Борецкий без труда нашел их столик, огибая компанию подвыпивших мужиков, подошел быстрым шагом, придерживая полы сюртука, чтобы не выпирала рукоять револьвера.

— Ну, что, был? — спросил он, глядя на Смерда.

— Не. Говорят, он сюда не каждый день заглядывает, — ответил Осипян.

— И вообще, он как бы этот «Богатей» продает что ли. Вон, распродажа, весь хлам отдают по дешевке, — добавил Цыря. — Может не стоит тут торчать?

— Может и не стоит, — Вацлав придвинул табурет, устроился за столом, хотя задерживаться здесь не собирался. — Дуршлаг узнал кое-что интересное. Оказывается, этот ублюдок очень непрост.

— Так понятно: Кошка с простачком бы не стала связываться, — хмыкнул Осипян.

Борецкий, вертя в пальцах зажигалку, помедлил минуту: взвешивал, стоит ли в такое посвящать Смерда и Цырю, и все-таки сказал:

— Дела тут интересные произошли. Оказывается, у этого Рублика была дуэль. Кажется вчера. И не простая. Дуэль аж с бароном Карпиным. Барон выставил вместо себя мага. И этот ублюдок, Рублик который, мага уложил. А маг, говорят, был непростым, из Египта. Так вот… В общем, Кошкин дружок снес ему голову. Вот так дела…

— Нихрена себе! — Осипян, глядя на Борецкого, ожидал, что тот сейчас рассмеется, но Вацлав не смеялся.

— Чего уставился, Смерд? — хмыкнул он. — Говорю, он не простой. Это сразу было понятно, еще когда Кошка с ним пожаловала. И я об этом говорил Ко́зе! В общем так, я сейчас поеду. Поеду прямиком к барону Карпину.

— Ты его знаешь что ли? — удивился Ашот.

— Пока еще нет. Познакомлюсь. Евгений Филимонович — человек важный. Нам знакомство с таким станет край каким полезным. А тут случай такой: как бы вовремя подвернулся общий враг. Разберемся с общим врагом, а там, глядишь, появятся общие дела, общая выгода, — рассудил Борецкий, убирая зажигалку в карман. — Ведь теперь у нас с деньжатами дела все хуже, — поляк хотел подметить, что хуже они из-за Малевича — его идиотских решений, но не стал пока выставлять крайним друга. — Вы тут все же караульте до вечера, — настоял он. — Если Рублик появится, проследите, с кем будет, куда и зачем поедет. Повозка будет стоять до вечера — извозчику я заплатил. Адрес его Дуршлаг тоже узнал через извоз. Где-то на Карьерной живет — это тут недалеко. Но вы все-равно за ним проследите. Об этом ублюдке нужно узнать побольше.

Редко, когда я испытывал столь приятный коктейль эмоций. Быть может даже никогда. Сейчас меня распирало чувство благодарности к Полине Борисовне, за все то, что она делала для меня, за ее внимание и старания. Одновременно, после недолгого любования ей, во мне вспыхнул восторг иного рода. Какая же она красивая женщина! Не знаю, переживал ли прежний Рублев по отношению к ней что-то подобное? Смотрел ли он когда-нибудь на нее так, как я? Подозреваю, что да. Трижды «Да»! Потому, что это волнующее и горячее чувство пришло откуда-то из глубин.

Я сделал два шага, разделявших нас и обнял ее, поначалу легко, едва касаясь положил руки на ее талию и сказал:

— Поль, спасибо! Ты просто волшебница! Обожаю тебя! — и прижал ее к себе, целуя в подбородок, потом в губы.

Нам стало так тесно, что она без всяких сомнений почувствовала мое окаменение, распиравшее брюки. О, да, такое не почувствовать нельзя!

— Саша! Саша! — она повернула голову, уклоняясь от поцелуя, однако вырваться не спешила или даже не собиралась. — Прекрати! Тебе нельзя так со мной делать! И мне нельзя! — добавила она.

— Поль, ты обещала меня соблазнить, — напомнил я, не отпуская ее, поймав губами светлый локон и не в силах удержать нетерпеливые пальцы — они сминали платье на ее спине.

— Соблазнить прогулкой на дирижабле и ужином в ресторане, — ответила она, часто дыша. — Саш, пусти. Это уже слишком. Пожалуйста, — добавила она и, будто издеваясь, чмокнула меня в ответ.

Мне трудно было исполнить ее просьбу, но я разжал объятья и сказал:

— Я хочу, чтобы это случилось скорее. Давай решим этот вопрос сразу после банка?

— Хорошо. На «Альбу» нужно брать билеты заведомо. Раньше их разбирали за неделю. Не знаю, как сейчас, — ответила она, поправляя платье.

— А я рассчитывал, что мы проведем вечер вместе гораздо раньше. Например, в эту субботу или воскресенье, — сказал я, вспомнив лишь на миг про Ольховскую.

Едва вспомнил ее, сразу подумал, что баронесса со своими странностями, неожиданно появившимся холодом ко мне, вряд ли согласится на романтический вечер в эти выходные. А раз так, то я не собираюсь заискивать перед ней.

— Посмотрим, Саш. Я не против. Хотя я договорилась на субботу с Раевскими и воскресенье с ними и Германом Степановичем собирались на ипподром. Но все это можно отменить, — она вернулась к столу и убрала в ящик блокнот, наверное, служивший книгой личных контактов.

— Скажи, что я для тебя важнее Раевских! — шутя потребовал я.

— Да ты, мой мальчик, эгоист! — она рассмеялась. — Ты всегда был эгоистом и всегда требовал к себе много внимания!

— Поль, ну скажи! — я снова обнял ее, чувствуя сейчас в себе два существа: капризного ребенка, которым когда-то был прежний Рублев, и себя самого, переполненного весьма мужскими интересами.

— Ты для меня важнее Раевских, — медленно и проникновенно произнесла госпожа Лебедева. Затем, убирая мои руки, слишком откровенно касавшиеся ее пониже талии, добавила: — В сто раз!

От тетушки Поли я уехал переполненный вдохновением. Оно так и зашкаливало, кружило голову и заставляло колотиться сердце. Вообще-то такой взрыв эмоций — явление мне не свойственное. Возможно, вина в том не столько моя, сколько прежнего Рублева, часть которого осталась во мне и так бурно реагировала на произошедшее между мной и тетушкой Полей. Мне даже стало любопытно, уж не было чего-то этакого в его детских фантазиях с весьма взрослым привкусом.

На фоне этого возникло такое ощущение, словно мое существо несет небывалый магический поток. Возможно, так и случилось на самом деле, и эмоциональный взрыв влиял на мои энергоканалы, радикально раскрывая их. Сбруев что-то говорил про кастрюли, про посудную лавку, я его не слушал. Ну какие нахрен кастрюли со сковородками⁈ Меня перло так, что я не сдержался и на фоне этой необузданной волны решил допустить немного рискованной магической практики. А именно запустить «Гром Титанов». Причем не ограничиваться верхними стадиями спелла, от ухода в которые предостерегал Весериус. Да черт с ним, попробую! Почему бы нет? До коечного выброса силы доводить не стану, просто посмотрю, как оно пойдет. Если снова прорвет, то разряжусь в небо. Здесь же нет потолка и крыши. Авось Перун оценит.

Под цокот копыт по брусчатке и бесконечную болтовню Ильича я запустил спелл. В этот раз запустил неторопливо, осторожно, наблюдая за входящим потоком и тем, как в районе солнечного сплетения начинается медленное вращение магической силы. Я прочувствовал, как могу своей волей его усилить или, наоборот, замедлить. Черт! А ведь круто! Разве не о подобном контроле говорил Весериус. В общем, я могу, и это довольно просто! С контролем внимания у меня всегда выходило неплохо.

Как только поток силы я перенаправил к зоне трансформации, здесь начались кое-какие проблемы. Я почувствовал, что снова меня несет, и я могу не удержать его. Такого ощущения, как утром, не было, но все же возникло нечто похожее, словно вот-вот нечто необузданное прорвет плотину во мне. Я поспешно встал, опасаясь, что передо мной Сбруев, и как бы не вышло чего-то особо хренового.

Повозку качало, и чтобы не свалиться, я схватился за поручень. Схватился неудобной левой рукой, поскольку правая… Да, правая уже все — по ней пошел поток. Не так быстро, как прошлый раз, но я снова почувствовал, как мои сосуды, кости и сухожилия словно превращаются в провода и по ним вот-вот попрет высоковольтный разряд. Точно попрет, потому как в зоне трансформации будто что-то лопнуло.

Я едва успел отвести правую руку в сторону и вверх, тут же прокричал Сбруеву:

— Сейчас пиз*анет!

Ильич, сидя ко мне спиной, подпрыгнул. Причем два раза! Первый, после моих слов, второй, тут же после громового раската. Наставления магистра насчет того, что ладонь — это как бы линза и с ее помощью я должен управлять выбросом силы, фокусировать его и направлять, — все это я помнил. Но сейчас было как бы не до этого — из меня просто поперло. В первый миг я думал, что вспыхнет рукав моей рубашки и ожидал тут же почувствовать вонь горящей ткани и волос. Моих волос, которые в небольшом количестве покрывают руку от локтя. Но нет — обошлось! Яркая вспышка на миг ослепила меня. Извивающиеся жгуты разряда сорвались с ладони. Из сопровождали огненные искры, словно капли раскаленного добела металла. Громовой удар пришелся в угол дома, мимо которого мы проезжали, и задел дерево. Лошади Сбруева, дико заржав, понесли.

Увы, насколько я успел увидеть, вцепившись в поручень и выглядывая из повозки, случились некоторые разрушения: на углу дома оторвало водосток и крупная ветвь дерева, загоревшись, упала на тротуар. Я же едва держался на ногах: не так резко, как утром, но все же очень ощутимо, силы покинули меня, накатило холодное опустошение. Я плюхнулся на сидение, не отпуская поручень, поскольку повозку жутко шатало. Кажется сейчас мы неслись еще быстрее, что в тот раз, когда удирали от Малевича. На перекрестке едва не столкнулись с рейсовым дилижансом, кое-как обогнули грузовой домкан.

— Барин, лошади мои боятся такого! Им бы грохота не надо! — причитал Сбруев.

— Да ясно все. Извини, случайно так вышло. Не хотел, — оправдывался я.

Скверно, конечно, вышло. Вот спрашивается, нахрена⁈ Веду себя как те дебилы, что шмаляют в воздух из автомобилей во время свадебной церемонии. Терпеть не могу таких ублюдков и сам уподобился им. Причем я даже не на свадебной церемонии. Или после жарких объятий с тетушкой Полей у меня на радостях так поехала крыша, что померещилось, будто у меня с ней вот-вот настанет брачный период?

— Чего же вы, Александр Петрович, на дуэли так не сделали? — вопросил Сбруев, успокаивая лошадей. — Раз стали таким сильным магом, то надо было. Могли бы того чернокожего сразу бы громом в темечко!

— Да, так… Не все сразу, Ильич. Я же поначалу рассчитывал на честный поединок. И магом я пока только лишь пытаюсь стать, чтобы не сплоховать в другой раз, если такой подвернётся, — кое-как приподнявшись, я выглянул из повозки.

Озаботился, не увязалась ли за нами полиция. А то мало ли, грохот, вспышка, вполне заметные разрушения. И на тротуаре могло кого-нибудь пришибить веткой или сорвавшимся с крыши водостоком. Полицейских вроде как не было видно, однако за нами следовало две повозки и нагонявший их домкан марки «Юритт» — в этих машинах я уже кое-как разбирался, знал, что модель престижная, очень дорогая. И было предчувствие, что «Юритт» едет именно за нами, потому как я видел уже его, несколько минут назад. Как раз в тот момент, когда я активировал спелл, этот заметный домкан мчался по другой стороне улицы.

Сейчас рассмотреть этот «Юритт» я не мог, потому как мне сложно было высовываться из повозки и оглядываться: руки подрагивали, колени тоже. После столь мощного магического удара мне требовалось немного прийти в себя. Теперь, после пояснений магистра, я понимал причину этой неприятной дрожи и скосившей меня слабости. И еще, по недавнему опыту, знал, что она ненадолго. Я же, бля, не такой, как все. Тут даже умник-Весериус не может меня классифицировать да втиснуть в их магические шаблоны. Но, пиз*ануло все равно знатно — это радовало.

По привычке подложив подушку, я удобнее устроился на сидении. Попытался расслабиться, при этом сосредоточившись на расширении энергетических каналов. Знал от Весера, что так быстрее возвращаются силы. Заодно как бы пощупать себя изнутри, понять как все это во мне работает. Ведь кое-как я уже научился чувствовать свое тонкое тело и понимать, как работают в нем некоторые важные связи и взаимодействуют различные зоны. Расслабившись под мерный стук копыт, прикрыл глаза.

— Ну какого! Какого черта! — услышал я возмущенный голос Сбруева.

Встрепенулся и увидел, что обгонявший домкан марки «Юритт», пытается прижать нас к тротуару и заставить остановиться.

— Ну-к, останови, — я положил руку на плечо извозчика. — Узнаю, чего им надо.

Хотя я порядком ослаб после совсем свежей и совсем ненужной глупости, мне захотелось посмотреть, кто там такой борзый и узнать причины столь наглого руления.

Выходило так, что акции купеческого займа должны быть выпущены в течении десяти дней на сумму 25 тысяч рублей сроком на два года. Можно было изменить сроки, прописать три и даже пять лет, но каждый год мне выплачивать доходные проценты, а они не малые. Поэтому, я понадеялся, что года за два «АпПельсин» даст мне прибыль, достаточную для безболезненного погашения акций. По совету банкира, я остановился на десятипроцентной доходности. Это много, поскольку можно было выбрать и семь, и пять, и даже четыре, но при 10% значительно повышался шанс, что все акции «АпПельсина» будут куплены.

Насчет ускоренного выпуска акций Аркадий Моисеевич обещал похлопотать. С его слов, этот вопрос мог быть решен в понедельник или вторник, что намного быстрее сроков, указанных в договоре. То есть мне здесь как бы бонус, благодаря Полине Борисовне. Так же мне пришлось заключить отдельные договоры на вексельное обслуживание и счет по обслуживанию безналичных операций.

Вышел я из банка «Южный Капитал» с копиями договоров, пачкой всяких пояснительных бумаг и диким штормом в голове. Ах да, еще с кучей нерешенных вопросов, при этом оставив в банке 1230 рублей. Заплатил из тех денег, что Картузов выплатил мне сегодня за счет текущих доходов от распродажи. Успокаивало, что фактически из той суммы я потерял лишь 200 рублей, остальные легли на счет временного вексельного обеспечения и какие-то там рубли на другой счет — по правилами банка он не должен быть пустым.

— Поль, спасибо тебе, — поблагодарил я госпожу Лебедеву, когда мы спустились со ступенек — Сам бы я с этим точно не справился. Свихнуться можно от этих финансовых вопросов.

— Саш, мы же не чужие люди. Я обязана тебя поддерживать и еще… — идя рядом, чуть повернулась ко мне и сказала тише, словно открывала некую важную тайну: — И учить взрослой жизни тоже обязана.

— Вот этого, Полина Борисовна, я особо желаю. Научить ей лучше всего получилось бы, проведя приятный вечер на «Альбе», — напомнил я о ее соблазнительном обещании. — Поехали, купим билеты? Я надеюсь, что никакой недельной задержки не выйдет и в небо мы поднимемся в эти же выходные.

— Ты со Сбруевым? — Лебедева глянула в сторону транспортной стоянки.

«Витязя–4М» с обожателем моей тетушки на парковке не было, и я мог вздохнуть с облегчением.

— Да, — подтвердил я. — Куда нам ехать? Возьмем билеты и отвезу тебя домой.

— Нам к Спасскому воздушному порту, — сказала Полина Борисовна. — Хотя, подожди. Билеты можно взять на Митинской площади. Разве не знаешь, там большие транспортные кассы.

Я, кивнул, деля вид, будто такие кассы знаю, и даже не стал уточнять, где Митинская площадь. Да и зачем, ведь Ильич — человек со встроенным GPS, ему достаточно просто сообщить название следующей точки перемещения. Ехать оказалось недалеко, через два квартала повозка вынесла к скверу, за его жидкой зеленью просматривалась сама площадь, мощеная зеленоватым гранитом. В центре ее важно возвышался памятник императору Демиду Максимовичу, дальний край площади ограничивали желтые стены Второй Механической академии. Когда Ильич нашел удобное место и остановил повозку, Полина Борисовна увлекла меня к транспортным кассам.

Кассы эти оказались заведением с размахом: огромный многоколонный зал с галереями. Не только широкие лестницы в три стороны, но и подъемники могли вознести страждущих на четвертый и пятый этаж. Внизу, судя по табличкам располагались багажные отделения и залы ожидания, поскольку кассы эти примыкали к зданию железнодорожного вокзала. На втором этаже можно было приобрести билеты на рельсоходы дальних направлений, где-то там рядом на водный транспорт. Еще выше продавались билеты на дирижабли. Под каждый дирижабль здесь имелось отдельное окошко, и их оказалось так много, что я растерялся.

Поля, видимо пользовавшаяся этим сервисом не раз, сориентировалась быстрее, и уже через несколько минут сразу за проходом к небольшому ресторанчику, мы нашли вывеску «„Альба“ — поднебесное удовольствие». Это билетное окно не пустовало, как многие другие. Здесь выстроилась небольшая, но очередь: два господина средних лет, старушка в длинном бежевом платье под руку со стариком и молодой франт с улыбчивой девицей.

Оставив Полину Борисовну, я имел наглость пробраться ближе к окну. Кажется левее висело расписание вылетов. Да, глаза мои не ошиблись: два раза в день в 12 часов дня роскошный обед на дирижабле с любованием видами столицы. В 18 часов ужин с видом на вечернюю Москву, затем созерцание заката над Васильковым морем, с наступлением сумерек посадка и развлечения на островах. Возвращение аж два часа ночи! Великолепно! Я соблазнился на 100 процентов! Все это мне интересно: и дирижабль — правда, очень хотелось, и тетушка Поля, и… Не знаю, к чему приведет такое приключение, но даже при своих ограниченных средствах, не пожалел бы 160 рублей за первый класс. Если Весер за один вечер мог просадить 250 моих кровных, то я имею как бы право тоже себя порадовать.

А в следующий миг я погрустнел. Увы, билеты продавались на двенадцать дней вперед — на ближайшие даты места оказались распроданы, не было даже третьего класса с ограниченным передвижением и скверным обзором. Вот это уже облом. Спору нет, тетя Поля соблазнила, но в столь долгом ожидании соблазн становится слишком мучительным.

— Ты расстроен, мой мальчик, — голос Лебедевой вывел меня из задумчивости.

— Да, Поль. Ты была права: очередь на много дней вперед. Минутку постой здесь, — я увидел, как от соседней кассы отошел важного вида господин с тростью. Сначала мне показалось, что он тот самый Герман Сергеевич, строчивший письма для Полины в Крым, но нет, я обознался. И вовсе не он привлек мое внимание, а сама свободная касса.

Нет, там не продавались билеты на «Альбу». На вывеске значилось «Клеос». Однако, у меня возникли кое-какие интересные соображения. Я подошел, заглянул в окошко, увидел личико рыженькой веснушчатой девицы и спросил:

— А куда летает этот ваш «Клеос»?

Она с изумлением уставилась на меня большими карими глазами:

— В Иванград, господин. Затем Талин, Варшава. Там же все написано, — ее пальчик указал куда–то в мою сторону и выше. Видимо над окошком кассы имелась какая-то информация, которую я не удосужился изучить.

— Иванград! Великолепно! Милая, а есть места на завтра? — спросил я, следуя только что родившемуся рисковому плану.

— Да, но только третьего класса и… — она сверилась с записями в журнале. — Вот еще четыре первого.

— Очень хорошо! Очень! — я расстегнул сюртук и полез во внутренний карман за деньгами. Сейчас следовало определиться в Иванград, Талин или Варшаву. Если бы со мной была Ольховская, то выбор стал бы очевиден: прелестна прогулка в ее родной город на выходные или чуть дольше. Но Поля… Иванград тоже неплохо, ведь я уже знал, что это город на Неве, почти аналог Санкт-Петербурга из покинутого мной мира.

— Два до Иванграда первым классом, — решил я. — Обратные билеты можно взять сразу?

— Да, господин, — рыженькая кивнула. — Два первым классом 78 рублей. Обратно на какую дату?

— Саша, что ты задумал? — услышал я позади голос Полины Борисовны.

— Поль, одну минуту. Сейчас все объясню, — сказал я ей и вернулся к девушке в кассе. — На воскресенье, милая. Двадцать пятое. Тоже первый класс.

— Воскресенье рейс вечерний «Клеос–3». Стоит дороже: 94 рубля. Дневных нет, — справилась она в журнале.

— Хорошо. Устраивает, — я протянул кассирше четыре банкноты по 50 рублей и вполне себе радостно повернулся к госпоже Лебедевой: — Поскольку с прогулкой на «Альбе» дела обстоят не очень, мы совершим прогулку на дирижабле «Клеос». Вроде как современная, комфортабельная штука, — я указал на рекламный стенд с изображением дирижабля и кратким рассказом о нем. — Летим первым классом. Прогуляемся по Иванграду день-другой, посмотрим достопримечательности и уделим друг другу больше приятного внимания, — говоря это, я заметил, что рядом с нами греет уши какой-то неопрятно одетого парнишка. Я его уже видел внизу и повторное появление этого подозрительного типа мне показалось странным. То ли карманник, то ли кем-то послан как соглядатай.

— Саша! Ну ты нахал! — выдохнула Полина Борисовна. — У меня слов нет!

И я сейчас не мог понять, она возмущается всерьез или… Или где-то даже радуется. Из окошка раздался голосок кассирши, протягивающей мне сдачу и билеты.

— Почему нахал? — купюры я сунул во внутренний карман сюртука, монеты в карман брюк. — Согласись, Поль два дня и две приятнейших ночи — это гораздо лучше, чем недолгая прогулка на «Альбе».

— Вот что ты сейчас имеешь в виду? — госпожа Лебедева была сбита с толка, глянув на меня, она спешно отвела взгляд.

— Я имею в виду, что мы летим первым классом. Вылет из… — я глянул на верхний билет, заверенный зеленоватой печатью. — Спасского воздушного порта в одиннадцать тридцать. В Иванграде будем к шести вечера.

— И что я скажу Николаю Сергеевичу? — тетушка все еще пребывала в растерянности.

Я наклонился к ней и прошептал на ухо, приобняв за талию:

— Ничего. Он в Крыму, и ему совсем не обязательно знать, что ты ненадолго отлучилась из Москвы.

— Саш, ты наглец, — ее серо-голубые глаза стали светлее. — Бессовестный! Ты даже не удосужился спросить мое согласие! А если я против?

— Да, наглец, — с этим я спорить не стал. — И отбросим эти «если»! Поль, мужчина должен быть в меру наглым — иначе он не мужчина и ничего толком не получит от женщин, которые ему нравятся. И от жизни толком ничего не получит. Помню, ты недавно грозилась, будто должна научить меня этой самой взрослой жизни. Я подумал, что дни и ночи, проведенные вместе, как раз тот самый подходящий случай. Пусть они станут моими первыми уроками от тебя.

— Саш, ты хоть сам понимаешь, что так нельзя. Тебе и мне так нельзя, Саш, — воспротивилась она.

— Кто сказал? — я слегка притянул ее к себе.

Полина Борисовна молчала. Часто вздымалась ее полная грудь.

Спускались вниз мы на платформе подъемника, под лязг неотлаженного механизма — с нашими бесшумными лифтами не сравнить, но по-своему интересно. Примерно так же интересно, как свистящий паром первый локомотив. Лебедева по-прежнему оставалась молчаливой: может тихо сердилась на меня за своеволие, а может, другие пассажиры платформы и слишком громкий скрежет подъемника не содействовали разговору.

— Я дам тебе деньги за билеты, — сказала Полина, когда платформа остановилась и мы сошли в нижний зал. — Пока ты не можешь себе такое позволить. И это, кстати, первый важный урок: не трать ради женщин деньги, если это в ущерб твоему делу. Станешь по-взрослому на ноги, что-то проявится в карманах, вот тогда сможешь.

— Поль, я могу себе это позволить. И хочу. Не спорю, урок от тебя ценный, и я обязательно внемлю сказанному, но сейчас дай мне возможность проявить себя так, будто я достаточно обеспеченный мужчина, — сказал я, беря ее под руку.

— Урок номер два: старайся быть сдержанным на людях, чтобы не скомпрометировать даму. Тем более, если она замужем, — негромко сказала Лебедева, но руку мою не убрала.

— Черт, как интересно! Куплю блокнот и буду записывать эти ценные советы, — рассмеялся я, спускаясь по ступенькам. Полина Борисовна меня веселила. Неужели, она еще не смирилась с мыслью, что Саша Рублев уже не тот прежний наивный и капризный мальчик?

Когда мы вышли на площадь, я утвердился, что за нами кто–то следит. Тот самый неряшливо одетый молодой человек тоже вышел из касс и поспешил скрыться за рекламной тумбой.

Когда Сбруев подвозил к дому и уже впереди показались молодые рябинки особняка Киноваровых, я увидел Лизу Булгову. Она шла с двумя холщовыми сумками, судя по походке, тяжелыми.

— Ну-к, Ильич, останови возле Лизки, — попросил я, и спрыгнул на дорогу, едва повозка притормозила.

— Барин, сегодня уезжаю, — Булгова, завидев меня, вроде как обрадовалась, но при этом на ее милом лице неведомым образом уживалась печаль, даже темное страдание.

Я выхватил из ее рук обе сумки, закинул их на сидение повозки, затем взял Елизавету Степановну за локоток, отвел подальше от глаз и ушей Сбруева. Ильичу я полностью доверял, но язык моего верного возницы неудержим — лишен меры и понимания, где что можно ляпнуть. Посему не стоит ему знать лишнего о моих отношениях с Булговой-младшей, а то еще в минуты особой страсти с Марфой Егоровной донесет ей что-нибудь про дочь.

— Прям-таки сегодня? — я тоже погрустнел, думая, как быстро пролетело наше время. Наверняка, Марфа Егоровна понимала, что между мной и Лизой отношения сложились не так, как ей бы того хотелось, вот «маменька» и посмешила ее отослать.

— Уже вечером, дилижансом от Скворыгинских Ворот, — жалобно произнесла Лиза. — Просила маменьку остаться здесь хоть на выходные — не разрешила. Даже накричала на меня.

