Напряжение в горнице резко накалилось. Причём горячился я, старосты же искали пятый угол чтобы туда забиться.

— Значит так, старые псины, — прорычал я. — Микула подох и теперь староста я. Мне бы очень хотелось, чтобы вы старые маразматики поняли одно. Люди едут в Яриловку не потому что их заставляют, и не потому что я их переманиваю, а потому что я могу предложить им то, чего вы ублюдки никогда не предложите. Я даю работу за которую щедро плачу, даю людям шанс хорошо жить, а не выживать. Защищаю их интересы. Вы же прогнившие старикашки, сидите на вверенных вам должностях и единственное о чём печётесь, так это о собственных задницах. Либо развивайте свои поселения так, чтобы народ хотел там жить, либо захлопните свои грёбаные пасти и не скулите о том что все жители от вас сбежали.

Наступила тишина в которой я слышал только потрескивание дров в печи. Казалось что старосты задохнулись от возмущения и боятся пошевелиться. Минуты через две желтозубый, медленно поднялся с лавки, ткнул в меня дрожащим костлявым пальцем и сбивчиво процедил сквозь зубы:

— Зря ты так. С соседями ссориться дурная затея. Мы ведь можем…

— Ничего вы не можете, — я отмахнулся от него как от назойливой мухи. — Топайте отсюда, да поскорее, а то велю собак спустить, чтобы вам шагалось веселее.

Старосты вскочили с лавки, подхватили тулупы с крюков и зашагал к двери, не оглядываясь. Они старались не встречаться со мной взглядом, будто боялись что я каждого из них схвачу за ворот и вышвырну из избы. Ерофей, проскальзывая мимо, буркнул что-то неразборчивое, а Лукьян, уже с порога, обернулся и выпалил фальцетом:

— Попомни наше слово, Ярый! Ты ещё пожалеешь!

— Я уже пожалел, что потратил на вас своё время! — крикнул я им вслед, и голос мой разнёсся по двору, где краснолицый Прохор из Залесья выбирался из сугроба, отряхивая снег с тулупа и ощупывая разбитую скулу.

Делегация подобрала покалеченного товарища, погрузилась на подводы и двинулась к воротам, бросая через плечо злобные взгляды. Следом за санями засеменили мужики рванувшие за старостами из дома Тараса. Тарас же неспеша подошел к моему дому и остановился у крыльца:

— Переговоры закончились мордобоем? — Спросил он смотря вслед удаляющейся процессии.

— Да нет. Просто напомнил старикам о правилах приличия. — Улыбнулся я.

Тарас хмыкнул, но расспрашивать не стал. Створки ворот закрылись за делегацией, засов лязгнул, и я почувствовал облегчение смешанное с тревогой. Эти старые скоты хоть и не имеют реальной силы, да и власти тоже, но всё равно могут не мало попортить крови. Впрочем, с этим я разберусь позднее.

Вернувшись в горницу, я обнаружил Злата уже убрала со стола и ушла в свою комнату. Не успел я даже сесть на лавку, как из-за стенки донёсся скрипучий голос Древомира:

— Ярый, правильно я понимаю что ты только что старосту Залесья выкинул из горницы через стол?

— Всё так. — Кивнул я.

— Стол хоть цел? — Спросил мастер.

— Ага.

— Ну и слава богу. А то морёный дуб всё-таки, да и сделан ладно. Хотя, я бы и получше столешницу сделал, там ведь…

— Захлопнись уже, хвастун старый! — Послышался крик Пелагеи со второго этажа.

— Да пошла ты! Ведьма проклятая! Только и бурчишь целыми днями! — Вернул ей выкрик Древомир.

— Прямо как ты, трепач старый! — Ответила ведьма и в следующее мгновение Пелагея и Древомир засмеялись.

— Всё понятно. Дело идёт к свадьбе. — Вздохнул я.

— Чё ты там ляпнул? Свадьба? С этим козлом? — Возразила Пелагея.

— Во-во! Я на этой жабе болотной в жизнь не женюсь! — Поддакнул Древомир и их перебранка продолжилась.

Плюнув на всё я пошел в мастерскую, где и проработал следующие три дня. Ну нет, конечно же я не только сидел в мастерской. Ещё обливался холодной водой, спарринговал с Фомой, плавал в Щуре, парился в бане, а ещё периодически навещал Григория который растворился в стройке.

Пожалуй самые яркие впечатления этих дней мне доставляли схватки с Фомой. Как и договорились он меня не щадил. Моя морда после трёх спаррингов приобрела такой живописный вид, что Древомир однажды утром посмотрел на меня и философски заметил:

— Вот ты талантище внучок. Вроде зима на дворе, а ты вон чего. Пасекой обзавёлся. Хе-хе.

Это он так намекал на то, что я выгляжу как пчеловод которого покусали пчёлы.

Впрочем, я не только получал по морде, но и кое-чему научился. Фома показал мне, как правильно держать стойку, чтобы не заваливаться при ударах, и как уклоняться подставляя плечо вместо челюсти.

Пускай и маленький, но прогресс был! На четвёртый день я смог продержаться против этого громилы аж двадцать секунд! После он сбил меня с ног и я рухнул в сугроб. Ранее он расправлялся со мной за жалкие пять, а в лучшем случае десять секунд.

Почему так быстро? Как я и сказал разница в нашей технике была слишком велика. А ещё этот подлец поймал меня на слове.

— Ярый, а ты ведь сказал что за каждую драку я буду получать по серебрухе, так?

И тут я понял что драка заканчивается как только у меня не остаётся шансов подняться с земли. Вот и стал этот подлец каждый день забирать у меня не по одной серебрухе, а по десятку. Впрочем, я не жалуюсь, ведь тренировал он и правда отлично. Даже удивительно что деревенский мужик способен так логично излагать мысли и так сильно бить по морде, не выбивая при этом зубы.

На пятое утро, я возвращался от ворот с очередным синяком на рёбрах. А ещё у меня было благодушное настроением побитого, но не сдавшегося человека. Стражник с южной вышки заметил меня и окликнул:

— Староста! Тут парнишка какой-то пришел! Один, без скарба! Просится внутрь!

Я поднялся на вышку и глянул вниз. У ворот топтался невысокий жилистый парень лет двадцати, в потрёпанном ватнике и стоптанных сапогах. Шапка надвинута на лоб, из-под неё торчали русые волосы, слипшиеся от пота. На плече висела тощая обвисшая холщовая сумка.

— Кто такой и откуда? — крикнул я сверху.

Парень задрал голову, прищурился на солнце и ответил спокойным голосом:

— Из Залесья я. Звать Данилкой. Плотником работал, да артель распалась. Слыхал, что наши в Яриловку подались, вот и я пришел наниматься.

Голос негромкий, без надрыва и без заискивания. Не умоляет, не лебезит, просто излагает факты. Парень стоял прямо, руки по швам, и терпеливо ждал, пока я приму решение.

— Открывай, — бросил я стражнику и спустился вниз.

Данилка вошёл через ворота неспешным шагом и остановился передо мной, стянув шапку. Лицо у него было худое, обветренное, с острыми скулами и тонкими сухими губами. На вид обычный деревенский парень, каких в округе десятки, разве что чуть поопрятнее среднего и заметно молчаливее.

— Покажи руки, — попросил я.

Парень вытянул ладони без лишних вопросов. Ладони широкие и мозолистые, загрубевшая кожа на подушечках пальцев. Ссадина на костяшке указательного, характерная для работы со стамеской, и ороговевший бугор у основания большого пальца, который набивается от рукояти топора. Сразу видно, работящий человек.

— В мастерскую пойдёшь? Мебель делать. — спросил я.

— Пойду. — коротко отозвался Данилка.

— Ну и славно. Жалованье четыре медяка в день, жильё предоставлю, еда трижды в день за мой счёт. — Я протянул ему руку и добавил. — Добро пожаловать в Яриловку.

Рукопожатие у парня было крепкое, а ладонь твёрдая как камень. Я отпустил его руку и заметил Петруху идущего в мастерскую.

— Петруха! Подойди! — Гаркнул я.

Здоровяк подбежал к нам, зевая на ходу.

— Чего, Ярый?

— Вот, новый работник. Данилка из Залесья. Отведи его в мастерскую, покажи всё от и до, расскажи порядок работы, познакомь с мужиками. Ну и определи на участок, где руки нужнее всего.

Петруха оглядел Данилку сверху вниз, оценивая его габариты и хмыкнул.

— Щупловат, но ничего, откормим. — Петруха улыбнулся и положил руку на плечо парня. — Пойдём, покажу тебе производство.

Данилка молча мотнул головой, и они зашагали по тропинке к мастерской. Петруха размахивал руками и что-то объяснял на ходу, Данилка шёл рядом, чуть приотстав на полшага, и слушал, не перебивая.

Я же остался стоять у ворот и смотрел им вслед, чувствуя в очередной раз тревогу. Ощущение было мутным и неоформленным, зудело где-то на периферии сознания и не давало расслабиться.

— И что же меня так насторожило? — Спросил я сам у себя и спустя десяток шагов вглубь деревни понял.

Дело было в глазах парня. Я поймал его взгляд на долю секунды, между двумя вежливыми кивками, и увидел в глазах парня нечто, чего у двадцатилетнего деревенского плотника быть не должно.

Жёсткий, цепкий, оценивающий прищур, не испуганный и не любопытный, а профессионально фиксирующий обстановку. Так смотрят люди, сильно травмированные люди. К примеру беспризорники или те кто смог выжить в вооруженном конфликте. К примеру у моего друга Юрки из прошлой жизни был такой взгляд. Он к слову ветеран боевых действий в Афганистане.

А что не так с этим парнем? Сирота? Или за свою короткую жизнь столкнулся с чем-то изуродовавшим его душу? Впрочем, если у него нет посттравматического синдрома и он не станет кидаться на людей, то я не против. Пусть остаётся и работает. Однако…

— Тарас! — Гаркнул я и из караулки выглянул охотник. — Размести мальчонку у себя и присмотрись к нему.

— Тоже его глаза не понравились? — Спросил Тарас и я понял что попал в точку.

— Есть такое дело. Странный он какой-то. — Кивнул я.

Весь день Данилка простоял на обжиге досок. Справлялся отлично, не жаловался, с мужиками особо не общался. Так, пару фраз бросит и не более того. Одним словом трудолюбивый паренёк, который не страдает ерундой, а честно работает от звонка и до звонка. Петруха остался им доволен. За темно бригада мебельщиков вернулась в Яриловку и их перехватил Тарас.

— Стало быть ты Данилка? — Спросил Тарас улыбаясь настолько радушно, насколько это было возможно.

Данилка кивнул.

— Ну тогда идём. Поживёшь первое время у меня. Как раз одна комната пустует.\

— Спасибо. — Коротко ответил паренёк и пошел следом за охотником.

Тарас постелил пареньку на лавке, а тот молча скинул тулуп, валенки и улёгся на неё и уснул. Ужинать не стал, так как в мастерской уже покормили. А минут через пять, он мирно засопел провалившись в сон.

Медленно прикрыв дверь Тарас отметил, что парень засыпает мгновенно, без ворочанья и вздохов. Так засыпают солдаты, привыкшие спать в любой обстановке.

Тарас погасил лучины, навалился на лавку грудью так чтобы она заскрипела и сделал вид что спит. Стал храпеть на всю избу и ждать, пока Данилка покрепче уснёт.

При тусклом свете последних углей в печи, Тарас сквозь щель в двери смотрел на спящего гостя. За окном завывал ветер, забрасывая мелкий снег в щели ставен, а из-за стены доносился далёкий лай собак.

Данилка лежал на боку, лицом к стене. Сумка его стояла у входа в избу, по этому Тарас без особых проблем подкрался к ней и изучил содержимое. Внутри было пусто. Просто холщовая сумка в которой не было ровным счётом ничего. Это выглядело подозрительно. На кой-чёрт брать с собой пустую сумку? Или ничего не нажил за всё время пребывания в Залесье?

А ещё охотничий глаз заметил что парень лёг к стене лицом, а не к комнате. Любой нормальный гость в чужом доме ложится лицом к хозяину, потому что спать спиной к незнакомцу неуютно и неестественно.

Данилка же повернулся к стене, оставив за спиной всю комнату и самого Тараса. Это могло означать две вещи. Либо парень доверяет хозяину настолько, что ему плевать кто стоит за спиной. Либо он точно знает, что проснётся от любого постороннего движения и успеет среагировать. Ещё и правая рука парня лежала у груди. Пальцы слегка согнуты, будто натренированная хватка бойца, засыпающего с оружием в руке.

Тарас подождал ещё полчаса, пока дыхание гостя не стало совсем глубоким. Потом бесшумно подошел к вешалке на которой висел тулуп Данилки. Охотник умел двигаться тихо, в лесу от этого умения зависела добыча, а порой и жизнь. Тарас снял ватник с гвоздя и ощупал карманы, в которых тоже было пусто.

Он уже собирался повесить тулуп на место, когда рука легла на подкладку ворота. Ткань была залатанной и заношенной, грубый сермяжный верх и хлопковый подбой, местами протёртый до дыр. Пальцы нащупали что-то неестественно твёрдое и замерли.

— Какого…? — Прошептал Тарас и в ту же секунду услышал как лавка на которой лежал Данилка, скрипнула.

Тарас отдёрнул руку от ворота и замер, чувствуя пальцами сквозь подкладку продолговатый твёрдый предмет, зашитый в ткань грубыми нитками. Что-то тонкое, острое, длиной в ладонь. Что-то среднее между ножом и шилом.

Короткое лезвие с крюком на конце, такой крюк охотники называли шкуродёром. Тарас собирался распороть шов, когда лавка за стеной скрипнула, и в следующее мгновение Данилка оказался в метре за спиной охотника.

— Зря ты туда полез, — прошипел Данилка.

Тарас разжал пальцы и ватник рухнул на пол. В то же мгновение охотник обернулся, краем глаза смотря в сторону лука висящего на стене. До лука четыре шага, но сделать их он не успеет.

Данилка рванул вперёд и замахнулся так, будто у него в рукаве был спрятан нож. Тарас инстинктивно отпрянул в сторону, но это была лишь обманка. Холодно улыбнувшись Данилка присел и одним движением выдрал из подкладки ватника то, что охотник нащупал минутой ранее.

Длинное сапожное шило с деревянной рукояткой и гранёным остриём, способным пробить кожаный доспех, не говоря уж о рубахе или печени под ней.

— Положи железку, дураки. — Произнёс Тарас пятясь назад.

Данилка не ответил. Он перехватил шило обратным хватом, острием вниз, и бросился на Тараса с такой скоростью, что охотник едва успел выставить предплечье. Остриё чиркнуло по левому запястью, разодрав рукав и кожу. Тарас отмахнулся от парня здоровой рукой и попал тому костяшками пальцев в скулу. Но Данилка этого даже не почувствовал.

В следующую секунду он поднырнул под руку Тараса и вогнал шило по рёбрам. Острая граненая сталь пропорола рубаху, чиркнула по кости и лишь чудом не вошла в печень.

— Сучонок! — Проскрежетал Тарас и тут же стал укреплять тело с помощью живы.

Он ухватил Данилку за плечо левой рукой, и дёрнул на себя. План был прост до одури. Ударить лбом в переносицу, а после свалить мальца на пол и затоптать к чёртовой матери. Но Данилка извернулся, выскользнув из захвата словно угорь, и тут же ткнул шилом в бедро. Тарас скорчившись от боли попытался отскочить назад, и зря. Загнутый крючок шила лишь выгрыз из его ноги кусок плоти оставив рваную рану.

В тесноте и темноте избы последние угли в печи давали багровый мерцающий свет, в котором лицо Данилки казалось неестественной маской. Парень работал молча, экономя силы. Каждое его движение было отточенным и коротким, без лишнего замаха.

Тарас попятился к стене, и Данилка рванул за ним, нанося удар за ударом. Шило чиркнуло по предплечью, потом ужалило в плечо. Каждый порез был неглубоким, скорее царапина чем реальная рана, а вот проколы были не только болезненными, но ещё и уменьшали подвижность, левую ногу вон, практически парализовало. Из ран на теле Тараса текла кровь заливая рубаху и капая на дощатый пол.

Загнав охотника в угол, Данилка замахнулся для удара в шею и вложил в выпад весь свой вес. Тарас всё это время выжидавший удачный момент поймал его запястье обеими руками, а после рванул на себя, одновременно выставив колено. Колено врезалось в живот парня, да так, что тот оторвался от пола.

