Беликов поднял голову.

— Какой еще француз?

Все посмотрели на меня. Веденский немного побледнел и вцепился пальцами в край стола. По его лицу было видно, что он понял происходящее следующим образом: Жак пришел мстить или что-то вроде того.

— Сейчас выйду и узнаю, — сказал я.

— Будьте осторожны, — Беликов посмотрел на меня, наклонив голову. — Там, судя по описанию Прохора, человек весом в семь пудов, и чего он хочет — непонятно.

— Я с вами пойду, — сказал Лебедев и начал подниматься.

— Нет. Спасибо, Николай Сергеевич. Я разберусь.

Лебедев пожал плечами. Кулагин тоже привстал было, но я покачал головой. Не хватало еще всей ординаторской высыпать во двор.

Спустился по лестнице. Внизу оглянулся. Так и есть. В окне, выходящем на двор, маячили четыре физиономии. Врачи прилипли к стеклу, как гимназисты на перемене.

Пока шел к воротам, думал. Откуда Жак узнал, где меня искать? Скроботов сообщил, больше некому. Редактор, видимо, проболтался кому-то в редакции, а оттуда уже дошло до француза. Или Жак сам снова заходил в «Листок», расспрашивал. Но уже неважно… важно другое.

Риска два.

Первый: Жак хочет реванша. Побитый профессиональный боец, да еще на публике, да еще нокаутом. Такие вещи не прощают. Второй может даже похуже: если сейчас в больнице выяснится, что я герой заметки, тот самый «безымянный русский доктор», то ко мне будет масса вопросов. И ко мне, и к Веденскому.

Ладно. Деваться некуда. Сейчас станет понятно, чего хочет господин француз.

Вот он. Без пальто, в одном легком сюртуке, несмотря на осенний холод. Широченные плечи загораживали половину тротуара.

Увидев меня, он расплылся в улыбке. Шагнул навстречу, схватил мою руку обеими ладонями и затряс так, что я почувствовал это в плечевом суставе.

— Доктор!

Он заговорил на русском, коверкая слова так, что понять можно было через одно.

— Жак, говорите по-французски, — сказал я. — Так будет проще.

Жак с облегчением перешел на родной язык. Лицо его стало подвижным, он заговорил быстро, жестикулируя.

— Доктор, я искал вас. Должен был найти, не мог иначе. Вы мне преподали урок, за который я вам благодарен. Нет, не смейтесь. Я серьезен. Я дрался с сотнями людей в пятнадцати странах. Меня били. Редко, но били. А потом я бил их. Но еще ни один человек не бил меня так, как вы. Знаете почему?

Он не стал ждать моего ответа.

— Потому что все до вас дрались силой против силы. А вы дрались умом. Вы были меньше, легче, слабее. Но вы думали быстрее. Каждый ваш шаг был решением. Виктор Гюго когда-то писал: «Ум, столкнувшись с грубой силой, всегда одерживает верх. Он не сражается, он обезоруживает». Вот что вы сделали со мной. Обезоружили. Это потрясающе!

Я посмотрел на него изумлением. Кулачный боец цитирует Гюго! Вот тебе и тупой громила, каким он казался!

— Вы читаете Гюго?

— Я окончил лицей в Бордо, — сказал Жак. — Потом жизнь повернулась иначе… в сторону путешествий и приключений! Я ни о чем не жалею!

Он снова схватил мою руку.

— Доктор, я хочу пригласить вас в атлетический зал. Я тренируюсь у Лустало, на Стремянной. Вы знаете это имя?

Это имя я слышал. Да и как его не слышать! Эрнест Лустало. Француз, легенда петербургской атлетики.

— Знаю.

— Вы должны прийти. Эрнест будет счастлив. Приходите сегодня, к семи вечера. Стремянная, дом восемь.

Подумал. Стремянная. Это почти рядом с Невским. Почему бы и нет, черт побери. Все веселее, чем махать кулаками, тренируясь в одиночестве в своей квартире. Но надо кое о чем договориться.

— Жак, мне нужно попросить вас.

— Все что угодно!

— Никому не говорите, что я доктор. И не рассказывайте про бой в цирке. Никому. Это важно.

Он удивился, но кивнул сразу, без расспросов.

— Даю вам слово. Ни одна душа не узнает.

Слово от человека, которого я знаю три минуты и с которым познакомился, скажем так, при весьма странных обстоятельствах… Но деваться некуда. Иных вариантов нет.

— Благодарю. Буду сегодня к семи.

Жак хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся (хорошо хоть не по тому, которое он мне отбил во время боя). Кивнул и зашагал по тротуару, возвышаясь над толпой на целую голову. Два извозчика с противоположной стороны улицы провожали его взглядами.

Я пошел в ординаторскую. Четыре пары глаз встретили меня еще в коридоре, у окна.

— Ну? — спросил Лебедев. — Что за субъект?

— Знакомый моего бывшего пациента, — сказал я. — Я одному человеку лечил руку по знакомству. Теперь этот француз пришел попросить, чтобы я посмотрел его товарища. Дерматит, наверное.

— У француза? — уточнил Кулагин.

— У его знакомого. Русский. Мастер с какой-то фабрики. Вечером придет ко мне.

— И он не мог зайти в приемную? — недоверчиво спросил Лебедев.

— Он не знал, что я здесь работаю. Его прислали на Суворовский. Соседи направили сюда. А его приятель не хочет идти в больницу, просит так посмотреть.

Лебедев хмыкнул и пошел в палату. Кулагин кивнул. Веденский выдохнул и отвернулся. Беликов смотрел на меня несколько секунд, потом развел руками.

— Хорошо, — сказал он. — Возвращайтесь к работе, Вадим Александрович.

Что он думал, я не понял. Лицо у Беликова было непроницаемое, как всегда, когда он решал что-то про себя. Может, поверил. Может, нет. Но расспрашивать не стал, и на том спасибо. Но Беликов умный, этого у него не отнять. Фальшь он чувствует.

Остаток дня прошел без происшествий. Принял троих амбулаторных, осмотрел язву на голени у пожилой прачки. Все, как обычно. Ну, кроме цитирования Гуго огромным вышибалой.

Вечером я добрался до дома. Графиня поставила на стол чугунок с гречневой кашей и миску квашеной капусты. Николай уже сидел на своем обычном месте, подперев щеку кулаком. Графиня налила мне чаю. Привычный ритуал.

— Ну, рассказывайте, Вадим Александрович, — сказала Графиня, усаживаясь напротив. — Как вам служится?

Николай подвинулся, освобождая место за столом. Посмотрел на меня с любопытством.

— Давай, рассказывай. Как там, в больнице? Что-то по тебе не похоже. Все полы моешь?

А, они же не знают. Я до сих пор ничего никому в доме не рассказывал.

— Я больше не служитель, — сказал я. — Меня перевели.

Графиня подняла брови.

— Куда?

— На должность палатного надзирателя. Фактически я теперь работаю врачом. Веду больных, назначаю лечение. Правда, каждое серьезное решение согласовываю с ординаторами.

Тишина. Николай медленно опустил кружку с чаем. Графиня смотрела на меня, не мигая.

— Врачом? — переспросил Николай.

— Неофициально. Диплома у меня по-прежнему нет, вы это знаете. Но старший врач увидел, что я разбираюсь, и решил использовать.

— Ну, слава богу, — Графиня перекрестилась. — А то санитаром. Срам один.

Николай хлопнул ладонью по столу.

— Вот! Я же говорил, что ты не из тех, кто будет горшки таскать. Ну, молодец. Выпить бы за это.

— Только одно, — сказал я. — Об этом лучше не распространяться. Формально я все-таки палатный надзиратель, а не врач. Если информация дойдет не до тех людей, у меня могут быть неприятности.

Графиня кивнула. Николай посерьезнел.

— Понял, братец. Рот на замке. И тебе, Аграфена Тихоновна, тоже молчать.

— Не учите меня, Николай Степанович, — отрезала Графиня. — Языком трепать не в моих привычках.

Я доел кашу, выпил чай, поблагодарил Графиню. Дома переоделся, взял свой «спортивный комплект», купленный для дуэли с Жаком, и пошел в атлетический зал. Время как раз подходило.

Вечерний Петербург. Фонари горели через один. По мостовой громыхал ломовой извозчик с пустой телегой. Свернул на Кирочную, прошел мимо казарм Преображенского полка и свернул на Надеждинскую. Оттуда — прямой путь до Невского, а там и до Стремянной рукой подать. Нашел дом восемь. Большая вывеска: «Санкт-Петербургское атлетическое общество», на ней нарисован усатый атлет с огромной гирей в руке.

Дверь открыл швейцар.

— Кто вы? По какому вопросу?

— От Жака.

Швейцар кивнул, пропустил. Показал на дверь в конце коридора.

— Раздевальня там. Вещи в шкап.

Я быстро переоделся, толкнул тяжелую дверь и вошел в зал.

Он оказался огромным. Высокие потолки, электричество, пыль в воздухе. Шум стоял такой, что первые секунды я не мог разобрать отдельных звуков.

Деления на секции не было. Все занимались вместе, в одном общем пространстве.

В дальнем углу на толстых матах были гиревики. Усатый мужик (прям как на вывеске) в полосатом трико подбрасывал двухпудовую гирю и ловил ее на вытянутую руку. Рядом двое поднимали штанги с шаровидными утяжелителями на концах — так называемые «бульдоги». Снаряд допотопный, неуклюжий, но вес в нем был нешуточный.

В центре зала расстелили борцовский ковер. Там работали борцы. Французская борьба, она же греко-римская (так ее назвали позже).

Тяжелые тела шлепались о ковер с мясистым звуком. Грузчик (судя по виду) с покатыми плечами и мозолистыми руками спокойно и методично ломал какого-то офицера (может я и ошибаюсь, но военная выправка и аристократизм виднелись однозначно). Офицер пыхтел, краснел и ничего не мог сделать с господином грузчиком. Сословий на ковре не существовало. Кто не может избавиться от высокомерия — вам туда, за дверь.

По другую сторону зала натянули канаты. Там находились боксеры. Двое в высоких классических стойках, прямые, как шомпола, выбрасывали прямые удары. Защищались предплечьями. Рядом с ними трое французов отрабатывали шассе. Саватисты двигались красиво, грациозно, высоко задирая ноги. Удары были эффектные.

Жак появился из-за стойки с гантелями. Увидел меня и просиял.

— Идемте. Эрнест ждет.

Провел меня через зал к дальнему углу, где стоял невысокий человек лет сорока пяти с щегольскими усами. Сухощавый, жилистый, в элегантном жилете поверх белой рубахи. Он давал указания молодому боксеру. Боксер кивал, слушая с таким выражением, с каким студенты внимают профессору.

Эрнест Лустало. Легенда.

Жак заговорил по-французски. Быстро, размахивая руками. Он объяснял Лустало, что привел «того самого русского доктора-дьявола, который использует невиданную технику боя». Лустало кивнул и внимательно посмотрел на меня.

Взгляд был профессиональный, цепкий и оценивающий. Он взглянул на мои руки, на плечи.

— Вы врач? — спросил он по-французски.

— Да.

Жак сделал жалобное лицо и в извинении развел огромными руками.

— Я уже сказал Эрнесто, что вы врач, до того разговора. Но теперь он будет молчать об этом, если вы хотите сохранить тайну!

— Конечно, никому не скажу, — улыбнулся Лустало.

В атлетическом обществе врачей чтили. Со времен доктора Краевского, который тридцать лет назад создал первый в России кружок тяжелой атлетики, медицина и спорт здесь шли рука об руку.

— Жак рассказал мне о вашей манере двигаться, — сказал Лустало. — Признаюсь, я заинтригован. Не продемонстрируете ли вы свою технику? Это просьба коллеги.

Слово «коллега» прозвучало странно, но ничего удивительного в нем не было. Для Лустало, судя по всему, любой, кто серьезно занимался боевыми искусствами, являлся коллегой. Не важно, доктор он или трубочист.

— С удовольствием.

Мне выдали перчатки. Легкие, кожаные, набитые конским волосом, с открытыми пальцами. Современные шингарты, если грубо сравнивать. Лустало подвел ко мне молодого человека лет двадцати пяти, крепкого, с аккуратно подстриженными усами. Один из его учеников, наверное.

— Легкий спарринг, — сказал Лустало. — По правилам английского бокса. Не в полную силу. Цель не победа, а демонстрация.

Мы встали друг напротив друга в канатах. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то перестал жонглировать гирями. Даже борцы с ковра пришли.

Противник встал в классическую стойку этого времени. Спина прямая, почти вертикальная. Вес на задней ноге. Левая рука вытянута далеко вперед, правая прижата к подбородку. Красивая, правильная позиция… по тогдашним меркам.

Я стал иначе. Ноги шире плеч, колени согнуты. Руки у головы, подбородок опущен. Компактная, собранная позиция, из которой можно двигаться в любую сторону, а руки защищают от неожиданных ударов. Сейчас это выглядело весьма необычно.

Лустало дал отмашку.

Противник начал с джеба. Длинный, прямой, технически грамотный. Классический удар своего времени. Я сделал уклон вправо. Кулак прошел над плечом. Для меня это было привычное движение, отработанное до автоматизма. Для зрителей, судя по всему, это выглядело чем-то новым.

Второй джеб. Нырок. Пропустил удар над собой, сместился влево, оказался сбоку. Противник развернулся, выбросил правый прямой. Маятник. Качнулся назад, удар ушел в пустоту, качнулся вперед и легко пробил в корпус. Не сильно. Обозначил. Противник охнул, больше от неожиданности.

Зал молчал и буравил нас взглядами.

Противник нахмурился. Попытался давить. Выбросил двойку: джеб, прямой. Хорошая связка, но не сегодня. Я срезал угол, шагнув наискось, и оказался у него за правым плечом. Легкий хук в печень. Противник вздрогнул. Повернулся. В глазах было недоумение. Он не понимал, куда я исчезаю.

