Удивительная штука — жизнь. Когда-то меня поразило, с какой помпой и насколько большим караваном приехал в монастырь игумена Алексея Данила, а теперь я сам появляюсь здесь не менее эффектно.

Дыхание двух сотен людей и двухсот тридцати двух лошадей облачками пара растворялось в холодном октябрьском воздухе, схватившаяся морозом дорога потрескивала под колесами телег и копытами, унылую осеннюю грязь сжатых полек покрыл первый, три дня назад выпавший тоненький снежный покров, на котором чернели сбросившие листву деревья, а с блекло-голубого неба светило бессильное, но яркое, заставляющее щуриться, солнышко.

Монастырь встречал нас радостной многоголосицей десятков своих колоколов, и ему вторила пара храмов в раскинувшемся на многие версты посаде, пухнущем от новых домов, лавок и ремесленных двориков. Много нынче людей сюда приходит Кресту поклониться, и начатое мной кажущиеся безумно далекими восемь лет назад превращение округи из экономически депрессивной в процветающую продолжается уже без меня.

А сам-то монастырь как похорошел! Вдвое увеличенную территорию окружала побеленная стена, над которой возвышались ладные башенки. За стенами — золото куполов, шпили громоотводов, дым печных труб, а над всем этим великолепием — напуганные перезвоном птичьи стаи.

Минуя выстроившийся вдоль дороги люд, мы добрались до открытых ворот, у которых успела заранее собраться братия (человек сто «на выпуклый глаз»), а когда мы приблизились, к ней добавилась тройка, от вида которой у меня стало тепло на сердце, а в глазах подозрительно защипало.

Темно-вишневого бархата риза на батюшке Алексее блестела на солнце золотым шитьем. Оплечье покрывала лицевая вышивка: Спас, Богоматерь, Иоанн Предтеча. По наряду щедро были раскиданы жемчуга и сапфиры. Просторная, длинная фелонь ниспадала почти до земли, скрывая ноги. Цареградская панагия с эмалевым распятием на груди, на голове — митра с золотым очельем и соболиной опушкой. В архимандриты полтора года назад рукоположили, чтобы обновленному монастырю соответствовал.

Вслед за Алексеем повысили и благочинного Юрия — теперь он наместник. Черная, почти угольного цвета ряса из плотного сукна символизирует духовную строгость. Поверх — темно-бордовая фелонь с золотым, строгим орнаментом. Тяжелый, золотой наперсный крест солидно поблескивает на груди, на голове — темный клобук.

А батюшку келаря повышать некуда и незачем — он, как и любой другой «завхоз», повышается автоматически, прямо пропорционально объемам вверенного ему добра. Ряса густо-синего бархата, подрясник из гранатового шелка, связка ключей на украшенном золотой вязью поясе — результат, как говорится, налицо.

— Здравствуй, Гелий Далматович, — поприветствовал меня батюшка Алексей. — Скучали о тебе, а ныне — гляди, вся обитель радуется! — обвел рукой округу.

Спешившись, я ответил:

— Радостно и мне вернуться сюда, батюшка! — шагнув ближе, склонил голову и попросил. — Благослови, окажи милость.

Вполне от души прошу, ощущая внутреннюю потребность, но и строчка «первым делом предполагаемый Антихрист попросил у архимандрита Монастыря Креста Господня благословения по всем правилам» в головах народных лишней не будет.

Батюшка осенил меня крестным знамением и не отходя от кассы начал коллективный молебен в честь радости от нашего воссоединения. Эта строчка тоже будет не лишней. Я аккуратно разговаривал с некоторыми церковными иерархами, и знаю главное: если Иван Васильевич захочет разыграть карту «Антихриста» против меня, за меня поднимется очень существенная часть церковного аппарата. Моя опала ударит и по ним — многие мои решения и просьбы были поддержаны, много молитв за меня очень уважаемые уста возносят, а если меня заклеймят, всем этим людям придется долго изображать покаяния и терпеть служебные перестановки. Не обольщаюсь — если сильно надо будет, и не такого деятеля как я жернова державные перемелют, но устойчивости ногам это понимание все равно придает.

Закончив с формальностями, мы направились к «административному корпусу». Дорожки под ногами выложены ровным камнем, с которого смели снег. Вдоль дорожек — заснеженные клумбы с торчащими из них кустами. Ландшафтный дизайн — развлечение в эти времена для богатых или вынужденных поддерживать красоту в силу статуса. Обитель сия соответствует обоим критериям.

После торжественного обеда в трапезной батюшка Алексей повел меня поговорить в мыслильню. Сняв лишние одежды, он остался в ризе, перекрестился и сел за стол. Я занял место напротив, и архимандрит поделился:

— Уже и не чаял с тобой на этом свете встретиться, — вздохнул и добавил с той лишенной горечи привычной тоской, с которой не пытаются воззвать к жалости или расстроить окружающих, а рассказывают о том, что давно стало фоном жизни. — Слабею я, Гелий. По утрам вставать тяжко. Мерзну. Косточки ноют. Чувствую — скоро закончится моя жизнь земная.

— Горьки слова твои, — честно ответил я. — Со временем не поспоришь, но может в поликлинику нашу съездим?

— Не за чем, — покачал головой Алексей. — Нет во мне хворей, одна лишь старость. Семьдесят три года мне уже, Гелий. Пока и честь знать — и без того зажился. Ты не смурней, — ободряюще улыбнулся. — Дела наши да Государевы со мною не закончатся — Юрий с Николаем подхватят.

— О делах и не думал, батюшка, — признался я. — Важны они, мы с тобой — вошь в сравнении с ними, но сердцу от сего не легче.

— Сердцу молитва надобна, — заметил Алексей и спросил. — Детки твои, слыхал я, в здравии да послушании растут?

— Так, батюшка. Слава Богу.

— Слава Богу.

Перекрестились, и архимандрит сменил тему:

— Неспокойно нынче в землях новых. Поляки и псы их слухи дурные о тебе да Государе распускают. Митрополит Киевский, сказывали, со слухами оными борется, да старается не шибко.

— Знаю сие, батюшка, — кивнул я. — Много людишек на Русь обиделись за то что шкурные свои интересы им обслуживать помешала. И на митрополита не обижаюсь — ежели лютовать станет, его быстро со свету сживут. Митрополита-то нового выбрать несложно, но и ему придется тако ж промеж двух стульев сидеть. К чему огород городить?

— Не к чему, — кивнул Алексей. — Но и со спокойной душой уйти не могу себе дозволить — это что же получится, Антихриста пригрел, а сам — в гроб? Не дадут глупцы легковерные упокоиться, даже на том свете достанут.

Не верит в злокозненную мою природу архимандрит, и не за меня переживает, а за память людскую, и место, которое он в ней займет после смерти.

— Ежели до Государя да до иных ушей достучатся — тогда и впрямь Антихристом меня заклеймить могут, — пожал я плечами. — Ибо не ведают, что творят. Спасибо за заботу твою, батюшка, — благодарно поклонился. — Не хочу хоронить тебя, но ежели, упаси-Господи, случится так, знай — не оплошаю, и Государю оплошать не дам. Не бывать Антихристу на Руси — историю победители пишут, и мы проигрывать не собираемся.

— Добро, — кивнул Алексей. — Хорошо, что не ведают псы польские о том, как мы здесь с тобою хворь лютую лечим.

— Хорошо, — согласился я. — Нет в сем зла да происков бесовых, но лучше покуда в секрете и далее сие держать.

— Нет бесовского во врачевании, — согласился он.

Больших эпидемий оспы, слава Богу, у меня застать не получилось, но сама болячка регулярно всплывает там и тут, а значит большая эпидемия — всего лишь вопрос времени. Ждать ее, чтобы потом по принципу «жареного петуха» лихорадочно «рожать» нужные решения, я не хочу, поэтому уже давненько озаботился разговорами с Церковью и Государем. Вакцина от оспы настолько проста, что даже грустно становится: жаль, что не все хвори так же легко изжить можно.

Работу начали два года назад. Здесь, потому что когда выглядящий на средневековый взгляд откровенно «мутным» процесс берет свое начало не абы где, а в Монастыре Креста Господня, его несоизмеримо легче подружить с общественным мнением. Человек после «вакцинации» как правило немного болеет, и я не могу себе позволить сложиться мнению «Грек на русичей хвори насылает». Не Грек, а Господь. Не «хворь», а «испытание да закалку духа». Совсем другое дело!

Начали с выстраивания за пределами монастыря и на удалении от посада отдельного комплекса со строжайшим пропускным режимом и карантинными мерами для работников. Привезти туда больных коров так, чтобы не допустить распространения болезни, было не сложно, сложнее было не выпустить болезнь в большой мир. Справились, Слава Богу. Остальное — чистая техника: нужно собрать богатый возбудителями материал, и, в отсутствие возможности наполнить жидкой формой ампулы и произвести инъекции, тупо сделать маленький надрез на человеке и втереть в него материал. Выборка «испытуемых» — полсотни человек, возрастом от малышей до пожилых. Один из последней категории умер от лихорадки, но данные однозначны: организм этого конкретного человека оказался слишком истощен, другие-то нормально «вакцинацию» перенесли. В целом смертность от вакцинации укладывается в «целевой» показатель в районе нуля, а значит мы все делаем правильно.

Отсюда «вакцина» начнет свой долгий путь по Руси. Начнется он с батюшек, послушников, трудников и воспитанников монастырей. Потом, на базе церквей, потихоньку начнется вакцинация паствы, а главное — учеников церковно-приходских школ. Параллельно будем вакцинировать «бюджетников» — стрельцов, дьяков приказных и прочих. Само собой, в первую очередь прилюдно «вакцинируются» элиты, включая и меня. Государь покуда думает, риски репутационные взвешивает — элиты-то знают, что вакцина от меня исходит, а значит вакцина может осложнить Царю розыгрыш карты Антихриста, если в этом вдруг возникнет нужда. Хитер Иван Васильевич, но и я не лыком шит.

— Здравствуй, Гелий Далматович, — поклонился Ярослав.

Прошедшие годы углубили морщины на лице каменщика, новый уровень статуса и доходов подчеркивался перетягивающим рабочий подрясник позолоченным поясом и сапогами из мягкой кожи. Руки не изменились — все те же здоровенные волосатые лапищи.

— Здравствуй, Ярослав! — я с улыбкой шагнул вперед и заключил мастера в объятия.

— Переодеться схожу, Гелий Далматович, — заявил Василий и попытался уйти.

Телосложением еще суше, чем тогда стал, немного седины на висках приобрел, а так все тот же. И реакция на угрозу объятий тоже не изменилась!

Отпустив Ярослава, я шагнул к Василию, обняв и его:

— Не растерял, гляжу, характера своего поганого!

Батюшки Никодим, Андрей, Павел и Софроний с трудниками из «старой гвардии» рассмеялись, иные контекстом не владели. Большой монастырь ныне, «старая гвардия» мелким слоем размазана, на ответственных должностях в основном. Свидетели противостояния со Степью, плоть от плоти одного из важнейших мифов новой Руси — изначальные жители монастыря и их рассказы служат для паломников неплохим, прости-Господи, бонусом к Кресту, и все как один считают важным поклониться обелиску с именами погибших за Веру в те страшные дни.

— Как вы, братцы? — отпустил Василия, задал я главный вопрос.

— Да чего там, не жалуемся, — смущенно пробубнил Василий.

— Не жалуемся! — бодро подтвердил Ярослав. — Дом крепок, семья сыта, детки грамоте научены — чего еще желать? Старшенького по осени на дочке купца Антипа женю, его вся округа уважает.

— Поздравляю, — улыбнулся я.

— А Василий так бобылем и ходит, — сдал друга каменщик.

— У бобылей за душой ни кола, ни двора, — поправил плотник. — А я смирение да непорочность блюду.

— Тю-ю, это какая у мужиков «непорочность»? — фыркнул Ярослав. — Бабье это, не наше.

— А я батюшку наместника поспрошаю — вот, мол, Ярослав «непорочность» враньем считает, — прищурился Василий.

— А чего батюшку наместника? — засуетился каменщик. — Зачем такого занятого человека мелочевкой нашей беспокоить? Батюшка Павел, — повернулся к веселящимся монахам. — Рассуди нас, как быть?

Монах стер с лица улыбку, сложил руки на животе и немного подумал, качнувшись с ноги на ногу:

— Один, стало быть, «непорочность» блюдет, а другой над нею потешается, — напомнил вводные и повернулся к Василию. — Ты, Василий, плоть и норов смиряешь и видишь в сем служение. Да только позабыл, видно, что в Писании сказано: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю». Землицы у Руси ныне много, да людишек на ней — мало. Не для того Господь силу мужскую тебе дал, чтобы ты ее под подрясником прятал. Дом без детей — что поле без посева.

— А может и не осталось силы-то мужской уже? — подколол довольный «победой» Ярослав.

— Ты не спеши, Ярослав — сам спросил, и сам же закончить не даешь, — мягко укорил его батюшка.

Плотник виновато склонил голову, а Павел продолжил:

— Ты чужое устроение жизни высмеиваешь, позабыв, что в Писании сказано: «Не судите, да не судимы будете». Сегодня ты над братом смеешься, а завтра сам же до него за помощью и прибежишь, как ранее бегал. Или скажешь вру я?

— Не врешь, батюшка, — признал виновато потупившийся и залившийся краской от стыда Ярослав. — Спасибо за науку твою.

Монахи веселились, Василий косился на друга с видом «ну что, съел?», а Павел подвел итог:

— Посему: одному — жениться пора, а другому — язык прикусить. И обоим — Бога благодарить за то, что живы, сыты, да вместе стоите, — мы перекрестились следом за ним. — Вот и весь суд мой.

— Будешь жениться, Василий? — спросил я плотника.

— Буду, Гелий Далматович, — кивнул он. — Да дело долгое, невесту подыскать надо…

— Вспомнить куда уд срамной за ненадобностью спрятал… — в тон ему «продолжил» Ярослав.

— Цыц, неугомонный! — погрозил ему пальцем Павел. — Думаешь, стены без тебя складывать некому, поэтому язык твой злокозненный терпеть станем?

Примерно так Ярослав и думает, но, конечно, в лицо батюшкам такое говорить нельзя, поэтому он виновато перекрестился.

— А ты, стало быть, время тянуть собрался, — переключился батюшка на Василия. — Ну тяни, Бог тебе судья. Силком под венец мужика первой сединой убеленного тащить не станем, чтоб люд животы со смеху не надорвал, да только «непорочностью» свой страх к бабе подойти не называй — грешно сие.

Посмеялись, и я пригласил старых друзей пройтись со мной до выделенного мне гостевого теремка. Продолжая увещевания парочки мастеровых, мы вошли в горницу, расселись по лавкам, и я велел слугам тащить подарки.

Никодиму — теплый подрясник из мягкой шерсти. Продукт Мытищинской текстильной фабрики №3, в основном уходит Церкви по заключенному пару лет договору. Андрею, который трудится в монастыре переписчиком, «органайзер» с полным набором писчих принадлежностей и новинка — удобное металлическое «перо» с костяной ручкой:

— Чтобы рука не уставала мудрость предков для потомков сохранять.

Павлу — четки из можжевельника да валеночки, укрепленные кожаными накладками. В таких и по снегу, и по лужам можно, но по последним — аккуратно, чай не сапоги резиновые.

Софроний нынче с поручениями от батюшки келаря по Руси ездит, поэтому для него я припас плащ с каучуковой пропиткой. Ух, редкость — каучука у нас мало до потери настроения, но для хорошего человека не жалко. Сверху — комплект зимней одежды «сибирского» образца. Частично не дошит, чтобы приехавший со мной портной подогнал по фигуре.

— Сейчас покажу, от чего ты отказался вместе с Мытищами.

Начав с подкола, я достал из ящика три пары утепленных кожаных перчаток, отвес с латунным грузом, правильный уровень с налитой в стеклянную колбочку «незамерзайку» и набор складных линеек «нового», метрического стандарта.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — невозмутимо поклонился каменщик и надел перчатки. — Мяконькие! — пошевелил пальцами и не снимая поднес уровень к глазам, играя пузырьком в колбе. — К нам три седмицы назад купец один приходил, — положил уровень и принялся раскладывать линейку. — Помолиться да кров на ночь попросить. Сказывал — в царство Катайское плавал.

Сложив линейку обратно, Ярослав поднял отвес и поболтал грузиком:

— У катайцев говорят — «мудрый охотник сидит на ветке и ждет, пока добыча придет к нему сама».

Добравшаяся до Руси в измененном, но вполне внятном виде китайская мудрость наполнила горницу смехом. Может и не врал купец — развивается торговлишка морская, Черное море да Каспий от кораблей пухнут. Как по волшебству, но зовется сие волшебство «рынок». Нет нужды вручную ворочать всей страной, достаточно сделать что-то очень выгодным, и люди все сделают сами. Богата нынче Русь, капиталы стремительно перетекают из рук в руки, превращаясь в товары и услуги, которые вновь оборачиваются капиталом, но уже — с прибытком. Прав был Маркс — капитал это самовозрастающая стоимость, но на Руси он нынче не от ограбления граждан возрастает, а благодаря исторического масштаба ограблению соседей.

Открыв последний ящик, я спросил Василия:

— Зверушек-то режешь еще?

— Господь с тобой, Гелий Далматович, — перекрестился он. — Плохой из меня охотник.

Посмеялись, и я достал набор тонких резцов из хорошей стали. Глаза плотника загорелись, руки словно сами потянулись к инструменту, и я не стал им мешать, достав из ящика ручной шлифовальный станочек и указал на окно:

— Дерева тебе, Василий, привезли доброго. А лучше поехали со мной?

— Все видят — маешься ты здесь, — неожиданно мягко поддержал меня Ярослав. — Лавки да столы — разве для рук твоих золотых это дело? С животин твоих вся детвора на сотню верст окрест пищит.

— Это, Василий, дар твой от Господа самого, — перекрестился батюшка Павел. — Негоже его на утварь переводить.

— Батюшка архимандрит не пустит, — неуверенно заметил плотник.

Уже согласен — слишком хороши инструменты, слишком велика тяга души к прекрасному.

— Ежели я попрошу — отпустит, — улыбнулся я.

— Жену-то, поди, в Мытищах сподручней чем в монастыре искать, — хохотнул Софроний.

— Поеду, Гелий Далматович, — пожал плечами Василий. — Не желаю более с зубоскалами этими жить.

Будем бренд мирового уровня на основе его игрушек создавать.

Совсем скоро зима превратит любое путешествие в рисковую авантюру, поэтому я был очень рад, что батюшка Евфимий успел добраться до Москвы к концу ноября. Снег уже лежит, ледяной ветер выбивает из тела саму жизнь, Русь старается лишний раз не разлучаться с очагами да печками, и до весны путешествовать из Киева в Москву и обратно никто без крайней нужды не станет.

Бывший епископ ныне носит духовный сан экзарха, и свои великолепные детективно-аналитические таланты применяет на архиважном для Руси направлении, в землях Киевских. Что-то вроде обремененного полномочиями представителя церковного центра в провинции, аналог (с натяжкой) католического Папского легата. Евфимий первым из «большого аппарата» меня заметил. Первый увез в Москву мои громоотводы и тандыры. И первый пойдет на эшафот, если меня нарекут Антихристом — это позволяет не сомневаться в его личной мотивации, и само его назначение служит сигналом от Патриарха: Церковь знает правду, и старается сделать так, чтобы никто «малых сих» с пути не сбивал.

Выделенная мне во Дворе мыслильня лишена привычного мне по Мытищам комфорта. Обживаться здесь я принципиально не хочу: минимум рационального удобства давно достигнут, и этого достаточно. Шкафы полны папок и свитков, на столе — аккуратная стопка листов на месте «исходящих» и полная пустота на «входящих»: все утро бухгалтерию Государеву разбирал, искал сырье для новой волны чисток аппарата от паразитов. Никогда чистки не кончаются, слишком несовершенна природа людская, но и пускать на самотек дела нельзя — приходится искать кровавый баланс для минимизации негативного влияния коррупции.

— Рад тебе, батюшка, — поприветствовал я экзарха.

Крепкий мужчина «в самом расцвете сил» за прошедшие годы покрылся сединой, украсился глубокими морщинами, похудел, но телесная немощь ничего не смогла сделать с выправкой, уверенной походкой и взглядом, который не «смотрел», а словно передавал информацию дальше, мозгу.

Отдав слуге темно-бордовую мантию, украшенную спереди и сзади широкими зелеными скрижалями с крестами и евангельскими символами, Евфимий улыбнулся в ответ:

— Сто лет, сто зим, Гелий Далматович! И я рад тебе. Рад, что громоотводы великой пользою для всего Православного мира обернулись.

Радуется, что не ошибся.

— То ли еще будет, батюшка, — хмыкнул я. — Присаживайся, отдохни с дороги. Булки горячие есть, сладкие да сдобные. Отвары горячие, ароматные. Или тазик с водою горячей, ноги отогреть?

Оправив темно-вишневую, «глубокого», поглощающего свет оттенка рясу с золотой тесьмой по краям, Евфимий уселся, стукнув друг о дружку рамками двух панагий на своей груди и чудом не дав им ударить о наперстый крест. Сняв с головы черный, высокий клобук с вышитым спереди небольшим крестом, он аккуратно положил его на поднесенную слугой подушечку:

— Благодарю за гостеприимство твое, Гелий Далматович. Не нужно ничего — Его Святейшество зело радушно встретил.

Отчет начальству — первое дело, а ко мне Евфимий заехал по личной инициативе, и я это ценю.

— В Киеве погода помягче, — начал потихоньку переходить к делу экзарх. — И урожаи не нашим чета. Поговаривают — «Москва земли Киевские объедать собирается», мол, Государь дружинников специальных набирает, хлеб у тамошних крестьян отбирать.

И почему это настолько сильно напоминает мне мантры конца XX века? Ладно тогда, когда хоть какие-то основания для таких мифов были, пусть и с натяжкой, но теперь-то?

— Любят люди страшилки выдумывать, — пожал я плечами. — На кой Государю своих же людишек хлеба лишать? Он за каждого радеет, денно и нощно за нас, сирых, Господу молится. Но, ежели начистоту, мне, грешному, такие слухи предпочтительнее старых.

Взбудоражатся крестьяне, тайников с хлебом наделают, и этим эффект и ограничится: не придут Государевы «хозрасчеты», и хлеб из окрестных лесов обратно в лари перекочует, а «Антихрист» останется. Может самому через купечество свое чего-нибудь «вбрасывать» заведомо нелепое, но страшное? Подумаю — нормальный рычаг воздействия. Если народу не подбрасывать «бодрящие» темы, он, зараза, начинает о реально важном думать.

— Слухи — что трава сорная, — вздохнул Евфимий. — Парочку приходских в Киеве от Церкви отлучили, смилуйся, Господь, над их душами грешными, — перекрестились. — За речи неразумные. О «печати Антихристовой» говорили, о «хитростях данайских», про чудеса неправедные, без благословления…

Я скривился как от монастырской каши «старого образца». Кушал ее, конечно, и не без радости — другого-то все равно на столе не сыскать — но до чего же было невкусно!

— Не ведают, что творят, — вздохнув, развел руками Евфимий. — За шкуру свою, саны да деньги этакую погань в головы неразумные садят. Как попу-то из прихода своего не верить?

— Не виню люд простой, батюшка, — заверил я. — И даже люд чуть выше не виню — не сами батюшки сельские погань выдумывают, им оно просто не нужно: на приход его никто не зарится, мелка добыча.

— Мелка, — согласился экзарх. — Я також посчитал, посему увещеваниями да воззваниями к совести приходских узнал, что погань им в уста иереи вложили. Тож ныне от Церкви отлучены. И в них совесть разбудить вышло, свидетельства супротив Архимандрита Печерского дали. Сана лишен за попустительство, но отлучать от Церкви словно и не за что оказалось, — Евфимий развел руками.

— Понимаю великую сложность труда твоего праведного, батюшка, — кивнул я.

На каждом этапе годами и десятилетиями «держащие» систему люди пытались не мытьем, так катаньем противодействовать, сбивать с пути, увещевать, молиться, завуалированно угрожать, кланяться подарками — все, что всегда и везде бывает при попытке «почистить» большую структуру.

— Далее епископу строгое внушение объявили, да предписали клир от смутных речей очистить. Это — все, что мы могли сделать, — добавил экзарх.

Не в беспомощности расписался, а в принятии объективной реальности — это немалого интеллекта и знаний о мире требует.

— Не перекрыть источник погани сей, — продолжил Евфимий. — Широко расползлись, многие тысячи людей смущают. Слухи — что воздух. Людей наказывать и далее можно, но воздух от Церкви не отлучишь — не поможет сие.

— Понимаю, батюшка, — улыбнулся я. — Спасибо, что рассказал сие. Уверен — Церковь крепко о противодействии слухам думает, и я думать стану.

— Добро́, — улыбнувшись, Евфимий поднялся со стула и надел поднесенный ему клобук. — В страхе корень всего, — развел руки, позволив слуге надеть мантию. — А страх от перемен проистекает. Велики перемены нынче, неспокойны земли католические. Нет в людях простых зла — напуганы просто, дрожь земли под ногами чуют. И не благодари — не для того Церковь стоит, чтобы глаза на мракобесие да погань закрывать. Но и не для того, чтобы за каждый шепоток карать, — епископ закончил облачаться и посмотрел мне в глаза. — Не тревожься, Гелий Далматович. Великую пользу ты Руси приносишь. Церковь с тобой, и Государь тебя шибко любит. Не серчай на него, что со слухами борьбы через силы свои державные не затевает: привык он так.

— Не серчаю, батюшка, — кивнул я, поднимаясь со стула для нормального прощания с уважаемым гостем. — Сам бы на месте его так делал. Тяжела шапка Мономаха, и мы здесь для того, чтобы горечи Государевы уменьшать, а радости ему — прибавлять.

— Так, — улыбнулся Евфимий.

Я подошел и сложил руки лодочкой:

— Благослови, батюшка, на дела полезные, да на битву с тоской душевной.

— С Богом ступай, Гелий Далматович, — перекрестил меня экзарх. — Вся Русь видит — нет в тебе зла.

— Спасибо, батюшка. Буду рад, ежели найдешь время в Мытищи мои приехать, с семьей моей познакомиться, с грехом чревоугодия побороться, да диковины посмотреть. И батюшки мытищинские рады тебе будут.

— Коли зовут, отчего бы и не приехать? — улыбнулся Евфимий. — Дел покуда много, но едва закончатся, пришлю до тебя человека за приглашением.

— Буду ждать, — улыбнулся я.

Лютая, ветренная, малоснежная зима 1561 года ледяной хваткой сковала Русь. Трубы и отверстия «старого образца» без продыху пускали дым, люди отложили до весны свои «внешние» дела, привычно кутаясь в одежки и с тревогой наблюдая, как убывают запасы. Часто сия тревога была лишней — сигнал «готовиться к худым временам» по Руси пролетел громко, и очень многие затянули пояса заранее, чтобы скопить побольше продуктов. Тоже плохо и грустно, ибо русичи кушать должны хорошо, но это все же лучше, чем оказаться на грани голода без всякой подготовки. Первые склады с зерном открыли в феврале и не во всех городах — привычный к тяготам жизни в «зоне рискованного земледелия» люд не плошал, но тренд, собака такая, напрягающий — дальше будет хуже, и никакие «пусть у Государя и дьяков его голова болит» от классической болячки русского интеллигента меня не спасали: болит за Русь сердце, требует хоть каких-то действий.

Еще в декабре выпросив у Государя грамотку, я сформировал из своих людей «ревизорные команды» и отправил их проверять склады в городах да ездить по деревням, смотреть «реалии на земле» — в отчетах-то чиновничьих стабильная тишь да благодать, и понять их можно: страшно Москву беспокоить. Понять можно, смириться и простить — нельзя: за каждым бравурным отчетом параноидальный я видел голодные смерти сотен русичей.

Первые команды вернулись в середине января, порадовав отчетами. Не мрут с голоду русичи, по крайней мере в близких к Москве уездах. Склады и впрямь полны, дьяки врут в меру, стратегическую важность успешного проживания «худых лет» земские элиты осознают. А как не осознавать, ежели на вилы озверевшая от голода толпа и подымет? Большая кампания была по созданию запасов, много денег по Руси благодаря ей разошлось. Тут бы кусочек побольше откусить, но близость к Москве прибавляет здравомыслия: кого в первую очередь проверять будут? Понятное дело — тех, кто ближе.

В конце января подтянулись ревизоры из более далеких уездов. Тоже нормально, но единичные склады подозрительно «ополовинены» без реальной нужды. Это я аккуратно подшил в папочки и отправил в Москву. Скоро полетят вороватые головы. Зерна на складах это не прибавит, но прибавит справедливости, а зерно мы потихоньку завезем — импорт продолжается, но платить приходится за него больше: слишком много проблем в Европе, мешают геополитические акторы крестьянам хлеба растить. Полагаю, где-то там какие-нибудь условные бароны из крестьян вытрясают все без остатка, потому что война требует колоссальных денег, которые больше неоткуда взять. Конторка в Антверпене в этом плане пригодилась: часть платежей по кредитам я охотно принимаю провиантом.

Ревизоры из дальних уголков раньше лета не вернутся, но с немалой долей уверенности можно констатировать: этот год Русь переживет без особого напряжения, и я питаю осторожную надежду на то, что посланные Руси для укрепления в Вере истинной «худые лета» мы переживем, отделавшись малой кровью.

Поток людей в Мытищи сильно поредел — все, кто хотел, уже у нас, а других пока «худыми летами» не прижало. Тяжело крестьянину с земли сниматься и идти куда-то батраком. Это — грандиозная травма и слом сознания. Веками деды с прадедами здесь жили, хлеба сажали, крепость хозяйскую блюли, а ты, получается, наследие предков предал. Здесь уже не важны зарплаты, «соцпакеты» и возможность построить себе домик качественно иного уровня. Здесь удар по психике такой, что только плакать и остается.

Тяжело, и мы очень стараемся относиться к новичкам из крестьян с пониманием, давая им привыкнуть и аккуратно «вымывая» горе супер комфортной на общем фоне жизнью и причастностью к созданию «диковин». Мытищи — это не только научно-производственный кластер и зона опережающего развития, это — первый в мире опыт промывания людям мозгов корпоративной солидарностью. Мытищи — одна семья! У нас есть великая общая цель! Ты не просто работаешь за зарплату, ты своими руками куешь светлое будущее самой великой Руси! Неудивительно, что мои люди, когда куда-то ездят, ходят гоголем, физически ощущая разницу в образе жизни. Грех гордыни в Мытищинском храме ныне отмаливают столь же усердно, как грех чревоугодия.

А еще Мытищи удостоились чести вакцинироваться от оспы в числе первых. Сначала, само собой, в маленькую ранку на плече заразу втерли мне. Затем — всей моей семье. Дальше — управленческий контур и лучшие мастера. Это придало вакцинации элитарного флера, и не бурчал вообще никто. Поликлиника и ее врачи сработали как надо, приглядывая за словившими легкую лихорадку людьми, выдавая им больничные (оплачиваемые!) и в случае сильной реакции организма на заразу госпитализируя на пару дней. Общая смертность за кампанию — восхитительный, зияющий дырой в центре, нолик.

Многое замедлила или приостановила зима, но ничего не смогла сделать со стройками. В начале января здание Академии Наук торжественно открыл сам Государь, а Патриарх не постеснялся лично его освятить и благословить собравшихся на открытие ученых на «постижение установленных Господом для мира земного законов». Хорошая концепция, но веками крепнувшее в недрах Церкви предубеждение к науке одной лишь державной волей не изжить. Много, опасно много влиятельных батюшек на Академию с прищуром косятся, и очень стараются не коситься на Мытищи — опасно сие, сам Патриарх к нам время от времени заезжает в гости, с благословлением и словами теплыми.

Дела делаются, реформы реформируются, крепнет да богатеет Русь, но это — поверхность, а внутри… Господи, помоги мне обиды ложные изжить. Вижу я, и Ты видишь — не от злобы сие, а от культурного кода, «заветов предков» и, прости-Господи, дубоумия. Воистину не ведают, что творят, но державе от этого не легче.

Словно снег за окном шуршат по листам перья. Ведутся осторожные беседы, заносятся кому надо подарки, старательно прячутся «мины» бюрократические в недра государственной машины. Большие люди — занятые люди, нагрузку как правило тащат приличную, поэтому велик в них соблазн тупо из-за личного, человеческого выгорания «подмахнуть» текучку не вникая. И в этом тоже умысла злого нет, и от этого только хуже. Истинное зло редко формы однозначные принимает, как правило благими (пусть и для личной шкуры) намерениями продиктовано, и форму принимает безликую, скучную, серую, пылью конторок да архивов пахнущую. Безликую настолько, что источника «мины» для наказания установить невозможно.

Первая «мина» всплыла в Вологде, в ремесленную школу при казенном дворе пришел циркуляр с печатью уездного духовного правления. Формулировка — закачаешься: «…во избежание смущения юных умов предписывается временно ограничить преподавание учений о движении небесных тел и устройстве природных сил, не подтверждённых Священным Писанием и толкованием Святых Отцов». Вроде бы не прямо запрет обучения в целом, но азы астрономии (мне удалось донести ее важность до Государя во время разработки учебных программ) с циркуляром несовместимы, а «устройство природных сил» рубит всю механику, которая в данном случае является основой программы. То есть — полная парализация системы образования в Вологде и ее уезде.

Благо хватило у одного из учителей-батюшек духу в Москву с челобитной съездить. Отозвали циркуляр, провели расследование, но кроме «внушения» держателю уездной печати сделать ничего не смогли. Второй случай был опаснее — из недр ведающего казенными заводами приказа на белый свет явилось распоряжение о «предварительном духовном согласовании всех новых механизмов, способных заменить труд человеческий». Это — прямая атака на меня, потому что согласовывать предлагается каждый паровой двигатель. Урон производству из-за лишней возни на долгой дистанции получается чудовищный, поэтому я напросился в гости к Государю с челобитной «найти управу на бояр злых да попов дубоумных». Царь посмеялся, но отмашку разобраться дал. Даже мое прямое вмешательство в расследование не помогло — «уперлись» в дьяка среднего ранга. Нету злого умысла, просто подмахнул тонущий в бумажной работе человек, но систему уже не остановить — на каторжные работы отправили бедолагу.

Появилась-таки на Руси система каторги. Тяжело там, кормежка скудная, работа (землю копать в основном да лес валить) изнурительная, бытовые условия уровня «лишь бы не перемерли быстро». Жалко людей чисто по-человечески, но халатность служебная — преступление. Успокаиваю совесть тем, что иначе почти всем каторжанам грозили казни, клеймение, усекновение конечностей да вырванные языки. Ох не подарок каторга, но хотя бы так.

Ну а паровые двигатели, за пару месяцев после демонстрации Государю, пережили еще ряд технических усовершенствований и пошли в «серию». На конец зимы у нас было уже четыре штуки. Три — для себя, в лесопилки да кузни. Оставшийся — в Академии наук трудится, паровое отопление на нем держится. Скоро запасной туда привезем — плохо, если ключевая штуковина сломается, а заменить нечем. И ломается — пару раз приходилось быстренько воду сливать, разбирать да заменять детали, благо было чем.

Дело паровое на Руси признано архиважным, поэтому наши умники да мастера помогли построить казенный паровой заводик. Сейчас там идет обучение и изготовление тестовых прототипов, но будущее пара в наших землях выглядит безоблачным — время есть, деньги есть, дефицит кадров лет за двадцать целиком исчезнет, а значит однажды по рекам с жизнерадостным попыхиванием трубой начнут сновать пароходики, в Уральских шахтах появятся насосы для откачки воды, а там и до первой в мире железной дороги «Москва — Мытищи» рукой подать!

Наш мир полон явлений и законов, которые сопровождают человека с рождения до смерти. Когда что-то было, есть и будет всегда, оно неизбежно воспринимается как неотъемлемая часть мироздания, и поэтому в качестве объекта для осмысления человеком воспринимается не всегда. Настолько «не всегда», что нет ничего удивительного в том, что до выстраивания колоссальных научных институций прогресс шел неизмеримо медленнее, чем начал это делать в Новейшее время.

