Глава 1

— Душа моя, Полина! Ты ли это, али мне привиделось⁈ — воскликнул я. — Вроде же недавно расстались… Я уж думал — нескоро снова свидимся. Ан нет — сама пожаловала, да ещё без предупреждения!

— Да вот… к кровиночке своей родимой в гости приехала, — жеманно протянула Полина.

— Но ты ведь, насколько помнится, не собиралась в Москву, — говорю я, чувствуя, как внутри накатывает волна раздражения.

— Передумала… Так что, пустишь в дом или так и будем на пороге стоять? — ни капли не смутившись, спросила наглая сестрица.

— Не пущу, — решительно отказываю я. — Ты, вижу, жить у меня собралась? А я тебя звал? У меня и места-то нет. И так впятером в этой халупе обитаем… Передохнуть с дороги можешь, чаю выпить — пожалуйста. А так… извини…

— Это что ж, ты родную кровь и не пустишь? — удивилась Ирэн.

А Полина тут же изобразила то ли сердечный приступ, то ли смертельную обиду, а может, и то и другое разом: она охнула, театрально схватилась за сердце и на миг прикрыла глаза, словно решая, падать ли в обморок или пока повременить.

— Не пущу! — решительно повторил я. — Мы ведь и раньше-то близки не были: всего-то пару недель пообщались. С чего бы мне малознакомых в дом запускать?

— Как ты можешь! — обида в голосе Полины лязгнула холодной сталью. — Мне жить негде! А квартирка нынче — ой как дорога. Всё занято, понимаешь⁈ Коронация же! Даже задорого — и то не сыщешь угла!

— Да как же так?.. Не по-людски ведь это — сестра она тебе… — прошептала Ирэн с искренним недоумением, всё ещё надеясь, что я вот-вот расчувствуюсь и пущу бедную родственницу пожить.

— Заходи, Ирэн. Расскажу тебе всё как есть, — прошу я. — А ты, Полина, будь добра — черкани записку, где остановишься. Глядишь, и помогу чем смогу. Но жить за мой счёт — уволь.

— Знаешь… давай в другой раз поговорим, — вдруг выдала Ирэн. — Мне сейчас вот Полину пристроить надо. А ты, уж верно, найдёшь себе на этот вечер занятие поинтересней.

Голос её звенел откровенной издёвкой.

Ах вот как?.. Да и ладно. Баба с возу — кобыле легче. Вот ещё — уговаривать! Хотя, надо признать… по папиросным делам с ней переговорить всё же стоило бы.

По дороге я уже успел выяснить, что виноват, якобы, Иван Иванович. Понравилась ему моя идея, вот он, узнав, что Ирэн едет в Москву, и предложил ей дельце на паях: мол, деньги его, а хлопоты — на ней.

Первоначально версия казалась вполне правдоподобной. Но теперь, когда объявилась Полина, я начал сомневаться. Уж не приложила ли к этому делу свои липкие пальчики моя сестрица?

М-да… А я, честно сказать, уже мысленно настроился на тёплый вечер с приятной вдовой. А тут такой облом… Ну, ничего. Кстати, адресок, где Ирэн обитает, у меня имеется. Думаю, и Полину мою там же приютят.

— Наглая какая баба! По морде мне дала за то, что не пускал. «Засеку до смерти!» — прям так и угрожала! Лёш… барин, это что ж такое делается⁈ — обида Тимохи была самой что ни на есть искренней.

— А ты в следующий раз вообще калитку не открывай. А если что — зови околоточного, — советую я, сбрасывая камзол и переодеваясь во что попроще. — Слушай, а кликни-ка Володю. Чё там у него вчера стряслось?

— Вроде сказал — с радости пил. Мол, заплатили хорошо. Да только, думаю, врёт.

— С чего такие мысли? — насторожился я. Тимоха ведь — тип кручёный, да ещё и таксист, а они, как известно, всё про всех знают.

— Руку отшиб он где-то. Виду не показывает, но я заметил — больно ему в плече, — торопливо принялся пояснять ара. — Опять же — одёжка на нём подрана. Кафтан-то он сменил, но я углядеть успел.

— Чего изволите, Алексей Алексеевич? — спросил Владимир, явившись пред мои очи. — Вещи я свои собираю. Вижу, тесно у вас стало, да и надобности во мне, полагаю, боле нет. А ежели занятия изволите продолжить, так я со всей охотой…

— За это отдельное спасибо, — поблагодарил я. — Хотел спросить — может, помощь тебе какая нужна? Вижу, подрался вчера? Ну так это понятно — работа у тебя такая…

— Зорок вы, барин. Да пустяки то! Денег дали за работу — и ладно… Только ведь дали и отставку… Ироду этому я ничего не сказал, а вам врать совестно.

— О как! Не того побил, что ли? — поинтересовался я, сразу смекнув, что «ирод» — это Тимоха.

— Того. И мало ещё дал! Да только бил я его по своим делам, — глухо отозвался Владимир. — Клиентов же бить дозволено лишь коли не платят али порядки нарушают. А тут — встретил своего однополчанина… и что-то во мне взыграло.

Мало-помалу подробности я из него всё же вытянул.

Оказалось, бывший его товарищ, который в отставку ещё не вышел, а напротив — недавно получил чин подпрапорщика, при встрече начал задираться… Ну и нарвался.

Для ясности стоит упомянуть, что в этом году провели реформу, и Владимир, будучи фельдфебелем, уже не считался обладателем высшего звания среди унтер-офицеров. Теперь есть и повыше — подпрапорщики. Так что формальный повод задрать нос у бывшего однополчанина имелся.

Только вот Владимир-то выбыл по ранению — и, ясное дело, подобная насмешка ему явно была не по нутру.

А служили они оба в Костромском девятнадцатом пехотном. Стало быть, сейчас этот самый полк и стоит в столице в оцеплении — вот «встреча» и случилась.

— Потому и уйти мне придётся из кабака, — горестно вздохнул Владимир, завершив свой рассказ. — Мстить станет, я его знаю. И дружков приведёт, а я тут один… Решил Бога не гневить и схорониться от греха подальше. А после коронации, как полк наш из столицы выведут, вернусь на прежнее место. Уговор у нас на тот счёт уже есть.

— Ну, смотри. Если что, можешь и у меня в доме переждать, — щедро предложил я.

— Не надобно, барин, — покачал головой Владимир. — Я с Москвы съеду, а там уж — ищи-свищи меня в поле.

Только я собрался сказать, что «вольному — воля», как раздался громкий стук в калитку.

— Тимоха, глянь, кто там. Только не открывай, слышь? — распоряжаюсь я. — Что-то мне подсказывает, кто это может быть…

Но оказалось, не угадал.

— Лёш, там квартальный! Владимира ищут! — сообщила встревоженная Тимохина голова, появившись в дверном проёме.

— Ох, подвёл я тебя, Алексей Алексеевич… — запричитал Владимир. — Ну да ничего, я тихонько огородом — да на другую улицу!.. Бывай, барин, спасибо за участие да за хлеб-соль.

Сказав это, он выскочил из комнаты, схватил по пути два узелка и стрелой метнулся в огород — благо, там и впрямь был выход на другую улицу.

— Тимоха, иди с ним. Проверь, нет ли там засады, — пришла мне в голову умная мысль.

Я же направился к калитке, хоть и имел, пожалуй, полное право вообще никого к себе не пускать. Но к чему ссориться с квартальным, который за нашим районом приглядывает да жуликов гоняет? Полезный, в общем, человечек.

— Что так громко-то, Олег Борисыч? Сплю я. С утра вот по делам ездил, да не выспался, — сделал я невозмутимый вид и зевнул во весь рот.

С квартальным было двое сопровождающих: какой-то усатый хрен — вроде я его уже видел в полицейском участке… Частный пристав он, во! А с ним — подпрапорщик. Судя по разбитой морде, воинским знакам и… да чёрт с ними, с воинскими знаками: в них я плаваю и точно сказать, что передо мной унтер-офицер Костромского пехотного — не возьмусь. Впрочем, и первых двух примет вполне достаточно, чтобы признать в военном обидчика Владимира.

Как и говорил Тимоха, искали Володю. Пока что — для сопровождения в полицейский участок по жалобе подпрапорщика Архонцева.

— Это что у тебя? Морда разбита? Драться небось любишь. На что жалуешься — на фингал да нос опухший? Стыдно, право… — откровенно хамлю я подпрапорщику. — Про вашу ссору я тоже в курсе. И про то, как ты подавальщиц в трактире, где служит Владимир, за задницы хватал, — тоже знаю. Поступок, конечно, не из благородных… Впрочем, чего ещё от черни ожидать?

— Да что ж такое, Олег Борисович! — взвился военный. — Неужто вы и вправду будете слушать всякую чушь, что этот увечный успел наплести молодому да глупому? Предлагаю не тянуть и препроводить его в участок для разбору!

— Меня в участок? — я округлил глаза и сделал максимально придурковатое лицо. — Да ты сдурел, что ли?

— Сударь, он про Владимира… того самого, что у вас проживает, — поморщился пристав.

Видно было, что он уже всё про меня понял: и что я вовсе не дурак, и что в данный момент просто откровенно издеваюсь над заявителем.

— Проживал, было дело, — не стал отпираться я. — Пока в имении был, пришлось охрану нанять. Там ведь, знаете ли, без неё никак нельзя: сразу тати налетят и обчистят подчистую. А то и вовсе жизни лишат. А теперь и тут дом бросить страшно — глядишь, и его обнесут.

Я нарочно пустился в пространные рассуждения, чтобы потянуть время и дать возможность Владимиру скрыться.

— И всё же, позвольте войти, — продолжал настаивать полицейский чин.

— Да уехал он утром, — пожал я плечами и краем глаза заметил, как Тимоха, возвращаясь с огорода, едва заметно мне кивнул: мол, всё путём.

— Но если мне, благородному человеку, не верят, то извольте, проходите… Вон дом, вот ворота… Хоть колодец проверьте, хоть в сарай загляните. Вдруг он там скрывается? — продолжил я, состроив обиженную мину.

Впрочем, думаю, проницательный Олег Борисович и в этот раз мне не поверил.

— Прошу прощения — служба, — сказал он напоследок, зажимая в ладони полтину серебром, которую Тимоха по моему приказу успел ему сунуть.

Все грязноватые дела, вроде взяток и подношений, у меня есть кому улаживать: пронырливый ара с этим справляется на пять с плюсом, и моя дворянская честь не страдает!

— Втравил-таки в блудняк нас, чёрт нерусский, — сетует Тимоха уже после того, как незваные гости убрались.

— Почему нерусский? — недоумённо спрашиваю я.

— Так мордва же он. Наполовину, — поясняет товарищ. — Али не знал?

— Ну, ничего. Обошлось же, — примирительно говорю я.

Но оказалось — нет, ибо в калитку опять загрохотали.

Иду, раздражённый, открывать сам, вместо того чтобы, как всегда, отправить ару.

И опять — военные. Молодой, тощенький корнет и поручик постарше — лет тридцати: здоровенный, как лось, да только еле стоявший на ногах. И с ними снова этот чёртов подпрапорщик!

— Сударь! Сударь! Мы пришли вам сказать!.. — голос у корнета срывается на фальцет: вне всяких сомнений, он был нетрезв, как и его товарищ.

— Я вызываю тебя, скотина, на… — перебил его басом лось-поручик, отчего у меня ёкнуло сердце.

Реально Тимоха прав — как есть блудняк!

Но договорить, куда именно он меня намерен вызвать, поручик не успел: неловко раскорячившись, он рухнул на задницу и осоловело уставился на окружающих.

Окружающие, впрочем, его взгляд отзеркалили — с тем же растерянным недоумением.

— Игорь, ты как? Вставай, — тощий товарищ попытался поднять упавшего.

— Да он спит! — ахнул я присмотревшись. Ведь Игорь и впрямь уснул и от тряски просыпаться не желал. — А чего вам, господа, от меня надобно?

По глазам подпрапорщика вижу: он так и хочет сказать: вызвать, мол, тебя на дуэль… да только не может. Дворянина он на дуэль вызвать не вправе. Игорь — благородный и отважный — спит, а тощенький третий и вовсе оказался откровенным трусом.

— М-м-м… хотели повидать Кольцова… Это унтер из нашего полка. Бывший, — промямлил щуплый корнет, так и не решившись произнести страшные слова.

Страшные, конечно, для него самого — ибо этого дрища я всерьёз не воспринимал.

— А-а… — кивнул я с пониманием. — Дак он не вернулся. И где теперь искать — не ведаю.

Я покосился на распластавшегося поручика.

— А вот что с твоим другом делать?.. Место у нас, конечно, тихое, но вот так оставить его — совершенно немыслимо. Был у нас случай: приказчик из оружейной лавки, тоже пьяный, задремал у забора. Так, представьте себе, его кто-то обоссал! Ладно бы собака… Так нет! Карманы при том подчистую вывернули. Значит, человек был.

— А ведь это же позор какой-то, — добавил я, глядя на корнета с укором. — Такого благородного господина вот так оставить… Непорядок.

Случай, к слову, и вправду был. И точно не пёс там шарился — человека нашли потом, с ворованным. А место у моих ворот, надо признаться, не шибко освещённое. К тому же уже начинало смеркаться.

— А… нельзя ли у вас… — замялся корнет, но тут же сдал назад: — Хотя я, пожалуй, пролётку поищу.

Так и не решился, бедняга, прямо попросить у меня приютить поручика-алкаша.

Пролётку нашли быстро, а вот торговались — долго. Кучер явно не горел желанием везти пьяную тушу, которая к тому же себя не контролировала. Но рубль — вещь великая. А когда подключились ещё два лихача, стало и вовсе весело: в восемь рук, с пыхтением и руганью, они кое-как втащили Игоря в транспортное средство. Как будут его оттуда выгружать — то уж не моя забота.

А я тем временем ловко перехватываю подпрапорщика за рукав и, глядя тому прямо в глаза, зловеще шепчу:

— Ты, я гляжу, дурень, совсем с ума спятил? Ещё раз узнаю, что ты мне пакости строишь — пристрелю, как собаку…

— Видишь вот эту вещицу? Этот американский пистолетик сам барон Мишин мне подарил, — добавляю я, демонстративно вертя в руках «пугалку». — Убить, может, не убьёт… а вот яйца отстрелит — на раз.

Про барона Мишина упомянул, разумеется, не просто так. Я — дворянин. Поди проверь — какие у меня связи. Может, и с самим государем за одним столом сиживал!

Глава 2

Глава 3

Глава 4

— Очень и весьма… — только и смог выдавить майор.

— Иго-го, — подала голос одна из лошадей графини.

— Алексей, браво! — воскликнула Орлова. — А вы не так прост, как можно было подумать. — Это большая честь. Знаю многих, которые вам позавидуют. Но мое приглашение в силе… Трогай!

Карета с дамой умчалась, унося облако дорогих благовоний… Остальные ароматы остались, но мы с военными не гордые — отошли на пару шагов и беседуем.

— Богатая особа, — с одобрением заметил поручик. — Такое знакомство, Лёша, штука полезная. Даже и не думай пренебрегать.

— Ген, спасибо, что подсказал, кто это, — благодарю я. — А то я по своей дикости и дремучести в столице почти никого и не знаю.

— Зато на коронацию приглашён, — хмыкнул майор. — А это уже… ого-го!

— Иго-го, — поддержал майора конь, которым правил совсем молодой парёнек, судя по всему, из купеческих. В сословиях я уже начинаю разбираться.

В Императорском университете, на кафедре русской словесности, как назло, никого не оказалось. Вообще дверь наглухо закрыта. Идти на свой факультет нравственности и политики смысла нет: кроме декана я там никого не знаю.

И вот у кого мне спросить совета?

Покрутился немного и потопал было назад, но у самого выхода столкнулся со своим корешем — Гришей Благословским, студентом второго курса и секретарём общества любителей русской словесности. И вид у моего приятеля был, мягко говоря, неважный.

Не скажу, что грязен или неопрятен — и даже не с похмелья, но общий облик какой-то поникший. В руках — свёрнутый тубус, пара пачек рукописных листов и ещё какая-то картонка, заботливо замотанная в тряпицу.

— Здоров, Григорий! — пытаюсь я обнять студента, но лишь пугаю.

Он вздрагивает, поднимает несчастные, выцветшие глаза, роняет тубус и только после этого наконец узнаёт меня — своего знакомца, который, к слову, и угостить может. Было же дело: сидели мы с ним да с Козловым в кабаке.

— О! Алексей… а ты что так рано на учёбу? — бормочет он. — Занятий-то ещё нет… коронация…

Голос у него такой тихий и убитый, что я тут же решаю выпытать подробности его дурного самочувствия.