В этом была вся проблема классической стойки. Вертикальный корпус. Открытые бока… хотя, по большому счету, все открытое. Защита строилась на дистанции и блоках предплечьями. Но если противник нырял под удары, смещался с линии атаки и бил из непривычных углов, то защищаться нечем. Высокая стойка для этого не приспособлена.

Еще минута. Противник пытался достать меня, я уходил уклонами, нырками, маятником. Пробивал легкие встречные. Боковой на скачке, короткий хук в корпус после нырка. Каждый удар я обозначал, не вкладывая силу. Это был учебный бой, не более того.

Лустало поднял руку. Спарринг окончен.

Тишина. Потом шум. Все заговорили одновременно. Кто-то из гиревиков крикнул что-то одобрительное. Борцы подошли ближе. Молодой боксер, мой спарринг-партнер, стянул перчатку и протянул мне руку. Пожал крепко, с уважением.

Лустало подошел ко мне. Глаза у него горели.

— Удивительно… как у вас так получается?

— Все начинается с ног, — сказал я. — Колени согнуты, вес распределен равномерно. Я переношу вес на ногу и одновременно разворачиваю корпус. Уклон и удар — это одно движение, а не два последовательных.

— Одно движение, — повторил Лустало. — Да. Потрясающе. Я это видел. Вы не уходите, а перетекаете. Как ртуть!

— Ноги — главное. Руки только завершают то, что они начали. Но это, конечно, еще не все.

Он протянул мне руку. Пожатие было сильное, сухое. Как клещами впился в ладонь.

— Господин доктор, — сказал он. — Двери Санкт-Петербургского атлетического общества для вас всегда открыты. Приходите, когда пожелаете.

Я пообещал Лустало заходить. Поблагодарил Жака. Тот сиял, как будто это он только что провел показательный спарринг.

Зал мне нравился по-настоящему. Причем скорее не обстановкой, а тем, что здесь все были равны. Грузчик с Обводного канала и офицер гвардии, французский саватист и русский борец, старый седой гиревик и молодой боксер. На ковре и в ринге не было сословий, титулов и чинов.

Этого мне в Петербурге не хватало. Да и не только мне. Если б весь город жил по правилам Атлетического общества… Ну да что об этом говорить.

Остаток времени провел один. Подошел к тяжелому кожаному мешку, набитому песком. Встал в стойку. Начал работать. Двойки, тройки, серии. Хуки, апперкоты, прямые. Бил не в полную силу, но с правильной техникой, контролируя каждое движение. Мешок раскачивался. Пот тек по спине.

После мешка взялся за гири. Сначала пудовая, немного ржавая, так сказать, побитая жизнью. Рывок, толчок. Потом двухпудовая. Жим стоя, десять повторений. Руки гудели. Давно не работал с таким весом. Но приятно. Здесь честное железо, не какие-нибудь тренажеры (хотя тренажеры тоже очень неплохо, первобытные железяки не заменит ничто).

Через полтора часа закончил, пошел в раздевалку и в душ. Холодный — ужас! Горячего кран, увы, отсутствовал. В общем, атлетика того времени совсем не для неженок. Но вытерпел, куда деваться. Переоделся. Кивнул служителю на выходе, уже схватился за дверь, но тут ко мне подлетел Жак.

— Месье Вадим, — сообщил он. — Я поклонник вашего стиля. Это потрясающе. И, кроме того, я вижу, что вы настоящий джентльмен. Честный, смелый и благородный. Мне очень стыдно, что я поначалу был против вас и вашего коллеги… больше я не буду работать с господином редактором той газеты. Это нехорошо! Мне приходилось делать много нехороших поступков, но этот — один самых нехороших. И, мне кажется, у вас сложная судьба. Я вижу в ваших глазах какую-то удивительную тайну! Поэтому хочу сказать — если от меня что-то будет нужно, я вам всегда помогу. Меня легко найти в этом зале, я здесь почти каждый день.

— Спасибо! — поблагодарил я его. — Я буду иногда или даже часто заходить.

Мы пожали руки, и я вышел на улицу.

Уже совершенно темно. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрую мостовую. Руки приятно гудели. Плечо, которое Жак отбил в цирке, уже не болело.

Я пошел домой. Какие странные повороты судьбы. Похоже, я нашел в лице Жака неожиданного союзника. Кто бы мог подумать! Хотя пока не знаю, чем он сможет мне помочь.

Но главное для меня случится завтра. Комиссия Хирургического общества должна вынести свое решение.

Эрнест Лустало и петербургский бокс

Эрнест Лустало (Ernest Loustalot, 1859–1931) — реальная историческая фигура, человек, которого по праву называют одним из основоположников российской школы бокса и французской борьбы.

Француз по происхождению, Лустало был выдающимся атлетом своего времени: блестящим фехтовальщиком, непревзойденным мастером савата и первоклассным пловцом. В конце 1890-х годов по личному приглашению известного мецената графа Георгия Ивановича Рибопьера он переехал в Санкт-Петербург, чтобы занять должность старшего преподавателя в Императорском Санкт-Петербургском атлетическом обществе.

До появления Лустало кулачные бои в России носили скорее стихийный, народный характер. Эрнест Лустало привнес в столицу строгую систему: он первым начал обучать петербургских атлетов английскому боксу по современным правилам маркиза Куинсберри — в перчатках, на ринге, с ограничением времени раундов и запретом на захваты.

В стенах Атлетического общества (в 1904 году одно из его помещений находилось на Стремянной улице) Лустало создал уникальную атмосферу. Несмотря на то что он был галантным французом с изысканными манерами, на ковре и ринге он был строгим и жестким учителем. Он обладал феноменальной реакцией и грацией, благодаря чему, даже будучи в зрелом возрасте, легко спарринговал с молодыми тяжеловесами.

Именно Лустало организовал в Петербурге первые публичные чемпионаты по боксу и воспитал целую плеяду выдающихся русских бойцов. Он лично ставил ударную технику, обучал уклонам, защите и правильной работе ног, что для того времени было в новинку.

Интересна и дальнейшая судьба этого человека. В отличие от многих иностранцев и аристократов, Эрнест Лустало не покинул Россию после революции 1917 года. Он принял новую власть и остался в Петербурге, став у истоков советского спорта. Лустало преподавал бокс, фехтование и плавание в Институте физической культуры имени Лесгафта в Ленинграде, передавая свой опыт уже советским студентам.

Умер великий тренер в 1931 году в Ленинграде, навсегда вписав свое французское имя в историю отечественного спорта.

Зал выглядел точно так же, как в прошлый раз. Те же портреты Пирогова и Боткина, то же зеленое сукно, те же пять кресел за длинным столом. Три стула напротив, на расстоянии, рассчитанном, видимо, для максимального дискомфорта гостей. Ничего не изменилось, кроме одного: в этот раз нас пригласили не для спора, а для заслушивания вердикта. Практически судебного.

Беликов сел первым, расправил полы сюртука и положил руки на колени. Со стороны можно было подумать, что он на воскресной литургии. Веденский устроился рядом, посередине, бледный, с поджатыми губами. Я скромно занял крайний слева стул.

Члены комиссии входили по одному. Первым появился Тихвинский. Он кивнул нам и сел на свое место с краю, как в прошлый раз. За ним Орлов, привычно крутя в пальцах карандаш. На нас он не посмотрел. Щеглов протиснулся бочком к своему креслу, тяжело опустился и сразу откинулся на спинку. Фон Зандер прошагал к столу, как на плац, и сел, выпрямив спину. Последним, как капитан корабля, явился Савельев в вицмундире с орденами и с кожаной папкой в руках. Секретарь комиссии, молодой человек с жидкими усиками, уже сидел за отдельным столиком и раскладывал чистые бумаги.

Савельев положил папку на сукно, раскрыл ее и достал лист с напечатанным текстом. Оглядел зал (то есть нас троих). Смиренно ожидающих своей участи (обманываю, не смиренно).

— Прошу внимания, господа.

Пауза. Савельев надел очки и взял лист обеими руками.

— Резолюция специальной комиссии Санкт-Петербургского Хирургического общества.

Веденский рядом со мной перестал дышать. Замер так, что я мог бы посчитать ему пульс по бьющейся жилке на виске, не прикасаясь к запястью.

— Заслушав доклад врачей Тверской городской лечебницы, изучив представленные протоколы клинических наблюдений и результаты анатомических исследований, проведенных членом комиссии прозектором Тихвинским, — Савельев читал спокойно, без выражения, как обычную казенную бумагу.

— Комиссия постановляет: метод искусственного поддержания дыхания посредством запрокидывания головы, выведения нижней челюсти и прямой инсуффляции воздуха через изогнутую ротовую трубку, признать физиологически обоснованным.

Я не пошевелился. Это что такое я услышал? Признать физиологически обоснованным. Победа?

Савельев взял другой лист.

— Рекомендовать означенный метод к применению в госпитальной и земской практике в качестве ultima ratio, то есть крайнего средства при полной остановке дыхания, когда обычные методы рефлекторного воздействия не дают результата. Протокол заседания подлежит публикации в ближайшем номере журнала «Русский врач».

Щеглов шевельнулся на стуле. Фон Зандер сидел, как чугунный столб.

— Решение принято большинством голосов, — закончил Савельев. Снял очки, сложил их и убрал обратно в карман. Посмотрел на нас.

— Это все, господа. Документ с печатями общества вы сможете забрать в канцелярии.

Тишина. Секретарь скрипел пером.

Савельев помолчал еще секунду, потом позволил себе что-то вроде улыбки. Слегка одобрительной. Так экзаменатор смотрит на студента, который все-таки сдал трудный билет. То ли так положено, то ли действительно искренне.

— Поздравляю вас, коллеги. Ваша трубка официально признана медициной.

Беликов встал и наклонил голову.

— Благодарю вас, Семен Аркадьевич. Это высокая честь для нашей лечебницы и для всех нас.

— Не спешите благодарить, — Савельев положил лист обратно в папку. — Потрудитесь теперь написать подробное руководство по ее применению. Инструкцию для земских фельдшеров. С картинками, если угодно. Чтобы каждый уездный врач понимал, с какой силой вдувать и как далеко запрокидывать голову. Вы же сами утверждаете, что метод прост, так извольте описать его так, чтобы и деревенский фельдшер не порвал пациенту легкие и не засунул трубку пострадавшему до желудка. Иначе нам всем будут задавать неудобные вопросы.

— Мы напишем руководство в кратчайшие сроки, — заверил Беликов.

— Лучше не быстрее, а правильнее и проще, — поправил Савельев. — Скверное руководство хуже никакого. Спешка не должна погубить хорошее начинание.

Фон Зандер откашлялся. Негромко, но внушительно и символично. Молчал бы ты, но нет.

— Семен Аркадьевич.

Савельев повернулся к нему.

— Я прошу секретаря занести в журнал, — голос фон Зандера звучал сухо, каждое слово отделено от следующего, как будто он диктовал телеграмму. На нас он не смотрел, только на председателя. — Мое особое мнение приложено к протоколу. Я по-прежнему считаю метод доктора Веденского потенциально травматичным вмешательством. И я снимаю с себя всякую ответственность за последствия его применения в земской и иной практике.

Савельев кивнул.

— Ваше особое мнение уже подшито к делу, Виктор Карлович. Секретарь все зафиксировал. Есть ли еще замечания?

Орлов перестал крутить карандаш и слегка раскрыл рот, словно собирался что-то сказать. Потом передумал и снова принялся крутить.

Зато высказался Щеглов.

— Я присоединяюсь к выступлению профессора фон Зандера. Также прошу приложить мое особое мнение.

— Оно уже приложено, — ответил Савельев. — Господа, если замечаний по существу нет, заседание объявляю закрытым.

Тихвинский встал первым. Обошел стол и подошел к нам.

— Ну вот, господа.

Он пожал руку Беликову, потом Веденскому и мне.

— Ваш метод будет спасать жизни. Не сомневаюсь.

Я поблагодарил его. Тихвинский спокойно кивнул и вышел.

Фон Зандер прошел мимо, не удостоив нас взглядом. Щеглов тоже. Орлов замешкался у двери, обернулся, пожал плечами. Я так и не понял, что означал этот жест. Согласие, несогласие, безразличие. Впрочем, неважно. Он, получается, все-таки проголосовал за нас, несмотря на жуткую критику на первом заседании. То ли «Листок» повлиял, то ли новая и так горячо любимая им статистика.

Мы остались втроем. Секретарь собрал бумаги и тоже ушел.

Веденский выдохнул. Наверное, впервые за последние минут десять.

— Александр Павлович. Это ведь все? Окончательно? Даже не верится.

Беликов застегнул пуговицу сюртука.

— Окончательно, Борис Михайлович. Резолюция подписана, печать будет завтра. Особые мнения Зандера и Щеглова ничего не сделают. Три голоса из пяти — за нас.

— Хм, а Орлов?

— Орлов проголосовал за, — сказал Беликов. — Иначе б особое мнение высказывал Тихвинский, но от него нам не было бы никакой пользы.

В общем, метод признан. Трубка официально существует.

Как говорится, ура. Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Мы вышли в коридор. Каменный коридор гулко отзывался на каждый шаг.

На лестнице Беликов остановился.

— Господа, я предлагаю заехать в лечебницу за Лебедевым и Кулагиным. А потом отметить в подобающей обстановке. У Палкина. Я угощаю.

Палкин! Знаменитый ресторан на Невском. Там обедали профессора, чиновники и биржевые маклеры.

— Александр Павлович, — начал я, но Беликов поднял руку.

— Не спорьте, Вадим Александрович. Сегодня я имею право на расточительность. У меня жалование больше, чем у вас.

Извозчик довез нас до Тверской за двадцать минут. Лебедев нашелся в перевязочной, где заканчивал перевязку старику с трофической язвой голени. Когда Веденский сообщил ему новость, Лебедев распрямился и хмыкнул.

— Ну наконец-то. А я думал, эти старые хрычи нас до Рождества промаринуют, а потом еще и откажут.

