Петербург. Зимний дворец.

9 февраля 1725 года

Тяжелые двустворчатые двери кабинета с грохотом распахнулись, ударившись о стену. Тишину дворцовых покоев разорвал пронзительный, почти нечеловеческий женский визг:

— Убью тебя, Антихрист! Будь ты проклят во веки веков!

С таким истошным воплем встречала меня единственная венчанная, законная перед Богом и людьми жена. Это если исходить из того, что верных причин разлада, как для церкви, и не было. Детей родила Евдокия, измен не чинила.

Да, Катенька-Екатерина тоже числилась моей законной супругой, но в православии нет понятия «развенчать» или просто «развести». Перед алтарем царь стоял именно с этой фурией.

Если положить руку на сердце и смотреть на вещи трезво, то глубинная боярская оппозиция — та самая заскорузлая Русь, корни которой я так до конца и не выкорчевал, — никогда в душе не признавала ни безродную прачку Екатерину Алексеевну, ни светлейшего казнокрада Меншикова, ни моих новых детей. Для них царицей была и оставалась Евдокия.

Просто у этого замшелого боярства больше не осталось клыков и рычагов давления на меня. Стрелецкие полки, их ударная сила, давно сгнили в могилах или разогнаны. Поместная конница перестала существовать как класс. В стране просто не было организованной силы, способной поднять бунт ради старых порядков.

А новая императорская гвардия… Гвардия, пусть и со своими тараканами, уже посчитавшая, что является политической силой, все равно стояла за меня стеной. Ибо эти офицеры и солдаты были плотью от плоти новой власти. Они презирали спесивое старое боярство так же яростно, как боярство ненавидело их в ответ.

И пусть даже и не все за меня, как показали недавние события, но ведь и не за старые порядки точно. Потому нет у глубинного боярства будь какого шанса на возрождение. Они это понимают, все больше вынуждено вливаются в новую систему. Но дай им надежду…

Я сидел в своем любимом вольтеровском кресле у камина, отстраненно, глазами стороннего человека рассматривая эту бьющуюся в истерике бабу — Евдокию Лопухину. И, признаться, в этот момент я кристально ясно понимал своего предшественника, настоящего Петра Алексеевича. Жить под одной крышей с подобной стервой, источающей яд и претензии, — это прямой путь в сумасшедший дом.

Казался спокойным, но внутри все бурлило, несмотря на то, что от меня сейчас разить лекарствами должно. Выпил изрядно настойки из валерианы, пустырника.

Я смотрел на женщину и чуть ли не трясло меня. Нет, у нас изначально не было ни единого шанса. У Петра был характер взрывной, сметающий всё на своем пути; Евдокия же отвечала ему глухим, упрямым, непробиваемым фанатизмом. Там и отношение к религии и к жизни и существенный тормоз и непонимание всего того, что делал Петр.

Но главное было в другом. Глядя на нее, я понимал: эта женщина была для Петра живым воплощением того самого прошлого, которое он мечтал выжечь из своей памяти каленым железом. Времени до потешных полков, до Гвардии, до триумфа Полтавы. Времени, когда он, сопливый мальчишка, в животном ужасе прятался от окровавленных бердышей стрельцов, когда вздрагивал от каждого шороха в Кремле, боясь потерять всё, включая собственную жизнь.

Лишь после перелома в Северной войне Петр сбросил эту липкую паутину страха, перестал проводить робкие полумеры и начал с хрустом ломать Россию через колено. А Евдокия так и осталась там, в душном, пропахшем ладаном и страхом тереме. В молитвах своих, в прошлом измерении будто, являя собой уже ушедшую эпоху.

— Ну что ж ты, Евдокия, кричишь? — мой голос прозвучал ровно, нарочито обыденно, резко контрастируя с ее истерикой. Я сделал короткий, властный жест рукой. — Слышу я тебя. Чай, не глухой. Вот, призвал тебя поговорить.

Гвардейцы синхронно, с профессиональной грубостью усадили ее на тяжелый дубовый стул напротив меня. Хрустнули суставы.

Я специально распорядился поставить стул на почтительном расстоянии — метрах в шести, не меньше. Не из страха перед бабой, а из прагматики. Судя по безумному огню в ее глазах, она бы не раздумывая бросилась мне на шею, чтобы зубами вырвать кадык или расцарапать лицо в кровь. И тогда даже если у нее ничего бы и не вышло, вынуждено мог и я ударить. Но никакая женщина не будет мной бита.

Она тяжело дышала, глядя на меня исподлобья. И вдруг ее истерика оборвалась. Словно кто-то повернул невидимый вентиль. Исчез крик, исчезли метания. Евдокия выпрямилась.

— Петр… — произнесла она.

Ее голос больше не звенел. Он стал тихим, глухим, замогильным. Звук словно шел из-под сырой земли. От этой интонации даже у меня, человека с железными нервами из двадцать первого века, ледяные мурашки побежали вдоль позвоночника. Температура в кабинете будто упала на десять градусов.

— Ты же убил нашего сына… — медленно, роняя каждое слово, как камень в колодец, прошептала она. Глаза ее расширились, уставившись в пустоту перед собой. — Ты же убил Алешу… Ты же убил Глебова… Отраду мою последнюю. Ты же заставил меня, в одной тонкой ночной рубашке, на трескучем морозе смотреть, как мой Степан Глебов умирает на колу… Как он мучается тринадцать часов кряду, пока ты глумился…

Сколько концентрированной боли, сколько нечеловеческого страдания было вложено в этот мертвый, монотонный шепот! На секунду на меня навалилась вся тяжесть кровавой кармы Петра Первого.

Я сглотнул подступивший ком, заставил себя вспомнить, кто я сейчас, и попытался перевести разговор в конструктивное русло. Включить прагматика.

— Послушай меня внимательно, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Если ты готова перевернуть эту страницу… Если клянешься, что воду мутить и козни строить больше не будешь, я предлагаю тебе сделку. Ты отстроишь свой собственный, новый монастырь. Станешь в нем полновластной настоятельницей. Будешь делать богоугодные дела, помогать сиротам — для отечества нашего дело полезное. Я дам денег. Предлагаю тебе…

Она резко вскинула голову. Ее глаза сверкнули такой бешеной, первобытной яростью, что я невольно вжался в спинку кресла.

— Ты не можешь предлагать, Антихрист! — выплюнула она мне в лицо вместе со слюной. — Дьявол не предлагает, он искушает! Будь ты…

— Рот закрой свой!!!

Я даже не заметил, как вскочил на ноги. Кресло с грохотом отлетело назад. Из моей груди вырвался страшный, клокочущий рык, похожий на рев раненого медведя.

Внутри меня мгновенно вскипела черная, удушливая ярость самодержца, привыкшего к беспрекословному повиновению. Мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони до крови. Захотелось в два шага преодолеть эти шесть метров, схватить ее за тощее горло, сдавить так, чтобы хрустнули позвонки, и навсегда заткнуть этот источающий проклятия рот. Тело само рванулось вперед.

Но я застыл на месте, тяжело дыша через раздувающиеся ноздри.

Система дала сбой. Инстинкты абсолютного монарха да еще и с явными психическими проблемами со всего размаху разбились о железобетонный блок морали человека из будущего. Воспитание, вбитое в мою подкорку с раннего детства толстым, нержавеющим гвоздем — «девочек бить нельзя, женщин бить нельзя» — сковало мои мышцы параличом.

Если бы на этом стуле сидел мужик, любой самый родовитый боярин, посмевший говорить со мной в таком тоне, — я бы уже лично выбил ему зубы тяжелым серебряным подсвечником. Но передо мной сидела женщина. Раздавленная, обезумевшая от горя, но женщина. И я, всесильный Император Всероссийский, стоял перед ней с побелевшими костяшками кулаков, не в силах переступить через самого себя.

Я тяжело выдохнул, загоняя гнев обратно, под ребра. Голос мой зазвучал сухо, размеренно и страшно — так зачитывают смертные приговоры.

— Я предлагаю тебе это лишь один раз. Выбор прост. Либо ты занимаешься тем, что вполне дозволительно бывшей царице: берешь под свое крыло лечебное дело. Учишь повивальных бабок, как правильно принимать роды, чтобы бабы в муках не мерли. Распределяешь лекарей по губерниям, следишь за лекарнями, собираешь пожертвования на это дело. Либо… — я сделал паузу, чеканя каждое слово, — ты отправишься обратно. Но уже не в монастырскую келью. Я прикажу вырыть для тебя полуземлянку в таком медвежьем углу, откуда ты не выйдешь до самого Страшного суда. Там и сдохнешь. В темноте и сырости.

Вот такой милый, почти семейный разговор двух бывших супругов. И я не мог попытаться. Раз решил проводить работу над ошибками, то исправить и эту нужно. Не возможно? Да, уже никак, не вернешь Алешку-сына, не воспитаешь его по-своему, не уберешь от него всех представителей старых элит.

Да и новым элитам по рукам не дашь, что не смели подписывать приговоры Наследнику Престола, пусть к этому времени и самолично отказавшемуся от Престола. Но все еще бывшего моим сыном. А я… посчитал, что Петр, сын мой, который после помер, — он и займет Трон. Но… Бог за грехи забирал моих детей. Может помолиться, что Наташу не забрал?

Евдокия метала в меня глазами черные молнии. Казалось, воздух между нами искрит от ее первобытной ненависти. Но я не отвел взгляд. Смотрел тяжело, не моргая. Если уж я задумал сделать полную перезагрузку этой погрязшей в крови и интригах страны, если решил хоть как-то склеить осколки разлетевшейся вдребезги династии, я обязан был использовать этот шанс. Я должен был попытаться перековать ее из знамени оппозиции в винтик государственной машины.

— Царицей тебе не быть никогда, — добил я, видя, как она сжала тонкие губы. — И если кто-то из недобитых бояр вздумает к тебе шастать, как когда-то тайком бегали к Софье Алексеевне, чтобы стрельцов на бунт поднимать… выжгу каленым железом всех. Костей не соберут. К тебе будут приходить только доктора. И чиновники, которым ты будешь отдавать распоряжения. И они будут выполнять твою волю беспрекословно. Но лишь в том случае, если воля эта будет направлена на спасение жизней и усиление нашего Отечества. Решай, Евдокия. Или мы договариваемся, или видимся с тобой в последний раз.

Не дав ей ответить, не позволяя оставить за собой последнее слово, я резко поднялся с кресла, развернулся на каблуках и вышел из кабинета.

В коридоре я прислонился разгоряченным лбом к холодному мрамору стены. Пусть она и была бывшей, пусть давно превратилась в политический труп, но даже настоящий Петр не решался на то, чтобы где-нибудь в Шлиссельбурге ее просто тихонько придушили подушкой. На нее все еще смотрела, как на икону, та затаившаяся часть старой Руси, что не желала принимать новые условия игры. И сейчас я швырнул им всем кость, о которую они сломают зубы.

— Будь проклят, Ирод! — крикнула она вслед.

— Или согласие, или долгая и мучительная смерть и ты внуков не увидишь, — сказал я, уходя.

Я прошел в свои рабочие покои. Не успел я налить себе лимонной воды, как из-за портьеры, словно серая тень, вынырнул Остерман.

— Ваше Императорское Величество… — голос вице-канцлера, обычно бесстрастный и гладкий, как шелк, сейчас слегка подрагивал. — Я правильно понимаю, что здесь, в Зимнем дворце… Евдокия Федоровна Лопухина?

Он произнес ее имя так, словно я приволок во дворец не свою бывшую жену, а огнедышащего дракона или больного чумой. В глазах умнейшего интригана империи плескался неприкрытый, почти мистический животный страх.

Я медленно опустил кубок на стол и с усмешкой посмотрел на своего министра.

— А чего это у тебя поджилки трясутся, Андрей Иванович? Сквозняк пробрал?

— Так не токмо у меня, Ваше Величество! — Остерман нервно сглотнул, забыв о своей обычной дипломатичной изворотливости. — Весь двор не понимает, что происходит! Это выглядит… пугающе. Вы отменили ассамблеи, хотя пришло их время. Вы приблизили к себе княжну Кантемир, но при этом… вызываете из заточения Лопухину! Извольте знать, государь: некоторые наши вельможи уже сегодня утром спешно направили прошения с визитами к дальним родственникам рода Лопухиных! Так, на всякий случай. Стелют солому.

Я мысленно выругался. Господи, ну что за серпентарий! Может, я, как человек из другой эпохи, чего-то фатально не допонимаю в местном политесе? Для меня это была чисто прагматичная задача: вытащить пожилую монахиню из тюрьмы, предложить ей построить монастырь и организовать на его базе первое в России высшее медицинское учебное заведение и акушерскую школу — то, чего империи не хватало просто катастрофически. Это же логика аудитора: есть простаивающий ресурс — нужно пустить его в дело. Она какая ни есть, но бывшая царица. Ей по силам и деньги собрать на такое дело и воли хватит на богоугодные деяния.

Но для двора мой шаг оказался разорвавшейся бомбой. Осиное гнездо загудело. Даже сверхосторожный Остерман, привыкший ходить исключительно тайными тропами и говорить полунамеками, прибежал ко мне с вытаращенными глазами.

— А ты уж ищи, как успокоить этих крыс, Андрей Иванович, — жестко оборвал я его панику. — Хотя я давал тебе конкретные государственные задания, и ты должен заниматься именно ими, а не вибрировать на острие любопытства моего двора.

Я подошел к Остерману вплотную. Он инстинктивно вжал голову в плечи.

— Слушай меня внимательно и вникай в суть. Мне нужно, чтобы мой наследник, мой внук Петр Алексеевич, перестал смотреть на меня волком. Чтобы он перестал меня ненавидеть за смерть своего отца. Он должен увидеть бабку. Должен иметь возможность свободно с ней говорить. Это первое.

Я загнул палец, глядя прямо в бегающие глаза Андрея Ивановича Остермана.

— Второе. Простой народ, да и то новое служилое дворянство, на которое я опираюсь, должны увидеть: семья у царя есть. Да, разваленная. Да, покалеченная. Но я, как государь и как муж, пытаюсь собрать ее вновь. Я строю империю, Остерман! А каким, к черту, может быть всесильный государь, если он собственную бывшую жену держит в яме, потому что до одури боится ее влияния⁈ Слабым. А я — не слабый. И ты пойдешь сейчас и донесешь эту простую мысль до каждого дрожащего царедворца. Понял меня? — по мере того, как я говорил, голос мой все больше наполнялся металлом.

Я отмахнулся, обрывая Остермана. Нечего попусту лясы точить. Хотя…

— Найди того, кто организует послезавтра ассамблею, — бросил я Остерману в спину. — Пусть приходят все. Но предупреди строго: никаких Бахусов, никаких «Всешутейших и всепьянейших соборов» и пошлых шуток и цыцок голых, как и седалищ я больше терпеть не стану. Мы не скоморохи, и мы — люди православные. Нечего нам церковь христианскую хулить ради пьяной забавы. Вот на этих основах и передай мою волю. Пусть готовят прием.

Действительно, двору нужно было дать немного отдушины. Слишком большие события произошли, слишком круто и быстро я взялся за преобразование России, за работу над чудовищными ошибками своего предшественника. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Если уж надо кому-то выпить и выдохнуть — пусть напьются.

«Правда, — мысленно хмыкнул я, — кое-кому придется запретить даже нюхать водку. Тому же генерал-прокурору Павлу Ягужинскому. Иначе „око государево“ опять уйдет в глухой недельный запой, а я останусь без контроля над Сенатом».

— И завтра же по утру я жду тебя и других, кого скажу… Мне не по нраву все те бумаги о державе моей, что мне дали. Они противоречат себе, писаны дурно и словно во хмели. Разбираться станем. Я — император, и не ведаю, что в державе моей творится. Никто не ведает! — сказал я.

Разобравшись с Остерманом, я вернулся в кабинет. Евдокия сидела всё так же, неподвижно, словно изваяние из черного камня. Я остановился напротив.

— Ну что, Евдокия, согласна ли ты?

— Я на всё согласна… — произнесла она надломленным, но удивительно спокойным голосом. Ненависть в ее глазах сменилась затаенной мольбой. — Лишь бы ты только разрешил мне видеться с внуком моим.

— Да, видеться с Петром ты будешь, — сухо кивнул я. — Но только если станешь вести себя как любящая бабка, которая пришла навестить родного внука. А не как озлобленная баба, которая будет шептать ему по углам яд и за отца Алексея мстить учить. Хоть одно слово поперек моей воли скажешь Петру Алексеевичу — весь наш уговор станет ничтожным.

Я коротко, брезгливо махнул рукой гвардейцам, давая знак, чтобы вывели прочь бывшую царицу.

Уже в самое ближайшее время я дам канцелярии жесткое распоряжение: начать закладку женского монастыря нового толка. Будем искать кадры, чтобы учить наших баб правильному повивальному делу. И свои наставления я тоже напишу — прежде всего, о санитарии и кипячении инструментов при этом процессе.

А то в России сейчас каждые вторые роды на грани смерти: гибнет либо младенец, либо мать, и всё это исключительно из-за непролазной грязи и чудовищного непрофессионализма тех, кто эти роды принимает. Я, как человек из будущего, знал цену мытью рук.

А пока… пока я просто не хотел видеть Евдокию. Одно ее присутствие вызывало во мне глухой, тяжелый негатив. Я даже не думал, что подобная физическая неприязнь возможна. Копаясь в остатках подсознания прежнего Петра, я силился понять: за что же он так истово, до нервной дрожи ее ненавидел? И интуиция подсказывала мне: тут явно не обошлось без влияния властной покойной матушки государя, Натальи Кирилловны Нарышкиной, методично стравливавшей невестку с сыном.

Будь моя первая жена хоть немного адекватнее, она бы присутствовала сегодня на семейном обеде. А так… в узкий круг семьи, которой я начинал по-настоящему дорожить и которую по крупицам старался собирать за общим столом, она не входила. Слишком много ядовитой желчи, слишком много въевшихся страхов и смертельных обид.

Серебряные приборы тихо звякали о фарфор. Я сидел во главе стола, чувствуя себя странно умиротворенным после тяжелого утра.

— Петр, как тебе новые твои наставники? — спросил я, замечая краем глаза, как вышколенный лакей аккуратно накладывает мне на блюдо рассыпчатую рисовую кашу с нежной, тающей во рту тушеной говядиной.

Мальчишка — наследник огромного российского престола, будущий император Петр II — поднял на меня внимательный, еще по-детски настороженный взгляд.

— Еще не ведаю, дедушка… — ответил он с серьезностью, не свойственной его юным годам. — Но уж точно лучше, чем те, что были.

За столом, несмотря на изысканные блюда, а подавали голубей по-французски, правда я ел куда как проще, в воздухе витала тяжелая недосказанность. Напряженность и скованность можно было резать ножом. И я прекрасно понимал причины этой семейной жеманности. Вернее, видел сразу две причины — приглашение во дворец Кантемир и Лопухиной.

Я отложил серебряную вилку.

— Мы можем поговорить откровенно, — негромко, но веско обратился я ко всем присутствующим. — Что беспокоит вас? Вы — моя семья. Скрывать от вас что-либо я не собираюсь. Из того, что семьи касаемо, но не дел державных.

Анна Петровна приоткрыла было рот, собираясь что-то спросить, но благоразумно передумала. Приняла безопасную позицию слушательницы. Но в этом узком коллективе точно была особа, которая не преминет ударить прямо в лоб.

— Батюшка, — Елизавета не заставила себя долго ждать, дерзко вскинув подбородок. — А нам пора уже Марию Дмитриевну Кантемир называть мамой?

«Вот же курва златовласая!» — мысленно ахнул я от такой прямолинейности. Ей палец в рот не клади — откусит по локоть. Впрочем, гены брали свое.

— Нет, — отрезал я, глядя ей прямо в глаза. — И вы должны твердо знать: мать у вас одна. А мои с ней отношения касаются вас в наименьшей степени. Я буду против вашего общения с Екатериной лишь в одном случае — если узнаю, что вы вместе чините супротив меня и державы моей зло. До этих пор — просто предупреждайте меня о том, что отправляетесь к матери. Особого зла я на нее не держу. И не казнил оттого, что и доброго она мне сделала не мало. Вот… вас сделала мне на потеху. Но рядом со мной ее больше не будет.

Я обвел взглядом притихших детей и внуков, расставляя все точки над «i». Или не все?

— Я побывал там… — я поднял указательный палец, указывая на расписной потолок, подразумевая свой предсмертный бред и то, что скрывалось за гранью. — И я хочу хоть что-то исправить на этом свете. Марию Кантемир я обидел жестоко, как и многих женщин, что имели несчастье быть рядом со мной. Ее — в особенности. Потому она здесь. Потому я пригласил сегодня и Евдокию Лопухину. Но вы должны уяснить главное: ближе вас у меня никого нет и быть не может. Всё, что лежит у вас на сердце, вы должны обсуждать со мной открыто, чтобы между нами не плодилось гнилых недомолвок. А я буду с вами столь откровенен, насколько это не повредит нашей державе.

За столом повисла тишина.

— Батюшка, а когда уже придет ответ от жениха моего саксонского из Франции? — вдруг невинно похлопав пушистыми ресницами, спросила Елизавета.

Я мысленно усмехнулся. Далеко не глупая девочка. Она всё прекрасно поняла, считала мои границы и мгновенно решила увести разговор в другое русло, понимая, что обедать в такой тягостной атмосфере невыносимо.

— Думаю, на днях гонец будет. И ответ будет для тебя одобрительным, — я позволил себе легкую, теплую улыбку. — Такую красавицу, как ты — если француз, конечно, не ведает, какая ты на самом деле невыносимая язва, — любой муж захочет в свой дом забрать.

За столом раздались сдержанные смешки. Улыбнулись все, кроме самой Елизаветы, которая картинно надула губки, хотя в глазах плясали смешинки. Лед тронулся.

Остаток обеда прошел в живой беседе. Мы немного поговорили о науках: я расспрашивал, что хотели бы изучать Петр Алексеевич и Наталья Алексеевна, как они видят свои уроки. А под конец трапезы я обрадовал детей, попутно выстраивая новую государственную рассадку — прямо как на совете директоров.

— Послезавтра будет большой прием. Не пьяная ассамблея, как это бывало всегда, а нечто совершенно иное. Лицо новой империи. И я хотел бы, Лизетка, чтобы ты сплясала русскую. Утрешь нос иностранным послам. А главное — я хочу, чтобы вы все там были.

Я строго посмотрел на наследника:

— Ты, Петр Алексеевич, весь вечер будешь сидеть по правую руку от меня. Анна и Лиза — по левую. Наталья, ты сядешь рядом с братом. Мы — семья. И завтра Двор должен это увидеть.

Все должны видеть семью императора и четкую преемственность наследования Престола. Нельзя допустить череды переворотов, как это было в иной реальности.

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Признаться честно, сперва я совершенно недооценивал истинное политическое значение того, чем в эту эпоху является обычный дворцовый бал. Поначалу казалось — ну танцы, ну шумная пирушка, дежурное общение с двором. Но, поразмыслив, я понял: особенно по нынешним временам это важнейший государственный инструмент.

Бал — это роскошная витрина. Это возможность воочию показать послам и элитам, что царь жив, что я не болею и крепко держу скипетр. Показать, что в императорской семье жизнь налаживается, а во всей огромной империи дела идут вовсе не так уж плохо. И главное — продемонстрировать всем, что я, Петр Алексеевич, нахожусь в здравом уме и лично, полноценно воспитываю наследника Российского престола, своего полного тезку.

Помниться мне из истории, что когда случилась военная трагедия в Цусимском сражении, то, наверное, чтобы перекрыть возмущение от события, русские газеты написали-таки о болезни наследника Престола, Алексея Николаевича. И криков было… Трон и самодержавие тогда сильно стали шататься. Так что кто наследует, будет ли преемственность власти и курса, не окажется ли так, что страну ждут потрясения — это очень важное, вопросы, на которые правители обязана давать четкие ответы.

Когда все эти мысли стройной чередой прокрутились у меня в голове, я внезапно осознал всю колоссальную тяжесть и важность предстоящего события. Тот тон приемов и балов, который я задам прямо сейчас, своими указами, неизбежно станет той самой лакмусовой бумажкой.

Именно по ней будущие историки и потомки станут мерить этот период моего правления. А в том, что мое царствование будут делить на «периоды», я уже не сомневался. Прямо сейчас я запускал слишком много глубинных процессов, чтобы въедливые исследователи из будущего не смогли разглядеть в них новый этап: в чем-то — еще более радикальный, а в чем-то — осознанный откат назад, торможение прежних, слишком уж кровавых реформ.

А ведь это только начало. Будут такие реформы… Вот только освоится, увидеть в системе, что она меня не пожрет, если стану радикально менять жизнь, вот и начну. А пока у меня только утвержденная уже Рота почетного караула и один телохранитель — вот и все силы, на которые я могу безусловно опираться. Гвардия? Так она показала, что уже продается. Можно и нужно следить за тем, чтобы не нашлось ухаря, который ее купит против меня. Но это не абсолютная защита.

И только что я прикидывал на бумаге, используя труд сразу трех писарей, какие еще гвардейские соединения можно и нужно ввести, чтобы старые гвардейцы осознали конкуренцию и больше думали о том, чтобы оставаться элитными войсками, чем об интригах.

Но сейчас я занимался тем, чем никогда ранее в жизни. Я влез в процесс организации массового мероприятия. И не мог поступить иначе. Раз уж Россия меняется, то пусть сразу заложу некоторые особенные изменения, тем более, что как я считал, они не так уж и глубинные и придутся по душе многим придворным.

Я остановился посреди кабинета. Тяжелые шаги стихли.

— «…в наряде своем повинны иметь явную русскость: будь то кокошник шитый, но не диадема и не короной, платок узорчатый, али еще какая вещица, на женщину надетая. Корсеты не обязательны, как и белила, почитай, что и не желательны. Лица же мужского пола повинны явиться строго в мундирах, ежели они служащие в армии или на флоте. Но!» — я поднял палец, чеканя каждое слово. — «Но без пудреных буклей и без нелепых париков!»

В этот раз я диктовал указ не простым писарям, а лично Алексею Бестужеву. Секретарь сидел за дубовым столом в свете подрагивающих свечей, и только скрип его гусиного пера нарушал тишину.

Я специально хотел увидеть его живую реакцию на подобное, весьма нестандартное для «старого» Петра поведение. Поэтому всех штатных писарей я сегодня милостиво отпустил по домам, к семьям. Полагаю, их жены пуще всего на свете ненавидят меня за вечные ночные бдения мужей во дворце.

Впрочем… может быть, наоборот, ставят свечи в храмах и молятся за мое спасение и здравие? Ведь жалование я положил всем писарям отменное. А молодому Луке-Скорняку, самому прозорливому, образованному и быстрому из всей шестерки — так и вовсе выписал оклад как строевому полковнику.

Я сделал долгую, давящую паузу. Заложил руки за спину и в упор посмотрел на склоненную голову Бестужева, давая ему понять: сейчас самое время высказаться. Я проверял его. Хотел услышать, считает ли он вообще правильным то, что я творю с многолетними традициями.

Бестужев замер. Перо остановилось на полуслове, на конце пера набухла черная капля.

— Чего молчишь? — негромко, но требовательно спросил я у своего секретаря.

Алексей медленно отложил перо, аккуратно промокнул чернила песком и поднял на меня умные, цепкие глаза.

— Ваше Императорское Величество… так ведь и сказать супротив нечего, на то воля ваша абсолютная, — мягко начал он, тщательно подбирая слова. — А токмо смею полагать, что по нраву двору придется то, как вы видите в этот раз ассамблею проводить. Пожившие подданные ваши, старики седые, так и вовсе Бога молить будут за такие приемы! Им не по нраву жмущие одежи европейские.

Бестужев позволил себе скупую, понимающую улыбку:

— Здоровье-то у них уже не то, государь. Как бывало, что целыми штофами водку жрать по принуждению да отплясывать до утра — они уже не могут. У кого ноги пухнут, у кого поясницу ломотой схватывает, а иные, наплясавшись, потом неделями сердцем маются да кровью харкают.

Я молча кивнул, глядя на огонек свечи. Да, я и сам так думал. Чего греха таить — знаменитое самодурство исторического Петра Великого, его маниакальное требование, чтобы на ассамблеях все до единого были мертвецки пьяными, да еще и отплясывали до седьмого пота, было не чем иным, как изощренной, садистской пыткой для старых придворных.

Конечно, будет недовольна молодая поросль. Те самые юнцы, что уже успели воспитаться на этих диких, пьяных ассамблеях, чье мировоззрение вбивалось в них моими же палками за нерадивую учебу за границей. Они привыкли к разгулу и чужеземным нарядам. Но эту молодежь нельзя упускать. Их нужно мягко, но жестко брать в узду.

Слепое идолопоклонство Западу — на мой взгляд, это совершенно не то, что нужно будущей могучей России. Мы не обезьяны, чтобы бездумно копировать чужие кривляния в париках. Не так уж много чего нам осталось взять оттуда, чего нет у нас самих. Только технологии, науки да ремесла. И то, есть направления, где и мы впереди, чего только стоит станок Якова Батищева, который преступно затирается и не используется на производствах, если только в Туле.

Нашу душу и лицо нужно сохранить свои. Русские. Наша цивилизация, евразийская. И своими, как говорит мне история, ни на Западе, ни на Востоке, мы не будем. Мои своих только для себя и на этом стоять нужно крепко.

Потому империя сильна должна быть, чтобы и культурный код не подменить, потому мы, даже в таких сложных условиях обязаны расширятся. И не только в ресурсах вопрос, но и в культурной, цивилизационной силе.

Конечно, что касательно моды — впадать в крайности тоже не стоило. Нет никакой практической пользы в том, чтобы заставлять двор уйти обратно в допетровскую старину, заставляя людей кутаться в многослойные балахоны, тяжеловесные сарафаны и потеть под огромными медвежьими шапками. Нужна была золотая середина.

И тут в моей голове, словно мутная, липкая волна, всплыло воспоминание реципиента — самого исторического Петра. Одна из любимых забав прежнего государя, окруженного стаей вечно пьяных балагуров — в первую очередь Меншиковым и шутом князем Гагариным. Воспоминание о том, как знатные дворянки и купеческие дочери приходили на бал.

Казалось бы, ничего такого страшного. Глубокие, в пояс, поклоны перед монархом в Российской державе — вполне обыденное, уставное дело. Но был один мерзкий нюанс.

Дело в том, что при новых, навязанных Европой фасонах, было крайне сложно подобрать женщинам и девушкам такие корсетные платья, чтобы при глубоком поклоне их груди попросту не вываливались наружу.

А пьяные, красные рыла царских сподвижников — включая и мое собственное! — радостно гоготали над этим конфузом и над тем, как пунцовеет от стыда несчастная девка. Порой кто-то из захмелевших вельмож срывался с места (если этого не успевал сделать первым сам я) и начинал слюняво, в десны лобызать до того ни разу не тронутую мужчиной, насмерть перепуганную девицу.

И всем, черт возьми, весело! А что самое страшное — родители этих девушек, прекрасно понимая, что всё это неизбежно случится, сами делали всё, чтобы конфуз произошел. Ибо они знали: если вдруг груди молодой женщины останутся благопристойно скрыты, император изволит гневаться. Решит, что им брезгуют. Запомнит, затаит злобу, и потом ни в чинах отцу не даст продвинуться, ни семью не пощадит.

От одной только этой мысли меня сейчас взяло реально физическое отвращение. Понятно, что другие времена и дикие нравы, но я категорически не хочу вот так, ни за здорово живешь, унижать и ломать людей. Одно дело за нерадивое исполнение своих обязанностей. Но когда унижение для потехи — это перебор.

— … и следить строго, дабы при поклоне низком титьки у дам из платьев не вываливались! — жестко, чеканя слоги, продолжил надиктовывать я указ Бестужеву.

Сказал — и сам внутренне рассмеялся. Я прямо воочию представил, как маститые академики и историки из далекого будущего, поправляя очки, будут на полном серьезе изучать этот государственный документ Петра Великого. Указ про «титьки», ляжки, прыщи, пудру и всё остальное. Диссертации еще защитят!

— Словно «титьки», используемое с том документе свидетельствует… — так и слышу речь на защите докторской диссертации в двадцать первом веке.

Но вот здесь, находясь внутри самой эпохи, понимаешь: подобные указы — совершенно не смешные. И такие пикантные вещи лучше прямо повелеть и закрепить на бумаге с сургучной печатью. Потому что не будет жесткого уточнения — и всё продолжится ровно так же, как и было. Привычка — вторая натура.

Удивительно, сколько моего монаршего времени отнимает подготовка к банальному балу. Но с другой стороны, этот бал — не просто танцы. Это проекция нового мира. Выбор цивилизационного подхода, закладывание культурного кода нации. Это, в конце концов, вопросы демографии. Тут складываются брачные союзы, присматриваются к дочерям вельмож, себя показывают.

Да и, честно говоря, вопросы конкретно гигиены беспокоят, а они напрямую завязаны и на нормах приличий. До реформ Петра Великого сифилис (или «французская болезнь») на Руси был редчайшей экзотикой, поражавшей в основном заезжих иностранцев да портовых девок. А сейчас? Не сказать, конечно, что повально все при дворе гниют заживо, но больных уже пугающе много. И виной тому именно эти, насаждаемые сверху, беспорядочные половые связи под видом «светских ассамблей».

— Сколь девиц… гхм… нимф, простите, прикажете приглашать-с, Ваше Императорское Величество? Каковых? Светлых, аль темных? — спрашивал на голубом глазу мой секретарь.

Голос Бестужева вырвал меня из раздумий. Основной текст указа о правилах устройства приемов при императорском дворе был закончен, и теперь он перешел к негласным протоколам.

— А вот этой грязи чтобы на моих балах не было вообще никогда! — резко отрезал я, смерив Бестужева тяжелым взглядом.

Я прекрасно понял, о чем идет речь. На ассамблеи традиционно приглашалось немало женщин с пониженной социальной ответственностью, которые являлись в более чем откровенных нарядах и были готовы обслужить любого и каждого в темных углах дворца.

Но по заведенному порядку, прежде всего сам император должен был выбрать одну или двух «нимф», зайти с ними за ширмочку или в соседнюю комнату и по-быстрому сделать там свое мужское дело. Ну грязно же… Зачем такое? И дело не в том, что я пока, или уже и навсегда, лишен подобного сомнительного удовольствия… Противно и все тут.

Хотя эти девицы играли свою роль. Царь меньше на девиц знатных заглядывал. И лишь потом, увидев, что царь вернулся за стол довольный и сбросивший напряжение, знатные отцы могли спокойно выдохнуть. Только тогда они считали, что их дочери на сегодня в безопасности от царского либидо, и могли предаваться настоящему веселью на празднике.

— Никаких нимф, Алексей. Вычеркни, — твердо повторил я. — Двор должен стать чище. Во всех посмыслах. Сильно много грешим. И мне сказано было о том, когда послали с небес править снова Россией.

Ведь что творилось раньше? Это же было совершенно недопустимо. Даже если эти женщины с пониженной социальной ответственностью являлись благородными дворянками (а бывало и такое), старый Петр пускал на ассамблеи любой сброд. Главное правило было одно: чтобы гость был хоть как-то прилично одет.

Раньше я — точнее, тот Петр, чье тело я занимаю — искренне любил, чтобы на балы заваливались простые иностранцы, шкиперы и даже обычные портовые матросы. Сейчас я в этой «любви» очень сильно сомневаюсь, но факт остается фактом.

Эти забулдыги брали в аренду чужие потертые камзолы только ради того, чтобы проникнуть во дворец, наесться от пуза за императорский счет, напихать во все карманы жареного мяса, втихаря прихватить с собой бутыль дорогого рейнского вина или водки и сбежать. Часто так и с серебром столовым. А потом сидеть в трактире, чувствуя себя великолепными хитрецами: мол, как ловко они обманули и обобрали пьяного московитского царя-дурака!

Хватит. Дворец империи — не портовый кабак.

— А теперь иди, Бестужев, — я устало потер переносицу, обрывая диктовку. — Иди и объяви всему двору мою волю. Пусть стонут, пусть думают, как теперь выкручиваться с нарядами и политесом, но прежних безобразий я больше не потерплю.

Алексей поклонился, собрал исписанные листы и, стараясь не стучать каблуками, выскользнул из кабинета.

Я остался один в полумраке, вслушиваясь в тишину дворца. Был в этой отмене пьяных оргий и еще один, крайне важный для меня политический нюанс. Мне жизненно необходимо было показать определенным силам, что я несколько смягчился. Что я больше не возношу языческую хвалу богу пьянства Бахусу, и что откровенных свальных грехов под моим «чутким» руководством во дворце больше не происходит.

И показать это нужно было в первую очередь церковникам.

Прямо сейчас я втайне организовываю колоссальную атаку на церковников и независимость Церкви. Уже совсем скоро состоится расширенное заседание Святейшего Синода, на котором я поставлю вопросы ребром. И к этому моменту мне стратегически выгодно продемонстрировать им, что государь изменился в лучшую сторону.

Что меня уже вряд ли назовешь в проповедях «Антихристом». Я должен показать, что готов меняться и больше не намерен откровенно издеваться над верой своими кощунственными «Всешутейшими и Всепьянейшими соборами». Я выбивал из рук духовенства их главный козырь — мое собственное аморальное поведение.

Да, для меня это так себе поблажка, больше идеологическая ширма, чем практическая уступка. Но это лишь часть плана. С одной стороны — благопристойность и отказ от богохульства. Но с другой — жесткая экономика, урезание монастырских земель. А с третьей — пухлые папки с компроматом на иерархов, которые прямо сейчас усердно собирает Тайная канцелярия Антона Мануиловича.

Всё это вместе должно пробить вековую плотину. Только так можно будет прийти к серьезному, окончательному решению и по поводу раскола со старообрядцами, и в целом определить дальнейшее существование Православной церкви в государстве. Церковь должна стать частью империи. Она обязана участвовать в делах государственных, а не отстраняться от них, строя государство в государстве. Она должна стать управляемым политическим институтом, надежной опорой моего трона, а не его вечным, скрытым конкурентом.

— Ваше величество, пришли, — сообщил мне Корней.

Я знал, кто именно. Злорадно усмехнулся, глядя на Бестужева.

— Ну что, Алексей Петрович, давно ли ты за ученической скамьей не сидел? — издевательски спросил я.

— Уволь, государь, но…

— Противиться станешь, так и уволю… со службы, — потом повелел Корнею. — Вели всем заходить.

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Я точно злой правитель. И такой… с извращениями. Нет бы палкой по горбу огреть кого, или нос разбить, в тюрьме для профилактики подержать на голодном пайке, а еще и здоровый зуб в свое удовольствие выдрать… То есть, быть, как нормальный русский самодержец, тело которого я и занял.

Нет… Я издеваюсь над людьми по-своему, куда как страшно и жестоко. Я заставляю из учиться элементарному менеджменту. Да чтобы хоть приказы формулировали и цели правильно. Да проблемы могли выявлять, как и пути их решений. Это ведь жестоко? В ранге жестокостей стоит где-то между посадкой на кол и четвертованием.

Иначе я не могу понять, почему такие кислые рожи у собравшихся. Их что убивать будут?

— Итак, господа. Надежда и опора русского Отечества. Начинаем учиться, — негромко, но веско произнес я.

Произнес — и с мрачным удовольствием наблюдал, как мои слова не просто смущают этих закованных в бархат и золото людей, а вгоняют их в густую, почти юношескую стыдливую краску. Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым. Высшие сановники Российской империи, седые интриганы, полководцы и министры опускали глаза и нервно теребили кружева манжет.

Как же так? Учиться — им⁈ Людям, чьи имена заставляют трепетать половину Отечества нашего, о которых ведут разговоры в европейских столицах?

В их понимании это было совершенно не по чину. Удел школяров, недорослей да мелких подьячих. Я был абсолютно уверен: скажи это не я, а хоть кто-то другой, посмей он усадить их за парты — и этого смельчака мгновенно заклеймили бы, предали анафеме, открыто послали бы к черту, а вдогонку еще и заплевали бы спину, пока бедолага спасался бы бегством от их тростей и шпаг.

Но учиться их призвал я. Государь. И им оставалось только потеть и молча глотать унижение.

— Запомните одно правило, господа, и всем другим передайте, — я медленно прошелся вдоль длинного стола, заглядывая каждому в глаза. — Век живи — век учись. Если сановник решит, что он стал донельзя мудрым, если перестанет учиться и решит, что достиг потолка — такой человек становится мертвым грузом. Он пропащий. И для империи, и для самого себя. А вы у меня — не пропащие. Я вам пропасть не дам.