Почти уверен, что очень многое из того, на что обратил внимание научный аппарат Новейших времен единичными учеными или их группами аккуратно исследовалось еще очень давно. Об обычных людях даже не говорю — очевидно, что за многие века использования янтаря и шелка два эти предмета неизбежно соприкасались, пусть даже случайно. Соприкасались, реагировали, и уже к нынешнему, 1561 году, в «янтарных» районах Балтики каждый крестьянин, ремесленник и купец знает, что если потереть янтарь куском шерсти, камешек начнет цеплять на себя соломинки, пух и другую невесомую мелочь, а в сухой морозный день даже будет потрескивать, будто спрятана в нем крошечная искорка. А если к волосам янтарь «натертый» поднести, те аж дыбом встают! Но больше всего нравится тамошним в темноте камешком по шерсти водить и смотреть, как на краткий миг рождается слабый, но различимый синеватый огонек. Чудно́!

Есть и иное известное всем, а не только к янтарю допуск имеющим, явление — порой, задев случайно скобу дверную, морщится человек да бранится беззлобно, по привычке. Бранится, а потом улыбается, глядя как дети его, хорошенько пошаркав по полу, друг дружку «щелкают» да от радости повизгивают. А как много эмоций получают девочки, девушки и женщины, когда в кругу подружек гребнями деревянными причесываются! Как живые тянутся те к зубьям, и ох не даром именно гребень дарит Баба Яга в известной сказке!

Никто особо не задумывается о сути явления сего — приписывают в известную категорию да и все. Кто-то — «силам нечистым», а кто-то, кто образованный, записывает в «магнетизм». Закономерности, однако, отмечают все: в сухую погоду и при натопленной печке «щелчков» больше, от сукна да шерсти «щелкает» охотнее, чем ото льна, а железо «щелкает» мощнее дерева. Но это пока — не научные знания, а набор рассыпанных по миру бытовых наблюдений. Это относится к обычным людям, а вот отнесение сего людьми образованными к разряду «магнетизм» так и вовсе вредно, ибо блокирует взгляд на электричество как на отдельное явление. Мытищинская ученая братия, например, если бы я ее носом не ткнул, копать бы и не начала, и даже так, с учетом моей колоссальной в их глазах репутации, энтузиазма поначалу не проявляла.

Опыт первый!

— Пух — притягивает, — я сыпанул на натертый шелком камешек жменю пуха.

Ученые пожали плечами — ну да, притягивает, где удивление?

— А железо да магниты почему не притягивает? — спросил я, оперся руками на стол и минут десять делал ученым некомфортно, тяжелым взглядом пытаясь найти того, кто сможет найти в себе академическую смелость оправдать сотни лет работы в рамках неверного вектора.

Не нашлось, и это хорошо — люди мои знают, что в Мытищах смотрят на реальность, а не пыльные книги.

Опыт второй!

Берем медный провод. Длинный, больше метра, для наглядности. С одной стороны — хорошенько «натертый» янтарь, с другой — два десятка ученых, по очереди будут за конец держаться, для наглядности и в рамках принятого у нас метода «повторяемости с учетом условий». Янтарь натирали каждый раз, а я даже говорить здесь ничего не стал — хватило ударить статикой каждого, чтобы в умных головах сама собой зародилась концепция «цепи».

Опыт третий, нужный для подтверждения выводов из второго — проволоку делим на три части и сматываем кусочки. Все еще проводит статику. Впечатлились? Пищу для размышлений получили? Отлично, теперь давайте работать. Долго, очень долго работать, при всем моем желании поскорее заиметь в тереме лампочки, а на производствах — автоматизацию привычного мне, а не водно-парового характера. Три исследовательских группы сформировали, для конкуренции, и на этом пока придется остановиться и радоваться маленьким, но ценным тем, что без моей указки на свет явились, диковинам.

Первый «кулибин» из папочки научной справился с прототипом через два месяца после заселения в Мытищи, аккурат к началу весны 1561 года. Винтовой пресс. У нас и в целом у человечества подобные были давным-давно, и мастеровые мои совершенствовали технологию по мере сил, но «кулибин» — Василий, Григория сын, из Тулы — помог вывести пресс на новый уровень, разработав резьбу, доработав шаги винта и «прикрутив» систему рычагов. Больше давление, меньше усилий, меньше поломок. Не фундаментальное открытие, не прорыв технологический, но прирост в производительности в десяток с хвостиком процентов на моей любимой долгой дистанции настолько приятен, что я чуть Василия Григорьевича не расцеловал.

Второй прототип делать не понадобилось — «кулибин»-кузнец подавал заявку на меха с обратным клапаном, а мы такими озаботились еще в «греческой слободе» первой версии. Евгений, Андреев сын, уроженец Стародуба, от демонстрации ему уже работающей технологии расстроился, но я лично его успокоил добрым словом, и теперь он у нас в кузнечном кластере трудится — такие вдумчивые люди нам нужны!

Третья диковина тоже концептуально не новая. Использовать осликов, лошадей и быков в качестве тягловой силы человечество привыкало чуть ли не с неолита, и у нас почти сразу завелись дробилки на конной тяге. Здесь, как и в случае с винтом, тоже дело заключалось в нюансах в виде системы шестерней и вала. Прототип сочли отличным, и теперь подобные передаточные системы потихоньку интегрируем во все, включая и паровые двигатели. Афанасию, Николаеву сыну из Нижнего Новгорода почет и уважение за грандиозный прирост производительности.

Четвертая диковина вызвала у меня приступ ревности — вообще-то я здесь, на Руси, печной король! — но прототип улучшенной печки для обжига кирпича все равно принял с благодарностью к Ивану, Федорову сыну из Москвы: за пределами столичного уезда нормальные печки еще толком не развиты, а без них и прототипа сего не было бы.

Диковина пятая великолепно подтвердила мою веру в способность земли русской рожать не только «кулибиных», но и «Кулибиных»! Простой мастеровой Юрий, Юрьев сын, двенадцать лет работал на Государевом пищальном дворе, и в силу живого ума и доступа к иностранным технологиям додумался до без дураков эпохального прорыва. Колесцовый замок в эти времена уже есть, но сложен и дорог. Умница-Юрий как следует погрузился в тему, вычленил реально «узкие» места, а когда в его руки попал десяток наших, Мытищинских пищалей, в его голове набатом загудело новое для Руси, но уже активно применяющееся с моей подачи мастеровым да торговым людом слово «стандартизация».

Приволок нам Юрий Юрьевич подробное описание технологической цепочки, и я получил огромное удовольствие, разбирая чертежи и уточняя моменты у нервничающего из-за личной аудиенции с Греком мастера. Отдельное подворье ударными темпами отгрохали уже к маю.

Начинается оно с чертёжной избы, где сидят серые от недостатка солнечного света, испачканные чернилами мужики с линейками. Прошлый опыт отлично помог — единый калибр, приклады и прочее у нас уже было, а к ним добавилась фиксированная длина колесца, одинаковый шаг зубьев, стандартная толщина пружины. Для многого здесь, как и в целом на любом нашем производстве, есть железные шаблоны — если деталь не прошла в рамку, ее пускают в переплавку.

Далее — литейный двор. Корпуса замка, колесца, курки, держатели пирита. Здесь, кроме основного продукта, у нас родилась еще одна замечательная в своей стабильной тяге плавильная печь. В большом и разноплановом производстве для меня самое приятное — соединять работу мужиков из разных кластеров, получая большее, чем простую сумму двух частей.

Кузнечный двор выпускает пружины, оси вращения, защелки и фиксирующие штифты. Брака и переделок много, себестоимость получается неприятная, но позволить себе такое по-прежнему можем. Особенно трудно с пружинками — многоступенчатый контроль качества содержит строгие меры длины, обязательный отпуск в масле и контроль упругости при помощи грузиков.

Вторая половина кузнечного двора — штамповка, с запитанными от парового двигателя станками. Скобы, накладки, спусковые рычаги, крышки и так далее. Детали стекаются в сборочный цех, где мы, как и везде, по максимуму задействуем конвейерность, не забывая о все том же контроле качества.

Ну а на полях, без настолько мощного напряжения интеллекта и мастеровых, в землю по весне легло уже четвертое поколение кропотливо отобранных из прошлых урожаев, наиболее крепких и плодовитых, семян. Напряжения меньше — значимости больше!

Редкий для нынешнего апреля теплый, солнечный денек предвещал хорошо проведенный день. Двадцать третье число, Юрьев день. Земля еще помнила зимнюю стужу, но дороги успели подсохнуть. Легкий ветерок привычно пах лошадками, талой водой, железом и дымами костров. Девичье поле, что у Новодевичьего монастыря, было заполнено людьми, прибывшими конно, оружно, да с послужильцами. Ничего особенного — просто стандартный Государев смотр, который в ближайшие недели пройдет по всей Руси.

Я привел с собой пять сотен воинов. Все, как один, на добрых лошадях и в максимально доступной нам экипировке. Имеется и полный набор послужильцев — тоже на лошадях, и тоже весьма качественно «упакованы». Отдельно — наши «войска обеспечения», но они остались в Мытищах, потому что дьякам, которые переписывают мобилизационный ресурс государства, «инженеры» не интересны.

— Гляди, сын, — остановив лошадку, я указал Уразу на поле. — Там, на возвышенности, шатер Государев. Перед ним воинским строем пройтись будет надо.

— Великая радость для каждого воина, — кивнул пасынок.

Без малейшей иронии — я ее себе только внутри головы позволяю, потому что времена к ней не располагают, и сына воспитывал как надо: «с Царем в голове».

— Опосля радостного прохода пред очи Государевы надлежит остановиться вон там, — указал налево, где с краюшка поля, окруженные усиленным воинским кордоном (с пушками, стрелять из которых здесь чревато, посему они просто для солидности), стояли длинные столы с маленькими отсюда темными точками. — У столов с дьяками приказными. Они записывают кто, сколько и каких людей привел.

— Или кто сам с послужильцем единым пришел, — добавил Ураз.

— Так, — кивнул я.

Не все такие, как я и другие «избранники», обычный помещик сам с каким-нибудь Васькой пришел — уже хорошо.

— Государь наш за войско Руси радеет крепко, поэтому год от года жалование казенное растет. Нынче, мне тарифную сетку показывали, латники навроде нас с тобою, при строевом коне, пищали, копье, сабле да арбалетах получают по пятнадцать рублей.

— И хлебное жалование! — раздалось справа.

Повернувшись, мы увидели едущего к нам с широкой улыбкой Никиту Захарьина-Юрьева, за спиной которого поднимала в воздух пыль личная дружина. Как боярин он ее привел, потому что те войска, которые ему подчиняются как начальнику личной охраны Государя, приводить не надо: все уже здесь — следят за порядком, охраняют Царя с казной и дьяками. Последнее — главное, потому что когда ты весь такой воинственный помещик, а тебя на легком мошенничестве с выплатами ловят (муляж пищали вместо пищали приволок, например) очень хочется раздавить «вошь чернильную».

— Куда на Руси без хлебного жалования? — развел я руками.

Посмеялись, пока Никита подъезжал к нам, а после мы с ним обнялись прямо сидя на лошадях. Уразу Никиту обнимать нельзя, поэтому он просто уважительно поклонился, получив в ответ благодушный кивок.

— Смотрю, вся дружина при тебе? — оценив размер Никитиного контингента, заметил я.

— Вся, — подтвердил он. — Данила при Дворе нынче занят шибко, Государь лично ему велел там сидеть, покуда работу не закончит.

Хохотнули и поехали на поле.

— Первый твой Смотр, правильно? — спросил Никита Ураза.

— Первый, Никита Романович. Сердце радуется.

— И правильно! — одобрил тот. — Смотры, учеба воинская да битвы — вот истинная отрада боярская!

Не порти мне пасынка, окаянный, и так воинственным растет — пулю шальную в ближайшей кампании словит, как мне Софье в глаза после этого смотреть?

— Как меньшой твой? — спросил меня Никита.

— Слава Богу, — перекрестился я.

Третьего ребеночка уже Господь нам с Софьей послал, снова мальчик.

— А твоя дочка как? — задал ответный вопрос.

У нас Никитина супруга рожала, мы ее аж две недели на всякий случай в палате держали, пока ее волнующийся супруг сидел в Мытищах и мешал мне заниматься полезными делами. Нет, мужик-то хороший, друг мне, но без друзей я как-нибудь проживу, а без хозяйства — нет.

— Да чего ей станется? — пожал плечами младший Захарьин.

Грустно, но сыновей в эти годы любят больше из чистой рациональности: это воин, хлебопашец и наследник, а девочка — «ломоть отрезанный», что с приданным из семьи уйдет.

Никита немного помолчал, подумал, и блеснул глазами, повернувшись ко мне:

— Глазищи — во! — показал на себе. — Бабы сказывают: красивой девкой Людмила наша вырастет. Ежели породнимся с тобою, Гелий, я на приданное не поскуплюсь.

Ты ж в сравнении со мной нищий, но я об этом само собой не скажу — и в мои-то времена деньгами не все определялось, а в эти и подавно.

— Не по крови, а по сердцу давно уж вас с Данилою братьями считаю, — развел я руками. — Посему кровушкой породниться было бы мне любо.

— Сосватали? — протянул мне Никита руку.

— Сосватали, — с улыбкой пожал я, и мы поехали дальше.

При виде нас бояре да помещики рангом поменьше расступались и кланялись — удобно, не приходится горланить «посторонись» — и мы без проблем доехали до выделенного «супер випам» сектора с отдельными столами. Столы сейчас не нужны: сначала нужно дождаться окончания «накопления» и пройтись пред Государевы очи. Сектор отдельный, очередь — общая: не то чтобы очень много на Москве людей нашего ранга, но большие дружины замедляют процесс. До моего на Руси появления тех же Захарьиных, Глинских и прочих не проверяли, но я нашептал Государю, что когда с больших людей спрос строгий, тогда и с людей малых по всей строгости спрошать можно.

Нашептал Царю, он согласился, а я во избежание больших проблем с большими людьми «по секрету» рассказал всем супер-випам об обновлении регламента, посему недостойных знатного рода попыток немного «нагреть» казну на лишний рублик удалось избежать, и, полагаю, этот смотр тоже пройдет без проблем.

Мы заняли очередь перед прибывшими раньше, но стоящими в местнической системе ниже нас Морозовыми, заодно поговорив со старшими членами рода. О погоде, о радости, которую вызывает смотр, о здоровье потомков — обыкновенный треп «ни о чем», который помогает справиться со скукой. Через десять минут ожидания за нами встала дружина Глинских, а сами Глинские были приглашены к разговору. Нормально, без нервов — опала рода Шуйских в памяти давно сгладилась, на другие видные роды Царь зубов не точит, сами они не нарываются, а Грек свою тревожную ауру растерял: много у меня гостей нынче, и почти все с беременными супругами да полной мошной прибывают, чтобы через недельку-другую из Мытищ с младенцем да полными телегами диковин отбыть. И с прорехами во рту — кроме удаления проблемных зубов стоматология даже в моем поместье ничего пока не умеет.

Члены остальных виднейших родов с дружинами прибыли, и заметивший это Государев человек дал отмашку. Заиграли трубы, взметнулись стяги, открылись ворота, и Никита повел своих вперед. Неоспорима сила рода Захарьиных, ибо одна из его дочерей на троне рядом с Государем сидит, наследников шапки Мономаха в мир приводит.

— Красиво идут, — прокомментировал Ураз. — Шеломы да кирасы блестят, лоскутки на копьях по ветру реют.

— Красиво, — согласился я. — Складно идут, в ногу — готовились.

— Но и мы не хуже, — заметил пасынок.

— Не хуже, — с улыбкой кивнул я.

— Но и не лучше, — добавил пасынок важное. — Мы просто другие.

— Другие, — подтвердил я и это.

Нельзя зазнаваться, но и принижать себя нельзя — чванливость до добра не доводит, а объективное знание цены себе и своим возможностям — это актив.

Захарьины прошлись, и настала наша очередь. Командует Дмитрий, который нынче числится Мытищинским воеводой.

— Шагом-марш!

Мы с Уразом и его послужильцами-Шуйскими (все еще тихие, но уже живые и уверенные в своем будущем) подождали, пока ближайшие дружинники «обхватят» нас строем, и двинулись вперед. Мы много, начав еще прошлой осенью, тренировались, поэтому лошадки сами держат строй и шагают в ногу с радующим уши ритмичным «грумом». Мы доехали до шатра, и Дмитрий скомандовал:

— Вле-во!

Синхронный наш поворот достойно смотрелся бы и в девятнадцатом веке.

— Государю Всея Руси — по-клон!

Мы уздечками и коленями передали команду лошадям, и те почти синхронно (небывало синхронно для XVI века) опустились на одно колено. Из моего первого ряда лицо Ивана Васильевича видно отлично, и он доволен — красивую «фишку» Грек на смотр заготовил, а на следующем, полагаю, кланяться Государю лошадками будут все.

— Великий Государь, дружина Мытищинская к Смотру твоему готова! — доложил Дмитрий.

— Добрые воины, любы мне, — ответил Иван Васильевич.

— По-дъем! — скомандовал воевода.

Мы с лошадками выпрямились.

— Напра-во!

Развернулись.

— Ша-гом марш!

И мы под звуки труб освободили полянку перед шатром для дружины Морозовых. Сильно расстроенных, полагаю, как и остальные — после нашего поклона любая проходка будет выглядеть купеческим караваном. Ничего, пусть подтягиваются.

Покинув полянку, мы немного проехались по задним рядам и вернулись в свой сектор. Дьяки сейчас будут заниматься Захарьиными, а мы с Уразом и другими посмотрим на парад.

— Ладно идут и тоже блестят, — заметил пасынок.

— Лишь бы не удумали чего, в ответ на поклон наш, — ухмыльнулся я.

Уж что на Руси любили, любят и будут любить, так это хороший понт. До шатра Морозовы с контингентом в четыреста хорошо упакованных конников добрались благополучно. Остановившись-повернувшись, как положено доложились Государю и получили от него одобрение. Хорошо — лучше отложить понты до следующего года и нормально подготовиться.

— Сабли! — вдруг скомандовал старший сын Морозова.

Первый ряд дружинников принялся доставать сабли и отдавать ими салют Государю. Синхронность аховая, чистый экспромт. На левом, ближнем к нам фланге, дружинник выхватил сабельку. Соседний с ним конь испугался и шагнул вправо. Всадник на нем покачнулся, и по его шее прошлась вынутая соседом для салюта сабля. Пострадавший попытался руками остановить хлынувшую из разреза кровь, но упал с коня быстрее, чем успел донести руки. Мертв.

— Не повезло, — поморщился Ураз.

— Сильно не повезло, — согласился я.

— Такой хороший день испоганили, — заметил подъехавший к нам Никита. — О, слово Государево! — заметил вышедшего из шатра на солнышко Государя.

Пока Иван Васильевич готовился слово молвить, его люди убирали с поля труп — Морозовские от такой неприятности замерли испуганными сусликами.

— Не враг на войне опасен, а суета пустая.

Обогатив нас мудростью, Государь вернулся в шатер, а трубы его людей скомандовали Морозовым освобождать поле для Глинских.

— Отстрелялся? — спросил я Никиту.

— Василий с дьяком разбирается, мне противно, — признался он. — Сидит, морда в чернилах, в глаза смотришь — нет там ничего людского, одни книги да грамоты!

Профессиональная деформация.

— Не злись на них, Никита, — улыбнулся я. — Человек, когда в приказе Государевом работать начинает, человеком во время службы быть перестает — у него на всякий случай заранее согласованная бумажка есть. Не на людей он посему смотрит, а на коня с арматурой да оружие — оценивать удаль твою неоспоримую у него в бумажке указа нет.

— А зря! — фыркнул Никита и признался. — Понимаю сие, Гелий, да все одно лучше мне ко дьякам не подходить: полгода тому не удержался, по роже казенной насовал, так он потом Даниле челобитные строчил, просил на меня управу найти. А мог бы просто сделать как я просил, а не грамоткой прикрываться.

Посмеялись. Народ радовался разбитой дьяковой роже, а я — хорошему сигналу: стараются чиновники не поддаваться давлению родовитых да богатых людей, стараются соблюдать процедуры и законность. Дальше мы посмотрели проход благоразумно воздержавшихся от экспромтов Глинских, и я повел своих людей к столам.

Два десятка дьяков, четыре десятка помогающих им доверенных дружинников. Задача последних — осмотр и выявление проблем. Задача дьяков — запись и выдача казенных денег. Мы подъехали плотным строем, спешились, и я вышел вперед:

— Боярин Гелий Далматович Палеолог. Мытищи. Сто тяжелой латной конницы и четыреста воинов средней конницы.

— Палеолог…Мытищи… — записал дьяк, а дружинники пошли проводить осмотр, не стесняясь стучать костяшками по кирасам, оценивать седла, просить покрутить в руках пищали и трогать кожаные нагрудники лошадей первой сотни.

— Чего это? — спросил дружинник, указав на незнакомый элемент седла.

— Упор для копья, применяется в таранном ударе тяжелой конницы, — ответил я.

— Андрей Васильевич, об упорах в грамотах ничего не было, — воззвал он к дьяку.

— Не было, — подтвердил тот. — Ежели не было, стало быть не учитывается, Гелий Далматович, — заявил, что доплачивать за упоры не собирается.

— Понимаю, Андрей Васильевич, — отмахнулся я.

Больно нужны мне эти гроши. Осмотр занял почти час, особо придирчиво — потому что платить положено больше — осматривали первую сотню. Дальше — проще, потому что укрепленные пластинами тегиляи и добротные кольчуги простукивать и оценивать «свежесть» заклепок не надо.

— Арматура добрая, пищали нового Мытищинского образца, — докладывал дружинник дьяку. — Копья как на подбор, древки у наконечников кожею укреплены. Сабли — вострые да крепкие, как воеводы нынче говорят — «единообразные».

Лучше о нас и не скажешь — стандартизация производству и войне люба.

— Записано, — заявил дьяк. — Служба полная. Жалование по первому и второму разряду. Шесть тысяч триста рублей, — взял типографически отпечатанную грамотку из двух блоков, вписал в оба сумму, расписался и зафиксировал печатью.

Далее — другая грамотка:

— По указу Государеву, за службу исправную и строй добротный хлебное жалование усиленное, пятьсот тридцать восемь тонн зерна.

Метрическая система в целом устаканилась. Народ «в голове» привычно мерит мир верстами да пудами, но весь документооборот уже привычного мне вида. Мне — удобно, государству — полезно, а другим придется потерпеть еще десяток лет, пока новые метрики не приживутся в головах.

— Зерна в Мытищах с избытком, — заявил я. — Благодарю Государя за милость великую да щедрость в скудные времена, и прошу у него милости не обременять меня телегами лишними.

Дьяк грамотку откладывать не стал, а записал в ней мои тонны и добавил печать «по воле получателя не выдано».

При помощи ножниц — нашей работы, по госзаказу с другой канцелярией бюрократам Государевым отгружается — он разрезал обе грамотки, протянул мне половину, и пододвинул свои половинки, учетную книгу, перо и чернильницу:

— Распишись, Гелий Далматович.

Я расписался, велел своим людям «делать че хошь, но вечером в Мытищи целиком уйти должны» и с Уразом, Шуйскими, малой дружиной и прилипшим ко мне Никитой пешком отправился «обналичивать» бланк.

Путь неблизкий, на лошадках к казне не допускают, но я доволен — появилась возможность посмотреть, чем дышит Смотр помещиков да бояр попроще. Справа, за заборчиком, как раз Государев дружинник придирчиво осматривает сияющую чистотой кирасу на груди дородного бородатого мужика с сабелькой на поясе и в «трофейном» Византийском шлеме. Участник того самого Похода, получается, часть «коренного» ядра русской армии.

— Мутноваты заклепки-то, — заявил дружинник. — Сыми, окажи милость, — сухо, как и положено, попросил он.

— Муторно сымать, — заявил помещик. — Эвон людей еще сколько, — указал на очередь за своей спиной. — Вишь блестит как — новенький совсем. А заклепки мутны потому что от другой кирасы взяты. Но крепки — сам подергать можешь, а то и сабелькой попробовать.

Ох зря он это! Сразу же видно — отмазывается, и опытные дьяки с дружинниками видят сие еще лучше меня:

— Ничего, сегодня не успеем — завтра досмотрим, — «успокоил» помещика дьяк.

Это правда — за день такую толпу никак не осмотреть, поэтому сегодня «осматриваются» только видные роды и «Цареградское ядро». Считай — торжественно-символический день, а за ним на целую неделю растянется основная работа.

— Сыми, окажи милость, — повторил дружинник. — Али помочь тебе? — усилил вежливой угрозой.

Со сложным выражением лица и при помощи послужильца помещик снял нагрудник, и все увидели потемневшее железо с пятнами ржавчины. Старая, стандартная хитрость — отполировать негодное старье, а получить из казны как за новое.

— По второму разряду, — бесстрастно записал дьяк.

— Добра кираса, просто выглядит неказисто! — опротестовал помещик.

— Распишись, Никита Сергеич, — подвинул дьяк половинки грамоток и учетную книгу.

— Дуболомы! — бурчал помещик, но подписи ставил исправно. — Окромя грамот своих ничего не видят. Да я с Государем на Царьград ходил!

— Все ходили, но кирасы твоей сие не исправит, — снизошел до ответа дьяк. — Далее! — призвал Никиту Сергеича освободить пространство.

Бюрократия!

Что я наделал? Если бы я знал, что мой Огонь обрушит на Русь столько серебра, я бы, конечно, все равно его смешал, но перед этим подготовился бы с крайне неожиданного для воинственных местных элит направления.

Отсчитывающий монеты дьяк из Казначейского приказа своим видом идеально иллюстрировал поговорку «краше в гроб кладут».

— Три тысячи семь, три тысячи восемь… — монотонно отсчитывал он монеты.

Новые монеты, под конец 1559 года Государь чеканить начал. Одна монета — один рубль.

— Почему бы по весу не отмерить? — тихонько спросил я другого дьяка.

Потому что если «счетовод» ошибется, придется начинать сначала, а мы здесь и так минут сорок проторчали — благо есть на что посмотреть, смотр-то продолжается, а к нам сюда Глинские подтянуться успели. Скоро и другие владельцы крупных дружин подтянутся. Дьяки к концу дня, полагаю, несколько десятков тысяч монет отсчитать успеют.

— Три тысячи сто одна, три тысячи сто две…

— Так отмеряем, Гелий Далматович, — развел руками дьяк. — И в мешки по сотне собираем, но то промеж себя, — подумав, уточнил. — Промеж приказов то бишь.

— Внутриприказной монетооборот, — подсказал я.

— Внутриприказной монетооборот, — оживившись, покивал дьяк.

Канцеляризм успешно рожден.

— Три тысячи сто восемьдесят два…

— Как звать-то? — решил я познакомиться.

— Евгений, Сергея сын, — поклонился дьяк.

— Три тысячи сто девяносто…

— Скажи, Евгений, сколько вообще за рабочий день дьякам монет отсчитывать приходится?

— Ежели в казне Государевой — многие тысячи. Оттуда монеты по всей Руси расходятся, и туда ж потом с мыта да Государевых ремесленных дворов с землями собираются, — ответил он.

— Давай быстрей, вошь бумажная! — не выдержав, поторопил счетовода Никита.

— Три тысячи двести двадцать один… — не поддался тот.

— Никита Романович, ну нельзя быстрее, — с поклоном, виновато и жалобно, ответил боярину Евгений. — Сами не рады, да казна Государева точный счет любит — ошибемся, головы не сносить. Окажи милость великую, не гневись на людишек малых. Твоя правда — вошь мы, но вошь такому большому человеку давить разве в радость?

— Тьфу, аспид! — расстроился Никита и повернулся ко мне. — Ежели тебе с дьяками знаться в радость, может посмотришь, как и мои монеты считают? А я покуда до Морозовых схожу, подшучу без злобы.

— Посмотрю, — пообещал я.

— Спасибо, Гелий! Ураз, хочешь со мной?

Пасынок посмотрел на меня, я кивнул, и он пошел за Никитой. Заскучал. Нормально, пусть с боярами пообщается, ему полезно. Нам полезно.

— Три тысячи четыреста один…

— Тяжко поди под бояр не гнуться-то, — я забрался на жердину забора из трех жердей и не без комфорта уселся.

— Гнемся, да не ломаемся, Гелий Далматович, — не без гордости ответил Евгений. — Людишки мы мелкие, да дело большое делаем, Государево. Будь мало нас, раздавило бы дело сие, а вместе да с Богом — скрипим, но держимся.

Не нова на Руси дьякова доля, но только сейчас, набрав силу, влияние и увеличившись в кадрах, они превращаются в отдельный средневековый цех. Плохо это, круговой порукой и прочим чревато, но сделать с этим ничего нельзя — со временем «выродятся» в нормальных чиновников, вместе с другими социальными стратами ощущение принадлежности к одной корпорации растеряв.

— Три тысячи четыреста девяносто.

— А чего это один считает, а двое стоят? — заметил неладное подошедший к нам Глинский.

— По очереди считаем, Андрей Степанович, — поклонился ему Евгений. — Маленькие мы людишки, скудоумные, более десяти тысяч монет считать не можем — сбиваемся.

— Скудоумны и ленивы! — приложил дьяка Глинский.

— Твоя правда, Андрей Степанович, — поклонился дьяк еще ниже. — Ленивы безмерно, прости-Господи.

— Три тысячи шестьсот пять…

— Тьфу, — понял бесперспективность наезда Андрей Степанович.

— Мне Никита грамотку свою оставил, Андрей Степанович, — махнул я бумажкой в воздухе. — Ежели не любо тебе на счет смотреть, давай и твою возьму, пригляжу, чтоб скудоумные не ошиблись.

— Эти ошибутся, да себе в карман! — пробурчал Глинский. — Спасибо, Гелий Далматович, — протянул мне грамотку. — Страсть как эти счеты да бумаги не люблю!

— Три тысячи девятьсот пять…

— Ежели когда уезжать буду, не свидимся, заезжай в Мытищи ко мне, буду рад.

— Спасибо за приглашение твое, — кивнул Глинский. — Ежели не свидимся сегодня более — приеду.

Он ушел, а я уверен, что сегодня он специально свалит пораньше, чтобы потом приехать в гости.

— Спасибо тебе, Гелий Далматович, — вдруг поклонился дьяк.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Просто не люблю, когда вокруг бурчат и гневаются. Хорошо сидим, солнышко светит, монетки звякают — зачем такой добрый день портить?

— Незачем, — с улыбкой согласился со мной Евгений.

— Четыре тысячи семнадцать…

К моменту, когда мое серебро досчитали, у меня в руках образовались грамотки Морозовых и парочки других удостоенных чести «смотреться» сегодня родов. А еще рядом образовался Строгонов — солевой магнат, конечно, купец, но контингент для Государева войска поставляет в тысячу человек — двести «перворазрядной» конницы и восемьсот «второразрядной».

— Ох, знакомо, — вздыхал он, сидя рядом со мной на жердине. — Ладно я, я-то свое серебро всю жизнь считал, а эти, — кивнул на дьяков — Государево. Это еще приятней и почетней, но и серебра больше.

Дьяки к этому времени сменились, Никитино серебро считал Евгений:

— Две тысячи один, две тысячи два…

— Так дальше нельзя, — заметил я. — Это сколько миллионов человеко-часов вот так тратится? Приказы Государевы, получается, сильно перегружены.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — поклонился оказавшийся Владимиром прошлый счетовод. — Справляемся — дело Государево делать зело радостно.

Строгонов хохотнул:

— Видно, как справляетесь — рожи аж посинели.

Я рассмеялся вместе с ним, Владимир вежливо улыбнулся, но внутри мне было не до смеха — мою рациональную сущность этакая волокита жгла каленым железом. Это нужно оптимизировать как можно скорее! Да, не подумал заранее, но кто вообще на моем месте о таком подумает? Деньги есть, они распределяются, но в моей голове сама картина физического пересчета сотен тысяч монет просто не могла возникнуть — я избалован магией безналичных расчетов.

— Две тысячи сто пять, две тысячи сто шесть…

— И так — целыми днями, Федор Степанович, — указал я на перекладывающего монеты из сундука в сундук дьяка.

— Понимаю сие получше многих, — кивнул он. — Здесь бы мешки по сотне сделать, да с печатью дьяка, который их отвешивал. Недостача — голову с плеч.

Владимир поежился, голос считающего монеты Евгения дрогнул, но счет не сбился:

— Тысяча сто пятьдесят два, тысяча сто пятьдесят три…

— Значит нужно будет и при приемке пересчитывать, да под запись — принято таким-то, — заметил я. — Длинная цепь, и однова считать придется. Здесь само вот это непотребство, — снова указал на Евгения. — Как-то облегчить надо, чтобы не по монетке перебирать, а навроде как черпаком шерудить, вылавливать одно и то ж число.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — поклонился Владимир.

— Добрая была бы черпалка, — оценил Строганов.

— Тысяча сто семьдесят семь…

— Как твое дело книжное, Федор Степанович? — спросил я. — Книги типографии твоей видал — добротные, достойные нести в себе слово русское.

— Спасибо на добром слове, — сидя поклонился Строганов. — Но заслуги в сем нет моей — твои мастера типографию строили, они ж и работают, я только деньги им плачу.

— На самоокупаемость вышел уже? — спросил я.

— Тысяча двести сорок один…

— Четыре месяца тому назад вышли, — ответил магнат. — Ныне с прибытком небольшим оборачиваемся. Управляющего спрошал две седмицы тому — сказывал, будто нашел попов да дьяков. Сказителей. Сказки их, мол, собрали и скоро печатать начнут. Не окупится сие, но Слову русскому добро послужит.

Ну какое коммерческое книгоиздание в средневековой Руси? Богатеет да грамотеет народ на глазах прямо, но тут еще не один десяток лет этот тренд поддерживать надо.

В Мытищи я вернулся под утро, привезя с собой десяток сундуков с серебром будущих гостей. Это без Никитиного — он свое забрал, потому что в гостях и так бывает регулярно. Воспользовавшись началом рабочего дня, я скомандовал общий сбор мастеровых. Дело привычное — в этом формате я накачиваю их корпоративной солидарностью, поздравляю с праздниками, и в ежемесячном режиме оглашаю результаты межбригадных соревнований — кто меньше аварийности и брака наделал, тот получает премию. Дисциплину трудовую повышает неплохо! Ну а порой, когда не знаю, кому напрямую поручить то или иное, объявляю конкурсы — как сейчас.

— Смотрел надысь как дьяки приказные серебро Государево считают, — заявил я с высокого деревянного помоста. — Долго считали, по монетке одной. А монеток тех отсчитывать приходилось тысячами. Масштаб такой работы представили?

Собравшиеся передо мной на площади с настоящим работающим фонтаном мужики покивали, и неважно — реально прониклись или представляют.

— Объявляю конкурс! — продолжил я. — Тем, кто придумает, как ускорить счет монет — новых рублей, старые гривенники и прочее выходящее из обращения нас не интересует — будет выплачена премия в тысячу рублей!

Мужики от беспрецедентного «призового фонда» ахнули.

— Но! — поднял я руку в воздух. — Выплачена она будет только тем, кто своей счетной диковиной сию тысячу быстрее сосчитает, чем дьяк из Казначейского приказа.

А опыт у них колоссальный!

Лето, завершающее 1562 год, выдалось дождливым, прохладным и кровавым. Причиной тому стала не опричнина — ее и не будет, потому что вертикаль и без того крепка, подпирается полным нежеланием старого боярства переть против ветра и колоссальной любовью народа к такому эффективному Государю. Цареградское серебро к этому моменту почти закончилось, но казна по-прежнему полна: подати не собираются, но в силу колоссального оживления деловой активности даже «льготное» мыто собирается в полноводные реки. Большая часть ранее сделанных инвестиций благополучно разошлась по карманам, но оставшегося хватило на стройки, инфраструктуру, подтягивание аппарата, крепкую регулярную армию, отлично упакованную армию поместную, а главное — через «размазывание» монетарной массы по многочисленным проектам удалось не скатить экономику в визжащий от инфляции хаос. Цены на ряд товаров — особенно строительные материалы и меха — выросли, но массовый импорт хлеба помог удержать цены на главное.

