— Кажется, скоро мы будем бывать здесь чаще, чем в собственной мастерской…

Отец вышел из машины и, задрав голову, глядел на непарадную часть Зимнего дворца.

Здесь не было роскошной лепнины и статуй, которыми восхищались туристы, любуясь фасадами. Лишь череда небольших внутренних двориков, и стены здесь были выкрашены бледно-жёлтой краской.

Нас встретил один из секретарей Климова, и без долгих расшаркиваний мы направились к одному из служебных входов.

Я несколько раз бывал в этой части Зимнего, и здесь дворец выглядел совсем иначе. Никакой ковровой дорожки на Иорданской лестнице — собственно, даже к самой Иорданской лестнице мы и не приблизились, а вместо этого прошли по узким коридорам и поднялись по простым каменным степеням. Никаких гвардейцев в парадной форме с церемониальными алебардами, никаких лакеев в расшитых золотом ливреях. Охрана здесь была одета попроще, равно как и служащие.

Нас с Василием провели по многочисленным коридорам, затем мы свернули в более парадную галерею и неожиданно оказались перед кабинетом Баранова. Тогда я хорошо запомнил это место.

Только на этот раз нас провели ещё дальше, в одну из малых приёмных — довольно просторную комнату с овальным столом и неплохим видом на Дворцовую площадь из высоких окон. На столе уже расставили графины с водой, положили блокноты и писчие принадлежности. Никакого церемониала, ничего лишнего. Не будь из окон видно Александрийский столп, я бы мог запросто подумать, что мы оказались в одном из казённых зданий на Миллионной.

За столом уже сидели Ковалёв и Осипов, причём последний снова делал вид, что дремал. Я уже не раз убедился, что Грандмастер слышал и замечал гораздо больше, чем показывал.

— Добрый день, господа! — Поприветствовал отец.

Осипов открыл глаза, мужчины поднялись в знак приветствия.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич! — Ковалёв пожал нам руки, а Осипов отодвинул два стула. — Присаживайтесь, господа. Приятно оказаться в хорошей компании.

Я пропустил отца вперёд и сам устроился с краю.

— Признаюсь, я ожидал, что состав комиссии будет больше, — сказал я.

Ковалёв пожал плечами.

— Таково решение господина министра. Его сиятельство, видимо, решил не разводить балаган.

— Полагаю, Александр не понимает, почему именно его взяли в комиссию, а остальных восьмиранговиков — нет, — мягко улыбнулся отец.

Осипов наградил меня почти отеческой улыбкой.

— А тут всё очевидно, Александр Васильевич, — сказал он, постучав пальцем по краю стола. — Вы у нас самородок, каких империя давно не видела. Грандмастер в двадцать три года! Да ещё из какой семьи! Шестое поколение Фаберже, кровь молодая, но уже выдержанная.

— То есть меня решили включить в состав комиссии как представителя молодой культуры? — отозвался я.

— Молодой — да, но с отличным пониманием традиций и знанием истории. Это важно.

Двери распахнулись, и в зал вошёл Климов. Мы поднялись.

— Господа, его сиятельство граф Баранов, министр императорского двора.

Баранов вошёл энергичным шагом в сопровождении ещё одного помощника, кивнул нам в знак приветствия и тут же направился на своё место. Министр выглядел уставшим — всё же визит императора Поднебесной приближался с каждым днём, и на Министерстве двора лежала основная тяжесть подготовки.

— Почтенные господа, благодарю, что прибыли, — Баранов сел во главе стола, не тратя времени на любезности. — Увы, у меня мало времени, так что перейдём к делу. На носу государственный визит его величества императора Поднебесной. Как глава Министерства двора, я контролирую и вопросы культурной программы. Помимо прочего одним из элементов этой программы станет закрытая выставка отечественного ювелирного и артефактного искусства в залах Зимнего дворца.

Он кивнул Климову, и тот подал ему какую-то папку.

— Задача созванной комиссии — отобрать не менее пятидесяти экспонатов, представляющих всю глубину и разнообразие отечественной ювелирной и артефактной традиции, — продолжал Баранов. — От древнейших образцов до современных работ. Выставка должна показать нашу историю, но не словами, а экспонатами. Показать китайцам, что Россия — не только природные ресурсы, флот и армия, но что у нас есть мастера, способные создавать вещи, ценность которых безмерно высока.

Баранов внимательно посмотрел на каждого из нас и поправил очки.

— На этой выставке также будут представлены работы, созданные для Императорского конкурса. «Жемчужина мудрости» Василия Фридриховича — в центре экспозиции, она будет преподнесена императору в дар. Но конкурсные работы — лишь часть выставки. Нам нужно показать историю длиной в тысячу лет. И вы должны отобрать не менее пятидесяти наиболее достойных экспонатов.

Он повернулся к Климову.

— Николай Севастьянович уже подготовил перечень доступных площадок и каталоги основных государственных коллекций. В вашем распоряжении будут фонды Бриллиантовой палаты в Москве, Алмазной комнаты здесь, в Петербурге, а также музейные собрания Эрмитажа, Исторического музея и ряда частных коллекций, владельцы которых готовы предоставить экспонаты на время выставки.

Климов молча кивнул. Министр поднялся из-за стола, на ходу застёгивая пиджак.

— Сейчас, боюсь, я вынужден вас покинуть — через час у меня совещание по протоколу визита. Но помещение в вашем распоряжении, мои секретари — тоже. Работайте, господа. Я вынужден просить вас поторопиться и подготовить список за несколько дней.