Идея собрать класс вот таких вот «элитных учеников» — из хитроумного Андрея Остермана, непроницаемого Алексея Бестужева, сурового Миниха, Девиера, и еще доброй дюжины высших чиновников — пришла ко мне не сразу. Впрочем, учитывая тот бешеный ритм, в котором я начал жить и перекраивать страну, по местным меркам я принял это решение просто молниеносно.

Здесь, в восемнадцатом веке, жизнь вообще протекала крайне медленно, размеренно, как патока. Но, вызывая изо дня в день то одного, то другого министра к себе на доклад, я сделал для себя важнейшее открытие. Они не были дураками. Наоборот, это были люди от природы дьявольски умные, хваткие. Организаторские способности у многих из них были развиты великолепно — у кого на интуитивном уровне, у кого выкованы кровью и потом на собственном опыте.

Но им катастрофически не хватало системного мышления, элементарных знаний, а кому и опыта. Но не только своего. Тут я имею ввиду, что нужен опыт чужой, чтобы быстрее развиваться. Вот… На то здесь и я.

Да и после легче будет, когда пои указы и приказы хотя бы будут пониматься исполнителем. Так что учимся…

Они привыкли принимать государственные решения, опираясь исключительно на какое-то свое внутреннее, звериное чутьё. Для меня же, человека из будущего, внутреннее чутье — это лишь эмоциональный триггер. Сигнал, который должен заставить менеджера еще раз поднять бумаги и всё досконально пересчитать. Но это никак не главный и не единственный аргумент!

В остальном же чиновники нынешней эпохи, как по мне, просто не умели работать. Понятие, базисное, с чего вообще стоит начинать трудовую деятельность, «рабочее место», для них не существовало. Чтобы всё было под рукой, чтобы бумаги двигались по регламенту — ничего подобного. Понятия «делегирование» не было в принципе — их подчиненные никогда точно не знали, что, в какие сроки и как именно им делать, пока барин не гаркнет и не ударит палкой. Всё держалось на ручном управлении и страхе.

И действительно, глядя сейчас на сидящего передо мной с хмурым, каменно-немецким видом исполняющего обязанности генерал-губернатора Петербурга, Христофора Антоновича Миниха, я вспоминал знаменитую фразу, которую позже припишут его потомки, вроде бы как сын: «Россия управляется непосредственно Самим Богом, иначе объяснить ее существование невозможно».

Лучше и не скажешь. Пора было это менять. Заменять божественное вмешательство жестким регламентом. Верить в Бога, но и сам не плошать, не увеличивать объемы работы Господу.

— Обратите внимание на стол перед вами, — я прервал затянувшуюся паузу и указал на разложенные предметы. — У вас в руках — карандаши. Вещь редкая, заморская и весьма дорогая. Будьте с ними предельно аккуратны, не грызите древки и не ломайте грифель. Не хотелось бы, чтобы ваше обучение влетало казне в лишние сотни рублей.

Ну первоклашки… право слово. Милые ребятки, которым нужно объяснять прописные истины. Может еще поговорим, что в штанишки не хорошо писать?

Пока я умилялся, сановники с опаской, словно ядовитых змей, брали в руки тонкие графитовые палочки, зажатые в дерево.

— С этого дня порядок такой, — чеканя слова, произнес я. — Если я приказываю что-то записать, расчертить или зарисовать — вы это делаете немедленно. Я буду диктовать, вы будете вести конспект. Конспект изложения. А потом по этим записям вы будете внедрять мои приказы в своих ведомствах шаг за шагом. Без отсебятины, основываясь на том, что здесь прозвучит.

Сказав это, я еще раз обвел тяжелым взглядом притихший кабинет. Богато одетые, увешанные орденами, мужи сидели сгорбившись над чистыми листами бумаги, сжимая драгоценные карандаши потными пальцами.

Я вдруг поймал себя на ироничной мысли: теперь в исторических байках ко всем сумасбродствам и откровенно диким поступкам моего предшественника — стрижке бород, вырыванию зубов плоскогубцами и свадьбам карликов — гарантированно прибавится еще один монарший бзик.

Ибо то, что происходило прямо сейчас в этом кабинете, ничем иным, кроме как изощренным насилием и пыткой, для этих людей считаться не могло. Я ломал их спесь через колено. Я учил их чертить графики.

Для меня, человека из другой эпохи, было физически невыносимо мириться с тем, что происходит. Это не могло считаться нормальным: я, глава государства, ставлю перед аппаратом управления конкретную, казалось бы, прозрачную задачу — и кристально ясно понимаю, что мои нынешние кадры ее просто не решат. Не из-за саботажа или злого умысла. Компетенция не та. Непробиваемая стена невежества и просто непонимания, как что работает и как работать должно.

Причем люди-то передо мной сидели весьма прозорливые, хищные, способные. Я был уверен: достаточно их немного направить, дать базовую систему. Показать, как правильно работать с информацией, как выстраивать рабочий график, как ставить задачи подчиненным и как с них потом требовать. Дай им то, что вдалбливают студентам на любом приличном факультете менеджмента в двадцать первом веке, — и уровень их исполнительности и профессионализма возрастет кратно.

Но в реальности, к моему огромному сожалению, не получается так, что ты просто издал указ — и по взмаху волшебной палочки, как в доброй сказке, всё само собой организовалось. Хотя, признаюсь, первоначально я пытался действовать именно так: рубил сплеча, требуя немедленного результата.

Спесь с меня сбила сама местная бюрократия. Я ведь всегда считал себя очень опытным управленцем, въедливым аналитиком, способным найти иголку в стоге сена и нужную циферку в тоннах макулатуры.

И вот этот «гений сыска» на днях попытался сам вычленить суть из приказных столбцов, чтобы составить для себя удобоваримую аналитическую записку. Я потерпел сокрушительное фиаско. Я просто утонул в их словесных кружевах. Стало ясно: прежде чем требовать аналитику, мне нужно научить своих подчиненных эту аналитику собирать и предоставлять.

Нет, я конечно доведу дело до завершения, аудит будет проведен. Но тут же нужно будет начинать новый, ибо, как я надеюсь, вырастет компетенция исполнителей и статистика может приходить уже более точная, достаточная, чтобы я, наконец, задумался о стратегическом планировании. А не жить так, как сейчас — оперативно, как пожарники тушить пожары, не так чтобы понимая, что там в будущем должно быть.

Я встал из-за стола и подошел к предмету, который вызывал у сановников не меньше трепета, чем плаха. Ученическая доска.

— Итак, господа, начнем мы с вами с самого простого, — произнес я. — Хотя в нашем деле это зачастую самое главное. Нужно уметь находить корень сложности. Или, как мы теперь будем это называть, выявлять и структурировать проблему.

Я резко развернул к ним черную ученическую доску. Доску, к слову, сделали из рук вон плохо — наспех сколоченные доски покрасили какой-то дрянью, так что мел крошился, а стирать его приходилось с большим напряжением сил. Но какую уж успели сделать мастера здесь, в условиях зимы, так еще и во дворце, куда тащить столярные инструменты было не принято.

Я немного покуражился. Взял кусок мела и под напряженными взглядами министров нарисовал на черном фоне угловатую рыбью голову. Мел противно скрипнул.

— Есть скелет рыбы, — спокойным, менторским тоном, как добрый учитель (пока еще добрый), начал я. — Вы все его видели, когда изволили кушать щуку или осетра. Голова, — я постучал мелом по рисунку, — это та самая главная проблема, та сложность, которая прямо сейчас стоит перед вами. А от хребта отходят кости. Допустим, сегодня мы препарируем флот…

Я начал чертить от головы длинную горизонтальную линию хребта, пририсовывая к ней косые «ребра». Диаграмма Исикавы. Знаменитый «рыбий скелет». Я сам всегда пользовался этим инструментом, когда проблема не укладывалась в голове, начинала ветвиться, и нужно было ее жестко визуализировать. Мне это помогало. Должно помочь и им.

— На крупных костях мы пишем главные причины, порождающие проблему в голове рыбы. На мелких косточках — причины этих причин. И так до тех пор, пока не доберемся до самой сути, которую можно исправить одним указом. Зарисовывайте, господа. Думайте. Ищите кости.

Признаться, прошло всего полчаса, а я уже дьявольски устал.

Это только кажется тем, кто никогда не работал с аудиторией, в школе или в университете, что нет ничего проще: если ты сам знаешь предмет, просто выйди и донеси его до учеников. Черта с два. Главное — удержать дисциплину, сфокусировать их внимание, создать саму атмосферу обучения. Если этой атмосферы нет, никакая, даже самая гениальная информация не уляжется в головы. Ни детям, ни уж тем более этим прожженным, состоявшимся, облеченным колоссальной властью мужам.

Они сидели напротив меня, склонившись над столами. Потели, сопели, важно надували щеки, ломали с непривычки грифели карандашей, вычерчивая ту самую диаграмму Исикавы.

Я медленно шел вдоль стола. Картина была абсолютно сюрреалистичной. Полный когнитивный диссонанс. Высший свет империи напрягался из последних сил, чертя палочки, а я, самодержец всероссийский, расхаживал у них за спинами, заглядывая через плечо, как заправский гувернер, проверяя, что у кого получается.

— Христофор Антонович, — обратился я к Миниху, остановившись позади его массивной фигуры. — Я смотрю, что «рыбий скелет» у вас уже начерчен весьма основательно. Какие сложности второго плана для нашего флота вы выявили?

Миних, услышав свое имя, рефлекторно начал подниматься со стула, вытягиваясь во фрунт.

— Сидите, сидите, — махнул я рукой, придавливая его авторитетом к месту.

Я склонился над его листом. И, должен признаться, был искренне удивлен. Из всех присутствующих именно фельдмаршал Миних, этот суровый вояка, но и талантливый инженер, оказался человеком с самым структурным мышлением. Его работа мне понравилась больше всего.

Он не стал писать общие фразы про «волю Божью» или «нехватку удачи». На его косых линиях-костях четким, рубленым почерком были обозначены абсолютно конкретные системные провалы. На мой взгляд, он блестяще определил кадровый вопрос: острейшая нехватка квалифицированных офицеров, из-за чего и проистекает полный беспорядок в личном составе матросов. Отдельной «костью» он выделил отсутствие регулярных боевых и учебных выходов в море — флот гниет у причалов. Ниже шли перебои с целевым финансированием, отсутствие системы принудительной просушки корабельного дуба…

Он начертил почти всё то же самое, что начертил бы на его месте я сам.

Я выпрямился, окинув взглядом остальных «учеников», которые всё еще пыхтели над своими листами, и позволил себе скупую, удовлетворенную улыбку. Из этих людей всё-таки выйдет толк.

— Я со всем соглашусь, Христофор Антонович. Блестящий анализ, — кивнул я Миниху, и старый служака, не привыкший к похвалам за «бумажную» работу, слегка выпятил грудь.

Некоторое время занятия мы потратили на то, чтобы разобрать эту проблему уже коллективно. Министры, поначалу скрипевшие зубами, постепенно втягивались в процесс. В них просыпался азарт. Когда ты визуализируешь врага — а системный кризис это страшнейший враг — с ним становится интереснее бороться.

Плохо, конечно, что на этом импровизированном мозговом штурме не было ни одного представителя от самого флота. Надо было, конечно, выдернуть кого-то из адмиралтейских военачальников и приучать к подобному системному делу именно их. По-хорошему, здесь должен был сидеть сам генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин.

Вот только Апраксин внезапно и очень «удачно» заболел. И, как мне докладывала Тайная канцелярия, заболел вполне серьезно — прихватило сердце. Неудивительно. Распереживался, старый лис, от того, с каким пугающим, совершенно не свойственным прежнему царю, в его позднейшем, проявлении, методичным вниманием я начал вникать в дела флота. После моей недавней поездки в Кронштадт, где я навел шороху, затребовал реальные списки и пообещал все кары небесные как тем, кто там присутствовал, так и тем, кто уклонился, у генерал-адмирала и случился приступ.

По-человечески старика было жаль. Но во мне сейчас говорил не человек, а антикризисный менеджер. Даже если у Апраксина действительно больное сердце — разве это повод умалчивать о катастрофическом состоянии кораблей? Нет. Логика управления безжалостна: если руководитель не тянет нагрузку, стоит сделать так, чтобы во главе русского флота стоял человек с чуть более здоровым мотором в груди. Кадровые перестановки не просто назрели, они уже перезрели и начали гнить.

Я хлопнул ладонью по столу, обрывая гул голосов. Обсуждение проблемы превращалось в многоголосый хор. Но все мигом примолкли

— А теперь, когда проблему, сложности, выявили, наметили, что нужно решить для достижения цели, поговорим, как ее достигать, — сказал я.

После стер, не без труда, рыбий скелет и стал рисовать вторую часть урока. Скоро я отложил мел, отряхнул пальцы и медленно повернулся к ним.

На доске за моей спиной были нарисованы три квадрата, соединенные стрелками. И всё.

— Вы привыкли управлять так, ну или как Бог на душу положит, — я нарушил тишину, и мой голос эхом отскочил от сводчатого потолка. Я ткнул пальцем в первый квадрат. — Государь изволил выдать казну и повелел: «Построить верфь».

Я провел указкой ко второму квадрату.

— Здесь сидит президент Коллегии. Он берет деньги, часть кладет себе в карман — «на представительские расходы», часть спускает вниз. И говорит: «Стройте, ибо государь повелел».

Конец указки ударил в третий квадрат.

— А здесь сидит голова артели строительной. Который такоже ворует, потом нанимает пьяных мужиков, и через год вместо верфи мы имеем гнилой сарай и слезную челобитную: «Государь, денег не хватило, воля Божья, штормом смыло». Так?

Остерман тонко кашлянул. Миних помрачнел, но кивнул. Бестужев отвел взгляд. Знают они прекрасно, что так оно и делается. И не со зла даже и воруют вроде бы и мало, ибо где много, там даже волю государя не спускают ниже, забирают в наглую все себе. И вот… у новехенького, но уже у разбитого корыта.

— С этого дня, — я шагнул к столу, нависая над ними, — старый мир закончился. То, что я сейчас вам объясню, в будущем назовут «управлением по целям». А для вас это будет… — я усмехнулся, — «Правило четырех гвоздей».

Я снова повернулся к доске и размашисто написал цифру «1».

— Гвоздь первый. Точность. Антон Мануилович, — я резко посмотрел на Девиера. — Если я прикажу тебе: «Наведи порядок в Петербурге», это хороший приказ?

Девиер вскочил:

— Так точно, Ваше Императорское Величество! Будет исполнено!

— Садись. Это дурной приказ, — холодно отрезал я. Девиер рухнул обратно, растерянно моргая. — Потому что для тебя «порядок» — это когда на улицах не режут. Для купца «порядок» — когда мостовая метенная, или к складу проехать можно, мусора нет. А для меня это просто пустой звук. Приказ должен быть измерим. Не «навести порядок», а «сократить число грабежей на треть к Рождеству» или «вымостить три проспекта до первых холодов». У цели должно быть лицо. И так вы повинны приказывать своим людям, дабы осязаемо, проверить можно было и понятно, что делать.

Я написал цифру «2».

— Гвоздь второй. Мерило. Как мы поймем, что дело сделано?

Я посмотрел на Миниха.

— Христофор Антонович, вы просите сто тысяч рублей на фортецию, али на дамбу в Петербурге. Вы отчитываетесь рублями. Мне плевать на рубли. Рубли можно украсть, списать, сжечь. Отныне мерило исполнения — это не потраченная казна. Это число уложенных камней. Число отлитых пушек. Глубина рва в саженях. Вы отчитываетесь передо мной только готовым результатом, который можно потрогать руками. Нет результата — деньги считаются украденными. Со всеми вытекающими, хоть бы и до плахи.

Миних не дрогнул, но его челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном. Брюс рядом с ним удовлетворенно кивнул — ученому нравилась беспощадная математика нового подхода.

На доске появилась цифра «3».

— Гвоздь третий. Одна шея.

Я подошел вплотную к Остерману. Тот смотрел на меня снизу вверх немигающим взглядом кобры.

— У Коллегии нет лица, Андрей Иванович. Когда дело провалено, вы говорите: «Коллегия заседала и постановила». И виноватых нет. С сегодняшнего дня у каждой задачи, у каждого проекта, у каждого рубля есть только одно имя. Один человек, который отвечает головой. Если верфь не построена, я не буду штрафовать Адмиралтейств-коллегию. Я возьму за горло одного человека, чья подпись стоит под приказом. Отдать полномочия — сие не значит скинуть с себя ответственность.*

И, наконец, мел вывел цифру «4». Мелок хрустнул и сломался в моих пальцах.

— Гвоздь четвертый. Срок.

Я бросил огрызок мела на стол. Он прокатился по полированному дереву и остановился прямо перед Бестужевым.

— Задача без жесткого срока — это не приказ. Это философская беседа. «Сделать вскорости», «как Бог даст», «к лету» — забудьте эти слова. «Двадцать пятого октября, к полудню». И если двадцать пятого октября в полдень одиннадцать минут задача не выполнена — наступает ответственность.

Я отошел к окну. Представил, что там, за окном сидит оператор и снимает реалити-шоу. И сейчас камера словно взяла общий план: одинокая фигура императора на фоне серого петербургского неба и застывшие вельможи, первоклашки в школе менеджмента, осознающих масштаб катастрофы. Их уютный, вязкий мир круговой поруки и бюрократической безответственности рушился на глазах.

— Четыре гвоздя, господа, — негромко, но так, что звенело стекло, закончил я. — Точность. Мерило. Одна шея. Срок. Именно на эти четыре гвоздя я буду прибивать вас… к вашим должностям. Или к виселице. Кому и гроб заколочу. Зависит от того, как хорошо вы усвоите сегодняшний урок. Может так быть, что гвоздем я открою сундук с многими рублями и чинами и одарю ими вас. Все зависит от вас. Не справляетесь? Отойдите, признайте, чтобы после не сожалеть.

Я выдержал театральную паузу, наслаждаясь их бледными лицами.

— А теперь, господа… открывайте тетради. Начнем разбирать на примерах. Возьмем, к примеру, закупку сукна для гвардии…

Разбирали и другие проблемы, причем по каждому ведомству собранных тут людей. Тех, кого я мыслил в своей команде. И если они начнут работать вот так, или около того, чтобы четко, выверенно, с постановкой правильных задач и сроков… Все у нас получится.

— На этом всё, господа. Можете отложить карандаши.

По кабинету прокатился дружный, едва скрываемый вздох облегчения. Вельможи начали расправлять затекшие плечи.

— Но только на сегодня, — с садистским удовольствием добавил я, глядя, как их лица снова вытягиваются. — Собираться подобным образом мы будем три раза в неделю. Строго. Вы будете приходить с готовыми докладами по своим ведомствам, разложенными по тем схемам, что я даю. И шаг за шагом мы будем разбирать новые приемы для правильного, прозрачного управления вверенными вам людьми и ресурсами.

Я выдержал паузу, позволив им осознать неотвратимость грядущего кошмара, слегка улыбнулся и, уже глядя в угол стола, негромко произнес:

— И еще одно. В следующий раз, господин Бестужев, я настоятельно не рекомендую вам списывать структуру диаграммы из-под локтя у господина Девиера. У вас разные ведомства, Алексей Петрович.

О, как засмущался Бестужев! Это надо было писать маслом. Искушенный интриган, виртуоз дипломатии, человек, способный глазом не моргнув солгать в лицо любому европейскому монарху, вдруг залился густой, пятнистой краской до самых корней напудренного парика. Наверное, если бы я прямо сейчас, при всех, обвинил его в организации многомиллионной коррупционной схемы, он бы так не покраснел. Он бы нашел, что ответить. Но быть пойманным на банальном подглядывании в чужую тетрадку⁈ Это било по самолюбию сильнее кнута. Стыдно. А нечего было списывать.

Чиновники, кланяясь, потянулись к выходу. Я смотрел им вслед тяжелым взглядом, прекрасно понимая: как только за ними закроются тяжелые двери, по дворцу, а затем и по Петербургу поползут шепотки. Будут распускать слухи о том, что государь окончательно сбрендил. Что заставляет седых графов и баронов марать руки мелом и учиться, как неразумных школяров.

Пусть шепчутся. Собака лает, а караван идет. И я, так уж вышло, что в этом караване главный погонщик верблюдов. Вот и буду тянуть свою лямку дальше.

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Я остался один в тишине кабинета, придвинул к себе чистую бумагу и принялся за составление учебной программы. Сегодняшнее занятие было спонтанным, так, посмотреть, возможно ли… Возможно и даже нужно. Если у нас нет университета, а уровень знания и управления необходимо повышать… Работы был непочатый край.

Многое, пугающе многое нужно им рассказать и буквально вбить в подкорку. Как минимум — научить составлять и читать элементарные матрицы и таблицы. Сейчас они их не знают. А я, например, физически не понимаю, как можно хоть что-либо в экономике сравнивать, если у тебя нет перед глазами банальной сводной таблицы по столбцам!

Держать весь массив данных в уме, производить расчеты на счетах и никак не визуализировать итоги на бумаге? На мой взгляд, это путь в никуда. Это верный способ множить математические ошибки, которых можно было бы избежать за секунду, просто пробежавшись взглядом по строке.

Я буду учить их высчитывать тренды и вырисовывать графики. То, как развит менеджмент в моем будущем — это ведь не чья-то кабинетная блажь, не прихоть теоретиков и не корпоративное баловство. Эта наука, как и армейские уставы, выстрадана и написана кровью обанкротившихся корпораций, нервными срывами и кубометрами пота управленцев различных эпох. Их колоссальный опыт был сведен воедино и отточен до совершенства. И если я не использую этот арсенал здесь — грош мне цена.

Времени у меня в обрез, но если я смогу выучить хотя бы этих высших сановников, эту «золотую дюжину», должной стать «золотой двадцаткой» империи, то дальше сработает цепная реакция. Они, чтобы облегчить себе жизнь и не потеть на моих докладах, неизбежно возьмутся за розги и подучат свое среднее звено. А те — низшее. Это будет не просто реформа. Это будет серьезнейший, тектонический прорыв в самой системе управления страной.

И тут я уповаю на лень. Да! Именно на нее. Захочется же делегировать полномочия и право принятия решений. Самому не напрягаться, но чтобы работа спорилась. Вот… выучи зама и спи на рабочем месте спокойно. Но… на рабочем месте и будь сам компетентным.

Глядя на мучения «учеников» с простым «рыбьим скелетом», я окончательно понял одну важнейшую вещь. Бритва Хэнлона в действии. Большинство тех кривых, запутанных и неполных сведений, которые я собирал, пытаясь провести полноценный аудит Российской империи — это не был результат хитроумного саботажа или специального подлога.

Это была просто кристально чистая, дистиллированная некомпетентность тех, кто эти сведения составлял. Они не прятали от меня данные. Они просто не умели их собирать.

И я это исправлю. Чего бы мне это ни стоило. Аудит будет завершен!

Да и зачастую цифры в их докладах брались просто с потолка. Примерно прикидывали в уме, как оно «должно бы быть, если только, по совести». На деле же выходило, что разные ведомства имели совершенно разное представление и о количестве выделенных средств, и о том, насколько эффективно они были израсходованы. Ну и совесть — слишком не под учётное понятие. Отсюда произрастала просто зияющая, колоссальная брешь для воровства.

Да что там говорить, ситуация доходит до полного абсурда: если послать в какую-нибудь Коллегию целевую сумму под проект, президент этой Коллегии искренне будет считать, что это его личные деньги. Словно кормление или щедрая монаршая зарплата!

И вот он сперва прикупит себе породистых лошадей, отстроит новую каменную конюшню, а уже по остаточному принципу, если что-то заваляется, пустит средства на государственные нужды.

И ведь это даже не считается у них воровством! Это воспринимается как само собой разумеющееся право сильного. Именно эти устои мне придется ломать через колено с громким хрустом. И именно в этом кроется причина, по которой вся эта аристократия скоро начнет ненавидеть меня до зубовного скрежета.

Я сидел и думал, забыв о внешней среде совершенно. Вошли лакеи, заменили свечи, делали это как-то церемониально. Потом Грета пришла с двумя поломойками. Только что не потребовали ноги поднять, вымывали полы до блеска и — как я и велел — с мылом. Санитария моих помещений, как я думаю, теперь показательная для всей империи.

И даже милую особу не замечал, которая все это время стояла рядом, лишь «убегая» от швабры Греты. Служанка с характером… Так и норовила шваброй задеть Марию Дмитриевну Кантемир. Я то больше Грету «не напрягал» возлежанием рядом со мной.

Кстати, швабру усовершенствовал я сам. Ранее пользовались только палкой, чтобы мыть под кроватью. Вот такое прогрессорство. Дай Бог будет по-серьезнее в будущем.

— Ваше Императорское Величество… признаться, я до конца так и не поняла, зачем вы всё это делаете. Но когда я видела из потаенной комнаты лица этих высших чинов империи… как они, словно нерадивые бурсаки, стараются вырисовывать черточки… Это было зело забавно.

Голос княжны Марии Дмитриевны Кантемир прозвучал негромко и слегка иронично.

Я не стал приглашать ее в сам кабинет во время занятия. Пусть при Петре Великом и произошла небывалая для Руси эмансипация женщин, появились ассамблеи, но нравы всё еще оставались дремучими. Если бы эти спесивые седые мужи, которым сейчас приходилось откровенно унижаться передо мной, ломая свою гордость, увидели, что за их позором наблюдает женщина… Никакой учебы не вышло бы. Они бы просто замкнулись в глухой, агрессивной обороне.

Но пусть и таким образом, но и она учится. Все же в будущем чиновник.

А еще мне почему-то было важно услышать мнение Марии. То, что я творю, абсолютно противоестественно для этого времени. Обычно в истории всё происходило ровным счетом наоборот: монархи учились у своих мудрых седовласых советников. Чтобы правитель лично усадил своих министров за парты и начал вколачивать в них основы менеджмента — такого еще не бывало. А теперь будет.

— Государь Петр Алексеевич, я, конечно, могу быть неправа… — Мария сделала шаг вперед, задумчиво глядя на изрисованную доску. — Но что стоило бы вам… А я ведь вижу, что вы всю эту премудрость держите в уме, и одному Богу известно откуда. Что если сделать устав? Для чинов Устав, коий соблюдению обязателен для всех, как в армии.

Она вдруг запнулась, глаза ее вспыхнули, словно она только что была готова выкрикнуть «Эврика!».

— Да! Устав для высших чинов. Написать на бумаге: что именно они должны делать и как они должны это делать! Может ты и права…

Я замер. А ведь действительно… Какая простая, убийственно логичная мысль. Корпоративный стандарт службы.

Нет, отказываться от того, чтобы воочию мучить чиновников и лично спрашивать с них «домашнее задание», я не стану. Этот зрительный контакт и жесткая дрессировка мне необходимы. Но вот параллельно создать письменный Регламент государственной службы — документ, который, как и армейский устав, должен выполняться неукоснительно… И одновременно с этим ввести особую, новую присягу для каждого чиновника, заступающего на должность, присягу на верность уставу — это не просто интересная мысль. Это фундаментальный камень в основание новой бюрократической машины.

И почему, черт возьми, эта очевидная идея не пришла в голову мне самому? Впрочем, моментально нашлось объяснение тому, почему умница Кантемир находится здесь, в моем ближнем кругу. Она умеет думать. И не шаблонно, с фантазией.

Вдруг в голову полезли такие фантазии… Мда… Чуть собрался с мыслями.

— После обеда мы с тобой это детально обсудим. Будь здесь. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еду прямо в кабинет, — отрывисто сказал я.

Сказал — и посмотрел прямо в темные, глубокие глаза женщины. Это была проверка. Вот сейчас она, как любая знатная дама или фаворитка, должна была бы внутренне возмутиться. Поджать губы, проявить хоть какую-то затаенную обиду на то, что я оставляю ее здесь, как секретаря, и до сих пор не приглашаю к своему столу на официальные семейные обеды.

Но я не увидел на ее лице ничего подобного. Ни тени обиды, ни капли уязвленного женского самолюбия. Только спокойное, деловое и полное достоинства принятие задачи.

И это, признаться, мгновенно прибавило ей еще десяток баллов в моей внутренней шкале доверия к этой женщине. Я ведь ее до сих не впускаю в свое пространство и не принимаю безоговорочно, ищу подвох. Как, впрочем, поступал бы любой здравомыслящий человек, наделенный властью. Хотя и очень хочется…

— Не обижайся, но ты не семья. Ты — друг. Если не устраивает, то…

— Не гоже перебивать государя, — спокойный голосом сказала Кантемир. — Но я сделаю это. Я все понимаю.

Это было бы правильно. Она — умная женщина, расставила приоритеты, что законной супругой или официальной родственницей императору она не станет никогда. Политика такого не прощает. А вот стать надежной боевой подругой, конфидентом — эта ниша подле трона пока вакантна. Любовницей? Было бы весьма неплохо. Глядя на ее точеный профиль, я поймал себя на мысли, что уже вполне готов попробовать.

Меня останавливал не страх перед физической болью. И даже не опасение, что от плотских утех мое и без того шаткое здоровье может окончательно рухнуть. Дело было в другом: ни я, ни мои лекари-немцы до конца не понимаем природу моей хвори. Что, если это не просто сбой организма? Что, если я заразен и банально передам какую-нибудь жуткую инфекцию тем женщинам, с которыми лягу в постель?

Но важнее всего было другое. Я смотрел на Марию и отчетливо понимал: мое здоровье — это не моя личная проблема. Это единственный шанс для Российской империи не скатиться в пропасть. Если я прямо сейчас, на ровном месте, умру от сердечного приступа или надорвавшись в постели, всё то время, что я провел в этом чужом веке и в этом теле, окажется просто историческим недоразумением. Жалкой сноской в летописи.

А ведь кроме непосредственной болезни, сердечко екает, тахикардия. Но такие боли не могли пройти бесследно для сердца.

Нельзя умирать, никак… Я поймал себя на мысли, что нет страха перед смертью, как таковой. Только боязнь последствий.

Ведь по сути, я еще ничего не сделал. Ничего еще по-настоящему не началось. Все эти совещания, исписанные грифелем доски, каркасы будущих законов и указов — всё это лишь робкая проба пера. В этом проклятом, вязком столетии ничто не работает так, как должно. Нельзя просто прийти в Коллегию, издать красивый приказ и ждать, что шестеренки государственного аппарата радостно закрутятся сами собой. Нет.

Здесь механика иная: сначала нужно рявкнуть приказ. Потом подождать. Потом лично приехать с гвардией и дать по шее за то, что указ даже не прочитали. Потом приехать еще раз — и уже не по шее дать, а в прямом смысле слова выбить пару зубов самому сановному саботажнику. Затем, стерев кровь с костяшек, долго и нудно учить оставшихся, с какого вообще боку подступать к этим новым, непонятным для них задачам.

И вот только тогда, может быть, где-то через годик, появится хоть какой-то реальный, осязаемый результат. Я смотрел в окно на серый петербургский лед и молился лишь об одном: чтобы этот годик у меня был. А лучше пять. Десять лет — это была бы недостижимая роскошь.

— Я уже начал диктовать один учебник, — прервал я затянувшуюся тишину, возвращаясь к делам. — Хотел бы, чтобы ты на досуге прочитала наброски и высказала свое непредвзятое мнение. Но, видимо, я совершил стратегическую ошибку и начал не с того конца. Самое простое и упустил.

Я усмехнулся, признавая собственную оплошность.

— Знаешь, о великая внучка славных византийских василевсов, госпожа Кантемир, по дворцу ходит много забавных слухов. Люди откровенно растеряны, — я позволил себе легкую, почти человеческую улыбку. — Они не знают, к чему готовиться. Мои новые порядки ломают им шаблоны. Представь себе: даже моего верного денщика Корнея, который обычно молчит как оловянный солдатик, вчера зажали в коридоре сенаторы!

Мария удивленно приподняла брови.

— И о чем же высшие чины пытали вашего слугу, государь? И все ли сенаторы остались в живых после этого столкновения?

— О самом важном спрашивали! — рассмеялся я. — Они спрашивали его: «Господин Чеботарь, сделай милость, шепни: запасаться ли нам в этот раз коровьим маслом, или нынче обойтись можно?».

— Что?

— Вот и до меня не сразу дошел смысл этого несуразного, глуповатого вопроса. Я поначалу решил, что в столице перебои с провиантом, — посмеялся я.

Оказалось, что вопрос-то не праздный. Это тяжелое наследие прошлых лет. Придворные привыкли готовиться к ассамблеям как к выходу на плаху. Уж не знаю, научным ли методом местная аристократия это определила, или горьким народным опытом, но перед тем, как идти во дворец, многие из них съедали дома не менее фунта жирного сливочного масла!

Они покрывали желудок толстым слоем жира, чтобы смертельные дозы алкоголя не усваивались мгновенно и можно было хоть как-то удержаться на ногах. И такое, по сути, противоядие, думаю даже спасало жизни придворным, ибо как я уже знаю, пили до падения навзничь.

Я, признаться, когда узнал об этом, просто содрогнулся. Как, какими лужеными глотками можно было вливать в себя целый штоф водки⁈ Штоф! Больше литра в одно горло под хохот государя и улюлюканье толпы. Даже если тогдашняя хлебная водка была на десяток градусов слабее той, к которой я привык в будущем, это всё равно был верный путь к циррозу и безумию. Ну не привык… я-то не выпивоха и никогда им не был. А вот в дорогом алкоголе толк, как думаю, знаю.

— Можешь передать двору, Мария, — отсмеявшись, жестко добавил я. — Масло нынче могут намазывать на хлеб. Спаивать своих министров до свиного визга я не собираюсь. Мне нужны их работающие мозги, а не их блевотина на дворцовом паркете.

— Мне не поверят… А ты, государь, хочешь показать двору мою полезность и сделать так, чтобы я заслужила тем самым уважение? — догадалась она.

— Может быть… Ты только шепни нужным людям, что пьянствовать на грядущей ассамблее будут только те, кто сам этого захочет. А кто опоздает — тому в горло воронку вставлять не будут и «Кубком Большого Орла» штрафовать не станут. Но передай и другое: на глаза мне опоздавшим лучше вообще не показываться.

Мария чуть приметно улыбнулась, оценив изящество политического хода: я давал ей возможность принести высшему свету самую радостную весть за последние годы, тем самым укрепляя ее личный авторитет.

— Ну все… пойду я, — сказал, словно бы оправдался.

— Да, конечно, ваше величество.

Подошел к двери, сам ее открыл. Не поворачивался, но словно бы послышался тихий плачь Марии. Нет, показалось.

Пройдя небольшую анфиладу дворца, дав себе зарок быстрее начать строительство нормального императорского жилища, я остановился у дверей в столовую.

— Ваше величество, — сбоку раздался голос.

Двое гвардейцев не пущали…

— Дайте господину Девиеру пройти, — сказал я, и добавил: — благодарю за службу, братцы. Все верно. Окромя меня, государя, нет на вас указа.

Специально акцентировал на этом. Ни у кого не должно быть иллюзий, что ко мне можно врываться, и что гвардейцы не остановят.

— Говори! — потребовал я, когда Антон Мануилович приблизился.

Исполняющий обязанности главы Тайной канцелярии был взволнован. Переминаясь с ноги на ногу, он, не бывший рослым человеком, никак не мог так подобраться ко мне, чтобы иметь возможность шептать на ухо.

Я огляделся. Кроме лакея, двух гвардейцев и Корнея, иных, кого мог бы смущаться португалец Девиер, не было.

— Говори! — потребовал я.

За дверьми слышался разговор и, судя по всему, Елизавета что-то высказывала Петру. Эта может так наговорить, что я потом и не расхлебаю.

— Ваши враги… те, о которых мы говорили… они решились на убийство, — заговорщицким тоном сказал Девиер.

— Да? И это все? — сказал я.

— Но… Ваше величество… убить…

— Господин Девиер, ты об этом знаешь, уже и я знаю… Разве не придумаем, как решить? А вот ежели я нынче не войду в столовую и не урезоню… не успокою свою дочь, которая издевается над Петром, то империя может получить… Но это тебя не так и касается. Работай! — сказал я и резко открыл двери в столовую, где Лиза в прямом смысле дралась с Петром.

Петербург.

8 февраля 1725 года.

— Что происходит? — спросил я, входя в столовую. — Лиза! А-ну отойди от Петра!

Но та вцепилась в волосы наследника и тягала его с остервенением. Петр сидел на стуле и только чудом еще не упал.

— Корней! Реши! — строго сказал я.

Он быстрее доберется до эпицентра энергетического взрыва.

Тут же Петр развернулся и оттолкнул Лизу. Сопротивляется? Уже хорошо. А то как-то быть битым девчонкой — так себе история для мужчины, еще и наследника Престола Российской империи.

Корней подскочил и охватил Лизу, оттаскивая от наследника Трона. Да так… за ее выдающиеся формы. Та тут же отпустила Петра, встала, как вкопанная. Чеботарь понял, что не за те места схватился и даже… Ну словно дети. Корней покрылся краской. Елизавета же так на него смотрела…

— А-ну, хватит! Лиза, Бутурлина отправляю по-дальше от тебя, так ты на Чеботаря глаз метишь? Его тоже отправить? — сказал я. — Постеснялись бы герцога.

Дочь только фыркнула, но вот Корней тут же собрался и отошел от моей златовласой дочурки предельно по-дальше, даже нелепо ударился о стену, но… не прошел сквозь нее.

— Я ничего не видеть, — отозвался весело голштинец и продолжил не отсвечивать, лишь с интересом наблюдая за развязкой спектакля.

— С чего все началось? — спросил я у Лизы, как у старшей.

Она посмотрела на Петра, тот, как щенок скулящий, безмолвно просил не говорить, что произошло.

— Прости, батюшка, — после паузы, когда Лиза переглядывалась с Петром, стала говорить златовласка. — Ничего такого и не было. Я виновная. Но ты меня же, Полтаву свою, не осудишь? А я покорной буду.

Я улыбнулся. Вот такие моменты больше говорят о том, что зарождаются некие нити, скрепляющие семью, чем тысячи слов и уверений. Не сдать своего… племянника, не выдать свою тетку. И Наталья сидит, как в рот воды набрала, Анна смотрит на всех иных и тоже отказывается нарушить коллективную договоренность, молчит.

Я узнаю, что произошло, обязательно, интересно же. Да и догадываюсь. Мне уже докладывали, что Петр облизывается на Лизу. Еще и полового созревания не случилось у парня, а туда же. На тетку смотрит. Впрочем, в иной реальности ведь было такое.

— Замуж нужно тебя, Лиза, быстрее отдать, — сказал я, потом обратился к остальным: — мы есть будем? Я голодный. Да и есть еще о чем поговорить.

Сегодня у моего внука, цесаревича Петра Алексеевича, был полноценный учебный день. И я решил воспользоваться моментом: не просто заслушал отчет о том, какой урок собирались преподать наследнику престола, но и жестко внес в него свои коррективы. От латыни и богословия я потребовал перейти к точным наукам, но сделать упор на историю. Экономику и менеджмент, как и психологию управления, как я ее понимаю для императора, сам внуку преподам. Но математика — царица наук.

Пока была вторая смена блюд и должны были подать кашу, по моему рецепту, гурьевскую, решил проверить наследника, как он усваивает науки. Ну и тему разговора нужно было сменить.

— Дважды два! — бросил я прямо за обеденным столом, глядя на жующую физиономию Петруши.

— Четыре! — радостно и с набитым ртом отчеканил он.

— Семь помножаем на восемь, — не дав ему выдохнуть, выпалил я следующий вопрос.

И… наследник поплыл. Глаза забегали. Великий князь откровенно «слился», мучительно силясь вспомнить ответ. Сидящая рядом сестренка, Наташа, тут же склонилась к нему и начала спасительно шептать цифры на ухо, но я осадил ее строгим, тяжелым взглядом. Замолчала.

Да, основа основ — это таблица умножения. Я, человек из будущего, с немалым удивлением для себя узнал, что именно в этом веке и именно моим предшественником в этом теле, Петром Великим, в России была впервые введена эта самая таблица Пифагора. Только при нем страна окончательно перешла с громоздких буквенных обозначений на нормальные арабские цифры.