— Ты не торопишься? — спрашиваю участливо. — Словесность, к слову, закрыта. Я только оттуда. Что за манера — кафедру закрывать в будний день?

— Чёрт! Точно! — хлопает он себя по лбу. — Каченовский же сегодня к градоначальнику записан… Ох, дела мои тяжкие, грехи мои невымоленные…

И без того поникший студентик вянет ещё больше — хотя, казалось бы, больше уж некуда.

— Что с тобой, Гриша? Ты ж не влюбился, надеюсь? Что, барышня не отвечает взаимностью? — допытываюсь я.

— Ах, кабы барышня… — простонал Гриша. — Не спал третий день. Я вообще не сплю — долги-с… Проигрался я в пух и прах. Вот продаю… Один хороший художник… Маме писал, в подарок…

— Гри-и-иш-ш-ш! Подожди меня, вместе пойдём! — из экипажа вываливается наш собутыльник Козлов, нагруженный тоже без меры — аж четыре связки книг в руках. Тяжёлые, поди. — Езжай, братец, сам донесу, — отпускает он извозчика.

— Саша! — трагично взывает к нему Благословский. — Михаил Трофимович сегодня не на кафедре! Всё! Хоть стреляйся. Никто нам хорошей цены не даст ни за твою Британику, ни за мою картину.

— Да ты что⁈.. Привет, Алексей, — тянет руку Козлов, с явным облегчением опуская книги прямо на мощённую булыжником улицу. — Придётся родителям говорить… эх…

— А, ну да — тебя-то выкупят, а вот меня… — мрачно тянет Гриша. — Хоть в петлю лезь. Лёш, а тебе картина часом не нужна? Семьдесят серебром. Такие сейчас и по сотне, и по две продают. Небольшая, конечно, но приличная… Каченовский отметил — а может, и сам бы купил!

— Да ты, брат, очумел так играть! — поразился я. — Больше двух сотен ассигнациями продул?

— Я ещё вовремя остановился. Вон Сашка — полторы сотни серебром!

— Врёт он, — тут же сдал лудомана приятель. — Просто больше в долг не дали.

— Кстати, купи Британику, — жалобно посмотрел на меня Козлов. — Свежая. Двадцать томов. Сам лично брал. Родители не в курсе, потому и продаю.

— Та-а-к… давайте в кабак какой-нибудь зайдём, — предлагаю я. — Там и расскажете всё по порядку.

— Ага, только помоги с книгами, а? Тяжелы нынче знания! — просит Козлов.

Тяжелы?.. Не то слово. Одна связка — как гиря. А их, между прочим, четыре! Сколько они весом-то?

— Книги кожаные, не в картоне, поэтому связка в пять томов почти на пуд тянет, — признаётся Сашка.

— Чаю и к нему заедок, — командую я половому, усаживаясь за не сильно-то чистый стол.

Место, прямо скажем, не из приличных. Интересно, сколько бы ему Летучая поставила? Впрочем, и так видно: по утрам народу мало, а вечерами, должно быть, шум, гам и пьянство. Но веселье нам сейчас ни к чему. Я слушаю товарищей и между делом разглядываю небольшую картину.

Британику, за которую просят полторы сотни серебром, брать не хочется, а вот картина… картина мне знакома.

— Это Воробьёв, что ли? — наугад спрашиваю я.

— Он!

А ведь видел я эту небольшую, полуметровую картину — в галерее, в Питере. В своём будущем, разумеется.

— А это что, тоже он? — разглядываю вторую, на картоне.

— Он. «Иерусалим ночью» называется. Обе по семьдесят отдам.

— Хорошо, — киваю я. — Беру. Но только нашу Неву. Зачем мне Иерусалим? Да и не холст это, а картон — дешевле ему быть положено.

— А Британику? — заглядывает мне в глаза Козлов. В принципе, и её я могу купить, деньги в кармане есть — те, что с выкупа за бывшего старосту остались. Ещё не тратил. Да и так малёхо было. А скоро овёс мой продастся. Цену только собью — есть Сашке что продать, помимо Британики.

— Дома есть полное собрание, — вру я.

— Так это шестое издание! — оживляется он. — А у тебя какое?

— Третье, — так же уверенно продолжаю я.

— Не сильно и старое, конечно… но тридцать лет прошло! У тебя восемнадцать томов или ты два потом докупал, уже в этом веке?

— Э-э-э… родители покупали, — пожимаю плечами. — Я их не считал.

Он вздыхает и сдаётся:

— Ладно… скину тебе пять рублей.

— Тебе в скупке сколько давали? — насмешливо спрашиваю я. — Рублей семьдесят хоть предлагали?

— Восемьдесят, — покраснел Козлов. — Но сам понимаешь… это сразу. А если выставлять на продажу — хоть три сотни ставь: продадут, уверен. Только ждать недели две не могу. Да и три года назад за неё в Эдинбурге тридцать два фунта отдали…

Короче, новьё в Англии стоит на наши деньги рублей двести серебром. А тут, выходит, и впрямь скидку даёт неплохую: если привезти сюда — будет на сотню, а то и на две дороже. И ерунда, что слегка б/у. Хотя этот Козлов мог её зачитать до дыр.

— Сам почём брал? — уловив нестыковку в доводах Козлова, спрашиваю я. Во мне вдруг проснулся пусть и бывший, но всё-таки опытный коммерсант.

Вопрос пришёлся в точку — мой визави заметно вздрогнул.

— В карты он выиграл. За сто сорок ставили. Два года назад, — сдал кореша Гриша, заметно приободрившись от мысли, что в ближайшее время вешаться ему не придётся.

— Ты что, ещё и заработать на мне хочешь? — возмутился я.

— Мне сто пятьдесят надо, — упрямо твердит Козлов.

— И десятки своей даже нет? Ой, не верю.

— Нет, — отвечает за приятеля Благословский. — Под ноль мы вчера проигрались. Ещё и перстень Сашка сдал за десятку, и запонки за двадцать. А ведь за семьдесят они браны были!

— Иди ты! Так можно же выкупить! — предлагаю я.

— Я и хотел, — разводит руками Сашка. — Думал — отыграю в другом месте, а там, вишь… в долг поиграть дали, а выиграть — нет, — честно признаётся он.

— Тогда такое предложение: перстень я для себя выкупаю, и запонки тоже, и долг твой возвращаю… За Британику. И по три рубля на пожрать каждому — на первое время.

— Благодетель ты наш! — друзья, а вид у них сейчас дружеский, кинулись ко мне с объятиями, чуть не уронив со стола самовар.

Ну, хоть руки не целуют.

Я, конечно, не альтруист, и Британика эта, хоть мне и не нужна, но могу выставить её на продажу и отбить расходы. Ну и перстень с запонками я видел — стоят они своих денег. А уж за тридцать рублей серебром даже выгодно. Коммерс во мне не умрёт, по-видимому, никогда.

Но сначала ловим извозчика: надо отвезти книгу и картину ко мне… И ещё дело имеется. Нужно взять с собой одного бравого парня — на случай, если при расчёте с игровыми нас вдруг вздумают нахлобучить. Я, правда, о таких случаях здесь не слыхал, но вполне допускаю… И взять хочу не Тимоху, как можно было бы ожидать, а Геннадия Марьина. Выпрошу его на пару часиков у майора. Патруль — поручик, майор и двое солдат — всё там же, на перекрёстке Никольской.

— Неожиданно, — произнес майор, вытирая лоб платком с золотым шитьём. Поди, подарок жены или дочки. — Карточный долг, вестимо, дело святое… И Геннадий, знаю, вам помочь будет рад. А вот что за ухари тут играют, — добавил он с живым интересом, — мне и самому взглянуть охота. Вы погодите: через полчаса наша смена закончится, так мы все вчетвером с вами и сходим.

— Благодарствуем! Уж в долгу не останемся, — сметливый Козлов мгновенно понял мою задумку и одобрил её безоговорочно.

— С автора «Бородино» денег не возьмём! — майор даже слегка поклонился в мою сторону. — Почту за честь помочь!

А Марьин и тем более двое солдат с типичными рязанскими физиономиями, если и имели своё мнение, то высказывать его не посмели. Тут и в зубы за такое прилететь может.

Я, впрочем, подмигнул служивым: мол, всё будет путём — отблагодарю. И решимость помочь молодому поэту тут же проступила на их лицах, когда мы уже тряслись в моей карете куда-то на самую окраину Москвы.

Уместились с трудом. Нет, шесть человек в карете — нормально. Хорошую карету мой батюшка купил, даже продавать жаль. А я уже решился.

Но вот один солдат всё-таки не влез — потому как без своего талисмана, Тимохи, ехать я не пожелал. Попортят ещё мне Мальчика. А он и без того нервный. Это я про коня.

Впрочем, местечко для солдата нашлось рядом с кучером: в тесноте, да не в обиде. Ара, конечно, мог и возмутиться, да кто станет думать о крепостных? Пусть ещё спасибо скажет, что я его не порю, как иных.

Едем недолго по меркам будущей Москвы, где в пробках будут стоять часами. Помню, бывало приспичит тебе… а стоишь на Большой Якиманской, и куда? Если один в салоне, ещё ничего — какая-нибудь тара найдется, а если пассажир рядом?

Сейчас таких проблем нет, да и нравы проще. Нас вот какой-то алкаш около кабака едва не облил струёй, и, получив в зубы от солдата, упал отдыхать.

Наконец подъезжаем к игорному заведению.

— Нам бы в салон, — заискивающе говорит Козлов вышибале.

Тот, впрочем, спорить с целой кучей людей в форме и не пытался, и лишь молча указал рукой на проход из залы. Нас повели наверх.

Второй этаж встретил узкими коридорами и чередой дверей. Козлов и Благословский, дрожащий как осиновый лист, подвели нас к самой дальней.

— А… вот и должник наш пожаловал, — раздалось, как только мы вошли внутрь. — А ты говорил: спину сломать, спину… Верить надо людям!

В довольно просторном кабинете нас встретили недружелюбно, хотя и с улыбками на лицах. У… жульё.

Силовую поддержку в виде местного омона мы пока оставили за дверью — это Аристарх Петрович, так звать майора, нам посоветовал. Мол, войдут они сразу по сигналу. Сигнал — три зелёных гудка. Шучу. Гриша крикнет «караул» или я — «ко мне». Если нужны будут. Но, может, и так всё ровно пройдёт.

В игровой комнате я сразу выделил двоих довольно приличного вида картёжников, явно из благородных, и крупье. Шпилят тут в штосс, поэтому без крупье никак нельзя, а тот, вижу, опытный.

Хотя стоп. Вон тот дядя в углу с тяжёлым взглядом мне неприятен. Взгляд у него… проницательный и угрожающий. Такие много знают, но обычно лишнего не говорят, зато, если надо, дырку сделают — и к гадалке не ходи.

Глава 5

— Это кто к нам ещё такой красивый пожаловал⁈ — прогнусавил один, криво ухмыляясь, и, приметив за моей спиной Гришу с Сашкой, протянул: — А вы, господа, чай, отыграться надумали?

Это он меня, что ли, «красивым» обозвал? Да что он себе позволяет⁈

— Ты кто таков, гнида? Обзовись, — вырвалась у меня фраза явно не из этого века.

Видно, сказался опыт подобных разборок на заре моей коммерческой деятельности — в начале нулевых, когда на московском складе, где-то на Каширке, «партнёры» перехватывали мой товар, а я стоял без охраны, и всё решалось не тем, что скажешь, а тем, как скажешь.

К тому же пистолетик в кармане и военные за дверью уверенности добавляли. Да, из своего дерринджера я пока никого не убил — и, слава богу, — но ведь из похожей штуки однажды Линкольна уложат.

Мой наглый вызов без ответа не остался. Один из игроков — а может, и катал, уж больно рожи бандитские, — тот самый, что обхаял меня «красивым», медленно поднялся во весь свой немалый рост.

Стул скрипнул, отъезжая назад, а мужик, набычившись — а может, просто насупившись: морды-то почти не видно из-за бороды, — тяжело и размеренно двинулся ко мне. Заросший весь, косматый — чисто медведь.

Вытаскиваю пистоль… Одного не учёл: это чудо инженерной мысли не требует ни пороховой полки, ни долгих приготовлений — взвёл курок, и всё. Слишком просто для здешнего люда и слишком маленький он, чтобы поверили, что настоящий, никто не испугался короче.

Стреляю в кувшин на полке у стены.

Выстрел негромкий, но плотный — словно в ладоши хлопнули. Кувшин разлетается вдребезги, звякнув черепками об пол. Насупившийся медведь передо мной удивлённо вскидывает морду и замирает.

— Тебе, быдло, яйца отстрелить, чтобы ты дворянина уважать научился? — говорю. — Тебя кто сюда пустил?

Голос, слава богу, твёрдый. Без предательского петуха.

— Я пришёл сюда играть. А может, и по иным делам, — продолжаю, стараясь говорить грозно. — И это не значит, что всякое отребье может меня расспрашивать и зубоскалить. Я вопрос задал. Кто ты таков? Беглый каторжник? Холоп? Али кто ещё?

— Да я тебя… в бараний рог!

— Вижу, на каторгу всё ж таки хочешь? Сядь и жопу прижми. Считаю до двух. Уже раз…

Жопу здоровяк не прижал, но мой злобный и, главное, уверенный тон заставил его… попятиться.

И снова сказался прошлый опыт разборок: очко тогда играло — будь здоров, но лицо я всегда старался держать каменным. Это моё покерфейсное… тьфу, иностранщина, каменное лицо не раз выручало в самых разных ситуациях. Выручило и сейчас.

— Так вот. Хотите играть — играйте. Мне до карт дела нет. Я пришёл выкупить заложенное и вернуть долг господ Козлова и… Богословского.

— Благословский я, — поспешно поправил меня не слишком умный, но осмелевший Григорий. Видно, моя уверенность и военные за дверью его приободрили.

А вот более бывалый, а может, просто более трусливый, Козлов стоял молча. Но и за чужую спину не прятался.

— Так вы, стало быть, не играть изволите? — подал наконец голос тот самый, которого я сразу определил как самого опасного. — А пошто ж тогда людям мешаете?

Очень хотелось ответить ему чем-нибудь вроде: «глохни, падла», а потом из автомата… нет, лучше из огнемёта — тра-та-та, тра-та-та.

Смахнув это заманчивое видение, я натянул самую слащавую улыбку и ответил:

— Да кто ж вам мешает? Играйте, господа хорошие. Только зачем благородных людей допрашивать? И кто же долг-то примет?

— Так Парамону и должны… — опять полез в разговор простодырый Гриша.

Ему тоже захотелось сказать ту самую фразу… про «падлу». Правда, уже без всякого «тра-та-та».

— Что ж, дело это, конечно, правильное, — тихо произнёс угрюмый. — Самое что ни на есть правильное. Только вошёл ты, господин, неправильно. И время даденное уже вышло… Им ведь сказано было.

После этих слов мои азартные приятели сразу потерялись в лицах, сделавшись похожими на лики страстотерпцев на иконах в моей церкви.

— Хочешь спросить за то, как я сюда вошёл? — опять попёр из меня блатной жаргон. — Ты меня, дворянина, с собой не равняй. Я на коронацию приглашён. А ты кто таков? Какого роду? Подлого сословия, вижу? Учить меня вздумал?.. Дела делаем или нет?

Угрюмый неожиданно лениво потянулся и растянул рот в улыбке. От этой улыбки не только у меня в животе неприятно заныло — у многих игроков глаз дёрнулся. Сразу стало ясно: авторитет у этого дяди здесь немалый.

Кафтан на нём — расшитый бисером, под ним рубаха чистая, на шее цепь из жёлтого металла… Хотя какой, к чёрту, «жёлтый металл»? Золото это. Настоящее.

— А делаем, коли тебя на коронации ждут. Надеюсь, не солгал, — произнёс он, всё так же улыбаясь. — Михей, расписки и цацки сюда!

Прямо за моей спиной вдруг открылась неприметная дверка. Больших усилий стоило не дёрнуться, но шаг в сторону я всё-таки сделал.

Такой же бандитского вида мужик вынес столик и шкатулку и поставил прямо передо мной. Открыл.

Ага… Вижу козловские цацки и две расписки. Читаю. Да, всё так: Козлов, студент — сто восемьдесят (взято тридцать золотыми изделиями) и Богословский — семьдесят серебром.

— Слышь, а тут написано «Богословский», — поворачиваюсь я к Грише. — Может, и не твоя это расписка? Ты ж, вроде, Благословский. Выходит, никому и не должен?

И правда: кто писал, почерк имел корявый — да ещё и ошибся.

— Михей? — не поднимаясь из кресла, глухо протянул Парамон.

— Э… да… так роспись же его! — заторопился тот. — Парамон, ты ж меня знаешь!