Ну а кровь… Чем дальше от Москвы, тем охотнее расслаблялись и набивали карманы Государевы люди. Визиты моих, аккредитованных Царем, ревизоров для местных элит становились настолько неприятной неожиданностью, что пятка ревизоров на Руси нынче не найти: «не было никого, может от рук лиходеев лесных али зверья пали», как гласили полученные Москвой с мест отписки. Карательные экспедиции аппарат организовал сам, а я добавил к ним своих людей — приглядеть, чтобы экспедиции с новенькими сундуками добра не вернулись, да с бравурными отчетами.

Плохо дело с хлебушком на складах казенных. Я знал, что так скорее всего и будет, но заранее сделать ничего нельзя. Пришлось расчехлять палаческие топоры и казну, чтобы спешно довозить хлеб в начавшие голодать уезды. Короткие суды над экстрадированными в Москву местными элитами шли все лето, и почти всегда заканчивались коротким путешествием фигурантов на Лобное место. Говорили же — с хлеба не воровать! Воровство само по себе грех большой, но здесь судьи от души добавляли «за особую алчность» — из центра по Руси столько серебра разлилось, что навороваться с не таких критичных потоков можно было на поколения вперед.

Ужасно. Понимаю Государя — я-то со стороны смотрю, и то в праведном гневе и унынии утопаю, а для Ивана Васильевича это все одно, что быть облепленным тысячами сующих руки в его карманы воришками. Воришками, без которых никак — тут только в клетки тесные сажать, медленно везти в Москву да применять полный комплекс средневековых наработок в области смертельной казни. Я на Лобное место не хожу, но у народа спросом пользуется — хоть билеты начинай продавать.

Грустно, но пользы от этого немного — только народ пугается, да шепотки распускает нехорошие: душа, мол, у Государя мается, вот он и лютует. А мается, потому что в «закупе» у меня-Антихриста числится. Просочилась погань на «коренную» Русь, и никуда от этого не денешься. Не потому что народ добра не помнит, а потому что чем страшнее чушь, тем лучше она расходится по ушам и умам. Сначала — как байка интересная, затем — с опаской, которая так хорошо бодрит, а там и рукой подать до: «Правда сие, а ты что, не знал?». В какой-то момент даже люди, которые видели, как начиналась волна — а порой и сами ее запустившие! — начинают призадумываться: «Вранье, конечно, но раз народ говорит, может и правда?». Замкнутая, блин, самоподдерживающаяся система!

Не думаю, что пресечь этот поганый слух можно было в зародыше — тогда, еще в Киеве — но я все равно обижаюсь на Ивана Васильевича за то, что он который год отмалчивается. Здесь уже не в рычаге влияния на меня дело, а в том, что прилюдное опровержение — особенно прилюдное опровержение! — вместо прямого результата приведет к легитимизации слухов. Если аж Сам опроверг, значит точно дело не чисто — это ему Грек так сделать нашептал!

Посидев как-то у окошка и погоняв эти мысли в голове, я осознал истинный масштаб проблемы — эти слухи, если не брать в расчет их полную лживость, объясняют все. Удобно настолько, что хоть плач — если посмотреть с их точки зрения, картинка появляется ужасающая — я де-факто захватил Русь.

Дело не во влиянии на Царя и Церковь, дело в глубинном моем сращивании с самим государственным телом. Все, от Государя до дьяков в уездном городе N пишут на моей бумаге. Моими «карандашами» и перьями, а в Москве с начала лета и нормальными перьевыми ручками. В школах деток учат по написанным под моим кураторством учебникам. На многочисленных ремесленных дворах работают по моим техпроцессам. Купцы охотно выбирают удобные и безопасные логистические маршруты моих транспортных компаний, а торгуют в числе прочего и моими диковинами. Даже монеты нового образца чеканятся не без моего опосредованного участия — станки-то с привлечением моих мастеров строили!

А вакцинация? Тьма и мракобесие в головах русичей царит, ибо времена такие, и я сильно сомневаюсь, что «грамотка сопровождающая», где механизм действия на пальцах расписан, хоть кому-то помешает подумать о том, что «Антихрист» таким образом бесов своих подсаживает. И здесь мы возвращаемся к чудовищному воровству: если хлеб в голодные года «распилили» целиком, то какого вообще прогресса от кампаний по вакцинации можно ждать? Церковь-то с дьяками вроде стараются, да только стараний на отправку наверх красивого отчета не много требуется.

Главную мою «мягкую силу», печки, на которых ныне сама жизнь всех центральных уездов Руси держится, тоже вывернуть при желании можно — издевается «Антихрист», стужу лютую с собою принес, а печки придумал, чтобы народ подольше мучался. Бред? Полнейший, но как, собака, этот бред отлично залезает в голову.

Супруге сложно — первый муж пал жертвой геополитики, а второй вообще «Антихрист»! Еще и Шуйских к себе притащил! Здоровые лбы выросли, сабелькой добро машут, как бы не учудили чего с последствиями для семьи? Большая семья ныне, уже почти род, и преумножать бы его да крепить, но неугомонный глава так и норовит подпорки под собственным домом покачать!

Сложно Софье, но мне-то хуже — понимаю глубину потенциальной опалы, размером с посыпаемое каждый год солью пепелище Мытищ будет, а сделать ничего не могу. Смешно — пару раз молился о том, чтобы меня обратно в самое начало моей жизни на Руси «забросил», я бы бумаги о принадлежности к Палеологам сжег и выбился бы в магнаты. Благодать — Царь тридцать лет воюет, а я ему сухари да порох по твердой цене продаю…

А если, не дай Бог, Иван Васильевич с лошадки завтра на охоте свалиться изволит да головой о вострый камушек приложиться? Наследники есть, и вокруг каждого из них уже сейчас стаи стервятников осторожных кружатся. Они — кружатся, а я — демонстративно самоустраняюсь, чтобы Государь не подумал чего дурного. Велосипеды дарю, игры настольные, коней-латы — это все хорошо и приятно, да только пока я с умилением смотрю как Цесаревич по двору на двухколесном, о пяти скоростях, велике рассекает, другие выстраивают длинные, на десятилетия, планы. В которых, разумеется, будет здорово государственный переворот прикрыть борьбой с Антихристом.

— Напрасно изводишь себя, Гелий, — заявил Государь, когда я не выдержал и пошел делиться с ним всем этим.

А с кем еще? Иван Васильевич, вообще-то, вертикаль так хорошо укрепил, что если войдет в силу одна из сложившихся вокруг наследников партий, его удавят первым делом — «освобождать из Антихристовых лап» сложнее, это надо с самодержцем договариваться, а он у нас с норовом.

— По деревням лешаков да водяных боятся, им не до тебя. Сам подумай — ежели человек окромя рассказов попа да хозяйства своего сызмальства не видывал, какой ему Антихрист? Они и не поймут ничего.

— А им и не надо, — мрачно ответил я. — Им вилы в руки, да пальцем показать — из-за него, мол, неурожай.

— На то помещики да воеводы есть, — отмахнулся Иван Васильевич. — На Царьград с тобою ходили, а потому за шепотки такие сразу в рыло бьют.

Аргумент, но…

— То уж когда было, — развел я руками. — Воинство русское, слава Богу, уж утроиться успело. А через десяток лет что будет?

— Поляков с ливонцами добьем к тому времени, стало быть с Габсбургами биться станем — не до слухов станет, — спокойно ответил Иван Васильевич и ухмыльнулся. — Они уже тоже шепчутся, мол, не Господь пламя в руки мои через тебя вручил, а Антихрист. Долго его ждали, значит не мог не прийти. Время рождения, правда, не сходится — молод ты, Гелий, но, когда нужно, Папа о книгах своих забывает.

— Плохо мне, Государь, — вздохнул я.

— Вижу сие, — вздохнул Государь. — И горько мне — и за тебя, и за то, что о ноже в спину печешься более, чем о Габсбургах. Разве не рады тебе в любом доме на Руси, Гелий? Разве не молятся в каждом храме на Руси о здоровье рода твоего? Разве я за тебя не молюсь? Разве не готова вся Русь по зову моему стеною пред Мытищами твоими встать?

— Я уже и не знаю, Государь, — честно признался я. — Не хотел я всего этого, и с самого начала знал, что так и будет. Знаю — о чем угодно попросить тебя могу, но чувство такое, что даже ты от того, что больше любого человека не защитишь.

— Правильное чувство, — кивнул Царь. — Велика сеча грядет, Гелий, и что с нами, что без нас она случится. Это — Рим. Велика тень его — отсюда и до Англии на землю легла. Все, что остается нам — воинство крепить да пушки отливать. Крепишь? Отливаешь?

— Креплю. Отливаю, — подтвердил я.

— Вот и продолжай, — благодушно кивнул Государь. — Много на Руси ныне болтают, да толку с болтовни не будет — великие дела ждут, а когда Габсбургов с Божьей помощью разобьем, и надежд у псов католических не останется — уймутся, болтать перестанут.

— Спасибо за утешение великое, Государь, — осознал я бессмысленность разговора и поклонился.

— С миром в душе ступай, Гелий, — кивнул он мне и уткнулся в бумаги. — И спасибо, что за меня переживаешь, но пустое силе — вижу я, кто и вокруг кого кружит. Хорошо вижу. Даже в тени Рима.

Самый главный момент в любой схеме, подразумевающей выдачу займов — это возможность гарантировать возврат долгов. В моем случае, пока суммы были относительно небольшими, я был спокоен — тот факт, что какой-нибудь человек с поколениями формировавшейся репутацией не отдал долг Палеологу, быстро стал бы известен всем вокруг, и репутационные издержки в случае невыплаты долга сильно бы перевесили саму сумму.

С «коренной» Европой в этом смысле вообще замечательно: даже в хаосе тамошние финансовые институты работали отлично, и даже если кто-то по векселю заплатить не мог или не хотел, мы могли спокойно продать его долговые обязательства третьим лицам. Не так выгодно, как взыскивать самому, но и не так проблемно. Но есть и иная Европа — в нашем случае Речь Посполитая. Довольно много шляхтичей взяло у меня в долг, и немалая часть долги отдала или хотя бы аккуратно обслуживала проценты. На местах, для рядового польского простолюдина, это выливалось в вытягивание последних жил, и я это понимаю, но это — та сложная сфера человеческой жизни, которая допускает огромное число оправданий во главе с «не я, так другие». Если человек хочет взять денег в долг, кто-то обязательно ему их одолжит.

Где-то треть всего хлеба, импортируемого на Русь — форма оплаты займов. Пару последних лет это работало нормально, но сейчас неурожаи вышли на свой пик. Когда крестьянин ничего не смог вырастить, с него и взять нечего. Неспособность выплатить долг — даже врагу, а в некоторых случаях особенно врагу — больно бьет по шляхетской самооценке, а общеконтинентальный кризис делает возможность адекватно перекредитоваться почти невозможной. Зимой 1563-го года накопилось очень неприятное количество просроченных платежей. Шляхетские долги — актив токсичный, потому что с этой публики долги вытрясать проблемно. Не получилось продать третьим лицам, но мы честно пытались.

Когда должник один, он рискует социальным капиталом. Когда должников заметное количество — они норовят сколотить лобби, которое будет искать решение. Когда долги есть у двух третей элит…

Миф об Антихристе удобен не только моим внутренним недоброжелателям, потому что использовать его нужно очень аккуратно и с умом. У внешних недоброжелателей такой проблемы нет, и миф из потенциально удобного инструмента становится единственной возможностью не отдавать долги. Если источник займа — Антихрист, вся схема автоматически теряет легитимность. Не сделка, но искушение. Отдавать такие долги сразу же грех, а нежелание отдавать начинает пахнуть настоящей благодетелью. Красиво же — ты такой весь из себя молодец и ловко «развел» Антихриста на деньги. А если часть их Церкви пожертвовал, вовсе получаешься почти святой!

В начале февраля я получил коллективное письмо от «обанкротившейся» шляхты. Написано так, что вроде бы логичная просьба дать отсрочку до «возвращения урожайных лет» превращается в «пошел ты, Гелий». Я и пошел — к Государю. Объяснять массам целесообразность к тому времени уже спланированного и находящего на последних стадиях организации похода на Речь Посполитую не нужно было совсем, но Иван Васильевич письмецу все равно обрадовался: в сравнении с сакральной компонентой похода и нормальным желанием получить свой собственный выход к Балтике какие-то просроченные платежи мелочь, но она в одночасье снимает с Руси вообще любую ответственность. Да, и так мы в своем праве, но «вразумление должников» все равно в общей копилочке причин похода смотрится восхитительно.

О моей схеме по кредитованию будущих врагов Руси Государь конечно же знал, но не расстраивался — такое и в мои-то времена за пределами острой фазы противостояния (а порой и во время) было относительно нормально, а в эти так и вовсе вопросов не вызывает. Но смеялся Иван Васильевич долго — Грек пришел на должников жаловаться, ну не умора ли? Не осуждаю — с его точки зрения действительно забавно. Но обидно — получается, что сам я взыскать с должников не могу, приходится армию Руси подключать. Здесь-то она в любом случае в деле, но репутационные издержки от личного бездействия расшатают дисциплину заемщиков еще сильнее. «Антихрист» — это пока концепция, а груз долгов и чреватость задержки платежей нужно «банкротам» дать почувствовать уже сейчас.

В охваченной лютым кризисом Европе набрать наемников за скромные деньги супер легко. Ключевые Габсбурги — хозяева Священной Римской Империи и Испании с прочим — тоже должны мне много денег, но до «не платить Антихристу» пока централизованно не додумались, поэтому Фердинанд очень прагматично согласился пропустить нанятых нами воинов через свои земли в обмен на пятилетнюю отсрочку выплат и некоторую реструктуризацию долга в целом. Биться Речи придется на два фронта.

Командовать контингентом наняли опытного ландкнехтского командира Иоганна фон Траутенберга. Двадцать лет, с детства и до зрелости в наемниках ходил и сделал отличную карьеру. Воевал против турок, испанцев, итальянцев… Да против всех, многократно меняя нанимателей и неизменно находя контракты пожирнее.

Семь с половиной тысяч наемников — сила весьма серьезная. Недостаточная, чтобы демонтировать Речь Посполитую совсем, но для отвлечения ресурсов от основного фронта даже избыточная, «с запасом». Три тысячи семьсот ландскнехтов, из которых две с чем-то тысячи — пикинеры, почти тысяча — аркебузиры, три сотни всякой шушеры вроде знаменщиков и барабанщиков, и почти пятьсот тяжелых пехотинцев с легендарными цвайхендерами. Это — ядро контингента.

С ними — тысяча семьсот рейтар и тысяча двести легкой конницы. В основном — венгерской. Использоваться будет в основном для «закошмаривания» тылов разной степени глубины и налетов на обозы. Артиллерия при контингенте в сравнении с мощностью нормальных государственных армий скромная. Двенадцать легких орудий, поровну фальконетов и кулеврин. Средняя артиллерия представлена четырьмя средними кулевринами и двумя полукартаунами. Тяжелой артиллерии нет, но есть парочка катапульт и немножко моего Огня — чисто спровоцировать на полевое сражение иллюзией способности сжигать города.

С наемниками идет большое число «обеспечителей», но их можно не учитывать — они есть, они работают, они получают зарплату, но история смотрит на пафосных мужиков с мечами и ружьями, а не скромных трудяг с лопатами и котелками.

Контингент аванс уже получил — в Европе прямо, через «безнал» в виде векселя от моей конторы, который без малейших усилий и трений превратился в наличные гульдены. Контракт пока подписан на полгода, юридически безупречный, с конкретными целями, задачами и утвержденными процедурами оценки достигнутых результатов. За полгода «армии под ключ» мне придется заплатить почти полмиллиона гульденов. Безумно дорого, но инфляция на континенте потихоньку нарастает, и дальше будет хуже, поэтому серебро нужно как можно скорее конвертировать в то, что не обесценивается — контроль территорий с населением, торговыми путями и ресурсами.

Снег сошел, дороги просохли, поместная конница с послужильцами стянулась на пункты сбора, централизованная армия Руси стабильно боеготова, логистика — в порядке, планы согласованы и утверждены главным воеводой кампании — Михаилом Воротынским, который реального опыта больших заруб имеет не много, но умен и стратегически одарен. Пришло время вновь надолго покинуть Мытищи — как всегда, я этому не рад, но со мной Ураз, мой мобильный ремесленный двор, личный контингент «по первому разряду», а значит кусочек дома идет добивать поляков со мной.

Уже по-настоящему весеннее солнышко согревало лицо, просохший и хорошо утрамбованный тракт стелился под колесами, копытами и ногами. Справа — поросший свежей травкой луг, слева — оживающий лес, время от времени запускающий в синее небо стаи напуганных разъездами птиц и обещающий дичь на ужин. Домашняя скотина гораздо вкуснее, но при правильном приготовлении, да в походной атмосфере… Последняя сильно приелась, но в такие моменты все еще бодрит.

Унылый армейский поход за тридевять земель не скрасить даже моей портативной периной. Двадцать девять лет — не мальчик уже на голой земле спать, а ехать предпочитаю в подрессоренной телеге с мягкими глубокими диванчиками. Иван свет Васильевич сей способ путешествия счел хорошим, и мне пришлось подарить ему запасную — не готовился, думал удаль молодецкую Государь верхом демонстрировать будет.

Скучно в походе всем, кроме оставшегося дома «на делах» Данилы, поэтому ко мне и Царю регулярно заходят в гости. К нему — по приглашению, ко мне — запросто. Заходит «запросто» и сам Иван Васильевич — как сейчас, когда он сидит напротив меня и звонко смеется до слез, читая письмо от того самого Дворецкого:

— «В три ряда поступление бумаг увеличилось. Узнал о сем — дьяки ранее серебро считали, а теперь от безделья бумагу впустую переводят». Не помогают твои «Ведомости», Гелий! — подняв глаза от письма, подколол меня Государь. — Вишь, — махнул письмом. — Не читают, а пишут! — рассмеялся снова.

Важность печатного слова Царь вроде бы понимает, но к издаваемой моими типографиями первой на Руси газете относится со скепсисом. Тираж — огромный, десять тысяч экземпляров. Печатают его почти месяц, поэтому и номера выходят раз в месяц. Почти все распределяется по Приказам, библиотекам, школам и училищам. Остатки раскупают бояре и купцы — последние особо охотно, потому что половину листочка в середине мы отвели под «Новости экономики».

Я посмеялся вместе с Государем над неожиданным эффектом резкого ускорения счета монет — с полгода назад начали рамки счетные, абаки да ковши мерные в Приказы поступать стали, а теперь накопилась критическая масса оптимизации, бумажной лавиной обрушившись на Данилу.

— Просто чтения поболее надо, — защитился я.

— Палок! — фыркнул Царь. — Бумагу впустую переводят, ишь ты!

— Полагаю — из любви к делу твоему, Государь.

— Нет уж, от безделья, — не поверил он.

— Или просто чернилами по бумаге доброй буквицы выводить красиво и приятно, — предположил я другое.

— Я и говорю — от безделья, — согласился Государь. — Когда «красиво и приятно» — не служба уже, а баловство.

И ведь не поспоришь.

— «Грамоту спустил с наказом бумагу без толку не тратить», — вернулся к письму Царь.

— На бересте писать начнут, — моментально нашел я дыру.

— То Данилина беда, не наша, — не без злорадства заметил Иван Васильевич. — «В бумажном ворохе едва не утерял дурные вести из Каргопольского уезда. Пишут — местный поп из особо любимых людишками ходил да умы баламутил, дескать хворь оспяную Господь за грехи насылает, а колоть себя ножом да плоть дурную втирать — грех. Людишки взбаламутились и вакцинироваться не стали».

Принесенные мной новоязы русичам давно и надежно понравились, а производные с греческого и латыни из уст Ивана Васильевича звучат на удивление уместно.

— «Кампания по вакцинации из-за попа Василия оказалась сорвана. Ежели…», — Царь пропустил расшаркивания. — «Я считаю напрасно людишек силком тащит запретили. Народ Руси темен, и лишь дети малые, кто грамоте обучен, свет несут».

Данила пожилой, поэтому любит сильную государственную руку и решительные меры. И внуков, что немного распространяется на всех маленьких русичей.

— «По ним хворь и ударила». В масле сварю! — посуровел Государь. — Федька!

К нам на лошадке подъехал один из личных дьяков-секретарей Царя.

— Пиши Даниле — попа Василия найти, в клетку посадить, а опосля… А может он уже? — вернулся к письму, быстро проглядел и отдал Федьке. — Ступай, — махнул на него рукой.

Поп Василий, полагаю, уже сварен, но такому и это слишком милосердно.

— Что за народ? — апатично вздохнул Государь. — В масле варишь, на кол сажаешь, порешь, палками бьешь, а он все беды от меня прячет и прячет.

— Пережитки старого мышления, — предположил я.

— Опять Макарий попов своих, что деток переморили, выгораживать станет, — поморщился Иван Васильевич. — В гордыню впал, как патриаршество принял, — поднял взгляд на меня. — Сказывали — у тебя по зиме гостил?

Зачем спрашивать, если и так все знаешь?

— Гостил, — спокойно подтвердил я. — В лихорадке слег. Епископы перепугались, погрузили его в карету с обогревом, да в поликлинику привезли.

Карета — мой подарок. Обогревается железным ящиком с углями.

— Две седмицы выхаживали, — продолжил я и признался. — Испугался я тогда — помрет у меня в гостях, что Русь скажет?

— Помер, и Бог с ним, прости-Господи, — перекрестился Иван Васильевич.

— … е…ий…А…а…ович, — донес ветер обрывки моего имени-отчества.

— Вредный стал, мочи нет, — продолжил Государь и прямо спросил. — Сколько Макарию еще осталось?

У нас о Макарии с Государем мнение разное — я старика всей душой люблю. Умница, эрудит, за просвещение радеет, мне по гроб жизни за патриаршество обязан. Не личное, а как церковный институт, который образовался в Третьем Риме. Тогда, в лихорадке, Макарий мне прямо так и заявил — человек-то помрет, а Патриарх, слава Богу, останется.

Я развел руками:

— Сие только Господу ведомо.

Заметив раздражение на лице Ивана, исправился:

— Плох Макарий — организм крепкий, но свое уже почти отработал. От полугода до трех на выпуклый глаз.

— Подождем, — удовлетворенно буркнул Государь. — А мне? — неожиданно ухмыльнулся.

Подкалывает — гадания мои точными при всем желании не назовешь.

— Многие лета, — ответил я формулой.

Пока Царь грозил мне пальцем, издалека послышалось более разборчивое:

— Гелий Далматови-и-ич!..

Узнал голос — Никодиму Петровичу принадлежит, моему «походному» археологу средневекового (то есть максимально общего) толка.

— Кто там надрывается? — повернулся на звук Царь.

— Ученый мой. Дозволь его принять? Он так орать за зря не будет.

— Принимай, — дозволил Государь.

Вид недовольный, но любопытство на лице прятать нужным не считает.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — облачко пыли и спины верховой дружины пока не позволяли увидеть ученого, но вопль его уже близко.

Дружинники уплотнились, организовав проход для визитера.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — одновременно с новым криком в «коридоре» появился взмыленный тридцатилетний тощий бородач на еще более взмыленном коне. — Гелий Далматович, беда!!! — конкретизировал он и принялся натягивать уздцы, остановив коня аккурат около телеги. — Морозовская дружина ценнейший научный экземпляр отдавать не хочет! — наябедничав, осознал, кто со мной в телеге сидит и прямо с коня рухнул лицом в дорожную пыль. — Не вели казнить, великий Государь!

— Не велю, — пообещал Иван Васильевич. — Забирайся к нам, — пригласил и, пока светило отечественной археологии поднималось, спросил. — Как звать?

— Никодимом, Государь! — отвесив поясной поклон, ученый запрыгнул на телегу. — Сыном Петра, — представившись, жалобно посмотрел на меня.

— Садись, — хлопнул я по сиденью рядом с собой. — Да рассказывай.

— Садись, — подтвердил Иван Васильевич.

Никодим сел:

— Впереди — река, из обрыва ее кость торчала. Морозовские сами выкопали. Оказалось — череп гигантского оленя, навроде того, что в музее Мытищинском выставлен, только у нас по кусочкам собран, а сей — целый, с рогами! — помрачнев, ученый добавил. — Был. Ежели бы Вадим, меньшой наш археолог, не углядел, как Морозовцы черепом сим друг дружку бодать пытаются, мы бы и не узнали. Прошу тебя, Гелий Далматович, спаси находку!

— Морозовские, значит, — хмыкнул Государь.

— Надо ехать, — сообщил я ему.

— Поехали, — решил развеяться Иван Васильевич. — Коня мне!

— И мне коня, — добавил я.

— Двух, Гелий Далматович? — указал Гришка на лошадку Никодима.

В мыле и дышит тяжело. Заслужила отдых.

— Двух, — подтвердил я.

Когда мы оседлали коней и бодрой рысью направились вперед, где частично состоящий из «детей боярских» арьергард уперся в реку Березину, нас словно сама собой окружила дружина. Две — Государева и моя — поэтому смотреть диковину мы поехали отрядом в пару сотен человек.

Всюду голоса, скрипы, стуки и топот. Всюду люди, кони и телеги. Все как один расступаются и приветствуют Ивана Васильевича земным поклоном, а после него сразу же берутся обратно за поводья, ремни, колеса, мешки и ящики. Исполинская змея армии почти остановилась и начала оживленно готовиться к двухдневному отдыху на берегу Березины — нужно подождать отставший обоз, поэтому переправляться будем только через пару дней. Миновав сооружающиеся на лугу и поредевшем лесочке шалаши, палатки и шатры людей побогаче, мы ускорились, и через пять минут скачки увидели блеснувшую на солнце ленту реки.

— Вадим твой череп-то отдать просил, или просто до тебя побежал? — спросил Царь Никодима.

— Просил, Государь, — поклонился ученый прямо в седле. — У нас милостью твоей великой грамотки есть, о праве изымать уникальные археологические находки, ежели они не сделаны из серебра, золота да других ценных материалов.

Года четыре назад у Ивана Васильевича я такую попросил, поняв, что народу косточки да горшки битые не шибко интересны, зато интересно время люда ученого тратить на вопросы да торг. «Кости и осколки» здесь описывают львиную долю находок, потому что иным на Руси спокойно пользуются — недавно один из наших командированных печников в доме «дитя боярского» котел нашел аж десятого века, со штампом мастера французского. Рассказал, мы выкупили, печник получил премию за внимательность, а я сильно задумался — сколько вообще достойных музея артефактов бытовыми предметами в хозяйствах служа?

— Помню грамотку сию, — соврал Царь. — А морозовские, стало быть, не отдали?

— Не отдали, и даже не продали, Государь. Да еще и зубы выбить грозились.

Я едва удержался, чтобы не поежиться, и потрогал языком лунку на месте верхней левой «семерки». Загнила, собака такая. Дырочка крохотная, и в мои времена это даже проблемой бы не считалось, а в этом я решил не рисковать здоровыми зубами, и очаг заражения велел удалить. До сих пор кошмары о том, как я к креслу ремнями пристегнутый сижу, а ко мне доктор со щипцами подходит… Спаси и сохрани от кариеса поганого, Господи!

Крутой берег уже успели обжить — дымят костры, наливается в котлы вода, возводится временное жилье и, конечно же, выкапываются туалеты — вон там, в отдалении. С берега открывался широкий вид на стелющуюся до самого горизонта, поросшую нежной весенней травой степь, среди которой черной извилистой нитью пролегал тракт.

В полусотне метров справа берег начинает снижаться, река — рассыпаться на огибающие камни мелкие потоки, а мы приехали на занятый Семеном Федоровичем Морозовым участок. Глава крепкого боярского рода средней руки пришел со своей сотней первого разряда и двумя сотнями второго разряда. Вся его дружина одета в мои латы и тегиляи с бронепластинами, да вооружена моими пищалями да саблями. Лично не знакомы, просто за прошедшие годы Мытищи выпустили на рынок столько продукции, что она стала привычным элементом русского бытия.

Семен Федорович успел встретить нас лично, в латах, во главе тяжелой сотни. Без коней выглядит слабовато, но зачем верхом по временному дому ездить?

— Здравствуй, великий Государь, — поклонился он, а следом поклонились остальные.

— Здравствуй и ты, Семен Федорович, — благодушно ответил Государь.

— Вон там, — шепнул мне Никодим, указав вперед.

За спинами солдат стояла телега с бархатной подушкой, на которой лежал накрытый лазурной тканью череп. Из телеги, вверх и в стороны, тянулись огромные рога. Метра три ширина? Правый немного выглядывает из-под ткани.

На Руси почему-то все всегда все знают, поэтому готовятся.

— Как суженая твоя? Детки? — вступил тем временем в диалог спешивающий Царь.

Придется спешиться и нам.

— Слава Богу, — ответил боярин. — Спасибо за заботу твою, Государь. Дозволишь ли слово молвить?

— Говори, — кивнул Иван Васильевич.

— Воины мои углядели, что из обрыва кость торчит. Выкопали — череп удивительный, с рогами почитай в косую сажень.

— Два с половиною метра, — поправил Царь.

— Прости глупость холопа твоего, Государь, — поклонился Семен Федорович. — В два с половиною метра, — исправился. — Сбирался к Гелию Далматовичу снести, — легко поклонился и мне. — Да не успел, — снова поклонился Государю. — Сердце ликует от того, какую милость великую ты нам, смиренным холопам твоим, оказал — не чаяли мы самого Государя Всея Руси в нашем становище неприглядном узреть. Изволь велеть проводить тебя, — еще поклон.

Кланяется, но разговор под контроль берет, да напоминает, что хозяин здесь — он. Вот оно, воспитание боярское — видно же, что Семену Федоровичу страшно, вон на лице капельки пота, а пальцы левой руки теребят край накидки, но больше он ничем сложности своей ситуации не показывает.

— Веди, посмотрим диковину, — кивнул Государь.

Сквозь весьма неплохо сформированный латной сотней, кланящийся коридор, мы подошли к телеге. Никодим сразу же на нее забрался и сдернул тряпицу.

— Громадина, — цокнул языком Иван Васильевич, скользя взглядом по далеко выходящим за пределы телеги рогам.

— Выбоинка свежая, Гелий Далматович, — поднял на меня обиженные глаза опустившийся на корточки у самого черепа Никодим.

— А что же, Семен Федорович, — начал Государь. — Те, кто говорил мне, мол, людишки твои черепом сим друг дружку бодали — врут?

Никодим напрягся, боярин — тоже. Последний, немного подумав и стрельнув глазами от реки, вглубь строящегося лагеря, понял, что свидетелей критически много:

— Так, Государь, — поклон, но виной и не пахнет. — Нарушили указ твой дураки мои. Строго наказаны уж.

Плох тот начальник, который своих людей не бережет, поэтому лично я Семена Федоровича понимаю.

— Наказаны? — поднял бровь Иван Васильевич. — И кто распорядился?

Пару лет назад круговая порука и прочая вольница получила очередной удар — во время Государевых армейских мероприятий оценкой косяков и выдачей наказаний за оные занимается военная прокуратура.

— Мир! — зацепился за коллектив Семен Федорович. — Не решились прокуратора (так для простоты русичи работников военной прокуратуры называют) по пустяку беспокоить. Не вели казнить, великий Государь! — поклон.

— Грамотка «об охране исторического наследия» с моею печатью для тебя «пустяк»? — начал обижаться Царь.

Уже два его указа морозовские попрали, получается. Боярин совсем поник, а Государь продолжил давить:

— Что же это получается — морозовские веселятся, а иные — делом Государевым заняты. А ну-ка, Семен Федорович, вели-ка своим забаву свою мне показать!

Третий раз боярин переть против Государя не рискнул, поэтому принялся отдавать команды. Через пару минут к нам, склонив голову, подошла шестерка «второразрядников», сразу же бросившись на травку у ног Государя.

— Чего ползаете, добры молодцы? — хмыкнул он. — Сказано же — забаву вашу Государь видеть желает.

— Бегом! — усилил боярин.

Мужики бросились к телеге, а Никодим показал мне жалобное лицо. Что поделать — показательная порка с целью укрепления дисциплины Царю сильно важнее хоть трижды уникального черепа.

— Да смотрите, не сломайте, — смилостивился Иван Васильевич, тоже заметив лицо ученого. — Не мешай, Никодимка, — словом согнал его с телеги. — Ничего твоему черепу не будет. Верно говорю, Семен Федорович?

Теперь за отвалившийся рог отвечает лично боярин.

— Вся Русь о мудрости твоей знает, Государь, — ответил он с поклоном.

На подкашивающихся ногах, дрожащими от адреналина руками, распределившись на две группы, мужики начали поднимать череп.

— Бах! — дрожащие руки слева не удержали груза.

Берег затаил дыхание, устремив взгляды к телеге. Череп выдержал, и мужики принялись поднимать его снова. Успешно. Далее, пока его товарищи попарно держали за рога, во внутренности черепа сунул голову мужик с рыжей бородой. Шестой «скоморох» отошел на пяток шагов, и рыжий при помощи союзников сделали вид, что пытаются его забодать. В кромешной тишине, под суровым взглядом Государя, зрелище не имело с весельем ничего общего. Бледный Семен Федорович на происходящее и вовсе смотрел аки на собственную казнь.

— Сломают же, Гелий Далматович, — жалобным шепотом воззвал ко мне подошедший Никодим.

— Рога такие, что в лесах наших зверь сей увязнет, — повернулся к нему Иван Васильевич.

Вздрогнув, ученый покивал:

— Так, Государь. Древний зверь сие, дальний предок оленей да лосей. В наших лесах — завязнет, но, когда он по земле бродил, леса повыше да пошире наших были. Нам удалось два года тому назад цельный костяк зверя сего собрать. Ежели на плечи мои кого посадить, аккурат по его макушку плечи зверя будут. Только череп у нас там с одним рогом, а второй — из пяти кусочков, рядышком положить пришлось.

Конец рога со стуком угодил в пластину на груди бодаемого, и берег снова замер — отвалится ли? Не отвалился, но мужики, повинуясь жесту Морозова, бодать жертву начали аккуратнее.

— И давно ли гиганты сии по земле ходили? — спросил Царь.

Просто время тянет, чтобы урок покрепче усвоился — если Грек не знает, «выкормыши Грековы» тем более.

— Неведомо нам сие, Государь, — склонил голову Никодим. — Нет на косточках годины записанной. Когда-нибудь потомки наши сие без записей научатся узнавать, а покуда наша главная задача — из земли побольше диковин древних освободить, да для потомков сохранить.

— Слыхал, Семен Федорович? — повернулся Иван Васильевич к боярину. — Одним — забава, другим — дело жизни всей, потомкам на радость.

— Слыхал, Государь, — поклонился Морозов в очередной раз. — Прости дураков моих — не ведали сего.

— С дурака спрос мал, — отрезал Царь. — А с умного да родовитого — втройне. Почто же ты, Семен, людишкам своим об указе все диковины земные ученому люду передавать не поведал? Али обижен на Русь за что-то, и на потомках, что черепа из рук наших не получат, отыграться решил?

Выдержка Семена Федоровича дала сбой, и он бухнулся лицом в траву:

— Не вели казнить!

— Как «не велить», ежели ты, собака, двукратно указы мои попрал? — грустно спросил Царь. — Сегодня — ты, завтра — иные, а послезавтра этак на Руси совсем крепости да порядка не останется. Чего молчишь? Что делать с тобой?

— Милости прошу, великий Государь! — взмолился боярин. — Мал род наш, с высоты Престола твоего невидим, да на призывы князей и Государей Московских всегда в числе первых откликались!

— И за то имели почести и достаток, — не проникся Царь. — С предков твоих спросу нет — с тебя спрашиваю!

Боярин был последователен:

— Не вели казнить!