Какую бы дичь ни творил прежний хозяин моего тела, но для меня — человека, искренне любящего математику и считающего, что любое государственное дело можно просчитать при помощи цифр, таблиц и схем — одно только это делает Петра по-настоящему Великим. Переход на цифры и основание Академии наук, куда вот-вот приедет уже приглашенный профессор Леонард Эйлер, — это фундамент.

Хотя скотина он, Петр, если честно, редкостная.

Стольких людей сгноил, замучил, обидел — порой ни за что, вопреки всякому здравому смыслу. И самое страшное — я ловил себя на мысли, что и сам уже готов точно так же карать и казнить.

Ведь уже скоро, буквально через пять-шесть дней, должна состояться первая публичная казнь по приговорам, которые я лично хладнокровно подписал. Да, я успокаивал себя тем, что казню действительно виновных. Того же Андрея Ушакова, главу Тайной канцелярии, я решил всё же показательно покарать и отрубить ему голову. Кто-то же должен был окончательно и бесповоротно ответить за смерть моего сына, царевича Алексея. Кровь за кровь.

По-хорошему, там половину двора надо было тащить на плаху. Но если заставлю отвечать всех, кто был к этому причастен, то я останусь управлять империей, наверное, вдвоем с одним только Минихом. Остальных придется повесить. Так что Ушаков станет ритуальной жертвой. Чтобы и иные понимали, а я так и прямо скажу: «Кто отступится, кто не будет служить, того ждет судьба Ушакова».

Я отогнал эти мрачные, пропитанные кровью мысли и снова посмотрел на смущенного внука.

— В следующий раз, Петр Алексеевич, у вас всё обязательно получится, — мягко, уже без давления подбодрил я наследника.

Я нашел мотивацию для наследника, чтобы он учился. Я не знал, откуда у него эта страсть. Когда они с сестрой находились в опале, вдали от двора, я и ведать не ведал, что Петруша так фанатично увлекается псовой охотой. Ему и лет-то маловато для серьезных выездов. Но именно охота стала моим главным рычагом давления на него.

Главным призом, который стоял сейчас на кону для наследника российского престола, было мое разрешение на выезд в леса. Уговор был жестким: если я задаю десять вопросов по таблице умножения и на все десять он отвечает без запинки — мы организовываем охоту. Выезжаем узким кругом на свежий морозный воздух. И я очень надеялся, что там мы действительно отдохнем, а не усугубим мои обострившиеся болячки.

Впрочем, пока он выучит досконально таблицу умножения, я либо помру, либо выздоровею окончательно.

Оставив внука переваривать цифры, я повернулся к женской половине стола.

— Ну что, все готовы к завтрашнему балу? — с легкой иронией спросил я у нарядных дамочек.

— Батюшка, Богом заклинаю, не делай так больше! — тут же всплеснула руками моя дочь Елизавета. Глаза ее горели праведным модным гневом. — Ну как же можно новые правила ввести и назначить прием уже через день⁈ Мои портные вторую ночь шьют не покладая рук, пальцы в кровь искололи!

Я рассмеялся. Возмущение юной цесаревны было искренним и по-своему очаровательным. Уж кто-кто, а будущая императрица Елизавета Петровна больше всего на свете боялась появиться в свете в старом платье. Империя могла подождать, а мода — никогда.

Между прочим, это она возмущалась уже по второму кругу. Еще вчера вечером Елизавета ворвалась ко мне в кабинет и выплеснула всё свое негодование по поводу того, что обнаглевшие портные требуют двойную плату за срочный пошив нового платья. На мой резонный совет надеть что-нибудь из старых нарядов — которых, как я точно знаю, у нее немерено, целые комнаты забиты, — моя младшая дочь только презрительно фыркнула.

А затем закатила грандиозную сцену. Она начала пространно и со слезой в голосе вещать о том, что батюшка ее совсем не любит, позабыл-позабросил, и вообще она теперь сиротиночка убогая, которую всякий при дворе обидеть норовит. И ведь не стесняется никого, не смущается тому, что и Наталья и Анна осуждающе смотрят.

— А что? — ответила Лиза на их взгляды. — Вам не нужно? А мне — да. Мне еще жениха встречать скоро.

Так себе аргумент…

Я с искренним интересом, как в театре, досмотрел этот моноспектакль до конца. Но всё же пришлось сдаться и выписать Елизавете денег на этот каприз. Тем более что она задумала сшить нечто необычное — наряд, который в моем времени назвали бы смелым трендом. Она обещала, что это будет не просто нелепая химера, а изящный синтез строгого европейского платья и традиционного русского наряда.

Так что я успокоил себя тем, что не швыряю в пустоту казенные деньги на прихоти разбалованной дочери, а вкладываю средства в развитие русской культуры. Так легче выделять аж семь сотен рублей. Это большие деньги!

Я действительно считаю, что нам жизненно необходимо грамотно соединять наши традиции с западными технологиями и стилем. Иначе никак. Нам так или иначе придется вести с Европой диалог, контактировать, торговать и перенимать опыт, дозволять ее культуре проникать в нашу.

В противном случае мы рискуем превратиться в подобие Османской империи, которая в моей истории уже со второй половины девятнадцатого века стала «больным человеком Европы» и не рассыпалась окончательно лишь потому, что европейские державы искусственно поддерживали ее ради баланса сил.

А ведь всё шло к тому, чтобы и Россия стала таким же рыхлым, отсталым азиатским колоссом на глиняных ногах. И если быть честным, если бы мой предшественник, Петр Великий, даже совершая чудовищное количество ошибок, не переломал страну через колено, мы бы рухнули. Если бы русские полки не стали строиться на европейский лад, если бы мы остались с архаичной поместной конницей и бунтующими стрельцами, Россию ждала бы бесконечная череда унизительных поражений и распад.

— Анна, Наталья, а у вас нет проблем с тем, во что обрядиться на завтрашний прием? — перевел я взгляд на старшую дочь и внучку.

— Спаси Христос, батюшка, нарядов вдоволь хватает, — кротко ответила Анна Петровна.

Елизавета на эти слова только нечленораздельно, но явно неодобрительно хмыкнула — для нее надеть платье второй раз было сродни преступлению против человечества.

Анна Петровна, ответив мне, почему-то тревожно покосилась на своего мужа, герцога Голштинского Карла Фридриха, который сегодня тоже присутствовал на семейном обеде. Кстати о нем…

— Карл, — я повернулся к зятю, нацепив на лицо самую благодушную маску. — Я бы хотел видеть на приеме не только вас, но и вашего первого министра… господина фон Бассевича, если я не ошибаюсь.

Герцог Голштинский нервно моргнул, выпрямляя спину, но я не дал ему вставить и слова, продолжив:

— Вот его, пожалуйста, и приведите с собой. А после первого менуэта я бы хотел, чтобы вы вдвоем подошли ко мне. У меня есть кое-что… важное… сказать вам обоим.

Я произнес это предельно доброжелательно, но в глазах зятя мелькнул неподдельный испуг.

Да, теперь они с Бассевичем наверняка всю ночь спать не будут. Станут метаться, пить вино и гадать, что же такого русский царь хочет им сказать в приватной беседе. Прознал ли я о жажде их убить меня? Или герцог не в курсе планов своего министра?

Так что сказать мне было что.

Моя недавняя затея с Тайной канцелярией сработала: удалось приставить правильных, неприметных «топтунов» к самому герцогу и к его пронырливому первому министру. И пусть соглядатаи подслушали много пустой дипломатической болтовни, в одной из бесед проскользнула суть. Всего несколько неосторожно брошенных предложений. Но таких, что взбудоражили Девиера.

А я ведь узнал раньше его. Сообщили. Все же у Антона Мануиловича еще испытательный срок.

Но этих слов мне теперь с лихвой хватит, чтобы взять голштинскую партию за горло и резко повернуть всю геополитическую историю вокруг Шлезвига и северных альянсов в нужную мне сторону.

Но всё это — заботы завтрашнего дня. Сперва я хочу как следует помариновать в неведении и самого герцога, и его первого министра. Что же касается Бассевича, то такой ушлый деятель рядом с моим слабовольным зятем мне категорически не нужен. Слишком уж он деятелен, слишком хитер и, я бы даже сказал, весьма неглуп.

Надо будет придумать, куда бы пристроить его таланты на бескрайних просторах России. Куда-нибудь подальше, чтобы глаза не мозолил и уж точно ни в каких столичных интригах не участвовал.

— Что ж… — я выдержал паузу, обводя взглядом притихший стол. — А почему же никто не обмолвится ни словом про бабушку, а, Наталья?

Внучка, великая княжна Наталья Алексеевна, испуганно поежилась, опустив глаза. Она отчаянно не знала, что ответить.

Тайная канцелярия и такое доложила, да в деталях. Да, вчера они тайно встречались с Евдокией Лопухиной — первой женой моего предшественника, сосланной в монастырь. Встреча выдалась бурной, слезной и невероятно эмоциональной. Хотя, надо признать, моя опальная бывшая женушка, видимо, опасаясь, что это свидание с внуками станет для нее последним, изо всех сил сдерживалась. В открытую антихристом меня не называла и убить не призывала.

Но внуки-то у меня не дурные и не глупые. Прекрасно поняли, к чему бабушка закатывает истерики, плачет и без конца поминает их казненного отца. Евдокия всё причитала, настойчиво утверждая, что Петруша — вылитый мой сын Алексей. Чушь. Ничего общего. Они даже внешне абсолютно разные.

Я отложил приборы и произнес, чеканя каждое слово:

— Усвойте впредь, и пусть это будет уроком для всех: я буду знать о вас многое, если не сказать — всё. Но мне бы очень хотелось, чтобы о своих делах вы рассказывали мне сами, не дожидаясь моих вопросов. Разве я осуждаю вашу встречу с бабушкой? Нет. Мои конфликты с ней — это наши с ней отношения, дела давно минувших дней. А вы — ее кровь. И пока она не говорит вам откровенную крамолу, не плетет заговоры и не оскорбляет меня и русский престол — общайтесь. До этих пор вы вольны видеться со своей родственницей столько, сколько вам заблагорассудится. Не нужно прятаться от меня по углам.

На этой тяжелой, но предельно ясной ноте семейный обед, по сути, и завершился.

Оставив родственников переваривать услышанное, я отправился к себе в кабинет. На столе меня ждала стопка бумаг. Сейчас мне предстояло проанализировать, на мой взгляд, единственные более-менее достоверные цифры во всем этом бюрократическом хаосе — отчеты о пересечении границы Российской империи иностранцами.

Эти миграционные потоки — важнейший маркер развития государства. Они лучше любых хвалебных реляций показывают, насколько страна экономически привлекательна для умных и предприимчивых людей извне. Вот эти цифры я сейчас и изучу, чтобы потом свести их в единую матрицу при окончательном аудите империи.

А затем — за перо. Нужно создавать учебник по менеджменту. Предстоит серьезно обдумать, как адаптировать современную науку управления под здешние реалии, чтобы не взорвать их феодальные мозги окончательно.

И, конечно, Устав. Идея Марии Кантемир не шла из головы. Необходимо срочно создать Устав государевой службы — жесткий, понятный Регламент, в котором будет четко прописано, что именно чиновник обязан делать, как он должен это делать, и что ему будет за несоблюдение этого Устава.

Работы — непочатый край. Как бы еще умудриться поспать перед завтрашним испытанием… Впереди мой первый официальный прием. Мой первый бал. Моя первая ассамблея, которая должна показать этому двору, что правила игры изменились навсегда.

— С чего это я так волнуюсь? — тихо, себе под нос сказал я.

— Государь, ты сказал что? — тут же отозвалась Мария, завершавшая вышивать платок, который завтра закинет на себя во время приема, в русско-византийском стиле.

— Нет, ничего. Ложись рядом со мной!

Мария стала раздеваться. Эх… нет, я выздоровею, точно. У меня такая мотивация!

Петербург.

9 февраля 1725 года.

Как я им ни зачитывал указ о том, что нынче будет не так называемый «Всешутейший и всепьянейший собор», а вполне себе приличный светский прием — как я это себе представлял, в духе екатерининских времен, разве что с легким русским антуражем, — народ всё равно ждал привычной вакханалии.

— Батюшка, а кого ты в этот раз назначишь «игуменьей всея п* ы», а кого наиглавнейшей «пи* опродавщицей»? — явно пребывая на кураже и в предвкушении матерного и пьяного праздника, звонко спросила меня Лиза.

— Елизавета, если я еще раз услышу из твоих уст подобные речи, то прикажу отхлестать тебя по губам… — жестко оборвал я.

Она изумленно распахнула глаза и порывалась что-то возразить, но я пресек это, просто подняв ладонь. Едва не добавил вслух, чем именно могу приказать отхлестать… но вовремя прикусил язык. Нет, это уже перебор. Да и Бутурлин в своих признательных записках описал такое. Не стоит повторяться.

И тут же, с абсолютно непроницаемой, каменной серьезностью — а ведь именно ему я накануне лично диктовал указ об изменении правил ассамблеи! — ко мне подошел Бестужев и почтительно осведомился:

— Кого Ваше Величество нынче соизволит назначить «архиереем жопным»?

Я посмотрел на Бестужева как на конченого дурачка. Впрочем, по петровским же правилам — на самом деле нет — подчиненные перед лицом начальства и так должны были иметь вид лихой и придурковатый.

Зал и анфилады Зимнего дворца тем временем наполнялись. Народ всё ещё собирался, и пока я не видел в толпе ни одного счастливого лица. Разве что кроме сияющей Елизаветы Петровны. Остальные были натянуты как струна, бледны и мрачно сконцентрированы, ожидая привычной пытки. И если даже мой личный секретарь ни черта не уловил тенденций, которые я пытался донести новыми правилами, то что уж говорить о людях, которые этот указ слышали только в чужом пересказе?

— Значит так, Алексей Петрович… — медленно начал я.

И не успел даже моргнуть, как чужое, первобытное естество внутри меня взяло верх. Моя рука метнулась вперед быстрее мысли, стальной хваткой вцепившись Бестужеву в горло.

Складывалось пугающее впечатление, что «мой» царский гнев эволюционирует. Если раньше я хотя бы чувствовал его приближение — перед вспышкой ярости по всему телу словно пробегал разряд молнии, давая долю секунды на реакцию, — то теперь зверь вырывался наружу мгновенно, без предупреждения.

— Вот видишь, что бывает с государем… — обманчиво ласково заговорил я, разжимая пальцы и стряхивая несуществующую пыль с воротника тяжело дышащего Бестужева. — Вот что бывает, когда указы государевы читаешь через строчку. Я же ясно дал понять: всякие обзывательства, кои ранее на ассамблеях были, прекратить и более не пользовать! И никакого богохульства, чтобы не было даже глумливых упоминаний о Церкви нашей Пресвятой!

Я чеканил практически слово в слово тот указ, который издал накануне. И, что характерно, побледневший Бестужев повторял его про себя, беззвучно шевеля губами. Значит, отлично он знает этот самый указ. Дело было в другом.

— Так, Ваше Величество… Кто уж тут кого обижает? — хрипя и потирая помятую шею, залепетал он. — Али стать «епископом жопным» плохо? Всё честь великая…

А потом этот деятель, окончательно придя в себя, начал на голубом глазу доказывать, что и богохульства-то никакого в этом нет. Разве же плохо посмеяться над католической церковью? Они же паписты, еретики! Что им станется? Да и вовсе даже не над католиками смех, а так, над выдуманной, несуществующей церковью ради веселья.

Я слушал этот лепет, и у меня волосы шевелились на затылке. Складывалось стойкое ощущение, что эти люди, привыкшие жить в атмосфере тотального террора, даже не до конца понимают, что происходило на этих гулянках годами. Что это был прямой, идущий катком наезд именно на Православную церковь. Что это было публичное втаптывание людей в грязь, унижение такого запредельного, скотского уровня, что я просто диву давался. И они настолько к этому привыкли, что искренне считали изнасилование собственной чести «великой честью и забавой».

— Никаких «игумений п***ы», никаких «жопных епископов»… А если хоть кто-нибудь посмеет назвать меня «Пахом-пихай-х*й», как ранее называли, — гневаться буду страшно. Вот так всем и передай.

Я рубил эти слова с ледяным лицом, хотя на самом деле глубоко внутри меня трясло от смеха. Хотелось просто заржать как коню. Весело? Да. Безумно пошло? Конечно. Я понимал, что это дико, некрасиво и запредельно жестоко по отношению к людям, особенно с учетом нравов этой эпохи… Но ведь, черт возьми, смешно! Своей первобытной, абсурдной дикостью.

Мне показалось, что юная Елизавета оказалась единственной, кто искренне разочаровался в таком ответе. В ее глазах погас огонек предвкушаемого безумия. А вот Анна Петровна посмотрела на меня с каким-то новым, настороженным уважением. Она вглядывалась в мое лицо, пыталась рассмотреть во мне что-то иное, словно перед ней стоял не я, а совершенно другой человек. Умная девочка.

Царственной четы в зале пока не было. Я рассудил, что, как и полагается по законам жанра, самые главные лица на этом празднестве должны выходить в самом конце. Да еще и вместе, всей семьей — чтобы презентовать себя толпе, показать, что в монаршей фамилии всё монолитно и благополучно. Чтобы ни у кого и мысли не возникло, что трон может остаться бесхозным.

Мне было дьявольски интересно, как люди отреагировали на мой указ и в каком виде они осмелятся явиться. Для меня было стратегически важно понять: возможен ли в принципе симбиоз навязанной моды на европейское платье и наших исконных, русских традиций? Можно ли нащупать эту национальную культурную идентичность?

Я ломал голову, что именно могло бы стать таким связующим звеном. Почему-то на ум пришел кокошник. А что? Западноевропейские диадемы в светском обществе — вполне себе обыденное дело. Сделай эту диадему немного выше, расширь — и вот тебе, по сути, роскошный кокошник.

Впрочем, я легко мог ошибаться, потому как в женской моде не смыслил от слова «совсем». В прошлой жизни я всегда предпочитал одеваться так же, как все: строгим костюмам предпочитал потертые джинсы и удобный свитер. Но дресс-код есть дресс-код, его никто не отменял.

К слову о дресс-коде. Сейчас на мне было то самое, классическое петровское ассамблейное платье — демонстративно заношенный мундир офицера Преображенского полка. Латаный-перелатаный, казалось, сшитый из разрозненных лоскутов, с откровенно протертыми насквозь коленками. Да, я понимал, что в статусе императора это явный перебор и откровенное чудачество. Но я рассудил так: менять абсолютно всё на ассамблеях в один день нельзя. Если я хотя бы внешне буду выглядеть так же безумно, как и раньше, это хоть немного сгладит острые углы и успокоит придворных. Изменяется вокруг меня, но внутри не так, чтобы заподозрить подмену. Мало ли, чего еще удумают. Мол, царь, не настоящий!

Я стоял в полумраке потаенной комнаты и сквозь щель наблюдал, как в зал стекаются люди. Публика была пестрой, многих я даже не знал в лицо. Какие-то иностранцы жались по углам — и это явно были не лощеные послы, а скорее ушлые ремесленники или торговцы. А может, и самые что ни на есть настоящие рядовые матросы европейских судов, взявшие камзолы в аренду и теперь голодными глазами ожидающие, когда их начнут кормить на халяву.

Мужчины были одеты так же, как и всегда на подобных сборищах. А вот женщины, робко переступавшие порог, выглядели уже чуточку иначе. Да, их талии по-прежнему были безжалостно стянуты жесткими корсетами, но поверх этих откровенных европейских декольте чаще всего были накинуты платки. Цветастые, богатые, с искусной ручной вышивкой — возможно, расшитые руками самих этих знатных хозяек… Русская стыдливость отчаянно, но красиво сопротивлялась голой западной моде.

— Как я сам не додумался… — прошептал я себе под нос, рассматривая из укрытия эту диковинку.

Нарядные платки нежно ложились женщинам на плечи и спускались на декольте, деликатно, но надежно скрывая ту самую глубокую ложбинку между грудей, которая обычно так порочно манит мужской взор. С этой деталью женщины разом приобретали какой-то более целомудренный, благородный вид. И это мне определенно нравилось.

А вот с отменой париков я сильно погорячился. Слишком сильно…

Видеть плешивые, бугристые головы своих подданных я оказался эстетически не готов. В лучшем случае это была нелепая, короткая, словно лишайная поросль, а чаще всего черепа были тупо и криво выбриты наголо.

— Алексей Петрович, — процедил я сквозь зубы, не оборачиваясь к Бестужеву. — Поди-ка и особо плешивых награди обратно париками. Пускай сначала волосы нормальные отрастят, а потом уже являются пред очи царя. Нечего в таком непотребстве разгуливать…

Дело было в суровой физиологии. Густые волосы хоть как-то скрадывали следы свирепого псориаза или глубокие рытвины, оставшиеся от пережитой оспы. Теперь до меня дошло: возможно, сами парики первоначально и вошли в моду именно для того, чтобы прятать под ними все эти жуткие нарывы, гнойники и язвы на головах и шеях блестящих придворных.

Так что да, с париками вышел промах. Уж лучше пусть потеют в напудренной шерсти, чем демонстрируют мне подобное уродство. К тому же, как я сейчас наблюдал, за густым париком сановник мог хоть как-то спрятаться, почувствовать себя полноценным человеком, а то и писаным красавцем. А сейчас многие из пришедших жались, нервничали и то и дело рефлекторно прикрывали ладонями особо заметные болячки на своих черепах.

В какой-то момент людское море окончательно хлынуло в залы и анфилады Зимнего дворца. Набились так плотно, что я даже засомневался: а где тут вообще прикажете танцевать? Толпа гудела, люди толкались локтями, не в силах разойтись на паркете. Лакеи, которые по моей задумке разносили вино и морсы, не могли протиснуться.

Оно и понятно: многие съехались из дальних губерний. Присутствовать на похоронах прежнего императора дворяне считали своей святой обязанностью, а вот успеть засветиться при воцарении нового — это уже прямая выгода и карьерные возможности.

— Дармоедов убрать. Всю матросню из залов выгнать вон! — жестко бросил я приказ.

Эти заморские гости, в особенности англичане, вели себя отвратительно нагло. Точнее, ровно так, как и было заведено на прежних, пьяных ассамблеях Петра. Они громко гоготали, отвешивали на своем языке сальные, похабные шуточки и откровенно издевались над русскими дворянами, прекрасно понимая, что большинство из наших не знает иностранных языков, а уж английского — и подавно.

Устраивать долгие разбирательства, кто кого там первым оскорбил, я не собирался. Проще вышвырнуть эту пьяную шваль за двери, а потом, если понадобится, огульно обвинить в нарушении государева порядка.

Я с усмешкой наблюдал, как многие гости с нескрываемым, животным ужасом косятся на стоящий по центру зала гигантский кубок. Литра полтора в него влазило точно. Тот самый знаменитый «Большой орел» — штрафная чаша, из которой заставляли выпивать водку до дна опоздавших или в чем-то провинившихся перед царем. Сейчас кубок был налит до краев. И никто из этих оцепеневших от страха людей даже не подозревал, что именно плещется внутри.

— Вели камер-фурьерам объявлять мой выход с семьей! — скомандовал я, отрываясь от потайного глазка.

Стоящий неподалеку Корней Чеботарь нервно переступил с ноги на ногу. Мы, конечно, прорабатывали с ним схему охраны государя в условиях массовых скоплений людей, но это всегда сродни хождению по пороховой бочке.

Да, я ввел жесткое правило: на входе в Зимний дворец изымать всё огнестрельное оружие, оставляя мушкеты лишь у роты почетного караула. Да и шпаги гостям дозволялось носить скорее в виде легких парадных рапир — так, бутафория, звонкое украшательство. Но невидимое напряжение всё равно висело в воздухе.

— Божию поспешествующею милостию, Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель, и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель! — громоподобно, зычным голосом зачитал глашатай, чеканя каждое слово словно по писаному.

— Силен я… — едва слышно прошептал я себе под нос, вслушиваясь в эту литанию.

А ведь если исполнится хотя бы часть тех дерзких планов, что я себе наметил, этот титул разбухнет еще как минимум на треть. Ну ничего, не всегда же его так полно оглашают. Пусть сегодня зачитают всё. Пусть каждый из присутствующих до костей прочувствует, какими коронами и какими бескрайними владениями повелеваю я.

Двери распахнулись. Из потайной комнаты, ведущей прямо в залитый светом тронный зал, вышел я, крепко сжимая руку Петра Алексеевича — моего внука.

Мальчик-наследник под прицелом сотен жадных глаз чувствовал себя явно не в своей тарелке. Было видно, как он изо всех сил старается держать спину ровно. Он до побеления костяшек вцепился в мою ладонь и то и дело затравленно заглядывал мне в глаза — безмолвно искал одобрения, спрашивал, всё ли он делает правильно.

Слава богу, детская психика гибка, словно ивовый прут. Я не питал иллюзий: вряд ли маленький Петр забыл, что именно я, человек, чью руку он сейчас так доверчиво сжимает, стал главной причиной лютой смерти его отца, царевича Алексея. Но, кажется, он просто заставил себя не думать об этом. Спрятал этот ужас в самый темный угол сознания.

Сейчас он отчаянно стремился быть со мной, угодить мне. Во-первых, потому что до животного ужаса боялся разделить участь родителя. А во-вторых… ему просто больше не на кого было опереться в этом ледяном гадюшнике. В таком возрасте даже будущим монархам до слез нужна поддержка: чтобы кто-то обнял, поцеловал в макушку, сказал простое, теплое слово.

И я искренне старался это делать. Время покажет, сыграет ли это свою роль в будущем. Не вскроется ли этот гнойник, не вспомнит ли повзрослевший Петр Алексеевич, что корень абсолютного зла во всей его судьбе до десяти лет — это я. А пока… пока я просто постараюсь быть для него нормальным, строгим, но любящим дедом. Буду учить, хвалить, где заслужит, твердо отчитывать, если что-то не удается, и наставлять на путь истинный.

Следом за нами выплыла Анна Петровна под руку со своим женихом. Для замершего двора их совместный выход станет настоящим громом — живым доказательством того, что свадьба окончательно сговорена. Замыкали шествие сияющая Елизавета и старающаяся не отставать от нее маленькая Наталья Алексеевна.

Ни Катьку, свою нынешнюю жену, ни Евдокию — которая вроде бы как тоже считалась моей законной супругой, ибо в монахини ее постригли насильно (и она до сих пор всем именно так и утверждает), — на это мероприятие я брать не стал. Но я был абсолютно уверен: каждая собака в этом зале уже знает, что недавно я тайно встречался с первой женой.

Едва мы вошли, все придворные слаженно рухнули в глубоком поклоне. К этому моменту гвардейцы уже вычистили зал от подвыпившей матросни, и в помещении появилось хоть немного пространства, чтобы дышать.

— Господа русские, православные! И вы, друзья русского народа, кои служите мне по чести! — остановившись у подножия трона и с высоты оглядывая море склоненных напудренных и плешивых макушек, громко произнес я. Молчать в такой момент было нельзя. — Нынче всё будет иначе. Унижений более вы терпеть не будете! Исключение одно: если только супротив меня или державы нашей злоумышлять начнете, али нерадиво станете относиться к делам своим и государевой службе.

Я сделал паузу, обводя зал тяжелым взглядом.

— Вот тогда — не взыщите. Унижу и растопчу так, что на людях показаться будет стыдно! А в противном случае — нет. Русский человек — это человек вольный! Так оно должно быть. Православие — это не рабство. Православие — это истинная, светлая вера вольных!

Бросив эти слова в замершую толпу, я тяжело опустился на то, что условно можно было назвать троном. По правую руку от меня послушно сел Петр Алексеевич, остальные члены семьи тоже заняли свои места согласно заранее оговоренному протоколу.

Поняли ли они мой посыл? Поняли ли, что я имел в виду, назвав русского человека вольным, а не рабом? Я отчаянно рассчитывал, что этот брошенный в благодатную почву тезис они услышат, и в их умах начнет укореняться простая, но незыблемая истина: нельзя беспричинно пороть и втаптывать в грязь русского человека. Он должен сохранять свои честь и достоинство.

А как же крестьяне? Вот тут-то и крылся главный тайный подтекст сказанного мной. Я пока еще не решался рубить сплеча, но, немного осмотревшись, в самое ближайшее время собирался издать указ, который категорически запретил бы считать любого русского человека холопом. Пусть он крестьянин, пусть даже крепостной — но он не холоп! Он не бездушная говорящая вещь, не личная собственность барина. Он — человек. Да, наделенный куда большими тяготами и зависимый от другого человека, но — не раб!

Если подобного нарратива не будет в Российской империи, то как мы вообще можем требовать, чтобы Европа считала нас вольными людьми и уважала на равных? Если ты сам себя не уважаешь и держишь свой народ за скот, никогда не жди, что тебя будут уважать окружающие.

Я окинул взглядом все еще стоящих в поклоне гостей и петербургских обывателей, махнул рукой и повелел:

— Прием императорский начать!

Петербург.

9 февраля 1725 года.

— Есть ли среди нас опоздавшие? — внезапно, без всякого перехода, громко спросил я.

Зал испуганно вздрогнул. По рядам пробежал ледяной сквозняк. В глазах царедворцев читалась паника: значит, всё-таки опять будет пьянство? Опять начнется изощренная пытка? Сейчас они увидят, как кому-то из опоздавших станет физически, до смерти плохо. Снова будет дикий смех и пьяный задор, когда несчастный начнет изрыгать из себя те самые полтора литра сивухи, которые в него вольют силой… А как же красивые слова государя о том, что унижений больше не будет⁈

Я выдержал театральную паузу, наслаждаясь их липким, первобытным страхом.

— Бутурлин? — хищно рассмеялся я, указывая пальцем в замершую толпу. — Ты, никак, опоздавший?

Я прямо кожей почувствовал, как напряглась сидевшая неподалеку Елизавета. Нужно быстрее выпроваживать этого деятеля Бутурлина из Петербурга. А то сидит здесь под предлогом того, что у него, видите ли, до сих пор нет финансирования и не собрана полковая казна… У них ведь никакая не любовь с Лизкой, у них та самая плоская, животная страсть, которая станет главным позором всего грядущего «бабьего века» русского царствования — если история всё-таки свернет в ту же самую колею, что и в моей реальности.

Тут же Василий Суворов с гвардейцами подошли к Бутурлину. Они не стали заламывать ему руки или грубо скручивать, как это неминуемо произошло бы, будь на моем месте настоящий Петр, а учтиво пригласили подойти к знаменитому штрафному кубку под названием «Большой Орел». Но разве от такого приглашения можно отказаться?

Бутурлин затравленно посмотрел на окружающих. Кто-то ему сочувствовал, кто-то откровенно злорадствовал. А сам он выглядел так, будто прямо сейчас стоял на плахе, палач уже занес топор, и вот он мысленно прощается с православным людом, которого больше никогда не увидит.

И Александра Борисовича Бутурлина можно было понять. По сути, если выпить полтора литра крепчайшей хлебной водки залпом, исход очевиден: ты стопроцентно отключаешься, и тебя волокут в специальные покои. Там, с одной стороны, гости могли предаваться плотским утехам с девицами, а с другой — туда же штабелями складывали мертвецки пьяных.

Только-только побледневший Бутурлин взялся подрагивающими руками за огромный кубок синеватого стекла… только напряглись придворные, гадая, свалится ли сразу пьющий, или чуть погодя, как к нему быстро подошел один из лакеев.

— Не спеши, — усмехнувшись, бросил я.

Весь зал замер, во все глаза уставившись на лакея. Тот зачерпнул из медной миски добрую ложку соды, бросил ее прямо в кубок и начал резко размешивать.

— Бутурлин, пей! Быстро! — с азартом выкрикнул я.

Густая пена от шипучки с громким шипением повалила через край кубка, заливая парадный мундир офицера. Бутурлин зажмурился, судорожно перекрестился, шепнув какую-то молитву Господу, и начал пить. Жадно, крупными глотками, отчаянно не открывая глаз.

Но когда он их всё-таки открыл, они были совершенно ошалелыми. Он продолжал пить, задыхаясь, вливая в себя всю эту жидкость, но на его лице читалось абсолютное, безграничное потрясение…

Потрясены были и все остальные. А вот я — нисколечки. Обычная шипучка, так называемая «содовая». Мне еще мама в прошлой жизни такой вот жидкостью желудок портила.

Лимонная кислота (в нашем случае мы выдавили в кубок несколько лаймов), варенье земляничное, сваренное на меду, для сладости, вода и пищевая сода. Получается очень даже приличная газировка. Правда, пить ее нужно мгновенно, иначе газы быстро улетучиваются.

И тут в моей голове щелкнуло: а ведь это отличная коммерческая идея! Было бы неплохо наладить массовое производство газированной воды и сделать это новым русским трендом. Особых препятствий я для этого не видел. Решить вопрос с плотными крышками, чтобы не пропускали воздух — и русскую газированную воду можно будет продавать по всей Европе.

Создать сатуратор? Это такое не сильно мудреное устройство, чтобы газ подавать в воду. Не виду препятствий. Вроде бы где-то в этом веке, но чуть позже он и был изобретен. Саму суть технологии я знаю, техническое задание Нартову и его команде могу сформулировать. И… Это тоже бизнес. Еще какой, если разобраться!

Бутурлин, наконец, оторвался от кубка, тяжело выдохнул, утер мокрый подбородок и посмотрел на меня абсолютно счастливыми глазами.

— Вкусно было? — рассмеялся я.

— Зело вкусно, Ваше Императорское Величество! — просипел он. — Много, правда. Нынче аж живот вздуло… Но коли дозволишь через какое время еще такого испить, так я Бога за тебя молить стану! Не пил вкуснейшей воды и взваров ранее, а в нос дает, как квас, то и лучше.

— В нос могу и я дать, подходи позже, порадую царственным кулаком, — пошутил я.

И тут все залились смехом. Я окинул взглядом весь зал. Благо с постамента, где возвышался мой резной деревянный стул, играющий роль трона, это было сделать нетрудно. Дождался, когда народ отсмеется.

— Нынче для того, чтобы выпить «Большого Орла», нужно это заслужить, а не провиниться! Вот об этом и думайте, — громко объявил я. — Объявляю состязание: чья пара покажет в наряде больше русского, будучи при этом одетой в европейское платье! И пускай судить об этом будет дочь моя!

Я посмотрел на Лизу.

— Готова?

Та с азартом часто закивала. Девочка терпеть не могла сидеть на одном месте, а тут — хоть какое-то развлечение, да еще и вполне в ее вкусе. Большей модницы, чем Елизавета, при русском дворе сыскать было сложно.

— Танцы! Танцуют те, кто желает, но по нраву мне танцующие! Менуэт! — провозгласил я.

И само название танца прозвучало так, что я невольно, чисто автоматически, на подкорке инстинкта размножения выхватил взглядом в толпе Марию Дмитриевну Кантемир. И с чего это?..

Она пыталась как-то затеряться, но возле нее то и дело крутились сановные фигуры. Вот Антон Девиер со своей супругой — между прочим, родной сестрой Александра Даниловича Меншикова — уделил внимание Марии Дмитриевне. Потом и Остерман подошел к Маше, поднял какой-то витиеватый тост или отвесил комплимент. Так что она особо не скучала. Но было видно, что она буквально пожирала меня глазами, и столь фанатично, что мне становилось аж неловко.

Да, не было бы у меня этой проклятой болезни, скинуть бы мне лет десять — так, наверное, и женился бы на ней. Умна, красива, благородна… Потомок византийских императоров, как-никак. Повторил бы историю своего предка Ивана III, который женился на византийской принцессе Софии Палеолог…

Мысленно встряхнул головой и вернулся к модерации бала.

Сперва на паркет и вовсе никто не вышел. Все напряженно следили за моей реакцией. Прежний Петр в такой момент начал бы истерить, кричать, дубинкой, а то и откровенными пенделями и тумаками, загоняя всех и каждого на этот своеобразный танцпол. Сейчас же — нет. Играет музыка, а мне было бы просто приятно посмотреть на танцующие пары.

Моя старшая дочь Анна уловила мое настроение и посмотрела в сторону своего жениха таким пытливым взглядом, что голштинскому герцогу не оставалось ничего иного, как галантно пригласить великую княжну.

Они вышли в центр зала, взялись за руки и начали проходку. А следом за сестрой выпорхнула Елизавета… в паре с Бутурлиным.

— Он, сука, с огнем играет… — сквозь зубы процедил я, глядя, как они начинают выплясывать. — Корней! Найди Девиера и передай ему: пусть лично проследит за тем, чтобы Бутурлин как можно быстрее покинул Петербург.

Корней кивнул и растворился в толпе. Пожалуй, он стал для меня уже отчасти и денщиком, и адъютантом, и личным телохранителем. Наверное, это было неправильно. Но пока я не видел перед собой фигуры масштаба Меншикова, на которую мог бы так опереться. Все то, что делал Данилович, приходится теперь делегировать разным исполнителям. А это не так уж и эффективно в итоге. Хотя, мало ли, может, я просто чего-то и кого-то не замечаю.

Можно и нужно найти ему замену в виде только голодного до свершений человека. Меншиков-то в последние годы точно обленился, хватку терял из года в год. Вон, до терялся в иной истории, что позволил себя арестовать Ваньке Долгорукову, которого чуть ранее мог в бараний рог согнуть.

Корней отправился к Девиеру, между прочим, официально Чеботарь числился именно за Тайной канцелярией. А вот Бестужеву, который тоже то и дело крутился поблизости, я отдал иной приказ:

— Первого министра Голштинии, Бассевича, ко мне, живо.

Танец как раз подходил к концу, когда, отвешивая поклоны в лучших европейских традициях, пред мои светлые очи предстал Бассевич. Я не спешил задавать ему вопросы. Я спокойно дождался, пока герцог направится к нашему семейству, чтобы сопроводить Анну Петровну на место.

И вот, ровно в тот момент, когда голштинский герцог поравнялся со своим первым министром, я негромко, но отчетливо спросил:

— Господин Бассевич… Не поделитесь ли со мной: как именно продвигается подготовка покушения на русского императора?

Я откинулся на спинку стула, искренне наслаждаясь моментом.

Первый министр герцогства смотрел на меня остекленевшими, недоуменными глазами. В повисшей рядом с троном, тяжелой, звенящей тишине было слышно, как сбивчиво он дышит. Словно бы купол опустился над нами.

Я видел, как лихорадочно работает его мысль: он уже понял всю катастрофичность ситуации, в доли секунды оценил масштаб надвигающихся рисков. На его бледном, припудренном лбу выступила холодная испарина. Такой прямой, рубящий сплеча откровенный вопрос, да ещё и прозвучавший лично из уст русского императора, не мог не смутить и не выбить почву из-под ног даже у такого изворотливого и талантливого интригана, коим слыл голштинский первый министр.

Я даже нащупал под камзолом нож, будучи готовым и самостоятельно отразить выпад Бассевича, если то решиться.

Но сейчас мне куда больше была интересна реакция самого герцога. Я медленно перевел на него свой тяжелый, немигающий взгляд. Карл Фридрих как раз возвращался с танцев. Такой разгоряченный, веселый, беззащитный перед ударом судьбы. Ровным счетом, как мне и нужно.

— Карл, — обманчиво тихим голосом обратился я к нему, слегка подавшись вперед над столом. — Что скажете, мой почти что зять? Как идет подготовка вашего министра к убийству меня?

Если бы живую рыбу с размаху выбросили на раскаленный берег, то она, наверное, точно так же судорожно открывала бы и закрывала рот, хватая пустоту. И примерно так же отчаянно била бы хвостом, как сейчас стал нервно елозить на своём стуле герцог. Расшитый золотом камзол на его плечах пошел складками, пальцы вцепились в резные подлокотники так, что побелели костяшки.

Блеящим, сорванным тенором он выдавил из себя:

— Ваше Императорское Величество, я…

— Нет, Карл. Императорское Величество — это я, — жестко оборвал я его, припечатав широкую ладонь к дубовому подлокотнику.

Звук вышел хлёстким, похожим на пистолетный выстрел. Карл вздрогнул всем телом.

— А ты — строптивый герцог, который мало того, что хочет мою старшую дочь взять себе замуж уже потому что большей красавицы и умницы не сыскать, так еще и норовит исподтишка стравить Россию и Данию! Лишая тем самым русский Балтийский флот возможности спокойно проходить через датские проливы… Так? У нас в России, Карл, говорят так: на чужом горбу хочешь в рай въехать. Так отвечай, глядя мне в глаза: как тебе на моём горбу сидится? Не жестко⁈ Это еще и о том поговорить можно, что министр твой убийство мое задумал.

