Март уже перевалил за середину. Но погода оставалась зимней. Майор Густав фон Браухвиц стоял у окна, глядя на заснеженные улицы Вязьмы. Весна никак не могла вступить в свои права в этом захолустье. Ночью — мороз под двадцать пять. Да и днем снег не думал таять. А в небе, сером и низком, кружили редкие снежинки.

Казалось, сама природа застыла в ожидании чего-то. Победы немецкого оружия на Ржевско-Вяземском выступе? Поражения? Или медленной агонии группы армий «Центр»? Он не знал. Он ничего не знал точно — с тех пор, как русские перестали воевать под Вязьмой по правилам, организовав множество партизанских отрядов, отправив в немецкий тыл кавалерию и высадив десант. Леса к югу от города сделались очень опасными. И немцам едва удавалось держать оборону вдоль дорог и на высотах, да и то не везде.

В руках у майора было свежее донесение, только что отпечатанное на листке бумаги его помощником. Он в очередной раз вглядывался в неутешительное сообщение, и пальцы левой руки нервно теребили рукав мундира — жест, который стал непроизвольным после контузии под Москвой. Фон Браухвиц ненавидел эту привычку, но ничего не мог с собой поделать. Она выдавала его волнение, его страх, его неуверенность.

— Прорыв у русских получился. Это приходится признавать, — сказал он, не оборачиваясь к обер-лейтенанту Клаусу Вернеру. — Более свежая 43-я армия заменила 33-ю, отведенную назад. А теперь мне доложили, что этот чертов отряд прорвался на помощь к десантникам. Их 9-я и 214-я воздушно-десантные бригады соединились с этим отрядом, который пришел с севера, и оборона противника стала сплошной. Наши позиции у Ключей и Горбачей еле держатся. Что вы на это скажете?

Обер-лейтенант Вернер Клаус, лучший аналитик абвер-группы, стоял перед письменным столом. Лицо его было непроницаемо — ни гнева, ни удивления, только холодная злость, которую он умел хорошо скрывать за маской аристократического безразличия.

— Я написал свой доклад вам на основе последних донесений, — ответил обер-лейтенант. — Наша зондеркоманда «Штайн-2» уничтожена почти полностью. Гауптштурмфюрер Зибер убит в бою возле болот. Из ста двадцати человек в живых осталось не больше тридцати. Те, кто выжил, потеряли способность воевать, — у них нервные срывы, они боятся леса, боятся лесных призраков, которые приходят из темноты.

— Зибер был дураком, — фон Браухвиц повернулся, и в его глазах сверкнул недобрый огонь. — Он полез в лес без разведки, без артиллерийской поддержки, без авиации. Он думал, что русские разбегутся, как только увидят его лыжников. А русские их ждали. И встретили.

Клаус кивнул.

— Да, герр майор, они неплохо подготовились.

— Русские подготовились? — майор усмехнулся. — Или один русский?

— Тот самый, который вывел 33-ю армию из окружения, — подтвердил Клаус. — Епифанов. Позывной «Ловец». Он снова в деле. Об этом я и сообщил вам сегодня в своем рапорте. Сведения точные…

Фон Браухвиц понимал, что надо что-то предлагать. Молчать было нельзя — молчание сочтут за слабость. Тем более, когда его уже критикует сам Вальтер Модель. А обер-лейтенант, конечно же, метит на его место. Он молодой, злой и амбициозный, только и ждет отправки своего шефа на передовую за все просчеты. Потому лучше сделать виноватым именно его…

— Я перечитал вашу аналитическую записку уже три раза, — раздраженно проговорил фон Браухвиц наконец, потрясая в воздухе тем самым листком бумаги, который вывел его из равновесия. — Вы называете Ловца «ключевой фигурой» и утверждаете, что этот русский очень опасен. Вы пишете, что он использует нестандартную тактику, что его люди обучены лучше, чем наши егеря, что он появляется там, где его не ждут, и исчезает, когда его окружают, что он использует приборы ночного видения и служебных собак, чующих мины. И все это, знаете ли, я довел до сведения наших генералов. Выступил перед ними лично и сообщил прямо обо всех неприятностях, рискуя своей карьерой. А теперь вы снова хотите нагрузить меня этой же проблемой вашего неуловимого Ловца?

— Я утверждаю, что он опаснее целой дивизии, — Клаус выдержал взгляд начальника. — Дивизию можно разбомбить, окружить, уничтожить артиллерией. А этого человека нельзя. Он ускользает, словно тень. Он — как волк, который выходит на охоту ночью, обманывает охотников, путая следы, и уходит в свое логово до рассвета. Он действует не по правилам. Он использует собак, метких стрелков, обходные маневры. Его люди — элита, подготовленная к зимней войне не хуже финнов. И он воюет… — обер-лейтенант запнулся, подбирая слова, — он воюет, как их Суворов. Не числом, а умением.

Фон Браухвиц подошел к карте, висевшей на стене. Новые стрелы, обозначающие русские удары, рассекали немецкую оборону на несколько частей. 33-я армия благополучно вышла из котла и заняла позиции по фронту на востоке, а оттуда прорывались другие армии: 43-я — в центре, 50-я — на юге. А в тылу свирепствовали партизаны, кавалеристы, десантники и этот проклятый Ловец.

— И что вы предлагаете? — спросил он, продолжая вглядываться в карту.

— Ликвидировать его. Любой ценой уничтожить этого человека, — обер-лейтенант говорил жестко, чеканя каждое слово, как на экзамене. — Я считаю, что его необходимо устранить. Пока он не натворил еще больших бед. Пока он не соединил партизан с десантниками и конниками, а десантников — с наступающими русскими армиями. Пока он не создал единый фронт в нашем тылу. Если мы не избавимся от него быстро, то через месяц у нас не останется тыла вообще. Русские будут резать наши коммуникации, взрывать мосты, нападать на обозы. Мы задохнемся без снабжения.

Фон Браухвиц повернулся к своему заместителю. На его лице читалось раздражение.

— Главное, чтобы не было слишком поздно, Клаус, — сказал он, нервно перебирая пальцами край рукава мундира. — Положение тяжелое. Наши дивизии на Ржевском выступе скованны со всех сторон. У русских, наоборот, ситуация улучшилась. Их 33-я армия вышла из котла и теперь держит оборону на восточном фланге. 43-я армия наступает вместо нее. Десантники Казанкина получили подкрепление и контратакуют. А партизаны Жабо перерезали железную дорогу Вязьма — Брянск и прочно удерживают. Это — ваша недоработка, как аналитика! — фон Браухвиц повысил голос, он почти кричал. — Вы должны были предвидеть это! Вы должны были дать нам всем время, чтобы предотвратить!

Обер-лейтенант опустил голову. Он знал, что начальник прав. Он не смог предвидеть катастрофу. Он переоценил свои силы, недооценил противника, и теперь, похоже, расплатится за это карьерой, а может быть, и жизнью, которую прервет пуля, когда его отправят на передовую.

Лагерь десантников располагался в глубоком овраге, заросшем вековыми елями. Сверху его не могли заметить даже самые опытные летчики — кроны хвойных деревьев смыкались в сплошной зеленый полог, под которым можно было спрятать целый полк. Ловец, пробираясь между стволами, только качал головой: место выбрали грамотно. Не чета партизанскому Великополью, где немецкие летуны накрыли лагерь с первого захода.

— Сюда, — капитан Кравченко махнул рукой, сворачивая к едва заметной тропе между двух огромных валунов, торчащих из глубокого снега.

За камнями открылся спуск — пологий, замаскированный за еловыми лапами и стволами. Внизу, в овраге, дымили несколько землянок, стояли сани с боеприпасами, бродили несколько лошадей и даже пара коров. Люди в белых маскхалатах сновали туда-сюда — кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова, кто-то просто сидел у костров под елками, грея окоченевшие руки. Рекс вел себя настороженно, но сдержанно. Тихо держался рядом с хозяином, лишь все разглядывал и обнюхивал.

— У вас тут настоящая снежная крепость, — заметил Ловец.

— Не крепость, а нора, — поправил Кравченко. — Крепость немцы разбомбят. А нору не заметят.

Он провел Ловца и комиссара Липшица к землянке, которая стояла чуть поодаль от остальных — побольше, покрепче, с крышей, укрепленной бревнами в два наката. Возле входа дежурили в карауле двое автоматчиков. Лица их выглядели устало, но глаза цепко осматривали каждого входящего. На них тоже уставились с подозрением.

— Командир у себя? — спросил Кравченко после того, как назвал пароль.

— Там, — кивнул один из автоматчиков.

Второй, внимательно разглядывая Ловца, Липшица и овчарку, поинтересовался:

— А это кто такие с вами, товарищ капитан?

Кравченко ответил:

— Свои. Из-за линии фронта. Сейчас от Жабо идут.

Автоматчик помедлил, потом проговорил:

— С собакой в штаб нельзя.

Ловец велел Рексу сторожить снаружи вместе с автоматчиками. После чего они посторонились, пропуская гостей внутрь.

Изнутри землянка казалась даже просторнее, чем снаружи. Вдоль стен — нары, сделанные из досок, застеленные плащ-палатками. В углу — самодельная печка-буржуйка из бочки, раскаленная докрасна. На столе, сделанном из снарядных ящиков, — карты местности, какие-то бумаги и керосиновая лампа с закопченным стеклом.

Людей в землянке было четверо. Полковник Казанкин сидел у стола, подперев голову рукой. Он выглядел старше своих лет — седина на висках, залысины, глубокие морщины, мешки под глазами от бессонницы. Но спокойный внимательный взгляд выдавал в нем человека, который привык принимать решения и отвечать за них.

Рядом с ним стоял невысокий плотный мужчина в такой же белой маскировочной куртке, но с комиссарскими петлицами. Комиссар Оленин — Липшиц сразу узнал его, видел до этого на совещании политсостава. Человек опытный, но себе на уме.

В углу возле рации возился радист: молодой парень с бледным лицом и покрасневшими от недосыпания глазами. Он крутил ручки настройки, но в ответ слышал в наушниках только шипение помех.

Еще один человек уставился на вошедших недобро. Майор с пограничными петлицами, как у самого Ловца и у Жабо. Сухощавый, с цепкими, немигающими глазами, он стоял у стены, скрестив руки на груди, и рассматривал гостей так, будто видел перед собой врагов.

— Значит, вы из-за фронта? — спросил Казанкин, поднимаясь навстречу.

— Да, с той стороны. Майор НКВД Николай Епифанов, — представился Ловец. — Командир диверсионного отряда особого отдела Западного фронта. Прибыл для координации действий.

Александр Федорович Казанкин протянул руку. Рукопожатие было крепким.

— Ждали вас, — сказал он. — Думали, дождемся ли? К нам пройти непросто. Немцы повсюду.

— Мы прошли, — улыбнулся Ловец. — Рад встрече, товарищ полковник. Со мной батальонный комиссар Липшиц, мой замполит.

Казанкин тоже улыбнулся, представил своих:

— Знакомьтесь и с моим комиссаром. Товарищ Оленин, Василий Максимович, член военного совета корпуса.

— Очень приятно, — Оленин кивнул, но руки не протянул.

— Я вас помню, вместе были на совещании в Москве, — сказал Липшиц.

— А я вас что-то не запомнил, — проговорил Оленин, рассматривая Липшица и Ловца с вежливым, но настороженным любопытством.

Радист, сидящий в углу, даже не поднял головы — он был занят своим безнадежным делом, пытаясь настроить неисправную рацию. А майор с пограничными петлицами продолжал сверлить Ловца взглядом.

— А это, — Казанкин повернулся к неприятному майору, — начальник особого отдела корпуса майор НКВД Салов. Илья Андреевич.

Салов шагнул вперед. В его глазах не было ни приветствия, ни радушия. Только холодная профессиональная оценка.

— Епифанов, — сказал он, словно пробуя фамилию на вкус. — Тот самый, который генерала Ефремова из окружения вывел?

— Тот самый, — ответил Ловец, выдерживая неприятный взгляд.

— А мы, знаете ли, наслышаны о ваших подвигах. Майор Жабо о вас рассказывал мне при личной встрече, — Салов многозначительно помолчал, словно бы Жабо мог сказать про Ловца нечто нехорошее. Потом добавил:

— Только в последнее время у нас тут всякое бывало. Провокации, диверсанты, переодетые в нашу форму. Так что вы уж простите, но мы вас проверим. Предъявите документы. И вы тоже, товарищ комиссар.

— Проверяйте, — спокойно ответил Ловец, вытаскивая свое предписание с подписями и печатями Угрюмова из сумки-планшета. — Документы в порядке. Мы — свои.

Салов хмыкнул, но взял бумаги и начал внимательно рассматривать при свете керосиновой лампы. Как только Салов их вернул, не найдя, к чему бы прицепиться, Казанкин предложил им сесть.

— Рассказывайте, — сказал он. — Что там, на Большой земле? Жуков, говорят, новый план готовит? Какая-то новая операция?

Ловец развернул секретную карту, которую принес с собой. На ней были нанесены свежие пометки: красные стрелы ударов, синие — немецкой обороны, черные линии — оборонительные рубежи.

— План такой, — начал он, водя пальцем по карте. — 50-я армия Болдина отвлекает немцев на Варшавском шоссе. 10-я армия Попова наступает южнее, на Милятинский завод. 5-я армия Говорова бьет с северо-востока. А 43-я армия Голубева расширяет коридор, по которому вывели 33-ю.

— Голубев? — комиссар Оленин усмехнулся. — Тот толстяк в полтора центнера, который всегда переезжает вместе с коровами и свиньями? Слышали мы о нем. Все слышали.

— Он теперь у Жукова на контроле, — ответил Ловец. — Коридор прорыва расширил, немцев потеснил. Теперь из кожи вон лезет, чтобы доказать свою преданность. Даже свой штаб вперед перенес. Вместе со всей живностью.

— Надолго ли его усердия хватит? — спросил Оленин.

— На него не надеюсь, — сказал Казанкин. — Но, поживем и увидим, как говорят.

Полковник склонился над картой и поинтересовался:

— А наша задача? Мы здесь, в немецком тылу. Прорваться к варшавскому шоссе не смогли. Перешли к обороне. Немцы напирают со всех сторон. Что вы можете нам предложить?

— Координацию, — ответил Ловец. — Ваши десантники, партизанский полк Жабо, кавкорпус Белова, мой отряд — мы все должны действовать, как единый кулак. Снова ударить на немцев с тыла, когда наши пойдут с фронта. Только не там, где вы пробовали прорваться, а в направлении Милятинского завода. А еще необходимо затруднить немцам переброску резервов. Перерезать коммуникации, взорвать мосты, захватить переправы.

— План интересный, — Казанкин покачал головой. — Только вот выполнять его тяжело. Со снабжением очень плохо. Связи с Большой землей у нас нет уже неделю.

— Батареи сели? — спросил Ловец.

— Не только, — ответил радист, отрываясь от рации. — Они, товарищ майор, нас не слышат. Таблицы позывных и частот изменились, а новые нам не довели. А частоты у наших раций фиксированные. Сначала радиосвязь барахлила, но все-таки пробивалась иногда, а потом — бац! — и вообще пропала. Потому что на другие частоты перевели. А нас не предупредили. Батареи тоже сели, конечно. Мощности не хватает. Вот и нету связи.

Ловец спросил у Казанкина:

— А рации у вас запасные есть?

— Нет. Наш узел связи немцы разбомбили, — командир корпуса вздохнул тяжело, провел ладонью по лицу. — Вот и сидим, будто мы в глухой зоне. Хоть волком вой!

Тут в разговор вмешался Салов.

— Товарищ полковник, — сказал он, — я должен прояснить ситуацию для наших гостей, если вы не против.

Казанкин кивнул.

— Вам, товарищ майор, — Салов повернулся к Ловцу, — надо знать, с чем мы тут столкнулись. Не для того, чтобы вас проверять, а чтобы вы понимали обстановку.

Он подошел к столу, достал из полевой сумки несколько листов бумаги.

— Седьмого марта, — начал он, — перед тем, как немцы пошли в наступление, у нас произошло одно событие. Днем в деревне Преображенское приземлился самолет У-2.

— Наш? — спросил Ловец.

— Наш, — кивнул Салов. — Невооруженный. Пилот предъявил документы, представился делегатом связи из штаба Западного фронта. И привез пакет за подписью самого Жукова.

Казанкин хмуро кивнул, подтверждая.

— В пакете был приказ, — продолжал Салов. — «В связи с тем, что части 33-й армии генерала Ефремова не имеют успеха по захвату города Вязьма, частям 4-го воздушно-десантного корпуса немедленно организовать выход». С указанием маршрутов, точек сбора и сроков выдвижения.

— И что? — спросил Ловец, уже понимая, к чему клонит особист.

— А то, что это была провокация, — сказал Салов. — Хорошо продуманная, с почти настоящей печатью, с почти настоящими подписями. Если бы мы поверили — вывели бы корпус на маршруты, где немцы подготовили засады. И перебили бы они нас всех.

— Как вы поняли, что провокация? — спросил Ловец.

— Летчик показался подозрительным, — ответил Салов. — Он знал все наши пароли. Но он не знал одного: адресов наших аэродромов в Подмосковье. Начал путаться, давать неверные сведения. А шифровальщик заметил еще одну странность. У делегата связи, доставившего пакет, на ногтях остались следы лака. Женского. Аккуратные такие, розоватые.

Ловец усмехнулся.

— И что, советский командир с накрашенными ногтями не вызвал подозрений сразу?

— Вызвал, — признал Салов. — Но не у всех. Люди устали, все хотят домой. Приказ об отходе — это шанс выжить. За него хватаются, как утопающий за соломинку. Не до ногтей.

Казанкин подал голос:

— Мы отправили запрос в Москву. Через партизан, через связных от Жабо, через все каналы, какие только были. Ответ пришел через сутки. «О каком выходе идет речь? — спрашивали в штабе фронта. — Выполняйте ранее поставленную задачу».

— А летчик, — спросил Ловец, — что с ним?

— Арестовали, — ответил Салов. — Он, кстати, оказался настоящим нашим летчиком. Бывшим нашим. Его сбили еще в январе под Гжатском и взяли в плен. В лагере немцы его обработали, завербовали, отправили на задание — и вот он, с поддельным «важным пакетом», у нас в гостях. И так свою роль играл, как настоящий артист, словно смерти не желал нашим же людям.

— И куда вы его отправили? — спросил Ловец.

— Расстреляли, — коротко ответил Салов. — По законам военного времени. А меня наградили, — он усмехнулся, — за бдительность. Орден Красного Знамени обещали. Теперь вы понимаете, товарищ майор, почему мы вас встретили с подозрением? Почему проверяем каждого, кто приходит к нам с линии фронта?

Он замолчал, выжидательно глядя на Ловца. Попаданец кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — И я не обижаюсь. На вашем месте я делал бы то же самое. На войне всех проверять приходится, кого лично не знаешь.

Салов посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку.

— Добро пожаловать в наш снежный ад, товарищ майор, — сказал он. — Будем надеяться, что вы — не артист и не провокатор.

— Я — настоящий, — ответил Ловец, пожимая протянутую руку.

Казанкин вздохнул с облегчением.

— Ну вот и славно, — сказал он. — Теперь, когда все объяснились, давайте работать. Связи с Большой землей у нас нет. Рации молчат. Теперь и вы об этом знаете.

— Запасная рация есть у нас, в отряде, — сказал Ловец. — С запасом свежих батарей. Я дам вам одного связиста, чтобы наладил связь с Центром. А вы дайте мне проводников к позициям. Мне тут осмотреться нужно, чтобы слабые места у немцев выявить.

— Проводники будут, — пообещал Казанкин. — Здешние лесные тропы партизаны хорошо знают. Мы с ними связными обменялись. Отряд «Северный медведь». Может, слышали о таком? А вы, товарищ Епифанов, чем еще можете помочь?

— Людьми, — ответил Ловец. — Мои бойцы — они обучены воевать во вражеском тылу. Со мной саперы. Мы можем взрывать мосты, перерезать дороги, нападать на обозы. Если дадите нам толковых проводников, мы пройдем по лесам и ударим немцам в спину.

— Рискованно все это, — заметил Оленин.

— Война, товарищ комиссар, — ответил Ловец. — Она вся рискованная.

Липшиц кивнул, поддерживая командира. А Казанкин задумался. Затих на полминуты. Постучал пальцами по столу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Действуйте. Я выделю вам связного и проводников. Но помните: корпус не может ждать вечно. У нас все кончается. Боеприпасов почти не осталось. С едой плохо. Так что надо действовать нам побыстрее, а не сидеть в обороне. А то сейчас получается, что нас в оборону немцы загнали. А надо бы возвращать инициативу себе.

— Договорились, — кивнул Ловец. — Будем инициативу возвращать в наши руки.

Он повернулся, собираясь уходить, но Казанкин его остановил.

— Еще одно, майор, — сказал он. — Будьте осторожны. Немцы — не дураки. Они уже поняли, что провокация не удалась. Теперь они будут пытаться взять нас измором. Бомбить, окружать, морить голодом. А вас они, похоже, уже ищут особо. Партизаны из отряда «Северный медведь» говорят, что в некоторых деревнях уже объявления немцы расклеили, что, мол, за информацию о Ловце платят тысячу марок.

Ловец усмехнулся.

— Пусть ищут, — сказал он. — Лес большой.

Он вышел из землянки. Рекс ждал его у входа, сидя в снегу и навострив уши. Он глядел преданно, как всегда.

«Вожак, — пришла мысль, — из этой норы пахнет недоверием».

«Война, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Но мы — свои. Они поймут».

Рекс вильнул хвостом и побежал рядом.

Лес шумел. Где-то далеко ухали минометы — немцы прощупывали оборону десантников возле Песочни.

Пока Ловец и Липшиц разговаривали с командованием десантников, бойцы его отряда уже втягивались в лагерь. Усталые после трудного перехода, они спускались в овраг, и десантники Казанкина, замершие у костров, провожали их взглядами.

Сначала — с осторожностью. Слишком много провокаций было в последнее время, слишком много предателей пробралось в их ряды. Но когда Клавдия, помогая раненому бойцу спуститься по скользкому спуску, сама поскользнулась и упала, а двое десантников бросились ее подхватывать, — лед тронулся.

— Эй, осторожнее, сестра, — сказал один из них, коренастый сержант с обветренным лицом, помогая ей подняться. — Тут скользко, черт бы побрал эту зиму.

— Спасибо, — Клавдия отряхнулась, улыбнулась. — Привыкла уже ко всему. Еще и не на таких спусках ледяных скользила.

— Откуда же вы идете-то? — спросил второй, молодой парень с рыжими усами. — Из-за линии фронта, говорят?

— Точно, — ответила Клавдия. — На лыжах мы прошли через фронт.

— Да ну? — сержант покачал головой. — А мы-то тут сидим и ничего не знаем, а вы — через фронт прошли. Это ж надо!

— Шли ночами, лесами, минные поля обходили, с немцами перестреливались, — Клавдия кивнула в сторону остальных. — А ваши-то как здесь?

— А мы с неба прыгали, — усмехнулся рыжий парень. — В феврале. Сразу в сугробы. Половина группы разбрелась, кто где приземлился. Потом собирались, искали друг друга. 4-й воздушно-десантный корпус. 214-я бригада. Сейчас у нас здесь сам полковник Казанкин командует. А вы, стало быть, диверсанты?

— Особый отряд НКВД, — гордо ответила Клавдия. — Майор Епифанов командует. Позывной Ловец. Слышали о таком?

— Слышали, — сержант понизил голос. — Говорят, он 33-ю армию из котла вывел. И генерала Ефремова спас. Это правда?

— Правда, — Клавдия улыбнулась. А десантник хмыкнул и сказал:

— Хм, раз такие гости к нам пожаловали — значит, дело будет. А то мы уж засиделись в этой норе. И немцы наседают, и патроны на исходе, и жрать нечего, и связи с Большой землей нет.

Григорий Панасюк, услышав жалобы здешних десантников на отсутствие еды, тут же спросил:

— Как же это у вас еды нету? Вон же пасутся три лошади и две коровы. Разве не еда?

Десантники ответили:

— Это партизаны с нами поделились скотиной. Неприкосновенный запас нашего штаба. Если уж совсем худо будет, тогда под нож пойдут. Сначала коровы. А на этих лошадках мы припасы между частями корпуса перебрасываем на санях, да раненых эвакуируем. Даже не знаем, что без них делать будем.

С приходом новых людей лагерь в овраге ожил, пришел в движение. Десантники, охраняющие штаб своего 4-го корпуса, и бойцы отряда Ловца смешались, сидели у общих костров, делились махоркой, сухарями и трофейными галетами, рассказывали друг другу фронтовые истории.

Пес Рекс, который сначала держался настороженно, быстро стал всеобщим любимцем. Десантники, соскучившиеся по домашним животным, наперебой угощали его кто чем мог — кто сухарем, кто кусочком сала, кто просто гладил по голове, вспоминая своих собак, оставшихся дома.

— Хороший пес, не шумит попусту, — сказал рыжий десантник. — Сразу видно — умный. Не как наши некоторые, которые лают на своих.

— Он эсэсовца в плен взял, — похвастался Павел Ветров, который чувствовал себя героем дня, потому что все тянулись к связисту с Большой земли, как к главному источнику новостей.

— Да ну? — усомнился усатый здоровенный сержант из десантников.

— Честное слово, — подтвердил разведчик Гаспарян с рассеченной правой бровью, перевязанной бинтом наискось. — Я сам видел. Пес прыгнул из-за дерева, немца с ног сбил и руку прокусил, а тот орет, истекает кровью. А мы его — хлоп! — и связали да на волокушу кинули. Теперь в штабе у Жабо сидит, ждет приговора.

Десантники переглянулись. Потом кто-то рассмеялся.

— Ну, ребята, — сказал могучий сержант, — с такими бойцами и собакой нам сам черт не брат. Давай, что ли, знакомиться. Меня дядей Ваней все зовут. А вас как?

— Павел, командир взвода связи, — представился Ветров, пожимая руку сержанту по имени Иван, который назвался дядей Ваней. Впрочем, все его называли именно так за высокий рост и могучее телосложение.

— Арсен, — протянул руку Гаспарян.

— Сергей, — пожал его руку рыжий десантник из местных.

— Чодо, охотник, — кивнул эвенк, тоже присев к костру. Десантники не стали уточнять на кого он охотится. Но его особая удлиненная винтовка с оптическим прицелом сразу вызывала уважение.

Рукопожатия были крепкими. Война сближала незнакомых людей быстрее, чем годы мирной жизни.

Клавдия сидела у костра вместе с другими десантниками.

— А правда, что ваш командир видит в темноте? — спросил молодой парень, тот самый, что помог ей подняться, когда поскользнулась на склоне. — Нам партизаны рассказывали, что он через минные поля в темноте проходит.

— Нет, у него зрение обычное, — ответила Клавдия. — Просто у него собака обучена мины находить. Немецкая овчарка. Мы за ней шли след в след.

— А что ж у нас таких удивительных собак нет? — спросил десантник.

— Есть и у нас, — усмехнулась Клавдия. — Только не хватает на всех. Война, она большая. А служебных собак дрессированных для того, чтобы мины находить — мало.

Десантник задумался, потом спросил:

— А что сам Ловец? Он смерти совсем не боится? Слухи ходят, что не берут его пули.

Клавдия посмотрела на огонь.

— Все смерти боятся, — сказала она тихо. — Только он умеет действовать очень осторожно. Старается не подставляться под пули. Да и не имеет он права показывать свои боязни при подчиненных. Он же командир.

Подкрепившись у костра нехитрой походной едой, — жидким супом, разведенным из концентрата, который десантники делили с гостями, — Клавдия поинтересовалась, как обстоят дела с медицинской службой в корпусе.

— А где у вас тут госпиталь? — спросила она, оглядывая лагерь вокруг штаба. — Раненых куда свозите?

Десантники, сидевшие у костра, переглянулись. Сержант с обветренным лицом тяжело вздохнул, помешивая угли в костре длинной веткой.

— Нет у нас при штабе госпиталя, сестра, — сказал он глухо. — Точнее, был. Но теперь — нет.

— Как это — нет? — Клавдия нахмурилась. — А раненые? Их же куда-то девать надо?

— Да, эвакуировать приходится, — ответил молодой десантник, тот самый, рыжий и конопатый, что помог ей подняться на заледеневшем склоне. — Только не сюда. Лечить их здесь некому. Начальника нашей медслужбы убили. А с ним — почти всех врачей. Остальных мы к партизанам отправили. У них сейчас располагается наш лазарет. Я тоже санинструктор, как и вы. Студентом мединститута был до войны. Анатолием меня зовут. Сам в том бою находился при госпитале и все видел…

Клавдия замерла. Рядом с костром притихли и другие бойцы — и свои, и местные десантники.

— Рассказывайте, Толик, — попросила Клавдия тихо. — Как так вышло?

— Было это совсем недавно, в начале марта, — начал молодой санинструктор. — Бои за Ключи шли жестокие. Наши тогда вперед выдвинулись от Ключей, ближе к Варшавскому шоссе пытались пробиться. А в самих этих Ключах санитарная служба нашей бригады развернула полевой госпиталь в большом доме на окраине. В бывшей даче какого-то богатея. Как раз там, где было сподручнее — и к передовой близко, и от обстрелов, вроде бы, подальше. Так поначалу казалось. Все тогда надеялись, что еще немного, и прорвемся мы, а навстречу нам двинется 50-я армия. Да все пошло наперекосяк. Немцы поднажали. Танки на Варшавское шоссе подтянули. Так вот. Командовал в том госпитале военврач второго ранга Исаев. Очень хороший был человек. Лучшим хирургом считался во всем нашем десантном корпусе. В тот день бой за Ключи как раз в самом разгаре был. Немцы подтащили артиллерию и давай лупить по деревне. Снаряды, мины — все по нам летело. Внезапно и лазарет наш накрывать стало. Не прямыми попаданием, но очень близко бахало. Окна выбило вместе со ставнями и рамами, крыша разлетелась. Пол заходил ходуном. Осколки насквозь пролетали через тонкие стены дачных построек. И почти весь медицинский персонал, кто в тот момент был в доме, выбыл из строя. Кого наповал убило, кого ранило. Только меня не задело и еще двоих санитаров. Повезло, наверное. А из врачей в живых один только остался. Сам Исаев. Он тоже был ранен. Осколок попал ему в левый бок. Кровь хлестала, а бинтов и ваты не хватало. Но я был рядом и помог перевязать его. Кое-как остановил кровь. Потом убедил врача прилечь, чтобы не беспокоить рану.

— И что? — спросил подошедший к костру Липшиц. Комиссар тоже хотел послушать рассказ санинструктора.

Толик замолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил:

— Бой шел долго. Немцы атаковали волнами. Но и наши продолжали отбиваться. Отогнали немного фрицев. Во всяком случае, они перестали стрелять в сторону госпиталя. Но раненых в Ключах набралось очень много, их все несли и несли. Когда Исаев увидел, что новые тяжелые прибывают, и некому их оперировать, он приказал мне помочь ему встать. Я ему говорю, мол, не вставайте, товарищ военврач, а то вы истечете кровью. А он мне: «Бойцы истекают кровью прямо сейчас. Им надо помочь в первую очередь».

Клавдия опустила глаза. Она знала это чувство, когда долг сильнее боли, когда надо работать, не обращая внимания на собственные раны. Сама она так делала не раз под вражеским огнем. И она понимала того врача…

— И что было дальше? — спросила она.

— Он встал и начал оперировать, — сказал рыжий санинструктор. — Стоял у стола, держался за край левой рукой, а правой скальпель держал. Первого раненого мы с другим санинструктором подтащили. В живот его ранили, Исаев несколько осколков извлек. И все зашил, как надо. Потом второго приволокли с ранением в грудь. Так Исаев пулю достал, все сделал, как положено. Спас того десантника. Еще нескольких потом раненый врач прооперировал.

— Сколько же их было? — спросил Липшиц.

— После ранения он при мне сделал семь операций, — ответил Толик. — Последнюю — лейтенанту Петрову. Его хорошему другу. Еще до войны они подружились. Так лейтенанту осколки гранаты живот распороли. Кишки вываливались наружу. Исаев побелел, словно простыня стал, когда Петрова раненого увидел. Но зубы стиснул и принялся за дело. Шов за швом, сантиметр за сантиметром — почти все зашил, как полагается. Когда уже оставалось последний шов наложить, Исаев замер, выронил хирургический инструмент, упал прямо на пол. И больше не встал.

Клавдия промокнула глаза рукавом. В горле у нее стоял ком.

— И что, он умер? — спросил Липшиц.

— Скончался по дороге к партизанскому лазарету, — подтвердил Толик. — Мы с другим санинструктором погрузили его на сани, повезли к партизанам, но он так и не очнулся. Всему виной внутреннее кровотечение. Кровопотеря произошла слишком сильная, несовместимая с жизнью.

— А тот лейтенант? — спросила Клавдия.

Рыжий санинструктор, бывший студент, отрицательно покачал головой.

— Тоже не выжил. Слишком тяжелое ранение оказалось. Доктор Исаев его спасти не успел. Себе жизнь не спас, а ему — тоже не сумел. Но… — он запнулся, — он же не знал, что не успеет. Он боролся до конца.

Вокруг костра повисла тишина. Клавдия сидела молча, глядя на огонь. Мысли ее были далеко — там, в разрушенной усадьбе под Ключами, где военврач Исаев упал, не закончив последний шов. А еще она думала о том, как там в бывшей церкви Великополья Маша и Валя, которые остались с той самой Полиной?

— Хороший был человек, — сказал Анатолий. — Мы его похоронили на краю деревни. Под березой. Крест поставили, хоть он и не верующий был. Но мы поставили. Заслужил.

— Заслужил, — повторила Клава.

— Надо бы наградить его посмертно, — сказал Липшиц. — Представление написали?

— Командование, вроде бы, писало, — ответил Толик. — Да только вот связь сейчас с Центром плохая. Ничего не отправить.

— Отправим, — твердо сказал Липшиц. — Я с майором Епифановым поговорю. У нас рация есть. В Москву доложим. Таких людей, как этот врач, нельзя забывать.

Толик кивнул. Клавдия снова утерла глаза рукавом — старалась незаметно, но все равно все видели. Она смотрела на огонь и думала о своем. О том, что война не щадит никого. Она не выбирает, кто будет стоять у операционного стола в чистом халате с запасом стерильных инструментов, а кто — в прожженной шинели, в лесной землянке, при свете керосиновой лампы, с пинцетом и иглой, которые кипятили в походном котелке. В походе все труднее. Оказывать медицинскую помощь тяжелее, а результаты лечения в полевых условиях — непредсказуемы.

Клавдия вспомнила, как начинала, как впервые перевязывала раненого под пулями, — руки ее тряслись, голова отказывалась соображать, а сердце колотилось где-то в горле. Как ее учили на курсах медсестер: главное — не паниковать, помнить, что боец, который лежит перед тобой, доверил тебе свою жизнь. Ты — его последний шанс выжить.

Потом были бои под Вязьмой и окружение. Она научилась не обращать внимания на свист пуль, на вой снарядов, на грохот бомб. Она научилась работать в любых условиях. Днем и ночью. В стужу и в оттепель. Под артиллерийским обстрелом, когда земля ходила ходуном, и под минометным огнем, когда осколки кромсали все вокруг, а разрывы оставляли воронки, похожие на небольшие лунные кратеры.

Сандружинница, санинструктор — это люди, которые лезут в самое пекло, когда даже стрелки на передовой прячутся в окопы и прочие укрытия. А они не прячутся, а примеряются к местности, передвигаются перебежками и ползком, маскируются за кустами, за камнями, за стволами деревьев, за любой неровностью рельефа — и добираются к раненому, который кричит от боли, ругается во всю глотку или просто зовет маму. Она много раз рисковала, прижимаясь к земле, потому что всегда знала, что пуля или осколок не разбирают в кого попасть, — хоть в красноармейца, хоть в гражданского, хоть в санитара. И если ты вовремя не пригнешься, не примешь меры предосторожности — летящий металл тебя настигнет.

Клавдия часто вспоминала свои первые выносы раненых с поля боя. Она была тогда еще неопытной, боялась каждого шороха, каждого разрыва. Но когда перед глазами искалеченный человек, который теряет кровь, и только ты можешь его спасти, страх отступает. Он не исчезает, лишь прячется куда-то в глубину, в подкорку, в самую потаенную часть сознания. Но он не проходит совсем.

А потом, после боя, когда все закончено, он возвращается. И тогда трясутся руки, и некуда деть эту дрожь, и хочется плакать, но нельзя, потому что вокруг люди, потому что ты — санинструктор, потому что на тебя смотрят бойцы и ждут, что ты будешь сильной. И ты не плачешь. Ты улыбаешься. И говоришь всем, что все будет хорошо.

Вынос раненого с поля боя — это целое искусство. Клавдия помнила, как учил их опытный фельдшер, прошедший Финскую: «Запомните, девки, раненый — он как ребенок. Он не может сам нормально двигаться. Вы должны его вытащить, даже если сами ранены. Даже если сил нет. Потому что, если вы его бросите — это предательство. А предателей война не прощает».

И они не бросали. Плащ-палатка, расстеленная на снегу, превращалась в волокушу. На ней, лежа на животе, отталкиваясь локтями и носками сапог, санитарка тянула раненого в укрытие. Иногда — на собственном горбу, если раненый был легкий и не мог идти. Иногда — ползком, метр за метром, сжимая зубы, чтобы не кричать от боли, когда осколок царапал спину или пуля сбивала шапку. А с Клавдией такое происходило уже много раз.

«Используй все, что есть вокруг, — учил ее тот фельдшер. — Каждый кустик, каждая канава, каждый камень, каждое дерево. Они — твоя защита. За ними можно спрятаться, за ними можно отдышаться, за ними можно переждать, когда немного стихнет стрельба. И чем быстрее ты доставишь раненого на медицинский пункт — тем больше у него шансов выжить. Кровопотеря, болевой шок — они убивают. Иногда очень скоро. Потому учитесь действовать быстрее. Бороться за жизнь нужно быстро, чтобы опередить смерть».

Она запомнила слова наставника на всю жизнь. И с тех пор Клава знала: она делает правильное дело. Не геройское, но очень нужное. Она встала от костра, отряхнула шинель.

— Покажите мне место, где предполагалось развернуть лазарет при штабе, — сказала она. — У нас есть с собой кое-какие медикаменты на волокушах. Бинты, жгуты, обезболивающее. Что-то и мы с тобой, Толик, сможем сделать.

— А вы умеете? — спросил рыжий. — Оперировать?

— Умею, — ответила Клавдия. — Не как настоящий военврач-хирург, конечно. Но раны обрабатывать, перевязывать, зашивать, осколки извлекать, если они не слишком глубоко — это я могу.

Анатолий посмотрел на нее с уважением.

— Молодец, сестра. Идем, покажу. Землянку под медпункт соорудили. Только там сейчас пусто. Без врача мы в этот медпункт не стали раненых относить. К партизанам на санях отвозили.

— Теперь можно задействовать, — сказала Клавдия.

Они пошли к дальней землянке, которую полковник Казанкин приказал выделить под медпункт. Сейчас землянка стояла пустая — нары из досок, печка-буржуйка, несколько ящиков с медицинскими принадлежностями, вытащенные из грузовых тюков, сброшенных с самолетов на парашютах из тех, что десантники смогли найти на земле.

Клавдия открыла один. Внутри оказалось целое богатство. Медицинские сумки ПД-1, ПД-2 — парашютно-десантные.

Внутри врачебно-фельдшерской сумки ПД-1 находились новенькие хирургические инструменты, перевязочный материал, которого должно было хватить на целое отделение, и медикаменты для первой помощи: лекарства в порошках и таблетках, ампулы, спирт, йод и прочее полезное.

А перевязочная сумка ПД-2 вмещала дополнительные хирургические инструменты, иглы и нитки для зашивания швов, и еще некоторое количество медикаментов. В других ящиках находились комплекты Б-1 и Б-2. В первом — стерильные перевязочные средства, готовые марлевые повязки, бинты, вата. Во втором — готовые шины для фиксации переломов.

— Да этого хватит, чтобы настоящий полевой госпиталь здесь сделать, — сказала она. — Жаль, что мои помощницы Маша и Валя остались в Великополье. Но я и одна справлюсь, если ты мне помогать будешь.

— Помогу, какой разговор, — сказал рыжий. — Вы только скажите, что делать.

Она кивнула, проговорила:

— Для начала — давай на «ты», Толик. Меня зовут Клавдией. И я не кусаюсь. Надо натаскать воды, дров, растопить печку, бинты подготовить, инструменты прокипятить.

— Сделаем, — бывший студент козырнул ей по-военному и ушел выполнять распоряжения.

А она стояла у входа в землянку, осматривая лагерь при штабе десантного корпуса и прислушиваясь к звукам канонады где-то за лесом. К ней подошел Ловец.

— Липшиц сказал, что ты здесь медпункт организуешь? — спросил он.

— Говорит правду, — ответила Клавдия, не оборачиваясь. — У них тут без врачей беда. Начальника медслужбы убили. Да и сюда они, как я поняла, совсем недавно свой штаб переместили не от хорошей жизни. Вон, слышишь, грохочет за лесом. Там немцы напирают.

— Я знаю, комиссар Оленин рассказал об их положении, — проговорил Ловец. — Про врача Исаева тоже. Тяжелая история.

— Тяжелая, — согласилась Клавдия.

Она повернулась к нему, и в глазах ее стояли слезы — она до сих пор находилась под впечатлением этого рассказа о погибшем враче. И ничего не могла с собой поделать, хотя давно уже, вроде бы, отучилась плакать.

— Ты знаешь, он оперировал, когда сам был тяжело ранен. Семь операций сделал. И умер, когда последний шов накладывал. Это же что такое, Коля? Это героизм? Или безумие?

— И то, и другое, — ответил Ловец. — Это правда войны. Здесь люди не выбирают, когда и как им умирать.

Клавдия вытерла глаза.

— Я не хочу так, — сказала она. — Я хочу жить. С тобой. После войны.

— Я тоже, — проговорил Ловец. — Поэтому будем беречь друг друга. Договорились?

— Договорились, — Клавдия шагнула к нему, прижалась на секунду, поцеловала, потом отстранилась. — Иди, командуй. У тебя дел много. А у меня — своих полно. Вон уже Толик дрова на санках везет.

Тут и Рекс подбежал.

— Ну что, собака, — сказала Клава, погладив овчарку. — Будем работать? Ты поможешь?

Пес вильнул хвостом, показывая всем видом, что понимает шутки. Тут подошел и Толик с дровами.

— А вы надолго к нам, Клавдия? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила она. — Пока отряд Ловца здесь — я тоже здесь. А куда он — туда и я.

Павел Ветров, едва подкрепившись, уже лазил по соснам вместе со своими помощниками, натягивая антенну. Связисты из его взвода, молодые, но уже обстрелянные парни, все умные, из бывших студентов инженерных специальностей, помогали ему растягивать провода повыше, ловко карабкаясь на стройные стволы промороженных сосен с помощью «когтей», надеваемых на обувь.

Рекс бродил в сторонке и внимательно следил за их возней, поворачивая голову на звук очередной команды.

— Выше, выше поднимай! Чтобы свободно между кронами провод тянулся, — командовал Ветров, сидя на толстом суку и закрепляя конец антенны к стволу. — А то устойчивой связи не будет. Рация у нас мощная, но без хорошей антенны — как без рук. Тут еще здешние связисты ошиблись в том, что на елки антенны покидали. А елки эти стоят низко во впадине оврага, потому устойчивого сигнала не получается. Надо крепить на сосны. Да повыше.

— И что, теперь связь достанет до Москвы? — спросил снизу один из десантников 214-й бригады, наблюдавший за работой связистов.

— Не только до Москвы, — усмехнулся Ветров. — Мы, если надо, и до самого Берлина достанем. Только пока не надо.

Десантники засмеялись. Шутка была из разряда «окопного юмора», но с горчинкой — до Берлина еще очень далеко, и каждый это понимал.

Вскоре из главной рации, которую установили и настроили в штабной землянке, раздалась долгожданная морзянка. Шифровки пошли друг за другом в обе стороны. И сам Ветров, внимательно слушая в наушниках, едва успевал их записывать и расшифровывать, не забывая и отправлять шифрованные донесения в Центр. Связь наладилась в полном объеме.

Заодно умелые связисты Ветрова наладили в штабе и обычное радио. Голос из динамика был далеким, пробивался сквозь шипение и треск помех, но это был голос с Большой земли. Голос, которого десантники не слышали все последние недели. Голос, который означал, что они не забыты, что о них помнят, что их ждут.

Новость разнеслась по лагерю мгновенно. Люди выходили из землянок, бросали свои дела, толпились у штаба, прислушиваясь к потрескиванию репродуктора, вынесенного наружу. Кто-то подпевал бодрым маршам, которые транслировало радио, кто-то просто улыбался, впервые за долгое время.

— Связь есть! — кричали десантники, хлопая друг друга по плечам. — Радио работает! Теперь мы не одни!

Казанкин, выбравшийся наружу из штабной землянки, сдержанно улыбнулся, но в глазах его стояло облегчение. Командир корпуса не показывал виду, как тяготило его отсутствие связи с Центром все эти последние дни, но Ловец видел — этот немолодой человек словно сбросил с плеч тяжелую ношу.

— Молодцы ваши связисты, товарищ Епифанов, — сказал Казанкин. — Теперь дело пойдет быстрее.

— Рады стараться, товарищ полковник, — ответил попаданец, прекрасно понимая, что означает надежная связь для успеха десантников в тылу врага.

Комиссары тоже взялись за привычную работу сразу же. Политинформации в десантных частях не было уже больше недели — радисты не могли поймать ни одной волны, батареи сели, а те газеты, что привозили партизанам Жабо с Большой земли на самолетах, всегда оказывались уже устаревшими, пока попадали к десантникам окольными путями. Потому актуальной информации в частях просто не было. Теперь же, когда связь наладили, заработала и привычная машина агитации и пропаганды.

Бригадный комиссар Оленин, до того молчаливый и хмурый, оживился. Он записывал сводки Совинформбюро, которые передавали по радио, размножал их, переписывая от руки, раздавал политрукам десантных полков и батальонов.

— Товарищи бойцы! — громко вещал Оленин, глядя в переписанные сводки в кружке десантников, собравшихся у костра на обед. — 'За истекшую неделю наши войска вели упорные бои с противником на всех фронтах. Особенно ожесточенные — на ржевско-вяземском направлении. Немецкие войска несут большие потери в живой силе и технике. За истекшие сутки нашей авиацией уничтожено и повреждено 87 немецких автомашин с войсками и грузами, 115 повозок с боеприпасами, 3 автоцистерны с горючим, 20 орудий, 18 зенитно-пулеметных точек, 31 миномет, взорваны склады с боеприпасами и склады с горючим, рассеяно и частью уничтожено до пяти рот пехоты противника, подбиты 3 самолета.