Воспользовавшись моментом Тарас метнулся к стене, потянулся за луком и почувствовал острую боль в районе пятки. Парень успел полоснуть по ноге и практически рассёк сухожилие. Падая Тарас кончиками пеальцев сдёрнул лук с гвоздя и сбил колчан, который тут же рассыпал по полу ворох стрел.

Подхватив первую попавшуюся стрелу, Тарас натянул тетиву и вытрелил! Со свистом стрела преодолело расстояние разделяющее его с Данилкой, тот как раз поднимался с пола. Стрела вонзилась в плечо, пригвоздив парня к стене с гулким уханьем разнёсшимся по избе.

Данилка дёрнулся, заскрежетал зубами и попытался вытащить стрелу свободной рукой, то на засела намертво. Глаза парня вспыхнули в отблесках угольев, и то что из них смотрело на Тараса, не имело ничего общего с молодым плотником из Залесья.

— Я вырежу всю вашу поганую деревню до последнего человека! И ты меня не остановишь! — прохрипел парень оскалившись.

Данилка собирался обломить древко стрелы, но не успел. Тарас снова выстрелил пришпилив и второе плечо парня к стене, следом за ним он вогнал ещё две стрелы в правое и левое колено, полностью сковав движения убийцы.

Данилка взвыл, и шило выпало из разжавшихся пальцев, звякнув о половицу. Парень висел на стене распятый четырьмя древками, по которым сбегали тёмные ручейки крови, и хохотал, срывающимся визгливым смехом.

— Вы все тут подохнете! Все до единого! Ха-ха-ха!

Тарас опустил лук и скривился от боли. Казалось что болит всё тело разом. Впрочем так оно и было, ведь порезов и проколов было не меньше четырёх десятков. Силы уходили вместе с кровью, заливавшей штаны. Перед глазами начало плыть, руки затряслись. Охотник сжал зубы и пополз к входной двери, оставляя за собой мокрый тёмный след на досках.

Тарас добрался до порога, толкнул дверь и в лицо ударил ледяной ночной воздух, от которого немного прояснилось в голове. Охотник набрал в грудь воздуха и заорал так, что голос его разнёсся по всей деревне:

— Стража!!!

Я проснулся от крика в котором узнал голос Тараса. Голос был полон боли и кажется страх в нём тоже присутствовал. Этот человек мог спокойно стоять перед стаей волков и даже бровью не повёл бы. А сейчас… Сейчас в его избе живёт тот странный парень!

Я скатился с печи, натянул сапоги и рванул к двери, по дороге столкнувшись с Санькой, который уже бежал к избе Тараса. Не говоря ни слова мы побежали по утоптанной тропе, обжигая лёгкие морозным воздухом. У избы Тараса на крыльце горел свет, а в проёме двери чернела фигура человека, лежащего на пороге.

Я взлетел на крыльцо и увидел Тараса, привалившегося спиной к дверному косяку. Лицо серое, глаза мутные, а рубаха и штаны пропитаны кровью от ворота до колен. В правой руке он всё ещё сжимал лук.

— Данилка то совсем не плотник, — выдавил Тарас, кивнув внутрь избы.

Из глубины избы доносился глухой булькающий хохот, перемежающийся то ли со стонами, то ли с рыданиями. Не теряя времени я тут же отдал приказ:

— Санька, Тараса в сани и тащи к Савелию. Живо!

Санька испуганно закивал, подхватил охотника под мышки и поволок с крыльца. Тарас зашипел от боли, но не выпустил лук из руки.

Я шагнул через порог и первое что увидел, так это перевёрнутый стол, сломанную лавку, а ещё ощутил тяжёлый запах крови. На полу темнели пятна и разводы, а у дальней стены висел Данилка, пришпиленный к брёвнам четырьмя стрелами. Две в плечах, две в коленях. Рубаха задралась, обнажив худой жилистый торс.

Парень увидел меня и расхохотался ещё громче, дёргаясь на стрелах и не обращая внимания на то, что каждое движение рвёт ему плоть.

— Твои дни твои сочтены, слышишь⁈ Ты покойник! — провыл он, и глаза его блестели нездоровым лихорадочным блеском.

Я подошёл ближе, разглядывая лицо парня. Никакого страха, только дикое веселье, от которого мурашки побежали по спине. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно, на губах пузырится розоватая слюна, а шея напряжена до предела, вены вздулись и пульсируют.

— Кто тебя послал? — спокойно поинтересовался я, хотя внутри всё кипело.

— А ты угадай! Ха-ха-ха! — продолжил хохотать Данилка, скалясь от боли. — Ничего не скажу, падла! Хоть убей не скажу!

Подойдя ближе я заметил лежащее на полу шило, нагнулся и поднял его. Нет, не шило вовсе. Скорее тонкий нож, каким потрошат рыбу, правда модифицированный, со шкуродёром. Странное, а может даже страшное оружие.

Коротким резким движением я вогнал шило Данилке в бедро, чуть выше колена. Остриё вошло в плоть на два пальца и упёрлось в кость. Парень застонал и дёрнулся всем телом.

— Тебя прислал Прохор? — Спросил я вполне логичный вопрос, однако не услышал желанного ответа.

— Не страдай ерундой староста! Просто убей меня! Я всё равно ничего не скажу! — Он улыбнулся окровавленными зубами и эта улыбка выглядела довольно безумно.

Что тут скажешь? Стойкий паренёк. Видать ему хорошо заплатили или хорошо припугнули, а скорее всего и то и другое одновременно. Я придвинулся к нему и приставил лезвие ножа к его глазу.

— Убить тебя? Я, по-твоему, зверь какой-то? — я чуть отодвинул шило от его лица и прищурился. — Зачем мне тебя убивать?

Выдержав театральную паузу, я наклонился к Данилке и улыбнулся стараясь выдать себя за сумасшедшего.

— Я просто перережу тебе все сухожилия на руках и ногах, и ты превратишься в червя, который не сможет даже посрать без чужой помощи.

Вся напускная храбрость и ярость Данилки мигом улетучились. Он мелко задрожал, глаза забегали из стороны в сторону, видать искал шанс спастись. Его ужас мне был понятен, смерть в бою или смерть на виселице это одно, а перспектива превратиться в калеку умеющего лишь ползать, это совсем другое. Другой уровень жути, особенно для молодого парня.

— Молчишь? Ну тогда я пожалуй начну с правой руки, — я приставил остриё к его запястью и тут Данилка зажмурился и затрясся сильнее прежнего.

Несколько секунд он молчал, потом заскрежетал зубами и сбивчиво выпалил:

— Староста Залесья… Прохор… Он послал…

Правда ужас продлился не долго. Спустя мгновение безумие снова захлестнуло парня с головой.

— Ты скоро подохнешь вместе со всеми перебежчиками! Прохор этого так не оставит!

Он захлебнулся смехом и закашлялся, а я заметил на его ключице, у самого ворота разодранной рубахи, чёрное пятно. Не кровь, не грязь, а именно пятно, неестественно тёмное на бледной коже. Я ухватил ворот рубахи и рванул вниз, раздирая ткань до пояса.

На левой ключице красовалась чёрная перевёрнутая подкова, рожками вниз. Похожую метку я видел на собственной руке, когда Пелагея прокляла бывшего хозяина моего тела. Только от подковы Данилки во все стороны расходилась сеть тёмных набухших вен, расползающихся по груди паутиной, уходящей под кожу.

— Понятно, — Произнёс я, разглядывая паутину чёрных вен. — Ещё один поклонник черномазого бога.

Данилка перестал смеяться и уставился на меня с непониманием.

— Какой ещё бог? Я никаким богам не молюсь! Я служу только старосте Залесья! И ты чёртов полудурок, пожалеешь что не сдох от моей руки! Он раздавит тебя и всю твою деревню! А перебежчики будут молить о смерти! Мы вас всех на куски пореж…

Договорить он не успел, потому что на крыльцо с топотом ввалились двое стражников, присланных Санькой. Молодые ребята влетели в избу с копьями наперевес, увидели распятого на стене Данилку и растерянно уставились на меня, ожидая приказа.

— Повесить этого выродка, — бросил я, развернулся и вышел из избы, не оглядываясь на вопли Данилки, которые неслись мне вслед.

Стражники сдёрнули со стрел Данилку и потащили его на улицу чтобы повесить сбросив с деревенских ворот. Гуманный способ если подумать. Выродок собирался убить не только меня, но и перебить всех деревенских. А так, хрясь и его шея попросту сломается. Моментальная смерть без лишних мучений.

Быстрым шагом я добрался до дома Савелия и вошел без стука, благо дверь была приоткрыта. Внутри горели лучины, и я увидел Тараса, лежащего на лавке с голым торсом. Савелий стоял над ним обрабатывая многочисленные раны.

Тарас выглядел паршиво, но помирать не собирался. На его теле я насчитал не меньше десятка бинтовых повязок, от предплечий до бёдер, и каждая успела промокнуть от крови.

— Как он? — обратился я к Савелию.

Лекарь не обернулся, продолжая перевязку.

— Порезов много, но все мелкие. Но это ладно. Хуже всего колотые раны, из-за них будет ползать как улитка неделю, не меньше. Зато ни один жизненно важный орган не задет, сухожилия целы, кости тоже.

— Спасибо живе, — Улыбнулся Тарас. — Если бы не она родимая, меня бы вспороли от горла до брюха. Ну да ничего, через три дня уже буду по лесам скакать, как прежде, — Расхрабрился Тарас и тут же скривился от боли.

— Лежи, сайгак недоделанный. Скакать он собрался. Радуйся что жив остался. — Буркнул Савелий.

— Что будешь делать с Данилкой? — Спросил Тарас.

— Стража уже вешает его у городских ворот. — Сухо ответил я и направился к выходу. — Отлёживайся. И не переживай. Сегодня ночью Залесье перестанет быть для нас угрозой.

Тарас посмотрел на меня снизу вверх и в его взгляде промелькнуло нечто среднее между одобрением и тревогой.

— Ярый, не наломай дров.

— Тарас, не забывай. Я же плотник, и с дровами умею работать как никто другой. — усмехнулся я и вышел из дома Савелия на морозный ночной воздух.

Вернувшись в избу охотника я осмотрел вещи оставшиеся от лазутчика. Пустая сумка, потрёпанный ватник с дырой в вороте, стоптанные сапоги и вязаная шапка. Такую одежду в моём мире носили бомжи, а в этом убийцы. Радует то что у этого Данилки размер одежды немногим больше моего собственного.

Я скинул свой тулуп и натянул рваный ватник лазутчика. Чуть великоват в плечах, но не критично. Сапоги оказались впору, шапку надвинул на лоб, сумку перекинул через плечо. После подошел к тазу с водой стоящему на лавке и заглянул в него.

В отражении на меня уставился молодой мужик в рваном ватнике с помятой рожей и тёмными кругами от недосыпа. Не Данилка, конечно, но в темноте при всём желании не разберёшь кто именно нарядился в эти обноски.

— Пора наведаться в гости. — Сказал я сам себе и пошел в сторону частокола.

— Поднимай! — Крикнул один из стражников.

— Вы все сдохнете! Подохнете в мучениях! Ублюдки мать вашу! Ха-ха-ха! — Хохотал Данилка нагоняя ужас на всю округу, а потом его сбросили с городских ворот.

Верёвка натянулась, шея сломалась и он повис непроизвольно подёргивясь. Наступила тишина, слышно было только как молятся стражники, да от ужаса подвывают бабы где-то в темноте. Я прошел мимо повешенного и двинул прямиком в лес.

Дорога была украшена извилистым рисунком от саней, на которых совсем недавно приезжала делегация старост. Они словно специально оставили след, по которому я мог их найти. Я влил живу в ноги и бежал с такой скоростью что ветер свистел в ушах.

Я бежал и думал о Прохоре. На стройке я видел похожих заказчиков, которые подсылали бомжей или алкашей чтобы те вредили конкурентам. То окна побьют, то пожар устроят, а иногда просто дерьмом стены измажут. Последнее было пожалуй самым безобидным.

Такие вот заказчики сидели в чистом кабинете и пили чай с лимоном, пока на другом конце города творилось чёрт знает что. Увы, но с такими людьми разговаривать бесполезно. Они тебя не слушают и гнут свою линию. А чтобы такие индивиды услышали, нужно лично прийти в их собственный дом, сесть напротив и вести диалог с позиции сильного. По другому это не работает.

Залесье показалось ближе к трём часам ночи. Темень была непроглядная, можно пройти в метре от стражи и тебя не заметят. А нет, нельзя. У самых ворот пара стражников палила костёр.

Со стороны деревня показалась мне довольно мелкой. Дворов двадцать, обнесены низким покосившимся частоколом, на который было больно смотреть. Брёвна стояли вкривь и вкось, щели между ними годились для того чтобы просунуть руку, а в паре мест частокол просел настолько, что перелезть через него мог бы и ребёнок, не говоря уже о взрослом мужике с шилом в рукаве.

Я обошёл деревню по опушке, держась в тени елей и стараясь не хрустеть снегом, но последнее плохо получалось. Как я и сказал ранее северные ворота Залесья охраняли двое стражников. Хотя слово «охраняли» использовать явно нельзя. Ведь бойцы сидели на перевёрнутой бочке у костерка и передавали друг другу глиняную флягу, от которой за пять шагов несло сивухой.

Один покачивался на бочке с блаженной физиономией, второй громко икал и ковырял палкой в огне, рассыпая искры по утоптанному снегу. В прошлой жизни на стройке я видал сторожей, которые засыпали на объекте с бутылкой водки в обнимку, а потом божились что всю ночь не смыкали глаз. Эти двое были из той же породы.

Обходить их стороной оказалось проще, чем я рассчитывал. Частокол с западной стороны деревни просел до уровня плеча, и я без особых усилий перемахнул через него.

Упав в сугроб по ту сторону, я прислушался. Тишина, если не считать далёкого лая собаки и приглушённого хохота стражников у ворот. Осмотревшись по сторонам я тут же нашел дом старосты, ведь он был именно такой как Эго Прохора.

Трёхэтажный дом, с резными коньками и высоким забором. Остальные лачуги на его фоне выглядели развалинами. Впрочем, так оно и было. При первой встрече Прохор сказал мне что обычный люд должен едва сводить концы с концами, иначе крестьяне не будут покладистыми и чего доброго ещё возмущаться начнут. Вот этот кормилец и процветал на чужих костях, пока эти кости не подались в Яриловку.

Подойдя к забору старостиного дома я убедился что собак нет. Да и зачем ему собаки, если есть такие как Данилка? Безгранично преданные и безмозглые. Такие спасут своего господина от любого недовольства, ведь всех недовольных обнаружат случайным образом по утру с дыркой в боку.

Я перелез через забор и остановился у окна первого этажа. Ставни прикрыты, на втором этаже в одном окне горел тусклый свет, и на первом этаже тоже едва различимо что-то светилось. Обогнув дом, я нашёл окно с обратной стороны где лучина не горела и ставни были закрыты плотнее. Вытащил из рукава Данилкино шило и подсунул лезвие под раму.

Механизм запора в Залесье оказался ещё примитивнее, чем в доме Микулы, а я-то думал что хуже некуда. Деревянная вертушка на ржавом гвозде провернулась от лёгкого нажатия, створка ставни отошла в сторону, и я тихо отжал оконную раму. Она поддалась жалобно скрипнув, но на шум никто не прибежал.

Перекинув ногу через подоконник, забрался внутрь. Оказавшись в тёплой горнице, где пахло кислыми щами и копчёным мясо я замер. Из-за закрытой двери на другом конце горницы тянулась тонкая полоска света, и оттуда же доносился нервный бубнёж.

Медленным шагом я двинул к двери, проверяя каждую доску носком сапога, прежде чем перенести на неё вес. Чем ближе я подходил к двери, тем отчётливее разбирал слова.

— … где этот ублюдок? Он уже должен был вернуться. Неужто облажался, щенок паршивый? Божился что всё сделает тихо, а сам пропал…

Голос принадлежал Прохору. Не смотря на то что он говорил тихо, слова звучали раскатисто, словно в комнате грохотал гром.

Я сжал шило в руке и толкнул дверь входя внутрь.

Створка распахнулась, ударившись ручкой о стену. В комнате, залитой тусклым светом масляной лампы стоял Прохор. На нём была домашняя рубаха, засаленная на пузе и закатанными рукавами. При виде меня в дверном проёме Прохор вздрогнул.