— Не велю, — фыркнул Царь. — Вижу — в авангарде людишки твои идут, с доброю арматурой да пищалями. Дойдет до дела — решу, что с тобой и ими делать. Добро биться станете — обласкаю, трусить будете… — не стал договаривать очевидное. — Встань, Семен Федорович, да вели людишкам череп куда Никодим велит отвезти.

И, потеряв интерес к боярину, Государь повернулся ко мне:

— Идем, Гелий Далматович. Дичь поди добыли да разделали уже. Приготовь, окажи милость — более никто так не умеет.

— На все воля твоя, Государь, — поклонился я.

Трудно Руси внеплановый переход из Нового в Новейшее время дается, зато мои кулинарные навыки времени и пространству неподвластны!

Город Брест-Литовский (он же Берестье) Государем было решено переименовать в Брест-русский. Имеет право — крупный торгово-ремесленный центр на реке Буге сдался без боя, а Жигмонд свои города жечь не захотел, сосредоточившись на накоплении сил для генерального сражения перед столицей.

На западном фронте у шляхтичей уже начались проблемы, но они неплохо отбиваются. Иван Васильевич спокоен, но все равно последнюю неделю, когда стало ясно, что битвы за Брест не будет, мы шли ускоренным маршем — на наемников больших надежд никто из нас не возлагает, и мы хотим успеть до того, как шляхтичи их перебьют и вольются в основную армию Жигмонда.

К городу мы подошли девятнадцатого июня. Погода стояла великолепная — +23 по моему походному градуснику, теплый ветерок доносил запахи полей, по пронзительно-синему небу летали птицы, а душа радовалась тому, что Брест становится русским городом без кровопролития, если не считать особо лояльной Жигмонду части лучших людей города, почивших еще тогда, когда мы приятно отдыхали на берегу Березины.

В паре километров до Бреста мы с Царем и Уразом начали подниматься в воздух на шаре и, когда набрали высоту и приблизились к городу, зависли на привязанных к телегам канатах, чтобы полюбоваться прибавкой к русскому царству в новинку — бинокли из двух соединенных аккурат под наши расстояния между глазами труб с регулируемым фокусом и приближением в виде смены окуляра.

Брест был окружен частоколом с земляным валом, но арки ворот с башнями — каменные. Ров хиленький, заросший, с лягушками, заболоченный и не везде. Укрепления добротные, но старые, а частично откровенно запущенные. Влияние последних лет, во время которых все поняли, что стены годятся только разбойников да татарву залетную недобитую сдерживать. На дозорной площадке надвратной башни двигались крошечные фигурки стражников. Все, как один, подняли руки козырьком ко лбу, прикрывая глаза от солнца за нашими спинами.

— Дивно! — веселился Государь, с улыбкой водя трубой. — Я всех вижу, а меня — никто. Что бояре: слепы, а пыжатся да суетятся аки вши.

Мы с Уразом и экипажем рассмеялись метафоре, не отрываясь от подзорных труб.

К городу жался посад, внутри вала теснились натыканные как попало, как во всех городах, кроме Мытищ, дома, словно сливаясь в деревянное море. Из него поднимались купола Православных церквей и острые башни костелов. На рыночной площади, перед башенкой, да на прилегающих улочках, уже собрался одевшийся в лучшее, что у них было, народ. Пара телег с цветами — ромашки, васильки, шиповник, колокольчики.

Направив взгляд правее, я обратил внимание Царя на интересное:

— Гляди, Государь, драка! Чуть правее костела справа от ратуши.

Иван Васильевич нашел:

— Вижу! — хохотнул. — Рыжий-то, гляди, как мельница ручонками машет.

— Не умеет, — рискнул отпустить комментарий Ураз.

— Не умеет, — благодушно согласился Царь. — Ух, как ему мордатый влепил!

— Прямо в лоб! — оценил удар и я. — Все, почивать улегся.

— Стыдоба, — заключил Государь. — Пред очи Государевы вот так.

— Стыдоба, — согласился я. — Петров пост ведь.

Корзина под ногами едва ощутимо качнулась, и я убрал бинокль — Иван Васильевич повернулся ко мне и с ухмылкой спросил:

— Когда это ты постами озабочиваться стал?

— Когда заблудшие души Антихристом погонять стали, — честно ответил я.

— Да никто, кроме тебя самого, тебя так не называет, — отмахнулся Государь, отвернувшись и прильнув к биноклю. — Хочешь кручиниться — кручинься.

— Спасибо за милость твою, великий Государь, — поблагодарил я.

Почти без иронии.

Царь нашарил окулярами что-то сильно правее площади:

— Туды смотри, перед портом, ближе к нам, рядышком с крышей обгорелой.

Не благодаря нам крыша домика недалеко от порта обгорела — судя по состоянию, еще по зиме дело было. А во дворе соседнего, целого и крепкого дома, озирающийся и явно волнующийся бородатый детина опускал в яму плотно закупоренный горшок.

— Вижу, — хохотнул я. — Тож тебя встречать готовится, гроши прячет.

Государь тем временем нащупал биноклем что-то, из-за чего скривился, перекрестился, сплюнув за борт корзины, и велел «спущать», параллельно начиная приготовления к торжественному въезду в город.

— Че там? — не утерпел я.

— Потом узнаешь, — отмахнулся Царь.

Мог бы и ответить, учитывая, что в город въезжать собрался на подаренной мной телеге, которую успел должным образом утяжелить золотом и драгоценными каменьями. В своей подбитой горностаем царской мантии и в сияющих золотом латах будет смотреться впечатляюще.

Мое почетное место справа от государевой телеги, верхом, поэтому к восточным вратам города мы подъехали вместе. Брест — город с магдебургским правом (ранее), поэтому у ворот нас встретила большая делегация лучших людей города во главе с бургомистром («бурмистром» в устах русичей). С ним — войт, райцы городского совета, главы главных местных купеческих родов (с полсотни человек — Брест торговый город), хорошо одетые мужики с мозолистыми руками — главы ремесленных цехов — и конечно же духовенство обеих конфессий. Католиков — человек десять, потому что остальные сбежали.

Городской оркестр заиграл что-то отдаленно похожее на торжественную мелодию и, прежде чем началась торжественная встреча, Иван Васильевич нарушил регламент к большому моему удовольствию:

— Заткните дудки, уши вянут.

Коллективный организм лучших людей города вздрогнул, но удар перенес стоически. Бурмистр махнул оркестру рукой, и наступила тишина, в которой глава города вернулся к регламенту, взяв из рук войта бархатную фиолетовую с золотой вышивкой подушку с лежащей на ней связкой золотых ключей:

— Великий Государь, — низко поклонился он, протянув Царю подушку. — Город… — замялся, но справился с переименованием. — Брест-русский открывает ворота и просит принять верность и службу нашу.

— Принимаю ключи града вашего и верность людей берестейских, — взял Государь глухо звякнувшие ключи. — Будем хранить вас под государевой рукой, а вы служите нам правдой, да держите порядок в граде своем.

— Слава Богу! — раздался мощный бас городского протопопа. — Слава Богу, даровавшему мир граду сему! Многие лета Государю и защитнику земли православной.

— Аминь! — грянули православные священники.

— Аминь! — подхватил городской совет.

— Аминь! — подхватили все, включая меня.

Духовенство тем временем развернуло хоругви, и протопоп, перекрестив город и ворота, начал молебен:

— Господи, благослови вход сей и сохрани град Брест-русский от всякого зла, даруй мир и тишину людям его и укрепи власть государеву во веки.

— Аминь!

Словно из воздуха нарисовалась одетая в простое закрытое белое платье красна девица с кокошником и тяжелой черной косой, держащая в руках высокий, правильно-румяный каравай на белом полотенце.

— По древнему обычаю, великий Государь, — поклонился бурмистр. — Город Брест-русский встречает тебя хлебом и солью.

Каравай готовили на глазах дружинников, которые выехали ради этого вперед армии, поэтому Иван Васильевич смело отломил кусочек, макнул в соль и зажевал:

— Добрый хлеб. Встречаете добро. Значит и город добрый ныне под руку нашу перешел.

— Благослови, Господи, град сей и вход твой мирный, Государь, — вновь оживился протопоп, поднимая крест.

Иван Васильевич перекрестился и приложился. Следом, с видимым усилием над собой и опаской, выступил ксендз:

— Мир граду и властителю его.

— Угу, — отреагировал Царь, даже не поглядев на ксендза.

Бургомистр посмотрел на ксендзов страшными глазами и бросился спасать положение:

— Город просит великого Государя изволить войти под наши стены и оказать великую радость жителям.

— Веди, Ян Станиславыч, — благодушно согласился Иван.

Шире распахнуть врата было уже невозможно, поэтому мы сразу направились внутрь: впереди городская стража и хоругвеносцы, за ними — бурмистр с райцами и протопопом, а следом — уже мы. Над улицами, со стороны рыночной площади, плыл людской гомон, нос с удовольствием втягивал запахи, а лошадка подо мной старалась не наступать на начавшие сыпаться на дорогу перед Государевой телегой цветы.

— Скажи-ка, Ян Станиславыч, чего это за пепелище старое у вас рядышком с портом?

Бургомистр едва заметно вздрогнул:

— По зиме лавка купеческая сгорела, поговорю с хозяином, пущай заново строит — негоже Брест твой, Государь, пепелищем уродовать.

— Строить или нет — дело хозяево, — расписался Иван Васильевич в признании права частной собственности. — Да только на дворе там с часок назад кто-то горшок большой закопал. Не ты ли сие сделать велел, Ян Станиславыч?

На лицах лучших людей города мелькнуло беспокойство. Асимметрия знаний — шары-то рядом с городом все видели, и как будто представляют себе, что с высоты больше видно, но пока сам не полетаешь — не узнаешь, насколько больше. Понимаю, что делает Иван Васильевич — создает у администрации ощущение, что он видит, слышит и знает если не все, то многое.

— Никто из нас сего не велел, Государь, — ответил бургомистр. — Не верят людишки своему счастью, боятся, что Жигмонд со шляхтой вернутся, вот и прячут добро в землю.

Ловок.

— А у ратуши рыжий с другим мужичком дрались в то ж время, — заметил Царь.

— Проверь, — велел бурмистр стражнику.

Тот пришпорил коня и уехал вперед.

— Нехорошо в Петров пост упиваться, но это — их грех, — добавил Царь. — А то, что на башне северной дозорный почивать прямо с копьецом в обнимку улегся — уже не только грех праздности, но и угроза покою горожан.

— Наведем порядок, Государь, только срок дай невеликий, — пообещал бургомистр.

— Дам, — пообещал Царь. — Но недоволен я ныне: в такой светлый день увидел я плоды алчности, пьянства да праздности. Плохо сие, но не велика беда. Знаешь ли ты, Ян Станиславыч, какая погань в городе нашем славном корни пустила?

Здесь уши навострил и я — чего это там Царь углядел?

— Большой город, Государь, — виновато повесил голову бургомистр. — На каждый двор не заглянешь. Но всех лиходеев однажды перевешаем, аки тех Жигмондовых прихвостней, что вдоль дорог на суках ныне болтаются, — напомнил о лояльности города новому сюзерену.

— А чего это «однажды»? — изобразил удивление Иван Васильевич. — Сим днем и начнем. Вели-ка, Ян Станиславыч, туды повернуть, — указал налево.

— Улицы узки там, великий Государь, — заметил бургомистр и сам своих слов испугался, потому что понял — как они выглядят с точки зрения Царя.

— Для кого «узки»? — опасным тоном спросил Иван. — Для Помазанника, али для самого духа Святого?

— Для телеги твоей дивной, Государь, — с поклоном зацепился за соломинку бургомистр. — Воля твоя для нас важнее стен домов, ежели велишь — мы дорогу вмиг расширим!

— Суета пустая, — решил не проверять на прочность местную архитектуру Царь. — Коня мне!

Иван Васильевич пересел на перекрестке, и мы поехали по узкой, кривой улочке:

— Какой люд здесь живет?

Одно-двухэтажные серые деревянные домики могли ответить и сами — по их виду, здесь живут семьи вполне успешных мещан. Не главы цехов, конечно, и не купцы с капиталами, но те, кого можно условно назвать «средневековым средним классом».

— Пан Миколай за сей квартал отвечает, — обрадовался бурмистр возможности перевести стрелки. — Пан Миколай! — махнул райцам.

Из их рядов выехал сухощавый, бледный (как состояние, чует проблему) мужик в темном жупане.

— Квартал правой Восточной башни за тобой, пан Миколай, — больше для Государя напомнил бургомистр. — Расскажи великому Государю о том, какие люди здесь живут.

— Люд здесь живет добрый, ваше вел… — Миколай замолк и исправился. — Великий Государь. Набожный, почитай одни Православные, как и скромный холоп твой, — склонил голову и перекрестился.

А по данным разведки городской совет еще три дня назад сплошь из католиков состоял. Чудны дела твои, Господи!

— Добро, — принял ответ Царь. — У того двора остановимся, — указал вперед и вправо.

Двор особо ничем от соседних не отличался — высокий забор из частокола пополам с досками, из-за него торчит второй этаж деревянного терема. Только из-за заборов повсюду головы хозяев торчат, а этот — как будто вымер.

— Чей двор? — посмотрел Иван Васильевич на Миколая.

Раец посмотрел на спутников, получил ответ от одного из них и поделился с нами:

— Корытских двор, Государь. Станиславом главу рода зовут. Из шляхтичей православных, под руку твою в числе первых перейти возжелал.

— В числе первых, говоришь… — задумчиво протянул Государь, спешиваясь.

За ним с коней слезли и мы.

— Пан Корытский — человек ученый. Книги собирает, школу содержит, с книжниками латынянскими переписывается, — продолжил делиться Миколай.

— Люд ученый порой в жажде знаний в темные закоулочки забрести умудряется, — заметил Государь. — Посему не удивлен я, что на дворе Корытских нынче козла черного резали, да кровью его знаки богомерзкие рисовали.

Местные шумно вздохнули, наши перекрестились, и над улочкой повисла зловещая тишина.

— А где же хозяин двора сего? Отчего гостей не встречает? — спросил Царь, направляясь к воротам. — Не слыхали разве?

Развернувшись, он каблуком постучал в ворота. Местные затаили дыхание, царева дружина передавала по цепочке компактное, укрепленное на конце железом, бревно-таран, предугадывая следующий приказ Царя.

— Придется силою открыть, — расстроился от тишины Государь.

— Государь, двор шляхетский… — бургомистр заерзал. — Не по обычаю без суда вламываться.

Хо-хо, еще не знают, что у нас на Руси понимание важнее бумаг.

— Так давай свой суд, — поднял бровь Царь. — Вон войт, вон лавники — за чем дело стало? Две минуты вам даю грамотку составить, с велением сыск провести по слову Государеву, что злодеяния Корытских подозревает. Али сомневаешься в подозрениях моих?

— Как можно? — низко склонился бурмистр и, выпрямившись, обратился к уже успевшему где-то найти лист пергамента и перо войту. — Пан войт!

Войт дернул за рукав ближайшего лавника, пристроив его спину в качестве стола и начал водить пером:

— «По слову и подозрению великого Государя… велено двор пана Станислава Корытского вскрыть и сыск учинить», — закончив, он повернулся к лавникам:

— Панове лавники, возражения есть?

Даже если были, озвучить никто не решился.

— Кто за сыск?

Лавники синхронно подняли руки.

— Принято единогласно, — объявил войт и размашисто расписался на пергаменте.

Бургомистр завизировал своей печатью:

— Суд постановил: двор вскрыть, сыск учинить.

Он с поклоном протянул бумагу Царю, но тот смотрел на дело поинтереснее: дружинники начали выбивать ворота.

— И-раз! И-два! И-и-и-три!

Засов с досками перед ним не выдержали, и с жутким треском лопнули. Дружинники открыли ворота и первыми вошли во двор, обеспечивать безопасность. Следом пошли мы с Царем и администрацией Бреста.

Двор утоптан, но справа от колеи от ворот до терема как-то подозрительно свежо смотрятся раны от только что снятого дерна. Там же — ведерко с бледно-розовой жидкостью, а на травке рядом с рытвинами видны следы крови. Правее — сараюшка, из которой пара дружинников вынесла стол с лямками сверху и снизу. Покрыт застарелой и свежей кровью.

— Скотину резать в такой праздничный день не грешно, — заметил Миколай.

Надеется, наивный, что мы сейчас просто уйдем. Не уйдем, но мне бы хотелось — я уже почти уверен в том, что мы найдем дальше, и нутро от этого скручивается в неприятный узел.

— Не грешно, — кивнул Царь. — Да только пирующих да радостных хозяев не видать. А ну-ка в тереме пошукайте, — махнул дружине.

— На терем другое решение суда нужно, — пискнул бургомистр.

— Так разве мешает кто? — удивился Государь.

Пока дружина с тараном направлялась к крыльцу, войт успел написать бумажку, лавники — единогласно принять, а бурмистр — завизировать. Смешно — де-юре процедура есть, а де-факто чистое самоуправство. Юридически законное, впрочем: Государева воля у нас считается вполне легитимным фактором.

Дружина вынесла дверь, и, лязгая железом, потекла внутрь. Вскоре до нас донеслись гневные и жалобные крики, стук, лязг, гулкие удары казенными сапогами в двери и прочая симфония штурма условно-вражеской собственности. Минуты через полторы после начала из окна второго этажа, громко распахнув ставни, свесился дружинник и оросил бревна стен содержимым желудка. Следом распахнулся еще пяток окон с те же итогом, а еще тройка дружинников выбежала на крыльцо, чтобы пачкать не стены, а травку.

— Не понравилось, стало быть, как скотину пан Корытский приготовил, — придавил взглядом съежившуюся администрацию Иван Васильевич. — Идемте-ка тоже отведаем. Ян Станиславыч, прошу, — велел бургомистру идти вперед.

Почти в каждом городе есть свои темные пятна. Двор Корытских в этом смысле даже не тьма, а настоящая бездна, тянущаяся вплоть до геенны огненной.

Регламент встречи окончательно полетел к черту, и администрации пришлось отправить гонцов, которые привели праздничную толпу туда, где ей совсем не место — на фоне наряженных, улыбающихся, шумных горожан с цветами спасенные из подвала терема четверо девочек лет пяти-шести, закутанные в одеяла сердобольными дружинниками и сразу же взятые под опеку нашими батюшками смотрелись особенно чуждо.

Лично мне тяжелее всего дались даже не девочки, которым была уготована участь умереть на жертвенном столе, а стоящие на полках в подвале «препараты» — детские части тел, органы и головы младенцев твари бережно хранили в замечательных стеклянных банках мытищинского производства.

Сидя на установленном в чистом углу двора Корытских складном стуле, я игнорировал радостный гомон за забором и уподабливался Государю в стремлении задавать духовнику риторические вопросы:

— Что за люди? Разве можно так? Еще и банки мои. Я же, батюшка, под варенье доброе их продаю. Под пищу! Считай — под саму жизнь, а твари эти, — скривился на сложенную из десятка связанных «человек» пирамиду. — Вон че творят!

— Нет вины твоей в сем, Гелий, — перекрестил меня сидящий по соседству батюшка Силуан.

Совсем старик уже, голова седая, но окруженные морщинами глаза смотрят со все той же, истовой, верой, которая, кажется, отгоняет от моего духовника все на свете хвори.

— Нет, — согласился я. — В огне моем — вина есть, как ни крути, но здесь — точно нет. Просто горько мне, батюшка.

Был такой отец Кабани у Стругацких в «Трудно быть богом», я теперь очень хорошо его понимаю. Понимаю, но не уважаю — отвечать за последствия дел своих нужно, а не ныть.

— Понимаю горечь твою, Гелий, — вздохнул Силуан. — Не люди здесь жили — бесы! — с отвращением посмотрел на терем.

— Свет истинный — Люцифер! — придавленный родственниками и подельниками к земле Станислав не мог кричать громко, но очень старался. — Он — владыка мира!

— Тьфу, бес! — перекрестился Силуан.

— Затки его, — попросил я дружинника из конвоя.

— Ща, — он подошел к Станиславу, для профилактики отвесил пинков лежащим на нем вповалку тварям и поставил ногу на затылок, вдавив рожу беса в землю.

— Спасибо, но следи, чтоб не помер, — поблагодарил я.

Суд будет — вон, выходят из терема бледные, пропотевшие, отчаянно крестящиеся и испачканные рвотой лучшие люди города. Если мне, насмотревшему и наслушавшемуся в моем времени такого, что вовсе людям видеть и слышать не нужно, поплохело, то что о них говорить? Да, страшные войны. Да, казни публичные. Но то — нормальные, неотъемлемые части жизни, а это — чистая тьма.

Вместе с администраторами вышел Государь. Тоже не очень-то жизнерадостно выглядит, но ему положено быть последним оплотом стойкости.

— Дети как? — спросил он первым делом ближайшего стрелецкого сотника, пока лучшие люди города рассыпались по двору и падали на колени в истовой молитве.

— У батюшек, Государь, — поклонился сотник.

— Полста людишек набрать, — указал Царь на выломанные ворота. — Когда уйдем — пущай посмотрят. Потом на площадь их.

— Да, Государь, — сотник с поклоном ушел отдавать команды.

— Ну что, Ян Станиславыч, — повысил голос Иван Васильевич, глядя на дрожащего и молящегося бургомистра. — Вперед ступай, на площадь, судилище готовь да колья ставь.

Раздавленный увиденным бургомистр не отреагировал, поэтому Государю пришлось сойти с крыльца и могучим ударом посоха в плечо опрокинуть вскрикнувшего от боли Яна на землю.

— А ну встань, дурак! — раздраженно рявкнул Государь.

Бургомистр подскочил и получил еще один удар — Царь ткнул его в солнечное сплетение навершием посоха. Ян вякнул и согнулся, схватившись за живот.

— Развел ересь! Детоубийцы недобрым под носом промышляют! Где этот, который квартальный⁈

— Вон он, Государь! — указал я на медленно пятящегося в тень терема Миколая.

Проглядеть вот такое, конечно, лучшему человеку квартала простительно, но с должности пан точно вылетит, а несколько воспитательных ударов посохом ему не повредит.

— Сюда иди, собака! — велел Миколаю Иван.

Пан уныло побрел, опустив голову.

— А ты чего встал⁈ — замахнулся Царь посохом на бургомистра. — А ну пшел!

— Слушаюсь, Государь! — пискнул Ян и побежал к воротам.

— Бегом! — рявкнул Царь на Миколая.

Тот ускорился, и наткнулся животом на ловко подставленное Иваном навершие:

— Кх-х! — согнулся пополам.

— Ты чем, падаль, смотрел? — спросил Иван и приголубил пана посохом по спине. — Или тоже делишками нечистыми промышлял⁈ — добавил уже упавшему и съежившемуся Миколаю еще пару раз.

— Помилуй, Государь! — взмолился пан. — Не видел, не слышал! Корытский, змея подлая, тварь нечестивая, виду не показывал!

— Зрячий, да не увидит! — ответил ему формулой Государь. — А вы чего встали⁈ — рявкнул на войта и лавников. — Какое без вас судилище⁈ Бегом на площадь! — для ускорения процесса приложил посохом по спине ближайшего лавника. — Тварей нечестивых — туда ж! — указал на пирамиду еретиков.

— Рад я, батюшка, — обратился я к Силуану. — Что не мне погань сию выкорчевывать. Не праздность сие, а радость за то, что Государь у нас на печке не лежит и руки пачкать не боится.

— Многие лета Ивану Васильевичу, — согласно кивнул и перекрестился духовник.

— Уходим! — скомандовал мне Государь.

Завернувшись в мантию, он стал похож на недовольного ворона, и мы с ним покинули двор. Проигнорировав неуместно-радостный (в наших глазах) люд, мы сели на лошадей и направились к рыночной площади. Оставшиеся за спинами дружинники грузили на лошадиные крупы еретиков и запускали в терем ручеек удивленных «свидетелей».

— Падаль! — ярился Иван Васильевич. — Хуже вши! Хуже червя!

— Нет в тварях зла, — согласился я.

— Такой мерзости отродясь не видал, — продолжил выговариваться Государь. — А ежели и там, — кивнул на восток, имея в виду Русь. — Такая ж падаль промышляет⁈ А ежели прямо в Москве⁈ — изо всех сил сжав зубы, он выдавил через них долгое, заставляющее покрыться мурашками спину. — Удавлю-ю-ю!!!

Впервые настолько разгневанным его вижу — оказывается, когда он пытался меня побить, даже не в полсилы злился. Страшно, и не только мне — мой и Государя духовники едут рядом, вжав головы в плечи, дружинники сплошь с каменными до омертвения лицами и словно стараются топать лошадиными копытами потише.

Государь сделал глубокий, с едва слышимым всхлипом, вдох, выдохнул и частично взял себя в руки, вновь получив возможность разговаривать:

— Вот ты, Гелий, машины в Мытищах своих по винтикам разбирать любишь, а это — младенцев!

— Грех непростительный, — согласился я. — Я за их душу молиться не стану, прости-Господи.

— Прости, Господи, — перекрестился в небо Государь.

Тоже молиться не станет, получается.

Когда мы прибыли на площадь, бургомистр уже вещал с украшенного цветами и ковром помоста, а неподалеку городская стража устанавливала колья на тяжелых деревянных подставках — каменная в Бресте площадь, поэтому вкопать колья не получится. А скорость их появления говорит о том, что администрация города к такому способу казни готовилась. Не конкретно под Корытских, а потому что предписано должностными инструкциями.

— Чудовищное зло узрели мы в тереме Корытских! Такое, что не описать словами! За всю жизнь не видывали мы настолько глубокой ереси!

Вроде на русском говорит, а вроде и нет. Диалект с примесями белорусского и украинского наречий, но понимаю хорошо. К Царю, кстати, бургомистр с чиновниками обращались на полностью русском наречии.

Бургомистр подал знак, и на помост вышли стражники, держащие в дрожащих руках банки с, прости-Господи, «препаратами». Мужикам тяжело: от содержимого отвернулись, зажмурились и, судя по движению губ, молятся.

— Младенцев и деток малых Корытские замучали, убили да на шматки порезали великое множество!

Народ подался к подиуму, а спустя пяток секунд первые ряды отхлынули обратно с криками ужаса и крестными знамениями. Дальше, волнами, начали откатывать те, кто смог протиснуться через первые ряды и увидеть содержимое банок, а среди молитв и ужаса начали звучать крики боли.

Кого-то точно затопчут.

Мы с Государем доехали до подиума по «коридору» из стражи и стрельцов со щитами — непоколебимый вал против людского моря — и Царь сразу же спешился и взошел по ступенькам. Дойдя до бургомистра, он изо всех сил грянул посохом, проломив доску, и рявкнул:

— Охолонули!!!

Опытные благодаря обилию массовых мероприятий в Москве стрельцы из дежурной десятки подкрепили приказ Государя почти синхронным залпом в небо.

Сработало — народ замер, и только стоны тех, кого успели потоптать, нарушали тишину.

— Велико зло, но соседей топтать негоже! — осудил толпу Государь.

Люди бросились поднимать упавших. Не потому, что Царя испугались, а потому что люди себе подобных без дела топтать обычно не любят.

— В такие времена, когда на Западе свирепствует война, а по землям Святой Руси бродят ереси, мы должны быть едины как никогда!.. — принялся толкать речь Иван Васильевич, медленно меряя подиум шагами и впечатывая посох в такт словам.

Говорил он минут десять, и закончил к моменту, когда на помосте сложили пирамиду из Корытских, а рядом с подиумом выстроились посеревшие, испачканные свидетели. Стрельцов вокруг прибавилось — погруженная Иваном Васильевичем в нужное состояние толпа была готова порвать еретиков в клочья без всякого суда.

За него городская администрация и принялась. Процедура — совсем не та имитация, что перед штурмом двора Корытских, а долгая, с выслушиванием двух десятков свидетелей и пышными речами войта с лавниками.

— … Единогласно приговариваются к казни через сажание на кол!

Долгий процесс послужил еще одной цели — народ успокоился, растерял кровожадность, и это придало казни ощущения не ярости, но воздаяния за страшные преступления.

А так хорошо день начинался.

За стенами терема Государь с дружиной, стражей, городской администрацией и жителями Бреста ходили по знатным дворам. Хозяева сами, без всяких разборок, судов, и даже ускоряя процесс пускали свидетелей к себе, чтобы показать отсутствие ересей, но меня в этом участвовать никто не заставлял, поэтому я придумал себе другое занятие.

Терем находится недалеко от рыночной площади. Его владелец — пан Мацей Острожецкий — шляхтич средней руки, который принял Православие с месяц назад, когда основные договоренности между Москвой и Брестом были уже достигнуты, и оставалось только ждать и готовиться.

В тереме пана воняет гарью от отсутствия нормальных печей, но в нем гораздо лучше, чем на площади, где до сих пор, спустя почти семь часов, раздаются стоны самых живучих еретиков. Сам пан присоединился к сомнительному веселью снаружи, а я занял его гостиную, чтобы встретиться со своими людьми, которые работали — и будут работать — в Бресте который год. Никакого шпионажа, никаких диверсий — просто я торгую чуть ли не со всем миром, и особенно «обжитыми» являются восточноевропейские территории.

Стол продиктован постом. Похлебка из сушеных грибов с луком и кореньями курится паром, гречневая каша сдобрена оливковым маслом, эти основные блюда окружали мисочки с солеными огурцами и квашеной капустой. На сладкое — медовые прянички и моченые яблочки. Напиток — один, но двух видов: пряный и сладкий квасы.

— Грех жаловаться, Гелий Далматович, — вещал Тихон Савельевич, де-факто главный мой торгпред в этих краях. — Никто нас и ранее не ущемлял, знали, чьим товаром торгуем, а теперича и вовсе заживем: много люда торгового на Запад перебралось, и из Бреста, и с округи.

— С лавкой на горбу не убежишь, продавали все, горемычные, в такой спешке и по таким ценам, словно не под руку русскую Брест переходит, а дотла сгореть собирается, — добавил Григорий Михайлович.

Он, в отличие от Тихона, не купец, а администратор — когда потребовалось открыть в Бресте филиал моей транспортной фирмы, кандидатуры лучше у нас не нашлось.

Третий гость — Левко (Лев), который в силу молодости пока по имени-отчеству зваться не заслужил, а однажды «дорастет» до Тихоновича. Помогает бездетному Тихону Савельевичу, и однажды унаследует капиталы. Младший сын конторщика, который работает на Тихона, поэтому грамотен, прилежен, но ранее совершенно бесперспективен в силу отсутствия надежды на наследство. Здесь ему быть не положено, но Тихон попросил — «прокачивает» пасынку авторитет с моей помощью.

— Закупились лавками стало быть? — попросил я подробностей.

— Закупились добро, Гелий Далматович, — ответил Тихон. — И не токмо ими, но и местами на рынках да теремами.

— И складами портовыми, — добавил важное Григорий. — И стругами, заблаговременно, благодаря письмецу твоему, Гелий Далматович, о том, что сбираетесь вы с Государем Жигмонда давить. С ними особо ладно вышло — все, кто с города сбегал, по воде выбирались, а струги свои мало у кого были.

Неплохо на аренде наварили. Даже интересно, насколько. Потом в бумагах посмотрю.

— Добро́, — похвалил я своих людей.

Хороший инсайд — процентов 80 успеха, но уметь прибавить к ним 20 оставшихся тоже надо уметь.

— Радуется душа моя вестям вашим, — продолжил я. — И пред собою видеть вас рад, братцы. Бумаги с товарами да деньгами — это хорошо, но покуда лично с человеком не поговоришь да хлеба не переломишь, все одно не то.

— Не то! — согласился Тихон.

— Не то, Гелий Далматович, — поддержал его Григорий.

А Левко кушает и молчит — не по годам ему в такие разговоры лезть.

— В прошлом году подумали мы с ближниками, и решили наградки учредить, — продолжил я. — Наши, внутренние. Веса у них за пределами Торгово-ремесленного дома Палеолога немного (вру, одна моя печать ох как много дверей открывает), и мериться ими с теми орденами, что Государь своим воинам на грудь вешает, нельзя. В какую сторону — не скажу, ибо дело торговое не столь заметно, как воинское, но было, есть и будет всегда, пережив любые войны. Гришка, — протянул руку, и помощник вложил в нее украшенную золотом, лакированную коробочку.

Положив ее перед собой, я снял крышку. На подушечке — три «висюльки» с моей печатью. На одной изображены весы, на одной части которых груда зерна, на другой — горка монет.

— За верную торговую службу и проявленное на ней купеческое чутье, награждаю тебя, Тихон Савельевич, медалью «Почетный купец». Подойди.

Тихон подошел, я встал со стула и повесил на грудь купца медаль.

— Спасибо, Гелий Далматович.

Радость в глазах Тихона огромна — кто там на кого работает и какими капиталами ворочает, конечно, важно, но это — не видно, а золотая медалька с печатью Палеологов — вот она.

Вторая медаль — с изображением телеги.

— Торговля была, есть и будет всегда, — повторил я. — Но без дорог, телег да стругов невозможна она. Подойди, Григорий Михайлович.

Он подошел.

— За верную службу, аккуратность в делах и прозорливость, награждаю тебя, Григорий Михайлович, почетной медалью «За рачение в перевозках».

— Спасибо, Гелий Далматович.

Пущай теперь спорят, чья медалька важнее: им — забава, мне — лояльность. Теперь медалька серебряная, с изображением книги.

— Подойди, Левко Тихонович, — подозвал я пацана.

Он подошел с удивлением на лице и на всякий случай низко поклонился.

— Сия медаль необычная, — обозначил я значимость. — Ее получают те твои сверстники в Мытищах…

Реакция в виде восхищенно округлившихся глаз на название моей «коренной» земли нынче общая для многих миллионов людей — «Мытищи» стали синонимом страны чудес, и несть числа небылицам, которые рассказывает о нас народ по городам и весям.

— … За прилежность в учебе и умении себя вести. На всей планете за оградою Мытищ такую медаль носить будешь ты один.

Пока, но Левко этого хватит с избытком.

— Медаль сию до восемнадцати годин носить можешь, а потом я на твои заслуги и проступки взгляну, и решу, достоин ли ты такой же медали золотой, как у твоего отца. Зовется она — «Юная кровь».

Название специально учитывает стремление подростков к громкому самовыражению. «Кровь» здесь в самый раз.

— Спасибо, Гелий Далматович.

Первые вести о действиях моих наемников добрались до нас в Люблине, в котором еретиков не нашлось, а потому никто не испортил праздник в честь присоединения города к Святой Руси. Долго письма добирались, зато сразу пакетом. Изучив, я собрал компиляцию цитат из писем командира и пошел с ней в городскую ратушу, поделиться с Иваном Васильевичем, Висковатым и воеводами.

За окном догорали остатки дня, праздничный гомон и запахи костров и выпечки доносились до нас через открытые окна. Государь — во главе большого стола бургомистра. Я — по правую руку, в начале успевшей приставиться ножки буквы «Т».

— Уважаемый Иоганн фон Траутенберг прислал отчет о первых успехах операции по приведению должников в чувства, — начал я, извлекая из опечатанного тубуса заполненный аккуратной латынью пергамент.

Хороший писарь у Иоганна.

— Милостью Божией твой верный слуга… — пропустил я вступление. — … Согласно договору, миром прошли через земли Габсбурга и обозначили начало кампании сожжением крепостей и деревень на пути к городу Быдгощ, придерживаясь земель клятвопреступников.

— «Клятвопреступников», — процитировал Царь. — Вишь, тоже тебя Антихристом не кличет, Гелий.

Воеводы и Висковатый заржали, я улыбнулся:

— И хорошо, стало быть видит вещи такими, какие они есть, — вернулся к письму. — Земли на границе оказались богаты и беспечны: деревни полны скота, амбары — зерна, а сторожевые башни — пьяницами и бездельниками.

— А у нас — шаром покати, — заметил Никита Романович.

— Зато потом все сразу возьмем, — нашел плюс Федор Андреевич.

Новому стрелецкому воеводе тридцать два года, у него кучерявая черная борода и традиционное для этой должности безродное происхождение.

