Четыре месяца жизнь шла своим чередом. Зима закончилась, наступил март, достаточно теплый, пусть и с частыми дождями. Потом апрель, в начале которого была жара, и мы все ходили по улице либо в пиджаках, либо даже в рубашках. Только вот под конец апреля резко похолодало.

Гэй записала первую пластинку в феврале. Миллс устроил ей студию, оркестр, вообще все, как нужно. Музыку писал Ирвинг Берлин, а слова Гэй написала сама, несмотря на то, что я предлагал ей помощь. У меня не было особой практики в стихосложении, но я знал кучу разных песен из будущего, пусть репертуар там и был, пожалуй, слишком футуристичным для нынешних времен.

Зато я присутствовал на записи. Сперва она держалась неуверенно, а потом раскрепостилась, и получилось неплохо. Пластинка вышла в марте, и ее начали крутить на нескольких радиостанциях. Гэй каждый раз замирала у приемника, когда слышала свой голос в эфире, но предпочитала делать вид, что это ее ни капли не трогает. Я же делал вид, что верю, и всех это устраивало.

Бизнес шел хорошо. Сахар на Кубе подешевел, и Гарсия заключил для меня еще несколько контрактов с плантаторами, плюс те, кому я дал денег на развитие, увеличили объемы. Пришло еще четыре партии, каждая больше предыдущей. Ром расходился, но большую часть мы отправили на закладку в бочки — через год он уже даст серьезный доход. Часть сахара мы продавали в розничные магазинчики по себестоимости, что тоже было неплохо.

Одежда с тех фабрик, что уже были у нас, пошла на Кубу — вполне себе легально, я зарегистрировал новую фирму и платил налоги, пусть и мухлевал с объемами. А вот в Канаде она не пошла — они не нуждались, и скоро мы стали возить туда ром.

Ростовщики платили процент, а Мэдден устроил еще четыре турнира один за другим, и каждый приносил больше денег, чем предыдущий. О наших боях уже стали говорить как о феномене, но пока только городском. Хотя в Лос-Анджелесе, Денвере и Чикаго уже открылись школы под началом бывших боксеров. Так что были шансы, что скоро смешанные боевые искусства превратятся в национальный спорт.

Деньги копились, Лански считал их и направлял на новые нужды. Он держал счет так аккуратно, что иногда я думал, что у него в голове вместо мозгов бухгалтерские книги. Все шло по плану.

С вдовой Де Луки тоже почти все было решено. Пришел человек Лански, раскрыл ей истинную ситуацию по поводу долгов ее мужа, и она схватилась за голову. А потом предложил выкупить фабрики по хорошей цене, так что хватало на погашение, да еще и несколько лет можно будет не работать. Потом мой еврейский друг нашел ей адвокатов, и скоро она должна была вступить в права и продать фабрики нам.

Маранцано все это время сидел тихо, собраний не собирал, и позволял всем делать бизнес по своему усмотрению. Пожалуй, слишком тихо сидел, но Фабиано через Костелло говорил, что он просто лечится.

А тем временем вовсю шла подготовка к свадьбе.

Гэй приняла католичество в начале марта, перед этим посоветовавшись со мной. Объяснила мне, что так будет проще с венчанием, и что нам не надо будет посещать разные приходы, тем более, что православных церквей в Нью-Йорке было мало. К тому же там были разные разногласия между Московским и Константинопольским патриархатом, как и у нас в будущем.

Мы вместе пошли к Отцу Доменико, поговорили с ним, и он все сделал, тем более что креститься во второй раз не было нужно. Зря что ли я отдавал столько пожертвований? По уму на самом деле ее должны были перевести в восточно-католическую церковь, но так как таких в городе не было вообще, стала она католичкой латинского обряда.

Ну а потом подошло время венчания, которое мы назначили на утро двадцать седьмого апреля — второе воскресенье после Пасхи. В Старой Церкви Святого Патрика, в которой и проходили практически все богослужения для жителей Маленькой Италии. Отец Доменико согласился провести таинство лично. На самом деле юридически мы уже были женаты, потому что получили сертификат парой дней ранее, но венчание было гораздо важнее.

Я ехал в своем Кадиллаке и чувствовал, что волнуюсь. Женюсь ведь, женюсь, как ни крути.

Скоро добрался до места, вышел из машины и отправился в церковь. Вошел, поздоровался со всеми — так было положено, Гэй должна будет приехать позже, ее привезет Винни, а я должен был дожидаться ее у алтаря. Костелло на правах моего консильери занял место шафера, чуть позади и левее. Он был очень серьезен, потому что сам женат и, похоже, понимал, как это важно.

В первых рядах сидели наши, включая Багси и Лански — несмотря на то, что они были евреями, им можно было находиться на венчании. Я даже удивился, когда узнал это, но даже если бы нет, то отец Доменико наверняка сделал бы для меня исключение. Приехали не только наши, но и Мангано с Рейной и несколькими своими людьми. Но если сосчитать всех, то было немного — человек пятьдесят, не больше. Венчание — не гулянка, а остальные потом подтянутся в ресторан.

Орган заиграл, я повернулся и увидел, как Гэй идет по проходу, а ее ведет Рейна.

Я сам попросил его, решил, что это углубит связь между нами. К тому же отца у нее не было давно, он умер еще в Турции. Рейна шел прямо, с достоинством, держа ее за руку.

В простом белом платье Гэй выглядела очень красиво, хотя я больше привык видеть ее в вычурных нарядах. Выглядела она спокойной и уверенной, хотя вчера, когда мы договаривались об организации гулянки в клубе, такой вовсе не была.

Рейна подвел ее к алтарю, остановился, пожал мне руку, и отступил в сторону. Занял место в первом ряду.

Отец Доменико начал.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

— Аминь, — тихо ответил зал.

И началось. Он читал из Послания к Ефесянам, про то, что мужья должны любить жен, как Христос возлюбил Церковь, и жены должны повиноваться мужьям. Я не был уверен, что Гэй будет мне повиноваться, хотя и в ней произошли изменения с тех пор, как она согласилась выйти за меня.

Потом было Евангелие от Иоанна — брак в Кане Галилейской, первое чудо, вода в вино. Читал он по-латыни, и меня это порядком раздражало — я считал, что и в православии давно нужно было отойти от канона и вместо церковнославянского начать читать на современном русском. Но тут правила были еще строже.

Потом началась проповедь, уже своими словами, на итальянском — о том, что брак — это не договор и не сделка, а таинство, и что двое становятся одним, и это навсегда.

А потом он повернулся ко мне и спросил уже по-английски:

— Чарльз, желаешь ли ты взять Гэй в жены, любить и уважать ее, хранить ей верность в болезни и здравии, в горе и радости, и быть верным ей до конца дней твоих?

Он обратился ко мне мирским именем, что меня порядком удивило. Но похоже, что сейчас так принято.

— Да, — сказал я.

Он повернулся к ней.

— Гэй, желаешь ли ты взять Чарльза в мужья, любить и уважать его, хранить ему верность в болезни и здравии, в горе и радости, и быть верной ему до конца дней твоих?

Она посмотрела на меня, и сказала:

— Да.

Пришло время колец. У Гэй было вычурное, у меня — простой ободок из белого золота. Отец Доменико освятил их, передал мне первое. Я взял ее руку и надел кольцо на безымянный палец. Она взяла мое и надела мне.

Падре накрыл наши сложенные руки епитрахилью и проговорил:

— Что Бог соединил, того человек да не разлучает, — убрал руку и добавил. — Можете поцеловать невесту.

Я поцеловал ее, и люди позади захлопали — сдержанно, это все-таки не ресторан, но захлопали. Я обернулся, услышав как Багси свистнул, но Эсте ударила его локтем в грудь, и он тут же прекратил.

Потом было благословение. А потом месса, исповедь и причастие. Тут уж мои еврейские друзья удалились и подождали нас на улице.

Мы вышли из церкви в полдень, и все вместе отправились в клуб, в «Неаполь», тот же самый, где мы праздновали Новый год. Там нас уже должны были ждать остальные члены Семьи.

«Неаполь» я арендовал целиком, и он работал с самого утра. К двум часам дня нас встретили человек сто. Столы ломились: антипасти, паста, телятина, рыба. Вино лилось натурально бочками, из наших запасов, что мы контрабандой привозили с Сицилии, но обошлось это относительно недорого. Оркестр играл какую-то сицилийскую песню, веселую и быструю, но негромко, чтобы не мешать разговорам.

Люди подходили ко мне, желали долгой и счастливой жизни, и передавали конверты, в итоге их стало так много, что мне пришлось просто укладывать их на стул рядом. Гэй сидела рядом со мной и принимала поздравления с таким видом, будто делала это всю жизнь.

Парней она знала, видела до этого. Я подумал на секунду о том, что это ее не первый брак, но там свадьбы не было, и продлился он всего несколько суток, чтобы она могла получить гражданство.

И я тоже собирался подать на гражданство по праву брака. В той истории, которую я знал, Лаки так этим и не озаботился, и в итоге оказался депортирован в Италию. Я же не собирался не только уезжать, я не собирался садиться в тюрьму. И делал все для этого, причем свадьба была одним из шагов.

Поток поздравляющих закончился достаточно скоро, и начались тосты.

Бруни встал первым, поднял бокал вина, оглядел зал, который сразу же замолчал — он все-таки был капо — и сказал:

— Я скажу коротко. Чарли — мой босс и мой друг. Гэй — его жена, а значит, она наша подруга. За них обоих.

— За них! — подхватил зал и бокалы зазвенели.

Бруни сел, довольный собой, и прижался к Марии, которая обняла его. Она смотрела на все это… Да странно смотрела. Она была женой мафиозо очень давно, всю его криминальную карьеру и, похоже, не желала Гэй такой судьбы. Но та тоже была в курсе, что часть моих доходов шла из нелегальных источников, и даже догадывалась о том, что мы делали, после Кубы-то. И была уверена в своем решении.

Мы с Марией встретились взглядами, и она тут же отвела свой.

Костелло встал следующим. Он был верным семьянином, пусть и был женат на еврейке. Насколько я знал из будущего, это будет его единственная женщина до конца его дней. И естественно мне было интересно, что он скажет — с учетом моей прошлой жизни, мне следовало бы у него поучиться.

— Чарли, Гэй, — сказал он, подняв бокал. — Хороший брак — это когда оба понимают, чего хотят. По тому, что я видел сегодня в церкви, вы понимаете. Так выпьем за понимание.

— За понимание, — повторили вокруг.

На полчаса все отвлеклись — ели, пили, разговаривали. Адонис снова докопался до оркестра и исполнил свою любимую Санта Лючию.

А потом, к нашему удивлению, к оркестру вышел Чиро Терранова, который успел напиться так, что едва на ногах стоял. Меня это напрягало все сильнее и сильнее, он вообще сильно сдал после того покушения на Массерию. И я планировал с ним серьезно поговорить.

Но он мне поднял настроение, исполнив старую свадебную сицилийскую песню «C’è la luna mezz’o mare», которую я и в прошлой жизни знал по фильму «Крестный отец». Зал встретил ее смехом и весельем — она была достаточно фривольной, а так как я теперь знал итальянский, и в особенности сицилийский диалект, мне она понравилась. Смешная песня, в которой мать думает, за кого же ей выдать свою дочь.

Потом встал Рейна — он же был посаженным отцом — и все сразу же замолчали. Потому что он был боссом, и когда встает человек его положения, это означает, что будет сказано что-то важное.

— Я знаю Чарли меньше, чем некоторые из вас, — он заговорил по-итальянски. — Но я видел, как он ведет себя в трудное время, как он принимает решения, как он держит слово, — он помолчал немного и продолжил. — Сегодня он взял жену. Это хорошо. У настоящего мужчины должны быть семья и дом, только тогда он понимает, за что работает, и зачем живет. За дом.

— За дом! — повторил зал.

Я тоже выпил. Отметил, как на Рейну смотрит его жена — она была полностью в курсе всех его измен, но терпела. Так себе речь, на самом деле, но наверное жену он по-своему любит, просто она не удовлетворяет его по каким-то причинам. Но я не собирался лезть к ним в постель, это было не важно.

И тут поднялся Багси, и я выдохнул. Ну он сейчас наговорит…

— Значит так. Я знаю Чарли очень давно. И я знаю, что он человек серьёзный, сдержанный, болтать не любит. Такой, знаете, — он изобразил руками что-то неопределённое, — непробиваемый. Ни разу в жизни я не видел, чтобы он потерял голову из-за женщины. Никогда. Вообще начинал думать, может, ему вообще не надо.

Зал засмеялся. Я посмотрел на Багси с выражением, которое он проигнорировал.

— И вот появляется Гэй, — продолжил он, повернувшись к моей… Уже жене, да. — И я смотрю на Чарли, и вижу, что он потерял голову. Конкретно потерял. Причём я вас уверяю, — он понизил голос до заговорщического, но в наступившей тишине его было слышно прекрасно. — Не только голову, но и еще кое-что важное для каждого мужчины.

Зал взорвался хохотом. Гэй покраснела. Эсте закрыла лицо руками.

— Бен! — сказала она.

— Что? — он обернулся к ней с искренним непониманием. — Я говорю про сердце. Про что вы все подумали?

Смех стал громче. Кто-то из дальнего конца зала засвистел.

— За Гэй, — сказал Багси, снова поднимая бокал. — За женщину, которая смогла то, что не удавалось никому. Она сделала из Чарли нормального человека. Почти.

— За Гэй! — подхватил зал.

Снова принялись за еду. Серьезно, с расстановкой, как и должны есть итальянцы на свадьбах. Официанты сменяли одно блюдо другим, оркестр прибавил громкости, несколько пар вышли танцевать.

— Свадебный танец? — спросила у меня Гэй, вдруг потянув за руку.

— Хорошо, — согласился я.

Мы вышли. Оркестр играл что-то медленное и лирическое, и мы двигались по небольшому пятачку у стены. Она положила мне голову на плечо, и я держал ее за руку и талию. Наконец мелодия закончилась.

Багси выскочил на сцену, затараторил что-то оркестру, путая идиш с английским. Потом икнул, вспомнил, что на их языке никто не говорит, все-таки смог объясниться, и заиграли что-то веселое. Багси принялся плясать, как в прошлый раз, на Новом году, потом махнул Эсте, и она присоединилась к нему.

Мы вернулись за стол, и свадьба пошла своим чередом. Разговоры, тосты, смех, снова еда и еда, хотя я понял, что больше не могу, и больше сидел и потягивал вино из своего бокала. Ко мне продолжали подходить люди, каждый говорил свое, я отвечал каждому. Им хватало мозгов не говорить о работе, хотя для меня это тоже была работа, пусть я и старался запретить себе эту мысль. Это все-таки был мой праздник.

Около шести вечера все разошлись по местам окончательно, постоянно слышался громкий смех, разговоры. Я сидел за нашим столом, Гэй была рядом, Костелло что-то объяснял Лански, тот слушал и кивал.

Я поднял голову и увидел, как в мою сторону идет охранник со стороны входа.

Он обошел стол, подошел ко мне и шепнул на ухо, почти беззвучно:

— Босс. Там пришел человек, говорит, что хочет поздравить.

Кто-то решил явиться без приглашения на свадьбу мафиозного босса? Это странно, очень даже странно.

— Кто? — спросил я.

— Дон Маранцано, — ответил охранник.

Я выдохнул. Да. Вот чего я не ожидал, так этого. Маранцано в последнее время не появлялся на людях, не хотел демонстрировать слабости, наверное. Ему ведь приходилось на коляске кататься.

Дверь отворилась — боссу всех боссов не нужно было разрешение войти.

И он шел сам. На своих ногах, без коляски, и даже без трости. И руки у него работали, обе. Вдоль виска шел шрам, что его не украшало, хотя не мне об этом говорить. Шел Сэл прямо, спокойно. Рядом двое — Бонанно и еще один парень. Очевидно охранник.

Зал замолчал.

Маранцано подошел к нашему столику и остановился. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Гэй в свадебном платье. Естественно она его не знала, он был просто незнакомцем, но она с первого взгляда поняла, что он связан с моим бизнесом. Потом она будет задавать вопросы, но не сейчас, не при людях.

В зале стояла тишина, даже оркестр прервался на половине ноты. Повисло напряжение.

— Чарли, — сказал Маранцано, заговорил он со мной по-итальянски. — Поздравляю со свадьбой.

Голос у него был ровным, угрозы в нем не слышалось, как и особой теплоты.

Но какого черта он все-таки заявился сюда? Объявить войну? Или просто показать, что он на ногах и готов действовать?

Хотя, если бы в действительности хотел объявить мне войну, то наверняка просто прислал бы людей. И они устроили бы кровавую баню. Такой-то шанс уничтожить всю Семью Лучано за один раз… Он бы точно этого не упустил.

Я встал, пусть мне и не очень этого хотелось. Но так было правильно — официально он был боссом всех боссов, и я должен был проявить уважение.

— Дон Маранцано, — сказал я. — Рад видеть вас на ногах.

Он чуть улыбнулся одними уголками рта. На самом деле он прекрасно понимал, что я гораздо сильнее был бы рад видеть его в гробу. К этому все и шло, но он умудрился выкрутиться.

— Я тоже рад, — сказал он, после чего снова посмотрел на Гэй. — Мадам Лучано, — сказал он уже по-английски. — Вы очень красивы. Поздравляю со свадьбой.

— Благодарю вас, — ответила Гэй ровным голосом, хотя явно волновалась. Но умница же.

Маранцано снова повернулся ко мне:

— Лучано, мне нужно сказать тебе несколько слов, — он оглядел зал, который жадно прислушивался к каждому его слову. — Но не здесь.

Гэй слегка сжала мою руку, которую по-прежнему держала, но я только кивнул ей и высвободился. Повернулся к Костелло, который внимательно смотрел на меня, подал ему знак — мол, следи за всем. Он кивнул.

Я вышел из-за стола и сказал:

— Здесь есть комната, где мы можем спокойно поговорить. Пойдемте, дон Маранцано.

— Гаэтано, — повернулся босс всех боссов к Рейне. — Идем с нами.

Рейна поднялся без вопросов, и мы вместе двинулись к задней комнате, где я в свое время встречался со своими солдатами, перед тем как передать все бордели Дженовезе. Назначение, которое стало для него роковым.

По дороге я осматривал остальных. Никто не двинулся с места, только Анастазия незаметно запустил руку в карман. Наверняка у него там револьвер.

Я открыл дверь, пропустил Рейну и Маранцано, после чего вошел следом. Плотно закрыл и даже сдвинул щеколду, чтобы никто не вошел. Оркестр снова заиграл — музыканты явно решили, что лучше создать фоновый шум.

— Присаживайтесь, джентльмены, — на правах хозяина я указал им на стулья.

Мы сели, Маранцано посмотрел на меня, потом на Рейну, потом снова на меня. И заговорил, снова на итальянском:

— Я слышал о свадьбе несколько дней назад от своих людей.

— Да, — кивнул я. — Мы планировали ее с того года.

— С того года, — сказал Сальваторе. — Только вот приглашения я не получил, — он сделал паузу и посмотрел на Рейну. — Гаэтано тут со своими людьми. А еще я видел там Винсента Мангано. А меня никто не пригласил.

Я посмотрел на него. Он серьезно пришел устроить бучу из-за того, что его не пригласили на свадьбу? Да нет, быть такого не может, он для этого слишком умен.

— Дон Маранцано, — сказал я. — Все это время вы не появлялись на людях. Я не хотел вас беспокоить.

— Не хотел беспокоить, — повторил он с той же спокойной интонацией. — Это деликатно с твоей стороны, Чарли. Пожалуй, что даже слишком деликатно. А я люблю свадьбы, Чарли, очень люблю свадьбы.

— Вы можете остаться, мы всегда найдем для вас место, дон, — тут же предложил я.

— Нет, — он покачал головой. — Если бы ты позвал меня сразу, то, пожалуй, так и было бы. Но ты не позвал. Впрочем, я не в обиде. Ты молод, еще не все понимаешь, — он развел руками и сказал. — Впрочем, у меня для тебя подарок.

Он запустил руку за отворот пиджака, и я тут же чуть не завалился под стол, который был единственным укрытием. У меня был с собой пистолет, естественно, но вытащить его раньше я бы не успел.

Усидеть на месте мне удалось с трудом. Но достал он конверт, который протянул мне. Плотный, очень пухлый. Я взял и сразу понял, что внутри деньги. Причем много, даже если они мелкими купюрами. Но что-то подсказывало мне, что нет, крупные.

— Откроете потом вместе с женой, — сказал Маранцано. — Так у нас принято.

— Благодарю, дон, — кивнул я.

— Не за что, — он снова улыбнулся уголками глаз, после чего сказал. — И еще одно. Небольшое дельце, которое нельзя откладывать. Это касается и тебя, Гаэтано.

Рейна чуть подался вперед, было видно, что он нервничал. Нас нельзя было назвать друзьями, но то, что он пришел на мою свадьбу, да еще и выступил в качестве посаженного отца, означало многое.

А еще он был жив исключительно благодаря мне. Если бы не я, его убили бы по приказу Массерии еще в ноябре.

— Мы слушаем, дон, — сказал я.

— Через две недели, — начал Маранцано. — Одиннадцатого мая в Атлантик-сити будет встреча. Я собираю всех боссов страны. Будут представлены все двадцать шесть Семей, из тех, что мы признали. Все наши друзья.

И «наши друзья» тут означало «члены Организации».

— Ты приедешь, — утвердительно сказал он. Не спросил, а приказал.

— Конечно, дон Маранцано, — ответил я. — Как я могу такое пропустить?

— Хорошо, — Маранцано кивнул, как будто это было само собой разумеющимся. — Каждый берет по одному человеку, иначе это будет слишком заметно.

— Я возьму Фрэнка, — подтвердил я. Кому еще ехать на такую встречу, как не моему консильери?

— Детали получишь через Бонанно: отель, где мы встретимся, время, все остальное. Он свяжется с Костелло.

— Понял.