— Я… Ярый⁈ Ты, ты чего тут? — Растерянно спросил он, а через мгновение взял себя в руки и громогласно рявкнул. — А ну пошёл отсюда пока я стражу не кликнул!

Стража в Залесье и правда была шикарной. Видать наняли из лодырей которые решили остаться. Пока они услышат крик из дома старосты и дотопают сюда по сугробам, я успею вернуться в Яриловку.

Тремя быстрыми шагами я сократил дистанцию и схватил Прохора за горло. Мужик захрипел и попытался вырваться, но я лишь влил в руку живу и оторвал его от пола. Староста засучил ногами и задёргался, его левая рука потянулась в моему лицу, но я лишь швырнул его на кресло стоящее слева от стола. Прохор с грохотом рухнул на него и в глазах его блеснуло то что я уже видел в глазах Микулы и Данилки.

— Зря ты сюда припёрся, теперь тебе…

Прохор начал было подниматься злобно рыча, но договорить не успел. Я рванул вперёд и вогнал шило в правый глаз старосты. Остриё вошло без особого сопротивления. С коротким мокрым хрустом, погрузившись в глазницу по самую рукоять.

Прохор дёрнулся будто ещё пытался подняться с кресла, а после завалился набок, содрогнулся пару раз и обмяк. Из-под его головы по половицам поползла тёмная лужа быстро увеличивающаяся в размерах.

— Око за око, тварь, — негромко произнёс я, выпрямляясь и вытирая руку о полу ватника.

Сверху раздался топот, кто-то на втором этаже проснулся от грохота и сейчас босые ноги шлёпали по доскам над моей головой, направляясь к лестнице. Встречаться с роднёй Прохора я не планировал. По этому схватил масляную лампу, разбил её о стену у входа, а сам выпрыгнул в окно. Пламя быстро начало пожирать комнату, благо горючего барахла в ней было навалом.

Приземлившись в сугроб под окном, я тут же рванул прочь от голосов, вглубь деревни. Позади из дома раздался протяжный надрывный женский крик «Горим! Люди добрые! Горим!». Но на её зов никто не откликнулся. Разве что два стражника у ворот встрепенулись и стали говорить громче, но на зов не побежали.

Спустя минуту я перелез через просевший частокол в том же месте, где забрался в деревню и побежал в лес. Петляя между стволами и проваливаясь по колено в рыхлый снег я нёсся и думал:

Как так вышло что этот мир превратил меня в убийцу? Да и убийца ли я? Я всего лишь хотел защитить людей доверившихся мне. Очевидно Прохор был волхвом Чернобога и если бы он остался в живых, то никто в Яриловке не смог бы спать спокойно. Сперва он прислал Данилку, а после и сам бы явился в облике волколака или чего похуже? Нет, я всё сделал правильно. Правильно. Но тогда почему на душе так паршиво?

Вроде и человек был склочный, да паршивый, но всё равно в душе сидит ощущение что я сделал что-то неправильное. Может меня грызут остатки советского воспитания? Вера в добро, правду и справедливость доведённые до идеала? Вполне возможно. Жаль даже в прошлой жизни этим идеалам было не суждено стать общечеловеческими. А в этом мире шансов нет и подавно.

Пробежав пару верёст, я остановился и прислушался. Погони не было, и это понятно, труп старосты объят пламенем как и его дом. Покойника найдут только утром на пожарище, если откопают.

Впрочем, даже тогда не возникнет вопросов, ведь от него останется лишь почерневший скелет. Надеюсь что вместе с останками Прохора, пламя сожрёт и алтарь Чернобогу. Ведь он там определённо есть, иначе как он поставил метку на лазутчика?

Не спеша я пошел дальше, в сторону Яриловки. В правой руке ещё ощущался фантомный хруст, с которым шило вошло в глазницу, и я сжал кулак, отгоняя это ощущение.

Морозный воздух щипал щёки и забирался под рваный ватник заставляя ёжиться. Ничего, до дома доберусь и переоденусь, а ватник сожгу в печи вместе с сумкой. И вообще, на кой-чёрт я переодевался? Если бы знал что стража в Залесье состоит из пьяни, я бы пошел в своей одежде, а не в этом вонючем тряпье.

В Яриловку я заявился с первыми лучами солнца. На южной вышке маячил силуэт стражника, и когда я окликнул его снизу, парень перегнулся через перила и прищурился.

— Открывай. Это я, Ярый.

Засов лязгнул, створка приоткрылась и я неспешно пошел в сторону бани. Нужно смыть с себя зловоние, вместе с этим спалить тулуп и забыть произошедшее как страшный сон.

В бане я провёл часа три, не меньше. Тёрся жесткой мочалкой, едва не содрав кожу, но зловоние гари и пролитой крови никуда не делось. Оно будто въелось в мои ноздри.

В этом мире мне приходилось убивать, но все эти разы я защищался, а сейчас ударил на опережение. Ощущения очень сильно различаются. Когда спасаешь свою жизнь и убиваешь, нет вот этого грызущего тебя осадочка. Ты сделал всё верно и на этом точка.

Прохор был тем ещё вспыльчивым ублюдком, подослал ко мне убийцу и с вероятностью в сто процентов был волхвом Чернобога. Но стоило ли его убивать? Да, конечно стоило, чтобы минимизировать будущий ущерб и спасти своих людей.

Вот только спас ли я их на самом деле? Надеюсь что да, ведь есть ощущение что чем больше я барахтаюсь, тем сильнее набегают волны, готовые похоронить под собой всё что мне дорого.

Я вернулся в дом, завалился на печку и уснул. Нет, не сном праведника, скорее сном грешника. Во сне мне в лицо смеялись Микула, Прохор и Данилка. Из их глаз и ртов сочилась чёрная жижа и они орали о том что я ничего не могу изменить. Яриловка сгорит в жарком пламени, а люди погибнут в мучениях.

Однако этот сон мне помог. Когда я проснулся, то чувство вины как ветром сдуло. Внутри появилась уверенность что я всё сделал правильно. А ещё разгорелась решимость уничтожить любого кто посягнёт на моё будущее и будущее моих людей. Если у меня всё получится, то возможно через тысячу лет, Иван Королёв будет обследовать не чей-то особняк, а построенный им самим, а точнее парнем в чьём теле он возродится спустя десятилетия. Вот такая причудливая временная петля…

Следующие две недели пролетели в трудовом угаре, который по интенсивности уступал разве что строительству Великой Китайской стены. Да и то он уступал лишь потому, что у китайцев было побольше народу.

Григорий гонял бригады с рассвета до заката, мужики таскали брёвна и обшивали стены тёсом. Как-то утром Григорий перехватил меня у колодца, схватил за плечо и торжественно объявил:

— Ярый, готово! Можешь принимать работу!

Лицо у него сияло так, что на скулах играли красные пятна от возбуждения. Мы зашагали к постоялому двору. Двухэтажная бревенчатая громадина стояла у южной стороны деревни, в полусотне шагов от ворот.

Крыша крыта тёсом, с коньком, на котором кто-то из мужиков вырезал деревянного петуха. Окна первого этажа широкие, с настоящими ставнями на кованых петлях. Крыльцо в четыре ступеньки вело к двустворчатой двери, над которой Григорий приколотил доску с надписью «Яриловский двор», выжженной раскалённым гвоздём.

— Впечатляет, — кивнул я, хотя и так видел постоялый двор снаружи каждый день. — Ну, показывай что вы там нагородили. — Улыбнулся я и положил руку на плечо Григория.

Мы шагнули внутрь и я утонул в смолянистом аромате дерева. Так пахли лаги под полом, хвала богам Григорию хватило мудрости обшить стены дубовыми досками, а не сосновыми. Иначе бы все постояльцы вечно прилипали к смоле сочащейся из досок.

Здесь была барная стойка которую я заказал. Строители не поняли на кой-чёрт она нужна, да я и не стал объяснять, скоро сами всё увидят. Стойка тянулась вдоль правой стены, сколоченная из толстых дубовых досок и отполированная до блеска.

За стойкой красовались полки для посуды и крюки для кружек. Перед стойкой стояли высокие табуреты, а в зале расставлены столы со стульями, двадцать комплектов, по шесть стульев за каждым. Между ними оставалось достаточно места чтобы даже такой медведь как Фома мог развернуться не зацепив соседей.

Слева от входа располагалась невысокая дощатая сцена, поднятая на пол-аршина над полом. Сделали её на будущее. Вдруг в Яриловку наведаются странствующие музыканты или мы своих дарований отыщем?

Позади зала за перегородкой скрывалась кухня, откуда уже доносился голос Дуськи и грохот горшков. Я обошёл зал, постучал кулаком по столешнице, потрогал перила лестницы ведущей на второй этаж и кивнул Григорию.

— Добротно. Григорий, ты как всегда на высоте.

— Ну а как иначе? — рыбак ухмыльнулся и хлопнул себя по груди. — Друзья до гробу, помнишь? Для тебя, как для себя родимого делаю.

— Не для меня, а для нас. — Произнёс я и подмигнул рыбаку.

С кухни вывалилась Дуська, раскрасневшаяся от жара печи, с засученными рукавами и мучным пятном на щеке. За ней семенили три бабы из числа переселенок, каждая тащила по горшку, а из горшков валил пар от которого в зале мигом запахло чем-то мясным и острым.

— Ярый! — гаркнула Дуська. — Мы тут с девками с утра колдуем! Щи наварили на сотню ртов, каша с салом, пироги с рыбой, да ещё Анфиска блинов напекла.

— Молодцы, — одобрил я и заглянул за перегородку.

Кухня была просторной и с запасом. Там с лёгкостью могли развернуться человек шесть. А у Дуськи в штате пока было лишь четверо, если считать её саму.

На кухне имелась широкая печь с двумя горнилами, дубовый разделочный стол. Полки для припасов и специй, а так же отдельный выход во двор, чтобы помойные вёдра не таскать через весь зал.

Пока я осматривал кухню, за воротами послышался скрип полозьев и во двор вкатились сани груженые бочками. Я насчитал пять бочонков, которые тут же сняли с саней и затащили на постоялый двор. Через пару минут все пять бочек стояли за барной стойкой, выстроившись в ряд.

— Во! Медовуха! Моя собственная! — объявил Григорий, похлопав ладонью по ближайшей бочке. — Настоящая, на липовом меду, три месяца бродила!

Я осмотрел бочки, каждая была литров по пятьдесят не меньше. Итого двести пятьдесят литров медовухи…

— Григорий, я конечно рад что ты читаешь мои мысли и заранее подумал о торжественном открытии, но не многовато ли пойла?

— Ярый, ты нашу деревню видел? — хмыкнул Григорий. — Тут двести с лишним ртов. Половина мужики. А мужики после работы пьют так, что и десяти бочек может не хватить. Но на открытие думаю достаточно, если не хватит, то у Клавдии самогончик есть, литров двадцать вдолг возьмём.

Открытие намечалось знатное. Такое что прошлый Ярик упился бы в усмерть и заснул на морозе. Если честно, сейчас бы и я не отказался от кружечки медовухи. Слегка затуманить голову, отстраниться от проблем и просто повеселиться. Звучит отлично, неправда ли?

Я сел на стул у стойки, прикидывая в голове расклад. Постоялый двор готов, кухня работает, медовуха есть, еду уже готовят, осталось только…

— Слушай, а вы общественную баню закончили?

— Ага. Сейчас мужики как раз её протапливают. А что?

— Пробегись по деревне и скажи что сегодня все мужики приглашены в баню. После того как попарятся, их будут ждать с хлебом и солью в постоялом дворе. Отпразднуем так сказать завершение стройки.

— Вот это дело! — Радостно выпалил Григорий.

Рыбак облокотился на стойку и заговорил чуть тише, чтобы бабы на кухне не слышали:

— Слушай, Ярый, вот мы еды наготовили, выпивку привезли, всё чин по чину. А как выручку делить будем? Я ведь сюда не только руки свои вложил, но и Дуську с помощницами пригнал, а ещё продукты закупал и всё из моего кормана так то…

Он замялся, явно не зная как сформулировать вопрос чтобы не показаться жадным. В этом замешательстве было что-то трогательное. Григорий никогда не умел торговаться, потому что совесть мешала. А сейчас вот, попытался. Чувствую что Дуська подтолкнула его к этому разговору. Ну и правильно сделала. В любом из случаев я собирался сделать семью Григория одной из самых значимых в Яриловке.

— Значит так. — Строго сказал я смерив Григория взглядом. — Выручку будем делить на три равные части, — ответил я не задумываясь, потому что решение это принял ещё когда заказывал постройку. — Первую треть заберёте вы с Дуськой. Вторая часть отойдёт мне. Третью отправим на развитие Яриловки. Так сказать будем набивать не только свои карманы, но и приносить пользу людям.

Григорий расплылся в счастливой улыбке и разве что не прыгал от радости. Он моргнул, потёр затылок и выдохнул с присвистом.

— Ярый, да это же… Целая треть мне?

— Ну а ты как хотел? Когда внуки появятся на что дед будет им игрушки покупать? — Усмехнулся я.

— Спасибо Ярый! — Выпалил Григорий и бросился меня обнимать. — Дуська мать твою! Ты где там лазишь⁈ Сюда беги окаянная!

С кухни снова выскочила жена рыбака упёрла руки в бока и недовольно буркнула:

— Чё надо? У меня там дел не в проворот, а ты отвлекаешь, бестолковый!

— Да умолкни ты на минуту! Ярый нам треть от выручки отдаёт с постоялого двора! — Выкрикнул он и тут я напрочь оглох и утонул в слюнях.

Дуська завыла, повисла у меня на шее, принялась целовать меня с причмоком в щёки и благодарить так, будто я ей жизнь спас.

— Всё. Успокойтесь. Да хватит уже. Да, да, я тоже вас люблю. — Пытался я отбиться от этой атаки, но ничего не помогало. — Так! Прекратить вот это всё! — Гаркнул я и ударил кулаком по барной стойке.

Дуська тут же отпрянула и стала поправлять фартук.

— Ты это, не серчай, у меня просто… Помутнение от переизбытка чувств. — Объяснилась она улыбаясь так широко, что уголки губ могли вот вот и порваться сделав улыбку ещё шире. — Гришка, это чё ж получается? Постоялый двор теперь мой? — Она посмотрела на мужа и тут же замялась. — Ну не в том смысле что прям мой, а в смысле что я тут вроде как не последний человек.

— Ага, так и получается. — Кивнул я.

— Ура!!! — Взвизгнула Дуська и было рванула меня снова обнимать, но потом остановилась, отвесила показной поклон и рванула в сторону кухни. — Чего встали растяпы⁈ А ну за работу!

— Бойкая она у тебя. — Улыбнулся я смотря вслед Дуське.

— Ага. Настолько бойкая, что даже не знаю, радоваться или печалитсья. — Хмыкнул Григорий. — Так, если мы всё обсудили, я тогда побегу мужиков в баню звать. Ну и по нашим пробегусь, веников берёзовых да дубовых наберу в долг. Всеж про запас режут по весне, так что попаримся в волю.

— Скажи всем что завтра будет выходной, пусть работники расслабятся немного. Оно и для дела полезнее будет.

— А то! Хорошо поработал, хорошо отдохни! — Произнёс Григорий многозначительно ткнув пальцем в потолок и убежал по делам.

Я посидел немного за барной стойкой и вышел на мороз. По улицам носились детишки добавляя мне новых задач. Чего они друг в друга снежками да камнями швыряются? Надо бы для них школу соорудить, чтобы жизнь мёдом не казалась. Опять таки образованные ребятишки помогут Яриловке превратиться в город!

Но это всё потом. Через три недели приедет налоговик и мне будет нужно отчитаться за всё заработанное и оплатить подать за себя и моих людей. Благо золото есть и это не станет проблемой. Хотя станет. Нужно податную книгу заполнить, а то руки до неё так и не дошли. А в ней ещё и перепись придётся сделать указав каждого из горожан… Эх, чувствую этой ночью обойдусь без сна.

Мимо меня бодрой походкой прошел Фома и кивнул приветствуя.

— Слыхал сегодня пьянка намечается. — констатировал он факт широко улыбается.

— Намечается, только на ней ты морды бить не будешь. — Улыбнулся я.

— А я и не собирался. Мне и утреннего мордобоя хватает. — Парировал он.