— Первое столкновение произошло у местечка Жнин, — продолжил я. — Хозяин этих земель, пан Станислав Кжечковский, герба Порай, собрал до пяти сот конных. Они попытались преградить нам путь к городу, но после двух залпов из аркебуз и короткой атаки пикинеров его строй смешался. Сам пан, по рассказам, едва ушел с сотней людей, отступив к востоку. Земли его преданы огню, имение разграблено.

— И в сторону, где этакое непотребство творится, глупцы с добром и бегут, — вздохнул Иван Васильевич. — Почто ты так злобствуешь, Гелий?

— Европейско-наемнический способ войны, — пожал я плечами. — Я честно шляхту предупреждал, что если платить откажутся — будет так.

Страдает, как всегда, обычный люд, но я уже ничего, прости-Господи, не решаю — раньше надо было в скит лесной уходить, в самом начале.

— Другое столкновение мы имели у переправы через Нотець. Против нас встала хоругвь Яна Мостовского, герба Лелива, числом до шести сот. Сей, в отличие от первого, попытался по известным ему как хозяину сих мест переправам обойти наш обоз и ударить по тылу, но был своевременно замечен. Я велел развернуть две роты стрелков и дать залпы. Три пришлись на ближнюю дистанцию, а четвертый пришелся в хвост рассеявшейся и сбежавшей коннице. Конь Яна Мостовского был убит, а сам он со сломанной ногой найден нами. Рана оказалась слишком легкой для такого безбожника. Как повелевает договор, я отправил его с охраной в Вену.

— И зачем Фердинанду эти отбросы? — фыркнул Никита Романович.

— А чтобы на Русь когда время придет было идти сподручнее, — объяснил ему Государь.

Начальник охраны смущенно уставился в стол. Отправка пленных Фердинанду — одно из условий прохода наемников по его землям. Не обсудить такое с Царем я не мог, и Иван Васильевич, выслушав и одобрив, дал хитрый совет: отправлять Габсбургу шляхтичей помельче, а реально влиятельным лучше в плен не сдаваться.

— Третий бой нам попытался дать Миколай Домбровский, герба Радван. Людей он, как видно, собирал спешно, и даже его собственная хоругвь после первых залпов и гибели знаменосца начала отходить. Дабы умножить страх клятвопреступников, мы сожгли два укрепленных двора и реквизировали запасы.

— В целом прогулка веселее, чем у нас, — заметил Федор Андреевич.

— Упаси, Боже, от такого веселья, — перекрестился я.

Воинственные русичи хохотнули.

— Далее, до самого Быдгоща, сопротивления мы не встретили, как не встретили и добычи — крестьяне побросали дома и увели весь скот. У Быдгоща против нас вышел городской контингент, усиленный остатками вышеупомянутых хоругвей. Бой был скор, ибо люди их, уже испытанные прежними столкновениями, не имели охоты стоять до конца. После непродолжительной перестрелки и демонстрации решимости с нашей стороны, строй их поколебался и отступил в город. Далее, после краткого увещевания огнем, Быдгощ выразил готовность к переговорам. Согласно договору, половину полученного серебра и умелых в ремесле людей отправлю на Святую Русь по Балтике после того, как мы дойдем до Гданьска.

— И Империя у него «святая», и Русь, — умилился Государь.

— Работа такая, грешная, — перекрестился я за души наемников.

— Грешная, но нам, прости-Господи, на руку, — перекрестился Висковатый. — Выбора у шляхты не больно-то много, но Фердинанду придется приложить немало сил, чтобы убедить ее, будто настоящий враг — не тот, кто через владения Габсбурга разорению шляхетские земли придавать пришел, а Русь.

— Расстарается как следует, тут уж будь уверен, Иван Михайлович, — фыркнул Царь. — Если шляхту с запада в масле варить станут, а мы, с востока, милостями осыпать, все равно зуб точить на нас станут, а сапог лизать — Габсбургу. Кто там у тебя сбёг, Гелий?

— Казимеж Вержбицкий, — поморщился я. — Как Иоганн говорить любит — «герба Ястр…Ястжр…Ястржембец», тьфу ты! Послал-то Бог язык.

Поржали, и я добавил для ясности:

— Только не «сбёг», а хуже — деньги взял, работу не сделал.

— Говорил я Гелию, что все шляхтичи, кто под руку нашу перейти хотел, уже на Руси, — похвалился Иван Васильевич. — А иные наобещают с три короба, да только воевать за Жигмонда станут, али попросту дальше на запад сбегут. Казимеж сей тому пример — не шибко далеко от Жигмонда на пирах сидит, должен был стать Гелиевыми ушами, да передумал.

— Дорого заплатит за сие, — пообещал я. — Настолько падшую крысу я и у Фердинанда выторгую быстро — даже его любовь к предателям небезгранична.

И он все еще должен мне очень много денег. Настолько, что хоть самого Жигмонда мне продаст. Даже не обижаюсь, если честно — предатель априори тварь скользкая, и ждать от него верности попросту глупо. Но наказать за вероломство нужно обязательно.

— Я бы вообще шляхту перевешал да домой ушел, — выразил я свое личное мнение. — Коридор до Балтики догрыз, еще кусочек Киевского наследия прирезал — и хватит. Проблемные земли здесь, с дурачками родовитыми да крестьянами их, которые добро за повод к бунтам считают. Работы столько, что лучше бы Польша куском промеж тобой, Государь, да Фердинандом лежала.

— Просто ты любишь грабить, Гелий, — фыркнул Царь. — А своих будущих подданных грабить я не даю.

— Чем больше карликовых государств лежит между большими, тем больше пространства для игры, — парировал я.

Висковатый — по лицу вижу — со мной согласен, но озвучивать не станет.

— Я помню, насколько прав ты оказался во время Цареградского похода и киевской кампании, — кивнул Государь. — Но ежели раз в десяток лет отгрызать от поляков мелкие кусочки да грабить, в какой-то момент они могут разочароваться в своей шляхетской вольнице и попробовать сбиться в крепкое государство с большой армией. Как ты говоришь — «тенденция» уже очевидна.

— Очевидна, Государь, — вынужден был признать я.

Не хочется «доедать» слабых врагов, но история знает очень много примеров, когда слабость буквально за поколение-другое оборачивалась силой. И наоборот.

Первая половина перехода от Люблина до Жешува прошла настолько гладко, что, когда за полста километров до Жешува наш авангард отчитался о первых стычках с разъездами противника, мы вздохнули с облегчением. Враг невидимый и непонятно что замышляющий гораздо опаснее врага видимого и «читаемого»: теперь достаточно чуть уплотнить авангард и «подтянуть» обоз, заодно усилив его охрану. Успели вовремя — когда костяк армии миновал потенциально опасную рощицу, из нее на наш обоз попытались напрыгнуть шляхтичи, но были встречены разрозненным, но плотным огнем пищалей.

Столько, сколько за последние десятилетия намотала километров русская армия, пожалуй, не прошла ни одна другая — опыт наш почти беспрецедентен, и застать нас на марше врасплох из-за этого почти невозможно. А еще мы единственные, кто использует воздушные шары в качестве неотъемлемого элемента разведки. Один плывет над авангардом, другой — в центре армии, а третий тащит за собой по небу обоз. Высоко авиаторы сидят, далеко глядят!

Жешув с окрестностями оказались совершенно безлюдными. Высшее проявление нежелания шляхтичей и их податного населения (которое не спрашивают) не жить под русской рукой. Скот, вещи, частично ремесла — все это переправили ближе к столице. Согласно донесениям, шляхта во главе с Жигмондом дошла до ручки, загоняя всех мужчин от мала до велика «под ружье». Почти небывалое для средних веков явление стало возможным благодаря экзистенциальному характеру противостояния. Сам Жигмонд-то в «коренные» свои владения уйти может спокойно, а вот у шляхты такой возможности нет. Долгие годы тянула она из подданных последние соки, а теперь и саму жизнь в бою за свой гонор и положение положить требует. Как будто на пару веков вперед прыгнули, но не устелили путь под собой соответствующей идеологической обработкой. Но все равно неприятно — сколько-то пуль, ударов и внимания на себя «ополчение» оттянет. Да и бить его не хочется, если совсем честно — это же будущие налогоплательщики.

Выбор места генерального сражения в который уже раз за противником, и поэтому никого не смущает. По донесением дальних разъездов и наблюдателей с «авангардного» шара Жигмонд с войсками и ополчением встал на равнине к северу от Кракова, между Вислой и холмами.

Третье августа. С темно-синего неба ярко светит жаркое солнце. Ветра нет — хорошо для снарядов и «дирижаблей», но плохо для видимости: после первых залпов многим придется сражаться вслепую. Как обычно, русская армия подошла к позициям ночью, чтобы успеть встать и укрепиться. Поле боя не позволяет отправить к врагам засадный полк, поэтому придется обойтись без этой многократно воспетой классики.

Обе армии встали частично на наполовину убранных полях. Земля сухая, но по ней все равно неудобно ходить, и к потным от жары людям великолепно прилипает пыль. Русичи, как обычно, оживлены и скалятся в сторону противника, будучи полностью уверенны в своих силах. Во-первых, бивали и не таких, а во-вторых — бивали именно этих, и не раз! Нормальных войск у Жигмонда и десяти тысяч комбатантами не наберется, и даже их качество сомнительно — шляхта храбра, но хронически недисциплинированна.

Пока воинственные русичи раздували ноздри от уверенности в победе, я хандрил. В очередной раз: что я здесь делаю? Без меня разве не справятся? Эх, ладно — даст Бог, последний это поход на Речь Посполитую, а значит можно и потерпеть.

— Пойдем, сын, — махнул я рукой Уразу. — С шара посмотрим.

— Нет, отец, — покачал он головой. — Я с нашими в строй встану.

Вырос малыш.

— Ступай с Богом, — перекрестил я его и направился к шару один, отчаянно молясь за здоровье пасынка.

София меня с потрохами сожрет.

Позиции были заняты в ночи, укрепленные батареи с катапультами успели разметить сектора огня. Пара костров нужна, чтобы показывать направление и силу ветра. Такой артиллерии и таких метателей Огня больше ни у кого в мире нет. Горжусь — не без моего участия сие получилось.

Корзина под ногами привычно качнулась, внутренности «ухнули» вниз, и шар начал свое восхождение к небу. Тыл русского войска начал уменьшаться, а я увидел середину, затем — сгруппировавшийся за «гуляй-городами» и щитами авангард. Добротные телеги и щиты сами по себе сильно придают устойчивости, а наши инженерные войска нарыли перед ними небольших, но крайне неприятных для конницы ям и рвов, да натыкали перед авангардом кольев. Над этим великолепием — пятерка доведенных до доступного нам технического совершенства (до десяти километров в час в безветренную погоду!) дирижаблей, медленно плывут ко вражеским позициям.

Как обычно, Русь не станет сама идти в атаку, предоставив противнику шикарную возможность «стачиваться» о пищали, копья и картечь самостоятельно. Мой Ураз — на правом фланге, среди сливок поместной конницы. Там — люди виднейших родов, и я рад, что фланг сей в мясорубку вступит последним. Если вообще вступит.

Опустив взгляд на катапульты, я удовлетворенно кивнул — расчеты при помощи подзорных труб с метками, линеек, счет и тетрадок в последний раз сверяли сектора. Когда я поднялся на «рабочую» высоту, в небо взмыл первый горшок, угодив аккурат в середину вражеского артиллерийского парка. Урон мал, но поляки суетятся любо-дорого, а «огневикам» в репутацию ложится исполинский плюс: крепко прикладную математику вызубрили!

Следом за «прицелочным» — залп десятка направленных примерно туда же катапульт. Не идеально — один горшок не долетел, вспыхнув в паре десятков метров перед шляхетской конницей, второй угодил куда-то в тылы. Зато остальные показали, что тренировки «огневиков», занимающие полный рабочий день, не пропали даром — артиллерия Жигмонда сократилась на добрую четверть. Часть — временно, пока расчеты в себя не придут, но вон тот симпатичный огненный гриб, разметавший людей и пушки, говорит о том, что огонек лизнул боеприпасы. Покореженные взрывом пушки и погибшие артиллеристы уже не вернутся.

Со стороны врага тоже летели горшки, разбиваясь в паре-тройке сотен метров от авангарда по широкой линии. Скоро станет понятно, прицелочный это залп или реальная максимальная дальность Жигмондовых катапульт — по идее должны были обновлением катапульт озаботится, и не удивлюсь, если сам Фердинанд Жигмонду по-родственному специалистами помог.

Пока поляки готовились ко второму залпу, наши успели сделать свой второй и третий. Поляки еще после первого заподозрили недоброе и начали растаскивать артиллерию в разные стороны, но сделать это быстро невозможно — горшки упали прямо в артиллерию. Все, на несколько часов вражеские пушки можно выводить из уравнения.

Второй залп вражеских катапульт был лучше, частично накрыв стрелецкий центр авангарда — выученные мужики моментально перестроились, а подожженных накрыли толстыми одеялами и повалили на землю. Тех, кого подожгло не целиком — «живые факелы», к сожалению, предписано сбивать с ног и добивать, потому что в эти времена они все равно, прости-Господи, не жильцы. Повинуясь звукам рожков, авангард отошел на полсотни метров, не пытаясь утащить с собой тяжелые укрепления — к целым подойти в любой момент можно, а что пожгут… Лучше сберечь войска, а не телеги. Да и запасных щитов с кольями у нас припасено на три кампании вперед — вон, инженеры уже «вторую линию» на заранее расчерченных и частично усиленных первыми земляными работами позициях сооружают.

Пока поляки перезаряжались, наши катапульты успели разрядиться трижды — два закрепляющих залпа по широкой области для артиллерии, и один — по левому флангу, заставляя блестящую добрыми доспехами элитную шляхетскую конницу пачкать честь унизительными маневрами. Прямого урона пока мало — залп пристрелочный, но корректировщики на воздушных шарах надрывают глотки через рупоры, передавая новые данные.

Вражеские катапульты частично накрыли гуляй-город, но до русичей не дотянулись — все, предельная дальность, мы можем спокойно работать по врагу сколько угодно времени.

Меня наполнило чувство удовлетворения. Никаких геройских скачек грудью на железо! Никакой лишней возни! Ровнейшие шеренги войск, великолепная подготовительная работа инженеров, ладные катапульты, железная дисциплина — так-то чего не воевать?

До поляков положение дел дошло только через два их ответных залпа и шесть наших, после которых ополовиненный левый фланг врага в бой пойти сможет только через силу воли, с огромным «штрафом на мораль», когда выжившие перестроятся и возьмут себя в руки. К сожалению, и кроме левофланговых шляхтичей Жигмонду есть кем командовать.

Вперед пошла середина авангарда. Глядя через подзорную трубу на этих бедолаг: оборванных, даже без тегиляев, вооруженных в лучшем случае старенькими копьями, а в массе — дрекольем да деревянными вилами, я морщился: вот так Жигмонд беглецов с востока применить решил. Классическая ублюдочная логика — пустить быдло вперед, «развести» на пули с картечью. Бесполезно в столкновении с нами, закрома полны, но Жигмонд надеется на лучшее.

Жили люди на этих землях, тянул с них шляхтич все жилы — вплоть до полуголодного существования, а теперь и вовсе саму жизнь положить требует. Горько, но этот мир хотя бы не пытается притворяться справедливым, в отличие от моего старого. Вот там я много чему за время жизни поудивляться успел, а здесь… Ниче, щас дойдут простолюдины, залп-другой поймают да разбегутся. Или нет?

Рожки ожили снова, и за «живым щитом» по полю пошла основная пехота. Своей у Жигмонда особо нет, поэтому — покупная. Вижу стройные, как по линеечке, шеренги. Вижу шаг «в ногу». Вижу блестящие на солнце кончики пик, стволы аркебуз и брони. Вижу венгерскую пехоту, вижу ландскнехтов, вижу чехов — эти все плюс-минус рядом живут. А вот эти, посмуглее, явно с Балкан или даже итальянцы. Дорого стоит такая шеренга, по себе знаю. И откуда у Жигм…

— На мои деньги наняли, собаки! — возмутился я всей душой.

Хорошо, что рядом не нашлось никого, кто посмел бы ответить мне никогда никому не помогающим, но неизменно бесящим «а чего ты еще хотел?». Саморучно из корзины выбросил бы, блин! Добра, взаимопонимания и планетарного экономического роста я хотел! Проблемы⁈

Вдох-выдох. Продолжаем.

Кто сказал, что «заградотряды» изобрели большевики? Вот, живой пример этого механизма перед моими глазами, а на дворе-то XVI век! Впереди — пищали и пушки русские, сзади — копья европейские. Что это, как не душераздирающая метафора жизни людей на стыках геополитических плит во времена больших перемен?

Фланги русского войска выпустили легкую, вооруженную пищалями (из луков с арбалетами у нас нынче почти никто и не стреляет) конницу. Со стороны шляхты вышли «коллеги», но с луками. Параллельно, все это время, продолжали работать катапульты, но уже по тылам вражеского войска — нам не нужно, чтобы охреневшая от повышенной температуры шляхта поперла на нас целиком, одной большой волной, потому что перемалывать на подступах их будет гораздо сложнее.

Польский залп горшками вновь поразил укрепления, а один криво полетевший горшок угодил прямо в центр собственного ополчения. Мужики утратили даже последнее подобие строя, ломанувшись в стороны. Наемники активизировались, заорали флажки, передние линии шеренги ломанулись вперед с криками и копьями, стараясь удержать остатки дисциплины ополчения. Частично получилось — те, кто не сгорел, не насадился на копья «заградотряда» и не пал жертвой первых рядов наших конных стрелков, продолжил идти на огненную стену, в которую превратились укрепления.

Польской коннице еще далеко, а наша уже работает. Ополчение — что подушка для пуль, прости-Господи, поэтому стараются бить по наемникам. Тем — хоть бы хны: кровью утираются, перешагивают через трупы коллег, но прут вперед. Цеховая репутация и верность контракту выглядят именно так — эти полягут целиком. Но и дофига умный Жигмонд без «санкций» не останется — наемники не дураки, и нанимателей, которые их отправляют на убой без всякой пользы, терпеть не могут. Воевать за него и шляхтичей теперь пойдут только совсем пропащие голодранцы, и только от безысходности.

Когда ополчение с наемниками, частично потрепанные, но неплохо (в наемнической части) огрызающиеся огнем из аркебуз и арбалетов приблизились к огненной стене на расстояние уверенного залпа пушек, со стороны Жигмонда в ход пошел цвет шляхетского воинства, причем сразу весь, одной большой конной волной. Катапульты разрядились по тылам, а следующий залп пришелся по полю — не столько, чтобы попасть по верткой коннице, а чтобы создать на ее пути препятствия и снизить видимость. Параллельно из «стены огня» перед нашим авангардом в пехоту полетела другая стена, несущего смерть железа — снеся горящие щиты и телеги, картечь с ядрами со свистом вгрызлись в тела ополчения, и оно как условная боевая единица попросту перестало существовать. Досталось и наемникам — незащищенные крестьянские тела не смогли остановить ядра и часть картечи. Первые выбили в шеренге наемников просеки, вторая — проредила первый их ряд.

Наша уже вышедшая погулять конница, выпалив во фланг наемникам, побежала перехватывать и трепать конницу вражескую, а с левого и правого наших флангов хлынули тяжелые «перворазрядники», выстраиваясь для таранного копейного удара — сию забаву в полной мере освоить «дети боярские» с помещиками не успели, но полякам, полагаю, хватит — у них таких копий и таких седел нет, а про латы вообще молчу.

Наблюдая возню в поле и «катапультную дуэль», я как-то упустил из внимания дирижабли, а они вообще-то успели добраться до вражеских позиций и начать ронять боезапас на тяжеленные, а потому неспособные убежать катапульты.

Залп словно придал наемникам сил и отваги — они с боевыми воплями ломанулись в проходы между укреплениями и прямо сквозь пламя, надеясь поскорее вступить в рукопашную, дабы умереть с честью (а то и вовсе победить, мало ли?), но стрельцы уже успели выстроиться как надо, а копейщики и «бердышисцы» — как следует их подпереть. Пока наемники бежали, пушки успели разрядиться всего раз, зато пищали работали без умолку, через отработанную ротацию стрелков. Пока можно сюда больше не смотреть — выживших наемников и без моего пригляда добьют.

Среди поля тем временем кружили друг вокруг дружки легкие конники, обмениваясь снарядами, теряя товарищей и соревнуясь в выучке. Вынужден признать — у шляхты она лучше, потому что наши помещики забивали на тренировки под аргументом «и так победим», а экзистенциальная угроза сильно помогла шляхтичам смирить гонор.

Левое крыло нашей тяжелой конницы сшиблось с противниками того же класса. Два клина столкнулись «носиками» и смешались. Какое-то время я кусал губу, силясь отыскать в свалке Ураза, но получилось только тогда, когда остаток нашего клина прошел вражеский насквозь, и, немного растеряв построение, выбрался с другой стороны, закладывая разворот с целью добить остатки вражеских «тяжеляков». Жив пасынок, и без копья — значит потерялось в ком-то. Он, вместе с другими лишенными копий всадниками, взялся за сабельки, а я, на всякий случай шепнув «Спаси и сохрани» и перекрестившись, перевел взгляд на правый фланг. Зря — там то же самое.

Наши рожки зазвучали, и вперед пошла пехота, которую по флангам обгоняла конница — резервов у шляхты не осталось, а у нас — полно, значит можно спокойно переварить вражеский костяк в поле и отправиться догонять разбегающиеся остатки. Сам Жигмонд…

Направив трубу вглубь вражеских позиций, я не разглядел ничего, кроме пламени, дыма и гордо реющих над этой прелестью дирижаблей. Ладно, скоро узнаю. Повернувшись к экипажу, я велел:

— Опускаемся, братцы.

Еще успею покомандовать приготовлением торжественной пирушки для «избранников» и выбить у Государя допуск туда для Ураза.

Павших воинов еще не успели похоронить, а я уже отправил десять «бригад» гонцов с письмами к моим наемникам. Они по идее к этому времени должны были взять Быдгощ и начать его грабить. На этом их лучше остановить. Все, работа сделана: шляхта разбита, Жигмонд сбежал в направлении своей родной Трансильвании, а русские войска вошли в Краков, где нас конечно же встречали цветами и праздничным настроением. Немалая часть — совершенно искренне, потому что последний десяток лет для этих земель выдался очень тяжелым, и люди надеются на лучшее.

Взятие столицы не означает автоматического перехода всего государства под руку победителя — предстоит долгая, муторная, частично кровавая работа по удушению феодальной вольницы. И с юридической точки зрения не лучше — у каждого родовитого шляхтича придется принять присягу. Очень хорошо, что это — совсем не моя проблема, и на озабоченные лица Государя и «избранников» я поглядываю с легким злорадством. Жадины — нет бы пограбить соседушек да уйти, как Грек предлагал.

Утро пятого августа выдалось прекрасным, и я чуть ли не впервые за все время шагал столь же неторопливо, как средневековые люди. Галерея замка Вавель была длинной. Справа — перила и внутренний двор, слева — стена из красного кирпича. Сам замок невелик, но красив — строгая геометрия, аркады в стиле Возрождения (здесь говорят просто «итальянский»), красные башенки с острыми крышами, на которые хочется поставить громоотводы. Стоит на высоком холме, что очень символично — мы не просто заняли город, мы стоим над ним.

Вздохнув — жадины! — я остановился и оперся на перила, посмотрев на как будто слишком чистый для войны внутренний двор. Ни души.

— Жадины, — сообщил я пустоте.

— Кар! — ответила мне ворона с крыши галереи напротив.

— Тварь Божия — и то понимает, — улыбнулся я ей и пошел дальше.

У входа в башню стояли закованные в латы дружинники, которые встретили меня поклоном.

— Здравы будьте, русичи, — пожелал я им.

— Спасибо, Гелий Далматович, многие тебе лета, — почти синхронно ответили они, и правый открыл для меня дверь.

По широкому коридору сновали местные писцы с чиновниками и наши дьяки. Все — с разной степени толщины стопками бумаг в руках. Вид у мужиков так себе — пока мы отсыпались, они перенастраивали государственную машину и готовили пакеты указов для рассылки в города и веси. Долгий процесс, и в ближайшие годы нормально отдохнуть у них не получится. Польские писари с чиновниками при виде меня останавливались и кланялись. Наши дьяки кланялись прямо на бегу. Исключение из общей средневековой медлительности, кстати.

После променада по коридору я свернул к лестнице и покивал паре дружинников. Лестница — узкая, крутая, со стертым камнем ступеней. Царит полумрак, в проникающих через узкие бойницы лучах света летают пылинки. Чем выше я поднимался, тем тише становилось. В светлый коридор второго этажа я вошел с облегчением. На стене висели гобелены, под ногами стелилась ковровая дорожка. Стекла в больших арочных окнах мытищинской работы, как и во дворцах Фердинанда — в письмах об этом рассказывал.

Путь закончился у тяжелой, окованной железом двери. Стоящие здесь дружинники поклонились, и левый открыл мне дверь в трапезную, откуда приятно пахло грибной похлебкой. Высокий потолок уходил вверх тяжелыми сводами, окна щедро наполняли трапезную светом, на стенах — украшенные золотом чужие гербы. Иван Васильевич успел добавить свой — висит над шляхетскими и Жигмондовым.

Слуги накрывали на стол, и за исключением Государя все уже собрались. Феодальная загадка — специально предпоследним приходить даже не пытаюсь, а все равно стабильно получается.

Иван Петрович Федоров-Челядин сидел на левом краю и обрезал ногти кинжалом. Рядом — Михаил Иванович Воротынский, смотрит в окно на панораму Кракова. С ними, но ближе к месту Государя, сидят воеводы и Никита Романович. Вместе — «силовая башня Кремля». Напротив — Алексей Федорович Адашев, которого несколько лет назад перепуганные слуги привезли в Мытищи, и у моих врачей получилось спасти его от «огненного недуга». Помер бы в руках своих лекарей, как пить дать. Здесь же — Иван Михайлович Висковатый и Семен Петрович Шеин, глава казначейского приказа, до высокого своего поста дослужившийся из обыкновенных писарей. За эту сторону стола опустился и я. Всё вместе — «экономическая башня Кремля».

Протопоп Сильвестр, будучи духовником Государя, ни к войне, ни к миру не склоняется, а спокойно отрабатывает прямые обязанности и немного проводит интересы Церкви. Сидит поэтому то с одной, то с другой стороны. До взятия Кракова сидел с военными, потому что Церковь кампанию благословила, а сегодня подсел к нам, потому что дальше пока идти не нужно.

Мы поздоровались друг с дружкой, лениво обсудили размеры Кракова и сегодняшнюю погоду, и поднялись на ноги, приветствуя вошедшего Ивана Васильевича. Настроение у Государя отличное, поэтому он благодушно усадил нас обратно, занял свое место, и мы помолились, после чего Царь велел начинать завтрак. Набрав ложку курящейся паром грибной юшки, он подул и обратил внимание на меня:

— Отчего не весел так, Гелий Далматович? Стол не люб?

Мяса я бы поел, но дело совсем не в посте.

— Люб, Государь.

— Может обидел тебя чем ненароком? — спросил он.

Обидел. Жадностью до завоеваний. Но об этому уже говорено много, и поговорим еще — уже пост-фактум — но в эту игру я уже много лет играю:

— Сердечным твоим теплом и заботою горжусь более, чем любыми иными наградами, — поклонился я.

— Может не хочется тебе хлеб с кем-то из нас переламывать?

— Нет лучшего утра, чем то, что встречаешь с добрыми друзьями и тобою, Государь.

— Отчего тогда лицо твое горше перца Цареградского?

— Неспокойно на душе, Государь. Сердце аки птица в клетке бьется.

— Отчего же? — спросил Иван Васильевич так, будто не знает.

— Многими землями Святая Русь, слава Богу, приросла, — перекрестились. — Ладными землями, угожими, да к обоим морям ведущим. Да только непаханое поле на многих из них. Здесь, на руинах Речи Посполитой, да там, возле Киева, людишек много, но на Кубани мало до сих пор.

Программа переселения много лет работает, в моем личном домене аграрно-промышленный центр опережающего развития выстроен, но работы еще на пару веков там хватит — демографический бум на Руси благодаря первым системно обученным врачам только-только начинается. А про Сибирь я вообще молчу — Курбский там пищалью и сахаром себе путь уже до Оби проложил, основав город Тюмень. По налаженным коридорам Военно-Торговой Сибирской компании на Русь прибывают колоссальные объемы пушнины, которые обмениваются на полный спектр аграрно-промышленной продукции. На удивление ёмким рынком Сибирь оказалась — людей мало, да пушнины много, поэтому львиной доли сибирских татар ныне на столе присутствуют сладости, а в юрте тикают ходики.

— Размышления твои нам известны, — заметил Государь. — Но сам же видишь — удрал Жигмонд, опустел трон Речи Посполитой. Во внутреннем дворе, — кивнул на окно. — С утра шляхтичи уж собрались, Москве на службу заступать.

— Надо было денег содрать, и пусть бы себе дальше аки черви в нищете да гоноре своем варились, — поморщился я.

— Казна скудеет, Государь, — аккуратно напомнил Шеин.

Чистая правда, но правда неполная — Цареградские деньги давно кончились, но благодаря общей деловой активности поступления в бюджет текут полной рекой. В сравнении с казной пятилетней давности «скудеет», не глобально.

— А не от того ли скудеет, Семен Петрович, что дьяки твои аки псы алчные воруют? — прищурился на казначея Иван Васильевич.

— Ежели дозволишь сказать, Государь… — влез я.

— Дозволяю.

— Дьяки, конечно, воруют, но то, что в коридорах Вавеля творится, сам видел — весь аппарат государственный перенастраивать надо, ни сна, ни света Божьего дьяки не видят. А работа по слиянию старых земель с киевскими еще не закончилась. Прости за дерзость мою, Государь, но разве не слышишь ты стона управляющего контура твоего?

— «Аппарат», «контур»… — фыркнул Иван Васильевич. — Словечками своими не заговаривай, Гелий Далматович. Дьяки — двужильные, и носятся не столько для того, чтобы земли Речи быстрее к старым нашим пришить, а чтобы кусок побольше урвать.

— Так! — поддакнул ему Воротынский.

— Ты, Гелий Далматович, муж мудрый, — добавил Адашев. — Вся Русь сие знает. И сам я лекарям твоим жизнью обязан, но подумай не о деньгах да дьяках, а о воинах Государевых. Как им рассказать, что после разгрома врага домой ни с чем вернуться придется?

— Лукавишь, Алексей Федорович, — заметил я. — Когда на Цареград ходили, воины с легкой душой домой возвернулись, ибо не «ни с чем», а с добычею доброю да славой!

— Так то Царьград, — развел руками Никита. — А то — поляки с литовцами. Нечего с них брать.

— Казну Жигмонд с собою забрал, — кивнул Федоров-Челядин. — А с людишек окромя телег да бочек с капустою брать нечего.

— Так то — сейчас, — усмехнулся я. — А в начале лета Жигмонд живо бы нам выкуп за право и дальше на троне Краковском сидеть выплатил.

— Человек предполагает — Бог располагает, — отмахнулся Государь на латыни.

— Так, Государь, — склонил я голову.

А что мне еще остается?

— Люди кровь лили, Гелий Далматович, — заметил стрелецкий воевода. — И слов твоих мудрых не поймут — они врага бить приучены, а не «демографический потенциал» считать.

— На то и власть людишкам Господом дана! — парировал я. — Для того Рюриковичи на троне Московском и сидят — не шляхту пинать, а за укрепление да процветание радеть.

— А я чем занят? — нахмурился Иван Васильевич. — Али не знаешь ты о том, сколько зла от литваков да поляков Руси терпеть пришлось?

— Правда сие, Государь, — поклонился я. — Татарву передушил, Киев с Краковом взял… Нет теперь по сию сторону Империи Фердинандовой силы, способной зло русичам учинять. Да только земли-то людишками наполнять нужно, да к делу приставлять. Даже подле Москвы людишек который год не хватает, а теперь еще и эти проклятые Богом земли грешников-гордецов дурных смирять да в кулаке держать придется. Кто будет дороги железные от Москвы к другим городам тянуть? Кто по ним товары возить станет? Кто черноземы Кубанские станет возделывать, ежели приходится с дубиною над поляком дурным стоять?

Конку Мытищи-Москва запустили, когда мы с армией подходили к границам Речи Посполитой, а теперь мои умельцы тянут ветку до Владимира. Направление не приоритетное, но в рамках борьбы с тенью Антихриста нужное. Жаба страшно душит, столько километров железной дороги лучше бы в ту же Тулу направить, пушки перевозить, но приходится вот так.

— Из года в год от тебя, Гелий Далматович, сие слышу, — усмехнулся Государь. — Нет, мол, людишек, да отчего-то не видно сего.

Со стороны и впрямь не видно — госзаказы выполняются (со скрипом и усекновением голов порой, но тут ничего не поделаешь), сплошная стройка не останавливается который год, стрельцы набираются, пушки льются, купцы по Черному и Балтийскому морям колесят, порой пересаживаясь на речные струги, дабы отвезти товары вглубь Руси. Не видно сторонним наблюдателям кадрового дефицита, потому что они не знают, насколько эффективнее работало бы вообще все, если бы имелись свободные кадры.

— Нищих да обездоленных люди мои с землицы сей переманивают, пока мы здесь добрую похлебку едим, — ответил я. — С семьями велено забирать. Мне одна только переправка их на старые земли в убыток большой обернется, а на местах их всех придется кормить, одевать, крышу над головой давать, да к делу приставлять. От хорошей разве жизни сим занимаюсь?

— От хорошей, — рассмеялся Никита. — Иначе откуда бы денег на все это взял?

Русичи заржали, а я пожал плечами и приналег на второе блюдо — постную пшенку.

— Денег казенных тебе пожаловать, Гелий Далматович? — радушно предложил Иван Васильевич.

— Спасибо за щедрость твою, Государь, но не о сем толк веду — деньги-то есть, а людишек — мало! Спокойствие Руси Святой нужно. Давно нужно было, еще до похода на Киев. И не пять лет, а двадцать — чтобы людишки новые народились, выучились, да работать начали.

Работать по-новому, будучи «обтесанными» единым системным образованием, с идеологическим зарядом и горящими от жажды знаний и прогресса глазами.

— Да будет тебе покой, Гелий, — раздраженно всплеснул руками Государь. — Все, кончились покуда враги, а пока Европа с силами собирается, Русь окрепнет и сплотится!

— Уповаю на сие, Государь, — честно ответил я.

Неспокойно в Европе до сих пор, последствия чумы и войн будут многие годы разгребать, а там и до нового Крестового похода недалеко. Не к нам пойдут, а на Царьград, который ныне хрен пойми кем контролируется — государственность Оттоманская рухнула так, что уже и не соберешь. Дай Бог, чтобы Русь подольше стороной обходили.

— Послы Фердинандовы прибыли, — заметил Висковатый. — Вопрос границ обсудить, да мир между Империей да Русью Святой заключить. Вечный.

— То есть лет на десять, — хмыкнул я.

Знаем мы эти «вечные миры».

— А хоть бы и на пять, — фыркнул Государь. — Золотая у тебя голова, Гелий, да не всё видишь. Хотел бы я лишь побед одних да земель новых, далее бы сейчас шли, до самой Вены.

— И дошли бы! — воинственно заявил Никита.

Говорю же — жадины.

Графу Леопольду фон Айзенвальду было под полтинник. Родословная у посланника Священной Римской Империи такая, что хоть самого на трон сажай. Сухое, сдержанное лицо тяготеет к «покерфейсу», оценивающий взгляд неоднократно пробежался по всем нам, задержавшись на мне и на Государе, и только по легким движениям аккуратных усов можно было понять, насколько непривычно для него видеть тех, кого все знают, но почти никто не имел дел лично. По-русски говорит неплохо, но общаться будем на латыни.