Пока шла эта благородная беседа, сиречь разборка, игра в зале совсем стихла. Даже крупье вытянулся и замер, приняв стойку смирно.

— Ладно, давай с другим долгом… Посчитай, — достаю я из кармана деньги — те самые, за которые выкупился Иван-староста. — Всё верно?

— Если по три с полтиной, то верно… Принять? — поникший Михей повернул к хозяину такое же страстотерпецкое лицо, какое недавно было у моих приятелей. Чует — прилетит ему за ошибку.

— Пожалуй, так. Долг закрыт, — заметно подобрел Парамон.

Оно и понятно: деньги получать всегда приятно, особенно когда они, почитай, из воздуха — от азартных лопушков. Кто именно платит, неважно. Пусть хоть этот борзый молодой дворянин. Платит — значит, всё в порядке.

— Вот и славненько, — радуюсь я. — Половина дела сделана.

Сгребаю запонки и перстень к себе.

— За перстень и запонки, считай, тоже по три с полтиной серебром, — останавливает меня Парамон. — И сам понимаешь: уже не тридцать рубликов. Сто будет стоить их выкупить.

— Ничего они не стоят. В расписке долг студента Козлова — сто восемьдесят серебром. Я выдал шестьсот тридцать, рубль в рубль. Долг закрыт. Твой Михей, или как его там, спросил — ты ответил: «пожалуй». Значит, закрыт полностью. А стало быть, золотишко — моё.

— Ты что, скотина, всю сумму взял⁈ — взревел Парамон, мгновенно утратив благодушие. — Знаешь же, как у нас дела делается!

— Орать потом на своего слугу будешь, — спокойно перебил я. — Давай решим, что с этой распиской делать. В печь? Фамилия не та, роспись сомнительная… да кто докажет, что она его? В суд разве что идти. А там вам спины батогами распишут — сами знаете.

Тут я показательно вздохнул:

— Эх, Михей… Ни фамилию толком записать, ни посчитать как следует, ни деньги принять. И как тебя только терпят?

Михей, поняв, что с фамилией вышел косяк, совсем растерялся и позволил закрыть не часть долга, а весь. Вот только жаль мне его не было. Вопрос в другом — что теперь делать с этой бумагой?

Звать майора и Марьина с солдатами? План такой у меня имелся с самого начала: если начнётся заваруха — заходят, если нет — и слава богу. За труды я служивых всё равно покормлю. Майор, кстати, против этого не возражал. Геннадию же за силовое решение конфликта я обещал тридцать рублей, а если всё выйдет миром, то и десяти ассигнациями хватит. Да по рублику солдатам.

Вот только тридцатка — это не две с половиной сотни. Стоит ли упираться и давить дальше?

— Плати семьдесят. Раз уж успел выкупить второй долг, пусть так и будет, — быстро взял себя в руки Парамон.

И от этого я испугался его ещё больше. Такие выдержанные, умеющие загнать ярость внутрь и думать головой, по-настоящему опасны.

Но деньги… хотя стоп. Вот я идиот! Выходит, я сейчас стараюсь для Гриши. А мне это зачем? Ну ладно, простят ему долг — так он и денег у меня брать не станет… но и картину… картину, которую я видел в будущем в петербургском музее, тоже заберёт. Раз уж семьдесят ему теперь не нужны!

Чуть было не тупанул. Хорошо, вовремя сообразил: закрыть долг сейчас — для меня самое верное решение. А деньги, которые я мог бы вернуть в споре, всё равно были бы Гришины, не мои.

— Твоя взяла. Тем более, сам говоришь, по времени вышло лишь небольшое опоздание. Считай, — вытаскиваю из другого кармана заранее отсчитанную сумму. — Ну что, расходимся краями?

— Угу… забавно изъясняешься, мил человек, — прищурился Парамон. — С виду чудак, а твёрдость в голосе есть. И стреляешь, не раздумывая. Не резон мне с тобой задираться. Краями — так краями. Только сюда больше играть не приходи… кувшины жалко.

И уже теряя интерес к моей персоне, напоследок спросил:

— А что за игрушку в кармане носишь?

— Чёрт его знает… дерринджер какой-то. Барон Мишин подарил. Зван был как-то к нему…

— Мишин? — Парамон заметно изменился в лице. — Кто ж его не знает… Прощения просим, ежели что не так.

— Слыхал, стреляли вроде? Только будто и не за дверью вовсе, — шагнул майор навстречу, едва мы вышли в коридор. — Всё ли ладно прошло?

Не за дверью? Ясно, что мой пистолетик тих голосом, как невинная девица. Вот майору и почудилось, что где-то на улице пальнули. А может, и вовсе шампанское откупорили.

— Всё, — отвечаю. — С залогом заминка вышла: взяли за тридцать, а выкупить за сто норовили. Но разобрались…

— И мою фамилию, между прочим, неправильно написали, — буркнул Гриша. — Лёш, а чего мы им вообще деньги отдали?

— Я свои деньги отдал, — отрезал я. — Зачем мне с этим Парамоном ссориться? Морда у него лютая, да и хватит с меня. Как и хотели: деньги взяли, расписку в печь. И впредь туда не суйтесь. Не хочется мне с такими дел больше иметь.

— Гм… может, тогда спрыснем тут, в трактире? — подкрутил ус Марьин.

— Господин поручик, какой трактир? — укоризненно воскликнул я. — В ресторацию вас приглашаю! В «Яр». Слыхали о таком? А коли черепахи вам не по вкусу, то можно и в «Саратов».

— Это который «Саратов»? У Дубровина? — оживился Аристарх Петрович.

Гена говорил, что выпить он не дурак, а тут ещё и жены в Москве нет — командировочный ведь. Да и майор, как выяснилось, ещё молод: тридцать пять лет вчера только стукнуло. Чем не повод бухать два дня подряд?

— Он самый. Бывал я там, — киваю.

— Ну… разве что без нижних чинов, — майор, вижу, согласен, но пить с солдатами не рвётся.

Поручик — белая кость, ещё куда ни шло. Мы, гражданские штафирки, — тоже ладно, да и дворяне к тому же. А я так и вовсе спонсор. Но солдаты… Это уже перебор.

Без слов даю по рублику серебром каждому служивому, и в «Саратов» нас Тимоха везёт уже без попутчика на козлах. Да и нам с майором вдвоём на заднем сиденье кареты куда как удобнее.

— Извольте, лучшее место! — учтиво рассыпается половой «Саратова», явно рассчитывая на мзду. — Вечером-с у нас цыганский хор петь будет, а пока вот гусельник людей веселит.

Веселит? У меня аж зубы сводит от его музыки. А он, собака, ещё и подвывает что-то неразборчивое и жалостливое.

Заказываем, делая упор на водочку. Для мальчишек — вино. Не шампанское, конечно: в Москве оно сейчас дорогое. Ну, и для закуски на столе тоже место находится.

Выпили. Сначала за «Бородино», потом за меня, потом за московское студенчество… А чего? Плачу-то я, вот и уважили.

— Нет, так дело не пойдёт! — решительно поднимаюсь я. — Убью скотину… что он инструмент мучает?

Иду в музыкальный угол, уже рассчитывая дать гусельнику в зубы… Ну, или полтину серебром — чтобы хоть часик отдохнул. И он, и мы.

Глава 6

— Эх, хорошо-о! — всхлипнул один из посетителей кабака и метко стрельнул монеткой в сторону гусляра. — Давай «Кубышкинскую» ещё раз, голубчик!

Дядя из благородных — лет под полста, а то и больше. Одет ладно, на пальцах — три перстня, и каждый, если приглядеться, будет подороже того козловского, что теперь красуется у меня на пальце.

Но морда испитая.

Слушать треньканье, а тем паче завывания артиста совсем нет желания. Но и тупой наезд не по мне. Хотя нас пятеро… можно было бы и «аргументировать».

Но нет. Не тот случай. Надо бы поизящнее.

Решение, как мне показалось, удачное, пришло в голову быстро.

— Не помешаю, сударь? Позвольте представиться — помещик Костромской губернии, Алексей Алексеевич.

— У вас там своя компания, так что… не позволю, — неприветливо процедил дядя и залпом осушил рюмку. — Ступай к своим.

— И что, весь стол ваш? — спрашиваю я, чувствуя, что начинаю заводиться. — А я, может, желаю сидеть тут.

От расписок и прочих приключений я ещё толком не отошёл — всего-то пару стопок пропустил.

— Да зачем я тебе со своими бедами? — вдруг смягчился он, но глаза остались мутные, тяжёлые. — Ты парень, вижу, молодой… девкам, небось, нравишься, подолы им задираешь… А то и к замужним похаживаешь?

Вот тут тон его изменился. Сначала жалоба, будто плакаться собрался, а потом — наезд. Чую, что не просто к словцу он про замужних упомянул. Не шутка это, а вполне конкретная претензия.

Ага… так у любителя «Кубышкинской» душевная драма. Рогат, что ли, дядя?

— Молод-то молод, да чинами не вышел. И беден. А барышни таких, как ты, выбирают. Нам же, молодым, страдать сердечной раной, да надеяться, что повезёт в любви, — немного театрально произнёс я.

— А ещё так бывает, что не знает баба сама чего ей надобно — дурь в голове. Сегодня один мил, завтра — без другого жить не может! Курва, одним словом! — поддержал беседу под завывания гусляра мужик, не выказывая больше злобной обиды на молодёжь, а значит, и на меня.

— Да самое главное даже не в этом, — продолжаю и я жаловаться, будто о чём-то своём, наболевшем. — Не знает и не знает. Вестимо — бабы дуры. Бог с ней. Да ведь иным словно мёдом намазано — дай помучить отроков. Кривляется, язвит, душу выматывает…

Я досадливо махнул рукой.

— Ну да ничего! Пройдут годы — и никому её ужимки да подлости не будут интересны. Разве что кошку заведёт. А то и слова сказать некому будет на старости.

— Не только отроков, парень! — оживился дядя, придвигаясь ко мне поближе. — Как, говоришь, тебя? Алексей? А ведь мои предки тоже из Костромы! Полозков я, Александр Владимирович, помещик Вологодской губернии. Вишь, молод ты, а жизнь уже понял.

— Пришлось, — глухо сказал я, пряча довольную улыбку от того, что нашёл ключик к буке.

— Давай выпьем за знакомство! — уже почти сиял тот. — Эх, хорошо поёт, с чувством!

И он опять швырнул пятак гусляру.

Пятак… да на него сейчас можно поужинать, причём с мясом.

— А мне не по сердцу, — честно признался я. — Думал было, в рыло ему дать… Да раз хороший человек, почти земляк, заслушался… потерплю уж. Уважу.

— Эй! — тут же рявкнул Александр, махнув рукой в сторону гусляра. — Умолкни-ка, братец, и ступай с глаз долой!

Тут бы и уйти мне, так как хитромудрый план мой сработал, к тому же и друзья призывно машут с нашего стола. Но Полозков, признав во мне родственную душу, уже начал рассказывать о своих великих предках.

А были они у него из старомосковских бояр. Особенно он гордился Иваном Васильевичем Полозковым — приближённым Ивана Грозного. Были ещё Нефёд Фёдорович — воевода, боровшийся с отрядами Степана Разина, и Александр Семёнович — любимый дёнщик Петра I, впоследствии пожалованный в придворный чин гофмаршала.

Но самое главное — родня он Головиным. Этот род не такой древний, как полозковский, но при Петре Первом силу набрал. Да и сейчас уважаем.

Самого его ещё ребёнком записали в лейб-гвардии Преображенский полк. К восемнадцати он уже числился поручиком и почти сразу вышел в отставку, фактически не прослужив ни дня.

Впрочем, в 1792 году он снова поступил на службу тем же поручиком в Нарвский мушкетёрский полк. Прошёл с ним польскую кампанию, воевал в Литве и на Волыни и к 1799-му дослужился до капитана. А несколькими годами спустя, по болезни и собственному прошению, по Высочайшему указу окончательно вышел в отставку.

Из Польши, как тогда нередко бывало, привёз Александр Владимирович себе жену — Терезию, польку, с которой познакомился во время стоянки полка в одном из литовских фольварков. Отец её был врачом, мать — дочерью польского шляхтича.

Я так и понял, что слово «курва» у него не просто так вырвалось.

Как дальше поведал мой собеседник, «курва» эта, несмотря на свои сорок с лишком, завела себе молодого любовника и щедро осыпала его деньгами, радуясь чужой молодости.

Застукал их мой новый знакомец самолично. Но не бить же смертным боем дворянку — мать четверых детей! Вот и пьёт бедолага уже вторую неделю. Жена — в поместье. А он — здесь, по кабакам.

Развестись нынче трудновато, да и станет она всё отрицать, ибо упряма и своевольна. Адюльтер докажи ещё…

Тьфу ты, опять французщина в голову лезет. Будто нельзя сказать проще, по-русски: прелюбодеяние.

Однако мысль о том, что супруга скоро будет менее интересна мужчинам, моего собеседника заметно приободрила. И вот бывают же такие подлецы, кому деньги важнее всего — ни стыда, ни совести. Это я, разумеется, про молодого альфонса.

Но самое интересное и важное было не в том, что Полозков воевал — и в польскую кампанию, и в ополчении двенадцатого года, — а в том, что службу завершил в 1-й гвардейской пехотной дивизии. Той самой, где бригадой командовал ни много ни мало — нынешний император Николай!

Личное знакомство с государем — это вам не в тапки… кхм… гадить.

Вот потому мой новый знакомый и получил приглашение на коронацию: как представитель одной из старых московских фамилий и как человек, государю известный. Будет и в церкви, и, возможно, в Малом зале. Хотя последнего я наверняка не знаю.

Он, оказывается, и к графине Орловой-Чесменской приглашён. Но идти куда-либо — даже на коронацию — не имеет ни малейшего желания: интерес к жизни, говорит, утрачен.

— А я вот думаю пойти. То — честь немалая. Императора я почитаю, — благоговейно произнёс я и опрокинул уже третью стопку в компании родовитого дворянина.

Достаю конверт с приглашением.

— Удивил… А чем же ты, милостивый государь, столь прославился?

— Лёш, горячее принесли. Ты как, идёшь? — сунулся было ко мне Благословский, нарушив торжественность момента.

— А пожалуй, полезно будет мне тебя с собой взять! — оживился вдруг Полозков. Вопрос о моих заслугах мигом был забыт и в его ясной, но уже порядком хмельной голове родилась какая-то идея.

— Приду сейчас, Гриша, — киваю корешу, чтобы тот не стоял над душой, и, повернувшись к Полозкову, отвечаю:

— Неловко мне вас, Александр Владимирович, затруднять. Да и приглашения у нас разные.

— Коронация утром — в Успенском соборе. Само венчание на царство тебе не увидеть, туда не всякого пустят. Парад и без меня посмотришь. А вот на вечерний приём к государю… — он прищурился. — У меня два приглашения. Возьму!

— А можно так? — заволновался я от мысли о скорой встрече с Николаем Первым.

— Почему нет? Возьму с собой родственника. Могут же у нас оказаться связи родственные — раз предки мои из Костромы. Могу жену взять, могу дочь, сына… а могу и племянника. Скажем, тебя. Как твоя фамилия?

— Го-ло-за-дов, — тяжело вздохнув, признался я.

— Голозадов? — растянул рот в улыбке Александр Владимирович и, заметив, как я насупился, поспешно добавил: — Так мы и впрямь родня, только дальняя. Матушка твоя, царство ей небесное, мне дальней родственницей приходилась. Сироткой она рано осталась… Жила у нас в Агафонове несколько лет, пока её дядька с войны не воротился. Смутно помню, но вроде и играли детьми мы вместе…

Он на миг задумался.

— А потом уж слыхал, что нашу фамилию — Полозкова — она сменила на вот такую… на твою, прости, Алексей, не больно благозвучную. Судьба, брат…

Дядька тряхнул головой, будто отгоняя воспоминания, и продолжил:

— Только ты не думай, что мы там с государем келейно за столом сидеть станем. На приёме народу — под тысячу душ. Может, и не взглянет он на нас. Зато связи каковы! Опять же, и отношение к тебе будет совсем иное. Соглашайся!

— А отчего ж нет? — пожал я плечами. — Связей я не ищу и важнее, чем есть на самом деле, казаться не намерен. Но государя вблизи увидеть любопытно. Так что благодарю за приглашение. Адрес вам оставить? Чтобы выехать вместе на приём?

— Пожалуй, запиши… — кивнул он. — А я тебе свой дам. Заезжай перед коронацией.

Черкнув несколько строк и вновь задумавшись о визитной карточке (хотя, что в ней писать? Что Голозадов — порядочный человек?), я направился к друзьям, которые без меня уже изрядно нарезались.