— Нет друг мой. Ты не понял. Ближе к ночи можешь отлупить кого угодно, а до этого времени я хочу чтобы ты взял на себя роль банщика.

— Чего? Парку поддавать и вениками по голым задам лупить? — Нахмурился Фома.

— Скорее сидеть в парилке и смотреть. Вдруг у кого на теле имеется перевёрнутая подкова.

— Такая как у повешенного? — Тут же заинтересовался Фома.

— Ты всё правильно понял друг мой. — Кивнул я. — И если увидишь такого человека, можешь выбить из него весь дух, а после хватая за патлы и тащи ко мне. Понял?

— Вот это занятие мне по душе. — Расплылся в хищном оскале Фома и хрустнул костяшками пальцев. — Сделаем.

Солнце скатилось за верхушки елей, а по Яриловке со скоростью лесного пожара разнеслись слухи об открытии постоялого двора. Мужики с радостными мордами маршировали в баню, где их встречал Фома.

Бабы наряжались в парадные одежды в виде кружевных платков, пёстрых юбок и красили щёки свёклой. Я никогда не понимал этой моды. Они себя считали красными девицами, но со стороны больше походили на вождей краснокожих.

Григорий с Дуськой расстарались на славу. Наготовили прорву еды, Григорий не дожидаясь пока брагу выпьют раздобыл тридцать пять литров самогона. Ну не то чтобы раздобыл, скорее выкупил у местных.

Клавдия была особенно довольна такой закупкой и даже сказала «А чё это я тряпки шью, может мне самогонку лучше гнать? Дело попроще и повыгоднее! Хе-хе!» Её еле отговорили от этой бредовой идеи. Тем более нам не нужны конкуренты, ведь Григорий уже подошел к Древомиру и заказал у него десяток дубовых бочек на две сотни литров каждая. Одним словом без алкоголя постоялый двор не останется.

С наступлением темноты подтянулись первые гости. Это были стражники, сменившиеся с караула. Они ввалились в зал и заняли стол у входа, шумно требуя выпить. Дуська тут же вылетела с кухни с тряпкой и отлупила их по морде с криками «Чаво⁈ Вы тут ещё и права качать будете⁈ Ждите когда подадут и не кричите!».

Она наткнулась на мой строгий взгляд и тут же подобрела к посетителям, поняв что треть от прибыли может резко превратиться в десятину. А то и в кругленький ноль, если такое отношение к гостям продолжится.

За стражниками пришли мужики из бригады Григория. Морды раскрасневшиеся и счастливые, только что из бани. Следом за ними заявились переселенцы и работники лесной мастерской с женами. Одним словом не прошло и часа зал был забит под завязку.

Григорий стоял за стойкой и разливал медовуху в глиняные кружки. Выглядел он как бывалый бармен, хотя ещё утром понятия не имел что такое барная стойка и на кой-чёрт она такая длинная? Дуська с девчонками выносили из кухни горшки, тарелки и кувшины. При этом еда исчезала со столов быстрее чем приносили новую.

Дуська собиралась прокомментировать этот возмутительный факт, но снова осеклась на полуслове посмотрев на меня. Я занял место в углу у стены, откуда просматривался весь зал, и потягивал из кружки клюквенный морс с добавлением медовухи. Моё изобретение! Первый коктейль на руси если угодно. Пузо греет и немного расслабляет, а большего от пойла и не нужно.

Зал гудел от голосов, смех мешался с руганью, где-то в дальнем углу двое мужиков азартно рубились в кости. У соседнего стола бородатый переселенец рассказывал какую-то байку, от которой слушатели хватались за животы и утирали слёзы от смеха.

Сухой как спичка мужик притащил гусли, и стал играть. К нему присоединилась баба со свирелью, и мальчонка с бубном. Троица разместилась на сцене и стала играть невпопад. Но посетители были довольны сами наличием музыкантов, которых за поднявшимся гвалтом всё равно не было слышно. Однако открытие не свалилось в тотальное пьянство благодаря женам переселенцев.

— Хорош жрать! Давай плясать! — Гаркнула дородная баба и вытащила из-за стола подпитого мужа.

Следом за ней потянулись и остальные. Бабы, они вскочили из-за столов, подхватили подолы юбок и закружились между столами, притопывая и взвизгивая. Мужики поначалу отказывались, прикрываясь кружками, но медовуха делала своё дело. Две мелодии спустя, в центре зала плясали все кому не попадя. От ударов каблуков по доскам с потолка даже посыпалась мелкая стружка.

Петруха сидел за столом рядом с Анфиской и запихивал в рот пирог с рыбой обеими руками будто не ел целую вечность. В перерывах между поглощением пирога, он обнимал жену за плечо и что-то шепча ей на ухо. Возможно шептал непристойности, так как Анфиска краснела и хихикала. Семейная идиллия, подумал я и улыбнулся.

У барной стойки я заметил Тараса. За две недели раны успели закрыться и он уже скакал как сайгак. В первую очередь благодаря Савелию, а во-вторую благодаря тому что больше недели он жил в лесной мастерской по моему настоянию. Священный дубок заживлял раны не хуже Савушкиных примочек.

Охотник пил мало, но цепко оглядывал зал, отслеживая каждого вошедшего и запоминая кто с кем сел и кто сколько выпил. После конфликта с Данилкой, он стал подозрительным, особенно к переселенцам. Я его понимал, ведь именно из-за разыгравшейся паранойи отправил Фому в баню.

А вот и он родимый. Дверь постоялого двора с грохотом отворилась и вошел раскрасневшийся Фома. Капилляры в глазах у него лопнули напрочь, из-за чего он больше походил на вампира, а не на человека. Оно и понятно, просиди часа четыре в парилке и не так выглядеть будешь.

— Что скажешь? — Спросил я когда Фома подошел ко мне.

— Все живы здоровы. Никого не избил как видишь и за ворот к тебе не приволок. — Произнёс он смотря на танцующих работяг.

— Это хорошие новости. Можешь отдыхать.

Я хлопнул его по плечу и Фома кивнув отправился в дальний угол за стол. К нему тут же подбежала его жена и принесла три кружки медовухи. Литра полтора в сумме. Фома сцапал кружку огромной лапищей и выпил залпом, следом за ней употребил ещё две. После подхватил жену на руки и отправился танцевать расталкивая всех широченными плечами. Жена сидя на руках мужа заулыбалась и была просто счастлива.

А пока Фома отсутствовал, его столик занял худой вёрткий мужичок из переселенцев. Он успел изрядно набраться и принялся задирать соседей. Спустя две кружки медовухи вернулся Фома и этот мелкий дурень решил что вот шанс всей его жизни! Отлупить мужика втрое больше себя родимого. Но драка не состоялась. Фома одной рукой оторвал его от земли и вышвырнул с постоялого двора в сугроб.

Я порадовался что Фома сдержался, однако драка неминуемо случилась. Кто-то толкнул Захара в плечо и тот едва не сбил с ног собственную жену. Развернувшись Захар толкнул обидчика в ответ, а через секунду оба покатились по полу, превратившись в клубок из кулаков и ругательств. Бабы взвизгнули, а гусляр прибавил темпу, потому что драка под музыку смотрелась куда интереснее.

Фома вздохнул и пошел их разнимать. Правда он лишь усугубил проблему. В пылу драки оба со всего размаха залепили Фоме в морду. Один удар Фома мог стерпеть, но два…

Драчуны мгновенно протрезвели осознав что натворили, но было поздно. Захару Фома пробил двойку в солнечное сплетение заставив того забыть как дышать. А второй лишился зубов, так как мой спарринг партнёр рубанул его лбом прямо в челюсть. На этом драка и закончилась.

Музыка гремела, зал плясал, и Яриловка гуляла так, как не гуляла со времён Петрухиной свадьбы. Я сидел в своём углу, посматривал на это безобразие и чувствовал радость. Всё это стало возможным благодаря упорному труду, который окупился.

Скрипнула дверь и в зал вошла Пелагея окинув всех строгим взглядом. Следом за ней шла Злата. Злата вошла в зал тихо, без лишнего шума, и остановилась у входа, оглядываясь.

На ней был тёмно-зелёный кафтан с вышивкой по вороту, русые волосы заплетены в тугую косу перекинутую через плечо, а на щеках играл лёгкий румянец то ли от мороза, то ли от волнения. Зелёные глаза скользнули по залу, нашли меня в углу и девушка тут же улыбнулась.

Я поднялся чтобы подойти к ней, но не успел сделать и шага, потому что крепкая рука ухватила меня за локоть и рванула в толпу. Та самая рыжая крестьянка с Петрухиной свадьбы, которая в прошлый раз вытащила меня в круг, опять проявила инициативу и потянула танцевать.

Отцепиться от неё было невозможно, и следующие три минуты я притопывал, кружился и пытался не отдавить ей ноги. Когда я сумел вырвался, обернулся в сторону входа, а Златы на прежнем месте уже не было.

Я двинулся через зал, лавируя между танцующими и сидящими, увидел Злату у дальнего стола. Но дорогу мне преградили братья Черновы с полными кружками в руках.

— Ярый! За постоялый двор! За Яриловку! — заорали они, протягивая мне медовуху.

Я сделал небольшой глоток, а после утонул в длинной благодарственной речи о том какой я замечательный человек и как они счастливы работать со мной. Речь эта затянулась минут на пять, потом медовуха у братьев закончилась и они попросили меня никуда не уходить пока они не найдут что ещё можно выпить. Разумеется я ушел не желая слушать пьяный лепет.

Злата сидела за столом рядом с Пелагеей, подперев щёку ладонью и наблюдая за пляской с мягкой улыбкой. Ведьма пила травяной отвар и хмурилась на каждого, кто осмеливался подойти ближе чем на три шага. Из-за её тяжелого взора вокруг стола образовалась негласная мёртвая зона, в которую никто из гуляк не совался.

Я собрался подойти в третий раз. И в третий же раз меня перехватили, на этот раз Петруха, который обнял меня медвежьей хваткой и потащил знакомиться с каким-то переселенцем из Зареченска. Мужик оказался бочаром и горел желанием наладить производство бочек в Яриловке. Я отправил этого мастера сразу к Григорию, чтобы тот озадачил его работой, а не отвлекал Древомира на чёртовы бочки.

Осмотревшись я выпучил глаза от удивления. Древомир, мой сварливый дед, прямо сейчас кружил Пелагею в танце. Он держал ведьму за талию и что-то шептал ей на ухо, от чего Пелагея была одновременно рассержена и смущена.

Ноги деда выделывали коленца с прытью от которой я округлил глаза. Мастер подскакивал и крутился на месте, а довольная физиономия его сияла так, что я не узнавал в этом человеке угрюмого старика.

Пелагея тоже преобразилась. Серые глаза ведьмы блестели, морщины на лице разгладились, и она выглядела моложе лет на сорок, а может и больше. Плавные лёгкие движения не вязались с образом суровой старухи, которая прикосновением ладони сушит древесину и перехватывает стрелы на лету. Сейчас она была просто женщиной, которая танцует с мужчиной в которого когда-то была влюблена.

— Ну точно, скоро свадьбу играть будем, — пробормотал я себе под нос, провожая взглядом кружащуюся парочку.

И в ту же секунду я почувствовал как тёплая ладонь скользнула в мою руку. Пальцы были тонкие и нежные, и от этого прикосновения по руке прокатилась волна жара, не имеющая никакого отношения к живе. Я опустил глаза и увидел Злату, которая стояла рядом, чуть смущённо улыбаясь. Она смотрела на меня снизу вверх зелёными глазами, в которых мерцали отблески лучин.

— Потанцуем? — спросил я улыбаясь и она коротко кивнула.

Гусляр ударил по струнам что-то медленное и протяжное, свирель подхватила мелодию, и мы закружились лавируя между парами. Злата положила левую руку мне на плечо, а я обнял её за талию. Танцор из меня по-прежнему был паршивый, но Злата плыла так мягко и уверенно, что мне оставалось лишь переступать с ноги на ногу следуя за её движениями.

Рыжая крестьянка увидела нас и разочарованно отвернулась, видимо осознав что замуж я её звать не собираюсь. Петруха подмигнул мне из-за стола, а Анфиска толкнула мужа в бок, мол не мешай людям.

Мелодия закончилась, в зале стало невыносимо жарко и это несмотря на то что все окна были нараспашку. От празднующих валил такой жар, что проветривание не спасало.

— Охладимся? — Спросил я кивнув в сторону выхода.

Согласилась. Я помог надеть ей полушубок, а сам за тулупом не пошел, так как уже привык к холоду и мы вышли на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг ноздри и мгновенно вышиб из головы хмель, которого там и без того было не много.

Мы сошли с крыльца и отошли в сторону. К углу постоялого двора, где свет из окон ложился жёлтыми квадратами на белый снег. Музыка из зала доносилась приглушённо, будто из-под воды. Злата прислонилась спиной к бревенчатой стене и подняла лицо к небу, на котором рассыпались крупные зимние звёзды.

— Злата, ты тогда обронила фразу, что тебе далеко не семнадцать лет… — Начал было я и осёкся.

Злата опустила взгляд с неба на меня. Глаза её блеснули в лунном свете и на лице мелькнула улыбка и она теребя рукав полушубка произнесла:

— Это моя пятая жизнь.

Я выдохнул, и пар изо рта повис в морозном воздухе белым облачком. Пятая жизнь. Ничего себе. У меня вторая, а у неё пятая… Обалдеть. И это я считал себя пенсионером?

— Ого, — удивился я. — И сколько тебе на самом деле лет?

Злата подняла руку и начала загибать пальцы.

— В первый раз я родилась в двухтысячном году, в Москве. Обычная жизнь, обычная школа, мама, папа, младший брат. В шестнадцать лет переходила дорогу возле дома, и меня сбила машина. Водитель не заметил на пешеходном переходе, или заметил, но не успел затормозить, я так и не поняла. Помню удар по ногам, а потом небо, которое вдруг закрутилось, и больше ничего. Очнулась младенцем. Лежу, ору, машу руками. Мне тогда понадобилось два года чтобы осознать что произошло и ещё год чтобы смириться с новой жизнью.

Она помолчала и продолжила.

— Второе рождение было в пустыне, в маленькой деревне. Я не знаю какая это была страна, потому что в младенчестве не особо разбираешься в географии. К моменту когда научилась ходить и говорить на местном языке, болезнь уже сжирала меня изнутри. Малярия, скорее всего. Мне было тринадцать, когда я умерла во второй раз, в бреду и лихорадке, на руках у женщины, которая была мне матерью в той жизни.

Голос Златы оставался ровным, но пальцы её тихонько подрагивали, будто эти воспоминания до сих пор причиняют боль.

— Третий раз я родилась в деревне где-то в Италии, хотя тогда это была ещё Римская империя, или то что от неё осталось. Мне было десять, когда пришли варвары. Всех убили, от стариков до детей и меня тоже.

Злата замолчала на несколько секунд, глядя в снег под ногами, а потом продолжила.

— В четвёртый раз я оказалась на корабле, который плыл в Южную Америку. Ну как оказалась? Сперва я родилась и двенадцать лет прожила на этом корабле вместе с отцом, который был капитаном. Корабль попал в шторм и затонул посреди океана. Я помню как вода заливала палубу, люди кричали, а когда меня выбросило за борт стало темно и тихо.

— Да уж… Так себе перерождения. — Выдавил я из себя представляя сколько всего она пережила за это время.

— Всё не так плохо. В тех жизнях было много светлых моментов. Но… — Она замолчала, а через секунду продолжила. — Странно что после каждой смерти, я рождалась заново. В теле младенца, и памятью прошлых жизней. Заново учишься ходить и говорить, привыкаешь к беспомощным рукам и ногам, и с каждым разом это всё тяжелее, потому что разум взрослого человека в теле младенца чувствует себя заключённым в в тюрьме.

Злата подняла на меня глаза и грустно улыбнулась.

— Так что если посчитать все мои прожитые годы, то сейчас мне около шестидесяти восьми лет.

Несколько секунд я молчал, глядя на неё, а потом расхохотался. Громко, от души, запрокинув голову, так что смех мой отразился от стены постоялого двора и разнёсся по ночной Яриловке, распугав собак, от чего те тут же залаяли срывая глотки.

Злата отшатнулась от стены и уставилась на меня с растерянным лицом, на котором обида мешалась с недоумением.

— Почему ты смеёшься? — в голосе её проступила нотка боли, и было видно что она расценила мой смех как издёвку над тем, что было для неё сокровенной тайной.