— Очень жаль, Лиз. Очень надеюсь, тебе там, в Туле, будет неплохо, — я прижал ее к себе и поцеловал.

Она тихо захныкала, но быстро взяла себя в руки. Прощались мы с ней еще несколько минут. Лиза обещала, что найдет способ хоть иногда приезжать в Москву. Под конец, мы снова слились в поцелуе, не смутил даже стук конских копыт и скрип быстро подъезжавшей повозки.

Когда я Лизу отпустил, то увидел роскошную двуколку. Она остановилась десятке шагов от нас. Лиза тоже повернулась, а ее теплых карих глазах мелькнул испуг. Следом случилось то, с чего я несколько охренел.

— Верно, ваша милость. Как давно они в месте, знать не могу, но скорее всего не более месяца. И очень хорошо, что вы не стали с ней цепляться. Кошка ее кличка и дрянь она редкостная, — сказал Борецкий, вертя в руках зажигалку, при этом страстно желая закурить.

— Редкостная, это какая? — хмыкнул Карпин.

— Ее брат слыл одним из самых известных бретеров на всю Варшаву. На его совести кровь многих достойных людей, — начал объяснять Вацлав. — А эта стерва всегда была при нем. Не пропускала ни одной заметной драки и многому научилась от него. Она на самом деле хорошо владеет шпагой и неплохо стреляет. Так что, ваша милость, хоть она с виду миловидная девица, не стоит искать с ней поединка. Здесь и славы не сыщешь, учитывая, что она женщина, а жизнь можно потерять легко.

— Еще говорят она ведьма! Кстати, египетские ритуалы проводила! Где она, там смерть и кровь, — добавил Смерд, решив, что нагнать побольше страхов на барона будет полезным. — Хетайлу скорее всего она призвала! Иначе здравым умом не объяснить!

— Тем более если ведьма! Я хочу ее наказать! Такие слова в мой адрес нельзя оставить без последствий. И Рублев тоже не должен избежать справедливого наказания. Поскольку у вас к ним тоже есть претензии, хотелось бы знать, что вы можете мне предложить? — движением пальца барон поправил усы.

— Я так думаю, Евгений Филимонович, все это дело очень грязное, как и взаимно неприятные нам личности. У нас тоже имеется кое-какой бизнес, связанный с алхимией, — Борецкий бросил на Карпина короткий взгляд, надеясь заинтересовать его не только предстоящими разборками с их общими врагами.

— Мне это интересно, но об этом потом, — прервал его Карпин, прекрасно понимая, что у поляка гораздо больше интересов, ставших причинами знакомства с ним.

— Если кратко, то у нас есть особые люди, которые берутся за самую грязную работу, — говоря это, Вацлав имел в виду банду Упыря. — Люди они скверные, но нам-то какая разница, кто решит проблему. Тем более такую сложную и опасную. Но есть загвоздка: их услуги довольно дороги, а у нас сейчас в связи с арестом партии нашей продукции имеются кое-какие денежные проблемы.

Несмотря на скверное настроение Карпин едва не рассмеялся. Надо же как: у них проблемы, у него проблемы, отчасти тоже финансовые, но больше репутационные. А у кого сейчас нет проблем? Жизнь всегда полна ими как общественный туалет дерьмом.

— Иначе говоря, вам нужны деньги? — мрачно спросил барон.

Борецкий, переглянувшись с Осипяном, нехотя признал:

— Для надежности да. Если желаете закрыть вопрос с нашими недругами надежно и навсегда. При этом сам не прикасаясь к нему. И если вы, ваша милость, имеете какое-то влияние на некоторых господ из полицейского департамента, то мы бы имели к вам еще кое–какие просьбы.

— Хорошо. Я желаю закрыть вопрос с Рублевым и вашей полячкой, — кивнул Карпин, подумав, что этим парням можно дать шанс — посмотреть, на что они способны. Хотя у него были другие люди для решения подобных проблем, почему бы не расширить круг подобных знакомств.

— Об остальном, в том числе ваших неприятностях с полицией, поговорим позже, — добавил барон.

Из двуколки, надо признать, роскошной, с резными боковинами и откидным кожаным верхом, выбралась госпожа Самгина и, как ни в чем не бывало, сказала:

— Саш, заплатишь? Я вообще к тебе, — подходя, Анастасия Тихоновна, бросила колкий взгляд на Лизу.

Сложно объяснить, но Лиза побаивалась ее даже в моем присутствии.

— Барин, простите, я пойду. А то не успею к дилижансу, — Булгова-младшая попятилась к повозке Сбруева, чтобы забрать сумки.

— Элизабет, сейчас тебя Ильич отвезет, — сказал я и не отвечая Самгиной, попросил Сбруева посодействовать дочери Марфы Егоровны. Лишь потом повернулся к Насте, глянул на ожидавшую двуколку с бронзовым вензелем и надписью «Извоз Столыпиных» и спросил:

— А чего так? Барон ныне на деньги стал жаден?

— Саш, чего ты кусаешься? — Самгина виновато улыбнулась. — Я с Карпиным рассталась еще вчера. Между прочим, причиной стала дуэль. Я ему сказала, что с египтянином было бесчестно и после того, что случилось, я его больше не хочу видеть. Громко с ним поругались. Он меня чуть не избил.

Я молчал, глядя с усмешкой на нее и дожидавшуюся двуколку. Какая же она сучка, эта Самгина! Я просто не могу поверить! После столь грязного предательства вот так приехать ко мне, словно между нами все хорошо, а произошедшее лишь мелкое недоразумение, которое не стоит брать в расчет! И это уже второй раз! Я охреневал в первый, но продолжаю охреневать во второй! Хорошо, я пойду ей навстречу. Мне прямо интересно, к чему это приведет.

— Сколько за барыню? — спросил я, подходя к извозчику.

— Ну так это, мы же с прудов ехали… — начал он набивать цену.

— Я не спрашиваю откуда вы ехали! — оборвал я его. — Короче, сколько за барыню?

— Рубль семьдесят, добрый господин, — честно лупая глазенками, сообщил он.

Я дал ему два рубля, затем подошел к Насте и протянул ей трешку:

— Это тебе на обратную дорогу, — сказал я. — Идем, расскажешь за свою скорбную жизнь. Заодно поведаешь, что ты такое наговорила баронессе Ольховской. Это мне особо интересно послушать.

— Ты богатый такой стал? И такой бойкий! Настоящий мужчина… — от трех рублей Настя не отказалась, с улыбкой помахав банкнотой, убрала ее в сумочку. — Так «Богатей» продаешь или будет там на самом деле модный дом? А то разное говорят. Мне очень интересно, Саш.

— Будет модный дом. И платья будут такие, которые вряд ли, где еще в столице можно купить, — сказал я, не считая нужным перед ней скромничать.

— Правда, что название «Апельсин»? Мне очень нравится. Это так необычно, ярко и вкусно, — точно собачонка на поводке, Настя семенила за мной.

— Миледи, — я повернулся к ней, вспоминая: кажется у той чертовки в книге Дюма тоже были рыжие волосы, — ты еще не ответила на мой вопрос, а уже лезешь со своими.

— Можно еще один маленький вопрос и потом я отвечу на твой? — попросила она, остановившись у ступеней моего дома.

— Говори, — я открыл дверь и тут же увидел Марфу Егоровну, стоявшую подбоченившись в коридоре.

Уверен, появление Самгиной служанке пришлось не по вкусу, особо после моих заверений, что с Настей отношения разорваны. Однако, я не стал оправдываться. Ведь оправдывается тот, кто считает себя виноватым. Да и кто в этом доме хозяин в конце концов!

— Марфа Егоровна, ужин попрошу к шести, — строго сказал я, глянув на часы. — Сегодня уже никуда не поеду. Кстати, встретил Лизу, попросил, чтобы ее Сбруев подвез. Что же вы ее так отпустили? Не могли повозку вызвать? Я бы оплатил.

— Премного благодарна, Александр Петрович, — Булгова с ответом замялась, как-то неохотно улыбнулась, с неприязнью поглядывая на Настю.– И вот еще, — добавил я для служанки, соблюдая строгость в голосе: — Завтра я уезжаю до понедельника. Позаботьтесь, чтобы за это время заделали дыру в крыше над моей комнатой. Сбруев с этим обещал поспособствовать — есть у него какие-то умельцы.

— Куда же вы, барин? Еще так неожиданно! — проявила любопытно Марфа Егоровна.

— Есть кое-какие дела, — я не стал ей пояснять куда и с кем, чтобы не родилось еще больше вопросов. Присев на табурет и переобуваясь, поднял взгляд к Самгиной:

— Говори, Настя, что за вопрос?

— Не при ней же, — шепнула она, наклонившись и уронив мне на лицо свои рыжие волосы.

От Насти пахло дорогими духами. И декольте… Все-таки эта сучка на редкость хороша. Я побоялся, что прежнего Рублева сейчас начнет штормить, или он вовсе вцепится мне в горло невидимыми руками, требуя вернуть Настю.

Марфа Егоровна все еще стояла в коридоре, глядя на нас, словно мрачный укор мне и моим прежним заверениям, что я порвал все отношения с несостоявшейся невестой. Я даже хотел сказать служанке, повысив голос, мол, ужином займитесь, какого черта здесь торчать! Но промолчал, чтобы никому не портить настроение, взял с тумбочки журналы и папку с банковскими договорами и направился к лестнице. Анастасии Тихоновне не требовалось приглашения: я стал подниматься к своей комнате, и она поспешила за мной. Самгина так и не рассталась с привычкой чувствовать в моем доме, словно в своем собственном. Когда-то это было нормально, тем более при бесхребетности прежнего Рублева, которым управляла даже служанка. А сейчас… Сейчас я не стал возражать вольности Самгиной, поскольку мне стало любопытно, что произойдет дальше.

— Хотела спросить, кем для тебя стала Лиза. Ах, да, не Лиза, а целая Элизабет, — хмыкнула моя бывшая невеста — ее чувствительные ушки не упустили и такую деталь. — Ты даришь ей дорогие украшения, целуешься прямо на улице, — продолжила она, поднимаясь за мной. — И в то же время имеешь серьезные виды на баронессу Ольховскую. Или на Ольховскую несерьезные?

— Не понимаю сути вопроса. И еще меньше понимаю, какое тебе дело до моих отношений с Элизабет и Анной. В чем вообще проблема? — я открыл дверь, впуская ее в свою комнату. — Рассказывай, что ты наговорила Ольховской! Все в точности, как было! А про Лизу забудь — тебя это вообще никак не касается.

— Саша, а что у тебя с потолком⁈ — она ошарашено уставилась на дыру, зиявшую над табуретом.

— Неудачный магический эксперимент. Или удачный. Об этом сейчас говорить не будем, — сразу пресек я дальнейшие расспросы. — Давай, про твою встречу с баронессой Ольховской. Я жду, и ты расскажешь мне все как было!

— Если бы ты знал, как мне трудно последнее время! Саш, я все на нервах. Был даже день такой, что жить не хотелось. Я перечитывала твое письмо. То, страшное, в котором ты писал, что без меня лучше умереть… Несколько раз читала и плакала, представляя, как тебе было тяжело. Только мне теперь так же тяжело. И перед тобой… я виновата перед тобой! Очень, очень! Прости меня! — она обняла меня, целуя в шею, в подбородок, едва не дотянулась до губ. — Пожалуйста! Саш, ну, пожалуйста! Я просто дура! Я заблудилась! Темно мне в такой жизни, и я иду точно слепая, не совсем понимая куда и что впереди!

— Настя, все! Хватит! — я встряхнул ее, хотел оторвать от себя, но понял, что не могу быть с ней слишком грубым. — Рассказывай, что ты сказала Ольховской!

— Давай выпьем немного вина? Мне нужно расслабиться, — она натолкнулась на мое твердый взгляд и поспешила сказать: — Про Ольховскую… Я приехала, думала застать тебя там, в «Богатее». С Карпиным я рассталась, сильно поругалась еще вчера, и мне было так плохо. У меня нет здесь никого ближе, чем ты. Мама все еще в Иванграде… Спуталась с Злобиным, и я ей теперь не слишком нужна, будто и не дочь вообще. Папа про нас вообще забыл.

— У тебя есть Ивета, Даша, Ольга Максимовна, Киреев, — начал я перечислять наших общих друзей и знакомых, но остановился. В некотором смысле, Настя была права, Рублев был ей ближе других. — Дальше, — потребовал я, присев на диван. — Приехала в «Богатей». И?

— И увидела там твою баронессу, — Самгина присела рядом, повернувшись вполоборота ко мне и не сводя с меня честных, даже будто преданных глаз. — Увидела и чуть не расплакалась, — продолжила она. — Мне нужно было выговориться. Я начала жаловаться ей. Сказала, что ты был моим женихом, и что мы очень любили друг друга. Еще, что я оказалась конченой дурой и спуталась с Карпиными… Саш, прости меня!

— Дальше! Что ты сказала ей еще! — настоял я.

— Ну, прости, — она поджала губы. — Простишь?

Вот же сучка. Настя умеет стоять на своем, хитро, как змея скользко, подползает туда, куда ей нужно добраться.

— Хорошо. Хрен с тобой, Настя! Прощаю! — резко сказал я. — Только это ничего не значит. Мы просто друзья.

— Или чуть больше, — она подалась вперед, гипнотизируя меня глазами, похожими на болото. Было в них что–то и от ведьмы.

Тут же вспомнилось, что примерно то же самое я говорил Ольховской: больше, чем просто друзья.

— Принесешь вина? — повторно попросила она. — У тебя было очень вкусное, крымское, что тетя Поля привозила.

— Не сейчас. Скоро ужин, могу сказать Марфе, чтоб к ужину подала. Давай дальше. Что еще говорила Ольховской, — я откинулся на спинку дивана, в ожидании ее рассказа.

— Я расплакалась перед ней, — продолжила Самгина. — Расплакалась, когда вспомнила, что ты на моих глазах целовался со служанкой и подарил ей очень дорогие серьги, которые купил для меня. Аня меня даже успокаивала, сказала, что это жестоко с твоей стороны, и принесла стакан воды.

— Ты идиотка? — процедил я и невольно сжал кулаки. — Зачем баронессе знать это⁈ Про Лизу и серьги! Жестоко с моей стороны! А с твоей не жестоко было⁈ Нахрена вообще ей все это говорить⁈

Не знаю, могли ли задеть Ольховскую слова про служанку. Наверное могли, ведь у баронессы свои, особые завихрения. И много зависит от того, как это преподнесла Самгина и что наговорила еще.

— Саш, пожалуйста, не сердись, — она попыталась меня обнять.

Я встал, заходил по комнате, узнавая у нее подробности разговора с Ольховской и пытаясь убедить самого себя, что это не могло быть слишком основательным поводом для такого поведения баронессы. Затем начал расспрашивать о ссоре Насти с Карпиным, хотя мне это было не слишком интересно. Настю распирало любопытство насчет хетайлы, снесшей голову магу, спрашивала меня, как так вышло — я отшучивался. Сказал, что Ириэль моя любовница — пусть понимает как хочет.

К недовольству Марфы Егоровны я ужинал вместе с Самгиной. Не смог ее выгнать. Вернее даже не пытался — я не настолько безжалостный к дамам. Да и подруга она мне со школы. В общем, случай архисложный. С одной стороны, Настя — хитрая стерва, которая пыталась опутать меня даже сейчас, навязать свою игру, в не очень удобный для нас двоих вечер. И с Ольховской она тоже сыграла в игру, которая для меня до конца не прояснилась. С другой стороны, я — не прежний Рублев. Я не был ранен в сердце рыжей красавицей; я не страдал от нее, и по этой причине не держал на Самгину неукротимой обиды.

Поужинав и выпив по бокалу крымского, мы поднялись в мою комнату, хотя я собирался сразу после ужина с Настей распрощаться — галантно проводить ее к ближайшей стоянке извоза. Ведь у меня имелось много планов на вечер: провести тренировку, попрактиковать магию, вникнуть глубже в договоры с «Южным Капиталом» и продумать кое-что насчет обустройства «АпПельсина», но Самгина не спешила уходить. Сказала, что очень соскучилась по мне и задержится еще на часик. Когда же я, демонстративно разложил на столе договоры с банком, давая понять, что у меня нет времени на пустую болтовню и я должен поработать до вылета в Иванград, она не постеснялась взять акционный договор, пробежала по нему взглядом и с изумлением сказала:

— Рублев! Двадцать пять тысяч⁈ Для начала неплохой замах! Я тебя люблю, Рублев!

Вот здесь я рассмеялся. Мне так и хотелось спросить: «С какой суммы начинается твоя любовь?». Признаться, я намеренно положил перед ней банковские бумаги. Да, было в этом некоторая хвальба и желание щелкнуть рыжую сучку по носу — прежний Рублев это явно одобрял.

Настя тоже рассмеялась, переводя свои слова в шутку, а затем, посерьезнев, сказала:

— Саш, ты не думал, что я могу быть тебе очень полезна. У меня в хороших знакомых есть важные люди. Пока дружила с Карпиным, обзавелась некоторыми знакомствами. Вот, например, Дравидский Лев Самойлович. Слышал же о таком? Он во мне души не чает, и если я о чем-то попрошу, то сделает, еще и ручки целовать будет, что я обратилась именно к нему.

— Не знаю, кто такой Дравидский, — отозвался я, хотя где-то слышал эту фамилию.

— Как не знаешь? Он видный фабрикант. Очень видный! У него одежные цеха, суконная фабрика, даже свои плантации хлопка за Самаркандом. Понимаешь к чему я? — Самгина хитровато прищурилась.

— Не-а, — усмехнулся я, хотя все ее намеки были более чем прозрачны.

— Все ты понимаешь. Вижу по глазам, — она наклонила голову, словно вглядываясь в меня. — И то, что если ты решил поднять торговый дом, который будет торговать женским платьем, то Лев Самойлович будет очень полезен. А лучшего подхода к нему, чем через меня ты не найдешь. Не только он в моих знакомых.

— Настя, что ты от меня хочешь? Давай прямо! — я потянулся к бутылке, которую мы прихватили с собой, долил вино в ее бокал, меньше в свой.

— Хочу, чтобы ты наконец понял: я пришла к тебе. Расставшись с Карпиным, к тебе, Рублев! Ведь могла много к кому еще. Например, Харсов — он бы с ума сошел от счастья, если бы я ему только дала намек, что он мне интересен. То же самое Румянцев — он не последний человек даже при императорском дворе, — не скрывая самодовольства, сказала Самгина. — А знаешь, как был бы рад мне виконт Турасов? Он недавно развелся и так облизывался, глядя на меня. О, как бы бесился Карпин, если я решила допустить отношения с ним! Мне очень хотелось Евгеше досадить! Не представляешь как! Но я поехала к тебе, Саш!

— Милая, ты слышала мой вопрос? Я рад, что вокруг тебя побывало столько важных людей, но еще раз: что ты хочешь от меня? — я отпил глоток вина.

— Ну что за вопрос! — она тоже потянулась к бокалу. Явно разволновавшись, отпила несколько крупных глотков. — Неужели ты ребенок, которому нужно все пояснять? Я же знаю, что с Ольховской у тебя ничего нет. Она сама сказала: между вами нет ничего! Что я хочу? Я хочу, чтобы со мной у тебя было! Было как прежде. Нет, не как прежде, а намного лучше! Все что было раньше — это какое-то глупое продолжение детства. Мы с тобой слишком поздно повзрослели… Ты оставался мальчишкой, да и я до недавнего времени глупой девочкой. Я хочу настоящей жизни. Взрослой. И чтобы в ней был ты.

Я не стал говорить ей, что прикрываться некой наивностью, этаким растянувшимся детством в 24 года удобно, только в это трудно поверить. И тут же подумал о тетушке Поле. Кажется она должна поучить меня взрослой жизни. Конечно, это все шутка, притворство и игра. И это начнется уже завтра. Хотя сейчас у меня имелась очередная возможность больно щелкнуть по носику Насти, я не стал этого делать. Хватит, я и без того много делал ей больно, мстя за прежнего Рублева. И, признаться, я во многом понимал Самгину. Мне даже вспомнилось, что именно Настя подталкивала Рублева не сидеть на жопе ровно, а заняться доставшимся в наследство «Богатеем». Ведь именно Настя первой заставляла его проявить самостоятельность, хотя бы попытаться найти в себе мужчину.

— Еще сказать, чего бы я хотела? — она потянулась к папке, где лежали банковские договоры и некоторые наброски плана по «АпПельсину». — Хотела бы твои акции. У меня есть пятьсот рублей. Даже тысячу могу кое-как собрать — только это будет очень сложно. Я хочу стать самой первой покупательницей.

— Не выйдет. Первая уже определена и это госпожа Лебедева, — про графа Старовойтова я не стал говорить. — Но можешь стать второй.

— Нет, тогда не так. Дай мне лист бумаги и ручку! — неожиданно потребовала она.

Я снова подчинился ей, забавляясь в душе. Запрошенное выдал.

— Я хочу именую акцию, а не какой-то временный купеческий заем. Хочу быть с тобой в этом деле! — Анастасия Тихоновна указала на листки с планами по «АпПельсину». И начала писать на выделенной ей бумаге.

Я придвинулся ближе, заглядывая ей через плечо. Ее почерк, неровный, небрежный, был мне знаком и вот что разобрал без труда: «Именная акция Самгиной Анастасии Тихоновны подтверждает ее право владения 30% собственности модного дома „АпПельсин“ с…».

— Да ты сумасшедшая! — я расхохотался.

А когда Самгина от руки изобразила печать с грифоном в обрамлении лавровых веточек, мы рассмеялись вместе.

— Встань! — потребовала Настя.

Я встал. Она тоже. Потом обняла меня и целуя в мочку уха, попросила:

— Саш, ну пожалуйста! Хочу быть полезна тебе. Хочу быть с тобой. Завтра принесу 500 рублей. Хорошо? Ты же понимаешь, это для меня огромные деньги. Мама почти ничего не присылает, у Злобина дела идут все хуже.

— Черт с тобой, — согласился я, чувствуя, как дразнят ее объятия. Фигурка Насти, стройная, гибкая; ее упругая грудь, слегка потиравшаяся о мою; красивое лицо и губы, вкус которых я толком не знал — все это могло довести до белого каления. Вернее, красного, там, в штанах. — Не надо мне твоих рублей. Как подруге, я позволю тебе как бы быть в моем «АпПельсине». На каких условиях — потом решу.

— Спасибо, Саш. Я тебя люблю, — Самгина обожгла меня поцелуем, коротким, но таким чувственными, что я уже окончательно и до предела возбудился — колом встало у меня на рыжую стерву.

Мои ладони, стиснули ее ягодицы. Настя, откинув голову, с вызовом глянула на меня. И произнесла:

— А дальше? Неужели у тебя не хватит смелости пойти дальше?

Черт! Ну почему меня так часто пытаются взять на слабо? Разве на моем месте найдется мужчина, который сейчас даст заднюю. Да еще перед такой сучкой, рыжие волосы которой вызывающе растрепаны, а взгляд провоцирует, обещая неземную сладость!

Ее губы потянулись к моим.

Марфа Егоровна не открыла. Лишь постучала и переспросила:

— Барин, так что сказать Тимофею Ильичу?

— Скажите, пусть чайку пока попьет. Мы с Анастасией Тихоновной решим кое-какие вопросы, скоро освободимся, — ответил я.

— Разве ты не этого хотел всегда? — Настя казалось до предела удивленной моим поведением. Еще бы: она никак не могла расстаться с ролью принцессы положения.

— Помнишь, ты спрашивала о Лизе, о моих отношениях с ней? — спросил я, отставляя ее и отходя к столу, чтобы собрать разложенные там бумаги. — Так вот, Лиза… За что ее очень ценю и уважаю. Она сказала, что ей от меня ничего не надо. Да, мы спали с ней, если это важно. Но делали это просто так. Потому что это было приятно и ей, и мне. И серьги, которые я ей подарил, не имеют к этому никакого отношения. Она была даже против такого подарка. Я настоял, чтобы взяла.

Личике Самгиной проступила обида, поджав губы, Настя с укором произнесла:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что ты об этом сама спрашивала. Еще затем, чтобы ты поняла мое истинное отношение к этому щекотливому вопросу. И еще кое-что, — я хлопком закрыл папку с толстой обложкой. — Говорю это потому, что я прямо сейчас хочу обозначить границы наших отношений. Новых отношений и для тебя непростых. Я хочу, чтобы ты знала: если мы переспим, то это совершенно не значит, что ты стала дамой моего сердца. В сердце я могу держать кого-то другого. Например, ту же Ольховскую. Или не держать там вообще никого. А ты будешь просто подругой. И все, без всяких планов, ожиданий, обещаний! Просто мой член в тебе, когда и ты, и я вместе этого захотим.

— Саша! — Самгина зажмурилась, закусив губу замотала головой. — Еще так грубо! Зачем так, Саш!

— Нет, ты слушай дальше! — твердо настоял я. — Тебе придется это принять! Принять или уйти прямо сейчас. Но тогда наши отношения останутся точно такими, какими были до твоего святейшего явления в этот вечер! Так вот, если примешь, будешь мне подругой. Близким мне человеком. Уверяю — это не мало. Я даже пущу тебя в «АпПельсин» на правах и условиях, которые потом сам определю, но обещаю, они будут для тебя очень выгодными. Придумаю какую-нибудь особую должность в моем модном доме.

Похоже эти размытые перспективы ее заинтересовали, и я продолжил:

— Не исключаю, что мы сблизимся еще больше. Может случиться так, что ты вернешься в мое сердце. Но сейчас даже не думай, что ты своим сегодняшним появлением, извинениями и теплыми обнимашками вернула все то, что было прежде. Я стал совершенно другим. Ты же умная девушка и наверняка понимаешь, что я теперь не такой и между нами уже все не так. На сегодняшний день ты мне просто давняя подруга: красивая, даже очень, с которой я не против переспать. Будет у тебя встречное желание, сделаем это. В моем мире это называется «дружеский секс», — может я и зря сказал «в моем мире», но Настя на эту фразу не обратила внимания, но смысл сказанного вполне поняла.

— Зачем ты меня так унижаешь? Ты хочешь сделать из меня просто свою шлюху? — на глаза Насти набежали слезы. — Карпин, так еще и ты следом за ним!..