Хотели было меня упрекнуть за долгое отсутствие, однако весьма кстати на сцену вышла розовощёкая, пышная певица в пёстром сарафане — и все разом притихли.

Мощная народная песня захлестнула наше питейное заведение, так что даже майор, человек суровый, украдкой смахнул слезу. Моё отсутствие было мгновенно забыто и запито.

Товарищи мои продолжили бухать, а меня вдруг потянуло домой. Помечтать о том, как я поеду в Кремль. Приём ведь там будет… надеюсь?

Плачу за стол и тепло прощаюсь со всеми. Александр, уже порядком пошатываясь, ушёл раньше — надеюсь, сему достойному мужу приснятся хорошие сны. Я тоже выбираюсь на улицу.

Карета стоит не у самого трактира, а отчего-то дальше, у какого-то пустыря. Странно: возле питейного заведения места полно, да и несколько пролёток лихачей дежурят — караулят богатых подвыпивших посетителей. Думаю, Полозков на одном из таких «такси» и укатил.

Иду и тихо матерюсь. Дождя не было давно, а грязь всё равно держится, и сапоги мои уже заляпаны. Тем более справедливо будет, если Тимоха их почистит. Собака… Чего это он так далеко отъехал?

Подойдя к карете, я понял причину.

Конюх мой — а очень надеюсь, что это именно он, а не какой иной проходимец, — развлекался внутри с какой-то молодкой.

Почему молодкой? Да голос-то звонкий, девичий:

— Ну же… шибче… ещё…

Вот ведь пройдоха! Карету мою, значит, в ход пустил. Потом пусть вылизывает до блеска — лично проверю.

То, что он какую-нибудь посудомойку уговорил, для меня не новость. Родословной у Тимохи, в отличие от меня, никакой, а вот успех у женского пола имеется. За что — ума не приложу. Тем более сейчас слышу явные претензии:

— Эх… ну ты чего?.. Рано!

Мешать я не собирался — раз уж начали, пусть доведут дело до конца. Но, судя по воцарившейся тишине, финал уже состоялся.

Тарабаню в дверцу своей кареты. Вот ведь дожил!

— Падла, я тебе всю спину исполосую! Батогами! Чего там заперся? А ну, открывай! — кричу я.

Как ни старался не заржать — не вышло, ибо внутри начался настоящий кипиш: карета заходила ходуном, тем же звонким голоском кто-то запричитал, дверца с противоположной стороны распахнулась, и светлая фигурка метнулась в темнеющий переулок.

Я высунулся поглядеть.

А ничего так девка досталась Тимохе. Шустрая, и, по первому впечатлению, ненасытная.

Тимоха же, уверен, не испугался — голос мой он знает.

— Вовремя ты пришёл, Леша. Уже и не знал, что делать — заездила она меня. Спас, друг!

Тимоха открыл дверцу с моей стороны и лениво выбрался на свет божий, хотя сумерки уже заметно сгущались.

Вот ведь хамло! Мало того что батогов не испугался — так ещё и рад мне. Причем искренне. Ну не прохвост ли?

— Скотина ты… И как я теперь внутри поеду? — тоскливо произнёс я, понимая, что гнобить единственного надёжного товарища не могу, будь он и в полной моей власти. Воспитание советское, чтоб его.

— Так мы ж сзади… Садись на переднюю лавку, а я потом приберусь!.. Ой, чё-то Мальчик опять нервничает… Показать бы кому — заволновался вдруг ловелас и конопас.

Глава 7

А по сути — и «тридвараз» ещё! Да, может, в карете спереди и чисто, но липкий запах секса… Всё настроение испортил, паразит.

— Кто это был? — спрашиваю Тимоху. Не то чтобы из любопытства — просто молча ехать скучно.

— А я знаю! — самодовольно заявляет кучер.

Ещё раз скотина! Даже знакомиться не стал.

Перед самой коронацией, которая в этом мире назначена на 29-е августа, решил заехать к своему почти родственнику Полозкову. Я ведь на него рассчитываю, а он, может статься, уже с горя пулю себе в лоб пустил — или, что вероятнее, сидит и лыка не вяжет. А нам, между прочим, с утра на коронацию.

Однако!

По адресу, указанному Александром Владимировичем, стоял не дом… скорее, дворец. Не императорский, конечно, но и не простая московская «усадебка».

А дядя не беден…

Я, к сожалению, ничего толком про него не нарыл. Гербовник у меня есть — да толку? Там данные древние, да и то только по родословной: кто на ком женился и кто как перед царём отличился. А вот сколько у него душ, какие имения, какие доходы — не узнаешь. И где это добывать — представляю смутно.

Нет, наверняка в каких-нибудь архивах при казённой палате или в Дворянском Собрании всё это имеется. Но доступ туда — не для всякого праздного барина, который вдруг решил поинтересоваться, насколько состоятельна его родня. Тут либо чин нужен, либо уважительная причина, либо кошелёк потолще.

Самый надёжный способ разузнать о состоянии нынче — слухи и сплетни. Но тут нужны знакомства. А у меня их пока немного.

Участок возле полозковского дома был сплошь засажен благородными породами: липы, могучие дубы, каштаны. И видно, что за ними ухаживают. Кое-где, у самого крыльца, виднеются вязы, ну и клён — он сейчас моден.

«Там, где клён шумит…» — сразу пришли в голову строки песни. Записать бы!

Простые берёзки, впрочем, тоже имеются — немного, как и разные плодовые, вроде груш и яблонь. Но это уже с другой стороны двухэтажного дома.

Фу, всего два этажа, скажете вы. Какой же это дворец?

Два-то два… но дом каменный, красивый и размерами не маленький, а наверху ещё и что-то вроде полукруглой башенки есть — из тех, где в сказках принцессы сидят в ожидании принца.

И главное ведь не просто коробка — четыре стены, а вычурность имеется: каменные колонны, вымощенные мрамором дорожки. Изящных высоких окон с полукругом наверху я насчитал штук пятнадцать на каждом этаже и ещё три — над крыльцом. Там же большая лоджия с растениями — нечто вроде зимнего сада. Есть и балконцы в каждом крыле по краям. Чем не дворец?

В таком доме и привратник, поди, имеется.

Да, стоит будка прямо у ворот — меня заметили сразу. Не бог весть какая карета, но всё же карета, а значит, скорее всего, дворянин прибыл. Тем более что после некоторых усилий и денежных вложений моё транспортное средство стало выглядеть почти как новое.

Ворота открываются, и ко мне бежит слуга — пронырливый молодой парень с хитрой мордой. Чую, они с Тимохой — два сапога пара.

Выглядываю из кареты и вижу, как мнение проныры о госте меняется: маска радушия медленно сползает с лица. Я молод, без мундира, да и карета вблизи… нет, в тыкву не превратилась, но её истинное, поношенное состояние стало куда заметнее.

— Доложи Александру Владимировичу, что помещик Голозадов с визитом… Примет ли? — нисколько не смущаясь столь очевидной перемены настроения, спрашиваю я. А чего — бедность, как говорится, не порок.

— Не знаю уж… Болен был отец наш родной… но доложу, — отвечает слуга, показывая, что вышколен на совесть. Нравится ему гость или нет — порядок есть порядок, и он ему, видно, следует.

Надо записать привратнику в плюс, что от моей фамилии тот морду не состроил. Голозадов и Голозадов. Мало ли в Москве… гм… Голозадовых. Может, по его разумению, я как раз и приехал помощи просить — чтобы, так сказать, зад прикрыть.

Возвращался привратник уже с иной физиономией — и бегом! Туда он шагал, не торопясь, будто одолжение делает, скотина, а обратно летит, чтобы, не дай бог, не задержать меня сверх приличного. И выражение такое, что видно: ради меня теперь на всё готов — велят землю есть, будет есть; прикажут ноги мыть — и это исполнит. Нехило его там, видно, проинструктировали.

Подбежал и согнулся в почтительном поклоне.

— Извольте, сударь, к самому крыльцу подъезжать. Обыкновенно кареты ставят вон там, у боковой линии, — он рукой показал куда-то в сторону, — однако ж для вас, Алексей Алексеевич, велено сделать исключение. Барин весьма обрадованы вашему прибытию. Не извольте беспокоиться о лошадях — всё будет в полном порядке. Прикажете ли овса задать?

Вот ведь как запел.

— Это тебе мой Тимоха скажет. Тимоха! Правь к крыльцу! — разводить политесы со слугами я не собираюсь.

Оставив кучера и карету на попечение местных — а выбежала ещё парочка: сухонький дедок да бойкая девка, — я направился в дом, немного переживая, как бы мой герой-любовник не решил и здесь проявить инициативу. Ещё не хватало мне скандала в чужом доме!

Тогда уж точно розги будут! Найду ката в Москве — не велика забота. А то, глядишь, и у самого Полозкова одолжу — в таких домах, небось, всё предусмотрено.

Полозков, который вопреки моим ожиданиям трезв, как стёклышко, встречает меня в гостиной. Окидывает мой парадный пиджак, задерживается на Козловском перстне и неодобрительно хмыкает — слишком уж скромен наряд для человека, которому завтра с ним на коронацию идти.

— Рад, рад… Обед как раз поспел! Хоть не один нынче трапезничать буду. Клотильда! Проводи господина в столовую, я сейчас — захвачу кое-что из кабинета.

И скрылся, не дожидаясь моего согласия.

— Je vous en prie, monsieur… aujourd’hui nous avons de la soupe de poisson, — шкворчит Клотильда, делая реверанс, отчего перья на её чепце чуть взлетают.

Насколько я понял, смысл фразы прост: «Прошу вас, сударь, сегодня к обеду уха».

Проверяют, черти, насколько я французский разумею, что ли?

Я-то, признаться, никак. А вот Лешенька, чьё тело я нынче занимаю, в гимназии Костромской был первым учеником по этому предмету. Французов после войны и в провинции хватало.

— L’Assomption est passée; je puis donc goûter aussi bien le poisson que la viande. Dites-moi, votre cuisinier est-il d’un véritable talent? J’étais dernièrement chez le traiteur Yar; monsieur Tranquille Yar voulut nous faire prendre du bœuf pour de la tortue. Comme si nous ignorions ici le véritable goût de la tortue, — жалуюсь я, с самым невинным видом.

На нашем могучем это звучит примерно так: «Успенский пост закончился, так что я могу и рыбу, и мясо вкусить. А хорош ли ваш повар? А то был недавно в трактире Яра — так там господин Транквиль Яр пытался за черепаху говядину выдать. Будто мы тут черепах не пробовали».

Клотильда даже остановилась на миг по пути в столовую, и в глазах её мелькнуло удивление. Но она быстро овладела собой и продолжила дальше щебетать на своём.

Я отвечал, отпускал комплименты, острил, хвастался. Думаю, экзамен сдал на отлично!

Через некоторое время в столовую входит хозяин — в руках журналы и газеты.

— Что же ты, Лёша, поскромничал, что такие стихи пишешь… про амуры разные да про Бородино. А вот это вот…

И он, не заглядывая в периодику, зачитывает по памяти:

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Тронный зал, кстати, и правда оказался с троном — даже с тремя. Для императора, для императрицы и для Марии Фёдоровны — вдовствующей императрицы. Причём императорский выглядел как-то основательнее и заметно красивше остальных. Под ногами у каждого — подушечки на специальных подставках, чтобы, значит, их величествам было куда ноги ставить.

Народу в зале — тьма.

Первый танец — полонез. Им по традиции открывают вечер. Но перед этим, разумеется, толкают речи. Мы, немного запоздав, услышали далеко не всё.

Впрочем, думаю, потеряли немного. Ну что там такого могут сказать?

— В смежных залах будет ужин, — шепнул мне Александр. — Там же после начнутся и танцы. Так что, друг мой, не зевай: присматривай себе барышень.

В тронный зал нас пустили без проблем, хотя приглашения проверяли весьма тщательно. Но дежурный офицер на входе лично знал Полозкова — они поздоровались, как старые приятели. Так что, думаю, прошли мы с некоторым облегчением.

А что? Время пока непуганое, террористов ещё нет. Вон и у императорской четы — всего два охранника.

И, к слову, никакой это не Тронный зал — просто старая кремлёвская палата. Трон сюда поставили специально для церемонии. Хотя могу ошибаться.

Я глазею по сторонам на роскошь, а Александр Владимирович, пока тянется официальная часть, успевает разыскать обер-церемониймейстера и сообщает… что мне уже подобрали отличную пару на полонез.

Хм… Наверняка дали кого-нибудь из «остатка». Но вид делаю польщённо-радостный и благодарю. Надеюсь, со стороны это выглядит искренне.

Впрочем, у распорядителя толчётся человек пять офицеров — разной комплекции и званий. Очевидно, резерв на случай, если кавалеров вдруг не хватит.

— Можешь уже сейчас приглашать, если кого приметишь. Только учти: у многих танцевальные карточки уже расписаны, — опять поучает меня Полозков.

Карточки?

А… это он, наверное, бальные книжки так называет. Такие маленькие книжечки есть почти у всех дам. У кого-то они болтаются на тонкой ленточке у веера, у кого-то прикреплены к запястью, а у некоторых спрятаны прямо в перчатке. Тут уж кто как приспособился.

Казалось бы, при такой толпе — как вообще можно танцевать?

Но, во-первых, рядом есть ещё большие палаты, где тоже будут танцы. А во-вторых… большинство гостей пришло на приём вовсе не ради мазурок и вальсов, а пообщаться, обсудить новости и прочие светские дела. Молодёжи же, которая действительно рвалась танцевать, как я позже узнал, было всего сотни две — из примерно восьмисот гостей.

Но полонез — другое дело. Первый танец танцуют все. Он как раз идеально подходит для тесных помещений: пары двигаются торжественной процессией по периметру зала. Выглядит это очень величественно — как раз в духе коронации.

Полозков сказал, что сразу после полонеза уйдёт в какой-то Теремной дворец — в Золотой то ли зал, то ли палату. Чёрт их разберёт с этими кремлёвскими названиями…

Наш же зал квадратный. Своды опираются на стены и на один массивный центральный столп, который, как я понимаю, и будет мешать танцам. Думаю, при полонезе нам придётся его торжественно огибать.

Электричества, понятное дело, нет, но в зале всё равно светло — тысячи свечей горят на люстрах и в бра на стенах.

Сейчас идёт представление сословий и дипломатических корпусов. И что интересно: отходят гости, пятясь назад, чтобы, не дай бог, не повернуться к царственным особам, пардон, пятой точкой. Умора!

Подход — поклон — отход. Вроде всё происходит быстро, но людей много. И я понимаю, что эта процедура затянется надолго.

— Вон твоя партнёрша, — Полозков кивает на… Амалию. — Она, правда, уже сосватана за Свиньина, но это пока, тсс… секрет. Сразу после коронации свадьба.

Моя старая знакомая выглядела ослепительно. В роскошном, должно быть, бальном платье, с красивым гарнитуром: ожерелье, серьги, браслеты на руках.

Её-то каким ветром сюда занесло? Хотя, если мне не изменяет память, папенька её — статский советник, а таких среди приглашённых немало.

— Вы? — удивилась Амалия, разглядывая меня во всём моём великолепии.

— Я же обещал к коронации вернуться! — якобы искренне недоумеваю я. — Сразу к статскому советнику Льву Васильевичу — просить вашей руки.

— Ха! Папеньке дали действительного статского советника — это раз! И я вас больше не люблю — это два! А ещё я скоро выхожу замуж — это три.

«Три» прозвучало куда грустнее, чем «раз» и «два». И понятно почему: Свиньина — жениха Амалии, которому удивительным образом подходила его собственная фамилия, я уже успел лицезреть.

Зато дядя богат и знатен. Кстати, вон же он — крутится неподалёку.

— Вы разбили мне сердце, — пафосно произнёс я, самым бесстыдным образом пожирая взглядом бюст и пухлые губки Амалии.

А чего? Если друг Марьина, со слов Евстигнея, имел с ней секс, то чем я хуже?

Хмыканье и последовавшее за ним молчание, вне всяких сомнений, было торжествующим.

Объявили построение на полонез. Император встал в пару с какой-то иностранной гостьей, а его супруга — с одним из сановников. Далее пары шли по строгому порядку: великие князья, иностранные послы, высшая знать, гвардейские генералы и прочие.

Полонез — это не столько танец, сколько процессия. Пары идут, обходят зал, встречаются «голова к голове», вынуждены останавливаться и даже пятиться назад из-за замкнутого маршрута и переполнения.

Сильно мешает проклятый столб посреди зала, а разговорам пар — громкая музыка оркестра.

— Ну и когда свадьба? — первым нарушил я молчание.

— Через неделю. И не здесь, а в столице. Жить будем тоже там, — охотно отозвалась Амалия.