Кулагин был в палатах. Он выслушал Веденского и негромко зааплодировал.

Впятером в один экипаж мы решили не влезать и взяли второго извозчика. Лебедев, Кулагин и Веденский сели в первый, мы с Беликовым во второй. Беликов молчал почти всю дорогу. Только у Литейного сказал:

— Вы понимаете, Вадим Александрович, что теперь для вас все переменится?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Метод признан. Завтра начнется рутинная работа: руководство, патент, заказ на производство трубок. Это ваши деньги. Реальные деньги.

— Вы получили охранное свидетельство, — продолжал Беликов. — Каждая больница, каждая земская лечебница, каждый военный лазарет, которым понадобится трубка, заплатит за право ее производить. Или купит готовую. В масштабах империи это весьма значительные суммы.

— Если армия примет…

— Армия, — Беликов помолчал. — На фронте гибнут люди. Многие из них задыхаются прежде, чем их довозят до лазарета. Если военно-медицинское управление внедрит метод и закажет партию трубок, ваше материальное положение изменится радикально.

Я промолчал.

— Впрочем, об этом завтра. Сегодня мы празднуем.

Ресторан Палкина занимал первый этаж массивного здания на углу Невского. Зеркальные окна, швейцар в ливрее, лестница с ковровой дорожкой. Мы вошли впятером и выглядели, надо полагать, не слишком представительно. Метрдотель оценивающе окинул нас взглядом, но Беликов назвал свою фамилию, и нас провели к столу у окна.

Зал был просторный, с высокими потолками и тяжелыми люстрами. Белые скатерти, серебро, хрусталь. За соседними столами сидели люди в дорогих костюмах. Какой-то генерал, судя по возрасту, в отставке, ужинал с дамой, похожей на балерину. Двое биржевиков спорили над бумагами. Бедняги. Поесть даже некогда.

Лебедев сел, осмотрелся и тихонько присвистнул.

— Александр Павлович, вы нас решили разорить?

— Тогда уж себя, — поправил Беликов. — Вас я решил накормить.

Официант принес меню. Беликов заказал за всех, не спрашивая. Суп из раков, стерлядь, телячьи котлеты, бутылку бургундского и графин водки. Когда официант ушел, Беликов снял очки, протер их салфеткой и водрузил обратно на нос.

— Ну-с, господа. За что пьем?

— За комиссию. За то, что здравый смысл, чтоб его, все-таки существует, — ответил Лебедев.

Мы выпили. Лебедев крякнул, закусил корнишоном и откинулся на спинку стула.

— Расскажите наконец, как оно прошло. Подробности.

Веденский рассказал. Про резолюцию, про Савельева, про особое мнение фон Зандера. Лебедев слушал, кивал и мрачнел.

— Зандер, значит. Приложил мнение. И Щеглов.

— Тоже, — сказал Веденский.

— Сволочи. Трое спасенных, собака на кафедре, анатомические опыты Тихвинского, а им все мало. Фельдшеры порвут легкие, фельдшеры порвут легкие. Да плевать Зандеру на фельдшеров, он свою репутацию бережет.

Принесли суп. Горячий, с крупными раковыми шейками. Кулагин, который за все время произнес максимум два слова, осторожно попробовал и заработал ложкой.

Я повернулся к Беликову.

— Александр Павлович, не дает покоя один вопрос.

— Внимательно слушаю.

— Орлов. На первом заседании он требовал сотни экспериментов и контрольные группы. Назвал все наши результаты казуистикой. А сегодня проголосовал за. Что произошло?

Беликов положил вилку.

— Вы хотите спросить, повлияла ли статья в «Петербургском листке»?

— Да.

— Повлияла. Конечно, повлияла. Газета обвинила комиссию в том, что академические чиновники мешают спасать людей. Для Савельева это был удар. Он человек тщеславный и болезненно относится к общественному мнению.

— То есть решение приняли под давлением прессы?

Беликов покачал головой.

— Не только. Статья была поводом, не причиной. Вы плохо знаете академическую кухню. Савельев от самого начала склонялся к одобрению. Он не глупый человек, он видел, что метод работает. Но ему нужно было прикрытие. Аргумент, которым он мог бы объяснить свой голос перед фон Зандером и Щегловым. Газетная шумиха дала ему этот аргумент. Не утвердим метод, и пресса нас сожрет. По крайней мере, попытается. Это не трусость, а практичность. Савельев не хотел подставляться.

— А Орлов?

— Орлов молод. Его карьера зависит от Савельева. Когда председатель определился, Орлов определился следом. Никакого секрета.

Я вспомнил, как Орлов пожал плечами у двери. Теперь этот жест стал понятнее. Не согласие, не несогласие. Конформизм.

— Тихвинский голосовал бы за в любом случае, — добавил Беликов. — Он честный ученый. Проверил на трупах, убедился, понял. Остальные голосовали за свои интересы. Так устроена наука!

Застолье продолжилось. Лебедев раскраснелся и стал рассказывать, как его знакомого когда-то провалили на защите диссертации из-за склоки между оппонентами.

Лебедев разлил остатки графина, посмотрел на свет через пустой хрусталь и поставил его на стол.

— А я ведь не верил, — сказал он вдруг. — Не верил, что утвердят. Думал, Зандер задавит.

— Зандер и давил, — ответил Веденский.

— Нет, я другое имею в виду. Когда мы только начинали, когда вы, Вадим Александрович, показали этот фокус с языком у нас в приемном, я подумал: ну, любопытно. Но чтобы это дошло до Хирургического общества и там получило печать, нет, не верил.

Кулагин кивнул.

— Я тоже. Думал, мы пошумим и все затихнет. Как обычно.

— Как обычно, — повторил Лебедев и усмехнулся. — Знаете, сколько хороших идей так и умерло в провинциальных лечебницах? Я десять лет отработал земским хирургом, прежде чем перебрался в Петербург. Насмотрелся. Какой-нибудь толковый лекарь придумает способ наложения шины, отправит описание в журнал, а ему ответят, что рукопись не соответствует требованиям. И все. Шина так и останется в одном уезде.

— Нам повезло, — сказал Беликов.

— Да, — согласился Лебедев и посмотрел на меня. — Не знаю, откуда вы, Вадим Александрович, берете свои идеи. Иногда мне кажется, что вы знаете что-то такое, чего остальные пока не знают. Но спрашивать не буду.

Я промолчал.

Беликов снял очки и протер их второй раз за вечер.

— Вы правы, нам повезло. Статья в «Петербургском листке» сыграла свою роль, тут нечего скрывать. Но главное другое. Главное, что метод работает. Три человека живы, которые были бы мертвы. Это факт, и даже фон Зандер не смог его опровергнуть. Он мог только приложить свое мнение и умыть руки.

— Руки он умыл, — согласился Лебедев. — Как Пилат.

Веденский засмеялся.

Около десяти Беликов попросил счет. Когда официант принес серебряный поднос с листком, Лебедев потянулся к бумажнику.

— Даже не думайте, — Беликов положил на поднос деньги.

Мы вышли на Невский. Было холодно, но сухо. Фонари горели вдоль проспекта, выхватывая из темноты витрины магазинов и силуэты прохожих.

— Завтра не опаздывать, господа, — сказал Беликов. — Работы не убавилось.

Веденский, Лебедев и Кулагин поймали извозчика. Беликов тоже уехал. Я остался один.

Можно было доехать. Двадцать копеек до Суворовского, и скоро я бы лежал в кровати.

Но хотелось пройтись. Подышать, прогуляться.

Я пошел пешком. Проспект в этот час еще жил. Публика выходила из ресторанов и театров. Дамы в мехах, мужчины в цилиндрах. Катились экипажи. Вывески магазинов светились электричеством. Городовой стоял на углу, скучая. В витрине ювелирного лежало множество часов с золотой цепочкой. В соседнем окне стояли манекены в шубах. Дальше книжная лавка, уже закрытая, но в окне видны стопки томов и плакат с надписью «Новинки сезона».

Прошел мимо Елисеевского. За стеклом горели люстры, у стойки толпились покупатели. Купить бы чего-нибудь. Сыра хорошего, колбасы. Или фруктов. Ананасы стоили рубль двадцать. Раньше я бы прошел мимо, не задерживаясь. Сейчас задержался.

Нет. Не сегодня. Не стоит тратить деньги, которых еще нет.

Я свернул на Садовую, уходя от ярких огней Невского.

Странное чувство. Иду, руки в карманах, и мне некуда торопиться. Не от кого прятаться, не от чего бежать. Завтра забрать документ с печатями. Потом руководство. Потом патент заработает. Потом, может быть, армия.

Неужели действительно жизнь начинает налаживаться.

Ну не сглазь, Вадим Александрович. Не сглазь.

С Садовой я вышел на Моховую, а оттуда свернул на Кирочную. Здесь людей стало меньше. Несколько извозчиков дремали на козлах, лошади переступали с ноги на ногу. Тут уже тихо, только из окна второго этажа какого-то дома доносилась фортепианная музыка. Кто-то играл Шопена. Плохо играл, с ошибками, но упрямо.

Через Таврическую вышел к Суворовскому. Здесь было темнее, фонари стояли реже. Доходные дома по обеим сторонам, подворотни, арки. Знакомые места. Пять минут до дома.

На Суворовском за спиной послышались шаги. Быстрые, неровные. Кто-то шел следом, стараясь держаться у стены. Плохо старался. Подошвы шлепали по мокрому тротуару довольно громко.

Один. Походка нетвердая. Либо пьяный, либо хромой. Шаги ускорились. Расстояние сокращалось.

Старая история. Суворовский после десяти вечера, темные арки, редкие фонари. Место, где грабят мещан и мелких чиновников, возвращающихся домой навеселе. Обычная добыча — кошелек, часы, шапка. Ничего личного, просто бизнес.

Ну ладно.

Я остановился и развернулся. Шагнул навстречу.

Человек отшатнулся. Невысокий, тощий, в драном армяке, кепка надвинута на глаза. Не ожидал такого.

Я сделал еще шаг. Человек попятился. Глаза метались, ища путь к отступлению. Что-то явно пошло не так.

— Послушай, братец, — сказал я негромко. — Иди домой. А то я тебе все зубы выбью. Понял?

Тот заморгал. Физиономия у него была жалкая, испитая. Небритые щеки, провалившиеся скулы. Лет тридцать, хотя они могли оказаться и двадцатью. Такие быстро стареют от водки и ночевок в подворотнях.

— Я чего… Я ничего… — пробормотал он, отступая. — Обознался.

— Вот и славно. Ступай.

Он развернулся и побежал. Быстро, шлепая по лужам, нелепо вскидывая локти. Через десять секунд его проглотила темнота подворотни.

Постоял, послушал. Тихо. Ни шагов, ни шорохов. Пошел дальше.

Грабитель на Суворовском. Прекрасное завершение дня, в который Хирургическое общество Пирогова признало мой метод. Контраст, достойный петербургской жизни. Утром профессора в вицмундирах, вечером оборванец с ножом в кармане.

Дома было тихо. Поднялся к себе, запер дверь, повесил сюртук на гвоздь. Разделся. Лег.

Признать физиологически обоснованным. Метод Веденского-Дмитриева. Рекомендовать к применению в госпитальной и земской практике.

Завтра забрать документ. Потом руководство. Потом все остальное. Почти что счастье.

Уже засыпая, я подумал о том, что теперь можно вводить в дело и другие свои новшества. Сразу ошарашивать коллег всеми своими предложениями (пенициллином и прочим) было рискованно (к тому же, борьба за метод реанимации заняла уйму времени и сил), но теперь ко мне привыкли, начали доверять, я заработал авторитет, и уже можно начинать действовать.

А теперь немного о вкусном.

Ресторан «Палкинъ»(располагавшийся на углу Невского и Владимирского проспектов, дом 47/1) — это абсолютная гастрономическая легенда дореволюционного Петербурга.

В то время как большинство элитных заведений столицы (например, «Кюба» или «Донон») преклонялись перед всем французским, «Палкинъ» принципиально позиционировал себя как «царь русской кухни». В 1904 году это заведение находилось на пике своего могущества и респектабельности.

В 1874 году Константин Палкин (правнук основателя династии) открыл ресторан в новом, специально перестроенном роскошном здании. Там располагалось 25 залов, бильярдные кабинеты и огромный зимний сад с экзотическими растениями.

Главной визуальной фишкой ресторана был большой мраморный бассейн в центре зала, в котором плавала живая стерлядь и форель. Гость мог подойти, указать тростью на понравившуюся рыбину, и ее тут же вылавливали серебряным сачком, чтобы отправить на кухню.

Несмотря на лепнину и хрусталь, «Палкинъ» держался за русские корни: официанты здесь назывались «половыми» и вместо европейских фраков носили белые штаны и русские рубахи навыпуск (иногда кумачовые), подпоясанные шелковым шнурком. К началу 20 века униформа стала строже, но национальный колорит сохранился.

Меню «Палкина» представляло собой высокую аристократическую интерпретацию старорусских рецептов.

Рыбный стол (гордость заведения)

Стерлядь в шампанском: Выловленную при гостях стерлядь запекали «кольцом» или припускали в белом вине и шампанском. Подавали с белыми грибами, каперсами, корнишонами и густым соусом из раковых шеек.

Уха ершовая с расстегаями: Легендарная двойная или тройная уха. Сначала варили бульон из мелкой рыбы (ершей) для навара, а затем в этот бульон закладывали куски благородной красной или белой рыбы. К ухе обязательно подавали горячие расстегаи (открытые пирожки) с налимьей печенью или рыбным фаршем.

В сезон здесь подавали лучшую в городе (и, разумеется, в мире) жареную корюшку и дальневосточную навагу.

Супы и мясные блюда.

Борщок с дьяблями: Самое знаменитое фирменное блюдо начала 20 века. Это был не обычный борщ, а прозрачный рубиновый свекольный бульон (консоме), в который щедро добавляли мадеру. Подавался суп с «дьяблями» — крошечными, обжигающе острыми сырными гренками с перцем.