Он пожал руку каждому из нас и вышел, оставив нас в небольшой растерянности. Климов остался, разложив на столе каталоги и справочники.

Дверь закрылась. Мы с Грандмастерами посмотрели друг на друга.

— Верно ли я понимаю, что мы должны подготовить список по периодам? — спросил Василий.

— Именно, — кивнул Климов. — Вам предоставлена полная свобода, господа. Его императорское величество и мой начальник доверяют вашим компетенциям.

Легче мне от этого почему-то не стало.

— Ну что ж, — произнёс Ковалёв, раскрывая блокнот. — Начнём?

Мы начали — и сразу поняли, что выбрать будет не так-то просто.

— Бриллиантовая палата, — Ковалёв постучал карандашом по блокноту. — Очевидный первый источник. Там хранится основная часть драгоценностей царского периода. Без них выставка — не выставка.

— Согласен, — кивнул Осипов. — Шапка Мономаха обязательно должна быть в экспозиции. Это символ российской государственности. Организовать без неё выставку — всё равно что рассказывать историю русской литературы без «Слова о полку Игореве».

Климов тут же записал.

— В Алмазной комнате тоже множество достойных выставки предметов, — добавил Ковалёв. — Императорские короны. Большая — работа Позье для Екатерины Великой. Пять тысяч бриллиантов, семьдесят пять жемчужин и шпинель в четыреста карат. Малая — работа Зефтигена тысяча восемьсот первого года. Обе — шедевры, без которых выставка немыслима.

— Скипетр с «Орловым», — я включился в обсуждение. — Бриллиант «Орлов» — один из крупнейших бриллиантов мира. И державу — с сапфиром в двести карат.

Климов записывал — быстро, аккуратно, не переспрашивая. Впрочем, пока выбор был очевидным.

— Пряжка-аграф, — Осипов загибал пальцы. — Большая цепь и звезда ордена Андрея Первозванного…

— И «Большой букет», — произнёс я. — Украшение для парадного платья императрицы Елизаветы Петровны. Бриллиантовые цветы на гибких золотых стеблях — шиповник, ирис, нарцисс, незабудки. Листья набраны из плоских изумрудов. И в центре ириса — природный сиреневый бриллиант в пятнадцать с половиной карат. К тому же это ещё артефакт…

Василий посмотрел на меня с плохо скрываемой гордостью.

— Впечатляющая осведомлённость, — заметил Осипов с лёгкой улыбкой. — Продолжайте, Александр Васильевич.

— Предлагаю рассмотреть и портбукет восемнадцатого века, — я немного сбавил обороты, стараясь не выглядеть ходячей энциклопедией. — Золотые стебли с зелёной эмалью, бриллиантовая лента с бантом. Полый внутри — служил вазочкой для живых цветов, прикалывался к корсажу.

— Давайте возьмём его на карандаш, — кивнул Ковалёв. — Если говорить об Алмазной комнате, то нельзя не включить диадемы императриц и великих княгинь. Их несколько, так что предлагаю включить самые выдающиеся.

Мы с отцом переглянулись. Кажется, оба мыслили в одном направлении.

— Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом, — сказал Василий. — Кокошник начала девятнадцатого века, мощный защитный артефакт. Розовый бриллиант в тринадцать с лишним карат. Была частью венчального набора невест императорского дома…

— Тогда ещё нужна диадема с колосьями, — добавил Осипов. — Работа братьев Дюваль. Лавровые листья, колосья, цветной сапфир в центре. Не артефакт, но чертовски хороша!

Мы все дружно закивали. И правда, шедевр.

Ковалёв продолжал перечислять:

— Большая сапфировая диадема — предположительно тоже Дювали. Большая бриллиантовая Яна Готтлиба. Диадема «Русская красавица» Болина, из платины, бриллиантов и жемчуга. Редкий пример столь мощного усиливающего артефакта… И Владимирская тиара — тоже Болин, пятнадцать бриллиантовых колец с жемчужными подвесками…

— Предлагаю тогда и «водный» гарнитур Марии Фёдоровны, — Василий добавлял пункты. — Жемчужная диадема, браслет с двадцатикаратным сапфиром, ожерелье, две броши. Полный комплект артефактов для водной стихии.

— Брошь «Зелёная королева», — я вспомнил камень, который видел ещё в прошлой жизни. — Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранённый таблицей. Камень величайшей мощи.

— И турмалин в форме виноградной грозди, — добавил Осипов. — Уникальный природный образец…

Мы переглянулись — четверо мастеров, для которых каждый из этих предметов был не просто музейным экспонатом, а живой историей, смыслом жизни.

— Это — императорские драгоценности, — сказал я. — Они обязательны, я это понимаю. Но если выставка будет состоять только из корон и диадем, мы покажем богатство императорской семьи, а не мастерство и историю. Нужно смотреть шире.

Осипов с интересом взглянул на меня.

— Что вы предлагаете, Александр Васильевич?

— Вспомнить о традиционных техниках, — улыбнулся я. — Филигрань, зернь, финифть. Россия славилась ими веками. Если мы не покажем эти техники — покажем только вершину горы, без корней.

Ковалёв кивал, делая пометки.

— Согласен. Нужно добыть несколько лучших образцов каждой техники из музейных фондов. Новгородская скань, ростовская финифть, древнерусская зернь.