— И что, совсем-совсем ничего от ваших чувств ко мне не осталось? — пытаюсь дальше разговорить партнёршу.

— Ты сейчас выглядишь интереснее, чем в прошлый раз… А как сюда попал? Стихи? Очень сомнительно.

— Я с дядюшкой. Так, дальняя родня. Жена его не смогла приехать, вот он и взял меня. Из старых родов, родня Головиным…

— Головиным? И ты, получается?..

— Я — нет. Мне и дядька-то в седьмом колене родня, а уж Головины… Но сюда я всё же попал — и уже не зря. Надеюсь, на прощание сорвать твой поцелуй…

Наш разговор постепенно приобретал игривый оттенок.

Наконец танец заканчивается. Там ещё что-то по плану… но я уже увлёк Амалию через Святые сени — по сути, вестибюль — в коридор.

Народу тут тоже хватает: все ходят туда-сюда, туда-сюда… Ноги бы им вырвать.

Тем не менее поговорить можно свободно. Болтаем, пьём вино — оно тут же стоит на столах. На прочие развлечения и всю эту культурную программу нам уже решительно наплевать.

Вижу: нравлюсь я Амалии. Но как… как сделать шаг, чтобы стать ещё ближе?

— Боюсь, мой муж будет негоден, — Амалия уже почти пьяна, и язык у неё заметно развязался. — С трудом удалось его попробовать.

Попробовать? Это что, уже было?.. Э-э-э… Да похоже, девушка беременна, раз решила сблизиться с будущим мужем ещё до свадьбы. Хитро придумано: попробуй потом докажи, что ребёнок не от законного супруга.

— Ну, лишь бы дети были. А они часто рождаются раньше срока, — осторожно намекаю я.

— Вот и я боюсь, что у меня тоже… раньше срока будет, — тихо отвечает Амалия. — Мне кажется, после той ночи с женихом я уже непраздна. Ах, хоть бы папенька не узнал…

— До срока и до срока, главное, чтобы малыш здоровый был, — говорю я, недоумевая, как будущая мать может столько пить?

Впрочем, о вреде алкоголя, как и табака, сейчас почти ничего не знают. Более того, немного портвейна или мадеры врачи могли даже рекомендовать при слабости — и даме в положении тоже.

— До срока… а будет… здоровенький, я уверена. Зато буду жить в столице. А это приёмы, балы, гвардейцы… — Амалия украдкой бросила взгляд в сторону бравого усача с орденами.

Меня при этом она тоже не забывает — время от времени поглаживает… в разных местах. И будь тут местечко поукромнее, уверен, мне бы удалось её уговорить.

Ой, чую, скоро в скотоводстве случится чудо: свинья с рогами, как у оленя. Но то уж не моя забота.

Неожиданно моя рука, шаря по стене, нащупала потайную дверь!

За ней оказалась небольшая полутёмная комнатка — метров десять квадратных, с маленьким окошком. Не сговариваясь, подходим к нему… и видим тронный зал. Сверху!

Вот это да. Значит, отсюда за нами и наблюдают, пока мы там чинно танцуем. Те, у кого зрение хорошее… И у меня, к счастью, как раз такое — даже декольте у дам разглядеть можно.

Я провёл пальцем по губам Амалии, слегка их касаясь. Ласка для неё, похоже, непривычная, но она мгновенно включилась в игру — и, не раздумывая, лизнула мой палец кончиком языка.

Я притянул девицу к себе и впился поцелуем в губы, одновременно сжимая под платьем её ягодицы, безжалостно сминая и ткань, и всё, что под ней. Амалия тихо застонала…

И тут позади раздалось осторожное покашливание.

Оборачиваюсь — и вижу пацана лет семи, в белой рубашке и узких штанах. Мы в этой комнатке, оказывается, не одни! Вот так поворот. А из-за полумрака сразу его и не заметили.

Амалия, вспыхнув, исчезла в одно мгновение — выскользнула из комнатки, на ходу поправляя лиф, куда я тоже пытался забраться.

— Ты чего тут? Потерялся? — рассеянно пробормотал я, неожиданно смутившись.

— Сбежал… Поругался с Карлом Карловичем. Уж очень он строг и зол сегодня. А эту комнату мне Иван Иванович показал. Сначала я смотрел праздник в оконце, а потом скучно стало — и я уснул, — рассказывает малец.

А тут и диванчик имеется, и небольшой столик с закусками. Не сам же парень их принёс. Значит, о том, что он сбежал, кому надо известно — хотя бы этому злому Карлу Карловичу.

Что за пацан — не знаю, но видно, что непростой. И со мной не тушуется.

Значит, надо делать ноги — и побыстрее!

— А что за тётя? С которой вы обнимались?

— Что, понравилась?

— Красивая, — равнодушно заметил пацан.

— Разбила моё сердце и убежала. Теперь вот замуж выходит — за старого и толстого. А я ей уже не люб, — неожиданно признался я.

— Карл Карлович злится, когда я о дамах спрашиваю. А Иван Иванович обещался научить меня делать им комплименты.

— Самое главное знаешь что? Оригинальность и поэтичность. Можно сказать: «Мне нравятся ваши глаза». А можно поэтичнее: «Вам очень идёт этот цвет платья — он делает ваши небесные глаза бездонными, как два озера…»

— Здорово! — воодушевился пацан. — А ещё?

— Подмечай детали. Вот, например, засмеялась она — а ты ей: «Я люблю, когда вы смеётесь. Ваш смех похож на журчание ручейка».

— Эх, запомнить бы… А как вас зовут, сударь?

— Алексей Алексеевич, — улыбнулся я, польщённый похвалой. — А тебя?

— Я Александр…

— Полностью, брат. Не стесняйся. У меня, знаешь ли, фамилия тоже не самая благозвучная — Голозадов я. Но нашему роду больше двухсот лет! А твоя фамилия какая?

— Романов…

В голове судорожно заметались мысли… Это что… а что, если… он — наследник короны? Странно, что он один. Хотя, если убежал от воспитателя… А столик с яствами откуда?

«Валим отсюда, бро!» — трубит голос в голове.

— Мне пора… Пойду утешу своё разбитое сердце. Тут, знаешь ли, красавиц хватает, — подмигнул я пацану.

— Стой! А скажи комплимент для мамы.

— Для мамы? Хм… Можно так: «Ваш голос нежный и ласковый — даже когда вы на меня сердитесь». А можно и лучше: «Когда вы входите в комнату, сразу становится светлее — будто солнышко выглянуло из-за туч».

Для мамы — даже если она и императрица — последнее будет самое то.

Убежал я из потайной комнаты вовремя: уже из коридора увидел, как туда вбежали толстяк и парочка гвардейцев.

«Ну, нашли наконец Сашку», — усмехнулся я про себя.

После бала, на котором мне больше ничего не обломилось, я, раздраконенный Амалией, поехал к Ирэн. А что — вариант проверенный. К счастью, она не спала: только что вернулась из гостей и была слегка навеселе. Увидев меня и вспомнив наш недавний не самый приятный разговор об авторских правах на «Дымок», женщина заметно напряглась.

Но как расслабить ещё молодую и привлекательную вдову, я уже знал.

Уже ближе к двенадцати в дверь неожиданно постучали. Ирэн снимает небольшой номер — то ли в гостевом двухэтажном доме, то ли в какой-то гостинице. Так, пустячок: две комнаты, да за ширмой тазик для умывания. И я, между прочим, мылся в этом тазике, не особенно задумываясь, кто потом будет выносить воду. Может, тут и слуг-то нет.

— Ой, что было! Ой, что было! — услышал я знакомый голос Полины. — Подожди, я за ширмочку на минутку.

Тут ещё и горшок стоит — так что понятно, зачем ей сюда приспичило.

— Ты? — неверяще спросила сестра, когда я, прикрывая свои достоинства, попытался одеться по-солдатски.

Но сорока пяти секунд для моей новой одежды, конечно, не хватило.

— Ты же говорила, что не видишься с ним! — гневно бросила Полина вдове.

— Не виноватая я, он сам пришёл, — точно по канону ответила та.

Глава 12

— Брешешь! Знаю я тебя, — пригвоздила позором подругу сестра.

Ой, как ладно, что я предусмотрительно запасся средствами предосторожности! Хотя… нет их уже. Наверное, и правда лучше пойди домой.

Она её, видите ли, знает… Интересно, сколько ещё мужчин знают эту знойную вдовушку?

Дома меня встретили как родного: к столу подали и оладушки, и кашу гречневую, и кваску. Кругом чистота и порядок. И во дворе всё путём: карета вычищена до блеска, Мальчик стоит у себя в сарае и лениво перебирает копытами.

— Дозволь, барин, сегодня нам в город… — начал Тимоха, войдя ко мне в комнату и теребя в руках картуз.

Лиза маячила за его спиной, но помалкивала. Для неё запрета выходить нет — она не крепостная. Но я всё равно видел: девушке почему-то важно, чтобы и Тимоху я отпустил.

Молчу и разглядываю две лампы, которые мне притащили, пока я отсутствовал. Обе — шикарные. Основание, куда лить керосин, фарфоровое, в виде уточки, расписанной кистью. Сами лампы — позолоченная бронза. У одной колпак стеклянный, тоже с узором; у другой — в виде китайской крыши, сложенной из цветных кусочков стекла.

Отлично вышло. Такую вещь хоть кому подарить нестыдно.

— Да идите вы, лешие, куда хотите. Хоть посплю, — барственно отпускаю я.

Ночью ведь я толком не выспался… Тем более вечером в Яр идти, а всякие торжественные мероприятия мне и даром не нужны.

Сытый и довольный жизнью, я задремал и проснулся от яростной долбёжки в ворота.

Чёрт! Своих-то я отпустил. А Лизкина маман не из тех, кто пулей к калитке понесётся: пока сообразит, пока встанет, пока спустится со второго этажа… Так что открывать, выходит, придётся мне.

Ох, грехи мои тяжкие… Лень-то как. Впрочем, разбудили меня, пожалуй, вовремя — судя по солнцу, уже вечереет.

Открываю калитку — и вижу того самого посыльного, что приносил мне приглашение на коронацию. И в руках у него — опять конверт!

Что-то зачастили по мою скромную душу царские курьеры. Хорошо, хоть Мальчик этого не видит, а то снова нагадил бы от избытка чувств.

— До свидания, милейший! — крикнул я вслед посыльному.

Тот, простившись лишь коротким кивком головы, уже сел в знакомую мне карету, которая почти сразу тронулась с места.

Хм… ещё одно приглашение? И ведь вправду — конверт точь-в-точь близнец давешнего, только текст немного другой.

Оказалось, меня приглашают в Кремль, к определённому часу, который, как назло, почти совпадает со временем встречи с моими новыми знакомыми.

И главное — часа три всего осталось!

В спешке собираюсь. Пока помылся, побрился — а это здесь не так просто, — пока снова облачился в свою вчерашнюю парадную одежду…

Ещё надо подняться к больной и сказать, что вечером меня не будет. Мои гаврики, хоть и обещали не задерживаться, пока так и не появились.

Впрочем, они предупреждены: вернуться надо вовремя, чтобы не оставить пожилую женщину одну на хозяйстве…

Курим. В моё время руководитель — да что там целой страны, даже какой-нибудь захудалой фирмочки — до такого панибратства не опустился бы. А уж по-настоящему большой человек и близко бы меня к себе не подпустил. И тем более не стал бы пробовать непроверенную фигню, которую какой-то юный выскочка нахваливает с азартом уличного торговца.

Но сейчас нравы проще, так что, расписав во всех красках достоинства своей придумки, я удостоился чести покурить с самим императором!

— Пожалуй, и впрямь удобно, — оценил изобретение Николай. — Именно своей простотой. Попробуй-ка трубку в походе набить… а тут всё уже готово. Молодец!

— Прошу принять портсигар в подарок, — окончательно наглею я. — А коробки моего «Дымка» могу вам отдельно прислать.

— Отчего же нет? Присылайте. Я распоряжусь, чтобы приняли.

Похвала приятна, хоть и не вполне заслужена. На прощание мне ещё и подарок вручают, так что остаётся только искренне благодарить.

— Раз табакерка мне теперь ни к чему, прими её за стихи. Даже если не пригодится — всё равно дарю: уж больно они мне понравились!

Табакерка оказалась шикарная. Серебряная, с камушками, а в середине крышки — миниатюрный глазурованный портрет Николая Первого. По краям — два вензеля: буква Н и под нею римская I. Уже потом я разглядел внутри крышки гравировку: «Пожаловано Его Императорским Величеством».

Сильно подозреваю, что такие табакерки у государя в кабинете стоят специально для подобных случаев. Так сказать, дежурный подарок.

Еду, а вернее, иду домой, полный впечатлений. Короткая, минут на двадцать, встреча с императором и его неожиданная просьба заметно выбили меня из колеи. Я не религиозный фанатик, и на всю эту богоизбранность власти мне плевать. А вот то, что человек такого уровня может разговаривать без надувания щёк, по-простому… вот это проняло.

Подхожу к своему участку. Темнеет. Редкие фонари, конечно, и близко не справляются с освещением всей нашей улицы, но выручают лавки: каждая подсвечивала свой клочок пространства.

Чёрт, едва увернулся! На меня, низко опустив голову, нёсся гусь. Я в деревне жил и прекрасно знаю: укус у этой отмороженной твари может оставить шрамы на всю жизнь.

Отшатываюсь в сторону, пропуская гуся мимо, и с размаха бью его носком сапога!

Сразу раздаётся свисток. Околоточный — или хрен его знает кто такой, — прёт на меня с уверенностью линкора против канонерки. В будущем я бы напрягся: ведь всякая зоошиза не дремлет, а пинок по гусю можно истолковать как угодно. При желании и до уголовки дело довести.

Я вообще живность никогда особо не любил — кроме кошек. Эти хвостатые у меня водились регулярно, бывало, и по три штуки зараз. Последнюю троицу при разводе забрала вторая жена, и это было обиднее, чем даже конфискованная ею же коллекция монет, которую я, правда, бросил собирать ещё в десятом классе.

Но моральный ущерб в виде «лучших лет жизни, потраченных на меня», как выяснилось, тоже требовал материального выражения, так что кошек я отдал без боя. Бывшая этот жест оценила и не стала терзать меня из-за участка в садоводстве, где я так и не удосужился построить дом.

Как же всё это теперь далеко…

Короче, гуси мне не друзья, и по хлебалу этот пернатый представитель фауны получил вполне заслуженно. А мой статус дворянина позволял смотреть на приближающегося грузного, но на диво шустрого дядю, если не с презрением, то уж точно без всякого трепета. Чин у него, может, и имелся — какой-нибудь коллежский регистратор, — но дворянином он точно не был.

— Извольте, сударь, пояснить причину нарушения порядка!

Я, конечно, мог бы потребовать у него документы и представления по всей форме. Мог бы и вовсе послать к чёрту — не станет же он на меня из-за гуся с саблей кидаться. Но было видно: квартальный — а это был именно он — делает мне замечание не по личному вдохновению, а исключительно ради публики. Неподалёку как раз прогуливалась компания молодых бездельников примерно моего возраста: две барышни и трое офицеров невысокого чина. Очевидно, совершали променад после коронационных торжеств.

— Помилуйте, какое же это нарушение? — возмущаюсь я. — А вот то, что гусь бегает по улице и щиплет граждан, — это уже непорядок! С этим бы вам и следовало разобраться.

Говорю нарочно громко, для всей компании, и, закончив внушение, уже собираюсь проскользнуть к себе в калитку, как вдруг слышу тонкий голосок одной из барышень:

— Фи, сударь… право, не слишком благородно — воевать с беззащитным гусем.

Но гусь, хоть птица и отважная, всё же дура. Понять, что за него сейчас самым возмутительным образом вступились, он, разумеется, не смог. Очухавшись от моего пинка, пернатый ринулся через Никольскую — и цапнул за ногу саму защитницу слабых!

Её вопль огласил окрестности. Один из корнетов, решив немедленно отомстить за поруганную честь дамы, повторил мой подвиг и с маху пнул гусака.

Гусака-то он пнул. Но при этом сам поскользнулся, рухнул и по дороге снёс ещё одного своего, не шибко ловкого товарища.

Кто вообще такие, интересно?

На Никольской, как подсчитал неугомонный Тимоха, имелось около двух десятков книжных лавок, в том числе магазины книгопродавцев Глазунова, Струкина, Душина, Телепнёва… Здесь же держали свои лавки Синодальная типография и нотно-музыкальный магазин Рейнсдорфа. Хватало и всякого церковного добра: Заиконоспасский монастырь, Николо-Греческий и прочие богоугодные заведения.