Я, конечно, откровенно куражился, с удовольствием давя их своим непререкаемым авторитетом и фактами. Но было невооруженным глазом видно, что герцог морально раздавлен, уничтожен и, можно сказать, практически распят на этом самом стуле. Он опустил глаза в пол, словно ожидая удара палача.

В сущности, сейчас меня занимал лишь один вопрос: знал ли сам Карл Фридрих о том, что его первый министр уже якобы подкупил Грету, мою ближайшую служанку, и та должна была в ближайшее время меня отравить? Или он только догадывался? А может быть, этот инфантильный герцог и вовсе витает в розовых облаках, напрочь не понимая, какая грязная и кровавая игра творится вокруг него за его же спиной?

Кстати, Грета сейчас весьма состоятельная, относительно ее сословия, дама. Что ей дали, я не забирал.

Да, впрочем, это всё уже не важно. Разве на тех тихих семейных обедах и ужинах, где присутствовал герцог в статусе почти что уже моего зятя, разве там, под звон хрустальных бокалов, не звучали мои недвусмысленные намёки?

Намёки на то, чтобы он урезонил своего зарвавшегося министра, да и сам успокоился, поумерил непомерные аппетиты и принял все те — на самом деле не такие уж и страшные — условия, что я выдвигаю его крохотному герцогству. Тем более, что в обмен на выполнение всех этих условий я твердо обещаю ему и его землям полную военную безопасность.

А он? Он упрямо хотел стравить меня, чтобы огромная Россия проливала кровь своих солдат и воевала с датчанами за какой-то клочок земли — Шлезвиг, который нам абсолютно не уперся и геополитически не интересен.

Нам Голштиния интересна только по тем сугубо прагматичным причинам, которые я уже не раз обозначал. Первое: крепкое сельское хозяйство, их знаменитые голштинские дойные коровы и мощные лошади-тяжеловозы, столь необходимые Империи. И второе, самое главное: уникальная вероятность обхода коварных Датских проливов. По суше. С небольшим, если внимательно посмотреть на географию, расстоянием километров в тридцать-тридцать пять — волоком!

Так что сейчас, нависая над этими побледневшими европейскими интриганами, я так жестко прорабатывал всю эту комбинацию только лишь для одной великой цели. Чтобы Россия больше никогда и никак не была зависима от настроений Копенгагена и узости Датских проливов.

Чтобы, случись завтра какой глобальный конфликт, и, например, та же самая надменная Англия или Франция потребует от Дании наглухо закрыть выход из Балтийского моря русскому военному флоту, мы имели бы свой, суверенный путь. Да, пусть кряхтя, пусть пыхтя, матерясь и трудясь до седьмого пота, перетаскивая корабли по земле, по рельсам, но мы всё же имели бы стопроцентную возможность вывести наш флот на оперативный простор — в Атлантику.

И я не позволю никакому заезжему герцогу сорвать этот план, даже если он касается и его герцогства.

— Господин фон Бассевич, я попрошу вас тихо, не суетясь и не поднимая скандала, просто проследовать за гвардейцами и господином Девиером, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, но от этого ледяного спокойствия в воздухе словно повеяло могильным холодом. — Поверьте, это исключительно в ваших интересах. Иначе у вас даже не будет никакого удобного случая, чтобы рассказать всё честно и самостоятельно — без того, чтобы вас предварительно поджаривали каленым железом на дыбе. Ну а если мы с вашим сюзереном всё же договоримся, то весьма вероятно, что вы даже останетесь в живых. Но это, повторюсь, если мы договоримся.

Я сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как краска стремительно покидает лицо голштинского министра, и небрежно махнул рукой в сторону неподалёку стоявшего главы Тайной канцелярии Антона Мануиловича Девиера. Тот выступил из тени колонны бесшумно, как хищник. Едва уловимый кивок — и двое дюжих преображенцев в зеленых мундирах уже выросли за спиной Бассевича, взяв его в глухую, непроницаемую «коробочку». Спектакль был завершен идеально.

Признаться честно, можно было бы всё сделать куда менее пафосно и без лишних зрителей. Но у меня сейчас зудело иррациональное желание показать свою абсолютную силу, неограниченную власть, а также полное превосходство над любыми обстоятельствами и жалкими дворцовыми интригами.

Тем более что главным, самым важным зрителем в этом театре одного актера был Петр Алексеевич — внучок мой. Я краем глаза видел, как мальчишка ловит каждое мое слово, как горят его глаза. Пусть смотрит. Пусть впитывает. Пусть считает, что дед — непревзойденный интриган, и учится править железной рукой.

Сколько там мне еще отмерила судьба этого второго отрезка жизни — никто не знает. Волшебства, к сожалению или к счастью, в этом мире я не нашел. Мне пятьдесят два года. Старик. В этом времени и в этих реалиях — это действительно преклонный, опасный возраст, особенно учитывая весь тот чудовищный букет болячек, что достался мне в наследство от предшественника, Петра Великого, с его безудержным пьянством и абсолютно неправильным питанием.

Так что всё — и обучение, и образование Петра Алексеевича, как и переформатирование мозгов ближайших ко мне чиновников — нужно ускорять до предела.

Впрочем, я даже не помню, когда у меня в последний раз было хотя бы три часа свободного времени, чтобы они не были плотно заняты какими-то унизительными, но необходимыми медицинскими процедурами, важным общением, встречами, муштрой наследника или проверками, составлением актов и указов. Всё в делах. Тружусь аки пчела.

«Кстати, — мелькнула в голове неожиданная мысль, — нужно бы к весне обязательно закончить ту краткую брошюру по практическому пчеловодству для крестьянских хозяйств…»

Время словно ускорило бег. Бассевича бесшумно растворили в дворцовых коридорах. Грянула музыка. Уже больше пар решились отправиться в проходку чуть менее затратного в энергии и силах палонеза.

— Ну что, Карл, может, подпишем договор? — обратился я к герцогу через некоторое время.

Мы стояли у края залы, пока гремел очередной танец — торжественный полонез. Я с искренним, отцовским удовольствием наслаждался тем, как грациозно и задорно выплясывает моя младшая дочка, Елизавета Петровна. Казалось бы, польский выход, чужая стать, но она делала это с таким истинно русским, залихватским колоритом и огнем в глазах, что мне это безумно приходилось по душе.

Карл Фридрих молчал, нервно комкая в руках кружевной платок. Он был похож на затравленного зайца.

— Батюшка! — неожиданно, звонко и резко подала голос Анна Петровна.

Она стояла рядом со своим бледным мужем. Шагнув вперед, она решительно взяла его за руку и крепко сжала своими изящными пальцами, открыто, на глазах у всего двора демонстрируя поддержку будущему супругу.

Меня это дерзость в какой-то степени даже умилила. А если копнуть глубже — сильно порадовала, несмотря на то, что это был явный, неприкрытый выпад против меня, против железной воли её батюшки-императора. Зато сразу, с первого взгляда видно, кто в их крохотном голштинском герцогстве будет носить штаны, а кто юбки, кто будет главным в семье. Моя порода. Моя кровь. Ну, или кровь того, чье исполинское тело я занял своим перемещением во времени — теперь уже без разницы. Это моя дочь.

— Батюшка, ты слишком сильно притесняешь герцогство! — щеки Анны пылали от возмущения, грудь тяжело вздымалась под шелком корсета. — Ты же совершенно не оставляешь ему выхода…

Я медленно повернул к ней голову. Мой взгляд потяжелел, стирая с лица остатки благодушной улыбки.

— Дочь, — голос зазвучал глухо, перекрывая звуки оркестра. — У твоего будущего мужа, Карла Фридриха, есть прекрасная возможность в любой момент приказать паковать сундуки и уехать отсюда восвояси. Это его суверенный выбор.

Я сделал шаг к ним, нависая над сжавшейся парой, как скала.

— Но если обстоятельства таковы, что без помощи России он со своими проблемами справиться никак не может… Если Россия будет вынуждена тратить серьезные средства из казны на то, чтобы содержать гвардию Голштинии — а это, знаешь ли, удовольствие не из дешевых, ибо этих проглотов с ружьями еще прокорми да напои… Так вот, слушай меня внимательно. Раз Россия выступает главным гарантом его существования, она и диктует условия. Потому что если эти гарантии не даст Россия, то никто больше в Европе и не подумает предоставлять Голштинии право какого-то там «выбора». Соседи просто порвут вас на куски и прихватят себе герцогство в самое ближайшее время. И никто даже не поперхнется.

Я буравил Карла взглядом, ожидая, когда он, наконец, поднимет глаза и примет реальность такой, какая она есть.

Я отвечал Анне, произнося слова размеренно и твердо, но при этом мой взгляд поверх её головы всё чаще обращался к наследнику российского престола. Пётр Алексеевич — мой полный тёзка и внук — стоял поодаль.

По его напряженному, по-мальчишески угловатому лицу было видно, что он явно не до конца понимает, что вообще сейчас происходит, что это за высокую дипломатическую игру ведет его властный дед. Мальчишка прислушивался, хмурил светлые брови, но вскоре его внимание предсказуемо рассеялось. Он отвлекся, завороженно уставившись в центр залы, где с каким-то диким, языческим восторгом начала выплясывать «русскую» моя младшая — Елизавета.

С Лизкой определенно нужно было что-то срочно делать. Скорее бы уже этот прославленный гуляка и вояка Мориц Саксонский отписался, а еще лучше — взял бы да приехал в Россию. Выдал бы я эту неугомонную егозу замуж, сбагрил бы с рук — глядишь, перестала бы она творить во дворце всякие непотребства и смущать умы. Может, тогда и этот масленый, тяжелый, откровенно похотливый взгляд подростка и по совместительству наследника российского престола перестал бы с такой жадностью пожирать собственную же родную тётку.

Глядя на то, как внук не отрывает глаз от кружащейся в танце Елизаветы, я поймал себя на неожиданной мысли: а ведь интересно, как в той, настоящей исторической реальности, где Елизавета после прихода к власти малолетнего Петра II оказалась абсолютно бесправной, сложились их подлинные отношения? У историков моего времени на этот счет гуляли самые разные, порой весьма фривольные мнения…

Впрочем, не о том я сейчас думаю. Время не ждет.

Уже через пятнадцать минут исторический документ между Герцогством Голштиния и Россией был подписан. Мы просто оставили шумную бальную залу за спиной и вышли в соседнюю, погруженную в деловой полумрак угловую комнату. Здесь всё уже было готово. За длинным столом, освещенным канделябрами, сидели мои лучшие писари, возглавляемые невозмутимым Алексеем Петровичем Бестужевым. Тишину нарушал лишь торопливый скрип гусиных перьев.

Договор переписывали сразу в пяти экземплярах. Чтобы уж точно не потерять ни одной запятой. Чтобы один надежно схоронить в моем личном кабинете, другой — в государственном архиве, третий — торжественно зачитать Сенату. Это был важнейший документ о союзе, дружбе, а по сути — об абсолютном вассалитете герцогства Голштинского по отношению к России.

Завершив подписание последнего листа, герцог Карл Фридрих медленно, словно нехотя, отложил перо. Капля чернил сорвалась с кончика и кляксой упала на дубовый стол.

— Вы поработили мою родину, — вдруг произнес он. Голос его дрожал, но в нем зазвенели нотки отчаяния. — И я не удивлюсь, Ваше Величество, что то самое покушение на вас — не полностью дело рук моего глупого первого министра. Вы мастерски разыграли этот спектакль, вынуждая меня…

Он осекся, шумно втянув воздух. Подчинившись неизбежному, он вдруг вздернул свой горделивый подбородок, тщетно пытаясь сохранить лицо. Это являло собой жалкое зрелище: его запоздалая гордыня и попытка продемонстрировать собственное достоинство выглядели совершенно несвоевременно, ибо чернила на документах уже сохли. Птичка была в клетке.

— Только на бумаге, мой милый друг, только на бумаге, — мягко, с почти отеческой снисходительностью улыбнулся я, глядя в его полные обиды глаза. — Но если у нас с вами всё сложится так, как задумано, то будьте уверены: ваше герцогство еще будет вспоминать день подписания этого договора как свой главный национальный праздник.

Я не стал утруждать себя объяснениями. Не стал втолковывать этому инфантильному юноше, что мне политически даже невыгодно всерьез притеснять государство, которое, по сути, только что добровольно подписало акт об отказе от собственного суверенитета в мою пользу.

Зачем? Если вся Европа увидит, что Россия жестоко притесняет своих ближайших союзников, пусть даже вассалов, то разве это не вызовет лишь усиление панического сопротивления русскому влиянию?

А мне нужно было ворваться туда, в самое сердце дряхлеющей Священной Римской империи, тихим сапом. На цыпочках. С елейной, приторной донельзя улыбкой дипломата на устах. Чтобы все эти курфюрсты, бароны и короли обманулись, чтобы они наивно подумали, что в их европейскую клетку зашел не голодный русский медведь, а покорный агнец.

Уже потом, когда капканы захлопнутся, можно будет сбросить овечью шкуру и показать свои истинные намерения и стальные клыки. Впрочем, они у меня не настолько уж и кровожадные — исключительно прагматичные.

Но главное было сделано сегодня, в этой полутемной комнате. Подписание этого договора, делегирование мне герцогских полномочий означало, что теперь я имею абсолютно законное право принимать прямое участие в выборе императора Священной Римской империи. По сути, через Голштинию и Мекленбург-Готторп я с черного хода врывался в самую гущу внутренней немецкой политики.

Да, возможно, мой голос как курфюрста вряд ли математически повлияет на хоть какой-то реальный итог голосования за германского императора. Тем более, что сами эти выборы давно стали чем-то сугубо обрядовым, красивым анахронизмом, нежели действительно работающим механизмом европейской демократии. Но главное в другом: теперь я легально, изнутри, могу влиять на внешнюю политику австрийского двора.

А это мне было жизненно необходимо. Я чувствовал, как неумолимо вращаются шестеренки истории. Грядут большие перемены. И великие войны. И Россия встретит их во всеоружии.

Петербург.

9 февраля 1725 года

Между тем императорский приём продолжался своим чередом, неумолимо скатываясь в привычное русло. Выйдя из тишины кабинета обратно в сверкающую тысячами свечей залу, я сразу же отметил: появились уже и те, кто откровенно напился. И это вопреки, если не прямому жесткому запрету, то весьма прозрачному доведению до всеобщего сведения, что в подобном скотском виде я бы не хотел видеть своих подданных.

Но дурная привычка, укоренившаяся со времен старых, безумных ассамблей, которые когда-то с размахом проводил Пётр Великий, вряд ли выветрится из этих напудренных голов сразу же. Да и все недавние нервные события, которые были связаны с моей внезапной болезнью, а многие считали, что и со смертью, придворным, наверное, нужно было как-то срочно затушить, залить алкоголем.

Я хмуро скользнул взглядом по раскрасневшимся лицам, по расплесканному на наборном паркете вину. Осуждаю я подобное «лекарство». Сильно осуждаю. Но в одночасье навязать всему этому разношерстному русскому высшему обществу здоровый образ жизни и заставить отказаться от алкоголя и табака — затея невозможная. Попытайся я сделать это прямо сейчас, силой — это может вызвать такую серьезную, глухую реакцию отторжения, что мало не покажется.

Впрочем, каждый ведь сам кузнец своего счастья и лично ответственен за собственное здоровье. Умирать от цирроза печени и подагры — их право. Единственное непреложное правило, которое я для себя вывел: ближайшие ко мне люди, та самая команда управленцев, которую я сейчас по крупицам продолжаю выстраивать — вот им я буду настоятельно рекомендовать вести себя иначе. Вплоть до увольнения с волчьим билетом. Мне нужно, чтобы их образ жизни был порядочным, чтобы они прожили дольше и сохраняли кристальную ясность ума, а не страдали по утрам от похмелья, когда нужно решать судьбы Империи.

Я разгладил камзол и нацепил на лицо маску радушного хозяина.

— Что? Уже стали раздавать еду? — громко, с не наигранной радостью и даже каким-то ребяческим азартом поинтересовался я, вклиниваясь в толпу придворных.

Словно бы только что там, в полутемной комнате, и не произошло исторического, знакового события. Словно не был только что подписан основополагающий договор между Голштинией и Россией, означающий, по сути, полное подчинение европейского герцогства моей воле. Я всем своим видом демонстрировал, что меня сейчас волнует исключительно продолжение банкета.

— Да, Ваше Величество, уже подают… — раздался вдруг тихий, сдавленный женский голос совсем рядом со мной.

Я удивленно скосил глаза. Собственно, а кто это? Женщина средних лет, в богатом, но строгом платье, смотрела на меня снизу вверх. Я по привычке попытался, как это неоднократно уже делал, мысленно нажать на «папку с данными» в своей голове, чтобы вытащить имя из памяти прежнего владельца тела, но моя внутренняя «операционная система» внезапно подвисла, выдав лишь смутные, размытые образы.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество! Не углядел! — раздался сбоку испуганный шепот, и из толпы коршуном вынырнул глава Тайной канцелярии Антон Мануилович Девиер.

Он грубо, совершенно не по-светски, дернул женщину за руку, пытаясь оттащить её от меня.

А… Вот оно что. Память наконец-то подгрузилась. Так это же его законная жена. Причем интересно, что меня сразу же, с первой секунды подсознательно смутили некоторые общие, рубленые черты её лица с небезызвестным Александром Даниловичем Меншиковым.

Анна Даниловна Меншикова. Я всмотрелся в нее. Красавицей мне она не показалась. Милая, уставшая женщина, эдакий светлейший князь Данилович в юбке. Впрочем, и самого Меньшикова я бы красавцем никогда не назвал. Но даже сейчас, когда она стояла передо мной, бледная от страха, превозмогая свои внутренние запреты и ужас перед императором… Она явно была скромницей, в отличие от своего пронырливого брата, который, как известно, без мыла в любую дыру влезет.

Женщина вырвала руку из хватки мужа и, не обращая внимания на его побелевшее от паники лицо, рухнула передо мной на колени. Тяжелый шелк юбок зашуршал по паркету. Музыка словно отдалилась, вокруг нас мгновенно образовалась зона звенящей тишины — придворные навострили уши.

— Ваше Величество… Вы уже всё забрали у моего брата… Оставьте ему жизнь! — пролепетала она дрожащими, бескровными губами, с мольбой заглядывая мне в глаза. В её взгляде плескалось неподдельное отчаяние.

Девиер рядом замер, не смея дышать. Его собственная жена только что прилюдно нарушила все мыслимые правила этикета, заступаясь за главного государственного преступника.

— Сёстры… — тихо, почти про себя произнес я, глядя на её склоненную голову, и неожиданно покорился желанию немного пофилософствовать вслух. — Только у вас, у сестер, да у матерей, может найтись в сердце милосердие даже к самым пропащим грешникам, коих свет не видывал.

Сделал паузу, наслаждаясь и чуть было не рассмеявшись, как придворные стали нелепо, более обычного, танцевать; как то и дело стремились оказаться одним ухом в моем направлении, одним косым глазом в сторону стоявшей на коленях госпожи Девиер, в девичестве Меншиковой.

— Встаньте, сударыня, — добавил я жестче, знаком приказав Девиеру поднять жену.

А сам, глядя на то, как Антон Мануилович поспешно уводит рыдающую Анну прочь, поймал себя на холодной, расчетливой мысли: а ведь в обществе, оказывается, с замиранием сердца ждут кровавого приговора Меншикову. Ждут казни.

Скорее всего, вся эта разряженная толпа считает, что я назначил его — главного казнокрада — главным же по конфискации имущества осужденных только лишь в угоду своему изощренному, изуверскому началу. Эдакая садистская насмешка императора перед тем, как отрубить фавориту голову. Поймай вора и в награду получишь гуманную казнь?

И тот факт, что я уже твердо решил использовать организаторские таланты Меншикова в Сибири, живым и невредимым, совершенно не знает его родная сестра. А раз не знает она — значит, скорее всего, об этом не знает и её муж, начальник Тайной канцелярии!

Я взял с проплывавшего мимо подноса кубок с легким вином.

И уж не знаю, хорошо это или плохо, что сам Девиер не в курсе моих истинных планов. С одной стороны, конечно, глава тайного ведомства должен иметь кристально ясное понятие обо всем происходящем в Империи и даже замыслах государя. Чтобы способствовать воплощению оных.

Но с другой стороны… он-то и работает на своей высокой должности всего меньше двух недель. Да и должны быть у императора свои абсолютные тайны, в том числе и от цепного пса режима. Иначе, почувствовав свою незаменимость и всезнание, у господина Девиера может очень быстро появиться опасный соблазн стать вторым Меншиковым. А этого я не допущу.

— Антон Мануилович, оставь свою супругу, не уводи! — с ленцой в голосе повелел я.

Тут же сама Анна, одним взмахом платка смахнув слезы, опять изобразила книксен.

— Что с вами делать, сударыня… — вздохнул я, выдерживая тяжелую, драматичную паузу. — Я хотел бы, чтобы ваш муж исполнял свои служебные обязанности с должным прилежанием, не отвлекаясь на скорбь в семье. И потому… хотел бы явить свою милость.

Я посмотрел в её покрасневшие, полные отчаянной надежды глаза.

— Я дам назначение Меншикову. Он уедет, конечно же, очень далеко от Петербурга. Но ваш брат сможет еще послужить Отечеству. И кто знает… если у него там всё сложится так, как этого хотел бы я, и как этого ждет от него наша Империя, мое отношение к нему может вновь поменяться.

Произнеся это, я, словно бы ставя точку в аудиенции, небрежно отмахнулся от Анны Даниловны.

Тут же её бледный супруг, Антон Мануилович, поспешно оттянул жену в сторону, уводя с моих глаз. Я краем глаза наблюдал, как они о чем-то горячо и напряженно зашептались в тени колонн.

Лицо Анны Даниловны преображалось на глазах: слезы высохли, плечи расправились, в движения вернулась легкость. И вот уже я увидел, как сбросившая неподъемный камень с души, внезапно повеселевшая и по-девичьи задорная Анна Даниловна властно взяла за руку своего оторопевшего супруга и с улыбкой потянула его в центр залы — танцевать.

Да, на танцполе пар, чинно вышагивающих полонез, было не так-то и много. Мое негласное разрешение не плясать до упаду, отсутствие обязательного требования ко всем присутствующим непременно участвовать в танцах — всё это сработало куда как лучше и спокойнее, чем попытка запретить гостям напиваться до падучей. Люди просто стояли кучками, общались, плели свои бесконечные интриги и наслаждались вечером.

Между тем, тут же, как я освободился, один из вышколенных лакеев в расшитой золотом ливрее бесшумно поднес мне поднос с едой, которую как раз начали разносить всем присутствующим гостям. Нет, скоро мы, конечно, сядем за столы, и там будет уже основательное, тяжелое пиршество в лучших русских боярских традициях — с запеченными лебедями, дикими голубями, фазанами, пудовыми осетрами и прочими кулинарными излишествами. Но сейчас было время легких закусок.

Я взял с серебряного подноса деревянную шпажку. По сути, это был небольшой, аппетитный шашлычок: на острие был насажен истекающий прозрачным соком кусок нежного мяса, ранее замаринованный в уксусе с лавровым листом и пряными травами, а затем искусно пожаренный на углях. Тут же, на шпажке, красовался хрустящий маринованный лучок и небольшая, размером с грецкий орех, молодая картофелина.

Вот такое изящное канапе было мною отправлено в рот, с удовольствием съедено и почти не замечено. Не сказать, что только что я употребил исключительно полезную диетическую еду, но ведь чуть-чуть отступить от своей жесткой лечебной диеты императору иногда можно?

Я обвел взглядом залу. Другие гости императорского приема, уже держа в руках такие же шпажки с диковинной подачей, замерли, не решаясь начать. Лишь только после того, как первый кусок проглотил я, подав пример, я увидел повсеместно и с облегчением жующие лица. И, судя по удивленно вспыхивающим глазам, людям такое кушанье откровенно нравилось.

А разве может не понравиться шашлык? Нет, не встречал я таких людей, ну из тех, кто вообще ел мясо, кто не отмечал исключительность шашлыка. А горячая, запеченная с дымком картошка? Да еще щедро посыпанная крупной солькой сверху, сдобренная щепоткой свежего укропчика, старательно замешанного на густом оливковом масле и тертом чесноке? Запах стоял умопомрачительный. Я сам лично утверждал меню на сегодняшний вечер. Ну, по крайней мере, некоторые вот такие кулинарные особенности.

Затем я взял свой императорский кубок — тяжелую серебряную чашу, богато украшенную россыпью рубинов и сапфиров. Но прежде чем пригубить, тут же легким кивком дал отпить из него кравчему-дегустатору. Этот невзрачный, молчаливый человек неотступно находился неподалеку и привлекался каждый раз, чтобы надкусывать любую еду, которую я беру, и отпивать с тех кубков, которые я собираюсь осушить. Береженого Бог бережет. На кухне работала группа гвардейцев, они же следили, чтобы ничем не посыпали канапе по дороге. А тут напиток, мало ли…

Убедившись, что с дегустатором всё в порядке, я медленно, с достоинством поднялся со своего трона. Музыка стихла. Разговоры оборвались. Как же такое веселье да без тоста от самого императора?

— Подданные мои! — зычным, раскатистым басовитым голосом начал вещать я, величественно выйдя в самый центр тронного зала. Звук моего голоса гулко ударился о сводчатый потолок.

В ту же секунду по обе стороны от меня, словно из-под земли, выросли двое плечистых гвардейцев Преображенского полка. А чуть позади неслышно скользнула моя личная «тень» — офицер охраны, чья голова сейчас безостановочно крутилась на все триста шестьдесят градусов, а цепкий взгляд хищной птицы высматривал и оценивал каждого из присутствующих, контролируя малейшее движение рук в толпе.

Да, скорее всего, многим моим подданным сегодня покажется, что государь стал слишком уж подозрителен и чрезмерно беспокоится о своей безопасности. Но пусть лучше им это кажется! Пусть лучше они видят эту настороженную стену штыков, чем у кого-то в пьяной или отчаянной голове вдруг созреет мысль, что есть реальная возможность при желании пронести в рукаве нож, подойти незамеченным к императору и безнаказанно всадить лезвие в царственную тушку. Страх — отличная прививка от измены.

— Я пью за Отечество наше русское, вверенное мне Богом! — раскатисто начал я, и мой голос ударился о высокие своды залы, заставив пламя в тысячах свечей тревожно дрогнуть.

Толпа замерла. Я обвел взглядом сотни обращенных ко мне лиц: настороженных, льстивых, испуганных, преданных.

— Нынче я знаю это наверняка. Я видел это и слышал, когда был при смерти, когда стоял одной ногой за гранью! — Я намеренно возвысил голос, добавляя в него мистической хрипоты. Придворные затаили дыхание. — Я знаю, что Россия хранима Пресвятой Богородицей, а православие есть суть истинная вера. Та наша вера дедов и прадедов, которая должна быть благосклонна к другим, возвеличиваться над всеми, но не карая инакомыслие огнем и мечом, а лишь словом, делом и праведными поступками своими во благо церкви православной и Отечества нашего завлекать и инородцев, и иноверцев в ряды наши!

Я выдержал паузу. В наступившей абсолютной, звенящей тишине было слышно лишь шуршание тяжелых шелков да чье-то сбитое дыхание. Мое заявление было смелым, ломающим привычные устои.

— Там, за гранью, видел я слёзы Пресвятой Богородицы… — мой голос вдруг упал до доверительного полушепота, который, однако, был слышен в каждом углу залы. — Она плачет оттого, что русский народ разъединён. Что страшный раскол случился у нас… И я пока не знаю, что с этим делать. Но я призываю раскольников — может, они и узнают в своих лесах о моём призыве — чтобы покаялись они. И я призываю церковь, иерархов наших, чтобы проявили милосердие! Русский народ не должен быть расколот. Русский народ должен быть единым, как монолитная гранитная плита, которыми мы нынче мостим набережные Невы!

Я сделал еще одну, более долгую паузу, вслушиваясь в густую тишину, впиваясь взглядом в побледневшие лица присутствующих архиереев и вельмож. Пусть переваривают. Пусть осознают смену курса.

— Я пью за вас! — вновь возвысил я голос, поднимая тяжелый кубок. — За тех, кто честно ведёт дела свои. Кто служит мне, не воруя из казны, а не покладая живота своего радеет за Отечество наше. Я верю, что такие люди есть у нас. На самодержавии, на православной церкви, и на них и держится Россия!

Сказав это, я одним махом сушил свой кубок. Затем медленно, театрально перевернул его вверх дном, показывая всем, что там не осталось ничего. Лишь несколько одиноких, густых капель гранатового сока, который я пил вместо губительного для моего здоровья вина, сорвались с серебряного ободка и, словно капли свежей крови, разбились о натертый до блеска паркет.

— Виват императору! — вдруг истошно, с надрывом прокричал кто-то из толпы.

Я даже не успел заметить, кто именно это прокричал. И домашней заготовкой моей охраны это точно не было. Поэтому мне стало безумно интересно потом по своим каналам узнать, кто же этот сообразительный подданный, нашедший правильные слова и ставший первым в обрушившейся череде последующих оглушительных прославлений моего имени. Зала взорвалась криками «Виват!», потонув в овациях.

— А нынче столы ломятся и ждут вас! — сказал я.

Ох и не просто же придется слугам, чтобы рассадить всех на столы. Но еда была везде, где только пространство оставалось. Даже в анфиладе, в проходах.

Мы с семьей присели за главный стол, который быстро вынесли и поставили по центру тронного зала. Здесь же были места для Остермана, Бестужева, Миниха, Девиера, иных придворных, самых близких ко мне. Даже и Нартов приглашен за этот стол. Ну и… Кантемиры, брат с сестрой. Брат, как наставник моего внука, а Маша… Как Маша…

— Господа, дамы. Сперва-наперво, испробуйте вот это! — сказал я и указал на два салата.

Каких же? Конечно, это сельдь под шубой и то, что в покинутом мной будущем называли Оливье.

Выпученные глаза удивление и чуть ли не слезы, что придется отраву есть, или помои свиные. Так что пришлось мне нарушить правильное питание.

— Вилкой, господа, вилкой, без стеснений! — сказал я, показывая пример, как можно и нужно есть салаты, вкуснейшие и только для людей из будущего кажущиеся простецкими.

А сейчас это такое кушание, блюдо, что никто и не понимает, что подобное еще и есть можно. Ну не принято на Руси что-либо смешивать, совсем не принято, если это только не похлебки.

Я съел… Боже… это было великолепно. Наверное, окунулся в детство, в Новый год…

Что-то приближенные к моему столу люди рассмотрели эдакое. И пока я закрывал глаза от удовольствия, ловя каждый оттенок вкуса (а те, кто вынуждено на правильном питании меня поймут), пока наслаждался, моему примеру последовали и другие.

Вкус майонеза таков, что его еще нужно распробовать. Не всем пришелся по вкусу соус. Но ели… и чем больше, тем быстрее опустошались сперва тарелки, поставленные перед едоками, а после и большие салатницы, где лежала добавка.

— Картоха! — воскликнул я, когда принесли вареный картофель с укропом и политым топленным маслом.

Сам уже не хотел есть… пришлось. Ибо здесь и сейчас именно я выступал в роли дегустатора. Что? Не жалко императора? Пусть он попробует, а как не окочуриться, то и мы?

Но эту мысль я не стал озвучивать. Пусть едят. Сейчас решается в том числе и судьба картофеля. Пусть сперва распробуют, потом выйдет трактат о выращивании овоща и что с ними можно и нужно делать. Так что не вижу причин, почему этот овощ не начнет свое триумфальное шествие.

В иной истории были даже бунты против картошки… Почему? Бог весть. Может из-за недостатка просвещения и рекламы?

— Нынче картофель, потат, объявляю называть «царским овощем». Сие любимое мое кушание, — провозгласил я и…

Блюда с картофелем были разметены на минуту. Всем, вдруг, «по нраву пришлась» картошка. Вот так вот…

Я пробыл на приеме ещё три долгих, изматывающих часа. Шум, духота от тысяч свечей, густые запахи пудры, пота и кельнской воды давили на виски. Спина гудела, ноги налились свинцом. Наконец, совершенно обессиленный, но, конечно же, ни единым мускулом не показывая вида, я решил, что пора отправляться спать. Император уходит не тогда, когда устал, а когда сам посчитает нужным.

Пробираясь сквозь расступающуюся, кланяющуюся толпу, я направился к той, кого высматривал весь вечер.

— Сударыня, не будете ли вы столь благосклонны ко мне… составить компанию? — негромко спросил я, останавливаясь.

Я обращался к Марии Дмитриевне Кантемир. Толпа кавалеров, вьющихся вокруг нее, мгновенно прыснула в стороны, словно стайка испуганных воробьев.

Она явно не скучала за всё то время, что длился приём. Были танцы, были беседы, и даже в какой-то момент, стоя у трона, я поймал себя на неожиданной, колючей мысли, что банально ревную. Придворные просто нарасхват пытались пообщаться с Кантемир, льстили ей, заглядывали в глаза, уже, как я понял для себя, совершенно небезосновательно считая её моей новой официальной фавориткой.

Я еще не определился, а вот дворня поняла, куда ветер дует. Да и что скрывать? Я не чувствую никакого внутреннего отторжения от того, что всем сердцем, да и разумом тоже, хочу приблизить эту выдающуюся женщину к себе. Здравый смысл этому порыву никак не противоречит. Ну и пусть знают все придворные, пусть шепчутся по углам, что у меня есть дама сердца!

Хотя, если быть до конца честным с самим собой… я сам ещё не решил: то ли она действительно покорила мое очерствевшее сердце, то ли я просто разглядел в этой умной, жесткой и проницательной женщине достойного боевого товарища и надежного соратника в юбке. А в моем положении соратники ценятся куда дороже любовниц.

Но ведь тот Пётр, который чужие юбки не задирает и перепуганных фрейлин по темным углам не зажимает — это для двора уже не Пётр Великий. А учитывая то, что подобными пошлостями и откровенными унижениями дворянских барышень я заниматься категорически не собираюсь (воспитание не то, да и статус не позволяет, вернее мое отношение к статусу), мне просто необходимо показать, что у меня есть серьёзное, стабильное увлечение одной-единственной женщиной. Пусть сплетничают о ней, а не ищут подвоха в моем внезапном целомудрии.

И вот мы пошли. Я вел её на вытянутой руке, чуть впереди себя, словно мы прямо сейчас исполняли фигуры торжественного полонеза. Мы неспешно прошлись по огромному кругу тронного зала. Придворные замолкали, расступались и низко кланялись мне. Но визуально, для всей этой многоликой толпы, получалось так, что кланялись они и Кантемир тоже. Она шла как императрица.

— Ваше Величество… подобное, признаться, меня пугает, — едва слышно, одними губами прошептала мне Маша, когда мы уже завершали этот почетный круг.

Своего рода я так говорил «до свидания» своим придворным, желая оставить их одних.

— Ты сегодня держалась безупречно. Я увидел, что у тебя хватит ума и сил продержаться и дальше, — так же тихо ответил я, не меняя благосклонной улыбки на лице. — А мне нужна именно та особа, которая сможет быть рядом со мной в любой шторм…

Я хотел сказать что-то ещё, что-то более теплое, но осекся. То ли от навалившейся чугунной усталости, то ли от того, что откровенно стали зудеть и тяжело побаливать проклятые ноги (хотя я вроде и не так много ходил сегодня). В голове уже сгущался туман — время было позднее, и тело старого, измученного болезнями монарха откровенно требовало покоя.

— Я для вас лодка?

— Шлюшк… шлюпка, — от усталости, может и юмор реципиента прорезался, но рвались пошлые шутки. Вовремя одернул себя.— Ты мой линейный корабль первой линии, непотопляемый и найкрасивейший.

— С кобылой вы меня уже сравнивали, теперь и это, — сказала Мария.

Я и не разобрал, с какой интонацией. Увлекся воспоминаниями, когда это я такие сравнения с кобылой делал. Нет, не я это был. Молчал. Хотя очень хотелось повиниться, извиниться…

А может, я не продолжил говорить просто для того, чтобы не сболтнуть лишнего. Не пристало русскому государю признаваться в каких-то своих душевных и физических слабостях. Даже любимой женщине. По крайней мере, до тех пор, пока я сам окончательно не разберусь в природе этих самых слабостей и в том, что мне с ними делать.

Я оставлял людей. Я давал им законную возможность продолжить культурную, а затем плавно перетекающую в бескультурную программу банкета.

Ещё из своей прошлой жизни я твердо усвоил железное правило: на всяких корпоративах каждый адекватный директор и управляющий должен знать одну простую истину — руководитель обязан присутствовать на празднике лишь до поры до времени. Если целью пьянки действительно является то, чтобы работники расслабились и сплотили коллектив, то босс должен исчезнуть ровно за секунду до того момента, как наступает время тотального панибратства.

Если директор напьется, покажет себя с дурной стороны, начнёт, к примеру, приставать к главному бухгалтеру или зажимать в коридоре молоденькую практиканку — это, конечно, может вызвать определенную, весьма специфическую симпатию со стороны подчиненных.

Но симпатию как к собутыльнику, «своему в доску парню», которого завтра можно будет запанибратски хлопнуть по плечу и предложить попить пивка прямо на рабочем месте. У которого можно отпроситься, или не принести отчет… «Ну че ты, Игорек? Мы ж кореша».

И это на корню убивает любую субординацию и нормальное управление компанией. Империя — та же корпорация, только масштабы куда кровавее.

Так что я уходил. Не буду им мешать, не буду нависать над ними карающим мечом. Пусть веселятся. Пусть выпускают пар, чтобы крамольные мысли не заводились в их хмельных головах. Пусть все знают, что государь у них строг, сам себя бережет, но волю подданным хоть иногда, но дает.

И уже совсем скоро, оказавшись в своих личных покоях, в чистых, утопающих в пуху перинах, я обнимал обнажённую, великолепную, одуряюще пахнущую лавандой и теплым женским телом Марию. Я прижался к ней своим проснувшимся, горячим естеством. Издевательства над собой же продолжились.

Благо, что скоро глаза закрылись сами собой, и я просто провалился в глубокий, спасительный сон. Завтра много дел. И послезавтра… и потом… нужно выспаться.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! https://author.today/reader/551371

Петербург.

15 февраля 1725 года.

Передо мной стоял измученный, сломленный старик. Света, падавшего из высоких окон, хватало, чтобы безжалостно высветить каждую деталь его падения. Спутанные, давно не мытые седые волосы жалкими прядями спадали на впалые щеки. На нем висел небрежно надетый, повидавший виды камзол, сукно которого местами пошло белесыми пятнами от въевшейся сырости — верного признака тюремных казематов.

Его глаза, глубоко запавшие в темные глазницы, казались потухшими, словно присыпанными пеплом. Вполне логично. Стоит предположить, что пребывание в сыром каменном мешке Петропавловской крепости длиною почти в год уж точно здоровья не прибавляет, особенно в его почтенных летах.

Человек стоял, ссутулившись, втянув голову в плечи, и смотрел на меня исподлобья. Так смотрит загнанный зверь на нависшего над ним хищника — хищника, который уже затравил свою пищу, прижал к земле, и которого жертве хочется безмолвно умолять: «Оставь жизнь… Не жри». Но ведь понятно, что милосердия в дикой природе нет.

Вот и во взгляде моего гостя читалась обреченность и животный страх. Но законы природы неумолимы, они едины для всех: сильный пожирает слабого. Но… только если сильный действительно голодный, а слабый вкусный и ненужный для иного. Вот тогда и жрать можно.

Иван Тимофеевич Посошков. Именно он и был тем гостем в моем кабинете. Пока именно гостем. Не докладчиком ни даже верноподданным, гость. Ибо человека этого я уже заочно уважал, коллегу, которых в этом времени просто не сыскать. Ну и читал про него, как и любой студент, познающий профессию связанную с экономикой.

Я неспешно прошелся вдоль массивного стола, не сводя с него цепкого взгляда. Очень, очень интересная фигура. Парадокс своего времени. По сути, этот сгорбленный старик в грязном камзоле — первый русский экономист.

Гений-самоучка, опередивший эпоху на столетия. Пусть строгую теорию бумажных денег он для России и не вывел, но то, что он излагал на страницах своих рукописей, обосновывая введение медных денег… Как он это гениально называл? «Невещественное богатство». То есть деньги, не обеспеченные в своей собственной внутренней стоимости, фиатные деньги! Это был колоссальный, невероятно передовой шаг мысли не только для дремучей Российской империи начала XVIII века, но и для всего цивилизованного мира.