За последние два дня наши части, действующие на отдельных участках Ленинградского фронта, уничтожили свыше двух тысяч вражеских солдат и офицеров. Артиллерийским огнем и действиями разведывательных групп разрушено 12 блиндажей, 15 землянок и 3 наблюдательных пункта противника. Уничтожено 4 танка, 2 полевые артиллерийские батареи, 2 противотанковых орудия, 12 станковых пулеметов и склад боеприпасов. Захвачены трофеи: 8 орудий, 25 пулеметов, 15 минометов, 9 противотанковых ружей, 28 автоматов, 5 радиостанций, 20000 винтовочных патронов, больше тысячи мин, полтысячи ручных гранат, ракет и другого военного имущества.

Одна наша часть на Юго-Западном фронте в результате упорных боев с противником заняла три населенных пункта. Захвачены 2 танка, 4 орудия, 10 пулеметов, 88 винтовок и 140 ящиков патронов. На поле боя остались сотни вражеских трупов. Подразделение лейтенанта Полищука после упорного боя выбило немцев из деревни С. Товарищ Полищук в этом бою меткими выстрелами из винтовки уничтожил 8 гитлеровцев. В ходе боя на отважного лейтенанта напала группа немецких автоматчиков во главе с офицером. Выстрелом в упор Полищук убил офицера, схватил его автомат и, открыв огонь по вражеским автоматчикам, обратил их в бегство'.

Десантники слушали, раскрыв рты. Даже те, кто обычно скептически относился к политинформациям, сейчас глотали каждое слово. Потому что это были не просто слова — это были вести с Родины, от тех, кто остался там, за линией фронта.

— А на Москву немцы больше не попрут? Как вы думаете? — тихо спросил молодой десантник.

— Что значит — попрут? — возмутился политрук. — Москва стояла, стоит и будет стоять! Немцев отогнали от столицы еще в декабре. Надежно отогнали.

— Почему же тогда мы здесь? — спросил другой.

— Потому что здесь — все еще сохраняется немецкий ударный кулак, — ответил Оленин. — Вот потому здесь мы немцев с тыла бьем. Не даем им этот ударный кулак укреплять, чтобы и не подумали в сторону Москвы ударить. И наша задача — не позволить немцам перебрасывать резервы, перерезать им дороги, взрывать мосты, по которым они везут подкрепления. Каждый из вас, товарищи, — это гвоздь в крышку немецкого гроба. Запомните это.

Десантники притихли, больше вопросов не возникало. Они понимали, что комиссар говорит правду. Если не они остановят этот самый немецкий кулак, занесенный над Москвой на Ржевско-Вяземском выступе, то кто, кроме них?

В это время в штабной землянке собрались командиры. Комкор Казанкин. Новый начальник оперативного отдела его штаба Кравченко, назначенный на замену недавно пропавшему без вести на самолете при попытке связаться с Большой землей по воздуху. Особист Салов. И, разумеется, новоприбывшие Ловец, Липшиц и Смирнов. В углу возле рации по-прежнему дежурил Ветров. Карты местности лежали на столе, подсвеченные керосиновой лампой. Снаружи в овраге слышались голоса десантников — они переговаривались, смеялись впервые за долгое время.

— Отлично, что связь наладили, — сказал Салов. — Молодцы ваши связисты. Теперь мы слышим Центр, и Центр слышит нас.

— А почему вы не слышали раньше? — спросил Ловец. — Я понимаю, что батареи сели. Но неужели вы не пытались отправить связных за эти две недели?

Салов помрачнел.

— Тут, товарищ майор, дело похуже, чем просто батареи, — ответил он. — Когда мы высаживались в январе, несколько радистов вместе с рациями и таблицами кодов попали в плен. Приземлились они не в расчетных местах, а прямо на головах у немцев. Часть их немцы перебили, но некоторых взяли живыми.

— И кто-то заговорил? — спросил Липшиц.

— Мы подозреваем, что да, — кивнул Салов. — Единую таблицу радиосигналов, которую утвердили в январе перед началом операции, пришлось срочно менять. Немцы ее, скорее всего, расшифровали или получили от перебежчиков.

— А что же новая таблица? Она тоже до вас не дошла? — спросил Ловец.

— Не дошла, — ответил Казанкин. — Ее вручили начальнику штаба 250-го полка. Он вылетел с Большой земли к нам сюда, в немецкий тыл, — и пропал без вести вместе с самолетом. Из-за отсутствия связи мы и не смогли наладить взаимодействие с 50-й армией при попытке прорваться через Варшавское шоссе.

В землянке повисла тяжелая тишина. Сбитый самолет, погибший начальник штаба, отсутствие связи, повлекшее потери, которых можно было избежать, если бы не роковое стечение обстоятельств.

— А вы не пробовали наладить связь через аэродром? — спросил Липшиц. — Через легкие самолеты, которые к вам все-таки иногда прилетают?

— Пробовали, — ответил Кравченко. — Когда на наш аэродром сел очередной У-2, Казанкин отправил с ним прежнего начальника оперативного отдела. С донесением в штаб Западного фронта.

— И что? — спросил Ловец, хотя уже понял, каким будет ответ.

— Самолет не долетел, — тихо сказал Казанкин. — Тоже пропал без вести. Совсем недавно. Пятнадцатого марта. Сгинул где-то в заснеженных просторах. Хорошие были ребята тот летчик и начальник оперотдела. Молодые. У обоих жены остались, дети.

Все помолчали. Никто не знал, что сказать. Потери на войне случаются каждый день, но терять людей вот так, — где-то на необъятном просторе без шанса найти и хотя бы достойно похоронить, — было особенно горько.

Салов, чтобы разрядить обстановку, постучал пальцем по лежащей на столе радиограмме, только что полученной и расшифрованной Ветровым.

— Есть и хорошие новости, — сказал он. — Наш Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин подписал приказ. Товарищу Казанкину присвоено звание генерал-майора.

— Поздравляю, товарищ генерал-майор, — Ловец первым протянул руку. Следом — Липшиц, потом остальные.

Александр Федорович, — теперь уже генерал-майор, — пожал руки, но улыбка его была сдержанной.

— Спасибо, товарищи, — сказал он. — Только вот немцы поздравлять будут по-своему. Они атакуют наш периметр по всей линии. Бои уже вторые сутки не стихают.

— Линия обороны у вашего корпуса слишком длинная, — заметил Ловец, глядя на карту. — Тридцать пять километров.

— Тридцать пять, — подтвердил Казанкин. — А людей — меньше двух с половиной тысяч осталось в строю после неудачной попытки прорыва навстречу 50-й армии. Теперь получается, что на километр — меньше роты. Сил не хватает.

Ловец подошел к карте.

— Надо сокращать линию фронта, — уверенно сказал он. — Уходить с тех участков, где немцы сильно укрепились, и концентрировать силы там, где позиции будут выгоднее. Нужно грамотно использовать рельеф и высоты для создания опорных пунктов.

— Но, нам же приказали активизировать диверсии, а не отсиживаться в обороне, — заметил Кравченко.

— Отсиживаться не надо. Но и нахрапом ничего добиться не получится. Только потери увеличатся. Диверсии будем производить осторожно, но эффективно. С помощью тактики просачивания, — объяснил Ловец. — Мой отряд готов организовать взрывы мостов на дорогах, по которым идет снабжение. Если немцы останутся без подвоза боеприпасов, они не смогут долго держать оборону.

— Это легко говорить, — вмешался Салов. — А немец — он не дурак. Он тоже готовится.

— Что вы имеете в виду? — спросил Липшиц.

Салов развернул карту местности южнее Вязьмы.

— По линии особого отдела Угрюмов только что передал мне шифровкой. Его агентура докладывает: немцы готовят большую операцию против партизан. Называют ее «Мюнхен». Начало — уже завтра, 19 марта. Фон Браухвиц, начальник службы Абвера при штабе в Вязьме, лично разрабатывает.

Услышав новость, попаданец подумал о том, что Угрюмов использует сведения из его смартфона достаточно эффективно. Вовремя вскрыть подготовку немцев к операции «Мюнхен» — это дорогого стоит.

— И куда они ударят? Есть данные? — спросил Казанкин.

— Собираются двинуться на Ельню. Пока известно не все, — ответил Салов. — Но то, что ударят серьезно, — сомнений нет. Формируют особый корпус из пехоты и танков. Две танковых дивизии, одна пехотная. Артиллерия, авиация. Цель — очистить тылы от партизан, от десантников и конницы Белова раз и навсегда.

Казанкин задумался, постукивая пальцами по столу.

— Значит, времени у нас мало, — сказал он. — Если немцы начнут операцию и в нашем направлении, то они, считай, скуют нас со всех сторон. Мы не сможем ни прорваться, ни даже обороняться нормально, потому что тяжелого вооружения у нас нету.

— Потому и надо бить первыми, — сказал Ловец. — Не дать им сосредоточиться. Взорвать мосты, перерезать дороги, нападать на штабы, дезорганизовать их управление. Пусть думают, что мы везде. Но я уверен, что сюда они со своей операцией «Мюнхен» не нагрянут.

— А если они после Ельни ударят на Дорогобуж? — спросил Оленин. — Там же партизанский край и главные тыловые базы у самих партизан и у корпуса генерала Белова.

— Значит, надо предупредить Белова, — ответил Казанкин. — Чтобы готовился к обороне.

Салов сообщил:

— Угрюмов уже предупредил. И Белова, и Жабо. У кавалеристов и партизан есть силы, чтобы сопротивляться в том районе между Дорогобужем и Ельней. Даже несколько танков у них там имеются. А вот нам что делать, если немцы попрут на нас еще и целым корпусом?

— Сюда не пойдут, — заверил Ловец. — И потому у нас еще есть время, чтобы выполнить боевую задачу до начала распутицы.

— Почему вы так уверены? — недоверчиво спросил Салов.

— Потому что сил у немцев не хватит на все направления сразу, — ответил попаданец.

В это же время, в десятках километров к северо-западу в штабе вермахта в Вязьме майор Густав фон Браухвиц докладывал генералу Вальтеру Моделю.

— Операция «Мюнхен» начнется девятнадцатого марта, как и планировалось, — говорил он, водя указкой по карте. — Первый удар — от станции Починок на Ельню. Цель — ослабить давление на наш гарнизон и очистить прилегающие районы от партизан, от русских десантников и конников.

— А потом? — спросил Модель, не поднимая головы и поигрывая своим моноклем.

— Потом наступление развернется от Ельни к Дорогобужу, — ответил фон Браухвиц. — Там наш особый корпус «Хаазе» соединится с войсками, которые идут от железной дороги Смоленск — Вязьма. В треугольнике между Смоленском, Ельней и Дорогобужем остатки партизан будет нетрудно окружить и уничтожить.

— Вы в этом уверены, майор? — Вальтер Модель поднял на докладчика тяжелый взгляд. В глазах генерала читались строгость и недоверие.

— Так точно, герр генерал, — ответил фон Браухвиц, стараясь говорить уверенно. — Партизаны не ожидают удара от Ельни. И если мы перебросим туда силы…

— А что десантники? — перебил Модель. — Как там 4-й воздушно-десантный корпус русских? Их основные силы тоже в этом треугольнике?

Фон Браухвиц помедлил.

— Нет. Основные силы десантников блокированы в лесах западнее Юхнова. Они не смогут прийти на помощь партизанам. У них своих забот хватает. Мы атакуем их со всех сторон каждый день.

— А если они все-таки прорвутся? — спросил Модель. — Если соединятся с партизанами?

— Это невозможно, — ответил фон Браухвиц. — У этих десантников нет связи с Большой землей, нет резервов, нет боеприпасов, нет продовольствия. У них большие потери. Они окружены и обречены. Скоро снег начнет таять, и они утонут в болотах.

Вальтер Модель посмотрел на него долгим взглядом через монокль.

— Надеюсь, вы правы, майор. Это ваш последний шанс проявить себя. Потому что, если вы снова ошибаетесь… — генерал не договорил, но по его интонации фон Браухвиц и так понял, что с ним сделают в случае провала.

Он вышел из кабинета, чувствуя на спине тяжелый взгляд генерала. На улице было холодно, морозный ветер гнал поземку. И даже в помещениях штаба, хорошо протопленных печками, майор ощущал этот неприветливый угрюмый холод чужой земли. Он подумал: «Неужели я снова ошибаюсь?» Дурное предчувствие не покидало его.

Фон Браухвиц не знал, что Белов, Жабо и партизаны уже предупреждены. Что об операции «Мюнхен» советскому командованию все известно заранее. Что маршруты выдвижения войск, участвующих в предстоящей операции, уже заминированы. Что в лесах под Юхновым у десантников снова налажена связь с Центром. Что отряд диверсантов под командованием Ловца готовится нанести удар по самым уязвимым местам немецких коммуникаций.

Настоящее противостояние в немецком тылу с советскими десантниками только начиналось. Попаданец собирался задействовать эту силу в своих интересах в полном объеме. И он не сомневался, что ошибки будут стоить оккупантам очень дорого.

Разместившись на новом месте, отряд отдыхал. Ловец приказал всем спать днем, потому что уже вечером надо собираться в новый боевой выход. Ему самому поспать после бессонной ночи удалось всего лишь пару часов. Времени терять не хотелось. Предстояло разведать пути выдвижения группы в тыл к немцам заранее, чтобы идти в ночи уже не вслепую. Потому он пошел вместе с разведчиками Ковалева. Своей разведке Ловец, конечно, доверял, но всегда старался и перепроверить. К тому же, на этот раз ему было особенно необходимо лично произвести рекогносцировку на местности. Этого требовал новый план, который он собирался реализовывать.

На момент прибытия его отряда к штабу 4-го корпуса ВДВ, разместившемуся в урочище Новинская дача, основная линия боевого соприкосновения десантников с противником проходила южнее. Деревню Ключи немцы уже захватили. Но десант все еще отбивался в Песочне, в Куракино, в Малом Пречистом и в Дубровне. Линия обороны проходила по реке Пополта. Дальше к западу Акулово и Богородицкое вроде бы контролировали партизаны из отряда «Северный Медведь». Еще дальше к западу партизаны с востока от Богородицкого и силы майора Жабо с севера от станции Угра прорывались к железнодорожной станции Вертерхово. Там шли тяжелые бои с переменным успехом. Но дальше на север партизанский полк Жабо уверенно контролировал железную дорогу: станцию Угра и разъезд Дебрянский, расположенный в семи километрах севернее.

Получалось так, что партизанский полк вместе с примкнувшими к нему партизанскими отрядами надежно прикрывал расположение основных сил 4-го воздушно-десантного корпуса с запада и даже немного с севера до болот возле деревень Гряда, Трофимово и Подпоры, а восточный фланг обороны корпуса выстроился с севера на юг от деревни Жердовка. Тут десантники упорно держались за деревеньки Иванцево, Татьянино и Новая. Таким образом, восточная линия обороны корпуса проходила от болот на юг до самой речки Пополты. С востока после оставления десантом деревень Горбачи и Александровка четкого фронта вокруг десантников еще не сформировалось и можно было с уверенностью говорить только про опорные пункты, устроенные в лесах и в деревнях, а вот с юга немцы напирали конкретно и организованно, оттесняя десантников все дальше от Варшавского шоссе. И на этом участке десантура несла основные потери.

Подразделения десантников оказались в этом месте среди болот, где они теперь находились, не сразу, и не по собственной прихоти, а поскольку старались выполнить приказ о соединении с 50-й армией. В отличие от первых январских десантов, основные силы 4-го десантного корпуса высадились с самолетов посадочным способом в конце февраля на аэродроме Плеснево возле деревни Желанье, на территории, прочно удерживаемой полком Жабо. А уже оттуда в первых числах марта они выдвинулись юго-восточнее, выполняя приказ на прорыв к Варшавскому шоссе.

Но, не сумев добиться результата из-за отсутствия связи с наступающей армией, которая тоже не смогла прорваться через Варшавское шоссе, десантники к середине месяца вынужденно решали боевые задачи свойственные обычной пехоте, а не элитным войскам. В этих условиях десантуре приходилось сдерживать немцев, закрепляясь в деревнях в обороне, как самым обыкновенным красноармейцам, а не заниматься тем, к чему их готовили. Внезапные рейды и эффективные диверсии становились делом все более трудновыполнимым. Внезапность была утрачена. И все тыловые подразделения немцев, прекрасно зная о советских десантниках, находящихся неподалеку, принимали меры для усиленной охраны объектов.

Потому для попаданца было настолько важно провести не просто диверсионную операцию, а такую, которая сразу изменит весь расклад сил. И, разумеется, бывший «музыкант» уже наметил для себя цель. Милятино. Калугино. Фомино. Треугольник, который пересекает гряда высот Зайцева гора. Там самые высокие точки во всей этой местности. Фомино Первое — 269,8. Фомино Второе — 275,6. Взять эту гряду холмов под свой контроль означало доминирование над всей территорией, прилегающей к Варшавскому шоссе и, в перспективе, устойчивое соединение как с 50-й, так и с 10-й советскими армиями.

«Вот он — ключ к успеху! Значит, надо сделать все, чтобы овладеть этим местом. Первым делом выяснить систему немецкой обороны вокруг этой высоты. А расчистить путь от немцев, подобравшись к ним с тыла, — это уже дело второе», — рассуждал попаданец. Чем и собирался заняться, поставив себе цель проложить коридор для прорыва советских войск через Варшавское шоссе с опорой на эту высоту прямо к станции Вертерхово на помощь полку Жабо и партизанам.

Он знал из своей прошлой истории, что попытка прорыва в этом месте обязательно будет в апреле. А здесь, может, и в конце марта начнется решительное наступление. Все-таки усилия Угрюмова по изменению ситуации уже давали какие-то плоды. Значит, надо подготовить все так, чтобы атака стала успешной для советских войск. Чтобы немцы не успели подорвать плотину Милятинского водохранилища.

А если советская атака будет успешной, и красноармейцы не понесут тех ужасных потерь в десятки тысяч погибших, которые были в тот раз, когда пытались штурмовать эти высоты в лоб, то вся немецкая группировка между Юхновым и железной дорогой от Вязьмы на Брянск окажется отрезанной от основных сил группы армий «Центр». И если немцы вовремя не отступят, то попадут в котел.

Потому путь разведгруппы Ловца лежал в ту сторону. Разведчикам предстояло пройти по болотам на юго-запад, чтобы выйти в район между Милятино и Калугово, где и находилась та самая злополучная Заячья гора. К востоку от Дубровни шли бои, потому маршрут приходилось прокладывать в обход, западнее. Но через Акулово путь получался неблизкий. Только туда от урочища Невинская дача, где Казанкин недавно расположил свой полевой КП, нужно по лесам и болотам преодолеть километров семь. А потом еще километров двадцать до цели со всеми петлями по лесу.

После обеда Ловец, заставив себя немного поспать, поднялся с нар, чувствуя, что поспал все-таки недостаточно. Может быть, еще часа полтора. Не больше. Голова была тяжелой, но ясной. Такое состояние он знал по прошлым рейдам: когда усталость накапливается, но тело уже научилось не обращать на нее внимания, переходя в какой-то особый, боевой режим. Вокруг в землянках и у костров под еловыми лапами спали его бойцы. Кто-то похрапывал, кто-то ворочался во сне, кто-то лежал неподвижно, как убитый. Он никого не будил, понимая, что люди в отряде сильно устали. Потому и решил произвести разведку малой группой, чтобы дать остальным возможность отдохнуть.

Рекс, который дремал у входа, поднял голову, вильнул хвостом, посмотрел в глаза. «Вожак, ты уходишь?» «Идем вместе, дружище, — мысленно ответил попаданец. — Пришло время проверить, что там, за лесом».

Ловец натянул маскхалат, проверил оружие и вещмешок, повесил через плечо сумку-планшет с картой и компасом. Когда вышел из теплой землянки, свежий морозный воздух сразу ударил в лицо, разгоняя остатки сна. Пес поспешил следом. А у костра под разлапистой елкой разведчики Ковалева уже ждали его.

— К выходу готовы, товарищ майор, — Ковалев козырнул и представил бойцов. — Вот, собрал столько человек, сколько вы просили. Рядовые Арсен Гаспарян и Василий Суслов. Орлы. Суслов у меня еще и радист. У него всегда рация за спиной. А еще с нами идет проводник из местных. Партизан Федор Ершов. И ваш охотник из тайги.

Тут подошел и Чодо.

— Тоже с нами пойдешь? — спросил Ловец.

— А то как же, — усмехнулся охотник. — Поохотиться хочу.

Ловец поинтересовался:

— Как твоя нога, Баягиров? В пути не будет болеть?

Чодо ответил:

— Нет, командир. Не болит уже. Клавдия меня подлечила. Она настоящая шаманка.

Ловец внимательно посмотрел на него, на лыжах таежник стоял уверенно, и потому пришлось разрешить.

— Ладно. Тогда — пошли.

Партизанский проводник и Ковалев повели группу на юго-запад. Они обходили Дубровню с запада. Бои там были слышны — глухие разрывы минометных мин, треск пулеметов, редкие автоматные очереди, одиночные выстрелы советских винтовок и немецких карабинов. Немцы прощупывали оборону возле реки Пополта, бросали время от времени небольшие группы на передовые позиции десантников, производили разведку боем. Но дальше на запад за Дубровней ничего не происходило.

На карте эти места обозначались ничейной зоной. Лес здесь был глухим — сосны, ели да березы стояли стеной. Лесные чащи перемежались с обширными болотами, заросшими кустарником, которые даже в самый лютый мороз не промерзали до дна. А в середине марта в солнечный день солнышко уже потихоньку пригревало. И тепло начинало подтачивать снежный покров. Идти на лыжах по насту приходилось осторожно, то и дело обходя топкие места, где под снегом хлюпала вода. Лыжи скрипели, но звук был приглушенным — ветер, гулявший в кронах, заглушал все посторонние шумы.

Ловец шел третьим — за Ковалевым, который прокладывал лыжню сразу за партизанским проводником. Рекс бежал впереди, то исчезая за деревьями, то возвращаясь, чтобы проверить, не отстал ли хозяин. Замыкали чернявый Гаспарян и рыжий разведчик Суслов с рацией на спине.

Преодолев болото, остановились на короткий привал и сверились с картой.

— До Акулово отсюда полкилометра, — тихо сказал проводник, бывший сельский школьный учитель географии из Богородицкого, баловавшийся охотой в этих краях до войны. — Там наши партизаны из «Северного медведя» держат оборону. Дальше — сплошные леса и болота. Деревень до Милятино и Калугино на этом направлении нет. Немецкие опорные пункты расположены значительно ближе к Варшавскому шоссе.

— Наша цель южнее, — Ловец показал на карте. — Вот здесь. Гряда высот. Самая высокая точка во всей округе — двести семьдесят пять с лишним метров.

— Заячья гора? — уточнил проводник. — Фомино Первое и Фомино Второе?

— Да, если мы возьмем эти высоты под контроль, — Ловец провел пальцем по карте, — вся немецкая оборона вокруг Варшавского шоссе рухнет. И 50-я армия сможет прорваться. И 10-я — тоже.

— А немцы? У них же вдоль всего этого шоссе самые серьезные опорные пункты с артиллерией и танками, — заметил Ковалев.

Ловец объяснил:

— Немцев можно подтопить, вовремя взорвав плотину Милятинского водохранилища. Как только подтает лед. Тогда вода разольется, перекроет пути подвоза, и на высотах они останутся без снабжения. Значит, обстреливать наших долго не смогут. И наши пройдут в обход. А немцы попадут в котел. Но, может, мы и без этого обойдемся, например, удачно проберемся и взорвем их склады боеприпасов перед самым нашим наступлением.

Разведчики переглянулись. План казался слишком смелым. Но отступать никто не предполагал. Все были настроены решительно.

— Заканчиваем привал, идем дальше, — скомандовал Ловец, посмотрев на солнце, которое уже клонилось к закату.

Подкрепившись сухпайком и справив нужду, они двинулись дальше.

Они прошли еще километров шесть, когда Рекс, бежавший впереди, вдруг остановился, вскинул голову, навострил уши. Шерсть на загривке встала дыбом. Пес замер, прислушиваясь и принюхиваясь. Он повернул голову и взглянул в глаза попаданцу.

«Вожак, — пришла мысль. — Впереди — враги. Много».

— Ложись! — прошептал Ловец, падая в снег рядом с псом.

Разведчики мгновенно среагировали — кто спрятался за дерево, кто за сугроб, кто просто вжался в снег, сливаясь с пейзажем белыми маскхалатами. Тишина стала плотной, почти осязаемой.

И в этой тишине Ловец услышал скрип лыж. Мерный, тяжелый. Немецкий лыжный патруль. Немцы шли с юго-запада, пересекая маршрут разведчиков. Ковалев, лежавший в нескольких метрах, поднял голову, взглянул на Ловца — глаза его спрашивали: «Что делать? Уходить?»

Ловец покачал головой. Поздно. Патруль слишком близко. Первые лыжники уже показались из-за поворота старой заброшенной просеки. Они шли, соблюдая дистанцию, без лишних разговоров. На головах — каски под капюшонами белых маскхалатов, в руках держат лыжные палки. На ремнях висят автоматы. Всего Ловец насчитал двенадцать человек — отделение. Может быть, разведка? Возможно, они — егеря. Или же эсэсовцы из зондеркоманды, которая разыскивает партизан. Очередной вражеский патруль, который прочесывает лес.

Если разведчики встанут и побегут — немцы их увидят, пойдут по следу, настигнут. Придется принимать бой с неизвестным исходом. А выстрелы могут привлечь другие группы немцев. Остается одно, самое разумное, — полежать подольше, пропустить мимо, не двигаться.

Рекс лежал рядом, прижавшись к хозяину. Ловец чувствовал его напряжение. Но умный пес молчал. Он знал, что сейчас нельзя выдавать себя лаем. Немцы проходили мимо. Всего метрах в тридцати. Через оптический прицел Ловец разглядывал их усталые лица, обмороженные и обросшие рыжеватой щетиной. Пар от их дыхания клубился в морозном воздухе. Они осматривались, но не замечали разведчиков. Вечерние тени и белые маскхалаты делали свое дело — разведчики сливались со снегом, как призраки. Тем более, что они лежали за кустами подлеска. Голые, но достаточно частые ветки кустарника скрывали очертания совсем неплохо.

И вдруг что-то пошло не так. Рыжий десантник, лежавший слева от Ловца, раздавил своим весом какую-то ветку. Щелкнуло тихо и приглушенно, но в тишине зимнего леса этот звук прозвучал, как выстрел. Немец с рыжеватыми усами, который шел впереди, резко повернул голову в их сторону.

— Halt! Alarm! — крикнул он. — Стоять! Тревога!

Он тут же отпустил лыжные палки и схватился за автомат, вскидывая его для стрельбы. Но, выстрелить немец не успел. Пуля Ловца прилетела быстрее. Она впилась оккупанту между глаз, отчего он опрокинулся назад, перегораживая лыжню своим товарищам. Тут же рухнул и замыкающий, сраженный пулей Баягирова наповал. Еще одного сразил Ковалев.

И только в этот момент со стороны немцев прозвучали первые выстрелы. Но, задержка в пару секунд дорого им обошлась: уже заработали «папаши» разведчиков. Вдвоем длинными очередями они положили еще нескольких фрицев прежде, чем те смогли прицелиться или рассредоточиться. А Ловец, Ковалев и Баягиров застрелили насмерть еще троих. Их удлиненные снайперские «Светки» особой серии перезаряжались быстро. В это время партизан проявил удивительную прыть. Он ловко прополз за кустами и закидал немцев гранатами, запустив в них три штуки подряд. Когда отгремели взрывы, никто из немцев уже не стрелял. Только некоторые стонали, упав на лыжню. Остальные не шевелились.

Чодо Баягиров достал нож и быстро двинулся вперед. Потом резко выскочил на просеку, добив немцев, которые еще шевелились, при помощи ножа.

— Ты что делаешь? — только и успел спросить Ловец. — Надо было хоть одного оставить для допроса.

— Чтобы не мучились, — сказал Баягиров, тщательно вытирая свой нож от крови маскхалатом одного из мертвецов.

— Надо убираться отсюда. Выстрелы и взрывы могли услышать другие патрули, — проговорил проводник, бывший школьный учитель, который оказался ветераном Империалистической и Гражданской, только что продемонстрировав свое умение обращаться с гранатами.

Но эвенк отрицательно покачал головой и сказал:

— Не услышат. Сильный ветер поднялся. И он дует в нашу сторону.

— Да. При таком ветре все звуки сносит, — подтвердил Ковалев. — Если их следующий патруль за километр и дальше, то не услышат совсем ничего.

— Неожиданно уже то, что мы на них напоролись, — проговорил партизан. — Раньше в этом лесу немцы не шастали.

— Раньше уже нету, — вставил Гаспарян, забирая тяжелую рацию у рыжего Суслова, чередуя с ним нагрузку на спину. — Есть только сейчас. Раньше не шастали, а сейчас шастают.

Обыскав немцев, но, впрочем, ничего интересного не обнаружив, кроме бумажников, документов эсэсовцев из зондеркоманды «Штайн-3» и небольшого количества сигарет, разведчики двинулись дальше.

Ветер нагнал тучи. Вокруг потемнело. Небо заволокло и пошел снег. Пес застыл на просеке, словно бы прислушиваясь к ветру. Потом он обнюхал убитых, — двенадцать эсэсовцев, которые уже никогда не поднимутся. Рекс вернулся к Ловцу, посмотрел хозяину в глаза и мотнул головой в сторону, откуда появился патруль.

«Вожак, они пришли с той стороны. Запах ведет туда».

— Ты прав, дружище, — тихо сказал Ловец, погладив пса и приняв решение. — Надо посмотреть, откуда они пришли.

— Это опасно, командир, — заметил Ковалев. — Если там их база — нас могут обнаружить.

— Но, если мы не узнаем, что именно находится там у немцев, то потом можем наткнуться на них в самый неподходящий момент, — ответил Ловец, — Потому пошли посмотрим. Двигаемся осторожно. Не по их лыжне, а параллельно по лесу.

Ловец шел первым, всматриваясь в немецкую лыжню, которая тянулась по просеке дальше на юго-запад, все больше сворачивая к западу.

Они пошли вперед через лес, не теряя из виду просеку. Рекс бежал впереди, иногда останавливаясь и принюхиваясь. Ветер усиливался, заметая лыжню за их спинами поземкой. Впрочем, это было к лучшему. Следующему немецкому патрулю, который обязательно выйдет на поиски своих не вернувшихся боевых товарищей, будет сложнее понять, куда пошли русские.

Просека тянулась на пару километров, потом лес начал редеть. Дальше лыжня вывела их на обширную вырубку. Ловец поднял руку — стоп. Разведгруппа замерла, залегла в промороженных кустах. То, что они увидели, заставило всех разведчиков сжать кулаки.

На вырубке работали люди. Изможденные, обмороженные, в грязной рваной одежде, некоторые в ушанках и пилотках, которые давно потеряли цвет, но многие и вовсе без шапок. Военнопленные красноармейцы. Сотни три, а может и больше. Они валили лес, обрубали сучья, грузили бревна на санные волокуши, которые тянули люди, впрягаясь в тягла наподобие бурлаков вместо лошадей. Их охраняли немцы с карабинами и полицаи с палками и охотничьими двустволками, имеющие белые повязки на рукавах шинелей и телогреек. Немцев было немного, — человек двадцать, не больше.

— Вот, значит, где они заготавливают дрова для своих частей, — прошептал Ковалев.

— Неплохо приспособились работать чужими руками, — заметил партизан Ершов, всматриваясь в дальний край вырубки. — Там дальше есть старая железнодорожная ветка. Еще до революции лес отсюда возили. Но эти вырубки много лет стояли заброшенными. Рельсы заросли. А сейчас, как видно, немцы восстановили. И не так давно, раз наша партизанская разведка ничего про это не докладывала.

Ловец тоже заметил на дальней южной стороне вырубки рельсы, уходящие в лес к западу. На них стояли пять железнодорожных платформ, куда грузили с волокуш бревна. Тоже все вручную. Несколько немцев и полицаев суетились у состава, подгоняя военнопленных работяг.

— А вон у немцев и база, — Ковалев кивнул на северо-западную сторону вырубки, где располагались строения, — несколько длинных бараков, какой-то ангар, три вышки с пулеметами вдоль забора из колючей проволоки.

— Похоже, там и квартирует та самая зондеркоманда «Штайн-3», — Ловец вспомнил документы, которые они забрали у убитых. — Которая начинает тут охотиться на партизан.

— Или на десантников, — вставил Ковалев.

Ловец достал карту, сверился с компасом и сделал пометку карандашом.

— Старая железнодорожная ветка. Вот она на карте. Ведет к разъезду Завальный. А это — прямо в тыл станции Вертерхово, куда пробивается полк Жабо и партизаны из отряда «Северный медведь». Если мы захватим этот разъезд, Жабо сможет ворваться на станцию. А следующая станция к югу — тот самый Милятинский завод. Если пробиться и туда, то 10-я армия сможет, ударив в направлении железной дороги, развивать наступление вдоль рельсов на север в обход Заячьей горы.

— А что военнопленные? — спросил партизан.

— Военнопленных освободим, — ответил Ловец. — Но не сейчас. Сейчас мы только немцев спугнем. Надо подготовить операцию вместе с десантниками Казанкина и согласовать с партизанами и Жабо.

Он еще раз внимательно оглядел вырубку, помечая на карте расположение постов, пулеметов, выходов из лагеря. Ковалев тоже достал свой блокнот и начал зарисовывать схему для себя.

— Охрана — человек двадцать, может, тридцать, — тихо проговорил он. — Три пулеметные вышки, два дзота на въезде со стороны железной дороги, еще один — у бараков, где ворота. Военнопленные работают в две смены, судя по тому, что в лагере остались люди. Значит, всего там содержат не меньше полтысячи узников.

— Железнодорожную ветку перед атакой нужно перерезать, обойдя по лесу ближе к Завальному. Она соединена с основной магистралью. Значит, немцы могут подвозить резервы по железной дороге. Эту возможность сразу нужно исключить, заминировав пути, — сказал Ловец.

А Ковалев заметил:

— Вот почему Жабо никак не может взять Вертерхово. Немцы все время получают подкрепления по железной дороге.

Ловец кивнул, глядя в оптический прицел, как на плацу возле ангара строятся эсэсовцы, видимо, собираясь выслать еще один патруль. Теперь многое становилось ясным. Зондеркоманда «Штайн-3» не просто охотилась на партизан — она охраняла важный транспортный узел, разъезд Завальный, через который шло снабжение немецких войск, противостоящих полку Жабо.

— Если мы перережем эту ветку, — сказал попаданец, — немцы останутся без резервов. Тогда Жабо сможет быстро взять Вертерхово, а Казанкин — прорваться к Милятино.

— А как же военнопленные, товарищ командир? — спросил на этот раз радист Суслов. — Их там сотни! Может, даже тысяча!

— Мы вернемся за ними, — твердо сказал Ловец. — Сейчас наша задача — разведка. Потом подготовим удар вместе с десантниками и партизанами. Ковалев, все зарисовал?

Командир разведвзвода кивнул.

— Все, товарищ майор. Зафиксировал ориентиры и расположение немцев.

Ловец приказал:

— Тогда уходим. Быстро. Пока нас не обнаружили.

Обратный путь оказался труднее. Началась настоящая метель. Вечерело. Видимости почти не было. Шли по компасу. Ноги вязли в снегу, лыжи скользили по насту, на болоте то и дело проваливаясь в рыхлые места. Ветер крепчал, меняя направление, дул в лицо, неся колючие снежинки. К тому же, сначала они специально путали следы, прокладывали ложные лыжни, чтобы запутать немцев, когда они пойдут по следу. Но потом, возле следующего болота, все-таки вышли на свою же лыжню. И движение пошло бодрее. Рекс бежал, низко пригнув голову к снегу, и Ловец чувствовал, как пес устал — дыхание его стало тяжелым, язык свешивался из пасти.

— Держись, дружище, — сказал он, погладив пса на маленьком привале. — Скоро будем в тепле.

В лагерь десантников Казанкина они вернулись уже в полной темноте. Костры горели под елками, бойцы, выспавшиеся днем, ужинали, кто-то чистил оружие, кто-то перебрасывался шутками. Клавдия, вышла из лазарета и встретила их у входа.

— Все целы? — спросила она, глядя на Ловца.

— Никто не ранен, — ответил он. — Ты как?

— Работаю, — Клавдия кивнула в сторону землянки. — Четверо раненых поступили за день. Обработала. Все живы.

— Отлично, Клава!

Ловец хотел сказать ей что-то еще, но передумал. Было не до сантиментов. Предстояло докладывать Казанкину. Он пошел к штабной землянке, где горела внутри керосиновая лампа. Рекс увязался следом, но Ловец уговорил его остаться снаружи. Особист Салов собак недолюбливал.

В землянке собрались командиры: Казанкин, Оленин, Салов, Кравченко, Липшиц, Смирнов. Остальные находились в других местах, — ближе к позициям, где шли бои. Даже начальник штаба корпуса и командиры бригад со своими штабными были не в штабе, а на передовой. Ловец развернул карту, на которой успел сделать пометки, и начал доклад.

— Мы нашли кое-что интересное, — сказал он. — Вот здесь столкнулись с патрулем фрицев. Ликвидировали всех, целую дюжину. Там дальше заброшенная просека, старая вырубка, лагерь с нашими военнопленными, дореволюционная железнодорожная ветка. И база зондеркоманды «Штайн-3».

Вторая декада марта заканчивалась. Но погода по-прежнему ничем не радовала. Майор Густав фон Браухвиц стоял у окна, глядя на метель, заметающую темные развалины домов Вязьмы. Только что поступило очередное неприятное донесение. В районе разъезда Завального на просеке за вырубками погиб весь лыжный патруль из зондеркоманды «Штайн-3». И почерк весьма напоминал тот, который демонстрировала группа этого неуловимого русского снайпера с позывным Ловец.

В руках у майора была папка. Не обычная армейская с грифом «Секретно», а личная, которую обер-лейтенант Клаус вручил ему минуту назад с загадочным видом фокусника, достающего кролика из шляпы. На обложке жирным красным карандашом было выведено: «DAS GESPENST» («ПРИЗРАК»).

— Вы смеетесь надо мной, Клаус? — спросил фон Браухвиц, положив папку на подоконник и продолжая смотреть в окно. — Мы воюем с русскими, а не с потусторонним миром.

Обер-лейтенант Вернер Клаус, лучший аналитик абвер-группы, стоял перед письменным столом и смотрел на своего шефа. Лицо майора было непроницаемо, но пальцы нервно трогали край рукава мундира.

Клаус ответил:

— Никак нет, герр майор. В папке досье на этого «Ловца». Я собирал его для самого себя по крупицам больше месяца. И чем дольше собираю, тем меньше понимаю. И все же, в этой папке есть некоторые соображения, которым, возможно, следует уделить больше внимания.

Фон Браухвиц наконец оторвался от созерцания снегопада за окном. Он открыл папку. Первая страница — схематичный набросок карандашом: портрет человека с лицом, скрытым в капюшоне маскхалата, рядом с ним — немецкая овчарка. Дальше много рукописного текста. Почерк Клауса, аккуратный и педантичный, но стиль изложения канцелярский, навевающий скуку. Вникать в этот текст майору почему-то не хотелось.

— Читайте сами вслух, — приказал он подчиненному.

Клаус прокашлялся. Голос его звучал так, будто он докладывал о вторжении марсиан.

— Пункт первый. «Аномальная навигация». Отряд Ловца проходит через минные поля, которые имеют сложные схемы установки мин. Наши саперы клянутся, что пройти там невозможно. Дважды фиксировались цепочки следов. Выяснилось, что русские просто шли след в след за собакой. Эта собака никогда не подрывается и не ошибается. Это не простая дрессировка, герр майор. Наши специалисты говорят, что такой эффективной дрессировки не бывает.

— Просто у русских отличные служебные собаки, — возразил фон Браухвиц, но без уверенности.

— Пункт второй. «Оптика и маскировка», — Клаус перевернул страницу. — Два наших снайпера, которых по вашему приказу оснастили экспериментальными приборами ночного видения, докладывают, что видели этого Ловца в ночное время на дистанции шестьсот метров. Но как только они пытались взять его на прицел… Он исчезал. Буквально. Растворялся в снегу. При этом он сам стреляет без промаха в тех же ночных условиях. У нас нет приборов ночного видения, способных на такое. У русских с их примитивной электроникой — тем более. Откуда у Ловца такие волшебные «ночные глаза» и такое сверхъестественное умение маскироваться?

Фон Браухвиц потер переносицу и произнес со скептицизмом в голосе:

— Может быть, луна? Свет, отраженный от снега? Или просто везение?

Клаус горько усмехнулся.

— Пункт третий. «Необъяснимый». Мы изучили кое-что, найденное на месте стоянки его отряда в лесу в семи километрах от деревни Пречистая. Там, где этот отряд обнаружили и подвергли бомбардировке наши летчики. Моим людям удалось найти кое-что в одной из воронок. Явно из содержимого рюкзака этого Ловца. Больше такому взяться просто неоткуда.

— Как вы сумели найти? И почему мне сразу не доложили о находке? — майор вскинул бровь, явно заинтересовавшись.

— Фельдфебель Эдгар Шмидт был в абвер-команде, которую я отправил по следам Ловца еще в феврале. К сожалению, возвращаясь в Вязьму Шмидт пропал без вести. Возможно, его убили партизаны из засады. Ни тело его водителя, ни автомобиль, на котором он ехал, пока не найдены. Но перед этим досадным происшествием он успел прислать мне отчет с фотоснимками через посыльного. Пакет мне доставили только вчера поздно вечером. Потому доложить не успел, желая сначала тщательно изучить содержимое отчета пропавшего Шмидта, чтобы попусту не беспокоить вас, герр майор, — Клаус вытащил из своей папки конверт, достал оттуда несколько фотографий и разложил их на столе. — Но теперь у меня есть кое-что весьма интересное для вас.

Фон Браухвиц отошел от окна и начал внимательно рассматривать фотографии в свете настольной лампы, склонившись над столом. На снимках были странные предметы: какой-то жженный ком с торчащими из него обгорелыми проводками, разбитыми линзами и еще какими-то мелкими непонятными деталями. Явно сильно поврежденными механическим и температурным воздействием.

— Что это такое? — спросил майор.

Клаус ответил:

— Из описания следует, что перед нами обгоревший кусок пластмассы с обломками непонятного миниатюрного устройства, которое, похоже, пытались уничтожить, поджигая и разбивая чем-то тяжелым. На несгоревшей части присутствуют надписи на английском языке и символы полярности, применяемые в электронике. Шрифт надписей не типографский, но идеально ровный, сделанный по технологии какой-то неизвестной нам машинной печати. А вот эти осколки с проводниками, как сказали мне специалисты, с которыми я консультировался, представляют собой обломки печатных плат, предназначенных для размещения электронных компонентов. Только все это, — и печатные платы и электронные компоненты, — сверхминиатюрное. У нас нет таких технологий. У русских — тем более.

Фон Браухвиц отшатнулся от стола, словно фотографии были заразны.

— Вы хотите сказать, что этот Ловец — не совсем русский?

— Я хочу сказать, герр майор, что у меня есть три гипотезы, и каждая абсурднее предыдущей, — произнес Клаус. — Первая: это секретная разработка ученых Сталина, которую мы проглядели. Вторая: он получил какой-то хитрый прибор в помощь от союзников. Но у англичан и американцев тоже нет таких электронных компонентов. Да и надпись, хоть и на английском языке, но бредовая. Она означает: «Изготовлено в Тайване». Это же настоящий абсурд!

— А третья какая теория? — спросил фон Браухвиц.

Аналитик ответил:

— Третья — самая фантастическая. Ловца прислали к нам из другого места. Не знаю точно, откуда именно. Но, может быть, он прилетел с другой планеты или из будущего, чтобы испытать здесь на войне этот свой прибор. А когда устройство перестало работать, он его уничтожил.

Тишину в кабинете нарушал только треск поленьев в печке.

— Вы идиот, Клаус, — наконец выдохнул фон Браухвиц. — С другой планеты? Из будущего? Вы начитались слишком много фантастических романов?

— Я аналитик, герр майор. — Клаус выпрямился. — Я оперирую фактами. А факты таковы: этот «Призрак» использует необычную тактику, которой нас не учили. Ловец появляется там, где его не ждут. И исчезает, когда его окружают. Он знает что-то наперед, предугадывает наши действия. У него необычная собака. Слишком много необъяснимых факторов вместе. Вы не находите?

— Или же у него просто имеется свой информатор в нашем штабе, — высказал фон Браухвиц свою версию. — Потому тщательнее ищите предателя!

— Я ищу, герр майор. Но ни одного источника утечек пока не выявил, — промямлил Клаус.

Фон Браухвиц подошел к карте. Стрелы русских ударов рассекали немецкую оборону на выступе. В тылу бушевали партизаны, кавалеристы, десантники и этот проклятый Ловец, которого Вернер Клаус назвал призраком.

— Уберите всю эту фантастическую чушь из досье! — приказал майор, указывая на папку Клауса. — Составьте новый внятный отчет о находке фельдфебеля Шмидта по первой и второй версиям. И приготовьте план ликвидации этого Ловца. Вы, кажется, требовали этого в прошлый раз? Так исполняйте, черт побери!

— Какие силы у немцев? — спросил Казанкин.

Ловец доложил:

— То, что мы видели, товарищ генерал-майор: охрана на вырубках не больше взвода с карабинами. Внутри за периметром еще столько же эсэсовцев. Кроме этого, персонал лагеря состоит их полицаев. Их до взвода точно наберется. Военнопленных — сотен пять, не меньше. Они валят лес, грузят на платформы. По железной дороге доставляют бревна к разъезду Завальный.

— К Завальному? — Казанкин оживился, взглянув на карту. — Это же в тылу обороны немцев возле станции Вертерхово. Туда как раз пытается пробиться полк Жабо с севера, со стороны станции Угра. Если мы пройдем вдоль этой ветки через лес и захватим разъезд, немцы лишатся важной транспортной артерии, им перестанут поступать резервы. И Жабо ворвется на станцию.

— Если мы ударим внезапно, — добавил Ловец, — то сможем разгромить эсэсовскую базу, освободить военнопленных, вооружить их. И тогда не только надежно перережем железную дорогу, но и продвинемся по ней значительно ближе к Милятино. А это даст потом возможность соединиться с нашим фронтом, когда 10-я и 50-я армии пойдут с той стороны в наступление.