— Я тебе не Карпин. И я сейчас ясно обозначил границы дозволенного. Я бы мог не говорить этого, но сказал, чтобы не обманывать тебя ожиданиями. Сказал, чтобы ты не строила иллюзий и не думала, что ты свои визитом в «Богатей» могла так легко, лишь одним разговором отодвинуть подальше Ольховскую. С этим все ясно? — я положил ладонь на ее грудь, и слегка сжал ее для полноты провокации. — И еще, я тебя сейчас не унижаю. Как не унижал Лизу, когда она просыпалась в моей спальне. Между нами были честные отношения. Такие же могут сложиться между мной и тобой. Как я уже говорил, они, возможно, перерастут в нечто большее. Но я тебе их не обещаю вовсе не потому, что я такой жестокий и хочу сделать тебе побольнее, но потому, чтобы не хочу тебя обманывать.

— Не хочешь, но все равно делаешь мне очень больно, — она накрыла мою руку.

— И даже теперь, ты согласна остаться у меня до утра? — спросил я, наклонившись вперед и стараясь поймать ее взгляд.

— Даже теперь. Сволочь ты, Рублев! Пусть будет так, если ты считаешь, что я такое заслужила! — после недолгой заминки с вызовом ответила Самгина.

— Не сегодня, Настя. Дело не в каких-то обидах или позах, а в том, что мне нужен этот вечер — запланировал много важных дел. Кстати, завтра улетаю в Иванград. Вернусь в понедельник. Если я тебе сделал больно, извини. Но чтобы начать что-то новое, нужно разрушить старое, — я обнял ее и поцеловал. В этот раз по-настоящему: без притворства, без трепета, но с естественным теплом. Все-таки подруга, черт ее дери. Какая бы ни была. И трахнуть я ее хотел. Мечтал об этом еще в школе. Хочу и сейчас, став новым Рублевым.

Настя только вышла из моего дома со Сбруевым, как я услышал беззвучный голос Весериуса:

«Нет, ты мучитель! Садюга! Почему ты не впер ей⁈»

— Бесплотная ты сука! Снова шпионишь? — негромко ответил я, поднимаясь по лестнице.

— Не шпионил, а ждал. Долго ждал, когда вы наворкуетесь. Голубки ощипанные! — призрак появился в коридоре слева от меня. — Друг мой, я прожил много столетий, но одного не могу понять: как можно отказаться от жаркой ночки с такой красотулиной? Как можно было не воткнуть ей, если она сама это так выпрашивала⁈ Что с твоим хреном⁈ Для чего тебе дали его боги? Или ты решил, что им можно только ссать⁈ Если ты не умеешь им пользоваться, дай мне это тело! Я догоню твою рыжую подружку и сделаю все красиво! Ты меня потом еще благодарить будешь!

— Ты идиот? Уже говорили об этом! Еще раз: не смей липнуть к моим дамам! — я рывком открыл дверь.

— Ладно. Это я так, как бы несерьезно. Дурачусь. А если серьезно, то тело мне дай? Надо бы, Саш. Хотя бы до полуночи. После очень неприятного дела я только вернулся из Герхруда — это полный дерьма мирок. Его название я не любою даже произносить. Ириэль снова использовала меня как тампон для затыкания кровавых дыр. Представь себе, использовала, при том, что я еще не отошел от самоотверженного слива всех сил в тебя. Я еще не вернул и половины ресурса, но ведь ей же не скажешь, что я был твои донором, — говоря это, он как бы непрозрачно намекнул о долге, висевшем за мной. — Мне бы выпить бокал вина, скурить жирную сигару… Ах, да, сигару нельзя. Тогда хотя бы так: свою сигару дам посмаковать магессе Чайке. Кстати, я успел найти, где она живет, но не застал дома. Сейчас вечер и навестить ее в самый раз. Да, кстати, у Чайки и мамочка интересная.

— Весер, извини, но сегодня у меня вечер отказов. Без обид, — я повернулся к нему и изобразил виноватую улыбку.

Вообще–то дать ему тело я мог, и особых причин отказывать как бы не было, но сегодня мне просто тупо не хотелось пускаться на обмен. Вот не лежала к этому душа. А может душа этим предостерегала, ограждая меня от возможных бед, которые очень вероятны, когда заключаешь сделку с Весериусом.

— Причина, видишь ли, серьезная, — продолжил вещать я. — Завтра с Полиной Борисовной лечу в Иванград. На две ночи. Нужно собраться, да и по «АпПельсину» кое-что продумать, завести бумаги Картузову. У меня тут еще акционные дела, бля, — я положил ладонь на папку в кожаной обложке. — В понедельник вечером тельце дам. Идет?

— Ах ты прохвост! Так у тебя впереди две ночи с тетушкой Полей? — брови Аль Пачино стрельнули вверх. — Вот почему ты не набросился на Самгину! Ладно, сочту причину условно уважительной. Но все равно, дай хоть нас час! — встрепенулся он. — Здесь похожу по дому, выпью бокал вина, скажу Марфуше, пусть пожарит кусок мяса! Совсем немного простых удовольствий без всякого для тебя риска. И тебе такое полезно для опыта.

Вот здесь я согласился и решил ему уступить. Если на час-два да в пределах дома, то Весеру можно позволить. Правда не хотелось грузить мое тело лишней жратвой на ночь, но ладно, чего не сделаешь для друга. Я же решил это время использовать с пользой: попрактиковать внетелесно «Дергунчика» — эта тема меня интересовала особо, поскольку я в ней был как бы первооткрыватель. Этакий Колумб неведомых влияний «дергунца» на энергетические каналы и прочие хитросплетения астральных, ментальных, каузальных и иных тел. Ведь по мнению магистра именно «Дергунчик» мог стать причиной, что в магическом плане я стал человеком особенным. Очень вероятно, что благодаря ему растраченные силы возвращаются ко мне намного быстрее.

Хотя есть вариант, что виной всему клыки и когти Сехмет — с ними экспериментировать как-то не хотелось. Но при этом я бы много отдал, чтобы еще раз оказаться в квартире Ольховской. Мне остро требовалось поговорить с ней. Да, меня окружало много дам. Самгина, госпожа Лебедева, отчасти Лиза и, конечно, баронесса Ольховская. Каждая из них притягательна по-своему. Порою так, что я терялся, не совсем понимая себя и свои запутанные желания. Однако, Аня для меня была на особом месте. Жаль, до боли жаль, что она повела себя так после разговора с Самгиной! Или не Настя тому виной? Ведь холодок со стороны баронессы появился еще раньше. Что-то не так было с ней. При чем это началось сразу после дуэли. Или даже чуть раньше — после появления Ириэль за столом в польском ресторане.

— Только на час, — строго предупреди я Весериуса, подходя к кровати, чтобы снова не вышло мордой в пол.

— Ну так, тут пока Марфуша твоя мясо не пожарит. Это уже не столько от меня зависит, — призрак резво двинулся за мной.

— И ни шагу из дома! Тем более ни шагу вслед за Самгиной! — предупредил я, поправив подушки.

— А к Ольховской можно? — конечно, вопрос Весера был не более чем легкой издевкой.

— Слушай, ты, старый, насквозь порочный извращенец! Об этом вообще никогда не думай! — я хоть и понимал, что он дурачится, но в какой-то миг вспыхнул, лишь потом принял его шутку и с улыбкой сказал: — Ты хоть раз слышал что-нибудь о чистой и светлой любви?

— Это та самая, которая у тебя в планах с тетушкой? Или недавняя со служанкой? — захохотал он, зависнув надо мной — Ах, понимаю, ты все еще грезишь сыграть с Ольховской в барсучка. Может быть именно в эту минуту, она…

— Заткнись! — резко я оборвал его, опасаясь, что призрак сейчас скажет то, чего бы я очень не хотел слышать.

В наступившем ненадолго молчании я лег поудобнее и, прежде чем расслабиться перед началом процедуры, предупредил:

— Ты там смотри, с Марфой Егоровной не заигрывай! — сказано это было как продолжение наших шуток, однако Весер — существо не во всем адекватное. Кто знает, как его понесет в этот раз.

— С Марфой? — судя по глазам, Аль Пачино слегка прибалдел от идеи со служанкой. Он даже голову вскинул к потолочной дыре, будто представляя, как все это могло бы быть. — Нет, эта двуногая лошадка в стойле Тимохи. Меня она привлекает не более, чем его Машка вместе с Тарасом! — отверг он.

Ну и слава Перуну на пару со Сварогом! Есть у магистра хоть какие-то разумные границы — не в каждую задницу его тянет.

* * *

Все–таки Лариса поступила умно.

Умно, потому что не стала искать магистра, обходя полицейские участки и на каждом углу называя фамилию «Рублев». Во-первых, вряд ли такого человека, как Талиар, могли надолго удержать полицейские. Магесса была уверенна, что он давно на свободе. Ну это же смешно даже представить, что сам Талиар Сан Эллур, маг шести стихий высшей ступени до сих пор сидит за решеткой. А во-вторых, Самсонова вовремя подумала, что, часто называя фамилию «Рублев», этим могла бы подставить своего возлюбленного. Ведь Талиар Сан Эллур не зря скрывал ту фамилию даже перед ней.

Он называл себя и Талиаром, и Ирзуфом Хавероном, и Эрлишем Гьюри, но никогда не назывался Сашей Рублевым. А раз так, то у него имелись на это серьезные причины. Какие — магесса не бралась гадать, потому как прекрасно понимала, Талиар — человек крайне необычный, и вряд ли есть такие на земле. И как может быть иначе, если он всего на полчаса так раскрыл в ней спелл холодного потока, что сила, выходящая с нее ладоней, выросла, наверное, в десять раз! В десять!

Из любопытства Самсонова вчера заморозила воду в кувшине меньше чем за минуту, при этом даже не слишком стараясь. Единственный недостаток: этот спелл пока еще не имел никакого названия. Название должен был подсказать ее величайший наставник, но увы, его не было с ней. Талиара лишь предстояло найти. Поэтому, Чайка — она с благодарностью приняла это имя, данное ей магистром — и спеллу, подаренному ей дала имя в его честь. Назвала бесхитростно «Холод Эллура» — зато звучало это очень красиво. И этот спелл, способный насмерть заморозить сердце любого человека, своим драгоценным названием ее сердцу давал много тепла.

Прежде чем оставить детективу задаток в сто рублей, Лариса проникновенно посмотрела в его мрачные глаза и спросила:

— Платон Алексеевич, вы точно найдете его? Для меня это важно! Важно, как жизнь!

— Лариса Семеновна, — Шульгин устало вздохнул. Признаться, эта сумасбродная девица утомила его за полчаса так, как он не устал бы за день непростой работы. — Гарантий дать вам не могу, и никто не даст. Тем более вы утверждаете, что он невероятно сильный маг — такой, если пожелает скрыться, скроется. Но с девяностопроцентной вероятностью смею утверждать, что найдем мы вашего Рублева, если он не прячется где-то намеренно, — он еще раз провел пальцем по листку. — Александр Васильевич… Его бывшая девушка по имени Анастасия, встречается предположительно с бароном Карпиным. Так же?

— Да. Насчет барона Карпина я могла неправильно понять, но скорее всего так. И еще у него есть тетя. Тетя Поля, — добавила Самсонова.

— Это я уже записал, как и ее приметы. Хорошо, будем искать, ниточек достаточно много. Какая-то должна к нему привести. Жду вас утром в понедельник. А лучше оставьте свой адрес — как только появятся результаты, сразу навещу вас, — Шульгин убрал лист в папку.

— Адрес пока не дам. И об этом, о моем магистре никому! Все строго конфи… цидально, — Самсонова попыталась выговорить сложное слово.

— Конфиденциально, — с улыбкой догадался детектив. — Сделаем, барыня. За это не беспокойтесь. У нас все клиенты со своими секретами, и мы строго храним их. Есть еще какие-то вопросы, пожелания?

— Нет. То есть, есть! Я заплачу вам вдвое больше, если вы найдете Талиара! То есть Рублева! — путаясь от волнения, выдохнула магесса. — Очень постарайтесь, Платон Алексеевич! Может быть, вам оставить задаток больше? Мне денег не жалко — заплачу сколько пожелаете! Мне нужен этот человек! — Лариса почувствовала, что на ее глаза начали наворачиваться слезы. Это случилось так неожиданно, едва Чайка вспомнила, как полицейские уводили Талиара. Она пыталась остановить слезы, но не смогла. Теплые ручейки сами потекли из глаз, и магесса, всхлипывая, сказала: — Очень нужен! Потому, что я его люблю! И еще… Еще я, наверное, беременна!

Ее последние слова детектив воспринял очень серьезно, даже поспешил поднести ей стакан воды, и обещал, что обязательно разыщет Рублева. Самсонова же, крупными глотками отпивая из стакана, мысленно поругивала себя: ну зачем она впала с истерику! Она должна быть сильной! Ведь она не просто магесса, а ученица самого Талиара Сан Эллура! И про беременность она сказала категорически зря. Ни к чему такое знать этому грубоватому мужчине — не его это дело. Вообще, насчет беременности Чайка не уверена. Разумеется, ни одна обычная женщина не может определить свое этакое деликатное положение лишь через пару дней после столь же деликатного единения с мужчиной, но Чайка ведь необычная женщина: она — магесса! И она чувствовала какие-то особые процессы, происходящие в ней. Происходящие там! При этом Ларисе очень хотелось, что она не ошибалась, и с ней на самом деле уже был столь трогательный подарок от магистра.

У Платона Алексеевича Самсонова решила больше не задерживаться. Вытирая глаза платочком, магесса выбежала на улицу. День уже клонился к вечеру, а до роскошного отеля «Короли Реции», где она остановилась, было как бы не близко, но Лариса решила пойти пешком. У нее возникли сомнения, что детектив сможет найти Талиара достаточно быстро, а ведь ей нужно как сделать это как можно быстрее! Оглянувшись на грязноватую вывеску над дверью «Сыскное агентство К и П», она еще раз всхлипнула, взяла себя в руки и быстро зашагала по улице в сторону торгового дома «Боровицкие Столпы».

Чайка решила попробовать еще раз. Вчера увидеть Талиара с помощью хрустальной сферы у нее не получилось, но имелись на то причины. Много причин. Во-первых, сфера, купленная в бедной лавке, название которой магесса не запомнила, оказалась не очень хорошего качества. Кажется, в ней имелась трещинка. А во-вторых, кровь для ритуала все-таки надо было брать не голубиную, а свежую человеческую. Да, это неприятно и даже страшно. Но она магесса! Она возлюбленная самого Талиара Сан Эллура, а значит, она сильнее любой ведьмы, которые такие ритуалы практикуют! Она должна это сделать!

Самсонова ускорила шаг, едва не налетев на пожилого мужчину и женщину, которую он вел под руку. Обошла очередь возле булочной, от которой так вкусно пахло горячим хлебом. На короткий миг вспомнила, что не обедала и ей очень хочется есть, но отбросила эту мысль, пошла дальше.

Остановилась, лишь войдя в алхимическую лавку. Ту самую, куда за покупками заглядывала вчера. У прилавка стоял тот же щупленький, длинноволосый паренек, который точно дурачок на цирковой арене, пытался шутить и заигрывать с ней. Строгим голосом магесса сказала:

— Два флакона крови. Самой свежей. Человеческой.

— Человеческой? — паренек за прилавком хохотнул. — Вы, госпожа, за ночь успели стать вампиром? Так луна же не полная!

— Послушай меня, мальчик! — Самсонова решительно перешла на ты, этим как бы подчеркивая свое возмущение. — Я магесса, и я пришла сюда не шутки шутить! Если в вашей дыре нет того, что мне нужно, так и скажи, — она глянула на входную дверь, подумав, что ей стоит поискать другую лавку.

— Да, есть, госпожа магесса. Есть! Позавчера завозили. Нам же сдают кровь, и волосы, и такое… В общем, мужское, — он сглотнул, чуть не сказав неприличное слово. — Все чистое, свежее, держим в хранильнике. Срок годности хороший. Два, да? — уточнил он, тоже становясь совершенно серьезным.

Оставив на прилавке десять рублей и убрав оба флакона в сумочку, магесса поспешила к выходу. На улице огляделась и направилась к «Боровицким Столпам». Там долго ходила по торговым рядам, посетив несколько магических лавок, выискивая сферу самого высокого качества. Потом вернулась к лотку, стоявшему на широком проходе у лестницы на четвертый этаж. Хотя это место было неприятным и располагалось рядом с питейной, хрустальная сфера, продававшаяся здесь, понравилась магессе больше всего. Когда она брала ее в руки, то чувствовала легкий зуд, передававшийся пальцам. В Красной Книге ведьм она читала, что это явный признак силы сферы. Раз так, надо брать.

— Так сколько такая? — спросила магесса у продавщицы-старухи в темно-синей рясе.

— Сто пятьдесят рублей, милая. Это савойский хрусталь! Такой чистоты здесь не сыскать, — старуха все больше нахваливала свой товар, Лариса не стала ее слушать, открыла сумочку, достала деньги и шагнула на свет. Захрустела купюрами, отсчитывая нужную сумму.

Этим сделала она большую глупость. Зачем было доставать все деньги сразу — все свои немалые сбережения, с которыми бежала из дома? Ведь народ, скитавшийся по торговым рядам, не всегда случался благородный. Уж тем более у дешевых питейных! Магесса не обратила внимания, как трое парней неряшливого вида переглянулись, явно заинтересовавшись ей.

Хрустальную сферу старуха завернула в черный велюр, затем в несколько слоев толстой ткани и бумагу, бережно уложила в картонную коробку. За рубль дала магессе небольшую холщовую сумку, удобную, чтобы нести дорогую покупку. Чайка направилась к западному выходу из торгового дома, решив, что до гостиницы доберется пешком — от «Боровицких Столпов» до гостиницы «Короли Реции» всего-то идти минут двадцать.

Погруженная в тяжкие мысли, Лариса не обратила внимания, что трое парней, недавно стоявших у питейной, поспешили за ней. Тот, что чернявый, с длинными слипшимися волосами, нащупал в кармане большой складной нож.

Сделав излишне нервный мазок кистью на декорации сада маркиза, Ольховская поняла, что румяный бок у яблока не вышел. Потому как не бывает таких яблок: красных и вытянутых едва ли ни на треть дерева.

— Позвольте спросить, ваша милость, что это? — Эдуард Курасов указал на длинный и красный след кисти. — Я же должен иметь представление, что такое странное решило вырасти в моем родовом саду.

— Это кровь, черт дери! — ответила Анна и еще раз широко мазнула ярко красным, будто утверждая свои слова. — Вот еще! Много крови барона Карпина!

— Кого⁈ — актер опешил. Ему предстояло играть роль маркиза Людвика Кюси, но, насколько он помнил пьесу, в ней не было никакого барона Карпина. В ней вообще не водилось ни одного персонажа с русской фамилией.

— Барона! Карпина! — на милом личике Ольховской заиграла горьковатая улыбка. — Видите ли, ваше ослепительное сиятельство, я дала волю фантазии: представила, что он здесь. Бродит, мерзавец, по вашему саду. Но тут на его пути появляюсь я. Представляете, какая волшебная встреча для нас двоих! Я появляюсь, и на этот раз мое оружие — не кисть. И вот небольшая заминка: проткнуть сердце мерзавца шпагой — это же слишком благородно. Правда, маркиз?

— Ну… э–э… как бы… слишком, — Курасов пока еще не очень понимал, о чем речь, но он давно уяснил, что с этой опасной красавицей полезнее соглашаться. Но при этом позволил себе добавить: — Я знаю барона Карпина, если речь о Евгении Филимоновиче.

— Отлично! Вижу, ваши глаза так и светятся осмыслением! Именно про него и речь. Поэтому не шпага, а сабля, ваша сиятельство! Сабля для беседы с ним подходит куда больше! В сабле меньше изящества, зато намного больше крови! — баронесса еще резче повела кистью, орошая часть декорации, заодно и лицо будущего маркиза Кюси капельками красной краски. — Божественно! Теперь его кровь и на вас, маркиз! Как мило! Вам не отмыться! И ваше знание барона Карпина лишь усугубляет положение!

Ольховская рассмеялась, пронзительно глядя на сбитого с толка актера.

— Но… Ваша милость!.. — не находя слов, Курасов запыхтел, неловко вытянул из камзола белый платок.

— Ладно тебе, Эдуард. Это всего лишь кровь и чья-то жалкая смерть. Не беспокойся, насчет убийства я все возьму на себя. Мне нравится пускать кровь негодяям, — отбросив кисть, Анна шагнула к актеру и выхватила платок из его руки. — Ты же, маркиз, не умеешь это делать. Знаешь, почему ты не можешь пускать кровь негодяям? — видя в бледных и растерянных глазах Курасова непонимание, Анна пояснила: — Не умеешь, потому что сам негодяй!

Курасов было открыл рот, но Ольховская его закрыла движением указательного пальца и добавила:

— Я имею в виду негодяй по сценарию. Сценарию предстоящего спектакля. Иначе как назвать мучение жены маркиза Кюси? Ведь ты спал со служанками и имел трех любовниц, но свою жену жестоко наказал лишь за флирт на балу. Кюси… Кюси… Дай-ка… — кончиком платка Анна начала стирать брызги алой краски с лица Курасова.

— У тебя волшебные руки, — заметил актер и умудрился поцеловать ее оттопыренный мизинец. — Смотрю на тебя и любуюсь. Энн… Может, отметим начало премьеры «Горьких радостей»? Такой великолепный спектакль и моя главная роль в нем. Приглашаю тебя в ресторан. Хорошая французская кухня. Лучшие повара сбежали от моего маркиза в Москву в «L’amour pour deux», — пошутил Эдуард Вилеевич, сам не ведая, почему ему пришел на ум именно этот ресторан, ведь он ни разу не был там, и лишь как-то давно слышал лестные отзывы от Тихомирова.

— С тобой в ресторан? Ой, ты это в самом деле сейчас сказал? И не боишься гнева Брижитт? — Анна вопросительно и с театральным кокетством изогнула бровь.

— Н-нет! Не боюсь! — неуверенно ответил он. — Если ты только…

— Дальше ни слова! Мне нравится твоя отвага, давай не будем разбавлять ее какими-то лишними условиями. Если я или если не я… Знаешь, насчет ресторана заманчиво. Я подумаю, — неожиданно для самой себя сказала Ольховская, заслышав шаги за спиной. — Тут есть над чем подумать. Все-таки предложение слишком необычное. «L’amour pour deux» — это же на Пожарской, напротив Зарядья? Дорогой ресторан в центре столицы…

— Анна! Аннушка! В «L’amour pour deux» надо идти со мной! Умоляю! — голос Тихомирова, подкравшегося сзади, был просяще резок. — Я люблю тебя! И люблю «L’amour pour deux»! Мы должны быть там вместе! Сразу после премьеры! Или, если угодно, сегодня!

— Но Станислав Георгиевич! — кустистые брови Курасова поползли вверх. Крупные губы скруглились. Похоже, именно так он выражал возмущение.

— Да, я — Станислав Георгиевич! А это фея нашего театра — Анна Ольховская! — режиссер взял баронессу за руку, измазанную красной краской. — Ударь меня по щеке кровавой рукой! Пусть будет еще одна трагедия в саду маркиза! Затем прощение и единение наших сердец! Мы должны быть с тобой в «L’amour pour deux» сразу после премьеры!

— Видите, господин маркиз, меня уже забирают. Придется принять приглашение Тихомирова! В нем оказалось больше огня! — рассмеялась Ольховская. — Иногда хочется подчиниться сильному мужчине, который готов положить на алтарь свое сердце и рад брызгам крови!

Курасов заохал, и, похоже, вряд ли это было удачной игрой актера.

Еще час назад провести вечер с Тихомировым Анне казалось чем-то крайне нежелательным, даже возмутительным. Да, с ним бывает весело. Иногда настолько, что Станислав ее злит, но в эту минуту что-то перевернулось в художнице. Может, это «что-то» поможет вытеснить мучившие ее мысли. Если быть честной с собой, то Стас — наименьшее зло из всех. А она сейчас нуждается во зле. Маленьком, ограниченном зле. Или пусть даже не маленьком, но таком, чтобы иметь возможность сделать шаг назад, когда надоест его терпеть. Вот, к примеру, зло по имени Малевич было слишком большим, неукротимым, и ей не так просто было порвать с ним и его проклятой лабораторией.

Дав наставления театральным художникам, Ольховская направилась к своей комнате, где она хранила кое-что и из своего гардероба. Иногда Анна оставалась там на ночь, засыпая на старом диване — случались такие дни, когда возвращаться в квартиру на Павелецкой не хотелось. Поднимаясь по лестнице, баронесса подумала, что все ее недавние мысли о Карпине и Самгиной так или иначе имеют отношение к Рублеву. Даже, как ни странно, мысли о Стасе Тихомирове тоже имеют отношение к ирландцу по одной неожиданной, но очевидной причине: Саша ревновал ее к Тихомирову. И Анна еще раз за сегодняшний день утвердилась: она хочет, чтобы Рублев ее ревновал.

Ольховская не желала это признавать, но понимание очевидного проросло само: ей нужна была его ревность, потому что она — яркий показатель отношения к ней. Ревность, она как красная краска — без нее нельзя нарисовать полноценную картину жизни. А еще ей, Анне, очень нужно чертово внимание ирландца, от которого она сама отказалась! Отказалась из-за своего каприза, не понимая тогда, что делает больно самой себе, отдаляет его и рвет все то теплое и важное, что между ними только начало возникать.

Стоп! От последней мысли баронесса остановилась, крепко вцепившись правой рукой в перила лестницы. С каких пор все ЭТО для нее стало важным⁈

Но стало же! Зачем снова и снова обманывать себя! И то, что она хотела ревности Рублева, это, с одной стороны, полная глупость! Это же ничтожная игра, в которую пускаются некоторые женщины! А с другой — сама жизнь глупа. Вся жизнь Ольховской и всех известных ей людей состояла лишь из череды глупостей. Даже Анджей делал их. Более того, Анджей любил делать глупости. А если так, то незачем сейчас слишком цепляться за здравый смысл. Тем более смыслы, излишняя разумность и людские правила слишком ограничивают движение души художника.

А с Сашей все-таки не мешало бы поговорить. Ведь он сам хотел. Он просил ее об этом, а она, как дура, встала в позу и сказала, что до понедельника не хочет никого видеть. Никого-то никого, но уже завтра вечером собирается в ресторан с Тихомировым. Боги, как все переменилось всего-то за один день! И этот Станислав Георгиевич! Ведь он бывает слишком горяч и напорист! Неизвестно, чем закончится для нее субботний вечер.