Я утёр выступившие от хохота слёзы тыльной стороной ладони и шагнул к ней вплотную. Зелёные глаза Златы расширились, она попятилась, но стена не дала отступить, и я оказался так близко, что видел отражение лунного света в её зрачках.

— Потому что мы с тобой ровесники, — выдохнул я. — Приятно познакомиться. Я, Иван Петрович Королёв, архитектор-реставратор, сорок пять лет на стройке. Сорвался с крыши деревянного особняка на Дальнем Востоке и очнулся здесь, в теле двадцатилетнего алкаша. Правда, у меня всего одно перерождение, а не четыре, так что в этом плане ты куда опытнее меня.

Злата всхлипнула и рассмеялась одновременно, и от этого невозможного сочетания слёз и смеха у меня перехватило дыхание. Я притянул её к себе обеими руками. Злата уткнулась лицом мне в грудь и затряслась от беззвучного плача, который накопился за пять жизней и четыре смерти в чужих мирах.

Я поднял её подбородок, посмотрел в глаза полные слёз и поцеловал. Тёплые и солёные губы от слёз ответили на поцелуй. Руки Златы скользнули мне на плечи и сжали ткань тулупа с такой силой, будто она боялась что я исчезну, как исчезали её предыдущие жизни.

Поцелуй был долгим, и за эти секунды шестидесятивосьмилетний пенсионер внутри меня наконец заткнулся. Разница в возрасте перестала существовать. Мы два старика в молодых телах, нашедшие друг друга в мире, где слизень может обглодать тебя до костей за считанные минуты. Где боги приходят в твой дом не метафорически, а физически и ты никогда не знаешь зачем. То ли одарить, то ли оторвать тебе голову.

Я и Злата вернулись в зал, а после остаток вечера провели вместе, не размыкая рук. Мне было хорошо, по-настоящему хорошо. По крайней мере до тех пор, пока к нам не подкатила Дуська.

— Ну наконец-то! — выпалила Дуська. — А то ходил бобылём! Негоже старосте одному быть! Тыл должен быть защищён! — Она засмеялась и уходя бросила. — Отличная вы пара, ребятки! Рада за вас!

Злата порозовела и отвела взгляд, а я открыл рот чтобы что-нибудь ответить, но Дуська уже скрылась в толпе. Впрочем, с Дуськой личную жизнь не обсуждают, ей достаточно озвучить своё мнение и уйти в закат.

— Она всегда такая? — тихо поинтересовалась Злата.

— Да, всегда лезет не в своё дело, — усмехнулся я.

Злата рассмеялась, и мы снова закружились под музыку, лавируя между парами и уворачиваясь от особо разгулявшихся мужиков утративших остатки координации.

Петруха и Анфиска обнаружились посреди танцевального круга. Рыжий амбал топал ногами с таким усердием, будто хотел проломить половицы. Анфиска кружилась рядом, держась за огромную ладонь мужа. Петруха заметил нас и потащил Анфиску в нашу сторону, расталкивая танцующих.

— Ярый! — заорал он, перекрывая музыку. — У нас дом считай готов! Стены стоят, печь сложена, осталось ставни повесить да крыльцо доделать! Скоро новоселье справлять будем, так что готовься! Трезвым тебя из своей избы не выпущу!

— В таком из случаев, придётся пить. — Улыбнулся я.

— Петруша, Анфиска, я за вас рада, — Злата обняла Анфиску и поцеловала в щёку, а та зарделась и обняла её в ответ.

— Всё Петруша, танцуйте дальше, завтра ещё пообщаемся. — Сказал я и подмигнул другу.

Петруха подхватил Анфиску за талию и утащил обратно в гущу танцующих. Злата посмотрела им вслед и потянула меня за руку, наклонившись к уху. Губы её коснулись мочки, и от горячего дыхания у меня мурашки побежали по шее.

— Анфиска беременна. — Прошептала она.

Я нахмурился и посмотрел на Злату не понимая с чего она это взяла?

— Ты откуда знаешь?

— Присмотрись внимательнее, — Злата кивнула в сторону удаляющейся пары. — У неё в животе формируется новый узел живы. Едва различимый, но он есть.

Я прищурился и сосредоточился на животе Анфиски порой мелькающим в толпе. И правда. В нижней части живота Анфиски, там где у обычного человека ничего светиться не должно, мерцали едва различимые зеленоватые точки, настолько слабые что заметить их удалось лишь зная куда смотреть. Я пересчитал и ощутил как брови сами поползли вверх.

— Будет тройня что ли? — прошептал я.

Злата улыбнулась и кивнула. Я тут же представил лицо Петрухи в момент, когда он узнает о тройне. Счастью его не будет предела, ведь мой друг амбал весьма добрый парень, хоть и женился из-за доступа к вяленной рыбы. По крайней мере он так говорил.

— Петруха повесится от такого счастья, — выдавил я едва сдерживая смех. — Он от одного-то младенца небось в обморок хлопнется, а тут сразу трое. Представляешь, три рта орут одновременно, а Петруха носится по дому и не знает кого хватать первым. Хотя у него лапы большие, в одну ладонь сразу трое влезут.

— Ну не зря же он себе двухэтажный дом строит. Поди там по меньшей мере три спальни будет, вот они и пригодятся, — заметила Злата и поцеловала меня.

Зал постепенно пустел. Медовуха в бочках убывала вместе с количеством стоящих на ногах гостей. А к полуночи на постоялом дворе остались лишь те, кто нажравшись уснул за столом. Остальные гости ушли домой ведя по пути невнятные разговоры за жизнь. Стражники с южной вышки ушли первыми, потому что утром им снова заступать на караул.

Дуська с кухарками принялась убирать со столов, и по залу разнёсся звон собираемых кружек и скрежет сдвигаемых лавок. Музыканты отложили инструменты и сидели за угловым столом, уплетая пироги которые разогрели специально для них.

Бабы из числа помощниц таскали горшки на кухню, а один из мужиков, перебравший хмельного, взялся помогать и тут же уронил стопку мисок. Зря он это сделал, ведь тут же появилась Дуська и отхлестала его по морде полотенцем.

С улицы послышался звук, будто кто-то рухнул в сугроб и его вывернуло наизнанку. Судя по хриплым проклятиям это был бородатый переселенец, который весь вечер травил байки и запивал каждую кружкой медовухи. Пил он много, а байки закончились раньше чем здоровье.

Злата прислушалась к звукам с улицы и покачала головой. Потом она посмотрела на меня и негромко произнесла.

— Хороший вечер. Хочется чтобы он не заканчивался.

Я сжал её ладонь и хотел ответить, но тут мимо нас прошествовала Пелагея, приковав к себе всё внимание. Рядом с ведьмой семенил Древомир, раскрасневшийся и подозрительно весёлый. Причём его левая рука лежала на талии Пелагеи с робкой нежностью. Поравнявшись с нами, Древомир подмигнул мне и шепнул, обдав запахом медовухи.

— Внучара, у меня всё на мази. Так что, погуляй часок, другой.

В следующее мгновение сухая крепкая ладонь Пелагеи хлопнула его по макушке. Древомир крякнул и втянул голову в плечи.

— На мази у него, — фыркнула ведьма и окинула старика таким взглядом, от которого любой нормальный человек сбежал бы за ворота. — Размечтался, чёрт старый.

— Зая, ну чё ты брыкаешься? — Древомир блаженно ухмыльнулся и развёл руками. — Всё ж хорошо было!

Пелагея что-то буркнула себе под нос и зашагала к выходу, а Древомир побежал следом. И бег его был отнюдь не по прямой траектории. Старика пусть и немного, но заносило то в одну сторону, то в другую. Догнав ведьму он стал бормотать что-то ласковое, отчего Пелагея фыркала, но шаг не ускоряла и руку Древомира с талии не убирала.

Когда парочка скрылась в дверном проёме, я глянул на Злату, которая прикрывала рот рукой, давясь от смеха.

— Похоже нас дома не ждут, — выдавила она, и глаза её блестели от выступивших слёз.

— Похоже что так, — согласился. — Да и не особо хочется туда идти, если честно.

Злата посмотрела на меня и промолчала. Но в её взгляде я увидел то, что видел много лет назад в глазах собственной жены. Я взял Злату за руку и повёл к лестнице на второй этаж. Ступеньки скрипнули под ногами, наверху было тихо и темно, лунный свет пробивался через окно в конце коридора и ложился на дощатый пол белыми полосами. По обе стороны коридора тянулись двери комнат.

Я выбрал дальнюю, в конце коридора. Толкнул дверь и пропустил Злату вперёд. Комната была небольшой, с широкой лавкой у стены, застеленной овчиной, и окном через которое с улицы сочилось серебристое мерцание. Моё сердце резко ускорило ритм, уши покраснели в предвкушении и в этот момент я почувствовал что волнуюсь как школьник.

Злата вошла в комнату и остановилась у окна, повернувшись ко мне спиной. Плечи её чуть заметно подрагивали, и я видел как она теребит кончик косы, перекинутой через плечо. Я закрыл дверь, подошел к Злате вплотную. Она тут же обернулась. Её бледное в полумраке лицо было серьёзным, на щеках играл румянец, а зелёные глаза смотрели на меня с выражением, в котором смущение мешалось с желанием.

Злата расстегнула пряжку на вороте кафтана и повела плечами. Тёмно-зелёная ткань соскользнула вниз, обнажив белую рубаху. Но рубаха тут же последовала за кафтаном, и Злата осталась в чём мать родила. Я обнял её обеими руками и поцеловал, чувствуя как тёплое гибкое тело прижимается к моей груди, а тонкие пальцы обвивают мою шею.

За окном светила луна, из зала доносился приглушённый звон посуды и ворчание Дуськи. Яриловка засыпала крепким зимним сном, не ведая что на втором этаже два древних сердца нашли друг друга. А ведь и правда древних, на двоих нам сто тридцать шесть лет. И всё же судьба причудливая штука.

На утро я открыл глаза и несколько секунд не мог понять где нахожусь. Потолок незнакомый, со свежими следами рубанка. За окном серело зимнее утро, сквозь щели в ставнях тянулся холодный воздух, а рядом со мной спал тёплый комочек переполненный нежностью.

Злата лежала у меня на руке, свернувшись калачиком и уткнувшись щекой в моё плечо. На её лице играла такая безмятежная улыбка, что я затаил дыхание дабы её не разбудить. Русые волосы разметались по постели, ресницы подрагивали, и в предрассветном полумраке она казалась самым прекрасным из того что я видел в обоих мирах.

Злата открыла глаза и улыбка её стала шире, когда она поняла что я не сплю и смотрю на неё.

— Доброе утро, — ласково промурлыкала она.

— Доброе, — я убрал прядь волос с её лба и провёл пальцами по щеке. — Впервые в этом мире я спал так сладко. Знаешь, когда под боком храпит Древомир, сон сладким явно не назовёшь.

Злата тихо рассмеялась и прижалась ко мне плотнее.

— А ты знал что во сне разговариваешь? — Спросила Злата хитро улыбнувшись.

— Только не говори что я с лешим беседы веду о том как правильно высаживать саженцы по весне.

Злата заливисто рассмеялась и покачала головой.

— Не с лешим. Ты что-то бормотал про СНИПы и допуски по ГОСТу. Я полночи лежала и пыталась понять что это за заклинания такие.

Я расплылся в улыбке и ничего не стал объяснять. Зачем ей СПИН и ГОСТ, если есть я? Злата потёрлась носом о моё плечо и замолчала. В комнате повисла уютная тишина которую не хотелось нарушать. И тут с улицы раздался крик, который разнёсся над крышами Яриловки и разом разрушил всю идиллию.

— Нечисть у ворот!

— Твою мать… — Выдохнул я и принялся одеваться.

Натянув штаны я распахнул окно и выглянул наружу. Внизу по утоптанной тропинке к южным воротам бежал Тарас, охотник на ходу натягивал тулуп и перекидывал лук через плечо.

Я обернулся к Злате, которая со встревоженным лицом сидела на краю кровати и теребила волосы. Я наклонился, поцеловал её в губы, после чего выпрыгнул в окно. Окна стали заменой лифтов в этом мире. Спасибо живе, лишь благодаря ей я не переломал ноги.

— Будь осторожен, — послышался голос Златы за спиной.

Холодный ветер хлестнул по щекам, снег хрустнул под сапогами, и через полминуты я уже карабкался по лестнице южной вышки, цепляясь за обледеневшие перекладины.

На вышке стояли двое стражников. Один держал копьё наперевес и пялился за частокол, а на физиономии его застыл суеверный ужас. Второй прижимался к перилам и зажимал нос рукавицей. Тарас стоял рядом и тоже смотрел вниз, прищурив глаза.

— Что тут? — я встал рядом с охотником и посмотрел за частокол.

У подножия частокола, в десяти шагах от ворот, на утоптанном снегу стояла собака. Среднего размера дворняга, из тех что бегают по деревням в ожидании объедков. Правда то что стояло внизу раньше было собакой, но не сейчас.

Глаза твари горели жёлтым светом, без зрачков, без каких-либо признаков разумного взгляда. Шкура свисала клочьями, обнажая сухожилия и полоски почерневшего мяса. Между рёбер проглядывали бурые кости, облепленные чем-то маслянистым. Из полуоткрытой пасти текла густая чёрная жижа. Хвост твари безжизненно свисал вниз, задние лапы подрагивали мелкой судорогой.

Тварь просто стояла и смотрела, не рычала и не скалилась, даже не пыталась приблизиться к частоколу. Мерцающий взгляд был направлен на нас, и от этой неподвижной мертвецкой пристальности по спине пробежал холодок. А ещё от псины шел такой запашок гнили что я невольно отшатнулся и прикрыл рот рукавом тулупа.

Со стороны конюшни раздался грохот и истошное ржание. Лошади бились в стойлах, я слышал как копыта молотят по деревянным перегородкам. Ветер нёс зловоние прямиком в Яриловку и каждая животина в радиусе сотни шагов сходила с ума от этого аромата, начинала блеять, ржать, мычать и пытаться вырваться на свободу, чтобы убежать куда глаза глядят.

— Саня! — гаркнул Тарас стражнику внизу. — Беги в конюшню, успокой лошадей, пока они стойла не разнесли!

Стражник припустил по тропинке.

— Я такой пакости отродясь не видал. — процедил Тарас, натягивая тетиву.

— Хороший вопрос, — отозвался я, чувствуя как в груди поднимается знакомый холодок тревоги. — Выстрели разок. — Попросил я и охотник мигом выполнил приказ.

Стрела вонзилась в сантиметре от лап твари, но та не обратила на это никакого внимания.

— А теперь в голову.

И снова Тарас исполнил приказ без вопросов. Стрела просвистела и пробила черепную коробку насквозь, вонзившись в землю. Тварь не упала и продолжила смотреть на нас желтыми глазами.

— Сдаётся мне что от этой напасти ничего хорошего ждать не приходится… — Вздохнул я и услышал скрип лестницы на вышке, по ней кто-то карабкался.

— Чё разорались ироды? — Послышался голос Пелагеи и я помог её взобраться на помост.

— К нам гости пожаловали, — ответил я ткнув пальцем за частокол.

Пелагея подошла к перилам, перегнулась через них и уставилась на тварь. Несколько секунд она смотрела молча, сощурив серые глаза, потом медленно выпрямилась и тяжело вздохнув сообщила:

— Это уже не собака. Шавка эта сдохла месяца три назад, а может и больше. А потом кто-то вложил в труп тёмную живу и направил тварь сюда. Она не живая и не мёртвая, просто мешок с гнилью, который кто-то послал по адресу.

— И на кой-чёрт её сюда прислали? — Спросил Тарас снова целясь в тварь из лука.

— А я почём знаю? Может пытаются запугать, али думают что мы совсем идиоты и пустим эту пакость в Яриловку, а потом передохнем все до одного.

— И что с ней делать? — я кивнул в сторону собаки, которая по-прежнему стояла неподвижно, пуская чёрную слюну на снег.

— Что делать? Прибить, да спалить к чёртовой матери. Если этого не сделать, то начнётся мор. Сперва сдохнет скотина, потом люди. Вон, слюна чёрная как хлещет. От ней и зараза пойдёт по Яриловке. За неделю все вымрем, если не раньше.

Вздохнув я протянул руку в сторону Саньки вернувшегося с конюшни.

— Топор. — Попросил я и тут же получил желаемое.