Но прямо напротив моего дома, занимая изрядный кусок улицы, стоял конюшенный двор Шереметьевых. Усадьбу граф уже давненько продал Глазунову, а вот конюшни так и остались на месте. Так что эта молодёжь, скорее всего, вышла именно оттуда.

Странно. Когда мы только приехали, я ведь пытался было пристроить туда свою карету — уж больно мешалась она нам во дворе. Но подворье пустовало: ни экипажей, ни людей, кроме сторожа, который даже разговаривать об аренде не пожелал.

И вот теперь — посетители? Что им там делать? Конюшни по-прежнему пусты, карет не видно. Думаю, Шереметьевы и этот участок со временем сбудут. Но раз пока не продали, значит, молодые люди вполне могут иметь отношение к этому славному и богатому роду. А с такими, пожалуй, лучше не ссориться.

— Дмитрий Николаевич! Что с вами? — загомонили все разом и, как ни странно, кинулись не к укушенной девице, а к корнету.

Корнет негромко, сквозь зубы, застонал и попытался подняться, но не смог. Дама, оставшись наедине со своей бедой, не протестовала, очевидно, прекрасно понимая, что распластавшаяся на мостовой личность куда важнее её скромной особы.

Гусём тем временем занялся квартальный. Надеюсь, уж на своей улице он как-нибудь разберётся, чья это дерзкая птица посмела напасть на самого наследника Шереметьевых!

Да-да, в корнете Кавалергардского полка я узнал графа Шереметьева. Видел его на приёме у императора — тогда Полозков мне и шепнул, что это один из самых богатых женихов во всей Российской империи.

— Сударь, не имею чести быть вам представленным: помещик Костромской губернии Алексей… У меня здесь домик, а слуга мой — искусный лекарь. Позвольте ему осмотреть вашу ногу?

Вру, конечно, насчёт Тимохи. Но меня оглядывают с головы до ног, и, поскольку вид у меня после императорского приёма вполне парадный, вслух возражать никто не решается — все ждут, что скажет Дмитрий.

— А! Узнал вас, господин поэт. Вчера на приёме видел — вы ещё танцевали с невестой Свиньина, — неожиданно признал меня он. — Буду весьма благодарен за помощь. Лежать тут, как эта самая свинья, — удовольствие невеликое. Я Дмитрий, корнет Кавалергардского полка. Карета у нас сломалась, а здесь у меня как раз мастерские. Да только крепостные мои, шельмы, возятся долго…

«Эта самая свинья»? Ясно, это он про жениха Амалии так сказал. Но кто успел ему про меня шепнуть? Впрочем, неважно. Теперь к моему вполне приличному внешнему виду добавилось ещё и то, что я побывал на приёме у императора. А значит, в глазах графа и его спутников вистов у меня заметно прибавилось.

При поддержке друзей — опираясь одному на плечо и цепляясь за руку другого, — Дмитрий, скача на одной ноге, вскоре добрался до моего двора вместе со всей своей свитой.

Сейчас бы только Тимоху успеть предупредить, что он, оказывается, «искусный лекарь». Пусть сделает осмотр, напустит на себя умный вид, ввернёт пару терминов — можно даже из будущего. Глядишь, и сойдусь поближе с этим богатеем. А что? У меня задумок много, у него — денег. Инвестор, как сказали бы в будущем, мне бы точно не помешал. Да мы, можно сказать, просто созданы для дружбы!

Лиза в изумлении уставилась на нашу компанию. А вот Тимохи, засранца, нигде не видать — не иначе дрыхнет у себя в каморке.

Спутниц графа пришлось оставить во дворе: места у меня немного, и пригласить всех в своё убогое жилище я не мог.

Заходим в мою комнатку. Я отодвигаю ширму и замечаю красивое покрывало, которым застелена кровать, — не иначе Лиза постаралась. Тут же зажигаю обе лампы и, чтобы было светлее, снимаю китайскую крышку с одной из них. Парни удивленно переглядываются.

А что вы думали? Да, пока беден. Зато такой штуковины сейчас не сыщется ни в одном богатом доме. Очень уж ярко светят лампы, такого нет нигде сейчас, ни в одном доме!

Усаживаем Дмитрия на кровать, и пока тот с любопытством осматривает мою комнатку, кричу Лизе, чтобы та срочно позвала Тимоху.

— Тесновато у вас во дворе. А что, не хотите ставить карету и коней у меня, через дорогу? Всё равно место там пустует. Соседи как-никак.

— Это было бы весьма кстати, раз у вас там места хватает, — благодарю я.

— Барин, звал? — появляется мой чудо-лекарь.

Я только было собрался увести его на кухоньку, дабы наскоро изложить план действий, как сообразительный товарищ опередил меня:

— Вижу, с ногой у вас беда. Позвольте-ка, гляну.

Вот сейчас молодца! Хвалю! Видать, Лизка успела шепнуть пару слов.

— Так болит? А этак? — Тимоха с видом знатока давит куда-то возле кости. — Боль нерезкая? А ну, вашбродь, сделайте-ка несколько шагов. Знаю, что больно, а проверить надобно: перелом аль нет.

— Теперь ложитесь, ваше благородие… так… Ногу надо подержать вот здесь, повыше сустава, — уже вовсю командует Тимоха.

И тут он начинает медленно вытягивать стопу. Чёрт… По Дмитрию видно: ему больно. Ишак косорукий, что творит? Наоборот, дёрнуть же надо резко… вроде. Но Тимоха, к моему удивлению, аккуратно вправляет сустав на место, и Дмитрий изумленно выдыхает:

— Щёлкнуло что-то… и будто меньше болеть стало!

— Шину надобно наложить и холод приложить. Денька два на ногу не наступать, — деловито сообщает доморощенный лекарь.

Всё нужное, как ни странно, в доме нашлось. Тимоха тем временем уже вполне освоился в роли знахаря: успел выяснить, что боль стихла, пальцы шевелятся и чувствительность на месте, после чего важно вынес свой вердикт:

— Вывих лёгкий. Идти можно, токмо мелкими шажками… Эх, жаль, рентгена нет…

— Да есть же! Лекарь этот в Богоявленском переулке живёт, — припомнил один из спутников Дмитрия, с которым я так и не познакомился. — Только, кажется, он по срамным болезням…

— Да то другой… и уехал он уже к себе в Саксонию… — на ходу переобулся Тимоха, заметив мой украдкой показанный ему кулак.

— Пётр, братец, сходи-ка, дам наших проведай. Лизоньку, кажется, этот гусь всё-таки укусил, — просит Шереметьев поручика, и тот, даром что старший по званию, уносится исполнять поручение чуть ли не бегом.

А я тем временем развязываю холщовую котомку, выданную мне во дворце, и вытаскиваю табакерку. Вещь дорогущая, но продавать её я, конечно, не стану, так же, как и использовать по назначению. Хвастаться — это пожалуйста. А покурить можно и мой «Дымок».

— Позвольте взглянуть… Что это у вас за редкость?.. Портрет императора! — ахает Дмитрий. — И вензель его! Господа, да это же табакерка его императорского величества!

— Был приглашён на личную аудиенцию. О поэзии беседовали, — с гордостью сообщаю я и вижу: эта новость проняла моих гостей аж до самой печёнки.

Все остальные в комнате — ну, кроме Тимохи — под впечатлением. Девушки тоже тут, представились, но глаз им я не строю: понимаю, не про мою честь барышни.

Тут бы самое время похвастаться песней для императорской дочки… Но язык прикусываю. Не всё, наверное, можно рассказывать.

Зато предлагаю закурить «Дымок» — и даже с собой даю. Задумка им явно глянулась. Как, впрочем, и керосиновая лампа — уж больно яркая на фоне нынешних коптилок.

Пока вслух ничего не сказали, но я и так вижу — впечатлены. Тот же Дмитрий, богатей, такую вещицу, уверен, с радостью в подарок примет.

Напоследок продекламировал новым знакомым пару «своих» стишков — и был изрядно похвален. Особенно дамами.

Вскоре гости откланялись: карету им починили, да и торопились куда-то. А я, снедаемый любопытством, принялся выяснять, откуда у моего конюха такие познания по медицинской части.

Тимоха, как оказалось, некоторое время работал водилой на скорой — вот и нахватался. Бывало, вдвоём с врачом на вызовы выезжал: он и носилки таскал, и вывихи помогал вправлять… Один раз даже роды довелось принять.

— Как-то баба начала рожать, не успев до роддома доехать, — вспоминает он. — Эх, и насмотрелся я тогда видов…

— Ну ты даёшь! А знаешь ли, кому сегодня ногу вправлял? Один из богатейших людей России — граф Шереметьев!

— Тот, в честь которого аэропорт в Москве назвали? — мгновенно сориентировался ара.

— Неизвестно. Род древний и богатый, и все как один — меценаты.

— То-то я смотрю — мне пять рублей золотом сунул! Вот прёт мне: вчера жетон коронационный из серебра урвал — тот, что в толпу бросали, а сегодня вообще золотой дали!

— А у меня — из платины! Только сейчас заметил: в шкатулке лежит под табакеркой, — хвастаюсь я.

— Да уж, какое там сравнение с моим серебряным… вот всё у нас в России сейчас так, — возмущается ара. Впрочем, больше для порядка, чем всерьёз.

Ехать в «Яр» уже поздно. Если гости, которых я туда зазвал, ещё там — то, поди, уже датые, и нагонять их мне неинтересно. Поэтому спокойно ложусь спать — с тем, чтобы утром, никуда не торопясь, выпить чаю с разным печевом от Лизаветы. Ей, к слову, жетона добыть не удалось — половчее нашлись. Оттого девица нимало расстроена.

— Тимоха, карету запрягай — поедем с визитами, — командую я.

— За лампами? Вчера вечером ювелир мальчонку присылал — ещё три штуки готовы. Ты спал, будить не стал. Только заплатить надобно, — деловито отрапортовал Тимоха.

— Ну, сначала в мастерскую, а потом к Полозкову — совет нужен, — прикидываю я планы на день.

Ювелир тут недалеко. Оно и ясно: кто станет ставить лавку в глуши.

Лампы, вернее, механические заготовки — в количестве дюжины — нам сделали в мастерской. А дальше над ними колдовал ювелир — натуральный немец. Не из знатных — обычный мастер, по какой-то надобности перебравшийся с родины в Россию.

— Видно, что Европа! — указывает Тимоха на непривычную здесь урну у входа.

— Много ты понимаешь… Жди тут, — отмахиваюсь я.

А урна и правда выбивается из здешних порядков. У нас тут проще: что не доел — под ноги, что не допил — за порог. А тут, гляди-ка — всё культурно.

Вообще-то обычных масляных ламп в московских домах хватает, но льют в них кто во что горазд — растительные масла, животный жир, китовый жир… Лампы типа Арганда уже давно известны — ещё с конца прошлого века.

Собственно, для украшения я эти штуки и брал, а вот всё остальное — уже из головы додумывал. Но главная фишка моего изобретения — керосин. Не воняет и не коптит. О чём ювелир, разумеется, и не догадывается. Впрочем, ему это и ни к чему.

— Дороже вышла ваша задумка, господин дворянин, — мастер обращается ко мне по-немецки, но Лёшкины знания, полученные в костромской гимназии, и тут пригодились.

— И сколько же? Мы ведь с вами весь расклад по цене обговорили.

— Две сделал по оговорённой цене, а вот эту… эту стыдно задёшево продавать, — невозмутимо говорит немец, вынося мой товар.

Две лампы — в виде этакого креста: внизу резервуар, по бокам — стеклянные трубки для горения. А третья — из позолоченной латуни, вся в сложном узоре: библейские сцены, фигурки людей и животных… Смотрится нарядно, даже слишком.

Пришлось раскошелиться: две — по двенадцать рублей, и одну — за тридцать. Во столько они мне обошлись. Серебром, разумеется.

Далее, не слушая намёков кучера на то, что неплохо бы где перекусить, едем к Полозкову.

Александр Владимирович встречает радушно. Да и я, признаться, рад нашему общению.

А вот Тимоха сразу полез в карету — якобы что-то чинить. Стесняется, наверное… после прошлого раза, когда опозорился.

— Не ожидал… А что же ты про встречу с наследником мне ранее не сказал? Да там же, на приёме. Я бы уже разузнал осторожно, как император отреагировал. Но теперь… теперь это лишнее. Личная табакерка да медаль… У меня таких ценностей нет. Береги их, Алексей.

Как по мне — это жетон, а не медаль. Но цену ему я понимаю. Впрочем, за совет благодарю.

Показываю лампу — ту самую, красивую и дорогую. Запас керосина у меня с собой: мой «придворный химик» гонит его постоянно — надо же накопить прежде, чем в продажу пускать.

— Ай, хорошо… и ярко горит! — одобряет Полозков. — Как назвали сию смесь? Лампы такие у меня тоже имеются — можно ли в них её заливать?

Но не всё было так просто. Фитиль, стеклянные абажуры, подачу топлива снизу — это мы с Евстигнеем трогать не стали. А вот у нынешней лампы Арганда фитиль рассчитан на густое масло. Наш же керосин жиже — может переливаться, давать нестабильное пламя и прочие радости.

Пришлось подбирать другой фитиль. Я припомнил, какой был в керосинке: плоская хлопковая лента. Пробовали было толстую — коптила. Тонкую — давала слабое, дёрганое пламя. Да и горелка… с ней тоже пришлось повозиться.

Короче, намучились мы с Евстигнеем изрядно, но своего всё-таки добились.

— Теперь по поводу встречи с императором… — переходит к главному Полозков. — Пока всё сделал правильно. Но коли вновь призовут — будь готов: трезв, одет по случаю, и подарков государю не носи помимо его канцелярии. Раз велено что принести — подай по всей форме. Научу сейчас.

Сидим, беседуем, и я спохватываюсь: надо бы и про графа Шереметьева разузнать.

— Вот как? — удивляется Полозков. — Это тебе, считай, повезло, что у него напротив твоего дома каретный двор. То, что услугу оказал, — молодец. А что ничего за то не попросил — вдвойне молодец.

— А что-нибудь про графа мне расскажете? Какие у него увлечения, кто в друзьях?

— Конечно, — охотно соглашается Александр Владимирович. — Родителей у него нет: матушка родами умерла, а отец… да перед войной с французом, года за три, богу душу отдал. Воспитывался при домашнем учителе да подруге матери — тоже, между прочим, крепостной актрисе.

— Богат? Как сказать… — продолжает Полозков, хмыкнув. — Да одних душ у него полтораста тысяч. Миллиона два в год имеет, серебром. Странноприимный дом в Москве содержит… Живёт пока в Кускове, а в столице у него, кажется, Фонтанный дом, если не путаю… Слыхал ещё, за Софьей Урусовой, первой красавицей Москвы, ухаживает…

Он на мгновение умолкает, пытаясь припомнить что-нибудь ещё, и добавляет:

— Знаю, отличился Дмитрий при подавлении декабристов-бунтовщиков — и царь это отметил.

— А человек он каков? — уточняю я. — Мне показался весьма скромным.

— Так и есть, — кивает Полозков. — Любит церковное пение, да и прочими искусствами не брезгует: художников привечает, композиторов. И с Пушкиным, тем же, знакомство водит.

Он чуть усмехается:

— А друзей у него много… и кавалергарды из полка, и приживалки всякие, что деньги из него тянут. Не будь граф столь богат — давно бы по миру пошёл.

Короче, мой новый знакомец, граф Шереметьев, — религиозен, скромен, всерьёз увлекается музыкой и изобразительным искусством, да ещё и ближнему помочь готов. Вот главное, что я вынес из рассказа Александра Владимировича.

— Жрать охота, аж в животе бурчит, — негромко ворчит Тимоха, который так и просидел всё это время в карете, не решаясь выйти во двор — не дай бог свидетели его давешнего конфуза найдутся.

— Меня покормили, так что терпи, — усмехаюсь я над редкой фобией приятеля.

Едем. Карета привычно громыхает, а я поглядываю в окно…

— Стой! Сбегай, купи «Ведомости»… да и ещё чего-нибудь прихвати, — завидев газетчика, засылаю гонца.

Не хватает мне здесь информации — мозг, понимаешь ли, страдает.

— Есть возможность купить кучера — надёжного и трезвого, — кричу я в окошко Тимохе, листая газету и читая объявления.

— Баб лучше, — хмуро отзывается тот.

— Ну… в этой газете ничего интересного. Разве что сапожник, двадцати двух лет, и жена его — прачка… Хотя вот: три девушки пятнадцати–семнадцати лет, всякому рукоделью обучены, кошельки с вензелями вяжут… Одна на гуслях играет!.. Кстати, а ты на гитаре «Три белых коня» из фильма сможешь сбацать? Или там духовые нужны?