Еще маятник ее мыслей качнулся в другую сторону, и баронессе подумалось, что она могла бы завтра перед театром заехать и поговорить с Рублевым. Рассказать о новых идеях по «АпПельсину» — они у Ольховской имелись в избытке. В разговоре за утренним кофе невзначай спросить, чего он лез к ней, если все еще любит Самгину, и зачем дарит серьги служанке, может даже спит с ней? Разумеется, спросить по-дружески, не выказывая претензий, тем более возмущения.

А оно было! И было таким, что Анна вонзила бы шпагу не только в грудь Карпина, но и точно в сердце Рублева. Все мог бы изменить честный разговор друг с другом.

Вот только готова ли она к нему или предпочтет вечер в «L’amour pour deux»? Пока она не знала этого сама.

Который раз убеждаюсь, Весер редкий мудак! Ушлепок конченый! Вот нахрена он сказал Марфе, что у нее сочная жопа⁈

Жопа у Булговой-старшей может и сочная, но это вовсе не те соки, прелестью которых хотелось бы измазаться! Марфа Егоровна всего лет на пять старше моей тетушки, но выглядит так, словно старше лет на пятнадцать, да и телеса у нее такие, что обладать ими отважился только Сбруев. Тому привычнее с лошадьми, посему любая женщина ему — хоть какое-то разнообразие.

Главное, про жопу Марфы Весер сказал при мне. Я витал рядом, контролируя его, чтобы тот не слишком злоупотреблял вином — все-таки тело мое, а мне очень не нравится головная боль по утру с перепоя. И когда это великий маг изрек волшебные слова про сочную жопу, Марфа Егоровна даже подпрыгнула. Эффект был примерно такой, как после моего громового удара по пути от дома Полины Борисовны. Тогда Сбруев тоже подпрыгнул и едва удержал лошадей. Затем Марфа Егоровна заулыбалась, спело зарумянилась в щечках и сказала:

— Ну что вы, Александр Васильевич! Разъелась я, и годы берут свое. Вот раньше… Не буду вам об этом говорить, но… — видно, служанка сейчас вела тяжкую борьбу с собой, сражаясь с необходимостью быть при Рублеве дамой строгих правил и страстным желанием сообщить, что было с ней «раньше».

— А что было раньше? — Весериус, нагло обжившись в моем теле, состроил хитрые глазки. — Это мне определенно надо знать, Марфа Егоровна! Так сказать, для более глубокого понимания женщин. Если ваше обаяние и женский опыт наложить на…

«Заткнись, мудило!» — разозлившись, потребовал я. Даже заорал: — «Заткнись!»

— … Мой юный э–э… темперамент! — все же договорил магистр.

— Темперамент… Да! Кажется, чайник кипит! — Марфа Егоровна поспешила метнуться на кухню, едва не снося посудный столик.

«Саш, ты как муха назойливая, — беззвучно отозвался магистр, махнув на меня рукой. — Дай хоть с такой бабенкой пообщаться! И не ссы — не буду я с ней даже флиртить. Слетай пока к Ольховской или „Дергунчик“ попрактикуй. Иди хоть потыкай пальцем прохожих на улице — это же для тебя полезная практика развития тонкого тела. Чего зря тратить драгоценное время?»

Весер явно испытывал мои нервы. Может быть мне в самом деле лучше было удалиться, сделать что-то полезное, чем пытаться контролировать его. Тяжело с призраками-идиотами, даже если они магистры.

— Это последний бокал! Честное пролетарское! Больше сегодня ни капли! — сказал Весериус глядя в то место, где висел я и энергично пожевывая сочный ростбиф.

— С кем вы там, барин? — раздался голос служанки с кухни.

— Да так, привиделось мне тут. Одолевают призраки Савойского театра. Или мерещится, или в самом деле тут витают точно комары, — отозвался маг и с сытым удовольствием откинулся на спинку стула. — Кстати, Марфа Егоровна, а Лизка ваша когда приедет? И чего вы ее в Тулу упрятали?

«Не слова про Лизу!» — беззвучно прорычал я.

— Не скоро, — уже хмуро отозвалась с кухни служанка. — И замуж ей надо! Давно пора личную жизнь обустраивать.

Весериус на ее слова не обратил внимания, мне же успокаивающе ответил:

«Как скажешь, друг — про Лизу молчу. Это я так, для поддержания разговора. Скучно мне, когда темы для разговора с Марфушей столь ограничены. Ладно, пойду, что ли душ приму — не так много приятного ты мне позволяешь в этом мире», — он встал, допил остаток вина в бокале и направился к выходу из столовой, насвистывая незнакомую мне мелодию.

Я же с еще большим огорчением подумал, что трачу время впустую. Надо было в самом деле слетать к Ольховской. По-дурацки вышло: и себе вечер испортил, и Весеру. Действительно, я его слишком ограничивал, словно нянька непоседливого малыша. Да и хрен бы с ним, пошел бы он на поиски своей магессы Чайки. Да, это могло бы превратиться в приключение с неизвестным исходом не только для него, но и для меня. Но ведь сколько таких приключений было в моей прошлой жизни! Сам в них лез, а сейчас пытаюсь строить из себя непорочного человечка строгих правил!

Повисев несколько минут над пустыми тарелками, что в огромном числе остались после прожорливого призрака, я направился следом за Весером. Хотел дать ему, так сказать, напутствия на этот вечер и решить, чем занять себя дальше. Можно было прямо сейчас потребовать тело обратно, но я все же отчасти понимал призрака: да, он где-то путает берега, где-то наши земные сложности кажутся ему сущим пустяком, и он несет хрень — разное у нас восприятие реальности. Но я же сам не святой, поэтому немного воли я решил ему дать.

И когда хотел заявить магу, что есть у него в запасе еще час-полтора, то обнаружил, что его нет ни в ванной, ни в моей комнате. Его вообще не было в доме!

Не сразу она обнаружила свою сумку. Она лежала дном вверх, увы, совершенно пустая. Не только денег не осталось в ней, но даже документов Самсоновой, ключей и всякой мелочи. А ведь без документов будет очень непросто выжить, если она не найдет Талиара. На кусках кирпича поблескивали осколки склянки, там же темнело кровавое пятно. Похоже, что мерзавцы, напавшие на Ларису, вытащили деньги и потом перевернули ее сумку, вытряхивая все содержимое.

Став на четвереньки, Чайка подалась немного вперед, в надежде найти хоть что-то из своих вещей. И нашла. Увы очень немного: губную помаду, платочек и немного мелочи, примерно три с половиной рубля, которые вылетели из узкого кармана сумки. Ах, да, еще ключи и склянку с кровью, которая каким-то чудом уцелела, не разбившись о камни.

Холщовую сумку со сферой Лариса тоже нашла. Она валялась дальше в кустах. Наверное, магесса сама бросила ее туда, когда не удержалась на ногах. Странно, что негодяи не взяли ее.

Итак, еще имелся кое-какой шанс провести ритуал и попытаться найти магистра. За комнату в престижной гостинице «Короли Реции» Самсонова заплатила до понедельника. Одна маленькая радость: ей пока не придется скитаться в поисках жилья, будет она спать на шикарной кровати и мыться в мраморной ванне, похожей на небольшой бассейн. Только с едой похуже: оставшихся трёх рублей хватит лишь на очень скромные обеды. Но что будет дальше… Об этом не хотелось даже думать.

Вот как после этого верить Высеру⁈

Пустившись на его поиски, я помчался в сторону Старосельской. Предположил, что возле рынка беглец наймет повозку и понесет его потом черт знает куда! Пока еще у меня имелись неплохие шансы нагнать его, ведь скорость моего полета намного выше, чем скорость самого быстрого пешехода. Если магистр вышел из дома сразу, то прошло не более десяти минут. Время добраться до стоянки экипажей у него было, но вряд ли он уедет сразу.

Летя в темноте невысоко над нашей улицей и мысленно матерясь, я пропустил поворот. Ночь выдалась безлунной, вдобавок возле перекрестка не работало несколько фонарей, а зрение призрака несколько отличается от обычного человеческого, да и сам мир из тонкого тела выглядит непривычно — не сразу сориентируешься. В общем, немного облажался — пронесся мимо. Спохватился лишь у следующего перекрестка. Надеясь сократить расстояние, полетел параллельной улицей. И заблудился к драным чертям! Стыдно признать: заблудился в собственном районе, который я толком не успел изучить! Вопреки моим ожиданиям, соседний проулок вывел меня не к Лужковской площади и стоянке извоза, а к трехэтажному зданию с табличкой у ворот «Гимназия №67». За кованой оградой в полутьме виднелась спортивная площадка, небольшой садик и еще один длинный кирпичный корпус в два этажа, освещенный с двух сторон обычными лампами накаливания.

Увы, память прежнего Рублева никак не могла помочь, потому как она находилась в той самой тупой башке, с которой разгуливал этот гандон — магистр всех бляд*ких наук. Я хотел было пуститься в обратный путь, однако случилось кое-что, заставившее меня резко развернуться и разволноваться: где-то там по другую сторону огороженной территории гимназии раздались выстрелы, послышались чьи-то крики. Скорее всего Лужковская площадь и рынок со стоянкой извоза находился в том самом направлении, и меня накрыли хреновые подозрения: причиной стрельбы мог стать Весер.

Бля*ь! Очень не хотелось, чтобы маг вернул мне тело с пулевыми ранениями.

Со всех сил, преодолевая сопротивление эфира, я полетел на звуки выстрелов. Уже не стараясь держаться направления улиц, пронесся над садом, над черными в темноте сараями и хозяйственными пристройками. Поднялся еще выше и увидел множество фонарей. Скорее всего, именно там находился районный рынок, ряд лавок и стоянка. Я устремился туда.

Возле клумбы, что справа от ларька горячей выпечки, собралась небольшая толпа — человек двадцать, двадцать пять. Стояли они точно не в очереди за пирожками, хотя ларек до сих пор был открыт: шкворчало масло на сковороде, в желтом свете селенитового фонаря поднимался дымок. Народ яростно обсуждал что-то. Шумели женщины-торговки в передниках, ближе к ним стояло несколько мужиков в фуражках извоза, здесь же обнаружились набежавшие из любопытства зеваки. Все они окружили двоих разгоряченных чем-то парней. В руке одного я приметил пистолет.

— Да он это сделал! Он! Какой к чертищам фокус! Вот здесь появилось! — вещал паренек в сторону бородатого типа из Ямского извоза.

— Прямо над клумбой! Я думал, Фехе башку откусит! Ну и выстрелил! — подтвердил тот, что держал пистолет. — Четыре патрона — все, сколько было! Шутка или нет, но ты бы усрался, если бы с тобой рядом! Сссука! — просипел он, нервно убирая оружия в кобуру под дранным пиджаком. — Сигарету ему дайте! Ну по-хорошему бы попросил! Я чо — не жадный!

— Так он и попросил по-хорошему, — заметил кто-из густой тени ларька.

— Экие вы отважные богатыри! — упирая руки в бока, хохотала полноватая продавщица. — Пошутил маг над вами, а вы!..

— Молодой, хорошенький, между прочим! — заметила девушка-цветочница, державшая корзину с маленькими букетами.

Я почти сразу допер, что речь про Весера: если маг, то вряд ли здесь, на московской окраине толпами ходят другие; а если, как сказала цветочница «молодой, хорошенький», то это про мое гламурное тело, которое выгуливал гребанный Аль Пачино. Шутка, насчет неотразимости внешности Рублева, но доля истины в ней есть — с первого дня заметил, что многим дамам Саша нравится.

«Куда он пошел⁈» — спросил я девицу, стараясь донести до ее сознания беззвучный вопрос.

— Вон туда же, в сторону Каменистой! Говорят, это несчастный сирота — Саша Рублев. Ой! — она встрепенулась. — А кто это говорит? — девушка с корзиной испуганно завертела головой. — Кто это меня спрашивал?

Отвечать времени не было. Весер — сука! Его надо было догнать. Если он в самом деле пошел в направлении Каменистой, то это в сторону дома, и тогда магистр не такой уж гандон. Однако, по другому краю площади тоже останавливались экипажи извоза, и он мог нанять один из них и укатить туда, где я его уже не найду.

Повозок извоза там я не обнаружил, и вроде как ни одна не отъезжала, что меня успокоило. Зато впереди по Каменистой в слабом свете фонаря появилась знакомая фигура — фигура Рублева. Все-таки беглец шел к дому. И в правой руке его тлел едва заметный огонек.

Весера я нагнал быстро — наверное, пули так не летают, как мчался я. Нагнал и рыкнул грозно из темноты:

— Куришь, мерзавец!

— Я? — словно нашкодивший мальчишка Весер сделал недоуменное лицо, и сигарету попытался спрятать. Пятисотлетний маг, а ведет себя как мальчишка!

— Ты ее еще карман сунь — прожги мне одежду! — сердито произнес я. Но при всем моем возмущении его проделками на душе стало тепло: все-таки магистр не сбежал — возвращался к дому. Остальное ему можно было простить. Не поверите, но в какой-то миг мне даже обнять его захотелось. Друг, бля*ь! В моем теле!

— Малыш, чего ты так разволновался? Думал, сбегу? Никогда не думай такое на мой счет, я друзей не кидаю, — Весер перестал прятать сигаретку и даже поднес ее ко рту.

— Я тебе не малыш. И какого хрена ты куришь моим… — тут я даже не сразу подобрал правильные слова, — моим ртом, моим телом, бля! Легкими! Моими легкими! Ты же обещал!

— Я не обещал. Ты сказал, курить как бы не надо, ну я как бы это принял. И прошлый раз не курил. А сегодня… Ну вышло так, Саш. Давай себя вспомни, ты всегда мог устоять против соблазнов? Не поверю, что ты прямо такая незыблемая скала. Насчет себя сейчас все объясню, — он смачно затянулся, едва не закашлялся. — Говно табак. Табак редчайшее говно. Вот в моей первой настоящей жизни была куда более интересная травка. Любил я ее курить. Называлась шалорес. А это… — он еще раз затянулся, роняя в темноту яркие искорки, — говно. Сигары, вот если шиванские или ацтеков, еще куда ни шло, а такие сигаретки и папироски говно.

— Объясняй давай, хватит вещать про курение! Ты мне еще тут про прелести анаши начал рассказывать! — я внимательнее оглядел его. Вроде цел, на физиономии синяков нет, и одежда даже не испачкана.

— А чего объяснять? Ну получилось так: вышел воздухом подышать. Клянусь тебе перед святым Алуином, просто подышать воздухом — иных намерений не было. Стою у порога, на сердце сладко от суммы удовольствий: от вина — хорошее оно, кстати, у тети Поли; от вкуса жареного мяса и сытости в желудке; от приятного вечера и самого ощущения жизни. Мимо твоего дома шли какие-то, курили. Запахло дымком и так захотелось тоже покурить, — он снова поднес сигарету ко рту. — Хотя бы пару затяжек для полноты удовольствий. Я пошел за ними, думал попросить сигарету, но не догнал — они свернули за угол и зашли в дом. И что делать? Решил, пойду дальше, если на улице никого не встречу, то на Лужковке точно кто-то сигаретой угостит. Я бы купил там, но в твоей одежде денег не оказалось. А мне бы только одну вкусную сигару, пусть даже из вашего не особо хорошего табака.

— А что за стрельба была? Весер, наверняка ты их спровоцировал, — я кивнул в сторону рынка, которого за домами не было видно.

— Саш, я не провоцировал. Вышло так: стоят двое курят у лавки с выпечкой. Я подошел, вежливо прошу, мол, угостите сигаретой. Денег нет, купить не могу. По-доброму попросил, через «пожалуйста». Они начали дурака вываливать, мол, станцуешь или споешь, угостим. Сечешь? Ну, пидоры, поиздеваться решили, — с присущим ему нахальством Весер выпустил струйку дыма моим ртом.

— Пидоры, — согласился я. — Дальше.

— Я им говорю, мол, петь-плясать не умею — я просто маг. Могу показать хороший фокус, — продолжил магистр. — Даже сразу оговорил какой, чтобы не было слишком большой неожиданности. Говорю, покажу курящего дракона. Они, конечно, поймались на интерес. «Да! — говорят. — За хороший фокус сигаретами угостим». Ну я и показал. Невинная магия иллюзий. Вроде той, что я цветы для Чайки делал — я же тебе рассказывал. Несколько несложных манипуляций, и для них появился над клумбой дракон. Небольшой дракон, размером с две лошади. Забавно вышло, в пасти у него здоровенная сигара и дым пускает точно паровоз, глаза сладостно-красные. А парни эти оказались трусливее девок-продавщиц. Первый заорал и на жопу сел прямо у лотка. Второй с перепугу выхватил пистолет, начал стрелять. Тут и я испугался. Думаю, идиот, сейчас кого-нибудь случайно пристрелит. От греха подальше иллюзию тут же развеял и потребовал сигарету. Тот, что пониже дал целую пачку и зажигалку в придачу. Вот и все.

— Да, пиз*ец, вышло как бы весело. Все, давай, докуривай скорее, пока я дымом не пропитался, — поторопил я его. — И пошли к дому — чего тут торчать. Домой придем, к Марфе не подходи! И ни слова ей! Я не понимаю, нахрена ты ей про сочную жопу сказал! Вот нахрена? Иногда ты, Весер, вроде как вполне адекватный, здравомыслящий призрак, но потому тебя будто крышу сносит!

— Вообще-то призрак сейчас ты, — хохотнул он, торопливо докуривая сигарету.

— Марфе зачем про жопу? — повторил я вопрос. — Позлить меня хотел?

Вспоминая прошлый опыт, я уплотнил палец — вышло, кстати, легко — и ловким тычком затушил его сигарету. Даже согнул ее.

— А ты молодец! Малыш, ты быстро учишься! И смекалистый! — рассмеялся магистр. — Насчет Марфы, клянусь не было никакой задней мысли тем более по отношению к тебе. А про жопу… Что плохого в том, что я сделал женщине приятно? Ведь я чувствую бабенок. Я примерно понимаю, что у них на душе. Отпустил ей комплимент. Ты же видел, как она расцвела! Значит попал ей куда надо.

— Расцвела? А ты понимаешь, что это цветение может запустить в ее голове крайне нежелательные процессы? Такие процессы, что она начнет черт-те что думать обо мне! Быть может, подумает, что я извращенец, западаю на старушек или вообразит что-то в романтических тонах, — я представил на миг, как Марфа Егоровна подает мне к завтраку кофе и томным голосом Лизы говорит: «Сделала тебе послаще, дорогой!»

— Малыш, не надо пытаться контролировать чужую голову. Лучше научись хорошо контролировать свою. Не важно, что будет происходить в черепушке Марфы — это ее жизнь, и пусть она справляется с вызовами этой жизни, — Весериус обернулся, на стук лошадиных копыт и скрип повозки — нас обогнала двуколка.

— Какого хрена ты снова называешь меня малышом? — возмутился я — мне не нравилось это обращение.

— Если скажу — будешь смеяться. Говорить? — он искоса посмотрел на меня, хотя я был невидим, магистр, наверное, умел кое-что видеть на тонком плане, и продолжил: — В твоем мире есть такой мультфильм, который мне очень нравился: «Малыш и Карлсон, который живет на крыше». Так вот, сюжет в нем кое-чем похож на то, что происходит, между нами. Я для тебя Карлсон, Саш. Да, да, я — Карлсон, а ты — Малыш. С той лишь разницей, что я выпрашиваю у тебя не варенье, а это тело.

— Сука! — вот тут он меня рассмешил. — А Марфа — Фрекен Бок⁈

— Точно! Она даже внешне похожа! — магистр тоже рассмеялся. — Та же огромная жопа, фигура укороченной отвертки.

— Весер, ну какой из тебя Карлсон? Ты настоящий черт! Ты сам дьявол! Я так и думал с самого начала! Вижу, не слишком ошибся, — говоря это, я вспомнил нашу самую первую встречу с этим близнецом Аль Пачино и свои мысли на этот счет, что он слишком уж напоминает мне Джона Милтона.

— Это с чего такие выводы?

— Сам не понимаешь? Ты — воплощение всего самого пошлого, самого непристойного: женщины, вино, курево и прочее бляд*тво! Наркоты еще не хватает для полного апофеоза безнравственности! А милый Карлсон был рад просто варенью, — напомнил я. — И шалости у него были куда скромнее.

— Малыш, женщины, вино, курево — это тоже своего рода варенье, не более того. Тут главное знать меру, ведь и от варенья можно лопнуть или заработать диабет, — оглянувшись на меня, Весериус свернул на нашу улицу. — Что касается дьявола, то в моей душе не так много зла. Добра больше, чем в большинстве людей. Да, я падок на соблазны, но это вовсе не проявление злого начала. Падок потому, что мне интересна жизнь. Я живой.

— Какой нахрен ты живой! Ты призрак! Ты помер тысячу лет назад! — напомнил я.

— Не преувеличивай — не тысячу. Всего четыреста девяносто девять, и скоро состоится важный юбилей — пять сотен лет с момента моей смерти. Кстати, я его собираюсь отметить. Если выйдет, отметить с размахом — пригласить всех близких мне, и даже не очень близких. Ириэль обещала с этим помочь. Хочу пригласить и тебя. Тебя приглашаю даже в самую первую очередь! Найдешь время на визит? — осведомился он, замедляя шаг — мы приближались к дому.

— А у тебя есть жилье? Где поляну накроешь? Или банкет состоится в ресторане для призраков? — приглашение мага меня, мягко говоря, удивило, хотя я не подал вида. Нет, не просто удивило — наполнило огромным интересом! Я понял, что меня на самом деле привлекает эта практически потусторонняя тусовка.

— Ириэль решит вопрос с местом застолья. Скорее всего, через портал в ее владениях или у кого-то из хетайлов. Будут не только хетайлы. Еще призраки, несколько магов и ведьм. В общем, все это может стать не только интересным, но и полезным. Согласись, там можно будет обзавестись связями, не менее важными, чем при императорском дворе. Но главное, — он остановился и повернулся ко мне, — у тебя и у меня будет шанс сблизится с Ириэль. Альхиор точно не появится — он меня, мягко говоря, не любит. Поскольку вечеринка случится без него, то к очаровательной сучке Ириэль можно будет… Ну сам понимаешь. Есть еще одна фишка… Сказать тебе, Малыш, или нет?

— Ну говори, говори! — я был заинтригован, хотя не понимал, что он имеет ввиду под «шанс у тебя и у меня сблизится с Ириэль». Тут уж или у меня, или у него, если под словом «сблизится» маг имел ввиду тоже самое, что и я.

— Сделка: ты мне это тело дашь в понедельник, как обещал! — напомнил магистр.

— Это после того, что ты сегодня вытворял? После заигрываний с Фрекен Бок, после стрельбы возле рынка, после ста капель никотина в моем теле⁈ — начал я выкатывать список претензий к гребаному Карлсону, но смягчился. — Ладно, хрен с тобой. Раз обещал — дам. Считай, что это будет мой подарок на юбилей твоей славной смерти. И я приду! Прилечу или приеду!

— Молодец, Саш! С тобой приятно иметь дело. И тело мне это очень нравится. Так вот, насчет Ириэль… Красное альшерское — я про вино. Да, да, красное альшерское действует на эту сучку особым образом. Она от него плывет. Своего опыта на этот счет не имею, но слышал это от других хетайлов. Может, это вранье, может и нет, но столь волшебный грех попробовать как бы не грех. Увы, тело у нас одно на двоих, и шанс будет только у тебя. Разумеешь? Представь, я не жадный, Саш. Не такой, как ты до своих баб. А говоришь, будто я — черт. Видишь, я — сама душа. Добрая душа, жертвующая для друга самым святым. Даже такой неоспоримой святостью, как мокрая щелочка Ириэль! — всплеснув руками, маг расхохотался.

Я было тоже, но в этот момент увидел Войковских — соседей живущих недалеко от меня. Емельян Савельевич и Маргарита Лазаревна были в паре десятков шагов от нас, приближаясь к своему дому.

«Заткнись! Хватит ржать! — беззвучно прикрикнул я на Весериуса, представляя как нелепо выглядит Саша Рублев, трясущийся от хохота — один на полутемной улице. — И не забудь поздороваться! Соседи!»

— Хочу, — я прижал ее к себе. — Я точно не против заботы с твоей стороны. Ты же взялась учить меня взрослой жизни. В выборе одежды доверюсь твоему вкусу. И почему бы мне за это сразу не поблагодарить? — я потянулся к ее едва накрашенным губам.

— Саш, ты понимаешь, что со мной так нельзя? Нельзя так, как с девочкой, которую тебе просто хочется? — она ответила на прикосновение моих губ и даже языка кончиком своего.

— Скажи, как надо с тобой! — я стиснул ее ягодицы. — А то я не понимаю — наверное, недостаточно вырос.

— Боги! Ты совсем невоздержанный, сумасшедший жеребенок! — Полина Борисовна почувствовала, как напрягся, окаменел мой волшебный жезл. — Пожалуйста, успокойся! Сейчас принесут багаж, а мы с тобой ведем себя непристойно.

— Я тебя очень хочу! — выпалил я.

— Я это поняла. Еще в первый день. Только сначала не могла в это поверить. Саш, — она запрокинула голову, позволяя целовать себя в шею и размякнув в моих объятиях. — Нам нельзя это делать, Саш, но… Когда я начинаю об этом думать…

— Скажи, Поль, что ты этого тоже хочешь! Скажи, что хочешь очень! — не знаю, почему мне так хотелось получить от нее это признание.

Я был уверен, если она шепнет то, что я хотел от нее услышать, то в мою душу привалит целый вагон счастья. Возможно, эти глупости были эхом прежней личности, оставшейся во мне. Ведь в первой моей жизни я даже в приближении не был столь чувствительным к подобным мелочам. Но тут меня порою сильно распирало: хотелось похвалы, признаний. Наверное, Рублев страдал в детстве от невнимания и недооцененности.

— Давай об этом вечером. Сейчас принесут багаж, — она повернулась к двери на шаги, хотя они не прекращались: посадка все еще продолжалась, по коридору постоянно кто-то ходил. — У нас же есть планы на обед? Кажется, он входит в стоимость билета, и я, скажу тебе по секрету, почти не завтракала. Поздно проснулась, спешила собраться в дорогу. Только кофе с блинчиком.

Наш разговор прервал стук в дверь — доставили багаж Полины Борисовны. А затем мне пришлось выйти, чтобы она переоделась.