Маранцано посмотрел на меня, после чего чуть подался вперед и проговорил:

— Это очень важная встреча, Чарли, — сказал он. — Важнее, чем все, что было до этого. Мы будем говорить об устройстве «нашего дела». И я планирую сделать так, чтобы все теперь было устроено правильно, а не как при Джо, — он снова сделал паузу, после чего добавил: — Капишь?

— Я понимаю, — сказал я.

Рейна рядом молчал. Я краем глаза заметил, что он чуть напрягся — совсем немного, но напрягся. Не размышляет ли он теперь о том, что зря пришел на мою свадьбу?

— Вот и хорошо, — сказал Маранцано. — Тогда до встречи. Рад был тебя видеть, Гаэтано.

— И я рад, дон Маранцано, — сказал Рейна.

Маранцано поднялся, и мы все вышли из задней комнаты. Сэл двинулся прямо к выходу, Бонанно сразу же за ним, как и их охранник. Зал опять замолчал. У самых дверей Сальваторе остановился, повернулся и сказал достаточно громко, чтобы зал услышал:

— Красивая свадьба, Чарли. Поздравляю еще раз.

И вышел. Дверь закрылась. Несколько секунд зал молчал, я же проговорил:

— Парни. Сегодня праздник. Отдыхайте, ну, — потом повернулся к Мангано и кивнул, чтобы он подошел ко мне.

Разговоры постепенно стали возвращаться, оркестр прибавил громкости, откуда-то со стороны послышался нервный смех. Некоторые из солдат видели босса всех боссов впервые в жизни, но естественно они знали, кто он такой.

Я посмотрел на конверт в своей руке, после чего убрал его во внутренний карман пиджака. Одежда уже топорщилась — настолько много там было всего.

Мы втроем вернулись в комнату, и я закрыл за нами двери.

— Чего он хотел? — тут же спросил Винсент.

— Поздравить, — ответил я.

— И все? — задал следующий вопрос Мангано.

— Не совсем, — я покачал головой. — Присаживайся, нам надо поговорить.

Мы сели, я достал из кармана пачку сигарет, прикурил. Винсент тут же протянул руку, и я катнул к нему по столу всю пачку. Рейна взял сигарету из это пачки следующим.

— Он говорил, что одиннадцатого мая будет встреча, — сказал я. — Будут все Семьи. Вы знали об этом?

Я в первую очередь посмотрел на Рейну, он ведь тоже был боссом. Но Томми только покачал головой:

— Нет. В первый раз слышу.

— И мне Фрэнк ничего не говорил, — заметил Мангано, хотя в его голосе отчетливо послышалась злость. Ну вот не любил он своего босса, и очень сильно хотел занять его место.

Я посмотрел на них двоих по очереди, подумал немного. Нет, устраивать встречу вот так вот, на свадьбе, когда это видят все… Да, мы постоянно говорим о верности и обо всем таком, но кто-то ведь может растрепать, пусть и не со зла. Или, пусть мне и не хочется об этом думать, здесь может оказаться кто-нибудь, кто в действительности работает на Маранцано. Какой-нибудь блюститель старых традиций.

Посмотрим, посмотрим.

— Пошли к остальным, — я поднялся. — Завтра встретимся…. Костелло скажет, когда и во сколько, и детально все обсудим.

— Я пока присяду на уши Фрэнку, — кивнул Мангано. — Попытаюсь узнать, может быть, он был в курсе.

Я затушил сигарету, которой затянулся всего пару раз, в пепельнице, и мы вышли наружу. Отправились обратно к своим столикам. Костелло вопросительно посмотрел на меня, он, как мой шафер, сидел близко, а я чуть качнул головой — мол, потом поговорим. Он кивнул.

Гэй, когда я сел рядом, посмотрела на меня, похоже, заметила что-то у меня в лице.

— Все в порядке? — спросила она тихо.

— Да, в порядке, — соврал я.

— А кто это был? — задала она следующий вопрос. Естественно, Гэй не знала, кто такой Маранцано, она была не настолько погружена в наши дела.

— Один из наших друзей, — ответил я, вкладывая в эти слова совсем другой смысл.

Она взяла мою руку, больше ничего не сказав. Я поцеловал ее в щеку и тихо сказал, чтобы она ни о чем не волновалась.

Я сам чуть не совершил ошибку, когда начал совещаться с Рейной и Мангано на глазах у всех. А ведь это достаточно серьезный прокол. Но сказать то, что появление Маранцано выбило меня из колеи — это то же самое, что ничего не сказать.

Последние четыре месяца я жил относительно спокойно, потому что считал, что Сэл до сих пор не оправился от ран, которые ему нанесли люди Капоне и Паппалардо. Думал, что он пока что не в силах что-то делать. Да и врач, который его лечил, и к которому наведались мои люди, сказал, что он полгода не сможет подняться на ноги.

Похоже, что эти полгода подошли к концу, и закончились гораздо раньше, чем это предполагалось.

Твою ж мать… Твою ж мать.

Праздник продолжался, но все шло уже не так, естественно, настроение поменялось. Разговоры тише, смех реже, оркестр играл тоже как-то не так. Багси неожиданно протрезвел, Мангано так вообще больше смотрел по сторонам. Костелло периодически поглядывал на меня.

Только Терранова, который умудрился уже напиться, спокойно дремал в углу. Он, похоже, вообще пропустил, как явился Маранцано.

Что это может значить? Маранцано хотел собрать всех вместе и объявить новый порядок, вот что. Его порядок.

Он собирал боссов со всей страны, чтобы они его выслушали, согласились и наверняка стали платить дань. На самом деле это умный ход, я бы сделал то же самое, да и собирался, когда настанет время упразднить должность босса всех боссов и создать Комиссию. В этом был мой план, и я собирался реализовать его.

А тут…

Ладно, посмотрим, что будет дальше. Но надо снова собраться. Залегать на матрасы пока рано, это будет воспринято как откровенная враждебность. Просто держать ушки на макушке, и постараться выяснить побольше.

Ладно, завтра встретимся с Мангано и Рейной, вместе с Костелло и поговорим. А сам Фрэнк пока свяжется с Фабиано и попытается выяснить настроения в рядах Семьи Маранцано.

Гэй что-то сказала мне, но я не расслышал, погруженный в свои мысли.

— Прости, — сказал я. — Что ты говоришь?

— Я говорю, что наш свадебный торт уже принесли, — повторила она. — Ты не против разрезать его сейчас?

Я посмотрел туда, куда она указывала — официанты действительно несли большой торт на подносе, и несколько человек за ближними столиками уже смотрели в ту сторону. Оркестр заиграл что-то торжественное.

— Не против, — сказал я.

Мы встали, и торт поставили на наш столик. Он оказался большим, каждому в зале досталось бы по кусочку. Белый, покрытый кремом, и с сахарными цветами по бокам.

— Пора, — сказала Гэй и протянула руку к официанту.

Тот протянул ей длинный нож с белой лентой на рукоятке. Гэй взяла его, потом посмотрела на меня.

— Мы должны разрезать его вместе.

Я накрыл ее руку своей, и мы разрезали торт. Зал захлопал, похоже, что напряжение немного рассосалось. Кто-то свистнул, несколько человек засмеялись.

— Теперь ты кормишь меня, — сказала Гэй.

— Это обязательно? — спросил я.

— Это традиция, — заявила она.

— Чья традиция? — я ни о чем таком не слышал.

— Моя, — сказала Гэй с совершенно серьезным видом.

Я взял кусок и поднес ей. Она откусила, не отведя от меня взгляда, потом взяла свой кусок и поднесла мне. Я съел. Зал снова захлопал, кто-то крикнул что-то по-итальянски, Багси сунул пальцы в рот и засвистел.

Гэй засмеялась, я тоже не удержал улыбку. Стало немного легче, отвлекся от своих мыслей.

Торт начали нарезать и разносить по столам, разговоры снова оживились. Оркестр перешел на что-то веселое. Праздник постепенно возвращался к тому, каким он был до появления Маранцано. Не совсем, конечно, но почти.

Мы с Гэй сели обратно, я сделал глоток вина.

По крайней мере, праздник вышел хорошим, и Маранцано не смог нам его испортить, даже заявившись без приглашения. А ведь именно этого он наверняка и хотел.

Уже это было победой, маленькой, но победой.

Около восьми вечера народ постепенно стал расходиться. Сначала те, у кого были дети — им надо было по домам, потому что детей на свадьбу не приводили. Потом остальные. Каждый подходил ко мне, говорил последнее поздравление, жал руку или кланялся. Я отвечал каждому.

Последними остались Костелло и Лански. Лански подошел ко мне, после чего протянул небольшой кожаный саквояж.

— Я, как знал, принес его, — сказал он. — Так и думал, что конвертов будет столько, что ты сам их не унесешь. Думаю, это гораздо больше, чем та доля, которую ты обычно собираешь.

— Да, — кивнул я, подумав, что эти деньги в дело не пойдут. Пусть Гэй их пересчитает, а потом мы соберем их и пустим в общий бюджет. Семейный, так сказать.

— Что прикажешь делать? — в свою очередь спросил у меня Костелло. Его жена ждала чуть в стороне.

— Завтра организуй встречу, — сказал я. — Мангано и Рейна, где-нибудь в тихом месте. Мей, тебе тоже надо быть.

— Я думаю, я приведу еще одного гостя, — сказал Костелло. — Ты удивишься.

— Кого? — спросил я.

— Пусть это будет сюрприз, — ответил он.

Потом ушли все. Мы с Гэй остались одни в почти пустом зале — только обслуга была. Официанты убирали столы, а оркестр складывал инструменты. Управляющий маячил в стороне, он ждал, пока мы уйдем. Доплаты не предполагалось, я заранее заплатил за все.

— Ну вот, — сказала она. — Свадьба.

— Да, свадьба, — кивнул я и принялся перекладывать конверты в саквояж, который отдал мне Лански.

Переложил туда и конверты из кармана пиджака. Тот, что принес Маранцано, оказался самым толстым.

— Много денег, — заметила Гэй.

— Много, — кивнул я.

— Обычному человеку хватило бы на всю жизнь.

— Сегодня пересчитаем, — я улыбнулся. — Будет семейный бюджет.

Мы закончили убирать деньги, я надел пальто, а она набросила на плечи шаль. Управляющий тут же появился рядом, проводил нас до выхода, пожелал всего хорошего. Я все-таки оставил ему пару сотен сверху — они хорошо постарались, а то, что заявился Маранцано — определенно не его вина.

Мы сели в мой Кадиллак и поехали. Гэй смотрела на ночной Нью-Йорк, но по ее лицу было видно, что она хочет что-то спросить.

— Что такое, куколка? — наконец решил спросить я первым.

— Мы едем на Кубу? — спросила она.

Да, у нас был такой план: после свадьбы на неделю поехать на Кубу. Посмотреть, как там мое поместье, как устроились люди, которых я периодически отправлял туда по тем или иным причинам. Ну и просто отдохнуть, естественно.

— Нет, — сказал я, помолчав секунду.

Она повернулась ко мне и спросила:

— Почему?

— Слишком много работы, куколка, — я покачал головой. — Кое-что изменилось.

— Это из-за того человека, который приходил? — спросила она.

— Частично, — ответил я.

— Частично, — повторила она, а потом повернулась к окну. — Понятно.

Некоторое время мы ехали молча, а я чувствовал себя откровенно говоря паршиво. Спокойные времена закончились, так еще и моя молодая жена обиделась на меня.

— Гэй, — все-таки сказал я.

— Что? — спросила она, резко повернувшись ко мне.

— Мы съездим туда. Просто не сейчас.

— А когда?

— Не знаю точно, — честно ответил я. — Появились вещи, с которыми нужно разобраться. Но съездим. Обещаю.

— И мне нужно будет снова спрятаться на какое-то время? — спросила она.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Значит, снова эта ваша война? — спросила она.

Я не ответил. У меня был план на такой случай, и если все пройдет как положено, то войны не будет. Не зря же мы наводили связи по всей стране и на Сицилии все это время, не зря Костелло мотался туда-сюда.

Проблема только в том, что планы не всегда работают. В прошлый раз все должно было закончиться иначе, но почти сорвалось, я в последний момент сумел вывернуть ситуацию в свою пользу. На этот раз надо было действовать еще осмотрительнее.

— Да, Гэй, — наконец-то сказал я. — Это снова война.

Встречу Костелло назначил на утро в своем офисе на Лексингтон-авеню, в своей фирме по импорту. Естественно, я приехал первым — привычка. Охрана пропустила меня, секретарши не было на месте — похоже, что Фрэнк дал ей выходной, чтобы не было лишней свидетельницы. Так что я просто прошел через приемную и открыл дверь в офис.

Фрэнк уже был там, стоял у окна с чашкой кофе и смотрел на улицу.

— Чарли, — поприветствовал он меня, обернувшись. — Кофе будешь?

Он кивнул на свой стол, на котором не было бумаг, зато стоял кофейник и чашки.

Я спать хотел, причем сильно — первая брачная ночь прошла как надо, а тут еще и Гэй обиделась, и мне пришлось несколько раз доказывать ей, что я ее люблю. Вроде убедил, зато от зевоты челюсть сводило — так хотелось спать.

— Я сам себе налью, — сказал я, подошел ближе. Взял кофейник, налил до краев черного кофе и сделал глоток.

Хорошо.

— Так кто еще будет? — спросил я у Фрэнка.

— Увидишь, — ответил он. — Будет сюрприз.

— Ты же знаешь, Фрэнк, я не люблю сюрпризов, — я чуть подобрался.

— Я просто хочу тебе показать, что я хорошо работал эти четыре месяца, — он повернулся ко мне.

— У меня и не было сомнений в том, как ты работаешь, — пожал я плечами.

— Это будет приятный сюрприз, поверь мне, Чарли.

Я вздохнул и продолжил пить кофе. Еще свежий, но пах нормально, а не как в дайнерах, когда варят с утра, подогревается он целый день, и теряет весь вкус и аромат. И бодрил. Это уже было хорошо.

Через десять минут приехал Рейна, следом за ним вошел Мангано — похоже, что они разминулись всего на минуту. Мангано тут же уселся на кресло, посмотрел вокруг, одобрительно покивал — кабинет был хорош.

А я почему-то вспомнил, что именно тут мы собирались с другими капо, когда я раскрыл перед ними карты и предложил убрать босса. А теперь мы собираемся договариваться убирать босса всех боссов. Вот ведь дела.

— Скализе тоже не знал, — тут же сказал Мангано. — Мы разговаривали вчера вечером. Ему позвонил Бонанно, даже не Маранцано лично. Уже после того, как мы разошлись со свадьбы.

— И как он отреагировал? — спросил я.

— Трясется весь, боится, что его снимут, — развел руками Винсент. — А чего ему бояться-то? Все знают, что он сучка Маранцано, и пока тот у власти, никуда он не денется. Так что…

— То есть не знал никто из вас, — проговорил Костелло, посмотрев на нас.

— Никто, — подтвердил Рейна.

Это очень интересно. Маранцано объявил встречу всех двадцати шести Семей Америки, не предупредив никого из нью-йоркских боссов. Он намеренно держал это в тайне до последнего? Или сам принял решение внезапно? И ни то, ни другое не сулило нам ничего хорошего, если уж серьезно.

— И Фабиано не знал, — сказал Фрэнк. — Я говорил с ним сегодня утром. И он боится, если честно, потому что Сэл знает, что он твой должник. Говорит, его постепенно оттирают от дел. Зарабатывать не мешают, а вот важного ничего уже не рассказывают.

— Значит, он решил разорвать со мной и эту связь, — сказал я.

— Или вычислил, что он тебе стучит, — сказал Винсент.

— Надо договориться, — решил я. — Его надо убрать из-под удара, я ему обязан. Фрэнк, организуем его перевод в нашу Семью.

— И тогда его убьют первым.

— Нет, — я качнул головой. — Я организую его перевод на Кубу, пусть работает там. Все равно нам нужен человек из «наших друзей», который будет вести дела от имени Семьи. А он неплохой парень.

Дверь открылась, и вошел Лански, один, с кожаной папкой под мышкой. Он поздоровался со всеми, сел в стороне. Раскрыл папку и достал карандаш, принялся что-то писать.

Внезапное решение или тайна, внезапное решение или тайна… Может быть и так, и эдак. Вот ведь сволочь этот Маранцано. И Паппалардо дурак, неужели не мог закончить работу и убить его.

— Все в сборе? — спросил Рейна.

— Подождем еще кое-кого, джентльмены, — сказал Костелло. — Кофе угощайтесь, если хотите, могу предложить другие напитки.

Рейна тоже налил себе кофе, Мангано закурил. Лански так и остался сидеть.

Ждать пришлось еще минут пять, а потом в дверь постучали. Костелло прошел к двери лично, открыл ее, посторонился, пропуская внутрь человека. На пороге стоял Джо Профачи, и на лице у него было выражение, какое бывает у человека, которого что-то давно беспокоит, но он не знает, кому об этом сказать.

— А он-то что тут делает? — спросил Мангано, чуть приподнявшись в кресле. — Все же про него знают, что он целиком и полностью человек Маранцано.

— Это уже не так, — сказал Костелло.

— Да чего уж тут говорить, так, — сказал Профачи. — Но мне очень хочется стать своим собственным. Чарли, — он обратился ко мне. — Поздравляю со свадьбой.

Он запустил руку в карман, вытащил из него конверт, подошел и протянул мне. Я взял, естественно — не отказываться же.

— Бери кофе, садись, и начнем разговор, — сказал Костелло и лично налил гостю чашку.

Профачи взял, но пить не стал, он присел на стул в углу. Похоже, что ему было трудно решиться прийти. Да и стоило помнить, что у него Семья достаточно слабая, и живы они исключительно за счет защиты от Маранцано. Если бы не Сэл, то его никто не признал бы полноценным боссом, а Массерия раздавил бы его легко.

— Так, и зачем же ты пришел? — спросил я.

— Есть кое-что, что вам стоит знать, — Профачи секунду помолчал, посмотрел на поверхность кофе в своей чашке, подул и все-таки отпил. — Маранцано в последнее время не такой, каким был раньше. Я его уважал, но все чаще у меня возникает ощущение, что он сходит с ума.

— В каком смысле? — спросил Рейна.

— Он говорит странные вещи, — сказал Профачи. — Я был у него три недели назад, по делу. Обычный разговор, ничего особенно. И вдруг он стал говорить про Цезаря. Про то, что Цезарь был великим человеком, что он построил порядок там, где был хаос, и что именно так должна быть устроена власть, — он помолчал немного и добавил: — Сначала я подумал, что он просто образно говорит.

— Он же и раньше постоянно нес свою чушь про Цезаря, — заметил Рейна. — И книг у него о Римской империи куча.

— Нет, — покачал головой Джо. — Он говорит от первого лица.

— То есть? — не понял Мангано.

— Он говорит так, будто он и есть Цезарь, — Профачи отхлебнул еще кофе, после чего наклонился и поставил чашку на столик. — Сначала я подумал, что это метафора, а потом нет. Он говорит об этом серьезно.

Я посмотрел на него. Профачи был очень осторожным человеком, не склонным к преувеличениям. Если он говорит такое, значит так и было. И если он пришел, значит видит в нас меньшую угрозу, чем в Маранцано.

— Это началось после ранения? — спросил я. Все-таки ему пуля в голову попала, пусть и вскользь, и черт его знает, какие участки мозга могли быть повреждены. Я не разбираюсь в этом, я не нейрохирург.

— Не сразу, — сказал Профачи. — Но я не знаю. Сначала он просто лечился и никого не принимал, кроме Бонанно, и тот полностью рулил всем. Потом стал вызывать к себе, но редко. А в последний месяц — вот это началось.

— И ты слышал это не один раз… — сказал я.

— Да, — кивнул он. — В первый раз ничего такого не было, мы встретились сразу после нашей сходки, где заключили мир. Второй раз немного было, но я не придал значения. А в третий меня это… напугало. Реально напугало, Чарли.

— Но ведь дело не только в этом? — спросил я.

— Не только, — сказал Профачи. — Он требует абсолютной лояльности. И он сказал, что наше соглашение о доле недействительно. Лично между ним и мной. Сказал, что я всегда был его человеком, и что в войне почти не пострадал, значит должен платить, как все.

Понятно. Естественно, что боссу это не понравится. Мне вот не нравилось, как Массерия ведет дела, что он жадничает, и я нашел способ связаться с его врагом, убрать, и стать боссом. Насколько я знаю, среди моих людей недовольных тем, как действую я, не было. Особенно с учетом того, что денег становится все больше и больше. Благодаря моим методам из двадцать первого века и бухгалтерскому гению Лански, который наладил огромную сеть по отмыванию.

— И все-таки, — я тоже прикончил чашку с кофе и достал сигареты. — Зачем ты здесь, Джо?

— Потому что я видел, как ты ведешь дела, Лаки, — сказал он. — Мне рассказывали — ты снизил долю, но зарабатывать стал только больше. Открыл книги, принял людей — мне Маранцано не разрешил, хотя знает, что у меня их мало. Будто боится, что я наберусь сил и взбунтуюсь.

Ну да. У Профачи людей меньше, чем у иного капо. И ему очень хотелось бы принять еще людей в свою Семью.

— И? — спросил я.

— И я хочу сказать, что лучше поддержу тебя, чем его. Если дойдет до выбора. Боссом всех боссов ты точно станешь лучше, чем он, и чем Массерия.

— Только вот мне это не надо, — я покачал головой.

— Не надо? — удивился Джо. — Я думал, ты именно к этому и стремишься.

— Нет, — я покачал головой. — Босс всех боссов — это просто человек с мишенью на спине, да и брать долю у других боссов — неправильно. Я хочу организовать Комиссию, союз равных, и чтобы мы решали дела сообща. Да, я был бы рад, если бы меня избрали председателем этой Комиссии, но продавливать свои решения, и уж тем более собирать долю, я не стану.

— Так… — проговорил Джо. — Это звучит правильно. Очень правильно. Хорошие слова — союз равных, очень хорошие.

Я посмотрел на него, подумал — стоит ли верить ему или нет. Похоже, что стоит. Раньше он был готов за Маранцано и в огонь, и в воду, но, похоже, Костелло хорошо с ним поработал. Да и Сэл тоже виноват, что начал чудить. Это мне на руку, если от него начнут отворачиваться другие люди, но с другой стороны… Психи непредсказуемы, и я теперь даже представить не могу, чего от него ожидать.