— А если еще Жабо скоординирует усилия с нами, то успех обеспечен, — вставил Липшиц.

— Жабо поддержит, — сказал комиссар Оленин, — он сам просил помощи на этом направлении.

Казанкин задумался, глядя в карту, потом спросил:

— Когда предлагаете ударить?

— Завтра на рассвете, — ответил Ловец. — Сегодня ночью выдвинемся, к утру дойдем до места, перед рассветом — атакуем внезапно, когда немцы спят и не ждут.

— А если они встревожены гибелью своего патруля и подтянут резервы? — спросил Салов.

— Вряд ли они успеют среагировать так быстро. Они доложат в штаб. В штабе прореагируют. Спустят приказ. Но реальное усиление им пришлют только завтра. У них сейчас нет свободных резервов, кроме двух-трех зондеркоманд, силы которых противостоят партизанам и нашим десантникам на большой территории. И пока немцы подтащат резервы, мы уже возьмем базу, — ответил Ловец. — Мы ударим быстро, освободим пленных. Потом укрепимся на вырубке и ударим оттуда в направлении разъезда с одновременной атакой Жабо на станцию. Все согласуем с помощью радиосвязи. Как видите, она теперь работает без сбоев.

Тут и особист Салов вставил свое мнение:

— Рискованное дело вы предлагаете, Епифанов. Зондеркоманда — это вам не просто пехота. Там могут быть профессионалы.

— Знаю, — ответил Ловец. — Но и мы не новички.

Казанкин поднял глаза, внимательно оглядел присутствующих.

— Хорошо, — сказал он. — Действуйте. Кравченко, выделите две роты в поддержку отряда майора Епифанова. Организуйте согласование с Жабо и с партизанами из отряда «Северный медведь».

— Есть, — коротко ответил штабной оперативник.

Только командиры собрались расходиться после совещания, как Ветров принял очередную важную радиограмму, огорошив всех неожиданной радостной вестью. Самолеты наконец-то вылетели и скоро прибудут на аэродром, устроенный на болоте. Десантники давно ждали налаживания воздушного сообщения с Большой землей. Они даже соорудили взлетно-посадочную полосу, утрамбовав снег на хорошо замерзшей части ближайшего болота, но из-за отсутствия радиосвязи самолеты до сих пор не прилетали. И только сейчас, получив подтверждение по радио, они наконец-то вылетели.

Лагерь десантников вокруг штаба сразу оживился. Еще недавно здесь было тихо — только дым от маленьких костерков да приглушенные голоса. Но, как только разнеслась радостная весть, что из-за линии фронта летят самолеты, все засуетились. Ведь эти самолеты должны были доставить продовольствие, медикаменты и боеприпасы.

— Ну, кажется, дождались! — Оленин, узнав об этом, впервые за последние дни улыбнулся по-настоящему.

— Теперь наладится снабжение, — поддержал Липшиц.

И оба комиссара обменялись понимающими взглядами. Связь с Центром, налаживание авиационного сообщения, — это означало, что они не забыты. Что о них помнят. Что они — не отрезанный ломоть, потерянный в бескрайних лесах. А те, на кого надеются. Авиация давала надежду на лучшее. Без нее десантники задыхались без припасов, а с ней они могли держаться в тылу врага очень долго, чтобы воевать и побеждать. Потому, как только стало известно, когда прибудут самолеты, десантники побежали к болоту, где была оборудована посадочная полоса.

Чодо, услышав шум, вышел из землянки, где отдыхал после разведки.

— Куда все бегут? — спросил он у пробегавшего мимо бойца.

— Самолеты! — крикнул тот на бегу. — Наши! Скоро пойдут на посадку! Будем разгружать. А еще туда из партизанского госпиталя раненых подвезут. Их нужно погрузить на обратный рейс.

Ловец подошел к землянке, где спали его бойцы.

— Подъем! — крикнул он. — Работа есть!

Бойцы, сонные, но привыкшие просыпаться мгновенно, выскакивали из землянок, на ходу застегиваясь. Рекс, задремавший в тепле у входа, тоже вскочил и побежал за хозяином, понимая, что предстоит что-то важное.

Самодельный снежный аэродром располагался в полукилометре от лагеря — утрамбованная полоса, вытянувшаяся с северо-запада на юго-восток, была обустроена за несколько дней. Как только основные силы 4-го десантного корпуса передислоцировались на новое место, так сразу и начали строительство: разгребали снег саперными лопатами, утаптывали и ровняли. Потом размечали места для сигнальных костров на посадочной полосе и заготавливали дрова. Но, никто не прилетал. Поэтому готовый аэродром стоял без дела уже больше недели. Теперь же его снова быстро очищали от снега, который нанесло за последние дни.

Когда группа Ловца вышла к аэродрому, там уже кипела работа. Вдоль посадочной полосы горели большие костры — по четыре с каждой стороны и еще несколько в виде большой буквы «Т», расположенной в начале полосы, обозначая место касания полосы самолетом при посадке. Пламя подсвечивало снег вокруг, и все люди, собравшиеся на аэродроме, отбрасывали длинные тени. Рядом с кострами дежурили десантники с ракетницами — на случай, если летчикам понадобятся дополнительные сигналы для указания направления.

— Товарищ майор, — подбежал к Ловцу Смирнов. — Ветров передал, что будет девять «У-2». Наши «уточки» с Большой земли доставят припасы, а обратно заберут тяжелораненых. Их уже партизаны привозят на санях.

— Кто командует погрузкой? — спросил Ловец.

— Особист Салов и комиссар Оленин, — ответил Смирнов.

Ловец посмотрел на юго-восток. За лесом до сих пор грохотало, оттуда доносились отдаленные звуки боя. Передовые части корпуса все еще держали оборону, сдерживая немцев, рвущихся от Варшавского шоссе к реке Пополта. Каждый день приносил новых раненых. Каждая ночь — похороны. Но теперь, с прилетом самолетов, появлялась возможность отправить тяжелых в тыл, в госпитали, где их могли спасти.

— Клавдия где? — спросил Ловец.

— Она встречает обоз, — ответил Смирнов. — Вместе с санинструктором принимает раненых из партизанского госпиталя.

Ловец кивнул и пошел в ту сторону, где у края посадочной полосы выстроились сани с ранеными. Клавдия, уставшая, но собранная, как всегда, проверяла каждого, кто лежал на санях.

— Этого грузите в первую очередь, — говорил ей партизанский фельдшер, сопровождавший сани, показывая на парня с простреленной грудью. — У него ранение опасное, нужна операция, срочно. Этого — во вторую. У него нога раздроблена, но кровотечение остановлено, подождет.

— Клава, — позвал Ловец, подходя ближе. — Помощь нужна?

— Нужна, — ответила она, не оборачиваясь. — Прикажи твоим ребятам, чтобы помогли раненых в самолеты грузить.

— До этого еще далеко, — улыбнулся Ловец. — Пусть сначала приземлятся и разгрузятся, а потом уже будем помогать с погрузкой раненых.

К ночи метель прекратилась, и ветер немного разогнал облачность. Но все равно встречающие волновались, увидят ли летчики их костры, не потеряются ли над огромным лесным массивом? К кострам постоянно подтаскивали дрова. Не меньше помогал радиомаяк, включенный Ветровым. Взошла луна. Из-за рваных облаков выбивался призрачный лунный свет. И из этого света показался первый биплан, похожий издалека очертаниями на огромную стрекозу, летящую на фоне луны. Самолет шел низко, — почти над самыми верхушками деревьев, — но пилот вел машину на посадку уверенно. Ловец увидел крылья самолета, обтянутые полотном, промелькнувшие над головой.

Самолет коснулся снега, подпрыгнул пару раз, потом побежал на посадочных лыжах по полосе, постепенно замедляя ход. Десантники, дежурившие у полосы, бросились к нему, схватились за крылья, развернув машину, чтобы освободить место на полосе следующим самолетам.

— Следующий летит! — крикнул кто-то из встречающих. — Давай, ребята, не зевай!

Второй «У-2» сел следом за первым, третий — за вторым. Девять «уточек», как ласково называли их десантники, приземлились одна за другой. Никто не скапотировал, никто не сломал лыжу, хотя кочек и ямок на полосе было еще достаточно, как ни старались ровнять снег вручную. И каждый раз, когда самолет подпрыгивал на очередной неровности, у встречающих замирало сердце.

— Отлично! Теперь заживем! — Ловец услышал голос Казанкина, который стоял чуть поодаль, не в силах скрыть волнения.

Командиры взводов отдавали команды бойцам, которые спешили разгружать фанерные люльки, подвешенные под крыльями вместо бомб. Там внутри лежали мешки с мукой, ящики с тушенкой, патронные цинки, бинты, лекарства — все это осторожно извлекалось наружу, десантники подхватывали груз, уносили в сторону, к партизанским саням, запряженным тощими лошадками, которые должны были отвезти припасы в лагерь при штабе.

Пилот первой «уточки», — молодой парень в кожаном ушастом шлеме, в больших заиндевелых очках и с шерстяным шарфом на шее, — вылез из самолета и спросил десантников, которые радостно приветствовали его:

— Где у вас комкор Казанкин?

Ему показали.

Летчик, закутанный в шарф, сделал шаг вперед и приложил руку к летному шлему:

— Старший лейтенант Сметанин. Докладываю: моя эскадрилья доставила грузы по приказу генерала Жукова! Прибыли без потерь!

— Сколько еще рейсов сделаете за ночь? — спросил Казанкин, оглядывая бипланы, выстроившиеся в ряд в свете костров.

Летчик ответил:

— Рейс сюда выполнили. Теперь рейс обратно. На большее нет топлива, товарищ комкор. Да и рискованно. Над линией фронта приходится пролетать с выключенными моторами, а то у немцев там слухачи, зенитки и прожектора наготове.

— Рискованно, говоришь? — вырвалось у Казанкина, — А нам по-твоему не рискованно здесь в тылу у немцев воевать на холоде без продуктов и боеприпасов? Маловато грузов привезли. Надо больше раз в десять, чтобы наш десантный корпус оснастить хотя бы самым необходимым на неделю боев. А этого нам и на один день не хватит…

Видя, что командир десантников «закипел», летчик пробормотал:

— Простите, товарищ комкор, но вопросы снабжения решаю не я. Это в штабе Западного фронта решают. Мы и без того все машины загрузили под завязку. Да и вместо стрелков взяли груз. Безоружными летели через фронт.

— Не оправдывайся. Спасибо и на том, — сказал Казанкин. — Довез ты нам припасы без потерь — уже молодец. Теперь раненых забирай и дуй обратно. А с командованием мы по поводу снабжения все решим по радио. Теперь хоть оно у нас работает. Только вот скажи мне, — Казанкин перешел на почти спокойный тон. — Почему прислали вас? Где «ТБ-3»? Где нормальные транспортники? Чем их летчики там в тылу занимаются? С медсестрами по кино ходят в Москве?

— Товарищ комкор, тут дело такое… — проговорил старший лейтенант. — Разбомбили немцы аэродром под Калугой, где транспортники для снабжения воздушного десанта базировались. А до этого с вами связи не было. Вы же сами знаете — стояла две недели плохая погода, сплошная облачность. Еще и транспортников без истребительного прикрытия не выпускают после гибели генерал-майора Левашева 23 февраля. Да и многие самолеты транспортные на другие участки фронта перебросили. Снабжение блокадного Ленинграда, понимаете? Там люди умирают с голоду. Тысячами.

Казанкин, конечно, понимал, что Ленинград — это святое. Ленинград — это боль и гнев, которые не выразить словами. У него там остались родственники. В блокадном кольце.

— Ладно, — сказал он еще тише. — Не обижайся, Сметанин. Я все понимаю. Никто не виноват, а только немцы и война проклятая.

Он помолчал, потом снова поднял голову, предложив старлею:

— Пойдем-ка к костру. Погреешься и угостишься пока раненых грузить будут. И своим орлам прикажи, чтобы отдохнули и подкрепились.

— Мы раненых много не увезем, товарищ комкор, — предупредил летчик. — Только сидячих на местах для бортстрелков.

— Ну и в люльках из-под груза по одному под каждым крылом можно положить, — отрезала Клавдия, которая как раз везла мимо них к самолетам раненых на санях. — Туда лежачих погрузим.

— На высоте сильный мороз, а люльки у нас из фанеры и открытые, — предупредил пилот. — Замерзнуть насмерть могут раненые по пути.

— Ничего, мы закутаем их получше, — сказала Клавдия. — Долетят. Их только на Большой земле могут спасти. В наших условиях все равно помрут. У нас здесь всех лучших врачей немцы перебили. Хирург в ближайшем госпитале у партизан остался всего один. А раненых очень много.

Выслушав женщину, летчик все-таки согласился:

— Ну, если только одеть этих ваших лежачих раненых в теплую одежду, да запеленать одеялами… Тогда можно попробовать доставить в люльках. Грузите, чего уж там.

Ловец стоял рядом, наблюдая всю эту сцену. Рекс бродил неподалеку, не желая мешать людям, путаясь у них под ногами.

Раненых грузили быстро, но бережно. Клавдия и Толик вместе с военфельдшером, который сопровождал партизанский обоз, выбирали самых тяжелых. Тех, кто не прожил бы долго в полевом лазарете без операции. Тех, кто не приходил в себя, потеряв сознание. Тех, кому пули или осколки попали в живот или в грудь. Каждого укутывали в несколько слоев: шинели, телогрейки, плащ-палатки, одеяла, варежки и шапки-ушанки, которые удалось собрать по всему лагерю.

— Этого — в левую люльку, — командовала Клавдия, указывая на раненого с перевязанным животом. — Он не шевелится, лежит спокойно. Выдержит.

— Этого — в правую. У него пробита грудь, но сильного кровотечения нет. Главное, чтобы не замерз.

Толик, помогая грузить, то и дело поглядывал на самолеты — они казались ему такими хрупкими, такими ненадежными. Корпуса из фанеры. Крылья из холстины. Но он знал: эти «уточки» — единственный шанс для тяжелых раненых.

Бойцы Ловца, помогавшие с погрузкой, работали молча. Они понимали: сегодня пилоты везут раненых их товарищей, завтра, может быть, повезут их самих. Никто не хотел об этом думать, но каждый знал — на войне такое может случиться с каждым в любой момент.

— Осторожнее! — крикнула Клавдия, когда двое сильных бойцов слишком резво понесли носилки с раненым в люльку. — Не переверните. Там больной человек, а не мешок с картошкой.

— Простите, товарищ старший санинструктор, — ответил один из них. — Мы аккуратно.

Рекс наблюдал за происходящим и вдруг подошел к саням, где лежал боец с ранением в живот, находящийся в сознании. Овчарка лизнула ему руку.

— Прощай, пес, — пробормотал раненый. — Ты был хорошим товарищем.

Вскоре «уточки» начали прогревать моторы, а потом стали разгоняться и взлетать. Тяжело поднимаясь в темное ночное небо, они скрывались за верхушками деревьев, подсвеченных кострами. Самолеты набирали высоту. И звук их маломощных моторов растаял вдали через несколько минут.

— Счастливого пути, — прошептала Клавдия, глядя на улетающие самолеты. — Возвращайтесь живыми.

Ловец стоял рядом, Рекс сидел у его ног.

— У тебя получилось, — сказал попаданец. — Ты спасла их.

— Не я, — ответила Клавдия. — Партизаны и летчики. Мы все, кто оказал помощь.

Она повернулась, прижалась к Ловцу на секунду, потом быстро отошла.

— Пойду. В лазарете еще раненые меня ждут, — сказала она, уходя. — Те, кто не полетел.

— Иди, — сказал Ловец, глядя ей в след. — А я скоро выхожу на задание.

После отправки самолетов с ранеными суета в лагере при штабе корпуса не утихала. Десантники собирались в ночной рейд: готовили оружие, чистили лыжи, перебрасывались шутками — нервными, злыми, с матюками на каждом втором слове, совсем не предназначенными для женских ушей. Но Клаве было не привыкать слушать такое. Оказавшись среди бойцов, она давно привыкла к любой ругани и даже сама могла завернуть трехэтажными выражениями так, что у бывалых красноармейцев сразу весь гонор куда-то девался.

У штабной землянки, где Ловец совещался с другими командирами, обговаривая последние нюансы предстоящей боевой операции, толпились радисты. Ветров следил за тем, чтобы радиостанции исправно работали в каждом взводе. Потому лично проверял каждого радиста и каждую радиостанцию перед выходом. На этот раз, по распоряжению майора госбезопасности Угрюмова, средствами связи их обеспечили в полном объеме. Чему Ветров искренне радовался. Как профессионал, он прекрасно сознавал значение средств связи на поле боя, стараясь обеспечить бесперебойную радиосвязь между взводами. И то, что Ловец всегда поддерживал его в этом деле, придавало Ветрову дополнительный энтузиазм.

Клавдия стояла чуть в стороне от радистов возле своей санитарной волокуши, проверяя укладку. «На войне главное — успеть. Успеть собраться, оказать помощь, перевязать, остановить кровотечение, полюбить, простить… Потому что завтра может не наступить для тебя», — такой принцип сформулировала для себя Клава за последние месяцы. Она перебирала еще раз все, что могло понадобиться в походе. Но ничего, вроде бы, не забыла. Рядом суетился Толик, тот самый рыжий санинструктор из десантников, который помогал ей в лазарете при штабе.

— Товарищ старший санинструктор, сестра Клавдия, возьмите, — сказал он, протягивая ей упаковку с дополнительным стерильным перевязочным материалом. — Возьмите. С самолета выгрузили. У меня тут еще есть. А там вам может пригодиться. Лишним не будет.

— Спасибо, Толик, — она убрала объемный пакет в большую санитарную сумку, привязанную к волокуше. — Оставайся здесь.

Толик кивнул.

— Останусь, раз велено, с фельдшером из партизанского госпиталя, что приехал с обозом, когда раненых в самолеты грузили, — Толик понизил голос. — Он старый. Ему за пятьдесят. На лыжах не умеет. Еще и хромает.

— Значит, помогай старичку во всем в лазарете, — Клавдия усмехнулась. — Не подведи.

— А как же вы? — парень посмотрел на нее с тревогой. — Вы же уходите с отрядом в ночь. И там будет бой.

Клавдия подняла взгляд, взглянула парню прямо в глаза.

— Мне не привыкать, Толик. Я нужна там, — она кивнула в сторону леса. — В отряде Ловца нет санинструктора. Совсем. Только я. А у десантников, которые идут с нами, есть один парень, молодой и совсем неопытный…

— Ефрейтор Петя Скоморохов, — подсказал Толик. — Я его знаю. Он на курсах санинструкторов был всего месяц. Практики почти не проходил перед десантированием. Ему не доверять надо, а проверять.

— Вот видишь, — Клавдия вздохнула. — Потому я обязательно должна идти.

Она затянула ремешок сумки, проверила пистолет. «Вальтер» был заряжен, почищен, смазан, готов к стрельбе, но на предохранителе. С другого бока у нее на поясе в черных кожаных ножнах висела остро заточенная финка — вещь необходимая, чтобы быстро разрезать одежду на раненом, добраться до раны, остановить кровь.

— Зачем вам пистолет? — поинтересовался Толик. — Неужели, станете стрелять?

— Обязательно, если надо будет, — проговорила она. — Стреляю я неважно, но и моего умения хватит, чтобы пристрелить одного-двух немцев, если подойдут вплотную. Или чтобы застрелиться самой, если окружат.

Эту мысль она отогнала сразу. Не время умирать. Хотя где-то на краешке сознания такой исход всегда предусматривался. За месяцы, проведенные на войне, Клава слишком хорошо усвоила, что ждет в плену советскую женщину. Она уже вдоволь насмотрелась зверств, творимых оккупантами и своими же бывшими соотечественниками, которые пошли в полицаи. Прислуживая немцам, эти старались показать новым хозяевам свою мерзкую предательскую сущность во всей красе. Потому издевались над жертвами еще более изощренно.

Наконец из штабной землянки вышел Ловец. Лицо его было сосредоточенным, глаза — внимательными. Он излучал собранность и ответственность. Рекс сразу выскочил из-за мерзлых кустов, где только что бегал, делая свои собачьи дела. Пес отряхнулся, подбежал к Клавдии, ткнулся носом в ее ладонь.

— Хорошая псина, — сказала она, погладив овчарку. — Составишь мне компанию в походе.

Ловец подошел тихо, остановился в двух шагах. Посмотрел на нее, на санитарную сумку, на пистолет в кобуре.

— Ты чего? С нами собралась? — спросил он глухо.

— Собралась, — кивнула она.

— Я не давал разрешения, — сказал Ловец строго.

Клавдия выпрямилась. В глазах ее вспыхнул тот самый огонь, который Ловец уже хорошо знал — упрямый и непокорный, совсем не женский.

Она произнесла с вызовом:

— А я и не спрашивала, товарищ майор. Я — старший санинструктор этого подразделения. Мое место по штатному расписанию — с отрядом. Хоть на стоянке, хоть в походе. Меня сам Угрюмов сюда назначил.

— Клава, — Ловец сделал шаг ближе, понизил голос, чтобы не слышали подчиненные. — Ты почти сутки на ногах. Ты не спала. Сначала бой под Свиридово, потом бомбежка, трудный переход, бой с немцами на болоте, этот твой новый лазарет при штабе вместо отдыха, а еще встреча самолетов и погрузка раненых. Трудные были сутки. Ты упадешь на лыжне через километр.

— Не упаду, — ответила она твердо. — Я спала. Два часа перед обедом и столько же после. В землянке, на нарах в лазарете. Толик дежурил в это время, он подтвердит.

— Но здесь теперь тоже раненые. Те, которых в обозе привезли, а в первый рейс на Большую землю взять мест не хватило, — возразил Ловец.

— Зато с обозом приехал фельдшер из партизанского госпиталя, — Клавдия кивнула в сторону лазарета, возле которого маячила сутулая фигура, — он и останется здесь. А Толик ему поможет. Вместе они справятся. А вот в твоем отряде санинструкторов нет, — она посмотрела ему в глаза. — У десантников многих медиков поубивали. У них на две роты один только неопытный Скоморохов остался. Но на него надежды мало.

— Почему? Чем этот парень так уж плох? — спросил Ловец.

— Он учился всего месяц. И еще никогда не вытаскивал раненого из-под пуль, а я вытаскивала. Не раз. И не два, — Клавдия говорила жестко, чеканя каждое слово. — И если с кем-то что-то случится в бою, ты останешься без медицинской помощи. А я — везучая, меня пуля боится, так все говорят.

Последнюю фразу она произнесла с усмешкой, но Ловец не улыбнулся. Он отвернулся, посмотрел на лес, на костры, на бойцов, которые уже вставали на лыжи и собирались в колонну. Смирнов перекликался с командирами взводов, проверяя готовность. Панасюк укладывал на волокушу свой трофейный «МГ» с приличным боезапасом и с запасными стволами, который предпочитал всем другим пулеметам. Заодно старшина матерился на подчиненных пулеметчиков, которые опять что-то плохо закрепили перед походом. Чодо бесшумно появился из темноты рядом с ними, выскользнув из-за деревьев со своей длинной винтовкой. Он кивнул Ловцу и присоединился к остальным.

Саперы Горчакова грузили на сани взрывчатку и минометы. Почти все было готово к выходу. Не хватало только санинструкторов.

— Я волнуюсь за тебя, Клава, — сказал Ловец тихо. — Ты понимаешь, что там будет очень серьезный бой с эсэсовцами? Там любого из нас могут убить.

— Понимаю, — кивнула девушка.

А он продолжал давить:

— Ты понимаешь, что я не смогу тебя прикрывать? У меня своя задача — штурм, управление, связь, снайперская работа. Я не буду рядом. Не смогу тебя прикрывать.

— Знаю, — кивнула Клава снова.

— И все равно идешь? — опять спросил Ловец.

Она подошла вплотную, положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

— Коля, — сказала она тихо, так, что слышал только он. — Я не для того пережила окружение, бомбежки и ранения, чтобы сидеть в тылу, пока ты воюешь. Я не девушка из фильма, которая ждет у калитки. Я — боец твоего отряда. И мое место в бою — с тобой и с ними. — Она кивнула в сторону колонны. — С этими ребятами, которые, может быть, будут истекать кровью в снегу. И если я не приду на помощь вовремя — кто им поможет? Скоморохов? Он даже повязку наложить толком не умеет. Я проверяла. Толик видел.

Ловец удивился.

— И когда только успела?

— Еще днем. Провела небольшой экзамен. Попросила оказать помощь раненому, которого из-под Песочни привезли с осколочными. Скоморохов все никак забинтовать нормально не мог. И это в спокойной обстановке, а не во время боя. Просто неумеха какой-то, — Клавдия покачала головой. — Нет, Коля. Я не могу его одного отправить с отрядом. Не имею права. Потому не уговаривай меня. Или оставляй всех в рейде без медицинской помощи. Выбирай.

Она замолчала, но в ее взгляде не было мольбы — только требовательность, граничащая с дерзостью.

Попаданец тяжело вздохнул. Потер переносицу. Посмотрел на небо — снова почти чистое, звездное, морозное и с почти полной луной.

— Ты упрямая, как… — начал он.

— Как ослица? — подсказала Клавдия.

— Я хотел сказать — как пионерка, — он усмехнулся. — Ладно, Клава, идем с нами. Но с условием.

— С каким? — спросила она.

Он уточнил:

— В первом же бою, если начнется стрельба, ты не лезешь под пули. Ты ждешь, пока мы подавим основные огневые точки, пока замолкнут немецкие пулеметы. И только потом ползешь к раненым. Договорились?

Клавдия хотела опять что-то возразить, но сдержалась. Она знала: сейчас с Ловцом спорить бесполезно. Главное — что она идет.

— Договорились, Коля, — кивнула она.

— Повтори, — велел он.

Она повторила:

— Я не лезу под пули, пока вы не подавите пулеметы. Потом вытаскиваю раненых.

— Допустим, я сделал вид, что поверил, — сказал он, улыбнувшись. — Иди, собирайся побыстрее. Выступаем через пятнадцать минут. И без того уже задержались.

Клавдия развернулась, сделала шаг, потом вернулась, привстала на цыпочки, поцеловала Ловца в щеку — быстро, легко, почти по-сестрински.

— Спасибо, Коля, — шепнула она. — Ты не пожалеешь.

— Я уже… — ответил попаданец шутливым тоном, не закончив фразу. Но в голосе его сквозила обреченность мужчины, который понимает, что женщину, принявшую решение, переубедить невозможно.

Колонна построилась на краю штабного лагеря, у старой осины, которую местные десантники из охраны штаба прозвали «Часовой». Снег здесь утоптали до льда — лыжи скользили легко, но ноги разъезжались.

Смирнов в маскхалате, с автоматом на груди, проверял снаряжение бойцов, спрашивая о спецсредствах, выданных Угрюмовым отряду для диверсий:

— Глушители все прикрутили? На этот раз пригодятся.

— Так точно, товарищ младший лейтенант госбезопасности, — отвечали хором.

Старшина Панасюк стоял перед волокушей с пулеметом, закуривая самокрутку. Он был мрачен, как туча.

— Чего нос повесил, Гриша? — спросил его подошедший Ветров с рацией за спиной. — Неохота в ночь идти?

— Не то, — Панасюк сплюнул. — Просто думаю, что немцы там, в их лагере, из зондеркоманды. Эсэсовцы. А это тебе не пехотные замерзшие оборванцы. Эти могут и сюрприз приготовить.

— Какой сюрприз? — спросил Ветров.

— А любой. Мины поставить, засаду устроить, танк подтащить в лес. Да что угодно могут придумать. Они эту железнодорожную ветку охраняют, небось, как зеницу ока. Потому что понимают: сдашь ее, и станция Вертерхово окажется под ударом с тыла. Да и без дров немцы в такую холодину не выживут. Так что лесозаготовки для них — это объект важный. Надо бы нам быть осторожнее.

Ветров хотел ответить, но в этот момент к ним подошел Чодо. Эвенк двигался почти бесшумно, как всегда и слышал разговор пулеметчика и радиста. Таежник присел на корточки, проверил крепления лыж, потом спросил:

— Панасюк, ты когда-нибудь видел, чтобы волк опасался зайца?

— Нет, — удивился старшина.

— Мы с тобой — волки, — Чодо посмотрел на лес, куда предстояло идти. — Немцы — зайцы. Они не знают, что мы уже идем за ними. Мы охотники, а не они. И в этом наше главное оружие.

Панасюк усмехнулся, затушил самокрутку.

— Ты, Чодо, мудрый, как старик, хотя, вроде бы, еще и не старый, — сказал он. — Ладно, уговорил. Пойдем волками.

Колонна лыжников выдвинулась за полночь. Первыми пошли разведчики Ковалева, вместе с ними — Ловец с Рексом, потом — основные силы отряда. Сзади — две десантных роты, половина батальона охраны штаба корпуса. Силы резерва, которые Казанкин выделил Ловцу для проведения операции. Двумя сотнями десантников командовал капитан Кравченко. Всего получилось под триста человек, эдакий сводный лыжный батальон урезанного состава.

Чодо, шел с правого фланга, держался рядом с комиссаром Липшицем и иногда оглядывался на Клавдию. «Шаманка идет с нами, — думал он. — Значит, нечистая сила не победит. Шаманка сильная. Она отпугивает злых духов». Он потрогал амулет в кармане, — волчий клык, заговоренный старым шаманом, — и ускорил шаг.

Клавдия шла в середине отряда. Их путь лежал на юго-запад. Туда, где на вырубке в казармах спали эсэсовцы, и где томились в темноте холодных бараков сотни русских военнопленных, которые еще не знали, что свобода уже близко. Что к ним на выручку идут через ночной промороженный лес бойцы отряда особого назначения, которых ведет попаданец, бывший «музыкант», штурмовавший Бахмут.

Ловец шел, держась возле партизанского проводника Ершова. Рекс бежал рядом, низко опустив морду, втягивая воздух носом. Пес напряженно работал и ушами — каждые двести-триста шагов он забегал вперед, останавливался, прислушивался, дожидался хозяина и только после этого двигался дальше.

Погода в ночи на этот раз благоприятствовала. Метель давно стихла. Мороз усилился, сделав наст более прочным. Луна светила из-за рваных облаков, неплохо освещая местность. Лишь ветер, налетая порывами, гулял по вершинам сосен, сбрасывая с них вниз снежные комья. И они с глухим стуком иногда падали в сугробы, каждый раз заставляя бойцов напрягаться.

Ведь враги могли затаиться на пути. Если все-таки немцы рискнули пойти в ночи по следам тех, кто расстрелял их патруль на просеке недалеко от лагеря, то и засаду способны организовать. Ловец надеялся, что до утра оккупанты вряд ли осмелятся значительно углубиться в лес. Но полностью исключать такую возможность было все же нельзя. Потому приняли меры предосторожности: пошли немного не тем маршрутом, а отклонившись к западу по дуге.

— Привал пятнадцать минут, — передали по колонне лыжников. — Оправиться, проверить оружие.

Проводник вывел отряд к старой охотничьей избушке на краю болота. Сруб давно покосился, крыша провалилась, но стены еще держались, давая укрытие от морозного ветра посреди ночи. Ловец отошел в сторону, развернул карту, подсвечивая фонариком с синим светофильтром. К нему подошли другие командиры, чтобы уточнить все еще раз перед боем.

— По карте два километра до вырубки, — сказал капитан Кравченко. — На правом фланге начинается овраг, по нему саперы со взрывчаткой могут выйти в тыл к эсэсовцам и заложить заряды под рельсы.

— Но, железнодорожную ветку немцы охраняют. Если патруль или часовые заметят наше выдвижение, они поднимут тревогу, — вставил лейтенант Горчаков. — К тому же, у них дежурят пулеметчики на вышках.

Ловец объяснил:

— Я со снайперами и Смирнов со своими стрелками выдвинемся вперед. Постараемся снять часовых бесшумно.

— Да, используем новые глушители. Экспериментальные, — подтвердил младший лейтенант госбезопасности Смирнов. — Нам их выдали как раз для таких случаев.

Кравченко достал компас, сверился с картой.

— Если и мы пройдем по этому оврагу, а потом свернем вот здесь, где ручей, то выйдем прямо к баракам лагеря. Но там проволочное заграждение и вышки с пулеметами. Допустим, что ваши снайперы их снимут. Но все равно, чтобы заграждение преодолеть, нам саперы нужны. Там же могут быть мины.

— Дам вам, товарищ капитан, одно отделение, — сказал Горчаков. — Мои парни — лучшие в своем деле. Они могут ползком преодолеть минное поле, обозначить мины, перерезать колючку, снять часового без лишнего шума, если надо.

— Отлично. Как только мы снайперским огнем снимем пулеметчиков, штурмовая группа Смирнова врывается в ворота, — сказал Ловец. — Попробуем обойтись без громкой стрельбы. Используем глушители и ножи. Атакуем с двух сторон. Панасюк со своими пулеметчиками в это время подходит через лес с другой стороны вместе с парой взводов десантников и выставляет пулеметы на флангах — на случай, если немцы поднимут тревогу.

— А что делать с военнопленными? — спросил Смирнов. — В какую сторону их отводить?

Ему ответил Кравченко:

— После того, как подавим охрану, эвакуируем их к оврагу. Надеюсь, они быстро поймут, что мы свои. И сами полицаев передушат. Главное — не перестрелять наших в темноте.

Овраг вывел их к задворкам лагеря. За проволочным заграждением при лунном свете угадывались силуэты бараков. Низкие, рубленые из бревен, с покатыми крышами, покрытыми снегом. В небольших окнах — темнота. На вышках — часовые возле пулеметов. Еще двое стояли у ворот, грелись у железной бочки, в которой дотлевали угли. Поодаль виднелось сооружение, похожее на ангар. Там квартировали эсэсовцы.

Чодо исчез в темноте, словно призрак. Ловец — тоже, но пополз в другую сторону, к левой вышке. Ковалев перемещался по центру. Снайперы двинулись вперед ползком, сливаясь со снегом.

Вскоре попаданец лежал, затаившись в снегу на краю оврага за мерзлым кустарником в сотне метров от проволочного заграждения. Рекс замер рядом, но в стороне. Пес нюхал воздух, его чувствительные уши ловили все звуки, доносившиеся со стороны лагеря. Он чуял врагов впереди за забором. Много. Не только спящих, но и бодрствующих.

Снайперы залегли, достигнув позиции. Ковалев — справа, в пятидесяти метрах от Ловца. У каждого на винтовках — модернизированные глушители БраМит, выпущенные ограниченной серией, испытанные и выданные им по распоряжению Угрюмова, когда отряд собирался в рейд за линию фронта. Винтовки вместе с глушителями имели внушительную длину, но были тщательно замотаны в марлю для маскировки.

Эвенк замер, слившись со снегом. Белый маскхалат делал его почти невидимым на фоне снега, а глаза охотника давно привыкли к полумраку лунного освещения. В оптический прицел Чодо хорошо видел пулеметную вышку: дощатый настил, грубо сколоченные перила, пулемет «MG-34», установленный на треноге посередине площадки, что позволяло поворачивать его в любую сторону и даже стрелять по самолетам, и немца в каске, который стоял возле него. Часовой не спал, прохаживался по площадке вышки вокруг пулемета в морозной ночи, честно выполняя приказ.

«Глупый, — подумал Чодо. — В тайге так не стерегут. Волк подкрадется незаметно из темноты и загрызет».

Он положил палец на спусковой крючок, прикинул направление ветра, сделал поправку, чуть сместив прицел, выдохнул и выстрелил. Щелчок глушителя показался ему громким. Пуля вошла немцу в левый глаз и пробила мозг. Тело дернулось, опрокинулось на ограждение, потом сползло на настил.

Ловец тоже отработал. Немец на противоположной вышке повис, перевалившись через перила — пуля вошла ему в затылок. Кровь капала вниз, на снег, но в темноте этого никто не видел. Потом выстрелил и Ковалев.

«Три, — мысленно пересчитал Чодо покойников. — Остался только патруль у ворот».

Тут пошли вперед саперы и настал черед автоматчиков Смирнова. Они должны были ворваться с другой стороны прямо в ворота лагеря, тихо перестреляв охрану с помощью глушителей. Но тихо уже не получалось, потому что в этот момент подняли тревогу служебные собаки. Немецкие овчарки, сидевшие до этого в своих будках между рядами колючей проволоки, почуяв что-то неладное, проснулись и начали громко лаять, разбудив эсэсовцев.

Правда, бойцы Смирнова все-таки успели ликвидировать охрану возле ворот, взорвав сами ворота, они заскочили внутрь прежде, чем со стороны немцев и полицаев раздались первые выстрелы. К счастью, Панасюк уже успел развернуть свой пулеметный взвод. И все попытки немцев добежать к пулеметным вышкам привели лишь к напрасным жертвам. Пулеметчики Панасюка надежно отсекали немцев огнем, не давая им шансов добраться к своим пулеметам. Но тут из сооружения, похожего на ангар, где располагались эсэсовцы, ударил еще один пулемет. Немцы пытались быстро организовать оборону. А в противоположном конце этого же ангара грозно заурчал мотор. И оттуда выполз танк. Немецкий панцер «тройка».

Чодо заметил пулеметчика в небольшом окошке под самой крышей ангара. Тот лежал за мешками с песком, прикрытый листом жести, и поливал огнем десантников, засевших за штабелями досок.

— Умри, — прошептал эвенк, прицеливаясь.

Он выцеливал пулеметчика тщательно, почти не дышал. Наконец палец легко нажал на спусковой крючок. Выстрел через глушитель прозвучал на этот раз незаметным щелчком в грохоте начавшегося боя. Пулеметчик дернулся, упал набок, выпустив из рук «МГ». Второй номер расчета попытался занять его место. Но Чодо тут же выстрелил во второй раз. Таежник снова не промазал, сразив немца пулей в голову.

— Помогай, охотник! — крикнул Ковалев, прикрывавший его с фланга. — Там еще двое пробираются к пулеметной вышке!

Чодо повернулся. Немец уже лез наверх. Эвенк выстрелил. И тело упало вниз. А Ковалев пристрелил второго фрица.

— Чисто, Коваль, — сказал Чодо и переместился на новую позицию.

И тут из-за угла ангара, лязгая гусеницами, выполз танк. Для десантников, не имевших артиллерии, он был смертельной угрозой.

— У них танк! — заорал кто-то. — Выехал слева!

Башня повернулась к воротам. Ударила пушка. А пулемет застрочил длинной очередью, срезав нескольких десантников, уже вбежавших на территорию лагеря. Остальные упали в снег, вынужденно залегли. Атака со стороны ворот сорвалась. Внезапность была утрачена. А танк продолжал лупить, не жалея боеприпасов.

— Панасюк, мать твою, дай огня! — заорал Смирнов.

Старшина уже развернул свой пулемет. Но пули трофейного «МГ-34» отскакивали от брони, как горох от стены. Танк медленно пополз вперед, собираясь выдавить штурмовую группу Смирнова обратно в сторону ворот.

— Противотанковые ружья! — крикнул Ловец, меняя позицию в очередной раз. — Где ПТРД?

— Здесь мы! — отозвались двое десантников из взвода истребителей танков, которые имелись в ротах у Кравченко. Они тащили длинные, почти в рост человека, ружья системы Дегтярева.

— Стреляйте по бортам! По гусеницам! — скомандовал Ловец.

Бах! — прозвучал выстрел первого ПТРД. Дистанция не превышала сотню метров. Крупнокалиберная бронебойная пуля ударила в лобовую броню, оставив вмятину, но не пробила. Танк развернулся, выискивая стрелков.

Бах! — второй выстрел сбил гусеницу. Она лопнула, и танк дернулся, развернувшись на месте и подставив борт, где броня была тонкой.

Бах! Бах! — два выстрела противотанковых ружей ударили почти одновременно. Пули пробили борт и заклинили башню. Танк замер, его двигатель задымился.

— Давай противотанковые гранаты! — крикнул Кравченко, и трое его бойцов бросились к машине с разных сторон.

Один неосторожно попал под огонь танкового пулемета и пал смертью храбрых, почти разорванный пополам очередью. В последний момент он все-таки швырнул гранату, но она, упав впереди танка, только обдала боевую машину осколками. Двоим боевым товарищам погибшего повезло больше. Они благополучно подбежали к танку с противоположной стороны и метнули гранаты точнее. Вторая граната упала под вторую гусеницу танка, сбив и ее, после чего танк уже не двигался. А третья граната попала на крышку моторного отсека. И, взорвавшись, она вызвала полный паралич танкового мотора, из которого повалил уже не дымок, а густой дым. Люк механика-водителя и башенный люк открылись. И немецкие танкисты в горящей черной униформе проворно полезли наружу, поднимая руки. Вот только, никто их в плен брать не собирался…

— Готово! Танк уничтожен! — крикнул Смирнов своим бойцам, поднимая их в новую атаку. — Вперед!

Когда танк выполз из-за ангара, Липшиц вместе с Панасюком залег за штабелем бревен, приготовленных для транспортировки по железной дороге. Второго номера у пулемета только что убили. Молодой парень упал с пробитой головой. Но комиссар, который находился с пулеметным взводом, тут же оказался рядом со старшиной и помогал ему: подавал ленту. Панасюк хлестнул очередью по броне в надежде попасть по смотровым щелям. Но пули не причиняли вреда боевой машине. Танк развернул башню. И его пулеметные очереди прошлись совсем рядом по дереву, выбивая щепки.

— Прижал, гад! — ругался Панасюк, пытаясь огрызаться из своего «МГ». — Не могу высунуться! Сейчас из пушки разнесет!

Но тут в дело вступили расчеты противотанковых ружей, и немецким танкистам стало не до них с Панасюком. Танк повернул башню в другую сторону, пытаясь отбить атаку на свою бронированную тушу, но ему это не удалось. И вскоре Панасюк срезал очередью немецких танкистов, которые повылазили из люков горящей машины.

Но бой продолжался. Липшиц заметил: на крыше барака лежал немецкий снайпер. И целился он не в сторону Липшица, а в Смирнова, возглавившего атаку. Комиссар не думал долго. Он вскинул свою верную «мосинку» и выстрелил. Раз, второй. Снайпер дернулся, выронил карабин, оснащенный оптическим прицелом, сполз с крыши. Попал! Липшиц не знал, куда. Главное — что заставил замолкнуть немецкого стрелка.

Панасюк, увидев это, заорал:

— Вот это да! Меткий выстрел, товарищ комиссар!

— Не болтай, стреляй лучше по охране бараков! — крикнул в ответ Липшиц, снова подавая пулеметную ленту.

К моменту начала боя Горчаков со своей группой уже оказался у железной дороги, где стояли два дзота — бетонные колпаки, прикрывавшие рельсы секторами обстрела с двух сторон. Внутри — пулеметные расчеты, ждущие сигнала тревоги.

— Закладки готовы? — тихо спросил Горчаков у бойца.

Сапер ответил:

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Тогда взрывай!

В дыму и пламени дзоты взлетели на воздух, забросав рельсы бетонной крошкой и кусками арматуры. Второй взрыв — уже на путях: саперы подорвали стрелку.

— Ветка перерезана, — доложил радист Горчакова Ветрову.

Ветров тут же передал сообщение Ловцу, хотя и без того громкие взрывы услышали все, несмотря на продолжающуюся перестрелку.

— Хорошо, — сказал Ловец Ветрову. — Передай им мой приказ. Пусть отходят.

Клавдия работала словно посреди ада. Вокруг нее стреляли, стонали, кричали, умирали. Она не поднимала головы — только оттаскивала, перевязывала, вкалывала обезболивающее.

— Держись, — говорила она раненому десантнику с простреленной ногой. — Сейчас жгут наложу. Потерпи, миленький, потерпи.

— Сестра, — шептал он, бледный, как снег, — не отходи… в глазах темнеет.

— Я здесь, — она затянула жгут, перебивая артериальное кровотечение. — Никуда не уйду.

Рядом Петя Скоморохов, — молодой неопытный санинструктор, которого она все-таки взяла с собой, — возился с парнем, у которого осколком танкового снаряда разворотило бедро.

— Клава, у него кость торчит! — закричал он. — Осколок задел артерию! Кровь фонтаном!

— Жгут! Быстро! И дави! Прижми выше раны!

Петя нажал, но руки у него тряслись. Клавдия оттолкнула его, и сама все сделала.

— Давай ватно-марлевые тампоны и бинты!

Она перетянула ногу, остановила кровь. Раненый потерял сознание — но пульс оставался.

— Жить будет, — сказала она, вытирая руки куском марли. — Оттащи его в сторону за штабель бревен. А я пошла за следующим.

И она снова рванула под пули туда, где в крови бился очередной боец, которому не повезло.

Рекс учуял их сразу — запах вражеских собак, агрессивный, неприятный, с примесью страха и злобы. Три немецкие овчарки, спущенные с цепей и вырвавшиеся наружу из проделанных саперами лазов в колючей проволоке, бежали по снегу прямо в сторону позиции Ловца.

Они были огромными. Их челюсти, наверное, могли перекусить человеческую руку. Натренированные на партизан, на беглых пленных, на запах крови. Рекс не стал ждать. Он бросился в атаку на их вожака — самого крупного кобеля с рыжим ошейником и кривыми ушами, исполосованными шрамами старых драк.

Псы сошлись в поединке возле мерзлых кустов, катаясь по снегу. Клыки их клацали, а рычание смешивалось со скулежом.

— Рекс! — закричал Ловец, подбежав к месту собачьей драки. Он вскинул винтовку, но не решался выстрелить — боялся попасть в своего четвероногого друга.

Псы дрались почти молча, но жестоко. Они хватали и рвали челюстями друг друга. Вожак лагерных собак был старше, сильнее, тяжелее, опытнее. Но Рекс был моложе, хитрее и проворнее.

Он улучил момент — поднырнул под голову врага, вцепился снизу, прокусив горло. Лагерный пес захрипел, забил лапами, пытаясь отбросить противника, но Рекс держал мертвой хваткой, перегрызая артерию. Через несколько секунд вражеский пес обмяк и перевернулся на спину, хрипя и умирая. Остальные собаки не вмешивались. Они замерли, стояли поодаль и наблюдали. Рекс поднялся, отряхнулся. Морда его была в крови — чужой. Он посмотрел на двух оставшихся немецких овчарок, которые остановились в нерешительности, прижав уши.

Они смотрели на него. Он смотрел на них. И медленно, не опуская головы, оскалился — не угрожающе, а утверждающе. Говоря им: «теперь я — вожак стаи». Одна из собак припала к земле, заскулила, перевернулась, продемонстрировав подчинение. Вторая просто заскулила, последовав за Рексом, сразу признав его власть. Обе немецкие овчарки потрусили следом за ним, опустив хвосты.