— На гитаре можно и «коней», и «Мурку», — отвечает Тимоха. — Духовые там — для зимнего антуража. С губной гармошкой, кстати, тоже можно. А почему спросил?

— Да царь-император попросил песню для своей дочки придумать… Я вот эту припомнил. Обещал ещё раз меня позвать — чтобы музыку подобрать.

— Так записана у нас она, давно уже… А возьми меня с собой? Я и сыграю.

— Да как ты себе это представляешь? Позвали меня одного — а я приду с крепостным? Там же на постах проверяют, и не раз.

— Ладно… подожду у Кремля. Если вдруг понадоблюсь.

— Хм… давай-ка правь к во-о-он тем рядам, — приказываю я, когда мы проезжаем мимо Китай-города. — Обновку тебе покупать будем.

Лавка, куда мы зашли, оказалась специфической. «Секонд-хенд» в будущем будет называться такой тип заведений. Ну, или комиссионка — если по-простому.

— Кафтан с дырой… да тут всё такое! — брезгливо разглядывает вещи Тимоха.

— У нас всё приличное — господа сдают, почти не ношенное. А дыра что ж… заштопать можно, — возражает продавец.

— Да? Может, его с покойника сняли? — не уступаю я, вертя кафтан в руках. — Вон дыра — аккурат там, где сердце. Саблей, что ли, ткнули? Для шпаги больно велика…

Цену сбить — дело святое. Тем более кафтан и впрямь хорош: сам бы такой носил, да не по размеру. Тимохе же — в самый раз.

— А вот сапоги добротные, не желаете ли? Кожа добрая, яловая. Не треснута, — нахваливает продавец следующий товар.

Сапоги высокие, когда-то чёрные, теперь с сероватым отливом. На сгибах, конечно, морщины, но не сквозные. Носы — самый чуток сбиты.

Тимоха берёт один, мнёт голенище, пальцем давит на подошву и со знанием дела спрашивает:

— Подошва меняна?

— А как же, — отвечает продавец. — На прошлой неделе подбили. Гляди — двойная, на гвозде.

И в самом деле — шляпки гвоздей свежие.

— Чьи были? — спрашиваю и я.

— А кто ж теперь знает? Из хорошего дома вышли, не с помойки.

Ну, не ворованные — и то хорошо.

— Смазывай салом, — напоследок даёт совет продавец. — Дольше проживут.

На что мой конюх, имевший в прошлом отношение к обуви, лишь кривит рожу. Впрочем, вскоре кривить её пришлось нам обоим…

В доме нас уже дожидалось письмо.

Из дворца — приглашение! На утро. Почему-то на седьмое сентября…

Странно. Я-то думал, раньше позовут. Причём приглашение не на прием к императору, а в канцелярию. То есть возможны варианты. Могут назначить другую дату. Могут выдать инструкцию: что с песней делать, кому и куда её нести. А могут и вовсе отлуп дать — мол: «Благодарствуем, сударь, но без ваших стишков обойдёмся».

И сказано — новинки с собой взять.

А какие? Керосин и лампу? Или только «Дымок»?

Обсудив это с Тимохой, который тоже ни черта не понял, решаю пока выкинуть из головы будущий визит в Кремль. А то ещё начну заранее нервничать — толку ноль, а настроение испорчу.

Перед самым визитом, получив остатки денег за месяц, Лизавета вдруг попросила у меня разрешения отлучиться — мол, к подруге надо да по лавкам пробежаться.

Отпустил, конечно. А сам, пользуясь случаем, решил проведать её матушку, Аксинью.

На втором этаже я, если честно, с момента возвращения был раза два, не больше. Там ещё и утепление-то толком не закончили… Думаю: чего зря ноги бить? Да и мой проныра-слуга туда шастает регулярно — случись что, донёс бы.

Надо признать, просторно у них тут. И вид из окна — загляденье: деревья ещё зелёные, не желтеют, глаз отдыхает. Даже как-то непривычно — тишина, покой… почти в центре Москвы.

И вот смотрю я на Аксинью… и не понимаю.

Обычно она ходит еле-еле — ногами шаркает, за спину хватается, будто сейчас развалится на части. А тут резво так передвигается, нагибается без всяких охов и ахов. Это чего она, выходит… симулировала?

Ну ладно — женщины могут там чувства разные изображать. Но зачем это старушке?

Поднялся я тихо — лестница новая, ни одна половица не скрипнула, — и она меня пока не заметила. А я увидел, как мамаша Лизы деловито собирает свои вещи в узлы.

— Это вы куда собрались? Продавать, что ли, вещи надумали? — спрашиваю прямо.

— Ой! — «больная» мамаша аж подпрыгнула на месте.

— Случилось чего? — всё так же недоумеваю я.

— Я… мы… изволите… — выдала она бессвязный набор слов… и покраснела.

— Да вы не переживайте, — примирительно говорю я. — Вижу, вам лучше стало. Я так зашёл, проведать.

И самому стало неловко: что я, в самом деле, дознаватель какой? Мало ли какие у людей дела… не всё же мне отчёты давать.

— Уехать мы с дочкой, Алексей, хотим… месяц вот доработали, — выдала тётка, выронив из рук немалый узел с вещами.

Новость меня, если не огорошила, то точно сбила с толку. Деньгами я их не обижаю, живут, вон, в хоромах — просторнее моих, да и работой особо не гружу. Хотя… варенье из крыжовника сварить велел. Но не из-за этого же, в самом деле?

И чего молчали раньше? Люди ведь не крепостные — свободные. Хочешь — работай, не хочешь — скатертью дорога… но хоть предупреди по-человечески.

А ведь работники они проверенные: к кухне претензий нет, в доме чистота, на дворе порядок. Расставаться с ними, конечно, не хочется. Может… деньжат добавить?

— Дело ваше, — говорю сдержанно. — А что-то, может, не так? Тимоха не обижал? Работы у вас по дому немного, хозяйство небольшое…

— Да тут другое, барин… — замялась Аксинья. — Малый один… ещё когда Лизка в трактире служила… ходил к ней. Ходил, ходил… да и надул ей подол…

— Ничего не понял. Замуж Лиза выйти хочет? Подол какой-то… Ребёнка, что ли, ждёт? И кто таков?

— Ждёт. Как есть — ждёт, — вздохнула тётка. — А парень он добрый — третий сын купца Корякина.

Она перекрестилась на образа в углу и продолжила, уже увереннее:

— У братьев его всё девки рождаются, вот Иван Силыч, отец его, и дал младшему добро: женись, мол. Может, хоть от тебя наследник выйдет…

— Ну, дело-то хорошее… — протянул я. — А что ж молчали? И к чему это представление с немощью?

— Звал он её уже давно — поведала Аксинья. — Да дочка только вчера согласие дала… А спину мне и вправду отпустило — как в баньке попарилась. Ты, Алексей Алексеич, уж не серчай на нас… Дочке лет немало, а с дитём — кому она потом нужна будет?

И, вздохнув, добила:

— Ты ведь её не возьмёшь… в жёны-то, да и важный стал — с самим государем видался…

Нет, логику их я понимаю. Лиза старше меня, а бабий век, как ни крути, короткий. И вроде девица хороша — пригожа, ласкова, всё при ней… а глядишь — и никого из женихов на горизонте.

Обсудили мы это с Тимохой — и сошлись на том, что так, пожалуй, для Лизы и её мамы лучше. Пусть идут без обиды: жизнь у каждого своя.

Вот только не даёт мне покоя одна мысль.

Младшей в такой семье быть — удовольствие сомнительное. Братья, небось, уже при деле, у каждого своя доля. И третьего сына, конечно, пристроят — не пропадёт. Да только живут они, как сейчас часто бывает, одним двором, тут, недалече от Москвы.

Вот к примеру уедет муж по делам — а кого слать? Самого младшего, разумеется, — и останется она в доме одна, с тремя бабами. Тут-то и начнётся настоящая дедовщина…. Тьфу ты, бабовщина. Работой её завалят по самую макушку. Ни тебе слова лишнего, ни передышки — всё на ней будет. И мамаша не спасёт.

Один плюс я для себя всё же вижу: купец первой гильдии Корякин главным образом табачным промыслом живёт, и «Дымок» свой в его лавке на Никольской я уже сбывал. Через ту же лавку и дальше дело вести можно.

А купец он не из мелких: капиталу имеет тысяч тридцать серебром, лавок табачных — с полдюжины по Москве, да ещё и прочие промыслы есть. Для моей домоправительницы партия, прямо сказать, выгодная.

Однако, несмотря на бодрые заверения Тимохи, есть у меня подозрение, что без женской руки дом наш скоро превратится в самый настоящий свинарник.

Другой барин, может, и порол бы — да к порядку приучал… да только я Тимоху бить не могу: он и так судьбой обижен. Вот если бы ему вольную дать да жалованье назначить — тогда и спрос иной был бы… Да ведь не хочет, стервец, на волю.

Брать приходящую работницу — тоже не вариант. Известное дело: язык у баб, что помело — во рту не держится. Разнесёт по всей округе, что у нас тут никакой охраны толком нет.

Воровать, может, и нечего… да только мне и любой мелочи жаль будет.

«Из деревни взять кого?» — размышлял я уже вечером, ещё раз допросив Лизу и вызвав у той слёзы облегчения от того, что обиды у меня на неё нет никакой.

Уже собираемся спать — хоть и не с рассветом в Кремль, но надо из себя человека сделать успеть — и тут слышу вежливый стук в калитку.

Посылаю Тимоху. Тот вскоре возвращается с бумагой в руках.

Ещё письмо. Два письма!

Но вид у моего товарища озадаченный.

— Сын у меня родился… пять дней назад. Да как так-то? Ей же ещё два месяца ходить оставалось!

— Да ладно тебе. Радоваться надо! — развеселился я. — Поздравляю! Ты теперь отец-герой. От кого письмо? От старосты нового?

— От него… да от попа нашего, от Германа, — Тимоха по-прежнему не в себе. — Три дочки… и вот Господь порадовал ещё одним сыном…

— Да ты не рад, я смотрю? — удивился я.

— Лёш, а чему радоваться? Недоношенный ведь родился…

— А может, по срокам приврала… ну, если ребёнок не от тебя, к примеру? — подколол я.

Тут у Тимохи выражение лица резко менется — с растерянного на вполне осмысленное.

— Тьфу ты! Так он и так не мой! — с облегчением выдаёт он.

— Слышь! Пацан-то тут при чём? Твой он уже… Чего ещё пишут?

— На вот, почитай, — протянул мне оба письма Тимоха. — Староста про урожай что-то… Башка не варит — не разобрался пока. А Герман тебе пишет: мол, меня надо назад вертать — крестить мальца.

— Ух ты, ему уже неделя. Это, выходит, как мы уехали — так через неделю и родила? — пробормотал я, пробегая глазами письмо. — Пишет: «Бог даст — выживет». Ну, Богу мы церковь отгрохали — не должен обидеть…

Я сложил бумагу и посмотрел на Тимоху:

— Только вот отпускать тебя не хочу. Лиза с мамашей послезавтра съедут… ты уедешь — и что, я тут один останусь?

— Сам не хочу, — вздохнул Тимоха. — Но общество не поймёт… И у Германа рука тяжёлая.

Он почесал затылок и осторожно предложил:

— Может, и вправду отпишемся? Мол, так и так — нужен я тут тебе позарез. Денег пошлём… врача наймут, если что…

— Нет, придётся тебе ехать — больше некому.

При ярком свете лампы я внимательно прочёл оба письмеца и куда больше меня заинтересовало второе — от старосты. Оказывается, на мой овёс, который ещё и не весь убран, уже есть покупатель — и даёт хорошие деньги!

— Овёс покупают… да прямо на корню, — сообщаю я товарищу. — Ты же знаешь: у меня людей немного, до дождей можем не управиться. И так ещё половина стояла на первое число, а тут — берут всё сразу. Правда, не по тридцать копеек за пуд, а по двадцать шесть… зато деньги вперёд. Ермолай и добро уже дал — мы с ним это дело ещё раньше обговаривали.

— Деньги тебе привезти, что ли? — насупился Тимоха. — А если меня в дороге кто подкараулит? Время нынче лихое… И сколько там выходит?

— Если на посев оставить… — прикинул я, — то, по словам Ермолая, выходит шесть тысяч двести серебром. Но это мне на них год жить.

— Это ж сколько серебра по весу? — раскрыл рот Тимоха.

— Ты что, сдурел? Вексель дадут. Бумажку привезти надо — и всё.

— А если и её отымут? — не унимается ара.

— Тьфу ты! Сейчас объясню… В векселе всё чётко прописано: кто платит — сам купец или его дом, где платить — почти всегда в Москве, срок — «по предъявлении» или через сколько-то дней…

— Тогда я зачем⁈ — восклицает Тимоха, явно ещё надеясь откосить от поездки.

— Затем, чтобы проверить, всё ли по форме. Нет у меня полного доверия к Ермолаю… да и мало ли — вдруг купец ему на лапу сунул? А тебе я верю, как родному. Так что, друг мой ситный, будешь считать сколько собрали, да бумаги смотреть… Типа ревизора. Понял?

— А я, по-твоему, знаю, как эти бумаги правильно составляются⁈ — почти взвыл мой новоиспечённый «ревизор».

— Вексель должен быть составлен по форме: подпись, печать, без исправлений… — начал я перечислять.

— Ещё и ответственность на мне! — перебивает он. — А если что не так — что будет?

— Тогда его в Москве могут не принять… или примут, но с дисконтом. Да покажу я тебе завтра образец, не кипишуй.

— Ещё и завтра ехать, — совсем сник Тимоха. — А на чём, и как? Да даже в два коня если…

— До Костромы на почтовых поедешь. Станции нынче недёшевы — под полтинник выйдет, а куда деваться… От Костромы уж сам доберёшься — и туда, и обратно.

Я махнул рукой:

— Ну ладно, чего куксишься? Не в Кремль бы мне завтра — бухнули бы сейчас. А так… вот вернёшься с векселем — тогда и отметим. И это… Шереметьев, ну Дима, корнет который, должен был распорядиться, чтоб и карету, и коней наших на его дворе приняли. С утра разузнай. Мне тут, знаешь ли, не улыбается самому конями заниматься.

— Да я тебе и не доверил бы моих матушек, — буркнул Тимоха, оставляя за собой последнее слово.

Утром, на всякий случай, беру с собой выписку из родословной книги губернии — паспортов-то ещё нет — и еду в Кремль.

Но там мне верят на слово. А может, видят — одет прилично. А может, и вовсе внешность мою уже описали. Как бы там ни было, в канцелярию я прошёл, как нож в масло.

Старого Кремлёвского дворца я прежде не видел. В моё время на его месте уже стоял Большой Кремлёвский — в котором, впрочем, я тоже не бывал. Так что для меня здесь всё в новинку.

Лампу, керосин и «Дымок» у меня сразу же забрали, но выдали провожатого.

Длинный коридор — и я в комнате ожидания.

Я тут не один: кроме меня человек семь — разного вида и разной важности — сидят, каждый по своей надобности.

Но одного посетителя я узнал сразу. Да его, пожалуй, любой россиянин — в любую эпоху — узнает.

Светоч русской поэзии — частично, впрочем, мною обкраденный, — прославивший её на века. Самолично — Александр Сергеевич Пушкин!

И выглядит он лучше меня. Свежее как-то.

А я ведь слышал — в ссылке он, в имении своём. Однако ж вид у него самый что ни на есть цветущий.

Ай да Пушкин… ай да сукин сын!

Смотрю на поэта с неподдельным интересом и понимаю — не такой он, как на портретах. Обычный молодой повеса. Живой. И даже чересчур.

На месте не стоит — с ноги на ногу переминается, с любопытством оглядывая комнату и гостей. Глаза бегают, цепляют то одно, то другое.

На мне вот взгляд задержал, но, не признав, перевел взгляд на одну пышную молодую тётку в таком же пышном платье с декольте. На такую грех не посмотреть.

Есть же бабы в русских селениях… Тьфу, не туда заехал… среди дворянок тоже, оказывается, попадаются экземпляры. Дама просто пышет здоровьем. Кровь с молоком, как говорится. Щёки налитые, плечи широкие, всё при ней… и даже, пожалуй, с запасом. Такая, верю, и пятерых, и десятерых даже запросто родить сможет.

И, судя по выражению лица Пушкина, он с моими расчётами полностью согласен.

Разумеется, ни о каком «пропустим даму вперёд» тут и речи быть не может. Перед императором все равны… вернее, все одинаково ничтожны, пока он сам не решит, кого удостоить вниманием. Кого позвать, когда позвать и в каком порядке — это уже его, царское, дело. Остальным остаётся только стоять и ждать.