— И наши российские камни, — подхватил Василий, и его глаза загорелись азартом. — Империя славится самоцветами, которые больше почти нигде в мире не встречаются. Уральские александрит, демантоид, фенакит, изумруды…

— И кыштымская бирюза, — добавил Осипов. — И малахит, яшма, змеевик, родонит… Камнерезное искусство Урала — отдельная тема для выставки. Вазы, чаши, шкатулки из цельных кусков малахита. Колоннады Малахитового зала здесь, в Зимнем, — лучшее тому доказательство.

— И русский жемчуг! — Осипов поднял палец, и его голос приобрёл особую теплоту. — Наши северные губернии всегда славились жемчугом. Техника «крытья», головные уборы, которые весили несколько килограммов…

Старик помолчал, потом добавил, уже тише:

— В семнадцатом веке были такие роскошные кокошники… В восемнадцатом-девятнадцатом — виртуозные серьги: банты, букеты, бабочки из жемчуга. Это — наша национальная гордость. Мы должны показать её гостям из Поднебесной!

— Согласен, — кивнул Ковалёв. — Пусть это и не совсем ювелирное искусство, да и жемчуг — материал неартефактный. Но обойти вниманием его нельзя.

— Можно включить и бытовые предметы, — Василий перешёл к следующему пункту. — Императорский серебряный чайный сервиз с инкрустацией, расписные табакерки, каминные и карманные часы… Предметы повседневной роскоши, показывающие, что мастерство пронизывало всю жизнь, а не только парадные залы.

— И современные работы, — добавил я. — Не только конкурсные. Дюваль, Осипов, наши коллеги. Покажем, что традиции сохранились и по сей день.

Климов, который молча записывал всё это время, поднял голову.

— Господа, у меня уже тридцать семь позиций. И, судя по вашему энтузиазму, это только начало.

— Пятьдесят минимум, — напомнил Ковалёв. — Лучше иметь запас и отобрать лучшее, чем судорожно искать экспонаты в последний момент.

Следующие два часа мы провели за составлением списка — подробного, с описаниями, датировками, местами хранения и логистическими пометками.

Яйца Фаберже вошли в список отдельным блоком. Я предложил семь — самые знаковые: «Курочка» — первое яйцо, с которого всё началось, «Ренессанс», «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное», «Ландыши» и яйцо-часы «Петушок». Осипов добавил восьмое — «Транссибирскую магистраль», за инженерную виртуозность механизма.

— И миниатюрные копии императорских регалий, — вспомнил я. — Те, что были представлены на Всемирной выставке в Париже в тысяча девятисотом году. Прадед тогда выставил их вне конкурса, поскольку сам был членом жюри. Успех был ошеломляющим.

Василий посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь такие подробности, Саша?

Кхм, ну как сказать… Я хорошо помню, как сам над ними работал и как вёз в Париж. И какой ажиотаж поднялся вокруг этих миниатюрных изделий…

— Семейный архив, — ответил я с невинной улыбкой.

Перед глазами вспыли давние воспоминания. Парижский павильон, толпы восхищённых посетителей, Бушерон и Лалик за судейским столом… Жара, шампанское и ощущение небывалого триумфа…

К концу третьего часа список насчитывал шестьдесят три позиции. Климов аккуратно переписал его набело — в трёх экземплярах: для Баранова, для комиссии и для архива.

— Окончательный список будет готов после предварительного осмотра экспонатов. Некоторые вещи нужно увидеть вживую, прежде чем включать в экспозицию. Каталожные описания не передают состояния предмета, а времени на реставрацию у нас сейчас не будет.

— Согласен, — кивнул Осипов. — Предлагаю назначить выезды: Бриллиантовая палата — послезавтра, Эрмитаж — через три дня. В частные коллекции — по мере договорённости.

— Принято, — Климов закрыл папку. — Господа, благодарю за продуктивную работу. Я передам список его сиятельству сегодня вечером.

Мы поднялись. Три часа за столом — а казалось, прошло двадцать минут — до того мы увлеклись работой. Когда мастера обсуждают любимое дело, всё теряет значение, и даже время.

На выходе Осипов тронул меня за локоть.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Вы удивительно хорошо знаете историю нашего ремесла. Для молодого человека — необычайно хорошо. Позвольте старику полюбопытствовать: откуда?

Я посмотрел в его глаза — выцветшие, но всё ещё цепкие.

— Наша семья бережно хранит память о предках, — ответил я. — Каждое поколение передаёт следующему не только мастерство, но и знания. Истории, записи, воспоминания. Мой прапрадед оставил подробнейшие архивы. Я изучал их с юности.

Осипов кивнул.

— Архивы, — повторил он. — Что ж, должен ответственно заявить, что вашему отцу невероятно повезло с наследником. Продолжать семейное дело с таким рвением… Что может быть лучше для мастера?

Он и пошёл к выходу, опираясь на трость. Я смотрел ему вслед и размышлял. Осипов — единственный человек на свете, который, кажется, что-то во мне почувствовал. Наверняка он даже сам не мог дать этому название. Но чувствовал интуицией мастера, который давно научился видеть то, что скрыто от обычных глаз.

Василий уехал домой — у него была назначена встреча с Ворониным по военному заказу. Я же решил пройтись и взял с собой Штиля.

Петербург вовсю наслаждался летом. Туристы на Дворцовой набережной фотографировали Зимний, река искрилась на солнце, и по ней сновали катера и прогулочные кораблики. На Стрелке Васильевского острова автобусы останавливались у Ростральных колонн. Ветер с залива был тёплым, почти южным — большая редкость для Петербурга. И на небе — ни облачка.