— Вот это номер, — проговорил удивленный Ковалев. — Ты гляди, он немецких псов в плен взял!

— Не в плен, — поправил Чодо, подходя к Рексу и аккуратно ощупывая его бока — нет ли ран. — Он сделал их своими, взял в свою стаю.

Рекс вильнул хвостом, лизнул руку эвенка, потом подбежал к Ловцу, заглянул в глаза.

«Вожак, — пришла мысль попаданцу. — Они теперь будут слушаться».

«Молодец, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Теперь нас больше».

Десантники ворвались в ржавый ангар, где находилась казарма эсэсовцев, с криком «Ура!», но крик тут же захлебнулся автоматными очередями. Несколько длинных, в полмагазина, — от перевернутых коек, из которых немцы быстро сделали баррикаду. Но со стороны десантников внутрь полетели гранаты. Их «ППШ» работали безотказно. «окопная метла» выкашивала эсэсовцев, которые пытались отстреливаться, падали, ползли в своей крови, пытались стрелять из-под нар. Десантники, ворвавшиеся следом за первыми, добивали тех, кто еще шевелился. Эсэсовцев в плен не брали. Их беспощадно добивали ножами, прикладами, сапогами.

— Не брать пленных! — таков был приказ, и десантура его выполняла четко.

Отдельно стоящий барак с лагерной охраной штурмовали с флангов. Десантники Кравченко зашли с двух сторон, подорвали двери, забросали гранатами темные углы, где засели полицаи с охотничьими ружьями. Взрывы рванули глухо, стены заходили ходуном.

— Вперед! — скомандовал капитан Кравченко, первым юркнув во взорванный дверной проем.

За ним ринулись остальные. Внутри было темно, пахло кровью, порохом и мочой. Оставшиеся немцы и полицаи метались между койками, натыкаясь друг на друга в предрассветных сумерках, стреляли наугад. Десантники уничтожали их короткими очередями почти в упор.

— За Сталина! — кричал политрук первой десантной роты срывающимся голосом. — Убивайте фашистов!

— За Родину! — вторил ему политрук второй. — Эсэсовцев и полицаев в плен не брать!

Поскольку других врагов, кроме эсэсовцев и полицаев, в лагере военнопленных не было, их всех уничтожали беспощадно.

Когда десантники ворвались в бараки, бой перекинулся на внутреннюю территорию лагеря. Но в импровизированном дзоте у ворот, в подвале караульной избы, который в самом начале штурма закидали гранатами, немцы пришли в себя и снова организовали оборону. Пулемет, выставленный в подвальном окне, косил всех, кто попадал в сектор обстрела. Двое десантников упали сразу, еще один отполз за штабель с бревнами с пробитой ногой, остальные залегли в снегу.

Пулеметчики Панасюка открыли огонь на подавление. Но амбразура находилась под острым углом. И поразить немецкого пулеметчика с этой позиции не представлялось возможным. Липшиц быстро оценил обстановку. Он видел: вражеский пулеметчик сидит надежно, выстрелами так просто не достать. Надо заходить с другой стороны. Там можно было проползти незаметно за мешками с песком к самой караулке.

— Сейчас я его уберу, — сказал Липшиц Панасюку. — Подберусь сзади. Он не заметит.

Комиссар оставил «мосинку» — она мешала двигаться. Остался с «ТТ» и ножом, кинул дымовую шашку и нырнул в дым, быстро оказавшись рядом с караулкой. Потом бывший пластун проворно прополз несколько метров вдоль цоколя до амбразуры, закинув в нее сбоку одна за другой две гранаты. Пулемет перестал стрелять. Десантники, залегшие от огня этого пулемета, оказались рядом, вскочили на ноги, ворвались в караулку, добивая оставшихся немцев штыками и прикладами. Один из эсэсовцев сиганул в окно, выпрыгнув прямо перед Липшицем. Но комиссар не растерялся, выстрелил из пистолета трижды — пули попали в живот, в грудь и в шею. Немец упал уже мертвым. Вражеские пулеметы замолкли. Оказывается, в подвале караулки оставался самый последний, но и он теперь замолчал.

— Спасибо, отец, — сказал кто-то из десантников, хлопнув Липшица по плечу.

— Не отец, а комиссар, — ответил он строго, оборачиваясь.

— Простите, товарищ Липшиц, — пробормотал молодой боец, совсем еще мальчишка на вид.

«Шестой сегодня, — подумал политработник, глядя на убитого им немца. — Или седьмой? Сбился со счету».

Он знал, что в свободное время снова будет писать письмо мертвым друзьям и сыну, замученному гитлеровцами. И в этом письме обязательно попросит у них прощения — за то, что стал таким. За то, что не может остановиться в своей мести. За то, что убивает без сожаления. За то, что привык к смерти.

— Товарищ комиссар, — обратился к нему молодой десантник, — полицаи в плен сдались. Что с ними делать?

За караулкой сбились в кучу пленные — пятеро парней с поднятыми руками. Некоторые плакали, просили пощады. Липшиц посмотрел на них внимательно. У одного на шее висел нательный крест — значит, православный, верующий. У второго — аккуратная форма, начищенные сапоги, сытая рожа. Явно их командир.

— Где служили? — спросил Липшиц.

— У немцев в полиции, — ответил сытый, опуская глаза. — Нас заставили. Силой.

— А над советскими людьми почему издевались?

Пленный молчал. Липшиц повернулся к десантнику.

— Мое мнение — предателей не жалеть. Они хуже немцев. Немец воюет за своего фюрера. А эти — против своей Родины за кусок хлеба. Он отошел, не дожидаясь ответа.

Через полминуты за караулкой грохнули автоматные очереди и раздались приглушенные вскрики. Но Липшиц даже не обернулся. Ему не хотелось смотреть на трупы полицаев.

В бараках для военнопленных стоял адский шум. Узники, услышав стрельбу, начали ломать двери. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал от неожиданной надежды.

— Открывайте! — били они кулаками в доски. — Свои! Свои пришли!

Владимир Смирнов отстрелил навесной замок, распахнул дверь.

— Выходи! — крикнул он. — Все свободны!

Люди валили наружу — обмороженные, оборванные, с ввалившимися глазами. Одни что-то кричали, другие — плакали. Некоторые подбегали к десантникам, обнимали их, благодарили.

— Сыночки, — бормотал пожилой красноармеец в рваной шинели, — родные, спасители наши… Оружие есть в цейхгаузе. Дайте нам. Мы с вами пойдем, отомстим немцам!

— Вам всем еще фильтрацию пройти нужно, — Смирнов отстранил его, но мягко. — Потом определимся, кто может дальше воевать, а кто эвакуируется в лес, к партизанам.

Полицаев, которые пытались затеряться среди освобожденных, Смирнов вычислял быстро — по сытым рожам и по добротной одежде без дыр и заплаток.

— Этих — в расход, — приказывал младший лейтенант госбезопасности своим десантникам-автоматчикам.

Полицаев тут же ставили к забору, расстреливали без суда и следствия. Трое попытались бежать — их догнали длинными очередями, добили прикладами.

— Ни одного предателя от меня не уйдет, — процедил Смирнов, внимательно вглядываясь в лица освобожденных, только что ставших свидетелями очередного расстрела.

Смирнов с бойцами подошел к воротам следующего барака, отстрелил замок, откинул засов. Двери со скрипом распахнулись. Наружу, щурясь от света, выходили люди. В рваных шинелях, в телогрейках, в одном исподнем. Сначала — по одному, недоверчиво оглядываясь. Потом — толпой, с криками, слезами, молитвами.

— Свои! Наши пришли! — кричал кто-то в толпе. — Слава красноармейцам! Смерть фашистам!

Один из них, тощий, но бойкий, говорливый, который кричал приветствия громче всех, вышел из второго барака, шатаясь, щурясь от света костров. Фуфайка на нем висела лохмотьями, шапки не было — голова обмотана какой-то тряпкой. Но глаза — бешеные, с той искрой, которая бывает у людей, прошедших ад и оставшихся в живых.

Он увидел бойцов Ловца и десантников Кравченко в белых маскхалатах — и не поверил сначала. Потом подошел к одному из освободителей, тронул за плечо.

— Свои, — сказал десантник, хлопнув его по плечу. — Мы здесь. Теперь вы свободны.

Освобожденный узник споткнулся, неловко сел в снег, но засмеялся. Потом вскочил и, подбежав к костру, который горел в железной бочке, протянул руки к огню.

— Жратва есть? — спросил он хрипло. — Я вторые сутки не жрал… Кишки к позвоночнику присохли.

Ему сунули сухарь и кружку горячего чая, налитого из трофейного термоса. Он схватил, обжегся, но не выпустил посудину из рук.

— Товарищ командир, — обратился он к подошедшему Смирнову. — Возьмите меня. Я воевать смогу. Я еще фашистов поубиваю.

— Ты кто такой? — спросил Смирнов, оглядывая его.

— Я сапер, в 33-й армии воевал. Ефрейтор Иван Шмелев. 338-я стрелковая дивизия, 2-й отдельный саперный батальон, — он вдруг оживился, заговорил быстро, захлебываясь словами, как будто ему надо было выплеснуть все, что накипело. — Так я ж случайно в плен попал! Нас послали проволочное заграждение снять. Мы выползли на серединку речки Угра, а там как немцы начали по нам долбить! Лед стал раскалываться. И наши рванули кто куда. Все вокруг попуталось. Побежали мы куда-то в атаку за своим взводным. А там берег крутой был и ледяной, с откоса немцы из пулеметов стреляли. Вот и залегли наши. И я пополз. А перед глазами только валенки тех, кто впереди упал и не шевелился. И вдруг взорвалось что-то и оглушило меня. Когда очнулся, немцы меня и других контуженых повязали уже. Так я в плену и оказался.

Майор Васильев попал в плен не из-за глупости и не из-за трусости. Скорее — из-за упрямства, от нежелания убегать. И по причине неудачно сложившихся обстоятельств. Лошадь под ним убили, а пешком в чистом поле от немецких пехотинцев, развернутых в цепи, убежать спешенному кавалеристу непросто. Особенно, если контузило близким разрывом снаряда, убившим только что твоего коня осколками… Потому он, — командир эскадрона, дважды раненый и контуженый на этой войне, с орденом Красного Знамени на гимнастерке, — лежал в снегу у лошадиного трупа и стрелял из нагана, когда немцы подошли вплотную.

— Рус, сдавайся! — кричали они, направляя стволы карабинов в его сторону.

Васильев хотел застрелиться. Для этого специально оставил один патрон в барабане. Он приложил дуло к виску и вспомнил семью. Жену, которая ждала в Москве. И мать, старую и больную. И дочек 15 и 17 лет. И сына, который служил при штабе генерала Ефремова. Он мысленно попрощался со всеми. Но револьвер подвел, не выстрелил, дал осечку.

На майора накинулись немцы, сильно избили. Прикладами по ребрам, сапогами по лицу. Потом связали, бросили на телегу и повезли в лагерь. Не убили только по той причине, что за пленение красных командиров немецким пехотинцам полагалось поощрение.

Лагерь на вырубке у железной дороги оказался адом. Бараки — на сто человек, но набивали по двести. Спали вповалку, на голых досках, без одеял. Кормили раз в день — баландой из гнилой картошки или просто кипятком с горсткой пшена.

Васильев не сломался. Он был кадровым офицером, служил давно, прошел Халхин-Гол и Финскую, знал, что такое война, голод и холод. Он учил молодых — тех, кто попал в плен и терял надежду.

— Держитесь, — говорил он, сидя на нарах после работы на лесоповале. — Держитесь, братцы. Наши придут. Не бросят.

— Когда же придут? — спрашивали его.

— Скоро. Я знаю.

А он не знал. Просто надеялся.

На работу их выгоняли каждый день — валить лес, грузить бревна на платформы. Эсэсовцы из зондеркоманды охраняли с собаками, били прикладами, за малейшую провинность ставили на снег коленями на несколько часов. Некоторые не выдерживали, падали лицом в снег, и их добивали тут же, не заботясь о похоронах.

Васильев пока выдерживал, но понимал, что долго в таких условиях не протянет. Он считал дни. Правда, долго ждать не пришлось. Сначала поздним вечером в лагере поднялась какая-то суета. Те, кто знал немецкий, говорили, что слышали фразы про нападение в лесу на патруль. Мол, нашли всех патрульных мертвыми.

Узников сразу заперли в бараках, а в лагере усилили охрану. Обычно, только на одной вышке ночью дежурил пулеметчик. Но тут выставили сразу троих: на всех трех вышках по одному. А еще откуда-то со стороны железной дороги немцы для усиления пригнали танк «тройку», загнав его в ангар с той стороны, где находилась автомастерская при лагере. И вот под утро раздалась стрельба.

Он проснулся от выстрелов и близких взрывов гранат.

— Наши! — крикнул кто-то в темноте. — К нам на помощь ломятся!

Васильев не поверил, сначала подумал, что полицаи подняли мятеж. Но потом услышал армейскую речь. Матерную, злую, свою, которую ни с чем не спутать.

— Твою мать, Панасюк, прикрой на правом фланге! Не брать пленных! Освобождать наших!

— Вставайте! — заорал Васильев, поднимая соседей по нарам. — Вперед, братцы! Свои идут!

Двери барака вскрывали снаружи. Доски трещали под тяжелыми ударами. Потом кто-то отстрелил замок.

— Выходите! — крикнули им.

На пороге стоял боец в белом маскхалате, с «папашей» в руках.

— Живей! — крикнул он. — Немцев еще не добили. Кто может идти — за мной наружу!

Васильев вышел в тамбур первым.

— Кто такие? — спросил он бойца.

Тот ответил:

— Десантники мы. Десантура.

Майор Васильев кивнул, вышел на воздух. Их третий барак стоял с краю возле проволочного забора из колючей проволоки в два ряда. Теперь в ней зияли прорехи, явно проделанные профессионально с помощью кусачек.

— Эй, — окликнул его негромко знакомый голос, — ты кто такой, не Васильев ли?

Кавалерист обернулся. Возле дыры в проволочной ограде стоял знакомый командир. Время словно остановилось. Ловец был в маскхалате, с немецкой овчаркой у ноги, с необычно длинной винтовкой «СВТ» в руках. И он смотрел на Васильева так, будто увидел призрака.

Они стояли друг напротив друга — майор кавалерии, исхудавший, обросший щетиной, в рваной шинели с чужого плеча, и человек, который вывел его сына и всю армию генерала Ефремова из окружения.

Воспоминания нахлынули — недавние, всего лишь из конца февраля и начала марта, когда 33-я армия выходила из котла по пути, проложенному отрядом Ловца.

Васильев вспомнил: морозное утро, деревня Прудки, колонны усталых, обовшивевших, голодных бойцов, которые тянулись на восток, опираясь на винтовки. На волокушах — раненые. У многих — трофейные немецкие карабины. У некоторых вместо оружия одни лишь лопаты. Но глаза у всех горели надеждой.

Он тогда привел свой эскадрон по приказу генерала Белова, — второй из группы полковника Баранова. Но сам Баранов с первым эскадроном уехал к штабу Ефремова, оставив Васильева с одним эскадроном прикрывать фланг прорыва от немецкой пехоты с танками…

— Здравствуй, Епифанов! — крикнул он радостно, увидев Ловца.

— Михаил Семенович? Ты как здесь оказался? — спросил Ловец удивленно.

— В плен к немцам угодил, — ответил Васильев, и голос его дрогнул. — Как видишь.

Ловец шагнул навстречу, перекинул винтовку за спину, обнял недавнего узника, воскликнув:

— Рад видеть живым, майор!

— Да, жив я, Николай, только в плен попал, — усмехнулся Васильев. — Но, не я один. Много нас здесь таких собралось.

— А я думал, что не встретимся уже, — сказал Ловец. — После того, как мы разошлись в Прудках, я слышал, что твой эскадрон героически погиб, прикрывая отход основных сил армии Ефремова…

Васильев покачал головой, проговорив:

— Нет, Николай, не все в тот день погибли. Но в этот лагерь только меня из всего эскадрона попасть угораздило…

Рекс подошел к Васильеву, обнюхал, посмотрел в глаза. На боках у собаки застыла запекшаяся кровь. Но раны, кажется, не представляли опасности. Майор погладил овчарку, привычным жестом потрепал по холке, почесал за ушами, как тогда, в Прудках. Собака не отстранялась, признала за своего.

— Пес помнит меня, — удивился Васильев.

— Он всех помнит, — ответил Ловец, улыбаясь. — У него память лучше, чем у нас с тобой.

Бой закончился, а на востоке занимался рассвет. Небо из темно-синего стало серым, потом розовым. Свежий снег, выпавший накануне, искрясь, отражал первые лучи солнца, которое еще не взошло полностью, но уже пробивалось лучами сквозь рваные кучевые облака. Утро нового дня войны только начиналось. А посередине лагеря на плацу уже выстраивались в отряды недавние военнопленные. Почти шестьсот человек. Изможденные, больные, обмороженные. Но живые.

— Ты как, воевать сможешь? — спросил Ловец, глядя на исхудавшего, но не сломленного майора.

Васильев кивнул.

— Смогу. И хочу. Очень хочу.

— Тогда организовывай людей. Отбирай надежных к себе в ополчение. Вон, Володе Смирнову помоги провести фильтрацию, — Ловец кивнул на группу освобожденных, которые уже стояли навытяжку перед особистом на фоне догорающего немецкого танка.

Васильев усмехнулся.

— Я без лошади, Николай. А пеший кавалерист — это не то, не се. Такой же плохой боец, как танкист без танка или летчик без самолета.

— А ты воюй пока, как партизан, организуй свой отряд, вооружи трофейным оружием, — посоветовал Ловец. — Мы немало захватили. На пару рот точно хватит. Пойдете с нами к разъезду в качестве усиления. А лошадь тебе потом найдем. У немцев отобьем.

— Договорились, — Васильев повернулся к бывшим узникам, которые уже смотрели на него, как на своего командира.

— Стройся! — скомандовал он хорошо поставленным командирским голосом, которого не слышал сам от себя с момента пленения.

Люди выходили из бараков — обессиленные, исхудавшие, обмороженные, но решительные.

— Мы снова идем бить немцев! — крикнул Васильев. — Тех, кто морил нас голодом, бил прикладами, травил собаками! Тех, кто думал, что мы сломались! Но враги не смогли сломать нас!

— Смерть фашистам! — закричали десятки голосов.

После боя в лагере военнопленных царила суета. Недавние узники, прошедшие ускоренную фильтрацию, организованную особистом Смирновым, вооруженные трофейными карабинами, автоматами и пистолетами, строились в колонну, готовясь к маршу под командованием майора Васильева. Те, кого Смирнов определил в неблагонадежные, оружия не получили. Они занимались черной работой, таская трупы, складывая их аккуратно в ряд для предстоящих похорон. Своих в одну сторону. Немцев и полицаев — в другую. Вражеский танк все еще дымился, догорая под лучами рассветного мартовского солнца.

Врагов в лагере уничтожили всех. Но и своих потеряли во время штурма. Среди десантников капитана Кравченко — восемь убитых, пятнадцать раненых. В отряде Ловца — двое убитых, пятеро раненых.

Когда всех попавших под пули или осколки перевязали и разместили внутри барака охраны, в котором имелась печка, Клавдия Иванова, уставшая, с пятнами крови на маскхалате, вышла на воздух и присела на бревно.

— Есть будешь? — спросил подошедший санинструктор Петр Скоморохов, ее помощник, протягивая девушке немецкие галеты и кружку с чаем.

— Да, надо бы поесть, — ответила она. — Только спать хочу больше, чем чаи гонять.

— Поспи. Я покараулю, — предложил парень.

— Нельзя. Раненые ждут. Еще и всех освобожденных надо осматривать. У многих обморожения и раны. Кто меня сменит?

Скоморохов ответил:

— Так вон, среди них есть фельдшер и два санинструктора.

Она сказала усталым голосом:

— Ну, раз так, то давай их сюда. Посмотрим, что за медработники.

Они сидели в стороне от бараков — трое, сбившиеся в кучу, как озябшие вороны. Дмитрий Потапов, пожилой фельдшер с Урала в рваной телогрейке, и двое молодых — Сергей Шалимов и Василий Харитонов, оба в рваных шинелях с воспаленными глазами и обмороженными ушами.

Потапову недавно исполнилось пятьдесят. Он служил в санитарном поезде еще в Первую мировую, потом в Гражданскую, потом демобилизовался, работал в районной больнице. В сорок первом попросился на фронт добровольцем. В военкомате поначалу не хотели брать, считали староватым, но все-таки взяли. Потом его часть попала в окружение под Вязьмой в октябре, и он оказался в этом лагере. Здесь его унижали не так сильно, как остальных — немцам нужен был фельдшер для лечения узников, хотя лечить было нечем. Оккупанты не давали ни бинтов, ни лекарств, ни даже йода. Только какая-то рванина для перевязок, да кипяток.

Шалимов и Харитонов были совсем молодыми. Одному восемнадцать лет, второму — девятнадцать. Оба призваны в сорок первом, оба прошли краткие курсы санинструкторов, оба попали в плен под Вязьмой. В лагере их заставили работать в лазарете для пленных вместе с фельдшером, если эту дощатую конуру с земляным полом и щелями в стенах можно было назвать лазаретом.

Они проявляли чудеса изобретательности. Не имея специальных медицинских инструментов, вытаскивали пули и осколки самодельными. Ампутировали отмороженные пальцы без всякой анестезии, зашивали раны нитками, выдернутыми из одежды. И ни разу не сломались морально — потому что, если медицинский работник ломается, его пациенты умирают.

— Слышь, Дмитрий Палыч, — прошептал Шалимов, глядя на снующих повсюду десантников через щель в стенке лазарета, когда штурм только начался, — это точно наши? Не немцы в маскхалатах?

— Наши, — подтвердил Потапов, тоже заглянув в щель. — Немцы своих эсэсовцев и полицаев не расстреливают.

Поняв, что это все-таки свои дошли до лагеря, затерявшегося в лесу, все трое приободрились. Бой вышел скоротечным, и когда уже все закончилось, как раз рассвело. Они выбрались наружу и обсуждали происходящее.

— Вон тот, с собакой, пожалуй, их командир, — заметил Харитонов. — Указания всем дает. Овчарка у него немецкая, и здешние две ее боятся, даже не лают. Вон как хвосты поджали. Видели?

— То умная собака, служебная, — ответил Потапов. — Видать, переучили. А эти две сучки здешние просто подчинились этому кобелю, потому и молчат пока.

— А вон там у караулки, по-моему, комиссар бродит с пистолетом в руке, — заметил Шалимов. — Немолодой, еврейской наружности, а тоже пришел с десантниками на лыжах.

— Комиссар — он и есть комиссар, — буркнул Потапов. — Там без разницы, сколько лет и какой национальности. Лишь бы идея в голове сидела правильная.

Он замолчал, потирая левую руку, которая плохо сгибалась после старого ранения, полученного еще в Гражданскую, а теперь еще и разболелась на холоде. Тут какой-то человек из освобожденных узников, назвавшийся майором кавалерии Васильевым, начал призывать остальных вступать в его партизанский отряд, чтобы мстить немцам. Шалимов вздохнул, Харитонов зябко передернул плечами. Им не хотелось воевать в холодном мартовском лесу. Трое медиков ждали своей участи.

Тут к ним подошел плотно сбитый высокий и широкоплечий старшина с немецким пулеметом на плече и весь в пороховой копоти. То был Панасюк.

— Эй, косомордые, чего сидим на завалинке? — сказал он, ругнувшись. — Вы, говорят, медики?

Потапов поднялся, опираясь на палку — ноги у него страдали, колени болели от разыгравшегося на холоде ревматизма.

— Так точно, товарищ старшина. Фельдшер Потапов, призван в сорок первом, попал в окружение в октябре, потом — в плен…

— Ладно, ладно, — перебил Панасюк. — Разберемся, как в плен попали. Но не сейчас. Там, — он махнул рукой в сторону барака охраны, где дымила печка, — начальство вас зовет. Наша старшая по медицине. Клавдия Иванова. Она строгая. Не перечьте, не спорьте. И не смотрите на нее слишком пристально, а то наш командир майор Епифанов с нее глаз не сводит, неровен час, приревнует, сам голову свернет или свою овчарку натравит.

Старшина хохотнул своей нелепой солдатской шутке, повернулся и пошел дальше.

Потапов переглянулся с молодыми.

— Женщина старшая по медицине? — переспросил Харитонов. — Среди десантуры? Что-то я, Палыч, о таком не слышал.

— Бывают такие, — сказал Потапов. — Я видал. Есть санитарки посмелее мужиков. Пойдемте, не заставляйте ждать эту бабу.

Клавдия по-прежнему сидела на бревне и пила чай из жестяной кружки, но теперь у ее ног сидел Рекс и внимательно смотрел на подходящих узников. А рядом бродили еще две немецкие овчарки, которые еще вчера кидались на военнопленных. Но теперь они поджали хвосты и никого не трогали, косясь на нового вожака стаи, который загрыз прежнего у них на глазах.

— Фельдшер Потапов и санинструкторы Шалимов и Харитонов по вашему приказанию прибыли, — проговорил Потапов, останавливаясь в трех шагах.

Клавдия подняла голову. Она внимательно окинула взглядом этих троих: старого, прихрамывающего, но держащегося прямо фельдшера; и двоих молодых, почти мальчишек, темноволосого и рыжего, глазеющих на нее голодными глазами. Все трое — в рваной одежде с запекшейся на ней кровью раненых.

— Садитесь, — сказала она, указав на бревно рядом. — Рассказывайте. Кто, откуда, где служили, когда попали в плен?

Они сели. Потапов — тяжело, с кряхтением. Шалимов и Харитонов — осторожно, будто боялись, что их прогонят.

— Я, значит, Дмитрий Павлович Потапов, — начал старый фельдшер. — Из Свердловска. За плечами — две войны, не считая этой. В Империалистическую служил на санитарном поезде. В Гражданскую был старшим фельдшером артиллерийского полка. Много лет проработал в больнице. С самого начала этой войны с Германией пошел на фронт добровольцем. Попал в окружение, потом — в плен. Здесь, в лагере, — он кивнул в сторону бараков, — организовал лазарет. Из ничего. Подручными средствами людей мы спасали. Сколько могли.

— Аж двести тридцать человек за зиму выходили, я учет вел, — вставил рыжий. — Дмитрий Палыч — золотые руки. Он нам все премудрости показывал, обучал по ходу дела, как раны зашивать, как ампутировать, как кишки вправлять.

— Не вправлял я кишки, — строго сказал Потапов. — Осколки извлекал. И то не все. Инструментов не было, только ножи. Даже пинцета нормального немцы не давали.

— А вы как здесь оказались? — спросила она у молодых.

Темноволосый парень ответил:

— Я Сергей Шалимов, санинструктор. Призван в июле сорок первого. Прошел курсы при госпитале в Саратове. Попал в плен под Ржевом в январе. В этом лагере — с середины февраля.

— Василий Харитонов, — представился рыжий. — То же самое. Только курсы в Свердловске. И попал в плен раньше — в октябре еще под Вязьмой, как наш Палыч.

Клавдия слушала внимательно, не перебивая. Она смотрела на их руки — у Потапова пальцы длинные, цепкие, как у настоящего хирурга, у Шалимова — свежие ожоги, видно грелся слишком близко к огню. У Харитонова — пальцы короткие, толстые. Явно не хирург.

Клавдия устало кивнула.

— Ладно. Поверю на слово.

Она допила чай, встала, повела их в барак, где лежали раненые. Там Клавдия дала указания:

— Работайте, как работали. Все трое. Потапов — за старшего в лазарете. Нужно будет быстро осмотреть всех освобожденных, определить годных к дальнейшей службе. Раненым, тем, кто может идти — помочь выстроиться в колонну. Тем, кто не может — организовать волокуши. Я оставлю вам половину своих медикаментов, запасной комплект инструментов и перевязочный материал.

— А вы? — спросил Потапов, глядя на ее уставшее лицо.

— А я — с отрядом, — ответила Клавдия. — Мы идем дальше.

Фельдшер спросил:

— Как же мы без вас? Немцы снова нас здесь в плен возьмут. Или убьют.

Она объяснила:

— Скоро сюда подойдут партизаны. Вас и раненых заберут с собой в лес. Ветров с ними уже связался.

Павел Ветров сидел на каком-то ящике, расположив рацию перед собой еще на одном — из-под минометных мин. Антенну на скорую руку подняли повыше, закрепив на одной из пулеметных вышек. Помощники, двое молодых связистов из его взвода, — Щукин и Горелов, — уже растянули провод, как надо. Ветров сверился с часами и с новыми таблицами частот и позывных, выданными ему Угрюмовым перед рейдом. Он включил рацию за пару минут перед сеансом связи, чтобы лампы внутри аппаратуры успели разогреться и выйти на устойчивый тепловой режим. И, в то же время, чтобы не тратить заряд батарей на большее время работы рации.

Ветров покрутил настройки, поймал волну. В наушниках шипело и трещало, но что-то пробивалось далеким голосом:

— … «Кречет»… «Кречет», я «Беркут»… Прием…

— Есть! — Ветров оживился, подкрутил настройку, проговорил в микрофон. — «Беркут», я «Кречет». Слышу вас!

«Беркут» — таким был новый позывной Жабо, того самого майора НКВД, который командовал партизанским полком. Ветров регулярно связывался и с ним, не только с Казанкиным и с Угрюмовым. Через Жабо шла связь с партизанами, потому что его штаб партизанами в этих местах и командовал.

— «Кречет», как вы? — спросил связист из штаба Жабо.

Ветров ответил условленным голосовым шифром:

— Успешно. Точка под контролем. Ждем вашу посылку.

— Понял вас, «Кречет», — ответил радист Жабо. — Ждите. Примите сообщение: Альфа. Два. Три. Повторяю: Альфа. Два. Три.

— Принял.

— Конец связи.

Голосовой шифр в конце означал, что помощь идет. Ветров подозвал Щукина, приказав ему:

— Беги, передай майору Епифанову, что обоз с партизанами будет здесь через два-три часа.

«Хорошо, что есть связь, — подумал Ветров. — Без нее мы бы в этих лесах пропали, как слепые котята».

И тут в небе загудело. Сначала звук был далеким, едва различимым — как гул пчелиного роя за горизонтом. Но он нарастал, становился плотнее, тяжелее, неумолимее. Это был гул смерти, летящей на крыльях с черными крестами.

— Воздух! — заорал первым пулеметчик из взвода Панасюка, поставленный дежурить на вышку.

По всему лагерю командиры орали команды:

— Рассредоточиться! Залечь! Быстро!

Немецкие самолеты подлетали вместе с рассветом. Солнце только-только вылезло из-за леса, окрасив снег в розоватые тона, а летчики люфтваффе уже использовали этот момент. «Юнкерсы-87» заходили со стороны востока, чтобы целиться в них зенитчикам против солнца было сложнее. Впрочем, в лагере имелись лишь пулеметы на треногах. А зенитных пушек не было.

— Проклятые «лаптежники»! Сейчас вы у меня получите, мать вашу! — ругнулся Панасюк, когда над лесом пронеслась первая пятерка «Юнкерсов».

Подпустив вражеские самолеты поближе, он скомандовал:

— Огонь!

Пулеметы его взвода били, казалось, отовсюду — с дозорных вышек, с крыш бараков, со штабелей бревен, с захваченных железнодорожных платформ. Трассеры резали небо, пытаясь достать вражеские машины, но те уходили слишком высоко. Тем не менее, увидев перед собой плотный огонь с земли, пикировщики все-таки не решились пикировать, ограничившись бомбометанием по площадям.

— Выше берите, выше! — орал Панасюк своим пулеметчикам, но сам понимал — бесполезно.

Самолеты набрали высоту, развернулись, заходя на боевой курс. И оттуда, с приличной высоты, полетели бомбы. Некоторые падали в стороне от лагеря. Но какие-то все же наносили урон. Одна упала в паре десятков метров от барака охраны, где лежали раненые. Взрыв выбросил в небо фонтан снега, щепок и кусков мерзлой земли. Ударная волна прокатилась по лагерю, сбивая с ног тех, кто не успел укрыться.

— В укрытия! — кричал Ловец.

Но настоящих укрытий в лагере не имелось. Только ров, который немцы заставили выкопать заключенных, чтобы сбрасывать туда мертвых. Тех, кто умер в лагере, или кого расстреляла охрана. А тонкие стены бараков бомбы разносили в щепки.

Еще одна бомба упала в тридцати метрах от цейхгауза. Взрывом выбило дверь, разметало бревна, но детонации ящиков с боеприпасами не произошло.

— Там мины для минометов могут взорваться! Уходите от цейхгауза! — кричал майор Васильев своим ополченцам.

Люди бросились врассыпную, падая в снег.

Быстро появились и новые раненые, которых настигли осколки бомб. Они не могли идти, только ползли, оставляя за собой кровавые следы на снегу.

Клавдия, находившаяся возле лазарета, бросилась вперед.

— Помогите! — кричала она, подхватывая раненого десантника с оторванной ногой подмышки и оттаскивая его в сторону неглубокой канавы, чтобы там как следует перевязать. — Быстрее!

К ней на помощь пришел Скоморохов. А Потапов, Шалимов и Харитонов бросились к другим раненым. Старый фельдшер кряхтел, но тащил парня с пробитой грудью, не обращая внимания на ревматизм и ноющие колени. Шалимов и Харитонов вытащили двоих из-под завала — молодых бывших узников, которые не успели отбежать.

— В канаву! — командовал Потапов. — Живей!

На смену первым пяти самолетам прилетели еще шесть. Одна бомба угодила прямо в лазарет, где стояли нары. Дерево разлетелось в щепки, снег вокруг почернел от копоти. Те, кто был внутри, — а там оставались тяжелораненые, которых не успели вынести, — погибли мгновенно.

— Пять человек сразу, — прошептал фельдшер, глядя на дымящуюся воронку, образовавшуюся на том месте.

Он не договорил. Еще одна бомба упала метрах в пятидесяти, и его отбросило взрывной волной, уронив на мерзлую землю.

— Жив, Палыч? — заорал Шалимов, подбегая.

— Жив, — ответил фельдшер, помотав головой. — В ушах звенит только.

Они отползли за штабель бревен. Осколки бомб, падающих поодаль, эти большие штабеля, приготовленные для транспортировки по железной дороге, насквозь не пробивали. И эти бревна, сложенные вместе, спасли несколько десятков жизней.

Бомбардировка продолжалась целый час. На смену первым пяти самолетам прилетели еще шесть, потом три раза по три. Каждая волна бомбежки приносила новые разрушения, новые смерти, новых раненых.

Панасюк, который не переставал стрелять, наконец добился своего. Его очередная длинная очередь из трофейного «МГ» установленного на треноге, достала один из «Юнкерсов», когда тот неосторожно снизился для более прицельного бомбометания. Двигатель задымил, самолет дернулся, завалился на крыло, попытался уйти в сторону, но не успел. Он рухнул в лес примерно в километре от лагеря, взорвавшись при ударе о верхушки сосен огненным шаром.

— Есть! — злорадно заорал Панасюк, вскидывая кулак. — Так вам, гады!

Пока земля ходила ходуном от разрывов, а над лагерем кружили «Юнкерсы», бросая бомбы и увиливая от пулеметных очередей с земли, комиссар Липшиц пробрался в ангар и оказался там среди трупов. Он не обращал внимания на бомбежку. Уши заложило еще после разрыва той бомбы, которая отшвырнула его взрывной волной на снег. Ему повезло, что почти все осколки пролетели мимо. Царапнул только один. Кровь текла у комиссара из-за левого уха, но он не чувствовал боли — только слышал звон, монотонный и надоедливый, как назойливый комар.

«Легкая контузия, — подумал он. — Не первая. Не последняя».

Он сидел на корточках в углу возле трупов эсэсовского офицера и двух радистов, которых застрелили при штурме. Но они сделали свое дело: сообщили в свой штаб о нападении советских десантников на лагерь, вызвали самолеты для поддержки с воздуха с ближайшего аэродрома. Вот только, это эсэсовцам не помогло, — они уже были мертвы к тому моменту, когда «лаптежники» прилетели. Десантники еще не успели обыскать помещение перед бомбежкой, выбежав по команде «Воздух!» наружу, рассредоточившись и затаившись по канавам, пережидая авианалет.

Липшиц знал немецкий язык достаточно хорошо, чтобы читать вражеские документы. И он искал их. Он привык видеть мертвых. За время войны он перевидал трупов не меньше, чем санитар в морге. Старики, женщины, дети — все смешалось в этой мясорубке.

Немецкие радисты лежали рядом с офицером. Двое рыжеватых парней лет двадцати, на вид совсем мальчишек, в наушниках, которые так и остались на их головах. У одного пуля вошла в висок, у второго — в затылок. Крови было много. Она залила аппаратуру, застыла бурыми лужами на бетонном полу.

Обыскав труп офицера, Липшиц нашел в кармане его кителя ключи от сейфа, который стоял в углу. Внутри оказались папки, машинописные листы с печатями, какие-то бланки с грифом «Geheim» — секретно. Липшиц вытаскивал их, раскладывая на полу. Но, в основном, сведения в документах касались военнопленных. Тем не менее, первая интересная находка попала под руку уже через пару минут. Липшиц развернул карту на ящике из-под снарядов, подсвечивая трофейным фонариком.

— Черт! — выругался он, пытаясь разобрать немецкие каракули.

Это была схема обороны разъезда Завальный. Немецкие военные инженеры со всей своей пунктуальностью нанесли на схему все важные объекты: расположение огневых точек, минных полей, траншей, ходов сообщения. Артиллерийские позиции — западнее, на опушке леса на склоне холма за железнодорожной насыпью. Танки — за холмом, прикрытые с воздуха маскировочными сетями. Пулеметные гнезда врыты в саму насыпь с двух сторон.

— Есть, — прошептал комиссар. — Голубчики, все сами для нас нарисовали!

Он отложил найденную карту и продолжил искать. Вторая интересная находка — оперативные сводки, датированные вчерашним днем. На немецком языке Липшиц читал свободно. Гимназическое дореволюционное обучение, когда много внимания уделялось иностранным языкам, не пропало для него даром. К тому же, военная необходимость заставляла практиковаться в языке врагов быстрее любых учебных программ.

Он пробежал глазами список, поняв, что в районе разъезда Завальный сосредоточены основные силы зондеркоманды «Штайн-3», а в лагере удалось разгромить лишь ее третью часть. В Завальном держали оборону еще две роты эсэсовцев, батарея 75-мм орудий, минометный взвод. Две пехотные охранные роты. И еще рота фельд-жандармерии. К тому же, в резерве у разъезда в специальных окопах стояли танки — четыре «Pz.III» и два «Pz.IV».

«Вот сволочи, — подумал Липшиц. — Хорошо окопались».

Третья находка, которая привлекла внимание комиссара, — схема железной дороги от разъезда до станции Милятино. Мосты, переезды, стрелки, водокачки. Водохранилище с плотиной и водяной мельницей. И пометки красным карандашом: «Sprengung vorbereiten» — «подготовить подрыв».

— Хотят взорвать плотину, сволочи, — пробормотал Липшиц. — При отступлении. Чтобы наши не прошли к высотам Заячьей горы.

Он сложил карты, засунул их в планшет, поднялся. Ноги затекли, спина болела, в голове звенело, за ухом сочилась кровь. Снаружи все еще гремели взрывы — бомбежка продолжалась.

«Пора выбираться, — подумал он. — Пока не накрыло».

Комиссар выскочил наружу в тот момент, когда очередной «Юнкерс» заходил на цель. Свист бомбы — противный, нарастающий — заставил Липшица броситься плашмя на землю. Но взрыв прогремел достаточно далеко. Осколки просвистели над головой. Повезло и на этот раз.

Он побежал к траншее с мерзлыми трупами расстрелянных эсэсовцами узников, пригибаясь, петляя между воронками. Мимо пронеслись двое санитаров с брезентовыми носилками — на них лежал десантник с перебитой ногой, кровь капала на снег, оставляя алую дорожку.

В траншее находились майор Епифанов и капитан Кравченко.

— Липшиц! — крикнул Ловец, заметив комиссара. — Живой?

— Живой, — ответил тот, тяжело дыша и плюхаясь рядом на дно траншеи, выстланное сплошняком давно замерзшими трупами, вмерзшими в грунт и припорошенными снегом. — И я с находками.

Он достал из сумки-планшета трофейную карту, развернул на каком-то разбитом ящике, лежащем поверх мертвеца с лицом, обклеванным воронами.

— Смотрите. Это разъезд. А это немецкая оборона. Дзоты здесь, здесь и здесь. Танки — в лощине за холмом у леса. Пушки — за насыпью на пригорке. Минометы за его обратным скатом. Пулеметные гнезда вкопаны в железнодорожную насыпь. Траншеи — вдоль нее в две линии. Минные поля — перед первой линией траншей.

Ловец склонился, вглядываясь. Кравченко заглянул сбоку, тоже замер, читая немецкие пометки.

— Твою мать, — выдохнул капитан. — Шесть танков и артбатарея! Это не разъезд, а настоящая крепость.

— Крепость, которую мы должны взять, — сказал Ловец. — И теперь у нас есть план.

— А это что? — спросил Кравченко, указывая на красные пометки возле плотины на водохранилище Милятинского завода.

Липшиц проговорил:

— Немцы подготовили подрыв. Если наши пойдут в лоб — они взорвут, и наша армия застрянет в болотистой низине, не взяв высоты.

— Ну, наши пока не ударили, значит есть еще время обезвредить — сказал Кравченко. — Лучше бы сейчас пойти в обход этого разъезда.

— В обход — болота. Незамерзающие и непроходимые. На лыжах по насту — рискованно, но можно. Но без карты… — комиссар поднял вторую схему, — без карты мы бы утонули в трясине. А теперь карта есть, значит можно идти напрямик. Тут проходы в минных полях обозначены. Я у немцев добыл.

— Хорошая работа, товарищ комиссар, — сказал Ловец. — Спасибо.

— Не за что, — ответил Липшиц. — Я чем могу, тем и помогаю.

Тут над лагерем пронесся горящий самолет, а потом послышался взрыв от леса и возгласы ликования со стороны пулеметчиков.

— Сбили «Юнкерс»! — орали они.

Ловец выпрямился, посмотрел на небо. Вражеские самолеты улетали, потеряв одну из машин эскадрильи. Бомбежка закончилась так же внезапно, как и началась. А небо, кажется, снова затягивало облаками. И это было очень кстати: чем меньше прорех в облачности, тем меньше вероятность новой бомбежки.

Попаданец понимал, что надо бы выдерживать темп, не задерживаться надолго на месте. Но приходилось дожидаться партизан. Не желая терять время, он послал вперед взвод разведчиков Ковалева, чтобы подтвердить сведения, добытые из немецких карт. А остальных старших командиров собрал на совещание, чтобы обсудить детали новой операции. На этот раз по взятию разъезда Завальный.

Они выбрались из траншеи и отошли к единственному бараку, не пострадавшему в ходе бомбардировки. Там внутри разложили карты на ящике.

Ловец водил пальцем, объясняя свой новый план подчиненным.

— Вот здесь — минные поля. Обойдем вот тут, по оврагу. Саперы Горчакова отметят проходы вешками. Вот здесь — огневые точки. Пулеметчиков снимут мои снайперы. Вот здесь стоят танки. Их надо подбить противотанковыми ружьями с бортов и закидать гранатами неожиданной атакой, пока не едут, а на месте стоят.

— А что делать с их пушками? — поинтересовался Кравченко. — У немцев там артиллерией с пригорка, поди, все вокруг пристреляно на несколько километров.

— Да, пушки — страшное дело для пехоты, — подтвердил Липшиц. — С каждого точного выстрела — несколько пехотинцев в фарш.

— Значит, артиллерию подавляем в первую очередь, — сказал Ловец. — Штурмовая группа Смирнова заходит с тыла.

— А они успеют? — спросил Кравченко.

Ловец сказал:

— Должны. Выйдут заранее. Просочатся малыми группами в тыл к немцам. Ударят одновременно с нами. Радиосвязь у них во взводе есть. Наш козырь — это внезапный натиск с флангов, помноженный на скорость.

— А как же раненые и больные? — спросил Липшиц. — Они нас затормозят.

Ловец помолчал, потом сказал:

— Раненых и больных здесь оставлять нельзя. Отправим их в лес с обозом Жабо. В партизанский госпиталь. Там их подлечат. А мы пойдем дальше. Налегке и усилившись партизанами и ополчением майора Васильева.

Он взглянул на комиссара, который выглядел очень плохо: побледнел, а из-за уха за воротник стекала кровь.

Ловец спросил:

— Товарищ комиссар, что у вас с ухом?

— Звенит в ухе после бомбежки. Но не совсем оглох, — Липшиц усмехнулся.

— У вас кровь течет, — заметил капитан Кравченко.

Липшиц потрогал за ухом пальцем, размазав кровь по шее, потом проговорил:

— Царапина. Но пойду промою. Клавдия спирт, вроде бы, добыла у немцев. Настоящий, для медицинских целей.

— Для медицинских — это хорошо, — улыбнулся Кравченко. — Но и внутри смазать тоже не помешает.

Когда последний «Юнкерс» скрылся за лесом, лагерь погрузился в тяжелую, давящую тишину. Она была прерывистой, неестественной, то и дело разрываемой стонами раненых, треском догорающих бревен и злым матом, которым ругались уцелевшие, разгребая завалы. Небо быстро затягивало серой пеленой. Снег, который начал было подтаивать под утренним солнцем, вскоре снова пошел — мелкий, колючий, с ветром. Погода быстро испортилась, и это было единственным хорошим известием: летчики люфтваффе не любили летать в метель.

«Хоть в этом повезло, — подумала Клавдия Иванова. — Не прилетят больше сегодня. Наверное».

Она стояла у того места, где еще совсем недавно находился даже не барак, а большой сарай, называемый лагерным лазаретом. Теперь здесь зияла воронка — глубокая, с обгоревшими краями, и пахло от нее не только землей и порохом, но и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок и слезились глаза. Горелой плотью.

Единственное прямое попадание за всю бомбежку. Бомба угодила точно в нары, где лежали тяжелораненые. Трое десантников, которых она сама перевязала на рассвете. И двое освобожденных узников, которых принесли уже после штурма с тяжелыми ранениями от шальных пуль.

— Пять человек сразу, — снова прошептал подошедший фельдшер Потапов, глядя на дымящуюся воронку. — И всех не вытащить. Даже не похоронить как следует.