В общем, он в действительности теперь боится его, больше чем меня. И готов выступить на моей стороне. Это на самом деле хорошо, даже очень. Если Мангано сменит Скализе, то на моей стороне будут четыре из пяти нью-йоркских Семей.

Только вот… Только вот у него куча союзников по всей Америке. Еще с Сицилии.

Ну и Костелло я верю. Он не стал бы приглашать Профачи на встречу, если не был бы в нем уверен.

— Значит, Маранцано выжил из ума, — проговорил Мангано.

— Не знаю, — сказал Профачи. — Но то, что он изменился, это точно.

— Пуля что-то повредила, — сказал я и пояснил: — Скорее всего. Говорят, что когда человек сильно получает по голове, он меняется.

— Ага, — поднял глаза Лански. — Ты вот тоже изменился после той истории на Стейтен-Айленде.

— В лучшую сторону, — заметил Костелло.

— Мы сейчас не про меня говорим, — я нарочито открыто показал им, что недоволен этой темой разговора, махнул рукой с сигаретой. — Главное — это объясняет встречу в Атлантик-сити.

— Он хочет собрать всех и объявить себя боссом всех боссов, — сказал Рейна.

— Цезарем, — сказал Профачи. — Цезарем.

— Не удивлюсь, если он трон на ту встречу притащит, — проговорил Мангано. — Или в венце придет.

— Ну, для него это одно и то же, я думаю, — сказал я.

— Если он действительно отождествляет себя с Цезарем, для него это не просто должность, — согласился Лански. — Это что-то большее.

— Вопрос в том, что это означает для нас практически, — сказал Костелло.

Мы переглянулись. Костелло был прав — это самое главное. И что-то мне подсказывало, что если уж Маранцано понесло, то на этом он не остановится. Ох и сложные же времена нам предстоят. Как там было? «Сильные люди делают хорошие времена»? Я надеюсь, что по крайней мере у меня это получится.

— Это означает, что в Атлантик-сити он скажет что-то, что нам не понравится, — сказал я. — И что у нас есть две недели, чтобы понять, как на это отреагировать.

— И ехать все равно придется, — сказал Рейна.

— Придется, — согласился я. — Не поехать — это объявить войну раньше времени. А мы пока не готовы.

— А вы будете готовы? — повернулся ко мне Профачи.

Я подумал секунду, говорить ли то, что собирался. Но все-таки сказал:

— Почти готовы.

Это была правда. За четыре месяца я сделал очень много — выстроил структуру, наладил бизнес, завел союзников. Семья работала, как швейцарские часы. Но одно дело — быть готовым к войне в Нью-Йорке, а совсем другое — к войне по всей Америке. Если Маранцано убедит остальные Семьи встать на свою сторону.

— Парни, — сказал я. — Томми, ты со мной?

— Ты спас мне жизнь, и мне нравится, как ты ведешь дела, — сказал Рейна. — Я с тобой до конца.

— Винсент?

— Ты серьезно? — он усмехнулся. — Я жду возможности разобраться с Маранцано еще с тех пор, как он поставил боссом Скализе, а не меня. Если ты мне дашь возможность подняться — я с тобой. Мы ведь так и договаривались.

— Договаривались, — подтвердил я. — Джозеф?

— Я с тобой, — сказал он. — В последнее время Сэл доказал, что мне с ним не по пути. Но ты сам сказал, союз равных.

— Да, — кивнул я, встал.

Подошел к пепельнице на столе, потушил сигарету.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда вот что. До Атлантик-сити мы не делаем ничего. Не провоцируем, не демонстрируем непокорность. Платим долю и соблюдаем все договоренности, пусть Сэл думает, что все идет по плану.

— А в Атлантик-сити? — спросил Мангано.

— Там мы слушаем, — сказал я. — Смотрим, кто за него, кто против, кто колеблется. Разговариваем с нужными людьми. И потом уже решаем, как действовать дальше.

— То есть отдадим ход ему? — спросил Рейна. — Ты уверен?

— Уверен, — кивнул я. — Винсент, тебе надо договориться с Фрэнком, что на встречу ты поедешь вместе с ним. Ты мне там нужен будешь. Сможешь?

— Да куда он денется, — Мангано усмехнулся. — Но план-то у тебя есть?

— Есть, — кивнул я. Хотя план был в самом зачатке, и не факт, что все сработает.

— Тогда расходимся, — сказал Рейна.

— Расходимся. Как действовать все поняли. Пока просто ждем.

— Просто ждем.

Мы попрощались, и парни разошлись, остались только мы с Костелло. Мне надо было обсудить с Фрэнком этот разговор наедине. Я налил себе уже остывшего кофе, сделал глоток, поморщился.

— Ты уверен в Профачи? — спросил я. — Он ведь был ему верен.

— Сэл ему поперек горла, — ответил Фрэнк. — Он не все сказал. Маранцано отобрал у него несколько точек, когда тот отказался платить большую долю, чем все. Он считает его своим капо, не больше. Так что… Он на нашей стороне.

Ну да, не стал говорить про точки, чтобы не уронить свой авторитет при нас. Это даже правильно по-своему.

— И еще кое-что, Чарли, — сказал Костелло. — В пятницу в город приедет Капоне. Лично. Его тоже пригласили в Атлантик-сити, а у него появились какие-то дела в Нью-Йорке.

Я нахмурился, и он тут же добавил:

— Личные дела. Не связанные с бизнесом. По крайней мере, так мне сказали.

Ну да. У нас по правилам нельзя лезть в чужой город. И даже если ты просто едешь туда, пусть даже в гости к любимой тетушке, то ты должен сообщить об этом, обозначиться. В Организации с этим строго.

— И что? — спросил я.

— Он хочет встретиться, — сказал Костелло. — Лично с тобой. Джонни Торрио сообщил мне об этом, позвонил вчера по телефону.

Джонни Торрио — очень серьезный человек, это он, по сути, сделал Капоне боссом, и вместе с ним создал Чикагский Синдикат, а потом отошел от дел и занял при Але позицию консильери. Если он хочет нашей встречи, то это важно.

— Значит, я поговорю с ним, — сказал я. — Выясни, куда и во сколько он прибывает, лично встречу его с поезда.

— Хорошо, — кивнул он. — Так будет правильно.

— Он еще что-то говорил?

— Что Бонанно приезжал к ним в январе и пытался договориться.

— А он как?

— Не очень доволен. Бонанно говорил с ним не очень почтительно. Но…

— Постараемся, чтобы он встал на нашу сторону.

— Это будет сложно, — сказал Фрэнк. — Он знает, что ты убрал Массерию.

— Надо, чтобы он поддержал нас сейчас и здесь, — пожал я плечами. — Думаю, мы договоримся. А так дни Капоне сочтены. Скоро за него возьмутся всерьез и упекут за решетку.

— Ты так думаешь?

Я об этом знаю, но вслух говорить не стал. И Капоне действительно сядет, если я не вмешаюсь. А надо ли оно мне? Я пока еще не решил.

— Думаю, — кивнул я. — Ладно, я пойду, Фрэнк. Спасибо за то, что организовал встречу.

— Не за что, — ответил он. — Это моя работа.

Капоне приехал в пятницу утром на Пенсильванский вокзал поездом из Чикаго. Я встретил его лично, без лишних людей, только Винни, который должен был ехать за рулем. Так было правильно с моей точки зрения: показать уважение, но не демонстрировать силу.

Поезд пришел по расписанию, что было редкостью. Это в моем будущем они работают как часы, и по ним в действительности можно часы сверять, а сейчас постоянно — то погода портится, то поломки, то какие-то неполадки в расписании. Я даже немного опоздал, поэтому шел через перрон и смотрел на поток пассажиров — командировочные, семьи с детьми, просто люди, которые решили посетить Нью-Йорк по той или иной причине. Депрессия еще не вошла в полную силу, и деньги на билет и возможность съездить в Нью-Йорк на выходные пока были.

Добрался до вагона первого класса, и увидел, как из него выходит Капоне.

Естественно, я узнал его сразу же, это лицо я видел множество раз и смотрел кучу фильмов, где его играли разные люди. Но в реальности он оказался несколько иным — широкоплечим, плотным, и, наверное, с успехом мог бы выступать в боксе. На щеке у него был тот характерный шрам, которым он и запомнился. В общем-то, это прозвище мы с ним будем делить в будущем у биографов — «лицо со шрамом». Мне тут похвастаться нечем, мои тоже никуда не делись.

Одет он был щеголевато — дорогой костюм, шляпа. За ним шли четверо — охрана, в таких же хороших костюмах, но с такой характерной настороженностью во взгляде. Значит, наши люди, а не просто помощники.

Капоне увидел меня, на секунду остановился, после чего двинул в мою сторону.

— Чарли, — он говорил по-английски, с явным чикагским акцентом, не с итальянским. — Не думал, что ты приедешь лично.

— Мы же друзья, — ответил я и протянул ему руку. — Как не встретить друга лично?

Он пожал мою ладонь. Слишком крепко, будто пытался передавить, как часто делают любители демонстрировать свою силу. У него не вышло, я взялся крепко, но сам давить не стал, просто пожал нормально.

— Слышал про свадьбу, — сказал он. — Поздравляю. Опоздал, конечно, но все равно.

— Спасибо, — сказал я. — Как доехали, Аль?

— Нормально, — ответил он. — Эти вагоны первого класса — просто шик. Но я даже не представляю, как приходится работягам, которые ездят в обычном.

— Хорошо, — кивнул я, подумал немного и сказал. — Аль, у меня к тебе предложение. Езжайте в отель, отдохните с дороги. А вечером я приеду к тебе, и мы вместе кое-куда сходим.

— Куда? — спросил он, посмотрев на меня.

— Увидишь, — я улыбнулся. — Сюрприз. Но не волнуйся, с нашим делом это никак не связано. Просто хочу тебе кое-что показать. Зрелище, которое тебе должно понравиться.

Он помолчал секунду. Я видел, как он взвешивает — приехать в чужой город, который и был для него когда-то своим, а потом ездить без охраны было против всех правил осторожности. Но с другой стороны, он понимал, что это мой город, и если я захочу сделать с ним что-то плохое, то сделаю. Даже не так, уже сделал бы, только встретил бы его на вокзале не лично, а это сделали бы мои люди, которые пролили бы немало крови.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда мы поехали в отель, отдохнем немного. Дела успеются, я все равно сюда почти на неделю. Во сколько ты приедешь?

— Часам к четырем дня, — ответил я. — Время назначено на шесть.

— Хорошо, — снова кивнул Капоне.

Мы прошлись по перрону, разговаривая ни о чем — нельзя было обсуждать дела вот так вот сходу. Как семья и прочее, как в общих чертах обстоят дела, но без деталей. Потом я предложил им машину — вторую, которую привез сам специально для них, а перед этим взял напрокат. Кадиллак Капоне понравился, пусть он и счел его старомодным, но потом они сели и уехали.

А я поехал в социальный клуб — мне надо было решить еще много чего. Но первичная встреча вроде прошла неплохо. А мне нужен был Капоне, мне надо было склонить его на свою сторону. Его Семья — вторая по силе после Нью-Йоркских, и его слова должны были выслушать на собрании.

К четырем часам я уже приехал к отелю «Нью-Йоркер», который открылся в начале года. Насколько я знал, это был самый большой отель в мире, строили его на какие-то огромные деньги — то ли двадцать миллионов баксов, то ли еще больше. Там были рестораны, бальные залы и даже собственная электростанция. Еще я слышал, что к его строительству приложил руку и Маранцано, пусть мы пока и не захватили всю эту сферу.

Капоне ждал в коридоре, без охраны, он был пунктуален. Мы снова поздоровались и вышли на улицу. Я открыл дверь Капоне сам, что его явно удивило. Тем не менее он с удовольствием сел в мой Кадиллак, я уселся рядом.

Винни завел машину и поехал в сторону Бродвея.

— Давно в Нью-Йорке не был? — спросил я, пока Винни вливался в поток и постепенно набирал скорость.

— С двадцать шестого, — сказал Капоне. — Дела тут решились, надобность пропала. Да и я потерял связи. Зато в Чикаго все идет хорошо. Ну, относительно.

— Город изменился с тех пор.

— Города не меняются, — покачал головой Капоне. — Меняются люди в них.

Я посмотрел на него. Если честно, то не такого я ожидал, его образ ведь в средствах массовой информации и в искусстве в будущем тиражировали как бандита и убийцу. И он на самом деле им и был, но за этим всем была голова, которая работала.

— Ну и как у тебя дела? Все было в порядке, пока ты был в казенном доме?

— Не напоминай, — он нахмурился. Ему эта тема явно не понравилась, да и все шло к тому, что он снова загремит туда, причем надолго. — Торрио и Нитти постарались, так что все не так плохо, как могло быть. Но… Мне там чертовски не понравилось, Чарли. Не советую.

— А с остальным как в Чикаго обстоят дела? — решил я перевести тему. — У нас не очень. Люди деньги теряют, растет безработица, у банков очереди, постепенно начинают закрываться.

— Это у тех банков, в которых ты выдоил два миллиона? — спросил он. — И которые не собираешься возвращать.

Однако. Он был в курсе, что мы массово брали кредиты под залог имущества. Мы даже внесли первичные платежи, благо денег хватало, но полностью я ничего выплачивать не собирался. Скоро все равно им будет не до нас.

— У тех, — кивнул я. — Так как у вас?

— Все то же самое, — ответил он. — Везде все то же самое, если не считать захолустья какого-нибудь, где и до этого ничего, кроме пустыни, не было. По всей стране, Чарли. Я думаю открыть суповую кухню, если так все пойдет, то людям скоро будет нечего есть.

В общем-то да, в будущем он пытался отмыться через благотворительность, начав бесплатно кормить людей. И у меня такие планы были. Правда, я собирался открыть сразу десятка полтора-два таких кухонь, сэкономив при этом. Наладив поставки напрямую от фермеров, дав им побольше, чем дает рынок, чтобы помочь выжить и не разориться. Нанимая людей из своих должников, которым можно будет платить минимум.

Ну а самое главное — я собирался открыть на этом благотворительный фонд, через который буду отмывать деньги. Назвать его планировалось в мою честь, использовав прозвище Лаки. Вообще это самое «Лаки» я собирался превратить в бренд — когда выкуплю землю в Вегасе, открою там мотели и заправки с таким же названием.

А как депрессия пойдет на спад, эти самые суповые кухни превратятся в забегаловки под тем же именем. Для бедных, но не так важно, что они не будут приносить большую прибыль — главное, чтобы и через них можно было отмывать деньги.

А денег будет много. Очень много.

— Хорошая идея, — одобрил я. — Но я на твоем месте все же не экономил бы, и открыл сразу с десяток.

— Десяток, — он усмехнулся. — Ну, я подумаю.

Некоторое время мы ехали молча — не потому что нам было нечего сказать, а потому что оба понимали, зачем встретились, и что обсуждать будем Маранцано. Потом снова поговорили немного о ерунде.

— Так, куда мы едем? — спросил он, когда мы выехали на Бродвей.

— Уже приехали.

И в действительности, Винни скоро припарковал машину около Бродвей Арены. Там уже собрались люди, немало, стояли в очереди для того, чтобы пройти внутрь. Это был уже пятый большой турнир нашей лиги, и каждый собирал все больше народа и приносил все больше денег. И Бродвей Арена становилась тесной, так что скоро придется задуматься о площадке побольше.

— Это что? — спросил Капоне, посмотрев на очередь.

— Бои, — сказал я. — Я их организовал, придумал правила, договорился с людьми. — Пойдем.

Втроем мы вышли из машины, но Винни остался, сразу же достал пачку сигарет — я предпочитал не оставлять машину без присмотра. В последнее время я думал взять какого-нибудь надежного парня, не члена Организации, потому что обязанности моего телохранителя слишком сильно отвлекали Фавару от его основного бизнеса. Правда, и там он времени даром не терял — выкупил один бар, где продавал наш алкоголь, и вроде как вел переговоры о том, чтобы выкупить еще один.

Мы прошли мимо очереди, и нас пропустили внутрь — все меня знали, к тому же Мэдден уже предупредил, я договорился заранее. Как и о том, чтобы для нас зарезервировали места в первом ряду. А обычные работяги, которые стояли в очереди, возмущаться не стали — они же видели, как мы одеты, и сразу поняли, что непростые люди. Даже если не видели до этого наши фото в газетах.

Мы прошли внутрь, двинулись к первым рядам, и там нас уже встретил Мэдден. Конор и Демпси были где-то в другом месте, скорее всего готовили бойцов, такие вещи они взяли лично на себя.

— Оуни Мэдден, — представил я ирландца Капоне. — Мой партнер по этому делу и тот, кто все это организовал.

— Слышал, — сказал Капоне и пожал ему руку, похоже, снова передавив. — Как дела в Коттон-клубе? Слышал, туда стали пускать черных.

— Только на один вечер в месяц, — Оуни Киллер поморщился, это условие, которое я продавил, было ему не по душе. Зато Сент-Клер была рада. А он был рад, что смог забрать себе точки Шульца, и открыл новые, с которых исправно платил долю.

— Кто сегодня дерется? — спросил я.

— У нас сегодня бой на претендентство, — сказал он. — Тони Галенто будет драться с Лесли Кеннеди. Двухтонный Тони злой, как черт, но шансов у него немного. А тот, кто победит, в следующем турнире будет драться с Максом.

Подразумевал он Макса Бэра, который держал в нашей лиге статус чемпиона в тяжелом весе. Я даже пояс ему заказал, посеребренный и с надписью UFC. Почти как те, что были в моей прошлой жизни.

— Думаю, на такой бой нам нужна будет площадка побольше, — я улыбнулся и осмотрелся вокруг. Почти все места были заняты, а снаружи еще и очередь большая.

— Будет, — кивнул Оуни. — Мэдисон-сквер-гарден. Я уже договорился.

Капоне присвистнул.

— Пройдемте, джентльмены, — сказал Оуни. — Для вас лучшие места.

И в действительности, нас провели на лучшие места — в первом ряду, чуть в стороне, откуда был виден весь ринг, и при этом можно было говорить, не перекрикивая толпу. Зал был почти полон, гудел.

Я снова не стал напрягать Капоне разговорами, пусть сперва посмотрит, расслабится. Он как заядлый драчун в прошлом должен оценить зрелище.

Первый бой начался через десять минут после того, как мы сели. Двое молодых, злых и быстрых новичков. Публика сразу взяла их в оборот — кричала, свистела. По залу ходили букмекеры Оуни и собирали ставки, рядом терлись парни с радио — передавали трансляцию. Капоне смотрел на все это с таким выражением, будто ожидал меньшего, а тут ему понравилось.

— Хорошо придумано, — сказал он, не отрывая взгляда от ринга. — Говоришь, сам придумал правила?

— Да, — кивнул я. — И перчатки эти тоже. Договорился с ирландцами, они до этого устраивали бои без правил по всяким ангарам, а я предложил им сделать это настоящим спортом. Потом они свели меня с Демпси…

— С Демпси? — Капоне повернулся ко мне.

— Да, — кивнул я. — Он помог с бойцами, теперь тренирует. Главный бой будет судить он. Ему нравится.

— Еще бы, — хмыкнул босс Чикаго. — Хорошие деньги, наверное, поднимаете?

— Неплохие, — сказал я. — С каждым турниром все лучше.

Первый бой закончился быстро — один из бойцов поймал удар в висок и рухнул на спину. Зал взорвался криками, Капоне захлопал, не с восторгом, как ребенок, а как профессионал, способный видеть красоту.

На арену вышли врачи, привели бойца в чувство. Потом рефери объявил победителя, и ринг освободили для следующего боя.

— У нас в Чикаго тоже дерутся на складах, — сказал Аль, повернувшись ко мне. — Надо бы и им предложить вашу идею.

— Обсудим это позже, — сказал я. — Это моя лига, Аль. Но мы уже раскрутились, и прибылью я готов поделиться.

— Обсудим.

Капоне откинулся в кресле и достал из кармана сигару. Прикурил, запыхал, выпуская дым.

— Торрио сказал, ты хотел поговорить, — сказал он.

— Торрио сказал, что это ты хотел поговорить, — с улыбкой поправил я его.

Он усмехнулся.

— Мы оба хотели, — признал он. — Ладно, Чарли, говори первым. Что тебя беспокоит?

— Атлантик-сити, — проговорил я.

— Атлантик-сити, — повторил он. — Да, я здесь проездом туда, надо решить кое-какие дела, да и просто вспомнить молодость хочется. Маранцано пригласил нас туда, значит у него есть что сказать.

— Ему всегда есть что сказать, — сказал я. — Вопрос только в том, что именно он выдумал на этот раз.

Капоне снова пыхнул сигарой, выдохнул дым в сторону.

— Ты же в курсе, что Бонанно приезжал к нам в январе? Меня тогда еще не было. Знаешь об этом?

— Знаю, — кивнул я.

— Тогда ты знаешь, что он говорил. — Капоне поглядывал на ринг, но второй бой еще не начался. Время есть, пока все подготовят, вытрут кровь и вообще. — Он давил на Нитти. Говорил, что Маранцано строит новый порядок, что все должны встать на правильную сторону, что те, кто не встанет, пожалеют. Все такое.

— И что ответил Нитти?

— Что не может принимать сам такие решения, что еще, — фыркнул Капоне. — Естественно они ждали меня. Но Маранцано мне несколько раз звонил. И я опять ему ответил. Вежливо и ни о чем.

Он снова пыхнул сигарой. Мне не предложил, кстати говоря. Но, может быть, у него была всего одна.

— Мы говорим напрямую, Чарли? — спросил он.

— Конечно, — подтвердил я.

— Поэтому я скажу тебе прямо — Маранцано мне не нравится, и никогда не нравился. Не прими на свой счет, но он сицилиец до мозга костей, и считает, что неаполитанцам и прочим в Организации делать нечего. Меня он терпит, потому что я — Чикаго, а без Чикаго ему не обойтись. Но он именно, что терпит.

— Я знаю, — сказал я. — Правда и сицилийцев он любит далеко не всех.