Я детально познакомился с его главным трудом. Читал ночами, вчитываясь в витиеватую вязь строк. И сейчас, глядя на его трясущиеся, испачканные чернилами и тюремной грязью пальцы, я понимал: этот человек — единственный во всей огромной стране, кто сможет меня понять. Если я начну выдавать ему основы макроэкономики, значительно опережающие мысль нынешнего столетия, его разум не отторгнет их как ересь. Он ухватит суть.

Своего рода родственная душа. Ведь в своих трактатах он, вопреки традициям эпохи, подходил к государственным делам не с позиции теологии или слепого обычая, а с точки зрения статистики и примитивного, но математического моделирования. Да, на уровне понятий своего времени, но это был зародыш той самой Экономической науки, которую Российская империя в реальности получит только к середине XIX века.

А еще мне нужен тот, кто сможет с небес меня снимать на грешную землю. Реалии я уже понимаю, но до конца ли? Например, я не вижу препятствий для того, чтобы начать печатать бумажные деньги, ну кроме того, чтобы бумага и краски были качественными. А в экономических предпосылках и законах, нет, не видно противоречий. Но они же есть? Почему тогда до конца этого века в России не вводили бумажные деньги?

И все же, я не сразу вызвал его к себе из каземата. Ну или из дома. Отпустили-то его на третий день после моего «воскрешения». Хотя логика кричала, что именно такой шаг напрашивается первым — встретиться с коллегой.

Я остановился напротив Ивана Тимофеевича. Посошков инстинктивно вздрогнул и опустил глаза в пол. Как же, сейчас государь начнет куражиться.

— Ты удивлен, Иван Тимофеевич, что предстал в светлые очи мои? — медленно, чеканя каждое слово, спросил я. Мой голос гулким эхом отразился от сводчатого потолка, попал в темечко Посошкова и его словно бы поразил электрический разряд.

Посошков вздрогнул, судорожно сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся.

— Зело удивлен, государь… — каркнул он надтреснутым, давно отвыкшим от речи голосом. И тут же, сквозь обязательную раболепную форму, я уловил в его тоне сухость и явную, затаенную обиду репрессированного мыслителя, недооцененного правдоруба и гения.

Эта едва заметная нота строптивости сработала как искра.

Внутри меня внезапно, словно прорвав плотину, поднялась темная, удушливая волна ярости. Это был не я. Вернее, это вскипал мой реципиент — остаточное сознание прежнего хозяина тела. Петр Алексеевич был в бешенстве от того, что какой-то худородный писака посмел замахнуться на святая святых, на самую основу империи — на мысль о том, что крестьянство нужно как-то ограждать и, страшно подумать, освобождать.

Каким бы Петр не был прогрессивным, но судя по тому, что я узнал, как внутри во мне то и дело появляется сопротивление вольнодумным мыслям, император ревностно относился к крепостничеству, считая его основой и нерушимым институтом России. Не то что мыслей не было об ослаблении гнета, даже в угоду рациональному, чтобы создать прослойку профессиональных рабочих на уральских заводов. Петр укоренял крепость, углублял ее, усаживая этот институт с яму.

Я стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. Дважды. Я дважды перечитал «Книгу о скудости и богатстве», пытаясь, с одной стороны, постичь масштаб ума этого человека, а с другой — наложить его идеи на матрицу современной мне экономики. Прямого указания «освободить крестьян» там, конечно, не было. Посошков был не самоубийца.

Там высказывалась другая, не менее крамольная для дворянства идея. Идея, которую попытается воплотить в жизнь только император Павел Петрович в своем Манифесте о трехдневной барщине — если, конечно, история пойдет по тому же кровавому сценарию, что я помню.

Посошков предлагал, чтобы государство упорядочило все повинности и сборы с крестьян. Чтобы монарх, а не помещик-самодур, жестко регулировал эти процессы на дворянских землях, законодательно ограничив аппетиты владельцев душ. Для боярской и дворянской элиты это было равносильно объявлению войны. За это он и сгнил бы в Петропавловке.

Не понять, почему только Петр так взъелся. Его власти в тех строках ничего не угрожало.

— Поздорову ли живешь? — тихо спросил я, до боли сжимая кулаки за спиной, стараясь унять подступающий чужой гнев, чтобы ненароком не обрушить его на стоящего передо мной больного старика.

— Вашей милостью, в крепости не сладко пришлось.

Я чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Казалось бы, я, человек из другого времени, еще не должен был даже успеть привыкнуть к такому абсолютному, рабскому отношению к своей персоне. Но хватило крошечного, микроскопического проявления спеси и скрытой строптивости в интонации Посошкова, как мое новое тело уже начало нервничать, требуя крови и покорности.

Эта жажда абсолютной власти, нетерпимость к малейшему прекословию — она никогда не являлась частью моего прежнего, современного сознания. Это яд самодержавия, впитавшийся в кровь реципиента.

И теперь мне приходится бороться. Ежедневно, ежеминутно душить в себе этого жестокого, темного зверя, готового растерзать любого за косой взгляд. Я сделал глубокий вдох, заставляя мышцы лица расслабиться, и снова посмотрел на экономиста. Взгляд мой стал холодным и расчетливым.

Хотя этот измученный старик и выглядел как человек, полностью лишившийся желания жить, сейчас он сознательно шел по раскаленным углям прямиком в пылающий костер. Нельзя так разговаривать с самодержцем. Нельзя даже полунамеком, даже легким изменением тона указывать императору на то, что он поступил несправедливо. В этом времени за меньшее рвали ноздри и отправляли на плаху.

Но Посошков, видимо, обладал не только гениальным умом, но и звериным чутьем. Он уловил перемену в моем взгляде, почувствовал ту тяжелую, свинцовую ауру гнева, что начала сгущаться вокруг меня. Словно прочитав мои мысли или просто решив, что дергать смерть за усы больше не стоит, он мгновенно сменил пластинку. Его сгорбленная спина согнулась еще ниже в почтительном поклоне.

— Спаси Христос ваше императорское величество, не то сказал я старый, — произнес он, и теперь в его надтреснутом голосе звучала исключительно правильная, глубоко верноподданническая интонация. — Придворный медик ваш, господин Блюментрост, пользовал меня в узилище. И ученика своего со мной оставил, дабы тот безотлучно находился и снадобьями помогал. Дышу теперь ровно, не жалуюсь… Чувствую себя уже не столь худо, государь. Готов был бы и служить вам, да только достоин ли.

Я мысленно выдохнул, загоняя царственного «зверя» обратно в клетку подсознания. Слова правильные прозвучали и Гнев, словно бы пообедав ими, отправился спать.

К моему глубочайшему сожалению, только на третий день, как только мое сознание окончательно закрепилось в агонизирующем теле императора и я смог связно мыслить сквозь пелену боли, я первым делом отправил верных людей в Петропавловку — узнать всё о Посошкове.

Любой экономист из моего времени, получавший системное высшее образование в России, просто не мог не знать этого имени. Я начинал свой путь именно на родине, изучая историю экономических учений. И когда я осознал, «в чье» время я попал, меня прошиб холодный пот. Я боялся банально не успеть. Боялся, что старик уже сгнил в сырости казематов.

В той, иной, известной мне реальности Иван Посошков умер в камере всего через год после кончины самого Петра Алексеевича. И сейчас, глядя на него, я понимал почему. Да, он хорохорится, держит спину, пытается показать, что у него еще есть силы. Но передо мной стоял глубоко, смертельно нездоровый человек. В начале восемнадцатого века он был не просто пожилым — он был реликтовым старцем, до таких годов доживали лишь единицы из миллионов. Ему должно быть почти семьдесят семь лет!

Я с горечью посмотрел на свои собственные дрожащие руки с вздутыми венами. Моему нынешнему телу — пятьдесят два. По меркам будущего — зрелость. Здесь — глубокая, разрушенная болезнями старость. А этому старику — семьдесят семь!

Если бы мне, с моими знаниями XXI века, отмерили эти лишние двадцать пять лет до семидесяти семи… Боже, да я бы перевернул весь мир! Я бы заложил такой индустриальный и экономический фундамент, что Россия стала бы недосягаемым гегемоном. Я бы успел выжечь коррупцию, выстроить институты, воспитать достойного наследника, а не ту свору рвущихся к власти стервятников, что сейчас ждет моей смерти за дверями спальни.

Утопия? Да. Ту же коррупцию не победить. Но я бы боролся, уменьшил ее влияние, возможности коррупционеров.

Но история не терпит сослагательного наклонения. Такого роскошного подарка судьбы время мне не даст. Нужно работать с тем, что есть. Здесь и сейчас.

Я резко отвернулся от окна, подошел к тяжелому дубовому столу и оперся на него кулаками, нависая над разложенными картами.

— Итак, Иван Тимофеевич, — мой голос зазвучал сухо, жестко, по-деловому. — У меня крайне плотный график. Времени на политесы нет. Поэтому сейчас мы быстро пройдемся по основным позициям вашего трактата.

Слова слетели с губ прежде, чем я успел их отфильтровать. Я явно увлекся. Фразы про «плотный график» и «основные позиции» прозвучали абсолютно инородно для этого кабинета, пахнущего воском и старой кожей. Так будут говорить на советах директоров транснациональных корпораций через триста лет, но никак не в Санкт-Петербурге образца 1725 года.

Я замер на секунду, ожидая непонимания. Но, вглядевшись в лицо Посошкова, увидел, как в его запавших глазах вспыхнул острый, цепкий огонек интеллекта. Он не понял слов буквально, но он мгновенно считал их суть — деловой напор, структуру, требование четкости. Он был понятлив. А это главное.

И я решил для себя: Иван Тимофеевич — не тот человек, перед которым я должен носить архаичную маску. Мне не нужно мучительно размышлять, как перефразировать современные макроэкономические термины на старославянский лад, чтобы не звучать сумасшедшим. Он поймет саму мысль.

— Первое, что скажу, — я выставил вперед палец, фиксируя его внимание. — Крестьянского вопроса мы пока не касаемся. Замораживаем эту тему. И еще: ни одна живая душа не должна знать о том, что прозвучит в этих стенах. Мы будем обсуждать архитектуру экономики нового государства.

Посошков вздрогнул, пораженный формулировкой, но промолчал, лишь судорожно сглотнув.

— Что есть такое экономика… После об этом. Нынче второе, — продолжил я, меряя шагами ковер. — Как только ты выйдешь отсюда, ты представишь мне поименные списки тех людей, которые разделяют твои взгляды. Своих учеников, последователей. Я прекрасно знаю, что, когда я бросил тебя в Петропавловскую крепость — якобы для того, чтобы ты «уму-разуму набрался», — твои лучшие люди в страхе сбежали в Нижний Новгород и затаились там.

Старик побледнел как полотно. Его руки мелко затряслись. Он думал, что эта тайна умрет с ним. Ну да… Но потомкам порой известно куда как больше, благодаря историкам.

— Верни их, — припечатал я, останавливаясь прямо перед ним. — Немедленно. Дай им слово царское о моей защите. Мне сейчас до судорог потребен любой мыслящий человек. Любой, кто умеет считать и понимать движение капиталов!

Я развернулся к столу, схватил увесистую стопку рукописи — его выстраданную «Книгу о скудости и богатстве» — и с глухим стуком бросил ее перед собой.

— А теперь, — я посмотрел старику прямо в глаза, и на моем лице появилась холодная улыбка кризис-менеджера, собирающегося резать компанию по живому, — мы поговорим о твоей книге.

И в следующий час в стенах императорского кабинета начался сущий, безжалостный интеллектуальный разгром главного труда всей жизни Ивана Тимофеевича Посошкова. Я вскрывал его меркантилистские заблуждения скальпелем современной макроэкономики.

— Думать же надо, Иван Тимофеевич, ох, думать, когда ты такие прожекты царю на стол кладешь! Ты предлагаешь чеканить медные деньги без привязки к серебру, номиналом выше их веса. А ты забыл, чем это пахнет⁈ — я наклонился через стол, впиваясь в него взглядом. — В народе до сих пор, и память та с молоком матери передается, помнят Медные бунты при отце моем, Алексее Михайловиче! Ты людей не заставишь по доброй воле менять полновесное серебро на твою медь. Начнется паника на рынках. Начнется чудовищная инфляция!..

Я осекся. Слово вырвалось само.

— А ты ведь не знаешь, что такое инфляция, верно? — я вдруг рассмеялся, откинувшись в кресле.

Я увлекся. Боже, как же я увлекся! Впервые за все это время в этом проклятом, пропахшем мазями и смертью дворце я говорил о своем. Я спорил с живым умом! Словно гордый отец, обсуждающий невероятные успехи своего одаренного ребенка, вот с таким же диким, забытым азартом я сейчас говорил об экономике.

Пришлось объяснять. Я сгреб в кучу бронзовые пресс-папье, чернильницы и перья, выстраивая на полированном дубе наглядную модель рынка. Я объяснял ему суть инфляции: как необеспеченная денежная масса, вброшенная государством, неизбежно обесценивается, как торговцы моментально взвинчивают цены на хлеб и соль, чтобы компенсировать потерю стоимости меди по отношению к серебру.

На мое глубочайшее удивление, лицо Ивана Тимофеевича не выразило ни тупого недоумения, ни суеверного страха перед непонятными словами. Его впалые глаза вдруг загорелись лихорадочным блеском. Он впитывал знания как иссохшая губка.

Да, в этом веке не знали самого термина «инфляция», не умели строить графики её причин, но суть-то они на своей шкуре чувствовали! Медные и Соляные бунты прошлого века были идеальным, кровавым примером макроэкономической катастрофы. И когда я разложил ему эту катастрофу по полочкам механизма спроса и предложения, Посошков завороженно кивал.

— Так что? — я прищурился. — Или ты, старый, считаешь, что люди сильно изменились с тех времен? Что они с радостью отдадут свой товар за пустые медяки?

Посошков выпрямился. Куда-то исчез забитый узник, перед императором снова стоял мыслитель.

— Власть, Ваше Величество, зело изменилась, — ответил Иван Тимофеевич, смело глядя мне в глаза. — Люди те же, да страх иной. Стрельцов-бунтовщиков боле нету, кости их давно сгнили. Вольности купеческой нету, урезал ты её железной рукой, государь. Теперь не забалуют. Прикажешь — возьмут медь.

— Разочаровал ты меня, Ванька, — тяжело выдохнул я.

— Хрясь!

Я со всего размаха ударил широкой ладонью по столешнице. Звук выстрелом разнесся по кабинету. Посошков инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара или крика «В пыточную его!».

Я резко поднялся с кресла. Ноги предательски заныли, но я заставил себя выпрямиться во весь свой огромный рост.

— Да ты сиди, сиди, — я махнул рукой, заметив, как старик попытался вскочить. — Знаю, что больной. Сиди. Это мне не усидеть на одном месте, кровь стынет. А тебе здоровье беречь надо. Нам с тобой еще много славных дел предстоит.

Посошков неуверенно опустился обратно на краешек стула, судорожно сминая в руках полы грязного камзола. Даже представить себе не могу, какие в нем бушевали эмоции. То в огонь, то в ледяную прорубь. Но я не за тем вызвал его, чтобы отрабатывать психологом и лечить фобии.

— Так что? Дела вершить станем с тобой? — усмехнулся я. — Много дел. Нынче в России одним росчерком пера можно все изменить. И нет середины. Либо все худо сделаем, либо — а я верю в это — все добре будет.

Петербург.

15 февраля 1725 года.

— Мне не нужен ты, как исполнитель. Мне нужен профессор, ученый, который станет учить иных экономике, может взяв что-то в науку и от меня. Готов к серьезным делам? — спросил я.

— Какие уж тут дела, государь… — пролепетал он с горечью, словно глубоко обиженный ребенок, у которого на глазах растоптали любимую игрушку. — В прах ты сейчас развеял все мысли мои, что я в трактате том годами выписывал. Всю жизнь мою обесценил…

— А ты подумай своими сединами! — я остановился напротив него, нависая темной глыбой. — Подумай, отчего я на тебя сейчас кричу и трактат твой рву! Да потому, что с иными людьми в этой державе мне вовсе не о чем говорить! Ни Остерман, ни Головкин, ни один мой сенатор-казнокрад и близко не понимает того, до чего ты додумался сам, сидя при лучине! А я — уразумел.

Я увидел, как у старика задрожали губы. В его глазах блеснули слезы — слезы непризнанного гения, которого впервые в жизни услышали и поняли на самом верху. Старческая сентиментальность… она такая.

— Потому нынче и доказываю тебе, как равному, где ты ошибся, — мой голос стал тише, доверительнее. — А где твои мысли можно было бы и усугубить, развить, написать больше и смелее. А еще… я скажу тебе, как что правильно называть. И мы вместе, слышишь, Иван, вместе напишем новый труд. Великий трактат по экономике державы нашей.

Я усмехнулся, глядя на его ошарашенное лицо.

— Да, старик. Все вот это, что ты мудрено называешь «управлением богатством невещественным», всё это отныне будет называться наукой — Экономикой.

А потом начались споры. Долгие, жаркие, выматывающие споры. Мы исписали углями и чернилами несколько листов голландской бумаги. Я вызвал тройку своих писарей. Они быстро и уверенно укладывали наш спор на бумагу. Иван Тимофеевич освоился окончательно. Он понял, для чего его привезли из каземата. Страх того, что самодержец решил им «пообедать», ушел безвозвратно.

Оказалось, что либо немец Блюментрост действительно оказался недурным лекарем, либо старая закалка Посошкова взяла верх, но старичок вдруг оказался поразительно живым и въедливым. Его ум, освобожденный от страха смерти, работал как паровая машина. Он спорил со мной о пошлинах, доказывал необходимость протекционизма, хватался за голову, когда я объяснял ему устройство современных банков и кредитных мультипликаторов.

Спустя три часа я почувствовал, что силы моего реципиента на исходе. Физическая оболочка не отвечала живости и желаниям внутреннего наполнения. Сердце колотилось в горле, перед глазами поплыли черные мушки. Пора было заканчивать.

Я тяжело опустился в кресло, выдвинул ящик стола и достал оттуда толстую тетрадь, плотно исписанную моим размашистым, современным почерком, который я с трудом стилизовал под местную скоропись.

— Бери, — я придвинул тетрадь к нему. — Это мой трактат. Читай его. И напишешь на него рецензию.

— Ре… что, государь? — запнулся Посошков, бережно, двумя руками принимая рукопись, словно святыню.

— Рецензию. Отзыв. Свое честное мнение выскажешь на бумаге. Что тебе понятно из моих мыслей, что кажется диким, а в чем ты бы со мной, как экономист с экономистом, поспорил.

Я посмотрел на его счастливое, измазанное чернилами лицо и добавил жестко, возвращая старика с небес на землю:

— И не нужно больше бояться. Запомни: не будет больше ни тебе, ни семье твоей худа от меня. Но и ты подумай… Пораскинь мозгами, чем теперь твоя семья зарабатывать будет в новом мире. Капитал, Иван Тимофеевич, сам себя не приумножит. Завтра пришлешь людей. Не по нраву мне твой приработок.

Я замолчал, внимательно разглядывая сидевшего передо мной старика. Внешне — мученик за идею. Но мой современный, циничный разум кризис-менеджера не давал мне забыть одну крайне неприятную деталь. Меня сильно смущало то, на чём этот гениальный мыслитель сколотил свои немалые капиталы.

Водка. Великая радость, проклятие и боль русского народа. Иван Тимофеевич не просто размышлял о богатстве нации, был теоретиком экономики. Он еще и промышлял, держал водочные откупы, в том числе и на сам строящийся Санкт-Петербург. Спаивал народ, набивая мошну.

А еще — карты. Азартные игры. При этом официального разрешения на производство игральных карт он так и не получил, но парадокс заключался в том, что «посошковскими» колодами из-под полы играл весь стольный град Российской империи. Да я уверен, что и в Москве контрабандные картонки этого ушлого предпринимателя были в ходу не меньше.

Если так выходит, что мой, весьма вероятно, будущий первый министр экономики промышляет такими… скажем прямо, теневыми и не самыми чистоплотными делами, это нужно прекращать. Жестко и безапелляционно. Государственный казначей не может быть бутлегером и теневым воротилой. Но рубить сплеча я пока не стал. Сначала нужно занять его невероятный мозг работой грандиозного масштаба.

Более того, при обязательном создании университета, а по мере приезда профессуры этот вопрос будет стоять остро, да и по весне уже начал бы строить здание под учебные классы и лаборатории, Посошков должен занять видное место. Факультету экономики быть! Даже если мне придется выкрасть всех виднейших экономистов нынешнего времени в Европе. Ньютон… староват, наверное, или уже того… Он же тоже был экономистом, среди прочего.

Я прошелся по кабинету, заложив руки за спину, и резко обернулся к Ивану Тимофеевичу:

— В скором времени в Петербург прибудет один молодой, но подающий великие надежды профессор математики. Господин Эйлер. А также я привлеку к делу Якова Брюса. И я сам вам помогу, коли время и здоровье мне позволят. Нам всем нужно будет сесть, запереться и математически всё просчитать. До копейки!

Посошков непонимающе заморгал, пытаясь уследить за моей мыслью.

— Внутренние таможни, Иван Тимофеевич. Их отменять нужно. Под корень выжигать! — я рубанул ладонью воздух. — Без этого ни единого доброго развития державы не будет. Это же где такое видано⁈ Чтобы купцу из Астрахани с товаром до Москвы добраться, ему нужно три, а то и четыре внутренние таможни пересечь! И на каждой — мытнику в лапу дай, пошлину заплати, товар перетряси! Сколько дармоедов в мундирах мы при этом содержим на шее у государства и купечества⁈

Я намеренно накидывал ему эти злободневные, глобальные проблемы. Мне нужно было, чтобы голова Посошкова отныне и навсегда была занята именно этими государственными задачами, которые я считал первостепенными, а не мыслями о том, как тайком напечатать лишнюю партию игральных карт.

Старик выпрямился. Его тусклые глаза вдруг ожили, в них сверкнул яростный, почти молодой огонь.

— Я так же мыслю, Ваше Императорское Величество! — горячо, с неожиданной твердостью ответил Посошков. — Да, первые года два казне тяжко придется, зело тяжко. Ибо пополняться она внутренними сборами перестанет. Но с иной стороны посмотри, государь! Платить ораву мытарей нам тоже боле не нужно будет! А купцы… Купцы куда охотнее станут ездить по иным губерниям! Не станут товар гноить да за бесценок внутри своего уезда отдавать. Ведь ныне как? Не только пошлину казне отдай, но еще и каждому таможеннику, каждой собаке цепной, в руку серебрушку сунь, чтоб не придирался!

Я чуть приподнял брови. Это было высказано абсолютно верно, но для его положения — поразительно, убийственно смело. Хотя… пусть не теряет этого настроя. Я точно не из тех правителей, которые ждут только елейного придыхания и лести в своих ушах. Меня суровая правда куда как больше мотивирует. Заставляет работать.

У меня вообще складывалось четкое впечатление, что поведение старика, но с такими прогрессивными для этого времени мыслями, сильно изменилось за этот час. Сперва он дерзил от отчаяния, потом испугался, а сейчас… Сейчас он рубил правду-матку без всякой оглядки. Это был результат внутренней ломки. Старик просто принял для себя решение. Мол, пожил уже немало, лет мне под восемьдесят, можно и помирать. Он ведь действительно шел сегодня ко мне в кабинет как на плаху, как на Голгофу. А раз смерть не страшна — зачем врать перед концом?

— Нынче в казне есть деньги, чтобы покрыть эти временные расходы на переходный период, — сказал я, с огромным, почти забытым удовольствием развивая профессиональную дискуссию. — А если мы еще дадим правильные звания и льготы купцам, да железной рукой приструним аппетиты самих губернаторов на местах… то торговля шибко в гору пойдет.

Посошков подался вперед, вцепившись узловатыми пальцами в подлокотники стула.

— Тут вот еще что, государь… — заговорил он хриплым полушепотом, словно открывая великую тайну. — Твоими указами повинно еще и определить особые места. Места, где торговцам собираться безбоязненно можно! Можно ведь много мытарей по Руси-матушке разогнать, а в крупных городах купцу чужому всё едино петля. Там градоначальник свою серебрушку вымогает, губернатор — свою. А если чужой купец с зерном приедет и цену местным собьет? Так его местные же воротилы на входе в город переймут, товар в реку кинут, а самого до смерти дрекольем побьют! И такое сплошь и рядом бывает! Защита нужна, государь. Места особые!

Он говорил простонародным, весьма примитивным, архаичным языком. Но мой мозг, натренированный на современных экономических теориях, сквозь этот старорусский говор отчетливо слышал совершенно другое.

Я замер, пораженно глядя на растрепанного старика в грязном камзоле. Может, мне это чудится? Но он же сейчас прямым текстом подводит меня к идее создания Свободных Экономических Зон!

По сути, он предлагал организовывать защищенные государством ярмарки. Территории, где моим личным, жесточайшим императорским указом — чтобы навсегда отбить охоту у губернаторов и градоначальников совать туда свое мурло — вводилась бы беспошлинная и свободная торговля! Заплатил в казну за аршин землицы или за лавку фиксированную аренду — и торгуй! Торгуй чем хочешь, как хочешь, и сам назначай цену, без оглядки на местную мафию.

Я вспомнил историю. Именно такие масштабные ярмарки (вроде Нижегородской) только в XIX веке принесут России колоссальный результат, окончательно сформировав внутренний рынок потребления. Примитивный, жесткий, даже ущербный в чем-то, но всё-таки это будет работающий национальный рынок!

А сейчас… Сейчас, в 1725 году, у нас рынка нет вообще. От слова совсем. Страна разделена на удельные экономические княжества, пусть губернии и пусть я назначают владетелей, в экономике они почти что самостоятельные.

Крестьяне живут забитыми, мыслят категориями натурального обмена. Помещики тоже дедовскими, допотопными способами собирают оброк, не желая вкладываться в интенсивное земледелие. Если я сейчас выйду на крыльцо и скажу толпе бояр слова «макроэкономика», «фьючерс» или «свободная торговая зона» — они перекрестятся, решив, что царь-антихрист кроет их каким-то изощренным заморским матом.

— А ведь ты гений, Иван Тимофеевич… — тихо, почти про себя проговорил я, глядя сквозь него. — Мы сделаем эти зоны. Мы дадим им волю.

Замер… как это часто у меня бывает, чтобы даже не понять, а нутром почувствовать правильность решения. Если ничего не коробило, а не екнуло ни в одном месте, даже в моем многострадальном, что ниже пояса, то…

— Так, — сказал я. Голос мой звучал уже не яростно, а скорее с глубоким, хищным удовлетворением.

Я не стал бить кулаком по столу, а медленно, тяжело оперся о полированную дубовую столешницу обеими руками, нависая над собеседником.

— А теперь, Иван Тимофеевич, ставлю тебе боевую задачу. Первая задача: рассчитать до копейки все убытки казны и высчитать, через какое время мы получим чистый прибыток для державы, если уберем все внутренние таможни к чертовой матери, оставив только внешние кордоны. Вторая задача: высчитать и подготовить подробный прожект закона о государственной монополии… Я сказывал тебе давеча, что это за зверь такой. Монополии державы на то, как производить и торговать водкой да иными напитками великой крепости. Откупы твои, Ваня, закончились. Теперь поить народ будет казна, и деньги пойдут на флот и мануфактуры, а не по карманам ушлых дельцов.

Я сделал паузу, видя, как старик судорожно сглотнул, но продолжил давить своим авторитетом:

— И третье. Думай о бумажных деньгах. Ищи в моей библиотеке, привлекай переводчиков, или закажи, коли надо, книги хоть из Венеции, хоть из Генуи — откуда угодно! Мне нужно знать всё о том, как бумажные деньги нынче ходят в северо-итальянских державах. Изучи и изложи мне свое мнение на этот счет. Вот тебе и будут твои «медные» деньги, только не из меди, а из бумаги! Легкие в обороте. И поддерживаться они будут не царским словом пустым, а золотым запасом, серебром, да мощью нашей промышленности. Которую развивать надо, кровь из носу. Прииски мы по весне найдем, в том не сумневайся. Золота и серебра на первое время, кабы сбить наплыв, ибо многие побегут менять бумагу на металл, собьем. Где державными делами, где и экономическими мерами.

Я выпрямился, меряя шагами пространство за столом.

— Идея твоя о том, что держава должна строить множество заводов за казенный счет, а потом раздавать их в руки тем, кто с умом сможет ими управлять — сия мысль мне зело по душе. Это правильный подход. Подумай, с кем из толковых людей сможешь сию идею в жизнь воплотить. Я положу на это дело миллион рублей серебром. Слышишь? Миллион! Но думай и о том, кто управлять будет ими. Вот где кроется гангрена!

Посошков дернулся, словно его ударили кнутом. Много я накидывал ему. Но не все же мне маяться идеями, да не знать, с какого боку к проектам подобраться.

— Но я должен видеть четкий план! — припечатал я. — Где и какие заводы ставить, сколько они дадут, по какой цене, где брать работных людей и сырье. Я должен видеть всё на бумаге, чтобы не вышло так, что казенные деньги утекут сквозь пальцы в никуда, осев в воровских сундуках, а заводов так и не появится.

Я замолчал, давая ему осмыслить масштаб сказанного.

Посошков сидел, вцепившись побелевшими узловатыми пальцами в край своего ветхого камзола, и буквально пучил на меня глаза. Его дыхание сбилось, впалая грудь тяжело вздымалась. На мгновение мне даже стало страшно, что прямо сейчас, на моих глазах, обширный инфаркт или апоплексический удар заберет жизнь этого гения.

Но это был шок совершенно иного порядка.

Этот человек пришел сюда умирать. Он искренне полагал, что его песня спета, что всё, что можно было сделать в этой жизни, он уже сделал. Он считал себя непонятым пророком, чьи инновационные взгляды, жизненно важные для выживания государства, были растоптаны невеждами. Он был оскорбленным мыслителем, брошенным в сырую темницу умирать в безвестности.

И вот теперь… Сначала самодержец безжалостно, как опытный хирург, вскрыл и разгромил ошибки в его труде, затем возвысил, предложив стать соавтором новой экономической доктрины империи. А сейчас царь накинул на его сгорбленные плечи такие колоссальные, титанические государственные задачи, что в один краткий миг из полумертвого арестанта Посошков превратился в одного из влиятельнейших людей Российской империи. Теневого министра финансов.

— Дам тебе охранительную грамоту за своей личной печатью, — продолжил я, тяжело опускаясь в кресло. Дерево жалобно скрипнуло. — А еще приставлю к тебе четырех проверенных гвардейцев-преображенцев. Они помогут тебе «договариваться» с теми, кто нужен. Чтобы и любую нужную книжку из-под земли достать, и вышибить дурь из любого дьяка, если тот будет чинить препоны.

Я устало потер переносицу.

— Если сил нет самому пером скрипеть — прикажи посадить десяток писарей, пусть строчат за тебя. Ты можешь вообще не писать! Ты можешь лишь ходить из угла в угол и диктовать, наговаривать слова, а они пусть в мыле работают. Это их хлеб, а твой каравай — мысли твои и решения! Но результат нужен быстро. В самом скором времени. И учи учеников. То, что услышал сейчас от меня, осмысли и вложи в головы своим последователям. И пускай немедленно возвращаются из Нижнего Новгорода!

Мой голос лязгнул металлом:

— Кто не вернется в столицу за пятнадцать дней, того в Петербурге больше никогда не будет. И поедут они не в свой тихий Новгород, а в кандалах в стылую Сибирь. Уразумел?

Посошков лишь судорожно, мелко закивал, не в силах вымолвить ни слова от потрясения.

— Ступай, Иван Тимофеевич, к себе домой, — я откинул голову на высокую спинку кресла, чувствуя, как безжалостно накатывает физическая слабость больного тела. — И заклинаю тебя: не забывай пить те микстуры, что оставили тебе лекари. Смотри за своим здоровьем в оба глаза. Если мне гвардейцы донесут, что ты ешь вредную еду, да спишь по два часа в сутки — накажу. Лично палкой побью, несмотря на седины.

Я приоткрыл один глаз и посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:

— Нынче твой разум не принадлежит тебе. Он нужен России. И он нужен мне. Ступай с Богом.

Петербург.

15 февраля 1725 года.

На негнущихся, словно деревянных ногах, Посошков сделал сперва два шага к выходу, повернувшись ко мне спиной. Затем, видимо, ужаснувшись собственному нарушению этикета, резко опомнился и попытался развернуться для должного поклона. Его качнуло.

Старик нелепо, словно слепой, два раза прокрутился вокруг своей оси, потеряв ориентацию в пространстве, прежде чем сообразил, где вообще находится дверь и куда ему следует выходить. Оперся о стену.

Я смотрел на эту комичную пантомиму со снисходительной улыбкой. Растерялся мыслитель. И немудрено. Но я искренне надеялся, что когда он сядет за цифры и начнет выполнять все возложенные на него колоссальные задачи, эта старческая растерянность пропадет без следа, уступив место холодному рассудку.

— Что не так? — поинтересовался я.

— Простите, Ваше Императорское Величество, это я впечатлился так. Спаси Христос вас, и Пресвятую Богородицу, что спасла вас и Отечество наше, — сказал он и все же нашел выход.

Если сравнивать… Да, по сравнению со всеми теми людьми, которых я уже успел здесь встретить и прощупать — с тем же хитрым лисом Остерманом — разница была налицо.

Андрея Ивановича, конечно, можно было бы выучить азам современной экономики быстрее, чем других, благо мозг у него работал как часы. Но Посошков… Посошков уже понимал, о чем я говорю. Он чувствовал экономику кончиками пальцев.

Наверняка сейчас, по пути домой, он будет лихорадочно пересматривать многие свои прежние постулаты. Впрочем, когда мы действительно засядем писать нашу совместную «брошюру» (а с моими амбициями это выльется в полновесную монографию по макроэкономике), он почерпнет для себя еще больше. А потом передаст эти знания ученикам.

Какое же это невероятное, пьянящее чувство — когда тебе не нужно долго и мучительно разжевывать собеседнику прописные истины. Когда ум человека уже заточен на определенную науку и жадно впитывает новшества.

Едва тяжелая дверь за стариком окончательно закрылась, из-за ширмы в углу кабинета послышался легкий шорох шелка. Вышла Маша и тут же, уже по-свойски подошла ко мне.

— Что скажешь? — спросил я, обнимая за тонкую талию и целуя в теплую макушку самую красивую женщину Российской империи, неслышно подошедшую ко мне со спины.

Вновь, как и во время прошлых важных аудиенций, я попросил Машу побыть за ширмой и послушать наш разговор. У нее был поразительный дар. Наблюдая за человеком со стороны, оставаясь невидимой, она подмечала такие детали, которые ускользали от меня.

То ли это был природный талант тонкого психолога, то ли знаменитая женская интуиция, а может, и сама жизнь последних лет в том ядовитом придворном серпентарии, где ей пришлось выживать, научила ее безошибочно читать людей.

Так или иначе, Мария часто подсказывала мне, что на самом деле скрывается за маской очередного визитера. И это было бесценно, ибо я, особенно когда садился на своего любимого конька и начинал рассуждать об экономике, часто забывался и мог банально не уловить истинных интонаций, хитрости или искренности собеседника.

Мария грациозно выскользнула из моих объятий, обошла меня и заглянула в глаза. В ее бездонных темных очах плясали веселые искорки.

— Жаль, что староват Посошков, — лукаво улыбнулась она, поправляя выбившийся локон. — А то уж точно глаз бы на него положила. Умен он. Не так, как ты, государь, но умен зело. И обижен крепко. Но нынче… нынче он из кожи вон вылезет, только бы сделать тебе приятное и доверие оправдать. Он теперь твой, Петр. Со всеми потрохами.

Я усмехнулся, притягивая ее обратно к себе.

Мы стали с ней очень близки. Нет, до непосредственного плотского соития дело пока так и не дошло. Но когда два обнаженных человека часами лежат рядом, касаясь друг друга горячей кожей, и смотрят в глаза… Правда, должен признаться, мои глаза то и дело предательски скользили всё ниже и ниже, изучая безупречные изгибы ее тела, но ловушки бездонных темных очей молдавской княжны раз за разом подсаживали меня на свой гипнотический крючок, заставляя возвращать взгляд к ее лицу.

Можно смело сказать, что мы стали достаточно близки, чтобы считаться любовниками. Такими, знаете ли… раббинг. Но я был неумолим к самому себе. Если я дал слово, что как минимум еще две недели воздержусь от любых резких и активных телодвижений в отношении своей едва заживающей мочеполовой системы, значит, так оно и будет. Тело Петра Первого не простит мне минутного сладострастия, если оно обернется рецидивом болезни.

К слову о лечении. Я до сих пор до конца не понимал механизма, но моя авантюра сработала! Кроме того, что я буквально под страхом плахи заставил Блюментроста добавить в мою лечебную мазь зеленую плесень с залежалого хлеба (примитивный, первобытный пенициллин, черт бы его побрал!), выздоровление действительно пошло ударными темпами.

Мы перетирали в мелкую пыль малиновые косточки, добавляли их в уже имеющуюся смягчающую мазь, туда же щедро замешивали хлебную плесень — и мне становилось лучше. Тяжелое воспаление спадало, боль при мочеиспускании уже не заставляла меня скрежетать зубами, а жар отступил. Может быть, мы с лейб-медиком нащупали и не панацею, но по крайней мере создали антибактериальную мазь, которая работала в разы эффективнее всех этих средневековых припарок из толченых шпанских мушек.

Я осторожно провел ладонью по гладкой щеке Марии. Жизнь налаживалась. Власть крепла, экономика получала шанс на возрождение, а тело медленно, но верно отказывалось умирать.

— Тебе помогает же та мазь? — вот так завуалированно Маша спросила: «Когда уже?».

— Пока не ясно до конца. Нужны испытания, — задумчиво проговорил я, медленно поглаживая ее по теплому, шелковистому плечу. — Много испытаний, скрупулезный сбор статистики, вычисления. Вообще, России жизненно необходимо много математиков. Чтобы помогать и в медицине, и в баллистике, и в экономике. Я искренне считаю, что холодные математические подходы и смешанная — рыночная и административная — система хозяйствования есть залог большого, даже великого успеха.

Мария чуть приподнялась на локте, заглядывая мне в лицо. В ее темных глазах отражалось пламя свечей.

— Половину из того, что ты сейчас сказал, государь, я не поняла, — призналась она с легкой, обезоруживающей улыбкой. — Но я хочу учиться…

— Чуть позже, скоро ты поедешь, Маша, в Италию. А потом — в Голландию, — произнес я ровным тоном.

Сказал — и словно сам себя серпом рубанул по самому месту. И, слава Богу, не по тому месту, что в паху, а по самому сердцу.

Можно сколько угодно врать самому себе, строить из себя циничного пришельца из будущего, но эта женщина уже влюбила меня в себя. Да и сам Петр Алексеевич, чья память и эмоции смешались с моими, все же относился к ней далеко не безразлично.

Я всё время искал какой-то подвох: думал, не замылился ли у меня глаз, не изголодался ли я по женской ласке в этом больном теле? Не подпускаю ли к себе змею и не кликаю ли я ненужные проблемы. Но нет. Я искренне считал, что Мария Дмитриевна Кантемир — самая красивая женщина Российской империи нынешнего, а может, и всего восемнадцатого столетия. И что она может быть соратницей.

Конечно, я никогда не скажу этого вслух своей дочери, Лизке, но объективно — Кантемир куда как интереснее, тоньше и красивее, чем будущая императрица Елизавета Петровна с ее тяжеловатой красотой. Пора было просто признаться себе: я к ней привязался. Очень сильно.

Но с другой стороны… Государство не ждет.

— Никто, как я думаю, кроме тебя, не справится с тем важнейшим делом, что я задумал, — продолжил я, глядя в потолок, украшенный лепниной. — Россия должна скупить многие предметы искусства. В помощь тебе я дам толковых людей, художников, оценщиков, надежную охрану и большие аккредитивы. Вы поедете вместе. Ты должна будешь привезти много интересных картин. Некоторые из них я тебе даже назову поименно — чтобы ты их нашла и выкупила за любые деньги. А еще ты привезешь сюда хороших мастеров. Из таких, знаешь, чтобы они еще и в химии сведущи были. Хотя любой настоящий художник, который сам себе краски растирает — уже немного алхимик. Мне нужны бумажные мастера, лучшие в Европе.