Посланник прибыл с соответствующим статусу и задаче контингентом в полтысячи латников. Заодно и силу таким образом Фердинанд демонстрирует — мол, вся армия у него такая. Знаем, видели — в «коренных» землях и против европейских «партнеров» воюют лучшие, и вполне успешно, а те, прости-Господи, оборванцы, что у деградировавших осман Белград полгода выцарапывали, совсем против Руси не тянут.

Гости выехали от Фердинанда еще до генерального сражения и взятия нами Кракова — ни у кого здравомыслящего сомнений в нашей победе не было. С наемниками моими разминулись, от «одичавших», вышедших на дорогу с кистенем местных и остатков польской силовой инфраструктуры защитили свои воины — нормально добрались, словом. Хлебом-солью и банькой их встречали люди Висковатова, поэтому посланник с помощниками сыты и расслаблены. Номинально — рожа-то у Леопольда каменная.

Повинуясь жесту графа, пара помощников извлекла из большого, украшенного золотом и каменьями, тубуса широкий свиток и не без изящества расстелили его на столе. Очень красиво исполненная карта границ Руси и Священной Римской Империи. Мы склонились над ней, и я сразу увидел много неточностей. Придется просидеть над ней не один день.

— Его Императорское Величество желает закрепить мир, который вы установили, — показал высокий уровень дипломатии Леопольд. — От Балтики к Карпатам и далее — к Дунаю.

Его помощник принялся водить над картой своей парадной рапирой, ничего не зная о правилах безопасности в общении с высшими лицами государств.

— От Балтийского моря и Гданьска с дальними пределами, восточнее земель Мекленбургских. Далее — вдоль дальних восточных пределов Бранденбурга, затем — к югу, оставляя Познань, Варшаву и Краков под властью… — на секунду замялся, но справился с собой. — Святой Руси. Горы Карпатские до Дунайских пределов — границы самой Земли. Далее — к Белграду и северо-западным берегам Черного моря, где владения Императора соприкасаются с вашими и остатками Оттоманской империи.

— Помолимся за долгий мир и добрый разговор, — предложил я.

Посланник покачал усами, Государь одобрил:

— Помолимся за большое дело.

Гости молились на латыни, мы — на греческом, и Леопольд время от времени косился на меня — но пойдет ли дым от «Антихриста»? Дым не шел, а бородатый и одетый в черную рясу со скуфьей с золотым крестиком Сильвестр выглядел солидно, поэтому после молитвы Леопольд косился на меня менее напряженно.

— Карта дивная, граф фон Айзенвальд, — отвесил комплимент Царь. — Но за красотою мастер позабыл о точности.

Он махнул рукой, и на стол расстелили карту нашу, «нового образца», с минимумом художественных элементов, зато с максимумом точности. Масштаб, впрочем, кривой — нет пока возможности всю землю как надо измерить, и каждую кочку на карту нанести тоже возможности нет. Но все равно в плане точности на голову выше той, что принес Леопольд.

— Его Императорское Величество ценит точные линии, — заявил он, и с тройкой своих людей принялся изучать карту.

Меня в его свите больше интересует вон тот толстый лысый краснощекий хмырь, выглядящий как переодетый в «средневековый люкс» карикатурный буржуй. В какой-то степени им он и является — Иоганн Якоб Фуггер фон Кирхберг, торговый магнат из могущественного банкирского дома. Доспехи на нем смотрелись бы нелепо, а вот золото — в самый раз. На меня не косится, а натурально пялится, но — в рамках приличий.

— Но великая точность — вопрос времени, Государь, — легко поклонился Леопольд. — Границы же устанавливаются сразу. Ваша карта хороша, но, боюсь, нам придется обсудить положение границы в некоторых местах нашего большого мира.

— Значит разговор будет долгим, — изобразил воодушевление Государь. — Предлагаю начать с Балтики.

Положение «дальних угодий Гданьска» обсуждали часа полтора, и посланник уступил ровно столько на этом важнейшем для Руси направлении, чтобы иметь возможность выторговать этим кусочек земли там, где это важно для Священной Римской Империи. Картографы внесли правки в карты посланников и наши, и мы пошли дальше на Юг.

— Согласно вашей карте, уважаемый граф, Познань располагается почти у границ наших государств, — заметил Иван Васильевич. — Сие заставляет меня начать подозревать моего владетельного брата в желании взять то, что наше по праву.

— Город давно связан с империей торговыми и человеческими связями, — парировал Леопольд. — Уверяю вас — Его Императорское Величество никоим образом не желают нарушать добрые соседские отношения с Русью ради небольшого и бедного городка.

— В таком случае, чуть более долгий марш ваших купцов по нашим землям никоим образом не повредит упомянутым вами «связям», — влез я. — Логистическое плечо остается тем же, равно как и пошлины.

— Мой дорогой брат по линии Палеологов любит торговлю всей душой, и оттого торопится, — вежливо осадил меня Государь.

В своем праве — пока граница не согласована, все остальные вопросы следует отложить. Почти двухчасовой торг мы закончили, когда солнышко уже опустилось за горизонт. Границу согласовали по той линии, где она была при Речи Посполитой, но во время обсуждения перемещений через нее людей и капиталов придется сюда вернуться.

— Славно поработали! — заявил Государь. — И будет на сегодня. Васька, на стол накрывай.

Ужин — постный, но в качестве исключения (сегодня можно+потом отмолим) с рыбкой. Запеченный судак с травами и щука в пряном растворе — функциональный гвоздь ужина. На горячее — та же грибная похлебка и редкий деликатес этих времен: вареная картошечка с зеленью. Хлеб — лепешками из тандыра, до СРИ они уже добрались, особенно в тех местах, которые пришлось отбивать у остатков Оттоманщины, но большой популярностью не пользуются, поэтому гостям в новинку. Гвоздь ужина символический — многоярусный торт. Первый ярус с зеленым красителем, типа степи. Второй — схематический посад Кракова. Третий — сам Краков. Четвертый, верхний — замок Вавель. Гости в восторге, а я рад, что мне самому не пришлось лепить этот шедевр — уж кого-кого, а поваров и пекарей своих я обучил как надо.

Добрый стол грех не сдобрить интересным разговором, поэтому Иван Васильевич засыпал посланника вопросами о том, как все устроено в «большой Европе».

— Ежели ваш Император избирается, то от Бога или людей его власть?

— Императора выбирает Бог через людей, Ваше Величество, — ответил Леопольд. — Император избирается, но избрание лишь подтверждает порядок, установленный свыше.

— Но многие люди могут оспорить сей порядок, — заметил Государь. — А разве можно оспаривать Божью волю?

— Многие могут не согласиться, — кивнул Леопольд. — Из алчности, глупости или гордыни, а значит с ними можно договориться иначе, чем воззванием к Воле Божьей.

— Тогда — что делает правителя законным?

— Признание, Ваше Величество. Сначала — внутри, затем — снаружи.

— А ежели не признают?

— Тогда придется доказывать это иначе.

— Вешать и подкупать, — догадался Иван Васильевич.

Леопольд ответил вежливой улыбкой и многозначительным молчанием.

— Говорят, что Император у вас повелевает не всем.

— Так, Ваше Величество. Его Императорское Величество — первый среди тех, кто привык повелевать сам.

— Власти даже меньше, чем у английской королевы, — с улыбкой сообщил Государь.

— У королевы меньше тех, кто вправе ей возразить, в этом вы правы, Ваше Величество. Но позволю себе заметить, что разные земли требуют разной меры власти. Где власть пряма, там и сопротивление прямее. И там приходится меньше говорить и больше наказывать.

Государь отповедь принял спокойно и с высоты уверенности в своей правоте. Скушав башенку Вавеля золотой ложечкой, он задал следующий вопрос:

— Судя по той славной войне, которую пять лет назад начал Фердинанд, ваш Император может начинать войны без согласия других?

— Может, Ваше Величество. Но не всегда может закончить.

— Понимаю, — рассмеялся Государь. — Нам отдельных шляхтичей еще не один год давить!

Посмеялись. Я — над тем, насколько оторванным от реальности может быть «отдельных шляхтич», который будет жить в лесах и грабить окрестности. Очевидно же, что единственное, к чему такое может привести, это виселица.

— Что для вас значит закон? Буква или сила?

— Слово, за которым стоит сила, ибо без нее закон — лишь пожелание.

Не отличается от нашего.

— А договор — клятва или расчет?

— Вместе, Ваше Величество. Клятва удерживает честных, расчет — всех остальных.

— Почему ваши князья и графы вроде вас не стремятся стать единым государством, а держатся за свои мелкие владения?

Я бы назвал политическую систему СРИ, прости-Господи, «федеративной монархией», где у каждого хмыря с замком есть большой пакет личных прав и обязанностей — вплоть до возможности послать Императора подальше.

— Потому что каждый из них уже считает себя государством.

— Стало быть и налоги собирают они же?

— Так, Ваше Величество. Деньги с земель собирают те, у кого есть на это право, а Император договаривается о том, чтобы часть доходила до него.

— Этак язык болтать устанет, — поморщился Государь.

— Зато не устанет опускающая меч рука, Ваше Величество, — улыбнулся Леопольд.

Я с трудом сдержал смех, а Иван Васильевич вторую остроту посланника принял столь же спокойно.

— Как нас видят наши новые соседи? — спросил Царь.

— Как силу, с которой нужно считаться, — ответил посланник, избежав морально окрашенных формулировок.

После ужина заседание закончилось, и я отправился в свои покои. В голове метались мысли, завязанные на желание что-то сделать для будущей победы в неизбежной войне со всей Европой. Остановившись среди галереи, я отвернулся от факелов на стене и оперся на перила, глядя как по внутреннему двору ходят стражники с факелами. Нельзя среди ночи без факела ходить в эти времена, ибо темные людишки в темноте одними только темными делами и занимаются. Забавно — мои-то дела несоизмеримо темнее, и счет человеческих жизней от моего вмешательства в историю давно пошел на десятки, если не сотни тысяч. Ладно, все-таки десятки — чуму на Европу я не насылал, и даже в «сопутствующий ущерб» ее не запишешь.

Вытянув руку, я посмотрел на играющие на ней отражения языков пламени. Долги и интеграция в финансовый контур — это здорово, но война любые «неправильные» долги списать может легко. Мне нужно что-то, что поможет ослабить Европу в период, когда чума и войны позади — через пятилетку к нам придет совсем другая, целиком латная и оснащенная лучшей в истории человечества артиллерией и катапультами армия. Период восстановления и укрепления нужно использовать так, чтобы благие намерения Императора обернулись чудовищной катастрофой.

Улыбнувшись — вот оно! — я быстрым шагом направился дальше. Победить Европу нам поможет сама Европа. Точнее — образование под названием Евросоюз. Любые новые законодательные нормы лишают кого-то привычной «кормушки». Изменения в торговле делают это двухкратно.

Я вошел в свои покои. Комнат столько, что я в большинство даже не заглядывал — мне хватает спальни, умывальни и кабинета. Все три ярко освещены мытищинскими лампами, и работать под ними одно удовольствие. Вооружившись металлическим пером и бумагой, я начал мастерить грандиозную бомбу под Священную Римскую Империю. Правы были древние — благими намерениями дорогу в Ад мостят.

Начинать второй раунд переговоров было решено во второй же половине дня, поэтому я получил возможность как следует обработать Иоганна Якоба Фуггера фон Кирхберга.

Чтобы там не говорили, но поляки тоже не дураки хорошенько попариться в баньке с печами нового типа, поэтому в Вавеле она имелась. Как следует плеснув на камни, я забрался на нижний полок. Верхний предпочтительнее, но Фуггер оказался слабоват. В бане мы вдвоем, и Иоганну от этого в высшей степени неловко — уверен, он при первой возможности побежит к своему духовнику или вовсе в костел, проверять, не украл ли у него душу «Антихрист». На самом деле не столько «проверять», сколько «показывать другим», но Руси это уже без разницы.

Переждав волну жара, я признался:

— Я, уважаемый Иоганн, человек мирный.

В ответе Фуггера почти не было слышно иронии:

— Безусловно, уважаемый Гелий — ваше миролюбие золотой нитью проходит через ваши письма. И я уверен, что человек вашего ума смог увидеть те же стремления в долгой и славной истории нашего дома.

Я свою иронию скрывать не счел нужным:

— Главное, что я вынес из истории вашего дома — это умение грамотно распоряжаться средствами. Однако, если давать слишком много кредитов тем, кто не разделяет нашего миролюбия, может случиться то же, что произошло здесь, на бывших землях Речи Посполитой.

— Нет ничего хуже должника, который нарушил клятву, — разделил мою позицию Иоганн. — При Дворе Его Императорского Величества существуют разные мнения о разрушении Речи Посполитой, но уверяю вас, уважаемый Гелий — все финансисты Европы на вашей стороне.

— Прекрасно, — вполне честно обрадовался я.

Потому что одних Фуггеров пропихнуть мою «бомбу» не хватит. Плеснув на камни еще и переждав жар, я поделился личным беспокойством:

— Я не мог растить своего пасынка с самого начала, поэтому его мировоззрение несколько отличается от моего в пользу воинственности. Он не видит прелести ровных строчек цифр, и не видит той сокрушительной силы, что в них содержится. Он — силен, ловок и обучен воинской науке, но я переживаю за то, что он сложит свою голову без всякой пользы.

— Голову, в которую вы успели вложить многое, — кивнул Фуггер.

Пасынка у него может и нет, но понимание не оправдавших себя инвестиций точно есть.

— Слишком многое, чтобы эта голова покатилась по полю отдельно от тела, — вздохнул я. — Но и запрещать мальчику биться я не стану. Остается надеяться лишь на то, что с возрастом ему станет интересна не только сила рук, но и сила истинная. А пока — спаси и сохрани, Господи, — перекрестился.

Иоганн перекрестился следом, по католическому обычаю:

— В свое время я тоже грезил тем, как буду низвергать мечом врагов нашего дома, и моему отцу потребовалось много времени и розог, чтобы вбить в мою голову истинное понимание силы. Один воин с мечом может повергнуть десять врагов, но один человек с пером способен повергнуть многие тысячи.

На этом мы вышли из парилки и окунулись в бассейн. Вокруг — мрамор и золото, внутри — удовлетворение от того, что мы с Фуггером нашли общее место в виде признания силы капитала. Отдав воде лишний жар, мы укутались в специально стилизованные под античность простыни-тоги, и осели в малой трапезной рядом с баней. Потягивая квасок и слушая пение птиц из открытого окна, я продолжил обработку:

— Вы писали, что хотели бы заключить с моим торговым домом некоторые взаимовыгодные соглашения?

— Нашему дому есть, что предложить вашему, — подтвердил Фуггер.

Через сорок минут мы с ним набросали рамочное соглашение, которое было выгодно больше им, чем мне, поэтому я посчитал уместным указать на «проблему»:

— Границы — это такая головная боль. У нас, на Руси, с этим проще, ибо государство у нас единое и неделимое, но по словам наших купцов в Европе под каждым камнем сидит какой-нибудь барон, который вправе устанавливать такие пошлины, какие посчитает нужным.

Рассмеявшись, Иоганн подтвердил:

— Ваши купцы немного преувеличивают, но в целом так и есть. Сейчас, когда Европа прошла через многие страдания, сожжена и обезлюдела, эти хитрецы будут пытаться содрать с честных торговцев и банкиров как можно больше серебра.

Отличный ответ, прямо на руку мне, но подсекать слишком рано — наоборот, я поспорю:

— Может и к лучшему. Полагаю, для вас не секрет, что серебро стремительно теряет ценность.

— Рудники по ту сторону Атлантики работают лучше, чем нам бы хотелось, — озабоченно кивнул Иоганн. — Но, боюсь, их не остановить — коронам неведомо, какую беду они навлекают на себя, потому что серебро казне нужно всегда, а потеря его ценности — не забота королей.

— Предлагаю термин «инфляция».

— Прекрасный термин, и я приложу все силы, чтобы вложить его в умы всех представителей нашего дома, — поклонился Фуггер.

Отдохнув, мы оделись и направились на задний двор Вавеля. Просторный, с весьма удачно расположенной дальней стеной, на которую мои люди уже успели прикрепить мишени.

— Уважаемый Иоганн, предлагаю вам лично опробовать пищали моего торгового дома. К сожалению, количество имеющихся заказов не позволит в ближайшие годы наладить продажу их Европе, но стрелять из них весьма приятно — убедитесь сами.

Фуггер убедился с первого выстрела, а следующий час получал удовольствие от процесса и раза три попытался найти ключик к моему «в Европу пока не продается». И в мощности проинвестировать хотел, и за парочку мастеров, которые помогут процесс наладить, сказочные деньги обещал, но я был неумолим. Не понять Иоганну, что дело не в мощностях, а в том, что я совсем не хочу, чтобы мои пищали стреляли по русичам.

После стрельбища я усадил гостя с собой в подрессоренную телегу, и мы поехали через Краков к ближайшему полю, смотреть маневры в честь победы над шляхтой. Здесь мы встретились с Иваном Васильевичем, воеводами и остальной частью иностранной делегации с Леопольдом во главе. Интуристы на Фуггера смотрели пристальней, чем положено, а прибывший с ними католический епископ на всякий случай дал ему поцеловать крестик. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Ну как? — воспользовавшись моментом, тихо спросил меня Государь.

— Пока отлично, — честно ответил я.

— Работай, золотая голова, — благодушно кивнул он, и я откочевал поближе к Фуггеру.

Народ собрался, конница выстроилась на поле, и Государь толкнул десятиминутную речь о том, как здорово, что «извечный враг» окончательно и бесповоротно повержен. Войска откликнулись ликованием, и Царь дал отмашку началу маневров.

Сначала выступили латники, среди которых был и мой Ураз — таранный удар с разворотом выглядел впечатляюще, и по лицам гостей было видно, что их мысленная постановка европейских войск под такой удар прошла как надо: дрогнут враги. Эффект хороший, но глобально ни на что не влияющий: у европейских армейских шишек уверенность в своих силах зашита на уровне подкорки.

Дальше выступила «сборная малых кочевых народов», как я ее называю — татаро-монголы, казахи и прочие. Синхронности здесь не было как таковой, но она и не подразумевалась — этот блок призван показать личную удаль, которая среди кочевых народов очень ценится, а нам нужна для демонстрации ширины нашего имперского проекта, где найдется уютное местечко для каждой народности.

Первым выступил Касим-мурза, он же, если по-нашему, князь Касимка. Невысокий, жилистый, с почти дочерна загорелым и обветренным лицом. Разогнал коня до предела, и на полном скаку перегнулся под брюхо — так, что с трибуны на секунду показалось, будто лошадь идёт сама. Вынырнув с другой стороны, он выпрямился и выпустил стрелу в мишень — не останавливаясь и не целясь, как будто между делом.

— Как называется этот удивительный прием, уважаемый Гелий? — спросил меня Фуггер.

— Называется «висеть на боку». Говорят, степняков учат этому с детства. Показал его князь Касим. Боюсь, скоро умеющих выполнять этот прием станет намного меньше — перед вами последнее поколение, выросшее в диких Ногайских степях.

— Изящно, — оценил Иоганн.

— И совершенно бесполезно в бою, — с улыбкой кивнул я.

Следующим вышел казах, князь Джанибек. Этот работал с арканом — раскрутил над головой широкую петлю и с места, без разгона, накинул на деревянный столб в дальнем конце площадки. Конь встал как вкопанный, верёвка натянулась. Казах спрыгнул, и не выпуская аркана поклонился в сторону Государя.

— Ловко! — оценил Фуггер. — В бою это искусство бесполезно, но после него может пригодиться.

И людей для рабовладельческих рынков ловить. В прошлом — сейчас этот бизнес захирел до уровня прискорбных единичных набегов малых разбойничьих групп.

Далее выступил Манас-бий, он же — князь Манаска. Его и его народность я называю киргизами, и потихоньку проталкиваю это название в государственную бюрократию, а местные их от казахов почти не отличают, максимум величая «бурутами». Князю лет пятнадцать, потому что старших представителей рода отряжать такой номер показывать жалко. Разогнав лишенного седла коня, Манас-бий вскочил ногами на спину, снял со спины лук, и прямо на ходу поразил три из трех мишеней.

— Великолепные наездники, — оценил всех троих кочевников Фуггер.

— Лучшие в мире, — поправил я. — И при этом — беднейшие из всех подданных Государя.

Удивленно подняв брови, Иоганн спросил:

— Как такое возможно?

— Удаль и мастерство одного человека кормят его одного. Остальных кормят порядок и торговля.

Улыбнувшись, Фуггер слегка поклонился, признавая правоту моих слов.

После маневров мы с Иоганном отправились на обед. Томленая в печке гречневая каша с луком даже без масла зашла как надо, а тушеная с медом и можжевельником репа привела гостя в тихий кулинарный восторг. Сдобрив горячее солеными груздочками, мы перешли к десерту.

— Сие, — указал я на аккуратные белые воздушные ломтики. — Яблочная пастила на сахаре. Том самом, о котором мы с вами не смогли сторговаться. Прошу вас, уважаемый Иоганн, попробуйте.

Осторожно откусив кусочек, Фуггер немного покатал лакомство во рту, округлился глазами и откусил снова, побольше. Смакуя, закрыл глаза от удовольствия.

— Если вы согласитесь на мою цену, я, так и быть, поделюсь с вами десятью моими любимыми рецептами, — улыбнулся я. — Среди них будет и пастила.

— Вы хорошо торгуетесь, уважаемый Гелий, — отвесил он комплимент. — Наш дом согласен.

Просто побочная замануха — Фуггеры в Европе мой сахар по цене золота продавать будут, а я продаю чуть дешевле цены серебра. Маржа в их карман попадет отличная.

— Государь наш о торговле радеет, — перевел я тему. — Пошлинами ее не душит, и оттого от Черного до Белого моря цветет и пахнет торговля. Свободное движение людей, товаров и капиталов — вот то, что обеспечивает человечеству процветание.

На лице Фуггера мелькнуло знакомое мне по русичам выражение — формула «свободное движение людей, товаров и капиталов» отныне накрепко зашито в голову Иоганна.

— Мелкие барончики озабочены лишь своими мелкими делишками, — продолжил я. — Обкладывая торговцев поборами, они складывают деньги в свои бесполезные замки.

— Деньги, обращенные в камень, не растут, а товары за время пути из одного конца Империи вырастают в цене многократно, — продолжил за меня Фуггер. — И совсем не от жадности торговца. Он бы и рад продавать дешевле, а через это больше, но не может из-за того, что у каждого путевого столба стоит сборщик податей. Прискорбная ситуация, — вздохнул Фуггер.

— Столь же прискорбна она и для меня, — вздохнул я. — Теперь, когда между нашими странами появилась такая великолепная граница, самое время начать гонять через нее людей, товары и капиталы. К сожалению, из-за разницы в торговых правилах Руси придется брать с ваших товаров такую же пошлину, какую вы берете с наших. Причем — пошлину разную для разных городов и весей вашей славной Империи. Размеры бумажной волокиты и денежные потери приводят меня в ужас.

— Вы собираетесь поговорить с Его Величеством об этом? — осторожно спросил Иоганн.

— Говорил, и многократно, — развел я руками. — Государь согласен со мной в том, что нельзя душить торговцев, но вынужден отвечать на пошлины симметрично.

Фуггер уже давно прикинул потенциальные размеры товарооборота и прилагаемые к нему прибыли, поэтому аккуратно ответил:

— После страшной поступи Черной смерти и разорительных войн Империи и всей Европе как никогда нужны мир и торговля — так считает не только наш дом, но и иные, более влиятельные.

Скромняга!

— Я попробовал изложить свое видение единых правил и норм на бумаге, — подсек я. — Довольно занятно провел над этим несколько дней. Я не бывал в Европе, поэтому мне было бы интересно ваше мнение о моих выкладках.

— Если позволите мне с ними ознакомиться, я буду очень благодарен, — заглотил наживку Фуггер.

— Совсем дурные? — опешил я от свежих новостей.

Ну как «свежих»? С месячишко задержка.

— Не знаю, Гелий Далматович, — воздержался от выводов Дмитрий. — Чего слыхал, то и передал.

— Спасибо. Ступай, — отпустил я дружинника.

Хорошо быть воином, если от рисков для жизни и здоровья абстрагироваться — приказ выполнил да гуляй себе без нужды ломать башку над большими проблемами. Стоп, а разве это моя проблема? Разве я не предупреждал? Надо идти к Царю, но не с предложениями — их я уже давно изложил.

В дверь кабинета моих апартаментов в Вавеле постучали. Я улыбнулся — ожидаемо — и кивнул стоящему у двери Гришке открывать. В проем вошел Висковатый. Тоже ожидаемо.

— Доброе утро, Иван Михайлович, — поздоровался с ним я. — Рад тебе.

— Здравствуй, Гелий Далматович, — поздоровался он в ответ и уселся в начало ножки буквы «т». — Рад тебе и я, да только утро не шибко доброе. Слыхал?

— О чем? — притворился я.

— Ты-то, и не знаешь? — удивился Висковатый.

— Может знаю, да не то совсем, — развел я руками.

Иван Михайлович помолчал, думая о том, стоит ли говорить прямо, и решился частично:

— Недобрые вести с земли киевской пришли. Слыхал?

— Решил новостей с тех краев не слушать, — ответил я полуправдой. — Сам понимаешь — приятного мало, когда бесы полоумные нечистым кличут. Прости их, Господи, ибо не ведают.

Мы перекрестились на Красный угол, и Висковатый выложил следующую карту:

— Не о том вести, Гелий Далматович, — подумав, добавил. — Не токмо о том.

— А о чем? — подвинулся я поближе.

Повздыхав пару минут, Висковатый зажмурился и ответил:

— Земля киевская взбунтовалась. Говорят — Государя Антихрист заколдовал, и не Слово Божие нести заставил, но многие ереси.

— Медленно вести по миру шагают, — вздохнул я. — Бунтовать-то, очевидно, собирались в честь победы Жигмонда, а Государь раз — и победил.

— А бунт уже идет, — покивал Висковатый. — Не распустишь. Придется Государю походом на Киев идти, усмирять.

— Государь, полагаю, покуда не знает? — спросил я.

— Покуда не знает, — подтвердил Иван Михайлович. — Покумекать нужно — Государь ныне с Леопольдом и прочими говорит. Не надо бы им знать о том, что неспокойно на Руси Святой.

— Не надо бы, — согласился я.

Зачем переговорную позицию ослаблять?

В дверь постучали. Висковатый напрягся, а я, скрыв улыбку — ожидаемо! — махнул Гришке.

— Здравствуй, Гелий Далматович. Здравствуй и ты, Иван Михайлович, — поприветствовал нас Захарьин.

— Здравствуй, Никита Романович, — ответил я. — Рад тебе.

— Здравствуй, Никита Романович, — эхом вторил Висковатый. — Рад тебе и я.

Никита сел напротив Ивана Михайловича.

— Гриша, собери нам пирожков разных да попить, — велел я.

Помощник ушел, а Захарьин решил начать издалека:

— Такой денёк дивный, а вы в мыслильне сидите.

— Так нам видно и слышно, — с улыбкой указал я на открытое окно за своей спиной.

День и вправду погожий.

— Много ли видали да слыхали? — заинтересовался Никита.

— Ох, много, — вздохнул я. — Ты, думаю, тоже немало.

— Ох, немало, — вздохнул Никита. — Да не все внимания Государя требует.

Я посмотрел на Висковатого, и он вступил в беседу:

— Шибко Государь занят нынче. Договор не абы с кем заключает, а с главным врагом своим. Ставки такие, что не нам, сирым, в переговорный процесс лезть.

Никита оживился:

— Також думаю, Иван Михайлович. А ты, Гелий Далматович?

— Обождать нужно, — кивнул я. — Когда вокруг Государя лишних ушей не будет.

— И подойти пошептаться нельзя, — добавил Висковатый. — Немцы недоброе почуют.

В дверь постучали. И это тоже ожидаемо. За неимением Гришки пришлось отдать команду голосом «внешнему» слуге, и к нам присоединился протопоп Сильвестр. Лицо — краше в гроб кладут.

— Здравствуй, батюшка. Садись к нам, расскажи — что тебя гложет? — предложил я.

Перекрестившись на Красный угол, Сильвестр сел рядом с Висковатым и без обидняков выложил:

— Земли киевские в смуте. Трехперстые да католики смуту сеют, — губы батюшки затряслись. — Леонтия до смерти замучили, псы бешеные! — его руки сжались в кулаки. — Он к людям вышел, словом ласковым вразумить, а они его прямо на паперти до смерти забили!

Ничего себе! О смерти Митрополита Леонтия мне не сказывали. Судя по лицам Висковатого и Никиты — им тоже.

— Храни душу мученика, Господи, — перекрестился я.

За мной перекрестились остальные.

— Ох и разгневается Государь, — вздохнул Никита. — И на Киевлян клятых, и на того, кто весть недобрую принес. Гелий Далматович, тебе такую важную весть вровень нести — иного Государь и зашибить может.

— Убитого черниговского воеводу Государь шибко любил, — кивнул я.

А я любил тамошних дьяков — сложную работу делали мужики, а теперь их бунтовщики по деревьям развешивают.

— Ежели Киев не усмирить, другие взбунтуются, — заметил Висковатый. — А нам еще и шляхту по лесам не один год давить.

— А я говорил, что так будет, — не без злорадства напомнил я.

Радуюсь не тому, что люди умирают, прости-Господи, а выражению вот этих, до хрипа со мной споривших рож.

— Не зубоскаль, Гелий Далматович, — укорил Сильвестр. — Общая беда сие.

— Общая, — признал я. — Сам знаешь — за Русь всей душою радею. Оттого и зубоскалю — злоба в груди жгучая. Не на Киев, а на вас троих и иных.

— Не Государя ли в «иные» записал, Гелий Далматович? — скучным тоном поинтересовался Никита.

— Государь не «иные», а Помазанник Божий, — парировал я. — Когда с одной стороны в уши успокаивающую чушь десятки людей шепчут, а в другое — один Грек с речами зело неприятными, решение очевидно.

Ну хороший Царь, просто от дубоумных бояр зависит.

— Завидую Курбскому, — признался Никита. — В татар постреливай, остроги ставь, да пушнину продавай.

— Я бы и сам ушел, — поддакнул я.

— Нужно решить, кто расскажет Государю, — предложил Сильвестр. — Я — о мученике, — посмотрел на меня. — Леонтии и иных за Веру пострадавших скажу, а кто скажет об ином?

— Сверим вести, друзья, — предложил я. — Мне сказывали, что смуту наводят трое. Первый — князь Семен Острожский, шляхтич с южных границ Речи Посполитой. Вместо того, чтобы примкнуть к Жигмонду, князь решил сыграть по-крупному, и договорился со вторым разбойником — казачьим атаманом Грицко Лисом. Вместе они убедили многих видных людей города, а за ереси ответ несет третий видный смутьян — архимандрит Иоасаф.

Следующим поделился Висковатый:

— Чернигов аки деяние рук нечистых второй раз сожгли. От Киева до Галича гарнизоны Государю верные перебили, далее грабить кого придется да деревни жечь пошли. На север покуда не суются — боятся Полоцка да Смоленска. Воеводы тамошние пишут — силы бунтовщики собрали великие, без войска Государева супротив них выступать без толку.

— Когда кормовая база к югу и западу от Киева кончится, пойдут на Смоленск, — заметил я.

— Я б на их месте к югу пошел, — предположил Никита. — Рыхлая землица там, крепостицы только-только народились. По Днестру да Днепру до самого моря пройти можно.

— А Приморье богато живет, — признал я его правоту.

— Не будем уходить в сторону, друзья, — влез Висковатый. — Что сказывали тебе, Никита Романович?

— Нечего добавить, Иван Михайлович.

— Батюшка, поделитесь с нами тем, что знает Церковь? — спросил я Сильвестра.

— Скорбь о Левонтии была столь велика, что братия более ничего не успела передать, — мрачно ответил он.

— Если пойду я, я скажу все прямо и как есть, — откинулся я в кресле. — А на кого гнев свой направить Государь сам решит.

В гробу такой плюс видал, но он есть — Иван Васильевич теперь ко мне прислушиваться станет чаще, чем к средневековым дуболомам.

— По твоему приказу сношения с Киевом, Иван Михайлович, — заметил Никита.

— Отчего же? — беззаботно улыбнулся Висковатый. — Мой приказ сношениями с иноземными державами занимается. Бунт, ежели рассудить, более твоя забота, ибо грозит опасностью Государю.

— Идемте вместе, — предложил я.

— Идемте, — с облегчением согласился Никита.

— Идемте, — кивнул Висковатый.

— Но сначала подкрепимся, — махнул я заглянувшему Гришке, и в кабинет потянулись слуги.

Авось от поколачивания уворачиваться горе-советникам сложнее будет!

Пережив наполненные Высочайшим гневом полтора часа, мы вернулись в мой кабинет. Если абстрагироваться от Киева, я был доволен: получили дуболомы. Не по заслугам — за них, если честно, даже опалы мало будет — но хотя бы по горбам и рожам. Получили, а значит можно проявить немного христианского прощения.

Ради Никиты Романовича я расщедрился на кусочек льда с моего личного ледника. Его завернули в шелковую тряпицу, и начальник Государевой охраны приложил компресс к украшенной синяком скуле. Лицо его при этом было довольным — легко отделался, всего один сильный удар посохом пропустил.

Иван Михайлович, в силу возраста, уворачиваться умел хуже, поэтому напропускал по спине и ребрам, но по голове главу своего Посольского приказа Иван Васильевич старался не бить — ценная все же, а в такой острый момент вполне толкового кадра менять на первого попавшегося себе во вред. От этого у Висковатого тоже на лице улыбка.

Сильвестр, в силу должности личного Государева духовника, и вовсе побоев избежал, но лицо его полно горя — утрачена должность, потому что нашептывания Церкви о необходимости установления истинной Веры как можно быстрее и на как можно большей территории роль сыграли едва ли не ключевую. Придется Протопопу на почетную пенсию уходить, а Церкви — работать с другим проводником интересов.

Киевские земли пылают, но в Вавеле спокойно, как никогда — Иван Васильевич, дав волю гневу, крепко-накрепко наказал делать вид, что все в порядке. За пару дней хуже не станет, а договор со Священной Римской Империей заключить успеем.

— Не горюнься, батюшка, — посочувствовал Сильвестру Никита. — Сейчас бумагу с немцами Государь подпишет, да гнев свой смирит — сам тебя обратно словом ласковым и позовет.

— А я возьму — и откажу! — заявил Сильвестр, гордо подняв подбородок. — С малых лет Государя Слову Божьему учил, утешал да наставлял, ночами не спал — молился, а он меня в шею аки пса безродного! — в голосе Протопопа послышались слезы, его осанка поникла. — Что Его Святейшество скажет? Так и скажет — подвел скромный слуга Божий Сильвестр всю Церковь Православную.

— Велика Церковь наша, батюшка, а ты — мал, — заметил я. — Тщеславие в словах твоих слышу.

— Не тебе судить меня, Гелий Далматович! — насупился на меня Протопоп. — Со злорадством да надмением ныне от Государя выходил, гордыню свою лелея! А до того Никиту с Иваном Государь поколачивал, а ты — стоял да посмеивался!

— Я бы Государю помог, да не велел он, — развел я руками.

На лице Никиты мелькнула солидарность с Сильвестром, но он вовремя вспомнил о том, что Протопоп теперь в опале, и принял мою сторону:

— На Гелия напраслины не возводи, батюшка — он в своем праве.

Висковатый дипломатично промолчал, но Сильвестру этого хватило. Поднявшись со стула, он перекрестился на Красный угол:

— Прости, Господи, грехи мои, — поклонился туда же и, не попрощавшись, ушел.

— Крепко обиделся, — вздохнул ему вслед Висковатый. — Не серчай на него, Гелий Далматович.

— А я что, каменный? — спросил я. — Нянчусь с вами, аки с детками неразумными — вы обижаетесь, бегаете, сабельками трясете, а я — смотри да не обижайся. И не обижаюсь — вы же людишек за скот почитаете. Ну сгинет сотня душонок, ну так и чего? Нам главное славу воинскую взращивать.