Кулебяка из пяти видов рыб с вязигой: Сложный многослойный пирог. Вязига (высушенная хорда осетровых рыб) ценилась невероятно высоко: при варке и запекании она разбухала, впитывала рыбный сок и придавала начинке потрясающую текстуру и хруст.

Наливные котлеты из щуки: Подавались с салом бобра (или другим жиром для сочности) и сливочным соусом.

Дичь: Пельмени из кабана и оленины со сметаной, бедро косули, а также классические Пожарские котлеты с брусничным соусом.

В отличие от ресторанов, где кутила золотая молодежь и гусары, «Палкинъ» считался местом солидным. Это был любимый ресторан петербургской интеллигенции, писателей (здесь постоянно бывали Лесков, Чехов, Салтыков-Щедрин, Достоевский (да-да, поэту петербургских подворотен было не чуждо все человеческое), композиторов (например, П. И. Чайковский), университетской и медицинской профессуры.

Обход закончился к девяти. Тяжелых не поступало, плановых операций на сегодня не было.

— Вадим Александрович, зайдите ко мне, — попросил Беликов.

В кабинете он сел за стол и достал из шкафа выписку из протокола заседания комиссии. Синие печати и подпись секретаря общества. Бумага, которую нам дали после оглашения решения. Сам протокол остался в комиссии, но заверенная выписка имела ту же юридическую силу.

— Надо ехать к Владиславлеву, — сказал Беликов. — Сегодня. Первым делом. Остальное потом. Нам надо успеть договориться, чтоб статья вышла этим номером. Она теперь, понятное дело, выйдет обязательно, но чем быстрее, тем лучше.

— Письмом лучше не надо, — кивнул я.

— Письмом будет неловко. — Он постучал пальцем по выписке. — Мы к нему приходили лично, он нам лично отказал, сославшись на проверку. Теперь проверка пройдена. Если мы пришлем бумагу почтой, это будет выглядеть так, будто мы обижены или ленивы. Ни то, ни другое нам не на руку.

Логика была безупречная. Владиславлев наверняка из тех людей, которые ценят форму не меньше, чем содержание. Приехать лично с официальным документом означало: мы уважаем вас, мы серьезны, дипломатичны, мы никуда не делись. И, как деловые люди, не обижаемся на то, что вы на первой встрече решили тянуть кота за хвост под благовидным предлогом того, что метод надо проверить.

Хорошие отношения с Владиславлевым нужны обязательно. Даст Бог, это не последняя публикация, которую я хочу сделать у него.

— Найти Веденского и ехать, — добавил Беликов. — Копий этой выписки, кстати, нам придется делать сегодня очень много, но об этом после. Сначала редакция.

Беликов попросил заглянувшего к нам фельдшера найти Веденского. Тот пришел в ординаторскую в заляпанном кровью халате. Из перевязочной, наверное.

— Борис Михайлович, переодевайтесь. Едем в редакцию «Русского врача».

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — подтвердил Беликов. — Откладывать не будем. Не в наших интересах.

Пока Веденский переодевался, Семен Яковлевич сделал еще одну выписку. Беликов заверил копию своей подписью и больничной печатью. Она предназначалась для редакции.

…Секретарь, разумеется, узнал нас. А мы — его! Тот же молодой человек за столом с корректурами. И в приемной ничего не изменилось — те же застекленные шкафы вдоль стен, те же стопки «Lancet» и «Berliner klinische Wochenschrift» на отдельном столике. Он встал и кивнул.

— Сергей Васильевич у себя. Минуту, я доложу.

Тут же вышел от него и пригласил нас к нему в кабинет. Владиславлев поднялся из-за своего стола, заваленного бумагами. Портрет Боткина между фотографиями Пирогова и Склифосовского по-прежнему висел на месте, но сегодня он смотрел, как мне показалось, более дружелюбно, чем при первой встрече. А круглое добродушное лицо редактора так вообще выражало искреннее удовольствие.

— Александр Павлович! Рад, очень рад. Проходите, господа, садитесь.

Он пожал руку каждому, указал на кресла вокруг низкого столика. Секретарь принес чай.

— Я уже слышал! — заявил Владиславлев, усаживаясь. — Новости распространяются быстро! А сплетни — еще быстрее, хахаха. Поздравляю вас, господа. Признаюсь, я ждал такого решения комиссии. Хотя, грех такое говорить, но тот случай с рабочими повлиял. Улучшил статистику.

— Спасибо, Сергей Васильевич. Мы привезли вам бумаги.

Беликов достал сложенный лист и передал его через стол.

Владиславлев надел пенсне, развернул бумагу и начал читать.

— Трое «за», двое при особом мнении, — произнес он. — Зандер и Щеглов.

— Они самые, — кивнул Беликов.

— Ожидаемо. — Владиславлев аккуратно сложил выписку и положил ее перед собой. — Николай Карлович Зандер будет против всего нового, это у него натура такая. И Щеглов такой же. Хотя оба — прекрасные специалисты.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Что ж, Александр Павлович. Статья у меня, решение комиссии на руках. Опубликуем в ближайшем номере.

Веденский еле заметно улыбнулся. До конца не верил, что ли, что опубликуют?

— Ближайший номер, это когда именно? — уточнил Беликов.

— Через неделю. Пятничный выпуск. — Владиславлев улыбнулся. — Не волнуйтесь, Александр Павлович. Все будет очень быстро. Мне остается только дать распоряжение наборщику. И, разумеется, мы дадим отдельное примечание о решении комиссии. Так даже лучше, по сравнению с тем, если б мы напечатали сразу — мнение комиссии изрядно добавит веса.

— Борис Михайлович, — обратился Владиславлев к Веденскому, — у меня к вам просьба. Я хотел бы дать перед статьей краткую биографическую справку об авторе. Где вы учились, где служите, когда окончили курс. Пришлите мне эти сведения завтра, хорошо?

Веденский кивнул.

— Непременно, Сергей Васильевич.

— И вот что еще. — Владиславлев откинулся в кресле. — Оттиски. Вам потребуются?

Оттиски. Отдельные экземпляры статьи, отпечатанные на хорошей бумаге, с обложкой журнала. Их рассылали коллегам, подшивали в личное дело, представляли при соискании должностей. Для Веденского это была не просто бумага, а валюта в медицинском мире.

— Да, — ответил за него Беликов. — Двадцать экземпляров.

— Двадцать обойдутся вам в восемь рублей. Типография берет за дополнительный тираж. Ничего не поделаешь!

— Согласны, — сказал Беликов.

Мы допили чай, попрощались. Владиславлев проводил нас до двери приемной.

На лестнице Беликов надел шляпу и улыбнулся. Улыбался он редко, и выглядело это непривычно.

— Заметили, как он заторопился?

— С публикацией?

— Именно. В прошлый раз он сказал «месяц-другой». Сегодня, «ближайший номер». Потому что он прекрасно понимает: если промедлит, мы запросто заберем статью и отнесем в «Хирургию» или во «Врачебную газету». После решения комиссии ее возьмет кто угодно. С руками оторвет! Вот он и не хочет терять материал.

Веденский шел молча.

— Восемь рублей за оттиски, — сказал он наконец. — Александр Павлович, это ваши деньги, я верну.

— Бросьте, Борис Михайлович, — отмахнулся Беликов. — Считайте это вложением в репутацию лечебницы. Каждый оттиск с нашим адресом — огромный нам всем плюс.

В лечебнице нас ждала работа, весьма отличная от обычной.

— Теперь о рассылке, — сказал Беликов, когда мы вошли в его кабинет и закрыли дверь. — Письма по земствам. Нужно оповестить всех, кого сможем. Столичные больницы я обзвоню лично, со знакомыми проще разговаривать так. А вот уездные земства… Их четыре с лишним сотни по всей России. Каждому земскому врачу нужно отправить описание метода, чертеж трубки и ссылку на публикацию. Пятьсот писем, не меньше.

Веденский присвистнул.

— Пятьсот! Да уж…

— Это необходимость, Борис Михайлович. Журнал выйдет через неделю, но кто его читает? Профессора, столичные клиники, крупные госпитали. А земский врач в Вятской губернии получит свой номер через месяц, если получит вообще. А люди задыхаются сейчас, не через месяц. Нам нужно, чтобы информация о методе дошла до каждого уезда как можно скорее.

— Если отправлять закрытыми письмами, по семь копеек за лот, конечно, разоримся, — продолжил Беликов. — А разоряться нам не надо. Отправим бандеролью как печатное произведение. Свернутый лист под бумажной лентой с пометкой «Печатное», два копейки за штуку. Почтальон может заглянуть и убедиться, что внутри нет личной переписки, но нам и не нужна переписка. Нам нужно, чтобы люди получили циркуляр.

— Десять рублей на марки, — подсчитал я.

— Верно. Плюс бумага, конверты, итого рублей двенадцать-тринадцать. Но эти деньги надо откуда-то взять. — Беликов встал. — Идемте к Баранову.

Тот оказался в своем кабинете. Встретил нас с показной радостью, но тут же надул щеки, показывая свою серьезность.

Беликов кратко изложил дело. Решение комиссии, необходимость рассылки, сумма расходов.

Баранов выслушал с видом глубокого сочувствия. Он даже наклонил голову набок и несколько раз кивнул.

— Прекрасное начинание, Александр Павлович. Замечательное. Я всей душой сочувствую. Наука, просвещение, земская медицина, все это в высшей степени достойно.

Он раскрыл перед собой толстую бухгалтерскую книгу и провел пальцем по колонке цифр.

— Однако, — и голос его стал скорбным, — в утвержденной смете лечебницы на текущий год такой статьи расходов не предусмотрено. Почтовая рассылка научных материалов не входит ни в содержание, ни в хозяйственные нужды, ни в расходы на медикаменты. Я бы рад, голубчик, ей-богу, рад, но где я эти деньги проведу? По какой статье? Ревизор спросит, а я что ему скажу?

Он развел руками с видом человека, который отдал бы последнюю рубашку, если бы только мог.

Но увы. Злодейка-судьба распорядилась так, что рубашка должна остаться у ее хозяина.

— Двенадцать рублей, Николай Петрович, — сухо сказал Беликов. — Не двенадцать тысяч.

— Знаю, знаю. Сумма невелика. Но порядок есть порядок, Александр Павлович. Сегодня двенадцать рублей на почту, завтра пятнадцать на книги, послезавтра двадцать на что-нибудь еще. Где грань? Да и вообще, я обязан следовать смете.

Притворная скорбь на лице Баранова была безупречной. Почти профессиональной. Будто он наверняка репетировал это выражение годами.

Беликов молча смотрел на него секунды три, потом встал.

— Благодарю вас, Николай Петрович. Мы отправим за свой счет.

— Ах, Александр Павлович, мне право неловко…

— Ничего, — Беликов уже шел к двери. — Доброго дня.

В коридоре он сказал негромко:

— Ожидаемо. Но что поделаешь.

Мы отправились в приемную.

Там стоял больничный гектограф, и он был нам сейчас как нельзя кстати. Аппарат представлял собой жестяной ящик размером с небольшой чемодан, наполненный застывшим желатиновым составом. Поверхность состава была гладкой, чуть липкой на ощупь, желтовато-серого цвета. Принцип работы прост: на специальную бумагу пишут текст чернилами на основе анилинового красителя, затем лист прижимают к желатину лицевой стороной. Чернила впитываются в желатиновую массу. После этого на поверхность последовательно кладут чистые листы, прижимают и снимают. Каждый лист забирает часть красителя. Первые копии яркие, почти как оригинал. К двадцатой-тридцатой бледнеют, но остаются читаемыми. Дальше текст расплывается и приходится начинать заново.

Беликов ковырнул желатин пальцем.

— Давно не использовали, но вроде живой. Годится. Теперь пишем текст.

Сели составлять текст циркуляра. Веденский настаивал на подробном описании техники. Беликов смотрел на это скептически.

— Борис Михайлович, это не статья. Это извещение. Земский врач получит лист бумаги, прочтет за две минуты и либо заинтересуется, либо выбросит. Нам нужно, чтобы заинтересовался. А длинные подробности могут оттолкнуть.

В итоге уместились на двух листах. Описание метода, ссылка на статью Веденского в «Русском враче» с указанием будущего номера (вот тут риск, вдруг что-то случится, и не напечатают), схематический чертеж трубки, адрес лечебницы для запросов.

Затем я, как обладатель лучшего среди всех почерка (да, не повезло), переписал текст начисто анилиновыми чернилами. Буквы выводил крупно, четко, без завитушек. Каждая буква должна была пережить тридцать оттисков и остаться читаемой.

Положил лист на желатин лицом вниз. Прижал ладонями. Подержал, снял. На желатиновой поверхности остался зеркальный отпечаток текста, фиолетовый, четкий. Кстати, не так плохо. Думал, будет хуже.

Следующая копия. Чистый лист на желатин, разгладил, прижал, снял. Текст перешел на бумагу, яркий, ровный. Вторая. Третья. К десятой копии движения стали механическими: лист, нажим, снятие. Веденский забирал готовые оттиски и раскладывал на подоконнике для просушки. Потом мы с ним поменялись.

После двадцатой копии текст начал бледнеть. После двадцать пятой Беликов остановил меня.

— Наверное хватит с этой матрицы. Дальше будет нечитаемо. Вадим Александрович, пишите новый оригинал, деваться некуда.

Переписал. Снова положил на желатин, предварительно стерев старый оттиск мокрой губкой. Подождал, пока поверхность подсохнет. Новая матрица, новые двадцать пять копий.

К обеду руки были фиолетовые по локоть (преувеличиваю, но тем не менее). Анилиновые чернила впитывались в кожу и отмывались с трудом. Веденский, помогавший раскладывать листы, выглядел не лучше. Лебедев заглянул, увидел нас и хмыкнул:

— Как черти из преисподней.

— Идите, — засмеялся Беликов. — Не помогаете — не мешайте. И вообще, у чертей в аду наверняка нет канцелярской работы.