Я поднялся на смотровую площадку, закрытую с трех сторон толстым стеклом. Здесь даже пол отчасти оказался стеклянный, но только самые крайние панели, расположенные под наклоном и огражденные декоративной решеткой. Увы, смотреть пока было не на что: виделось лишь летное поле под нами, покрытое ровной весенней травой; еще длинные ангары вдали, носы корпусов еще четырех дирижаблей, один из которых вероятно служил грузовым: вместо пассажирской гондолы под ним висела двухярусная платформа, забранная сеткой.

«Клеос» начал подъем лишь около двенадцати. Как я понял, задержка рейсов здесь обычное дело. Сначала приподнялась корма, давая небольшой крен палубе. Затем отпустили фалы, державшие нос. Я припал лбом к иллюминатору, глядя, как удаляется летное поле. Не прошло и нескольких минут, как оно отплыло в сторону, превращаясь в зеленый прямоугольник с несколькими разноцветным огурцами дирижаблей на нем, длинными ангарами по периметру и зданием самого порта, украшенным шпилем.

А вокруг Спасского широко раскинулась столица с площадями и скверами, широкими проспектами. На северо-западе ближе к побережью Василькового моря виднелось много высоток. Может, не слишком впечатляющих, но этажей по двадцать или еще больше в них было. Вид Москвы завораживал. Вспомнился мой самый первый полет в этом мире. Тот самый, когда я, следуя за Весериусом, попал под пропеллер дирижабля. Любуясь во многом неизвестной столицей, на какое-то время я забыл о Полине Борисовне. Она, устроившись на диване, листала мои журналы «Магии и механики».

Включились моторы — это я понял по негромкому гулу и вибрации, пошедшей по палубе.«Клеос» разворачивался, беря курс на Иванград, где мы должны оказаться к шести вечера.

Тихомиров сегодня выглядел моложе своих лет. Наверное, сказался успех премьеры «Горькие радости маркиза Кюси» — публика долго аплодировала после завершения спектакля. Быть завтра восторженным статьям в «Культурных новостях» и «Вечерней столице»! Еще причиной столь приятного преображения режиссера-постановщика мог стать не только успех постановки, но и баронесса Ольховская. С ней под руку он вошел в нижний зал «L’amour pour deux», полный бургундской роскоши, сияющий позолотой и чистым хрусталем. Дорогие украшениями на дамах и шорох вечерних платьев дополняли атмосферу приятного московского вечера.

— Гарсон! — Тихомиров поманил пальцем официанта у дежурной стойки. — У нас заказан столик на имя Станислава Георгиевича.

— Да, господин. У вас великолепные места на возвышении, как раз напротив сцены. Прошу, — молодой человек в бордовой форме с золотыми вензелями повел гостей через зал, попутно рассказывая о грядущем представлении: выступлении Эльфиры Готье и небольшом шоу с участием магов.

Пока же на сцене публику развлекал струнный дуэт, выводя негромкую и приятную мелодию, под которую как нельзя кстати пришелся бы бокал бургундского. Два официанта разносили его без ограничений по залу на серебряных подносах.

— Моя прелесть… Моя любовь… Я в трепете от того, что ты рядом! — шепнул Тихомиров, подводя Анну к столику.

Ольховская опустилась на стул с велюровой обивкой, и когда режиссер присел рядом, сказала:

— Стас, давай будем честны друг с другом. И к чертовой матери выбросим из наших отношений слово «любовь». Ты слишком часто его произносишь! Настолько, что с него совсем стерлась прежняя позолота. А золота в нем никогда не было, — баронесса взяла приняла поднесенный бокал «Осень Дюршо», небрежно кивнув официанту. — Стас, я не люблю фальшь. Я понимаю, что это просто игра и это твоя привычка вести себя так, только сегодня…

— Но, Анечка, я!.. — Станислав Георгиевич отчаянно схватился за ее свободную руку, не давая договорить художнице.

— Ты вино сейчас разольешь! — возмутилась она. — Стас, я тебя прошу, давай проведем этот вечер спокойно. Ты его слишком бурно начал еще в карете! Ты же умеешь быть спокойным, когда это нужно, — освободив руку, Анна погладила его по щеке, покрытой короткими щетинками и едва заметными морщинами. — Вот молодец. Мне нужен покой, Стас. Немного покоя и тепла. И я не против, чтобы еще рядом был ты.

— Я понимаю, понимаю, — Тихомиров закивал, тоже взял бокал вина и с серьезной озабоченностью спросил. — Что у тебя с тем воздыхателем? Ты, кажется, называла его купцом. С ним уже все?

— Я не хочу говорить, что у меня с ним. Пожалуйста, не спрашивай. Ни слова о нем сегодня, — убегая от этого разговора, баронесса отпила маленький глоток вина и поторопилась открыть меню.

— Я должен тебе это посоветовать. Это великолепно, моя фея! Это почти как твои губы! — Тихомиров снова взял ее руку и направил указательный палец так, что он остановился на строке «Лягушачьи лапки с грушей в трюфельном соусе».

— Стас, но я не цапля! — художнице почему-то стало смешно, почти без причины. Похоже, это веселье было лишь пенным гребнем ее волнений.

— Но ты должна это попробовать! Я ел это… — он вдруг замолчал, приоткрыв рот.

— В прошлый раз, когда водил сюда Сафину. Я слышала много сплетен о вашем вечере. В общем, без лягушачьих лапок. Ими будешь лакомиться с Леночкой, а я хочу… — просматривая строки меню, баронесса опустила палец ниже и перелистнула страницу. — Хочу Bœuf bourguignon и тулузский салат. Да, можно еще сырные шарики.

— Моя девочка, моя… — он подался к художнице так близко, насколько позволяли стул и ножка стола, прошептал. — Мы же поедем сегодня ко мне?

— Стас… — Анна потянулась к нему поцеловала его в краешек губ и, глядя своему мучителю в глаза, сказала: — Нет. Я хочу провести этот вечер, чтобы нам было тепло и на следующий день чтобы нас не мучил стыд.

— Какой стыд! О каком стыде может быть речь, если я люблю тебя, фея моих грез! — негромко, но с пылом воскликнул режиссер, хватаясь за бокал с вином.

— Ты любишь Сафину и Веселову. Ах, да еще Галицкую. Стас, давай не будем ломать комедию. И сменим тему. Только закончилась премьера, которую многие ждали. Ты ждал ее особо. Я постаралась, чтобы в каждом акте дух твоей постановки сполна присутствовал на сцене. Мы можем поговорить об этом, — Анна подняла взгляд к подошедшему официанту и, положив удобнее меню, озвучила свой заказ.

Пока Станислав Георгиевич выбирал что-то, переворачивая страницы и энергично тыкая пальцем в строки меню, Ольховская могла отвлечься, оглядеть зал. В субботний вечер здесь почти не осталось свободных столиков. Баронесса ненадолго задержала взгляд на сцене, где по-прежнему развлекал гостей музыкой струнный дуэт. Повернулась к центральному проходу и вздрогнула. Там недалеко от входной двери стоял Рублев. Он смотрел прямо на нее. Смотрел так, что, казалось, из его глаз сейчас вырвется пламя.

— Саш, ну чего ты? Сердишься? — она присела рядом со мной, видя, что я смотрю не на нее, а на журнальную страницу.

— Поль, в самом деле, сколько можно. Я тебя жду. Очень долго жду, — все еще лежа на диване, я отложил журнал и сделал вполне обиженный вид. Тут где-то в моих глубинах проснулся актер Савойского театра. Женщины любят играть мужчинами, но и мы тоже умеем кое-что, делающее отношения сложнее и интереснее. Почему бы мне не притвориться капризным мальчиком? Тем более если прежний Рублев был склонен к такому поведению. Мне было интересно, как поведет себя тетушка. Может, поторопится побаловать меня сладким.

— Саш, ты тоже должен понимать: я не видела Марину семь лет, столько всякого накопилось. И мужа ее знаю. Мне тоже интересно, как его дела, как складывается их жизнь. Потом Марина знакомила меня с детьми. У нее уже трое. Старший школу заканчивает. Ты прямо так сильно обиделся? — она погладила меня по щеке кончиками пальцев.

— Понимаю, с ними интересно. Обо мне хоть раз вспомнила? — продолжил играть в обиду я, чуть озаботившись, не перегибаю ли палку.

— Саш, ты же хотел большего понимания взрослой жизни. Это и есть взрослая. Часть ее в том, что мужчина проявляет больше терпения и не капризничает, иначе чем он тогда отличается от избалованного мальчишки, — она наклонилась ко мне.

В дымно-голубых глазах Полины снова мелькнули озорные искорки. Похоже, тетушка была не против поцелуя, причем совершенно взрослого. И я против ее губ точно не имел возражений. Только вот декольте… Теперь груди тетушки, тяжелые, такие близкие, вот-вот готовые выкатиться из-под белой блузы, задержали мое дыхание. Взор был обращен к ним. К ним же с нетерпением потянулись руки.

Полина Борисовна остановилась, так и не добравшись до моих губ, и прикрыла глаза. Я расстегнул верхнюю пуговку ее блузы. Еще одну, медленно еще… Затем потянул бюстгальтер, выпуская на волю виновниц моего разогретого внимания.

— Саш, это… уже слишком, — сказала Лебедева, не мешая мне наслаждаться ее формами: и взглядом, и прикосновениями рук.

Ладонями я сжал ее груди вместе. Боги! Эта возмутительная часть тела Полины Борисовны — ее особое сокровище. Ценность его возросла многократно после того, как я попробовал их наощупь и потрогал крупные розовые соски, нежные поначалу, но тут отвердевшие под моими пальцами.

— Ты очень баловный мальчик… — часто дыша, произнесла тетушка.

— Поль, иди ко мне, — не отпуская ее грудь правой рукой, я обвил ее левой, привлекая к себе.

Мы вряд ли разместились бы с комфортом вдвоем на диване, но разве о комфорте сейчас речь, когда начинается пошел такой жар. И в трех шагах от нас имелась достаточно широкая кровать.

— Думаешь, взрослая жизнь такова? — не поддаваясь мне, полушепотом спросила она.

Ее рука нашла мой окаменевший член, сжала его и принялась энергично ласкать через брюки. Ее жаркий поцелуй в губы, еще несколько движений заботливой ладони тетушки и я… Я был уже на взводе. Вполне мог взорваться в штаны.

— Веди себя скромнее, мой мальчик, — сказала тетушка, вдруг отпустив мой жезл. — Пойду навещу Марину. Обещала попить с ней кофе в нижнем ресторане.

— Поля! — я резко приподнялся.

— Что-то не так? — она обернулась, сдерживая смех и застегивая блузу.

— Очень не так! — выпалил я. — Все не так!

— Уроки взрослой жизни говорят о том, что мужчина должен быть готов к разочарованиям. С женщиной не всегда складывается все так, как хочется, — она рассмеялась и вышла.

— С-сука! — прошептал я. Или не я. Может быть, Рублев.

Нет, это реально был удар ниже пояса! И от кого⁈ Пожалуй, нечто подобное могла бы выкинуть Ольховская, но никак не Полина! Ведь она всегда была добра ко мне. Мне вспомнилось, как я бегал к ней жаловаться на мать. Да, она тогда была еще девчонкой, правда взрослой девчонкой. Но это не мешало ей понимать меня.

Впрочем, эмоции быстро улеглись, и я подумал, что Полина во многом права. Молодая страсть — штука хорошая, иногда даже полезная. Но женщине, знающей себе цену, странно было бы уступить вот так сразу, едва мы оказались наедине в каюте дирижабля. Полина Борисовна сейчас ясно дала понять, что она не против тех отношений, на которые претендую я, но она не желает, чтобы это приятное преступление произошло здесь. Да еще произошло так сразу, стихийно, со всей грубой прямотой! Она претендует на более деликатный подход, романтическую обстановку, пусть хотя бы такое случится вечером в номере пристойного отеля.

Да, я, черт возьми, был сейчас не прав. Совершенно не прав! Ведь не так давно Поля ясно сказала, что она не девочка, с которой можно вот так сразу с наскока, потянув ее за руку в подворотню и там задрав юбку. Я услышал, но не понял ее слова, и только сейчас они доходят до меня с большим опозданием. Возможно, позже страсть между нами вспыхнет в самом подходящем месте, но первый раз я должен придержать желание и сделать все так, чтобы при этом было комфортно ей. Ведь ясно, Поля из тех женщин, которая на мою заботу ответит с большим теплом.

— Девочка моя… А это… Это не твой купец? — подал взволнованный голос Тихомиров. Он тоже смотрел в сторону двери в коридор.

Станислав Георгиевич отпил из бокала. Глоток вышел неожиданно громким и крупным. Как только Тихомиров не подавился! Анне показалось, что его зубы звякнули о хрустальный край.

— Он будет сердит на тебя? — продолжил режиссер. — Будет? Или вы все-таки расстались?

Анна молча смотрела на Рублева, стоявшего посреди прохода.

— Моя фея, не молчи! — не унимался Тихомиров. — Ты же знаешь, я не переношу такие сцены! Не знаю, что будет, если он начнет кричать на тебя! Я тоже начну кричать! И вообще, мое сердце остановится!

— Стас, у тебя нет причин волноваться. Выпей пока вина. Пей, пей. Пойду, поговорю с ним, — баронесса встала, оставив на столе накрахмаленную салфетку.

Странно, Рублев здесь… Как-то неприятно стало на душе. Снова вернулся в нее холод, который отпустил лишь недавно. Неторопливым шагом, не сводя глаз с пана Аппельсина, Ольховская подошла к нему. Странным казалось не только то, что он появился здесь, но и то, как он сегодня выглядел. Лицо слишком гладкое, улыбался не свойственной ему улыбкой, будто со скрытой издевкой. И глаза… Чертов ирландец! Он никогда не смотрел на нее так! Пронзительно! Высокомерно! Не было в его взгляде ни капли прежнего тепла.

— Чешсч! — холодно сказала баронесса, хотя после его взгляда, с ним даже говорить не хотелось. — Не ожидала сегодня увидеть, да еще здесь, — признала она, остановившись в шаге от того, кого иногда называла ирландцем.

— Приятного вечера, ваша милость. Помешал наслаждаться обществом Тихомирова? Увы, увы, но есть кое-какой разговор. Отойдем? Не хочу при всех, — он попытался обнять ее за талию.

— Придержи руки, — прошипела Ольховская, не позволяя ему такой вольности, и, направляясь к двери, сказала: — Я заезжала к тебе сегодня. У меня тоже был разговор. Может быть, тоже важный. Вот только дома тебя не оказалась. Открыла какая-то крупная женщина лет сорока, сказала, что ты отправился на выходные в Иванград. Причем не один, а… — Анна попыталась вспомнить те слова в точности: — Будто бы с какой-то заботливой и важной для тебя дамой. Я даже подумала, что речь о Самгиной. Не знаю, можно ли считать ее заботливой по отношению к тебе. Но это не мое дело. Зря я вообще заезжала.

— Об этом потом, Ань, — открывая дверь, Рублев пропустил баронессу в коридор, и здесь Ольховская почувствовала от него запах.

Очень знакомый, вполне приятный запах. Баронесса недавно встречалась с подобным, но не могла вспомнить где. Что-то вроде смеси ароматов: свежесть лимонной травы, сладость меда и тепло сандала. Художница сделала еще несколько шагов и резко остановилась.

— Ты не Рублев! — произнесла она, потрясенная собственной догадкой.

— Умная девочка, — усмехнулся ее спутник. — Идем дальше. Хотя туда к туалетным комнатам. Не хочу, чтобы здесь нас видели.

Лицо незнакома вдруг превратилось в физиономию барона Карпина. Его глаза полыхнули рубиновым отблеском. Затем лицо, фигура и вся внешность разительно преобразилась еще раз, и Анна узнала Ириэль.

— Сегодня мне легче. Вижу, ты без шпаги, и у тебя нет порыва меня убить, — усмехнулась хетайла. Закончив с метаморфозами, Ириэль окончательно превратилась в себя, такую, какой ее знала баронесса. — Идем дальше. Из зала может выйти кое-кто, кому не желательно попадаться на глаза.

— Кто они такие, что их опасается сама хетайла? — вот теперь холодная пустота, мучившая пани Ольховскую, растворилась без следа. Вспыхнула, сгорела, наполняя душу огнем — огнем волнения, настороженности и диковатого интереса. Нечто подобное Анна ощущала в прошлом рядом с Анджеем, когда им предстояло что-то необычное и опасное. Например, тогда, когда они забрались в старый склеп, из которого по слухам выходили по ночам покойники. Похожее Ольховская испытывала рядом с Рублевым во время его поединка или когда они удирали от Казимира Малевича — то было веселое время! Почему оно так быстро ушло? Почему из ее души уходит Рублев⁈

— Я их не опасаюсь. Пусть они меня опасаются, — ответила Ириэль, свернув за угол и остановившись возле огромного зеркала. — Но если здесь действительно он или они, то мне не следует себя обнаруживать раньше времени, — продолжила сыпать загадками опасная брюнетка. — Ты должна мне помочь, Анна. Я же помогла тебе и Рублеву, убрав мага. Не то, что я требую вернуть сейчас должок, но прошу. Окажешь небольшую услугу?

— Я твоя должница, спора в этом нет. Только это не значит, что я готова совершенно на все. Я должна знать, что именно от меня ты ждешь, и какие последствия потом свалятся на мою или чью-то другую голову. Ведь игры хетайлов редко можно считать божественным промыслом, — заметила Ольховская, знавшая немало историй, когда связь людей с хетайлами заканчивалась печально для первых. Хотя были в ходу и противоположные истории, если верить которым, люди, служившие хетайлам, обретали высокое положение в обществе и богатства.

— Ты не глупа, баронесса, и это очень-очень хорошо. Это полезно для тебя и меня. Я не люблю иметь дело с дурочками — от них чаще больше проблем, чем выгоды. Времени на долгие разговоры у меня нет, поэтому кратко и по делу, — глянув на себя в зеркало, Ириэль поправила роскошные волосы, блестящие и черные, словно вороново крыло. — За одним из столиков в зале, возможно, сидит не человек, — продолжила она, с улыбкой прихорашиваясь перед зеркалом. — Мне нужно убедиться, что это именно так. Нужна сущая мелочь: чтобы ты подошла к тому столику и развеяла над ним особую пыль. Если там сидят только люди, то ничего не произойдет, может, лишь кто-то из них закашляется. Может, кто-то возмутится и накричит на тебя за это баловство. Тебя же это не пугает? Знаю, ты совершала куда более смелые поступки.

— Говори дальше. Если они не люди, то что? — поспешила спросить художница, сожалея, что оставила в зале сумочку с сигаретами.

— То ничего. Ничего особого. Если за столиком окажется нечеловеческое существо, то оно упадет в обморок на несколько минут, может быть, больше. Из-за обморока оно потеряет контроль и примет свой истинный облик. Мне кажется, выйдет даже забавное шоу. Ведь в ресторане на этот вечер шоу предусмотрено. Будут выступать маги с фокусами. Ты их немного опередишь, — голубые глаза Ириэль сияли словно лед. Искрилось в них и торжество, и самодовольство, и космический холод.

— Как интересно. Почему ты не сделаешь это сама? — спросила баронесса, искоса поглядывая на хетайлу в зеркало.

Оказывается слухи, что хетайлы не отражаются в зеркалах были лишь слухами, а вот волнение от ее присутствия имелось самое настоящее. Нет, Ольховская не боялась этого коварного и могущественного существа, женская красота которого казалось божественной или даже превосходила ту, если судить по изображениям богинь в храмах. Однако художницу все равно пробирал неясной природы, какой-то священный трепет, с которым не так просто справиться.

— Я этого сделать не могу. Потому что, если он не человек, то почувствует меня примерно шагов за десять или еще раньше. С десяти шагов пыль илшар до него не достанет или облако заденет его лишь краешком. Если так выйдет, то у него будет время уничтожить одну важную вещицу, чтобы она не попала в мои руки, — пояснила Ириэль. — Сделаешь все, как прошу, и я награжу тебя. Подарок понравится. Кроме того, предложу кое-что очень выгодное. Но об этом мы поговорим лишь тогда, когда ты поможешь мне с тем человеком в зале. Еще хочу предупредить. Распылить над ним пыль илшар связано с некоторым риском, этот нечеловек может тебе отомстить. Он маг, но маг слабый, и магия его большей частью не боевая. Я постараюсь не допустить, чтобы ты пострадала — вмешаюсь вовремя, но кое-какой риск есть.

— Что ж, такое предупреждение насчет рисков — честный шаг с твоей стороны, — баронесса нахмурилась, пыталась понять, нет ли здесь еще какого-то подвоха. Пожалуй, хетайле можно было довериться. Ведь если она в какой-то степени дружна с Рублевым, и Саша не ждет от нее пакостей, то можно говорить о каком-то ограниченном доверии. А еще свежа была память, как Ириэль помогла в момент бесчестной дуэли с бароном Карпиным. Исходя из всего этого, Ольховская решила, что хетайла ей не враг, несмотря на неприятное первое знакомство. Тем более сейчас хетайла сама предупреждала о риске.

— Хорошо, Ириэль. Почему бы не сделать этот вечер не только роскошным, но и веселым. Шоу так шоу! Я сделаю это! — ответила художница после недолгих размышлений. — Давай свою волшебную пыль и покажи нужный столик.

— Знала, милая, ты не побоишься. Тебя это даже немного дразнит, да? Мы, госпожа Ольховская, могли бы подружиться. Правда, при этом есть другой риск. Он в том, что на тебя может запасть Альхиор. — Ириэль изогнула руку, и в только что пустой ладони появился небольшой холщовый мешочек. — Держи. Развяжи его сразу. Для людей пыль илшар совсем безвредна.

— Кто такой Альхиор? — не поняла Ольховская, принимая из ее холодной руки почти невесомый предмет.

— Мой брат. У тебя же был брат? Вот и у меня есть. Правда, мой брат бессмертен. Он ревнив и горяч. Такие, как ты, в его вкусе. Любит боевитых блондинок со светлыми и дикими глазами, как у тебя, — сказала Ириэль, направляясь к двери в зал ресторана. — Идем, покажу тот столик.

Ольховская направилась сначала к своему столику, и Тихомиров нервно вскочил с места, встречая:

— Как я переживал! Все боялся услышать ваши крики из коридора! Обошлось, да? Разобрались с ним? — набросился он с вопросами.

— Разобрались, — с улыбкой ответила Ольховская. — Поможешь, Стас, в одном очень интересном опыте?

— Как я могу сказать «нет»? Для тебя что угодно! Кстати, кто эта красивая брюнетка, с которой вы разговаривали? — полушепотом полюбопытствовал он, наклонившись к баронессе так, что его губы поймали ее локон рядом с ухом. — Она бы подошла нам… Представь, на роль ведьмы Рианы! Клянусь, одно лицо! Прекрасное, божественное и демоническое! И как же она хороша! — продолжил восхищаться Тихомиров, приобняв Ольховскую и поглядывая на Ириэль. — Я представляю ее на костре!

— Насчет костра и роли для нее — это интересно. Должна согласиться — думаю, ей такое близко по духу. Хочешь сделать еще одной своей пассией? — Анна не сопротивлялась его объятиям. — Я ревную, Стас! — шутливо добавила она. — Только подумаю, что ты уже с ней, как колет сердце! Точно как иногда у тебя.

— Не надо, моя девочка! Я же тебя очень люблю! Ты знаешь, одно лишь твое слово, и рядом со мной не будет даже Сафиной, — Тихомиров схватил ее и жарко поцеловал.

— Все! Все, лысый черт! — Ольховская едва вырвалась, не ожидая от него такого порыва и его мокрых губ, не желая быть центром внимания множества гостей «L’amour pour deux». — Идешь со мной или подождешь здесь?

Завидев недовольный взгляд Ириэль, баронесса направилась к столику, указанному хетайлой. Тихомиров глотнул еще вина и поспешил за ней. В проходе они пропустили нескольких новых посетителей и официанта с тяжелым подносом, полным парящих блюд. Под нежные звуки скрипки, легко покачивая бедрами, художница обошла столик, за которым сидело три пожилых дамы и седоватый мужчина. Уже там Анна приготовила мешочек с порошком хетайлы, убеждаясь, что горловина развязана, и порошок покинет его без труда.

— Какой фокус, моя девочка? Куда мы идем? — подал голос Тихомиров, неотрывно следовавший за баронессой.

— Цыц! Увидишь сейчас! — с легким раздражением отозвалась Ольховская.

В этот момент тот самый человек или нечеловек в черно-бархатном камзоле с кружевным воротничком повернулся к ним. Его взгляд встретился со взглядом художницы. На какой-то миг Ольховской даже показалось, что у незнакомца в черном вертикальные зрачки, точно у кота, и сразу пришло убеждение: он не человек. На секунду-другую Анну пробрало оцепенение, но она быстро поборола его и произнесла:

— От нашего стола вашему! Во имя Перуна! Во имя первородного духа Сварога! — с этими словами Ольховская вытряхнула содержимое мешочка прямо на голову мужчины в черном камзоле. Досталось и его приятелю, что сидел напротив — молодому хлыщу с вытянутым лицом и крючковатым хищным носом.

— Тварь! — тот вскочил после небольшой заминки, видя, как человека в черном затрясло так, что под ним заходил стул.

— Моя девочка, беги! — сиплым голоском выдавил Тихомиров, не понимая происходящего и на всякий случай хватаясь за спинку пустого стула.

Крючконосый, откинув полу малинового пиджака, выхватил кинжал. Вернее, баллок с крепким граненным лезвием.

Ольховская, видя, как падает на пол мужчина в черном камзоле, успела утвердиться: не человек! Точно не человек! Его кожа зеленела, пошла пупырышками, конечности становились тоньше, вытягивались. Больше не обращая внимания на метаморфозы зеленокожего, стоны Тихомирова и крики со всех сторон, баронесса схватила со стола бутылку с вином. Резкий удар ей о край, превратил сосуд в кое-какое оружие. Словно кровь, брызнуло пунцовое бургундское, полетели острые осколки стекла.

— Замкний сен ты, быдлаку хамски! — прошипела баронесса, не сводя взгляда с крючконосого и кончика его клинка. И добавила по-русски: — Осторожнее, ублюдок, со словами!

Увы, оружие в руке Ольховской вряд ли могло бы соперничать в опасности с длинным баллоком.