Найти бы лоточника с мороженым… Мне отчего-то страстно захотелось пломбира.

Штиль шёл рядом — как всегда, в паре шагов от меня позади, на расстоянии, которое позволяло мне чувствовать себя одиноким, но при этом — защищённым.

Телефон завибрировал в кармане. Я достал его — на экране высветился контакт Дениса Ушакова.

— Привет, господин директор Департамента!

— И тебе не хворать, почтенный Грандмастер, — в тон мне ответил Денис. — Ты лучше мне вот что скажи, вечером свободен?

— Относительно. А что?

— Сможешь ко мне заехать? На Итальянскую. Часов в семь, например.

Неожиданно. Одно дело — когда я заваливался к нему с записью видеокамеры — тогда время не терпело, и Денису пришлось принять меня дома. Но приглашать меня к себе заранее? Что-то новое.

— Конечно, — ответил я. — Буду в семь.

По дороге к Денису я заехал в кафе «Четыре палки» на Конюшенной. Это было уютное заведение с азиатской кухней, и, помимо умеренных цен, его главным достоинством была возможность взять еду навынос и не ждать добрых полчаса, пока повара всё приготовят.

Я взял два больших контейнера лапши и на всякий случай прихватил пару пирожков из соседней лавки. А то знаю я Дениса, у него из съестного — кусок сыра и половина лимона в холодильнике.

Штиль припарковался на Итальянской возле входа в парадную. Швейцар пропустил нас без вопросов — видимо, Денис уже успел его предупредить.

Денис открыл почти сразу, словно дежурил у двери.

— Привет, Саша! Здравствуйте, Штиль. Заходите, заходите…

Я внимательно взглянул на друга и отметил его взвинченность, словно что-то внутри него рвалось наружу, но никак не могло найти выход. Впрочем, Денис сразу же принялся изображать радушного хозяина.

— Сейчас сварю нам кофе…

— Погоди ты с кофе, — проворчал я и протянул пакет из кафе. — Принёс тебе поужинать. Подозреваю, что у тебя дома еды — как у ежа перьев.

Денис заглянул в пакет и просиял.

— Саша, ты мой спаситель! Я со вчерашнего вечера на одном кофе и двух сушках, которые нашёл в ящике стола. Они, кажется, там с Нового года лежали…

Мы прошли на кухню, на которой, как всегда, царила стерильная чистота. Только возле кофеварки стояла одна фарфоровая чашечка.

Я достал контейнеры и разложил на столе. Ни тарелок, ни нормальных приборов искать не стал — из коробочек было привычнее. Денис нашёл одноразовые вилки в том же пакете и тут же вскрыл свою лапшу.

— Знаешь, — произнёс он, наматывая лапшу на вилку с энтузиазмом человека, не евшего сутки, — а я вот люблю такую еду. Не ресторанную, не домашнюю — вот эту, почти уличную, из коробочки. Иногда по дороге со службы покупаю шаверму на Сенной. Или пиццу. Стою на набережной, ем руками, и мне хорошо. Как будто не директор Департамента, а нормальный человек.

— Ты и есть нормальный человек, — заметил я. — Только граф.

— И с должностью, которая почти позволяет купить собственный ресторан, — усмехнулся Денис. — Почти.

Мы ели молча. Лапша была горячей, острой — то, что нужно после длинного дня. Денис жевал так активно, что за ушами трещало. Я даже начал жалеть, что не взял для него двойную порцию.

Когда контейнеры опустели, Денис поднялся и подошёл к кофемашине. Нажал какие-то кнопки, засыпал зёрна, проверил воду и запустил. Машина зашипела, загудела, наполняя кухню запахом свежемолотого кофе. Денис стоял спиной ко мне, и я заметил, что плечи товарища были напряжены.

Я ждал. Видел, что у Дениса зудело — слова рвались наружу, но он словно боялся произнести первое. Ну уж нет. Сам позвал, пусть теперь сам и рассказывает. Клещами тянуть не буду.

Кофемашина выплюнула кофе сразу в две чашки — чёрного, крепкого, с густой пенкой. Денис поставил одну передо мной, вторую перед собой и устроился напротив меня. Штиль предпочёл остаться в коридоре, чтобы нам не мешать.

— Денис, — сказал я. — Зачем всё-таки позвал?

Он поднял на меня глаза и долго собирался с мыслями.

— Саша, — тихо произнёс он. — Я хочу жениться на твоей сестре.

Ну, по крайней мере, он не сомневался — я видел решимость в его глазах. Денис вообще был из той породы людей, кто сначала как следует всё обдумает, и лишь затем станет предпринимать действия.

Да, я давно понимал, что к этому всё и шло, но Денис наконец-то решил прояснить вопрос. Достойно уважения.

Я молча отпил кофе и посмотрел на друга.

— Ну наконец-то, ваше сиятельство, — сказал я.

Денис удивлённо моргнул.

— Ну наконец-то?.. — переспросил он. — Ты сейчас серьёзно? Я две недели собирался с духом, репетировал этот разговор, готовил аргументы — а ты говоришь «наконец-то»⁈

Я не выдержал и рассмеялся.

— Денис, вся семья уже полгода ждёт, когда ты решишься с конкретными шагами. Или ты думаешь, что наши с Леной родители совсем слепые?

Ушаков растерянно покрутил в руках миниатюрную чайную ложечку. В его крупных пальцах она казалась скорее сувенирным брелком.

— Значит, все знают?