— Ага, в особенности молодых и дерзких, — Капоне усмехнулся, ясное дело, что сейчас он говорил обо мне. — Массерия был не таким. Но он был слишком жадным, это все понимали. Он мне сильно помог в свое время, и я попытался помочь ему.

Я напрягся. Разговор о Массерии был щекотливой темой, ведь все в Организации понимали, что убрал его я.

— Но Массерия положился не на тех людей, — сказал Капоне. — Этот кретин Паппалардо. Где он сейчас?

— В Лос-Анджелесе, насколько я знаю. Купил себе домик и собирается жить тихой спокойной жизнью.

— Ну да, ну да. А Джо-босс, я так понимаю, крепко тебя обидел, иначе ты не решился бы это сделать. Он хотел твоих денег? С тех, что ты собрал на кредитах, и с тех, что выиграл на бирже?

— Да, — кивнул я. — Он хотел их отобрать.

— Тогда я понимаю. За два с половиной миллиона я бы тоже убил кого угодно. Но Массерия был проще, было понятно, что он хочет. Денег и только денег, с ним можно было работать, — он сделал паузу, после чего проговорил. — А Маранцано… Черт его знает, чего он хочет. Какого-то чинопочитания, какого-то величия. Какой-то ерунды, в общем.

— А про Цезаря он ничего не говорил? — спросил я.

Капоне посмотрел на меня с удивлением.

— Говорил, по телефону, — сказал я. — Я в первый раз решил, что это просто манера такая — говорить красиво, он же и раньше любил что-то из истории ввернуть. Но во время второго разговора мне показалось, что это не так. А что такое-то?

— Да он стал постоянно про Цезаря говорить, — сказал я. — Даже его близкие начинают думать, что он сходит с ума.

— Дела, — покивал Капоне, снова затянувшись. — Человек, который серьезно вообразил себя Цезарем — это опасный человек.

— Я согласен, — кивнул я. — Для нашего дела опасный.

— Тем более, что Цезаря в итоге убили, — сказал Капоне с усмешкой. — Свои же.

Начался бой, два средневеса. Капоне отвлекся, стал смотреть, причем так увлеченно, что даже о сигаре забыл. Я решил подождать. На этот раз бой был дольше, продержались бойцы все пять раундов, причем показали вообще весь арсенал приемов — и ударку, и борьбу. Люди кричали, свистели. Я подумал о том, что даже если это будет не официально лучший бой вечера, то стоит им дать какую-нибудь награду.

— Аль, — сказал я, когда объявили результат, — прямой вопрос. С кем ты будешь в Атлантик-сити?

Он повернул голову, посмотрел на то, как с ринга вытирают кровь. Я подумал о том, что неплохо было бы, чтобы раунды объявляли красивые девушки в открытых платьях. Это тоже привлечет внимание. Предложу эту идею Оуни, пожалуй.

— Сам по себе, — сказал он наконец. — Как всегда.

— Это не ответ, — возразил я.

— Это единственный честный ответ, который я могу тебе дать, Чарли, — сказал он. — У меня сейчас достаточно своих проблем, под меня копает налоговая служба. Мои адвокаты говорят, что дело серьезное, и еще одна война мне вообще не нужна.

— Я могу с этим помочь.

— Как? — спросил он.

— Придумать, как отмыть деньги.

Ну да, уж в чем в чем, а в этом у меня достаточно опыта из первой жизни. И идея с благотворительным фондом как раз могла бы сработать. И сразу с несколькими суповыми кухнями. У нас с Капоне хорошие отношения, и он мог бы пригодиться мне в Комиссии.

А там и лечение ему оплатить, правда я понятия не имею, как сейчас лечат сифилис, разве что в бочку не сажают. Бензилпенициллина, который убивает заразу за два-три укола, сейчас еще нет, и его долго не изобретут. А я ни хрена не знаю, кроме того, что его получили чуть ли не случайно.

— Чарли, ты хочешь, чтобы я встал на твою сторону против Маранцано, — сказал Капоне. — Я это понимаю, и я даже так и сделал бы. Но если я сделаю это открыто, у меня будет война на два фронта — и с ним, и с полицией.

— Я и не прошу тебя воевать, — сказал я. — Я прошу тебя не мешать мне. И помочь наладить связи с другими Семьями.

Капоне посмотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Это я могу. Не мешать — это я могу. В Атлантик-сити я буду слушать. Никого поддерживать не стану, и голосовать тоже. Если дойдет до чего-то серьезного, Чикаго останется в стороне.

— Это справедливо, — кивнул я.

— Но я тебе скажу еще кое-что, — сказал Капоне. — Насчет других Семей. Я немного поспрашивал, пока готовился к поездке. Знаю и то, что ты подходил к другим боссам с предложениями. Те боссы, которых я знаю, готовы поехать в Атлантик-сити. Они не знают, что скажет Маранцано, но готовы его выслушать.

— И поддержать? — решил уточнить я.

— Готовы посмотреть, — уточнил Капоне. — Это разные вещи. Многим не понравилось то, что творилось в Нью-Йорке еще четыре месяца назад. Перестрелки, покушения, настоящая неразбериха. Если Маранцано не будет слишком сильно давить и предложит порядок и стабильность, они согласятся. У нас достаточно внешних врагов, те же ирландцы, пусть в Нью-Йорке ты с ними и договорился, и они ставят для тебя бои. Но по всей стране не так. И они хотят спокойно работать.

— А если им не понравятся порядок и стабильность, которые он предложит? — спросил я.

— Это будет уже другой разговор, — сказал Капоне. — Но сейчас никто не понимает, что творится у него в голове. Ты это узнаешь только там.

Начался третий бой. Капоне, естественно, отвлекся, и я не стал ему мешать. А я думал, стоит ли говорить ему об идее. И решил, что стоит. Но надо было подождать.

Бой закончился быстро — ударом коленом в лицо в первом же раунде. Тот самый боец, у которого это стало уже коронкой. Он продемонстрировал это еще в первом своем бою в бальном зале, где мы собрали всего пятьсот человек. Капоне по-детски захлопал в ладоши, после чего повернулся ко мне.

— Я думал, что бои договорные, если честно, — сказал он. — Но теперь понимаю, что нет. Никто по доброй воле не станет такое терпеть.

— Бои не договорные, — сказал я. — Мы за этим следим. Но есть еще одна вещь, которую я хочу тебе сказать.

— Говори, — кивнул он.

— Маранцано — далеко не последний босс всех боссов, который захочет стать Цезарем.

— Я думал, ты из таких же, и метишь на его место, — заметил он.

— Нет, — я покачал головой. — Нам нужен другой способ решать дела. Чтобы все боссы собирались и решали все вместе.

— Комиссия, — кивнул он. Не спросил — сказал.

Я посмотрел на него. А он-то откуда знает?

— Торрио рассказал, — объяснил Капоне. — Ему сказал Костелло. Он думает, что это правильная идея, и я тоже так думаю. Вопрос в том, кто будет председателем.

— Это можно обсудить.

— Можно, — кивнул он. — Но пока есть Маранцано, и надо решить вопрос с ним.

— Хорошо, — я понял, что пора сдаться. — Давай просто посмотрим бои.

— Давай, — кивнул он. — Спасибо, что пригласил, это классное зрелище, Чарли.

Капоне на мою сторону не встанет — это плохо. Но то, что он согласен не мешать мне разбираться с Маранцано, и согласен с идеей Комиссии — это уже хорошо. Так что вечер прошел не зря. Хотя я рассчитывал совсем на иное.

И черт его знает, что теперь делать. Я уже даже начинаю ждать эту конференцию.

Рейна вошел в кабинет последним — не потому что опоздал, просто выждал немного в машине перед входом. Он хотел войти, когда все уже собрались, посмотреть на выражения их лиц. Особенно если учесть, что сегодня они все, кроме Фрэнка, встречались с Лучано, и практически тут же их позвал на встречу Маранцано.

Когда он вошел, в кабинете уже были Скализе, Профачи и Бонанно. Они не разговаривали, молча сидели и ждали его. Рейна поздоровался и занял место у стены. Самого Маранцано не было, несмотря на то, что это был его кабинет.

Он вошел через несколько минут.

Рейна внимательно осмотрел его — за все время после ранения он видел Сальваторе всего дважды — на встрече всех боссов, где было заключено перемирие, и на свадьбе. Сальваторе шел сам, без трости и без коляски. Шрам вдоль его виска был виден отчетливо — уже белый, но все еще бугрящийся. Хирурги хорошо сделали свою работу, но убрать его они не смогли бы никогда.

Маранцано сел за стол на свое место, посмотрел на каждого по очереди. Рейна старался выдержать его взгляд спокойно.

— Рад видеть вас всех, — Маранцано заговорил по-итальянски, по-видимому специально для того, чтобы показать, что он привержен старым правилам. — Есть вещи, которые нужно обговорить лично. Не через посредников, и не по телефону.

Маранцано кивнул Бонанно, и тот сразу же встал и наполнил бокал виски. Протянул ему. Босс всех боссов сделал глоток, поставил бокал на стол и посмотрел на Рейну.

— Гаэтано, — сказал он. — Ты был на свадьбе Лучано.

— Был, — стараясь, чтобы его голос звучал ровно, проговорил Рейна.

— И я слышал, — Маранцано чуть наклонил голову. — Ты выступал в роли посаженного отца невесты.

— Он попросил меня, — сказал Рейна. — Я не отказал.

— Не отказал, — повторил Маранцано без особых интонаций в голосе. Это царапнуло слух Рейны — в словах Сальваторе не было упрека или злости, просто констатация факта. — Лучано попросил, и ты пошел. Это я понимаю. Но мне было бы интересно узнать, Гаэтано, — он сделал паузу, а потом продолжил. — Ты пошел, потому что он попросил, или потому что сам этого хотел?

— Я считаю его достойным человеком, — сказал Рейна. — Он настоящий сицилиец, и он спас мне жизнь.

— Достойным человеком, — снова повторил Маранцано, будто пробовал слова собеседника на вкус. — Настоящий сицилиец. Цезарь тоже окружал себя достойными людьми, он доверял им, — он посмотрел в окно, будто пытался найти того самого Лучано взглядом. Рейна слышал, что у него теперь квартира где-то поблизости, но не знал, где именно. — И что с ним сделали достойные люди?

Рейна промолчал. Скализе рядом чуть пошевелился, ему явно было страшновато. Маранцано тут же перевел взгляд на него и проговорил:

— Франческо. Твой капо был там.

— Был, — проговорил Скализе и тут же торопливо продолжил. — Я не знал заранее, дон. Он поехал сам, по личному приглашению. У них с Лучано общий бизнес, возят сахар с Кубы.

— По личному приглашению, — повторил Маранцано. — Сахар с Кубы. Значит, Лучано лично пригласил твоего человека на свадьбу, и он пошел. Это интересно.

— Дон Маранцано, я могу объяснить.

— Не надо объяснять, — сказал Маранцано, и в его голосе снова не было ни раздражения, ни каких-либо других эмоций. — Я просто хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Одну простую вещь, Франческо.

Он встал, подошел к окну, остановился, смотря на улицу. Практически всю зиму он не видел улицы, а теперь наступила весна.

— Цезарь строил Рим не для себя, — сказал он. — Он строил его для всех. Для тех, кого считал достойным стоять рядом с ним. И знаете, какое условие у него было?

Он повернулся, но все промолчали. Этот вопрос был очевидно риторическим.

— Каждый, кто стоял рядом с ним, знал свое место. Он понимал, что есть порядок, и что этот порядок — благо для всех. Я строю то же самое. Не для себя, для всех нас. И жду, что вы — люди, которые стоят рядом, это понимаете.

Рейна слушал и думал о словах, которые они обсуждали на встрече с Лаки. Маранцано любил историю, красивые слова и сравнения с Римом. Он и раньше слышал от него подобные речи — это было его манерой и стилем. И Томми никогда не придавал этому большого значения.

Но сейчас в его голосе звучало кое-что другое. Раньше Маранцано говорил о Цезаре, как о примере, человеке, у которого можно учиться. Сейчас же он говорил о нем иначе. Так, как говорят о себе.

— И что же, сеньоры, я считаю вас достойными занять место рядом со мной, — сказал Маранцано. — Вопрос только в том, хотите ли вы этого. Гаэтано, ты хочешь?

— Я всегда был рядом, дон Маранцано, — сказал Рейна. — Я первым ушел от Массерии. Я с вами.

— Не со мной, — покачал головой Маранцано. — С тем делом, которое мы строим. Мне нужна от тебя не личная преданность, мне нужно, чтобы ты понимал, что порядок важнее дружбы. И если я говорю тебе что-то сделать — ты делаешь. Не рассуждая и не взвешивая.

— Я понимаю, — сказал Рейна.

— Хорошо, — Маранцано покивал, и на мгновение Рейне показалось, что в глазах у него мелькнула боль. — Это хорошо.

Он вернулся к столу, сел и взял бокал. Посмотрел на Профачи, который все это время молчал в своем углу, будто пытался быть незаметным.

— Джозеф, — сказал Маранцано.

— Да, дон? — Профачи слегка подобрался.

— Тебя я на свадьбе не видел. А ты был там?

— Нет, — покачал головой Профачи. — Я не был приглашен.

— Не был приглашен, — повторил Маранцано. — Я понимаю, почему не был приглашен я — Лучано считает меня врагом, пусть и говорил, что просто думал, что я болею. Но ты тоже не был приглашен. Значит, Лучано не считает тебя достаточно важным человеком, чтобы позвать на свадьбу, — он произнес это без какого-либо сочувствия, просто как факт. — Это говорит о многом, Джозеф. О том, как он оценивает тебя лично, и о том, как он оценивает твою Семью.

Профачи молчал. Рейна заметил, как в его лице что-то мелькнуло, злость, пожалуй. Потому что Маранцано сказал ему неприятную правду в неприятной форме.

— Ты понимаешь, что без моей поддержки твоя Семья — ничто? — продолжил Маранцано все тем же рутинным тоном. — Не потому что ты слабый человек, Джозеф, нет. А потому что у тебя мало людей и маленькая территория. И потому что без того, кто скажет остальным, что с Профачи не нужно связываться, тебя бы давно не было.

Это было уже унижение. Откровенное унижение, да еще и на глазах других людей. И унижал Маранцано босса, а это означало, что он считал себя намного выше. Так оно и было.

— Я понимаю это, дон, — тихо сказал Профачи.

— Вот и хорошо, — кивнул Маранцано. — Значит, ты понимаешь и то, что твоя лояльность — это не опция. Это единственное, что у тебя есть.

Рейна посмотрел на Профачи, который постепенно начинал краснеть. Гаэтано думал о том, что если бы услышал такое в свой адрес, то, возможно, нашел бы, что ответить. Джозеф вот не нашел, он просто кивнул и опустил взгляд.

— Одиннадцатого мая, — проговорил Маранцано. — Атлантик-сити. Я собрал всех, все двадцать шесть Семей. Там будет разговор о том, как устроено наше дело сейчас, и как оно должно быть устроено на самом деле. О порядке и о том, что каждый занимает свое место и понимает, за какие заслуги он здесь, и что должен делать.

Он помолчал немного и продолжил:

— Цезарь не спрашивал разрешения строить Рим. Он строил. А те, кто понимал, что это правильно, стояли рядом и помогали ему. Те же, кто не понял… Что же. История не запомнила их имен.

Это был уже третий раз за разговор, когда Маранцано говорил о Цезаре. Более того, проводил прямую линию между собой и римским императором. Это было уже не сравнение, Сальваторе утверждал, что у них с Цезарем один статус.

Раньше — Рейна был готов поклясться — такого не было. Даже с любовью Маранцано к истории, с его пристрастием к красивым речам. Что-то изменилось в голове у этого человека с тех пор, как в нее попала пуля.

— Вопросы есть? — спросил Маранцано.

Никто не осмелился ничего спросить.

— Хорошо, — продолжил он. — Тогда я жду вас в Атлантик-сити, — он посмотрел на каждого по очереди, последним на Рейну, и задержал на нем взгляд чуть дольше. — Гаэтано.

— Да, дон? — спросил Рейна.

— Я доволен, что ты здесь, — сказал Маранцано. — Прямо как на свадьбе у Лучано. Я знаю, он тебя спас, но я надеюсь, что, когда придет время, личная привязанность тебе не помешает.

— Да, дон, — повторил Гаэтано, подумав, что уж чего он делать точно не будет, так это не пойдет на поводу у этого безумца. И похоже, что это дошло до всех.

— Надеюсь, что ты услышал, что я сегодня сказал, и ты понял все правильно.

— Я услышал, — сказал Рейна.

— Тогда идите.

Рейна вышел первым, за ним остальные. Они не разговаривали — говорить было не о чем. Даже в лифте, на котором они спустились на первый этаж. Вышли на улицу, пожали друг другу руки, и все разошлись к своим машинам, где их уже ждали водители.

Рейна думал о том, что видел Маранцано в разные времена. Он видел его спокойным и видел злым, когда тот желал головы Массерии. Видел его жестоким и, наоборот, великодушным. Но таким как сегодня — не видел.

Не было больше той холодной точности, с которой Маранцано вел разговоры, того умения держать людей на нужной дистанции, и при этом давать им ощущение, что они все равно важны. Не было того, что сделало его в конечном итоге боссом всех боссов.

Была… Рейна, пожалуй, назвал бы это манией величия. Сегодня Маранцано унизил Профачи, мимоходом, будто не придавал ему большого значения. Он упрекнул Рейну и Скализе, будто это было его правом — упрекать без объяснений. И говорил о себе, как о Цезаре.

Все знали, что пуля прошла всего лишь вскользь по черепу. Рейна знал это. Да все это знали. И все говорили, что это несерьезно, что он поправится, и нужно всего лишь время.

Но доктора, похоже, говорили о теле. А здесь явно какая-то душевная болезнь. Или умственная. Рейна, как католик, считал, что это одно и то же.

Рейна сел в свою машину, и водитель тронул ее с места.

А Рейна смотрел в окно, не замечая проносящихся мимо зданий, и думал, что если то, что он увидел сегодня — не случайность и не творческий порыв, а новая норма поведения, то в Атлантик-сити будет трудно. Очень трудно.

И думал о Лучано, который, наоборот, рационален до мозга костей, и у которого есть идеи, что должны пойти на пользу всем. И Гаэтано знал, рядом с кем он будет в этом противостоянии.

Дальше все было рутинно — бизнес, встречи и прочее. Мы увиделись со Скализе и обсудили все в общих чертах, но он-то как раз был полностью на стороне Маранцано, потому что был обязан ему своим положением. Стало абсолютно ясно, что его придется менять. Тем не менее, убивать Фрэнка мне не хотелось — он пользовался уважением среди людей бывшей семьи Минео, и если его не станет, может возникнуть раскол. Другое дело — если поставить его консильери.

Во вторник домой я приехал около восьми вечера. Весь день — встречи, разговоры, телефонные звонки, снова встречи. Я планировал уехать, пусть и на пару дней, и мне надо было убедиться, что бизнес без меня не рухнет. Я и до этого планировал на Кубу, на целую неделю, но одно дело — просто так, а совсем другое, когда на нас может начать давить Маранцано.

Поднялся на лифте, открыл дверь ключом.

В квартире пахло духами и чем-то сладким, скорее всего вином. Свет в квартире был выключен, но из гостиной доносилось свечение — скорее всего горел один торшер. Это значит, что Гэй должна быть дома.

Я разулся, двинулся в комнату, и увидел свою жену, которая сидела на диване, поджав под себя обе ноги, с бокалом в руке. Она увидела меня, посмотрела, но не поздоровалась. Это было первым признаком, что что-то не так.

Я понял, что меня ждет скандал, причем весьма справедливый. Последнее время мне было банально не до нее, вот я и не уделял ей особого внимания. А пару раз ночевал не дома. Ревнует она? Вполне возможно.

— Привет, — сказал я, присаживаясь в кресло напротив.

— Привет, — ответила она и сделала еще глоток.

Голос ровный, но обида в нем слышна отчетливо. Да уж, только этого мне не хватает…

Я посмотрел на нее, потом на бокал. Бутылка на столике была уже практически пуста. Она, конечно, русская, но все равно бутылка, да еще и в одно лицо.

Я наклонился, взял бутылку, осмотрел.

— Французское? Хороший выбор. Но не у нас куплено, мы такое не возим.

Она ничего не ответила, а я почувствовал себя как-то неловко. Сложно это все.

— Что случилось? — спросил я.

Она подняла взгляд, посмотрела на меня и сказала:

— Ничего не случилось. Просто очередной вечер, когда я одна.

Я вдохнул, досчитал до четырех и выдохнул. После чего попытался сказать нежным голосом:

— Гэй…

— Чарли, — перебила она меня и поставила бокал на стол. — Мы женаты девять дней. За это время мы общались… — она посчитала что-то в уме, и сказала. — Три раза за ужином. И два за завтраком, и то ты уходил раньше, даже кофе, который я тебе варила, не допивал. Ты встаешь до того, как я просыпаюсь, и приходишь, когда я уже сплю.

Я не стал возражать, потому что прекрасно понимал, что она права. Надо было дать ей выговориться.

— Я понимаю, что у тебя дела, — продолжила она, и к обиде в ее голосе примешалась еще и злость. — Я всегда понимала, что у тебя дела. Еще до свадьбы. Но сейчас другое.

Все-таки ревность? Думает, что я ей изменял, когда не был дома? Да в общем-то, ничего такого не было, я просто ночевал в задней комнате социального клуба, потому что было уже слишком поздно, и мне не хотелось идти домой и будить ее своим приходом.

— Почему другое? — все-таки спросил я.

— Это другое, потому что я теперь твоя жена, — сказала она. — Не девушка, которая живет у тебя, Чарли. Жена. И я не понимаю, что это значит, потому что ничего не изменилось. Я по-прежнему сижу одна и жду, когда ты приедешь.

Она снова помолчала, после чего сказала:

— Роуз говорит, Винни тоже весь утонул в работе, но чем именно занят, не говорит. Она-то, правда, спокойнее, говорит, что это такая жизнь, и что мы знали, что выбирали. Может быть, но мне от этого не легче.