— Стекло против стали — это как-то несправедливо, — раздался насмешливый голос Ириэль. — Прошу, ваша милость!

Рядом со своей рукой Ольховская увидела рукоять шпаги с витой гардой великолепной работы. Ладонь Анны тут же разжалась, роняя остатки бутылки. И сжалась, принимая рукоять воистину божественного оружия.

— Негодяя, служащего Ордену, можно убить, — добавила Ириэль. — Его подлое сердце просит стали!

Толчком ноги баронесса отбросила мешавший стул и переступила через тело существа, похожего на гоблина. Крючконосый, державший перед собой баллок, попятился. Длина его оружия значительно проигрывала длине шпаги Ольховской. Правда, в поединке вопрос о победителе не всегда держится лишь длинной оружия. Кончик шпаги описал замысловатый зигзаг в нескольких сантиметрах от испуганной физиономии крючконосого. Видно, тот спинным мозгом чувствовал, что сила не на его стороне, даже при том, что перед ним всего лишь хрупкая девушка.

Когда же острый конец клинка Ольховской рассек ткань на груди крючконосого, тот вскрикнул и бросился к выходу. Перемахнул по пути через стол, свалив с него посуду и вазу с цветами, сбил с ног официанта с подносом.

Народ, собравшийся вокруг баронессы, было приумолкший в ожидании развязки, вновь заголосил. Раздались крики возмущения, недоумения. Испуганные и изумленные голоса тех, кто смог разглядеть существо, лежавшее у перевернутого стула. Оно походило на большую куклу, размером со взрослого человека. Синюшные губы, в прорехе которые угадывались маленькие острые зубки, смотрелись жутковато, приоткрытые глаза казались мертвыми.

— Госпожа, кто это? — вопросил пробравшийся сквозь толпу к Ольховской крупный мужчина в багровом сюртуке с тростью. — Вы должны нам все это объяснить! Вы же все это тут устроили! Вы взывали к богам! Что это вообще значит⁈

Требовалось что-то отвечать. Баронесса опустила шпагу и повернулась к незнакомцу, протолкавшемуся к ней через плотное кольцо ротозеев.

* * *

В Иванград мы прибыли примерно в половину седьмого. Дирижабль еще покачивался между причальных мачт, его притягивали фалами, крепили. От ангаров потянулись тяжелые повозки и несколько домканов. Я же с Полиной Борисовной стоял у иллюминатора, поглядывая на здание воздушного порта. Бесспорно, оно выглядело эффектнее того, что в Москве, в Спасском. Походило на храм со шпилем и двумя широченными колоннадами.

Небо над Иванградом казалось низким и тяжелым от туч. Кажется, начинался дождь. А у нас не было зонтов — как-то не предусмотрел это ни я, ни госпожа Лебедева.

Обняв ее, я сказал:

— Поль, прости.

— Ты о чем, Саш? — она удивленно повернулась ко мне.

— О моей юной и бессовестной торопливости. О том, что с тобой так нельзя. О том, что нужно держать себя в руках, — ответил я, прижимая ее к себе теснее. — И еще о том, что мне следует понимать, когда и что можно, а что нельзя. Еще много-много чего… Например, то, что я должен понимать: кроме моих интересов и желаний, есть твои. За все то, что я делал не так, прости.

— Мой хороший мальчик, — прошептала она в ответ. — Ты говоришь так и такое, что…

— Что? — я ждал ее слов, при этом старался угадать, какими они будут дальше.

— Что я тебя хочу, — выдохнула она и поцеловала, мягко лаская своими губами мои. — Ты это же хотел слышать? Вот слышишь. Хотя я этого не должна говорить. Тем более тебе. Я хочу говорить это. Но еще я хочу, чтобы тепло между нами стало честным. Ты должен понимать, что я могу тебя полюбить. Полюбить, уже другой любовью, той, что сложна и опасна. Меня это очень пугает. Ты сам должен понимать почему, при нашем-то положении. Скажу еще одну правду: последний час или полтора я была вовсе не у Марины, а сидела одна в кафетерии и пила кофе. Чашку за чашкой. Сердце билось так часто и сильно не только от крепости горячего напитка.

Я положил руку на ее левую грудь, лаская ее и будто успокаивая трепещущее там сердце.

— Я думала, много думала, что будет между нами дальше, — продолжила она. — Ты знаешь, у меня еще раньше возникло желание завести любовника. Да, Саш, видишь, я честна с тобой. Честна и грешна. Думала о любовнике в прошлом году, и даже еще раньше. Мне хотелось что-то изменить в жизни — она перестала устраивать меня. Поначалу не было мыслей, что любовником можешь стать ты. Но как-то так все перевернулось всего за несколько дней. Когда думаешь о быстроте происходящих перемен, то возникает страх. Ведь перемены могут стать так серьезны, что не просто изменят жизнь, но ее сломают. Причем жизнь не только мою. Боюсь ли я за себя? И да, и нет. Да — потому что я не хочу молвы, которая может многое разрушить. Нет — потому, что когда слишком устаешь от прежнего, то мысль о его разрушении уже не кажется пугающей.

Слушая ее, я тоже думал, что может быть сейчас стоит сказать Полине про Ольховскую. Признаться, что в моей жизни появилась дама, к которой меня влечет больше, чем к кому бы то ни было еще. И, увы, как это ни горько сейчас было бы признать, Ольховская влечет меня больше любой другой женщины, включая Полину. Однако, сказать это Поле я не решился. Не стал ломать ее маленькую исповедь под капли начавшегося за стеклом дождя. Нет, я не струсил преподнести ей неприятную правду, но подумал, что такая правда может оказаться неуместна.

Ведь когда мы вернемся в Москву, Ольховская, скорее всего, окончательно утвердится в формате наших отношений, не выходящих за рамки теплой дружбы. Возможно, эти отношения между мной и Анной статут такими же, как есть сейчас межу ней и режиссером Тихомировым. Быть может, даже такая забавная глупость, как мы сыграем с художницей в «барсучка», и снова станем друзьями, которые целуют друг друга исключительно в щечку. Которые добры друг к другу, участливы и взаимно заботливы, но это не принято называть любовью, потому как есть для этих отношений особые границы. Даже если границ нет, то все равно в них нет той части сердца, которая особо чувствительна и ранима. Я не знал, как будет по возвращении в Москву. Но если будет именно так, то зачем сейчас говорить Полине то, что может испортить ей настроение на все выходные?

Мы вышли из «Клеоса» под мелкий холодный дождик и почти бегом направились к зданию порта. Носильщик помог доставить багаж к стоянке, где почти сразу мы сели в карету извоза «Невский». В обитом толстым бархатом салоне, мягком и пахнущем лавандой, мы помчались к Невскому проспекту. Полина знала там гостиницу, где-то возле собора Иисуса и Марии Магдалины. Со слов тетушки, гостиницу дорогую, но в едва ли не самом удобном месте в городе.

По пути я часто смотрел в окно не столько на большой, незнакомый город, сколько в поисках цветочной лавки — хотелось проявить госпоже Лебедевой больше приятного внимания. Хоть память прежнего Рублева была не верна, но я вряд ли ошибался: Саша не дарил ей цветы никогда, даже в день рождения. Пора было исправить этот грех. А город мне нравился. Те улицы, по которым мы ехали, отчасти походили на центральные улицы Москвы: дома в пять-семь этажей, фасады с лепниной, часто очень затейливой, балкончики с кованым ограждением и высокие окна. Много скверов с фонтанами и статуями за пеленой усилившегося дождя.

Несколько минут карета мчалась по набережной Невы, и что меня особо потрясло, так это колонны у моста. Они были почти точно такими, как ростральные колонны в Петербурге в родном мне мире! Так же украшенные рострами с четырех сторон, возвышались на огромных постаментах и на верху каждой полыхал огонь. Справа виднелся порт с торчащими мачтами парусников и массивными корпусами быстроходов. Видимо, рядом находился порт воздушный, потому как я видел опускавшийся там дирижабль, желтовато-красный на фоне темных туч.

Гостиница, куда нас привезла карета, называлась «Княжеские палаты» — длинное трехэтажное здание с божественными барельефами на фронтоне, окрашенным в синие тона и золото фасадом. Дождь усилился так, что небольшое расстояние от кареты до высоченных дверей, украшенных резьбой, нам пришлось бежать еще быстрее, чем это случилось после высадки в воздушном порту. Говорят, раньше это знание принадлежало князю Орлову, служило ему иванградским дворцом — возможно так, поскольку гостиница роскошна и снаружи, и внутри. А что касается тяги к показной роскоши рода Орловых, об этом был наслышан даже я за недолгую жизнь в теле Рублева.

Мы зашли в просторный зал с мозаичным полом, статуями по обе стороны мраморной лестницы, и там Полина Борисовна успела опередить меня с инициативой. Оставив багаж на попечение паренька в синей ливрее, она сразу направилась к стойке распорядителя. Раньше, чем я сориентировался, Поля узнала о наличии свободных номеров.

— Нам с двумя раздельными спальнями? — полушепотом спросила она меня, когда лысоватый старичок в пенсне зачитал недлинный список.

Вот здесь госпожа Лебедева меня несколько сбила с толка. Если она спрашивает, то значит, как бы не против номера с одной спальней. Но я не хотел бы ей навязывать неизбежную близость. Видя мое замешательство, Полина продолжила нашептывать:

— Соблюдая приличия, нам следует выбрать номер с раздельными спальнями. Но, мой мальчик, такой номер стоит в полтора раза дороже, а я не хочу, чтобы молодой купец слишком тратился.

— Поль, давай сэкономим, — согласился я, только сейчас разглядев лукавый блеск в ее глазах.

И мы сэкономили. Три великолепных комнаты с почти королевской меблировкой, богатой позолотой, рыцарскими доспехами на стенах, арабскими коврами и ванной… такой, что в ней с комфортом можно разместиться впятером. Да, спальня была одна, но я не счел это слишком серьезным недостатком. Кажется, Полина Борисовна все яснее разделяла мою точку зрения. Да, за эту прелесть я отвалил почти две месячных зарплаты Марфы Егоровны, но мне очень хотелось быть сегодня особо щедрым. Ведь, черт возьми, я же Большой Игрок!

Пока госпожа Лебедева оглядывала наши комнаты, я задержал парнишку, поднявшего багаж, и, отведя его к входной двери, спросил:

— Можешь доставить сюда цветы?

— Да, господин. Цветочный в десяти минутах ходьбы, на углу Енакиевской. Сам не могу сходить, но Пашка свободен.

— Давай, сделай это с Пашкой или с кем угодно. Пятьдесят пять чайных роз. Самых крупных, — я вытащил из внутреннего кармана три червонца.

— Саш, чего вы там шепчетесь? — раздался голос Полины Борисовны из зала.

— Поль, мы ужинать будем здесь или спустимся в ресторан? — перебил я ее вопрос своим.

— Как желаешь, но я немного устала с дороги. Лучше, если закажем ужин сюда, — отозвалась она, и следом клацнул замок чемодана.

Примерно через минут сорок, когда Поля еще была в ванной, доставили розы, игристое вино «Улыбка Элисы» и торт. Торт, наверное, я заказал зря. Насколько помнилось, Полина Борисовна не слишком падка на сладкое, но пусть будет. Горячее: ягненка по-иванградски, запеченную форель и что-то римское овощное обещали подать минут через пятнадцать.

Когда я услышал звук открывшейся в ванну двери, то поспешил к огромному букету, лежавшему на журнальном столике. Встретил Полину Борисовну как бы по-взрослому, с тяжелой охапкой роз, с их нежной прелестью и благоуханием, таким, что кружилась голова.

Полина замерла. Глянула на цветы, на меня с шумным вдохом и тихо произнесла:

— Саша!..

Мы обнялись, уронив цветы на кресло, разбросав их по полу. Обнялись жарко, слившись в поцелуе. Халат госпожи Лебедевой, завязанный недостаточно надежно, разошелся, являя ее обнаженное тело, и стало ясно, что ужин придется отложить.

Мой боец, вздернутый, твердый, прижимался к ее животику. Полина слегка потиралась о него, позволяла себе сжимать рукой, потом, все еще стоя у кровати, направила себе между бедер. Самым чувствительным местом я ощутил ее коротко стриженные волоски и влагу, сочившуюся между раскрытых губок. Стиснул ягодицы госпожи Лебедевой, крепко прижимая ее к себе.

— Больше не могу, Саш, — простонала она, нервно дергая бедрами.

Я подхватил ее на руки, положил на кровать, целуя большой розовый сосок, хотел в шутку спросить «как ведут себя взрослые», но не вышло. Полина перевернула меня на спину и оказалась верхом на мне. Ее возбужденная щелочка мигом оставила мокрый след пониже пупка. Показалось, будто губки ее лона целуют мой живот. Рука госпожи Лебедевой сжала моего бойца и направила туда, куда он сам очень стремился. Застонав от мучительного удовольствия, Полина Борисовна опустилась, шлепнув ягодицами о мои бедра. Ее большие тяжелые груди тут же оказались во власти моих рук, отвердевшие соски чувствительно и нежно сдавили пальцы. Запрокинув голову, Поля приподнялась и резко опустилась, издав жалобный вскрик. Поднялась, остановившись, глядя через голубую дымку глаз на меня, и снова приняла крепкую твердь в горячее, хлюпающее от желания лоно.

Надолго тетушки не хватило: меньше минуты отчаянной скачки, и ее бедра задрожали, она упала на меня, покрывая лицо поцелуями.

— Боги, как сильно! — подрагивая, шептала она.

Я остановился. Только гладил ее спину и ягодицы, давая ей успокоиться.

— Будь смелее, — Поля ущипнула губами мочку моего уха. — Слышишь, мой мальчик? Со мной можно все… Все, что хочешь, Саш! Я люблю все! И люблю тебя!

— Все, как я хочу? — почти шутя спросил я, лаская шелковистую кожу ее спины.

— Да, — она слегка укусила меня в шею.

Я перевернул ее на живот. Тетушка сама согнула ноги в коленях и выгнулась, ожидая моего проникновения. С ее щелочки часто капало на покрывало, хотя я еще не кончал. Мои пальцы проникли между мокрых губок, и Полина шумно задышала. Показалось, будто ее лоно обхватило мои пальцы и завлекает их в себя.

— Так нравится? — спросил я, продолжая подразнивать ее чувствительную норку.

Она молчала, часто дыша, подергивая ягодицами.

— Поль, твой невинный агнец должен понимать, — шутливо настоял я на ответе.

— Д-да! — выдохнула она, теряя терпение.

Ее ответ сработал как спусковой механизм. Я вошел резко и глубоко, так что Поличка вскрикнула, упала грудью на подушки. Я набросился, размашисто вонзаясь и выдергивая член в моей любимой позе. Не знаю, кончила ли Полина Борисовна второй раз — она стонала и подрагивала все время этой сладкой экзекуции — я же взорвался очень быстро, после столь долгого ожидания излившись горячими потоками.

— В тебя можно было? — спросил я уже потом, когда мы легли рядом, нежно прижавшись друг к другу.

— Лучше без этого. Не беспокойся, — сказала она, положив голову мне на живот и гладя ладошкой уставшего бойца. Потом сказала: — Принеси торт. Хочу сделать твоего мальчика сладким. Съем его!

Торт был. Как и сладкий мальчик в ее ротике. И крем, и брызги восторга на языке Полины, на ее ресницах и всем лице — все было.

После ужина мы вместе принимали ванну, прихватив с собой бутылку игристого. Пили прямо из горлышка. У меня даже шипучка из носа полилась. Нежные губы Полины Борисовны там снова побаловали меня, пока я сидел на мраморном бортике ванны. Поля, конечно, намного интереснее Лизы в этом вопросе. Она очень разнообразна и умеет мучить: доводить до точки и останавливаться, с насмешкой поглядывая на меня. За что я ее наказал — она снова оказалась на четвереньках и покрикивала от моего горячего возмущения глубоко в себе.

Угомонились мы лишь к полуночи. Поля уснула почти сразу, свернувшись калачиком и улыбаясь, я же хотел попрактиковать перед сном «Камнекожу» вместе с разделенным вниманием. Да, как бы невовремя, но должен заниматься этим, выкраивая хоть какие-то минуты. В плотной тренировке меня хватило на полчаса — запал быстро иссяк.

А потом вдруг накатили мысли про Ольховскую. Пришли они неожиданно из неведомых глубин — примерно оттуда, откуда приходит сила в мои энергетические каналы. Может, мне показалось, что так, но за Анну почему-то стало тревожно. Причин этой тревоги я не мог понять — просто какая-то мутная волна с разными противоречивыми чувствами и опасениями. В ней мелькнул и Малевич с его бандой, и Тихомиров, который с Анной возмутительно горяч, и… И Полина Борисовна. Причем здесь Поля? Ведь она здесь, лежит рядом со мной. А при том… Что, если Анна в понедельник начнет тот разговор, которого я желал в последнюю встречу с ней? Не пожалею ли я о путешествии в Иванград с тетушкой? От этих дум стало неуютно, и я еще долго не мог уснуть, слушая тихое посапыванье Полины Борисовны и шум дождя за окном.

Тетушка Поля любит поспать. Нет, утренний секс ее еще как разбудил, но потом она снова забралась под одеяло, прячась от сквозняка, что врывался в открытое окно. Я же успел сделать зарядку и провести тренировку, сочетая боевые приемы с облачением в «Камнекожу» и контролем энергетических потоков. Вымотавшись минут за сорок, пошел в душ. И забыл запереть дверь. Или не забыл?

Мылись мы вместе с Полиной Борисовной.

Она, упираясь руками в бежевый кафель стены, подставляла тело потокам горячей воды, я же сначала намыливал ее тяжелые груди душистым мылом. Делал это, прижимаясь к ее оттопыренным ягодицам. Затем другие участки тела Полины Борисовны потребовали мытья. Мочалка и мои руки добрались до ее живота, треугольничка, покрытого короткими волосками. Пальцы нащупали что-то такое, от прикосновений к которому госпожа Лебедева начала вздрагивать и постанывать. А потом я просто вонзил в нее свой член. Грубо и беспощадно, как обычно делают это невинные агнцы во время купания вот с такими волчицами.

— Надо в аптеку, Саш. Я немножко рискую, — она повернулась ко мне, целуя мою грудь и плечи. — Боги, как хорошо с тобой. Пожалуй, никогда такого не чувствовала, — она прижалась ко мне, не прекращая впиваться в мою кожу губами. — Ты уже делал это кем-то много раз. Да? Я же все понимаю.

— Что «делал это»? — я придержал смех, выключая воду большим бронзовым рычагом.

— Саш, ты притворяешься. Нет, ты сейчас смеешься надо мной? С Самгиной или у тебя кто-то был еще? — она вышла из душевой, потянувшись к толстому махровому полотенцу, свисавшему до мокрого пола. — Мне это непонятно, и я не могу поверить, как и когда. Ты же… Саш, же не был таким.

— Поль, что за вопрос? Можно тоже спрошу: а у тебя кроме Николая еще кто-то был, скажем так, за последнее время? — я укрыл ее полотенцем и взял второе.

— Саш, что за вопрос⁈ Это очень плохой вопрос! — она рассмеялась следом за мной. — Нет, не было. Если не слишком оглядываться назад, то не было. И это не важно. Мне не дает покоя другое: как ты мог стать таким… взрослым в подобных вопросах. Ведь точно не с Настей. С Лизой? Неужели я тебя так плохо знаю?

— Кофе в номер или спустимся в ресторан? — перебил я ее вопрос своим, менее уместным, зато уводящим меня от ненужных объяснений.

— Саш, я не просто так спрашиваю. Ты не понимаешь, что у меня на душе, — тетушка прижалась ко мне, вглядываясь в мои глаза. — Ты не можешь понять: когда тот, кого я помню еще маленьким мальчиком, становится мужчиной, и я узнаю его с этой неожиданной стороны. Мне кажется, ты еще до сих пор во мне, и мое тело подрагивает от тех невозможных ощущений, а память при этом все еще цепляется за прошлое. Такое трудно представить! Я помню тебя в ползунках и еще раньше, когда Алевтина Федоровна кормила тебя грудью. Будешь сейчас смеяться, но… — Полина вздохнула, заулыбалась, — мне хотелось тоже попробовать. Почувствовать, какие ощущения от твоих губ на сосках, правда, у меня тогда грудей почти не было. Я лишь торопила те дни, когда они вырастут.

Я, конечно, рассмеялся.

— Все, хватит потешаться! — она закрыла мне рот ладонью. — Я же тогда была еще девчонкой, лишь примерявшей на себя взрослую жизнь!

— Поль, все хорошо. Не надо об этом слишком много думать. В твоей голове сейчас на самом деле очень необычные противоречия, и они очень чувственные. Пойдем на завтрак, — я помог ей обтереться насухо полотенцем. Задержал внимание руками на груди. Той самой, которая наконец выросла. Еще как выросла!

Завтракали мы не при гостинице. Поля повела в небольшой ресторанчик под названием «Тайные оковы», где будто бы делали самый вкусный кофе на Невском. На самом деле, кофе там оказался отменный. Я выпил две чашки по-иванградски, насытился тремя большими блинами с лососем. Даже съел половинку пирожного — мы брали одно на двоих с тетушкой.

Хотя в беседе госпожа Лебедева пыталась вернуться к теме моего взросления, я перевел разговор подальше: заговорил о ее планах по магазинам в Москве, поделился некоторыми идеями по «АпПельсину» — как-никак Полина будет первым держателем акций моей пока еще скромной конторки. Я рассказал ей подробности своей хитрой схемы с распродажей и открыл некоторые правила рекламных объявлений — маркетолог я, черт дери, или нет! Поля была в восторге от моих, так сказать, инноваций и наверняка переймет из них многое под свои винные лавки.

Вообще, я очередной раз убедился: госпожа Лебедева великолепна не только в постели. У нее крепкая деловая хватка, и ее коммерческий ум на редкость подвижен и свеж. Я бы очень хотел видеть тетушку компаньоном в своем бизнесе, пожалуй, самым желанным и самым полезным. Поля, сама начиная когда-то с нуля, за не такое уж большое время стала на удивление грамотна в вопросах финансов. Она дала мне много полезных советов насчет ведения дел с банками, кое-что подсказала по подбору бухгалтеров и документообороту. Я пожалел, что не было при мне блокнота, чтобы записать самые ценные из ее рекомендаций.

Когда мы почти закончили и обсуждали уже не становление бизнеса, а планы на сегодняшний день, я наклонился к ней и тихо сказал:

— Ты очень красива, Поль. И ты поплатишься за это: я дрыгну тебя в карете. Карета это же не дирижабль, правда? В ней можно.

— Ты псих. И говоришь про путешествие в карете так… что я уже хочу, — ее ладошка под столом начала дерзко мять мой член. Потом тетушка спохватилась: — Нужно скорее к апотекарию или в лавку алхимиков. Средство там такое, что его не позже двенадцати часов после того, что было.

Мы поспешили. Казалось, и Полина, и я теперь просто повернуты на сексе. Не помню, чтобы у меня было хоть что-то подобное, когда состояние можно описать глупой и пошлой фразой: «ебе*ься и не можешь наеба*ься». И Поля, к моему приятному удивлению, оказалась ненасытной сучкой — последнее слово говорю с любовью. Я люблю, когда женщина становится для тебя сучкой, озабоченной, до предела развратной, жадной до твоего члена так, что страх берет за нее и за себя. Нравится, когда она так смела, что может хоть на время освободиться от всех навязанных нам моралью норм и дать волю самым низким и прекрасным желаниям.

Представляю, как тетушка изнывала в крымской скуке с ленивым, увлеченным лишь мебельным цехом мужем. Может быть, она «преувеличивала», что у нее в последнее время не было никого кроме мужа, да и мужа, по сути, не было. На этот счет не уверен и думать не хочу, иначе проснется ревность.

Большая алхимическая лавка «Снадобья Коко» оказалась почему-то закрытой, и мы прошли по проспекту дальше, до набережной Мойки, где Полина купила какие-то важные в тонком женском вопросе порошочки. Я же подошел к другому прилавку и задержал взгляд там, где под стеклом лежали особые штуковины, которые называют грубым словом «дилдо». Когда госпожа Лебедева подошла ко мне, я спросил ее шепотом:

— Ты таким прибором пользуешься?

Она прошептала мне на ухо:

— Как ты смеешь! — и, коснувшись губами мочки уха, добавила: — Да…

— Возьмем? — я приобнял ее. — Ты же сказала, что с тобой можно все.

— Саш, мне тебя более, чем достаточно. Боюсь, даже много, — тихо отозвалась Полина Борисовна. — Но, если хочешь, я не против. Тогда возьми еще смазку. Лучше ту, «Ариса–6», — она кивнула на розовый тюбик с улыбающейся девицей.

Когда мы добрались до стоянки экипажей, Полина, молчавшая от выхода из аптеки, сказала:

— Мне все больше кажется, что ты, Саш, все это время жил двойной жизнью. Причем твоя жизнь, в которой были эти нервные и ненужные отношения с Настей, занимает вовсе не большую часть, а меньшую. Это так странно, мне совсем непонятно. Ты стал для меня большой загадкой, Саш. И еще у меня появился очень серьезный вопрос. Не хотела его задавать, но он начинает меня мучить. Боюсь, если я его не задам, все станет только хуже.

— Что за вопрос? — меня ее речь насторожила даже тоном. Из него исчезла прежняя раскованность.

— Возьмем ту карету? — Лебедева указала на темно-синий экипаж с тройкой белых лошадей. — Не люблю домканы из-за запаха и рычания. А нам нужно поговорить неспеша, в тишине.

— Так что за вопрос? — спросил я, когда мы устроились на мягком диване, и лошади, мерно цокая копытами, понесли по Невскому.

— Кто такая Анна? — спросила Полина после небольшой паузы.

Я почувствовал настороженность тетушки, улыбка сошла с ее лица еще до того, как мы сели в карету. И вопрос госпожи Лебедевой сложный. Хреновый вопрос. Бля*ь, удар в пах, а не вопрос!

Откуда она знает про Ольховскую? Ведь я точно не говорил. Я лишь думал, о том, что должен сказать про Анну, но не решился, понимая, что это может испортить ей настроение на все выходные и сломать нашу поездку. Нет, не собирался играть с Полиной нечестно, но пока я сам не знал, что у меня с Анной, разумнее было эту тему придержать.

— Поль, а с чего это ты? Я же про Анну вроде как ничего не говорил, — отозвался я, чувствуя себя до предела неловко.