И первым удостаивается чести не дама и даже не Пушкин, а седой старец — сухой, строгий, в чёрном одеянии духовного звания. Судя по виду — кто-то из высших священников: то ли архимандрит, то ли кто ещё поважнее.

Я же всё это время наблюдаю за молодым поэтом и тихо улыбаюсь своим мыслям.

Гений. Задира. Мот. Бабник. Игрок.

Так, кажется, о нём и писали современники. И ведь ни одно из этих качеств у меня особого осуждения не вызывает.

Ну, гений — это вообще без комментариев.

Задира — значит, с характером, в обиду себя не даст.

Мот — отчего бы и нет, коли деньги водятся?

Бабник… тут, как говорится, дело житейское.

Разве что играть он мог бы, конечно, и поменьше.

Старик вышел так быстро, будто только поздороваться с государем и заглядывал. Однако ж вид у него был вполне довольный. Хотя, может, просто умеет держать фейс.

— Господа, Пушкин и Голозадов здесь? — из кабинета Николая вышел статный и важный придворный.

— Здесь, — отозвался я.

И почти одновременно со мной — Пушкин:

— Да, здесь. Я — Пушкин.

Вот же зараза… Специально ведь уточнил, чтобы ни у кого даже мысли не возникло перепутать. Нас тут двое, и кто Голозадов — поди пойми.

О поэте, конечно, многие слышали… но вот в лицо знали, думаю, далеко не все. Это вам не будущее: ни тебе интернета, ни учебников с портретами на каждой странице. Ни, тем более, газетных листков с фото автора рядом с его стихами.

Но покер-фейс я держать умею не хуже того самого священника. Опыт, знаете ли… Поигрывал и в покер.

Кстати… а играют ли в него здесь? Вот где возможность для меня поднять деньги влегкую!

Я стоял ближе к двери и успел зайти первым.

Царь был не один — рядом с ним крутилась девчонка лет… ну, на глаз — ещё ребёнок. Дочка, не иначе. Кому ещё позволено было бы перебирать бумаги на папином столе?

Впрочем, ребёнок тут же скользнул в неприметную дверь в глубине комнаты.

— Присаживайтесь, господа поэты, — произнёс Николай негромко и кивнул на ряд стульев у стены.

Пушкин недоумённо покосился на меня, явно пытаясь сообразить, откуда в их поэтическом мире взялся ещё один «собрат по перу» и почему он о нём ни сном ни духом.

Я ведь публикуюсь под псевдонимом — и, конечно, выбрал его куда благозвучнее своей родной фамилии. Нет, не Безвременский, как поначалу хотел… а нечто поизящнее, поприятнее на слух. Чтобы звучало и, что немаловажно, дамам нравилось.

— Может статься, вы и удивлены, господа… Однако ж выбрал я вас двоих за красоту… красоту слога, разумеется. И вы, Алексей, и вы, Александр — люди несомненного таланта.

Николай говорил спокойно, но стоило ему остановить на мне взгляд, как возникало непреодолимое желание вытянуться по стойке смирно.

— Кстати, песню, что вы, Алексей, дочери моей при прошлой нашей встрече преподнесли, — продолжил император, — она весьма одобрила. Так что же насчёт мелодии? Господин Верстовский готов записать её хоть сегодня.

— Есть у меня в голове мелодия, и более того, мой крепостной слуга бойко её на гитаре наиграть сможет. Прикажете — хоть сегодня представит, — ловко обошёл я тему неизвестного мне Верстовского.

Пушкин снова посмотрел на меня — уже внимательнее, пристальнее. Во взгляде мелькнуло что-то вроде благожелательного удивления. Как это так — кто-то ещё, помимо него, может слыть мастером слова? Да ещё и с императором, выходит, знаком?

— Я бы, впрочем, отметил из поэтов прежде всего Жуковского, — не тушуясь, вступил он в разговор. — Да и Батюшкина с Вяземским нельзя обойти молчанием… а уж мой парнасский брат Дельвиг…

Ясно было: перечисляет он фамилии не просто так, а в пику мне.

Мол, поэты — они вот, известные, признанные… а ты, сударь, откуда тут такой взялся?

Впрочем, я не обиделся. Наоборот — даже любопытно стало.

— Не дерзну назвать себя великим знатоком поэзии, но некоторые строки мне запали в память. «Бородино» Алексея… и ваш, Александр Сергеевич, «Кавказский пленник». Да вот недавно «Бориса Годунова» мне читали.

Говорил он просто, без напыщенности, и к нам государь, надо признать, был весьма милостив.

— «Евгений Онегин» Александра Сергеевича — поэма, думаю, на века. Читается легко, и мысли — не пустые, — вставил я свои пять копеек.

В этом времени я читал только первую главу. А в том… конечно, читал всё. Наверное… В школе, во всяком случае, должны были заставить. Письмо Татьяны к Онегину — точно помню, зубрил. И сочинение, кажется, писал… или списывал. Не суть.

— Вторая глава в следующем месяце должна выйти, — сказал Пушкин и, глянув на меня, добавил: — А мне, признаться, у Алексея Воскресенского нравится: «Я вас любил: любовь ещё, быть может…». Скажу откровенно — я бы лучше не написал, — улыбнулся обкраденный мною поэт.

Ещё как бы написал! Именно ты это и написал бы!

Стыдно, конечно. Но внешне я, к счастью, не дрогнул. Разве что самую малость порозовел — да и то это можно списать на удовольствие от похвалы.

Стырённое у Пушкина «Я вас любил» я, помнится, читал только Ольге в имении да на заседании Общества русской словесности. И опубликовано оно, точно.

И, что особенно пикантно, сам Пушкин, выходит, его слышал. И ему понравилось. Вот уж ирония судьбы: автор в восторге от собственного произведения!

Как, впрочем, и помещик-миллионщик Черепанов — тот вообще расщедрился: и денег за стих отсыпал, и перстеньком одарил.

Вообще из опубликованного у меня от силы штук пять стишков. Зато одно — отрывок про Волгу, из Некрасова — в газетах мелькало аж трижды. Больше, кажется, только «Бородино» печаталось.

А недавно Полозков ещё и мои вирши, посвящённые его жене, опубликовал:

«Я не унижусь пред тобою». Так и напечатал — с пометкой: мол, посвящается моей супруге.

— Что-то, может, новое, господа поэты, зачтёте? — добродушно предложил Николай.

К этому я был не готов. Шёл на встречу, рассчитывая только помочь с подбором мелодии к своей песне — а тут, извольте, стихи подавай. И в голове, как назло, ни одной путной строчки.

Я с надеждой глянул на Пушкина.

Тот поднялся не спеша, постоял с минуту, очевидно подбирая строки, и начал:

Нас встречала сама хозяйка — это я понял по тому, как повёл себя Александр: поприветствовал княгиню с безукоризненным аристократическим изяществом — лёгкий поклон, поцелуй руки и прочая церемониальная мишура, без которой, как я понимаю, в здешнем высшем обществе не обойтись.

Ручка, к слову, была в белоснежной лайковой перчатке, так что и я приложился, стараясь выглядеть максимально куртуазно.

Зинаида Волконская оказалась вовсе не древней тёткой, как я ожидал. Вполне себе… дама в расцвете сил. Лет тридцать пять — ну максимум сорок. Локоны, аккуратно уложенные в какую-то мудрёную причёску с крупными, уверен, дорогущими украшениями. Платье зелёное, с пышным лифом. И в целом — ухоженная, уверенная в себе особа. На такую и в моём времени мужики бы оборачивались. Причем без всех этих цацок и шелков.

— Сударыня, позвольте засвидетельствовать моё почтение. Я получил ваше приглашение на среду, однако счёл своим долгом явиться к столь ревностной ценительнице искусства без промедления, — витиевато поздоровался Пушкин, ловко обойдя щекотливый вопрос, отчего он припёрся ни свет ни заря.

— Ах, полноте, Александр! Вам здесь рады в любое время суток и в любой день. А вы, молодой человек… мне сказали, вы начинающий поэт, господин Воскресенский? Признаться, я знаю немногое из ваших творений, однако всё, что мне довелось слышать, оставило самое приятное впечатление.

— Я тоже рад посетить это священное для всякого литератора место, — отвечаю, стараясь изъясняться не хуже Пушкина. — Но, признаться, у меня дело к вашему гостю. Мне сказали, он ожидает меня…

— Господин Верстовский здесь с самого утра и уже познакомил меня с вашей песней… Вышло весьма и весьма мило. Его Императорское Величество изволили вчера поручить ему подобрать к ней музыку. А что за прелестный юноша с вами?

Это про кого она? Про Тимоху, что ли? Да ему под тридцатник уже — нашла юношу! И ведь видно же: мужичьё сиволапое, хоть и с инструментом в руках.

Я невольно покосился на него.

Нет, признать должен — кучер мой выглядит вполне себе ничего. Особенно после того, как в него попал Адам: бородка аккуратно подстрижена, зубы белые — интересно, чем он их чистит, одежда пусть и простая, но целая, да и взгляд не крестьянский, а какой-то… оценивающий. И манеры, гляди-ка, прорезались — и поклон отвесит, и слово нужное скажет.

И вообще, этот дамский угодник в последнее время слишком уж заботится о своей внешности. Того и гляди — душиться начнёт да серенады кухаркам под окнами петь. Вот тогда-то мы и спалимся по полной.

Впрочем, знаю: княгиня не в его вкусе.

Хотя нет… чёрт… запала, вижу, она в его армянскую душу! Этого ещё не хватало!

И сама Волконская поглядывает на моего крепостного благосклонно — не так даже, как на нас с Сашей. А Пушкин сказывал, что и муж у дамы имеется — в Коллегии иностранных дел подвизается.

Не дай бог этот сатир похотливый — я про Тимоху, конечно, — ещё полезет к такой влиятельной и крайне полезной тётке!

Всё это я думал, пока нас вели в отдельный кабинет, где уже находился ни много ни мало — инспектор музыки дирекции Московских театров!

Что? Он сам так представился. Несмотря на свой высокий статус, Верстовский оказался довольно молод — ну, может, чуть постарше нас с Пушкиным. Тёзка мой. Тоже Алексей.

После долгих приветствий, прерывающихся на сон…. шучу — на блистательную Зинаиду, мы, наконец, приступили к работе.

— Сыграй ещё раз, дружок… — попросил Алексей Тимоху.

Потом сел к столу, отбил ритм пальцами и уже через четверть часа набросал мелодию начисто! Вот талантище, несмотря на то что так молод!

А Зинаида Александровна хорошо поставленным оперным голосом спела песню! Всем понравилось, и я получил очередную порцию незаслуженных комплиментов. Тимоху же Зинаида мечтательно потрепала по макушке, выражая одобрение его музыкальным талантам… а может, и тому, с какой жадностью он на неё смотрел.

«Всё-таки выпорю шельму дома», — окончательно решаю я.

Пришёл ещё один незнакомый мне композитор, которого остальные знали как некоего Иосифа Геништу. Этот, в отличие от своего коллеги, уже солидный дядька без разрешения по-хозяйски уселся за рояль — видать, свой человек в этом доме — и княгиня исполнила романс на слова элегии Пушкина: «Погасло дневное светило».

Мне дозволено стать поставщиком императорского двора! Новость эта требовала осмысления… и, что куда важнее, обсуждения с подельником. Тьфу, с компаньоном.

После аудиенции в канцелярии я сразу беру лихача и мчу к Стёпе. Живёт он, конечно, недалеко от Кремля, но новость хочется обсудить без промедления.

— Да быть такого не может! — уставился на меня Евстигней. — Как так быстро?

И что удивительно — его больше патенты зацепили, нежели звание «поставщик двора». Экий он практичный малый.

— Как мне пояснили, государь распорядился рассмотреть моё ходатайство немедля. Мы ещё толком заявку подать не успели, а нас уже, считай, поджидали. Стоило только объявиться — и решение тут же выписали.

— И всё равно… такое внимание… — Стёпа понизил голос. — Чтобы государь, человек, у которого дел полно, да ещё и лично… Это ведь честь! Большая честь!

— А насчёт поставщика… — Стёпа почесал затылок. — Хорошо, что такое дозволение есть, спору нет. Только ведь всё равно в Гоф-интендантскую контору обращаться придётся. Да и какой от него прок? Денег мы с этого много не поднимем, а ответственность то немалая.

— А знак «поставщик императорского двора»? Почет же, — возмутился я, едва не добавив привычное «понты».

— Какой ещё знак?.. — искренне удивился Стёпа. — Ты о чём вообще?

Да я его видел самолично в музее Московского Кремля — там, где всякие царские побрякушки и прочая историческая роскошь выставлена. Но не приведешь ведь это как аргумент. Может, и правда позже введут этот знак?..

Тогда да — выгода в основном финансовая. А сколько там керосина да «Дымка» купит двор — ещё вопрос.

— А может, нам в новое министерство положено обратиться? — размышляет вслух Евстигней. — Слыхал же: двадцать второго августа сего года Министерство Императорского двора учредили?.. Нет? Не читал? Через него, мыслю, и будут теперь все закупки для двора проходить. Только для этого в столицу надобно ехать…

Ничего я, конечно, не слышал и не читал. Министерство какое-то новое… В интересное время живём, товарищи.

— Так что же это, выходит, просто так мне в канцелярии пообещали? «Поставщик Двора Его Императорского Величества»… — передразнил я господина Злотникова.

— Такое, вроде, есть уже года два… — неуверенно сказал Стёпа. — Только я тут плохо разбираюсь, расспросить бы кого.

— Чёрт с ним, с этим знаком, — отмахнулся я. — Патент есть — значит, можно запускать производство: и керосина, и папирос… Тьфу ты, «Дымка». Давай отметим это дело?

— Можно, — оживился было мой компаньон, но тут же сник. — Только с деньгами на кабак туго. От университета жалованье лишь на следующей неделе будет.

— Да брось ты, — махнул я рукой. — Посидеть можно у меня, я нынче один живу. И с финансами я тебе подмогну.

Достаю из кармана пару десяток и несколько трёшек и кладу на заваленный всяким хламом стол.

— На развитие науки. В счёт будущих барышей, — добавил я с видом мецената, которому, в сущности, всё равно, куда пойдут эти деньги.

Стёпа посмотрел на ассигнации, потом на меня. Подумал… и, разумеется, отказываться не стал — начал спешно одеваться, будто боялся, что я в любую секунду передумаю.

Посидели у меня душевно. Евстигней даже заночевал — устроился в каморке у Тимохи, прямо в сапогах, не раздеваясь. Бельё, правда, извазюкал — но хоть не наблевал, и на том спасибо.

Уставший, но довольный, следующий вечер я встретил в одиночестве. Рабочие, наконец, закончили утепление верхнего этажа, а я самолично собрал урожай картофеля. Вышло немного, да и мелкая она — но пару мешков в погреб всё же засыпал.

Из прочего у меня в огороде редис рос да лук. Капусту трогать не стал — холодов пока нет, пусть ещё в земле посидит, жирку нагуляет. Из ягоды имелись жимолость, малина, слива — всё уже прибрано.

А… яблонька ещё есть. Висят на ней плоды — неказистые, зато вполне приличные на вкус.

Днём заглядывал квартальный надзиратель — Иван Дмитриевич. Сунул служивому в карман полтинник — за будущее усердие, так сказать. Пусть приглядывает за домом, особливо когда меня нет. Замки, конечно, имеются… да только и умельцы в городе по замкам, уверен, тоже не перевелись.

Сижу, наворачиваю жареную картошечку с репчатым лучком, запивая всё это дело тёплым квасом. Ледника-то у меня нет. Был, но при ремонте погреба весь лед растаял. А ведь, говорят, доживал до первых заморозков — считай, почти круглогодичный холодильник.

Почему не пиво или вино? Да не хочу! И так в последнее время зачастил… Вернее, не то чтобы напиваюсь — пью понемногу, но часто. А это, если подумать, ещё коварнее выходит.

Да и Лёшкины гены во мне… сопьюсь за милую душу — и глазом моргнуть не успею.

Раньше по вечерам, как стемнеет — скука смертная. А с новым керосином жизнь заиграла: светло и даже как-то веселее стало. Сижу, читаю газеты — благо в теперешней Москве их немало.

Заказал уже два десятка ламп, да со Стёпой решили прикупить ещё одну бочку белой нефти. Деньги теперь на это имеются — от пошлины-то нас освободили.

Поставщик императорского двора — это, конечно, почётно… Только вот сколько там у меня этого товара купят? Вот бы к армейским поставкам прибиться — там уж обороты другие. Конечно, можно обратиться к новым знакомым — к тому же Полозкову или богатею Мишину. Да только ломает меня: просить я не люблю.

Тут мне на глаза попадается стихотворение Пушкина в альманахе «Урания». Свежее издание — сего года.

Читаю:

Глава 19

Глава 20