Перекинув ногу через перила вышки и прыгнул вниз. Тварь уставились на меня, но не пошевелилась до момента пока я не обрушил топор на её голову. Череп развалился надвое, но тварь продолжила стоять на ногах источая такое зловоние от которого у меня перед глазами всё поплыло.

— Руби голову первой! — крикнула Пелагея с вышки. — Потом лапы, потом хребет! И не касайся чёрной жижи, а то можешь и подохнуть!

Я принялся рубить. Наносил удар за ударом отсекая всё новые куски плоти, пока на снегу не остались разрозненные куски твари. До сих пор функционирующие и подёргивающиеся куски.

— Молодец! Теперь спалить надобно, а то соберётся ведь обратно и будет как новенькая! — Гаркнула Пелагея.

Пелагея спустилась с вышки и вышла за ворота. Ведьма указала посохом на тварь и велела стражникам натаскать дров. Те метнулись к поленнице у стены, стараясь не смотреть на шевелящиеся куски, и через несколько минут чудовище скрылось под кучей берёзовых чурбаков. Тарас бросил в эту кучу факел и огонь быстро разгорелся.

— Этого будет достаточно? — Спросил я смотря на топор покрытый чёрной маслянистой жижей.

— Ага. Щас. — Фыркнула ведьма. — Надобно травками присыпать чтобы проклятье не расползлось.

Пелагея достала из складок плаща холщовый мешочек, развязала его и высыпала на дрова горсть сухой полыни и пучок бурых корней, скрученных в тугие узлы. Корни были толщиной с мизинец, шершавые, с резким земляным запахом, который на секунду перебил вонь мертвечины. Чёртова ведунья, она будто знала что эта пакость заявится сюда и подготовилась.

— Что это за корни? — полюбопытствовал я.

— Чернокорень, — коротко бросила ведьма. — Жжёт тёмную живу не хуже кислоты. Жаль запасы не бесконечные.

Трава запылала. Сперва полынь, следом затрещали корни, и огонь взревел, набрав силу. Дым из серого стал сизо-зелёным и повалил густой едкой пеленой, от которой стражники на вышке закашлялись. Запах горящей полыни мешался с чем-то горьким и терпким.

Куски твари в огне продолжали шевелиться ещё минуты три пока не превратились в обугленные кости лишенные плоти. После этого останки затихли. Пелагея оперлась на посох, и смотрела на огонь с выражением вселенской тоски, а потом тихо произнесла чтобы слышали только мы с Тарасом.

— Служитель Чернобога балуется. Видать пришёл чтобы поквитаться за разрушенный алтарь.

— Твою мать. И много их? Микула то дуба дал. — выругался Тарас.

Ведьма пожала костлявыми плечами и поковыряла посохом в снегу.

— Там где свет, есть и тьма. А служителей у Чернобога больше чем звёзд на небе, ведь многие хотят выбрать лёгкий путь к силе, славе, богатству. А какова будет плата за всё это, мало кто думает. — Философски произнесла Пелагея и добавила.

— Тогда давайте найдём поганца, пустим в расход и будем жить спокойно, пока новый выродок не выползет на свет белый. — Решительно предложил Тарас сжав кулак.

— Ага. Давайте. — Усмехнулась Пелагея. — Знаешь где этого поганца искать?

— Эээ… Я нет, думал может вы подскажите… — Растерянно сказал Тарас.

— Я несмотря на то что ведьма, но отнюдь не всеведущая. Может это один из старост обиженных Ярым. Они вроде как были дружны с Микулой. А может быть кто-то ещё. К сожалению у волхвов Чернобога на лбу не написано что они ему служат.

— Да-а-а. — Протянул я. — Пятерых старост обидел, один из них уже помер, от перенасыщения организма железом. Значит кто-то из оставшейся четвёрки.

— Может и из четвёрки, а может и нет. — возразила Пелагея. — Служители Чернобога, они ведь падальщики. Там где можно живу извратить, туда и прутся. А у тебя дубок из священной рощицы под боком, да и алтарь Микулы разрушен. Значит местечко освободилось. Весьма сытное местечко должна сказать. Вот они и бегут что бы проверить не осталось ли чем поживиться.

— Так. Лучше бы ты молчала старая. — Выдохнул я и швырнул топор в огонь. — Тебя послушай и хоть сразу в петлю лезь. Выходит что это может быть и не один волхв, а несколько?

— Пффф. Да сколько угодно! Я ж говорю, свято место пусто не бывает. А у тебя в десяти вёрстах от Яриловки живы хоть залейся. Ещё и в деревне под две сотни душ. Для служителей Чернобога, это весьма вкусное угощение, которым они с радостью полакомятся, если выпадет такая возможность.

Я уставился на догорающий костёр понимая что сложившаяся ситуация мне мягко говоря не нравится. Убийцы которых подсылал Микула или тот же Данилка это одно. А вот нежить которую можно убить лишь спалив и присыпав какими-то кореньями, запас которых ограничен, это совсем другое. И хуже всего то, что сейчас разгар зимы. Попробуй найди эти корешки под снегом.

Пелагея заметила мою озадаченность и бросила через плечо направляясь к воротам:

— Не ломай голову, Ярый. Дохлая шавка это пустяк, проба пера так сказать. Если бы служитель Чернобога хотел причинить вред, он бы прислал не собаку, а что-нибудь покрупнее и позубастее.

— Спасибо блин. Успокоила. — Хмыкнул я. — Удвой караулы, — негромко распорядился я, не отрывая взгляда от тлеющих углей. — И скажи стражникам, чтобы тут же будили меня, если любая тварь хоть живая, хоть мёртвая, подойдёт ближе чем на двадцать метров к частоколу.

Тарас кивнул и пошёл к вышке отдавать приказания. Подумав немного я окликнул Тараса. — А ещё обойди периметр вокруг Яриловки. Всё что за частоколом, в радиусе версты, а лучше двух. Осмотри тропы к мастерской и подступы к деревне. Ищи любые следы которые могли бы привести нас к этому служителю.

— Сегодня же займусь. — Ответил охотник.

Остаток дня я провёл на ногах. Проверил караулы на вышках и заглянул на стройку к Григорию. Переговорил с Фомой на случай если придётся сражаться с чем-то вроде Микулы. Убедился что дела в мастерской идут и без моего участия. Везде кипела работа, Яриловка жила будто утром ничего и не случилось.

Убедившись что всё впорядке, я пошел домой и наткнулся на Злату у колодца. Её зелёные глаза смотрели на меня с тревогой, а на щеках алел румянец от мороза.

— Я слышала про собаку, — негромко выдохнула она, беря меня за руку. — Пелагея весь день сидит у себя и перебирает какие-то коренья. Велела не мешать.

— Она знает что делает, — кивнул я и сжал её ладонь.

— А я знаю что ты с самого утра ничего не ел. Идём, накормлю. — Улыбнулась Злата, привстала на носочки и поцеловала меня в губы.

Тревога на минуту отступила и душой я вернулся в уютное утро где были только она и я.

— Спасибо тебе. — Сказал я и пошел рука об руку со своей кормилицей.

Ближе к вечеру вернулся Тарас. Зимнее солнце повисло над верхушками елей и по Яриловке протянулись длинные синеватые тени. Шёл Тарас быстро, практически бежал и это мне с ходу не понравилось. На его скулах ходили желваки, а брови нахмурились.

— Нашёл что-то? — Спросил я.

— Нашел, — бросил Тарас, присел на корточки у крыльца,, достал стрелу из колчана и принялся рисовать её остриём.

Через минуту на снегу проступил рисунок, от которого у меня по спине пробежали ледяные мурашки. Перевёрнутое дерево, кроной вниз, корнями вверх. Тот же символ что и на алтаре Микулы. Правда были и отличия. Вокруг перевёрнутого ствола вились дополнительные руны, закрученные в тугие спирали, а у основания корней расположились три концентрических круга, вписанных друг в друга.

— Вот такую хрень кто-то вырезал на деревьях между мастерской и Яриловкой. — Прорычал Тарас убирая стрелу обратно в колчан. — Там где вырезан этот рисунок, кора потрескалась и отслоилась обнажив чёрный прогнивший до основания ствол.

— Леший этому не обрадуется. — Задумчиво сказал я.

— Ясное дело не обрадуется. — Кивнул Тарас. — Из гнилого ствола ещё и чёрная дрянь сочится как смола. Я ткнул палкой, она тянется нитями и воняет прямо как та шавка, которую мы утром спалили.

— Твою мать. — Выдохнул я и открыв дверь гаркнул. — Пелагея!

Спустя минуту вышла ведьма. Мазнула взглядом по мне, по Тарасу и наконец опустила глаза на рисунки в снегу. Пелагея молчала несколько секунд, потом наклонилась, опершись на посох, и я увидел как серые глаза её медленно расширяются, а с лица уходит краска.

— Ты где это нашел? — дрожащим голосом спросила Пелагея.

— На тропе у мастерской, — ответил Тарас. — Семь деревьев, вырезаны на коре. Все деревья сдохли и сочатся чёрной жижей.

Пелагея выпрямилась и закрыла глаза. Пальцы на посохе побелели от хватки, и я заметил, как по её виску скатилась капля пота, хотя на дворе стоял мороз, от которого борода инеем покрывалась.

— Это маяки, — наконец произнесла она.

Мы с Тарасом переглянулись не понимая о чём говорит Пелагея.

— Поясни, — потребовал я.

Пелагея ткнула посохом в рисунок перевёрнутого дерева.

— Тёмная жива, запертая в живом дереве, начинает гнить и разлагаться, отравляя всё вокруг. Дерево умирает, корни отравляют почву, а почва отравляет грунтовые воды. Через неделю в радиусе двадцати шагов от каждого дерева сдохнет каждый куст и каждая травинка, даже под снегом. Через две недели мёртвая зона расползётся до полусотни шагов, и это ещё полбеды. Гниющая жива способна поднимать ещё не разложившиеся трупы…

За спиной бабки появилась Злата и ойкнула от услышанного прикрыв рот рукой.

— Просто восхитительно. — Вздохнул я и потёр виски. — Жаль что мы не монголы. А то собрали бы пожитки и переехали на другое место. И что делать с этой пакостью?

— Да тоже самое. Срубить деревья, а после спалить до золы вместе с корнями. И прежде чем жечь, засыпать пни чернокорнем и полынью, чтобы тёмная жива при горении не расползлась по округе, а выгорела дотла. Но чернокорня у меня не густо. Хватит от силы деревьев на двадцать.

— Это уже неплохо. Я ведь нашел всего семь таких маяков, а значит… — Тарас замялся и добавил. — Чёрт. А я ведь не всю округу обошел.

— Где взять ещё этого корня? — Спросил я понимая что маяков может быть значительно больше чем запасов чёртового корня.

— Да где? На болоте. Правда собирают его по весне, при убывающей луне, а до ближайшей убывающей луны ещё месяц, не меньше.

— Если мы сбросим всё гнильё в одну кучу и подпалим, то удастся обойтись одной порцией? — Уточнил я надеясь выжать из нашей паршивой ситуации максимум.

— Удастся, удастся. Только как ты собрался деревья таскать с голыми руками? — Ответила Пелагея.

— Да всё так же. Ты дашь мне мазь из живицы, а намажу руки и потащу чёртовы брёвна.

— Ишь какой шустрый. Смотри пупок не надорви. — Фыркнула она. — И не забывай что живицы этой хватит только на пятнадцать минут, а значит тебе нужно нестись быстрее ветра, таща на горбу килограммов шестьсот.

— Проклятье… — Выругался я.

Ведьма права. Живицы хватит от силы чтобы одно бревно дотащить до общей кучи, а их там аж семь штук. Даже если она выдаст мне литр этой самое живицы, то её всё равно не хватит. Да и откуда у неё литр живицы? В прошлый раз она дала мне склянку размером чуть больше мелкого яблока. А значит и этого ресурса у нас нет…

— А что будет если срубить деревья и сжечь без чернокорня? — я ухватился за последнюю соломинку, но и она не привела к спасению.

Ведьма посмотрела на меня и покачала головой.

— Жечь без чернокорня можно, но жива при горении уйдёт в воздух и осядет на ближайших деревьях. Через пару дней они тоже начнут гнить и станут новыми маяками, только уже без вырезанных символов. Понимаешь? Спалив одно дерево, ты заразишь десятки.

— Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Сперва уничтожим маяки располагающиеся ближе всего к деревне. Тарас, как закончим, я хочу чтобы ты взял сотню золотых и поехал в город, а после скупил там все капканы какие найдёшь. Когда служитель вернётся, он должен лишиться ног. Ты меня понял?

Тарас кивнул и произнёс:

— Кстати, человеческих следов рядом с метками я не нашёл. Ни отпечатков сапог, ни лыжных борозд. Снег вокруг деревьев нетронутый, будто к ним вообще никто не подходил.

— Маяки можно активировать на расстоянии, — пояснила Пелагея. — Подойти к дереву, вырезать символ и уйти, а через сутки послать импульс тёмной живы по корневой сети, и руны оживут. Следы за эти сутки заметёт снегом, и попробуй потом отыщи.

— По корневой сети леса? А Леший не почует чужую живу в своих владениях? — Спросила Злата всё это время стоявшая молча.

Пелагея покосилась на внучку и в серых глазах ведьмы мелькнуло быстрое, почти незаметное одобрение.

— Леший почует. Но он не дурак и к обратной живе не полезет, тем более что он совсем недавно сам от неё чуть не сгинул.

На крыльце повисло молчание, нарушаемое далёким стуком топоров со стройки. Обычные звуки мирной деревни, которой в скором времени было суждено закончиться.

— На рассвете пойдём жечь маяки. Пелагея, готовь чернокорень и полынь. Тарас, ты пойдёшь со мной, ещё возьмём с собой Фому. Злата присмотри за Древомиром, а то старик полезет за нами из любопытства, и потом не дай бог подохнет.

— Не полезу я никуда, — раздался из избы голос Древомира и он вышел на порог поймав мой осуждающий взгляд. — А чё? Подслушивать не стыдно. Стыдно не знать что творится у тебя под носом. — Тут же защитился он от претензии которую я так и не высказал.

— Твоя правда. Всё, расходимся, а на рассвете пойдём в лес.

Я обвёл собравшихся взглядом, поднялся по ступеням, приобнял Злату и шагнул в натопленную избу. Несмотря на то что внутри было тепло и даже душно, по спине бегал недобрый холодок.

На рассвете я натянул тулуп, засунул трофейный топор за пояс и вышел на крыльцо, где уже ждали Фома с Тарасом. Громила разминал шею, а из-за его спины выглядывала огромная кованая шипастая булава. Тарас стоял у перил с луком через плечо и двумя колчанами, набитыми стрелами по самые края. Охотник молча кивнул мне и я уже собирался отправиться в путь, когда на порог вышла Пелагея, сунув мне в руки тяжёлый холщовый мешочек.

— Тут весь чернокорень и полынь что у меня есть. — Предупредила ведьма. — Трать с умом, ведь новые корешки сможем получить только через полтора, а то и два месяца.

— Нам бы до конца недели дотянуть, а там посмотрим. — Хмыкнул я пряча мешочек за пазуху.

Попрощавшись с ведьмой мы зашагали по тропе к южным воротам. Миновали стражников на вышке и через десять минут уже шли по утоптанной дороге в сторону мастерской.

Утро выдалось безветренным и морозным. Столбы дыма из Яриловки поднимались вертикально в белёсое зимнее небо, а воздух стоял неподвижный и тяжёлый, пропитанный запахом хвои и мёрзлой земли. Снег под сапогами скрипел, и в этой звенящей тишине каждый шаг звучал как выстрел из ружья.

Фома молчал настороженно осматриваясь по сторонам. Тарас держался чуть впереди выискивая зараженные деревья. Первое помеченное дерево мы увидели через четверть часа ходьбы. Это была берёза стоящая у края тропы. Даже с расстояния в десять шагов было видно что кора отслоилась рваными лоскутами, обнажив почерневшую древесину, а из вырезанных символов на стволе сочилась чёрная жижа.

Фома без лишних слов взялся за булаву. Размахнувшись он ударил в основание дерева с такой силой, что берёза тут же затрещала и накренилась. После он толкнул булавой дерево и оно с протяжным скрежетом рухнуло в снег. Сперва я хотел сказать что метод Фомы дурацкий и нужно рубить деревья, а не бить булавой, но когда увидел что берёза вывернулась вместе с корнями, понял что ошибался.