Беликов заверял готовые копии. Ставил подпись и прикладывал больничную печать к каждому листу.

— Кстати, — сказал он, не отрываясь от работы. — Трубки. Нам нужны трубки. Как только статья выйдет, к нам начнут обращаться. Врачи захотят увидеть инструмент. А у нас их несколько штук, и они все нужны нам.

Он велел вызвать Тимофея.

Слесарь явился через пять минут. Трезвый, подтянутый, чистый. После моего «мистического» внушения в подвале Тимофей не пил уже вторую неделю. Руки не дрожали, глаза ясные. Он стоял перед Беликовым навытяжку, как солдат перед офицером.

— Тимофей, — сказал Беликов, — мне нужно, чтобы ты сделал дыхательные трубки. По тому же образцу, что делал раньше. Помнишь?

— Как не помнить, Александр Палыч. Резиновая, с загогулиной и щитком.

— Именно. Мне нужно по меньшей мере десять штук. Лучше двенадцать. Сделаешь?

Тимофей почесал затылок.

— Резина нужна хорошая. Такая в скобяной лавке не лежит. Лучше купить у Гольдштейна на Литейном, у него в мастерской этого добра навалом. Щитки можно тоже резины. Сделаю, Александр Палыч. За день управлюсь, если материал достану завтра с утра.

— Вот тебе три рубля. — Беликов достал из кармана деньги. — Купи материала с запасом. Расход запиши и принеси мне чек или расписку.

— Понял. — Тимофей спрятал деньги и повернулся уходить.

— Тимофей.

— Да, Александр Палыч?

— Качество. Каждая трубка должна быть одинаковой. По форме, по размеру, по толщине стенок. Не на глаз, а по мерке. Снимай размеры линейкой.

— Сделаю, Александр Палыч. Не сомневайтесь.

Тимофей ушел. Беликов посмотрел ему вслед.

— Удивительно, — засмеялся он. — Неделю назад он вваливался сюда с белой горячкой, а сейчас… Вадим Александрович, что вы с ним сделали тогда, в подвале?

— Гипнотическое внушение по методу Бехтерева, — ответил я. — С некоторыми модификациями.

— С какими именно модификациями?

— С театральными. С мистическими!

Беликов покачал головой и вернулся к печати.

Копии сохли на подоконнике, на стульях, на краю стола. Кабинет выглядел как типография после аварии. Фиолетовые листы были повсюду. Запах анилиновых чернил стоял густой и резкий.

Лебедев заглянул в дверь, увидел этот хаос.

— Господа, мой вам совет, переносите часть бумаг в другое помещение.

— Заходите, Николай Сергеевич, — сказал Беликов. — Мы почти закончили на сегодня.

Лебедев сел за свой стол. Взял одну из готовых копий, прочитал.

— Четыреста земств, — сказал он. — Вы серьезно?

— Вполне.

— Половина выбросит, не читая.

— Возможно. Но вторая половина прочтет. А из тех, кто прочтет, хотя бы десять процентов попробуют применить. Это сорок-пятьдесят врачей. Каждый из них спасет одну-две жизни в год. За десять лет это сотни людей.

Лебедев положил лист обратно и ничего не сказал. Встал, пересел к окну и начал заполнять свой журнал.

К восьми часам вечера мы собрали готовые копии в стопку. Половина требуемого количества готова. Беликов пересчитал и убрал стопки в шкаф.

— Завтра продолжим, — сказал он. — Теперь надо отмывать руки. Если пациенты увидят фиолетовых врачей, решат, что у нас чума.

На следующий день Беликов снова позвал меня к себе после утреннего обхода.

— Комиссия вынесла решение. Статья в печати. Все это прекрасно, но вам нужно думать дальше. Трубки. Вы же подали заявление на привилегию?

— Охранное свидетельство получено.

— Тем лучше. Значит, вы можете вести переговоры с производством. Сейчас нам нужна партия, и я бы начал с пятисот штук. Земства разберут, больницы разберут. Военные, если повезет, тоже. Но на военных пока сильно рассчитывать не стоит, там своя кухня. Если только по личной инициативе.

Пятьсот штук. Я мысленно прикинул. Пятьсот трубок. Кустарным способом это немыслимо. Тимофей точно не справится. Нужен завод. Я думал об этом, но хотел поговорить, но Беликов меня опередил.

— Александр Павлович, кому лучше предложить? У меня, к сожалению, нет знакомых фабрикантов.

— Мне кажется, самое надежное — товарищество резиновой мануфактуры «Треугольник». На Обводном канале. У них производство огромное, каучук, эбонит, формовка, все что нужно. Они уже делают медицинские изделия. Катетеры, зонды. Для них ваша трубка не будет чем-то совсем уж новым.

Беликов выпрямился в кресле и посмотрел на меня поверх очков.

— Поезжайте сегодня. Не тяните. Письма мы доделаем без вас. Пусть фельдшеры помогают или кто-то еще. У Веденского почерк не совсем каллиграфический, ну да ничего.

— Тогда еду, — сказал я.

— Заедьте домой, оденьтесь как можно лучше. Для господ фабрикантов это очень важно.

Я кивнул, вышел и отправился домой. В принципе, это намного веселее, чем возиться с оттисками. Пусть Веденский занимается, метод, в конце концов, его! Я даже засмеялся. Но у меня осталось незаконченное дело — заявление по факту отравления рабочих. Но день, думаю, оно подождет. Заявить Беликову, что я сейчас брошу остальное и займусь этим будет неправильно, а спорить с ним, когда он столько делает для нас с Веденским, в том числе и за свои деньги — неправильно вдвойне.

Оделся в то, в чем ходил к генералу. Тогда, правда, «модный прикид» помог не сильно. Надеюсь, сейчас ситуация изменится. Графиня, увидев меня на лестнице, одобрительно хмыкнула.

— Куда это вы такой нарядный, Вадим Александрович?

— По делам, Аграфена Тихоновна.

— Ну-ну.

В портфель я положил все, что могло убедить фабриканта, что я не безумец с улицы (каковых он повидал наверняка довольно много).

Охранное свидетельство Департамента торговли и мануфактур, подтверждающее, что заявка на привилегию принята и приоритет зафиксирован. Заверенная выписка из протокола Хирургического общества Пирогова с синими печатями. Инженерные чертежи трубки: три проекции, размеры в линиях, указание материала. Сама трубка, та, которую я сделал и которой уже дышали в настоящие легкие. Хорошо бы еще публикацию в «Русском враче», но ее пока нет. Впрочем, если трубкой действительно заинтересуются, она будет ни к чему. Если скажут «не нужно» — не помогут и сто публикаций.

Я вышел на Суворовский, поймал извозчика и назвал адрес.

До Обводного канала ехали минут сорок. Извозчик свернул с набережной, и я увидел «Треугольник» задолго до того, как мы остановились.

Это была не фабрика. Это был город внутри города. Красные кирпичные корпуса тянулись вдоль канала, один за другим, соединенные переходами, трубами, рельсовыми путями. Трубы дымили в четыре ряда. Над воротами висела вывеска «Товарищество Российско-Американской Резиновой Мануфактуры», буквы облупились по краям, но золото еще держалось. Паровые гудки ревели, отмеряя смены. Воздух на подходе к проходной был плотный и сладковатый от серы и сырого каучука.

У проходной стоял сторож в картузе.

— Вам куда?

— В правление. К директору. С коммерческим предложением.

Сторож посмотрел на мой сюртук, на портфель и махнул через двор.

— Второй корпус, третий этаж. Приемная направо.

Ух ты, пропустили быстро. Без согласований и выяснений, договаривались ли мы о встрече и прочем.

Я пересек двор, обогнул гору ящиков с готовой продукцией и поднялся по каменной лестнице.

Приемная правления выглядела ровно так, как должна была выглядеть приемная завода, зарабатывающего миллионы на галошах. Дубовые панели, портрет государя, два письмоводителя за конторками. Пахло мастикой и хорошим табаком.

Один из письмоводителей поднял голову.

— Чем могу?

— Мне нужна встреча с коммерческим директором. Вопрос о размещении производственного заказа.

Письмоводитель окинул меня взглядом и потянулся к бланку.

— Какого рода заказ?

— Медицинские изделия из резины. Партия от пятисот штук, с перспективой расширения до нескольких тысяч и больше.

— Вам в отдел мелких розничных заказов. Второй этаж, комната четырнадцать.

— Боюсь, это не мелкий розничный заказ. У меня охранное свидетельство на изобретение, рекомендация Хирургического общества Пирогова и утвержденный метод, который будет закупаться Военно-медицинским ведомством. Мне нужен человек, принимающий решения. Если «Треугольник» не заинтересован, я сегодня же поеду в «ПровОдник».

Последнюю фразу я произнес спокойно. «ПровОдник» был рижским конкурентом «Треугольника», и одно это слово действовало на заводских людей как нашатырь. Приводило в чувство.

Письмоводитель помолчал, посмотрел на второго. Тот пожал плечами.

— Подождите.

Он ушел за обитую кожей дверь. Через четыре минуты вернулся.

— Франц Францевич вас примет. Прошу.

Боже мой, самый главный здесь меня самолично примет. Какая честь. Хотя шутки шутками, но Франц Францевич Утеман, если сравнивать статус с моим бывшим собеседником — генералом, вес в обществе имел не меньший. Надеюсь, он будет поумнее того генерал-солдафона.

Кабинет Утемана был большой, с высокими окнами на канал. Чисто, красиво, дорого, но картину нарушал массивный стол, заваленный образцами продукции. Куски каучука, подошвы, обрезки приводных ремней.

На стене, за спиной хозяина, план завода под стеклом в раме.

Франц Францевич Утеман оказался сухощавым мужчиной лет сорока. Аккуратная борода, жилет, цепочка от часов. Глаза внимательные, без улыбки. Он не встал мне навстречу, только кивнул на стул. Как бы намекает, что разговор для меня важнее, чем для него. Ну хорошо.

— Слушаю вас. У меня четверть часа.

Я сел, открыл портфель и выложил на стол охранное свидетельство.

— Дмитриев, Вадим Александрович. Я автор метода экстренного восстановления дыхания, одобренного Хирургическим обществом Пирогова. Часть метода, это вот эта трубка.

Я положил рядом прототип и чертеж. Утеман взял трубку, повертел в пальцах. S-образная, с плоским фланцем посередине.

— Эбонит?

— Да. Твердая вулканизированная резина. Фланец служит щитком между губами спасателя и пациента. Трубка вставляется в рот, прижимает корень языка и открывает дыхательные пути. Через нее вдувается воздух в легкие.

— Дайте мне, пожалуйста, ваши бумаги.

Утеман углубился в чтение. Читал быстро, но несколько раз останавливался, глядя в текст. Очевидно, размышлял.

Потом попросил трубку, повертел в руках. Начал рассматривать чертеж.

— Простая конструкция, — заметил он.

Затем положил трубку на чертеж.

— Сколько вам нужно?

— Пятьсот для начала. Но это только пилотная партия.

— Пятьсот. — Он помолчал. — Господин Дмитриев, мы штампуем галоши сотнями тысяч пар. Приводные ремни верстами. Шланги, уплотнители, подошвы. Перенастроить пресс-форму, изготовить стальную оснастку, наладить контроль качества для пятисот штук медицинской мелочи, это, откровенно говоря, нерентабельно. Ваш заказ не окупит даже стоимость формы.

Этого я ждал.

— Есть решение комиссии. Метод признан и рекомендован к применению во всех медицинских учреждениях Империи. Вот статья, которая выйдет в ведущем медицинском журнале страны тиражом двенадцать тысяч экземпляров. Ее прочтет каждый земский врач от Архангельска до Тифлиса. Этот метод намного более эффективен, чем традиционные. Он неизбежно пойдет в жизнь.

— Далее, — продолжил я. — Пятьсот штук — это не конечная цифра. Это начало. Подумайте о масштабе. В Империи около двух с половиной тысяч земских больниц. Городские лечебницы. Фабричные околотки. Пожарные части. Полицейские участки. Каждому учреждению нужна минимум одна трубка, а лучше и побольше. Это тысячи изделий только для гражданского рынка.

Утеман поднял глаза от бумаг.

— А военные?

Ну вот. Клюнул.

— Военно-медицинское ведомство, — сказал я. — Идет война. Каждый полковой лазарет, каждый перевязочный пункт, каждый госпитальный транспорт. Если метод войдет в военную инструкцию, а после решения Хирургического общества это вопрос времени, будут нужны десятки тысяч штук. Регулярные поставки. Государственные закупки.

Утеман откинулся на спинку стула и посмотрел на трубку, лежащую на чертеже, уже немного другим взглядом.

— Допустим. — Он постучал пальцем по столу. — Допустим, перспектива есть. Но себестоимость надо снижать. Вот здесь, стенка. У вас три линии. Если сделать две, материала уйдет меньше. И смесь можно взять мягче, дешевле. Первый сорт каучука дорог, а второй даст почти то же самое.

Ну уж нет.

— Франц Францевич, трубка вставляется в рот человеку. Это не рука, которую можно придержать. Если случится тоническое сокращение жевательных мышц, сила укуса взрослого мужчины — до восьмидесяти килограммов на квадратный сантиметр. Если стенка будет тоньше или резина мягче, зубы сплющат трубку, просвет закроется и пациент задохнется. Мертвый пациент, это не рекламация, которую можно списать. Это уголовное дело и газетный скандал.

Я хотел сказать — «скандал с названием вашего завода в заголовке», но не стал этого делать. Будет чересчур. Промышленник и сам все понял.

Утеман в раздумьях постучал пальцем по столу.

— Материал, только эбонит. Толщина стенки, только по чертежу. Я не отступлю ни на линию. Если это условие неприемлемо, прошу меня простить, но я поеду на «ПровОдник» или куда-нибудь еще. Как врач, я не имею права рисковать жизнью людей.