Я говорил это, и голос мой не дрожал, звучал по-царски уверенно и властно. А вот внутри всё глухо содрогалось.

Расстаться? Минимум на полгода, а то и на год, учитывая скорости здешних путешествий? Это будет тяжелейшим испытанием. Я только-только начал находить в ней отдушину.

Но, черт возьми, сопли жевать некогда! Моя цель — не комфортная жизнь с красивой любовницей. Моя цель — величие России, жестокая работа над историческими ошибками. И я обязан сделать то, что в будущем превратит мою страну в подлинную культурную столицу мира.

Если трезво оценить нынешнее развитие нашей культуры, можно прийти в ужас. Кунсткамера с заспиртованными уродцами, двухголовыми телятами и зубами, которые Петр лично рвал у подданных — это, конечно, забавно. Шокирует, но завлекает. Вот только это разве уровень великой европейской державы? Нет. Общий культурный уровень нации банка с формалином не повышает.

Возникает резонный вопрос циничного экономиста: а зачем вообще тратить миллионы на картины, когда нам нужны пушки и мануфактуры?

А затем, что культура — это и есть политика! Это та же экономика. Это знаменитая «мягкая сила». Петербург моего будущего не даст соврать: колоссальный, неиссякаемый туристический поток, который будет кормить Северную Пальмиру веками, держится именно на Эрмитаже и дворцах. Любой иностранец, который приедет в Россию, зайдет в наш музей и оставит там монету — это копеечка в казну.

И сколько уезжают из Петербурга, да и из Москвы последнего времени под впечатлениями, может и влюбленными в эти города? А это влюбленность и в Россию.

Но главное даже не деньги. Главное — отношение к нашей стране. Когда у тебя в столице висят подлинники Тициана, Рембрандта и Рафаэля, на тебя смотрят иначе. Меньше европейского снобизма. Меньше презрения к «диким московитам». Меньше агрессии. Культура создает имидж просвещенной империи, с которой нужно вести дела, а не воевать.

Особенно это начинает проявляться в нынешнем столетии. Каждый монарх за правило будет брать, что нужно что-то культурное, чтобы показать свою образованность. Лучшие дворцы будут, или уже, строиться.

Кто знает, может, эта самая культура и европейский лоск в будущем предотвратят какую-нибудь из войн? Из тех войн, что будут невыгодны и разорительны для России.

Ну, а те войны, которые нам будут «нужны»… те мы развяжем сами. Без всякого стеснения. Но с красивым, культурным лицом.

— Я не хотела бы тебя покидать… — соблазнительно дрожа пухлыми губками, прошептала Маша. — Не сейчас, когда только-только стала вновь обретать.

Я притянул её к себе, усадил на здоровое колено. Тотчас же почувствовал, как сквозь плотную ткань халата моё мужское естество дает о себе знать, властно требуя своего.

— Не раньше, чем через три недели ты уедешь, — хрипловато ответил я, зарываясь лицом в её пахнущие травами волосы. — Пока я не согрешу с тобой по-настоящему, никуда не отпущу, слышишь?

— Скорей бы уже, — вырвалось у Маши и она в стеснении прикрыла ротик ладонью.

А потом мы задорно рассмеялись. Я сказал две недели? Пять дней бы выждать.

Если бы не чувство долга, не та колоссальная ответственность, которую я физически ощущал перед Россией, да не инстинкт самосохранения — прямо сейчас я бы плюнул на всё и сделал то, чего так яростно требовало мое оживающее тело. Но нет. Еще совсем недавно я был одной ногой в могиле. Как отреагирует моя многострадальная мочеполовая система на резкий всплеск страсти и физические нагрузки, я не знал.

Рисковать всем ради минутного блаженства было глупо. И доктор сказал, что нельзя, хотя и сам он почти уверен, что я лгу и уже давно с Машей делаю то, что должен Петр Великий.

Только вчера Блюментрост с превеликой осторожностью снял дневной катетер. На ночь, правда, эту мерзкую трубку всё равно приходилось вставлять, но теперь я делал это самостоятельно. И только тогда, когда Маша крепко засыпала — мне, императору всероссийскому, было чертовски стыдно представать перед красивой женщиной с такими унизительными медицинскими приспособами.

Хотя у меня крепло стойкое подозрение, что эта хитрая молдаванка только притворяется спящей, ровно дыша в подушку, чтобы не смущать мою мужскую гордость. Так или иначе, если днем у меня уже получалось контролировать свое тело и не увлажнять штаны непроизвольным подтеканием, то ночной контроль мне пока еще не давался. Нужно было время.

— Сегодня завтракать отправишься со мной. Представлю тебя своей семье, — принял я, наконец, волевое решение, слегка похлопав её по бедру.

Мария Дмитриевна так и подскочила с моего колена, словно ужаленная.

— Так что же ты сразу не сказал, государь⁈ — она начала испуганно метаться по моей необъятной спальне. — Мне же нужно достойно выглядеть! А то Елизавета Петровна обрушится на меня за неопрятность! Съест и не подавится!

— Я ей обрушусь! — усмехнулся я, с удовольствием наблюдая за её грациозной суетой. — Царевна нашлась. Пусть только попробует.

— Ну, не скажи. Если она что скажет, то клеймо на всю жизнь повесить может, язычок у нее вострый… — бормотала Маша, лихорадочно выискивая глазами колокольчик, чтобы позвать прислугу.

Вскоре в спальню вплыла Грета. Обычно хмурая и строгая немка сегодня выглядела до неприличия счастливой и глуповато улыбалась. Причину этой сияющей физиономии моей, как оказалось, весьма верной служанки, я знал отлично.

Вчера вечером мой верный пес, гвардеец Корней Чеботарь, мялся в дверях, краснел, бледнел, но всё же испросил у меня дозволения «помять сию немецкую бабенку». Выражался он, конечно, не так, а долго и путано распинался про «сердечную склонность» — вплоть до того, что чуть ли не просил у меня её руки. Но, судя по помятому, но счастливому виду Греты, «помял» он её ночью знатно и весьма умело.

Так что теперь присутствие полураздетой Марии Дмитриевны в покоях императора не вызывало у характерной и своевольной служанки ни капли былого осуждения или даже ревности. Женская солидарность расцвела пышным цветом.

Вскоре я с легким раздражением, но и с изрядной долей умиления наблюдал, как две женщины спорят, прикладывая к Маше разные платья, и бурно обсуждают, какие украшения лучше всего надеть к царскому столу.

— Византийские драгоценности не надевай, — веско вклинился я в их щебетание. — Не подчеркивай свое происхождение сегодня. Ты идешь со мной не как молдавская княжна, а как моя женщина.

— Как скажешь, Петр Алексеевич… Но тогда что же мне надеть? — расстроенным голосом спросила Кантемир, перебирая содержимое своей шкатулки.

— Это тонкий намек на то, что я тебе еще ничего путного не подарил? — с деланной серьезностью, сдвинув брови, спросил я.

— Нет! Нет, ни в коем разе, государь! — явно испугалась Маша, тут же отдернув руки от шкатулки. — Дома у меня есть и другие украшения, просто они здесь не к месту…

Я мысленно улыбнулся. Ведь я уже говорил ей, что на дух не переношу меркантильных женщин. Настоящий мужчина должен сам хотеть одаривать свою женщину, не по её указке или нытью, а по велению собственной души. И умной является та женщина, которая грамотно, изящно и совершенно ненавязчиво подведет мужчину к этой мысли так, что он будет уверен: это его личная гениальная идея. Маша была именно такой.

Из-за всех этих примерок и споров мы опоздали на завтрак ровно на десять минут.

Для любого придворного это было бы катастрофой. Но я — император. Императоры не опаздывают, они задерживаются.

Я предложил Марии свой локоть. Она робко оперлась на мою руку, я почувствовал, как слегка дрожат её пальцы. Выйдя из покоев, мы неспешно, под гулкий стук моей трости и щелканье каблуков преображенцев, отдающих честь, пошли по анфиладе дворца к Малой столовой.

Когда тяжелые двустворчатые двери распахнулись перед нами, гул голосов в зале разом стих. Тишина повисла такая, что было слышно, как звенит серебряная ложечка, выпавшая из чьих-то пальцев.

За длинным, богато накрытым столом сидела моя семья. Мои дочери — Анна и пятнадцатилетняя Лизка, Наследник, Наталья Алексеевна. Еще сегодня я пригласил с нами завтракать Миниха и Девиера. Появление императора под руку с официальной фавориткой на семейном утреннем трапезовании было сродни разрыву бомбы.

Я обвел всех тяжелым, немигающим взглядом.

Елизавета Петровна, сидевшая по правую руку от моего пустого кресла, вспыхнула. Её красивые, но пока еще по-детски пухлые губы презрительно искривились. Она окинула Марию Кантемир уничтожающим взглядом с ног до головы, явно собираясь сказать какую-то колкость по поводу отсутствия тяжелых колье на шее «выскочки». Я прямо видел, как ядовитое слово уже вертится на её языке.

— Ваше императорское величество, — вунисон сказали два чиновника, резко поднявшись со стульев.

И Лиза было дело… Но я не дал ей открыть рот.

— Доброе утро, семья, господа, — прогремел мой голос, отражаясь от сводчатого потолка.

Я подвел Марию к столу. Слуга тут же, роняя стулья, бросился пододвигать кресло по левую руку от меня — место, традиционно предназначенное для особ исключительно императорской крови.

— Корней! — рявкнул я, не садясь.

Из-за моей спины тут же вынырнул Чеботарь. В руках он держал плоскую бархатную коробочку. Я взял её, щелкнул замком. На алом шелке ослепительно сверкнуло тяжелое колье из чистейших уральских изумрудов, оправленных в белое золото — работа лучших петербургских мастеров, которую я тайно заказал еще неделю назад.

Я встал позади обомлевшей Марии, лично надел холодное сверкающее чудо на её изящную шею и застегнул замочек. Изумруды идеально подчеркнули глубину её темных глаз и белизну кожи.

— Вот теперь, душа моя, твой наряд завершен, — громко, чтобы слышал каждый в этой комнате, сказал я. Затем я поднял глаза и в упор посмотрел на Елизавету. — Не правда ли, Лизавета, Марии Дмитриевне необычайно идет этот скромный дар её императора?

Лизка побледнела, сглотнула и, опустив глаза в свою тарелку, покорно прошептала:

— Истинная правда, pater. Необычайно идет.

Я удовлетворенно кивнул и опустился в свое кресло. Завтрак начался. И теперь ни у кого за этим столом не было сомнений, кто сидит по левую руку от царя.

Я выдержал паузу, давая возможности попыхтеть в негодовании Лизу. А потом еще раз щелкнул пальцами и в столовую внесли другие драгоценности. Все женщины, девушки, сидящие за столом были одарены похожими, как у Маши, украшениями.

— А теперь, господа, пройдемте в кабинет, — сказал я Миниху и Девиеру, когда мы насытились и даже выпили кофе. — Елизавета, на тебе развлечь Марию Дмитриевну.

— Мамой называть? — съязвила дочка.

— Нет. Но я вот подумываю… а как там у персидского шаха? Не нужна ему еще одна наложница в гарем? Такая златовласая, да скорая на язык, — сказал я, насладился шоковым состоянием дочери и пошел в кабинет, работать.

Сегодня у меня обсуждение наброска плана развития Петербурга, обновленного, потом международная повестка. Уже начала появляться реакция от соседей и других держав на то, что я выжил и что начал бурную деятельность. Начали европейцы суетиться, наверняка не понимая, что у меня на уме. Ну и правильно… Сюрпризом будет.

От автора:

Ностальгия по СССР — это ностальгия не по утраченному прошлому, а по утраченному будущему. Попытка понять, а что если… Попаданец в Горбачева в 1985 году. https://author.today/reader/388498/3585418

Вена.

24 февраля 1725 года.

За тяжелыми, обитыми тисненой кожей дверями венского Хофбурга, в залитых светом бесконечных анфиладах, уже зарождалась упоительная суета. Столица Священной Римской империи готовилась к грандиозному балу.

В воздухе витал сладковатый аромат жженого воска, пудры и дорогих французских и кельнских духов, отовсюду слышался приглушенный смех фрейлин, шелест тяжелых шелков и звон настраиваемых клавесинов. Весь двор пребывал в том радостном, предвкушающем оцепенении, которое всегда предшествует большому торжеству.

Украшались комнаты, давались наставления камердинерами лакеям. Все должно быть идеально, как обычно, но даже лучше. Это ведь демонстрация и величия дома Габсбургов и самой империи. Много будет приезжих, обязательно с каждого курфюршества кто-то да прибудет на первый весенний бал.

И трое мужчин, собравшихся в полумраке императорского кабинета, с превеликим удовольствием отдали бы сейчас дань вину, музыке и красивым женщинам. Вот только неумолимое колесо истории провернулось так, что именно сейчас, в эти минуты, от них требовалось выковать единую, железобетонную позицию по важнейшему для Австрии вопросу. Назревал кризис, требующий немедленного ответа. И эта необходимость заставляла безжалостно отринуть пустые светские хлопоты.

Они сидели. Одно это уже было беспрецедентно: император даровал двоим своим собеседникам исключительную привилегию не стоять в своем присутствии, тем самым подчеркивая крайнюю степень доверия и небывалую тяжесть момента. Три человека, абсолютно чуждые друг другу по духу, крови и темпераменту, соединенные в этой комнате лишь одной целью — вершить судьбу Европы.

В центре, утопая в роскошном, расшитом золотой нитью мягком кресле венецианской мануфактуры, восседал Карл VI. Истинный Габсбург, живое воплощение многовекового наследия своей крови.

Его массивная, выпирающая вперед нижняя челюсть — знаменитая фамильная печать — казалась настолько тяжелой, что, того и гляди, готова была безвольно упасть на заметно округлившийся в последнее время живот. Эту физиологическую особенность, пугающую простолюдинов, сами Габсбурги упрямо считали признаком высочайшей породы и божественной избранности. Другие шептались, что это признак кровосмешения и уродства.

Широко посаженные, неестественно выпуклые глаза императора смотрели на мир с холодной надменностью, резко контрастируя с маленьким, нелепо вздернутым курносым носом.

Ни одна женщина в здравом уме — если только ею не двигала отчаянная жажда монарших милостей — не назвала бы этого человека красивым. Однако самого Карла это совершенно не заботило. В своем разуме он был подобен небожителю. Он искренне верил, что Габсбурги — это пришельцы из высших сфер, раса господ, которых сам Господь отметил этой печатью, выделив из толпы смертных.

Спроси императора и его семью, кто предки столь именитого рода? Так назовут и Геракла с Ахиллесом — и то, чтобы не быть богохульниками и не утверждать, что от Зевса — или назовут родственниками самого апостола Петра — это чтобы вновь не быть богохульниками и не утверждать, что потомки Христа. Ну а как же иначе, если Габсбурги правят половиной Европой?

Справа от монарха, ближе всех к его августейшей особе, располагался человек совершенно иной породы. Это был уже настоящий красавец — блистательный принц Евгений Савойский. Первый полководец Империи. Несмотря на то, что его давно нельзя было назвать юношей, он выглядел пугающе свежо и моложаво, источая ту первобытную мужскую привлекательность, перед которой безоговорочно капитулировали бы женщины. Если только Евгений захотел бы.

Рослый, с широким разворотом плеч, по-военному подтянутый, он не изнурял себя ежедневными физическими упражнениями, но природа вылепила из него идеальный образец воина. Время не властвовало над ним: этот гений войны не терял ни своей стати, ни бульдожьей хватки, ни удачи, которая всегда шла с ним рука об руку.

Принц Евгений всего несколько месяцев назад вернулся из австрийских Нидерландов. Вернулся, привезя с собой как триумфальные известия, большой обоз экзотических товаров из Индии и Китая, так и новости пугающе тревожные.

Обычно Савойский напоминал взведенный курок или гончую, готовую в любую секунду сорваться с места и с ледяным спокойствием крушить врагов Империи. Казалось, в мире нет силы, способной заставить его дрогнуть. Но сегодня, в тенях этого кабинета, в его осанке сквозило едва уловимое напряжение. Становилось ясно: по ту сторону границ затаился враг, чья тень заставила насторожиться даже бесстрашного принца.

Третьим в этой компании был человек, без которого не могла обойтись ни одна серьезная политическая игра в Священной Римской Империи — верховный канцлер империи Филипп Людвиг фон Синцендорф.

Ухоженный, облаченный в безупречно скроенный камзол, он олицетворял собой изворотливый бюрократический ум государства. Однако, если говорить откровенно, и сам император, и канцлер прекрасно понимали истинную расстановку сил в этой комнате. Сколь бы ни был высок статус Синцендорфа, сколь бы ни были витиеваты его дипломатические отчеты, одно короткое, рубленое слово принца Евгения весило для Империи куда больше, чем мнение любого, даже самого главного сановника.

Праздник за дверями набирал силу, а в кабинете повисла тяжелая тишина. Игра началась.

— Что скажете? — голос Карла VI, глухой и чуть гортанный из-за тяжелой челюсти, разорвал гнетущую тишину кабинета.

Оба его приближенных только что закончили чтение. В руках у каждого находился свой экземпляр донесения с сургучными печатями — срочная депеша от австрийского посла в Российской империи, Николаса фон Хохольцера.

Первым тишину нарушил канцлер. Филипп Людвиг фон Синцендорф аккуратно, кончиками пальцев в белоснежных кружевных манжетах, положил исписанные листы на край полированного стола.

— Прошло слишком мало времени с момента выздоровления русского царя, Ваше Императорское Величество, — вкрадчиво, выверяя каждое слово, произнес Синцендорф. — Судить о том, что Россия вновь погружается в эпоху кровавых перемен, я бы не спешил. Посол полагает, что мы в ближайшее время увидим у кормила Российской империи совершенно незнакомые лица или чиновников, бывших еще вчера малозначительными пешками. И что это могут быть молодые волки, еще не насытившие брюхо, отчего стоить будут дорого.

— А то прежняя элита была дешевой? Сто пятьдесят тысяч таллеров уходило только на подкуп русских элит, — возмутился император.

А Евгений Савойский расширил глаза и с подозрением посмотрел на канцлера. Да за такие неджищи можно три дивизии год хорошо содержать, да и с учениями.

— Я могу отчитаться за каждый талер. Но с вашего дозволения продолжу… так вот, зная непредсказуемый нрав Петра… Я бы не делал таких скоропалительных выводов, что в России все изменится и придут новые лица. Старые еще не казнены. Русская душа — потемки, а двор их — клубок ядовитых змей, где победитель меняется каждый час. — Но я не специалист по русской душе. У вас, ваше величество есть такой специалист, но не я.

Евгений Савойский промолчал. Он даже не шелохнулся в своем кресле, продолжая задумчиво смотреть на строки депеши. А ведь канцлер не намекал, почти прямо говорил о Евгении.

Прославленный полководец давно взял себе за непреложное правило: на поле боя принимать решения молниеносно, повинуясь инстинкту, а вот в политике — никогда не торопиться. Он на собственном опыте познал горькую истину: выжить под картечью на редутах порой гораздо легче, чем уцелеть на скользком паркете политической арены, где улыбающийся друг опаснее вражеского кирасира.

— А что посол говорит о старых ранах Петра, в отношении нас? — наконец подал голос принц Евгений. Он поднял взгляд — холодный, цепкий, пронизывающий насквозь. — Насколько еще велика обида русского монарха на то, что мы некогда имели неосторожность приютить в наших землях его беглого сына? Все еще видит в нас виновников смерти своего наследника?

Синцендорфу пришлось ответить. И сделал он это крайне нехотя, едва заметно скривив губы.

— Об этой обиде русский царь давно не высказывался, — процедил канцлер, стараясь сохранить равнодушный тон. — Более того, по этому мрачному делу наметились любопытные подвижки. Как пишет фон Хохольцер, царь Петр в узком кругу прямо обвинил в убийстве своего сына главу Тайной канцелярии Андрея Ушакова. Гнев монарха теперь направлен внутрь своей страны, а не на Вену.

Внутри Синцендорфа всё клокотало. Как же его раздражала эта ситуация! Принц Евгений всего пару месяцев назад вернулся из австрийских Нидерландов, но вел себя так, словно и не покидал венского двора ни на день. Едва переступив порог дворца, Савойский мгновенно, без малейших усилий, занял доминирующую позицию.

Он снова играл первую скрипку в этом государственном оркестре, и, что самое унизительное, дирижером этого оркестра выступал сам император Карл! А ведь император должен быть слушателем, дирижировать — роль канцлера.

Но для Синцендорфа долг перед Империей всегда стоял выше личного ущемленного самолюбия. Поэтому, сцепив зубы и призвав на помощь всю свою дипломатическую выдержку, Филипп Людвиг методично отвечал на вопросы полководца, ни единым мускулом лица не выдавая своей неприязни.

Евгений Савойский, проигнорировав скрытое раздражение канцлера, чуть подался вперед и обратился напрямую к монарху:

— Ваше Императорское Величество… — голос принца звучал твердо, как удары полкового барабана. — Опираясь на эти донесения, я думаю, нас ждет очередной, небывалый виток исключительной активности Российской империи на международной политической арене. Выздоровевший медведь вылез из берлоги и очень голоден. Да он уже пожирает слабых зверюшек.

— Так хоть ответьте мне, господа, хорошо это для нас или плохо⁈ — раздраженно воскликнул Карл VI, хлопнув пухлой ладонью по подлокотнику.

Его выпуклые глаза гневно блеснули. Император не терпел неопределенности; ему нужны были прямые ответы, чтобы принять решение, достойное Габсбургов. А не вот это все… Спектакли он смотрит в театре.

А вот на этот прямой вопрос мнения двух главных сановников Империи разошлись диаметрально. Атмосфера в кабинете мгновенно накалилась.

Канцлер Синцендорф был твердо убежден: сейчас Австрии необходимо затаиться. Сконцентрировать все ресурсы на внутренней политике, на укреплении экономики. Если и нужно где-то проявить твердость, то исключительно дипломатическим путем. Главное — ни при каких обстоятельствах не ввергнуть Империю в новую, истощающую казну череду войн.

У канцлера были на то веские причины. На его столе в канцелярии лежали уже не первые ноты протеста, больше похожие на неприкрытые угрозы, от послов Англии и Голландии. В этих посланиях две ведущие морские державы недвусмысленно предупреждали: Австрия влезла в игру, где ее никто не ждет. Влезла на чужую территорию — в Мировой океан, и если она не отступит, то непременно проиграет, раздавленная превосходящими флотами.

Синцендорф внутренне сжался, готовясь к тяжелой пикировке. Сейчас ему предстояло скрестить клинки с Савойским именно по этому вопросу. Ведь принц Евгений только что прибыл как раз из того самого региона — из австрийских Нидерландов, — где габсбургские наместники развели невероятно бурную, агрессивную деятельность, вызвавшую ярость в Лондоне и Амстердаме.

Принц Евгений же был горячим сторонником новой стратегии. Австрия, уставшая быть исключительно сухопутным исполином, решила пойти по пути англичан и голландцев, бросив им вызов на их же поле.

Карл VI учредил свою собственную Восточную Торговую империю — Остендскую компанию. Базируясь в портах австрийских Нидерландов, фламандские капитаны под габсбургским флагом начали невероятно агрессивную экспансию в Индию и Китай.

Да, пока это не переросло в пушечные залпы линейных кораблей на море. Пока это была лишь торговая деятельность. Но они отбирали у британцев и голландцев самое святое — золото и рынки сбыта. И пороховой погреб этой грядущей войны мог полыхнуть от любой искры, будь то интриги выздоровевшего русского царя или упрямство одного блистательного австрийского полководца.

В Европу, не только усилиями английской и голландской компаниям, не беря в расчет других малых игроков, уже широкой, полноводной рекой текли невиданные богатства Востока.

Трюмы фламандских кораблей изрыгали на европейские причалы терпкий индийский чай, дурманящие пряности с далеких островов, тяжелые, переливающиеся на свету шелка и тончайший, почти прозрачный китайский фарфор.

За монополию на эти поставки — за право единолично диктовать цены на этот опиум для аристократии — голландцы и англичане были готовы вцепиться друг другу в глотки. Да что там готовы — они уже с упоением рвали друг друга на части в морских баталиях, топя чужие галеоны в океанских пучинах.

Третий конкурент на этом кровавом празднике коммерции был им абсолютно ни к чему.

Особенно конкурент столь дерзкий, как Австрия. И мало кто в Европе знал, что именно благодаря неиссякаемой энергии Евгения Савойского этот проект вообще состоялся. Блистательный полководец, привыкший оперировать полками и батареями, лично занимался поиском первоначальных капиталов.

Его авторитет заставлял банкиров открывать кошельки, чтобы строить пузатые фрегаты Остендской компании и нанимать лихие, готовые на всё команды. Он же, используя свои колоссальные связи, негласно курировал договоры о рынках сбыта для привезенного товара.

Поэтому австрийского канцлера Синцендорфа до дрожи в холеных руках заботила высочайшая вероятность скорой, разрушительной войны с Англией и Голландией. Но, как ни странно, даже эта угроза меркла перед другой тенью, надвигающейся с востока.

— Россия заключила династический союз с Гольштейном, — глухо произнес канцлер, и в тишине кабинета эти слова прозвучали как барабанный бой перед атакой. — Царь Петр, Ваше Императорское Величество, словно тараном прорубает ворота прямо в сердце Священной Римской империи. Не дай Бог, но может наступить время, когда этот непредсказуемый монарх захочет принимать самое непосредственное участие во внутренней политике нашей державы.

Синцендорф отнюдь не был русофобом или слепым противником Петербурга. Напротив, в тиши своего кабинета он часто рассуждал о том, что эти «северные варвары» с их неисчерпаемыми человеческими ресурсами крайне полезны для Вены.

Филипп Людвиг искренне считал, что геополитический союз Австрии и России настолько гармоничен, настолько предопределен самой географией, что обеим странам просто некуда деваться друг от друга. Этот союз обязан был существовать, несмотря даже на то, что он изрядно пошатнулся после скандальной истории с укрывательством в Австрии беглого наследника российского престола, царевича Алексея Петровича.

Вот только канцлер был человеком цифр, договоров и баланса. Если на чаши весов ложились «мир и процветание» с одной стороны и «война» с другой — пусть даже война в союзе с непобедимой Россией, способной завалить европейские поля сражений неисчислимым количеством пушечного мяса, — Синцендорф всегда выбирал первый вариант. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно когда казна Империи требует бережного отношения.

— Ну и пусть война! Показать, что мы боимся войны — проиграть ее, не вступая в бой, — принц Евгений позволил себе легкую, почти снисходительную усмешку, блеснув узкими, по-хищному прищуренными глазами. — Разве эта проблема, господин канцлер, в куда большей степени не касается Пруссии? Разве для кого-то в этой комнате еще не стало очевидным, что прусские подданные нашего императора де-факто уже не считают себя таковыми? Они маршируют, они льют пушки. Пруссаки с методичностью мясников уже готовят дрова для огромного костра в самом центре Европы, а вы боитесь далекого русского царя. Или Англии, раздавить Ганновер которой, родовое гнездо английского короля, мы в состоянии без усилий сделать.

Император Карл VI, по большей части хранивший молчание, тяжело заворочался в своем венецианском кресле. Он слегка приподнялся, и массивная золотая цепь Ордена Золотого Руна звякнула на его груди. Выпуклые глаза монарха впились в лицо Савойского.

— У нас достаточно воды, чтобы залить любой такой костёр, — отрезал Карл тоном, не терпящим ни малейших возражений. — Будет война, станем воевать.

Затем он сузил глаза и свинцовым, давящим взглядом посмотрел на своего первого полководца.

— Ведь так, фельдмаршал? — вкрадчиво, но с угрожающей ноткой спросил император.

Капкан захлопнулся. Конечно, Евгению Савойскому не оставалось ничего иного, кроме как склонить голову и твердо подтвердить: любая агрессия Пруссии, Англии или самого дьявола будет непременно и жестоко отражена штыками австрийской пехоты. А что еще он мог сказать? Проявить сомнение? Признать слабость имперской армии перед лицом монарха, тем самым расписавшись в собственной некомпетентности? Исключено.

Хотя Савойский и понимал, что пруссаки уже не мальчики для битья и армия там вышколенная, сильная, пусть и малочисленная, пока. Растет же из года в год.

— Безусловно, Ваше Величество. Враг будет разбит, — чеканя слова, ответил принц. А затем, мгновенно сменив тон с военного на доверительный, пошел в контратаку на территорию канцлера: — Но всё же, Ваше Величество… Я считаю величайшей ошибкой идти на поводу у завистливой Англии и жадной Голландии. Мы не можем закрывать ту морскую компанию, которая только-только начала приносить нам по-настоящему большие деньги. Разве казна Священной Римской империи настолько полна, чтобы мы могли так легко, по чужой указке, отказываться от сверхприбыли?

Это был мастерский ход. Неожиданно для Синцендорфа, да и для самого императора, прославленный рубака проявил себя как холодный и расчетливый экономист.

В обычное время полководец старался никогда не влезать в дебри коммерции и финансов, предоставляя это крючкотворам из Палаты. Но Савойский был слишком умен. Он прекрасно понимал, что в этом кабинете, перед лицом сомневающегося монарха и миролюбивого канцлера, сухие экономические доводы прозвучат куда громче и убедительнее, чем бряцание оружием и речи об абстрактной воинской славе.

И аргументы у него были бронебойными. Действительно, по итогам последнего года работы Остендская компания, чьи корабли базировались в испанских Нидерландах, принесла своим вкладчикам фантастические, немыслимые дивиденды в сто двадцать процентов на вложенный капитал.

Никто из присутствующих не произносил этого вслух, но все трое прекрасно осознавали: предприятие, основанное под императорским патентом всего лишь четыре года назад, на данный момент стремительно превратилось в одну из самых прибыльных коммерческих структур во всей Европе.

И принц Евгений бросил эту золотую карту на сукно императорского стола, ожидая реакции.

— И активы этой компании, Ваше Величество, уже столь велики, что дух захватывает, — продолжал наступление принц Евгений, чеканя каждое слово. — Количество наших вымпелов на торговых путях стремительно увеличивается, верфи в Остенде не успевают спускать на воду новые суда, капитализация растет с каждым месяцем. Взять и просто закрыть всё это сейчас, поддавшись на шантаж Лондона и Амстердама… Это не просто колоссальная брешь в казне. Это невосполнимый ущерб для репутации Священной Римской империи! Мы покажем всему миру, что испугались окрика островных торгашей.

— А мне докладывали, — мрачно, тяжело роняя слова, перебил его император, — что уже три корабля нашей славной компании были пущены на дно пиратами.

В кабинете вновь повисла напряженная пауза. Карл VI смотрел на полководца в упор, ожидая, что тот стушуется перед фактом потери имперской собственности.

Но принц Евгений даже не моргнул. Он знал, как поступить. Вот умер бы русский царь, то, действительно больше не было бы с кем разговаривать. А так… Россия может сильно помочь. Тот случай, что и себе поможет и Австрии.

— Петр уже пробовал вырваться в океан. Его фрегаты не вышли в Атлантику. Он что, глупец, чтобы вновь совершать ошибки? А брать Россию только в долю? Зачем? И без того прибыль большая, не в этом же дело, — сказал император.

— Принц, это же вы были инициатором создания второй Восточной компании, морской? — подумав, что ветер, несущий мысли императора, стал дуть в нужном направлении, поспешил сказать и канцлер. — А теперь, когда корабли компании стали топить английские и голландские каперы… Все? Защититься нечем.

— Ваше Величество, это было абсолютно неизбежным, — спокойно, с ледяной уверенностью парировал Савойский. — В открытом море и океане действуют совершенно иные законы. Точнее, их там нет вовсе. Договориться о безопасном торговом пути на воде дипломатическими нотами — задача невозможная. Англичане, голландцы, да те же испанцы с португальцами до сих пор с упоением режут друг другу глотки и топят галеоны, едва их эскадры встречаются в нейтральных водах. Это океан, Ваше Величество, там правит пушка и абордажная сабля. Потери неизбежны. Решение здесь только одно: нужно немедленно усиливать военный флот Нидерландов, чтобы наши боевые фрегаты сопровождали торговые конвои! А еще создавать нужное напряжение на земле, чтобы было чревато на море. И вот в этом царь Петр поможет.

Император отвел взгляд и тяжело вздохнул. Он не хотел, да и не мог признаться вслух в истинных причинах своих сомнений. Карл небезосновательно считал свой страх некоторой политической слабостью, но при этом полагал, что присутствующие в кабинете сановники — люди далеко не глупые — должны сами догадываться, почему он так отчаянно избегает любой, даже чисто морской конфронтации с Англией и Голландией. Конфронтации, которая никак не затронула бы сухопутные границы Австрии в Европе, но могла бы разрушить дело всей его жизни.

Имя этому делу было — «Прагматическая санкция».

Этот судьбоносный документ был подписан австрийским императором много лет назад, еще до того, как у него родился, а затем трагически скончался во младенчестве первенец — долгожданный мальчик, наследник престола.

Карл и сам порой в минуты ночной меланхолии не мог точно ответить себе, почему тогда, будучи еще молодым и полным сил мужчиной, уверенным, что Господь пошлет ему множество сыновей, он вдруг подписал эту санкцию и заставил своих дипломатов с маниакальным упорством продавливать ее признание при всех дворах Европы.

А идея для консервативной Европы была поистине революционной и скандальной. Санкция жестко постановляла: если у правителя Священной Римской империи не останется прямого наследника по мужской линии, то неделимые габсбургские земли и корона должны перейти к одной из дочерей императора. И словно по злой иронии судьбы, после смерти того самого первенца, супруга рожала Карлу исключительно девочек.

Европа встретила этот документ в штыки. И если вдуматься, тем же самым англичанам или голландцам было, по большому счету, абсолютно безразлично, кто будет восседать на венском престоле — мужчина в камзоле или женщина в кринолине. Уж точно не британцам было рассуждать о женской слабости, ведь именно при королеве Елизавете Тюдор их остров взлетел к вершинам мирового могущества.

Но все хищные политические игроки Европы мгновенно сообразили другое: Прагматическая санкция, за которую так отчаянно цепляется Карл, — это идеальный, безупречный рычаг давления на императора Священной Римской империи. Идеальный ошейник.

Обещая признать или угрожая отвергнуть права его дочерей, можно было безнаказанно шантажировать Вену. Можно было навязывать Австрии кабальные торговые договоры, заставлять ее уступать территории и в целом поворачивать неповоротливую имперскую махину в ту сторону, которая была выгодна морским гегемонам.

Ну и Пруссия… Ведь это шанс, наконец, показать себя во всей красе. Зря ли Бранденбургский дом так тщательно готовится к войнам. Вот и повод.

Карл чувствовал, что задыхается в этой дипломатической удавке. От нервного напряжения у него снова нестерпимо зазудела кожа.

— Ваши предложения по Остендской компании, фельдмаршал? — император раздраженно почесал под подбородком, где под слоем пудры предательски проступили красные пятна псориаза — давнего проклятия его истощенной нервной системы. Владыка Центральной Европы устал от прелюдий, он требовал от своих министров готового решения.

Канцлер Синцендорф уже открыл было рот, чтобы предложить план изящной дипломатической капитуляции, но принц Евгений сработал на опережение, ударив так же молниеносно, как в битве при Зенте.

— Россия. Только она! — резко, словно опуская клинок, бросил Савойский, не дав канцлеру вставить ни единого слова.

Вена.

24 февраля 1725 года.

Карл замер. Синцендорф поперхнулся воздухом. Россия?

— Почему бы нам не выступить вместе с русскими на паях? — глаза полководца горели фанатичным огнем стратега, увидевшего брешь во вражеской обороне. — Сделать эту компанию совместным предприятием! Ваше Величество, царь Петр построил флот, Россия — это уже могущественная морская держава с выходом на Балтику. Им нужны рынки, им нужен статус. Да они всеми руками и зубами вцепятся в возможность легально участвовать в прибылях Остендской компании и базировать свои торговые суда в наших Нидерландах! Пусть англичане попробуют топить корабли, на мачтах которых рядом с нашим орлом будет развеваться еще и русский Андреевский крест! Петру хватит непредсказуемости и азарта начать с Англией войну на земле.

Это был невероятно дерзкий гамбит, способный перевернуть всю шахматную доску европейской политики.

Ответ, брошенный Савойским с резкостью обнаженного клинка, выбил канцлера из равновесия. Синцендорф, забыв об этикете, резко подался вперед, едва не вскочив со своего венецианского кресла. Его лицо, обычно скрытое под маской непроницаемой дипломатической вежливости, пошло некрасивыми красными пятнами. Он попытался принять максимально грозный вид, вперив яростный взгляд в прославленного полководца.

— Кто бы сомневался, принц… — ядовито, растягивая гласные, процедил канцлер. — У вас в последнее время наблюдается какая-то нездоровая любовь к этим восточным варварам. Может быть, именно в этой вашей… привязанности к грубой солдатской силе России и кроется причина того, что у вас до сих пор никак не получается завести собственную семью?

Воздух в кабинете мгновенно заледенел. Синцендорф перешел не просто красную черту — он шагнул за край пропасти.

Глаза Евгения Савойского потемнели, превратившись в два черных провала. Рука в перчатке инстинктивно дернулась к левому боку, где в полевых условиях всегда висела шпага.

— Еще одно слово об этом… — прошипел грозный австрийский воитель так тихо, что этот шепот показался страшнее грохота мортир, — … еще один звук, господин канцлер, и я прямо здесь вылью на вас столько помоев и достану на свет столько вашего грязного белья, что вам не останется ничего иного, кроме как принять мой вызов на дуэль. А стреляю я, поверьте, так же хорошо, как командую пехотой. Фехтовать же вы умеете на уровне кочегара, расправляемого поленья в камине.

— Господа, вы забываетесь оба! — громоподобный, тяжелый, как падающая могильная плита, рык Карла VI сотряс стены кабинета. Император ударил кулаком по столу, мгновенно включая режим абсолютного монарха. — Я не потерплю трактирных склок в своем присутствии!

Савойский замер, тяжело дыша. Он еще несколько секунд буквально сверлил побледневшего канцлера полным нескрываемой ненависти взглядом. Затем, словно по щелчку невидимого тумблера, криво усмехнулся, всем своим видом показывая, что это была лишь секундная вспышка, ничего не значащая игра нервов, и небрежно откинулся на спинку кресла.

Но внутри у принца всё кипело. Слова Синцендорфа ударили в самое больное место. Савойскому действительно приходилось постоянно, с холодной яростью отбиваться от мерзких, ползучих слухов, ядовитой змеей вьющихся вокруг его личной жизни при всех дворах Европы. Чтобы пресечь шепотки за спиной, он, переступая через себя, даже пробовал закрутить несколько интрижек с блестящими замужними дамами — благо в нынешней куртуазной Европе это считалось скорее признаком удачливости и светского блеска, нежели грехом.

Но из этого фарса ничего не вышло. И дело было вовсе не в том, что он был мужеложцем, как страстно мечтали доказать его политические враги, надеясь свалить любимца императора. Нет. Просто женщины, да и люди в целом, его не интересовали в этом смысле.

Он был женат на войне, обручен с государственными интересами и влюблен лишь в стратегию. Природа почему-то обделила его теми первобытными, сжигающими разум вожделенными эмоциями, которые влекут обычных мужчин в постели и заставляют совершать там величайшие глупости. Его страстью была власть и победа. И он ненавидел, когда ничтожества пытались копаться в его душе.

Подавив гнев, принц Евгений повернулся к монарху. Его голос снова стал ровным и убедительным.

— Ваше Императорское Величество, я никогда не скрывал и не скрываю: я убежден, что Россия — наш исконный, естественный союзник. В тех кровавых перипетиях, что готовит нам будущая Европа, без русских штыков нам не обойтись. Между тем, полноценного, на бумаге оформленного военного союза между нами так и нет! Есть лишь реверансы и долгие разговоры. Все при нашем дворе, включая уважаемого канцлера, только и ждали, что царь Петр Алексеевич вот-вот умрет от своей болезни, и тогда можно будет начать серьезную, легкую дипломатическую игру с его слабыми наследниками… Но Петр жив! Выздоровел. И с этим фактом нужно смириться и извлекать из него выгоду.

Савойский подался вперед, словно раскладывая перед императором невидимую карту.