— Все, кроме, пожалуй, Степаныча. Но Степаныч вообще мало чем интересуется, кроме графика уборки и политики.

Денис тоже рассмеялся, но смех вышел нервный.

— Ладно, — он допил кофе залпом и тут же снова пошёл к кофеварке. — Значит, вопрос не в том, как отнесутся к этому твои родители. Вся проблема — в моём отце…

— Именно. Мои против не будут, если Лена согласится. А она, как я понимаю, тоже этого ждёт. Что до мнения графа Ушакова, то тут тебе, Денис, виднее.

Товарищ налил ещё кофе и вернулся за стол.

— Мой отец, — Денис произнёс это так, как врачи озвучивают неутешительный диагноз, — человек старой закалки, старых правил и — что самое страшное — старых представлений о том, кто достоин войти в семью Ушаковых.

Он помолчал, согревая руки о чашку.

— Отец хочет, чтобы я женился на ком-то из «своих», титулованных. Княжеская или графская фамилия. Старый род, безупречная репутация, обязательно со связями при дворе… Он уже давно дал мне понять, что я не могу жениться на ком попало.

— Но и Лена — не кто попало, — тихо сказал я.

— Я знаю! Ты знаешь. Весь Петербург теперь тоже знает. Но для моего отца Фаберже — вчерашние купцы. Да, вы теперь дворяне, но новые, и без титула. Да, ваша фамилия знаменита на весь мир. Да, Василий Фридрихович — Грандмастер с орденом Святой Анны. Но я сомневаюсь, что всё это — достаточные аргументы для моего отца.

Денис встал и принялся нервно нарезать круги по кухне.

— Я знаю, что будет, когда я ему скажу, — продолжил он. — Он устроит скандал. Будет кричать, потом замолчит — а это намного хуже, чем крик, уж поверь мне. Он меня всё детство наказывал молчанием, когда был недоволен… Потом начнёт давить, угрожать лишением наследства. И, что ещё хуже, возможно, попытается повлиять на мою карьеру. У него достаточно связей, чтобы создать мне проблемы в Департаменте…

— Это и правда серьёзно, Денис, — я не стал смягчать. — Граф Ушаков — человек влиятельный. Если он решит зарубить твою карьеру…

Впрочем, я не очень понимал, зачем намеренно портить жизнь своему сыну.

Одно дело — отстраниться, лишить финансирования и отправить потомка в свободный полёт. Дескать, раз решил идти против политики рода, то и поддержки не жди. Это в какой-то степени логично. Но мешать сыну специально…

— Я знаю, — Денис остановился у окна. — Знаю. Но, Саша, я всё решил. Меня спасает только то, что я не главный наследник. Основные активы унаследует мой брат. У них с отцом полное взаимопонимание. Гриша и учиться пошёл туда, куда сказал отец, и женился на ком нужно… Я надеялся, что после этого мой отец успокоился, но нет. Он решил контролировать нас обоих…

Он повернулся ко мне.

— Но я всё равно сделаю Лене предложение, Саша. С согласия отца или без. Даже если он лишит меня наследства — не беда. Я делаю карьеру сам. Директор Департамента в мои годы — отличное достижение. У меня есть жалованье, есть сбережения. Квартиру я куплю — не на Итальянской, попроще, но достойную. Лену я смогу обеспечить. Может пока и не с графским размахом, но достойно. Считать копейки она никогда не будет, обещаю!

Я ему верил. Денис явно всё хорошо посчитал, и сейчас его речь была не бравадой — он верил в свои силы.

Но я пока молчал и тоже всё обдумывал.

С одной стороны, можно только порадоваться. Лена заслуживала счастья. Она вкалывала, как каторжная, жертвовала собой ради семьи, годами прятала запретные чувства. Денис — единственный человек, рядом с которым она позволяла себе быть женщиной. И он любил её — по-настоящему, не за фамилию и не за приданое. Я видел это сам.

Но и тревожиться было о чём. Конфликт с графом Ушаковым — это не спор с бароном Майделем, пусть тот и входил в свиту государя. Ушаков-старший — это уже совсем другой калибр. Генерал, бывший командир полка, человек с железной волей и связями, простиравшимися от Военного министерства до Сената. Оскорблённый Ушаков мог стать врагом, которого не пожелают ни та же Шувалова, ни даже великий князь.

И я не хотел, чтобы Лена проходила через этот конфликт. Моя сестра и так пережила достаточно.

— Ну, что скажешь-то?

— Денис, — я тщательно выбирал слова. — Я рад. По-настоящему рад. Лена любит тебя — это очевидно для всех. И ты — лучшее, что могло с ней случиться. Но я хочу, чтобы ты понимал: если твой отец пойдёт войной — это ударит не только по тебе. Это ударит по Лене. Да и по всей нашей семье.

— Я не позволю этому случиться, — Денис сжал чашку в руке так, что фарфор едва не треснул. — Я поговорю с отцом сам до предложения. Попытаюсь убедить…

Я уставился на друга, не скрывая скепсиса.

— И чем же?

— Выложу все карты на стол. Фаберже — дворяне с орденом от государя. Поставщики Двора. Василий Фридрихович — Грандмастер девятого ранга, ты — Грандмастер восьмого. У вас очень сильная кровь, и в дворянских кругах это ценится. Великий князь вам покровительствует… И сама Лена — не просто избалованная дворянская дочка, а талантливая управляющая.

— Для твоего отца наша работа — неблагородная коммерция, — сказал я. — Презираемое ремесло.