А ещё я ощутил в узлах слабый, но болезненный укол. Будто священная роща содрогнулась от гибели собрата. Пелагея говорила про корневую сеть, но лишь сейчас я ощутил её. Закрыв глаза я увидел тысячи извивающихся корней под ногами уходящие в во все стороны. Воистину, это выглядело как сеть. Сеть, по которой заражение будет передаваться всё дальше и дальше, пока не доберётся до священной рощи.

— Всё в порядке? — Окликнул меня Тарас притащивший сухих еловых лап.

— Более менее. — Кивнул я. — Поджигаем эту пакость и ищем следующую.

Я развёл огонь и бросил туда чернокорень с полынью. Пламя с жадным треском вцепилось в почерневший ствол дерева, а вместе с тем сожрало и травки. Сизо-зелёный дым расползся во все стороны стелясь по земле.

— Ну вот, одной проблемой меньше… — Начал было я, но Тарас указал на запад.

— Это что такое? — тихо произнёс охотник указав на чёрный столб дыма поднимающийся в небо.

— Помнится Пелагея говорила: «Если спалить метку без чернокорня, то обратная жива заразит всю округу.» Верно? — Процитировал я вытаскивая из-за пояса боевой топор.

— Вот сучий потрах! — Выругался Фома и сплюнул в снег.

— Тарас! Живо туда! Увидишь поджигателя, тут же стреляй! Не пытайся взять живым! Просто убей! — Приказал я выкрикнув последние слова уже в спину охотника. — Фома! Огибай справа, я слева!

И мы рванули в рассыпную. Буквально минуту назад пожара не было. Значит есть шанс поймать эту падаль, то есть убить.

Ветер свистел в ушах пока я нёсся по заснеженному лесу проваливаясь по колено в сугробы. А я всё бежал и думал о внуке моего друга из прошлой жизни. Он обожал комиксы. Там герои вечно избивали злодеев и сдавали их в тюрьму. Злодеи разумеется становились лишь злее, вырывались из плена и совершали ещё более чудовищные преступления.

Внук моего товарища ругался с дедом говоря что так и должен поступать истинный герой! Он должен быть образцом морали! Ведь если дозволено убивать одному, то это могут сделать и другие! А так он не просто борется с преступностью, но и своим примером пытается перевоспитать весь мир.

Мой товарищ Степаныч же говорил что это сказки для дэбилов, да, именно через букву Э. А всё потому что нужно решать проблему раз и навсегда. Иначе это как тушить пожар, но лишь сбить пламя, а угли не затушить до конца. Разумеется пожар снова разгорится и принесёт ещё больше горя.

Воистину религиозное противостояние. Убийство это смертный грех или же спасение для многих, в случае если убит правильный человек. И вообще что значит правильный? Кто определяет эту правильность? Сплошные вопросы на которые я не собираюсь отвечать. Точнее для себя я на них уже ответил. Любой кто попытается причинить вред мне и моим людям, поплатится головой!

Пробежав пару вёрст, я услышал свист, глухие удары, а после увидел Тараса.

— Назад! Валите отсюда! Быстро вашу мать! — Заголосил он несясь в мою сторону.

Но он не просто убегал. На бегу Тарас разворачивался вокруг своей оси и выпускал стрелу за стрелой. Стрелы были напитаны живой, улетали в лесную чащу оставляя за собой белёсый след. Краем глаза я заметил что Фома в десяти шагах от меня, а после всё внимание к себе приковал он…

Раздался оглушительный рёв. От этого рёва заложило уши. Следом раздался громкий протяжный хруст, и куча поваленных стволов деревьев разлетелись в разные стороны превратившись в щепки и тут же я ощутил аромат тухлятины.

— Вот же сука! — Выкрикнул я и помчался прочь, понимая что даже трём путникам владеющим живой, с этой пакостью не справиться.

Тварь нёсшаяся на нас когда-то была медведем. Но судя по всему зверь совсем недавно подох и им полакомились разорвавшие ему шею и брюхо. Шкура висела клочьями, обнажая почерневшее мясо и жёлтые кости. Рёбра с левого бока торчали наружу.

Из прогнивших ран, пасти, глаз и носа текла чёрная жижа, оставляя на снегу дымящиеся следы. Пасть медведя была разинута, и оттуда несло такой гнилью, что любая выгребная яма показалась французским парфюмом.

Стрелы Тараса ударялись о череп медведя и отлетали в сторону, не смотря на то что тот вливал в них живу. Однако парочка штук всё же смогли прогрызть шкуру и застряли в спине этой ходячей фабрики гнили. Я поравнялся с Тарасом и на бегу спросил:

— Какого хрена происходит?

Тарас уже натягивал тетиву и в его глазах я увидел неподдельный ужас.

— Я видел его! Или её! Не знаю! Эта тварь! Это существо нарисовало в воздухе какой-то узор и в метре от меня очнулась эта образина. — Тарас на бегу указал назад.

— Но это ведь человек?

— Да! Нет! Не знаю! Я видел только силуэт, успел сделать выстрел, но стрела истлела в воздухе, будто её за долю секунды сожрала гниль! — Задыхаясь протараторил Тарас.

Грохот медвежьих лап становился всё ближе и стало понятно что убежать у нас не получится. Тарас крутанулся вокруг своей оси и выстрелил. Стрела сорвалась с пальцев и вонзилась медведю в грудь по самое оперение. Зверь даже не дрогнул. Вторая стрела пробила шею, третья вошла в глазницу и застряла.

Очевидно стрелы его не берут, мёртвому зверю наплевать на пробитые лёгкие и перерезанные артерии. Лёгкие не дышат, а по артериям давно не течёт кровь. Однако есть проверенный дедовский метод! Почему дедовский и откуда я знаю стариков борющихся с нежитью? Ну так я сам дед в душе и имею опыт борьбы с волколаками!

— Тарас! Бей по суставам! — заорал я уходя в сторону.

Сделал я это вовремя, так как огромная туша пронеслась мимо обдав меня зловонным смрадом и рубанула лапой туда где только что была моя голова. Удар вышел знатный. Когтистая лапа зацепила молодую сосну и перебила её пополам.

Тварь уже развернулась чтобы полоснуть меня по спине огромными когтищами, но Тарас как всегда сработал превосходно! Стрела ударила медведя в коленный сустав правой передней лапы. Колено хрустнуло, лапа подогнулась, и зверь на мгновение просел на бок, ткнувшись мордой в снег. Вторая стрела пробила локтевой сустав левой, и медведь завалился на брюхо упираясь мордой в снег и силясь подняться.

Однако он был обездвижен жалкие секунды, что случилось потом не понятно. Может стрелы сломались и их перемололи массивные кости медведя, а может некротика заполняющая тело твари попросту растворила стрелы. Ах, да. Это определённо некротика. Ведь чёрная масса потекла из ран, обволокла стрелы и те обратились в слизь тут же стёкшую на снег, а медведь вернул себе подвижность.

— Бей по суставам и отступаем в Яриловку! — Крикнул я и тут же услышал вопль Фомы.

— Да хренас два мы побежим!

С булавой наперевес Фома рванул вперёд и обрушил оружие на голову медведя. Удар вышел знатный. Что-то хрустнуло, по всей видимости лобная кость зверя и того впечатало в землю разбросав во все стороны снежные фонтаны. Лапы твари обмякли, а Фома повернулся к нам и широко улыбнулся.

— Ну вот! А вы отступаем, отступаем. Нахрен надо.

— Сзади! — Гаркнул я видя как медвежья туша резко поднялась на задние лапы.

Череп зверя был проломлен и вогнулся внутрь, но это его совершенно не волновала. Когтистая лапа со свистом рассекла воздух и снесла бы Фоме голову, если бы тот не уклонился в последний момент.

— Да ты оборзел⁈ Я сказал лежать! — Заорал разъярённый Фома и со всего размаха обрушил булаву на бок медведя.

Хрустнули рёбра, туша медведя дрогнула, а вместе с этим сломалась и рукоять булавы. Огрызок оружия вращаясь полетел прочь и исчез в снегу.

— Фома, назад! — Приказал я, но у него была своя тактика и он её придерживался.

— Ну ты сам падла нарвался на мордобой. — Оскалился Фома и рванул в атаку.

Громила зарычал, влил живу в кулаки и врезал хук слева, так что голова медведя едва не оторвалась. Следующий удар пришелся в печень, рёбра твари сломались, а рука Фомы провалилась в гниющее нутро измазавшись в зловонной жиже.

— Идиот! — Закричал я и рванул ему на помощь.

Я зашел со спины и нанёс удар топором в коленный сустав задней лапы. Он оказался твёрже чем я думал и я смог лишь рассечь шкуру и гниющую плоть, кость же осталась цела.

Медведь резко развернулся на месте и попытался зацепить меня когтями, но я уклонился. Фома воспользовавшись моменто взревев запрыгнул на спину твари, ухватил её левой рукой за глазницу, а правой стал колотить в висок со всей дури.

— Да сдохни ты уже паскуда! — Орал он нанося удар за ударом.

Чёрная жижа чавкая разлеталась во все стороны, покрывая одежду и лицо Фомы тонким зловонным слоем. Медверь резко крутанулся вокруг своей оси и Фома словно пушечное ядро улетел прочь, а через мгновение врезался спиной в сосну и сполз по ней в сугроб. Он тут же вскочил на ноги и собирался рвануть в атаку, но остановился услышав мой голос:

— Стоять! — заорал я, потому что бить эту тварь кулаками и топором бесполезно.

Медведь уже мёртв, ему не нужны ни рёбра, ни позвоночник. Нужен был другой подход, и я его нашел. В десяти шагах от меня стояли толстенные сосны. Живые, полные влаги и весящие чёрт знает сколько сотен килограммов. Такие если придавят, костей не соберёшь.

Энергетический силуэт дерева вспыхнул перед внутренним зрением. Я увидел точки критического напряжения в каждом из двадцати деревьев попавших в моё поле зрения. Выплеснув тонкие нити живы я потянулся не напрямую к деревьям, а направил живу в корневую сеть леса, через которую мгновенно смог воздействовать на выбранные мной сосны.

Я влил живу в точки критического напряжения, но не в центр, как делал раньше, а немного сбоку, Так, чтобы взрыв живы был направленным и повалил дерево в нужном мне направлении.

Основание ближайшей сосны лопнуло с оглушительным треском, ствол накренился. Следом взорвались ещё два десятка деревьев и с нарастающим скрежетом рухнули на медведя, придавив тварь к земле. Да, не все деревья упали куда надо, но вышло всё равно отлично. Первая сосна огрела зверя по хребтине придавив, следующие падали кто-куда, однако все они так или иначе легли на первую сосну, основательно впечатав мишку в мёрзлый грунт.

Зверь ревел, хрипло и надрывно. Его лапы скребли снег и сосны, однако выбраться не получалось. Чёрная масса внутри туши бурлила и пузырилась, восстанавливая раздробленный череп и сращивая переломанные кости. Теперь он вряд ли выберется отсюда, хотя если устроит подкоп, то конечно сможет освободиться. Но кто же даст ему столько времени?

— Живой ещё, сволочь, — прохрипел Фома, зажимая рану на плече. Кровь текла по рукаву, капала на снег и расплывалась алыми пятнами, в которых отчётливо виднелись чёрные разводы некротики.

— Покажи, — Тарас подошёл к громиле и оттянул край тулупа.

Рана оказалась куда глубже чем казалось. Она шла от ключицы, через плечо к лопатке. Мышцы были располосованы до кости.

— Серьёзная рана, но плечевая артерия цела, а значит жить будет. — Сказал Тарас, но у меня было другое мнение на этот счёт.

Правда я не стал его озвучивать, дабы не сеять панику.

— Перевяжи его. А я пока займусь этой дрянью. — Сказал я двинув в сторону придавленного медведя.

Я натаскал сухих еловых веток и обложили придавленного медведя со всех сторон. Хвоя, смолистая и сухая, занялась от первой искры, и через минуту вокруг медвежьей туши бушевало пламя, от которого в небо повалил густой чёрный дым. В костёр я швырнул порцию чернокорня и полыни. Жалко было тратить столь ценный ресурс на такую пакость, но это единственный способ упокоить нежить.

Медведь горел долго, шкура трещала и скручивалась, обнажая почерневшие кости. Чёрная масса внутри туши шипела и булькала, выбрасывая фонтанчики пены. Его жёлтые глаза погасли только когда пламя сожрало всю плоть снаружи черепа и внутри. Задние лапы, торчавшие из-под горящих стволов, ещё минут пять подрагивали, а потом затихли.

Фома сидел на поваленном стволе, придерживая раненое плечо, и физиономия его была бледнее обычного.

— Ты как? — Спросил я стоя у костра так и норовящего дотянуться до меня желтыми языками пламени.

— Злюсь мать его. — Прорычал Фома. — Так глупо подставился.

— Никто не идеален. — Произнёс я и заметил что внутри медвежьего черепа что-то блестит.

Когда пламя погасло на месте медвежьей туши осталась чёрная обугленная масса, от которой поднимался слабый сизый дымок. Я подошёл ближе поддел палкой череп медведя и увидел камешек размером с фалангу большого пальца. Гладкий, округлый и чёрный, с матовой поверхностью, по которой пробегали тусклые радужные разводы, точь-в-точь пятна бензина на мокром асфальте.

Я выкатил его на снег и снег под ним мгновенно почернел. От точки касания во все стороны побежала тёмная сетка, расползаясь по белой поверхности с пугающей скоростью. Снег темнел, оседал и превращался в грязноватую кашу, а сетка тянулась дальше пожирая хвою, ветки и захватывая всё новые участки. Казалось что земля заражается от этой дряни, впитывая черноту через промёрзший грунт.

Прыгнув к останкам медведя, я схватил его череп и палкой закатил туда камешек. В ту же секунду чёрная сетка перестала ползти по земле, а камень на обугленные кости зверя никак не воздействовал.

— Это что за хрень? — Выдохнул Фома.

— Понятия не имею. Но это должна увидеть Пелагея, — сказал я и посмотрел на напарников.

Фома поднялся с бревна и скривился, когда повязка на плече натянулась. Он хотел что-то сказать, но ноги подкосились и Фома потерял сознание рухнув навзничь.

Подскочив к Фоме я тут же оторвал рукав его тулупа и увидел что рана сильно воспалена, хотя с момента получения ранения не прошло и минуты. У амбала был сильный жар, в добавок ко всему он начал бредить.

— Катюха, на стол накрывай… Семёныч пришел… Будем дочку обмывать… — Сбивчиво проговорил Фома.

— Чего с ним? — Встревоженно спросил Тарас.

— А я почём знаю? Закидывай его мне на спину, а сам смотри в оба, чтобы больше никакая пакость из сугроба на нас не набросилась. — Рыкнул я. — И череп медвежий прихвати. Нужно эту чёрную дрянь Пелагее показать.

Тарас молниеносно выполнил приказ. Огромная туша Фомы обрушилась на мои плечи, но с помощью живы влитой в тело я мог не только идти, но и бежать. Сам же Тарас схватил медвежий череп и побежал следом за мной.

Где-то вдали догорал маяк разбрасывая заразу по округе. Над лесом висела тяжёлая пелена дыма, заставляя меня думать о том что мирная жизнь подошла к концу. Впрочем была ли она хоть когда-то мирной? Сплошные преодоления с момента моего возрождения.

До Яриловки мы добрались спустя час. Сперва отнесли Фому к Савелию, а после рванули к ведьме. Пелагея стояла на крыльце, явно ждала нас. Серые глаза скользнули по обломку черепа и остановились на камешке лежащем внутри него. Ведьма побледнела и затаила дыхание.

— Занеси в сени, — произнесла Пелагея хриплым голосом, и пальцы её на посохе побелели от хватки. — На пол не ставь. Держи на весу, пока я не скажу.

Я вошёл в сени, а Тарас остался на крыльце. Пелагея последовала за мной, бормоча что-то себе под нос и шаря по карманам плаща. Достала глиняную плошку, поставила её на край скамьи и ткнула посохом в мою сторону.

— Сюда клади. В плошку, и сразу отойди.

Я наклонил череп, и камешек скатился в плошку с тихим стуком. Глина под ним мгновенно потемнела, по стенкам побежали тонкие чёрные трещины, а от камня потянуло тяжёлым мертвецким холодом.

Пелагея наклонилась над плошкой и долго смотрела на камешек, не касаясь его и не произнося ни слова. Потом выпрямилась и повернулась ко мне:

— Где ты его нашёл?