— Роуз права, — сказал я. — Это такая жизнь.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, что она права. Но все эти люди в дорогих костюмах, с которыми мы общаемся. Они называют тебя боссом, это означает, что ты — главный. Так почему ты стал работать еще больше?

Как бы это смешно ни было, но именно потому что я босс. Да, мне больше не надо ездить лично и собирать долю с каждого лавочника. Впрочем, я этого и не делал, с этим вполне себе справлялся Бруни, а теперь Биандо и люди под его началом. Только вот работы лишь прибавилось, только задачи теперь были гораздо более высокого уровня.

— Потому что я босс, — ответил я. — Босс не знает отдыха, так всегда бывает. Я должен сделать так, чтобы все работало, как должно.

— Босс не знает отдыха, да. Я… Я не прошу тебя бросить все и сидеть дома со мной. Я просто хочу понимать, что происходит, Чарли. Хоть немного. Иначе я чувствую себя мебелью в этой квартире.

Она говорила с плаксивой интонацией, вместе с ее словами струилась обида. И она не выдавливала ее из себя, она в действительности так себя чувствовала.

— Ты не мебель, — сказал я.

— Тогда объясни мне, — сказала она уже громче, и в ее глазах появились слезы. — Объясни мне, что происходит. Это ведь и меня касается, в прошлый раз ты заставил меня несколько недель просидеть в квартире.

— Это опасно, — сказал я. — Если начнется что-то серьезное, тебя могут прижать. Ты знаешь, что часть моих доходов идет из нелегальных источников, и если от своих коллег я могу тебя защитить, то вот от полиции это сделать будет гораздо сложнее.

— Я не хочу знать всех деталей, — она выдохнула. — Просто объясни, что происходит, и почему ты каждый день уезжаешь с утра и возвращаешься вечером с таким лицом, будто мир рушится.

Я посмотрел на нее, а она на меня. Прямо, не плакала, просто ждала ответа. Это было хуже, чем если бы она заплакала или закричала. Просто взгляд человека, который устал ждать и хочет наконец понять.

Я открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент оркестр по радио закончил свою пьесу, диктор что-то сказал, и потом началась музыка. И голос.

Гэй замерла — это был ее голос.

Я узнал запись сразу — та самая пластинка, которую они записывали в феврале. Голос по радио у нее звучал иначе, чем вживую — немного глубже, и с французским акцентом. Но это была песня, которую она писала сама.

Гэй посмотрела на радио, после чего проговорила:

— Это я.

— Это ты, — подтвердил я.

Она сидела и слушала себя. Это, пожалуй, был важный момент для нее — услышать свой голос вот так вот, случайно по радио. Мы и до этого слушали ее песни, но не в такой момент, когда все натянулось, как струна.

Песня длилась минуты три, мы оба молчали. Когда она закончилась, диктор назвал ее имя — Гэй Орлова — а потом название пластинки. Естественно, она не стала брать мою фамилию в качестве псевдонима.

— Он назвал мое имя, — проговорила Гэй.

— Назвал, — кивнул я. — И это слышит весь Нью-Йорк.

Она посмотрела на меня еще секунду, а потом что-то изменилось в ее лице. Обида никуда не делась, это было видно, но стала чуть мягче. Она взяла бокал и сделала еще один маленький глоток.

— Миллс говорит, что летом мы сможем записать еще пластинку, — сказала она. — Первая хорошо продается, да и сам видишь, по радио ее играют.

— Значит запишите, — ответил я. — И ты станешь знаменитой.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Потому что ты хорошо поешь, куколка, — я улыбнулся.

Она посмотрела на меня так, будто не знала, сердиться ей или нет. После чего проговорила:

— И все-таки, ты ответишь на мой вопрос?

— Какой?

— Про то, что происходит. Ты будто не хочешь отвечать.

Я и не должен был отвечать. Потому что жизнь, которой я живу — тайная, и даже любимая женщина не должна ничего знать. Это нужно, чтобы защитить себя, ее и Организацию.

Я встал, прошелся по комнате и остановился у окна, посмотрел на улицу. Парк-авеню, как обычно, как я привык его видеть, только без снега. Уже май, горят огни, ездят машины. Где-то недалеко Маранцано сидит в своем офисе. Или уже уехал домой, черт его знает.

— Гэй, — сказал я, не оборачиваясь.

— Я слушаю.

— Ты уже знаешь в общих чертах, чем я занимаюсь.

— В общих чертах — да, — сказала она. — Я же читаю газеты. Ты — гангстер, и я тебя таким выбрала. И ничего конкретного знать я не хочу. Просто объясни, почему работы вдруг стало так много.

Да пропади оно пропадом. Расскажу, только без деталей. Кто знает, может быть она выслушает меня и что-то подскажет. Женский взгляд — дело такое, она может что-нибудь и придумать, потому что у меня особых идей в этой ситуации нет.

— Хорошо, — я повернулся к ней, присел на подоконник и достал из кармана пачку сигарет. Она тоже курила, так что никак на это не отреагировала. — Есть один человек, который считает, что он — главный. Над всеми нами, надо мной в том числе. Он сильно болел, но недавно поправился и снова начал активно действовать. Через две недели будет большая встреча, на которую съедутся люди того же рода деятельности, что и у меня. Со всей страны. И этот человек собирается использовать эту встречу, чтобы закрепить свое положение.

— И что это означает для тебя?

— Это означает, — сказал я. — Что если у него это получится, то мне придется либо подчиниться, либо воевать.

Она посмотрела на меня, после чего проговорила:

— А ты не хочешь ни того, ни другого, — сказала она. Не спросила — поняла сама.

— Как у вас говорят, у русских? — спросил я и продолжил уже по-русски. Акцент у меня был сильный, речевой аппарат Лаки вовсе не был привычен к этому языку. Другое дело, если бы я заговорил со своим привычным московским выговором, да еще и современным. — Худой мир лучше доброй ссоры.

— Чарли, — она вдруг улыбнулась. — Ты хорошо учишься.

Да, в действительности учусь. Она ведь меня «учит» русскому. А точнее просто говорит разные слова, а я повторяю за ней, хотя давно это знаю. Она еще и книжки какие-то притащила старые, только вот они с дореволюционной орфографией. Читать их я более-менее научился, пусть это и было непросто, а вот как писать — наверное пойму вряд ли. Привык же к современному русскому.

— Ты хороший учитель, — сказал я.

— Ладно, не пудри мне мозги, — она улыбнулась, последнюю фразу сказала по-русски, будто ожидала, что я не пойму. — Так ты не хочешь ни того, ни другого.

— Не хочу, — подтвердил я. — Поэтому и встречаюсь с разными людьми. Пытаюсь найти вариант, при котором мне не придется подчиняться, но войны не будет. При котором все будут равны.

Она немного помолчала, похоже, что обдумывала мои слова. Я сейчас почему-то представил, как она выдаст решение всех моих проблем. А мне останется только ему последовать.

— Это возможно? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я честно и развел руками. — Но я пытаюсь сделать так, чтобы это было возможно.

— И поэтому ты каждый день пропадаешь с утра до вечера?

— Да, — сказал я. — Именно поэтому.

Она задумалась на несколько секунд, после чего ее лицо стало неожиданно серьезным, и она спросила:

— Этот человек опасен?

— Да, — кивнул я. Снова честно, Маранцано, мать его, был чертовски опасен, при его-то статусе.

— Для тебя лично? Он может попытаться тебя убить?

Я подумал секунду. Тут можно было соврать, чтобы попытаться ее успокоить, но она спросила прямо. И заслуживала прямого ответа, особенно если учесть, что Сэл может попытаться достать меня через нее.

— Потенциально — да, — все-таки сказал я, стараясь смягчить ситуацию. — Если все пойдет не так, как я планирую.

Она не ответила, подошла ко мне, обняла, прижалась головой к груди.

— Ты мог бы сразу сказать, — тихо сказала она. — Я бы не придумывала себе разное.

— Думала, что я тебе изменяю? — спросил я.

— Кто тебя знает. Роуз говорит, что Винни никогда не изменял ей, Мария говорит то же самое про Сэла. Но вот Адонис, Биандо и этот твой еврей, как его зовут? Бен?

— Мне сейчас не до того, — честно ответил я. — В действительности ведь все может пойти наперекосяк.

— Я просто хочу знать, — сказала она. — Если с тобой что-то случится, Чарли, то я не смогу жить без тебя.

Это серьезно, очень серьезно. Она сейчас практически сказала мне, что наложит на себя руки.

— Если меня не станет, о тебе позаботятся, — сказал я. — У нас не принято бросать жен своих друзей.

Да. Если учесть, что я до сих пор отправляю конверты жене Дженовезе. Даже несмотря на тот скандал, который она устроила на похоронах.

— Я беспокоюсь, — проговорила она. — Только теперь еще и злюсь, потому что ты молчал. Сперва злилась из-за того, что мы не поехали на Кубу, мне там понравилось, даже несмотря на то, что произошло.

— Теперь не злишься? — спросил я.

— Теперь понимаю, — ответила она и вздохнула. — Чарли, я не буду делать вид, что мне это нравится. Я не хочу сидеть дома и не знать, где ты, и что происходит. Но я понимаю, что у меня нет выбора. Я ведь знала, за кого выхожу замуж, пусть и примерно. Что твоя жизнь — это не только хорошие костюмы и дорогие машины.

Да. А еще кровь, смерть и риск загреметь за решетку.

— Роуз говорила, что я идеалистка.

— Она умная девушка.

— Очень, — согласилась Гэй. — Но ей-то это все привычно, она итальянка. И знает все эти ваши порядки.

Я посмотрел на нее. Она отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Гэй, — сказал я.

— Что?

— Когда это закончится, мы поедем на Кубу. Будем отдыхать на пляже, пить ром и купаться.

— И скоро это закончится?

— Не знаю, — я покачал головой.

— Не надо мне врать, — она улыбнулась неожиданно мягко. — Я ведь знаю, что у тебя и там работа. Но я подожду, и буду надеяться, что ты больше времени будешь проводить со мной. Ты хоть ел?

— Нет, — я покачал головой. В действительности, мне было не до этого.

— Тогда пойдем на кухню, я разогрею. Сварила борщ, который ты тогда просил, и так и не поел.

— Пойдем.

Мы двинулись на кухню, и она перелила пару половников из большой кастрюли в малую и поставила на плиту. Особой обиды в ее голосе не было, и я понял, что наступила стадия принятия. Она смирилась, поняла, что ей, в общем-то, некуда было деться.

— Завтра я постараюсь приехать раньше, — сказал я.

— Не обещай, — она качнула головой. — Ты ведь не уверен.

— Но я постараюсь, — сказал я.

Она перемешала борщ, и я увидел в нем большой кусок темного мяса — говядины. Потом она повернулась и сказала:

— Чарли?

— Что?

— Тот человек, про которого ты говорил. Который считает себя главным. Это тот, кто пришел к нам на свадьбу без приглашения?

— Да, — мне оставалось только подтвердить. Она ведь и сама догадалась, не дура и смогла сделать выводы.

— Теперь понятно, почему у тебя было такое лицо.

— Какое? — спросил я. Мне-то казалось, что я смог выдержать и не показать людям своего отношения ко всему этому. Своей растерянности в первую очередь.

— Когда ты вернулся от него, ты был растерян, — сказала она. — Ты думал, что никто не заметил. Я заметила.

— Ты внимательная.

— Я твоя жена, — сказала она просто. — Я должна быть внимательной.

Она еще перемешала борщ, а когда он разогрелся, перелила его в тарелку. Прихваткой взяла ее и вынесла в столовую, поставила на стол. Я сел, а она ушла и вернулась, принесла хлеб.

Я съел несколько ложек — суп оказался горячим, а я такие не люблю, привык в микроволновке разогревать до едва теплого. И он чем-то отличался от привычного. Но мало ли как мог поменяться рецепт за эти сто лет.

— Вкусно, — сказал я.

— Я рада, — проговорила она.

— Правда вкусно, — повторил я. — Ты молодец.

Какое-то время она молчала, а я ел, закусывая бордовый от свеклы борщ хлебом. Потом она проговорила:

— Я просто хочу, чтобы ты говорил мне. Не все, это не важно. Не притворялся. Если дела идут плохо — скажи сразу, ладно?

— Хорошо, — кивнул я.

— Так как сейчас идут дела?

— Не так плохо. Но в любой момент все может полететь к чертям.

Она только вздохнула. Но все-таки повезло мне с ней, могла ведь попасться какая-нибудь истеричная дурочка. А тут, по-видимому, русский характер и лишения, через которые ей пришлось пройти, сыграли свою роль.

Да, повезло.

Восьмого мая мы собрались в офисе Лански на Деланси-стрит. Такой охраны, как когда здесь лежали деньги Массерии, больше не было, всего один человек на лестнице. Но раньше и его не было, Лански, по-видимому, решил перестраховаться после возвращения Маранцано.

Я тоже, поэтому взял к себе пару соучастников из команды Бруни. Джеки и Тони, два брата, не близнецы — Джеки старше на пару лет, но при этом очень похожие. И хорошие бойцы, Сэл мне их рекомендовал, вот я и принял их и доверил заботу о своей тушке. Хотя гораздо больше надежд у меня было на свой Кольт 1911, который я носил в кобуре под мышкой.

Но не рискнет пока на меня нападать Маранцано. Точно не рискнет, до встречи в Атлантик-сити. Потом, возможно, попытается убрать, но сперва ему надо, чтобы я выслушал и сделал свой ход. Просто так убить меня он не сможет, ему нужно будет обосновать это в глазах остальных боссов. Потому что у каждого может появиться мысль, что он может стать следующим.

Я приехал за десять минут до назначенного времени, как обычно, но когда вошел в кабинет, обнаружил, что Бруни и Костелло уже там. Лански сидел за столом с открытой тетрадью и что-то писал карандашом. Как обычно считал, очки были на его носу.

На этот раз уже я занес пакет с бутылочками внутри. Но не «кока-колу», как таскал Багси, а Hires — рутбир, корневое пиво. Оно было пусть и продуктом брожения, но безалкогольным. Я, если честно, давно хотел его попробовать, в России двадцать первого века таких напитков не было, вот я и купил его в аптеке.

— Угощайтесь, парни, — сказал я, поставив пакет на стол.

Сам достал, вытащил из кармана брелок-открывашку, которую взял себе на днях, открыл. Сделал несколько глотков. Сладкий, с небольшим привкусом земли, но при этом… Кремовый какой-то, что ли. А еще пряности чувствуются. На послевкусии возникло ощущение, будто я сунул в рот леденец от кашля.

Нормально в общем, хотя на постоянку я такое пить не стал бы. Лучше уж обычную газировку.

Не знаю почему, но кваса захотелось. Может быть, открыть производство? Или хотя бы дома для себя наготовить — в банку накидать дрожжей и хлебных корок, настоять, потом процедить и пить.

Хотя я в свое время так сделал один раз, в детстве еще. Напиток получился прозрачным, желтым и очень вкусным. Я налил его в графин и убрал холодильник, на следующий день выпил еще, опьянел и уснул. Вот такие вот дела.

Остальные тоже не стали артачиться, разобрали бутылки, открывашка пошла по рукам. Я встал у окна, на свое любимое место, поставил бутылку на подоконник и достал сигареты.

— Значит, послезавтра едете, — сказал Лански.

— Послезавтра едем, — подтвердил за меня Костелло.

Мы должны были поехать только вдвоем — я и мой консильери. Я бы, на самом деле, взял с собой и Бруни, но только вот Маранцано четко обозначил: людей должно быть немного, чтобы не привлекать чужого внимания. Зато место выбрано хорошо — Атлантик-сити известный курорт, и там процветают казино, несмотря на то, что они официально запрещены. Вот только руководство города об этом знает и ничего не делает, потому что они привлекают людей, а туристы приносят деньги.

— И долго там пробудете? — спросил Бруни. Я понимал почему он интересуется, а он осознал, что остается за главного на время моего отсутствия. Он выполнял функции младшего босса, хотя его никто на эту должность не назначал. Я не считал это нужным — я же не Массерия, и не собирался прятаться.

— Два дня, — ответил я. — Может быть, три.

Бруни кивнул, сделал глоток. Задавать лишних вопросов он не собирался. Он в целом был неразговорчивым.

— Сэл, — начал я. — Пока нас не будет, ты старший. Считай себя младшим боссом, так что все вопросы решаешь сам. Если что-то серьезное, отложи решение до моего возвращения. Если что-то, что касается денег — звонишь Мейеру, решите вместе.

— Понял, — кивнул Бруни. — А если что-то серьезное и срочное?

— Сам решай, — ответил я. — У тебя есть голова. Но не делай ничего, что нельзя отменить, и нового ничего не начинай. Пусть все просто идет так, как идет, дела-то неплохо двигаются. Ну ты в курсе, ты же должен был остаться за главного, если бы мы поехали на Кубу.

— Сделаю, — сказал он просто без лишних уточнений. Это я в нем ценил.

— Есть что-то по делам? — спросил я у Бруни.

— Ничего, — он покачал головой. — Все спокойно. Макгрегор, правда, отошел от дел, переложил все на своего младшего брата, Эрла. Говорит, что хочет заняться боями. Но они гонят свой виски в Джерси, и много, — да, вспомнил, все-таки заводы они перевезли, пусть это и спровоцировало конфликт между ними и Д’Амико. Но мы все разрешили. — Маккормик привез партию и увез обратно ром, рассчитался наличными. Остальные тоже работают. Была одна проблема с ростовщиками, но я послал туда парней, и они все уладили.

— Трое просят еще денег в оборот, — сказал Лански. — Я пока не давал ответа, ждал тебя. Мы и так уже выдали им больше миллиона. Проценты они платят, но все равно.

— Много просят? — уточнил я.

— По двадцать тысяч, — ответил он. — Спрос растет, как ты и говорил, жизнь становится тяжелее.

— Не все могут вернуть деньги, — сказал Бруни. — В этом проблема и была.

— Не давай, — я покачал головой. — Пусть решают вопросы с возвратом долгов. Если нужны люди — мы дадим, но денег раздавать мы больше не можем. Через полгода они нам понадобятся, и много.

— Понял, — кивнул Мейер. — И еще кое-что.

Лански закрыл тетрадь и снял с носа очки. Это был знак, что разговор пойдет о чем-то серьезном, и о том, чего записывать не надо.

— Значит так, — сказал он. — К вдове Де Луки недавно заявились двое молодчиков. Как выяснилось, они и до этого приходили. Предлагают хорошие деньги, я скажу честно, чуть больше, чем даем мы, а мы и так даем выше рынка. И они угрожают, вот в чем проблема. Она пока держится, тем более, что это мои адвокаты помогают ей решить вопрос с наследством. Но люди настойчивые, и она начинает нервничать.

Вот и проблема. Мне нужен был швейный профсоюз, а еще три фабрики могли бы помочь поставить во главе того, кто мне подходит. Одного из парней, что работали на Массерию, владели фабриками и засылали долю лично.

Потому что в ближайшее время я собирался влезть в политику. А члены профсоюза голосуют за того, на кого им показали. Есть еще варианты — через церковь это решить, да и просто поговорить с итальянцами в нашем районе, а это немало голосов. Но все же профсоюз — это лучше.

— Надо взять ее под охрану, — покивал я. — А кто приходил?

— Вот это интересный вопрос, — сказал Лански. — Один из них представился, я немного пробил — юридически все чисто. Фирма зарегистрирована в Бриджпорте, владелец на бумаге из ваших, итальянец по имени Сантини. Сицилиец. Занимается недвижимостью и якобы собирается взять эти фабрики ради помещений. Но я покопал глубже.

Он сделал паузу, и я понял, что-то, что он сейчас скажет, мне однозначно не понравится.

— И?

— Маранцано, — сказал он.

Я затянулся сигаретой, после чего посмотрел на Лански. Остальные молчали.

— Ты уверен? — спросил я.

— Уверен, — сказал Лански. — Этот Сантини работает с людьми Маранцано. Цепочка длинная, но я ее проследил. К тому же ты ведь сам знаешь, Сэл контролирует немало недвижимости. Мы не думали, что он запустил руку в Бриджпорт, но оказалось, что это так.

Я встал с подоконника, схватил бутылку рутбира и сделал несколько глотков. Маранцано тоже собирается влезть в швейный профсоюз. Это логично, ему тоже хочется денег со взносов и всего остального. А еще он понимает, что это влияние, он ведь умен, пусть по словам остальных и начал в последнее время чудить.

— И сколько у нас времени? — спросил я.

— Она вступит в права наследства примерно через неделю, так что времени практически нет. Сейчас она не может ничего никому продать, через неделю — может делать все, что хочет. Мы можем предложить ей больше, перебить их ставку… Но обычно люди идут на поводу у тех, кто пугает, а не платят.

— А ее сильно пугают?

— Она вдова с детьми и тремя фабриками в долгах, — сказал Лански. — Ее, знаешь ли, не очень сложно напугать.

Я снова посмотрел в окно. На Деланси-стрит шла обычная жизнь. Никто из проходивших мимо людей не знал, кто именно собрался в офисе в этом скромном здании, и какие именно вопросы здесь решаются.

Вот ведь ублюдок. Я разобрался с Де Лукой, это я прислал вдове адвокатов, которые помогли ей принять наследство быстро, да еще и так, что его не отобрали за долги. А теперь Маранцано узнал об этом, влез, и просто хочет все отобрать.

Да он себя не Цезарем вообразил, а Господом Богом, не иначе.

— Он не хочет отдавать мне профсоюз, — сказал я.

— Именно, — сказал Лански.

— А это значит, что даже если я выкуплю эти фабрики и поставлю над ними своего человека, он продолжит вставлять мне палки в колеса. Уберет этого человека, как мы убрали Де Луку. Или еще что-то придумает.

— Да, — сказал Лански. — Я тоже об этом думал.

— Есть идеи? — спросил я.

— Он собирается менять руководство, — сказал Лански. — Может быть, у нас получится договориться с нынешним? Фабрики — это здания, оборудование. А профсоюз — это люди.