Презираемое, но необходимое. В том числе и дворянам. Двойные стандарты во всей красе. Впрочем, мой друг и так прекрасно это знал.

— Я скажу ему правду, — Денис посмотрел мне в глаза. — Что я люблю эту женщину. Что-либо Елена Фаберже, либо никто.

Кофемашина тихо гудела, запустив автоматический цикл очистки.

— Хорошо, — сказал я. — Предположим. Я тебя поддержу, мои родители — тоже. Но будь готов к худшему. Сдаётся мне, твоего отца придётся долго уговаривать.

— К этому я готов, — кивнул Денис. — Даже начал прикидывать, что делать, если он через свои связи вышвырнет меня из Департамента. К счастью, я тоже успел обрасти знакомствами на артефактном рынке…

Я кивнул.

— Что ж, да будет так.

Ушаков выдохнул с облегчением, но уже через мгновение снова оживился и уставился на меня.

— Есть ещё один момент, который я хотел обсудить.

— М?

— Кольцо.

Я рассмеялся.

— А ты, судя по всему, и правда всё решил.

— Ну конечно! — Оскорбился товарищ. — Кольцо — это главное! Без кольца предложение — пустая болтовня. Я хочу, чтобы Лена была во мне уверена. И ты тоже.

— Есть мысли?

Денис подался вперёд.

— Я хочу, чтобы кольцо сделал лично ты. Не мастерская Фаберже, не ваши Воронин с Егоровым. Именно ты, потому что никто на свете не знает Лену лучше тебя. Ты знаешь, что она любит, что носит, какой стиль предпочитает. Ты знаешь размер её пальцев. И ты — лучший ювелир, которого я знаю.

Что ж, это было приятно и, наверное, в какой-то степени правильно. Я бы сам предложил, не попроси Денис сам.

— Деньги любые, — продолжал Ушаков. — Назови сумму.

— За работу я с тебя ничего не возьму, — я покачал головой. — Работу я делаю для семьи. За материалы — по себестоимости. Камни, золото, расходники.

Денис хотел возразить — я видел, как он открыл рот, — но передумал. И правильно. В таких вопросах спорить со мной бесполезно.

— Хорошо, — сдался он. — Каким ты его видишь?

— Каким хочешь его видеть ты? — улыбнулся я. — Не я же делаю предложение.

Денис задумался.

— Бриллиант, наверное, — сказал он. — Принято дарить с бриллиантом, ведь так? Крупный, конечно. И необычный. Что-то нестандартное, наверное. Чтобы Лена посмотрела и поняла: это — для неё и только для неё. А ещё, — добавил он, — кольцо должно быть артефактом. Лена ведь будет носить его постоянно, так пусть кольцо работает на благо, а не просто блестит…

Я кивнул. Мысль в моей голове уже набирала скорость.

Бриллиант, то есть алмаз. Стихия воздуха. Лена потихоньку развивала воздух — слабенько, пока на базовом уровне, но перспективы были. Воздушная стихия в том числе отвечала за ментальную концентрацию, ясность мышления, скорость реакции. Для Лены — идеально. Она девушка деловая, постоянно думает, работает на износ. Кольцо с алмазом будет поддерживать и её разум.

Оправа… Если говорить о концентрации, то должно быть золото. 750 пробы — чистое слишком мягкое, для постоянного ношения не подойдёт.

Я огляделся по сторонам.

— Блокнот есть?

Впрочем, я уже и сам увидел, что можно использовать.

На холодильнике висел магнитный блокнотик, явно оставленный домработницей для составления списков. Я сорвал его, нашёл карандаш во внутреннем кармане пиджака и начал рисовать.

— Так, начнём пока с трёх вариантов, — сказал я, склоняясь над листком.

Первый эскиз лёг на бумагу за минуту. Это было кольцо с тремя камнями: крупный центральный — прямоугольной огранки, радиант или кушон, — и два поменьше по бокам, каплевидные. Дизайн чуть дерзкий, но эффектный и гармоничный.

— Здесь, — я постучал карандашом по центральному камню, — просится цветной алмаз. Жёлтый, розовый, голубой — зависит от того, какой найдём. Боковые, наоборот, будут бесцветными, для контраста. Дизайн немного крупный, но Лена — не робкая барышня. Она носит вещи с характером.

Денис наклонился, рассматривая эскиз.

— Красиво, — произнёс он.

Я оторвал листок и взял новый листик. Второй эскиз был простым, но элегантным. Кольцо-дорожка с одним крупным камнем: тонкая лента золота, усыпанная мелкими бриллиантами, и один алмаз овальной или круглой огранки в центре. Чистая классика, вне времени. Немного скучная, зато подойдёт под любой образ.

— Этот вариант популярен для повседневной носки, — объяснил я. — Кольцо-дорожка хорошо сочетается с обручальным. Лена не станет снимать помолвочное кольцо после свадьбы, я её знаю. Значит, они должны дополнять друг друга. Тут получится идеальная пара.

— Тоже хорошо, — кивнул Денис. — Чёрт! Всё, что ты предлагаешь — красиво… У меня глаза разбегаются!

Третий эскиз я рисовал медленнее — этот вариант требовал точности.

Кольцо-гало. В центре я изобразил крупный бриллиант грушевидной огранки. Камень был посажен в крапановую закрепку. Вокруг центрального камня — ореол из мелких бесцветных бриллиантов в плотной микрозакрепке. Такой ореол подчёркивал центральный камень, как удачно подобранная рама подчёркивает красоту картины.