— Говорил, Саш. Еще как говорил! Ты во сне называл меня Аней и целовал как некую Анну, — она отвернулась к окну, глядя на проплывающие дворцы Невского.

Снова начинался дождь. Его капли забарабанили по натяжному верху кареты.

— Имя человека во сне произносят лишь тогда, когда этот человек очень-очень много значит в жизни спящего, — добавила Лебедева.

Меня крепко прижали, и нужно было что-то отвечать. Врать Полине я не мог и не хотел. Как неуместно, как глупо сейчас смотрелась коробка с дилдо в моих руках. Мне захотелось выкинуть ее в окно.

* * *

Не то чтобы Ольховская растерялась, но она не сразу смогла подобрать верные слова, чтобы объяснить превращение человека в подобие гоблина и суть произошедших здесь событий. Лишь тихо ругнулась на польском:

— Пьердоль шъйэ!

— Сударь, вы никак сам не видите, кто это? — вмешалась Ириэль, указывая на зеленомордое существо. — Это всего лишь Атан Нан Рал. Да, кстати, пока не забыла, — хетайла наклонилась и вытянула из кармана камзола поверженного существа небольшой серебряный футляр, ради которого она все это затеяла.

— Мне это ни о чем не говорит, сударыня! — с нарастающим раздражением сказал крупный мужчина в багровом сюртуке и постучал навершием трости по столику, так что посуда зазвенела громче его голоса. — Я — граф Головин! И вы должны понимать: все происходящее в залах «L’amour pour deux» мне небезразлично!

Анна, довольная, что внимание окружающих всецело перенеслось на Ириэль, скромно отошла в сторону. Теперь ее куда больше интересовала шпага, врученная знакомой Рублева.

— О, ваше сиятельство! Как же я сразу не признала! — с показным благоговением отреагировала хетайла на представление графа. Тут же она присела в шутку в невесомом книксене. — Ничего не происходит, — продолжила Ириэль. — Ровным счетом ничего! Просто один мерзавец случайно потерял сознание. Надо понимать, слаб на спиртное. Желаете, ради вас, я немедленно приведу его в чувство? — не дожидаясь ответа графа, она взяла с соседнего столика керамический чайник — в нем томились шарики свежезаваренного улуна. Кипяток в него залили не более нескольких минут назад. С легким сожалением на лице Ириэль опрокинула чайник на зеленую морду.

Оренсы не любили слишком горячее, и пупырчатая кожа его тут же пошла волдырями. Существо на самом деле тут же пришло в чувство. Вскочило на ноги, завидев Ириэль, с диким воплем отшатнулось и бросилось удирать, сбив с ног нескольких гостей ресторана, переворачивая стулья, снося посуду со столиков.

— Милейшая госпожа! — заорал граф Головин, гневно глядя на Ириэль и еще сильнее ударяя тростью по столешнице. — Я требую объяснений!

— Демьян Прокофьевич, здесь нечего объяснять, — с милой улыбкой отозвалась дочь богини Ночи*. — Разве вы не знаете, в нижнем зале «L’amour pour deux» сегодня состоится представление с участием магов, показывающих фокусы. Оно уже началось! Все мы стали свидетелями его блистательного начала. Многие даже участниками. Ой, кстати, вы тоже теперь участник! Ваше блистательное сиятельство, как же вы так!.. — хетайла вытянула руку в сторону графа, и некоторым показалось, что с ее пальцев сошли рубиновые искорки.

*** Ириэль — дочь Малвии — богини Ночи, Ветра и Колдовства. Еще ее называют Лунной Богиней. Родилась она в другую эпоху, в другом мире, называемом Антара. Те кто читал первую книгу моего цикла «Боги и демоны Антары», должны помнить ее и то, как начинались непростые отношения Ириэль с Астерием. Напомню, «Боги и демоны Антары» — цикл об очередном воплощении великого мага Астерия. Я начал его писать, почти закончил первую книгу, но потом убрал ее в черновики. Теперь сожалею)) Надо было его продолжить.

Следом послышались изумленные возгласы ротозеев, стоявших ближе к Головину. И была на то потрясающая причина: Демьян Прокофьевич вдруг оказался без штанов. Даже без нижнего белья! Багровый сюртук прикрывал его ягодицы, но разошедшиеся полы одежонки бессовестно явили все неказистые графские прелести.

Испуганно вскрикнув и позеленев, точно стал ближайшим родственником сбежавшего оренса, Головин метнулся к двери.

— Богиня! Умоляю, пройдемте за наш столик! — с неожиданной для себя нерешительностью Тихомиров прикоснулся к руке хетайлы. — Вы магесса, да? Без сомнений, великая магесса!

— В какой-то мере магесса. Только очень маленькой, — ответила ему Ириэль и, не отказавшись принять приглашение Станислава Георгиевича, последовала за ним.

— Как ваше имя, моя небесная? — полушепотом спросил Тихомиров, оглядываясь на хетайлу.

— Ириэль. Просто Ириэль, — она придержала режиссера за край фрака и добавила чуть хрипловатым, ужасно обольстительным голосом: — Для друзей, мой мальчик, и для сердечных поклонников, так жаждущих моего общества, я — Ири. Кстати, Стасик, будь осторожен, у тебя тоже могут возникнуть неприятности. Этот волшебный вечер может омрачиться тем, что у тебя тоже возникнут проблемы с одеждой, — заметила она, улыбаясь глазами, похожими на бледно-голубой лед.

— О, нет, со мной такого не может случиться! Ведь я же… — подводя к своему столику, Тихомиров взял Ириэль за локоток и прошептал: — Я к счастью, не граф Головин. Я — Тихомиров! Ведущий режиссер Савойского! Знаете, да?

— Прости, моя девочка! Я должен ее проводить! Ты же понимаешь это надо… — Станислав Георгиевич наклонился к Ольховской, жалобно глядя в ее глаза. — И ты же знаешь, как я тебя люблю! Но Ири я тоже не могу оставить. Тем более, — он перешел на шепот, — она почти согласилась на роль ведьмы Рианы! Ты представляешь, какова она будет в спектакле!

— Особенно на костре! Иди, Стас! Я же знаю, ты стараешься ради искусства! — Ольховская одарила его всепонимающей улыбкой. — Ей даже захотелось поцеловать его в щеку — так забавен был этот волокита с бегающими глазками, блестящей от испарины лысиной и сердцем, разрывающимся между двумя огнями.

Тихомиров и хетайла направились к выходу из зала под липкие взоры и перешептывания множества гостей «L’amour pour deux», а баронесса задумалась, что означают слова Ириэль: «Сегодня „Яна Лея“ может тебе потребоваться». Похоже, приключения сегодняшнего вечера не закончились. И может быть хорошо, что в нем нет Рублева. Хорошо, потому что если бы вместо Стаса ирландец баловал таким вниманием Ириэль, то это бы очень задело душу художницы.

Стас вернулся минут через пять. К тому времени как раз подали горячее: Bœuf bourguignon и лягушачьи лапки с трюфельным соусом. За эти минуты Ольховская устала от обращенных к ней взглядов и еще менее приятных форм внимания: некий купец первой гильдии Рустам Сайфулин передал ей через официанта бутылку «Bouchard Pere» и записку, которую Анна не стала читать. Однако то, что ее особый поклонник в зале — купец, не ушло от внимания баронессы. Более того, этот факт ее серьезно растревожил, потому что ее мысли снова утекли к Рублеву. Анна пыталась ответить себе на вопрос: почему в ее жизни появился именно купец? Ведь ее никогда не влекло к торговым людям — напротив, денежные вопросы, всякое торгашество баронессу отталкивали. Анна считала ниже своего достоинства пытаться сбить цену при покупке нужной ей вещи даже в те периоды жизни, когда ее кошелек был почти пуст.

Отогнать эти мысли не слишком помогло даже изучение рун или надписей по рукояти «Яна Лея». Их прервало лишь возвращение Тихомирова. Появлению режиссера предшествовал ропот гостей слева от столика, где сидела художница.

— Анечка! Ты представляешь! Я не знаю, как это могло получиться! За что⁈ — воскликнул главный соблазнитель театра. — Дева Мария, ну за что⁈ Может, ты подскажешь, Иисус⁈ — Тихомиров проворно вскинул голову к огромной хрустальной люстре.

От смеха удержаться было трудно, но Ольховская смогла. Для этого она встала и выпила несколько глотков бургундского, едва не поперхнувшись им и не сводя изумленных глаз с Тихомирова. Вид Стаса потрясал. Левого рукава его некогда галантного фрака не было. Голую до плеча руку лишь немного прикрывала обугленная и рваная часть костюма. Та же неведомая беда постигла не только левый рукав — правый пострадал в несколько меньшей степени. Грудь, живот режиссера бледно проглядывали в прогорелые дыры в одежде.

— О, Сехмет Огненная! — прошептала баронесса, мигом становясь серьезной, хотя со стороны соседних столиков послышались смешки. Сомнений не было, что попытка обольстить хетайлу у Тихомирова как-то не задалась. — Ожоги сильные? — Анна, отставив стул, шагнула к Стасу, разглядывая его левое плечо.

— Ожоги? — не понял он, испуганно глядя на нее.

— Ожоги на теле есть? — внятней повторила Ольховская, оттесняя даму в синем парике, что загораживала проход.

— Я не знаю, что есть! Анечка, моя девочка! Кажется, теперь самого меня нет! Я сгорел! — он стоял, приоткрыв рот и выпучив глаза. Лицо и лысина были измазаны сажей.

Подбежало сразу два официанта, засыпая вопросами. Подошел старший смотритель зала, зачем-то неся большой кувшин воды. Вокруг Тихомирова и Ольховской снова начала собираться толпа ротозеев. Мажорная мелодия, доносившаяся со сцены стараниями струнного квартета, теперь казалось невыносимо неуместной.

— Так ожоги есть? — в третий раз вопросила баронесса напуганного, до предела сбитого с толка Станислава, подумывая о том, что его следует поскорее доставить к целителям. — Здесь болит? — Анна потрогала красное пятно на его груди, заметное в прогорелую дыру костюма.

— Болит, моя фея! Душа моя болит! — застонал Тихомиров. — И сердце! Умоляю, уедем отсюда! Скорее к тебе!

— Иначе говоря, ожогов у тебя нет и ничего не болит, — заключила баронесса. — Все, заканчиваем с ужином! Лягушачьи лапки отдайте цаплям! Официант, принесите счет! — Анна повернулась к недавно обслуживавшему их пареньку и взмахом шпаги указала на стол.

* * *

— Увы, ты права, Поль. Вряд ли во сне будешь называть имя случайного человека, — согласился я, осмысляя тревожные слова Лебедевой.

Черт дери, как бы ни смешили меня слова Полины, будто я для нее остаюсь мальчишкой, она во многом права! Это даже при том, что я вовсе не прежний Рублев, а другой Саша — Саша Кузьмин, проживший в другом мире 29 лет и хлебнувший немало горького опыта. Мысль, что Анна много значит в моей жизни, я почему-то принял лишь после того, как услышал ее от Полины Борисовны. А ведь она даже не понимает, о ком речь! Прежде от этой мысли я открещивался. Я хотел встречи с Ольховской, хотел объяснений с ней, хотел вечеров, проведенных вместе, поцелуев, тепла в постели, но все это было на уровне обычных хотелок мужчины, запавшего на очередную даму. А сейчас вся эта мозаика, пронизанная ниточками желаний, начала складываться в нечто более значимое.

И какова же ирония! Меня к этому подтолкнула Полина Борисовна, жар объятий с которой еще не отпустил мое тело! Поля, которой это не следовало бы говорить и вообще знать об этом!

— Я хотел рассказать тебе о ней. Думал еще об этом на «Клеосе». Но… — я покачал головой, словно стараясь вытянуть горькие мысли, — не стал, Поль! Побоялся, что такая исповедь сломает нашу поездку и расстроит тебя. Ты вообще должна возмутиться тому, что я посмел взять билеты в Иванград.

— Расскажи мне все, Саш, — попросила она голосом, ставшим тише обычного. — Как есть расскажи. Помнишь, я говорила, что тепло между нами должно быть честным? Еще раз хочу напомнить об этом. Ты любишь ее, да?

— Наверное. Наверное, да. Это все сложно. Я не решился бы полететь с тобой в Иванград, если бы… В общем, я думал, что между мной и ей все хорошо. Наши отношения тогда нельзя было назвать любовью. Просто начавшееся влечение, не слишком горячие поцелуи, и вдруг она стала ко мне холодна. Резко. Это случилось как раз за пару часов до того, как я встретился с тобой у банка «Южный Капитал». И есть важный нюанс: Самгина перед этим побывала у нее, сказала, что я дарю очень дорогие серьги Лизе, намекнула, что я сплю с ней. В смысле сплю с Лизой… — произнес я, глядя на показавшуюся за окном Неву, огромную, серую, унылую в хлеставшем дожде.

— Саша! — Полина Борисовна пронзительно смотрела мне в глаза. — Расскажи все! Все, все! Мы не чужие люди!

— Хорошо, Поль. Все, все… Очень не хочется тебя этим задеть, но если расскажу все, то иначе не получится, — и я рассказал ей совершенно все о знакомстве с Ольховской, о том, кто она и как складывались отношения с ней. Умолчал лишь о внетелесном визите в ее квартиру, Сехмет и о том, что в момент встречи с Полиной в ресторане «Замок Лакрус» в теле Рублева находился не я, а Весериус. Не стал это говорить лишь потому, что это усложнило бы мои объяснения и запутало бы Лебедеву. Закончил рассказ так:

— Мне жаль, Поль, что все это произошло. Не хотелось быть нечестным по отношению к тебе. Я не знаю, что меня ждет по возвращении в Москву. Анна, она очень странная, ее поведение не всегда можно угадать. Мне кажется, мы останемся с ней просто друзьями. Возможно, между нами вместо дружеского тепла будет еще и неприятный холодок. А может, она доделает работу по «АпПельсину» и вообще исчезнет из моей жизни. Очень не хотелось, чтобы было так. Я на нее запал. Очень!

Карета остановилась у Павловского дворца — его хотела показать мне Лебедева, как и многие других прелести Иванграда, которые промелькнули за окном и остались почти не замечены мной из-за неожиданного и трудного разговора. Полина Борисовна пару минут молчала, потом почти шепотом произнесла:

— Какая же она сука! Идем пройдемся. Дождя пока нет, — она открыла дверь кареты, попросила извозчика отъехать к стоянке у сквера.

— Поль, ты зря о ней так думаешь! — не согласился я, поспешив за ней, перепрыгивая большую лужу.

— Не зря! И я о Самгиной! — пояснила Лебедева, направляясь к Неве. — Ясно же, что она, расставшись с Карпиным, решила взяться за тебя! Как же, теперь Саша снова ей интересен! У него уже не «Богатей», а целый «АпПельсин»! И заем на двадцать пять тысяч!

— Поль, подожди с выводами! — остановил я ее. — Не обижайся, на то, что я скажу, но если честно, то Настю тоже можно понять. Вы… Я о тебе, графе Старовойтове, Ирине Степановне, даже моей служанке — все вы видите в Насте корень моих проблем. Замечу, проблем в прошлом! На самом деле, Настя не виновата в моих поступках. При чем здесь она, если я, вместо того чтобы разумно распорядиться наследством отца, лишь прожигал его сбережения да жаловался на несчастную жизнь и неразделенную любовь? Пойми, не Настя в этом виновата! Скажу более: Самгина много раз подталкивала меня заняться «Богатеем»! Она говорила, мол, ей не нужен такой жених, который ленив и в карманах у которого пусто. И она здесь совершенно права. Может быть, именно из-за Насти я наконец взялся за ум.

— Ну, в этом ты где-то прав. Насчет того, что с наследством поступал неразумно. Но все равно она дрянь! — нахмурившись, Лебедева начала спускаться по гранитным ступеням к Неве.

— Поль, я ее простил. И тебя прошу, не осуждай ее слишком! Ты к Насте несправедлива, — я нагнал тетушку у самой воды.

— Я не могу не осуждать. Особенно, после того, что ты мне только что рассказал, — Лебедева, присев на корточки, зачерпнула пригоршню воды из реки, вылила ее, нетерпеливо встряхивая руки. — Как эта стерва ловко отодвинула от тебя Ольховскую! Как же хитра, дрянь! А ты ее принял и простил, вместо того чтобы выставить за дверь и тут же поехать к Анне, поговорить с ней! Сразу снять все недомолвки! Покаялся бы насчет служанки. Это нормально, Саш! Дрыгать хорошеньких служанок, это вообще сейчас нормально, даже модно!

— Ты это серьезно говоришь? — я взял ее руку, поворачивая тетушку к себе, чтобы видеть ее глаза.

— Да, серьезно! Я Николая с этим ловила несколько раз. Поначалу сердилась. А потом думаю, какого собственно черта! Пусть забавляется, лишь бы меня не трогал! Все, пойдем, пройдёмся по скверу — там красиво. Видно, скоро снова пойдет дождь — не успеем прогуляться, — госпожа Лебедева начала подниматься по гранитной лестнице.

— Поль, странный у нас разговор. Вообще, мы говорили об Анне и о том, что я некрасиво поступил с тобой. А ты начала про Самгину. О ней не надо говорить — я сам разберусь с Настей, — я обернулся на больший серебристый быстроход, что шел по Неве с пыхтением и низким гулом, обгоняя суденышки поменьше.

— Как вернемся, тебе нужно сразу ехать к ней. Уж потрудись найти ее в театре, дома или в торговом доме. Ты же умеешь быть настойчивым и убедительным, Саш. Этим ты меня приятно удивил. Тебе нужно вернуть отношения с Анной. Из того, что ты мне рассказал об этой полячке, она мне очень нравится, это при том, что я полячек не люблю. Хочешь, поедем к ней вместе, я постараюсь помочь, заодно открою твоей художнице глаза на Самгину. Так открою, что она уже никогда не станет слушать Настю, — Полина Борисовна остановилась у арки, начинавшей придворцовый сквер.

— Поль, вот этого не надо. Еще не хватало меня за ручку по девушкам водить! — отверг я.

— А вот в этом ты прав. Перед ней ты обязан быть целиком самостоятельный. Быть мужчиной. Кстати, передо мной у тебя это очень хорошо получается, — она медленно пошла рядом со мной по мощеной дорожке сквера, между мокрых от дождя клумб.

На минуту между нами повисла тишина. Я думал, как правильнее тронуть тетушку другим важным для меня вопросом. Спросил так:

— Поль, а ты… Разве тебя не задело, что я так нехорошо поступил с тобой, имея в голове Анну, я пригласил тебя сюда, в Иванград с ясно какими намерениями.

— Да, меня задело. Но, знаешь, мысли отдельно, сердце отдельно. Хорошо, что ты сегодня сказал мне о ней. Если бы потом, через неделю, месяц, наверное, было бы труднее. Давай проявим здравомыслие: то, что есть между нами, должно быть только между нами. Это тайна для всех остальных. Об этом не должна знать ни твоя Анна, ни мой Николай, ни кто бы то ни было еще. Ты сам все прекрасно понимаешь: наши отношения слишком особенные, — стоя в шаге от меня, Полина с полминуты изучала мое лицо своими дымчато-голубыми глазами, потом отвела взгляд. — Не вздумай больше никогда целовать меня при знакомых, как ты это умудрился в «Замке Лакрус»! Да еще при Раевских.

Я проигнорировал это замечание — все-таки вина в том не на мне, а на Весериусе. Взял ее руки и спросил о более насущном для меня:

— И эти отношения, после того, что ты узнала, ты не хочешь прерывать?

— Если ты, не хочешь, то и я не хочу. Мне хорошо с тобой. Очень, — отозвалась она, глядя почему-то не на меня, а на позолоченную статую Игоря Победоносца.

— Я тебя люблю, — прошептал я, притягивая ее к себе и добавил. — Какой-то особой любовью, которую трудно выразить словами.

— Ты ее выражаешь телом, — госпожа Лебедева нежно поцеловала меня в губы и шепнула: — С тобой я кончаю так, что кричит каждая клеточка тела. Я тебя всегда любила, Саш, но теперь эта любовь стала больше и потеряла прежние границы. И сейчас хочу быть пошлой. Самой стыдно, но я хочу, чтобы ты дрыгнул меня в карете.

— Да! — прошептал я, стиснув ее ягодицы и подумав не только о своем напрягшемся бойце, но и дилдо, оставшемся на диване кареты. Как же хорошо, что на эмоциях не швырнул коробку с ним в окно!

— Скажу кучеру, чтобы поехал к Игнатьевскому монастырю. Дорога туда длинная с кочками. Между нами там все случится! — решила она, и меня такое выяснение отношений вполне устраивало.

После того как темное пространство вокруг хрустальной сферы стало освящено лишь шипящими языками пламени, Чайка произнесла главное заклинание, выкрикивая его слова и протянув руки к хрустальной поверхности. Она трижды произнесла имя магистра, вглядываясь в глубины сферы.

Не происходило ничего. Только сполохи пламени играли оттенками меди в глубинах хрустального шара. Самсонова шептала имя магистра, шептала все известные ей имена Талиара, называя его и Эрлишем Гьюри, и Ирзуфом Хавероном, и Александром Васильевичем Рублевым, и конечно, самим Талиаром Сан Эллуром. И ждала, ждала, вглядываясь в сферу до боли в глазах!

Не происходило ничего. Лишь когда в комнате стало душно от дыма ритуальных свечей, их ядовито-сладких ароматов, Чайке померещилось что глубинах хрусталя появился синеватый туман, и за ним проступили какие-то едва различимые формы. А вот дальше… Дальше магесса не могла ничего разглядеть, как ни старалась. Не хватало еще одного ментального толчка, однако он никак не давался.

Самсонова подумала, что ей способен помочь глоток крови. Этот ритуал вовсе не требовал питья крови, тем более человеческой. Однако Лариса знала, что порой для прорыва в магическом старании требуется сделать что-то необычное, такое, которое может вывести сознание из равновесия и открыть ранее недоступные горизонты. Чайка решилась. Она поднесла к губам флакон с остатком крови. Минуту медлила, чувствуя ее запах, гораздо более слабый, чем запах дыма, но при этом — о, парадокс! — намного более ощутимый, заставляющий сердце трепетать особым образом.

И сделала глоток. Маленький, смочивший губы и разлившийся по языку солоноватой жижей. Сердце затрепетало сильнее. Чайке захотелось закричать от неведомого ранее чувства. Дикой смеси чувств: страха, омерзения и восторга, что она делает это! В голове словно образовалось стекло, которое начало ломаться с хрустом, резать, прокалывать, ее существо.

А затем Лариса увидела, как туман в хрустальной сфере расходится, и за ним проступают видения, от которых замирает дыхание.

Ехать к целителям Тихомиров категорически отказывался. Стас бывает упрям, из-за чего Ольховская ссорилась с ним много раз. При этом художница немало удивлялась, как в душе такого необычного человека может уживаться столько глупого детства и возмутительно-мужского упрямства. Особо часто Анна ругалась с режиссером из-за разного виденья декораций и сцены. А еще из-за порывов Тихомирова навестить Анну среди ночи. Чаще всего это случалось после того, как режиссера выгоняла какая-нибудь из очередных театральных любовниц.

Сейчас Стас уверял, что им не следует терять время на визит в лечебницу — лучше немедленно направиться к Ольховской в ее уютную квартирку. И зачем всякие целители, если огонь, в котором Тихомиров горел, оказался холодным? Стас уверял, что пламя его души куда жарче того, что спалило его одежду. А то, что вспыхнуло в вестибюле ресторана… В общем, в том странном огне он даже замерз, словно полыхал не огонь, а неведомое колдовство, охватило его жуткими языками со всех сторон.

Ольховская, слышала, будто случается и такое парадоксальное явление: пламя не затрагивает тело человека, но не щадит одежду на нем и предметы вокруг. В этом нет ничего невозможного, если в случившемся замешана хетайла. Однако куда больше баронессу потрясло не то, что случилось со Стасом, а как все это происходило. Хотя Ольховская знала о маленьком приключении Тихомирова лишь из рассказа самого Тихомирова, Анна смеялась так, что обратила на себя внимание гостей «L’amour pour deux».

Оказывается, выйдя с Ириэль в коридор, Стас начал клясться хетайле в любви. Здесь все как обычно: с картинным хватанием за место, где у режиссеров прячется сердце; с отчаянными возгласами восторга и мелкими капельками слюны, срывавшейся с губ; конечно, со слезами, готовыми вот-вот брызнуть из преданно глядящих глазок. Потом, пытаясь обнять и страстно облобзать Ириэль, Тихомиров воскликнул:

— Сгораю по тебе, Ири! Я весь твой, я в огне!

Хетайла, кое-как придерживая его порыв, на всякий случай уточнила:

— Точно ли сгораешь, Стас?

И когда он подтвердил: «Да! Да! Весь горю!» — тогда и вспыхнуло это коварное пламя, испортившее лучший костюм Тихомирова и, похоже, настроение ранимого режиссера.

Стоянка экипажей извоза располагалась в нескольких минутах ходьбы от «L’amour pour deux», и почти сразу, когда Анна свернула с режиссером за угол, у Ольховской возникло ощущение, что за ними кто-то увязался. Пройдя с десяток шагов, она тихо сказала, прерывая бесконечный поток причитаний Тихомирова:

— Помолчи! Иди тихо и не оглядывайся!

— Что случилось, Анечка! Не так что-то⁈ — Стас, как назло, завертел головой. — Конечно, не так! Весь вечер сегодня идет не так! Ну зачем мы поехали в «L’amour pour deux»⁈ Нужно было заказать столик в «Нежных снах» или поехать в «Поль Дам»!

Тихомиров, будто не слыша Ольховской, продолжал болтать, и тогда баронессе ничего не оставалось, как обернуться, теряя момент, который она откладывала до того места, где начинались подстриженные кусты. Анна кое-что увидела… Она не была уверенна, что это так, но что-то ей показалось. Показалось, будто в темноту, которую отсекал угол дома от света фонаря, скользнула едва заметная тень.

— Нужно было забрать лягушачьи лапки! Да! Увезти их с собой! Где мы теперь найдем столь вкусное лакомство? — снова подал голос отчаявшийся Тихомиров. — У тебя же, моя принцесса, нет дома лягушачьих лапок? Наверное, только колпсики? Я так проголодался! Я рассчитывал на чудесный ужин с тобой, и вот что вышло! — он оттянул обгорелую полу некогда элегантного фрака.