— Судя по донесениям посла в России фон Хохольцера, оправившийся от хвори царь начнет действовать предельно активно. Куда он направит удар? Безусловно, это будет южное, турецкое направление. Там он получил пощечину. Это Азов, Черное море, Крым. И вот на этом мы можем сыграть великолепно! Мы поддержим его против османов, вынуждая взамен подписать всеобъемлющий, вечный дружественный договор с Веной. И русские пойдут на это с радостью, закроют глаза на многое, лишь бы мы только не вмешивались в ситуацию с Гольштейном и признали их династические браки. Да и потом… Разве появление русского двуглавого орла на торговых судах в Остенде не станет самым серьезным раздражающим фактором для англичан? Их наследственный Ганновер-то совсем рядом! Пусть британский лев рычит не на нас, а на русского медведя. А когда придется защищаться от нападок престолонаследия? Долгих лет вам, Ваше Величество. Но мы все под Богом ходим.

Это была блестящая, дьявольски грамотная позиция. Савойский перевел разговор из плоскости экономики в плоскость большой геополитики, заставив Синцендорфа замолчать и судорожно анализировать сказанное.

Карл VI задумчиво потер подбородок. Впервые за весь день в его выпуклых глазах мелькнул неподдельный интерес.

— Ну же, Филипп, — император перевел властный взгляд на своего главного дипломата. — Что ты скажешь на это?

Канцлер сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Шестеренки в его голове вращались с бешеной скоростью. И вдруг его лицо просветлело. Невероятное, парадоксальное озарение снизошло на него.

— А почему бы… почему бы и нет, Ваше Величество⁈ — голос Синцендорфа задрожал от внезапного возбуждения. Вражда с Савойским была мгновенно забыта перед лицом гениальной политической комбинации.

Канцлер вскочил и заходил по ковру. Подобное в присутствии императора ему прощалось.

— Принц прав! Посмотрите на это с другой стороны: это мы с вами, Ваше Величество, умеем сдерживаться. Мы умеем искать компромиссы, писать вежливые ноты и находить изящные дипломатические объяснения. Но русские… Русские так поступать не умеют! Дипломатия Петербурга еще слишком молода, слишком прямолинейна и слаба, чтобы играть в эти тонкие кулуарные игры на равных в Европе. Они действуют топором там, где нужен хирургический нож.

Синцендорф остановился и победоносно посмотрел на императора.

— И если мы пустим их в пайщики Остендской компании… Они неизбежно вступят в жесточайший конфликт с Англией! Вступят за те активы, которые мы им продадим. Императорская компания продолжит существовать. Мы будем получать свои огромные дивиденды. Да, придется немного поделиться с Россией, но флот и верфи в Нидерландах останутся нашими. А если англичане решат топить корабли… Что ж! Пускай русские тратят свои линейные фрегаты, своих матросов и свои финансы для того, чтобы сдерживать британский флот и громить пиратов в океане! Мы же будем просто считать прибыль, сидя в Вене!

Канцлер сиял. Ему казалось, что он, доработав грубую идею вояки-Савойского, только что нашел абсолютно идеальное, гениальное решение всех проблем. Чужими руками и чужой кровью защитить австрийское золото. Идеальная сделка.

— Ну а случись что, то можем намекнуть островитянам и голландцам, что во всем виноваты русские, — подхватил мысль своего канцлера император.

В кабинете повисло густое, осязаемое молчание. Слышно было лишь, как в тяжелых бронзовых часах мерно отсчитывает время маятник, да где-то бесконечно далеко, в бальных залах, приглушенно играют скрипки, репетирует оркестр.

На самом деле, императору Священной Римской империи нисколько не улыбалась идея делиться теми баснословными сверхприбылями, которые сейчас бурным золотым потоком начали поступать в истощенную венскую казну от Остендской компании. И уж тем более не улыбалось Карлу VI то обстоятельство, что в России, вопреки всем надеждам европейских дворов, у кормила власти всё ещё стоял деятельный, свирепый царь, договориться с которым было чертовски нелегко.

Канцлер Синцендорф только что самонадеянно заявил, что русские не умеют играть в дипломатию? Император внутренне усмехнулся. Карл прекрасно знал, что это опаснейшее заблуждение. Европейские политики привыкли к изящным словесным кружевам, к полутонам и скрытым смыслам, но русские играли по-другому.

Император знал, что в критический момент московиты могут просто, по-мужицки упереться рогом. Они могут посмотреть в глаза и сказать короткое, тяжелое, как свинцовая пуля, «нет». И это прямолинейное «нет» окажется куда страшнее, разрушительнее и, в конечном итоге, выгоднее для самой России, чем если бы ее посланники юлили, хитрили и пытались играть по лицемерным правилам европейского политеса.

После долгой паузы, взвесив все риски, владыка Центральной Европы наконец озвучил то важнейшее решение, которое считал единственно верным для выживания своей державы.

— В ближайшее время я категорически не желаю воевать с Османской империей, — медленно, роняя слова как камни, произнес Карл. — Нам жизненно необходима пауза. Лет десять абсолютной тишины на восточных рубежах, чтобы окрепнуть. Тем более что сейчас наши экономические дела идут куда как лучше, чем раньше. Накопим финансовый жирок, перевооружим армию — вот тогда можно будет и повоевать…

Император вновь взял небольшую паузу. Его выпуклые глаза сузились, превратившись в две колючие щели. Подумав, он продолжил:

— Но если русский царь окончательно избавился от своих болезней и, как панически сообщает фон Хохольцер, вновь стал не в меру даже для себя самого прежнего активным… это означает лишь одно. Нас всех ждет большая война с Турцией. Пётр не оставит Азов и Черное море в покое. И вот в чем парадокс, господа: если в этой войне Россия начнет стремительно побеждать — мы проиграем, ибо русские штыки окажутся на Балканах, в подбрюшье нашей империи. А если в эту войну втянемся мы и Австрия победит турок — мы тоже проиграем! Потому что истощим казну и оставим наши западные границы беззащитными перед французами и пруссаками. Филипп… — Карл перевел тяжелый взгляд на канцлера. — Ты поймал мою мысль?

— О да, Ваше Величество. Совсем не сложно поймать гениальную мысль, если она является единственно верной в сложившейся диспозиции, — не преминул льстиво склонить голову Синцендорф, хотя глаза его лихорадочно блестели от азарта интриги. — Если мы прямо сейчас втянем Россию в дела Остендской компании в наших Нидерландах, мы бросим царю золотую кость! Океанские барыши, борьба с англичанами за морские пути — всё это потребует колоссальных усилий. Тем самым мы сможем надолго отвлечь русского императора от южных рубежей и других грандиозных планов. А чтобы Петр уж точно увяз надолго… было бы весьма неплохо нам негласно, через третьи руки, немного укрепить Персию. Подкинуть персам золота и ружей, чтобы русским было чем заняться на Каспии.

— Но это уже слишком! — резко подался вперед принц Евгений Савойский. В эту секунду он действительно выглядел как единственный верный друг России в этом змеином гнезде, хотя им руководил исключительно холодный военный прагматизм. — Сколько же можно играть в эти грязные, мелочные игры с Петербургом⁈ Разве нам не нужно бросить все силы на то, чтобы прямо сейчас сделать Россию нашим железным, безоговорочным союзником в той неизбежной будущей войне, которая вспыхнет за вашу Прагматическую санкцию⁈

При упоминании этих двух слов император Карл болезненно поежился. Его тяжелая нижняя челюсть дернулась, отчего и без того не самое симпатичное лицо монарха откровенно перекосило. Прагматическая санкция была его главной болью, его незаживающей раной, заставляющей монарха унижаться перед половиной Европы ради дочерей. Одно лишь упоминание этого документа действовало на Карла как удар хлыстом.

Но он быстро взял себя в руки.

— Позовите ко мне русского посла! — властно приказал Император, выпрямляясь в кресле. — Мы передадим через него личное послание для русского царя. Пригласим его к большому разговору. Пусть высылает в Вену кого-нибудь из своих самых доверенных и зубастых дипломатов. А чтобы с самого начала смягчить сердце этому русскому медведю… я соглашусь на то, чтобы в преамбуле послания, весьма завуалированно, но всё же прозвучали наши искренние сожаления и извинения за ту давнюю историю с его беглым сыном Алексеем.

Услышав это, суровый Евгений Савойский расцвел в скупой, но искренней улыбке. Признать ошибку ради стратегического союза — это был поступок, достойный великого монарха.

Странно, но и Филипп Людвиг фон Синцендорф выглядел не менее довольным. Глаза канцлера торжествующе блестели.

Оба высших сановника Империи сегодня одержали победу. Заключить всеобъемлющий, мощный договор с Россией было теперь главной, осязаемой целью для них обоих. Вот только принц Евгений мечтал с помощью русских гренадеров раздавить Пруссию и защитить династию Габсбургов, а изворотливый канцлер надеялся использовать русские линейные корабли как таран против английского флота, чтобы спасти свои дивиденды.

Цель была одна. Но пропасть между мотивами этих людей оставалась непреодолимой. Камнем преткновения оставался только лишь османский вопрос. Но его решили оставить на после. В конце-концов, но Петр пока не начал даже подготовку к такой войне. Может поражение в Прутском походе и вовсе выбило из русского царя мысль, что с турками можно воевать и побеждать.

Стрельня.

27 февраля 1725 года

Крик, гам, пронзительный женский визг, звон вдребезги бьющегося венецианского фарфора и тяжелый грохот опрокинутого дубового стола. Я, казалось, видал на своем веку всякое, но когда сквозь этот первобытный гвалт раздался омерзительный, сухой треск рвущихся с корнем волос, меня аж передернуло. Этот звук был мне изрядно неприятен, он отдавал какой-то базарной, звериной дикостью.

— Гвардейцы! Разнять ведьм! — рявкнул я так, что жалобно задребезжали стекла в высоких окнах.

Две фурии. Две государыни. Одна — изрядно располневшая, тяжело дышащая, с разорванным кружевом на некогда безупречном лифе. Другая — иссохшая, костлявая, на вид настолько потрепанная безжалостной жизнью, что иных, право слово, краше в гроб кладут.

Но именно в этот момент я вдруг увидел в глазах Евдокии такую яростную искру, такую глубинную, темную страсть и жажду, которых прежний Петр Алексеевич в ней в упор не замечал. Возможно, именно эта его слепота и стала одной из главных причин того, что они так быстро перестали ладить друг с другом, отгородившись стеной глухого раздражения.

Другая женщина — Екатерина — тяжело дыша, затравленным зверем смотрела снизу вверх. И смотрела она прежде всего на меня. Не как гордая правительница половины мира, а как забитый котенок, которого незаслуженно пнули тяжелым сапогом. И теперь это потрёпанное, взъерошенное создание жалко заглядывало в глаза хозяину, ожидая, что его непременно погладят по ушибленному месту и нальют молочка. Смолы распеканой ей, а не молока!

— Стервы растрепанные… что одна, что другая, — зло пробурчал я себе под нос, с трудом подавляя желание приказать высечь обеих прямо здесь, на осколках сервиза.

Евдокия Лопухина выставила мне условие, при котором она соглашалась остудить свой гнев и хотя бы попытаться начать работать на благо Отечества. Такое условие, исполнить которое мне было даже забавно.

Правда, не преминула гордо плюнуть ядом: пообещала, что в каждой своей молитве проклинала меня и будет проклинать впредь до самой своей смерти. Ну и ладно. Пусть. Дело чтобы делала и работала на империю. Но главным ее требованием была эта встреча с Екатериной. Очная ставка.

Евдокия хотела посмотреть в глаза своей преемнице, чтобы прямо обвинить ее в смерти нашего первенца — царевича Алексея. Она кричала, брызжа слюной, что если бы не эта «чухонская портомоя», если бы Екатерина не расчищала по трупам дорогу к трону Российской империи для своих собственных выродков, то жил бы ее Алешенька! Что это она, мачеха, хитростью одурила его, заставила наделать тех самых непростительных глупостей…

И ведь, если смотреть правде в глаза, по большей части так оно и было. Интриги, нашептывания, аккуратно подброшенные доносы — эта невидимая паутина сплела петлю на шее наследника. Вот только бывшая царица в своем слепом, выжигающем душу материнском горе не желала добавлять, что и самому Петру Алексеевичу в голову смогли вложить немало параноидальных мыслей и откровенной лжи. Впрочем, это нисколько не оправдывало императора.

Государь обязан быть умнее, прозорливее, он должен смотреть сквозь лесть и наветы. И уж тем более, ни при каких обстоятельствах нельзя допускать того, чтобы проливалась царская кровь. Какая бы она ни была — пусть даже отравленная неповиновением, пусть даже смешанная с дегтем предательства. Цареубийство — это проклятие, смыть которое почти невозможно.

А ведь сегодня я собирался поехать в Стрельну и только проведать свою младшую дочь, Наташеньку. Да что там проведать — по сути, заново познакомиться с ней. Прежний император почти не видел своего ребенка. Вечно в седле, вечно в разъездах: то тяжелые переговоры в Европе, то Прутский поход, то война в Персии, то бесконечные инспекции верфей… А потом тяжелая, гниющая изнутри болезнь, приковавшая к постели. Но сейчас я чувствовал острую, щемящую потребность, считал своим святым отцовским долгом навестить десятилетнюю дочурку.

По-хорошему, прямо сейчас я должен был бы держать за руку свою девочку. Я знал, что она терпеливо ждет меня в малой столовой, наряженная, строгая. Няньки шептались, что она даже приготовила для меня какой-то трогательный подарок своими руками.

Но я не мог, просто не имел права оставить этих двух сцепившихся женщин без своего внимания. Если бы не запредельная щепетильность ситуации — всё-таки обе они, по сути, мои жены: одна венчанная, пусть и сосланная царица, а другая и вовсе коронованная императрица, — я бы плюнул, развернулся и ушел. Пусть бы перегрызли друг другу глотки.

Но так было нельзя. Оставь их сейчас в этом состоянии — и они не просто покалечат друг друга. Они немедленно начнут вить новые сети, стравливать вельмож, строить козни, в которые неминуемо втянут детей. Они добавят в мою и без того тяжелую, балансирующую на краю пропасти государственную жизнь столько жгучего перцу, что империя захлебнется кровью.

Так что я тяжело выдохнул, стиснул зубы и шагнул между ними. Я должен был проследить, чтобы две фурии моего прошлого не сожгли дотла мое будущее.

Екатерина даже не догадывалась, кто именно ждет ее за тяжелыми дубовыми дверями в одной из дальних, полутемных комнат путевого дворца в Стрельне. Она вошла уверенно, шелестя тяжелым шелком юбок, но когда ее взгляд выхватил из полумрака худую, одетую в черное фигуру первой жены императора — попятилась назад, словно от удара хлыстом. Лицо правящей государыни вмиг побелело, став цвета мела.

— Евдокия… прости! — вдруг надломленно, срываясь на базарный, истошный визг, крикнула Екатерина Алексеевна. В этот миг передо мной стояла не владычица полумира, а насмерть перепуганная ливонская портомоя, урожденная Марта Скавронская.

И этот спонтанный, вырвавшийся из самых недр ее черной души крик стал для меня страшным, окончательным разоблачением. Это было прямое признание вины. Признание того, что грязная, кровавая интрига с моим первенцем Алексеем и последующая его мучительная смерть в казематах Петропавловки не обошлись без участия моей второй жены.

В те годы у нас с Катькой еще был жив наш общий сын, маленький Петр Петрович, Шишечка. Мальчик рос вроде бы крепким, здоровым, и, несмотря на его малолетство, все при дворе — да и я сам, чего греха таить, — были свято уверены, что наследие Российской империи будет в надежных руках. Что я успею выучить парня, вылепить из него настоящего Государя. А Катька тем временем, подобно паучихе, расчищала дорогу к трону для своего семени, устраняя законного наследника.

Алексей… Мой бедный, запутавшийся Алешка. Он был изнеженным, не обладал ни той бешеной энергией, ни организаторской хваткой, что его отец. Он был мягок, как воск, и легко поддавался чужому влиянию, уговорам, сладкому шепоту попов и старого боярства. А я — вечно в разъездах, вечно в седле, по колено в грязи строящихся верфей или в пороховом дыму сражений.

Тайная канцелярия тогда еще не была развита так, как сейчас. Я не успевал отслеживать, кто именно в мое отсутствие льет яд в уши моему сыну, кто нашептывает ему сказки про «царя-антихриста» и старые добрые порядки… Я не успел его спасти. Отдал на растерзание. И теперь эта вина жгла меня каленым железом.

Я тяжело оперся на свою знаменитую трость с набалдашником из слоновой кости и глухо, не терпящим возражений тоном, произнес:

— Евдокию пока отправить прислуживать в Петропавловский собор. Пусть замаливает грехи. Как только сойдет снег и земля оттает, немедленно заложить сперва каменный дом для настоятельницы, а затем начать строить добротный, крепкий монастырь в стороне Царского Села.

Тут же, словно выросший из-под земли, рядом со мной оказался Бестужев. Он с непроницаемым лицом лихорадочно строчил в походном блокноте, фиксируя каждое мое слово. Я искренне надеялся, что этот проныра даст моему указу самый быстрый ход. Очень не хотелось снова заниматься рутиной лично и орудовать своей дубинкой, щедро награждая нерадивых исполнителей не орденами, а кровавыми синяками и переломами по всему телу.

Развернувшись на каблуках и оставив двух рыдающих женщин за спиной, я вышел из комнаты. Мне нужно было перевести дух. Я направился в малую столовую.

Когда я переступил порог, сердце мое болезненно сжалось, пропустив удар. Измученная, прозрачная, до ужаса худая — особенно по местным, пышным меркам — девочка смотрела на меня огромными, сияющими от восторга глазами. А вот у меня к горлу мгновенно подкатил колючий ком, и на глаза невольно навернулись слезы.

Моя дочь. Наташенька.

Я знал, что по неумолимому ходу истории она должна умереть. Я гнал от себя эту страшную мысль, я боролся со временем и судьбой. Неоднократно направлял к ней лейб-медика Лаврентия Блюментроста, здесь посменно дежурили сразу два лучших лекаря, которых я только смог найти в Европе.

Они пытались сделать хоть что-то с той изматывающей чахоткой и лихорадкой, которая в этом времени считалась абсолютно неизлечимой, если только сам молодой организм не найдет в себе сил ее побороть.

Но я, пользуясь властью и знаниями из другого времени, ввел жесточайший медицинский террор. Теперь окна в ее покоях больше не закрывались наглухо, превращая комнату в затхлый склеп. Помещения регулярно, но осторожно проветривались сквозняками — строго тогда, когда ребенка переносили в другую залу. Ей давали природные витамины и жаропонижающее: по моему приказу в питье постоянно добавляли истолченные косточки малины и саму ягоду, густо сваренную в целебном меду.

Я прекрасно понимал, что для серьезной болезни такое лечение — это капля в море. Но я мог хотя бы организовать ей правильное, дробное питание и гигиену. И это делалось. Правда, лишь последние две недели, с тех пор как я взял все под свой контроль. До этого девочка угасала, страшно теряя в весе.

Она попыталась привстать с кресел, кутаясь в пуховую шаль.

— Батюшка… а я вышила ручничок ромашками. Для тебя… — произнесло это неземное создание.

Ее тонкие, бледные губки дрожали от волнения, а в худых пальчиках был зажат белоснежный кусок льняного полотна, неловко, но с огромной любовью расшитый желто-белыми цветами.

Я судорожно сглотнул, пытаясь пропихнуть застрявший в горле ком, подошел и осторожно, боясь сломать, опустился перед ней на одно колено, принимая дар.

Господи, до чего же красивое, до чего милое дитя… Истинная принцесса. Порода, стать, невероятная, щемящая сердце хрупкость. Красавица, которая, когда вырастет, играючи затмит собою всех первых дам Европы, которых я только знал. Дай Бог только, чтобы она выжила. Дай Бог…

Она была чернявая, с удивительно правильными, тонкими чертами лица. В ее огромных темных глазах и нежной линии скул проступало нечто неуловимое — та самая истинная геометрия прекрасного, то изящество и трагическая глубина, которые когда-то поразили меня в Марии Кантемир. Моя кровь. Моя искупительная жертва и моя последняя надежда.

Я осторожно взял ее холодные маленькие ладошки в свои огромные, мозолистые руки и прижался к ним губами, мысленно клянясь, что переверну этот век вверх дном, но не отдам эту девочку смерти.

Несмотря на то, что я до сих пор старался избегать резких движений — берег не до конца исцеленное тело, — сейчас я об этом даже не вспомнил. Я опустился перед ней на колени, хотя даже так все равно оказался куда выше моей маленькой, хрупкой младшей дочери.

Я обнял девочку, желая зарыться лицом в ее густые, пахнущие чем-то цветочным волосы. Но, едва прижав ее к себе, я посмотрел поверх детского плеча и со свирепым, нескрываемым бешенством зыркнул на няньку, замершую неподалеку.

Я ей потом всё выскажу. Прикажу выпороть, если потребуется! Толстый слой свинцовых белил и румян, которые щедро наложили на лицо больного ребенка, чтобы скрыть мертвенную бледность — это же чистый яд! Уж точно такая «косметика» не пойдет ослабленной девочке впрок.

А этот жесткий, стягивающий грудную клетку корсет… Какая, к черту, придворная мода, когда ребенку и так дышать больно, когда чахотка съедает легкие⁈ Я был абсолютно уверен, что она перенесла немало мучительных минут, пока эти дуры наряжали ее, готовя к встрече с государем.

Ну ничего, с этим я разберусь чуть позже. А пока я просто не хотел расцеплять своих объятий. Я сидел в неудобной позе, но совершенно не чувствовал боли — моя собственная хворь словно отступила перед этим крошечным, дрожащим комочком жизни.

Внезапно я поймал себя на отчаянной, невозможной мысли: Господи, если бы так было можно, я бы не раздумывая забрал часть этой чертовой болезни у своей дочери! Взял бы на себя. Не всю, нет — я не имел права умирать, моя колоссальная ответственность перед Россией никуда не делась. Но я бы забрал ровно столько хвори, сколько нужно, чтобы помочь ее измученному организму окончательно побороть недуг.

Наташа тихонько шмыгала носом и плакала — беззвучно, горько, лишь мелко подрагивая худенькими плечиками. Она доверчиво уложила голову мне на грудь и мертвой хваткой вцепилась своими тонкими ручками мне в камзол, сжимая ткань так сильно, насколько вообще хватало ее хилых силенок.

Мы долго простояли в таком положении. А потом я словно очнулся.

— Я же тебе подарки привез! — воскликнул я, мягко отстраняясь и смахивая непрошеную влагу с ресниц.

Я властно махнул рукой, и гвардейцы тут же внесли в покои тяжелый деревянный ящик, доверху набитый аккуратно упакованными свертками.

Первое, что я достал, были матрешки. Идея, принесенная мной из моего прошлого, оказалась гениально простой. Особенно для русского человека: здесь каждый второй крестьянин умел виртуозно работать с топором, а каждый третий был таким мастером, что мог вырезать из липы любую фигуру. Сделать токарную разъемную куклу не представило для ремесленников никаких сложностей.

— Вот эту, самую большую матрешку, расписала для тебя твоя старшая сестрица Анна Петровна, — сказал я, показывая румяную деревянную красавицу. — А вот следующую, ту, что прячется внутри, разрисовала твоя неугомонная сестра Елизавета. Посмотри, каких бабочек она здесь намалевала — с усищами, прямо как у заправского преображенского гвардейца!

Девочка звонко рассмеялась. И этот искренний, серебристый смех весенним колокольчиком пронесся по мрачной комнате, очищая мою огрубевшую душу и болящую совесть. Почему я не приехал к ней раньше? Почему⁈

Игрушки девчонке невероятно понравились. Особенный восторг вызвал медвежонок, искусно сшитый из темного бархата и туго набитый гусиным пухом — вылитый плюшевый мишка. Я уже успел выяснить: подобные игрушки нигде, ни на каких мануфактурах империи не производят. Да и мастеров игрушечных дел в строгом, военизированном Петербурге днем с огнем не сыскать.

Так что я всерьез задумался: детям нужно уделять государственное внимание. Почему бы не открыть первую в России — а может быть, и во всем мире, ибо я не помнил, существуют ли уже такие в Европе, — настоящую игрушечную фабрику?

И пусть даже в мире таких мануфактур пока нет. Тем лучше! Россия в этом отношении станет первой. Как бы нерационально это ни звучало сейчас, в эпоху пушек, заводов и линейных кораблей, но быть первыми в деле охраны и заботы о детстве — это тоже важнейший культурный код. Это фундамент истинной цивилизации. Это просвещение и тот высочайший уровень человечности, который я обязан привить своей империи.

— Мы сейчас с тобой пообедаем, а потом я заберу тебя с собой, — твердо сказал я, поднимаясь на ноги. — Но сначала ты сейчас же пойдешь со своими мамками в спальню и переоденешься в то, в чем тебе удобнее и свободнее всего дышится. Долой корсеты! Самое главное для меня — это твое здоровье. А уж красотой тебя Господь и так наделил с лихвой. Будь ты хоть в самом простом полотняном платье, всё равно будешь выглядеть как первая красавица империи!

Женщина — пусть пока еще совсем юная, но всё-таки истинная женщина! — услышав такой комплимент от сурового отца-императора, очаровательно смутилась и скромно опустила глазки в пол.

А потом Наташа подалась вперед, изо всех сил обняла меня, звонко поцеловала в небритую щеку и прижалась всем своим дрожащим, худеньким тельцем:

— Я люблю вас, батюшка!!!

И разве существуют на всем белом свете более важные слова для мужчины, чем эти, сказанные его ребенком?

Петербург.

27 февраля 1725 года.

— Отныне я учреждаю Государственный совет при императоре российском, — произнес я. — И новые преобразования нынче примем, кои к исполнению обязательны под страхом смерти.

Мой голос прозвучал не особо торжественно. Скорее даже буднично, сухо и по-деловому. Я обвел тяжелым взглядом замерших за длинным дубовым столом людей. Никто не шелохнулся, лишь тревожно заскрипели кожаные спинки тяжелых кресел. Между прочим таких дорогих, что я дал себе зарок к уже к лету открыть фабрику по производству мебели.

Нужны были и дорогие кресла, и стол новый, который готовили аж десять дней. Между прочим, он покрыт стеклом. Вспомнилось мне, как на заре моей профессиональной деятельности такие встречал. Очень удобно было положить под стекло важный документ, и он не мнется, не теряется, всегда на виду. Так что не на всем протяжении стола стекло, но у меня, во главе, такое новшество есть. И думаю, что я породил моду на такое новшество.

Горели сотни свеч, сгорали вместе с ними десятки рублей, между прочим. Но в этот раз меня подобное не беспокоило, ведь и событие нетривиальное, далеко не рядовое. Сегодня я собрал здесь, в Тронном зале костяк моей команды, тех, кто будет двигать дальше системообразующие, как я надуюсь, что глубокие и продуманные реформы.

— Запомните сегодняшний день! — торжественно говорил я. — Сегодня состоится первое заседание Государственного Императорского Совета.

Я учреждал своей волей этот институт государственного управления — высшего совещательного органа при императоре, который, кроме всего прочего, наделялся правом законодательной инициативы. По сути, перед оторопевшими сановниками сейчас рождалось то, что в другой, известной мне реальности лишь в девятнадцатом веке попытается осуществить великий законотворец Михаил Михайлович Сперанский.

Нет, это не было шагом к ограничению самодержавия. Моя власть оставалась абсолютной. Скорее, это была своеобразная Боярская Дума, но вылепленная на совершенно иной лад, завернутая в другую обертку и полностью лишенная своей главной гнилой основы — сословной спеси.

Социальная лестница, появившаяся с правлением Петра Великого должна не просто продолжиться, но и углубиться. И я еще буду думать, как сделать, чтобы эти возможности взобраться на верх не были завязаны только на мне.

А сейчас, здесь, за этим полированным столом, не было тех самых бояр, которые еще совсем недавно кичились длиной своих бород и древностью родов. Передо мной сидели чиновники высшего ранга, государственные винтики, и далеко не обязательно это были светлейшие князья или утонченные отпрыски столбового дворянства. Я бы даже сказал напротив: состав этого Совета был своего рода тихой революцией. Я собрал вокруг себя людей, многие из которых своим происхождением не могли похвастаться от слова «совсем».

Руководствовался не тем, что хотел принизить знатные рода, нет. Но князь, у которого многие поместья… Ему царская служба нужна, может он и ответственным быть. Но огня, голода до свершений такие сановники как правило не имеют. Они не зависят целиком и полностью от того, что служат, у них кормовая база иная. Мне нужны были изголодавшиеся, лично преданные волки.

Хотя тот же Михаил Михайлович Голицын, один из всех, из четырех ветвей этого рода, привлеченный мной в Государственный Совет был знатен. Был бы жив Борис Шереметев, и он тут был бы. Но, увы… Не был бы Долгоруков таким хитрованом и откровенным заговорщиком… Если бы да кабы… По факту сейчас большинство из моей команды не сильно то и знатного происхождения.

Мой взгляд скользнул по лицам.

Вот Антон Мануилович Дивьер. Глава Тайной канцелярии. Сидит прямо, как натянутая струна, черные, как маслины, глаза смотрят умно, цепко, с легким прищуром. Разве его назовешь знатным? Бывший португальский юнга. Если уж учитывать отношение к еврейскому происхождению в просвещенной Европе как к недостатку, то вот он — этот «недостаток» сидит по правую руку от меня во плоти, управляет ведомством, которое многое может и держит в ежовых рукавицах весь уголовный и чиновный люд.

Рядом с ним, тяжело опираясь на столешницу пухлыми руками, замер Петр Павлович Шафиров. Еще одна блестящая голова с еврейскими корнями. И вот почему так? Думаю, что дело не в нации. Русских же, или немцев, у меня в команде куда как больше.

Шафиров, недавно прибывший из ссылки, чудом избежавший плахи, он был немедленно выдернут мной из опалы и с ходу включен в самую тяжелую государственную работу. В его умных, чуть навыкате глазах сейчас читалась сложная смесь невероятной усталости, благодарности и холодной, змеиной расчетливости лучшего дипломата империи. Надеюсь, что это так и я не ошибся. Помню по истории, что может и не восторженно о нем отзывались историки, но в целом образ был положительным. Вот и посмотрим.

Пока, как с ним поговорил, как понял, что веду беседу с умным, но в большей степени, наверное, прозорливым и находчивым человеком… такой должен быть рядом со мной.

Или, взять к примеру, нынешнего исполняющего обязанности президента Адмиралтейств-коллегии Корнелиуса Крюйса, так же присутствующего здесь. Старый морской волк с обветренным, задубленным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Можно ли его назвать человеком благородного происхождения?

Ни в коем разе. Половина Европы и вовсе считала его бывшим корсаром, пиратом на службе голландской Ост-Индской компании, да и имя его при рождении было другим — Нильс Олуфсен. Кстати, с той же стези и Остерман вышел.

И да, мне пришлось отстранить графа Федора Матвеевича Апраксина от руководства всеми флотскими делами. Предлог к этому был самый благовидный и, к несчастью, правдивый: старик слег. Я так думаю, что, говоря языком моего времени, у него случился обширный инфаркт.

Тяжелейший сердечный приступ чудом удалось купировать — спасибо лекарям, — но не без последствий. Теперь некогда грозный генерал-адмирал слаб, бледен и едва передвигается по собственному дому, шаркая ногами.

Я искренне сочувствовал своему старому другу. Именно так, я чувствовал к Апраксину и привязанность и благодарность, что было удивительно, понимая дебелый характер Петра. И то, что он, словно бы и не любил никого, кроме только что Меншикова. Конечно я о любви иного порядка, которое сродни уважению. В этом времени, между прочим, любовь к женщине — понятие в меньшей степени определяющее слово «любовь», чем к Отечеству, или к соратником.

Но флот — это стальной хребет империи. Он требует столь пристального, жесткого и активного внимания, что сентиментальность здесь сродни государственной измене. Туда бы вообще поставить кого-нибудь молодого, голодного до побед и злого, но пока таких не находилось.

Ну что ж, посмотрю, как будет справляться Крюйс. В конце концов, этот старый пират был единственным чиновником высшего ранга, офицером командного состава, кто оказался на своем рабочем месте, когда я неожиданно, без свиты, нагрянул с проверкой в продуваемый всеми ветрами Кронштадт. И он компетентен, что для меня играет определяющую роль.

А чуть поодаль, на самом краю стола, сидел Артемий Петрович Волынский. Еще тот деятель…

Он сидел ровно, но я видел, как мелко подрагивают напряженные пальцы, сжимающие кружевной манжет. Мажор… франт… Волынский хлопал своими выразительными, умными глазами, явно недоумевая и силясь понять: что вообще происходит? И, главное, почему он, провинциальный чиновник, вдруг включен в состав высшего Государственного совета? Может он и не такой уж умный и глаза молодого мужчины врут?

Но ситуация и впрямь была для него загадочной: этот человек пока еще не получил от меня никакого нового назначения. Формально он всё ещё числился губернатором далекой Казанской губернии. И вызвали его внезапно, не дали ни раскачаться, ни запланировать поездку, как водится в этом времени. В тот же день заставили прибыть. И что там себе в дороге передумал Волынский? Никто же не знал цели прибытия в Петербург.

Но между прочим, так уж странным образом получилось, что именно этот прожженный интриган оказался первым и единственным губернатором, который в кратчайшие сроки предоставил по моему жесткому требованию все до единой бумаги, сметы и ведомости о состоянии дел во вверенном ему регионе. И такой подход меня подкупал, особенно в сравнении с медлительностью и даже преступностью других.

Правильные там были цифры или нет — это, конечно же, еще предстоит выяснить. Я не питал иллюзий насчет кристальной честности Артемия Петровича. Мои тайные ревизионные службы, прежде всего из Преображенского приказа, фискалы, уже неделю как отправились в Казанскую губернию, трясясь в санях по зимнему тракту.

Я рассчитывал, что скоро — самое позднее через месяц — на мой стол лягут их донесения. Вот тогда-то можно будет сверить красивые колонки цифр Волынского с реальным положением дел. И если там обнаружатся мертвые души да украденная казна…

Но пока он об этом не знал. Пока он сидел здесь, снедаемый амбициями и страхом, в этом холодном зале, где под завывания февральской вьюги я железной рукой ковал новый, безжалостно-эффективный аппарат управления Империей. И кто не справляется психологически, тому и не место рядом со мной. Ибо стрессы — неотъемлемая часть любого активного и эффективного управления.

Я смотрел на Волынского, и за его показной, почтительной оторопью ясно видел волчий оскал. Я уже точно знал из отчетов, что в целом экономические и податные показатели в его вотчине пошли в гору в последние годы. Насколько? Вопрос. Сколь много он при этом украл? Еще один вопрос.

Но, как только губернатором был назначен этот молодой, дьявольски амбициозный деятель — да еще и мой родственничек, через жену свою, Салтыкову, — шестеренки там закрутились.

Подкупало, что большое значение он уделял промышленности, мануфактурам. Такой подход мне нравился. Больше фабрик и заводов, мануфактур и, так называемого в будущем, среднего и малого бизнеса. Судя по всему, Казанская губерния по этим показателям, чуть ли не впереди всех иных регионов, причем не сказать, что близка к главным, на данный момент, торговым артериям.

Ну а в остальном, если гнили только много не обнаружится, то подучу, направлю на путь истинный, дам «волшебного пенделя». И будет толк.

Может быть, сидя здесь, в теле императора, я и не мог в полной мере использовать послезнание, плавал в тончайших нюансах европейской внешней политики или в запутанной генеалогии немецких княжеств, но уж экономическую историю Российской империи я знал крепко. Если человек оставил хоть какой-то реальный след в развитии экономики и мануфактурной промышленности, его имя в моей памяти отпечаталось. Волынский этот след оставил. Жирный такой след.

В моей истории Волынский по праву считался одним из величайших воров, интриганов и коррупционеров. Настоящий второй Меншиков, только труба пониже да дым пожиже. Но ведь какой паразит этот Артемий Петрович: одной рукой в казну лез, а другой — дело делал!

Пусть историки до хрипоты спорят о масштабах его воровства, но факт остается фактом: Казанскую и Астраханскую губернии он привел если не к процветанию, то, по крайней мере, за волосы вытянул из дремучей долговой ямы. На фоне других регионов они выглядели весьма успешными и динамичными. Так что пусть ворует — до поры до времени, — но лишь бы дело двигал. За казнокрадство я с него спрошу позже.

Нет, я создам систему мотивации, чтобы меньше воровали, а трудами своими пополняли легально карманы серебром и золотом. К примеру, будет прибыль у губернии, или генерал-губернаторства, которые я собирался вводить, то получи свой процент. Пять долей от прибыли всей губернии… Так можно озолотиться и при этом не разминать шею для топора палача, или другие места для посадки на кол.

Мой тяжелый взгляд скользнул дальше и уперся в сухое, изрезанное морщинами лицо государственного канцлера Российской империи — Гавриила Ивановича Головкина. На его впалой груди тускло поблескивала тяжелая орденская цепь. И он всячески выпячивал орден. Наверное, таким образом хотел напомнить, что имеет большие заслуги перед Отечеством. Знаю… если бы не имел, то и не был бы тут.

Хотя он, как глава иностранных дел может и не потянуть тот уровень дипломатии, который предстоит продемонстрировать. Сложно все будет. Ибо влезаем в Европу бы всеми ногами. И нас там не особо и ждут.

А еще я зол на него. Признаться честно, у меня так и чесались руки попереть его к чертовой матери. Выгнать с волчьим билетом. Это же надо! Взять и уехать из Петербурга в свое тихое, безопасное поместье под якобы благовидным предлогом ровно в тот момент, когда твой государь корчится в смертельных муках — подобный малодушный шаг я вполне обоснованно рассматривал как предательство.

Да, моим холодным умом я прекрасно понимал его мотивы: старый лис просто не захотел играть в грязные и кровавые игры у смертного одра. Он категорически не желал поддерживать ту дворцовую партию, с помощью которой Екатерина должна была незаконно взойти на престол по трупам конкурентов. Или, напротив, своим отъездом, и косвенно помогал Меншикову и Катьке.

Головкин просто спрятался в кусты, выжидая, чья возьмет. Но осадок, как говорится, остался. И всё же пока я давал этому осторожному человеку шанс. Я прагматично полагал, что его колоссальный дипломатический опыт, его связи в Европе и тяжеловесная солидность будут крайне необходимы моей весьма обновленной, и, я бы даже сказал, агрессивно-молодой управленческой команде.

Я мысленно пересчитал сидящих за столом. Двенадцать человек.

Изначально в моем черновом списке их значилось тринадцать, но в последний момент я собственноручно вычеркнул одну фамилию. Я счел, что двенадцать — вполне себе уместное, правильное число.

И нет, упаси Господь, я ни в коем разе не страдал манией величия и не сравнивал себя с Иисусом Христом, собравшим апостолов. Дело было в другом: чертову дюжину в Совете оставлять было категорически нельзя.

Народ у нас темный, суеверный. Чуть что — сразу поползут по кабакам да подворотням кривотолки, недомолвки, попы начнут в бороды шептать про дьявольские козни и антихристово число. Зачем мне это на ровном месте? А так, двенадцать — число библейское, светлое. Если мы начнем работать плодотворно и действительно добьемся улучшения благосостояния русского народа, то ассоциация в умах возникнет самая что ни на есть правильная и спасительная.

Тишина в зале стала почти звенящей. Я прервал её, заговорив негромко, но так, что каждое слово вбивалось в дубовые панели стен:

— Все ли ознакомлены с проектом по внутреннему устройству Российской империи?

Вопрос повис в воздухе тяжелой гирей. Удостоиться чести ответить за всех присутствующих рискнул лишь один человек.

Он поднялся со своего места плавно, без суеты. Худой, вечно зябнущий, с бледным, ничего не выражающим лицом идеального чиновника. Генрих Иоганн Фридрих, он же — Андрей Иванович Остерман.

— Ваше Императорское Величество, — его голос звучал сухо, размеренно, с легким немецким акцентом, — смею полагать, что приходить на заседание Государственного совета неподготовленными — сие государственное преступление.

Он слегка склонил голову, отвечая за всех. И никто из сидящих не посмел ему возразить.

Остерман, этот умный, но опасный человек, вроде бы, бессеребренник, но и нельзя его счесть бескорыстным… таинственный даже для меня, Остерман. Погнал бы прочь, вон, Сибирью управлять. Но где я таких вот лихих умников-то найду?