— Гало, — произнёс я. — Современная классика. Грушевидная огранка более редкая, и сразу даёт изделию особый характер. Как Лена — ни на кого не похожая. Ореол усиливает блеск и визуально увеличивает камень. И, что важно для артефактора, — ореол из мелких алмазов создаёт возможность сделать дополнительный контур. Усиливающий эффект для центрального камня — процентов на двадцать…

Денис смотрел на три эскиза. Листки лежали рядом — на столе, между пустыми контейнерами из-под лапши и чашками с остатками кофе.

— Они все… — он помолчал. — Все прекрасные. Честное слово, Саша. Я не знаю, что выбрать.

— А тебе самому какое больше нравится?

Денис снова посмотрел на эскизы. И указал на третий — гало с грушевидным камнем.

— Вот это, — сказал он. — Мне нравится больше всего. Оно… как Лена. Элегантное, но сильное. И — грушевидная огранка. Мне кажется, Лене очень пойдёт такая форма камня.

— Но окончательно решать будем, когда найдём подходящий камень, — я убрал карандаш. — Ты сказал «необычный». Значит, нужен цветной бриллиант с магической силой. Жёлтый, розовый, голубой, может — шампань. От камня зависит всё: и дизайн, и пропорции, и артефактный контур.

— Найдёшь? — с надеждой спросил Ушаков.

Я улыбнулся.

— У меня есть поставщики — и официальные, и… менее официальные. Дай мне хотя бы неделю — тогда покажу первые варианты.

Денис собрал эскизы и убрал во внутренний карман пиджака.

— Хорошо. Только, Саша, — он посмотрел на меня. — Одна просьба. Пока никому не говори, хорошо? Я хочу сначала поговорить с отцом. Но кольцо делаем в любом случае.

Ну уж нет, я Лене сюрприз не испорчу!

— Никому ни слова, — пообещал я.

Мы с Денисом распрощались, и Штиль повёз меня домой. Прошёл лёгкий дождик, и вечерний Петербург мерцал фонарями, по тротуару шли прохожие, а в кафе на углу пили апероль припозднившиеся гуляки.

Я сел в машину и закрыл глаза. Что-то мне подсказывало, что с отцом Дениса ничего не пойдёт гладко. И хорошо, что Лена пока об этом не узнает. Нечего её впутывать в эти графские разборки.

Фаберже привыкли к стенам. Мы их не ломали — мы через них прорастали, как одуванчик сквозь асфальт. Но сможет ли пробить такую стену Денис…

Впрочем, граф Ушаков, кажется, недостаточно хорошо знал своего младшего сына. Денис умеет удивлять.

А с меня пока — камень. Нужен отменный бриллиант. Необычный, с характером. Достойный женщины, которая вела семейный бизнес железной рукой, играла Чакону Баха и втайне от всех читала романтические романы.

Пора как следует потрясти всех поставщиков бриллиантов — от соседей на Невском до самого Антверпена, если понадобится.

Я листал записную книжку и помечал галочками столичных поставщиков самоцветов, которых стоило обойти. И пока то, что я собрал, меня не радовало.

Найти подходящий цветной алмаз в Петербурге — задача, как ни странно, сложная даже для ювелира. Формально предложение есть всегда, но копнёшь вглубь — и сплошное разочарование. То самоцвет нужных параметров окажется в наличии, но не будет иметь магической силы, то, наоборот, сильный камень не будет соответствовать нужным характеристикам. Я уже молчу о каратности: чем крупнее камень, тем дольше придётся за ним гоняться.

Но всё равно нужно отработать все варианты. И я решил начать с очевидных.

Штиль как раз вырулил на Литейный и припарковался у бронзовой вывески «Якутские алмазы». Многие дамы невольно замедляли шаг, рассматривая выставленные на витринах украшения. Эта корпорация умела показать товар лицом.

Громила-охранник на входе скользнул по мне пристальным взглядом, но, увидев знак Грандмастера, тут же посторонился.

— Прошу, господин Фаберже.

Я кивнул ему в знак приветствия, и Штиль тенью прошёл за мной. Внутри на полную мощность работал кондиционер — мне даже стало немного зябко в летнем костюме.

В первом, самом большом зале, располагались украшения для обычных людей. В витринах сверкали камни в золоте и платине, обручальные кольца с бриллиантами, серьги, колье, браслеты… Всё — неартефактное. На стенах висели стильные фотографии месторождений.

Во втором зале меня встретил управляющий — невысокий господин с аккуратно расчёсанными на пробор седыми волосами. Я помнил его фамилию — Ремезов.

— Александр Васильевич, рад видеть вас в нашем магазине! — Церемонно поклонился управляющий. — Чем я сегодня могу вам помочь?

— Я ищу камень для индивидуального заказа, — сказал я. — Цветной алмаз хорошей чистоты, от двух карат, магически активный.

Ремезов слегка нахмурился, и его лицо приняло отстранённое выражение — управляющий прикидывал варианты.

— Прошу за мной, — он повёл меня в приватный зал. Это было небольшое помещение с круглым столом, мощной лампой и стенным сейфом. И правильно: нужные мне камни на витринах не держали.

Через минуту на бархатном планшете лежали девять камней. Я достал собственную лупу и начал осмотр.

Первый камень — четыре карата, огранка кушон, прозрачный, без включений. Идеальный.

Второй был поменьше — классическая круглая огранка, три с половиной карата, минимальные включения, отличная прозрачность.