— Нечего уже хоронить, — сказала Клавдия. — В клочья их всех разметало. Но им теперь все равно.

— А нам? — спросил Шалимов, стоявший чуть поодаль с окровавленным бинтом в руках. — Нам как с этим жить?

— Привыкай, — ответила Клавдия жестко. — Привыкай, Сергей. Иначе сломаешься. Здесь выживают только те, кто привык ко всему.

Она пошла к другому концу лагеря, где под штабелем бревен устроили временный перевязочный пункт. Там уже лежали раненые — те, кого удалось вытащить из-под завалов, оттащить от воронок, донести на руках, на плащ-палатках.

— Новые? — спросила она у Харитонова, который возился с десантником, у которого была разорвана щека.

— Еще четверо. Один тяжелый — живот сильно разворотило осколком. Он умирает. Кишок не собрать.

— Делай, что можешь. И зови меня, если что.

Она присела к следующему — парню лет восемнадцати, с оторванной ногой до колена. Глаза у него были безумные, он кричал, вырывался, пытался встать, ничего не соображая из-за болевого шока.

— Мама! — кричал парень, и слезы катились по его щекам, смешиваясь с копотью и кровью. — Мама, мне больно! Я хочу домой…

— Домой придешь, — сказала Клавдия, накладывая жгут. — Обязательно придешь. А сейчас — терпи. Ты же мужчина, — Клавдия взяла его за руку, погладила по голове, как ребенка. — Тихо, боец. Все уже прошло. Ты живой. Ты будешь жить.

Она закончила, перевязала, перешла к следующему. Потапов, кряхтя, тоже помогал, метался между ранеными, накладывая жгуты и повязки, вправляя вывихи, извлекая осколки и зашивая раны.

Тут к ним подошел и комиссар Липшиц со своим кровоточащим ухом.

После бомбежки майор Васильев, которому Ловец поручил сформировать из бывших узников боеспособный отряд, ходил между освобожденными, всматриваясь в их лица, оценивая, отбирая.

— Ты как? — спросил он у усатого мужика в рваной телогрейке, показавшегося знакомым, который сидел на бревне и перематывал портянки, примеряя сапоги, снятые с убитого полицая.

— Жить буду, — ответил тот, поднимая голову. — Руки целы, ноги целы. Даже не сильно обморозил. Воевать смогу.

Васильев вгляделся получше, спросил:

— Как звать? Не Егор ли Сабуров?

Боец встал, ответил четко:

— Так точно товарищ майор! Егор Сабуров, сержант.

— Так ты же из моего эскадрона! То-то я смотрю, что лицо знакомое! Тоже кавалерист, значит! — воскликнул Васильев.

Сабуров улыбнулся, сказал:

— Так я же попал в плен вместе с вами. Недалеко от вас и мою лошадь прибили немцы. А вы, смотрю, вспомнили меня. Так и я вас вспомнил, Михаил Семенович. Мы в одном лагере, получается, находились все это время, только в разных отрядах. А еще я бежать пытался. Но поймали, супостаты, избили и в карцер сунули. Но я не сломался. А тут и освободители пришли. Десантура.

Васильев кивнул, достал из кучи оружия трофейный карабин, протянул.

— Держи. Патроны — в цейхгаузе, набери сколько нужно. Будешь у меня командиром взвода.

— Есть, — Сабуров взял немецкий карабин, проверил затвор. — Спасибо, товарищ майор!

— Не за что. Воюй хорошо. Не за спасибо, на совесть.

Так Васильев обошел всех — человек сто шестьдесят, отобранных с особой тщательностью. Не брал он к себе тех, кто выглядел слишком слабым и больным, кто не мог быть полезным в бою по-настоящему. Васильев сколачивал костяк своего отряда из крепких фронтовиков, которые сохранили кое-какие силы даже в адских условиях вражеского лагеря. Они смотрели на него с надеждой и с желанием мстить оккупантам, — у кого горели глаза, кто сжимал кулаки, глядя на запад, где прятались враги, — все получали оружие. Карабины, автоматы, пистолеты, гранаты, ножи и штыки. Кто-то взял привычную винтовку «мосинку», кто-то — трофейный «МП-40», кому-то достался немецкий пистолет «Вальтер» и несколько трофейных гранат «колотушек», а кто-то и вовсе довольствовался двустволкой расстрелянного полицая.

— Оружия не так много, — сказал Васильев, оглядывая свой новый отряд. — На всех не хватит. Но большая часть нашего отряда точно вооружится. А остальное сами отобьем у немцев.

— А лошадей где взять? — спросил Сабуров. — Мы ж с вами, товарищ майор, кавалерия как-никак.

— Лошадей тоже добудем. У немцев гужевого транспорта много. Да и кавалеристы у них есть. Сойдемся с ними еще в бою. А пока пойдем вперед, как пехота.

Он построил их в колонну, проверил, как стоят, как держат оружие.

— Слушай мою команду, — сказал Васильев, и голос его звучал твердо. — Мы идем в бой. За Сталина, за Родину, за всех тех, кто лежит в этой воронке, — он указал на дымящийся провал, где недавно был лазарет, — и за других, за тех, кто не дожил. За себя. За свою свободу. Мы — не пленные больше. Мы — красноармейцы. И мы победим!

— Победим! — закричали десятки голосов.

Васильев усмехнулся — первый раз за много дней он снова почувствовал себя настоящим командиром.

Когда густая метель немного утихла, сменившись мелкой и колючей снежной крупой, летящей в лицо, со стороны леса донесся скрип. Сначала далекий, едва различимый на фоне ветра. Но он нарастал, становился все ближе. Дозорные услышали новый звук — ровный, тяжелый хруст полозьев по насту, мерное позвякивание сбруи и приглушенные голоса.

Заснеженный лес, словно живая занавесь, расступился. И из снегопада из-за мерзлых елей вынырнул обоз. Пять саней, которые тянули запряженные в них лошади. С санями шли бойцы в теплой гражданской одежде: в тулупах, в полушубках, в добротных телогрейках и в меховых шапках. А поверх одежды у них были нашиты рваные белые простыни для маскировки в снегу. Камуфляж партизан выглядел странно: словно бы шли какие-то приведения в ободранных белых саванах.

Вооружение у многих виднелось трофейное. В основном, немецкие карабины, но попадались и автоматы — немецкие «МП-40», и даже пара ручных пулеметов системы «Льюис», еще английские, времен интервенции, но приведенные в рабочее состояние умелыми партизанскими оружейниками. Лица у всех бойцов выглядели суровыми, обветренными, обрамленными солидными бородами. А глаза смотрели из-под густых бровей, тронутых инеем, цепко и колко. Сразу было видно, что идут люди, которые привыкли выживать в лесу, несмотря на самый лютый мороз. Поравнявшись с патрулем десантников, они сказали пароль, который рассеял последние сомнения: это пришли свои, партизаны из отряда «Северный медведь».

Вскоре обоз вплотную приблизился к лагерю. Передние сани остановились возле разбитых ворот у развалин караулки. Следом за передней частью обоза подошли еще несколько санных повозок, груженых мешками, ящиками, тюками. На некоторых стояли пулеметы «Максим» — старые, исцарапанные осколками, но надежные, с пулеметными лентами, уложенными в патронные коробки.

Первым с саней спрыгнул коренастый мужик в овчинном полушубке, перетянутом ремнями, с двумя немецкими гранатами за поясом и трофейным автоматом на груди. Густая черная борода, лицо в копоти, но глаза — веселые, молодые, несмотря на морщины вокруг них.

— Здорово, мужики! — крикнул он громко, чтобы слышали все. — Кто тут у вас главный?

Ловец вышел навстречу и представился:

— Майор Епифанов. Командир особого отряда НКВД Западного фронта.

— А мы из партизанского отряда «Северный медведь». Командир обоза я, капитан милиции Константин Яковлев, — мужик козырнул по-свойски, приложив ладонь к гражданской меховой ушанке. — Майор Жабо приказал прибыть сюда, привезти продовольствие, забрать пополнение из освобожденных военнопленных, эвакуировать раненых и согласовать с вами дальнейшие действия.

— Ждали, — Ловец пожал ему руку. — Проходите, располагайтесь, товарищ капитан милиции. Времени мало, скоро мы выступаем дальше. Раненых и освобожденных узников сдаем вам.

— Только мы еще фильтрационные мероприятия не закончили, — вставил Смирнов, который тоже вышел встречать прибывших.

— С этим успеется, — сказал Яковлев. — Сперва со всем остальным разберемся. Да и с разгрузкой надо управиться.

— А что это вы привезли? — поинтересовался въедливый Смирнов.

Яковлев объяснил:

— Так ведь нам сказали, что все узники освобождены, вот и привезли им одежду, обувь и еду.

Ловец приказал:

— Давайте к ангару. Груз там сгружайте. Трупы немцев уже оттуда вынесены.

Яковлев повернулся к обозу, скомандовал:

— Двигай к ангару! Там будет разгрузка!

Партизаны засуетились. Лошади зафыркали на морозе, протащив сани еще немного и подъехав, куда было сказано. Там сразу начали разгружать «гостинцы». Люди передавали друг другу мешки, ящики и тюки, которые привезли партизаны, заносили все внутрь.

Рекс и две другие немецкие овчарки крутились снаружи возле саней, обнюхивая грузы в ожидании угощений.

Тут к командирам подошел еще один партизан. Лет сорока, седина уже заметно пробивалась в его бороде, но смотрел не устало, а бодро и уверенно, даже с каким-то огоньком. Он сразу представился:

— Комиссар 2-го батальона партизанского отряда «Северный медведь», старший политрук Игнат Кузьмич Свекольников, — голос у него был хрипловатый, но ровный, без надрыва. — Как только получили известие, что наши красноармейцы освобождены из плена, так сразу собрали кое-что из наших запасов. Поделились одежонкой, обувкой, сухарями, махоркой. Главное — это люди наши, советские. Спасибо, что освободили их. Мы тоже не бросаем своих. Сражаемся за наш лес. Вот только, немцы в последнее время слишком распоясались. Думают лес наш покорить. Пора напомнить им, что лес — наш. И вы напомнили.

Тут и майор Васильев пришел к ангару и сразу обратился к Яковлеву:

— Здорово, Константин! Помнишь меня? Мы же пересекались уже, когда я с эскадроном в этих лесах ошивался. Ты меня тогда, помнится, фуражом выручил. Спасибо, что пришли.

— Здорово, майор! Как же не помнить такого человека? — ответил тот. — А ты, Михаил Семенович, я смотрю, теперь в пешем строю?

— Да вот, угораздило меня, — усмехнулся Васильев. — Лошадок у тебя не найдется лишних? А то у меня в отряде ополчения, что здесь из бывших узников собрал, есть несколько ребят из кавалерии. Если бы были лошади, то хоть дозорные разъезды организовать…

— Могу дать только пару старых кляч, — сказал Яковлев. — Но на таких в атаку не пойдешь. Только если к телеге пристроить.

— И то хлеб! — обрадовался Васильев.

Слух о том, что партизаны привезли одежду и еду, разнесся по лагерю мгновенно. Бывшие узники, которые еще час назад сидели в снегу под бомбежкой, кутаясь в рваные шинели, потянулись к ангару. Сначала робко, не веря своему счастью. Потом смелее, когда увидели, что их товарищи уже получают обновки.

— Братки! — кричал молодой парень, которого все звали Серегой. — Тут валенки дают! И даже сапоги! Настоящие! И шинели! И полушубки! И шапки!

Васильев, который взял на себя руководство раздачей, стоял у входа в ангар и командовал:

— По одному, не толпиться! Стройся в очередь! Называть фамилию, звание, размер обуви! Одежду получать по росту!

Люди выстраивались, смотрели на тюки с одеждой глазами, полными слез. Кто-то крестился, кто-то просто молчал, надеясь перестать мерзнуть.

— Товарищ майор, — обратился к Васильеву пожилой узник, — а нам всем хватит?

— Хватит, если без очереди не лезть, — ответил Васильев.

Старый боец взял в руки видавший виды крестьянский полушубок, потрогал овчину и тут же надел.

— Добрые люди, — прошептал он, — спасибо вам! Спасибо, что помогаете согреться.

Застегнув полушубок, он сунул ноги в валенки — не новые, но мягкие, теплые, с войлочными стельками.

— Хорошо-то как, — сказал он, вытирая глаза рукавом. — Хорошо, братцы!

Другие следовали его примеру. Молодые парни, глядя на старших, тоже не стеснялись, — натягивали телогрейки поверх грязных гимнастерок, надевали обувь на обмороженные ноги.

— А здесь еще и сухари раздают! — закричал кто-то у входа. — И махорку!

Это был старшина Шатунов, здоровый мужик, которого Васильев назначил в своем отряде старшим по интендантской части.

— Бери, только не наглей! — кричал он, протягивая очередные три сухарика из мешка какому-то парню. — Не жуй сразу, размочи в кипятке. А то зубы сломаешь, они заболят и придется выбивать. Врачей-дантистов у нас в этом лесу нету.

Следующий в очереди взял сухари, покрутил один в руке, понюхал.

— Откусывай потихоньку, — поучал Шатунов. — И держи во рту, пока не размокнет.

Он откусил маленький кусочек, начал жевать медленно, с улыбкой блаженства на лице.

— Привыкай, — усмехнулся Шатунов. — Теперь ты свободный человек. Значит, будешь есть свободно.

И тут кто-то крикнул:

— Даешь свободу от еды!

Впервые за долгое время в лагере раздавался смех. Не горький, не нервный — настоящий, искренний.

Отдельное удовольствие освобожденным доставляла махорка. Курящие узники, а таких было много, выстроились в очередь, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Не торопитесь, — говорил партизан, раздававший курево. — Всем хватит. Мы еще и с запасом взяли у немцев, когда склад захватили. Жабо приказал ни одного бойца без курева не оставлять.

— Спасибо этому вашему Жабо, — прошептал кто-то. — Вот уж точно добрый человек.

Они курили, кашляли, но улыбались. Улыбались так, как не улыбались за все время, проведенное в плену. Потому что курево для них было напоминанием о прежней жизни. О той замечательной довоенной поре, когда войны не было.

Когда суета с разгрузкой немного улеглась, а партизаны и десантники устроили небольшой перекус, комиссар Игнат Кузьмич Свекольников уселся у костра, разведенного между двумя штабелями бревен. Вокруг собрались бойцы — бывшие узники, партизаны и десантники.

— Расскажи, отец, — попросил командир пулеметчиков Панасюк, — как вы там, в лесу, живете? Воевать толково получается?

— Живем, — ответил Кузьмич, грея руки над огнем. — Не жалуемся. С едой, правда, трудно. Сухари, да каша. Мясо редко — когда корову зарежем или лошадь. А так — больше картошка, да и ту немцы выгребли почти всю за зиму из деревень.

— И где же берете еду? — поинтересовался Панасюк.

— Где найдем, — усмехнулся Кузьмич. — В лесу кое-какие тайники у нас были с осени спрятаны. А еще крестьяне подкидывают. Многие помогают. Верят в нас. Ждут, когда прогоним немцев.

— А бои серьезные у вас с немцами были? — спросил старшина.

— Были, — кивнул партизанский комиссар. — И много. Вон, недавно операцию провели на юхновско-вяземском большаке. Жабо приказал — и мы ударили. В одну морозную ночь. Уничтожили восемь грузовых машин и почти роту гитлеровцев. Технику сожгли. Трофеев взяли много тогда — автоматы, патроны, даже ящик с минными взрывателями.

— Так вы, оказывается, воюете в полную силу, — заметил Панасюк.

— Приходится. А еще был бой в Борисенках, — продолжил комиссар, поворачиваясь ко всем собравшимся. — Там немцы мельницу наладили. Награбленное у населения зерно решили перемолоть. Ну мы не позволили. Наши разведчики ночью пробрались в деревню, тихо сняли охрану. Бойцы — следом за разведкой. Но часовой успел пустить красную ракету. Немцы выскочили из домов. Бой длился не меньше часа. Утром насчитали на улицах под сотню трупов вражеских. А мельницу ту в бою сожгли.

— Да у вас, я смотрю, каждый день бой, — заметил комиссар Липшиц, который тоже подошел уже с повязкой на левом ухе.

— Почти, — согласился Кузьмич. — А как иначе? Немцы лезут. Хотят лес наш прочесать, очистить от «бандитов», как они нас называют. Но не получится. Лес у нас большой. А мы в нем каждый куст знаем, каждую тропинку.

— А где вы спите? — спросил Панасюк.

Партизан поведал:

— В землянках спим. Используем траншеи, перекрытые бревнами на манер блиндажей. Холодно, конечно, но спасаемся самодельными печками-буржуйками. Мы их сами навострились изготавливать из жести. Прогорают, правда быстро. А дрова тоже сами заготавливаем. Лес на дрова богатый. Тяжело, но ничего — терпим. Охотимся на зверье, да рыбу ловим на речках подо льдом, проруби проделывая.

— А с Большой землей связь есть? — спросил Кравченко.

— Есть, — кивнул Кузьмич. — Жабо наладил. Самолеты к нему на аэродром летают — «У-2», в основном. Грузы возят. Медикаменты, боеприпасы, газеты. Сводки Совинформбюро читаем. О положении на фронтах знаем.

— Выходит, не забыли про вас, — сказал кто-то.

— Не забыли, — твердо ответил комиссар партизанского отряда. — Потому и не сдаемся.

Когда разговор зашел о Жабо, Кузьмич оживился еще больше.

— Майор Жабо — это, братцы, голова! — сказал он, понизив голос почти до шепота, как будто боялся, что немцы подслушают. — Он у нас теперь главный. Полк организовал из партизанских отрядов. Две тысячи штыков, не меньше. Угру удерживает. И всех он учит дисциплине.

— А что, у ваших партизан раньше дисциплины не было? — спросил Смирнов, который, как особист, не мог пропустить такую тему мимо ушей.

— Была, но разная, все больше колхозная, не военная, — признал Кузьмич. — Кто как хотел, так и воевал. А Жабо сказал: «Хватит. Будем воевать по-военному. По уставу». И теперь у нас каждый день — построения, наряды, патрули. Ночью — дежурства. За самовольную отлучку — под трибунал. За мародерство — расстрел.

— Не забалуешь у вас, — заметил комиссар Липшиц.

— А как иначе? — Кузьмич развел руками. — Мы же не бандиты, не уголовники. Мы — партизаны. А Жабо хочет создать из нас регулярные войска в тылу врага. И потому мы должны соответствовать. Жабо говорит: «Если каждый будет делать, что захочет, толку от наших действий будет мало. А если будем дисциплинированными с единым командованием, то обязательно победим немцев».

— И что, все согласились с такой постановкой вопроса? — спросил Липшиц.

— Почти все. Были, конечно, такие, что не согласны. Вот Кириллов, например, бывший командир нашего отряда. Так в Москву его отозвали. Говорят, что там арестовали. Точно не знаю. А остальных, что хотели вольницы, Жабо быстро угомонил — или в штрафную роту, или к стенке. Теперь у нас такой порядок. И немцы больше боятся, — усмехнулся Кузьмич, — потому что мы теперь не кучка партизан, а настоящая армия. У нас теперь большой полк, в котором несколько батальонов. Немцы понимают — мы представляем немалую угрозу для них. Вот и шлют карателей. Но ничего — мы держимся.

— Значит, теперь лесной армией называетесь? — спросил Липшиц.

— Где полк собрался, там и армия соберется, — кивнул Кузьмич. — А как еще? Мы здесь в лесу живем, воюем, умираем. И побеждаем. Потому что стоим на своей земле, за нами правда и доброта наша русская. А за немцами — только ложь, злоба и насилие. А на этом далеко не уедешь.

— Отлично сказано, — похвалил Липшиц. — Обязательно возьму на вооружение.

Клавдия, закончив перевязки, подошла к обозу, где партизаны разгружали ящики с медикаментами. Рядом стояла пожилая женщина в телогрейке и платке. На плече у нее висела тяжелая брезентовая санитарная сумка с нашитым красным крестом.

— А вы кто? — спросила Клавдия.

— Фельдшер Ефросинья Ивановна Сидорова, — представилась женщина. — Из местных я. До войны в районной больнице работала, в Знаменке. А теперь вот, с партизанами.

— Опыт большой? — поинтересовалась Клава.

Женщина ответила:

— Четверть века, милая. И на Империалистической была, и на Гражданской, и теперь на этой вот новой войне с Германией приходится раненых выхаживать.

Клавдия почувствовала облегчение. Настоящий фельдшер, суровый профессионал. Крепкая женщина.

— Поможете с ранеными? — спросила она.

— Для того и прибыла сюда из нашего лесного госпиталя, дочка, — усмехнулась Ефросинья Ивановна, открывая свою сумку. — Показывай, кого первым брать.

Клавдия показала. Санинструкторы, помогали подтаскивать к саням.

— Ты, дочка, из каких будешь? — спросила Ефросинья Ивановна.

— Из смоленских, — ответила Клавдия. — До войны в больнице работала.

Фельдшер поинтересовалась:

— Давно на войне?

Клава кивнула.

— В окружении была. С 33-й армией выходила. Вон, Ловец нас всех вывел. Потом опять пошла сюда добровольно. С ним.

— С майором этим, что ли? — фельдшер кивнула в сторону Ловца, который что-то обсуждал с капитаном Кравченко.

— С ним, — подтвердила Клава.

Ефросинья Иванова, еще раз кинув взгляд в сторону Ловца, заметила:

— А он ничего, мужик видный.

— Да, — Клавдия улыбнулась. — Он хороший. И собака у него умная.

— Ты его береги, — неожиданно сказала Ефросинья Ивановна, понизив голос. — Такие командиры редко живут долго. Но если рядом есть баба, которая его любит, — то проживет дольше.

Клавдия покраснела, но промолчала.

— Я много повидала на своем веку, — продолжила фельдшер Сидорова. — И на Империалистической, и на Гражданской. Знаю, как мужики воюют, когда за них бабы молятся. Держись за него, дочка. И не отпускай.

— Не отпущу, — тихо сказала Клавдия.

Готовя раненых к транспортировке на санях, они работали вместе — быстро, слаженно, как будто всю жизнь были знакомы. Клавдия — молодо, напористо. Ефросинья Ивановна — основательно, без лишней суеты.

Чодо, проходивший мимо, остановился на минутку. Таежник внимательно посмотрел на пожилую Ефросинью, потом на молодую Клавдию. «Две шаманки, — подумал он. — Теперь две. Значит, немецкая пуля не страшна. Вылечат». Он потрогал свой амулет и пошел дальше, направляясь в дозор.

Через два часа, когда раненые были перевязаны и погружены на сани, когда бывшие узники получили одежду, обувь, сухари, махорку, многие даже оружие, когда партизаны тоже немного отдохнули возле костров и поели, Ловец построил свой отряд.

— Выходим через десять минут, — сказал он. — Васильев — твои люди идут с нами. Остальных тебе, Яковлев, фильтровать и отправлять в лес. Забирай раненых и освобожденных, которым оружия не хватило.

— Понял, — ответил капитан милиции.

Они пожали руки. Партизаны подняли свои походные котелки, начали грузиться в сани, прощались с десантниками.

— Удачи вам, — сказал Кузьмич. — Пули пусть летят мимо вас, а снаряды — стороной облетают.

— И вам того же, — ответил Ловец.

Колонна двинулась. Партизаны еще находились в лагере — разбирали оставшиеся трофеи, грузили раненых, готовились к отходу в лес. На открытом месте вырубки, которое было хорошо известно немцам, никто оставаться не собирался. Все понимали: как только распогодится, снова прилетят «лаптежники», чтобы бомбить.

Ефросинья Ивановна, стоя у саней с ранеными, перекрестилась украдкой.

— С Богом, — прошептала она. — С Богом, родные!

Рекс с двумя немецкими овчарками бежал впереди колонны, разведывая путь вместе с разведчиками. Снег усилился, заметал следы позади. Метель снова кружила снежные хлопья.

«Повезло, — подумал Ловец. — Отличная погода для маскировки».

Он оглянулся. Лагерь оставался позади: дымящийся танк посередине, черные воронки вокруг, разбитые постройки, поваленные ворота, толпа освобожденных в теплой одежде, партизанские сани, груженные ранеными. И фельдшер Ефросинья Ивановна, которая махала им в след рукой.

— Не пропадите там, — сказала она негромко, но ветер донес ее слова.

— Не пропадем, — ответил ей Ловец и ускорил шаг.

Он думал о том, что партизаны отряда «Северный медведь» выглядели, как герои древних былин. Все бородатые, косматые, кажущиеся огромными в объемной теплой одежде и в самодельных маскхалатах поверх нее. При этом, каждый из них — явно закаленный боец, прошедший через все тяготы военной зимы, познавший, как говорится, огонь, воду и медные трубы. Командир обоза Яковлев — человек особой породы: спокойный, рассудительный, но с хитринкой. Типичный советский милиционер. А комиссар Кузьмич — настоящий оратор из народа, умеющий говорить с людьми просто и убедительно. Фельдшер Ефросинья Ивановна — тоже профессионал высокого класса, каких поискать. У таких людей незазорно поучиться стойкости и умению не падать духом в самых тяжелых условиях.

Колонна двигалась на запад уже второй час. Снегопад постепенно утихал, но видимость оставалась плохой — серая пелена стелилась над лесом, скрывая верхушки сосен и делая очертания деревьев расплывчатыми, как на старой фотографии.

Ловец шел на лыжах в голове колонны рядом с Рексом. Пес напряженно работал, шевелил ушами, то и дело останавливаясь, принюхиваясь к ветру. Две его новые «подруги» — бывшие лагерные овчарки, которых он переподчинил себе, — бежали следом, держа дистанцию в несколько метров. Они уже привыкли к новому вожаку и поглядывали на него с уважением, смешанным с легкой опаской.

— Командир, — окликнул Ветров, догоняя Ловца, — разведчики сообщили по радио: впереди чисто. Ковалев подтверждает, что карта, взятая у немцев, верная. А Горчаков передал, что саперы тоже уже на месте.

— Отлично, — ответил Ловец, сбавив темп, потому что сзади догонял Смирнов, наверняка собираясь о чем-то доложить на марше.

Ловец поинтересовался у него:

— Как там наши воины из бывших пленников?

Смирнов ответил:

— Немного устали с непривычки, товарищ майор. Лыж у них нет, потому по пояс в снегу продираются. Но идут замыкающими. Васильев их подгоняет. Партизаны, которых дал Яковлев — другое дело. У них охотничьи лыжи, идут бодро. Ну, а десантники Кравченко — тем более.

Ловец сказал:

— Ничего, скоро дойдем уже. Передай Васильеву: если кто не может идти в таком темпе — пусть поворачивает назад и остается с партизанами.

— Понял.

Смирнов кивнул, развернулся, прибавил скорости, помогая себе палками, и скрылся в снежной пелене, отдалившись в хвост лыжной колонны. Ловец вздохнул. Он и сам устал. Хотелось спать после бессонной ночи, боя и бомбежки. Глаза слипались, а мысли путались. Но он знал: нельзя расслабляться. Командир не имеет права уставать. По крайней мере, показывать свою усталость подчиненным.

Рекс, словно почувствовав настроение хозяина, ткнулся носом в его руку, посмотрел в глаза.

«Вожак, — пришла мысль, — я чую врагов впереди. Не только людей, еще зверей из железа». Две другие собаки тоже забеспокоились.

«Танки, — подумал попаданец. — Значит, идем правильно, разъезд уже близко».

Они специально пошли не вдоль путей, а через лесную чащу. Ловец решил, что вдоль путей немцы обязательно устроят засады. А вот о том, что русские пройдут длинным маршрутом сквозь густой лес и через плохо замерзшее болото, они подумают в последнюю очередь. Он поднял кулак — колонна замерла. И он приказал:

— Кравченко сюда!

Капитан десантников, шедший на лыжах в середине, получив приказ, переданный по колонне, и выбрался вперед. Тяжело дыша, он подбежал на лыжах и спросил:

— Что случилось, товарищ майор?

Ловец объяснил:

— Разъезд рядом. Километра два, не больше. Рекс чует танки. Командуй привал, определиться нужно.

Кравченко скомандовал отдыхать. Они вдвоем с Ловцом развернули трофейную немецкую карту на березовом стволе, давно упавшем в бурю, промороженном насквозь и заиндевелом. Ловец разъяснял, показывая на карте пальцем.

— Сейчас мы здесь. Вот разъезд. Вот насыпь железной дороги. Дзоты немецкие здесь и здесь. Танки в лощине.

— А минные поля? — спросил Кравченко.

Ловец ответил:

— По карте — между лесом и первой линией траншей возле насыпи. Но мы туда не полезем. Зайдем с флангов.

Кравченко возразил:

— Там у немцев пулеметы. Рискованно.

— Война, капитан, — Ловец усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — А на войне все всегда рискованно.

Привал устроили в лощине на краю болота, заросшей молодыми березками. Люди отстегивали лыжи. Кто-то шел оправиться за ближайшее дерево. Кто-то еще раз проверял оружие. Кто-то доставал сухари и жевал, глядя в одну точку и думая о чем-то своем. Партизаны Яковлева, привыкшие к долгим переходам, держались бодрее других — они развели несколько маленьких костров в ямках, прикрытых лапником, вскипятили чай в закопченных котелках, обходили бойцов, предлагая горячее.

Ловец присел у костра рядом с Яковлевым, который все-таки догнал колонну на марше, потому что Жабо прислал ему по радио новые указания. Командир партизанского обоза, который в последний момент передал командование обозниками комиссару Свекольникову, а сам двинулся с хорошо вооруженным партизанским взводом вместе с отрядом Ловца и остальными, скинув рукавицы, грел руки над огнем.

— Значит, Константин, ты милиционером был до войны? — спросил Ловец.

— Был, — кивнул Яковлев. — Участковым в Знаменке. Потом война — в партизаны ушел.

Попаданец поинтересовался:

— А кто ваш партизанский отряд организовал?

— Так по приказу райкома мы и организовали, милиционеры. А потом уже прибились к нам и другие. По-разному. Кто пришел из окруженцев. Кто — из местных. Кто из окрестных городов в леса убежал, когда немцы пришли. Собирались люди потихоньку. Сначала десятка два было, потом — больше. Сейчас — почти до полка наш отряд разросся.

— Майор Жабо хвалил вас, когда мы с ним встретились в Великополье, — заметил Ловец.

— Жабо — хороший командир, — Яковлев достал кисет, начал сворачивать цигарку. — Строгий, но справедливый. Дисциплину навел. Раньше у нас, бывало, как кто хотел, тот так и воевал. А кто не хотел — тот только вид делал, а сам прятался по деревням, грелся возле баб. Теперь не спрячешься. Приказ четкий — выполняй, или в расход пойдешь.

— Суровые у вас нравы, — проговорил попаданец. — А как с немцами? Не давят сильнее в последнее время?

— Давят, — Яковлев выдохнул дым, глядя в пасмурное небо, сереющее тучами между голых берез на краю болота. — Особенно после того, как мы с десантниками на большаке ударили и много фрицев положили. Они тогда взбесились — три деревни подряд сожгли, а всех жителей — под расстрел.

— Звереют оккупанты, — сказал Ловец.

Яковлев кивнул:

— Да. Звереют. Потому и воевать с ними надо по-звериному. Без жалости.

Они помолчали. Костер потрескивал, успокаивая. Но они понимали, что это их последнее затишье перед боем.

А на другом конце колонны, далеко от того костра, где грелись Ловец и Яковлев, майор Васильев в арьергарде строил свой отряд. Недавние военнопленные, одетые в полушубки и валенки, с трофейными карабинами и автоматами, выглядели уже не как изможденные узники, а как настоящие бойцы. В гражданской одежде, пожертвованной им партизанами, небритые, тощие, с воспаленными глазами на регулярное подразделение Красной Армии они, конечно, пока не походили, но в качестве ополченцев вполне были способны поддерживать основные силы в бою.

— Смирно! — скомандовал Васильев, и люди в его отряде замерли.

Он прошелся вдоль строя, заглядывая в лица, проверяя внешний вид и оружие.

— Бойцы! — сказал он, остановившись в центре. — Вы прошли через ад. Вы видели смерть, голод, унижения. Вы выжили. Не сломались. Не предали. Теперь вы снова в строю. Теперь вы бойцы особого сводного отряда. Временного. Но нам оказана честь. Мы будем воевать вместе с десантниками и с бойцами ОСНАЗа НКВД. И потому нужно показать себя с самой лучшей стороны. Поняли?

— Поняли, — ответили десятки голосов. Не хором, не стройно, но искренне.

А майор продолжал:

— Сейчас мы идем в бой. Атакуем в сумерках. Возьмем разъезд, перережем железную дорогу, поможем своим. У каждого из вас есть личный счет к врагу. И вы сможете его закрыть.

— Сможем! — теперь голосов было больше.

Васильев подошел к старшине Шатунову, здоровому мужику, который, несмотря на лагерные мытарства, сохранил и силу, и злость.

— Егор, ты будешь старшим в штурмовом взводе. Возьми самых крепких. Человек тридцать. Пойдете вперед.

— Есть, — Шатунов кивнул, поправил свой трофейный карабин. — Товарищ майор, а эти… — он кивнул в сторону партизан, — они с нами?

— С нами. Яковлев и его люди идут на левый фланг. А десантники Кравченко — на правый. Отряд Ловца заходит с тыла. Мы — отвлекаем немцев по центру. Вперед не лезем. Перестреливаемся с ними с края леса. Атакуем только тогда, когда десантники на флангах пулеметы подавят, а саперы и бронебойщики с танками разберутся. Понятно?

— Сделаем, — уверенно сказал Шатунов.

— Должны сделать, — ответил Васильев, но в голосе его не было такой же непоколебимой уверенности, как у старшины.

Он знал, что такое штурм укрепленного узла немецкой обороны. Знал, что потери будут. И боялся не за себя — за этих людей, которые только что вышли из лагеря, а уже идут в суровый бой. «Ничего, — подумал он. — Иного выхода нет. Надо брать разъезд сходу, иначе немцы подтянут подкрепления и перебьют нас всех из пушек и минометов».

Капитан Кравченко, командовавший двумя ротами 4-го воздушно-десантного корпуса, переговорив с Ловцом и сверив часы, вернулся к своему походному штабу. Рядом маячили его командиры взводов — молодые лейтенанты, усталые, но рвущиеся в бой.

— Товарищ капитан, — обратился к нему старший лейтенант Захар Аксаков, — бойцы спрашивают: долго ли еще стоять?

— Спроси у майора Епифанова, — буркнул Кравченко. — Он командует.

— Люди настроены решительно, — доложил политрук 2-й роты по фамилии Рудковский, не то еврей, не то поляк. — Рвутся в бой. Надо бы воспользоваться, пока настрой боевой у всех.

Кравченко посмотрел на него внимательно, проговорил:

— Я знаю, что в бой ребята хотят поскорее. Мерзнуть в лесу долго никому не хочется. Но приказ есть приказ. Ждем, когда смеркаться начнет.

Комиссар кивнул и замолчал. Он понимал, что после череды неудач, когда проваландались в немецком тылу без связи и снабжения, десантники вошли в раж, разгромив лагерь для военнопленных и перебив там всю охрану. Потому и в бой им хочется поскорее, пока боевой кураж не иссяк. К тому же, все предвкушали новые трофеи. Ведь уже поползли слухи, что на разъезде у немцев есть склады с продовольствием и не только.

«На то и десантура, — подумал капитан Кравченко. — Нас для того и готовили, чтобы громить вражеские тылы, а не для того, чтобы замерзать в лесу без всякого толку».

Когда вышли из лагеря, Клавдия шла в середине колонны рядом с санями, на которых лежали медицинские принадлежности. Сани тянула тощая пегая лошадь, которую дали ей партизаны вместе с возницей. То был совсем молоденький партизан, подросток лет пятнадцати по имени Валерка Тюрин. Он, оказывается, выпросил у Яковлева разрешение править санями, чтобы помогать санитарке. Яковлев сначала отказывался, но паренек его упросил. Он явно интересовался медициной.

— Тетя Клава, — спросил он, — а вы много раненых перевязали?

— Много, — ответила она. — Не считала даже сколько именно.

— А это страшно? — снова спросил Валерка.

Клава уточнила:

— Что страшно? Воевать?

— Нет. Раненых перевязывать, — проговорил подросток. — Под обстрелом, под бомбами, наверное, перевязывать страшновато?

— Страшно, — сказала Клавдия честно. — Но, надо обязательно. Все боятся лезть под пули, когда атакуют. Но лезут же, потому что без риска врагов не победить.

— Я бы так не смог, — признался Валерка. — Я стрелять умею. Батя меня научил, когда еще немцы его не убили. А вот перевязывать не знаю, как. Вы меня научите?

Клава кивнула.

— Научу, раз интересно тебе это занятие. А потом уже попривыкнешь. На войне быстро ко всему привыкаешь.

Они замолчали. Валерка бросил взгляд в сторону леса, где между стволами сосен мелькали белые маскхалаты дозорных групп, идущих на лыжах параллельно основной колонне.

— А правда, — снова спросил Валерка, — что у вас в отряде есть стрелки, которые с одного выстрела немцев за километр в темноте валят?

— Чодо, что ли? Или сам Ловец? — Клавдия усмехнулась. — Есть такие. Только не за километр, наверное, а метров за триста.

Валерка сообщил:

— А у нас в отряде тоже меткий стрелок был. Дядя Митя. Егерь бывший, еще царский. Немца с пятисот метров снимал в сумерках. Но его убили в прошлом месяце, когда на заставу напали возле деревни.

— Жалко, — сказала Клавдия. — Таких хороших стрелков всегда мало. Не каждый так умеет.

— Про Ловца много у нас рассказывают. А Чодо ваш — он кто? Сибиряк? — поинтересовался подросток.

Клавдия объяснила:

— Он эвенк. Охотник из тайги. Всю жизнь на зверье охотился до войны.

— Ого! — Валерка восхищенно выдохнул. — Настоящий лесной человек! Я про таких только в книжках читал.

Клавдия улыбнулась.

— Увидишь еще и поближе. Может, познакомлю, если будешь себя хорошо вести.

Несмотря на ранний час, в штабе Абвера в Вязьме не спали. Майор фон Браухвиц стоял у карты и курил. Сигарета за сигаретой, отчего дым висел в кабинете коромыслом. Рядом навытяжку застыл обер-лейтенант Клаус Вернер, который явился с очередными донесениями.

— Операция «Мюнхен» началась, — доложил Клаус. — Наши силы выдвинулись от Починка на Ельню. Теперь партизан, русских десантников и кавалеристов будут давить с двух сторон в районах Ельни и Дорогобужа. 221-я пехотная дивизия первой идет на выручку нашему гарнизону и берет под контроль дорогу Починок — Балтунино с целью ослабить давление противника на Ельню.

— Это хорошие новости, — сказал фон Браухвиц, глядя на карту и не оборачиваясь. — Но вы же знаете, Клаус, что не они интересуют меня сейчас в первую очередь. Что там Ловец и его отряд?

Обер-лейтенант ответил удрученно:

— В этом отношении новости для нас плохие. Все указывает на то, что группа Ловца перед рассветом напала на наш лагерь военнопленных, недавно организованный на вырубках в урочище Пильня. Накануне там русские перебили патруль. А утром лагерь был разгромлен. Оттуда успели передать по радио, что десантники напали из леса неожиданно, что они сходу штурмуют, окружают и близки к успеху. Просили срочно выслать помощь. Сообщили, что многие из охраны лагеря уже убиты.

Фон Браухвиц повернулся, в глазах его была тревога, когда он спросил:

— И что же? Как развивается ситуация?

— Не знаю, герр майор. Это было последнее сообщение оттуда. От разведчиков, которых отправили туда из ближайшего опорного пункта, тоже пока ничего не слышно…

Фон Браухвиц посмотрел на карту, потом проговорил, строго глядя на своего помощника:

— А что с разъездом Завальный? По всей видимости, если там на самом деле отряд Ловца, они не остановятся на захвате лагеря, а двинутся дальше к разъезду вдоль железнодорожной ветки.

Клаус сообщил:

— Там все готово к встрече. Две трети зондеркоманды «Штайн-3», усиленной полевой жандармерией и охранными ротами, удержат оборону. Выставлены минные поля. В резерве есть танки и артиллерия. Русские не пройдут. Если только с ними нет этого призрака с позывным Ловец.

— Вы и в прошлый раз надеялись! — раздраженно воскликнул майор. — И вы ошибались. Вместо действенных мер вы завели свою глупую папку про приведений.

— Я понимаю, герр майор, — сказал Клаус, опустив голову. — Все это выглядит глупо. Я готов понести наказание.

— Наказание? — фон Браухвиц хищно усмехнулся, продолжая теребить пальцами рукав кителя. — Наказание — это для тех, кто не может исправить ошибку. А я хочу, чтобы вы ее исправили. Найдите этого человека. Уничтожьте его. И тогда, возможно, мы еще сможем переломить ситуацию. Не прямо сегодня, но через месяц или через два. Но если мы сейчас не ликвидируем Ловца, то вскоре наше положение на Ржевско-Вяземском выступе станет критическим. Я не верю в призраков. Но я точно знаю, что он умеет неожиданно наносить нам очень болезненные удары, которые имеют крайне негативные последствия для всей нашей обороны. Вы это понимаете? Потому я приказываю вам ликвидировать его любой ценой, используя все доступные средства.

— Jawohl! Так точно! Будет сделано, — обер-лейтенант вытянулся, щелкнув каблуками.

А майор посмотрел на него с укором, проговорив:

— Вы и в прошлый раз обещали мне приложить все усилия, чтобы ликвидировать этого русского. Почему же вы до сих пор не сделали этого?

Клаус промямлил:

— Подобное приказание выполнить быстро не так просто. Тем более, когда объект ликвидации почти неуловим, словно призрак. Насчет Ловца я излагал вам все свои предположения…

Фон Браухвиц перебил:

— То, на чем вы настаиваете, предполагает, что докладная записка в Берлин пойдет следующего содержания: «Русские воюют с нами приборами с Марса или из будущего, снайперами-призраками и необычно умными собаками». И вы хотите, чтобы я подписал нечто подобное этому абсурду?

— Нет, герр майор. Сейчас я хочу, чтобы вы дали разрешение на тотальную зачистку квадрата, — проговорил Клаус. — Нужно авиацией стереть в порошок весь этот чертов шталаг. Потому что, если этот русский призрак Ловец соединит десантников с партизанами и пополнит их силы военнопленными, мы потеряем не только разъезд Завальный. Мы потеряем еще один путь снабжения. И я полностью разделяю в этом вопросе ваше мнение, что, в конце концов, подобные диверсии могут привести к потере всего выступа. Массированная бомбардировка — единственный шанс покончить с этим неуловимым русским снайпером прямо сейчас.

Фон Браухвиц наконец взял бумагу и написал приказ:

«Учитывая возможный прорыв русских к разъезду Завальный, немедленно запросить силы авиации особой группы 7-го авиационного корпуса, выделенные для операций против партизан. Уничтожить занятый противником лагерь в урочище Пильное бомбардировкой. Вместе с пленными и отрядом Ловца».

Майор поднял глаза на Клауса и сказал, протягивая ему лист приказа:

— Я не верю в призраков, обер-лейтенант. Но я верю в наши бомбы. Отправляйте самолеты. Срочно. И будем считать, что никого из наших в том лагере, захваченном русскими, уже не осталось в живых.

Клаус Вернер сразу отправился на узел связи, чтобы передать по радио распоряжение майора летчикам. В кабинете тикали часы, отсчитывая время до бомбардировки, которая могла изменить все. Фон Браухвиц подошел к окну. За стеклом в разрывах облаков сияло утреннее весеннее солнце. А где-то далеко на аэродроме самолеты прогревали моторы. Скоро они полетят над промерзшими лесами, понесут бомбы, чтобы постараться убить проклятого Ловца, кем бы он ни был, хоть марсианином.

Как только сумерки опустились над лесом, Ловец приказал остальным командирам:

— Поднимайте людей. Через пятнадцать минут выступаем. До темноты нужно выйти на исходный рубеж.

И по колонне передали команды:

— Подъем! Через четверть часа идем дальше! Проверить снаряжение, оружие, боекомплект!

Люди зашевелились, засобирались. Кто-то ворчал, задремав на отдыхе, кто-то молча пристегивал лыжи, кто-то проверял затвор.

— Еще немного, — сказал Ловец, обращаясь ко всем. — Осталось пройти с километр и будет бой.

Липшиц подошел к Ловцу, который стоял у головы колонны, проверяя связь вместе с Ветровым.

— Комиссар, как у вас с ухом? — спросил Ловец, — В бою участвовать сможете?

Липшиц кивнул.

— Смогу. Я и не в таком положении на врага ходил. В Гражданскую меня контузило так, что три дня не слышал ничего. А воевал.

— Тогда вам поручение. Командуйте прикрытием наших связистов, раненых и всего тыла. Скоординируйтесь с Ветровым. Он выделит вам радиста с рацией. Будете во время боя на связи. Нам предстоит координировать усилия с Жабо и с основными силами партизанского отряда «Северный медведь». Они начнут прорываться на Вертерхово, как только мы ударим по разъезду. А я могу быть слишком занят во время боя. Так что продублируйте, если я отвлекусь на огневой контакт с противником.

— Сделаю, — Липшиц поправил сумку-планшет, затянул ремень.

Колонна двинулась в сумерки. Впереди — разведчики. Вместе с ними — Ловец с Рексом. Потом — основные силы. А саперы лейтенанта Горчакова, которые заранее ушли вперед, уже должны были заложить взрывчатку в расчетных точках.

Липшиц шел в центре с радистами, которые держали рацию наготове. За плечом у него висела верная «мосинка». В ухе все еще звенело после контузии, но он привык. Ветер усиливался. Снова пошел мелкий снег — предвестник новой метели. Лыжи скрипели по насту. И этот скрип казался Липшицу тревожным звуком, предвещающим скорое начало боя.

«В сумерках мы пошли к разъезду Завальный. Путь лежал через болото по насту сквозь пургу. Ветер дул в лицо, снег забивал глаза, но мы шли. Потому что за нами были освобожденные узники, партизаны и просто советские люди, которые верили в нас. Потому что впереди находился враг, которого нужно уничтожить. И нам надо было спешить. Война никогда не ждет» (Из неотправленного письма батальонного комиссара Липшица погибшему сыну).

Когда вышли к намеченному рубежу, уже наступила темнота. Лишь свежий снег, да отсветы зарева со стороны Вертерхово, где недавно шел бой отрядов майора Жабо с охраной станции, позволяли увидеть хоть что-то. Рекс остановился первым. Он замер, подняв лапу, и зарычал — тихо, но так, что шерсть на загривке встала дыбом. Две овчарки, бежавшие за ним следом, держась с боков, тоже замерли, прижав уши.

