а затем притворилось мертвым. Его я в машину первым и потащил. «Тойота», что характерно, была чиста, цела и невредима, лишь слегка присыпана пылью из воронок, оставшихся от взрывов перед домом.

Что же, теперь можно и возвращаться. Первой я в машину занес притворяющуюся бревном вампирессу, несколько раз встряхнув симулянтку по дороге, а вторым уже одетую Юки, натурально пребывающую не в этой реальности. Солнышко уже вовсю жарило, и я бы с удовольствием поехал медленно и печально, чтобы хитрой Хатсбург стало совсем чудесно, но самочувствие протестовало. Ему, самочувствию, очень хотелось снова в прохладный душ, а потом в кровать.

На пути исполнения этих планов встало препятствие. Оно выглядело, как стоящий на храмовой площади автобус в компании парочки автомашин, плюс куча народа, в которой я заметил вкрапления знакомых лиц наших соседей, включая славянские православные рожи бывших военных. Причем все были в своих нарядах жрецов человеческой массы, и даже пытались выглядеть торжественно. Гритт тоже был тут. Рослый блондин стоял со скрещенными руками, возвышаясь над своей, совсем немаленькой, Агнешкой, и сурово смотрел на парочку людей, с авторитетным видом опрашивающих других монашек. Те, как я мог посудить, совсем не радовались жизни.

Подумав пару секунд, я решил, что мне сейчас не до этого. Надо позаботиться о женщинах и себе. Марий трезвый, у него голова умная, светлая и большая — вот пусть он и думает, что делать со всеми этими людьми. Это же никто иной, как ватиканцы. Целая куча католиков, которые себя ведут так, как будто прибыли в свинарник, где должны речь истины гласом господним. По мордам видно.

Первой я попробовал достать из машины Юки, но жалкое сипение рослой брюнетки, пожаловавшейся, что она «сейчас обоссытся», тронуло моё большое сердце. Ну, в основном, конечно, потому, что машину зальет, такими угрозами просто так не раскидываются. Пришлось вытаскивать её первой. Эх, ну почему внутреннюю дверь гаража сделали такой узкой. Я бы сначала машину загнал внутрь…

— Остановитесь! — подбежал к подходящему к дому мне какой-то молодой хлыщ, покрытый испариной и чувством собственной важности, — Это здание реквизируетс… Я!!!

У меня были заняты руки, поэтому я пнул его в пах своим большим армейским ботинком, а, когда хлыщ, чуть отступив, согнулся, вторично вмазал придурку, но уже подошвой в лицо, полностью роняя его на асфальт. Теперь ничего не мешало занести Хатсбург домой.

— Я тебя люблю… — пропыхтела дама, которую я элегантно донес до туалета.

— Угу, так я тебе и поверил.

Когда я вышел за Юки, возле потревоженного мной хлыща уже столпилось человека четыре, а сам он, корчась на земле, стонал что-то жалостливое. Люди вокруг выглядели по-разному. Местные плохо скрывали своё глубокое удовлетворение, особенно Агнешка, а приезжие рисовали у себя на лицах шок, ужас, возмущение, страх, гнев, ярость и неверие, рассматривая меня прямо как человека, способного ни за что пнуть другого при большом скоплении народа.

Пока вытаскивал лису, пребывающую в состоянии тряпочки, меня окружили, пусть и на почтительном расстоянии, несколько гневно орущих людей от двадцати до тридцати лет. Взвалив ношу на плечо, я обернулся и достал из кобуры свою чешскую «тень», от чего звуки моментально, прямо как по волшебству, смолкли.

— Это… — я веско указал стволом в сторону бывшей пожарной станции, — … самое святое место на всей это площади. Оно называется «частная собственность». А теперь свалили отсюда нахер!

Мы знали о том, что Ватикан пришлёт миссию по расследованию дела о пропавшем Дракуле. Знали о том, что святоши сразу попытаются поставить себя нагло (что они прямо сейчас и делали, явившись всей толпой на храмовую площадь). А также я знал, что сейчас именно моя очередь играть плохого парня. Марий Гритт, барон, не мог себе позволить бить в морду ученых с мировым именем и свиту кардинала на одном и том же месте. Это было бы перебором.

— Вы подчиняетесь нам! — взвизгнула какая-то женщина в строгом деловом костюме, — Что за произвол!

— Я тебе сейчас в ногу выстрелю, сука грешная, — сумрачно пообещал ей похмельный я, — За больные фантазии. Пошла прочь!

Женщина подавилась воздухом, рассматривая меня как посланца из ада, утаскивающего к себе домой невинную душу, повешенную на плечо. Несло, правда, от этой невинной души… только так.

— Гритт! Что с вашим человеком⁈ — донеслось оттуда, где стоял блондин.

— Он говорит всё то же, что я пытаюсь донести до вас уже пять минут, — блондин звучал меланхолично и ровно, — Если не хотите, чтобы он начал стрелять — рекомендую прислушаться.

— Вы понимаете, с кем вы разговариваете, молодой человек?!!

— Да. Мне насрать. Нам — насрать.

— Вы в своем уме⁈ Мы прибыли…

— Нам совершенно всё равно, зачем вы прибыли. Что вы хотите. Чего ожидаете. Что требуете, — Марий навис над полным багровым человеком, который на него орал, — Вы можете жаловаться кому угодно. Если вы достанете моего бойца, то он откроет огонь по вашим людям. Просто потому, что у него плохое настроение. И его никто не призовёт к ответу, даже Папа. Это Апсародай. Всё понятно? Тогда я откланиваюсь. Нужно загнать машину.

Ватиканцы снова начали шуметь, что стало для меня последней каплей.

Я поднял пистолет.