Тишина. Утеман взял трубку со стола, сжал пальцами. Попробовал согнуть. Эбонит не поддался.

— Хорошо. Возможно, вы и правы, — сказал Утеман

Он положил трубку и потянулся к звонку на столе. Вошел клерк.

— Позовите Бауэра.

Клерк вышел. Через несколько минут появился пожилой немец в рабочем халате поверх жилета, с руками, навсегда потемневшими от каучуковой пыли. Утеман протянул ему чертеж.

— Герр Бауэр, посмотрите. Медицинское изделие, эбонит, S-образная форма, фланец по центру. Пресс-форма стальная, двухгнездная. Партия пятьсот штук. Сколько времени уйдет?

Бауэр надел пенсне, повертел чертеж, поднес к свету. Посмотрел на размеры.

— Форму сделаем за пару дней. Потом еще несколько дней, максимум неделя на партию. Материал на складе есть. Для электротехнических пластин брали, осталось.

Утеман кивнул. Бауэр вышел.

— Хорошо. — Утеман сцепил пальцы. — Давайте обсудим условия. Пресс-форма, это наши расходы. Материал и производство тоже. Пятьсот штук пилотной партии. Что вы хотите?

— Пять копеек с каждой трубки.

— Это больше, чем наши обычные условия. Мы оставляем примерно три копейки с такой вещи.

— Франц Францевич, я изобретатель, и я владелец привилегии. Я бы хотел пять копеек. Подумайте о тех десятках тысяч штук для армии. Вам это обойдется в ничтожную долю процента от выручки, а мне позволит продолжать работу, в том числе и над новыми изобретениями, с которыми я потом мог бы снова прийти к вам.

Утеман посмотрел в сторону. Потом раскрыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

— Хорошо, пять копеек. Предварительное соглашение, до подписания формального контракта после выдачи привилегии.

Он писал быстро, крупным разборчивым почерком. Передал мне лист. Я прочел: «Треугольник» берет на себя изготовление пресс-формы и пилотной партии в пятьсот штук. Автору выплачивается поштучное вознаграждение в размере пяти копеек за каждое проданное изделие. Исключительное право производства на территории Российской Империи закрепляется за Товариществом на срок действия привилегии'.

Все вроде чисто. Я поставил подпись. Утеман поставил свою, промокнул, приложил личную печать.

Мы встали одновременно. Он протянул руку. Его глаза потеплели по сравнению с началом встречи. И, как мне показалось, то, что я отстаивал свои права, произвело на него кое-какое впечатление. Зауважал. Вычеркнул из списка полусумасшедших изобретателей, которыми в те годы была так богата петербургская земля.

— Пришлите через два дня инженера для согласования деталей, — сказал Утеман.

— Приеду сам.

Он кивнул. На пороге я немного обернулся. Утеман стоял у окна, держа в руке мою трубку, и рассматривал ее на свет.

…На улице, вдали от проходной было пасмурно и тихо после заводского грохота.

Пятьсот штук. Потом, возможно, тысяча. Потом десять тысяч.

Извозчика пришлось ждать минут пять. Я стоял на набережной Обводного канала, смотрел на темную воду и думал о том, что жизнь потихоньку налаживается. Хотя борьбы и приключений впереди еще хватит через край.

* * *

Историческая справка: Франц Францевич Утеман (1868–1925)

Франц Францевич Утеман принадлежал к высшей касте столичной крупной буржуазии. Выходец из Пруссии, он принял российское подданство — шаг, который был не только знаком ассимиляции, но и грамотным коммерческим расчетом, открывавшим беспрепятственный доступ к крупным государственным и военным заказам. Он опирался, помимо прочего, на сплоченную, закрытую и невероятно влиятельную немецкую деловую общину Петербурга, где капиталы скреплялись династическими браками и членством в одних приходах.

Его влияние в столице было грандиозным. Утеман являлся не просто директором, а главным акционером и мозговым центром Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры (знаменитого «Треугольника»). Однако его интересы не ограничивались каучуком. Он заседал в советах директоров обувной фабрики «Скороход», пивоваренного завода «Бавария» и могущественного Петербургского учетного и ссудного банка. В его руках сходились нити от тяжелой промышленности, потребительского рынка и крупного финансового капитала.

В коммерции и на производстве Утеман был воплощением холодной прусской расчетливости. Резиновая мануфактура на Обводном канале, приносившая миллионные барыши, представляла собой тяжелое место работы: испарения бензина, серная пыль, изнуряющий жар вулканизаторов и жесткая система штрафов. Утеман максимизировал прибыль и требовал от людей отдачи, не церемонясь с забастовщиками.

Он мог торговаться за доли копейки, прекрасно зная, что в масштабах многотысячных тиражей эти копейки оборачиваются чистым золотом. Это был настоящий хищник промышленного века, готовый безжалостно давить конкурентов (таких как рижский «ПровОдник») и не терпевший дилетантства в делах.

Парадокс эпохи заключался в том, что беспощадность в бизнесе уживалась в нем с масштабной, искренней благотворительностью. Утеман не видел в этом противоречия: завод обязан приносить сверхприбыль по законам рынка, а истинный христианин обязан делиться богатством по законам совести.

Он жертвовал огромные суммы на содержание больниц, приютов и богаделен. Горькая ирония состояла в том, что фабричные могли терять здоровье у его котлов на Обводном канале, а лечиться отправлялись в клиники, существовавшие на его же пожертвования.

С началом Русско-японской войны 1904 года его заводы стали важнейшими поставщиками Российского общества Красного Креста и военного ведомства. «Треугольник» поставлял на фронт хирургические клеенки, резиновые бинты, жгуты и непромокаемые палатки. Солидные финансовые пожертвования Утемана в фонды Красного Креста были одновременно и велением души, и блестящим лоббизмом на высшем уровне.

Он приобрел и перестроил роскошный особняк на набережной Лейтенанта Шмидта, поддерживал немецкую реформатскую церковь и щедро финансировал образовательные учреждения столицы.

Франц Францевич Утеман был человеком, сделанным из стали и резины. С одной стороны — монополист, считающий каждую копейку, с другой — просвещенный меценат.

* * *

От завода «Треугольник» до Тверской я добрался небыстро. Лошадь тащилась вдоль канала, на тротуарах виднелись мокрые, хмурые люди. За окном плыл однообразный октябрьский Петербург, серый на сером.

Пятьсот штук. Пять копеек с единицы. Двадцать пять рублей за партию. Немного. Но если Утеман поставит вторую партию, третью… Главное, что трубки будут существовать физически. Не на бумаге, не в протоколах комиссии, а в руках фельдшеров.

Утеман оказался толковым. Хотя чему удивляться — почувствовал, что дело пахнет прибылью, и понял, что «а почему бы и нет». Попытался, конечно, удешевить: стенки потоньше, резину помягче. Торговец, понятное дело. Но когда я объяснил, что мягкая трубка сложится в глотке и задушит пациента вместо того, чтобы спасти, сразу перестал спорить. Подписал контракт и пожал руку.

Вот бы так прошло с тем военным генералом, с которым я имел честь поговорить. Хотя Утемана не стоит идеализировать. По его глазам казалось, что он больше думал о прибыли, чем о спасении жизней.

Контракт лежал в портфеле. Пилотная партия, эбонит, жесткая конструкция по моему чертежу. Авторские отчисления прописаны. Всё чисто.

У ворот лечебницы стоял извозчик. Лошадь стояла, опустив голову. Извозчик дремал. Вероятно, привез больного. Обычная картина.

Чернила пахли на всю больницу! Веденский сидел за столом, перед ним громоздилась стопка листов, и он писал, причем по его глазам было заметно, насколько ему это уже надоело. Рядом стоял фельдшер Трофимов и подкладывал чистые листы на раму гектографа. Климов выкладывал готовые оттиски на подоконник для просушки. Беликов заверял листы. Лицо у него было спокойное, не мрачное, но можно было догадаться, что устал от этого всего не меньше Веденского.

Пятьсот земств. Пятьсот циркуляров. Вручную. Я посмотрел на стопку готовых оттисков, прикинул, сколько осталось, и понял, что они застряли здесь до ночи.

— Александр Павлович, можно вас на минуту?

Беликов поднял голову, поправил очки и вышел ко мне в коридор. Я прикрыл дверь.

— Был на «Треугольнике». Утеман подписал контракт. Пятьсот трубок, эбонит, по моему чертежу. Пилотная партия.

— Отлично. А как быстро?

— Обещали вроде как неделю. Как на практике пойдет — сказать не могу.

— Хорошо, — он поправил очки. — Это хорошо, Вадим Александрович.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь.

— И я еще об отравлении рабочих. Хочу, как и обещал, подать заявление фабричному инспектору, — продолжил я. — Мне нужны документы. Скорбные листы, акты освидетельствования. Всё, что превращает наши слова в юридический факт.

— Делайте, — сказал Беликов. — Вы правы — оставлять это так нельзя. Иначе статистика по использованию метода у нас будет обширная, но радоваться этому почему-то не хочется. А без бумаг это разговор ни о чем.

— Берите скорбные листы, — кивнул он. — Делайте выписки, я заверю… натренировался заверять за два дня. Все пять листов берите. Напишите диагнозы чётко, с указанием причины. Время поступления проставьте по журналу приемного покоя. И составьте акты освидетельствования. Отдельный на каждого. Симптомы, объективные данные, динамика. А мы уж тут без вас доделаем, всю эту гору бумаг.

— Спасибо, Александр Павлович.

Он повернулся и ушел обратно к гектографу

В ординаторской было пусто. Я сел за стол, разложил перед собой пять карт и принялся за работу.

Скорбные листы. Казенная форма, типографская печать. Графы: имя, возраст, звание, время поступления, диагноз, течение болезни, исход.

Первый. Егоров, Пётр Матвеевич, тридцати двух лет, мещанин. Истопник Главной водопроводной станции. Поступил такого-то числа, во столько-то.

В графе «Диагноз» я вписал: «Тяжёлое отравление продуктами неполного сгорания каменного угля (окисью углерода). Состояние при поступлении крайне тяжёлое. Сознание отсутствует».

Далее. Объективные данные при поступлении. Кожные покровы вишнёво-красного цвета. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Дыхание поверхностное, аритмичное, двенадцать в минуту. Пульс нитевидный, сто тридцать. Рефлексы угнетены.

Каждому рабочему я заполнил скорбный лист от начала до конца. Диагноз, данные осмотра, лечение, динамика. На каждого ушло минут двадцать. Почерк — разборчивый, так сказать, «немедицинский». Правильный канцелярский стиль.

Потом взялся за акты медицинского освидетельствования. Это уже не скорбный лист, это отдельный документ, протокол. На каждого рабочего. Я взял чистую бумагу и начал.

«Акт медицинского освидетельствования. Мною, старшим врачом городской лечебницы…» «Мною, старшим врачом городской лечебницы на Тверской улице, Беликовым Александром Павловичем, при участии ординаторов больницы, произведён осмотр…»

Каждый акт содержал подробное описание. Цвет кожных покровов на момент поступления. Вишнёво-красная окраска лица и шеи, характерная для отравления окисью углерода. Состояние зрачков. Уровень сознания по шкале… нет, шкалы здесь нет. Описательно: «сознание отсутствует, на болевые раздражители не реагирует» или «сознание помрачено, на окрик не отвечает, на болевое раздражение реагирует сгибательным движением».

Затаскивал себя в рамки местной медицинской терминологии. Просто точное клиническое описание.

Закончив пять актов, я откинулся на стуле и потянулся. Шея затекла. За окном уже темнело. Октябрь.

Оставалась техническая записка. Это не медицинский документ, это объяснение для инспектора, который в медицине ничего не смыслит, но должен понять физику процесса.

Я написал кратко. Котельная Главной водопроводной станции. Помещение зольника, где рабочие очищают шлак. Вентиляция слабая. При закрытии дымовых задвижек до полного прогорания угля продукты неполного сгорания, в том числе окись углерода, не уходят в дымоход, а поступают обратно в помещение через поддувало и щели в топке. Газ без цвета и запаха, рабочие не могут его обнаружить. Отравление наступает незаметно: сначала головная боль и слабость, затем потеря сознания. Смерть при продолжающемся воздействии наступает в течение тридцати-сорока минут.

Далее главное. Аналогичный случай отравления рабочих на той же станции имел место в прошлом году, о чём мне сообщил фельдшер, обслуживающий станцию. Несмотря на это, администрацией станции не было принято никаких мер: вентиляционное устройство не установлено, порядок закрытия дымовых задвижек не изменён. Приказ о раннем закрытии задвижек отдавался лично управляющим станцией с целью экономии расхода топлива.

Последний документ. Заявление. Прошение на имя Старшего Фабричного Инспектора Санкт-Петербургской губернии. Здесь нужен совсем казённый язык.

«Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о назначении расследования обстоятельств массового отравления рабочих истопников Главной водопроводной станции, имевшего место…»

Дата, адрес станции, имена пострадавших, ссылка на Устав о промышленном труде. Требование о привлечении администрации станции к ответственности за систематическое нарушение правил безопасности.

Когда я закончил, стопка бумаг на столе была внушительной. Пять скорбных листов, пять актов освидетельствования, техническая записка, заявление. Восемнадцать страниц, исписанных мелким, но чётким почерком.

Я собрал всё в папку и пошёл наверх, к Беликову.

Он уже не стоял у гектографа. Сидел у себя в кабинете, пил чай. Лицо усталое, на пальцах фиолетовые пятна от гектографской краски.

— Готово? — спросил он, увидев папку.

— Готово.

Он прочитал все восемнадцать страниц. Потом снял очки, положил их на стол, потёр переносицу.

— Грамотно составлено. Я подпишу.

Он взял перо и начал подписывать. Каждый акт, каждый скорбный лист. Аккуратно, с полным именем и должностью. Где нужна была печать, он достал из ящика круглую печать лечебницы и приложил, предварительно подышав на неё.

— Заявление я тоже подпишу, — сказал он. — Но вы понимаете, что инспекция не любит таких дел?