Вот именно. Профсоюз — это люди, и тот, кто рулит им, решает, устроить им забастовку или не устроить, поддержать нужного кандидата на выборах или не поддержать. А еще они платят взносы, часть из которых должна будет осесть в наших карманах. А еще мы сможем устраивать туда людей на «легальную» работу. Как говорится, «ноу-шоу джоб». Ты не приходишь на работу, но при этом имеешь легальный статус, а еще получаешь зарплату.

Это хороший рычаг, и Маранцано понимал это не хуже меня.

Костелло и Бруни молчали. Они понимали, что я думаю, и что меня лучше не отвлекать. Может быть, не ставить нового человека главным, а разобраться иначе? Попытаться договориться с действующим главой, поддержать его? Хотя…

Маранцано ведь может попросту убрать его, и все на этом.

— Кто сейчас там главный? — спросил я.

— Чарльз Зиммерман, — ответил он. — Он ведет дела с Луисом, ну, знаешь его. Лепке.

Да, Лепке Бухальтер, пока еще мелкий еврейский гангстер, который уже успел влезть в профсоюз. В будущем — один из руководителей «Корпорации убийств», которую в этой линии времени я создавать не собирался. Не настолько я отмороженный.

— Хорошо, — сказал я. — Встреться с Бухальтером, договорись, что мы поддержим Зиммермана против Маранцано. Но Мей, мы много работали ради этих фабрик. Они должны стать моими. Отправь людей к вдове Де Луки для защиты, попытайся ее успокоить. И прибавь цену, дай на десять процентов больше, чем дает Маранцано.

— Постараюсь решить это, — сказал Мейер, хотя особой уверенности в его голосе не было.

— Чарли, — проговорил Костелло, который все это время молчал.

— Что? — повернулся я к нему и спросил, стараясь, чтобы это не звучало слишком резко. Хотя я был зол, очень зол.

— Ты же понимаешь, что он делает это намеренно? — сказал Фрэнк. — Не просто хочет фабрики, он хочет, чтобы ты это увидел. Хочет продавить тебя.

Да, Костелло был прав, личные мотивы тут однозначно присутствовали. Но дальше он захочет большего. Например, оттереть Анастазию от портового профсоюза, в котором тот владеет очень большой долей. Которую заработал большой кровью.

— Я понимаю, — тем не менее кивнул я.

— И что мы будем делать?

— Ничего, — сказал я. Действительно, руки у меня сейчас были связаны. — Пока ничего. Одиннадцатого встреча, там мы посмотрим, как он поведет себя публично. И уже после этого будем решать.

— Это правильно, — покивал Фрэнк. — Он хочет, чтобы ты отреагировал уже сейчас. Хочет, чтобы ты разозлился и натворил глупостей. Ему нужен повод убрать тебя.

Костелло был прав — Маранцано вел игру на сразу нескольких уровнях. Пусть про него и доносятся нехорошие слухи, но он не ребенок, который видит новую игрушку и сразу хватает.

— Такого подарка мы ему не сделаем, — сказал я.

— Точно, — кивнул Фрэнк. — Рад, что и ты так считаешь.

Бруни допил бутылку рутбира и принялся перекладывать ее из руки в руку.

— А если он там объявит что-то, что нам совсем не понравится? — спросил он. — Что тогда?

— Если это не понравится нам, то это не понравится никому, — сказал я. — Мы поговорим с другими боссами, попытаемся найти союзников. А Маранцано будем улыбаться, кивать. Потом вернемся домой, в Нью-Йорк, и уже тут будем думать, что делать.

Бруни кивнул, а я подумал и все-таки решил, что это тоже стоит проговорить.

— Сэл, — обратился я к нему. — Если, пока нас не будет, придут люди от Маранцано — с предложениями, разговорами или если начнут провоцировать… Ты вежливо выслушаешь и скажешь, что босс вернется через пару дней и решит все сам. Не обещай ничего, но и не отказывай, просто заставь их подождать.

— Понял, — сказал Бруни.

— Тогда идите, — решил я. — Фрэнк, мы с тобой встречаемся послезавтра на вокзале.

— Я уже купил билеты на нас двоих, — сказал он. — Естественно, первый класс.

— Вот и хорошо. До встречи, парни, — я подумал немного и добавил. — Это будет трудно, но мы победим. С одним стариком мы уже разобрались, и этому тоже нас не сковырнуть.

Мы попрощались, и они вышли. Я повернулся к Лански, который снова открыл тетрадь, и он спросил:

— Деньги взял?

— Какие деньги? — не понял я.

— На расходы в Атлантик-сити, — ответил он. — Там казино, рестораны. Ты поедешь туда как босс, а не как бедный студент. Нужно соответствовать.

— Взял, — сказал я. — Из свадебных подарков. Там много, почти сорок тысяч долларов. Думаю, что стоит вложить их во что-нибудь, но позже.

— Отель купить хватит, — Мейер улыбнулся. — А сколько взял?

— Мейер, — сказал я. — Какая разница, сколько я взял?

— А такая, что до меня дошла информация, что за тобой начинают следить. Я не хотел говорить при парнях, скажу сейчас, наедине. Ты в том году слишком много светился перед полицией, в мелких делах, и Дикси тебя вытаскивал. Но на улицах говорят, что ты теперь главный. И это их, естественно, начинает интересовать.

Я выдохнул. Твою ж мать, неужели Дьюи? Хотя он ведь сейчас в Калифорнии, уехал после того, как узнал, что за ним следит наш частный детектив. Или вернулся уже?

Этого еще не хватало. Проблемы становятся все серьезнее и серьезнее. Хорошо, что мы уже стали переоборудовать наши бордели под эскорт и стриптиз-клубы, а точнее варьете, более-менее легальный бизнес. Относительно, конечно.

Но там долго — свернуть со старых рельс займет какое-то время. Еще полгода, и докопаться до меня по этой линии уже не смогут.

Но, пусть новость и плохая, узнал я о ней вовремя. Значит, смогу поберечься. Хорошо, что Лански меня предупредил. Только почему Костелло ничего об этом не сказал, у него-то есть связи в полиции…

— Значит, ты не должен тратить лишнего, — продолжил Мейер. — Сам понимаешь, за неуплату налогов взять могут кого угодно.

— Так ты же отмываешь мои деньги, — заметил я. — И вполне успешно.

— Да, только мы не держим их в банках, — сказал он.

— Так сейчас никто не держит. Только и пытаются обратно забрать.

— Это сложно, Чарли, — он поморщился. — Сложно. Но тебе надо поберечься какое-то время.

— Я взял всего две тысячи, — сказал я. — Этого должно хватить.

— Хватит, — кивнул он. — Только не играй на все сразу.

— А когда я играл на все сразу? — удивился я.

— На прошлой встрече в Атлантик-сити ты поставил тысячу долларов на первом же коне.

Я попытался вспомнить — естественно, это же было до того, как я вселился в это тело. Да, было, но с этим был один нюанс.

— Так я же выиграл, — заметил я.

— Выиграл, — согласился он и едва заметно улыбнулся.

— Ладно, спасибо за информацию, — сказал я. — Я пойду потихоньку, у меня еще дела.

— Давай, Чарли, — кивнул он. — И удачи тебе на встрече.

Я проснулся рано, даже раньше чем планировал, но вставать не стал. Так и остался лежать, смотря в беленый потолок. Гэй спала рядом, тихо посапывала, повернувшись на бок. Я подумал — не слишком ли много я ей рассказал, все-таки наша жизнь была тайной.

С другой стороны, никаких конкретных имен, ничего подобного. А об остальном она и так была в курсе. Мы вроде бы делаем тайну из нашей жизни, но при этом наши жены все равно всегда в курсе. Обычно, потому что они итальянки, и росли в таких же условиях на старой Родине. Гэй русская, но достаточно много общалась с женами моих друзей, так что тоже все понимает.

А потом до меня дошло, что сегодня девятое мая. В моей прежней жизни этот день был праздником со слезами на глазах. Главным праздником, пожалуй, национальным. Со всем, что к нему прилагалось: парадом, салютом, ветеранами с орденами, речами по телевизору. У нас всех в семьях так или иначе кто-то воевал, а кто-то погиб.

Своего воевавшего деда я толком не помнил — он умер в семьдесят пятом, через пять лет после моего рождения. Три боевых ранения и плен у немцев подорвали его здоровье. Но отчетливо помнилось, как дед вытаскивал из шкафа пиджак с медалями, один раз в год, как раз девятого мая. И как пах этот пиджак — нафталином и еще чем-то непонятным. Потом я понял, что это просто старость. Время.

Но здесь этот день был обычной пятницей.

Война, конец которой этот праздник означал, здесь еще и не началась. И я очень надеялся, что не начнется. Результат я знал, Гитлер проиграет и покончит с собой, сдохнет как собака. Но только вот я знал и цену этого результата.

Двадцать семь миллионов мертвых только с нашей стороны. Первые месяцы войны, котлы, окружения. Мясорубка в Сталинграде, блокадный Ленинград. Да и в Европе тоже несладко пришлось, в особенности евреям — эти лагеря смерти.

Все это было в книгах, которые я читал, в фильмах, которые смотрел. В нашем культурном коде. Эта война изменила облик мира.

Но сейчас для меня это было будущее, которое еще можно изменить.

Или нельзя. Я не знал точно. Пока что я делал какие-то локальные изменения. Рейну вроде спас, но кто знает, навсегда ли, или он все равно умрет позже. Не знаю, работает ли здесь все, как в книгах про попаданцев, и будущего больше нет, потому что в прошлое переместился человек из него. Или история все равно потечет своим чередом, вне зависимости от того, что я буду делать.

Но попробовать стоило однозначно.

Национальный преступный синдикат, который я построю — вот что могло изменить расклад. Смешно это, но когда у тебя нет возможности творить добро добром, приходится делать его через зло. Хотя, конечно, однозначного добра и зла нет, если не считать Гитлера. Он-то уж точно плохой человек.

Если все получится, если удастся объединить Организацию, то через несколько лет с нашими связями и влиянием у меня будет рычаг, которым я смогу влиять на очень разные вещи.

Наверное, я мог бы попытаться поменять историю прямо сейчас. У нас уже были связи в Европе, на Сицилии, и предоставив им достаточное количество денег, я смог бы заказать убийство Гитлера. Проблема в том, что это не поможет. Мне нужен был другой человек в руководстве Германии, свой человек, не фанатик, а прагматик. Который сможет вытащить страну из задницы, в которой она оказалась после Первой Мировой, но так, чтобы не развязать при этом Вторую.

Но для этого нужно поддержать нужного кандидата, он у меня даже был на примете — Грегор Штрассер, который сам сейчас один из идеологов НСДАП. Я более-менее знал его историю из прошлого и понимал, что это единственный противовес Гитлеру. Просто он в свое время проявил слабовольность, из-за чего и оказался убит. Если же я смогу поддержать его, если объясню, что Гитлер собирается убрать его, и объясню про последствия этого…

В общем, рано или поздно меня ждет поездка в Германию. И у меня осталось примерно два года до того, как австрийского художника назначат канцлером. Не так много, но до этого времени надо сделать кучу всего.

Может быть, течение истории просто посмеется над моими попытками, возможно нет. Но попробовать все равно стоит.

Если меня не убьют раньше, тот же Маранцано. Он ведь точно нацелился.

Но сегодня у меня были другие дела. Я все-таки поднялся, стараясь не разбудить Гэй, и пошел бриться и чистить зубы. Потом сварил себе кофе, приготовил сэндвичи, поел. Жена все так же спала, так что я оделся и спустился вниз, сел в машину, предварительно проверив ее на предмет бомбы — уже привычное дело, я так каждый раз делал. А потом поехал в свой социальный клуб.

Приехал я рано утром, когда никого еще не было, сел за свои записи — их было не так много, как у Лански, но просчитывать приходилось достаточно. Причем вести их я продолжал латиницей на русском, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы затруднить прочтение и понимание. Но вообще без записей все-таки никуда.

Первыми приехали Джеки и Тони, они вошли и принесли с собой выпечку из ближайшей пекарни. Один из них поставил вариться кофе. Потом вошел какой-то дряхлый старик, седой совсем и лысоватый, поел немного, а потом сел за стол и стал читать газету. Наверное, ждал друзей, чтобы сыграть с ними в бриск.

К одиннадцати дверь открылась, и в помещение вошел Бруни. Я кивнул ему, и мы отправились в заднюю комнату. Сегодня была пятница, день сбора доли с капо и подчиненных мне районов. Сэл пришел первым, как он это делал всегда.

— Босс, — поприветствовал он меня.

— Что сегодня? — спросил я, присаживаясь на стул.

— Ничего нового, босс, — ответил он. — Была небольшая проблема в Джерси — младший Макгрегор перекупил одну из ферм, где собирались открывать новый завод люди Д’Амико. Но я объяснил им, что они оба работают на тебя, и что ссориться им не стоит.

Понятно. Но с Д’Амико будут проблемы, потому что его Семья до сих пор не признана, а он очень сильно этого желает. Не пристает ко мне с этим вопросом, но частенько говорит об этом с Бруни. Его достает то, что у него больше людей, но он, по сути, обязан подчиняться Сэлу, потому что он — член Организации.

Но с этим вопросом мы разберемся, причем очень скоро. Если, конечно, получится разобраться с Маранцано.

— Была еще одна мелкая стычка в моем районе, — сказал Бруни. — Собралась какая-то банда из уличных, пытались наехать на наших лавочников. Мои парни взяли биты и быстро объяснили им, что так делать не следует.

— Полиция? — уточнил я. Это тоже стоит держать в голове, скоро с ними начнутся проблемы, Лански на это открыто намекнул.

— Не было полиции, — он покачал головой. — Но, в общем-то, все, босс.

Он протянул мне конверт, я положил его на стол. Бруни встал, пожал мне руку и вышел. Без лишних слов — как всегда неразговорчивый.

Я взял конверт, посчитал долю — восемь тысяч долларов. За наделю не сказать чтобы много, но в пределах нормы, как и всегда. Я ведь брал меньше, чем Массерия.

Следующими пришли Скьяво и Реджинелли, вместе, что меня порядком удивило. У них были кое-какие разногласия. Мне в декабре казалось, что я все уладил, когда отдал им точки в Южном Бруклине, которые мы отобрали у Маранцано. Но когда их пришлось вернуть, им показалось, что доля в новых предприятиях у них неравномерная. Жаловаться что ли пришли? До этого они на нескольких встречах ругались.

Хотя сейчас они даже переговаривались вполне по-дружески.

— Босс, — сказал Скьяво, присаживаясь на стул напротив меня.

— Вы помирились, что ли? — спросил я.

Реджинелли усмехнулся.

— Он мне помог с одним делом в марте, — сказал он, кивнув на Скьяво. — Я помог ему в этом месяце. В общем-то, так и вышло. Решили, что лучше работать вместе, чем ссориться.

Это хорошо, очень хорошо. Только раздора в Семье мне не хватало.

— Хорошо, — сказал я. — Именно так и должно быть.

Они отдали мне конверты, коротко доложили, что на их территории тихо, и Маранцано к ним не лезет. А вот я ожидал, что будет совсем наоборот, что если он вернулся, то попытается отнять свои старые точки. Но он, похоже, решил демонстративно выполнить это соглашение, зато надавить на профсоюз, о котором никаких договоренностей не было.

Я их отпустил, и ушли они опять же вместе. А около полудня появился Адонис, вошел, сел, положил конверт и сразу сказал:

— Босс, денег меньше, чем в прошлом месяце.

В общем-то, этого я и ожидал. Но решил все-таки выяснить, что случилось.

— И в чем дело? — спросил я.

— Я делаю все, как ты сказал, — он развел руками. — Варьете, эскорт, танцовщиц нанимаем, перестраиваем все по новой схеме. Кое-где уже работает нормально, но в части мест все так себе идет. В особенности в Чайнатауне — там же совсем бедняки ходят.

В той части Чайнатауна, что под нами. Потому что тонги все-таки имеют там больше власти. И я не собирался лезть к ним, как и они не лезли к нам. Скоро они активно начнут торговать героином, и вот тогда… Тогда мне, возможно, придется уничтожить их, просто для того, чтобы наши не полезли в их бизнес.

— И как дела у узкоглазых? — я не вкладывал никакого негативного смысла в это слово, просто сейчас так принято было их называть.

— Ссорятся между собой, — ответил он. — Несколько историй с поножовщиной было, так что я думаю, они скоро снова схлестнутся. Кровь польется, босс, ты же сам знаешь, у них все не как у людей.

— Ладно, — сказал я. Сам подумал — не провернуть ли мне схему, как в Гарлеме, и не поддержать ли одну из сторон. С другой стороны, лезть в их разборки мне не хотелось совсем. Они из другой цивилизации, мы их, откровенно говоря, не понимаем, и я сомневаюсь, что когда-нибудь поймем. — Насчет дохода не волнуйся, все придет в норму.

— Я понимаю, босс, — кивнул Джо. — Ты вообще неплохо придумал с этой идеей. В некоторых местах доход даже вырос. Да и ты же в курсе, я все-таки выкупил тот отель, и еще пару новых точек открыл, где сразу работают по-новому.

— Ты ведь знаешь, зачем мы это делаем? — спросил я.

— Понимаю, — кивнул он. — Чтобы нас было сложнее посадить, ты же говорил уже тысячу раз.

Именно. Организация проституции — это срок, на который Лучано в будущем и должны посадить. А варьете — это просто варьете, и пойди докажи еще, что там что-то незаконное.

— В переходный период доходы всегда падают, Джо, — сказал я. — А потом все вернется, когда схема будет налажена.

— Понял, — сказал Адонис. — Просто не хотел, чтобы ты думал, что я плохо работаю.

— Я не думаю, — сказал я. — Ты работаешь правильно. Продолжай.

Он поднялся, мы попрощались, и я заметил, что ему явно стало легче, чем когда он входил. В данном случае достаточно было сказать, что он работает хорошо — да так оно и было. Я и не ожидал, что все останется по-прежнему. Но садиться мне не хотелось, а просадку на какое-то время я могу и потерпеть.

Я снова пересчитал. Да, денег было меньше, чем обычно, но при этом принес он все равно больше, чем у других — десять тысяч долларов. Потому что сеть борделей у нас была достаточно большая, охватывала чуть ли не половину Нью-Йорка. Так что черт с ним пока что.

Следующим пришел Терранова. И Чиро выглядел откровенно говоря плохо. За последние несколько месяцев он заметно изменился — осел как-то, стал меньше и одновременно плотнее. Лицо у него было опухшим, руки чуть тряслись. Но сегодня он был явно трезв, похоже, что не решился напиваться перед встречей с боссом.

— Босс, — проговорил он, доставая конверт из кармана и кладя его передо мной. — Здесь меньше, чем обычно. Занесу остальное на следующей неделе, обещаю.

Я взял конверт, открыл, пересчитал. В нем было всего четыре тысячи.

— Чиро, — сказал я.

— Да, босс? — он посмотрел на меня. В глазах его была видна обреченность.

— Садись, — сказал я. — Надо поговорить.

Он тяжело уселся на стул, а потом расстегнул воротник рубашки так, что под ним стала видна белая майка.

— Сколько ты пьешь? — спросил я прямо.

— Не так много, босс… — проговорил он.

— Чиро, — повторил я и вдруг заметил, что на лбу у него появилась испарина. — Скажи мне, по-твоему я слепой?

— Нет, босс, — ответил он, потупив взгляд.

— А может быть, я глухой? И не слышу, что мне говорят люди?

— Нет, босс.

— А может быть, я не умею считать, или не могу посмотреть на часы?

— Нет, босс, — он уже затрясся.

— Ты пьешь каждый день, опаздываешь, и приносишь меньше денег. Знаешь, я не думаю, что ты спускаешь все деньги на алкоголь. Но может быть, ты потерял уважение среди своих людей, и они стали приносить меньше?

— Босс… — проговорил он. — Была небольшая проблема…

— Чиро, — перебил я его. — Не трясись, я не собираюсь тебя убирать. Ты давно на своем посту, и всегда работал хорошо. Что поменялось? Та история на Кони-Айленде?

— Меня… — сказал он. — Мне кажется, я теряю авторитет. То, как Багси выкинул меня из машины. Об этом все говорят…

— Чиро, авторитет очень легко потерять, — продолжил я. — Но его можно набрать обратно. Решительными действиями. Если ты готов это сделать — то бросай пить. Мне не нужны алкоголики. Знаешь почему?

— Почему? — спросил Терранова.

— А ты сам не понимаешь? — я посмотрел на него. Говорил ровно, стараясь не повышать голос, хотя сдерживаться перед ним было трудно. Ненавижу алкоголиков. — Потому что тогда авторитет начну терять уже я. Потому что я держу тебя на твоем месте, несмотря на твои промашки. Так что прошу тебя, возьми себя в руки и прекращай.

Он судорожно вдохнул, выдохнул, после чего закивал:

— Да, босс. Я постараюсь.

— Постарайся, — сказал я. — А теперь иди. Деньги занесешь на следующей неделе и еще десять процентов сверху. Не расслабляйся, Чиро, у нас впереди тяжелые времена, проблемы с Маранцано. И он может ударить по тебе, если решит, что ты — слабое звено. Ты понял?

— Да, босс, — он вскочил.

— Все, иди, — махнул я рукой.

Терранова выскочил из задней комнаты пулей. Оставалось надеяться, что мое внушение возымеет свое действие. Иначе его в действительности придется убрать.

К часу дня приехал Фарино. И вот кто действительно старался, так это он. Команду Пинцоло, одну из самых слабых в Семье, взял в железные руки, делал деньги не только со своих районов, но и постоянно находил небольшие халтурки. И пытался приносить больше, чем остальные.

Он положил конверт на стол, четко доложил все по пунктам, явно готовился заранее. Я взял, пересчитал — девять тысяч долларов.

— Хорошо работаешь, — только и оставалось признать мне.

Он кивнул, стараясь не показывать, что ему приятна моя похвала. Получилось плохо — я все видел.

— Продолжай в том же духе, — сказал я. — Есть что-нибудь, что тебе нужно?

— Да, — сказал он. — Ростовщики требуют больше денег. Говорят, что у них закончилась наличность.