— Помолчи, пан Огонь, — художница еще с полминуты вглядывалась в темноту, снова вспоминая слова хетайлы и сжимая рукоять «Яна Леи». Страха не было, но наползала тревога. — Все, шутки кончились. Отвезу тебя домой. Не к себе, разумеется, а домой к тебе! И клопсиков у меня нет! Сыр, шиванские помидоры и черствый хлеб — это все!

— Ань, пожалуйста, не делай наш вечер любви совсем горьким. Ты же видишь, как я пострадал! Имей хоть каплю сострадания! Мы должны поехать к тебе! Умоляю! — он схватил баронессу за руку и опустился на одно колено. — Ты же всегда меня понимала! И сейчас понимаешь: мы не должны расставаться! Клянусь тебе, завтра же порву все отношения с Сафиной!

— Курва… мачь! — с раздражением прошипела Ольховская. — Черт с тобой! Ко мне поедем! Но будешь спать на диване рядом с Сехмет! И не смей расставаться с Сафиной! Оставайся при ней — так всем спокойнее! Всему театру!

— Я ее боюсь! — простонал Станислав Георгиевич, целуя пальцы баронессы. — Нет, не Леночку! Твою львицу боюсь до икоты! Ань, я не смогу там уснуть! Мне кажется, она рычит всю ночь и может перепутать меня с куриной лапкой! Она меня сожрет, Ань!

— Тогда езжай к себе! Идем быстрее, пока есть свободные повозки, — она еще раз глянула в темноту, где недавно померещилось движение, и направилась к стоянке.

Шиковать с выбором транспорта не стали. Хотя возле тумбы объявлений стояла роскошная повозка с замшевым салоном извоза Демидовых, взяли обычную двуколку — она быстрее и разворотливее. И уже когда устраивались на сидении, удобнее раскладывая затертые подушки, Анна увидела, как со стороны Посольской выехала черная карета. Ее несла тройка столь же черных лошадей. Мчалась она быстро, прямо к стоянке. Примерно оттуда, где недавно баронессе мерещилась подозрительная тень, выскочил невысокий человечек и тоже помчался к экипажной стоянке.

— Гони! — сердито крикнула баронесса вознице.

— Вылезайте госпожа! Не поеду с вами! Мне ваше такое!.. — высоким, дрогнувшим голоском запричитал возница.

— Пьердоль шъйэ! — прервала его Ольховская, и острие шпаги ткнуло в спину возницы. — Я сказала, гони! Или поведу я, быдлаку хамски! Вышвырну тебя с повозки!

Это подействовало. Извозчик дернул поводья и резким криком тронул лошадей. Двуколку резко качнуло, понесло с жалобным скрипом.

— Скорее на Павелецкую! Дом семьдесят шесть! — повторила адрес Анна, чтобы возница понял, с какой стороны удобнее подъезжать.

Теперь точно было не до вежливой доставки Тихомирова к его дому — все шло к тому, что Стаса придется приютить до утра. Баронесса не сомневалась, что выехавшая от Посольской карета и человек, со всех ног бежавший к стоянке — все это по ее душу. Вот так аукнулась помощь хетайле! Неизвестно, какие силы этим затронуты, но уже ясно, что непростые и вовсе не миролюбивые.

Сожалела ли о содеянном Анна? Нет! Клинок, подаренный Ириэль, стоил самых страшных приключений. А приключения Ольховская любила. Даже когда где-то рядом маячит старуха-Смерть, Анна все равно любила каждый миг такой жизни. Ведь ощущение опасности гораздо приятнее той холодной пустоты, которая не так давно пыталась ее забрать. Приятнее хотя бы потому, что в такие минуты кровь не остывает в безнадежной тоске, а превращается в жар и даже какую-то необъяснимую умом радость.

Двуколка разминулась с каретой почти у самого выезда со стоянки. Анна пыталась разглядеть, кто в карете — окна той были открыты — но в темноте не смогла. Когда же повозка, уносившая художницу и Станислава Георгиевича, приблизилась к перекрестку, грянул выстрел. Потом еще один и еще. Домкан, мчавшийся по встречной полосе, резко затормозил и свернул в соседний переулок. Двое прохожих, заслышав стрельбу, поспешили скрыться в темной подворотне.

— Быстрее! Быстрее! — торопила Ольховская возницу — ей казалось, что тот недостаточно ловко управляется с лошадями.

— Анечка, нас убьют? — хрипло произнес Тихомиров, прячась в останках костюма от набегавшего ветерка.

— Представь, что все это спектакль! Пока акт первый! Погоня! — отозвалась Ольховская, переложив шпагу в левую руку, правой хватаясь за поручень — от быстрой езды двуколку сильно раскачивало.

Раздался еще выстрел. Придерживаясь за железную дугу, баронесса привстала, оглядываясь назад, на освещенную фонарями мостовую. Карета отставала, и был неплохой шанс добраться до Павелецкой намного раньше, чем туда доберутся преследователи.

— Быстрее! — прикрикнула на извозчика Анна.

— Принцесса моя, ты упадешь! Пожалуйста, сядь! — обняв ее, режиссер попытался усадить Ольховскую на место. — В тебя же может попасть пуля!

— Руки! — сердито прошипела Анна. — Не смей лапать мою задницу!

Сейчас она сожалела, что не прихватила с собой в ресторан «Макса». «Яна Лея» — это прекрасно. Шпага — это высокое искусство. Искусство форм, изгибов и движений. Искусство крови и красивой смерти. А «Макс» — он великолепен по-своему. «Макс» — это двадцать чертей из свинца, хитро притаившихся в стальном барабане. «Макс» — это грохот выстрелов, от которых радостно вздрагивает сердце.

Еще в этот миг, когда встречный ветер развевал волосы и бил в лицо, а сердце стучало в такт копытам лошадей, что неслись сквозь ночь, Ольховская подумала: если бы вместо Тихомирова сейчас с ней был Рублев, то… Тогда бы она непременно отдалась ему под конец этого приключения. Да, да! Пришла же такая безумная мысль! Прежде Анна не пускала ее на порог сознания, но сейчас художница подумала, что больше всего в этот вечер она желает бессовестной страсти с паном Аппельсином. Желает проснуться с ним утром в одной постели. При чем так, чтобы ее тело болело от ночных ласк, и губы были искусаны.

Но не было больше никакого пана Аппельсина — черти забрали его! Вернее, какая-то неведомая чертовка, со своей неуместной заботой увезла в Иванград. И виновата в этом она сама — Анна Ольховская! Ведь она не то чтобы отпустила Рублева, а даже прогнала своими отношением. Наверное, сейчас вспоминать о Рублеве было не к месту, но именно в такие минуты, когда где-то поблизости маячит смерть, начинаешь думать о самом важном. А Рублев — это важное! Как ни печально это признавать!

— Аннушка, поцелуй меня! — Тихомиров вцепился в ее руку. — Если нас убьют, пусть хоть перед смертью будет хоть что-то приятное!

— Будь осторожнее с желаниями! Я насчет смерти! — предостерегла его баронесса, едва устояв на ногах — повозку сильно занесло на повороте за римским посольством. — А то с Ириэль видишь, как вышло.

Похоже, черная карета окончательно отстала. Минутное напряжение Анны вызвал лишь какой-то домкан старой модели, увязавшийся за ними и обогнавший перед Соколиным спуском. Однако, как стало ясно позже, механический экипаж не имел никакого отношения к незнакомцам, преследовавшим Ольховскую.

Примерно через минут пятнадцать уже не столь быстрой езды двуколка выехала на Павелецкую, промчалась мимо северного корпуса госпиталя и подкатила к длинной семиэтажке с номером «76». Анна открыла сумочку, чтобы расплатиться с извозчиком.

— Как же ты можешь лезть в свой кошелек, когда рядом я! — возмутился Тихомиров, придерживая ее руку. — Вообще, богини не платят! Для этого существуют любящие их мужчины!

Поцелуй режиссер все-таки сорвал. Смог увлажнить губы баронессы своими-нахальными.

— Сволочь! — констатировала Анна, улыбнувшись его шалостям, и вылезла из двуколки.

А в следующий миг, схватилась за рукоять «Яна Леи»: послышался приближающийся стук копыт, из переулка, что огибал сад госпиталя, выехала черная карета. Тройка вороных вынесла ее прямо на тротуар. Карета подпрыгнула, злобно скрипнув стальными пружинами, перевалила через клумбу, сминая цветы. Двери ее распахнулись. Из них выскочило пятеро мужчин.

В оранжевом свете фонаря Анне показалось, что все они наряжены в одинаковые темно-коричневые камзолы. Но скорее всего так падал свет, окрашенный кристаллом селенита, и камзолы на них были черными, очень похожими на тот, в который зеленомордый свалился на пол после порошка Ириэль.

На несколько секунд баронесса замешкалась, решая, что делать. Она точно не выстоит против пятерых, даже если у них только холодное оружие. Против пятерых не мог даже Анджей! А если среди них есть магии или кто-то вооружен пистолетом? Запрыгнуть назад в повозку и сказать вознице: «Гони!»? Так нет — не успеет при нерасторопности последнего. Вдобавок еще и Стас! С ним вообще все сложно и медленно. Он болтать еще будет пять минут, вместо того чтобы действовать! Анна прикинула расстояние до дверей своего подъезда, и поняла, что ей туда не добежать даже без Тихомирова. Хотя его она не бросила бы ни при каком раскладе.

Оставалось лишь не быть трусливой дурой и умереть, если это станет неизбежным. Умереть так, чтобы Анджей мог гордиться ей на том свете! И Рублев хотя бы уронил слезу на ее могиле.

Бросив сумочку наземь, перехватив удобнее «Яну Лею», Анна двинулась навстречу врагам. В том, что они враги, и она сейчас умрет, у Ольховской не осталось сомнений: двое крайних навели на нее револьверы, еще двое выхватили клинки, похожие на турецкие палаши. И один, оставшийся у кареты, наверное, был магом — руки его окутало желтоватое свечение. Чего же они так боятся ее⁈ Впятером да с огнестрельным против дамы со шпагой!

— Бросьте оружие, госпожа! — шелестящим голосом повелел тот, которого художница приняла за мага. — Неужели вы такая дура!

— Анечка! Ань! Не ходи туда! — взмолился Тихомиров, нагоняя ее, хватая за рукав платья. — Брось шпагу! Пожалуйста! Убьют же, Аня!

— Спьердалай! Руки прочь! — прошипела она в сторону Тихомирова. — Уходи отсюда! Передашь Рублеву, что я его люблю! И буду любить после смерти!

Прогремел выстрел. Стрелял крайний справа, вскинув револьвер вверх.

— Оружие наземь и на колени! — теряя терпение, процедил маг. Свечение вокруг его пальцев заиграло рубиновыми искрами. — Пока еще мы готовы принять твою исповедь!

— За грязное служение демонице! — добавил крайний справа, наводя на нее револьвер.

На столь неприемлемое требование Анна ответила ругательством на русском, и снова прозвучал выстрел. Теперь уже стреляли не в звездное небо, а сторону баронессы.

На сегодня с ритуалом Самсонова решила закончить. Завтра… Завтра, она вряд ли вернется к нему, потому как кровь станет несвежей, а на свежую у нее не осталось денег. Разве что… подкараулить кого-нибудь ночью, как это делала вампирша Эригиль в книге «Красные ночи». Наброситься из-за угла и позаимствовать свежей кровушки. От этой мысли Чайке стало смешно, но улыбка быстро слетела с ее лица — все же она не в том положении, чтобы думать о всяких глупостях.

Она встала, чтобы помыть руки и убрать со стола. Вставая, почувствовала боль между ног, и зажмурилась, едва удержав стон. Стон, вовсе не от неприятных ощущений там, в ее естестве, но от боли на душе. Ведь после того, когда Талиар овладел ей, боль казалась намного сильнее, но именно эта боль стала самым приятным чувством, которое когда-либо испытывала госпожа Самсонова. Эта была боль великого единения с мастером. Однако то, что испытывала Лариса, сейчас терзало не ее тело, а душу. Подонки, которые изнасиловали ее — вот чью бы кровь она бы выпила без остатка! Их она обязательно найдет. Только немного позже. Сначала нужно встретиться с Талиаром.

Помыв руки крошечным кусочком астраханского мыла магесса, быстро прибрала на столе. Свет решила не включать — ей нравилось проводить вечера в полумраке при свечах, тем более так ужинать. Она ела расстегай, начиненный невероятно вкусной картошкой с грибами и луком, запивала холодным чаем. Хотя ее скромный ужин магессе пришелся по вкусу, в какой-то момент ей захотелось заплакать: уж слишком немилосердно обходилась с ней жизнь последние дни. Радость знакомства с магистром сменилась чередой самых мрачных событий, но Самсонова знала, что так часто бывает: людей постигают испытания. Нужно терпеть. Терпеть, не опускаться до слез. Тогда боги или хетайлы вознаградят ее за терпение и вернут утерянную радость.

Покончив со скромным ужином, она затушила свечи и, прихватив ключ с номерком, вышла из комнаты. Подъемником пользоваться не стала — сбежала вниз по лестнице, стуча каблуками. После тяжелого дыма ритуальных свечей магессе хотелось подышать ночной прохладой. Она вышла из гостиницы и направилась к соседнему скверу — он располагался в нескольких минутах ходьбы от «Королей Реции».

Уже подходя к скверу, Лариса почувствовала нарастающее головокружение. Оно периодически мучило ее после сильного удара по голове — от него волосы на затылке слиплись от запекшейся крови, и не так просто было ее отмыть. Чтобы не упасть, магесса поспешила устроиться на пустой лавочке. Вдыхая ночной воздух, смотрела на половинку луны, слушала рычание домканов и стук конных повозок, проезжавших рядом по слабо освещенной улице, а мысли о напавших на нее вчера негодяях старалась в себя не впускать. Но они все равно лезли.

Особенно после того, как по соседней дорожке сквера прошло трое парней, очень похожих на тех, что ограбили ее и изнасиловали. Нет… все же это были другие парни. Лишь пьяные голоса и ругань этих напомнила о вчерашних. Лариса подумала, что они тоже могут подкараулить в темном переулке девушку, такую же как она. Подло наброситься из темноты и сделать с несчастной то самое, что сделали с ней и даже убить. В том, что она найдет своих обидчиков, у Чайки не было сомнений, но мысль ее пошла дальше. Она решила, что желает стать ночной охотницей. Как вампирша Эригиль, будет выслеживать негодяев и забирать их жизни вместе с кровью. Не важно, что вампиров на самом деле не бывает. Теперь будут!

Пуля просвистела рядом. Тихомиров крикнул что-то нечленораздельное: его голос стал прерывистым, точно гудок рельсохода, и кроме своего имени Анна не расслышала ничего внятного. Сейчас все решали мгновенья. Они отделяли жизнь от смерти.

Ольховская была готова броситься вперед. Бежать изо всех сил, чтобы забрать жизнь хотя бы одного негодяя. И она бы бросилась, не боясь пуль, однако справа полыхнуло красноватое свечение, которое задержало ее еще на мгновенье. Свечение раскрылось ярко с хлопком, словно взрыв. Эта вспышка без задержки превратилась в Ириэль. После чего все пятеро, приехавших на черной карете, потеряли интерес к Ольховской.

— Арохе руиб ото карро! — закричал маг то ли заклинание, то ли нечто страшное на незнакомом языке.

Оба стрелка мигом взяли в прицелы хетайлу. Прогремело пять или шесть выстрелов — Ириэль вздрогнула от пуль — некоторые пробили ее тело. Однако дочь ночной богини Малвии устояла на ногах, даже опасная улыбка не сошла с ее лица, а револьверы по неведомым причинам начали давать осечки.

— В бой, баронесса! Твои мечники! — успела крикнуть Ириэль.

Почти сразу с рук мага сорвался огненный поток и накрыл хетайлу, охватывая ее всю ревущими языками пламени. Жар был таким, что им обдало Ольховскую, чудом не вспыхнули ее растрепанные волосы.

Не мешкая ни секунды, Анна бросилась вперед. Было искушение скорее добраться до мага — он был самым опасным, если учесть, что револьверы начали давать осечки. Требовалось как можно скорее пронзить сердце чертового колдуна, однако путь к нему преграждали мечники. Между Анной и ближайшим негодяем — щуплым, в расстегнутом до живота камзоле — оставалось не более двадцати шагов.

У стрелка справа имелся шанс остановить Ольховскую пулей. Он даже успел навести на нее ствол, несколько раз торопливо, лихорадочно нажать на спуск, но револьвер лишь пусто лязгнул. С абсолютной бесполезностью щелкал механизм поворота барабана — не прогремело ни одного выстрела.

Сблизившись на дистанцию боя, баронесса сделала ложный выпад. Ее ближний противник не повелся, лишь качнул корпусом, стальное лезвие его оружия рассекло воздух в двух ладонях от Анны. Однако истерический вопль мага за спиной, заставил его отреагировать: вздрогнуть и потерять драгоценное мгновенье. За это он тут же поплатился — «Яна Лея» точно голубая молния пронзила его грудь. Ольховская не ожидала, что клинок войдет так легко, да еще так глубоко! Чудесное свойство шпаги обернулось даже маленькой проблемой — Анне пришлось делать шаг назад, чтобы выдернуть лезвие из оседавшего наземь негодяя. Изо рта его вместе с хриплым стоном потекла кровь.

Взмах палаша второго негодяя — того, что с треугольной бородкой и платком, торчавшим из кармана — едва не рассек руку баронессы. И слава богам — бородатый тоже немного замешкался из-за истошно вопившего мага. Пружинистым шагом Ольховская ушла влево, попутно не выпуская из внимания ближнего стрелка, видела, как он бросил бесполезное оружие, выхватил кортик.

Стрелка Анна убила неожиданно быстро. Ясно, он не был фехтовальщиком, даже дернуться не успел, когда шпага пронзила его между ребер слева. Оставшийся противник, тот, что с треугольной бородкой, ухмыльнулся, но как-то очень нервно и точно невесело. В его темных глазах появился страх, за ним гибельная нерешительность. Ведь эти глаза видели, как легко баронесса справилась с первым мечником, лежавшим теперь в лужице черной в ночи крови; видели, как она играючи отправила к чертям неудачливого стрелка. Ольховская же в свою очередь успела заметить происходившее со вторым стрелком и магом. Стрелок неподвижно лежал на клумбе, выронив револьвер. Маг все еще орал, страшно, надрывно. Кожа трескалась на его лице, слезала кровавыми лохматами. Кажется, вытек левый глаз.

Против палаша, крепкого, опасного рубящими ударами, фехтовальщица со шпагой может выстоять лишь при достаточной быстроте и отточенной технике уклонений. И то, то и другое Анне сполна передал ее возлюбленный брат. Он по праву считался одним из лучших фехтовальщиков Варшавы. И сейчас Ольховская могла бы довести бой с мечником до уверенной победы без особых хитростей. Однако художница, вдохновленная неожиданным поворотом в смертельной схватке, захотела кое-что проверить. Анна решила узнать, так ли верны слова Ириэль, восхвалявшей возможности «Яна Леи».

Баронесса рискнула. Вместо того, чтобы уклониться вниз-влево и поймать мерзавца на контратаке, Ольховская попыталась парировать его рубящий удар. Парировать шпагой палаш глупо — такое возможно только в безвыходном положении. Отчаянно, неоправданно рискованно Анна приняла росчерк лезвия палаша серединой своего клинка. И случилось невероятное: «Яна Лея» рассекла крепкую сталь, словно палаш был всего лишь куском тонкой жести. Только искры полетели в стороны, и руке передался зуд после встречи двух клинков. Обрубок палаша зазвенел, падая на тротуар. Негодяй с треугольной бородкой застыл в изумлении, а баронесса с легком разворотом на левой ноге, вонзила острие шпаги в его бок.

И снова слишком глубоко! Черт! Придется долго привыкать к волшебным особенностям прекрасной «Яна Леи»! Она точно божественная игла пронзает все с такой легкость, будто перед ней нет ничего кроме воздуха! Анна даже выдохнула со стоном изумления, все еще держа левую руку поднятой и стоя в естественной позе фехтовальщицы. Тело ее пронял священный трепет. Такое Анна чувствовала лишь в редкие моменты особого вдохновения, когда вместо шпаги держала кисть и стояла у мольберта.

— Как-то все быстро, да? — с усмешкой спросила Ириэль. — Можно было всласть поиграть еще. Ну почему их только пять?

— Твои волосы… — часто дыша и опуская клинок, произнесла Ольховская, немного поморщившись. Ей не хотелось смотреть на убитых. И на корчащегося раненого тоже.

А вот волосы хетайлы привлекли ее внимание особо: они, некогда роскошные, способные вызвать зависть любой женщины, серьезно пострадали от магического огня. Справа сгорели до корней, слева больше, чем наполовину. Лицо Ириэль казалось темным от сажи, и платье ее кое-где прогорело, обнажая тело хетайлы, местами даже больше, чем то случилось с одеждой Тихомирова. Пониже левой груди Ириэль, на ее животе и плече темнели потеки крови. Скорее всего это были следы от пуль.

— Волосы? Менять прическу — обычная женская забава, — рассмеялась хетайла. Она тряхнула головой, и тут же голову ее покрыли роскошные волосы, но не черные с антрацитовым отблеском, а светлые. — Почему бы не побыть немного блондинкой, как ты. Такое мне тоже идет, — продолжила забавляться сестра Альхиора, не обращая внимания на нервные возгласы Тихомирова.

— Ты же ранена, Ири! Ну как можно! Я вижу твою кровь! Иисус Милосердный, помоги ей! — запричитал режиссер.

— Нет больше никакой крови! Обойдемся без милосердных богов! — Ириэль провела руками от груди вниз, и взамен обгоревшего платья, стройный стан ее охватило новое одеяние. Из тонкой черной кожи с бронзовыми застежками и бархатными вставками. При чем одеяние такое, что стройные ноги Ириэль остались голыми до самого верха. — Стас, мой любимый мальчик, сгинь отсюда! Здесь много крови и мертвые люди! Посиди пока там, на лавке! — хетайла небрежно махнула рукой в сторону начала аллеи.

— Ири, как я могу оставить тебя в такой миг! Как я оставлю Анну! — воспротивился Тихомиров. Его глаза, еще недавно блестевшие то ли от влаги, то ли от страха, теперь вспыхнули иным отсверком: режиссер уставился на голые ноги Ириэль. Сложно сказать, билось ли сейчас его сердце.

— Сгинь, я сказал! — уже сердито бросила Ириэль. — Жди на лавке! А к тебе, баронесса, у меня есть разговор. Серьезный разговор, как и эти неприятные дела, — подойдя к раненому, корчившемуся возле угла клумбы, хетайла наступила ему на грудь. Несчастный дернулся, заорал и затих насовсем.

— Считай это за проявления милосердия. Или, по-твоему, милосердие выглядит иначе? — Ириэль лукаво посмотрела на Ольховскую. Когда Анна пожала плечами, хетайла продолжила: — Уж поверь, если бы они могли убить меня, то сделали это с предельной жестокостью. И с тобой они поступили так же. Но у них не было ни единого шанса. Я была возле тебя в повозке уже тогда, когда вы свернули в Банный проезд. Я бы не допустила твоей гибели. Но это не значит, что в моей власти совершенно все. Даже высокие боги часто бессильны. Риск есть всегда, просто он иногда больше, иногда меньше.

— Кто они такие?– наконец спросила Ольховская, бросив короткий взгляд на мага — лицо его обезобразилось так, что под разорванной кровящей плотью проглядывали кости черепа, глаз на самом деле вытек.

— Вижу, милая девочка, ты очень взволнована и, наверное, вспоминала меня не очень добрыми словами. Думала о том, что зря согласилась помочь Ириэль? — хетайла наклонилась, расстегивая камзол мага, что-то ища в карманах, пачкая руки в крови мертвого.

— Нет. «Яна Лея» более чем достойная плата за столь незначительные труды. Было весело, — отозвалась баронесса, видя, как со стороны бакалейной лавки и с другой стороны Павелецкой приближаются какие-то люди. Наверное, ночные прохожие, привлеченные недавней стрельбой и громкими звуками произошедшего.

— Хорошо, что так. Еще ты можешь опасаться, что эти… — хетайла встала, вытирая руки платком, выхваченным из кармана стрелка, — вернее, уже не эти, а их приятели, соратники будут преследовать тебя. Не могу гарантировать, но скорее всего, такое исключено. Потому что, все, кто знал о том, что именно ты сегодня послужила мне, мертвы.

Дочь богини ночи, мельком глянув на остановившийся невдалеке домкан, продолжила:

— Я не говорю, о людях в «L’amour pour deux» — им до тебя и меня нет дела. Я говорю об этих негодяях. Они желали убить меня, не понимая до конца, с кем имеют дело, — она кивнула на мага и черную карету, застрявшую между деревом и фонарным столбом. — Это посланники Ордена Эргонта. Идем отсюда, иначе нам не дадут поговорить, — решила хетайла с недовольством глядя на людей, собиравшихся у места происшествия.

Невдалеке остановился еще один домкан, длинный, с фургоном, рядом с ним повозка, похожая на полицейскую. Угадывая мысли Ольховской, Ириэль шепнула:

— Просто уходим подальше. Цепные — это моя забота. Уж с ними я легко решаю все возможные проблемы, а они у меня возникают часто. Заметь, после глупейшей дуэли Рублева с Карпиным, у полиции не было вопросов по произошедшему. Даже дуэльный протокол никто не потребовал.

— Если не против, поднимемся ко мне, — решила Ольховская. Ей не терпелось узнать, что же здесь все-таки произошло, во что такое она вляпалась в этот раз. Вспомнив о Тихомирове, сиротливо сидевшем на лавке под фонарем, баронесса позвала:

— Стас, ступай за нами! Ко мне идем!

— Хорошо. К тебе — это удобнее, чем прятаться на улице от посторонних глаз и ушей, — следом за Ольховской хетайла направилась к семиэтажному дому с номером «76».

— Эй, госпожи! Постойте! Хотелось бы знать… — окликнул их рослый мужчина в бежевом сюртуке. От его глаз не скрылось, что одна из дам держит шпагу, и несколько человек, судя по всему, мертвых, могут иметь к ней какое-то отношение.

— Анечка! Ань! Не бросайте меня! — воскликнул Тихомиров, брезгливо обходя распростертый на земле труп.

— Ну-ка постойте! — раздался еще более требовательный возглас. Он донесся от фургона с желтой полосой, остановившегося минуту назад.