— Понимаю.

— Водопроводная станция, казённое учреждение. Там свои связи, свои порядки. Инспектор не захочет ссориться с городским управлением.

— Я знаю.

— Тогда несите. Но будьте внимательны.

На следующее утро я снова оставил лечебницу и поехал в Фабричную инспекцию.

Контора Санкт-Петербургского Фабричного Инспектора располагалась в казённом здании на Забалканском проспекте, в третьем этаже обшарпанного доходного дома, арендованного для государственных нужд. Лестница была узкая, истёртая, с перилами, крашенными в бурый цвет, который уже начал отслаиваться.

Длинный коридор, заставленный по обеим стенам деревянными шкафами. Шкафы были набиты папками так плотно, что дверцы не закрывались. На некоторых папках виднелись бирки с номерами, на большинстве — ничего. Между шкафами стояли стулья, на стульях сидели просители. Двое рабочих в замасленных поддёвках, один с перевязанной рукой. Приказчик в чистом пиджаке и картузе, с толстой папкой на коленях. Старуха в чёрном платке.

Я прошёл мимо них к двери с табличкой «Канцелярия». Внутри было тесно. За высокой конторкой сидел молодой чиновник с жидкими бакенбардами, коллежский регистратор по виду. Перед ним лежала толстая книга входящих. Он что-то записывал, склонив голову набок.

— Мне нужно подать заявление на имя старшего Фабричного Инспектора, — сказал я.

Чиновник поднял глаза.

— По какому делу?

— Массовое отравление рабочих на водопроводной станции. Нарушение правил безопасности.

— Документы?

Я положил на конторку папку. Чиновник раскрыл, посмотрел на первый лист, на печать лечебницы, на подпись Беликова.

— Вы от Городской лечебницы?

— Да.

— Присядьте. Я запишу.

Он записал номер входящего, дату, краткое содержание. Поставил штамп. Протянул мне расписку.

— Ваш документ зарегистрирован. Ответ в установленный срок.

— Мне нужен личный приём у инспектора.

Чиновник посмотрел на меня так, будто я попросил аудиенцию у государя.

— Старший Инспектор не принимает. Можете записаться к помощнику инспектора. Приём по вторникам и четвергам, с двух до четырёх.

Сегодня был четверг. Половина второго.

— Запишите меня на сегодня.

Он вздохнул, открыл другую книгу, записал.

— Ожидайте в коридоре.

Я ждал сорок минут. Один из рабочих ушёл, не дождавшись. Второй рабочий, с перевязанной рукой, сидел терпеливо, уставившись в стену. Старуха в чёрном платке тоже сидела и не шевелилась, только губы иногда двигались. Молилась, видимо.

Без четверти три меня вызвали.

Кабинет помощника инспектора был тесен. Письменный стол, два стула для посетителей, книжные шкафы. На столе бумаги, чернильница, пепельница с окурками. За столом сидел человек лет сорока пяти в вицмундире, застёгнутом на все пуговицы. Худое лицо, залысины, усы щёточкой. Под глазами тёмные круги. Усталый. Надоело ему все, похоже.

— Слушаю вас, — сказал он, мрачно глядя на меня.

— Моя фамилия Дмитриев. Я представляю городскую лечебницу на Тверской улице. Мы подали заявление о массовом отравлении рабочих на Главной водопроводной станции.

Он поднял голову.

— Да, я видел. Канцелярия передала. — Он взял мою папку, которая уже лежала у него на столе. — Пятеро истопников, отравление окисью углерода. Так?

— Так. Двое из пяти поступили в состоянии клинической смерти. Остановка дыхания. Мы их реанимировали новым методом, который сейчас прошел утверждение в Хирургическом обществе Пирогова.

Это его не впечатлило. Он листал папку, бегло просматривая акты.

— Вижу, что документы составлены обстоятельно, — сказал он и закрыл папку. — Однако, господин Дмитриев, должен вам сказать. Отравление угарным газом на производстве, к сожалению, дело нередкое. У нас таких случаев по нескольку в месяц. Истопники, банщики, прачки, ночные сторожа. Закрыли задвижку рано, заснули у печки. Угар, как говорится, дело житейское.

Ах вот как.

— Это не случайность, — сказал я. — Управляющий станцией Себрюков лично отдавал приказ закрывать задвижки до полного прогорания топлива. Ради экономии угля. И подобный случай уже был в прошлом году, на той же станции, по той же причине. Себрюков знал об опасности и ничего не предпринял.

Помощник инспектора откинулся на стуле.

— Знал, не знал… Это рабочие говорят. А управляющий скажет, что никакого приказа не отдавал, что истопники сами решили задвижку закрыть. Вы понимаете, как это выглядит? Слово против слова. А водопроводная станция, между прочим, учреждение городского управления. Там свой инженер есть, свой врач. Мы не можем просто так…

— У вас на столе пять актов медицинского освидетельствования за подписью старшего врача, с печатью лечебницы, — перебил я. — И техническая записка, в которой объяснён механизм отравления. Закрытая задвижка при неостывшей топке, отсутствие вентиляции. Это не слово против слова. Это медицинский документ и физический факт.

— Медицинский документ подтверждает отравление, — ответил он терпеливо, как взрослый объясняет ребёнку. — Но не подтверждает умысел или халатность конкретного лица. Рабочие могли сами…

— Могли. Но не стали бы. Задвижки закрывают по приказу. Истопник не станет перекрывать тягу сам, ему от этого только хуже, он же там работает. И прошлогодний случай это подтверждает. Тот же порядок, тот же результат.

Помощник инспектора помолчал. Потом взял из пепельницы окурок, повертел в пальцах, положил обратно.

— Послушайте, — он понизил голос. — Я понимаю вашу обеспокоенность. Но вы должны понимать и нашу ситуацию. У нас на столе двести сорок дел. Двести сорок. Станция обеспечивает водой половину города. Если мы начнём расследование, управляющий побежит в городскую управу, управа пожалуется еще выше, и через неделю у меня будет выговор за что-нибудь. Вы этого хотите?

Нет. Я хотел другого. Но по-хорошему, видимо, не получится.

— Я вас понял, — сказал я. — Тогда вам следует знать ещё кое-что. Заявление, копии этих документов, актов и скорбных листов, будут направлены в прокуратуру.

— Кроме того, — продолжил я, — городская пресса, по моим сведениям, уже писала об этом случае и ей очень любопытно знать о развитии событий. «Петербургский листок» весьма заинтересован в подобных историях. Статья о том, как управляющий казённой станции травит рабочих, а фабричная инспекция это покрывает, будет читаться прекрасно. Тираж у газеты огромен. Подавать материал они умеют. «Преступная халатность чиновников, покрывающих убийц» — готовый заголовок. И никакое опровержение не спасет, публика любит яркое, а не унылые приписки «все было не так».

Помощник инспектора поморщился и вздохнул. Посмотрел в сторону. А потом, с плохо скрываемой злобой.

— Врач, который ходит по инспекциям и угрожает прессой… Вы понимаете, что я могу вас попросту вывести?

— Можете. И завтра «Петербургский листок» напишет, что фабричная инспекция выгнала представителя лечебницы, который принёс документы об отравлении рабочих. Это ещё лучший заголовок. Ваше начальство будет счастливо и благодарно вам за эту радость.

Он вытер лоб. Пауза была длинной.

— И вообще, кто знает, как я отреагирую на то, что меня попытаются вышвырнуть. До сегодняшнего дня все попытки спустить меня с лестницы заканчивались тем, что кубарем по ступенькам почему-то катился кто-то другой.

И я ткнул кулаком в бок шкафа. Звук получился громкий, шкаф затрясся.

По глазам чиновника я понял, что так с ним еще не разговаривали. Ничего, терпи. Хотя, конечно, на психику такой разговор давит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Я назначу комиссию. Осмотр помещений станции, опрос рабочих, проверка порядка эксплуатации. В установленные сроки.

— Когда?

— В течение двух недель.

— Неделя.

— Послушайте…

— Пока ваша комиссия собирается, на станции каждый день топят печи. И каждый день могут закрыть задвижку раньше времени. Да и без этого там вентиляции хуже некуда. Если кто-нибудь сейчас умрёт или пострадает, это будет уже не халатность управляющего. Это будет халатность инспекции, которая знала и не действовала. Заявление зарегистрировано, теперь все, что там произойдет, и на вашей совести.

Он сидел несколько секунд, глядя на меня. Потом взял перо.

— Неделя, — сказал он. — Я впишу распоряжение сегодня.

— Благодарю вас.

Я встал и вышел. В коридоре всё так же сидели просители. Старуха в чёрном платке всё так же шевелила губами. Рабочий с перевязанной рукой всё так же смотрел в стену.

«Дело житейское». Пять человек лежат в больнице, двоих вытащили с того света, а у него дело житейское.

Ладно. Комиссия назначена. Заявление зарегистрировано. Номер входящего в кармане. Теперь замять дело может стоить кому-то места и карьеры. Бумага нередко сильнее чиновника.

На улице моросил дождь. Я поднял воротник и пошёл к конке.

Вечером я шел домой и думал. В принципе, все хорошо.

Скоро выйдет статья в «Русском враче». Циркуляры с инструкцией мы все-таки добили — размножили на гектографе и разослали по земствам (героический поступок, теперь предстоит не менее тяжелый — оттереть чернила). Тимофей сделал первые трубки (Беликов сказал, что за ними и за консультацией скоро придут). «Треугольник» готовит пилотную партию. Колчин и Самойлов увезли по экземпляру на флот и в земство — и у них есть круг общения, информация распространится. Машина запущена.

Вот только машина эта… не совсем та, какой должна быть. Вернее, это пока лишь половина машины.

Комната встретила меня запахом холодом от окна, которое я забыл закрыть утром. Задвинул раму, скинул сюртук, сел за стол.

Четыре случая (если считать вместе с Рыжиком). Четыре успешные реанимации методом вдувания рот в рот. Метод работает. Но у нас, надо признать, были идеальные условия: один спасатель, один пациент, относительно комфортные городские условия.

А теперь представим себе фронт.

Русско-японская война шла который месяц. Из газет, которые я читал в ординаторской, складывалась вполне определенная картина: осада Порт-Артура, бои на Ялу, тысячи раненых.

В военно-полевых лазаретах операции шли потоком. Наркоз давали санитары, капая хлороформ на маску. Из-за спешки и неопытности передозировки были чудовищными. У раненых прямо на столе останавливалось дыхание. Их придется реанимировать при помощи трубки. Но скольким раненым сможет вернуть жизнь один человек, прежде чем силы его оставят?

И дело даже не в физической усталости мышц. Дело в гипервентиляции. Когда врач делает пятнадцать-двадцать глубоких форсированных выдохов подряд, он вымывает из собственной крови весь углекислый газ. Гипокапния. Кружится голова, темнеет в глазах, немеют пальцы, и на пятой-седьмой минуте он может упасть рядом с пациентом.

Это первая проблема. Физическое истощение спасателя.

Вторая проблема хуже. Раненый солдат, привезенный с передовой, может нести на себе что угодно. Туберкулез, сифилис, дифтерию. Гнойную мокроту. Фельдшер, прижимающий рот к трубке, рискует своей жизнью каждую секунду. Одна трубка, один щиток, слюна, кровь, рвотные массы. Щиток защищает от прямого контакта, но не от аэрозоля. Кричавшие о возможности заражения на заседании Хирургического общества были отчасти правы, надо признать.

Значит, пора переходить ко второй части метода. К механическому ручному устройству для временной искусственной вентиляции легких. К резиновому мешку.

Почему я сразу не стал его делать? Из-за больших подводных камней. Жизнь показала, что я оказался прав: элементарную трубку едва удалось протолкнуть, даже с использованием нелегальных приемов вроде «Петербургского листка», не к ночи будь он помянут. А мешок при некоторых обстоятельствах может оказаться во много раз опаснее.

Итак. Нужно заменить легкие спасателя механическим устройством. Резиновый баллон, который сжимается руками и нагнетает воздух через S-образную трубку в легкие пациента. Жать руками, усталости гораздо меньше. Баллон не заражается.

На первых порах никакой маски. Маска, это отдельная головная боль: ее нужно прижимать к лицу, добиваться герметичности, и все равно воздух будет травить по краям. У нас уже есть S-образная дыхательная трубка, вставленная за корень языка. Она надежнее маски. Мешок подсоединяется к внешнему концу трубки через латунный патрубок. Просто и герметично. Маска понадобится потом, для других случаев. Сейчас, для первой модели, трубка.

Резину можно заказать на «Треугольнике». Утеман поймет идею с полуслова. Форма простая: овальный мешок емкостью около полутора литров с патрубком для крепления трубки.

Просто. Красиво.

И смертельно опасно.

Напрашивается мысль: раз для нормального вдоха взрослому человеку требуется около пятисот кубических сантиметров воздуха, значит, и резиновую грушу надо делать ровно на пол-литра. Идеальная защита от дурака. Даже если перепуганный санитар сожмет ее со всей дури, он физически не сможет вкачать в больного больше положенного и не порвет ему легкие.

Гладко лишь на бумаге. В реальной операционной или в грязном полевом лазарете этот «безопасный» мешочек попросту убьет пациента нехваткой кислорода.

Во-первых, физика сжатия. Попробуйте взять в кулак упругий резиновый мяч и выжать из него сто процентов воздуха. Не выйдет. Чтобы выдавить из полулитрового баллона все до последней капли, врачу придется сплющивать его двумя руками, наваливаясь всем весом, до состояния плоского блина. А у него должна быть свободна вторая рука, фиксировать трубку во рту больного. Значит, работать придется одной кистью. Одной рукой он выжмет из этих полулитра в лучшем случае половину. Двести пятьдесят кубиков. Маловато.

Во-вторых, утечки. Даже при трубке, вставленной в гортань, часть воздуха уходит мимо, если трубка не идеально подобрана по размеру. Если в запасе всего пол-литра, до альвеол дойдет еще меньше.