— Так пусть лучше собирают долги, — я пожал плечами. — Мы и так выделили много. Нужно — окажи им помощь.

— Да, босс, — кивнул он. Было видно, что он и сам это понимал.

Он вышел. Я посмотрел ему вслед и подумал, что есть два варианта — либо воспитать из него верного пса, либо он рано или поздно попытается сменить меня, и его придется убрать. А ведь недавно он боялся, что его снимут с должности.

А едва Фарино вышел, как в помещение вошел Анастазия, плавными движениями подошел к столу, кивнул мне и сел. Положил конверт на стол.

— Как дела в порту? — спросил я.

— Нормально, — ответил он.

— Таможня?

— Тоже. Пришел новый груз сахара с Кубы, долю мне уже отдали. Но если увеличим закупки — придется поднять суммы взяток. Таможенники уже устали смотреть в стороны.

— Поговорим об этом позже, — кивнул я. — Иди.

Он встал и вышел так же тихо, как вошел. Я ценил Анастазию, несмотря на откровенные наклонности маньяка. Он был человеком действия, и в этом была своя ценность.

С капо все. Но ко мне должны были прийти еще двое с моей новой территории. Точнее официально-то моей она не была, но только вот Оуни и Квинни все равно платили мне долю. И Маранцано наверняка в курсе об этом. И будет рассказывать, как я работаю с черномазыми и ирландцами, чего не подобает делать настоящему сицилийцу.

Деннис — человек Мэддена — появился около двух. Он был рыжим широкоплечим ирландцем с ломаным-переломаным носом. Как мне казалось, он смущался из-за того, что ему приходилось приходить в итальянский клуб, хотя он бывал здесь регулярно, и все его знали.

— Мистер Лучано, — сказал он.

— Деннис, — поздоровался я в ответ. — Садись.

Он сел, положил конверт.

— Как дела у Оуни? — спросил я.

— Хорошо, — кивнул Деннис. — В наших кварталах все спокойно. Был конфликт с одним из бывших парней Шульца. Теперь его больше нет.

Ну да, Оуни ведь не зря прозвали Киллером. У меня до сих пор стоит перед глазами картина, как он зарезал Голландца — спокойно и без всяких сантиментов.

Бои мы обсуждали с ним лично — тут мы были партнерами и делили долю. А вот то, что он отдавал мне со своих предприятий — это совсем другое.

Я пересчитал — неплохо, четыре тысячи. А ведь я брал с него меньшую долю, чем со своих.

— Все в порядке? — спросил Деннис.

— Все отлично, — кивнул я. — Передай Оуни мое почтение. Скажи, что мы с Гэй заглянем к нему в клуб на следующей неделе.

Деннис кивнул, встал, крепко пожал мне руку и был таков. Остался последний на сегодня, но он придет попозже.

И в действительности, около трех появился человек Квинни. Но не тот, кого я ожидал — приехал лично Бампи. Мы виделись с ним до этого один раз — только в больнице, когда он едва пришел в себя. Я сделал это специально, чтобы врачи поняли, что хоть он и чернокожий, но у него есть влиятельные друзья. И что к его лечению нужно относиться серьезно.

Тогда он говорил со мной очень тепло. После того, как мы вышвырнули людей Шульца из Гарлема — а у него с ними были личные счеты после того, как Голландец чуть не убил его — он относился ко мне с почтением.

— Мистер Лучано, — проговорил он своим низким голосом.

— Бампи, — кивнул я. — Ты как? Как здоровье?

— Уже все в порядке, спасибо, — ответил он и положил конверт на стол.

— Рад, что ты в порядке, — сказал я.

— А я рад быть в порядке, — он усмехнулся и почесал затылок, там, где у него была шишка, из-за которой он и получил свое прозвище.

— Как дела в Гарлеме?

— Хорошо, — кивнул он. — Я недавно был в Коттон-клубе. Не понимаю, мистер Лучано, как вы продавили Мэддена? Многие черные мечтали попасть туда, а теперь я могу раз в месяц войти — и никто даже не будет смотреть на меня криво.

— Я просто умею договариваться с людьми, Бампи, — я улыбнулся.

Он коротко хохотнул и сказал:

— Да, мистер Лучано. Это точно. Если бы вы еще могли договориться насчет моих братьев. Наших начали массово увольнять. Берут на работу последними, увольняют первыми. Не все относятся к нам так, как вы, мистер Лучано.

Да, точно. И это рано или поздно приведет к бунту. Вроде как первый современный расовый бунт будет совсем скоро, в тридцать пятом. И это проблема. Но одновременно с этим — источник рабочей силы. Мне нужны были люди на Кубе, а черные, как это смешно ни звучало бы, привычны к жаре.

— Много людей потеряло работу? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Очень.

— Тогда вот что, — сказал я. — Собери людей из тех, кто нуждается больше всего. Мне нужны рабочие на Кубе, мы собираемся открыть несколько предприятий там.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Я не думаю, что это хорошая идея. Наши предки работали на плантациях, ну… Вы сами понимаете. И мои братья могут воспринять это как унижение.

До меня только сейчас дошло, что именно я сказал. Загнать негров обратно на плантации. Только вот я не это имел в виду. По Кубе депрессия уже ударила, она ведь полностью зависела от США. И там можно было дешево выкупить землю. И открыть казино и отели, как и планировал Лански.

— Бампи, — сказал я. — Никто не собирается заставлять их работать на плантациях. У нас скоро будет несколько больших строек там. Вот и они будут работать на стройках.

— Стройка… — он чуть подумал. — Да, мистер Лучано. Это нам подходит.

— Постарайся подбирать семейных, — решил я. — Мы будем платить хорошо. И работать будут… Полгода там — потом на месяц возвращаться обратно. Смогут поддержать своих. А если захотят остаться и перевезти — то так даже лучше.

Было тут и двойное дно. Я собирался начать собирать свою ЧВК. А негры для этого подходили хорошо. Они сильнее и выносливее белых, просто за счет особенностей своей физиологии и анатомии. И если научить их воевать, найти нормальных инструкторов…

Другое дело, что сперва мне надо будет получить их полную лояльность. Я не хочу, чтобы чернокожие парни повернули оружие против меня. Ну и, естественно, разбавить ряды ирландцами и итальянцами. И итальянцев должно быть больше всех, благо поток мигрантов из Сицилии не прекращается.

— Хорошо, мистер Лучано, — повторил он. — Тогда я пойду. Мадам Сент-Клер передавала вам привет.

— Хорошо, — сказал я. — Передай мадам Сент-Клер мое почтение.

Он ушел. Я устало откинулся на стул. Ну вроде все. Собрал долю, все хорошо, с бизнесом особых проблем нет.

Я собрал конверты вместе, поднялся. Нужно отвезти деньги Лански. А уже завтра — в Атлантик-сити. Уезжаем утром, приезжаем к обеду. Туда ехать-то часа четыре всего.

Поезд вышел из Пенсильванского вокзала в половину девятого утра. Это означало, что в Атлантик-сити мы должны были добраться около часа дня. Если не будет задержек, конечно, которые в это время встречались сплошь и рядом.

Четыре часа в первом классе — не самое худшее испытание, даже для человека, который не очень любит поезда. А в прошлой жизни я их просто ненавидел, предпочитая везде добираться самолетом. Так уж вышло, что страна у нас огромная, и ехать там приходилось натурально сутками. И в поезде у меня каждый раз возникало ощущение, что я банально теряю время. К тому же там было нечем заняться.

Здесь же ситуация была чуть поинтереснее. Во-первых, нам приносили кофе по первому требованию в любом количестве. Во-вторых — здесь были бесплатные газеты. Просто в огромном количестве, совершенно любые.

Я взял «Таймс» и принялся читать. Первая статья была по поводу жарких дебатов в Конгрессе по утверждению нового военно-морского бюджета. Я даже понадеялся в голове, что его утвердят — эти конвои потом в Советский Союз повезут всякое-разное по ленд-лизу, что неслабо поможет во время войны. Если я, конечно, не смогу ее предотвратить.

Сообщение о наводнении в Цейлоне я просмотрел по диагонали. Дамбу прорвало, эвакуировали десять тысяч человек, кто-то даже утонул, но это было так далеко от нас, что воспринималось нереальным.

В разделе про экономику и бизнес была информация о росте выплат по страховкам. Пока еще выплачивают, страховые не начали массово банкротиться. Была рецензия на фильм «Развод», и я решил, что на него, пожалуй, не пойду.

Говорили про дефицит медсестер в сельских районах США. Какой-то сэр Артур Кит заявил о том, что африканцы были первыми жителями Палестины — в мое время семитского национализма его за такое сожрали бы просто. Кое-какие локальные новости о Нью-Йорке — школы получили книги по городскому планированию.

А вот преступные новости заинтересовали. Федеральные агенты заявили о том, что некий Ральф Капоне якобы управлял воздушным транспортом для контрабанды алкоголя. Был материал о небольшом наследстве вдовы убитого владельца ночного клуба — но я ни о чем подобном не слышал, значит тут замешана другая Семья.

А вот последняя новость меня сильно разозлила. В ней говорилось об иске, по которому собирались наложить арест на имущество Террановы. Моего Террановы, Чиро.

И этот ублюдок мне ничего не сказал, хотя это уже появилось в газетах.

— Фрэнк, — сказал я.

— Что? — Костелло был полностью погружен в какой-то юридический том, причем с таким видом, будто это приключенческий роман, не иначе.

— Посмотри, — я показал ему заметку.

Он прочитал, достаточно бегло — читать он умел прекрасно, после чего поднял на меня взгляд.

— Ну а чего ты хотел? — спросил он. — Терранова сильно сдал в последнее время. Я дам ему адвокатов, они разберутся.

— Он был у меня вчера, и ничего не сказал, — проговорил я.

— Он боится тебя, Чарли, — ответил Фрэнк. — Очень сильно боится, так что удивляться тут совершенно нечему. Вот и не сказал.

— Понятно, почему он занес долю меньше, — я выдохнул. — А ты знал?

— Нет, — он качнул головой. — Но догадывался.

— Когда мы вернемся, я его отодвину, — сказал я. — Нельзя так.

— Хочешь убрать его совсем?

Я подумал немного. Есть, конечно, и такой вариант, но мне этого не хотелось бы. К тому же он стар и вряд ли протянет слишком долго, особенно с учетом того, сколько он пьет. Может быть…

— Понижу его до солдата, — решил я. — На жизнь ему хватит, а остального ему и не надо.

— Мне кажется, он даже рад будет, — заметил Костелло. — Меньше будет перед тобой мелькать. А кого поставишь старшим над его командой?

Я подумал немного. Нужен лояльный мне человек, причем умеющий делать дело.

— Копполу, — решил я. — Он справится.

Да, придется забрать его из команды Бруни, как и Адониса до этого, но у него достаточно новых людей. Мы ведь кучу народа приняли в Семью. Так что я не думаю, что его бизнес сильно пострадает.

Что еще хорошо — я могу принять это решение лично. Я — босс, и никто не будет его оспаривать. А с учетом того, что он задержал долю, я ведь в действительности могу его убить, если такое продлится дольше.

— Одобряю, — кивнул Костелло. — Он справится.

И дальше погрузился в книгу.

Я тоже продолжил читать, периодически поглядывая в окно на Нью-Джерси. Пейзаж постепенно менялся: сначала городские окраины с фабричными трубами, потом пригороды с одинаковыми домиками, а потом начались поля и перелески.

Наконец мы приехали. Поезд остановился, и сошли мы с него первыми — я специально настоял на том, чтобы места были ближе к двери. На случай если Маранцано атакует или начнется еще какая-нибудь заварушка. Да, прыгать с поезда на скорости — это такое себе решение, но лучше уж так, чем получить очередь из «Томпсона» в грудь.

К нам подошел носильщик, но у нас были только саквояжи — много вещей мы не брали, всего на пару дней же приехали. И нам, в отличие от некоторых боссов, не нужно было добираться неделю.

Я шел по перрону, не особо понимая, что изменилось в воздухе. И только потом до меня дошло — соль. Здесь гораздо больше соли, примерно как на Кони-Айленде, только при этом ветра особого не было. Да и день в целом выдался погожий — светило солнышко, даже припекало. Ну а что, май, уже постепенно все зеленеет, скоро начнется лето.

Да. Лето. И оно будет очень интересным.

Скоро мы вышли из здания вокзала, и я сразу же махнул рукой извозчику. Он понятливо открыл для нас двери экипажа, и мы забрались внутрь.

— Куда? — спросил он.

— К «Ритц-Карлтон», — ответил я.

Извозчик кивнул, закрыл дверь, и через несколько секунд экипаж тронулся.

Город был построен на острове, выдающемся в океан. Он шел к морю несколькими авеню, пересеченными поперечными улицами. Я знал это, потому что заранее посмотрел, что там и как, на карте.

И это был курортный город, а не рабочий, как Нью-Йорк. Отели, рестораны, магазины с сувенирами. Вывески на нескольких языках.

— Какие планы? — спросил Фрэнк.

— Собираюсь отдохнуть перед завтрашней встречей, — ответил я. — Может быть, поиграю немного. А ты как?

— Встречусь с Наки, я заранее договорился, — ответил он. — Договорюсь о поставках нашего рома, ну и в целом обсудим разные вещи.

Наки Джонсон — республиканец, политик, а на самом деле — такой же бандит, босс этого города. Рулит тут уже с десятых, и, по сути, сделал Атлантик-сити чуть ли не независимым анклавом, реально свободным местом. Сухой закон тут не работает практически, казино процветают, пусть азартные игры тут и не легализованы официально. И Наки получает долю со всего незаконного, что происходит в городе.

— Хочешь расширить наше влияние тут? — спросил я.

— Хочу наладить связи, — ответил Костелло.

— Может быть, мне с тобой? — предложил я, впрочем без особого энтузиазма. Костелло для этой встречи хватило бы, а еще он был в тени. А вот появление настоящего мафиозного босса, про которого пишут в газетах — а про меня в последнее время писали чаще, как будто отрабатывая заказ — было уже лишним.

— Не стоит, — покачал головой Фрэнк.

— Ну не стоит, так не стоит, — пожал я плечами.

В общем-то, желания решать дела у меня не имелось. Город как-то сразу настраивал на то, чтобы отдохнуть.

И никаких признаков депрессии, которые уже начинают появляться в Нью-Йорке. Все чинно, спокойно.

Когда мы добрались до местной прибрежной улицы, которую все называли Бордуок, я остановил кучера — хотелось немного пройти пешком. Вышли и двинулись по нему.

И тут я очень сильно удивился. Бордуок был не просто улицей, он оказался длинным деревянным настилом вдоль океана, широким, выходящим на пляж. Возвышался он над ним на полтора человеческих роста — примерно на двенадцать футов. Я отметил про себя, что именно так его и отмерил — уже начинаю привыкать к местным единицам измерения.

Доски были выложены елочкой, скорее всего сосна. Она, конечно, смолистая, да и обрабатывали еще, но все равно, если заливает… Да и дожди ведь. Гнить должно.

Хотя то тут, то там было видно доски, которые меняли на свежие.

Народа оказалось немного — будний день давал о себе знать, хотя в выходные, наверное, не протолкнуться. Да, так оно и было — подсказала память Лаки. Он-то здесь бывал, и не раз, а вот я впервые, вот и узнаю все, как в первый раз.

Я почувствовал одуряющий запах и увидел, как человек в шляпе катит по настилу небольшую тележку, в которой были крендели. А точнее брецели — вроде так они называются. Я махнул ему рукой, он остановился.

— Сколько? — спросил я.

— Никель, — ответил он.

Я запустил руку в карман, покопался среди монеток и купил один. Он был горячий, мягкий, покрытый крупной солью. Я откусил — это было вкусно. Не так вкусно, как в Чехии, где я бывал в свое время кучу раз по бизнесу или просто так, но все равно.

— Фрэнк, — повернулся я к Костелло.

— Что? — спросил он.

— Возьми себе тоже.

— Чарли…

— Возьми, Фрэнк, — я улыбнулся. — Это очень вкусно.

Он вздохнул и взял. Продавец покатил свою тележку дальше, а мы шли по Бордуоку и ели кренделя. Океан шумел справа, и я подумал, что мы в действительности почти в отпуске. Может быть, свозить сюда Гэй на денек, в качестве извинений за то, что мы не поехали на Кубу?

Может быть, так и сделаю. Хотя что-то подсказывает мне, что по возвращении в Нью-Йорк мне будет уже не до поездок.

Скоро мы добрались до нужного здания. «Ритц-Карлтон» стоял на Бордуоке — здание с белым фасадом, широкими окнами и швейцаром у входа. Память Лаки подсказала мне, что это один из лучших отелей в городе, вот я и запомнил это. К тому же такой же был в Нью-Йорке, и он тоже был хорош.

Швейцар встретил нас, открыл двери. Портье оказался молодым парнем, узнал наши имена. Я расплатился, и нас сразу же отвели в номера — два смежных на третьем этаже, которые я заранее забронировал по телефону.

Там мы с Фрэнком на какое-то время разошлись. Я вошел в свой номер, осмотрелся — большая кровать, тяжелые шторы, которые я тут же задернул и включил свет. В отдельной комнате находилась ванная, отделка которой была из мрамора.

И я сразу же отправился умыться с дороги. Немного полежу — укачало в поезде, потом поем в ресторане, и отправлюсь в какое-нибудь из казино. Память мне подсказывает, что их немало, и одно даже есть в этом самом отеле.

Я повалялся пару часов, даже поспал, а проснулся от голода. Отправился на поиски еды. В ресторане я поел один — Костелло ушел на встречу с Наки и должен вернуться позже. Обед в ресторане вышел хорошим — морской окунь и белое вино, которое мне налили вполне открыто. Вид тоже был хорошим — за окном было видно Бордуок и край пляжа. Так что я не торопился, и даже немного посидел с бокалом вина.

Около пяти вечера отправился в казино. Оно располагалось прямо в отеле, на первом этаже, за неприметной дверью у дальнего конца коридора. Портье объяснил, где искать — коротко и без лишних слов. Я постучал, показал двести долларов, и меня впустили. Полиции тут не боятся, потому что она же все это и контролирует.

Это был небольшой зал, всего на несколько столиков. Свет оказался приглушен, а в воздухе витал легкий табачный дымок. Так что я отправился к кассе, разменял те самые две сотни на фишки, которыми набил карманы, и отправился к бару, где заказал виски.

Осмотрелся и сразу узнал двоих мужчин, что сидели за рулеточным столом. Сальваторе Сабелла — высокий, с пышной прической и темными усами, которые наверняка носил еще с Сицилии, нынешний босс Филадельфии. И Стефано Магаддино — крупный, коренастый, с тяжелой челюстью — босс Семьи из Буффало. Встреча интересная, конечно, потому что оба они из Кастелламмаре-дель-Гольфо. И оба они поддерживали Маранцано в войне, потому что были знакомы с ним еще со старой Родины.

Я уже даже собирался уйти, но они заметили меня, и Стефано шепнул что-то Сальваторе. И теперь уходить было неправильно, потому завтра мы будем в одном зале, и будем обсуждать дело. Так что мне не осталось ничего другого, кроме как подойти.

— Буонасера, сеньори, — поздоровался я по-итальянски.

— Лучано, — сказал Сабелла. — Буонасера.

Магаддино что-то буркнул вместо нормального приветствия. Смотрел он на меня очень холодно — так смотрят на проблему, которую нужно будет решить в будущем. Да откровенно враждебно, короче говоря.

— Присоединишься? — спросил Сабелла.

— А вы не против?

— Места не жалко, — пробурчал Стефано.

Я сел. Поставил пару долларов на красное — просто для разминки. Крупье запустил шарик, который с треском покатился по ячейкам. Выпало черное — проиграл. Мы сыграли еще несколько раз молча. Магаддино ставил крупно, бурно радовался при выигрышах, и проигрывал без особого огорчения — деньги его, очевидно, не беспокоили. Сабелла играл аккуратнее.

— Джентльмены, — услышал я за спиной, обернулся и увидел еще одного человека.

Кудрявый, с большими ушами и острым подбородком. А вот с ним мы знакомы лучше, потому что он раньше работал в Нью-Йорке. А потом уехал в Детройт и стал боссом в тех местах. Гаспар Милаццо.

— Сальваторе, Стефано, Чарли, — поприветствовал он нас и тоже сел, выложив фишки на стол.

Охренеть просто. Трое кастелламмарцев за одним столом, и я. Отличная просто картина. Ну почему не кто-то другой, с кем я мог бы договориться? С этими-то и разговаривать бесполезно, в общем-то.

Мы продолжили играть, постепенно разговорившись. Ни о чем и обо всем одновременно — о городе, о казино, о выпивке. Бизнес не трогали — при посторонних обсуждать его не следовало. Говорили в основном Сальваторе и Гаспар, Стефано молчал, периодически бросая на меня тяжелые взгляды.

А потом Сабелла проговорил:

— Завтра будет важный день.

— Знаете… — я усмехнулся. Пока молчали, успел выбрать модель поведения. Ссориться и идти на конфликт было нельзя, но то, что мы с ними не будем друзьями, это и так понятно. — У меня каждый день важный. Отец говорил мне: живи каждый день так, будто он может стать последним.

Стефано посмотрел на меня. Он был бы рад, наверное, если бы это был мой последний день.

— Этот — особенный, — сказал Сальваторе. — Давно ничего подобного не собирали. Сколько людей приезжает со всей страны, просто чтобы поговорить.

— Это хорошо, — согласился я. — Когда люди разговаривают, это всегда лучше, чем когда молчат.

— Разговоры бывают разные, — проговорил Магаддино.

— Бывают, — только и оставалось согласиться мне.

Милаццо поставил еще одну фишку и негромко добавил:

— Главное, чтобы после разговора каждый понял, что ему делать. Чтобы никто не запутался.

— Путаница никому не на пользу.

— Именно, — кивнул Гаспар.

Крупье запустил шарик. Он покрутился и упал на красное. Я выиграл, но особо этому не обрадовался — ставка не очень крупная, да и всего лишь удваивается. Я же ставил на цвета.