— В чем дело? — спросил Ковалев, подходя к Ловцу.

Ловец объяснил:

— Собаки чуют немцев и мины. Пошли вперед двух-трех своих разведчиков, только осторожно.

Ковалев исчез в темноте. Через десять минут он вернулся. Сам в разведку смотался.

— Так и есть. Дальше лес кончается и начинается минное поле. Метров двести открытой местности от леса до первых траншей, которые прикрывают железную дорогу. В траншеях немцев сидит человек пятьдесят. И пулеметы возле насыпи.

— Обходим с флангов, действуем по плану, как договорились, — сказал Ловец.

Рекс вел их правильно. Он шел по минному полю, как по проторенной тропе — уверенно, без колебаний. Пес останавливался, нюхал снег перед каждым шагом и безошибочно угадывал где заложена взрывчатка, а где можно пройти. Люди держались позади него на безопасном расстоянии, точно следуя по собачьим следам.

Но никто из них не принял во внимание, что овчарки из лагеря, которых Рекс взял под свое начало, не обучены минному делу. Они привыкли рвать беглых узников, лаять на чужих, но не чувствовать взрывчатку под снегом. Их такому и не учили. Потому обе сучки, шедшие вместе с Рексом в качестве его прикрытия с флангов, вдруг забеспокоились. Одна из них внезапно остановилась, повернула голову в сторону и заскулила.

Сучка рванула куда-то вбок, отвлекаясь на запах убитого зверя, лежащего неподалеку. Крупный заяц не так давно подорвался, неосторожно прыгая на минном поле. И собака, засмотревшись на его труп, не заметила, как сама наступила лапой на противопехотную мину. Взрыв разорвал тишину. Полетели осколки, снег, и клочья окровавленной шерсти. Собака взлетела в воздух и рухнула вниз уже мертвая. Вторая сучка, испугавшись, бросилась назад по тропе, но сошла с размеченного прохода, наткнувшись на мину. И еще один взрыв разметал в клочья и ее.

Рекс уцелел чудом. Взрывной волной его сбило с ног, отбросило в сторону, снег засыпал псу глаза и уши. Но он не подорвался, смог подняться, отряхнулся и, оглянувшись на убитых подруг, побежал обратно по своим же следам, раскачиваясь из стороны в сторону от контузии, но все-таки не получив серьезных ран.

Ловец, услышав взрывы, ругнулся сквозь зубы. Все пошло не по плану! Тишина и внезапность, — главные козыри, на которые рассчитывал попаданец, — пропали. Собаки подвели. Взрывы мин послужили сигналом тревоги для противника. С немецких позиций тут же взлетели осветительные ракеты. Сначала одна, потом вторая, третья. Вскоре их было больше, чем надо. Белый свет полыхнул над лесом, выхватив из темноты верхушки сосен, снежные поля, просеку и их. Весь отряд Ловца, растянувшийся по краю поля, еще не успевший рассредоточиться.

— Приготовиться к бою! — скомандовал Ловец, упав в снег. — Ложись!

— Проклятье! — выругался Смирнов рядом, ведь его взвод автоматчиков должен был неожиданно влететь в немецкую траншею, а эта самая неожиданность исчезла.

Пулеметы ударили со стороны немецких траншей. Очереди прошили снег там, где только что стояли люди. Кто-то замешкался, попал под пули, кто-то закричал, но большая часть успела отползти обратно к краю леса.

— Панасюк! — крикнул Ловец. — Пулеметы к бою! Огонь на подавление!

Взвод Панасюка, уже сходу разворачивавший свои трофейные «МГ», ответил из леса длинными очередями в сторону немецких огневых точек. Но осветительные ракеты продолжали взлетать. Их яркий свет казался неестественным. Все вокруг — слишком белое, мертвое, враждебное. Белизна слепила глаза. А тут, как назло, следом за немецкими пулеметами ударили и минометы.

Бой начался хаотично. В первые мгновения бойцы просто залегли и отстреливались. Не было ни четкого плана, ни выверенных направлений атак. Все стреляли друг в друга наугад, не видя толком целей за ослепительным светом. Немцы явно переборщили от страха с освещением. Разрывы мин, трассеры пулеметных очередей, одиночные выстрелы винтовок и карабинов — все смешалось в какофонии начавшегося сражения.

Но попаданец старался во чтобы то ни стало восстановить управление своим «оркестром». Он понимал, что сейчас, когда весь четкий план нарушился, полетел к чертям, все зависело только от четкости его приказов. В эти минуты бывший «музыкант» Вагнера чувствовал себя дирижером оркестра, который внезапно начал сильно фальшивить. И потому он изо всех сил старался снова навести порядок, чтобы вернуться к гармоничной мелодии с единым звучанием всех боевых инструментов.

— Второй, доложи обстановку! — закричал Ловец в микрофон рации, подозвав Ветрова к себе. Позывные они распределили заранее.

— Ни хрена не вижу, Первый, глаза слепит! — ответил капитан Кравченко. — Но немцы из траншей не вылезают, бьют оттуда осторожно.

— А что ваши роты? — спросил Ловец.

Кравченко ответил:

— Рассредоточились по лесу и залегли пока.

Ловец приказал:

— Нечего лежать! Быстро все ползком на правый фланг! Обходите фрицев.

— Там же пулеметы! — возразил Кравченко.

— Сейчас подавим, — сказал Ловец. — Это я беру на себя. А вы пусть ползком по снегу, но обходите немцев! Оставаться на месте нельзя. Минометами перебьют.

— Попробуем, — ответил Кравченко.

Внезапно выяснилось, что враги подготовили засаду в лесу. Неожиданно сзади с левого фланга ударили вражеские лыжники. Не то немецкие егеря, не то финны. Они действовали ловко, передвигаясь в промерзшем лесу почти бесшумно, метко стреляя из карабинов. Их было человек тридцать. Взвод в белых маскхалатах, с лицами, закрытыми балаклавами, с оптическими прицелами на винтовках. И они не только пытались обойти, напасть с тыла, рассредоточившись по лесу, но и забирались на деревья.

Чодо не растерялся, залег в снег за кустами и начал их снимать. Выстрел — один упал. Выстрел — второй. Но остальные обходили с разных сторон, прячась за деревьями.

— Плохо, — тихо сказал эвенк комиссару Липшицу, который находился рядом за промерзлыми кустами, целясь в супостатов из своей верной «мосинки». — Они тоже охотники.

Таежник увидел в свете очередной немецкой ракеты блеск оптики в кроне большой елки. Но выстрелить первым не успел — пуля просвистела рядом, сбив ветку над его головой. Лишь ответным выстрелом эвенк снова попал. И «кукушка» с карабином слетела с ветки.

— Еще один готов, — сказал Чодо Липшицу, перекатываясь на новую позицию.

Лейтенант Горчаков все-таки успел до того, как начали взлетать одна за другой немецкие осветительные ракеты, превратив темный морозный вечер в яркий день. Саперы вышли заранее. И потому им хватило времени, чтобы сделать крюк и обойти немецкие позиции по большой дуге. И они выполнили задание, заложив взрывчатку, пробравшись к дзотам незаметно с тыла, где немцы не ждали.

К тому же, они сумели пробраться и к большим окопам за железнодорожной насыпью, накрытым белыми маскировочными сетями, где немцы прятали свои танки. К самим танкам подойти, конечно, не рискнули, но вот на путях их выезда из этих окопов мины расставили, припорошив их как следует снегом. Вот только из-за того, что все началось не по плану, отойти саперы не успели. Оттого им пришлось принимать бой на очень невыгодной позиции. Немецкие танкисты, встревоженные начавшейся стрельбой, завели моторы и двинули прямо на них.

Лейтенант Семен Горчаков не был простым армейским сапером. Он после училища прошел школу ОСНАЗа прежде, чем возглавил саперный взвод лыжного батальона особого назначения. Он проявил себя в битве под Москвой, умел действовать в тылу врага, подбираться к объектам подрыва незаметно, подползая на брюхе и подтаскивая взрывчатку. Он научился на практике взрывать мосты, пускать под откос эшелоны, минировать дороги так, чтобы немецкие специалисты не могли сходу найти взрывчатку. Он действовал четко, всегда тщательно прорабатывая маршрут и выбирая момент для диверсии. И главное — он умел ждать. Не дергаться раньше времени.

— Товарищ лейтенант, — прошептал сержант Юрий Семенчук, лежавший рядом за штабелем шпал, — танки двинулись в нашу сторону.

— Вижу, — ответил Горчаков.

Саперы едва успели все заминировать и затаиться, как начался бой. И теперь из широких окопов, прорытых недалеко от железнодорожной насыпи, по тревоге, лязгая гусеницами, выползали бронированные машины с черными крестами. Два «Pz. III» и два «Pz.IV», а за ними от двух длинных бараков, превращенных в казармы, бежали в мертвенном свете осветительных ракет фигурки пехотинцев. Сотни полторы солдат, не меньше. Целая рота, усиленная бронетехникой.

— Взрывай, — сказал Горчаков.

Семенчук нажал на кнопку взрывателя. Ток от батареи пробежал по проводам. Электродетонаторы сработали, как надо. И фугасы, заложенные на единственном пути выезда, сдетонировали одновременно. Два взрыва прогремели почти в унисон. Головной танк, тяжелую «четверку», подбросило взрывной волной. Гусеница лопнула, машина дернулась и крутанулась, перегородив дорогу остальным. Второй «Pz. IV», который ехал следом, подбросило взрывом под кормой и толкнуло вперед, отчего он налетел на первый. Броня громко лязгнула. Оба танка задымились. Из танковых люков начали выбираться танкисты.

Но Горчаков уже дал команду:

— Бронебойщики, по танкам — огонь! Остальные — по пехоте!

Расчеты ПТРД и пулеметов, которыми Ловец распорядился усилить саперов, устроили засаду заранее, открыли огонь с двух сторон. Справа, — от проезда из-за штабелей шпал. И слева, — прячась за развалинами какого-то пакгауза. Первый же выстрел из противотанкового ружья поразил еще один танк в борт. После чего на ходу осталась из всей танковой группы только замыкающая «тройка», которая начала отползать назад, огрызаясь огнем из курсового пулемета и башенной пушки. Вспышка, грохот, дым и огонь рядом. Взрывная волна разметала шпалы. И это наводчик танка пока еще не прицелился как следует, бил наугад.

— Отходим! — закричал Горчаков.

Но отходить было особо некуда. Немецкая пехота, проворно вылезающая из вагонов, стоящих на запасных путях у разъезда, отсекала пути к отступлению, занимая траншеи. Саперы пугнули их очередями из нескольких пулеметов. Но вражеская пехота, которая еще не успела к траншеям, лишь залегла вдоль насыпи и открыла шквальный огонь из автоматов и карабинов.

— Залечь за препятствиями! — крикнул Горчаков, меняя позицию со свои ручным пулеметом «ДП-27».

Пули свистели над головой. А танк продолжал бить из пушки. Снова грохот и опять мимо. Но сержант Семенчук рядом охнул — его зацепило осколком. Не сильно, но кровь пошла из предплечья правой руки довольно обильно.

— Потерпи, — сказал Горчаков, разрывая индивидуальный пакет, чтобы оказать первую помощь боевому товарищу. — Сейчас наши подойдут.

Вот только, пока они не подошли, а немцев вокруг становилось все больше. Надо было держаться. И саперы держались, отступив к развалинам пакгауза и отстреливаясь из всего оружия, которое у них имелось с собой. Наблюдая за ходом боя, Горчаков понимал, что чем дольше они продержатся, оттянув врагов на себя, тем меньше будет сопротивление немцев основным силам отряда Ловца.

Когда капитан Кравченко получил приказ обходить немцев с правого фланга, он делал это тихо, без лишнего шума.

— Ползком вперед! — скомандовал он своим десантникам. — Не стрелять, не курить, не кашлять.

Впрочем, их этому учили: маскироваться, перемещаться скрытно, не привлекать внимание противника. И десантники в белых маскхалатах, сливавшихся со снегом, продвигались ползком по краю леса, огибая за деревьями, кустами и сугробами открытое пространство, простреливаемое немецкими пулеметами.

Вперед поползли самые шустрые разведчики. Им повезло найти промоину: русло ручья под снегом, по которому текли уже днем в солнечную погоду весенние талые воды. Но их было в мартовские холода пока еще мало, потому сверху сохранился наст над слоем снега, а у самого русла ручейка получилась полая труба. Разведчики по ней и проползли от леса почти до самых немецких траншей незамеченными. Потом, неожиданно выскочив из-под наста, они перемахнули через бруствер траншеи, перерезав ножами пулеметный расчет.

Кравченко выбрался к траншее одним из первых следом за разведчиками. Второй немецкий пулеметчик на правом фланге, увлеченный стрельбой по лесу, не видел, что происходит у его соседей за спиной. Он даже не обратил внимания за шумом боя, что пулемет рядом почему-то замолчал. Впрочем, это бывало, если меняли стволы. Но не в этот раз. А в этот раз капитан Кравченко лично подполз к немецкому пулеметному расчету сзади и выстрелил из нагана с глушителем БраМит почти в упор, расстреляв трех немцев. Еще один пулемет замолк. Следующий немецкий пулемет замолчал из-за того, что расчет перебили снайперы Ловца. Воспользовавшись моментом передовая группа десантников быстро выскочила из сугробов, за пару минут перестреляв всех немцев, заняв вражеские окопы на фланге и открыв путь остальным десантникам.

— Вперед! — крикнул Кравченко.

Развивая свою атаку на фланге, десантники ворвались в следующую траншею, зачищая ее от немцев. Гранаты, автоматные очереди, рукопашная — все смешалось в этом суматошном мартовском вечере возле железной дороги, освещенной ракетами, висящими на парашютиках, словно люстры в небе.

— Первая траншея наша! — доложил Кравченко по рации Ловцу, подозвав радиста.

— Теперь удерживай, — ответил Ловец. — Жди подхода ополченцев.

Ловец, залегший за поваленной сосной на краю леса напротив железнодорожной насыпи вместе с Ковалевым и остальными снайперами своего отряда, работал по немецким огневым точкам.

— Видишь тот дзот, слева? — спросил он у разведчика.

— Вижу, — ответил Ковалев, всматриваясь в оптику.

Дзот был врыт в железнодорожную насыпь. Амбразура смотрела прямо на лес, откуда должна была начаться атака. Изнутри строчил пулемет, прижимая бойцов отряда к земле.

— Щель у амбразуры неширокая, но попасть можно, — прикинул Ловец. — Снимешь, если я сниму пулеметчика в дзоте справа?

Ковалев ответил:

— Попробую.

Ловец кивнул, сменил позицию, взял на себя другой дзот. Он лег за кустами, затаил дыхание, почти не дышал. Тело его замерло, слившись со снегом. Ветер дул в лицо, мешая прицелиться. Приходилось делать поправку. Наконец палец на спуске произвел легкое, почти невесомое касание. Прозвучал выстрел.

Пуля вошла точно в амбразуру. Пулемет справа замолк. Ковалев тоже выстрелил. Замолк пулемет и слева. Но оставались еще вторые номера пулеметных расчетов…

Они работали в паре. Ковалев — по левому пулемету, Ловец — по правому. Выстрел, второй — и два дзота замолчали почти одновременно.

— Отлично, — сказал Ловец. — Теперь можно и атаковать.

Смирнов, дождавшись, пока снайперы подавят пулеметы, поднял своих автоматчиков.

— В атаку! — крикнул он, выскакивая из леса на левом фланге.

Автоматчики, пригибаясь, побежали через минное поле к немецким траншеям там, где собаки все-таки проложили путь, хоть и подорвались две из трех. Белые маскхалаты сливались со снегом, да и немецким солдатам было не до отражения атаки со стороны минного поля, поскольку на них уже плотно насели десантники Кравченко с правого фланга, да и все немецкие пулеметы внезапно замолчали, оставшись без расчетов.

Гранаты! — приказал Смирнов.

И в траншею влетели взрывоопасные «подарки», калеча взрывами тех немцев, кто еще пытался сопротивляться.

— Занять траншеи! — заорал Смирнов, спрыгивая вниз.

ППШ работал безотказно. «Окопная метла» на коротких дистанциях не оставляла шансов. Немцы, пытавшиеся организовать оборону, падали, скошенные очередями.

— Зачистить! Пленных не брать! — командовал Смирнов.

И его бойцы зачищали. Ножи, штыки, приклады — все пошло в ход.

— Первая линия наша, — доложил он Ловцу через своего радиста.

— Молодцы! — похвалил Ловец. — Закрепляйтесь. Ополченцы сейчас подойдут.

Майор Васильев не умел бегать по снегу так же быстро, как десантники. Кавалеристов такому не учили. К тому же, после плена и голода его тело плохо слушалось. Но он шел, как мог, и вел за собой своих бойцов — бывших узников, которые еще на рассвете были бесправными военнопленными немцев, а теперь шли на них в атаку.

— Слышишь стрельбу? — спросил он у старшины Шатунова, здорового мужика, который шел рядом. — Наши уже завязали бой в траншеях у разъезда.

— Слышу, товарищ майор, — ответил Шатунов. — Пора и нам.

Васильев кивнул.

— Пора!

Майор остановился у края леса, увидел веточки, воткнутые саперами в снег по краям прохода через минное поле, посмотрел с досадой на трупы двух овчарок. Потом поднял руку, показал направление остальным, крикнул команду и сам ринулся первым к траншеям. Туда, где уже вовсю разгорелся ближний бой.

Ополченцы, вооруженные кто чем, побежали через минное поле к железнодорожной насыпи. Немцы, уже прижатые в траншеях десантниками и штурмовиками Смирнова, не могли вести плотный огонь. Но потери все-таки были. Кто-то попадал под шальные пули, а кто-то по невнимательности сбивался с безопасной тропы и подрывался на минах. Но они сделали главное — успели занять траншеи и добраться до путей разъезда, пока враг не опомнился.

— За мной! — крикнул Васильев, и ополченцы рассыпались по траншеям, помогая десантникам Кравченко и автоматчикам Смирнова добивать врагов. Через несколько минут первая и вторая линии траншей перед рельсами разъезда были полностью очищены.

Но, оставались еще и траншеи с другой стороны от железнодорожной насыпи. К тому же там, за штабелями шпал в развалинах пакгауза саперы лейтенанта Горчакова все еще держались в окружении. Потому медлить было нельзя.

— Вперед! За Родину! За Сталина! Ура! — раздавались крики со всех сторон.

Ополченцы рванулись вперед. Васильев перебежал рельсы под огнем одним из первых и спрыгнул в траншею с другой стороны путей. Перед ним стоял здоровенный фельджандарм с блестящей бляхой в виде полумесяца на груди. Он перезаряжал карабин. Поняв, что не успевает, жандарм начал замахиваться прикладом.

Старая кавалерийская закваска сработала быстрее мысли — рука майора сжала штык вместо сабли. Один точный и сильный удар острием в грудь под блестящий полумесяц, и немец упал, навсегда затихнув. Потом уже Васильев сообразил, что в подобном окопном сражении лучше все-таки полагаться на пистолет, застрелив из трофейного «Люгера» еще двоих супостатов. А рядом прикладом трофейного карабина здоровенный старшина Шатунов раскроил черепа еще двоим фрицам.

Взяв траншею, ополченцы ринулись на помощь окруженным саперам, сходу пробившись дальше, к руинам пакгауза. В этот момент с севера, со стороны станции Вертерхово, донеслась стрельба. Она быстро переросла в канонаду с пулеметами, минометами и даже танковыми выстрелами.

— Жабо пошел в атаку, — доложил Ветров командиру отряда, слушая эфир. — Он на связи, сообщает: ворвались на станцию, «Северный медведь» с ними. Немцы бегут.

— Передай: мы уже на разъезде. Железная дорога перерезана, — ответил Ловец. — Сейчас ударим с юга на север и возьмем всех немцев, кто тут остался, в клещи.

Жабо, узнав, что разъезд Завальный почти пал, бросил в бой все резервы. Бойцы его партизанского полка, бывшие окруженцы и партизаны, штурмовали станцию Вертерхово с трех сторон. Немцы, зажатые между отрядом Ловца и полком Жабо, начали отступать к лесу.

В это время в лесу, где остались связисты, обозники и эвакуированные с поля боя раненые, бой не прекращался ни на минуту. Немецкие лыжники, эсэсовцы из зондеркоманды «Штайн-3», — те самые, что пытались обойти обоз с фланга, как только основные силы отряда ушли вперед, — не прекращали натиск. Они засели на заснеженных деревьях, за промерзшими кустами, за камнями и буреломами, стреляя достаточно метко.

Чодо Баягиров держал оборону вместе с комиссаром Липшицем, стараясь изо всех сил. Такого напряженного боя до этого у него еще никогда не было. Противник, казалось, таился повсюду, рассредоточившись по лесу. Они с Липшицем стреляли по очереди. Чодо — из винтовки с оптикой. Липшиц — по старинке, из «мосинки» без специального прицела, но уверенно попадая по целям даже при плохом освещении.

— Слева, за сосной, — сказал Чодо тихо, заметив движение краем глаза.

— Вижу, — ответил Липшиц, щурясь в темноту, которая снова наступила, как только немцы перестали пускать свои осветительные ракеты так часто.

Липшиц осторожно сменил позицию, перекатился за мерзлыми кустами и выстрелил. Из-за сосны вывалился очередной труп.

— Десятый, — сказал эвенк, когда еще один немец после его выстрела выронил карабин и сполз по стволу.

— Восьмой, — ответил Липшиц, подстрелив врага, пытавшегося обойти их справа. — Сколько же их еще здесь?

Клавдия снова работала в ледяном аду. Раненые лежали везде — в траншеях, за брустверами, в воронках. Осколки, пули, ожоги, переломы…

— Терпи, милый, — говорила она, перевязывая очередному десантнику рану. — Терпи.

— Сестра, — шептал он, — я умираю…

— Не умирай. Не время еще, — подбадривала она. — Надо дожить до победы. Всего три года осталось до Берлина…

Она осеклась. Сболтнула лишнего, потому что знала точно. Ловец сказал ей. Скоморохов, молодой санинструктор, работал рядом. Он посмотрел как-то странно, наверняка, слышал. Но, она решила, что, если спросит, то скажет, мол, несла всякую ерунду, лишь бы успокоить раненого. А Скоморохов делал успехи. Он уже не боялся крови, не отворачивался от ран. Руки его двигались быстрее, увереннее — научился парень кое-чему у Клавдии. Да и стыдно ему стало перед ней, что ничего не умеет. Вот за ум и взялся. Но без нее он бы, конечно, не справился.

— Клава, у этого живот разворочен, кишки на снег выпали. Что делать? — спросил он.

Она отвечала:

— Сейчас. Я помогу.

И она помогала, чем могла. Собирала кишки, приматывала бинтом к распоротому животу, звала своих помощников, молодых парней, которые оттаскивали на волокушах раненых в лес к обозу. Перевязав очередного раненого, она переползла под огнем к другому, потом — к следующему.

Вернувшись в очередной раз к саням с ранеными, она обнаружила, что Рекс, которого она на последнем привале перед боем гладила, кормила трофейной тушенкой и поила чаем из своей кружки, лежит в стороне в резервных санях, закрыв глаза, и не шевелится. Она заметила пса, только когда подбежала к этим саням за новыми бинтами.

— Что с ним? — спросила она у юного партизана Валерки Тюрина, который присматривал за эвакуированными ранеными и за санями, пока взрослые санинструкторы работали на переднем крае.

— Контужен наш Рекс, — ответил Валерка. — Пришел сюда, шатаясь. Вырвало его. Теперь не ест, не пьет, не встает. Глаза иногда открывает, но не смотрит ни на кого.

Клавдия подошла к саням, потрогала пса за ухо. Пес слабо пошевелился, но не поднял головы.

— Рекс, — сказала она ласково, — ты только держись. Коля скоро из боя вернется. Он тебя вылечит.

Она не училась ветеринарии, но все-таки была медиком, потому внимательно осмотрела раны на собаке. На боках обнаружились укусы, оставленные другой овчаркой. Но, ничего более серьезного не нашлось.

— Валерка, наш десантный пес после взрыва мины все-таки, похоже, схватил сотрясение, — сказала Клавдия. — Поручаю тебе его. Не отходи ни на шаг. Укрой попоной, как следует, чтобы не замерз.

— Сделаю, теть Клава, — ответил крестьянский паренек.

И тут по веткам вокруг них защелкали пули. К обозу сквозь лес прорывались эсэсовцы.

Лес вокруг обоза быстро превратился в поле боя. Белые маскхалаты эсэсовских лыжников мелькали между стволами, как призраки. Они не орали, не стреляли длинными очередями наугад, а били из карабинов и из автоматов экономно. Редкими, но точными выстрелами и короткими выверенными очередями по два-три патрона. Профессионально. Четко. Без лишней суеты. Если их раненые и кричали что-то, не в силах сдерживаться от боли, то не по-немецки.

Финны, — мелькнуло в голове у Липшица, когда он увидел в очередной вспышке света от немецкой осветительной ракеты, как один из нападающих ловко залез на ель, быстро укрывшись среди развесистых еловых лап. Только финская школа зимней войны предусматривала подобную лесную тактику.

— Мать вашу! — заорал партизанский пулеметчик Кузьма, вскидывая свой «дегтярь». — Сейчас я вам задам жару!

Но только он начал пристрелку, как вражеская пуля сбила ветку справа от него. Вторая — слева впилась в ствол елки. Третья легла точно в грудь. Кузьма дернулся, выронил пулемет, упал на спину, глядя в темное небо пустыми глазами.

— Кузьма! Я иду на помощь! — закричал Валерка Тюрин, сидевший в санях с ранеными. Парень дернулся было к нему, схватив «трехлинейку» какого-то раненого, но Клавдия удержала его за воротник.

— Сидеть! — рявкнула она, встряхнув паренька. — Не высовывайся!

Лицо у нее было белое, но не от страха — от злости. Свой «Вальтер» она уже достала из кобуры, проверила, сняла с предохранителя.

Чодо почувствовал, что новая винтовка начала клинить. Когда он перекатился на новое место, случайная пуля чиркнула по его «Светке», выбив оружие из рук. На вид осталась просто выщерблина и глубокая царапина, но затвор с того момента ходил туго. Очередной выстрел стал последним. Пуля вошла финну в плечо, но не убила. Тот упал, закричал что-то по-своему и сполз за ствол сосны. А затвор «СВТ» заклинил окончательно.

Эвенк тихо выругался на своем языке. Он опустил бесполезную винтовку и начал осторожно пробираться ближе к обозу, надеясь взять там какое-нибудь другое оружие. Внезапно из-за сосны справа выскочил финн, который обошел позицию снайпера по дуге и подобрался вплотную. Рослый широкоплечий парень вскинул карабин, целясь в кого-то из обозников. Тут он заметил сбоку от себя за мерзлыми кустами подлеска Чодо и начал поворачивать ствол в его сторону, но не успел. Таежник был быстрее. Он выскочил из кустов с проворством хищного зверя и ударил ножом.

Острая сталь вошла финну в шею, перерезав артерию. Враг захрипел, выронил карабин, схватился за лезвие обеими руками в бесполезной попытке вытащить. Он осел в снег и умер. А Чодо, завладев вражеским карабином, тут же выстрелил в другого финна. Вот только, как выяснилось, патрон в трофейном карабине оказался последним. Приходилось перезаряжать.

А на выстрел сразу выскочил из-за ближайшего дерева еще один противник. Тоже высокий с бешеными глазами. Он выстрелил, но не попал. Чодо Баягиров успел упасть и перекатиться прямо ему под ноги, вогнав нож снизу-вверх в живот. Финн заорал, но не упал. Он не выстрелил, а попытался ударом приклада размозжить Чодо череп. Эвенк не успел полностью увернуться, принял удар на левое плечо.

Боль была мгновенной, ослепляющей. Чодо упал, но тут же вскочил и кинулся не в сторону, а навстречу врагу. Поднырнув под его руки, таежник снова нанес удар ножом. Но здоровенный финн опять не умер и даже не потерял сознание. Он лишь выронил карабин, схватившись с эвенком в рукопашную. Они оба повалились в какой-то промерзлый куст. Финн был сильнее, больше и тяжелее. Но он был ранен и это обстоятельство уравновешивало силы противников.

Финн вцепился в правую руку таежника, не давая ему нанести новый удар ножом. А Баягиров навалился всем телом и обхватил рукоять ножа двумя руками. Превозмогая боль в левом плече, он пытался продавить лезвие до горла врага. Но раненый финн сумел резко изменить положение. Саданув коленом эвенку в пах и перекатившись, он сбросил с себя охотника и выхватил из ножен свою финку.

Внезапно Чодо, лежа на снегу, отброшенный в кусты, нащупал рядом выпавший в драке карабин. И таежник сразу ударил им финна. Попал прикладом в лицо. Вроде бы удачно заехал по носу. Финн взвыл, попытался полоснуть ножом, но длина карабина не позволяла достать до Чодо. А эвенк ударил еще раз. Сильнее. Попал в висок. Хрустнула кость черепа. Финн осел, упал в снег и больше не шевелился.

Липшиц залег за стволом старой березы, прижав «мосинку» к плечу. Он видел финна. Тот прятался за толстой сосной метрах в двадцати пяти — тридцати. Только край маскхалата, лишь смутная тень в темном лесу, слегка подсвеченном далекими вспышками осветительных ракет. Комиссар выдохнул, плавно нажал на спуск. Звук выстрела показался оглушительным. Пуля ушла мимо, сбив кусок коры в полуметре от цели. Финн ответил мгновенно — длинной очередью на подавление. Пули зацокали по березовому стволу, заливая Липшицу лицо щепками.

— Да что же такое? Откуда их столько взялось в этом лесу? — прошептал комиссар, перезаряжая.

И тут он понял, что ничего не видит. Шапка с головы упала, а глаза заливало теплым и липким. Он провел ладонью и понял — кровь. Пуля чиркнула по лбу, глубоко содрав кожу. А он даже и не сразу почувствовал в пылу боя. Он вытер глаза пальцами, промокнул рукавом. На мгновение зрение прояснилось. Финн перебегал к другой сосне, на ходу перезаряжая автомат. Липшиц вскинул винтовку, поймал силуэт в прицел, выстрелил.

Мимо. Такого с ним не было со времен Гражданской, чтобы промазал два раза подряд с небольшой дистанции. Он, пластун, который мог снять караульного с полутора сотен метров в сумерках, промазал с двадцати! Просто старый стал, руки уже тряслись, кровь текла по шее за воротник, липла к телу. Голова гудела и кружилась, мир качался.

Рядом застучал чей-то автомат. Коротко, нервно. Потом замолк. Липшиц повернул голову. Радист Коля Соколов, которого Ветров выделил комиссару для связи, сидел за кучей заиндевелых мешков с продовольствием возле саней, на которых стояла рация, и трясущимися руками пытался поменять диск в «ППШ». Подача заела. А другой диск никак не вставал на место.

— Твою мать! — заорал Коля, ударяя по диску ладонью. — Давай же ты, паскуда, стреляй!

Единственный запасной диск упрямо упирался, не попадая в пазы. Обмороженные пальцы плохо слушались. Коля никогда не думал, что руки могут так трястись. Ветров взял его к себе в группу еще в Можайске. Он был радистом, телефонистом и оператором связи при штабе. Умел ходить на лыжах неплохо. Но он не был ни десантником, ни просто хорошим стрелком. А сейчас он видел, как в десяти метрах от него финн перерезал горло старенькому партизану из охраны обоза, который не успел перезарядить свою старорежимную трехлинейку. Видел, как пуля раскроила череп дяде Ване — еще одному пожилому обознику, добряку, который час назад поил его чаем из закопченного котелка и угощал настоящим крестьянским хлебом с салом.

— Коля! Стреляй! — заорал рядом его напарник Рома Шевцов, который продолжал работать на рации, вызывая подмогу. — Прикрой, чтоб тебя!

— Не могу! — заорал он в ответ, и в голосе его звучали слезы. — Диск не лезет!

На разъезде бой продолжался. Немцы все еще не сдавались. Уцелевший танк «тройка», отъехавший назад к позициям возле бараков для работников железной дороги, превращенных немцами в свои в казармы, продолжал огрызаться огнем. Бронебойщики из противотанкового ружья сбили с него гусеницу. Но он стрелял до тех пор, пока десантники не подползли со стороны кормы, закинув на моторный отсек несколько гранат. Их разрывы заклинили башню и подожгли бензин.

А когда от этого танка удалось избавиться, батарея немецких орудий, расположенная за разъездом, в паре километров южнее за речкой Баскаковка, возле вершины высоты 209, открыла огонь по разъезду и занятым траншеям. Фугасные снаряды рвались, поднимая фонтаны мерзлой земли и снега. Осколки косили людей — и своих, и чужих. Похоже, эсэсовцы вызвали по радио огонь артиллерии на себя.

— Ложись! — заорал Васильев, падая на дно траншеи.

— Панасюк! — крикнул Ловец. — Подавить батарею! Положить их расчет!

— Не могу, — ответил старшина. — Далеко. Пулеметами не достать.

Тогда Ловец приказал:

— Обойти высоту! Смирнов, Ковалев за мной! Просачиваемся с флангов.

Несмотря на начавшийся артиллерийский обстрел, капитан десантников Кравченко поднял своих бойцов в новую атаку.

— Вперед! — крикнул он, перепрыгнув через бруствер. — Прорываемся навстречу полку Жабо!

Они побежали через еще одну линию траншей, через железнодорожные пути, прямо под огнем немецкой охранной роты, отчаянно обороняющейся возле эшелонов, стоящих на путях между разъездом Завальным и станцией Вертерхово.

— Не останавливаться! — орал Кравченко.

Пули свистели над головами десантников. Кто-то падал, но остальные бежали дальше. А в это время капитан милиции Яковлев со своими партизанами заходил с фланга, отвлекая огонь противника на себя.

Когда финны прорвались к обозу, Клавдия начала стрелять, схватив пистолет двумя руками и спрятавшись за толстым деревом недалеко от тех саней с санитарными припасами, в которых лежал контуженный Рекс. Она не помнила, сколько раз нажала на спуск «Вальтера». В ушах звенело, вокруг тоже стреляли, орали, стонали, крыли врагов трехэтажным матом.

Финнов было много. Они уверенно двигались среди лесных теней в темноте, разбавляемой лишь вспышками света от осветительных ракет, запускаемых за лесом над железной дорогой. Враги проворно перемещались на лыжах, обходили, давили числом. Они казались опытными и бешенными. Где-то справа еще держались стрелки-охотники, вроде Чодо и Липшица. Центр обоза прикрывали два партизана с ручным пулеметом и с автоматом. Они огрызались короткими очередями, не давая врагам взять обоз в клещи. Слева отстреливались двое связистов. Раненые, кто мог держать оружие, стреляли по врагам с саней.

— Валерка! — крикнула Клавдия, перезаряжая пистолет. — Лежи с ранеными в санях! Не высовывайся!

Пацан не ответил. Она повернулась — и сердце ухнуло куда-то вниз. Валерка Тюрин лежал на снегу возле саней, раскинув руки. Рядом валялась трехлинейка. Пуля вошла ему в лоб, вышла затылком, оставив на белом снегу кровавую отметину.

— Валерка… — прошептала Клавдия.

Он смотрел в небо. Совсем еще мальчишка. Он просил научить его перевязывать раненых. И вот — сам лежит мертвый. И никакими перевязками уже не поможешь. Она не успела заплакать. Не успела даже осознать.

И только она отвлеклась, как кто-то тяжелый, злой, огромный выскочил из-за соседнего дерева. В неверной светотени от осветительных ракет Клава заметила только перекошенный рот финского парня, когда выстрелила. Но, пуля только вышибла карабин из его рук, расщепив приклад. Враг остановился лишь на мгновение, потом кинулся вперед, сбил ее с ног, прижал к земле, схватил за горло, вдавил в снег. Свободной рукой он уже выхватил нож.

Она рванулась, хрипя. Но рукоять «Вальтера» все еще была в ее правой руке. Клавдия вдавила ствол в живот врага, нажала на спуск. Противник, получив пулю в кишечник, забился, зарычал, но не отпускал. Нож неумолимо опускался к горлу девушки. Она пыталась сдержать его левой рукой изо всех сил, но ее женских сил явно не хватало, а враг давил. Чувствуя, как горячая кровь льется из раны прямо на нее, Клавдия развернула пистолет в правой руке стволом к грудной клетке и снова выстрелила. На этот раз пуля пробила врагу сердце. Он дернулся и обмяк, навалился всей тяжестью, прижав девушку к земле. Последним усилием он сумел оцарапать ножом ей шею, но не сумел убить. А она сумела.

Клавдия вылезла из-под трупа, не помня себя. Вся в чужой крови, руки трясутся, в ушах звон. Она встала на ноги — и в очередной вспышке осветительной ракеты увидела страшную картину. Комиссар Липшиц стоял на коленях в нескольких метрах от нее над тремя трупами вражеских лыжников в окровавленных маскхалатах. В левой руке — дымящийся «ТТ». Правая — висела плетью. И весь его белый комиссарский полушубок справа был черным. Не от грязи — от крови. Липшиц смотрел на нее из-под длинной раны на лбу, где пуля прошла вскользь над бровями. Кровь стекала по его лицу, глаза были мутными, а кожа выглядела бледной, как мартовский снег. И он словно бы не узнавал ее. Видимо, от болевого шока…

— Комиссар! — закричала Клавдия, кинувшись к нему. — Очнитесь!

Ее санитарная сумка осталась возле саней, но в карманах телогрейки Клава нашарила бинты и пузырек йода. Руки у нее тряслись, плохо слушались, бинты падали в снег. Она материлась сквозь слезы и никак не могла взять себя в руки.

Занявшись привычным делом, Клавдия все-таки немного успокоилась. Перевязала комиссару лоб. Затем разрезала одежду и разобралась, что второе ранение не в плечо, а в правую сторону груди под ключицей. Такую рану жгутом не перетянуть. Она наложила повязку — давящую, толстую, прямо на рану. Ткань быстро пропитывалась кровью, но хоть что-то, чтобы приостановить кровотечение. Комиссар сидел, привалившись к березе, дышал часто.

— Жить буду? — спросил он одними губами.

— Будете! — пообещала Клавдия.

Бой вокруг обоза не утихал. Партизан с пулеметом больше не стрелял. Видимо, у него закончились или патроны, или жизнь. Слева отчаянно тарахтел «папаша» — там еще держались двое связистов. Но финны обходили и их. Чодо подобрал возле трупа автомат и стрелял короткими очередями, меняя позиции, переползая от дерева к дереву. Левое плечо болело адски, но автомат он держал в правой руке. Троих он уложил точно. Сколько всего за бой — уже не помнил. Счет сбился.

Радист Коля Соколов наконец-то с пятой попытки вогнал диск в своего «папашу». Он прицелился в белую фигуру, которая перемещалась между деревьями, и нажал спуск.

Очередь ушла мимо. Вторая тоже ни в кого не попала, лишь сшибла мерзлые ветки с кустов подлеска.

— Твою мать! — заорал Коля и вдруг почувствовал, как его дернуло за левый рукав. Пуля порвала шинель, поцарапала руку, но не задела сильно.

Он упал в снег, перекатился за мешки и снова нажал на спусковой крючок. Теперь попал точно. Финн, который в него стрелял, дернулся и упал возле дерева напротив.

— Есть! — заорал Коля. — Сдохни, гад!

А его напарник Рома Шевцов занимался в это время другим: продолжал вызывать помощь.

Вскоре что-то изменилось, вражеские лыжники уже не напирали, не пытались пробраться вплотную к обозу, а ограничивались стрельбой издалека. А из леса со стороны разъезда донеслись долгожданные звуки — крики «Ура!», пулеметные очереди на подавление, матерная ругань.

— Свои! — заорал кто-то из оставшихся в живых партизан охраны обоза. — Наши идут!

Это десантники, высланные на подмогу к обозу, развернули два лыжных взвода и прочесывали лес. Их «папаши» сметали оставшихся финнов беглым огнем. Уцелевшие враги, поняв, что русские их обходят превосходящими силами, начали отступать. Не панически — дисциплинированно, перебежками, прикрывая друг друга. Они уходили в ночной лес, оставляя в снегу своих и чужих.

Когда последних врагов отогнали десантники продолжив преследование уже поодаль у болота, возле обоза развели костер. Пламя подсвечивало поле боя. Повсюду в промерзлом лесу лежали трупы и виднелись пятна крови на снегу. Валерка Тюрин, накрытый плащ-палаткой, лежал рядом с санями. Комиссар Липшиц, — очень бледный, но живой, — сидел в санях рядом с Рексом, который так и пролежал без движения весь бой, но тоже был жив. Шальные пули пса не задели. Чодо — перевязанный, со сломанной левой ключицей и левой рукой, зафиксированной перевязью, сидел на бревне и курил самокрутку, глядя на огонь костерка.

Клавдия Иванова стояла у саней и смотрела на свои руки. Они все еще дрожали.

— Валерку похороним, — сказала она тихо. — С почестями, как настоящего воина.

Ловец не собирался атаковать в лоб. Он повел группу на лыжах в обход через лес, обходя по широкой дуге высоту 209, с которой немецкая батарея вела огонь по занятым траншеям возле разъезда. Снаряды рвались где-то там возле рельсов, взметая фонтаны мерзлой земли и снега. Когда только входили в лес от разъезда, осколки еще свистели над головами, сбивая ветки с деревьев. Но, чем дальше они углублялись в чащу, тем больше лес глушил разрывы, делая их отдаленными и не опасными.

— Быстрее! — шепотом скомандовал Смирнов, который вел штурмовиков следом за Ловцом с его снайперами и разведчиками Ковалева.

Они вышли к речке Баскаковке ближе к деревне Селище и перебежали речное русло по льду в тот момент, когда немецкие артиллеристы, видимо, готовили орудия к очередному залпу и не запускали осветительных ракет. Оказавшись на противоположном берегу, они прошли перелеском уже по направлению к самой батарее, выйдя к ней в тыл незамеченными. Немцы снова начали пускать ракеты. А потом и пушки вновь заговорили после кратковременного молчания.

В бинокль Ловец увидел причину задержки. Оказывается, у батареи кончились снаряды, и обслуга тратила усилия на то, чтобы подвозить их от склада боеприпасов, который находился за обратным скатом возвышенности. После недавнего снегопада дорогу не успели расчистить, первые сани с лошадью, не слишком тяжело нагруженные снарядными ящиками, прошли на подъем, а два грузовика «Опель», груженные под завязку, наглухо застряли в снегу. И солдаты бросились толкать их.

Сама батарея представляла собой шесть легких полевых пушек непосредственной артиллерийской поддержки пехоты «7,5 cm le.IG.18» производства «Rheinmetall-Borsig AG». Они стояли в ряд на закрытой позиции на обратной стороне холма за его вершиной без всяких капониров, прикрытые только сугробами и белыми маскировочными сетями. Прислуга, — человек тридцать, — суетилась вокруг. Заряжающие подносили снаряды, наводчики крутили ручки подъемных механизмов стволов. Чуть поодаль на правом фланге у самой вершины находился наблюдательный пункт. Там имелся блиндаж, где наружу торчала антенна радиостанции. Оттуда офицер корректировал огонь. А также именно от этого НП запускались те самые осветительные ракеты, которые висели в небе над разъездом, медленно опускаясь на парашютиках.

Между группой Ловца и позицией батареи холм прорезал узкий овраг. Его край Ловец и выбрал для позиции снайперов.

Он шепнул команды Ковалеву и Смирнову:

— Ковалев, бери своих разведчиков. Обходите батарею с правого фланга. Смирнов, с автоматчиками заходи с левого. Я с четырьмя лучшими стрелками — по центру. Снимаем немцев возле орудий.

— А что их боевое охранение? Будет спокойно смотреть? — спросил Смирнов с едкой иронией в голосе.

— Так у них половина людей сейчас брошена к складу боеприпасов на расчистку дороги и толкание грузовиков, а вторая половина охраняет батарею со стороны подходов к холму от разъезда. Там у них и пулеметы расставлены, и минометы есть. Но с этой стороны нету у них ничего, — сказал Ковалев, разведчики которого только что смотались вперед и вернулись, разгадав всю немецкую дислокацию.

Ловец кивнул.

— Да, отсюда немцы нас не ждут. Решили, что овраг надежно защитит им спину от внезапной атаки. Ошиблись. И потому нам нужно воспользоваться ситуацией по полной. Как только я и мои снайперы положим расчеты, вы врываетесь с флангов и захватываете пушки.

— Есть, — ответили оба.

Смирнов и Ковалев осторожно повели бойцов на фланги с тыльной стороны холма, грамотно используя рельеф местности для маскировки. А Ловец залег за толстой сосной на краю оврага и выставил вперед свою модернизированную удлиненную «Светку», оснащенную глушителем и тщательно завернутую в белый чехол.

— Бить по команде, — сказал он своим стрелкам, которые расположились по двое справа и слева. — Сначала стреляю я сам из винтовки с глушителем. Потом подключаетесь вы, когда прикажу. Цели: сначала офицеры и наводчики. Потом — подносчики снарядов.

Расстояние по прямой — не более трехсот метров. В оптический прицел при таком освещении, которое немцы сами себе создали осветительными ракетами, прицелиться снайперу труда не составляло. Тем более, что командир батареи, — офицер в фуражке с высокой тульей, — вел себя неосторожно: стоял в полный рост с биноклем в руках, корректируя огонь по разъезду.

Офицер упал первым. Пуля вошла ему в затылок, и он рухнул в снег лицом вниз, даже не вскрикнув. Прежде, чем немцы заметили потерю, Ловец тихо снял с помощью глушителя еще двоих: унтера, стоявшего рядом с офицером, и солдата, подбежавшего к ним. Правда, последний успел перед смертью закричать и замахать руками, поднимая тревогу, отчего немцы возле пушек все-таки переполошились.

— Залп! — тихо скомандовал Ловец своим снайперам.

Три наводчика, стоявшие у пушек, тоже упали, сраженные точными выстрелами. Четвертый остался на ногах, получив пулю в плечо. Прогремел новый залп. Еще трое артиллеристов, в том числе еще один унтер, споткнулись и повалились в снег. Остальные растерялись. Они бросили стрельбу из пушек и похватали карабины. Но, пока вооружались стрелковым оружием, попали еще под два снайперских залпа, которые положили дополнительно пять немецких солдат. Оставшиеся артиллеристы открыли беспорядочную стрельбу в сторону оврага. Заработал и пулемет от НП.

— Меняем позицию! — скомандовал Ловец, перекатываясь за соседний толстый древесный ствол.