Ну и в-третьих: кто у нас будет лежать на столе? Одно дело, если принесут тщедушного фабричного подростка, ему хватит и трехсот кубиков. А если это будет огромный гвардеец с широченной грудной клеткой? Чтобы она хоть немного приподнялась, потребуется под тысячу миллилитров.

Мешок обязан быть большим. Полтора литра, никак не меньше. Только так врач сможет комфортно, не сводя пальцы судорогой, сжимать его одной рукой ровно наполовину, выдавая ту самую идеальную порцию. Большой объем даст необходимый запас на утечки и свободу маневра: для подростка хватит легкого движения кисти, для гвардейца, уверенного сжатия всей пятерней.

Взял лист и набросал контуры. Полтора литра. Просто, удобно, универсально.

И, повторю, смертельно опасно.

Смотрел на чертеж и понимал, что создал идеальное орудие убийства.

Фельдшер в полевом лазарете, уставший, нервный, вокруг стоны и грохот. Он сжимает мешок двумя руками. Сильно сжимает, потому что стресс, потому что торопится, потому что так учили. Мешок мягкий, податливый, обратной связи никакой. Воздух идет в легкие. Пятьсот миллилитров, легкие наполнены. Шестьсот, альвеолы начинают растягиваться. Семьсот, давление в грудной клетке растет. Тысяча, ребра не пускают грудную клетку дальше, весь избыток давления приходится на легочную ткань. Тысяча двести, стенки альвеол рвутся.

Баротравма. Воздух выходит в плевральную полость. Пневмоторакс. Фельдшер, который пытался спасти человека, убил его.

Круг замкнулся. Инструмент должен быть большим, чтобы работать. И большим он быть не может, чтобы не убить.

Между мешком и легкими пациента должен стоять барьер. Безжалостный и безотказный. Клапан, который сбросит смертельный для человека излишек давления в атмосферу.

Идея проста: пружина, которая удерживает заслонку закрытой, пока давление в системе не достигнет критического порога. Как только порог превышен, пружина сжимается, заслонка отходит, и излишки воздуха стравливаются через боковые прорези. Со свистом. Чтобы фельдшер услышал и ослабил руку.

Критический порог я определил в сорок сантиметров водного столба. Выше этого давления начинается повреждение альвеолярной ткани у здорового человека. У раненого с контузией грудной клетки порог ниже, но сорок сантиметров, это разумный компромисс для универсального устройства.

Нарисовал клапан в разрезе. Корпус латунный, разборный. Две половины на резьбе. Внутри тарелочка на штоке. Под тарелочкой пружина. Четыре прорези по бокам корпуса, в нормальном положении закрытые тарелочкой. При превышении давления тарелочка опускается, прорези открываются, воздух выходит.

Разборный корпус, это важно. В полевых условиях аппарат надо кипятить. После каждого пациента, в идеале. Корпус разбирается, промывается, собирается. Три минуты.

Материал пружины. Вот здесь я задумался надолго.

Сталь? Отличная упругость. Дешевая. Доступная. Но после первого кипячения покроется ржавчиной. После третьего потеряет упругость. После пятого сломается. В госпитальных условиях, где аппарат кипятят ежедневно, стальная пружина проживет неделю.

Нет, не сталь.

Латунь мягкая, не годится для пружин. Медь тоже. Нужен сплав, который держит упругость, не боится воды, пара, многократного кипячения и при этом доступен.

Фосфористая бронза. Медь с оловом и небольшой добавкой фосфора. Сплав, который применяют в судовых механизмах, где постоянная влага, соленая вода, перепады температур. Пружины из фосфористой бронзы стоят в корабельных клапанах и работают годами. Балтийский завод точно имеет этот сплав в номенклатуре. Сделать из него пружину для крохотного клапана, задача на полдня для любого слесаря-инструментальщика.

Окинул взглядом чертеж. Клапан получился компактный, размером с наперсток. Корпус ввинчивается в патрубок мешка между баллоном и трубкой.

Красиво и надежно.

Но недостаточно.

Предохранительный клапан решает только одну задачу: не дает вкачать в легкие лишнее. Но у легких есть вторая фаза. Выдох. Пациент без сознания не может выдохнуть сам, если мешок в этот момент перекрывает ему путь наружу. Точнее, у него есть упругость грудной клетки: ребра сжимаются обратно и выталкивают воздух из легких, это пассивный выдох. Но куда этому воздуху деваться?

Если путь один, обратно через тот же патрубок в мешок, то мешок после выдоха окажется наполнен отработанным воздухом из легких. Углекислота, водяной пар, минимум кислорода. Фельдшер снова сожмет мешок и вгонит в пациента его же собственный выдох. Потом еще раз. И еще. С каждым циклом содержание кислорода в этой замкнутой системе будет падать, а углекислого газа, расти. Через несколько минут пациент задохнется, хотя грудная клетка у него будет исправно подниматься и опускаться.

Значит, нужны два отдельных пути. Один для вдоха, другой для выдоха. Воздух из мешка должен идти в легкие и только в легкие, а выдыхаемый воздух из легких должен выбрасываться наружу, в атмосферу, и ни в коем случае не возвращаться в мешок. Два однонаправленных клапана.

Первый, впускной. Стоит между мешком и патрубком трубки. Когда фельдшер сжимает мешок, давление открывает клапан, и свежий воздух идет к пациенту. Когда фельдшер отпускает мешок и тот расправляется, клапан захлопывается. Мешок набирает воздух через заборное отверстие сзади, а не высасывает его обратно из легких.

Второй клапан, выпускной. Порт выдоха. Расположен рядом с впускным, на той же муфте, между патрубком трубки и предохранительным клапаном. Маленькое отверстие, прикрытое легкой резиновой мембраной. Когда мешок нагнетает воздух, давление прижимает мембрану к отверстию, и весь поток идет в легкие. Когда нагнетание прекращается и грудная клетка начинает пассивно сжиматься, давление в легких становится чуть выше атмосферного. Мембрана отходит, и выдыхаемый воздух свободно выбрасывается наружу.

Таким образом: фельдшер сжал мешок, впускной клапан открылся, свежий воздух пошел в легкие. Фельдшер отпустил мешок, впускной клапан закрылся, мешок засосал свежий воздух через заборное отверстие сзади. Грудная клетка пассивно сжалась, выпускной клапан открылся, отработанный воздух вышел наружу.

Замкнутого контура нет. Каждый вдох свежий.

Нарисовал всю конструкцию в сборе. Овальный мешок полтора литра. Спереди, латунная муфта с двумя клапанами и предохранителем. Патрубок для S-образной трубки. Сзади, заборное отверстие с легким лепестковым клапаном, чтобы мешок набирал воздух только снаружи.

Впускной клапан, простейшая конструкция. Тонкий резиновый диск на латунном штифте. Давление мешка отжимает диск от седла, воздух проходит. Давление со стороны пациента прижимает диск к седлу, обратного хода нет. Никаких пружин, никаких сложных деталей. Резиновый диск, латунная шайба, штифт. Все.

Выпускной клапан еще проще. Кусок тонкой резины, прикрывающий отверстие в стенке муфты. Когда идет нагнетание, давление прижимает резину к отверстию. Когда пациент выдыхает, малейший избыток давления отгибает резину, воздух уходит. Ничего не заклинит, нечему ломаться.

Положил карандаш. Посмотрел на чертеж целиком.

Мешок. Впускной клапан. Выпускной клапан. Предохранительный клапан. Трубка.

Пять деталей. Ни одна из них не содержит ничего сложнее резинового диска и латунной шайбы. Любой уездный слесарь соберет аппарат за день. Любой полковой фельдшер освоит его за десять минут.

Откинулся на стуле. За окном кто-то пьяно запел и замолк. Не местный. В нашем доме алкоголиков вроде нет.

Проблема в том, что любой механизм ломается. Клапан может забиться. В полевых условиях, грязь, кровь, рвотные массы. Тарелочка залипнет, пружина заклинит, и мешок превратится обратно в ту самую бомбу. Защитная автоматика не заменяет обученных рук.

Фельдшер должен чувствовать, сколько воздуха он вдувает. Не по манометру, не по свистку клапана, а руками. Мышечная память. Как хирург чувствует сопротивление ткани через скальпель, так фельдшер должен чувствовать сопротивление легких через стенку мешка. Для этого нужна тренировка. Много тренировок. Нужен тренажер.

Взял новый лист.

Тренажер должен имитировать сопротивление грудной клетки. То есть нужен замкнутый объем с упругой стенкой.

Нарисовал герметичный бак, литров на пять. Внутрь бака помещена эластичная резиновая камера. Камера выведена наружу через стенку бака трубкой. К трубке подсоединяется дыхательный мешок.

Когда фельдшер сжимает мешок, воздух по трубке идет в камеру. Камера начинает раздуваться внутри бака, сжимая воздух в замкнутом пространстве вокруг нее. Чем больше воздуха нагнетается, тем сильнее сопротивление. Примерно так ведут себя здоровые легкие в грудной клетке: упругая ткань внутри жесткого каркаса.

К баку подсоединяется стеклянная U-образная трубка с водой. Простейший водяной манометр. Когда давление внутри бака растет, вода в одном колене поднимается, в другом опускается. На стекле нанесена разметка в сантиметрах водного столба. Красная черта на отметке сорок. Выше этой черты альвеолы рвутся.

Фельдшер сжимает мешок, смотрит на манометр. Вода дошла до тридцати, это нормальный вдох. Вода подползает к красной черте, стоп, ослабить руку, выдох. Десять повторений, двадцать, пятьдесят. Руки запомнят. И не такое запоминают.

Дорисовал манометр. Потом записал размеры. Бак, диаметр сорок сантиметров. Камера внутренняя, примерно два литра. Трубка стеклянная, длина шестьдесят сантиметров, внутренний диаметр восемь миллиметров.

Положил карандаш. Полный комплект. Мешок нагнетает воздух. Впускной клапан не дает отработанному воздуху вернуться в мешок. Выпускной клапан выбрасывает выдох наружу. Предохранительный клапан страхует от перегрузки. Тренажер учит работать без клапана.

Риск, безусловно, еще остается. Но он есть всегда. Иначе можно сказать, что не стоит купаться, ведь можно утонуть. Если бы перед автомобилями по прежнему ходили люди с красными флагами, как полагалось по какому-то закону, то безусловно, аварий бы удалось избежать. Но до скольких бы людей не успела доехать «скорая помощь», например?

Утеман на «Треугольнике» возьмется за мешок, это резина, его профиль. Никаких проблем. Клапан, латунный корпус и бронзовая пружина, это Балтийский завод или кто-то еще. Тренажер — жестянщик и стекольщик, самое простое.

А теперь все, спать! Много дел сегодня сделал, заслужил крепкий здоровый сон. Тем более, что в комнате колотун, как в нетопленной берлоге, а спать, как говорят медики, надо на холодке.

* * *

А что же это за «закон о красном флаге», о котором упоминает герой?

Наверняка многие слышали о нем, но я расскажу поподробней.

Итак,совершенно потрясающий Locomotive Act.

Этот закон — классический в истории техники пример того, как консервативное лобби и страх перед инновациями могут затормозить развитие целой отрасли.

Великобритания. Официальное название — «Закон о локомотивах» (The Locomotive Act). Был принят британским парламентом в 1865 году.

В середине XIX века на английских дорогах стали появляться тяжелые паровые омнибусы и тягачи. Они пугали лошадей, коптили небо, шумели и действительно разрушали дорожное покрытие своими тяжелыми колесами. Против них объединились две мощнейшие силы: владельцы конных экипажей (для которых паровики были прямыми конкурентами) и железнодорожные компании (которые не хотели терять монополию на механизированные перевозки). Под их давлением и был принят этот ограничительный акт.

Чтобы «обезопасить» публику, закон ввел жесткие правила для любого самодвижущегося транспорта на общественных дорогах:

Команда машины: Экипаж должен был состоять минимум из трех человек (водитель, кочегар и сигнальщик).

Скоростной лимит: Скорость искусственно ограничивалась до 2 миль в час (около 3,2 км/ч) в населенных пунктах и до 4 миль в час (6,4 км/ч) на загородных шоссе. Это было медленнее обычного шага пешехода.

Человек с флагом: Тот самый третий член экипажа (сигнальщик) был обязан идти пешком впереди машины на расстоянии 60 ярдов (около 55 метров). Днем он должен был размахивать красным флагом, а ночью нести красный фонарь (здесь важно не перепутать с красными фонарями над некоторыми обслуживающими население заведениями). Его задачей было предупреждать встречных всадников и пешеходов об опасности, а при необходимости — помогать уводить с дороги испуганных лошадей.

«Закон о красном флаге» фактически парализовал автомобильную промышленность Великобритании на 30 лет! Пока во Франции и Германии Карл Бенц, Готтлиб Даймлер и другие инженеры активно развивали двигатели внутреннего сгорания и строили первые легкие автомобили, английские конструкторы не могли легально испытывать свои машины на дорогах.

В 1878 году закон слегка смягчили (убрали требование нести именно красный флаг и сократили дистанцию до 20 ярдов), но пеший сопровождающий остался обязательным.

Закон был окончательно отменен лишь в ноябре 1896 года с принятием «Закона о локомотивах на шоссейных дорогах» (Locomotives on Highways Act). Новый акт повысил максимально разрешенную скорость до 14 миль в час (22,5 км/ч) и навсегда убрал с дорог пешего сигнальщика.

В честь этого события автомобилисты устроили пробег из Лондона в Брайтон, который назвали «Emancipation Run» (Пробег освобождения). Перед стартом гонки граф Уинчилси, один из главных борцов за права автомобилистов, демонстративно разорвал красный флаг пополам. Этот исторический пробег ретро-автомобилей проводится в Великобритании ежегодно до сих пор.

p.s. Если кто-то думает, что так сходили с ума только в Англии, спешу его разочаровать — в США в некоторых штатах тоже были приняты подобные законы.

* * * * * *