Примерно в это время за соседний стол сел человек, увидеть которого я не ожидал. Я узнал его не сразу, но он посмотрел на нас, кивнул, а я кивнул в ответ. И только потом я вспомнил, кто это такой — Сильвестро Каролло, босс Нового Орлеана.

Вот он — не кастелламмарец, и с ним я бы с удовольствием поговорил. Но только вот делать это сразу при трех людях, преданных лично Маранцано, нельзя. И он вел дела иначе, потому что и город у него был другой — Новый Орлеан — это вещь в себе. А еще, насколько я знал, у него были хорошие связи в местной полиции. Настолько хорошие, что это само по себе о многом говорило. Такие связи не покупаются, они выстраиваются годами.

Но была причина, почему взять его в союзники было рискованно. У него были нелады с Капоне — тот пытался надавить на Новый Орлеан, а Каролло натравил на его людей своих карманных копов. Кому-то вроде как даже пальцы сломали.

Подходить он не стал, остался за своим столом. Магаддино посмотрел на него и проговорил:

— Похоже, что никто не решился отказать дону.

— Атлантик-сити — популярное место, — продолжил я играть дурачка.

— В эти дни особенно, — сказал Милаццо, после чего повернулся ко мне. — Чарли, я в курсе твоих отношений с доном. Ты же понимаешь, что завтра будет установлен порядок. Настоящий и вечный. Не временный.

— Вечный, как Рим, — проговорил я. И разозлился сам на себя — вырвалось. А ведь кастелламмарцы могут признать это издевкой. И наверняка доложат Маранцано, отношения с которым у меня и так натянуты. — Порядок — это хорошо.

— Это не просто хорошо, — сказал Гаспар. — Это необходимо. Слишком долго все было без порядка. Слишком много крови, и слишком много, как ты сам сказал… путаницы. Ты согласен с этим?

— Я всегда за порядок, — сказал я. — Кто же против порядка может быть.

— Некоторые против. — заметил Магаддино.

— Они просто глупы, — я улыбнулся.

Он посмотрел на меня секунду, а потом повернулся к столу. Сабелла слушал этот обмен речами, попивая виски — не говорил ничего. Я поставил еще — до этого выиграл немного, потом проиграл, но в целом был в небольшом плюсе. Но это ерунда.

Разговор снова отошел от наших дел. Каролло тем временем успел проиграться в пух и прах и ушел недовольный. Я снова остался с кастелламмарцами наедине. Около девяти встал Магаддино, собрал фишки, кивнул крупье и пошел к кассе. Сабелле и Милаццо он пожал руки, мне не подал. Просто кивнул и ушел.

— Я тоже пойду, — проговорил Милаццо следом. — Устал с дороги.

— Хорошо тебе отдохнуть, — сказал я. — Завтра будет трудный день.

— Да, — кивнул он.

И мы с Сабеллой остались наедине. Он посмотрел на меня, поставил еще одну фишку, посмотрел, как шарик крутится. Выиграл, я проиграл. Он проговорил:

— Стефано человек прямой. Не очень любит, когда чего-то не понимает.

— Я заметил, — сказал я.

— Это не делает его плохим человеком.

— Нет, — согласился я. — Это делает его неудобным.

Сабелла усмехнулся — едва заметно, уголком рта. Поставил еще. Опять с треском раскрутилась рулетка, побежал шарик. Упал на черное, на этот раз он проиграл, а выиграл я. Он пожал плечами, будто это ничего не значило.

— Чарли, — сказал он. — Мы внимательно следили за тем, что творилось в Нью-Йорке. Ты умный человек, потому что именно ты остановил кровопролитие. Об этом все знают. Поэтому я скажу тебе просто — завтра не стоит делать вещей, о которых придется жалеть.

— Я не люблю жалеть, — ответил я. — Стараюсь всегда быть осмотрительным.

— Да, — хмыкнул он. — Я вижу, как ты играешь. А некоторые поступают так.

И он поставил все на зеро. Естественно проиграл, поднялся, после чего сказал мне:

— До завтра.

— До завтра, Сальваторе, — ответил я.

И он ушел. А я остался один за столом. Заказал у подошедшего официанта еще виски, поставил фишку на красное, но без особого интереса. Выиграл, снова поставил — опять выиграл.

А демонстрацию он устроил интересную. А заодно показал, что не жалеет денег ради красивого жеста.

Ну вот и как с этими людьми я должен работать? Они — помеха, и их придется убирать однозначно, всех троих. Что бы ни сказал Маранцано, они его поддержат, особенно Магаддино, он-то был предан ему лично.

Короче, сложно все это. Остается надеяться, что удастся договориться с другими. С тем же Каролло — он дерзкий, может позволить себе рискнуть, раз уж решил спорить с Капоне. Вот только для этого их надо помирить, что само по себе будет достаточно сложно.

Да и стоит учитывать, что Новый Орлеан далеко. Очень далеко.

Ставить все на зеро, как Сабелла, я не стал. Выиграл еще четыре раза, поднялся и отправился к кассе. Разменял фишки на деньги, но выигрыш оказался небольшой — в ресторане я потратил не сильно меньше. Вышел.

В коридоре было тихо, только где-то в ресторане играло фортепиано. Но я туда не пошел, потому что мне не хотелось встречаться еще с кем-то. А они ведь наверняка отправились на ужин.

Так что я отправился в номер. Завтра будет чертовски трудный день. Шумно, мутно и тяжело.

Двадцать шесть Семей, у каждой из которых есть свои интересы, свои обиды и своя цена. Маранцано со своим порядком посередине. И я с идеей о Комиссии, которую нужно донести до людей. Которые приехали слушать другого человека.

Я вошел в номер, разделся, аккуратно сложив костюм — запасного у меня не было, только рубашки. А потом отправился в ванну и принялся набирать воду. Полежу немного там, отдохну, а потом спать.

А завтра встреча.

Встреча была назначена на одиннадцать утра в «Кларидже» — отеле, который в Атлантик-сити называли просто небоскребом у моря. Он еще был закрыт, но уже достроен, и Маранцано договорился с владельцем, чтобы мы провели встречу. Я видел его еще вчера с Бордуока, и он действительно выделялся среди всего остального. Как минимум тем, что это было самое высокое здание в округе. Маранцано умел выбирать места.

Мы с Костелло приехали без десяти одиннадцать, благо нам было совсем недалеко. И когда вошли в зал, он оказался полон. Здесь были боссы и их приближенных всех двадцати шести Семей Америки.

Конференц-зал располагался на шестом этаже. Большой, с длинным столом на пятьдесят- шестьдесят человек, с высокими окнами, из которых был виден океан. Несколько отдельных комнат по бокам для частных разговоров.

Охраны там была целая куча, и все из Семьи Маранцано — я увидел пару знакомых лиц. Нам он сказал приезжать по два человека — босс и консильери или один из капо, если официального советника в Семье нет. А сам притащил кучу народа. Охрана снаружи, на выходе из зала, охрана у входа в сам отель, охрана на лестнице и у лифтов.

Люди в зале стояли небольшими группами, по интересам, судя по всему. Разговаривали — большей частью мы были знакомы друг с другом, меня так вообще знали все, потому что Нью-Йоркские боссы всегда в иерархии стояли выше, чем из других Семей. Официанты разносили кофе.

Первым я увидел Капоне, который сидел на стуле, покуривая сигару — от него во все стороны расходились клубы сизого дыма. Увидев меня, он поднял руку в приветственном жесте, а я кивнул ему.

Огляделся. Рейна с Гальяно стоял у дальней стены, он тоже кивнул. Скализе с Мангано уже сидели за столом, причем лицо у Фрэнка было очень сильно напряжено. Сабелла, Магаддино и Милаццо держались вместе, как и вчера в казино. Магаддино посмотрел на меня очень холодно, я ответил ему тем же. Рядом с ними был и Профачи. Кастелламмарская фракция, те, кто поддержали Маранцано в войне. Но они не в курсе, что Профачи уже на моей стороне. И это даже по-своему хорошо.

Каролло стоял у окна один, смотрел на океан. Я прошел мимо, он повернулся.

— Чарли, — поприветствовал он меня. — Извини, что вчера не подошел. Но мне не очень хотелось общаться с этими.

— Все нормально, Сильвестро, — ответил я. — Я и сам не горел желанием. Ты уходил расстроенным. Много проиграл?

— Тысячу долларов, — ответил он. — Мало того, что пришлось трястись в поезде из Нового Орлеана, так еще и такое. Устал я, очень сильно устал.

— Да ничего, — я улыбнулся. — Думаю, в будущем нам повезет больше. Если будем делать все правильно.

Он кивнул и отвернулся к окну. Понял намек или нет? Черт его знает. Но мне надо договориться с ним, чтобы он остался в городе. Пусть будет, мы поговорим о разном, пошепчемся. Главное — чтобы люди Маранцано уехали, хотя что-то мне подсказывает, что Сэл не станет долго торчать здесь. Поспешит вернуться в свою вотчину.

Я пошел дальше, представился нескольким людям, которых видел впервые, пожимая им руки. Заинтересовало меня несколько из них — Джо Ардиццоне из Лос-Анджелеса, с которым я хотел наладить связи для развития кинобизнеса. Филиппо Буккола, с которым планировал договориться по рому и предложить ему подмять под себя Семью из Провиденс. Фрэнк Милано из Кливленда — он был из Ликаты, и настроить его против босса всех боссов будет попроще, тот ведь не уважает никого кроме кастелламмарцев.

Поздоровался и с Капоне, уже по-нормальному. Но он, по-моему, не был настроен на разговор особо.

Рейна подошел ко мне, взял кофе у проходящего мимо официанта, и махнул головой — мол, надо поговорить. Мы отошли чуть в сторону, на нас никто не обратил внимания. Все были погружены в разговоры.

— Чарли, — негромко сказал он. — Есть кое-что, что тебе надо знать. После нашей встречи Маранцано собрал нас всех, нью-йоркских боссов. Всех кроме тебя.

— Вот как? — спросил я. А мне об этом никто не говорил. Странно даже как-то. — И что ему понадобилось?

Рейна помолчал немного, потом продолжил.

— Он снова нес чушь по поводу Цезаря. Но это не все, Чарли. Он говорил об абсолютной лояльности — не просто верности, а о том, что мы должны делать все, что он говорит, без рассуждений и вопросов. Говорил о том, что порядок важнее дружбы, важнее личных отношений.

Сделал глоток кофе.

— Еще он упрекнул Скализе за то, что его капо был на твоей свадьбе.

— А про тебя ничего не сказал? — спросил я.

— Мне тоже досталось, — признал Томми. — За то, что я был посаженным отцом на твоей свадьбе. Он долго говорил о том, что личная привязанность не должна мешать делу. Что-то подсказывает мне, Чарли, что он собирается тебя убрать.

— Ну, это я и без того знал, — не знаю почему, но я почесал в затылке. — В этом нет ничего удивительного.

— Это еще не все, — сказал Рейна. — Он унизил Профачи. Открыто, при всех. Я не знаю, зачем ему это было нужно.

— Что сказал? — вот это было уже интересно. Если он сказал что-то серьезное, то это может дополнительно подтолкнуть Профачи на нашу сторону.

— Он сказал ему, что без его поддержки Семья Профачи — ничто. Говорил, что мало людей, маленькая территория, и что единственное, за счет чего он жив — это лояльность Маранцано.

А вот это серьезно. Очень серьезно. Член мафии не может ничего высказывать другому при посторонних. А уж тем более, скажем, поднять руку. Никогда такого не будет, а за унижение могут убить. Значит, босс всех боссов вообразил себя выше правил.

— Он сказал это при всех? — спросил я.

— Да, — кивнул Рейна. — При Скализе, Бонанно и при мне. Джозеф покраснел, я видел.

— Он что-то ответил? — спросил я.

— Нет, — качнул головой Томми. — Просто опустил взгляд. Чарли, это не по правилам, сам понимаешь. Так с боссом не разговаривают, даже человек, который выше него.

— Возможно, нам это на руку, — проговорил я. — Если Профачи понимает, как на самом деле к нему относится Сэл. Он не свернет на сторону и останется с нами.

— Да, — кивнул Рейна. — Но он ведь и нам не простит, что мы стали свидетелями его… позора.

— Не простит, — кивнул я. — Но с этим мы разберемся еще, то ли еще будет. Ладно, иди, Томми, на нас уже обращают внимание.

Он двинулся в сторону Гальяно. Мимо меня прошел официант, и я прихватил с его подноса чашку кофе. Вроде позавтракал, но тут так вкусно пахло, что самому захотелось. Попробовал — да, вкусно. Здесь умеют готовить.

— Чарли, — послышался сзади голос.

Я обернулся и увидел Санто Траффиканте. Позже его будут называть старшим, а его сына — младшим. Сейчас он не босс, главный — Антинори, который стоял чуть позади него. И вот с этим человеком я планировал однозначно разобраться, поставив Санто главным. Потому что он напропалую торговал наркотиками и управлял трафиком во всей Флориде. А так как в моих планах было заставить мафию отказаться от этого бизнеса, с ним договориться просто не получится. Вообще без вариантов.

Только вот сам Траффиканте, судя по его лицу, был на меня зол.

— Санто, — поприветствовал я его, чуть склонив голову.

— Надо поговорить, — сказал он без предисловий.

— Ну… — я пожал плечами. — Тогда говори.

Он посмотрел по сторонам — на него оглядывались. Похоже, что поняли, что начинается ссора.

— Куба, — сказал он. — Мои люди видели тебя там. Ты зашел туда без разговора со мной.

— Да, у меня появился бизнес там, — кивнул я. — Я занимаюсь там сахаром и ромом. Теперь это часть моего бизнеса.

— Куба моя, — он пытался говорить жестко, хотя получалось не очень — все-таки наш статус был неравен. Я — босс крупнейшей в Америке Семьи, еще и нью-йоркской. А он — капо из небольшого городка. — Я работаю там уже четыре года. У меня есть связи, люди, договоренности. И когда кто-то заходит без предупреждения — это уже неуважение.

Я спокойно посмотрел на него.

— Санто, — сказал я. — Куба — это остров в Карибском море. Ты понимаешь, о чем я?

— Ты заделался учителем географии? — он, похоже, решил надерзить мне.

— Не понимаешь, — выдохнул я. — Куба — это не твой район в Тампе. У меня там контракты с плантаторами, производство рома. А еще я вожу туда одежду со своих фабрик. Заметь — я не трогал твои маршруты, я не трогал твоих людей. Я ничего у тебя не отбирал, я делал свой бизнес.

— Все знают, что это мое, — сказал он.

— Официально? — я поднял бровь.

Он на секунду замолчал, нахмурился, после чего сказал:

— Неофициально.

— Неофициально — это не договоренность. Это просто слова.

Он смотрел на меня, просчитывая варианты. Обдумывая, стоит ли давить, и что из этого может выйти. Только вот, если он попробует, я сам раздавлю его. Или просто договорюсь с Антинори, и он мне его выдаст, если я пообещаю передать бизнес Траффиканте ему лично. И предложу сотрудничество.

Но это было не в моих планах.

— Ты хочешь поссориться со мной прямо перед встречей? — спросил он. — Все говорят, что Маранцано точит на тебя зуб. Я думал, ты приехал сюда искать поддержки.

Нет, все-таки он не тупой, и неплохо умеет считать. Это хорошо — с такими людьми работать выгоднее. А еще он намекнул на то, что знает ситуацию.

— Нет, — я покачал головой. — Ни в коем случае. Я хочу, чтобы ты понял мою позицию. Я зашел туда по делу, не из-за пренебрежения к тебе. Я знаю, что ты серьезный человек, а с такими я разговариваю прямо, — я сделал небольшую паузу и продолжил. — Куба больше, чем Нью-Йорк. В Нью-Йорке действуют пять Семей.

— И ты предлагаешь мне разделить Кубу? — он чуть усмехнулся. — Или повоевать за нее? Как вы в Нью-Йорке?

— У нас бывают разногласия, — сказал я. — Но большую часть времени мы сотрудничаем. Куба — это отличное место для бизнеса, и у нас есть на нее планы. Но без твоих связей мы не справимся. Так что сможем посотрудничать для обоюдной выгоды.

Он посмотрел на меня, не отвечая.

— Я планирую расшириться на Кубе, — продолжил я. — Но когда я буду это делать, я приду к тебе первому. Не потому что должен, нет, Санто. Я никому ничего не должен. А потому что мы можем вложиться вместе, и вместе зарабатывать. Денег хватит на всех.

— Хорошо, — выдохнул он. Мой спокойный тон его убедил. Затаил он? Черт его знает, может быть и так. Но когда мы распишем ему перспективы того, что готовит Лански, и когда он узнает, сколько миллионов мы собираемся в это вложить — передумает. — Но в следующий раз ты поговоришь со мной перед тем, как туда лезть.

— В следующий раз я поговорю с тобой.

Он кивнул и отошел. Костелло подошел ко мне, встал рядом — до этого он разговаривал с двумя парнями, судя по тому, как они представились мне — Карло и Джозефом Пиранио, братьями. Карло выглядел уже совсем старым, ходил с тростью, и что-то мне подсказывало, что он доживал последние дни.

А ведь не только он должен был умереть. Многих из них должны были убрать по приказу Массерии, если бы я не закончил войну так рано. Так что я все-таки поменял историю, и спас им всем жизни. Чем, на самом деле, приумножил число своих противников. Они-то обо всем этом не были в курсе.

— Чего нужно Санто? — спросил у меня Костелло.

— Проблемы на Кубе, — ответил я.

— Понимаю, — Фрэнк кивнул. — Может быть, надо было с ним договориться перед тем, как туда лезть?

— Через головы Массерии и его босса? — посмотрел я на Костелло. — Нет, не получилось бы, все потребовали бы долю. Но если нужно будет — договоримся. Вроде пока что разобрались. Пошли за стол, думаю, скоро Маранцано явится.

— Опаздывает… — заметил Фрэнк.

— Цезарь не опаздывает, — ответил я. — Цезарь всегда приходит вовремя.

Фрэнк не выдержал и прыснул. Я тоже усмехнулся, и двинулся к столу, сел. Остальные, похоже, решили последовать моему примеру. Рядом оказался Буккола, и это мне было на руку — я и так хотел поговорить с ним. Приятное совпадение.

— Ненавижу поезда, — проговорил он. — И все это ради того, чтобы послушать старика.

— Он — босс всех боссов, — усмехнулся я. — А вообще, я из Нью-Йорка, четыре часа всего.

— Мне чуть дольше, — ответил он, немного помолчал. — Но это не отменяет того, что мне придется выслушивать старика, который полезет в мой бизнес.

Я посмотрел на него. Он говорил обо всем прямо, и настроен по отношению к Маранцано он не очень благодушно.

— Поговорим после встречи, — сказал я. — Есть предложение, которое может тебя заинтересовать.

— Охотно, — кивнул он. — Твоя репутация, Чарли, говорит сама за себя.

Несмотря на то, что все расселись, разговор продолжился. Я сложил руки перед собой и игрался большими пальцами, двигая их один вокруг другого. Но говорить больше ничего не собирался. Важнее было послушать.

— Он опаздывает, — недовольно проговорил Милано. — И зачем он нас сюда позвал?

— Он хочет построить новый порядок, — сказал Сабелла. — Он давно это планировал. Всегда говорил, что победа против Массерии — это только начало.

— Начало чего? — спросил кто-то.

Ему никто не ответил. Я достал из кармана часы, посмотрел — после назначенного времени прошло уже двадцать минут. Маранцано специально хочет помариновать нас, заставить подождать. Это вполне себе в его характере, так что удивляться не приходится.

Потом запустил руку в карман, вытащил пачку сигарет, сунул одну в зубы. Прикурил. Предложил Костелло — тот взял, потом Баккало — тот тоже угостился. Поймал на себе взгляд Капоне. Он понял, что я уже налаживаю связи, но ничего по этому поводу не сказал. Он же сам говорил, что будет держаться в стороне.

Интересно, а когда Маранцано потребует долю, Капоне будет так же спокоен? Ему явно не захочется платить, особенно с учетом того, что его организация даже сильнее, чем у Маранцано. Не учитывая, правда, лояльных ему боссов.

Но у меня появились цели, да и вообще. Теперь я знаю, кого еще нужно убрать, если придется. Хотя, может быть, следовало затянуть войну и дать это сделать Джо-боссу?

Да. В том-то и проблема, что я слишком тянул время. Тянул-тянул и дотянулся так, что Джо чуть не победил. И в конечном итоге он ведь собирался убрать меня.

А потом дверь открылась, и все разговоры мгновенно прекратились. Все повернули головы ко входу — одновременно, будто сговорившись. Хотя, естественно, никто ни о чем не договаривался.

Маранцано вошел в зал. Шел он сам, прямо, без трости даже. Бонанно шел чуть позади, еще двое по бокам. Шрам вдоль виска босса всех боссов было прекрасно видно, и я услышал, как Баккало выругался и прошептал что-то вроде «как он вообще выжил».

Бонанно сделал жест, и официанты торопливо покинули помещение, забрав с собой подносы. Двое его людей встали у входа. Оружия при них не было видно, но оно наверняка есть. Интересно, что будет делать Маранцано, если с ним кто-нибудь открыто не согласится? Казнит?

Черт его знает. Я, в общем-то, понял, что не представляю даже, как он будет говорить. Что именно — понятно, порядок, дисциплина, лояльность и доля, естественно. Еще наверняка что-нибудь про путь к величию. Но ему ведь нужно еще и убедить других послушаться его. Или заставить, по крайней мере.

Зал молчал. Маранцано прошел к торцу стола и остановился, но пока не садился. Еще раз посмотрел на каждого отдельно. Когда его взгляд добрался до меня, он задержал его на секунду дольше, чем на остальных.

Да, о нашей вражде он не забыл. Сложно будет, очень сложно. Попытается он притеснить меня как-то отдельно от остальных? А что он может? Обложить большей долей? Так ведь у нас с ним уговор по поводу того, что мы платим меньше.

Наконец Маранцано сел.

— Рад видеть всех вас, — сказал он по-итальянски. Голос у него был каким-то странным, он чуть нараспев говорил. Но никакой особой теплоты в нем слышно не было, как впрочем и угрозы. — Ну что ж, начнем.