Так что нынче он — Председатель Государственного совета. Должность, которую я ему выкроил, была хитрая. На первый взгляд — словно бы второстепенная, этакий главный писарь при царе. Но при должном уме, аппаратном чутье и системном подходе она становилась едва ли не самой значимой в Российской империи. Тот, кто контролирует бумагу, контролирует власть. Впрочем, как моему секретарю Бестужеву такое утверждение тоже подойдет.

Мне до зарезу нужен был человек, который будет не махать саблей, не орать на ассамблеях, а скрупулезно, методично, въедливо, как канцелярская крыса, вести государственные дела, выстраивая бюрократическую машину. И пока в своем ближайшем окружении я видел только двоих людей, способных стать гениями абсолютной бюрократии — это молодой Бестужев и, непосредственно, стоящий сейчас передо мной ледяной сфинкс Остерман.

Я тяжело откинулся на высокую спинку кресла, всем своим видом, позой и тяжелым, немигающим взглядом демонстрируя собравшимся, что готов к продолжительной, изматывающей работе.

— Андрей Иванович, мы потратим сейчас некоторое время на то, чтобы ты с расстановкой зачитал все положения этого проекта. От первого до последнего слова, — произнес я. Тон мой не терпел возражений.

Остерман едва заметно, по-птичьи, кивнул. Он взял со стола пухлую сафьяновую папку. Изящным, выверенным движением длинных, бледных пальцев развязал шелковый бант. Торжественно открыл деревянные, в кожаном оплете, створки, бросил быстрый, цепкий взгляд на каллиграфическую вязь текста, словно фотографируя его, и начал читать. Его голос, лишенный всяких эмоций, ровный и монотонный, заполнил тишину залы:

— Мы, волею Господа, Император Всероссийский…

Судьбоносное для России решение было принято и сейчас оно звучало под не такими уж и высокими сводами Зимнего императорского дворца.

Петербург.

27 февраля 1725 года.

Пока ровный баритон Остермана чеканил параграфы моего указа, я погрузился в размышления. А все ли правильно? Нет, то, что реформа не навредит — точно. Вопрос у меня только о ее своевременности. Важно, чтобы я вел Россию вперед, но не так, чтобы насаждал в Отечестве нормы, правила, которые не примутся на данном этапе развития страны. Всему свое время.

Однако, я не стал выдумывать нечто сверхъестественного, нереалистичного, или не взял устройство страны из из будущего, оторванное от нынешней реальности. Хотя мое, пусть и фрагментарное, знание истории из будущего давало мне колоссальное преимущество. Я прекрасно понимал: нельзя вдруг взять и по мановению волшебной палочки ввести в России устройство из девятнадцатого или двадцатого века. Основа этой империи, ее стальной, скрепленный кровью скелет — это самодержавие. Выдерни этот стержень сейчас — и страна рухнет.

Чтобы понять, что бывает без жесткой вертикали, достаточно было посмотреть на запад. Соседняя Речь Посполитая прямо сейчас билась в агонии шляхетской вольности. Их хваленая «демократия» и право вето каждого мелкого дворянчика пожирали страну заживо, погружая ее в хаос и навсегда лишая это государственное образование малейшего шанса стать региональной империей. Я такой судьбы для России не желал.

Но старая система управления нещадно буксовала. Из истории я четко помнил: когда полыхнет пугачевский бунт — бессмысленный и беспощадный, — на поверхность всплывут чудовищные проблемы в самом фундаменте государства. Прежняя, наспех скроенная Петром Великим территориально-административная модель управления губерниями окажется неповоротливой, слепой и катастрофически устаревшей. Да, не так давно Петр поменял древние воеводства на губернии. Но это был лишь первый шаг. Теперь эта реформа будет безжалостно углублена, перекроена и структурирована.

— … учреждаются следующие генерал-губернаторства… — продолжал чеканить Остерман, перелистывая плотную бумагу.

Великая Российская Империя… Ее колоссальные просторы — наше благословение и наше проклятие. Не может русский государь знать всё и мгновенно реагировать на события в отдаленных землях. Да что там Сибирь! Даже из Москвы вестовой на загнанных лошадях, меняя почтовых на станциях и скача почти без сна и отдыха, добирается до первопрестольного Петербурга за три, а то и четыре дня!

Случись в Москве бунт или, не дай Бог, эпидемия холеры — чтобы просто послать курьера, узнать обстановку и получить ответ, неделя уйдет в пустоту. А за неделю чума или мятеж сожрут полстраны.

Конечно, в той программе технологического устройства России уже заложен проект оптического телеграфа. Но когда он случится… И это и средств потребует много и сил.

Именно поэтому я решил рубить этот узел. Этим указом я учреждал Генерал-губернаторства. Каждый такой округ объединит в себе три, а то и четыре обычные губернии. Которые дробились.

А во главе встанет генерал-губернатор — мой личный наместник, «государево око». И самое главное: я наделял их широчайшими военными и чрезвычайными полномочиями. Случись беда, им больше не нужно будет ждать неделями инструкций из столицы — они обязаны принимать жесткие, оперативные решения на месте. Давить бунты, вводить карантины, двигать войска. И за правильность действий ответит генерал-губернатор передо мной лично. Ну и инструкции каждый такой вот «наместник» получит подробные и экзамен мне сдаст.

В целом, есть идея учредить Академию управления при Императоре. Своего рода институт, где проходили бы повышение квалификации высшие сановники. Получил назначение, или стоишь в резерве кадров? Пройди обучение, сдай экзамен лично мне. И все — вперед по карьерной лестнице.

Я с гордостью слушал, как Остерман зачитывает параграфы. Четко, дотошно, — что для нынешних времен было абсолютно инновационно, — я расписал весь, как это понимал, функционал: и для генерал-губернаторов, и для простых губернаторов. Кто кому подчиняется, за какие вопросы отвечает, где кончается их власть и начинается суд императора. В моей реальности подобные реформы проведет лишь Екатерина Вторая, и они дадут мощнейший толчок развитию страны.

Конечно, оставалась главная беда — люди. Кадровый голод в России ужасен. Подобрать умных, решительных и не слишком вороватых людей на посты наместников будет чертовски сложно. Этот вопрос еще десятилетиями будет висеть тяжелой гирей на ногах любых реформ. Но дорогу осилит идущий.

— … Волею нашей учреждаю я взамен Коллегий — Министерства, где каждый министр или его товарищ, замещающий лицо начальствующее, будет нести персональную ответственность за дело, что поручено ему… — голос председателя Совета эхом отражался от сводов потолка.

Вот оно. Смертный приговор петровским коллегиям.

Понятное дело, можно было пойти по легкому пути: просто уточнить функционал существующих ведомств и потребовать от президентов Коллегий лучшего исполнения обязанностей. Но «коллегиальность» слишком часто означала коллективную безответственность, когда крайнего не найти днем с огнем.

Кроме того — признаюсь самому себе, — само слово «Министерства» было для меня столь родным, столь понятным и правильным, а старые, громоздкие «коллегии» так резали мой слух человека из будущего, что я решил рубить с плеча.

Я учреждал русское Правительство. По образцу и подобию того, как это будет работать в будущем в каждом цивилизованном государстве. Министр. И его заместитель — товарищ министра. Четкая иерархия, жесткий спрос и личная, вплоть до плахи, ответственность.

Новая машина Империи начала свой разбег. И горе тому, кто попытается сунуть палки в ее железные колеса.

В законопроекте не было ещё сказано о том, какие именно будут Министерства. Я сам до конца не понял. Но в ближайшее время утверждение последует.

Упор в проекте был сделан на то, что каждый министр будет подотчётным мне, индивидуально ответственным за направление, что с него будет спрос за всё развитие определённой отрасли точки и если он не справляется, то конечно же наступают определённые санкции, где увольнение со службы будет наиболее мягким.

Система коллегий, которую Петр Великий в свое время почти слепо скопировал со Швеции — пусть и с некоторой оглядкой на датское устройство, — была для своего времени прорывом. Это был огромнейший, титанический шаг от замшелых, путаных боярских приказов в сторону упорядочения управления нашей огромной державой. Уж точно это прогрессивнее Боярской Думы, органа по сути из дремучих Средних веков.

Вот только на практике вылезла страшная, глубинная червоточина: персональной ответственности ни за одно направление у нынешних чиновников не оказалось. Так, коллективная порука, где и в морду дать некому, если все плохо. Нет, придумать кого, чтобы размяться и использовать в виде боксерских груш, я всегда могу. Делу это только не поможет.

Я сидел во главе стола и мысленно препарировал эту гнилую систему. Сколь все запутано и насколько положение дел рождает халатность! Если с холодным умом разобраться в функционале того же президента Адмиралтейств-коллегии, то волосы встают дыбом.

Он ведь, по сути, не несет ответственности за реальное развитие флота! Он не составляет долгосрочных кораблестроительных программ, которые я мог бы рассматривать и утверждать. Он не разрабатывает стратегическое планирование, чтобы я, как император, понимал, куда вообще, к каким морям и с какими силами движется русское морское ведомство.

В нынешних реалиях президент коллегии — это своего рода надсмотрщик. Я бы даже назвал вещи своими именами: зачастую он просто «свадебный генерал». Человек, облаченный в расшитый золотом мундир, наделенный высочайшим чином, огромным жалованием и громкой должностью, но при этом ни за что конкретно не отвечающий.

Хуже того — президенты коллегий даже передо мной не отчитываются напрямую! Разве что я сам, стукнув кулаком по столу, своей личной волей — основанной не на выстроенной государственной системе, а исключительно на праве самодержавия, — затребую этот отчет.

Для общения с царем в коллегиях расплодились так называемые «специальные докладчики» — ушлые, гладкие чиновники, которые только тем и занимаются, что формулируют «правильные», прилизанные донесения. И ведь все понимали, что доклады могут быть только о хорошем, потому негативные явления умалчивались. Впрочем, это не характерная черта эпохи, это вне времени.

Это не системные аналитические доклады, на основе которых государь мог бы принимать взвешенные решения и строить стратегию империи. Это чистой воды очковтирательство. Красивая ширма, за которой скрывается казнокрадство, лень и управленческая импотенция.

— Сами Министерства, господа, я буду учреждать несколько позже, — сухо прервал я чтение Остермана, обведя тяжелым взглядом притихший Совет. — Даю вам время на размышление. Если у кого появятся дельные мысли — в письменном виде, за личной подписью и на гербовой бумаге предоставлять мне свои проекты. Я желаю видеть ваши соображения: какие именно Министерства и какие государственные направления для Российской империи нынче наиболее важны.

По лицам сановников скользнула тень растерянности. Они не приучены к такому. Они привыкли исполнять — или делать вид, что исполняют. Инициатива в этой стране всегда была наказуема. Но мне нужны были не слепые исполнители, а государственные умы.

На самом деле, та машина, что с таким надрывом создавал Петр, по сути своей уже не работала. И дело было не только в том, что чиновники на местах откровенно пренебрегали своими должностными обязанностями, хотя и этот фактор играл колоссальную роль. Просто никто, от столицы до окраин, не выполнял Генеральный регламент и устав о государственной службе, принятый еще в 1721 году.

Не будут они выполнять и ту черновую записку с новыми правилами, которую я ввел сегодня своим указом, пока она не превратится в безжалостный, работающий как гильотина механизм. Вот и думай, как выйти из этого порочного круга? Пороть всех? Если бы помогло…

Я выдержал паузу, позволив своим словам осесть в головах слушателей, и кивнул Остерману. Тот невозмутимо продолжил:

— Также в Российской империи учреждается должность Первого министра. Оный несет всю полноту ответственности за работу всех министерств, строго следит за тем, дабы неукоснительно исполнялся указ о государственной службе и устав…

Над столом повисла гробовая тишина. Я физически ощутил, как напряглись спины вельмож. Девиер едва заметно прищурился, Шафиров замер, забыв выдохнуть. Каждый из них сейчас лихорадочно прикидывал, на чью голову опустится эта корона — корона человека, второго после Бога и Императора. Самое смешное, что я сам этого еще не знал. Присматривался. Но оставлять Головкина… как вариант, но не самый перспективный.

Мог ли кто-то подумать, что этим шагом я бью по собственному самодержавию? Возможно. В узких кругах наверняка зашепчутся, что царь-де слаб, раз отдает власть в руки министра.

Но глупцы не понимают сути. То, что я сейчас делаю, — это не раздача власти. Это грамотное распределение ответственности. И, в какой-то мере, снятие этой самой повседневной, рутинной ответственности лично с меня. Мне и без того хватит дел и обязанностей — если тянуть всё самому, то времени не останется даже на то, чтобы просто лежать на кровати и спать.

А вместе с тем, фундамент самодержавия только укрепляется. Старую, как этот мир, политическую формулу «Царь хороший, а бояре плохие» никто не отменял. И Первый министр станет моим главным громоотводом. Любой возможный бунт — а этого никогда нельзя исключать, ибо пусть «бунташный век» формально и прошел, но горячих голов и пугачевщины в России всегда в избытке, — разобьется о правительство.

В крайнем случае, чтобы успокоить толпу, я всегда смогу швырнуть им голову проворовавшегося министра. И, если эксперимент окажется неудачным, всегда можно откатить всё назад, одним росчерком пера уничтожив министерства. Самодержавие тем и прекрасно, что оно абсолютно.

И да, я еще действительно не решил окончательно, какие именно министерства будут созданы в первую очередь. Но в одном я был уверен твердо: сердцем нового кабинета станет Министерство промышленности. И там обязательно, непременно будет создан особый отдел. Я посажу туда отдельного человека, помощника министра с железной хваткой, который будет курировать только одно — насильственное, безжалостное внедрение новых механизмов и машин в производство.

Я смотрел на горящие свечи, на лепнину потолка, но перед глазами у меня стояли дымящие трубы паровых машин и грохочущие станки.

Если в этой России пока нет никаких предпосылок для того, чтобы Промышленная революция зародилась и пошла снизу, от инертного купечества и ленивых мелких промышленников, привыкших жить на дармовом рабском труде крепостных…

Что ж. Значит, я буду насаждать эту революцию сверху. Огнем, мечом и императорским указом. А там — стерпится-слюбится. Колеса закрутятся, выгода потечет в карманы, и всё пойдет как по маслу. Иначе эта империя просто не выживет в грядущих веках.

— Конечно же, я отдельно выделю Министерство сельского хозяйства, — мой голос вновь нарушил тишину, заставив пламя свечей в массивных шандалах тревожно дрогнуть.

Я видел, как недоуменно переглянулись некоторые сановники. Для них земля — это просто данность, бесконечные пашни, на которых копошатся миллионы крепостных рабов, исправно поставляя хлеб и оброк. Но я-то знал цену этому хлебу. У этого нового ведомства будет колоссальное количество вопросов и задач.

Низкая урожайность, допотопные сохи, полное отсутствие селекции. Все это нужно исправлять. Впереди внедрение новых культур вроде того же картофеля, который нужно будет внедрять не уговорами, а палками. Решить этот тысячелетний земельный узел сможет только профильное, мощное ведомство. Причем во главе я поставлю не изнеженного аристократа, а руководителя волевого, принципиального и жестокого, способного вышибать дурь из помещиков и старост.

— Также хочу отдельно выделить Министерство экономики и развития, — произнес я, наблюдая, как Бестужев быстро и бесшумно делает пометки на полях своего листа.

Название для их слуха звучало дико, но суть была ясна. Это будет ведомство, которое пойдет по стопам идей старика Ивана Посошкова с его «Книгой о скудости и богатстве». Мне нужно было общее, системное понимание того, куда вообще движется наша экономика. Именно в этом министерстве будет зашит, расширен и усилен весь тот куцый, бесполезный функционал, который сейчас бездарно гниет в недрах неповоротливой Коммерц-коллегии. Мне нужны не пошлинные сборы ради сборов, мне нужно развитие рынков и мануфактур.

— Так что, господа, — я облокотился на стол и сцепил пальцы в замок, — пока что работаем по-старому. Но такоже начинаем прорабатывать новое устройство. Зарубите себе на носу: все, кого я соизволю назначить министрами, должны будут предоставить мне не челобитные о милости, а список задач и свое видение работы вверенного им министерства. И горе тому, чей прожект окажется пустой отпиской. Нужно видеть, как устройство будет через пять годов.

Моя масштабная аудиторская проверка, которую я недавно запустил, словно щуку в застоявшийся пруд, уже приносила первые, чудовищные плоды. Я не сомневался, что она затянется надолго, но даже первые сводки показали катастрофическую картину: строить какие-либо стратегические планы в нынешней России было попросту невозможно.

Здесь не было никакого видения будущего. Государственная машина жила одним днем. Никто, от мелкого подьячего до канцлера, не мог просчитать, как одно принятое сегодня решение отразится на казне, армии или торговле даже в среднесрочной перспективе — года через три. Налоги собирались вслепую, рекруты набирались хаотично, деньги тратились по мере поступления дыр в бюджете.

Именно этот управленческий хаос и стал для меня главной первопричиной того, чтобы полностью перекроить устройство Российской империи. Изменить его до основания. Наделить конкретным функционалом и, главное, железной личной ответственностью конкретных людей. Я должен был выстроить инструмент, чтобы иметь возможность — пусть не прямо сейчас, пусть через год или два, когда осядет пыль, — но начать принимать трехлетние или даже пятилетние стратегические планы развития!

Без подобного горизонта планирования, я считал, развиваться попросту невозможно. Это закон природы. Когда бегун на гаревой дорожке стартует, он всегда точно знает, где находится финишная черта и что его там ждет.

Так устроено любое успешное дело. Если ты начинаешь что-то строить — мануфактуру, флот или империю, — у тебя должна быть предельно понятная, оцифрованная и четкая цель: к чему именно ты хочешь прийти. Иначе ты просто бежишь в темноте по кругу, спотыкаясь о собственные ошибки.

Я обвел взглядом Государственный совет.

Как таковых прений или жарких споров не получилось. Вельможи были слишком оглушены масштабом надвигающейся на них бюрократической махины. Для начала эти люди должны были переварить и осознать сам факт своего нового положения. Они должны были привыкнуть к мысли, что отныне они имеют законное право советовать царю не поодиночке, не интригуя в темных коридорах Зимнего, и не в те интимные утренние часы, когда я, зевая, натягиваю порты да ботфорты.

Нет. Отныне они — система. Высший орган власти. И общаться со мной они будут не при помощи подобострастного лепета и нашептываний на ухо, а при помощи железобетонных цифр, аналитики и государственных документов.

Дав им минуту на осмысление, я сухо кашлянул, разрубая повисшую в зале тишину.

— А теперь, господа, отложите дела гражданские. Поговорим о военных преобразованиях.

Вот это должно стать серьезным камнем преткновения. Ибо реформа сложна и затрагивает многие столпы нынешней России, даже крепостничество.

Петербург.

27 февраля 1725 года

Петербург.

27 февраля 1725 года

Петербург.

27 февраля 1725 года

Все слушали молча. Никто не смел противоречить. Конечно, прежде всего дело было в том, что я — самодержавный император, и спорить со мной, особенно в свете недавних казней, чревато плахой. Но ведь ранее прозвучало и мое прямое императорское слово: я сам требовал, чтобы они меня останавливали, если я, по их мнению, в чем-то не прав. Но в ответ должна была прозвучать не лесть, а железная аргументация, чтобы я понял — мой сановник говорит по делу, а не просто сотрясает морозный воздух.

Они молчали. А я, тяжело дыша и глядя на их озябшие лица, продолжал внутренний монолог. Конечно, тот же великий Суворов в моем времени не утверждал, что врага нужно бить исключительно штыком, хотя именно его тактика побед в XVIII веке стала убийственной для всех врагов России. Суворов уповал на другое: стрелять нужно точнее. Пуля дура, если выпущена в молоко. А для того, чтобы стрелять точно, нужно, как минимум… просто регулярно стрелять.

Я немного успокоился, взял со стола кружку с горячим сбитнем, согрел об нее ладони и уже совершенно спокойным тоном продолжил:

— А что мы имеем на деле? В армейских пехотных частях стрельбы производятся в лучшем случае раз в три месяца. В остальное же время солдата в казармах учат заряжать и разряжать пустое ружье, чистить медь до блеска, тянуть носок на плацу, а порой — и вовсе ничему не учат, кроме как генеральские поля орать… — я, возможно, немного преувеличивал бедственное положение дел, но мне нужно было сгустить краски.

В целом, если уж положить руку на сердце, я сгущал… И с обувкой слегка перегнул, но никто не остановил, даже Голицын, что я был не совсем прав, ни иные. Не знают положения дел в армии? Тогда все еще хуже. Но будем познавать вместе, получается.

— Где же пороху-то на всё это напастись, государь, чтобы стреляли часто? А свинца? — тихо, с глухой тоской в голосе произнес князь Михаил Михайлович Голицын. — И в сопогах повинны быть солдаты, да соломой утепляться…

В его тоне чувствовалась едва ли не личная обида и унижение старого полководца, вынужденного оправдываться за нищету вверенных ему войск.

Я резко обернулся к нему.

— Соломой?.. Но правильный вопрос, князь, ты задал, — чеканя каждое слово, ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Зришь в корень. Если мы хотим иметь по-настоящему сильную армию, мы должны ее бесперебойно снабжать. Поэтому первостепенным для империи сейчас является даже не сама армия как таковая, а постановка всей России на новые промышленные столпы. Армия — это лишь вершина айсберга! Мда… что есть айсберг не ведаете… Вершина горы еть суть армия. Сукно у нас на мануфактурах в последнее время стали ткать лучше, чем двадцать лет назад, но оно всё еще паршивое и уступает английскому. Жалованье платится вовремя только гвардейским частям в столице, да и то — со скрипом. Часто, чтобы офицеру кормится, его нужно отпускать в свое поместье. А полки где квартируются? Да когда как. Казармы нужны, постоянные места… слово такое есть немецкое… дислоцирования.

Я сделал шаг к Голицыну и несильно, но весомо хлопнул его по плечу:

— Не твоя это нынче забота, Михаил Михайлович. Державная. И будет тебе снабжение. Специально по этому году я дам военному ведомству сверх всяких смет один цельный миллион рублей.

Министры вокруг стола дружно ахнули, позабыв про мороз. Миллион рублей наличными — сумма по нынешним временам колоссальная, астрономическая. Голицын вскинул на меня потрясенный взгляд.

— Деньги будут, — жестко отрезал я, пресекая перешептывания. — Но тратить их с умом! Учить солдат боевому делу от зари до зари. Пошить им всем обувку добрую, зимнюю. А еще… вводить в войсках будем вещь такую, как…

А вот тут я замялся. Слово едва не сорвалось с языка. Назвать шинель — «шинелью»? Но в нынешнем русском языке этого слова в таком значении просто не существует. Для них это прозвучит как какая-то тарабарщина, заморская блажь, придуманная в бреду, а не название важнейшего, эпохального элемента солдатского обмундирования.

— Назовем это… особым зимним кафтаном, — наконец нашел я понятный эквивалент.

Я жестом подозвал Бестужева, выхватил из его рук пухлую кожаную папку, в которой хранились многие листы с черновиками моей грядущей военной реформы. Покопавшись, я достал на свет плотный лист бумаги с лично нарисованными эскизами. Тот самый чертеж пехотной шинели: с высоким воротником, хлястиком и глубокими полами. Я развернул бумагу так, чтобы видели все.

— Вот такую справу обязаны носить все линейные пехотные части в холода, — я постучал пальцем по эскизу. — Плотное, толстое сукно. Это будет тепло, не стеснит движений в штыковой атаке и позволит спать на снегу, завернувшись в полы.

Я обвел взглядом свиту, предвосхищая возражения интендантов о дороговизне меха.

— Слушать мои правила: в караулах, на постах, будет дозволительно стоять в овчинных тулупах, обязательно в валенках, али в унтах, — но только лишь тогда, когда быстро вода замерзает на дворе, в лютые морозы! В иных же случаях — маршировать, воевать и жить в этих новых суконных кафтанах не нужно, лишь зимой. Либо, если погода позволяет, в шерстяных плащах-епанчах, которые мы из летней формы тоже убирать не станем. Солдату нужно удобство для убийства врага, господа. А не красота для парада. Уяснили? И убираем парики. Короткая стрижка, али вовсе лысые. Дозволяется будет волосы растить офицерам, ну и солдатам, если в полку вшей не будет ни у кого.

Они читали о реформе, я многое только лишь повторял, напоминал, что о написанном мной же помню. Как, например, и о том, что при каждом полку будет создаваться санитарная служба, как часть общей медицинской. Она должна будет следить за состоянием бивуаков и долгосрочных стоянок полка, за питанием, водой, отхожих местах и многом другом.

Вернувшись под навес, я еще долго и упорно вколачивал в головы своих сановников прописные истины военного дела.

— Стрелять солдатам надлежит не реже, чем два раза в неделю! — диктовал я, глядя, как Бестужев торопливо делает пометки. — Причем начатая еще моим великим предшественником унификация вооружения должна быть продолжена немедленно. Это же позорище, господа! Калибры у ружей гуляют так, что солдатам перед боем приходится зубами или молотками пули под стволы подгонять! Они-то всё это делать умеют, от нужды приспособились. Да только казенных напильников у простого рядового нет. И покуда мы эту проблему с разнобоем калибров с корнем не вырвем, приказываю: выдать в войска хотя бы плоские напильники или надфили. По два на каждый плутонг! Чтобы пулю могли обточить по науке, а не топором рубить.

Я говорил и смотрел прямо в глаза Голицыну. Он должен все это начинать делать, его епархия. Хотя лезть в дела армии я не перестану.

— Князь Михаил Михайлович, ты учи солдата… как никогда не учили, словно сильнейший нас на голову вражина стоит под Петерсбургом и Москвой. Учи на совесть… спрошу по всей строгости…

Я перевел дух и обернулся к стоящему поодаль командиру.

— Генерал Матюшкин! Подведи-ка ко мне людей из тех, что ты отобрал по моему тайному приказу, — распорядился я.

Это была еще одна из немногих заготовленных мной реприз сегодняшнего спектакля. Уже через пару минут перед навесом, печатая шаг, выстроились три шеренги. Совершенно три разных типа солдат, разделенных по возрасту.

Вообще, гвардия — подразделение элитное, и подобных проблем здесь стараются не держать. Чуть кто захворал или состарился, не дослужившись до серьезных унтер-офицерских чинов — мигом списывают в дальние армейские пехотные полки. Там, в гарнизонной глуши, эта проблема и скапливается, гноя армию изнутри. Но ради сегодняшней демонстрации Матюшкин постарался на славу и вытащил нужные мне типажи из петербургских задворок.

И уже скоро передо мной и высшими русскими чиновниками стояли три десятка русских солдат. Первый десяток — совсем зеленые рекруты, взятые по прошлой осени. Второй десяток — матерые служаки, отдавшие армии по пять-семь лет. И третий десяток — явные старики, мужики возрастом от сорока пяти и выше, хотя по их изможденным лицам им смело можно было дать все семьдесят.

Я медленно спустился с помоста и подошел к первой шеренге. Осенний набор.

— Посмотрите на них, господа, — я остановился напротив одного из парнишек, взял его за острый, торчащий подбородок, заставив поднять испуганные глаза. — Худой, прозрачный, в чем только душа держится. А ведь этого парня казна откармливала почитай что полгода! Каким же заморышем он тогда в армию пришел? Вот и выходит математика: первый год службы мы их должны просто жратвой пичкать, чтобы от ветра не падали, а не строю учить. Убытки одни, а и по прошествию цельного года солдата армия не имеет, токмо учить собирается.

Я отпустил подбородок рекрута и повернулся к свите, повысив голос:

— А ведь за этот самый год из него можно и должно сделать достойного бойца, который будет грудью линию держать и стрелять добре! Но чем этот рекрут занимается на самом деле? Я вам скажу! Он свиней разводит! Он генеральские усадьбы строит! Порой доходит до того, что солдатики, как во времена бунтующих стрельцов, у нас землю пашут на господ офицеров! Казенный солдат превращен в дарового холопа!

Под навесом повисло гробовое молчание. Почти все сановники потупили взоры и уставились в затоптанный снег. Я бросил быстрый взгляд на Миниха. Будучи честным служакой, он всё же невольно отвел глаза. Я понял: и он грешит подобным делом. Жаль… хотелось все же иметь хоть кого-то в своем окружении, но с кристально чистой репутацией. Нет таких.

Просто в их системе координат никто не думает, что это воровство у государства. Логика железобетонная: если есть бесплатная рабочая сила в зеленом мундире, отчего бы ее не использовать на постройке личной дачи, обустройства поместья? Отношение к службе такое не только лишь в армии, везде. Кто чем заведует, тот считает, что это его, мол, государь посадил на кормление.

Я шагнул ко второй шеренге, ко другому десятку солдат.

— А вот это — краса и гордость! — тон мой резко потеплел. — Вышколенные, плечистые, усатые молодцы. Хоть сейчас делай из них показательные роты. Смотришь — душа радуется! Это те самые русские богатыри, при виде которых у любых европейцев пятки сверкать будут еще до того, как наши в штыки ударят. Это пять-семь лет кто служит. Кто и службу ведает, кто и здоров силой и разумом, увечий не много получил. Вот стандарт армии! Таким быть русскому солдату!

И, наконец, я подошел к третьей шеренге. Вздохнул. Стариков я собирался разнести в пух и прах, но, глядя на эти серые, изрезанные морщинами лица, почувствовал укол жалости.

— А эти… — я покачал головой. — Они свое отслужили. Но не годятся они больше ни для долгих форсированных переходов, ни для жаркого сражения. У одного суставы вывернуты, хромает. У другого руку тянет от старой раны. Третий вон, слышите, как сипит? Переболел чахоткой и задыхается на морозе.

Мой внутренний голос человека из XXI века язвительно шептал: «Да если бы у меня здесь был рентген или простейший аппарат УЗИ, я уверен, что всю эту шеренгу немедленно упекли бы в стационар на долгое, мучительное лечение. У них же легкие в рубцах, а суставы стерты в порошок!»

Но вслух, для людей XVIII века, я сказал иначе, жестко и прагматично:

— Зачем мы держим подобных людей в строю? Кого мы пытаемся обмануть бумажной численностью полков? Они съедают провиант, им шьют мундиры, им платят жалованье. Но в первом же серьезном марш-броске они упадут замертво на обочине, став обузой для обоза. А если дойдут до поля боя — не выдержат ни штыкового удара, ни отдачи от тяжелой фузеи. Зачем они нужны армии, господа министры? Жду ответа!

Понятно им было, что вопрос прозвучал риторический, не требующий ответа, так, для красоты речи сказанное. Хотя пусть напрягут мозги, да прочувствуют мой эмоциональный позыв. Не нужны нам в большом числе такие старики. Вот те, кому лет так сорок, нужны в некотором числе, как инструкторы.

Но только на оплате, чтобы и семьи могли они завести и здоровые были чтобы, службу знали от и до. И тогда будет чему им научить молодняк. Дедовщину бы немного сбавить введением инструкторов, а не отдавая судьбу новобранца на откуп старослужащему, иначе… Это просто ужас. И даже смерти, которые списываются под санитарные потери. Это одна из причин, почему солдаты бегут из армии даже в то время, когда Россия активно не воюет.

— Вот потому-то я и говорю, господа! — мой голос звенел, разрывая морозную тишину, и я уже не пытался скрыть клокочущих внутри эмоций. — Если через пятнадцать лет беспорочной службы мы будем отпускать солдата на волю, пока он еще в силе, пока способен растить детей, пахать пашню да жонку мять на сеновале — то и в России прирост людской будет! А мы с вами получим надежный, обученный резерв. Если, не дай Бог, такая навала, как тяжелая война со шведом или турком, вновь придет на наши земли, мы этих мужиков вмиг призовем. Разве долго будет поставить таких ветеранов под ружье, если вдруг не станет хватать молодых? Да в один день встанут!

Я обвел взглядом замерзших министров, рублеными жестами подчеркивая каждое слово.

— А если мы дадим каждому уволенному в запас не только вольную, но еще и корову из казны, да по пятьдесят рублей подъемных, чтобы дом срубил, топор с пилой и косой купил? Мы же с вами тогда заселим на сотни верст от рек те пустующие земли, которые поныне зверьем да бурьяном полнятся! Кому-то еще нужно здесь объяснять, что при таком законе солдаты перестанут бежать из армии на Дон или еще куда подальше?

Я почти кричал. Мне, человеку из другой эпохи, было искренне, до зубовного скрежета непонятно, почему эти очевидные макроэкономические истины не видны людям, управляющим государством.

Я помнил страшные цифры. Перед Полтавой, да и после нее, из действующей армии дезертировало до тридцати процентов всего личного состава! Может и больше. Ведь полковники и генералы явно скрывали истинные цифры бедствия. И не зря Петр Великий так разозлился на донских казаков.

И ладно бы они просто бежали к казакам — хотя и в этом для государства мало радости. Но ведь другие, отчаявшись, уходили прямиком в разбойники, сбивались в дикие ватаги. Многие находили себя в старообрядческих общинах, в большинстве начинавших представляться мне, как секты. И немалые массы людей, здоровых и крепких мужиков вываливались из армии и экономики. Катастрофа, на самом деле, одна из, которой можно было избежать.

И уходили они со всем казенным обмундированием, с ружьями, порой прихватив еще и амуницию спящих товарищей, чтобы продать всё это и хоть как-то прокормиться. Убегали от безысходности, потому что служба до самой смерти или увечья — это хуже каторги.

— А будут ли столь массово бежать люди, — уже тише, проникновенно продолжил я, — если каждый рекрут будет четко понимать: нужно потерпеть? Годик, пять, пусть даже десять лет. Потерпеть, не подставлять лоб под пули зазря, но служить честно. Ведь у человека появится главное — Надежда! Надежда, что срок выйдет, и он получит волю и состояние, что для крестьянина превеликое — пятьдесят рублей для рядового, семьдесят рублей для сержанта. А если к этому выходу привязать еще и качество выслуги — как добре служил тот или иной демобилизованный, не имел ли взысканий, то и дисциплина взлетит до небес, особенно у тех, чья служба будет клониться к закату. Демобилизованный — это отпущенный из армии.

Я высказал им всё это, глядя в растерянные лица. Но я озвучил лишь половину своего плана. О самом главном, о тектоническом сдвиге, который я закладывал под самую основу этого государства, я благоразумно промолчал.

Моя внутренняя математика была пугающей и прекрасной одновременно. Когда регулярная армия состоит более чем из двух сотен тысяч человек… За какие-то тридцать лет, что и исторической перспективе не так и много, из этой армии смогут выйти на покой, обзавестись семьями и землей сотни тысяч — а с семьями и под миллион! — крепких, вооруженных, знающих цену дисциплине людей. Свободных землепользователей. Мужиков, навсегда не обремененных крепостничеством.

Это будет совершенно новое сословие, своеобразное русское йоменри, выпестованное в казармах. Монолитная опора Государства Российского и лично трона императора, независимая от капризов родовитого боярства и дворян.

Эти ветераны будут искренне счастливы и благодарны за то, что сделала для них корона. А те пятнадцать лет муштры, которые поначалу казались им невыносимым адом, со временем сотрутся, обрастут героическими байками. Ибо человеку свойственно помнить хорошее, вымарывая из памяти голод и порки.

Я резко отвернулся от них, подошел к походному столу, где дымился странный самовар, непривычной глазу формы, и выхватил у Бестужева из рук заранее подготовленный указ. Развернул плотную бумагу, придавил края тяжелой медной чернильницей, чтобы не трепал ветер.

— Бумагу подписывайте, господа! Прямо здесь и сейчас, — приказал я ледяным тоном, указывая на нижний обрез листа. — Но если есть кому что сказать супротив — говорите немедленно. Чтобы после в кулуарах не было шепотков, будто я принудил вас к этому силой. Либо сейчас, либо более рты свои по этому поводу не смейте открывать!

Повисла звенящая пауза. Было слышно лишь, как ветер треплет флаги на вышках, да переступают с ноги на ногу замерзшие ветераны в шеренгах.

Зачем? Самодержавие же у нас. Я если подписал, так и хватит этого. А вот так… словно бы повязывал этих людей с собой на крови. Если сам поставил свою подпись и приложил свою личную печать, то нечего и не остается делать, как, собственно, делать. И это не единственный такой закон, что будет подписан Государственным Советом, после еще рассмотрен на заседании Сената, а потом и я его подпишу.

Пройдя все инстанции он, как мне представляется, заработает в полную силу.

С позволения сказать, члены, подошли по одному. Остерман, Миних, Голицын… Никуда они не делись. Сняв перчатки на морозе, окоченевшими пальцами брали гусиное перо, макали в стынущие чернила и ставили свои витиеватые подписи.

И никто не высказал ни единого слова против. Возможно, из-за животного страха перед моей недавней жестокостью. А может, кто-то из них, тот же Миних или Голицын, своим полководческим умом всё-таки осознал правоту моих доводов…

Я стоял, опираясь на трость, смотрел на появляющиеся подписи и поражался. На самом деле, больше всего я опасался, что именно этот пункт — массовый выход обученных, вооруженных солдат на абсолютную волю — вызовет среди высшей знати серьезнейшие пересуды, скрытый саботаж и обвинения в подрыве крепостных устоев. Я готовился к тяжелой политической битве.

Но нет. То ли они от холода и шока не просчитали долгосрочных последствий, то ли их мышление было настолько зашорено сегодняшним днем, что они просто не способны были заглянуть на два десятилетия вперед.

Возможно, в своих мыслях я несколько преувеличивал ситуацию, и до заветного миллиона свободных вооруженных хлебопашцев доживут далеко не все. Но процесс запущен. И эти люди, которых теперь не посмеет высечь ни один барин, будут рожать новых, абсолютно свободных людей. А значит, маховик истории сдвинулся с мертвой точки.

Процентов тридцать… Хотя точной статистикой я сейчас не обладаю, но, полагаю, не больше солдат доживает в нынешней армии до тридцати лет непрерывной службы. Впрочем, если в полной мере заработает моя новая система мер — санитарно-гигиеническая, если мы нормально оденем и обуем бойцов, если будем учить их грамотно воевать, чтобы не бросать пехоту на убой чисто ради численного перевеса, — то процент выживаемости взлетит кратно.

А еще отдельно я продумываю санитарно-полевую службу, чтобы в бою вытягивали раненных. Больше половины же раненных солдат умирает оттого, что вовремя не оказана медицинская помощь, элементарно не остановлена кровь. Но пока я не нашел исполнителя, который занялся бы подобной проблемой, мне самому такое не потянуть, тут на местах нужно быть и много времени уделять проблеме.

И уж точно я ни единым словом не обмолвился этим вельможам о главной, скрытой пружине моего замысла военной реформе. О том, насколько я рассчитываю на этих отслуживших ветеранов в будущем промышленном перевороте.

Именно так! Говорим об армии, но я всегда имею ввиду экономические смыслы. Всё это сплетено в такой сложный макроэкономический узел, что дух захватывает, если попытаться охватить картину целиком!

Пусть не через двадцать, пусть через сорок лет, но в России появится миллион свободных, независимых от барина землепользователей, которые будут растить детей. Землицы им станет не хватать на две или три семьи. Дай Бог, если у нас случится прирост земли за счет Дикого Поля, что на лет так пятьдесят проблему нивелирует, если еще и с югом Сибири в купе.

И все равно, разве в таком случае не возникнет на рынке колоссальный избыток свободных рабочих рук? Та самая армия наемных рабочих, которая навсегда похоронит крепостной, рабский труд! Да, из нынешнего, восемнадцатого столетия эта экономическая неэффективность рабства пока не бросается в глаза, но для перехода к мануфактурам мне остро потребуется профессиональный труд мотивированного мастерового.

Сын вольноотпущенника уйдет в город, где должно быть училище ремесленное, выучится… Вот и мастеровой, профессиональный рабочий. Нужно будет пояснять только, что наемный труд куда как эффективнее, чем рабский. И что крестьянин, особенно в своей абсолютной массе крайне темный, необразованный, не может быть хорошим рабочим и понимать слесарное, токарное дело, да вообще хоть что-то понимать.

А то берут, снимают целыми деревнями и везут на завод. Ну и какие там работники? А то, что средний период такой вот «трудовой деятельности» составляет чуть больше десяти лет и все… смерть? Это ли не ошибка государственного масштаба, которую нужно исправлять?

Но это дело пропаганды, государственных указов, правильных людей на высших должностях империи.

И какие бы военные или социальные реформы я ни проводил, мой разум человека из будущего всё равно упрямо сводит всё к экономике. Я делаю всё во имя того, чтобы в России росла и крепла именно экономическая составляющая. Это — фундамент империи.