— В не те уши слова твои направлены, — заметил Висковатый.

— Отчасти, — фыркнул я. — Прости, Никита, — протянул руку Захарьину.

— И ты меня прости, Гелий, — протянул он в ответ. — За тобой правда оказалась.

— Единодушие восстановлено, — заключил Висковатый. — Теперь нам должно выработать план, коий будет представлен Государю в миг, когда нас покинет Леопольд.

До боли хотелось послать их вырабатывать самостоятельно, но ничего не делать я себе позволить не могу.

— Начну с объявления награды за головы всей троицы. Полагаю, голову атамана привезут довольно скоро.

— Лисица — поганый, а все ж подданный Государя. Присягу, пёс лживый, нарушил, но за сие карать Государь единый может, — напомнил Висковатый.

— Так мы план для подачи ему и составляем, — напомнил я в ответ.

Никита гоготнул, а Иван Михайлович устало потер глаза:

— Тяжелые дни ныне.

— Тяжелые, но иным тяжелее, — заметил я. — Второе — могу подключить своих наемников, они далеко уйти не успели, но пока доберутся, пока по пути земли разграбят…

— Ну их с Руси долой, — согласился Никита. — Надо воевод звать — без них окромя наград да предписаний пустых ничего не удумаем.

— А они чего надумают? — спросил Висковатый. — Как по реке спуститься да картечью угостить? Ну их до времени — чем больше людей знают о беде, тем сейчас хуже.

— Полное прощение простому люду, — предложил я.

Висковатый взял из моего органайзера бумагу с пером и принялся записывать:

— Награда, прощение…

— Католиков да попов буйных на кол, — предложил Никита.

— С Руси долой, пущай у Фердинанда на шее сидят, — смягчил я.

Не хватало мне еще тысячи-другой «сакральных жертв».

— На кол, або с Руси гнать, — записал Висковатый оба варианта.

— Послабления в податях забирать несвоевременно, но надо бы, — вздохнул я. — За слабость приняли, укусили руку кормящую.

— О сем опосля подумать можно, — не стал записывать Висковатый.

— Награды да прощения — хорошо, ибо отделяет головы от рук, — заметил Никита. — Да было бы не худо за живых более заплатить.

— Для показательного суда, — согласился Висковатый и внес поправку.

В дверь постучали.

— Входи, — отозвался я.

В кабинет застенчиво заглянул один из дьяков Висковатого. Заранее поморщившись, Иван Михайлович спросил:

— Чего там?

— Посольство персидское в Каракуле застряло.

— Что значит «застряло»? — нахмурился Висковатый.

— Бунтовщики реки к северу держат.

— Вся торговля встала! — раздраженно откинулся я в кресле.

Половина торговых кораблей на Каспии — моя. Мой кошелек не оскудеет, а вот часть партнеров со всех берегов по миру пойдет.

— Пес с ней, с торговлей — а ну как надумают персы Русь потеснить? — схватился за голову Иван Михайлович. — Увидят — нет порядка, а нам сначала смутьянов дави, затем — персов!

Проблемами Оттоманской Империи персы воспользовались отлично, прирезав себе Багдад и кусочек Черного моря. Пока мы тут бодались и продолжим бодаться за Римское и Киевское наследия, юг был, есть и останется предоставлен по большей части самому себе — население маленькое, гарнизоны скудные, и на зуб нас пока не пробуют только благодаря личной воинской славе Государя — нет дураков ради куска степи с мощнейшим игроком региона бодаться.

— Не полезут, — предположил Никита. — Особенно теперь, когда о разгроме Жигмонда узнают. Не проигрывает в бою Государь. Да и с остатками осман грызутся много лет, счет кровавый такой скопили, что еще не на одну годину хватит.

Само посольство — второе с момента того славного похода до Цареграда. Смена прежним послам прибыла, и так неприятно встряла. А торговля с персами у нас славная, главный партнер на том направлении.

— Ступай, — прогнал дьяка Висковатый. — Остатется уповать на соблюдение персами договора.

Давно заключен, как положено — «вечный мир на двадцать лет».

— Что там дальше, Никита? Легкие карательные отряды? — вернул я к главному.

— То к воеводам нужно, — отмахнулся он.

— Надо Воротынского звать, Иван Михайлович, иначе мы здесь не план, а филькину грамоту составим, — заметил я.

— Решили же уже, — поморщился нелюбящий вояк дипломат.

— Перерешим, — пожал плечами Никита. — Два супротив одного, Иван Михайлович.

— Зовите, — смирился Висковатый.

Никита отправил человека за воеводой, а я, Гришку, за ужином — солнышко уже почти коснулась своей кромкой лесов за Краковом.

Едва Леопольд, Фуггер и их спутники скрылись за лесочком к западу от Кракова, Иван Васильевич повернулся к Никите и Висковатому:

— Надумали, как свою оплошность исправлять станете?

— Надумали, Государь! — склонил голову Никита.

— Велишь подать? — склонил Иван Михайлович.

Воротынский кланяться не стал — на момент, когда принималось решение прирезать больше землицы, чем Русь способна бескровно переварить, он еще к обсуждению таких сложных материй допущен не был. Теперь это помогает ему держать в меру снисходительную рожу — типа «ястребы» да жадины обгадились, а он убрать помогает.

— Давай, — махнул рукой Иван Васильевич.

Уровень комфорта в подаренной мной телеге позволил Государю за время возвращения в Вавель ознакомиться с содержимым плана и поставить под него печать с росписью, велев начинать приготовления. Ответственные разбежались поднимать суету, а я воспользовался моментом:

— Отпусти в Мытищи, Государь.

Иван Васильевич скривился:

— Опять сбежать хочешь?

— Хочу, — спокойно признался я. — Мне в земли киевские ныне идти все одно, что огнем своим пожар тушить.

— Не пойдешь — скажут, что убоялся, — заметил Государь.

— Или что важен слишком, поэтому решил время не тратить, а своего ручного Царя отправить, — пожал я плечами. — Ты меня сам учил, Государь — люди любую чушь себе сами придумают, да цепляться за нее до последнего мига станут. Окажи милость, — поклонился. — Отпусти в Мытищи.

— От Мытищ до Данилы да Ваньки моего недалече, — прищурился Государь.

— К обоим съезжу, — улыбнулся я. — Даниле расскажу, как мы Жигмонда били, а Ивану Ивановичу подарками поклонюсь. А за ним — и Федору Ивановичу.

Федор мне больше старшего брата нравится, потому что очень любит читать и осмысливать. Настолько, что на лошади с саблей рассекать учится спустя рукава.

— А опосля? — поинтересовался Иван Васильевич.

— А опосля — по конке своей домой, с детками нянчиться да глядеть, чего там мой люд ученый без меня напридумывать успел, — развел я руками. — Мне, если на чистоту, бунты и смуты на Руси меньше всего нужны, потому что власти и влияния у меня больше не станет, а вложения мои и компаньонов моих пламенем полыхнут — мы в долгую их планировали, с окупаемостью в полтора-два десятка лет.

Преувеличиваю, но только ради наглядности. Царь помолчал, пожевал губами и взял себе время на подумать:

— Ступай теперь, думать стану.

Поклонившись, я в прекрасном расположении духа направился в свои апартаменты, командовать сборами. Государь решение уже принял, осталось утрясти его в голове. Смута и потенциальные интриги — предлог, мы оба это знаем. Иван Васильевич чисто по-человечески давно и надежно ко мне прикипел, вот и возит за собой всюду. Скучать будет, и я по нему буду скучать — сложный у него характер, но с такой исполинской ношей на плечах иного и быть не может — сожрут и не подавятся. Себе же на горе сожрут, потому что вместо стратегического мышления у них тестостерон и желание хапнуть побольше здесь и сейчас.

Но мне-то с этого что? Я домой еду! К жене! К деткам! К любимым проектам! Путь будет долгим, но покажется не таким — особенность любого возвращения домой. Стоп, а где Ураз?

— Гриш, найди пасынка моего.

— Пригласить, Гелий Далматович?

— Пригласить, да.

Пока искали и звали пасынка, я успел подписать и пропечатать заранее приготовленный пакет указов. Первый и важнейший — половина моих людей под командованием Дмитрия пойдет давить бунт вместе со всеми. Другие указы — сопутствующие и обеспечивающие, в основном бухгалтерия: контингенту нужно чем-то питаться и чем-то стрелять.

Вошедший в кабинет Ураз мне не понравился: рукава кафтана испачканы, с сапог на чистый ковер стекает грязь, щеки пасынка — красные, а сам он пошатывается и распространяет спиртовые миазмы.

— Да вы, батенька, нарезались, — не удержался я от классики.

— За победу над… Ик!.. Врагами Государя пили, — поделился он.

Грешно, но хотя бы не в пост. Ругать не буду, смысла нет.

— Поехали домой, — предложил я.

— Какой дом, когда… Ик!.. Неспокойно на Руси Святой? — удивился Ураз.

— Битв славных не будет, — предупредил я. — Будет медленная и грязная беготня по лесам со стрельбой в голожопых нищих крестьян. Много ли в этом доблести?

Ураз икнул, его глаза округлились и, схватившись за живот, он оросил ковер содержимым желудка.

— К лучшему, — не расстроился я. — Гришка, барчука умыть, заставить выпить хотя бы ковш воды и спать уложить.

— Я к своим пойду! — пробурчал Ураз, вытирая рот рукавом — К воинам! Я, как ты, в мыслильне портки просиживать, не хочу!

— Иди, — махнул я на него рукой.

А что мне, в веревках его домой везти? Вырос мальчик, «своих» нашел, а я в его глазах — кто-то вроде дьяка получаюсь. Недалек от истины, но взгляд на нее у нас разный — я вижу в этом доблесть, а он — серость.

Ураз ушел, запнувшись о порог, а я подхватил папочку и вышел в другую дверь — в опочивальню.

— Ковер-то стирать, Гелий Далматович? — спросил Гришка.

Не наш.

— Стирать, — решил я.

А то некрасиво получится — пришли русские в славный Вавель, нагадили да ушли.

Заодно отдав помощнику пакет указов, я самолично сковырнул сапоги и лег на кровать. Дернув веревочку, спрятался от мира за балдахином. Прекрасная метафора, кстати — будучи источником ресурса, я давно оброс системой его распределения. Эта же система отгораживает меня от реальности. Приходится много лезть в самые низы документооборота, потому что плохие новости без попытки их «правильно» оформить мне приносить люди так и не научились.

Прикрыв глаза, я улегся поудобнее. Вздремну пару часиков, а там и к Государю пора, прощаться.

Мне не нужны грамотки, чтобы лучшие люди города начали шевелиться задолго до моего появления. Брат Царя по крови, о правую руку сижу, сам богат несметно и аурой подавляющего могущества окружен — хожу, где хочу, делаю почти все, что вздумается, а управы на меня окромя Ивана Васильевича во всем мире нет.

Городу Люблину, первой моей остановке на пути домой, бояться, впрочем, было нечего — не успели еще стихнуть шаги русского войска, не успело как следует устроиться и начать воровать новое начальство. Страшно — и место новое, и возвращения Ивана Васильевича этим маршрутом ждали.

Жизнь в городе и окрестностях бурлила так, что я пребывал в отличном настроении, любуясь этим с дозорной башни западных ворот. Оставшиеся, вернувшиеся и новые жители за минувший остаток весны и начало лета успели обжить дома, наклепать телег с инструментом и даже успешно справиться с поздней посевной — грех не справиться, когда одной лишь землей и жив.

Ведущие в город дороги ныне заполнены телегами, а каждый свободный кусочек придорожного пространства — скотом. Тысячи коров, быков, коз, баранов, лошадей. Это — основной товар Люблинской ярмарки, которая началась пару дней назад и продлится еще седмицу. Призвана напомнить всему региону, что Государь торговлишку нисколько не душит, а напротив — мыта взымает меньше, чем жадная шляхта.

Юг Руси ныне парализован бунтом, но плох тот купец, кто не сможет караван от Черного или Балтийского моря до сюда провести не сможет. Прибывшие с севера — в большинстве, но и грузы южных специй, персидских ковров, китайских изделий и прочих Черноморских даров в изрядном количестве. И огромное количество венгерских товаров — в коренные владения Жигмонда мы не ходили, поэтому транзит через них осуществляется спокойно.

— Ляпота, — оценил я виды и убрал подзорную трубу, повернувшись к главному городскому воеводе. — Приятно видеть, что порядок поддерживается даже при таком скоплении людей.

«Профильный» комплимент Евгению Антоновичу понравился, и он поклонился, попытавшись спрятать улыбку за скромностью:

— Спасибо на добром слове, Гелий Далматович. За тем Государем и поставлены, порядок держать.

Я повернулся к городскому голове. Согласно актуальным административным правилам, городской голова — должность выборная, с пятилетним сроком. Стоящий передо мной Семен Федорович, «сын боярский», не выбран, а временно назначен свыше — на те же пять лет, потребные для приведения жизни в Люблине к общерусскому знаменателю.

— Ярмарка пользуется успехом. Отрадно видеть, как оживают новые территории Святой Руси.

— Сердце радуется, Гелий Далматович, — согласился со мной Семен.

— Идем, пройдемся по рядам торговым, посмотрим-послушаем, чем люд живет, — направился я к лестнице из башни.

Спустившись по лестнице и выбравшись на солнышко, мы оказались среди телег и людей.

— Тридцать голов, — пересчитал дьяк коров рыжебородого купца, вписал число в шаблон грамотки (типографская работа!) и отдал купцу. — Мыто вон там уплатить, — указал на следующий стол. — Следующий!

Запахи вокруг стояли малоприятные — пот, навоз, пыль, пот, но мой нос все равно ловил их с удовольствием, ибо там, где такой концентрат запахов собирается, там и жизнь идет как положено.

Мы прошли чуть дальше, и я не постеснялся сунуть нос в наполовину заполненные монетами разных стран сундуки — мыто собирается, и по мере надобности отсылается под охраной в ратушу. Документы смотреть не хочу — долго, скучно и без толку, потому что от выкорчевывания мелких взяточников на местах система не оздоровится — карать нужно с размахом, вот тогда страх хоть как-то удерживать будет.

У коновязи одетый в потертые домотканые одежды крестьянин рассматривал зубы каурой лошадки. Смотрит так, словно от этого зависит его жизнь, и конкретно здесь так оно и есть — для какой-то части посетителей ярмарки успешный торг приравнивается к пережитой зиме. Личный престиж я всегда не прочь поднять, поэтому следующие за мной помощники одаривают монетками рублевого номинала всех встречных. Достался рублик и крестьянину, и я уверен, что всех, кто впредь захочет рассказать ему об «Антихристе», он будет посылать подальше — активно или тихонько, про себя, в зависимости от ситуации.

Торговля скотом занимает окраины города и его окрестности. Вглубь такое количество пускать нельзя — банально не влезут, потому что Люблин застроен по-средневековому, то бишь с узкими, извилистыми улочками и хрен пойми как натыканными вдоль них домами и дворами. Те из последних, кто может именовать себя «ремесленными», нынче гребут деньги обеими руками. Вон кузня, около нее пяток требующих починки телег. Такая же картина около всех кузниц города и округи.

Среди звона молотов слышались звуки торга на всех диалектах русско-польской речи с вкраплениями латыни и древнегреческого.

— Тут работы-то…

— Не нравится — иди к другому!

— Вот здесь отломилось, сколько за работу возьмешь?

— Гелий Далма-а-то-ви-и-ич!!! — раздалось откуда-то справа.

Дружина напряглась и плотнее сомкнула ряды. Посмотрев на пробирающегося сквозь толпу и продолжающего взывать ко мне пожилого мужика с пышной, красиво убранной бородой, я узнал и улыбнулся:

— Здравствуй, Матвей!

Дружина расступилась, и купец с поклоном подошел к нам.

— Знакомься, Семен Федорович. Сей — купец Матвей, очень давний мой знакомец. Едва попав на Русь, я у Матвея и его сыновей бумагу да шкуры волчьи на зиму покупал. Добро сторговались тогда, по совести.

— Таким гостям в славном городе Люблине мы рады всегда, — изобразил городской голова дружелюбие.

— Судя по тому, каким тебя пред собою вижу, дело твое живет, — заметил я.

— Милостью Государевой, — поклонился Матвей.

— Пройдись с нами, Матвей, расскажи где и чего видел, — пригласил я.

Купец обернулся и с тоской посмотрел на стоящие у кузнечного двора телеги.

— Поломались? — догадался я. — Петька! — позвал помощника. — Телеги купца Матвея к моим обозникам переправить, пущай починят.

— Спасибо тебе, Гелий Далматович, — поклонился Матвей.

Мы пошли дальше, и купец принялся за дело:

— Когда по Руси клич прошел, что пути через Каспий и море Черное ныне открыты, я распродал все, что было, сына старшего на делах оставил, да по Каспию к персам поплыл. Обернулся с прибытком, но малым — интересно в землях персидских оказалось, поэтому товары я прямо в Астрахани продал, а сам поплыл обратно. В этот раз надолго задержался — ходил по улицам, язык их невнятный учил, да торговался умелее, чем в прошлый раз, ибо цены знал по обе стороны Каспия. Обернувшись, в Астрахань товар не повез, а на струги погрузил да вверх по Волге пошел. По всем городам волжским ныне персидские товары ходят, посему со стругов перегрузил добро на телеги, и на них в Рязань привез. Вот там, на ярмарке, распродался так, что ранее никогда в жизни таких деньжищ в руках не держал.

От дворов кузнечных мы тем времени дошли до гончарных. Гончары тоже не в обиде — горшки, миски и прочая утварь расходятся молниеносно, для личного использования или перепродажи в других местах. У кожевенников и вовсе праздник — человечество до одного из основных материалов жадно до неприличия, и кожи на прилавки частенько попадают недосушенными и воняющими аммиаком. Плевать — в пути высохнут, загружай!

— Но то давно было, а ныне на товарах заморских так хорошо не заработать, — вздохнул Матвей. — Времена были такие, что капиталы в воздухе висели, только руку протяни.

— В начале нового дела выгоды больше, но и опасностей немало, — кивнул я.

— Ох, немало! — согласился купец. — Одних только моих знакомцев без следа не менее десятка сгинуло, и это я больших считаю. Иные и упоминания не стоят, храни их душу, Господи.

Перекрестились, и я спросил:

— С малым прибытком ныне торгуешь, стало быть?

— Менее и свет не видывал, Гелий Далматович, — изобразил скорбь Матвей. — Спасибо за милость твою великую — за телеги платить не придется, хоть что-то в мошне домой привезу.

Я рассмеялся и повернулся к городскому голове:

— Какого купца не спроси, каждый вот-вот по миру пойдет, но отчего-то продолжает добро туда-сюда многие лета возить.

Семен засмеялся вместе со мной, и я повернулся к довольному нашей реакцией Матвею:

— Ежели до послезавтра здесь задержишься, в ратушу приходи, к девяти, квасу с пряником отведаем.

С видным купечеством завтракать буду, авось и найдет там Матвей возможность для роста.

— Спасибо за милость твою великую, Гелий Далматович, — поклонился он. — Непременно приду.

Я махнул Матвею рукой, и он нас покинул. К этому моменту мы оказались возле пекарни. Почти небывалое для этих веков препятствие — очередь перед входом — мы миновали благодаря рангу. Немного поговорив с хозяином — коренной Люблинец, пекаренку еще дед построил — я выкупил все, что нашлось, и через своих раздал неслучившимся покупателям. Разломив пополам булку, я увидел, что из-за спешки ее не дожарили, и скормил Семену Федоровичу — городской голова угощение принял с поклоном и пышной благодарностью, отчего мне стало немного стыдно. Ничего, ужин с лучшими людьми города готовят мои повара — вот за них краснеть не придется.

Дальше — торговые ряды. Сердце ярмарки. Концентрация запахов и звуков такая, что голова кружиться начинает. Разнообразие товаров и людей достигло пика — от совсем бледных поморов до почти черных выходцев с Оттоманщины. Отдельные ряды для венгров заставили подумать о том, что на войну Жигмонда с Русью его торговцы клали огромные бутыли с неплохим венгерским винишком. Прикуплю пяток бочонков, пожалуй, для гостей малой важности.

Чем дороже товары появлялись вокруг нас, тем меньше становилось зевак и тем тише велись разговоры там, где покупалось даже не содержимое прилавков, а то, что на них не выгружалось. Хватало, впрочем, и классических для любых времен и земель воззваний.

— Ковер! Красавицы плели! Купи ковер, многоуважаемый господин! — на приличной латыни призвал смуглый, с аккуратной острой бородкой мужик в тюбетейке.

Заметив мой взгляд, поспешно добавил:

— Такому уважаемому человеку дешевле отдам!

С улыбкой махнув Гришке — купи — я направился дальше, к площади, откуда играла музыка. Посмотрим, что могут предложить местные скоморохи.

К вечеру второго августа я въехал в Вязьму. Рукой подать до дома, и мне хотелось бросить свой обоз и большую часть людей ради ускорения, но нельзя — скажут дубоумные средневековые конспирологи, что не просто так домой Грек спешит, а с каким-то умыслом. Нет умысла — есть желание сидеть дома как минимум до следующей большой войны.

Город, как это обычно и бывает, начался с редких дворов с огородами, полей и пастбищ, и я с удовольствием отмечал печные трубы над крышами — сейчас не нужны, но в холодный сезон печки моего образца будут качественно согревать русичей.

Дорога в какой-то момент уткнулась в земляной вал с частоколом поверху. Вал зарос, частокол потемнел, но основной функции — сдерживать «залетных» разбойников всех мастей — служит исправно. Стрельцы с дружинниками увидели нас с башни и заранее открыли ворота. Пока мы медленно пылили к городу, перед воротами образовалась делегация с хлебом-солью.

В центре — воевода. Рядом — главный городской дьяк и Протопоп Вязьменский. За ними — заместители и лучшие люди города. Привычно и правильно, и от этого на душе радостно.

После приветственных речей и знакомства я отломил кусочек каравая, макнул его в соль и не без удовольствия съел. Знаю — нет на Руси нынче города, который рискнет отравить Грека. Слишком много денежных потоков завязано на мои структуры, слишком велика любовь ко мне у Православной Церкви. Иван Васильевич разве что приказ отдать может, но его характер с отравлениями не сочетается, он предпочитает демонстративные силовые операции и судебные процессы.

Воевода Вязьменский лицом смугл, борода — клинышком, по-русски говорит отлично, но с легким степным акцентом. Сам — из Ногайской орды. Той ее части, что поумнее. Зовут Карач-беком. По-нашему — Карач Ямгурчиевич. Некогда мурза, а теперь — князь. Правильный выбор сделал еще тогда, когда Девлет-гирей приходил под монастырские стены, со своими людьми присягнув Государю. Воеводой сюда его поставили потому, что с местными лучшими людьми он не связан, а значит зависит от центра. Уверен, ворует Карач Ямгурчиевич не хуже других, но это — не мое дело.

Под руководством Протопопа Григория мы провели молебен (воевода, само собой, давно в Православие крестился), и под приветственный колокольный звон храмов вошли в город. Проезжая верхом по узким, грязным, извилистым, попахивающим тухлой водой в канавах и нечистотами улочкам с хаотично натыканными дворами, я думал о том, что в какой-то степени сожжение города дает ему шанс на нормальную организацию пространства.

Дорого и проблемно перестраивать целое, как это делается в Москве, а вот на месте пожарищ новое строить сплошное удовольствие. Сломанные пожаром людские судьбы сейчас, прости-Господи, в расчет не берем — много людей в Чернигове жизни и дома потеряли, но теперь древний город стремительно восстает из пепла, обретая широкие прямые улицы, каменные «казенные» здания и — вообще небывалое дело! — все это строится по генеральному плану.

Ну а Вязьма… Вязьме, слава Богу, сожжение не светит — ни силовое, ни… Стоп!

— Карач Ямгурчиевич, покажи пожарные станции, — попросил я.

В паре городков по пути пришлось снимать воевод с должности за то, что пожарное хозяйство к положенному виду не привели. Не из лени, из чистого стяжательства — бюджет в карман, бумажка — «наверх», а пожар тушить предполагалось по старинке, ведрами да молитвою.

— С какой начать желаешь, Гелий Далматович? — не смутился воевода. — Согласно указу Государеву, который год содержим в порядке четыре станции — северную, западную, восточную и южную.

«Который год» — это хорошо. Если правда — хорошо само по себе. Если нет — хорошо в плане возможности проверить.

— Южную, — выбрал я, страхуясь от «потемкинской деревни».

Потёмкина на Руси еще не завелось, и не факт, что он вообще будет, потому что династия Рюриковичей, слава Богу, не прервана, а показуха и образцово-показательные объекты вполне себе существуют. Я запада на восток путешествую, поэтому имеет смысл посмотреть ту станцию, мимо которой проехать я не планировал.

За нашей делегацией, как обычно, сформировалось шествие. Взрослые на меня натурально крестятся и молятся, а дети получают из рук дружины мелкие монетки и сладости.

Когда мы свернули с центральной улицы и направились на юг проулками, вонь усилилась, а под копытами захлюпала субстанция, о составе которой я предпочитал не думать. Канальцы и канавки, впрочем, выкопаны везде, где это вообще возможно — новорожденные санитарные нормы Вязьма лениво и несовершенно, но соблюдает. Сложность здесь не в коррупции и лени, а в непонимании связи грязи с болезнями. За одно поколение сие не привить даже с учетом того, что о важности гигиены велела своим батюшкам сама Церковь.

Двор пожарной станции был окружен высоким забором из ладных, ровных досок — один из стандартных размеров отечественных лесопилок. Здание — добротное, широкое, одноэтажное, с большими воротами. По случаю лета телеги стояли под навесом. Двор утоптан, без грязи. Пожарные службу знали, поэтому при нашем появлении быстро и без лишней суеты выстроились во дворе. Единой формы для них пока не появилось, поэтому должность подтверждается медными значками на груди. Выслушав доклад начальника станции воеводе («происшествий не случилось»), я поприветствовал коллектив:

— Здравия вам, братцы. Пару седмиц тому назад, в крепостице одной, спросил я пожарного — как, мол, служится? Он мне ответил: «служба добрая, Гелий Далматович. Но как только пожар, сразу с нее уйти хочется».

Коллектив заржал, следом заржали остальные.

— Вижу — службу несут добро. Пущай к ней и возвращаются, — велел я воеводе распустить строй и направился к навесу с телегами.

— Освящали ли, батюшка? — спросил Протопопа.

— Освящали, слава Богу, — кивнул он, перекрестившись.

— Благостно, — оценил я.

Пожарные, получив команду «разойтись», тем временем занимали позиции согласно штатного расписания. Дежурный наряд — около телег. Подойдя к ближайшей, я посмотрел на нее и пошел к дальней, не забыв по пути подергать борт средней — крепок. Не нужно, если честно — за свою изрядно попорченную походами жизнь я на телеги насмотрелся так, что неполадки вижу за версту.

Остановившись у третьей телеги, я аккуратно попинал колесо и спросил:

— Вода залита?

— Раз в неделю меняем, Гелий Далматович, — без раздумий ответил глава наряда.

Раз не думает, значит не врет, но я все равно забрался на телегу и заглянул в цистерну. Немного пованивает водичка, но это нормально — нам ее не пить. Закрыв крышку и спрыгнув на землю, я велел:

— Насос — в работу.

Четыре человека из наряда отработанными движениями запрыгнули на телегу. Один взялся за медный кончик рукава, второй и третий — за ручки насоса, четвертый, которому надлежит командовать, указал в угол двора:

— Огонь здесь!

Второй и третий принялись быстро накачивать давление. Первый, направив рукав куда указано, выждал положенное время и открыл клапан. Вода бодрой струей хлынула в угол.

— Ляпота, — оценил я. — Гришка, выдай пожарным по три рубля.

Лучшие люди города на премирование смотрели не без зависти — три рубля на Руси все еще очень большие деньги.

— Ге-лий Дал-ма-то-виич!!! — раздалось за забором станции.

— Опять, — расстроился я. — Пропустить, — махнул дружине.

Во двор въехал взмыленный, растрепанный, покрытый дорожной пылью гонец. Одет так, как разрешено только Государевым гонцам. Спешившись, он с поклоном протянул мне тубус:

— Письмо от Государя, Гелий Далматович.

Лучшие люди города на всякий случай вытянулись по струнке и посмотрели на тубус с благоговением.

— Спасибо. Ступай, отдохни, — махнул я гонцу. — Гришка, выдай гонцу пять рублей.

Уважаемый человек все-таки. А письмо я пока открывать не буду, слишком много вокруг ушей и глаз.

В Мытищи мы прибывали на стругах — волоки с Клязьмы на Яузу уже давненько превратились в нормальный канал, поэтому мы скучно и без приключений, прямо как мне нравится, доплыли прямо до пристани, аккуратно стукнувшись бортом о причал. Солнышко почти добралось до зенита, теплый воздух пах рекой, дымами, вчерашним дождиком и гудел сотнями голосов. Мои люди облепили пристань и окружили ее плотной толпой. Шапки летели в воздух, повторяемое разноголосицей «многие лета» устремлялось за ними. Мытищи рады возвращению своего хозяина, а я радуюсь еще сильнее.

София знала, что я вернусь раньше Ураза — писал о сем — но взгляд ее все равно бегал по стругам и стоящим на них людям. Не давая грядущему неприятному разговору, я шагнул на причал, направившись к жене, сыну — вырос-то как! — и дочери.

Почти четырехлетний, одетый в нарядный кафтан, черноволосый и смуглый, как мы с Софией, Андрей стоял рядом с матерью, держась за подол. Держится, но не прячется. На меня смотрит с опаской — почти не помнит меня малыш, и я имею полное право винить за это великодержавные амбиции Государя. Ничего, привыкнет, благо есть на это надежда — смотрит с опаской, но не зажат: плечи прямые, осанка ровная и гордая, за маму держится, но не прячется.

Полуторагодовалая, круглолицая, кареглазая и смугленькая Настенька сидела на руках матери. Из-под шелкового платочка выбилась прядка. Дочь не помнит меня совсем, придется знакомиться заново, но смотрит так, как смотрят только дети — с живым интересом, потому что еще не знают о том, что другие люди могут быть источником опасности.

София шагнула навстречу, остановившись в паре шагов от меня. Склонив голову — Настюшке пришлось сесть на ее руках поудобнее, чтобы продолжить смотреть на меня — супруга перекрестилась свободной рукой:

— Слава Богу, возвратился, Гелий Далматович. Истосковалась по тебе, — выпрямившись, спросила. — С великой победой вернулся, в добром здравии, и сердце мое поет.

Для нас это формальное, регламентированное мероприятие, а для окружающих — зрелище. Вон, за оцеплением из дружинников малыши на шеях отцов сидят, смотрят на нас да вату сладкую кушают. Новинка, родившаяся без моего участия. Зовется «греческими лохмами», продается только в Мытищах. Для местных детей — по субсидированной стоимости в одну копейку. Пришлым — по пять, и отбоя от желающих такие бешеные деньги отдать за лакомство, как писал в письме Клим, нет.

— Здравствуй, душа моя, — улыбнулся я супруге и пошел вперед.

Дочка отвернулась, уткнувшись в мамину грудь. Улыбку видно — специально «стесняется» Настюшка. Опустившись на корточки, я посмотрел в глаза Андрея:

— Здравствуй, сын.

Малыш с умилительной серьезностью поклонился:

— Здравствуй, отец.

Сказал медленно, тщательно артикулируя звуки. Старательный малыш. Не сдержавшись, я крепко его обнял. Ураз, несмотря на все мои старания, производством и истинной силой этого мира — деньгами — не проникся, выбрав путь воина. Его дело, но я чувствую горечь. С Андрюшкой я больше не расстанусь. В лепешку разобьюсь, но сделаю все, чтобы воспитать достойного наследника.

Отпустив Андрея, я обнял Софию с Настенькой. Прижатая нами дочка растерянно смотрела на меня, а я смотрел в глаза жены. Рада мне, довольна тем, что ей не придется больше держать пригляд за хозяйством, но есть во взгляде то, что отравляет этот день — я не смог привезти домой Ураза. Ничего, София умная, она поймет.

— Сейчас, погоди немного, — отпустив супругу, я обвел взглядом собравшийся народ и повысил голос. — Здравия вам, братцы и сестрицы! Вижу — и без меня крепко Мытищи стоят!

— Многие лета! — ответила разноголосица.

Взяв Андрюшку за руку, другой я взял ладошку Софии:

— Идем.

И мы пошли по коридору дружинников. Ладонь Софии немного подрагивала — волнуется, хочет задать мне миллион вопросов, но на лице спокойная уверенность хозяйки.

Терем за время моего отсутствия совсем не изменился, потому что идеал вообще меняется с трудом. Шагнув через порог и вдохнув любимый запах дома, я зажмурился и улыбнулся.

— Почему ты не велел Уразу вернуться с тобой? — круто обломала момент София.

Андрюшка на смену ее тона отреагировал опасливым взглядом. Настенька наклонилась через мамину руку, потянувшись к полу:

— Пути!

Пока супруга ставила дочь на ножки, я начал отвечать:

— «Велеть» я мог, но не захотел. В ситуации, когда на одной чаше весов воля важного для меня человека, а на другой — его ко мне ненависть, я выберу волю. Нормальную войну Ураз уже видел, супротив латников дрался. Голытьба на Киевщене для него не враг, и голову свою он сбережет.

— «Важный», как же! — фыркнула София. — Да ты только рад от него избавиться!

Ответ супруги вызвал у меня крайнюю степень удивления. Подняв брови, я молча посмотрел на нее. Почувствовав неладное, Андрюшка спрятался за маму. Настеньке было все равно — дочка пошлепала вперед по коридору. А ведь это первые ее шаги, которые я вижу. Большое, блин, спасибо Государю и многие ему лета за то, что я пропустил по-настоящему первые шаги.

София смотрела на меня с вызовом и упреком:

— Почему ты молчишь?

— Потому что твои слова полны гнева и беспокойства за сына, который стал взрослым и может сам выбрать свой путь. Ты злишься не на меня, а на это.

— Узнаю своего любимого мужа, — ухмыльнулась София.

Какая же она красивая.

— Самый мудрый, всех видит насквозь, и всегда знает, как лучше! — добавила она.

— Так все и есть, — спокойно кивнул я и наклонился к опасливо глядящему на меня сыну. — Мама сейчас расстроена и ругается, но все равно любит нас.

Пожевав губами, София уже не так уверенно продолжила:

— Ты всегда ненавидел Ураза.

— Поэтому и фамилию ему дал свою. Поэтому и таскал его за собой, — выпрямился я. — Поэтому учил его всему, что знаю. Поэтому ни разу, ни словом, ни делом, не позволил себе его обидеть. От одной лишь лютой ненависти.

Поняв, что поругаться как следует не получится, София топнула ножкой:

— Видеть тебя не желаю! — и пошла по коридору вглубь терема, уводя оглядывающегося Андрюшку с собой.

— Государь Ураза на Чернигов воеводой ставит, — сказал я ей вслед.

Замерев, София медленно обернулась:

— Что?

— В письме писал. Назначение уже оформлено. Ураз — полноправный воевода важного города, и нам остается лишь надеяться, что он запомнил и применить хоть что-то из того, чему я его учил, — объяснил я.

— Покажи! — протянула руку София.

— Нечего, — признался я. — В гневе письмо на мелкие клочки порвал.

— Ты — в гневе? — опешила она.

— А я что, не человек? — парировал я.

Тряхнув головой, она вернулась к важному:

— Ты должен помочь ему!

— Уже, — кивнул я. — Из чистой ненависти отправил в Чернигов лучших своих людей, написал письма к тем моим, кто в Чернигове уже живет. Город сейчас — одна большая стройка, и строят его в основном мои структуры.

София закусила губу и отвела взгляд, устыдившись своих упреков.