Пули зацокали по соснам, сбивая кору, срезая ветки. Немцы стреляли наугад, не видя целей, лишь понимая направление, откуда стреляли, но плотность огня заставляла стрелков Ловца держать головы низко.

Сменив позицию и снова взглянув в оптический прицел, Ловец насчитал всего двенадцать оставшихся немцев из прислуги орудий и один пулеметный расчет в окопчике возле НП. Немцы пытались бежать и ко второму пулемету, находящемуся на противоположном фланге батарейной позиции, но Ловец не позволил, отрезав огнем и застрелив одного за другим еще троих врагов.

Именно там, где не было пулеметного огня, выскочили на батарейную площадку бойцы Смирнова. Они вмешались очень вовремя. Опомнившиеся немцы начали разворачивать пару пушек на прямую наводку, чтобы подавить русских снайперов на противоположной стороне оврага. Но, они не успели. Штурмовики выскочили, как черти из табакерки, стреляя на ходу из «папаш». Короткие очереди косили немецких артиллеристов, не успевших занять оборону. Возле орудий больше почти никто не шевелился, кроме раненых. Но еще оставалась вражеская позиция около НП, откуда строчил пулемет и стреляли из окопа несколько солдат.

— Ложись! — заорал Смирнов, падая в снег возле ближайшей немецкой пушки.

Пулемет бил с правого фланга, прижимая штурмовиков к земле. Смирнов выругался. Время было дорого. Все решали секунды. Еще немного, и немцы у подножия холма, привлеченные стрельбой на вершине, заберутся наверх!

Ковалев вел своих разведчиков в обход с правого фланга. Пока Ловец и его снайперы отвлекали немцев на себя, они пересекли овраг, поднялись по склону, вышли к НП и залегли. Рванули вперед по открытому месту только в тот момент, когда немцы отвлеклись еще и на группу Смирнова.

— Гранаты! — скомандовал Ковалев.

Пулеметчиков сразу закидали «лимонками». Оставшиеся солдаты, прикрывавшие НП, заметались в панике. Увидев противников с двух сторон, они начали поднимать руки. Но советские десантники, которые составляли костяк штурмового взвода Смирнова, пленных не брали. Прозвучали еще несколько автоматных очередей, и на вершине холма все было кончено для немецких артиллеристов.

Смирнов, услышав разрывы гранат и стрельбу с другой стороны от НП, снова поднял в атаку своих штурмовиков.

— Захватить пушки! — заорал он.

Десантники рассредоточились по всей площадке, добивая уцелевших артиллеристов, в панике пытавшихся спрятаться возле орудий. Через пару минут батарея была взята окончательно. Смирнов и Ковалев поздравляли друг друга с победой.

Но тут нагрянули немцы, поднявшиеся на холм снизу. Впрочем, по глубоким сугробам и промерзлым склонам они карабкались наверх не слишком проворно. А там их уже ждали. Оба пулемета «МГ-34», захваченные на батарее, десантники быстро развернули навстречу новым «гостям». И пулеметные очереди сразу скосили с десяток солдат, осмелившихся вылезти на верхнюю площадку возвышенности.

Кое-кто из десантников был обучен и артиллерийским премудростям, потому вскоре пошли в ход и захваченные пушки, врезавшие навесным огнем по немецкой минометной позиции возле нижних окопов. А другие в это время ударили по грузовикам со снарядами, застрявшим внизу в снегу с другой стороны холма. Один из снарядов угодил точно в кузов. И огненный «цветок» детонации с грохотом вспыхнул огромным костром, уничтожив тех гитлеровцев, которым не повезло находиться в этот момент возле машин с боеприпасами.

Когда Ловец пришел на захваченную батарею, то сразу поблагодарил бойцов, пожав всем руки. Но тут радость победы омрачило известие, поступившее от Ветрова. Радист доложил, что какая-то группа лыжников противника напала на обоз, оставшийся в лесу, воспользовавшись тем, что основные силы отряда скованы боем. И нужно было немедленно отправить туда помощь. Ловец очень волновался за Клавдию. А еще он переживал о том, куда же подевался Рекс. Но сам он находился слишком далеко, потому приказал капитану Кравченко срочно послать на выручку два взвода. Тем более, Кравченко докладывал, что разъезд уже почти уже взят.

Горчаков с саперами все еще лежал за штабелем шпал возле разбитого пакгауза, отстреливаясь последними патронами. Немцы наседали со всех сторон. Пехота, высадившаяся из бронетранспортеров, и эсэсовцы из зондеркоманды пытались отрезать саперов от основных сил.

— Патроны кончаются! — крикнул Семенчук.

— Держись! — ответил Горчаков. — Сейчас наши подойдут!

И они подошли. Бойцы майора Васильева, услышав стрельбу на фланге, прорвались через траншеи и ударили немцам в спину.

— Ура! — заорал старшина Шатунов, врываясь в расположение врага и закидывая немецкий бронетранспортер гранатами.

Ополченцы, бывшие узники, дрались с остервенением. Они знали, что пощады не будет, если снова угодят в плен. И еще они люто ненавидели немцев, желая им отомстить, как можно страшнее. Потому и сражались со всей яростью, не брали пленных, стреляли в упор, добивали эсэсовцев штыками, прикладами и даже простыми ножами.

— Горчаков! — крикнул Васильев, увидев лейтенанта. — Живой?

— Живой! — ответил тот, поднимаясь. — Но патроны на исходе.

— Ничего. У нас тоже почти кончились, — усмехнулся Васильев, — Но мы тут немцев перебили, считай, в рукопашной. Гранатами и штыками.

Капитан Кравченко, прорвавшись через железнодорожные пути, повел своих десантников в атаку на эшелоны, которые стояли на запасных путях между разъездом Завальный и станцией Вертерхово. Немецкая полнокровная охранная рота, незадолго перед боем получившая пополнения по железной дороге, — человек сто двадцать, не меньше, — засела в вагонах и за насыпью, отстреливаясь из пулеметов и карабинов. А из-под вагонов строчили пулеметы.

— С флангов обходим ползком! — скомандовал Кравченко. — В лоб не лезем, перебьют!

Десантники рассредоточились. Треть роты залегла на месте, отвлекая врагов на себя, остальные осторожно продвигались вперед ползком по флангам. Тут очень выручили пулеметчики Панасюка, которые вели огонь на подавление вражеских огневых точек. Благодаря этому, остальные десантники ползком и перебежками быстро обходили немцев с двух сторон.

Капитан милиции Яковлев со своими партизанами в это время заходил с другой стороны. Они не были обучены тактике регулярных войск, но лес и этот разъезд знали, как свои пять пальцев.

— В распадок к ручью! — скомандовал Яковлев. — По руслу выйдем немцам в тыл.

Партизаны, пригнувшись, побежали по замерзшему руслу ручья, которое вело прямо к хвосту эшелона.

— Тихонько, не стрелять раньше времени! — предупредил Яковлев.

Первых двух немцев, сидевших у последнего вагона, сняли ножами. Третьего, который заметил движение, сам Яковлев застрелил из нагана с глушителем. Тут их заметил еще один немец и поднял тревогу.

— Вперед! — заорал Яковлев.

Партизаны ворвались в эшелон с тыла, уже не таясь, расстреливая немецких солдат, не успевших даже повернуться. А десантники, услышав стрельбу с другой стороны состава, поднялись в стремительную атаку, преодолев последние метры до эшелона.

Немцы, зажатые с двух сторон, дрогнули. Кто-то побежал к лесу, кто-то поднял руки. Но большинство сражалось до конца — эсэсовцы из зондеркоманды, которые отошли к эшелонам вдоль путей вместе с охранной ротой, не сдавались. Но партизаны и десантники еще поднажали. И через полчаса эшелоны были захвачены.

— Трофеи серьезные взяли! — доложил Кравченко Ловцу по радио, пробежавшись вдоль вагонов, только что зачищенных его бойцами. — Целых три эшелона! Внутри ящики со снарядами, патроны, мины. Продовольствие: мука, тушенка, галеты, шоколад. И цистерны с топливом на запасных путях, которые немцы не успели поджечь. А еще склад с обмундированием, несколько грузовиков и две зенитки.

— Немцы успели подвезти своим боеприпасы и еду, — усмехнулся Яковлев, слушая его доклад в микрофон рации. — А получилось, что для нас старались.

С севера, со стороны станции Вертерхово, тоже все это время гремел бой. Майор Владимир Жабо бросил в атаку свои резервы — партизан из разных мелких отрядов, сведенных в три роты, бывших окруженцев, составивших еще один сводный батальон, и основную часть отряда «Северный медведь», который наступал из леса с востока.

— Десантники Ловца ворвались на разъезд! — докладывали Жабо. — Их саперы подорвали пути к югу от станции. Немцы остались без подкреплений!

Потом еще пришли хорошие вести:

— Первая линия траншей взята партизанами! Вторая — тоже наша! Окруженцы врываются на станцию!

Жабо с автоматом в руках шел в третьей волне атаки, подгоняя отстающих.

— Вперед! — орал он. — Кто до станции добежит — тот и победил! Немцы уже бегут! Они бросают оружие! Еще немного поднажмем, братцы!

Его бойцы бежали по снегу, стреляя на ходу. Немцы, деморализованные тем, что их обошли с двух сторон, отступали к лесу на запад, неся огромные потери.

— Станция наша! — доложил командир разведки.

— Закрепляйтесь! — приказал Жабо. — И ждите указаний.

Вскоре десантники Кравченко, захватив эшелоны, стоящие на путях, соединились с отрядом Жабо на станции Вертерхово. Партизаны Яковлева пришли туда же, зачищая лес вокруг железной дороги и захватив по пути несколько немецких блиндажей и складов.

— Майор Жабо! Снова встретились, получается! — крикнул Кравченко, увидев знакомую фигуру в командирском полушубке с зелеными петлицами пограничника.

— Капитан Кравченко! Рад снова видеть! — ответил тот, шагая навстречу. — Как у вас? Как с потерями?

Десантник ответил:

— Есть и убитые. И раненых много. А у вас?

Жабо сказал:

— Как видите. У нас то же самое. И спасибо за помощь!

— Не нам — вам спасибо, что немцев отвлекали, — ответил капитан. — Вы бы и без нас станцию взяли.

— Взяли бы, но дольше. И с большими потерями. А так — меньшей кровью и гораздо быстрее. Да и разъезд нам не отбить было бы сходу. А без разъезда станцию долго не удержать.

Они обнялись, как старые друзья, хотя виделись до этого всего несколько раз.

Ловец, закончив разбираться с немецкой батареей, спустился с холма и направился к разъезду Завальный, по пути рассматривая трофеи. Рядом с ним шли Смирнов, Ковалев, четверо снайперов-разведчиков и несколько автоматчиков. Остальные бойцы из взводов Смирнова и Ковалева остались при захваченных немецких орудиях, укрепившись на высоте 209, господствующей над этим участком железной дороги.

Повсюду после боя что-то горело. Чадила горящим бензином подбитая немецкая техника. Горели вагоны. И в отсветах пламени было хорошо видно, где сражение оказалось более яростным. Ближе к железнодорожным путям возле траншей и уничтоженных пулеметных точек бесформенными темными кочками на снегу лежали трупы. Там же чернели и воронки от снарядов. А под ноги попадалось брошенное оружие. Там еще стонали раненые, которым, впрочем, санинструкторы, пришедшие с партизанами, оказывали уже первую помощь.

Попаданец торопился. Он порывался поскорее вернуться к обозу, чтобы посмотреть, как там Клавдия и Рекс. Но тут прибежал порученец от Жабо. Боец сообщил, что майор ждет Ловца на станции для важного разговора. И пришлось идти туда.

На фоне разбитых вагонов и горящих в отдалении цистерн на платформе стоял Жабо в полушубке и в ушанке с красной звездочкой. Автомат ППШ-41 висел у него на груди. Запах гари, пороха и смерти витал в воздухе. Пленные немцы, которых партизаны и окруженцы из «партизанского полка», в отличие от десантников, все-таки взяли в плен предостаточно, убирали трупы под конвоем.

— Здравствуй, Коля! — произнес Жабо, улыбаясь и протягивая руку.

— Здравствуй, Володя! — ответил Ловец, пожимая ладонь смелому пограничнику.

— Хорошо мы поработали, — усмехнулся майор, оглядываясь по сторонам. — Сгоревшие танки и пушки! Захваченные эшелоны и склады! Оставшиеся немцы в панике сбежали. А те, что не успели сбежать — сдались. Теперь у нас есть и продовольствие, и боеприпасы. И пленные.

— И много фрицев в плен взяли? — спросил Ловец, кивая на колонну немцев, которую вели к станции.

Жабо ответил.

— Человек пятьдесят. В основном, простые пехотинцы из охранных рот. Эсэсовцы и фельджандармы не захотели сдаваться. Но мы все же захватили живьем несколько их унтеров и даже двоих офицеров. С ними потом разберемся, допросим, как следует, — Жабо достал папиросу, закурил. — А ты, я смотрю, Епифанов, немного ранен?

— Царапина, — ответил Ловец, трогая левую щеку, которую задело вскользь осколком, когда еще он с бойцами Ковалева и Смирнова входил в лес, направляясь к высоте от разъезда. Он даже сразу и не заметил этого пустяка, а теперь, когда не вытертая вовремя кровь на щеке запеклась сама по себе, со стороны казалось, что рана гораздо больше и страшнее, чем она была на самом деле.

Жабо сменил тему, удивив попаданца:

— А мне тут, Коля, сегодня самолетом У-2 переслали новую директиву Ставки за подписями Сталина и Василевского. Пишут, что ликвидация немецкой группировки на Ржевско-Вяземском выступе слишком затянулась. Приказывают не позднее 25 марта нам соединиться с наступающими от фронта нашими войсками возле Милятино. Выделяют для наступления вдоль железной дороги еще пять стрелковых дивизий и две танковые бригады из Резерва Верховного Главнокомандования. Я уже перепроверил шифровкой в Центр. Все верно.

Попаданец хмыкнул.

— Хм, хорошие новости! Пять дивизий с танковыми бригадами — это немалая сила, если ее с умом использовать, а не распылить попусту или положить в лобовых штурмах.

Жабо помрачнел, проговорив:

— А вот тут и неизвестно, как пойдет. Этим из резерва как раз приказано для начала штурмовать высоты Заячьей горы возле Фомино Первого и Фомино Второго и взять их любой ценой, перерезав Варшавское шоссе. Сам понимаешь, это дело нелегкое. Я по карте внимательно посмотрел. В том месте рельеф гораздо больше немцам благоприятствует. Высоты за ними, а нашим предстоит наступать по низине с юго-востока через болото Шатинский мох. Оно там распростерлось перед этими самыми холмами и простреливается с них. К тому же, со дня на день снег начнет таять. Да еще и плотину Милятинского водохранилища немцы могут взорвать в любой момент. Ну, чтобы создать очень серьезную водную преграду для наших наступающих войск. Да и потонут красноармейцы в ледяной воде сотнями, ежели такое допустить.

— Значит, нужно постараться, чтобы у немцев не получилось, — сказал Ловец. — Надо попробовать нам занять плотину и взять Заячью гору до того момента, как наши вперед попрут со всей дури.

Жабо вздохнул и спросил:

— Да как же ее взять, если высота хорошо укреплена, а с нее все вокруг на километры простреливается?

Попаданец объяснил:

— Возьмем тем же способом, как я высоту 209 только что взял вместе с немецкой батареей. Просочимся в ночи малыми группами с разных сторон. Нападем неожиданно. И готово. Только сил больше потребуется, чем пара взводов, раз там укрепления посерьезнее. Сначала проведем разведку и уточним. Потом детальный план операции разработаем и жахнем.

Жабо задумался, потом кивнул.

— Ладно. Будем готовиться. А сейчас — давай сначала посмотрим, что мы тут захватили. Подсчитать нужно трофеи.

К станции подходили все новые группы бойцов. Десантники, партизаны, ополченцы Васильева — все тащили что-нибудь. Ящики с патронами, гранатами, минами. Трофейные пулеметы, автоматы, карабины по несколько штук. Немецкие плащ-палатки и маскхалаты целыми тюками, спальные мешки, фляги, ремни, котелки и прочие полезные на войне вещи.

— Несите к складу! — командовал милиционер Яковлев, указывая на единственное полностью уцелевшее здание пакгауза. — Сортируйте! Оружие отдельно, боеприпасы отдельно, продовольствие отдельно!

— Товарищ капитан, — обратился к нему молодой десантник, — а шоколад куда? Тут целый ящик трофейного шоколада.

— В общий котел! Чтобы потом бойцам раздать централизованно. Заслужили.

Партизаны Яковлева тащили мешки с мукой и крупой. Кто-то нашел ящики с немецкими консервами. Радости не было предела.

— Смотрите, — показывал молодой партизан Ванька Фандин, — настоящая немецкая тушенка! Свиная!

— Не свиная, — усмехнулся другой, постарше. — Конская. Немцы лошадей на консервы пускают. Но есть можно.

— И на том спасибо, — сказал Ванька, пряча банку в вещмешок.

Васильев со своими ополченцами разгружал эшелон с боеприпасами. Тяжелые ящики передавали из рук в руки. Работа шла непрерывно, как на конвейере. Цинки с патронами, снаряженные обоймы для карабинов «Маузер-98к», прямые магазины для автоматов «МП-40», ленты для пулеметов в металлических коробах.

— Осторожнее, — покрикивал Васильев. — Не уроните! Там еще и гранаты с минами!

— Да не уроним, товарищ майор, — отвечал сержант-кавалерист Егор Сабуров, который, несмотря на свое назначение командиром взвода, таскал ящики не хуже остальных. — Мы к тяжестям привычные. В лагере у немцев бревна таскали.

Здоровенный старшина Шатунов, который проявил себя геройски в рукопашной, оберегая самого майора Васильева, тоже хорошо помогал.

— Отдохнули бы немного, — сказал Васильев, заметив в свете костров, что у обоих мелкие ранения, — самодельная повязка, пропитанная кровью, на левой руке у Шатунова, а у Сабурова рассечена правая бровь и большая шишка на лбу, похоже, от удара прикладом.

Но они отмахивались:

— Успеется. Сначала разгрузим.

Милиционер Яковлев, который вызвался быть старшим по трофейной команде, докладывал Жабо и Ловцу:

— На станции взяты две 88-мм зенитные пушки с боекомплектом — 280 снарядов. 12 пулеметов «МГ-34» в исправном состоянии с полными комплектами пулеметных лент и запасных стволов. Автоматов «МП-40» — 270. Карабинов — 456. Минометов — 16. Мин для минометов — 840 штук. Ручных гранат — 910. Патронов — очень много. Все еще не пересчитали. К тому же, взяли пять грузовиков «Опель» и семь мотоциклов с колясками без видимых повреждений.

— А продовольствие? — спросил Жабо.

Яковлев зачитал другой список:

— Мешков с мукой и крупой — 168. Ящиков с консервами — 53. Шоколада — 9 ящиков. Папирос немецких — 5 ящиков. Спирта медицинского — две цистерны. Кроме этого, еще и топливо захватили у немцев — 15 цистерн с бензином. И еще семь живых лошадей и четыре мертвых, которые в бою погибли.

— Богато, — усмехнулся Жабо. — Немцы прислали нам подарки.

— Отлично! — добавил Ловец. — Будем воевать против них их же оружием. Только надо все куда-то перепрятать, а то после рассвета, если будет хорошая погода, немцы обязательно устроят авианалет.

— Спрячем в лесу. Мои партизаны в этом большие мастера, — заверил Яковлев. — Лошади пригодятся для перевозок. А павших коней надо разделать на мясо…

Сельский милиционер оказался очень хозяйственным и тут же побежал организовывать схроны. Несмотря на усталость после боя и долгого ночного перехода, бойцы работали с азартом. Понимали: если не успеют разгрузить эшелоны до того, как немцы поднимут авиацию, все трофейное имущество, доставшееся в бою, взлетит на воздух и сгорит на земле.

— Быстрее, быстрее! — покрикивал Яковлев, раздавая указания. — Не для того мы ночью воевали, чтобы сейчас все трофеи бомбами накрыло!

— Товарищ командир, — обратился к нему молодой парень из окруженцев, которых Жабо выделил в помощь партизанам, — а где складировать? В разбитом пакгаузе, что ли?

— В лесу складируйте. Рассредоточивайте под елями. Маскируйте ветками. Чтобы с воздуха не видно было.

Бойцы таскали ящики в лес, делали для них снежные «землянки» вдоль железной дороги, укладывая штабелями и накрывая лапником. Кто-то придумал маскировать трофеи белыми простынями, которых тоже нашли полно в разбитых вагонах.

— Так, — сказал Яковлев, глядя на груду ящиков. — Теперь главное — не разбазарить. У каждого схрона выставить по часовому. Все учтем, распределим. Что нужно для боя, то выдадим бойцам сразу. Остальное — в резерв отправим постепенно на санях, раздадим в деревнях.

— А пленных кормить чем? — спросил вдруг кто-то.

— Баландой лагерной, — усмехнулся один из освобожденных военнопленных. — Пусть поедят то, чем они нас кормили. Вот и узнают, каково это.

В это время пленные немцы, убирая трупы на станции при свете костров, косились на груды трофеев. Кто-то вздыхал, кто-то отворачивался.

Жабо приказал пока пленных не трогать.

— Пусть работают, — сказал он. — Копают и таскают. А потом особый отдел с ними разберется.

Один молодой немецкий солдат, глядя, как довольные десантники тащат ящики с тушенкой, даже заплакал.

— Что, гад фашистский, жалко жратву стало? — спросил его конвоир-ополченец, не надеясь на ответ.

— Я понимать русский, — ответил тот коряво, но понятно. — Я себя жалеть. Не хотеть воевать.

— Зачем же ты тогда приперся к нам, морда фрицевская? — огрызнулся ополченец, но бить пленного не стал.

— Этого отдельно. Раз он русский понимает, то назначим переводчиком для пленных, — приказал Яковлев. — Будем через него им задания давать, что надо делать.

Трупы своих пленные немцы убирали весь остаток ночи. Им объяснили задание через переводчика, выдали лопаты и приказали хоронить павших соотечественников в широком окопе, прорытом для танков между станцией и разъездом. И они кое-как справлялись. Одни таскали мертвых с путей и от вагонов, другие отвозили к кладбищу на волокушах. Потом менялись. Мертвецов складывали на дно окопа, засыпая комьями мерзлой земли и снегом.

— Быстрее! — покрикивал конвоир. — А то скоро рассвет, налетят самолеты, и вам, фрицы, достанется от своих же.

Немцы торопились. Они тоже не хотели попасть под бомбежку. Попав в плен к русским, они чувствовали себя не так уж и плохо, радуясь тому, что война для них уже закончилась, и они все-таки остались живы, хоть и сдались.

Когда разъезд Завальный и станция Вертерхово были взяты под полный контроль, небо снова затянуло облаками. На рассвете начал падать пушистыми хлопьями снег почти без ветра. Летной погоды не ожидалось, и это всех успокоило.

Люди сидели у костров, грелись, ели трофейную тушенку, пили чай с шоколадом. Кто-то чистил оружие, готовясь к новому дню войны. Многие уже спали, устроившись у огня и накрывшись плащ-палатками.

В это время три майора, — Епифанов, Жабо и Васильев, — а также капитан Кравченко, собрались на оперативное совещание в уцелевшем крыле станционного здания.

— Железная дорога у нас в руках, — сказал Жабо, водя пальцем по карте при свете керосиновой лампы. — Немцы не смогут перебрасывать резервы в этом направлении.

— Трофеев много. Теперь хватает не только оружия, но и продовольствия, — добавил Кравченко. — Есть возможность организовать прочную оборону на этих позициях и продержаться пару недель.

— Да, мы пока закрепимся здесь, — поддержал Ловец. — Очень важно хорошо укрепить высоту 209. Она господствует над всей местностью. Немцы обязательно попытаются отбить разъезд и станцию, а наши позиции на холме помешают. У нас теперь есть артиллерия. Встретим, как надо.

— И трофейные зенитки хорошо бы поставить на боевое дежурство, — заметил майор Васильев.

— Если мы успеем взять Заячью гору с тыла до наступления с фронта, то немцы не смогут укрепиться так, чтобы прорыв стоил нашим огромных жертв. — сказал Ловец.

— А сил хватит, чтобы эту гору взять? — спросил Кравченко.

Ответил Жабо:

— Хватит. У нас теперь есть оружие, боеприпасы, продовольствие. И главное — люди, которые верят в победу.

— За день все разведаем, — сказал Ловец. — А к вечеру по результатам подготовим штурм.

— Тогда — по рукам, товарищи командиры, — сказал Жабо. — А сейчас надо организовать бойцам отдых. Пусть поспят, пока вражеские стервятники не налетели. Да и нам самим надо бы немного отдохнуть.

Когда пришла весть, что станция и разъезд взяты, Клавдия занималась привычной работой, перевязывая раненых вместе с санинструктором Скомороховым возле костра. Чодо с перевязанной ключицей, но с автоматом в здоровой руке, держался чуть поодаль, охраняя их на всякий случай.

Клавдия в очередной раз возвратилась к резервным санитарным саням за перевязочными материалами. И Рекс, которого она позвала, услышав знакомый голос, открыл глаза, поднял голову и лизнул ее руку.

— Живой? — спросила Клавдия. — Отогрелся немного от костра?

Пес чуть заметно вильнул хвостом.

— Валерку убили, — сказала она ему. — Я думала, что и ты умираешь. Но теперь вижу, что получше тебе. Ничего, мы тебя выходим. Осколки каким-то чудом тебя не задели. Значит, судьба тебе жить. А это просто контузия.

Она налила в миску теплой воды, прокипяченной на костре для медицинских целей, но уже остывшей, поднесла к морде пса. Рекс пил долго, с трудом, но пил.

— Молодец, — сказала она. — Молодец, дружок. Потихоньку выздоровеешь. Вот твой хозяин вернется, и сразу очухаешься.

Она гнала от себя мысли о Ловце, не зная, жив ли он? Ее волновало, почему он не возвращается? Почему оставил ее с обозом, приказав не высовываться на передний край, где она могла бы принести больше пользы? Ее мучили все эти вопросы, но, вроде бы, никто не приносил дурных вестей о Ловце. Наоборот, радисты сообщили, что Ловец взял высоту и захватил немецкие пушки. И Клава не понимала, почему же он не возвращается, хотя бы не к ней, а к своей верной собаке?

Тут по рации передали обозу приказ выдвигаться к станции. Прислали и лошадей. Еще две клячи для обоза. И, погрузив раненых на сани с помощью десантников, Клавдия, поехала с обозом на новое место.

Несмотря на приказ отдыхать и на то, что все ужасно устали, многие бойцы не спали. Партизаны, десантники, ополченцы из бывших узников — все они смешались, сидели у костров, делились трофейными сигаретами и консервами. Кто-то рассказывал о своем, кто-то слушал, кто-то просто молчал, глядя на огонь.

— А вы откуда? — спросил молодой десантник у партизана с окладистой бородой.

— А мы здешние, — ответил тот. — Из Глухово. Немцы избу сожгли, семью убили. Ушел в лес, людей собрал. Теперича у Жабо в полку воюем.

— А мы из-под Москвы, — сказал десантник.

— Так мы с вами соседи получается, — усмехнулся партизан. — Воевать вместе будем.

— Вместе уже и воюем, — согласился десантник.

Ополченцы майора Васильева, — бывшие узники немецкого лагеря, — сидели отдельно. Они еще не отошли от плена, не привыкли к свободе. Но когда партизаны предложили им разделить трапезу, не отказались.

— Держите, — сказал какой-то старик, протягивая банку тушенки. — Ешьте, набирайтесь сил. Воевать еще много.

— Спасибо, — ответил старшина Шатунов, вскрывая банку ножом. — Спасибо, братцы.

А старшина из окруженцев, которого все называли по фамилии Корнеев, разливал трофейный спирт по кружкам.

— По сто грамм, — сказал он. — За победу!

— За победу! — повторили все.

Выпили. Кто-то закашлялся, кто-то из бывших узников вытер слезы — спирт пробрал до печенок после долгого воздержания. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел и смотрел на других. Но все чувствовали — это момент единения. Момент, когда забываются все различия по национальностям и землячествам. Остаются только люди, которые вместе воюют, вместе страдают и вместе стараются победить.

Медики, пришедшие с отрядами Жабо, развернули полевой госпиталь в одном из уцелевших домов деревни Вертерхово, находящейся недалеко от станции. Раненых свозили после боя со всей округи — из траншей, из леса, с высоты возле Баскаковки, с разъезда Завального.

Клавдия, несмотря на ужасную усталость и желание спать, довезла раненых и проследила, чтобы комиссара Липшица срочно прооперировали. Липшиц всю дорогу пролежал в санях без сознания, но пульс был ровным. Пуля вошла под ключицей, прошла рядом с артерией, но не повредила ее. А вышла между позвоночником и лопаткой.

— Жить будет, — сказал партизанский хирург, когда Клава, разместив всех своих раненых из обоза, дождалась окончания операции. — Отлежится месяц — и снова в строй.

— Спасибо, — сказала Клавдия.

— Не за что, — ответил он. — Это моя работа.

Клавдия повернулась к выходу. И тут в госпиталь вошли три женщины, накинув белые халаты поверх телогреек. Старшая — стройная, с русыми волосами, выбивающимися из-под белой медицинской косынки. Две другие — совсем молодые, румяные. Одна — чернявая, вторая — блондинистая. Обе с санитарными сумками.

Клавдия подняла голову — и замерла. Перед ней стояла Полина. Та самая Полина, которую Ловец освободил из немецкого плена. Та самая, которая потом дожидалась его в Поречной. Та самая, которая осталась при партизанском госпитале в Великополье.

— Здравствуй, Клава, — сказала Полина спокойно, узнав ее. — Нас прислали помочь. Тут очень много раненых.

— Здравствуй, — ответила Клавдия, стараясь не показывать удивления. — Мы справляемся.

— Вижу, — усмехнулась Полина, оглядывая избу, забитую ранеными, с операционной, устроенной в углу за печкой. — Но лишние руки не помешают.

Позади Полины стояли Маша и Валя — те самые молодые санинструкторы, которые вышли в поход вместе с Клавдией, а потом заболели и остались при партизанском госпитале.

— Клава! — заулыбалась Маша, бросаясь к ней обниматься. — А мы думали, вы не выберетесь! Как вы тут?

— Выбрались, — ответила Клавдия, невольно улыбнувшись в ответ. — И вы, я смотрю, живы-здоровы?

— Живы, — сказала Валя. — Полина нас выходила. Она хорошая.

— Хорошая, — повторила Клавдия, посмотрев на Полину.

Та встретила ее взгляд спокойно, без вызова.

— Давайте работать, — сказала Полина. — Раненых много. Некогда разговоры разговаривать.

И они начали работать. Вместе. Клавдия и Полина — женщины, которых связывал один мужчина. Но на войне, как на войне: медсестрам не до ревности, если надо спасать жизни.

Когда Ловец наконец-то добрался к обозу, сани с ранеными уже разгрузили. Клавдии не было видно, а Рекс лежал отдельно в сенях крестьянского дома на чистой подстилке, укрытый попоной. Рядом на лавке сидел молодой санитар Скоморохов.

— Как он? — спросил Ловец.

— Доктора говорят, что контузия у собаки, — ответил санитар. — Но жить будет. Через пару дней встанет.

Когда Скоморохов ушел внутрь избы, Ловец присел на корточки рядом с овчаркой, положил руку на загривок. Шерсть была жесткой, в запекшейся крови — не Рекса, чужой, тех двух овчарок, которые разлетелись в клочья у него на глазах, прокладывая путь через минном поле.

— Рекс, — тихо позвал Ловец. — Ты как?

Пес шевельнулся, услышав его голос, и открыл глаза. Ловец вздохнул с облегчением. А Рекс дернул головой, поднял ее, чихнул — и вдруг посмотрел на Ловца. Не так, как раньше. Раньше в собачьих глазах была преданность, привязанность, желание угодить вожаку. Сейчас — что-то другое. Осмысленное. Глубокое. Совсем не собачье.

Ловец замер.

— Эй, — сказал он. — Ты меня слышишь?

Рекс моргнул. Один раз. Медленно закрыв глаза и открыв, глядя пронзительным взглядом. Попаданец почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он уже видел такой взгляд. У себя в зеркале. Когда понял, что не сдох в Бахмуте, а очнулся в сугробе у деревни Иваники в сорок втором.

— Знаешь, дружище, — сказал Ловец, стараясь говорить ровно, хотя внутри все дрожало, — ты какой-то слишком правильный для собаки.

Рекс смотрел, не отрываясь. А Ловец продолжал говорить:

— Ты слишком умный. Слишком понятливый. Никогда не лезешь на рожон без команды. Не лаешь по пустякам. Собаки так не делают. Даже самые дрессированные.

Рекс моргнул снова. Ловец наклонился ближе, почти коснулся лбом собачьей головы, глядя псу в глаза.

— Может, ты тоже здесь чужой?

И тут произошло то, чего он не мог объяснить.

Не слова. Не звуки. Что-то другое — обрывки мыслей, образов, чувства, ворвавшихся в его сознание, как радиопомехи. Ловец не слышал голоса, но понимал каждую мысль. Как будто кто-то говорил прямо в мозг.

«Да. Я чужой в этом времени. Но я не оттуда, откуда ты».

Ловец отшатнулся и чуть не упал.

— Твою мать, — выдохнул он.

Рекс приподнялся на передних лапах. Пошатнулся, удержался. Сел ровно и смотрел пристально. Прямо в глаза.

И снова волна — образы, звуки, чужая память. Пустыня. Жара. Пыль, которую ветер гонит по глинистым сопкам. Вертолеты, режущие небо винтами. Молодые парни с уставшими глазами в панамах военного образца, вооруженные автоматами АК-74. И он — один из них. Лейтенант Андрей Кондрашов.

Сначала Кабул. Потом Кандагар. Восемьдесят седьмой, восемьдесят восьмой. Мотострелки. Разведрота. Выход в ущелье. Засада. Духи бьют с трех сторон. Командир, капитан Бондаренко, убит. Лейтенант берет командование на себя. Организует оборону. Держится четыре часа. Но патроны кончаются, помощь не приходит, а духи продолжают атаковать. Тогда он приказывает разведчикам постараться уйти, а сам остается прикрывать отход у пулемета, вызывая по рации огонь на себя. «Град» работает по квадрату. И его накрывает вместе с духами.

Собака говорила мыслями: «Когда я очнулся, вокруг — темнота, теснота, тепло. Чей-то большой язык вылизывает меня. Потом понял — я просто маленький щенок. Немецкая овчарка. Питомник вермахта, где-то под Берлином. Меня растили, кормили, учили. Я прикидывался собакой. Долго прикидывался. Годы. Иногда забывал, кем был раньше. А иногда все возвращалось — человеческая сущность прорывалась наружу. Я быстро понял, в какое время попал и где очутился. Но не хотел служить немцам. Я боялся выдать себя, опасался, что немцы заметят странности в моем поведении. Тогда усыпят или вскроют череп для экспериментов, чтобы вживить какие-нибудь электроды. Так и продержался, затаившись. После учебки меня отправили охранять лагерь польских военнопленных. Оттуда послали на восточный фронт, прикомандировали к зондеркоманде моего дрессировщика — Клауса Хайница. Гнилой был человек. Лупил меня плеткой. Он чувствовал, что я какой-то не такой, не как другие собаки. И я делал вид, что слушаюсь. Что еще оставалось? А сам ждал удобного момента, когда смогу сбежать к своим. Когда ты появился в том лесу, где мы встретились, я учуял тебя за версту. Ты пах по-другому. Не как все. И я понял — ты свой. Не просто свой, потому что русский. Свой по сути. Такой же, как я. Может быть, с другого времени, но из той же породы».

Рекс замолчал. Ловец сидел, не в силах вымолвить ни слова. Перед глазами все еще стояла чужая жизнь. Афганские горы и пустыни. Пыль. Кровь на песке. Молодой лейтенант в разодранной полевой форме, который кричит в рацию: «Огонь на меня! Огонь на меня, мать вашу!»

— Ты же Андрей, — тихо сказал Ловец. — Тебя звали Андреем Кондрашовым!

Пес склонил голову. Шерсть на загривке приподнялась.

«Ты не боишься меня?» — пришла мысль.

— Я? — Ловец усмехнулся, и усмешка вышла кривой, нервной. — Я там у себя в говно вляпался из-за своей дурацкой любви, потом в Бахмуте взорвался и в сорок второй перенесся. Здесь уже прошел через ледяной ад. Чего мне бояться? Собаки, которая говорит со мной мыслями советского офицера, погибшего в Афганистане?

«Я не говорю. Не умеют собаки говорить. Я просто посылаю тебе, Николай, свои мысли, когда смотрю в глаза. Ты слышишь их, потому что мы оба не отсюда. Я быстро понял, что канал всей этой телепатии открывается, когда мы рядом и смотрим друг другу в глаза».

Ловец кивнул. Это объясняло многое. Почему пес понимал команды с полуслова. Почему никогда не ошибался на минном поле. Почему смотрел на мир не как зверь, а как человек, попавший в звериную шкуру.

— Сколько тебе лет? Ну, по человеческому счету? — спросил Ловец.

Пес посмотрел в сторону леса.

«Двадцать пять лет. Было. Родился в шестьдесят третьем. В училище поступил в восемьдесят первом. В Афган попал в восемьдесят седьмом. Там и кончился. Восемьдесят восьмой год, весна. Я умирал долго и мучительно. Пулевое в левую ногу, второе — в живот под бронежилет. Я уже не жилец был, когда огонь на себя вызвал. Потом еще три попадания по ногам осколками. Потом, видно, уже смертельное — в шею. Должен был получиться из меня „груз двести“. Но очнулся почему-то глупым щенком. Ничего не понял сначала. Думал — бред, галлюцинации. Потом — стало доходить, что это новая жизнь у меня такая в новом теле. Прямо, как у Высоцкого в той песне. „Хорошую религию придумали индусы“ и все такое про перерождения, мол, „этот милый человек был раньше добрым псом“. И ведь песня в точку! Только в моем случае наоборот получилось. Был человеком, а стал овчаркой».

Ловец поинтересовался:

— И сколько ты в этой новой собачьей жизни?

«Три с половиной года. Щенком необученным был несколько месяцев. Потом дрессировка, собачья учебка. Потом служба в охране лагеря с поляками, потом фронт. Многое пришлось учить заново. Нюхать мины — например. Я такое, понятное дело, не умел раньше. А тут пришлось все полезное подхватывать и хорошенько запоминать, чему учили. Я чувствовал, что пригодятся навыки. Выживать по-собачьи тоже учился. Там не так просто все. Свора, своя иерархия, свои вожаки. Сначала слушался. Потом понял, как самому стать вожаком».

— Вожаков на переправе не меняют, — машинально сказал Ловец, переиначив старую мудрость про коней.

Рекс, или уже Андрей? Снова внимательно посмотрел на него. Ответил мыслями:

«Не меняют до тех пор, пока не придет тот, кто сильнее. Ты сильнее. Я признал тебя сразу. Не только, как вожака. Как брата по оружию. По нашему с тобой положению, о котором никто, кроме нас, не знает».

Ловец протянул руку, погладил собаку по голове. Пальцы дрожали — не от холода.

— Значит, земляк, — сказал он. — Почти. Афган — это не Бахмут, но тоже мясорубка та еще. Прости, что пальцы дрожат. Ком в горле, как про Бахмут вспоминаю…

«Понимаю, — ответил пес мыслями. — В Афгане я тоже видел много смертей, терял товарищей. А в душе все болит до сих пор, как вспомню. Каждый день. Каждый бой. Да и здесь не лучше. Каждый раз, когда вижу, как немцы убивают наших, сердце мое собачье кровью обливается. Здесь даже хуже, чем в Афгане. Там жара донимала, а здесь на войне лютый холод. Хорошо еще, что у меня шерсть есть. Немного греет, но все равно в мороз очень мерзну».

— А сейчас ты как? — спросил Ловец. — Контузия что-то изменила в тебе?

Рекс, вернее Андрей, ненадолго задумался, потом взглянул в глаза, послал мысли.

«Контузия эта была — как удар током. Что-то щелкнуло внутри и словно бы переключилось. Собачье нутро отступило. Человеческое — вернулось. Теперь снова помню все очень ясно из своей прошлой жизни. Свою смерть под Кандагаром. Свою жизнь до нее. Свою жизнь после — в шкуре овчарки. Раньше я прятал в себе человеческое. Боялся. Думал — если узнают немцы, то усыпят. Теперь — плевать. Тем более, что ты рядом и в обиду меня не дашь. Это я о тебе сразу понял. Ты из тех, кто стоит за своих до конца».

Пес поднял голову, посмотрел в глаза Ловцу.

'Ты тоже из другого времени. Из будущего, которое теперь и для тебя — прошлое. Я знаю. Я видел тот твой приборчик с яркими фотографиями, который ты показывал Клавдии в Можайске.

Ловец воскликнул:

— Ах ты, маленький мерзавец, подсматривал, значит, за нами?

Пес потупил взгляд совсем по-человечески. Потом снова поднял глаза и передал мысль:

«Извини. Так вышло. Ты сам приказал мне быть рядом…»

— Ладно, проехали, — сказал Ловец. — В конце концов, я тоже видел, как ты драл тех лагерных собак, что потом на минах подорвались.

А пес снова заглянул ему в глаза, послал новую мысль:

«Командир, ты говорил про какой-то Бахмут. Это где?»

— Артемовск. Донбасс. 2023 год, — коротко ответил Ловец. — Ты прошел Афган. Я прошел Бахмут. Оба знаем цену жизни и смерти. Оба умерли там и воскресли тут. Почему — не знаю. Но, раз так получилось, то продолжим сражаться. Ты ведь тоже воин, хоть и четвероногий.

«Ты воскрес человеком. Я — собакой. Тебе повезло больше. Вопрос: почему и зачем нам судьба дала второй шанс?»

— Зачем? — Ловец усмехнулся горько. — Может, все-таки затем, чтобы эта мясорубка войны сожрала поменьше жертв?

Пес кивнул, совсем, как человек, взглянул на Ловца.

«Может, затем, чтобы мы помнили. Чтобы не забывали, что война — это всегда, в любом времени, одно и то же. Кровь, грязь и смерть. И свои, которых надо спасать от врагов. Поверь, я очень рад, что нашел тебя. Три с половиной года в этой шкуре. Один. Без единого слова. Ты даже не представляешь, каково это — молчать. Слышать все, понимать, но не суметь ответить».

— Теперь можешь говорить со мной, — сказал Ловец. — Мысленно я тебя всегда слышу, если в глаза смотришь.

«Ты слышишь, потому что мы оба переходы сквозь время прошли. Вот канал телепатический и открылся. Я читал про подобные вещи в фантастических книжках. Так что можем общаться, пока я не умру».

— Не умрешь, — жестко сказал Ловец. — Я не дам.

«Командир, — в мыслях собаки-попаданца вдруг проступила какая-то горькая усмешка, — ты такой же шальной, как мой комроты Бондаренко. Тот тоже говорил: „Не умрешь, я не дам, прикрою, если что“. А сам погиб через две недели от шальной пули. В том бою, что и я потом. Только он — раньше на несколько часов».

— Я живучий, — сказал Ловец. — Все говорили у нас в располаге под Бахмутом, что я упрямый и непробиваемый, как танк.

Они помолчали. Вокруг суетились санитары, принимали раненых, относили в сани тех, кого нужно было везти куда-то дальше.

— Вот что, Андрей, — сказал Ловец псу тихо, улучив минутку, когда рядом никого не было. — Давай-ка, брат, я буду теперь называть тебя не Рекс, а Афганец. Так мне будет проще. Да и тебе пора уже новое имя заиметь. Не немецкое.

Когда уже рассвело, Ловец забылся тяжелым сном, растянувшись на жесткой лавке. Ему приснился Бахмут. Не тот, что показывали в новостях. А тот, что остался в подкорке — вонь мясной гари, перемешанная со сладковатым запахом разложившейся плоти. Он снова сидел в их располаге в подвале разбитой хрущевки, сжимая гитару. Не оружие. Обыкновенную гитару, найденную в развалинах брошенной. Пальцы щипали струны, извлекая мелодию. Подростком он баловался игрой на этом инструменте. Теперь играл для своих. Для Васи-«Шухера», для Паши-«Шамана», для их командира Сереги-«Охотника» и для фельдшера Сани. Они улыбались, грязные, злые, уставшие. Они верили в него, в снайпера их штурмовой группы. Как сейчас десантники верили в майора Епифанова.

А потом прилетела вражеская ракета «Хаймарс». Перекрытия подъезда сложились внутрь, как карточный домик. Гитара хрустнула, пробитая осколками. Ловец пополз в темноте, задыхаясь в пыли, поднятой взрывом. Он полз, царапая ногтями бетонную крошку, и нащупал лицо Шухера. Теплое, липкое. Раздавленное упавшим куском бетона.

— Ты обещал выжить, — сказал Шухер во сне голосом Ковалева. — Ты обещал, Ловец!

Ловец проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Рука сама метнулась к кобуре с «ТТ», но рядом был всего лишь Ковалев. В свете коптилки лицо разведчика казалось вырезанным из старой бересты.

— Товарищ майор, — шепотом сказал Ковалев. — Разведка вернулась. Плохие новости. Немцы нас ждут.

Ловец сел, потер лицо. Левая щека, задетая осколком, саднила. В землянке рядом с деревней Вертерхово, которую выделил им Жабо от щедрот, пахло сырой землей, махоркой и потом. Рядом, свернувшись калачиком, дремал пес-попаданец, но уши его торчали, как радары.

— Докладывай, — приказал Ловец Ковалеву.

— У Милятино не протолкнуться. Немцы перебросили туда пару полков. Не эсэсовцы, отборные пехотинцы. И главное, товарищ майор, — Ковалев развернул карту, подсвечивая фонариком, — они словно бы знают наш маршрут. Старые просеки заминированы. На высотах — пулеметные гнезда с перекрестным огнем. Мы нашли свежие окопы. Сориентированы именно с юга на север.

— Сориентированы, чтобы нас встретить? — Ловец почувствовал, как по спине побежал холод, не имеющий отношения к мартовскому утру.

Ковалев подтвердил:

— Так точно. У них там, в штабе, кто-то умный сидит. Он проанализировал наши вылазки. Немец понял, что мы всегда обходим через леса и бьем в тыл. И теперь они принимают меры. У них там на направлении в сторону Варшавского шоссе вдоль всего Милятинского водохранилища и речки Вороня к западу от него не просто засады, а эшелонированная оборона.