— В лесу на нас напал дохлый медведь. Точно такой же как та псина. Мы его прибили и спалили, а в черепе нашел камешек.

— Это некротическое ядро, — наконец произнесла Пелагея и выпрямилась, опёршись на посох. — Концентрат тёмной живы, спрессованный до состояния камня. Служитель Чернобога вложил в него не просто волю, а часть собственной сущности. Через такое ядро можно поднять не только медведя, но и человека…

— Нам ещё нашествия живых мертвецов не хватало… — Вздохнул я и потёр виски.

— Ты уловил суть. Зверья в лесу раз, два и обчёлся. А если по погостам пройтись, то можно множество покойников найти. Свежих, ещё не разложившихся. А они могут и оружие держать, и говорить, и через частокол перелезть ежели прикажут. А знаешь что хуже всего?

— Удиви меня. — Произнёс я скептическим тоном и сложил руки на груди.

— Хуже всего то что маяки притягивают к себе остаточную тёмную живу и направляют её в землю. А тёмная жива в земле делает с мертвечиной ровно то, что чистая жива делает с живым деревом. Питает и пробуждает.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что маяки воскрешают мертвецов? — я уставился на Пелагею, надеясь что неправильно понял её.

— Не воскрешают, а поднимают. Это разные вещи, — поправила Пелагея. — Воскрешение подразумевает возвращение души, а тут ничего подобного не происходит. Тёмная жива заполняет мёртвое тело и просто заставляет его двигаться. Ни разума, ни воли, просто мешок с костями и гнилью, который нападает на ближайшее живое существо. Восстанет всё что не успело истлеть окончательно. Дохлый кабан, волк, а если совсем не повезёт, то и человек. А разбойнички по лесам много честного люда упокоили.

Я прислонился к дверному косяку и потёр виски. Голова гудела от усталости, спина ныла от перенапряжения.

— Эх… Жаль что сейчас зима, — процедил я сквозь зубы. — Летом бы слизни эту мертвечину быстро сожрали и проблема решилась бы сама собой. Видать придётся справляться собственными силами…

— Что-то уже придумал? — Спросила с прищуром ведьма.

— Пока что нет. Хотя есть у меня одна мыслишка как разобраться разом со всеми маяками…

Пелагея буркнуть что-то ответить, но не успела, потому что позади меня раздался глухой стук и я обернулся. На пороге стоял Савелий:

— Ярый, там это… Фоме совсем худо. Помрёт походу… — Задыхаясь выпалил он.

— Протухший медведь его полоснул? — Спросила Пелагея, хотя уже знала ответ. Савелий кивнул. — С дороги! А то и правда подохнет.

Ведьма рыкнула, оттолкнула Савелия и побежала в сторону лечебницы. Я рванул следом за ней. Пелагея бежала так шустро, что я еле поспевал за этой сухощавой старушкой. Оказавшись у дома Савелия, она ударила дверь с ноги и влетела внутрь. Позеленевший Фома от грохота вскочил с лавки и тут же попал в лапы ведьмы. Пелагея ухватила его за раненое плечо и с силой усадила обратно.

— Угомонись, окаянный! — рявкнула она и стала разматывать окровавленную повязку наложенную Савелием.

Повязка сползла, обнажив рваную рану от ключицы до лопатки. А ещё по руке Фомы, от краёв раны к локтю и дальше к кисти, расползалась синюшная сетка. Тонкие тёмно-фиолетовые линии ветвились под кожей и пульсировали в такт сердцебиению, а вокруг каждой линии кожа вздулась и приобрела нездоровый желтоватый оттенок. Пелагея провела пальцем вдоль одной из линий, не касаясь кожи, и тяжело вздохнула.

— Ну всё Фома, заказывай себе деревянный ящик. Скоро переезжать будешь.

— Ты чё несёшь старая⁈ Я что подохну? От этого? От сраной царапины⁈ — Забасил было Фома, но его голос быстро ослаб, а сам он едва не потерял сознание.

— А ты как хотел? Трупный яд в кровь попал, да ещё и на обратной живе замешанный.

— Можно его как-то спасти? — я посмотрел на Пелагею, заранее понимая что ответ мне не понравится.

— Можно попробовать. Руку отнять, — коротко бросила ведьма. — По плечо. Тогда будет шанс что громила выживет.

— Большой шанс? — Траурным тоном спросил Фома.

— Один к сотне. Или один к тысяче. Мне почём знать? Но если руку не отнять, так и так подохнешь. — Буркнула Пелагея.

Мутная поволока в глазах Фомы на мгновение сменилась злобой, и он процедил сквозь зубы:

— Лучше сдохну.

— Дело твоё. — равнодушно бросила Пелагея. — Через час жар станет нестерпимым, а ещё через час ты перестанешь узнавать людей. Даже жену со своими ребятишками не узнаешь. Ну а ближе к вечеру твоё сердце остановится, тёмная жива поднимет твою бренную плоть и ты отправишься убивать всех подряд, в том числе своих же деток. Славная перспектива, не находишь?

Фома нервно сглотнул, стиснул челюсти и кивнул.

— Делай что должно стауха.

— Всё, выметайся, Ярый. И приготовь сани. Отвезём его в мастерскую. Рядом с дубком он быстрее оправится. — Махнула рукой Пелагея.

— Может просто отвезём его в мастерскую без ампутации?

— А ты готов к тому что путник сбрендит и начнёт убивать всех направо и налево? Шанс спасти его без ампутации если и есть, то крайне мал. А вот вероятность того что он поубивает всех к чёртовой матери, фактически гарантирована.

— Нечего тут думать. Отнимай руку пока я не передумал. — Рыкнул Фома и попытался беззаботно улыбнуться, но у него это плохо вышло.

Я вышел на улицу и через минуту услышал нечеловеческий крик Фомы. Пока мы готовили сани, он орал добрых полчаса без остановки, а после резко затих. Наступила звенящая тишина в которой я слышал собственное дыхание и биение сердца. Дверь лечебницы отворилась и на порог вышла Пелагея залитая кровью с ног до головы.

— Готово. Можете забирать болезного. — Выдохнула она и покачнулась. — Думала подохнет. Кровь струёй хлестала. Пришлось живой останавливать.

Я вошел внутрь лечебницы и увидел Фому. Он лежал на лавки без сознания. Белый как мел, покрытый липким потом и без руки… Его лицо будто постарело лет на двадцать. Был здоровенный мужик, а превратился в старика который в любой момент может отдать богу душу. Пелагея вошла следом за мной и я неглядя бросил:

— Едешь с нами. Будешь присматривать за Фомой.

— Ясное дело. Без ведьмы вы же ни на что не способны. Болваны. — проворчала ведьма и застегнула плащ.

— Спасибо за трогательную заботу, того и гляди поверю что ты обычная сварливая старуха. — ответил я колкостью на колкость.

Подойдя к лавке я аккуратно поднял Фому на руки и крякнул от натуги. Пускай амбал и выглядели болезным, но веса в нём попрежнему оставалось добрых полторы сотни килограммов.

С трудом дотащил Фому до саней, уложил его в них и накрыл овчиной. Кобыла учуяв остатки гнили занервничала. Стала перебирать копытами и косила глазом, в поисках источника запах мертвечины. Пелагея забралась на передок, устроив посох между колен, и посмотрела на меня.

— Ну чего застыл? Гони давай, пока этот лоб не подох.

Вздохнув я уселся на сани и хлестнул кобылу вожжами. Сани тут же тронулись, скрипя полозьями по утоптанному снегу. Створки ворот разъехались перед нами, стражники на вышке проводили нас настороженными взглядами, и через минуту Яриловка осталась позади. Я гнал кобылу рысью, лавируя между колеями и ухабами, а сани подскакивали на кочках, от чего Фома глухо стонал от каждого удара.

Пелагея бормотала что-то неразборчивое себе под нос, а её глаза светились зеленоватым. Видать хлопочет над Фомой не давая тому помереть.

— Быстрее гони, — процедила Пелагея. — Я его долго не удержу.

Я хлестнул кобылу по спине возжами и лошадь рванула с такой прытью, что сани занесло на повороте. Деревья мелькали по сторонам тёмными столбами, ветви хлестали по лицу, а морозный воздух обжигал горло при каждом вдохе.

— Ярый… — голос Фомы был слабым и едва слышным. — Если я… того… ты присмотри за моими. За Марфой и детьми.

— Заткнись и лежи, — отрезал я. — Подыхать он собрался, идиот чёртов. А с кем я буду по утрам драться?

Фома с трудом выдавил из себя улыбку и снова обмяк потеряв сознание.

Лес стал гуще, дорога сузилась и превратилась в тропу, петляющую между вековыми соснами. Кобыла перешла на шаг, тяжело дыша и роняя клочья пены с морды.

А потом я почувствовал дубок, его тёплую пульсацию живы, идущую из-под земли. От корневой сети, связывающей священную рощу с маленьким узлом у входа в мастерскую. Пульсация усиливалась с каждым шагом, и когда из-за деревьев показался частокол мастерской, тепло от живы уже разливалось по всему телу, согревая промёрзшие мышцы.

Караульный на вышке узнал меня и отворил ворота. Я загнал сани во двор, спрыгнул на землю и выволок из саней Фому, тут же потащив его в мастерскую.

Уложил Фому на морозе, прямо под стволом дубка, прислонив спиной к коре. Громила застонал и открыл мутные лихорадочные глаза, а по лбу его ручьями тёк пот.

— Горит… Всё горит…— просипел Фома, а его глаза закатились.

Пелагея подошла к дубку и положила ладонь на ствол. Закрыла глаза и простояла так секунд десять, после чего открыла их и кивнула.

— Ну всё, дубок должен подлатать этого детину.

— Надо его овчиной укрыть чтобы не околел. — Сказал я и направился к саням.

— Не вздумай! Ты не слышал что он сказал? Фоме сейчас так жарко, что если укроешь его, то и правда выгорит к чёртовой матери. На морозе ему самое оно. В мастерскую занесём как стемнеет. А пока пущай тут лежит, в себя приходит.

Я настороженно посмотрел на Пелагею, так как её способ исцелять людей вызывал опасения. Впрочем, поблизости нет ни одного хирурга, поэтому приходится доверять таким вот целителям самоучкам, которые клятву гиппопотаму точно не давали.

Я сел на землю рядом с Фомой и привалился спиной к стволу дубка с другой стороны. Тепло от коры проникло через тулуп и разлилось по позвоночнику, заполняя узлы живой и отгоняя усталость. Вот только усталость тела ушла, а тревога осталась. Она сидела где-то под рёбрами и грызла изнутри, не давая расслабиться.

Фома дышал тяжело, по его телу прокатывалась крупная дрожь, а повязка на культе пропиталась кровью. Я закрыл глаза и мысленно потянулся к дубку. Энергетический силуэт деревца вспыхнул перед внутренним зрением. Сквозь корневую сеть я чувствовал далёкий отклик материнских дубов священной рощи. Роща питала дубок и дубок питал всё живое вокруг, в том числе и Фому.

Там, где кора дубка касалась спины Фомы, потоки живы устремлялись в тело громилы, просачиваясь через кожу и мышцы. Занятно, но я видел что именно делает жива. Как она течёт по каналам очищая их. Как обволакивает мышцы и внутренние органы стабилизируя их работу. Уверен если очень постараюсь, то я смогу повторить то же самое что делает дубок. Правда в критической ситуации лучше довериться роще, у неё выйдет явно лучше. Я же могу потренироваться не на столь плачевных больных.

Мороз крепчал с каждой минутой. Борода Фомы покрылась инеем, а дыхание его успокоилось. Начало темнеть. Мы перенесли амбала в землянку, где заранее истопили печь. Батраки неторопливо побрели обратно в Яриловку, а мы с Пелагеей расположились на лавках и постарались уснуть. Правда ничего не вышло.

Фома бредил, бормотал что-то бессвязное, звал Марфу, ругался на кого-то и пару раз замахнулся уцелевшей рукой, попав кулаком в стену землянки. Пелагея подошла к Фоме, размотала повязку, долго разглядывала рультю, щупая кожу вокруг раны и удовлетворённо кивнула.

— Жить будет.

Фома открыл глаза, и мутная поволока в них начала рассеиваться.

— Я всё ещё жив? — прохрипел Фома увидел культю и снова отключился.

Пелагея фыркнула и привалилась к стене землянки, бросив через плечо:

— Ага, жив. По крайней мере ещё не подох. Посмотрим дотянешь ли до утра. — Она посмотрела на меня и добавила. — Ярый, дуй обратно в Яриловку, Злата поди испереживалась, а за этим я присмотрю.

— А если он помрёт и обратится нежитью? Справишься с ним сама? — Спросил я переживая за старуху.

— Если подыхать начнёт, я сама его прибью. Не успеет обратиться. — Равнодушно ответила она и громко засопела.

Я поднялся с лавки и побрёл к перевези где скучала моя лошадка. Ну хорошо, не моя лошадка. Лошадь Григория. Но мы с ним почти родственники, пусть и не кровные. Так что чисто технически лошадь и моя тоже. Да, вот такой вот странный коммунизм в средних веках.

Кобыла отдохнула за ночь, напилась из колодца и выглядела бодрее чем я. Я забрался на передок, хлестнул вожжами и погнал обратно в Яриловку.

Всю обратную дорогу я думал о волхве Чернобога, который методично обкладывает мою деревню ловушками. О мертвецах, которые могут подняться из промёрзшей земли в любой момент. О Фоме потерявшем руку. О Злате ждущей меня дома. О двух сотнях человек доверивших мне свои жизни. Все они верят в меня. А вот я не уверен что смогу их защитить.

Яриловка показалась из-за деревьев вместе с рассветом. Дымки из труб поднимались вертикально в неподвижном морозном воздухе, на вышках маячили силуэты стражников. У ворот я заметил Тараса, который расхаживал вдоль частокола с тремя мужиками и объяснял им что-то, указывая на подступы к деревне.

Охотник не терял времени. Пока я возил Фому в мастерскую, Тарас уже начал перетасовывать людей и укреплять оборону. За это я ценил его больше всех остальных, ведь Тарасу не нужно повторять дважды. Достаточно сказать один раз, и к моменту когда ты вернёшься, работа будет сделана.

Ворота распахнулись, сани вкатились во двор, и я спрыгнул на землю ощущая в ногах свинцовую тяжесть. Тарас подошёл ко мне и молча протянул флягу с горячим отваром. Я отхлебнул и обжёг язык, ведь внутри был кипяток.

— Как Фома? — Спросил Тарас.

— Фома отныне известен как Однорукий… — Печально сообщил я.

— Твою мать… Пришлось отнять руку?

— По самое плечо. — Подтвердил я. — Капканы расставил?

— Двадцать штук по восточному и западному периметру. Ещё десять заказал у кузнеца, будут готовы к завтрашнему вечеру. Пока тебя не было, я пробежался по лесу и осмотрел место возгорания. Маяк спалили. И что хуже всего, в радиусе пятидесяти метров все деревья умерли.

— Дай-ка угадаю. И из умерших деревьев сочится чёрная слизь?

— Всё так. — Кивнул Тарас.

— Превосходно. — Вздохнул я. — Значит нужно готовиться к зомбиапокалипсису.

— Чего? — Нахмурился Тарас.

— Говорю мертвечина полезет со всех сторон если мы срочно что-то не придумаем. Собери людей, завтра будем прочёсывать лес в поисках не разложившихся трупов, а вместе с этим будем избавляться от всех маяков какие найдём. Уничтожим столько, сколько получится, а дальше будь что будет.

— Я бы сказал что план паршивый, но ничего лучше предложить не смогу. — Констатировал факт Тарас и мы попрощались.

Усталый и разбитый я пошел домой и знаете? Как-то мне резко полегчало. Будто из реальности пропитанной скорбью, гневом и ненавистью, я сумел упорхнуть в мир грёз где есть только я и Злата. Она ждала меня на крыльце. Закуталась в тулуп и пуховый платок сидя на верхней ступеньке. Щёки красные, глаза тоже. Увидев меня, Злата вскочила и бросилась навстречу, обхватив руками за шею и прижавшись крепко-крепко.

— Живой, — выдохнула она целуя меня в губы и щёки.

В этот момент я понял одно. Определённо стоило сорваться с крыши особняка и переродиться в этом мире. Хотя бы для того чтобы наконец встретить девушку которая любит и ждёт.