До чего же хорошо дома! Уделив вечер семье, я с головой окунулся в дела. В первую очередь — поездка по Мытищам с сидящим передо мной на лошади Андрюшки. Ему это в новинку — не по Мытищам кататься, а с папой время проводить. Поначалу малыш стеснялся и побаивался, но уже к концу первого дня начал засыпать меня вопросами, улыбаться и вообще понимать, что у него есть отец. Хорошо — однажды вся отстроенная мной махина перейдет в руки Андрея, и его нужно воспитывать правильно. Не панацея — я вложил в Ураза столько, сколько мог, но он все равно выбрал собственный путь. Над завещанием думать придется — он там одним из основных наследников значился, а теперь у него большая должность, большой город и большие потоки всего подряд. Пока решил отписать ему то, что в том регионе есть — торговая контора, логистическая контора и прочее.

На письма — мои и Софии — Ураз отвечает регулярно и объемно. Почерк похож, но я же вижу — писарь работал. Это нормально для статуса воеводы. По делу Ураз пишет мало, а я пытаюсь избегать прямых советов по управлению. Их я направляю тамошним дьякам — воевода рулит в основном контингентом и обеспечивает монополию на насилие, а под этим — колоссальная работа по отстройке города. В районе Чернигова бунтовщиков передавили быстро — их там было мало, потому что из города разве что доски строительные спереть можно, а этого добра везде навалом.

Киевщина бурлит, бунтовщиков гоняют в хвост и гриву, часть сложила оружие от одной только вести о победе Государя над Жигмондом, но когда кровь пролилась, а маховик насилия набрал обороты, быстро его остановить невозможно. Сам Царь нынче в Киеве живет, и оттуда мне письма пишет. Его и его дружину, разумеется, город встречал с цветами, и от этого массовые репрессии проводить было как-то неловко. Пришлось ограничиться парой «падших» епископов и бывшими киевскими воеводами — теми, кто посмел выжить вместо того, чтобы героически умереть в попытке подавить бунт.

Ох и длинные письма Иван Васильевич пишет — их даже прочитать-то сложно из-за общего дефицита времени, а уж отвечать… Но отвечаю — куда денешься? И пишет, зараза, столько, что гонцы через день в Мытищи приезжают. Пришлось завести специальную тетрадь для учета — когда и о чем изволили писать Иван свет Васильевич.

Мытищи не больно-то изменились, но к старым «энергетическим ядрам», запитанным от реки, добавилось несколько паровых двигателей. Тарахтят, воняют, регулярно ломаются, но паровые молоты и лесопилка большую часть времени работают отлично. И я успел на испытания опытного пароходика — третьей его версии, потому что две первые успели взорваться в мое отсутствие. Без фатальных жертв, но у Евгения Андреевича, бывшего кузнеца и актуального работника «КБ Паровик», теперь вместо левой руки слуга Петр.

Испытания можно было провести и чуть раньше согласованной мной даты восьмого сентября, но я решил приурочить их к Рождеству Пресвятой Богородицы. Можно было бы и к Новому году, который по-прежнему первого сентября, но я решил, что Богородица будет лучше.

Ради такого дела из Москвы в гости нагрянул Данила Романович. Он бы и раньше приехал, чисто меня повидать да из первых уст о походе на Речь Посполитую послушать, но дела не пускали. Я был Дворецкому рад, и с грустью отметил, насколько Данила исхудал, растерял половину седых волос и покрылся морщинами. Невольно думаю о том, что хорошо, что он приехал — может последний раз видимся, упаси-Господи.

Сам Данила, похоже, думает о том же, поэтому весь вчерашний вечер, пока мы ходили в баню и обильно ужинали, предавался рефлексии:

— Тогда, когда супротив Орды на стенах монастырских стояли, я уж прощаться начал, — признался он в том, что я понял еще тогда. — Короток путь твой казался, да и мой не шибко длиннее, но не знал тогда, что путь сей мы только начинали.

— А я говорил, — улыбнулся я.

— Ты, Гелий, чего только наговорить не успел, — отшутился Данила. — И — сразу скажу — кругом прав оказался. Погоди нос-то задирать, подумаем давай сперва. Враги у Руси ранее были понятные — степняки, поляки да литовцы. Теперь — вон, Киевщина на дыбы поднялась. Европа к сече готовится — сразу вся, от Франции и до границ наших. На Юге — персы Оттоманщину доедают, а как доедят, одному лишь Господу ведомо, куда пойдут.

— И пойдут ли вообще, — добавил я.

— И пойдут ли вообще, — согласился Данила и спросил. — А теперь скажи, Гелий — рад ты правоте своей?

Подумав, я ответил:

— Не то чтобы прямо «рад». Человек — существо ненасытное, и теперь я знаю, где и как я мог поступить лучше. Но это «лучше» — в деталях и мелочах, потому что глобально я ничего не мог изменить — разве что в скит уйти лесной, и дать Святой Руси жить так, как она привыкла.

Хмыкнув, Данила улыбнулся:

— Хорошо, что не ушел — эвон как ладно получилось: и степь присмирили, и да самого Цареграда сходили. Веришь ли — даже отроком мечтать не смел его увидеть, не то, что воевать.

Я бы на месте Данилы не на походы смотрел, а оглядывался назад иначе, оценивая грандиозный рывок из Средних веков в Новое время, который благодаря мне совершила Русь — и он еще не закончен! — но воинской аристократии это делать трудно, поэтому поправлять не стану.

— Тогда, когда мы смотрели на врата Царьграда, я понял, что мир можно переломить. И понял, что не зря Господь тебя на Русь отправил. Посмотри на нас — столько войн, столько трудов, а мы до сих пор живы. Значит — не зря.

— Совсем не зря, — отозвался я, но решил быть честным. — По крайней мере с нашей колокольни. Русь нынче крепка и обильна, и порядок в ней в кои-то веки есть. Европу разобьем, договор заключим, а дальше — кто знает? История человечества на этом не остановится — родятся дети, внуки, правнуки, и мы не можем за один короткий век сделать их жизни спокойными и сытыми. Все будет зависеть от них. Справятся, как считаешь?

— Справятся, — уверенно кивнул Данила. — А нет — на том свете их уму-разуму научим!

Посмеялись, и Дворецкий посерьезнел:

— Знаешь, что я заметил, Гелий?

— М?

— Раньше все одеяло на себя тянули, себе выгоды искали. А теперь — то же самое.

— А где наблюдение? — удивился я.

— А вот оно, — ухмыльнулся в бороду Данила. — Как будто ничего не изменилось, но раньше «на себя» было «на свой род», а теперича — сначала на, как ты говоришь, «институт», а уж внутри него — на себя. Воруют, псы алчные, ничуть не меньше, чем раньше, но работы делают больше — не родом теперь хвалиться приходится, а этим своим «институтом».

— Роду-то денег казенных не дают, — с улыбкой кивнул я. — Спасибо, Данила.

— За что? — не понял он.

— За то, что заметил то, что иным кажется никчемным, но на самом деле важнее земель и выкупов Оттоманских.

К Яузе мы отправились сразу после службы в храме, прямо с батюшками, и первым делом отслужили молебен. Погода неплохая: бледно-синее небо, легкий, прохладный, пахнущий убранными полями ветерок и солнышко, спешащее отдать земле последнее в этом году тепло.

Пароходик мы испытывали в опытном доке. Сооружение сложное, крытое. Вода в него запустится только если клапан повернуть, но сейчас — не нужно. Корявый деревянный прототип (украшенный, однако, резьбой, потому что мастеровые у нас чувство прекрасного утратить не успели) стоял на помосте. Колеса — в воздухе, и по воздуху же колотить лопастями будут: с тягой пока проблема, и мы решили не осложнять прототипу жизнь.

Котел — клепаный, пузатый. Свежие заплаты и никакой копоти — отполировали до зеркального блеска. Над котлом — медные трубки с кожаными манжетами и обмотанными паклей сочленениями. Цилиндр с рабочим телом — сбоку, длинный, с грубой крышкой на болтах. Из него торчал тяжелый шток. Дальше — шатун, переходящий в вал. Вал — отсюда уже не видно, потому что конструкция уходит под палубу — присоединен к колесам с лопастями.

В открытой топке уже лежат угли, и после первичного осмотра («экий струг занятный» — оценил Данила) мы покинули сарай. Техника безопасности — превыше всего, и запускать механизм ученые будут при помощи деревянной рамы с рычагами. Сиречь — удаленно.

Я на постеснялся отойти дальше условленной черты, тем самым дозволив отойти и остальным. Ближе всего, как ни странно, остались батюшки — молились, крестились и вообще радели за успех проекта.

— С Богом! — дал я отмашку.

«Левая рука» Евгения Андреевича, Петр, по взмаху начальника дернул рычаг. Где-то там, в сарае, в топку от этого засыпались свежие угли, а Петр приналег на рычаг второй, раздувая меха. Третий рычаг — открывающий клапан и запускающий механизм — Евгений Андреевич нажал сам. Сарай затарахтел так, что слабонервная часть зевак позакрывала ладонями уши, но разбежаться сил в себе не нашла. Ждем, молимся с утроенной силой.

Двигатель тарахтел ровно, в небо над сараем поднимались пары и дымы, и через двадцать минут я решил, что ежели не рвануло до сих пор, значит не рванет и в ближайшее время. Мы подошли к сараю, слуги открыли двери, и мы увидели, как трясущийся от вибрации прототип гоняет воздух лопастями.

— Ишь ты, — перекричал грохот Данила. — Аки веслами бьет.

Блестящее понимание концепции!

— Большой успех, братцы! — перекричал грохот и я, обернувшись к ученым. — Еще немного — и течения с ветрами перестанут быть помехой! Здесь, сегодня, в этом маленьком сарае, с Божьей помощью и пред очи Его, вы помогли человечеству сделать грандиозный шаг в будущее. Ура!

— Ура-а-а!!! — отозвались ученые, а батюшки приосанились так, будто лично очи Его сюда направляли.

— Глуши, — велел я и покинул сарай в компании Данилы и других важных людей. — Однажды корабли станем делать из железа, и паруса с веслами им будут не нужны, — заявил я.

— Побаиваюсь я, ежели честно, — признался Данила. — Пушек, стрел да мечей не боюсь, а диковин таких вот, громыхающих да дымящих, побаиваюсь.

— Понимаю, — не стал смеяться я. — Пушка или меч — они понятные, и как людей убивают тож понятно. А это, — кивнул на сарай. — Дело новое, незнакомое, и пес его знает, как именно оно голову может проломить.

— А оно может? — заинтересовался Данила.

— Конечно.

Дворецкий призадумался, повздыхал и наклонился ко мне ближе:

— Мне седмицу тому назад умники из Академии Наук гонца присылали. Сказывают — удумали диковину такую, что и в Мытищах нет.

Испытав острый приступ ревности, я не поверил:

— Ой ли?

— Головы проламывать, сказывают, не может, но ежели рукоятку как следует накрутить, человек за мертва упадет, будто сам собой, — добавил он.

Кажется, понимаю.

— Надо ехать, — решил я.

— Съездим, — пообещал Данила.

По пути в Москву мы остановились отдохнуть и покушать в трактире. К нему уже в мое отсутствие пристроили второй этаж с вип-залом, поэтому мы с Данилой не мешали другим гостям, а они — не мешали нам. Я заказал щи из квашеной капусты с говядиной с натертыми чесноком пампушками, а Данила — уху из судака с лепешкой из тандыра. Супчик ушел в желудки быстро и в молчании — проголодались — а после, подумав над меню, Данила заказал новинку. Она же — самый дорогой пункт в меню.

Если бы кто-то из времен хотя бы СССР увидел, что самое дорогое блюда являет собой батон мытищинского производства колбасы по «Докторскому» рецепту, которую официант сервирует на расстеленной на стол газете, он бы выпал в осадок до конца дней своих, в XVI веке газета без всякой колбасы стоит очень дорого, а ежели с ней… Не только экзотика оценивается, но и объективная себестоимость.

— Ишь ты… — со смешенными чувствами наблюдал Данила за сервировкой. — Плата аки за диво дивное, а даже блюда серебряного не оказалось.

— Не дивно разве? — улыбнулся я.

— Пожалуй, дивно, — решил Данила.

— К тому же мы видим только краешек «дива», — продолжил я. — Для этакого блюда нужны типография газетная и наша паровая мясокрутка. Дичь смалывает так, что на языке тает.

Данила попробовал колбаску и пожал плечами:

— Мягко и тает, но как-то… — покачал трехпалой рукой.

— Вот так попробуй, — предложил я, положил ломоть колбасы на хлеб, откусил и тут же заел маленьким свежим огурчиком.

Первые парники урожай уже дали.

Данила повторил, пожевал, сверкнул глазами и впихнул в рот остатки, сразу же взявшись собирать второй бутерброд.

Наевшись и взяв «на вынос», в дорожку, лесной земляники — тоже уже пошла — мы поехали дальше, и Данила внял моему приглашению пересесть уже с телег (пусть и подрессоренных) на «конку». Пересели. Вагончик первого класса роскошью не блещет, но в нем чисто, светло, а мягкие кресла под задницами почти не трясутся.

— Как в клетушке, — чисто из принципа заметил Данила.

— В ливень ты бы иначе решил, — парировал я. — Было бы «как в избе на колесах».

— А я дождь по конке ездил, — ухмыльнулся Данила в бороду.

— Каждому свое, — улыбнулся я.

Москва даже в эти времена огромна, и перестраивать ее будут еще наши внуки. Но северо-восточная ее сторона — та, которая лет через десять сольется с Мытищами в одну большую агломерацию — вызвала удивление даже у меня. Не высотки, конечно, и «будущим» я это назвать по своим меркам не могу, но застройка до боли похожа на имперскую: симпатичные каменные домики в один-два этажа с деревянными пристройками, ладные, выложенные булыжником дороги и ровные ряды керосиновых фонарей. Ближе к центру улицы становятся, как ни парадоксально, похуже, но в районе Китай-города, с поправкой на укрепления, снова становится красиво — белый камень, новые здания с колоннами, подновленные храмы. Вот теперь вижу — не зря Третьим Римом зовемся!

Конка кончается на окраине Китай-города. Здесь выстроен симпатичный вокзальчик для пассажиров, несколько крупных складов для товаропотока и конюшни. Я заглянул в каморку начальника этого края конки — перепугался сильно, и еще в поклоне начал доставать учетные ведомости — и спросил, как идут дела. Дела шли отлично — заполняемость регулярных рейсов пассажирами и грузами почти стопроцентная. Если так и дальше пойдет, через пару лет окупим первую ветку и начнем окупать вторую, которая сейчас готова на треть. Вдвоем самих себя окупать будет сподручнее.

Академия стояла поодаль. Фасад недавно белили, поэтому трехэтажный, вполне античной архитектуры особняк с колоннами и большими окнами радовал глаз. Данила отправлял вперед гонца, поэтому на крыльце выстроились все сотрудники Академии. Чуть больше трех десятков пока, до полноценного НИИ далеко, но для начала очень даже неплохо — особенно если правду Данила мне рассказал, а не пересказанные кем-то байки.

На лицах ученых были страх и надежда. Молодые, не больно-то в свою пользу верящие из-за колоссальной машины Мытищ, они стояли и смотрели, как мы подходим к крыльцу. Страх — на лицах тех, кто решил, что сейчас я в порыве ревности велю сварить всех в масле. Надежда — у остальных, и их — меньше.

Мы с Данилой подошли, люд нас поприветствовал и исторг из своего коллективного организма Юрия Владимировича, тридцатидевятилетнего — он тут самый старший — главы Академии Наук. Бывший приказной дьяк своему назначению не рад, потому что ни статусом, ни барышами не пахнет, но, как и положено смиренному христианину, крест несет не шибко много жалуясь. Сам Юрий Владимирович образование имеет, но, очевидно, сидит здесь чисто для администрирования.

— Как себя чувствует отечественная наука? — спросил я, когда мы поднялись на крылечко и вошли светлое, украшенное позолотой и коврами, фойе.

— Слава Богу, не перемерзли за зиму, — перекрестился Юрий. — Дров меньше привезли, чем уговорено было. Хотел я пожаловаться, но убоялся казначеев беспокоить.

— Ах ты, шельма! — начал стремительно багроветь и увеличивать громкость Данила. — Я же сам возы с бумагами проверял!

Юрий Владимирович моментально упал лицом в пол:

— Не вини казнить!

— Казни-и-ить? — нехорошо пророкотал Данила. — Да тебя, пса шелудивого, за то что ученый люд в алчности своей морозишь не казнить, тебя на куски заживо порубить мало!

Ученые замерли сусликами, побледнели лицами и начали аккуратно смещаться в темные уголки, подальше от нах нехорошо подставившегося Юрия.

— Тебя Государь лично сюда сажал! — напомнил дворецкий. — Дабы холил ты и лелеял тех, кто поведет Святую Русь в светлое будущее, а ты — дровишками приторговываешь?

— Не так все было, Данила Романович! Клянусь — меньше нужного привезли! — сделал Юрий еще хуже.

— Стало быть — я вру? — взревел Данила. — Стало быть — за возом дровяным уследить не могу⁈ А ну-ка пса этого в яму! — махнул дружинникам. — В бумагах и дровах изыскание учинить, а за ним — суд! Сам проверю!

Пытающегося оправдываться горе-администратора утащили, и в фойе повисла гнетущая тишина.

— Вот ты к диковине веди! — ткнул Данила пальцем в самого бородатого.

Тот подпрыгнул, перекрестился и отвесил поклон.

— Как звать? — уже спокойнее спросил дворецкий.

— Василием, Данила Романовыч. Георгия сын.

— Веди, Васька, — велел Данила.

Не думаю, что без неосторожной жалобы Юрия на самого себя я бы заметил неладное, но… Как будто ковров на полу меньше, как будто гобелены висят не совсем те, которые согласовывались, как будто — да — часть помещений потемнела и потрескалась: зимой плохо топили, копилась влага, штукатурка деградировала. Не думаю, что прав на сто процентов, но некоторый распил виден невооруженным глазом.

Прототип ждал нас в большом зале в правом крыле первого этажа. Стоял на столе и выглядел ничуть не лучше наших ранних паровиков — колесо с ручкой, обмотанный медной проволокой вал и да металлических контакта, разведенных в стороны. Магниты закреплены неровно, но достаточно и того, что местные работники прототип собрать смогли, а мои — нет, хотя у последних ресурсов и кадров было больше. Подумаю над мотивацией, в основном негативного свойства — зажрались мои мудрецы, обленились, а здешние в холоде и голоде (ладно, не голодали — по рожам видно) прыгнули на пару веков вперед.

Василий взялся за ручку сам и начал крутить. Сначала — медленно, потом быстрее. Между контактов мелькнула короткая, злая искра. За ней — следующая, и следующая. По комнате разливался запах озона, проволока начала краснеть.

— Оно? — повернулся ко мне Данила.

— Оно, — подтвердил я. — Достаточно, Василий, — остановил «динамо-машину». — Кто работал над сим? — указал на прототип.

Василий сделал символический шажок на месте, а ученые почти вытолкнули из строя еще шестерых «преступников». Напуганы сильно.

— По пятьдесят рублей каждому, — распорядился я. — Вы семеро теперь — особый, разрядов рукотворных, отдел Академии Наук. Василий — ты главный. На изыскания отделу вашему жалую пятьсот рублей в год. Ты, Василий, главный, поэтому с тебя и спрошу, куда деньги тратили.

— Спасибо за милость великую, Гелий Далматович! — поклонился он, а следом поклонился его новорожденный отдел.

— А погоди-ка, — влез Данила. — Спытать толком надо. Ванька, ну-ка ворюгу обратно веди, пущай жизнью своей паскудной искупает.

Юрия было не жаль, хоть и нужно по-хорошему суда подождать, но жаль было прототип и само электричество — скажут потом, что русские, как только «разряд рукотворный» изобрели, первым делом принялись им людей убивать.

Поговорив с Данилой, я добился понимания, и испытание провели на стареньком козле.

— Высокотехнологично рогатый помер, прости-Господи, — перекрестился я и быстро пошел на выход, чтобы не провонять паленой шерстью.

Как нынче живет среднестатистический житель Руси? Не секрет — живет он тяжелым трудом и в целом скудно. Но мерить-то нужно не сверхизобилием XXI века, а от самих себя. Живет средний русич скудно и тяжело, но лучше, чем раньше. Улучшение начинается с печки. Экономия тупо на топливе получается приятная, и это даже без учета удобства. Второе важное подспорье — почти убранные подати. Внутренний рынок наливается соками, и даже вчерашний бедняк может себя время от времени чего-то купить. Например, замечательную тяпку из доброго железа. Дешевую тяпку, потому что кузнецы теперь не столько сами молотками бьют, сколько работают операторами механических молотов.

Следующая важная вещь — соль. Солевые магнаты отечества гребут свехрприбыли, но не за счет накрутки цен на продукцию, а из-за того же облегченного налогового режима и общего оживления экономики на всех уровнях. На примере логистики — стругов по рекам ходит чуть ли не втрое больше, чем раньше, а значит товар перевозится быстрее и дешевле. Сверху накладываем колоссальные объемы, и получаем прискорбно редкую в истории ситуацию — сытые волки при целых овцах.

А еще Русь стала чище. Духовно-то она всегда была, есть и будет, поэтому — физически. Нормы гигиены Церковь устанавливает как может, народ постепенно проникается. Был, например, чисто эмпирический, за поколения накопившийся момент — если пить грязную воду и кушать грязными руками, будет плохо. Принимали как данность, а теперь под это подтянули какое-никакое обоснование.

Мыловарни растут как на дрожжах, общественные бани стоят на каждом углу, колодцы поддерживают в обновленном порядке — регулярно чистят, накрывают крышками и вообще приглядывают.

Когда чем-то почти одновременно начинает увлекаться много людей, появляется мода. Сейчас модно быть чистым. Бояре с купцами и прочие состоятельные русичи раньше поддерживали чистоту ради статуса, а теперь… А теперь статусности в чистоте не осталось — все стараются.

Зато статусность появилась в другом — элиты массово учат математику, языки, богословие, инженерное и прочее дело, основывают ремесленные дворы и мануфактурки. Не все — те, кто целиком погряз в старине и принципиально кроме махания сабелькой ничем заниматься не хочет, стремительно откатываются на обочину рынка, и лет через двадцать мы получим большую прослойку обнищавших бояр. Не проблема — вон, в Сибирь пускай едут, огнем и мечом себе пушнину и владения добывать, а мы здесь останемся работать с теми, кто представляет из себя что-то большее, чем просто еще один вооруженный мужик на коне.

Дьяки… Дьяки набрали большую силу. Не лично — как социальная прослойка. Чиновничество может стать проблемой, потому что озабочено как правило единственным — обоснованием своего существования в теплом кабинете при хорошем жаловании и возможности брать взятки за то или иное. Желательно — за ничегонеделание. Не помешал кому-то нормально работать — уже молодец. Дьяков на Руси регулярно и страшно казнят за воровство и злоупотребления, но толку-то? Боюсь, ничего не поделаешь — остается лишь уповать на доброго и образованного Царя, который хотя бы не позволит задушить так хорошо работающую экономику сотнями бесполезных бумаг.

В Москве я проторчал три дня, повидавшись со всеми, с кем имело смысл. Вести со всего мира в Мытищи сами собой стекаются, но всю глубину перемен отобразить они не могут. Не могут и Приказы, профильные и не очень, но благодаря им получилось немного упорядочить картину в голове. Итак!

Начнем с Юга. Персы продолжают откусывать кусочки от доживающей последние годы Оттоманщины, и вскоре доберутся до сферы интересов Священной Римской Империи. На Балканы персов не пропустят, и им придется направлять экспансию куда-то еще. На Русь, как вариант, но вариант ужасный — почти пара десятилетий полной доминации в регионе снижают желание напасть гораздо лучше «договоров о вечной дружбе на двадцать лет». Немного поговорив с приказными, мы сошлись на том, что главная задача сейчас — не дать СРИ и персам сговориться на кампанию против Руси.

В той же Европе еще в момент, когда мы брали Краков, установилось относительное спокойствие. Поняв, что бесконечно рубить под собой сук — чревато, Габсбурги и магнаты договорись между собой, позаключали мирные договоры и за остаток лета передушили крупнейшие контингенты гугенотов, и принялись думать о главном — экзистенциальной войне с Русью. Хорошо, что уровень эгоизма в элитах царит такой, что почти всю нагрузку на себя будет вынуждена взять СРИ.

А Фердинанд-то как-то незаметно для меня умер. То есть сама новость пришла давно, но все равно удивила. Наследник — Максимиллиан II. В переписке изменений кроме подписи я как будто и не заметил — все те же рассуждения о том, в какую пропасть катится Европа, все те же благодарности за займы из моего торгового дома, все те же мечты о спокойствии и процветании.

Это — на поверхности, на уровне личной переписки. На это смотрит только кретин, а нормальный человек смотрит на дела. А дела заставляют думать о неприятном: как-то очень резко выросли закупки нашей высокотехнологичной продукции, а в Москве стало намного больше ничем не занятых «немцев» с подданством СРИ. Иммигрантов на Руси нынче больше, чем когда-либо прежде, но те, кто приехал по делу, работают, а эти — ходят, смотрят, наводят знакомства. Шпионы, как ни крути, но не хватать же их и не в яму сажать? Смотрит человек, интересно ему, никаких законов не нарушает.

Дальше смотрим на активность, которую развернул Максимиллиан. Созывает элитариев в гости, ездит сам — в мои времена это будет зваться «форумами» и «симпозиумами», а здесь не зовется особо никак. Ярчайший момент был в Риме с полтора месяца назад. Выступая там на глазах Папы, Максимиллиан сказал буквально следующее: «Московиты опасны не тем, что побеждают, а тем, что учатся. Они — едины в Вере и своем стремлении затмить истинный Рим. Пока мы грызем друг дружке глотки и спорим о Вере, московиты строят города, армию и флот».

Приказ Висковатого от такой речи расстроился и среагировал правильно, отправив письмо с просьбой пояснить, зачем подписавшему «вечный мир» с Русью уважаемому монарху озвучивать такие нехорошие вещи. Ответ получили тоже правильный — «слова Его Императорского Величества были переданы вам в неправильном виде».

Сильнее дипломатической возни и очевидной накачки антирусской риторикой меня интересовала судьба моей «бомбы». Фуггер много с кем успел поговорить. Показал цифры. Показал красивенькие, неведомые средневековью цветные графики, обещающие в течение пяти-десяти лет догнать и перегнать до-чумной уровень экономики. Показывал и другие, уводящие Европу в глубокий минус на десятилетия — относительно суверенные на своих землях феодалы, города и прочие акторы сейчас обкладывают пошлинами и податями за любой чих, чтобы хоть как-то поправить свои дела. Свои-то поправляют, но спираль нищеты от этого закручивается только сильнее. Думают важные люди, прикидывают, получают от торгово-финансовых элит жирные подарки. Будем следить дальше.

А по другую сторону света у нас Сибирь. От Урала до Оби ныне к русскому царству прирезана, караваны с ништяками оттуда едут без перерыва, но безлюдье там такое, что в ближайший век оседлых сибиряков будет по пальцам одной руки пересчитать. Некем — у нас Кубань-то едва на половину заселена, а там — приоритетное направление.

А еще мир медленно, но неотвратимо подсаживается на сахарок. Он чуть ли не треть экспорта сейчас, и это я еще не развернулся. У нас, слава Богу, система постов и дороговизна сахара даже боярам не позволяет нажрать диабет, а вот в Европе некоторые элитарии жиреют прямо на глазах. По слухам, конечно — сам не видел, но охотно верю.

Параллельно внутри страны идет большая медицинская работа по исследованиям влияния сахара на организм. Первый научно наблюдаемый диабетик уже есть. Не жалко — испытаниям подвергаются душегубы с разбойниками. Народ от этого немного выпадает в осадок — вместо сажания на кол преступников сахаром кормят, где это видано? Ничего, скоро поймет, что «сладкая жизнь» эту самую жизнь способна испортить вплоть до неожиданного ее конца.

1565 год Русь встречала шумно. Без особого повода — просто могла себе позволить: Царь — на троне, бояре злобствуют в меру, экономика стабильно прекрасна (по средневековым меркам), а значит можно и погулять!

Колокольный звон наполнял душу радостью, солнышко с безоблачного неба грело еще совсем по-летнему, улицы были полны местного и приехавшего люда, а вечером по всей Москве зажгут новенькие керосиновые лампы, от греха подальше упакованные в кованые частые решетки. Ну как «по всей» — в центре и немножко вдоль улиц по окраинам.

— А в Мытищах-то везде горит, — чисто по-родственному подколол я Царя.

— Мытищи твои в ладошке уместить можно, — парировал он.

Иван Васильевич стоял на помосте, широко расставив ноги, и довольно оглядывал Красную площадь. Вокруг шумела, пела и гуляла Москва — сытая, уверенная в себе, знающая, что и этот год пройдет хорошо.

Государь вернулся в начале зимы 1563-го года. Вернулся в целом победителем, потому что на Киевщине к моменту его ухода ни одного серьезного очага сопротивления не осталось — так, разбойники да те, кому уже деваться некуда из-за обилия грехов на душе.

Ну а нынче додавили уже всех, кто еще помнил, почему вообще началась суета, и остались там только стандартные уголовники, которых хватает везде в мире. Давятся в штатном порядке, малыми обученными силами — так же, как на землях бывшей Речи Посполитой. И так же, как у нас здесь — не в Москве с Мытищами, где лиходеев уже лет пять не видали, а на Руси в целом.

Только что мы провели большой молебен в Успенском соборе, а теперь нужно провести торжественный здесь, снаружи.

— Благодарни суще недостойны раби Твои, Господи… — пело духовенство и желающие гражданские тропарь индикта.

Я — среди «желающих», а рядом, взяв меня за руку, подпевает почти шестилетний Андрюшка. Пел и Государь — от души, закрыв глаза и направив их к небу. Дальше Патриарх почитал нужные фрагменты из Луки. Затем — гвоздь программы, молебен о Царе, воинстве и всей Святой Руси. Народ крестится, плачет и радуется, ибо ничем иным кроме как личным приглядом Господа за Оплотом своим объяснить «золотой век» не может. И хорошо — не надо мне тут материалистов, особенно — материалистов с классовым мышлением.

— Благочестивому, христолюбивому, Богом венчанному Великому Государю Царю и Великому Князи Иоанну Васильевичу, всея Великия и Малыя и Белыя Руси Самодержцу — многая лета! — «зарядил» Патриарх.

— Многая лета! Многая лета! Многая лета! — прокричали мы всей площадью, вторя Патриарху.

Это — поздравления Государю от духовенства. Теперь — бояре, начиная с меня:

— Многая лета, Государь!

— Многая лета! — старательно повторил Андрюшка.

Дальше — «избранники», главы приказов (те, у кого еще осталась боярская кровь в жилах) и воинская верхушка. За ними — главы приказов и начальство из простолюдинов. В конце — пяток виднейших купцов, включая Строганова. Ух и много они сил и денег потратили, чтобы выйти на помост на короткую минуту и пожелать самому Государю:

— Многая лета!

Иван Васильевич благожелательно покивал головой и шагнул вперед. Жахнув о помост навершием посоха, он моментально заставил толпу замолчать и заговорил сам:

— Любо мне видеть люд Православный сытым да довольным!

Он сделал паузу, которую толпа заполнила ликованием — ей тоже нравится быть сытой и довольной.

— Возблагодарим Господа нашего, яко сподобил нас дожити до нового лета в здравии и мире!

Еще волна ликования.

— Суровые испытания послал Руси Святой Господь. Многая лета земля скудна была, а зима — сурова. Ныне — поглядите вокруг, на солнышко теплое, на урожай обильный! Стало быть крепки мы в Вере оказались, и словом да делом доказали сие!

Львиная доля собравшихся здесь людей суровых испытаний на себе из-за грамотных действий государства и одного конкретного грека не почувствовала, но все равно порадовалась тому, что они — позади.

И впрямь теплеет.

— За то, что испытал нас и принял чистыми да в Вере крепкими, слава и хвала Господу нашему!

Толпа перекрестилась вслед за Царем и нами. Немного помолчав, Государь посуровел и принялся лязгать сталью в голосе:

— А тем, кто супротив земли Русской зло замышляет, кто точит на наше зубы — знайте! Рука Господня и меч наш крепче, чем ранее! Не дрогнем! Не отступим! Кто с Крестом и правдою к нам придет — тому честь и милость. Кто с изменой и лукавством, тому — кара. А кто с мечом придет, от меча и погибнет!

Сигнал внешнему врагу и его добровольным или случайным помощникам внутри.

Далее Государь смягчил тон:

— Вы же, люди русские, люди Православные, трудитесь честно да Веру держите крепко. Тогда и год новый будет нам в радость, а земля наша будет в силе и славе, — он поднял руку и благословил народ. — С Богом — за Святую Русь! Многая лета всем вам!

— Многая лета Государю!!! — казалось, на весь мир закричала толпа.

Благостно.

Спустя месяц мы узнали о том, что актуальный Папа Римский, Пий IV, умудрился помереть аккурат первого сентября. Так-то давно болел и был стар, но к окончанию жизни разжирел сверх меры, плотно подсев на сахарок. Так-то в Европе он был и без меня, и Папа его себе позволить мог, но дело-то не в самом продукте, а в том, как его применяют. Кулинарные книги с печатью моих типографий — бестселлер номер один в мире уже много лет. Не смог со грехом чревоугодия совладать Пий, вот и умер, подорвав диабетом и без того не шибко обильное здоровье.

А за неделю до его смерти в Европе случилась удивительная для Средневековья беда — грянул дефолт. Буквально — все крупные монархи единовременно сговорились и перестали выплачивать свои долги банкам и частным лицам. Проценты по кредитам от этого взлетели в небеса, ряд банков разорился, и мощная инфляционная спираль начала закручиваться не по дням, а по часам. Да, серебро из Америки едет, но его даже проценты по займам Корон покрыть не хватало.

С дистанции большие процессы отслеживать удобнее, поэтому, получив такие удивительные новости, я дал себе сутки подумать, додумался до самого термина «дефолт» и выпал в осадок — я как-то даже не думал, что в Средние века дефолты уже существуют.

На вторые сутки я приехал в Москву и собрал всех, кто хоть че-то понимает в макроэкономике, в том числе — профильных иностранных специалистов. Поговорили, подумали, посмотрели бумаги и пришли к еще более удивительному выводу — по цифрам дефолт должен был случиться минимум лет пять назад, но Короны брали кредиты в моей конторке и покрывали ими внутриевропейские займы. С одной стороны — я нечаянно помог на несколько лет отсрочить крах. С другой — без меня дефолты бы шли по очереди, с задержкой, и урон от них был бы меньше. А так — рухнуло сразу все и крайне мощно. Экономика — будучи сущностью почти эфемерной, распределенной по всем без исключения жителям планеты, она все-таки вполне материальная сила, работающая по определенным правилам. Одно из них — кризисы неизбежны, и каждая удачная попытка стабилизации прямо сейчас оборачивается кратно большими проблемами в будущем.

Проблемами в том числе и для меня — внешние займы монархи выплачивать отказались принципиально, заодно запретив это делать тем, кто мог. Это кризис только усилило, но у королей-то мяса на столе меньше не станет, а на быдло им плевать. Обоснование — то самое, давно витавшее в воздухе, но сформулированное только сейчас — во всех бедах Европы виновата Русь, которая стала оплотом не Веры истинной, но Антихриста. Меня, то есть.

Смерть Папы на это легла просто изумительно. «Белую смерть Антихрист привез, и даже сам Папа пал ее жертвой». Сахар и продукты из него (мед — исключение) теперь в Европе под строгим религиозным запретом — вплоть до отречения от Церкви за щепотку сахара в кармане. О торговле и говорить нечего — под страхом смертной казни запрещена.

Неизбежность — вот, что вело меня чуть ли не с самого начала этой жизни. Знал, что так будет, но ничего не делать я просто не мог. Пёс с ним — исторический процесс цикличен, и воевать Руси приходилось бы гораздо больше и большей ценой — вплоть до «оскудения» и Смуты. Европейские крестьяне мрут, торговцы — разоряются и тоже мрут, но для меня это, прости-Господи, более приемлемая цена. Я — русский, и русичей люблю так, что хочется обнять и плакать.