Ловец задумался. В голове защелкало, как в счетной машинке. «Просчитали, суки! Все-таки просчитали! Раньше я играл партитуру один, как хотел. Теперь и у немцев нарисовался свой дирижер».

Пес поднял морду, зевнул, показав клыки. Посмотрел в глаза. И Ловец невольно скинул ему свое возмущение действиями противника. А потом сразу уловил и знакомую ответную волну — не слова, но мысли и образы.

«У немцев аналитики из старых вояк, — пришла мысль. — Такие многое могут понять из наших действий. Они просто вычисляют, сопоставляя факты. И они понимают, чего мы хотим добиться и куда нацеливаемся. Потому и ставят засады на всех возможных направлениях».

Ловец кивнул псу, словно тот сказал это вслух.

— Ковалев, сейчас отдохни пару часов, а потом — снова в разведку. Я с вами пойду. Поменяем план. Пойдем не к Милятино, а в другую сторону. Выйдем к верховью речки Баскаковка. Попробуем оттуда разведать подходы к Зайцевой горе со стороны хутора Калуговский и озера Бездон. Сделаем крюк восточнее.

Ковалев сказал:

— Там же незамерзающая трясина, товарищ майор. Даже на лыжах не пройти.

— Значит, будем ползти, но пролезем, — Ловец был непреклонен. — Главное, что немцы нас там пока не ждут.

Клавдия не спала вторые сутки. Тени под глазами стали черными, как пороховая гарь. В импровизированной процедурной, отгороженной наскоро шторой из простыни, она накладывала швы на рану очередного бойца, находившегося без сознания из-за кровопотери, когда вошла Полина.

Она встала рядом. Стояла и молчала, скрестив руки на груди и глядя на Клавдию.

— Хорошо шьешь, — сказала Полина. — Как на фабрике.

Клава ответила сдержанно:

— Училась в Смоленске. Окончила курсы медсестер.

— Я тоже училась. В Москве. В мединституте. Да не закончила учебу. Пошла добровольцем в санинструкторы после второго курса. Меня война всему научила. — Полина помолчала. — Ты его любишь?

Клавдия на миг замерла. Потом продолжила шить, медленно и аккуратно, не желая отвечать. А Полина продолжала:

— Ты знаешь, Клава, о ком я говорю. О Ловце. О Коле. Я его знала до тебя. Мы познакомились под пулями на фронте возле деревни Иваники. А когда он меня из немецкого плена достал, я думала, что он — ангел. А он просто командир. Храбрый, отважный, но который иногда смотрит сквозь людей. И только на тебя он глядит иначе. А ты, небось, планы на него строишь?

Клавдия подняла глаза. В них не было ненависти, были лишь усталость и решимость, когда она проговорила:

— Я не собираюсь с тобой соревноваться, Полина. У нас война. Его могут в любой момент убить. Меня — тоже. И тебя. Какие планы? Просто надо держаться друг за друга, а не выяснять вопросы, которые сейчас не имеют смысла.

Полина кивнула.

— Да, так легче выжить. И, знаешь, я поняла, что выбирать из нас двоих будет все равно он, — Полина вдруг улыбнулась, криво, одними уголками губ. — Я пробовала разлюбить. Не получается.

Она подошла ближе и сказала:

— Иди отдыхай, Клава. Я подменю. И поешь там еды трофейной в комнате у девочек. А то свалишься. И мне будет некого ревновать, — Полина снова криво улыбнулась. — Война войной, а женщина всегда женщиной остается.

Снег продолжал идти. Облака затянули все небо и нависали низко. Март 1942 года выдался совсем не весенним. Долгая военная зима никак не желала отступать из-под Вязьмы. Это и спасало пока от авианалетов. Но немецкая атака началась в этот день не с бомбежки.

Бронепоезд «Panzertriebwagen Nr. 72», который немцы называли «Толстый Фридрих» за его медлительность, издали напоминал сцепку из огромных утюгов. Он вальяжно выполз со стороны станции Милятинский завод, когда мартовский день подходил к полудню. Первым его увидел старший сержант Валерий Козырев, дежуривший у разъезда Завальный на трофейной зенитке «8,8 cm FlaK 18/36/37», больше известной, как «ахт-ахт».

Настроение у сержанта-артиллериста было хорошим, даже благодушным. Он отдохнул и подкрепился трофейным немецким пайком. И с утра Козыреву, попавшему в окружение еще с октября, казалось, что после такой славной победы, как та, что случилась сегодняшней ночью, немцы оправятся не скоро. Да и погода была нелетной. А значит, за его дежурство возле зенитного орудия не должно произойти ничего плохого. Но только он свернул цигарку, как замер, обнаружив перемену в пейзаже.

Из молочной снежной дымки выдвигалась из леса серая туша. Две бронеплощадки с башнями от танков «Pz.IV», на каждой — по 75-мм короткоствольной пушке и по пулемету. Между ними — паровоз, обшитый бронелистами, с зарешеченными окнами кабины. Сзади — открытая платформа, где стоял наспех закрепленный тросами «Pz.III», а за ним — вторая бронеплощадка с зенитной пушкой и прожектором. Впереди бронепоезд толкал платформу с запасными рельсами на случай подрывов путей и их ремонтов.

— Господи… — прошептал Козырев. — Бронепоезд немецкий ползет…

Он бросил цигарку, крутанул наводку зенитки, закричал, не дожидаясь команды от вышестоящих командиров:

— Огонь! Быстрее, вашу мать!

Первый снаряд ударил под острым углом в бронированный бок паровоза. Толстая сталь накладной брони выдержала — только искры посыпались и черная полоса осталась, когда произошел рикошет. В ответ, заметив замаскированную позицию зенитного орудия на краю леса в том месте, где начинались запасные пути разъезда, ударили обе башни.

«Бум! Бум!» Фонтаны мерзлой земли взметнулись в тридцати метрах от зенитки. Осколки застучали по щиту, заставив Козырева пригнуться.

— Целься по паровозу! Бей в стыки между бронелистами! — заорал подбежавший лейтенант Горчаков, командовавший обороной, пока вышестоящие командиры отсыпались после ночного боя.

Горчаков подозвал радиста, тут же доложил в штаб, развернутый в Вертерхово. Он понимал: сейчас решится все. Если бронепоезд прорвется, то разнесет всю оборону, перебьет бойцов в траншеях возле железной дороги, а потом двинется дальше на штурм Баскаковки. Тут как раз и в той стороне началась стрельба. Из Баскаковки по радио сообщили, что немецкая пехота пошла в атаку с запада, пытаясь прорваться к высоте 209 со стороны деревни Ключики, пока бронепоезд сковывал силы у разъезда.

— Семенчук! — крикнул Горчаков, перебегая ко второй трофейной пушке. — Бронебойными!

— Нет бронебойных, тащ лейтенант! Остались только осколочно-фугасные! Сплошные «чемоданы»!

— Тогда подкалиберными! Что есть?

Семенчук заглянул в ящик, выругался, достал снаряд с красной полосой:

— Кумулятивные. Три штуки. Остальное — осколочные.

Лейтенант скомандовал:

— Три, так три. Заряжай по одному!

Немцы на бронепоезде действовали профессионально, без суеты. Офицер-артиллерист, который командовал башнями, не палил вслепую — он поджидал, когда зенитка Козырева выдаст себя дымом выстрела, и накрывал позицию залпом.

Первое попадание пришлось в расчет зенитки на третьем залпе. 75-мм снаряд разорвался прямо под щитом. Козырева и двоих заряжающих разметало в клочья, орудие опрокинуло, ствол согнуло, словно пластилиновый.

— Козырев! — заорал Семенчук от второго орудия, которое было замаскировано в полусотне метров от первого.

Козырев не ответил. Вообще никак и никто не подал голоса.

И тогда Семенчук доложил:

— Товарищ лейтенант, их больше нет! Первое орудие потеряно.

Горчаков стиснул зубы. Его заградительная артиллерия таяла на глазах. Из шести трофейных пушек, выставленных возле разъезда для отражения возможной атаки с южного направления, одну сразу потеряли вместе с расчетом. Правда, оставалась еще одна такая же зенитка и четыре полевых пушки по 75-мм. Но немцы только наращивали обстрел. И каждую минуту кто-то из защитников разъезда умирал.

— Огонь по паровозу! — кричал лейтенант. — Надо продержаться до подхода помощи!

Кумулятивный снаряд ударил в бронированный борт паровоза. Дым, искры, звон металла. Паровоз дернулся, чихнул паром, но двинулся дальше. Только скорость чуть сбавил.

— Есть! — обрадовался Семенчук. — Зацепили!

— Рано радуешься, — проговорил Горчаков, глядя в бинокль. — У них еще танк на платформе.

Танк «Pz.III» ожил почти сразу. Башня развернулась, 50-мм пушка быстро наводилась на цель. Выстрел — и вторая пушка батареи, — на этот раз полевая «7,5 cm le.IG.18», — взлетела на воздух вместе с расчетом. Ее командир выстрелил преждевременно. И потому орудие оказалось мишенью. Оставшиеся замаскированными еще три подобные пушки пока молчали. Они представляли собой орудийную засаду, устроенную хитрым Горчаковым.

Бронепоезд двигался медленно, осторожно — немцы знали, что пути могут быть заминированы. Но саперы Горчакова очень умело заложили взрывчатку в нескольких незаметных местах — на срезе стрелки, под стыками рельсов.

— Пускай еще немного подползет, — сказал Горчаков, наблюдая из укрытия. — А как ближе подъедет — рванем!

Бронепоезд, стреляя на ходу, втягивался в зону поражения.

— Огонь из засады! — скомандовал Горчаков.

Замаскированные пушки ударили одновременно. Два снаряда попали в локомотив, третий — в броневагон.

В этот же момент Горчаков рванул мины на переднем стыке. Взрывы разметали пути, сбили несколько колесных пар. Бронепоезд дернулся, накренился, передняя платформа слетела с насыпи, но весь состав не перевернулся, продолжая стрелять. Из вагонов выскакивала пехота, целая рота, сотня солдат, не меньше. Паровоз, окутанный паром из пробитых трубок, все-таки сумел дать задний ход. «Толстый Фридрих» попятился, поливая все вокруг огнем из всех уцелевших стволов.

Но лейтенант не дал ему уйти. Он все продумал на подобный случай. В этот момент саперы Горчакова подорвали еще один фугас. Взрыв прогремел под задней частью бронепоезда, где находился немецкий танк «тройка». Его подбросило и перевернуло вместе с платформой. А многих немцев, которые успели выскочить из вагонов, посекло осколками и контузило.

— Огонь из пулеметов! — заорал Горчаков.

Пулеметы застрочили с флангов вдоль насыпи, стрелки ударили из траншей залпами из трофейных немецких карабинов. Да еще и орудия из засады добавили жару новыми выстрелами. В это время партизаны, поднятые по тревоге, зашли с тыла по лесу, отрезая немцам путь к отступлению.

Бой был жестоким, но коротким. Немцы, зажатые между пулеметными точками и железной дорогой с горящим бронепоездом, пытались контратаковать, но безуспешно. Через полчаса все было кончено.

— Докладываю, — сказал Горчаков в микрофон рации. — Бронепоезд уничтожен. В плен взяли двадцать пять солдат противника, остальные убиты.

— Трофеи? — спросил майор Жабо.

— Две пушки с бронепоезда и две зенитки. Еще есть перевернутый танк. Если поднять, то еще может пригодиться. Пулеметов — восемь.

— Добро. Молодцы, что удержались! — похвалил Жабо. — Значит, могу бросить резервы к высоте у Баскаковки.

Майор Васильев, которому Жабо приказал держать оборону возле Баскаковки, сменив лейтенанта Горчакова, отправленного на оборону разъезда Завальный, стоял у бруствера окопа, врытого в мерзлую землю на гребне высоты 209. Получив сообщение по рации, что немецкий бронепоезд атакует разъезд, Васильев внимательно смотрел в трофейный бинокль. Возле замерзшей речки за редким осинником темнели крыши деревни Ключики. Оттуда тянуло дымом — крестьяне, которые не ушли партизанить, топили печи, продолжая вести мирную жизнь, несмотря ни на что.

— Товарищ майор, — окликнул его помощник, сержант-кавалерист Егор Сабуров, с которым они прошли многое. — С запада движение.

Васильев повернул бинокль. И увидел их с холма. Пехота вермахта, не эсэсовцы, не фельджандармы, а обычные полевые части в серых шинелях без маскхалатов приближались по дороге, вытянувшись длинной колонной. Рассматривая их, майор подумал, что эти, пожалуй, сколочены неплохо в боях. Они подходили к деревне Ключики, демонстрируя свою дисциплинированность. Шли не густо, не толпой, а грамотно соблюдая дистанцию, чтобы имелась возможность прикрывать друг друга. Расчетливая немецкая школа. Оснащены как положено. С пулеметами на плечах в каждом отделении. Сзади на санях везли минометы.

«Триста, — прикинул майор. — Может, четыреста? Похоже на целый батальон».

А пушки с бронепоезда в это время стреляли на юге у разъезда. И эта канонада заставляла Васильева нервничать. Он не знал, удержится ли там Горчаков со своими саперами и артиллеристами, усиленными партизанской ротой и ротой окруженцев. У самого майора в строю после боя осталось чуть больше роты его «ополченцев», как он сам назвал это сводное воинство, собранное из бывших лагерных узников. Впрочем, среди них имелись представители почти всех воинских специальностей. В том числе и артиллеристы, которые сейчас колдовали возле трофейных орудий, готовясь встретить немцев снарядами со шрапнелью. Вот только, после взрыва грузовиков с боеприпасами, снарядов осталось совсем немного. Майор выругался сквозь зубы. Слишком много немцев. Слишком мало шансов удержаться против целого батальона.

Майор Васильев лежал за бруствером на наблюдательном пункте возле вершины холма. Вжавшись в мерзлую землю, он считал вражеских солдат, глядя в бинокль. Его развитый глазомер, натренированный еще в кавалерийской школе, работал безотказно. Колонна противника растянулась почти на километр.

Снег прекратил падать. И потому с холма перемещение неприятеля просматривалось отлично. Тем более, что с той стороны находились деревенские поля и редкие перелески, между которых петляла дорога мимо деревеньки Ключики, находящейся чуть в стороне, ближе к речке. Васильев насчитал примерно четыреста двадцать пехотинцев. Ни бронетранспортеров, ни даже обычных грузовиков при них не имелось, а в обозе были лишь лошади, тащившие сани с минометами и боеприпасами, да несколько 37-мм противотанковых пушек «3,7 cm Pak» образца 1936 года.

Внимательно рассмотрев все это «богатство», майор понял, что перед ним охранный батальон тыла. А в эти части немцы, обычно, отправляли тех, кто получил достаточно серьезное ранение на передовой, или же тех, кто как-то проштрафился, либо казался командованию не слишком благонадежным. А еще там служили солдаты старших возрастов, физическая форма которых не позволяла использовать их активно на передовой. Но шли эти тыловики четко, не расхлябано. Значит, батальон опытный, собранный из ветеранов.

— Серьезные гости, — прошептал Сабуров, лежавший справа. — Целый батальон, товарищ майор. Хорошо вооруженный.

— А мы что, голодранцы? — усмехнулся Васильев, хотя усмешка вышла невеселой. — У нас тут трофейные пушки, пулеметы, минометы и больше сотни мужиков, которые недавно были в немецком лагере, но не стали доходягами.

— А еще мы все очень злые на немцев, товарищ майор, — сказал Сабуров. — И нам терять нечего.

Васильев поднял руку. Артиллеристы замерли у орудий, замаскированных маскировочными сетями на площадке за гребнем холма. Наводчик Рома Сазонов, старший сержант, бывший командир орудия в 33-й армии, попавший в плен под Вязьмой, прильнул к панораме.

— Сазонов, — негромко сказал Васильев в полевой телефон, оставленный немцами, провод к которому тянулся прямо к позициям орудий. — Как наблюдаешь неприятеля?

— Хорошо вижу, товарищ майор, — доложил старший сержант, назначенный командовать батареей трофейных пушек. — Колонна немцев идет по дороге, как на параде.

Васильев приказал:

— Бей по голове колонны. И по передним саням. Отсекай их огнем от деревни.

Тот ответил:

— Есть! Сделаем, товарищ майор, попробуем перебить фрицев на открытом месте, раз уж они не таятся.

Сазонов выждал мгновение, пока пехота вермахта не поравнялась с покосившимся старым придорожным деревом, оставшимся без кроны еще в ходе прошлых боев. Потом скомандовал:

— Огонь!

Первое орудие ударило навесом. Снаряд со шрапнелью разорвался в воздухе над головами немецкой пехоты, — чуть выше, чем нужно, но десяток солдат все равно повалились в снег. Второй снаряд лег точно: взорвался прямо над передними санями, отчего они разлетелись в щепки, а от лошади и возницы осталось кровавое месиво.

Немцы не побежали. Не заорали в панике. Они просто упали в снег, перекатились в сугробы, рассредоточились вдоль дороги и открыли ответный огонь. Пулеметы застрочили с флангов, сбивая снег с брустверов траншей на склоне холма, в которых заняли позиции ополченцы.

— Перекати поле, чтоб их! — воскликнул Васильев, продолжая смотреть в бинокль. — Не бегут под шрапнелью. Видно, что привычные.

— Похоже, ветераны, товарищ майор, — согласился Сабуров. — На фронте не первый месяц.

Третье орудие батареи Сазонова выстрелило картечью по цепочке солдат, пытавшихся обойти высоту с юго-запада. Там находился овраг, по которому можно было подобраться поближе к батарее, оставаясь в мертвой зоне. Картечины скосили еще половину отделения немцев на входе в него, но остальные залегли за валунами и начали отстреливаться из пулемета. Еще два немецких пулеметчика расположились в сугробах на противоположном фланге, возле деревенской околицы. Несмотря на потери, вражеская пехота продолжала атаку. Цепи немцев побежали к траншеям, а у них в тылу прямо у дороги разворачивались легкие полевые пушки и минометы, которыми немецкие артиллеристы собирались поддержать свою пехоту.

— Сазонов, бей по их огневым позициям! Не давай разворачивать артиллерию! — крикнул Васильев в трубку.

Но батарея стреляла редко, берегла боеприпасы. К тому же, не все снаряды попадали точно. А немецкие легкие пушки и минометы уже рассредоточились и открыли огонь по высоте.

— Выполняю, товарищ майор! — голос Сазонова доносился от орудийных позиций в паузах между залпами и разрывами. — Но снаряды кончаются. У нас на каждое орудие — по пять шрапнельных и по три фугасных осталось.

Майор ответил:

— Береги для короткой дистанции. Пусть подползут ближе.

Тут и немецкие снаряды начали взрываться вокруг. Они еще не попадали, но ложились с каждым залпом все точнее. Васильев собрался попросить помощь. Но телефон молчал, а связист доложил:

— Обрыв, товарищ майор! Провод перебило!

Васильев выругался. Он высунулся из-за бруствера с биноклем, чтобы оценить обстановку, — и тут же пуля чиркнула по каске, сбив ее набок. Он поймал шлем, нахлобучил обратно, перебежал к соседнему окопчику, куда Сабуров и радист уже тащили переносную рацию и запасные батареи питания.

— Немцы атакуют высоту 209 целым батальоном! — заорал Васильев в микрофон, вызвав штаб, как только радист настроил радиосвязь, как надо. — Плотно нас обложили, а снарядов на батарее мало. Пришлите подкрепление!

С холма стреляли не только пушки. Били и минометы с закрытой позиции. Стреляли и пулеметы. Но немцы не бежали в атаку. Достигнув ближних подступов, они поползли, постепенно продвигаясь вперед под огнем. Наступали не в лоб, а грамотно, с флангов. Две штурмовые группы по сорок-пятьдесят человек обходили высоту с севера-запада и с юго-запада, прячась за складками местности. В это время основные силы немецкого батальона залегли у дороги и вели плотный огонь, прижимая ополченцев к земле и отвлекая огонь на себя.

— Хотят связать боем и окружить, — сказал майор Васильев, глядя, как немцы на фланге у оврага перебегают от сосны к сосне.

— Отступать надо, товарищ майор, а то скоро окружат и ворвутся сюда, как только снаряды у нашей батареи кончатся, — предложил Сабуров.

— Нельзя отступать, — отрезал Васильев. — За нами — железная дорога. К югу — разъезд, к северу — станция, за станцией — штаб и госпиталь с ранеными. Если мы отступим, немцы рассекут всю нашу оборону надвое, отрежут отряд лейтенанта Горчакова на разъезде и начнут штурм Вертерхово. Так что отступать мы не имеем права.

Он подозвал командира пулеметного взвода, коренастого старшину с перебитым носом, которого звали Костя-Зверь — за то, что в лагере поймал и сожрал живую крысу.

— Зверь, бери свой пулемет и еще два. Иди на левый фланг, где выход с оврага. Займи оборону по краю и держись там, сколько сможешь. Если немцы оттуда пройдут — расстреляю лично.

— Не пройдут, товарищ майор, — оскалился Зверь. — Или я, или они.

Он схватил трофейный пулемет «МГ-34» и побежал в сторону южного ската, пригибаясь под пулями. Двое других пулеметчиков и несколько «вторых номеров», — молодые парни, которых Васильев даже не запомнил по именам, — потянулись за ними с ящиками лент.

Бой разгорался. Немецкие минометы, уцелевшие после залпов батареи с холма, открыли огонь с закрытой позиции за деревней. Мины падали хаотично, но плотно — одна рванула в десяти метрах от блиндажа, засыпав землей раненых, вторая угодила в окоп, где сидели трое ополченцев.

— Санинструктора! — заорал кто-то.

Маша, которую временно прикомандировали к отряду Васильева, пригнувшись, перебежала к окопу. Ей не нужно было приказывать. Она услышала крик, схватила сумку и побежала, не чувствуя холода, не слыша свиста пуль. В окопе лежали двое — одному осколком разорвало живот, второй, совсем молоденький, смотрел на оторванную руку и тихо, без звука, открывал рот.

— Тихо, тихо, — сказала Маша, накладывая жгут. — Сейчас, родной, сейчас.

Она работала быстро, механически, не глядя на лица, чтобы не заплакать. Сзади кто-то закричал по-немецки — коротко, отрывисто, по-командирски. И сразу же огонь усилился: пулеметы ударили с двух сторон, перекрестно.

На батарее кончались снаряды. Орудия стреляли с холма все реже. И, почувствовав это, немцы поперли в атаку с новой силой. Картечь, конечно, не была потрачена впустую, но имеющихся зарядов было совершенно недостаточно, чтобы перебить целый батальон. Тем более, что много выстрелов ушло на подавление вражеских пушек, минометов и пулеметов. На северной стороне немцы прорвались к первой траншее. И там завязался рукопашный бой, пошли в ход штыки, ножи, приклады и саперные лопаты. Костя Зверь на южном фланге еще держался, но его пулеметчики едва сдерживали натиск немцев, атакующих из оврага. Васильев понял, что без помощи уже не продержится.

— Сабуров, надо организовать контратаку, отбросить немцев с правого фланга! — крикнул Васильев, — бери взвод и заходи к немцам в тыл!

Сабуров тут же поднял бойцов из верхних окопов.

— Кидайте дымовые шашки! — заорал он. — Вперед!

Дым быстро заволок склон. Ополченцы заслонились этим дымом от вражеских пулеметов и с яростью рванули навстречу врагам. А немцы, ошеломленные неожиданным натиском, на мгновение замешкались. Пулемет их штурмовой группы замолк, когда в сторону пулеметного расчета полетели гранаты. Этого хватило, чтобы два десятка человек проскочили открытое место и скрылись в нижней траншее, перебив там немцев и снова заняв ее.

Васильев выдохнул. Посмотрел на часы. Они держались уже полтора часа. Этого оказалось достаточно, чтобы дождаться помощи. И она проявилась уже в следующую минуту, когда из-за холма со стороны железной дороги с криком «Ура!» выскочила рота окруженцев из резерва Жабо. Обрушившись на немцев с правого фланга, они отбросили неприятеля к деревне Ключики. С другого фланга подоспели десантники капитана Кравченко. И опасность прорыва немцев к железной дороге удалось купировать.

Машу убили, когда она тащила четвертого раненого. Ополченцы отбивали контратаку немцев у оврага, где Костя Зверь держал оборону со своими пулеметчиками. Раненых было много — человек пятнадцать, не меньше. Маша перевязывала их в траншее, за штабелем ящиков из-под снарядов. Она работала быстро, молча, только губы едва шевелились — то ли молитву читала, то ли считала пульс.

Когда немцы в очередной раз пошли в атаку, пулемет Зверя захлебнулся — кончились ленты. И тогда немцы ворвались в траншею. Маша успела вытащить одного раненого, перекинуть через бруствер. Второго — уже тащила, когда пуля вошла ей в спину. Шальная. Неприцельная. Такая подлая пуля, которая всегда убивает внезапно.

Она упала лицом в снег, не выпуская из руки лямку от волокуши. Раненый, тот, которого она тащила, пополз дальше сам, волоча перебитую ногу. А Маша осталась лежать. И снег вокруг нее розовел, наливаясь теплом, которое уходило из тела вместе с жизнью.

Когда немцев отбросили, когда десантники Кравченко и ополченцы Васильева зачистили овраг и деревню Ключики, ее нашли после боя. Позвали ее соратниц. Клавдия подошла первой. Увидела знакомую косу, выбившуюся из-под шапки. Увидела руки — тонкие, в ссадинах, с обломанными ногтями. Увидела бинты, которые Маша так и не успела использовать.

— Маша, — позвала Клавдия тихо, присела по привычке, чтобы потрогать пульс, но наткнулась лишь на замерзший труп, сразу поняв, что Маша не ответит уже никогда.

Полина подошла сзади, положила руку на плечо Клавдии. Две женщины стояли над третьей, которая была моложе, совсем недавно смеялась громче, верила, что война кончится скоро, и они все поедут по домам, и будут печь пироги, и рожать детей, и не будут бояться звука самолетов в небе, потому что больше не будет бомбежек.

— Она хотела жить, — сказала Полина. — Она говорила мне вчера: «Полина, а ты веришь, что мы увидим Берлин?» Я сказала: «Увидим. Обязательно. Придем туда и убьем Гитлера». А она: «Я так хочу увидеть Берлин! Так хочу дождаться, когда победим». И вот, не дождалась. Не дожила.

Клавдия не ответила. Она опустилась на колени, закрыла Маше глаза — остекленевшие, смотревшие в серое небо. Потом встала, посмотрела еще раз на поле боя, где пленные немцы убирали трупы.

— Похороним ее достойно, — сказала она. — На этой высоте. Она заслужила.

— Ну что, орлы, — сказал Жабо, собрав командиров в своем штабе на совещание. — Общими усилиями мы взяли под контроль участок железной дороги от разъезда Дебрянский на севере до разъезда Завальный на юге. А это, между прочим, 36 километров путей.

— И это дорога, которая ведет в обоих направлениях прямиком к немцам, — вставил капитан Кравченко. — И немцы ее все время атакуют, потому что она у них как кость в горле.

Жабо кивнул.

— Да, но нам поставлена Ставкой задача удержаться возле нее и пробиться по этой дороге на юг к Милятинскому заводу и дальше к Варшавскому шоссе. Если выполним боевую задачу, то соединимся вдоль дороги с Большой землей.

— Должны выполнить, — сказал Ловец. — Прорвемся.

На это начальник штаба партизанского полка капитан Шаповалов посмотрел на него скептически и сказал:

— И как же вы себе это представляете, товарищ Епифанов?

Ловец ответил:

— Очень просто. Для этого надо организовать четкое взаимодействие и координацию действий с нашими войсками. Они скоро ударят в этом месте от фронта через Варшавское шоссе в направлении железной дороги. Надо объяснить, что штурм Зайцевой горы в лоб не имеет смысла. Пусть обходят справа и слева. Ну и еще нужно перед их ударами провести несколько диверсий в немецком тылу.

— А где взять для этого силы? У немцев там подготовлены линии обороны в обе стороны, — проговорил начштаба своим скептическим тоном.

Но Ловец парировал:

— Как это где? Вот же десантники Кравченко. Да и мой отряд. Опять же, саперы Горчакова, усиленные окруженцами. А еще и основные части 4-го корпуса ВДВ можно задействовать. Надо связаться с Казанкиным. Пусть он не распыляет сейчас силы на второстепенные направления, а придаст их нам для решения основной задачи. Я проведу тщательную разведку. Попробую установить прямой контакт с нашими за линией фронта в направлении прорыва. Согласуем с ними действия, навалимся все вместе с двух сторон и пробьемся.

Жабо слушал Ловца, барабаня пальцами по крышке ящика, на котором была разложена карта. В землянке пахло сырой землей, махоркой и керосином из коптилки. Собрались не все — теснота не позволяла, да и на позициях кому-то нужно было командовать, а командиров всегда не хватало. Их немцы постоянно выбивали первыми. Но многие присутствовали: капитан Кравченко, капитан Шаповалов, майор Васильев, лейтенант Горчаков, младший лейтенант госбезопасности Смирнов, капитан милиции Яковлев, сам Жабо и Епифанов.

— Значит, так, — подвел черту Жабо, когда Ловец закончил. — План у нас есть. Теперь давайте четко, по-военному: кто что думает? Не стесняйтесь. Может, кто-то не согласен?

Капитан Кравченко, командовавший двумя ротами 4-го воздушно-десантного корпуса, приданными в помощь отряду Ловца, поддержал его. Он постучал пальцем по карте в том месте, где находилось Милятинское водохранилище.

— Смотрите, товарищи. Немцы сейчас сосредоточили основные силы на Заячьей горе или Зайцевой. На разных картах название почему-то обозначено по-разному. В любом случае, эти две высоты у Фомино Первого и Фомино Второго — ключ. Если мы возьмем высоту, то откроем коридор к Варшавскому шоссе. Но в лоб лезть — самоубийство. У них там минометные батареи на обратных скатах, доты в три ряда из бетона, танки вкопанные. Потому я согласен с Епифановым: надо обходить.

Как только немцев отогнали, люди потянулись к кострам. После боя, когда спадает адреналин, когда ярость утихает в крови, а уши закладывает от тишины, вдруг понимаешь: ты жив. А боевой товарищ не дожил. И он лежит там, на склоне, и никогда больше не выкурит с тобой папиросу, не обматерит врагов, не толкнет локтем в бок, чтобы передать патроны.

Костер горел и недалеко от командирской землянки Ловца. В распадке между двумя большими валунами, которые когда-то в древности приволок сюда ледник, бойцы зажгли огонек. Пламя, пожирая дрова, отбрасывало вокруг пляшущие тени на замшелые и почерневшие от времени камни, на лица бойцов, на стволы сосен, растущих вокруг.

Ловец подошел к костру, держась чуть поодаль, хотя возле костра сидели только свои. Он не любил эти посиделки после боя. Не потому, что был против нерегламентированного отдыха личного состава, а потому, что в такие минуты ему вновь вспоминались Шухер, Шаман, Охотник, фельдшер Саня, гибель Шухера, фельдшера и многих других. Бывший «музыкант» вспоминал смерти своих товарищей там в Бахмуте, откуда он пришел на эту войну. И он боялся, что кто-нибудь заметит его дрожащие пальцы. А командир не имеет права показывать слабость. Даже когда перед глазами снова встают лица погибших друзей.

Рядом, положив морду на выставленные вперед лапы, лежал Рекс и грыз какую-то кость. Угощался тем, что дали добрые люди. Пес-попаданец, бывший лейтенант из Афгана, выглядел в этот момент самой обыкновенной овчаркой. Уши его подрагивали от удовольствия. Ловец улыбнулся ему, похлопал его по холке и сказал негромко, но так, чтобы все услышали:

— Кстати, мужики. Рекса я переименовал. Теперь он не Рекс. Он — Афганец.

Наступила пауза. Люди у костра переглянулись. Старшина Панасюк, который поддержал в самый трудный момент контратаку десантников Кравченко у высоты 209 пулеметами своего взвода, склонил голову набок, глядя на овчарку.

— Афганец, значит? — переспросил он. — Чудно как-то, товарищ майор. Почему не Кавказец, или не Украинец? Почему вдруг Афганец? Он же овчарка немецкая. Пусть бы оставался Рексом. Все уже привыкли.

Майор Васильев тоже подошел к костру после совещания, кавалерист сидел на перевернутом ящике, грея руки над огнем. Он усмехнулся, достал трофейную сигарету, прикурил от уголька.

— Афганец — это, братцы, для меня не просто кличка, — сказал он, выпуская дым в низкое небо. — Это напоминание для меня о моей молодости. Я не только на Халхин-Голе был. Монголия, понимаешь, степь, жара. Но Афганистан тоже помню не хуже. Мне и там повоевать пришлось, когда был моложе. Наша кавалерия туда ходила еще в двадцатых годах, когда басмачей лупили. Так что Афганец — это серьезно. Там непримиримые воины живут. Не зря майор Епифанов так пса назвал.

Капитан Кравченко, присевший напротив на бревно, покачал головой. Опытный парашютист, имеющий за спиной десятки прыжков с самолетов, он не любил ничего, что пахло экзотикой.

— А мне не нравится такая кличка, — буркнул он. — Я бы назвал тогда пса просто Сапером. Он грамотный, дисциплинированный, не лает зря. По минному полю ходит — не ошибается. А афганцы слишком далеко от нас. Они же где-то за тридевять земель живут. Не ближний свет. Но, впрочем, хозяин — барин.

— Это точно, поддерживаю, — вставил Горчаков. — Я видел, как овчарка в тот раз на минном поле путь прокладывала… Она же вела нас, а мы, саперы, за ней шли. Ни одна собака так не умеет. Во всяком случае, ни одна из тех, которых я до этого видел. Сапером пса назвать в самый раз.

Яковлев, капитан милиции, который еще до войны служил в Знаменке, потер небритый подбородок. Он смотрел на пса долго, внимательно, как смотрят на подозреваемого на допросе.

— Афганец, значит, — Яковлев помолчал, словно бы что-то обдумывая. — Я вот что скажу, мужики. Всякая кличка — она не с потолка берется. Значит, есть что-то в этой собаке такое, что нас всех заставляет задавать вопросы. Ты посмотри, как эта овчарка воюет. Как ведет себя под огнем. Словно бы и не боится совсем войны. Прямо не пес, а человек, настолько все понимает. Как старослужащий бывалый боец. Соображает очень быстро. Я бы так и назвал его — Бывалым. Или просто Сержантом. Но раз майор Епифанов решил, что Рекс теперь Афганец, то, значит, пусть так и будет. А мы привыкнем.

— А по мне главное, чтобы сам пес отзывался на новую кличку, — заметил особист Смирнов.

— Отзывается, — сказал Ловец и повернулся к собаке. — Афганец, голос!

Пес перестал грызть кость и звонко гавкнул. Потом оглядел всех присутствующих внимательным собачьим взглядом, словно оценивая эффект, и вернулся к своему занятию.

Чодо сидел чуть в стороне, поглаживая туго перевязанную ключицу, левая рука висела на перевязи. Он не участвовал в разговоре командиров. Он смотрел на огонь и как будто видел что-то, чего другие не замечали. Пламя для него было живым — оно шептало, шевелило языками, складывалось в фигуры шаманов, оленей, летящих птиц. Его дед, старый эвенк из шаманского рода, учил его читать в огне судьбу. И сейчас огонь словно шептал его голосом: «Осторожно. Дальше будет хуже. Но Ловец пройдет».

— Чодо, ты чего молчишь? — окликнул его Панасюк. — Ты таежный человек, ты понимаешь в животных. Что скажешь про пса этого, про Афганца?

Эвенк поднял глаза. Темные, глубокие, как зимние полыньи. Он посмотрел на пса, который грыз кость, но уши его ловили каждое слово, каждый звук.

— Собака не простая, — сказал Чодо тихо, с акцентом, который не исчезал даже спустя годы жизни среди русских. — Не немецкая. И не русская. Она — шаманская. Мой дед говорил: когда человек достойно умирает, Великий Дух дает ему новое тело. Иногда — волка. Иногда — медведя. Иногда — орла. А иногда — собаки. Чтобы он продолжал защищать людей своего клана, но уже не как человек. А как зверь. Более быстрый. Более чуткий.

Командиры замолчали. Даже костер, казалось, притих, и языки пламени замерли, словно вслушиваясь.

— Ты хочешь сказать, боец, что в этой собаке — душа человека? — усмехнулся капитан Кравченко, — Но мы же материалисты, а потому не верим в такие бредни.

— А у нас в тайге в такое старики верят, — сообщил Чодо. — Старики говорят, что животное способно понимать человека, потому что было раньше человеком. Вот и эта собака знает, что такое война, потому что ее душа воевала. Не как пес — как воин.

— Чодо Баягиров у нас таежный охотник, — объяснил Смирнов капитану десантников. — Потому и рассказывает всякие таежные сказки. Темный человек, что с него взять. Но стреляет отлично. Это у него не отнять. Он атаку финских лыжников на наш отрядный обоз отбил. Вместе с комиссаром Липшицем.

— Нечистое это дело, — сказал Панасюк. — Все это шаманство и перерождения. В православной вере такое не приветствуется.

— Вот еще один верующий нашелся, а я и не знал, что ты у нас знаток православия, думал, что примерный комсомолец и атеист, — подначил старшину радист Ветров, который тоже сидел у костра.

А Чодо словно не замечал ехидного тона остальных, продолжая гнуть свое.

— В православной вере такого нет, — согласился он. — А у нас в тайге — есть. У нас и камень, и дерево может быть с духом предка или места. И потому зверь с душой воина — для нас так же обычен, как для православных ангел-хранитель. Может, даже от зверя пользы больше. Особенно от умной собаки. Ваш православный ангел не пойдет по следу, не кинется на врага и не принесет подстреленную утку из камышей. Да и на минном поле он путь не проложит.

Ловец решил положить конец дискуссии, которая явно зашла в какие-то теософские дебри.

— Наш десантный пес теперь зовется Афганец, — повторил он громко. — Я так решил. И точка. Привыкайте.

Хоронили Машу на закате. Рядом с братской могилой, но отдельно. Солнце прорвало облака, окрасив снег в розовато-алые тона — как будто сама земля налилась кровью. Народу собралось много. Десантники, партизаны, ополченцы, санинструкторы. Стояли молча, сняв шапки. Ветер трепал волосы, гнал поземку по мерзлой земле.

Клавдия держала в руках пилотку Маши с красной звездой, которую зачем-то принесла из ее вещей.

— Товарищи, — сказал пожилой военврач, стоя у края могилы. — Погибла наша боевая подруга, санинструктор Мария Федоровна Третьякова. Ей было девятнадцать лет. Она спасла два десятка раненых. А сегодня ее убили. Это война, товарищи. Страшная война…

Он осекся и замолчал, не найдя больше слов. Полина шагнула вперед, опустилась на колени, кинула в могилу горсть земли. Потом встала, повернулась к собравшимся.

— Она нас любила, — сказала Полина. — И мы ее любили. Но не успели сказать. Война не дает времени на нежности. Она дает только бесконечные похороны.

Клавдия подошла к могиле, бросила пилотку. Та упала на наскоро сколоченный гроб из необструганных досок.

— Прощай, Маша, — сказала Клавдия. — Ты хотела жить. Но теперь тебя запомнят навсегда молодой те, кому ты помогла, кого вынесла с поля боя. Вечная память. Вечная слава. И мы тебя помним. И будем помнить. Пока мы живы.

Она отвернулась, промокнула слезы рукавом, пошла прочь, не оглядываясь. Полина догнала ее, пошла рядом. Молча. Потому что слова кончились. И осталась только тишина — та самая, которая бывает после похорон. Звенящая, пустая, холодная.

Подкрепившись у костерка трофейной едой, они вновь засобирались в разведку. Путь лежал на юго-запад к истоку речки Баскаковки, а потом дальше к Калугинскому через торфяные болота. И уже оттуда предстояло попытаться подойти к Варшавскому шоссе возле деревни Калугово.

Вышли в сумерках. Ловец рвал жилы. Болото оказалось хуже, чем он предполагал. Наст трещал под лыжами, вода выступала из-под снега, заливая ноги. Некоторые проваливались по пояс, их вытаскивали, но все теряли силы. Только пес бежал впереди, как ни в чем не бывало. Словно и не было у него никакой контузии.

— Как на собаке все на нашем Афганце заживает, — посмеивался Панасюк. — Впрочем, на то он и собака.

— Еще километр, — хрипел Ветров, тащивший на спине рацию. — Еще километр, и мы выйдем с этого проклятого болота к твердой земле.

— Немцы в Калугинском, — сказал Ковалев, который вернулся с двумя другими разведчиками, посланными вперед. — Ждут нас, но еще не совсем подготовились. Работают тыловики-строители. Прямо сейчас копают окопы и ставят пулеметы. Мы обнаружили два «МГ-34». Они врыты в землю, но открыты сверху. Не дзоты. Пока просто огневые точки.

Ловец остановился. Ноги гудели, спина ныла, в висках стучало. Он почему-то опять вспомнил Лену. Ее предательство. И строки из последнего письма: «Ты изменился, стал другим. Жестоким». Да, он изменился. Он научился убивать.

— Идем туда, — сказал он. — Другого пути нет.

— В лоб? — переспросил Смирнов. — Там же пулеметы! Нас скосят, как колосья!

Ловец уточнил:

— Я сказал туда идем, но не в лоб, а с фланга. Зайдешь со своими автоматчиками сбоку и всех перестреляете быстро и через глушители. А я и мои снайперы постараемся, чтобы никого из вас немцы не скосили.

Ловец повернулся к овчарке. Афганец смотрел на него внимательно, с человеческой тоской.

«Что, боишься попасть под пулеметную очередь?» — спросил мысленно Ловец.

Пес показал клыки, словно усмехнулся.

«Я уже умирал, командир. Еще один раз — не страшно. Но я хочу умереть так, чтобы не зря».

Переправившись через болото, они залегли в осиннике. Наблюдение показало, что немцев в Калугинском пока мало. Ловец лежал в снегу, вжавшись в замшелую кочку, и смотрел на деревню через оптический прицел. Ночь уже накрыла болото, но в Калугинском горели редкие огни — немецкие тыловики не соблюдали светомаскировку. Они жгли костры, чувствуя себя хозяевами. А у Ловца было чувство, что не все там разведал Ковалев. Не все немецкие сюрпризы заметили разведчики. Они не могли подобраться слишком близко без риска быть обнаруженными. И потому он медлил.

— Надо дополнительно все разведать, — сказал Ловец Ковалеву и повернул голову, посмотрел на овчарку.

Пес, затаившийся рядом, поднялся. В темноте его силуэт сливался с пейзажем — серая тень среди серых берез. Ловец заглянул ему в глаза.

«Тебе, лейтенант, боевой приказ. Посмотри, что там у немцев. Сколько их? Где пулеметы? Где мины? Вернешься — доложишь. А мы пока тут подождем».

Пес моргнул — один раз, медленно, по-человечески. И исчез в темноте.

Афганец двигался бесшумно, как призрак. Лапы ступали мягко, не проваливаясь в рыхлый снег — он выбирал прочный наст и замерзшие кочки. Низко пригнувшись, перебегая от куста к кусту, от дерева к дереву, от сугроба к сугробу, он приближался к деревне. Его беспокоило только одно: нет ли там других собак, которые могли бы учуять его самого. Но их не оказалось. Крестьянских собак на оккупированных землях немцы не любили и пристреливали, чтобы не лаяли. А своих служебных на все посты не хватало.

Первый часовой дежурил на дозорной вышке, поставленной на краю болота. Он курил, прислонившись к доске, заменяющей перила, но автомат висел на ремне под биноклем, готовый к стрельбе. Пес замер за штабелем дров в каких-то десяти метрах. Принюхался. Табак. Кофе. Пот. Страх. Немец боялся русского леса и темноты над болотом.

Дождавшись, когда часовой отвернулся в другую сторону, пес обогнул вышку, проскользнул под брюхом грузовика. Он остановился у крайнего дома, прижался к бревенчатой стене. Внутри храпели солдаты, целое отделение. В соседнюю избу входили другие. Еще четверо, только что вернувшиеся из патруля.

Овчарка скользнула дальше. Мимо колодца. Мимо сарая, где стояла полевая кухня. Запах тушенки ударил в нос, но Афганец не отвлекся. Он сосредоточился на разведке.

В центре деревни, у большой избы, превращенной в штаб, стоял легковой автомобиль с работающим мотором. Внутри сидел шофер, готовился к отъезду. Обер-лейтенант курил на крыльце, нервно поглядывая на часы. Рядом с ним — двое. Молодой лейтенант и радист с рацией.

Афганец залег за поленницей в двадцати метрах. Прислушался. Немцы говорили негромко, но уши собаки ловили каждое слово. А пес-попаданец хорошо знал немецкий язык. Он изучал этот язык в школе, когда еще был человеком. А потом практиковался в запоминании слов и выражений, будучи уже в теле собаки. И он внимательно слушал каждое слово, четко улавливая слова на приличном расстоянии своими чувствительными ушами.

— Вам приказано удерживать Калугинское. Есть вероятность, что русские попробуют пройти через болото. Другого пути к шоссе у них с этой стороны нет, — говорил старший офицер.

— А если русские не пойдут здесь, то куда прикажете выдвигаться? — спросил лейтенант.

— Тогда все равно оставайтесь на этом направлении. Не прозевайте их. Они пойдут не сегодня, так завтра. Не теряйте времени, Альберт. Оборудуйте завтра же дополнительные пулеметные гнезда. И проследите, чтобы снайперы дежурили круглосуточно. Я оставляю с вами моего радиста Ганса. Он всегда будет на связи.

Пес запомнил. Когда автомобиль уехал, он обернулся, посмотрел в сторону леса. Там, за болотом, затаился отряд своих. Его возвращения ждали. В него верили. И Афганец двинулся дальше — к пулеметным гнездам.

Первое — на въезде, в полуразрушенном амбаре с дырявой стеной. Двое солдат у пулемета играют в карты при свете лучины, третий спит на сене. Патронные ленты разложены веером, запасной ствол прислонен к стене. Второе — за штабелем бревен в окопчике справа. Там еще двое сидят на ящиках возле «МГ-34», греясь от самодельной окопной печурки.

Но это не все. Пес чуял: есть третье — на пригорке, замаскированное под сеткой в неглубокой траншее. Самое опасное. Оттуда простреливалось все болото. И там же рядом под елкой дежурил снайпер в маскхалате с оптическим прицелом на карабине.

Афганец обошел траншею по дуге, принюхался. Мины. Два ряда — перед пригорком, вдоль болота и вдоль дороги. Проходы между ними помечены колышками — немцы, видимо, сами боялись подорваться. Пес запоминал эту безопасную тропу. Каждый шаг. Каждый поворот.