Третий, четвёртый, пятый…

Все камни были безупречны. Но все, как назло, бесцветные. Чистая, белая роскошь самого высокого качества.

— Анатолий Михайлович, — сказал я, не отрываясь от лупы. — А что-то с цветом у вас есть? Хотя бы лёгкий шампань?

— Один в цвете шампань имеется, — Ремезов открыл боковой ящик, достал ещё один камешек и положил на бархат. — Увы, лишь один, и тот маловат. Наши клиенты предпочитают бесцветные камни…

Я посмотрел на последний камень. Действительно, красивый медовый самоцвет. Но всего восемьдесят сотых карата — неподходящий вес для помолвочного кольца сестры Фаберже. Я положил его обратно.

— Других цветных точно нет? Даже на заказ?

Ремезов вздохнул.

— Александр Васильевич, Якутия — это край бесцветных алмазов. Изредка попадается слабый шампань. Раз в пять-семь лет — жёлтый. Розовых я за всю свою практику видел два, и оба ушли на аукцион ещё до огранки. Голубых не было никогда. Наша корпорация специализируется на белых камнях, и спрос на них стабильно высокий. Цветные — это уже другой бизнес…

Признаюсь, на «Якутские алмазы» я изначально не особо и надеялся — знал специфику их ассортимента.

— Благодарю, Анатолий Михайлович. Я подумаю.

Я попрощался с управляющим и, взяв Штиля, отправился в следующее по списку место.

«Бриллианты Африки» располагались на Невском, в недавно отреставрированном здании. Место это было своеобразное, но и его нельзя было сбрасывать со счетов. У входа стояли бронзовые слоны, внутри владелец положил мраморный пол с инкрустацией в виде звёзд.

Меня встретила управляющая — мадам Берг. Шумная, ухоженная женщина лет сорока пяти, с массивными серьгами в форме капель и такими головокружительно длинными ногтями, что я невольно задался вопросом, как эта дама обслуживает себя в быту.

Впрочем, управлялась с ними она весьма ловко, как я отметил почти сразу же.

— Александр Васильевич! — пропела госпожа Берг. — Какая честь! Прошу, прошу, давайте я провожу вас в наш приватный кабинет.

Я вежливо изобразил радость от встречи. В этом салоне у меня никогда не было повода появиться. Мы с отцом обычно работали со многими поставщиками напрямую и предпочитали якутские месторождения. Африка нас интересовала гораздо меньше.

Когда я описал госпоже Берг свой запрос, и глаза женщины заблестели.

— У нас, Александр Васильевич, как раз есть три цветных камня! Три! Один лучше другого. Прошу за мной!

Кабинет женщины был обставлен с восточной щедростью: бархатные кресла, низкий столик с инкрустацией перламутром, серебряный поднос с финиками и кофе. Берг усадила меня, попросила минутку и удалилась к сейфу.

Через две минуты на тёмно-синем бархате лежали три камня.

Первый — жёлтый бриллиант, два с лишним карата, огранка «кушон». Цвет насыщенный, тёплый, как липовый мёд. Внешне — красавец.

Второй — розовый. Чуть меньше двух карат, овальная огранка. Цвет у него был слабый, между розовым и почти бесцветным. Не совсем то, что хотелось бы…

Третий камень был насыщенного коньячного цвета. Три с лишним карата, небольшие вкрапления, изумрудная огранка. Действительно, эффектный.

— Не правда ли, чудо? — мадам Берг сложила руки в умилении. — Эти три камня — гордость нынешнего сезона!

— Позвольте взглянуть, — я достал лупу. Берг, конечно же, сделала вид, что только этого и ждала.

Камни были хороши. Чистота приличная, с небольшими вкраплениями, что для цветных алмазов даже норма. Огранка — тоже без явных огрехов. К документам у меня тоже не возникло вопросов.

Дело оставалось за магией.

И тут я обнаружил, что все три камня — пустышки. Красивые, но напрочь лишены магической силы. Никакого артефакта с такими камнями не сделаешь.

Мадам Берг наблюдала за моим лицом. И, видимо, что-то заметила, потому что улыбка её начала медленно сползать.

— Александр Васильевич, что-то не так?

— Скажу прямо, — я положил лупу. — Мне нужен самоцвет, а не просто цветной бриллиант. Магически активных цветных у вас сейчас нет?

Женщина замялась.

— Понимаете… — наконец произнесла она. — Магически активные цветные алмазы — большая редкость. Поставки таких камней крайне ограничены. У нас был — буквально месяц назад — изумительный голубой, два с половиной карата, активный. Но его, конечно, тут же выкупила великая княгиня Ольга Александровна…

Понятно. Ну, тоже ожидаемо.

— Когда ожидается новая поставка? — спросил я.

— Ближайшая — через пару месяцев, из Ботсваны… Но я не могу обещать, что в поставке будет подходящий самоцвет…

Я поднялся.

— Благодарю за уделённое время, мадам Берг.

— Если что-то изменится — мы тут же сообщим! У меня есть ваша визитка, я её сейчас же её найду…

— Спасибо.

Я поднялся и вышел, спиной ощущая её разочарованный взгляд.

На Невском было солнечно и людно. Бесконечные туристы фотографировали Казанский собор, на углу мальчишка торговал воздушными шарами, в кофейне напротив студентки хихикали над телефонами. Жизнь шла своим чередом.

Я постоял минуту на тротуаре, глядя на проспект.

Розница себя исчерпала. Это я понял ещё в Якутских, окончательно убедился у мадам Берг. Серьёзный товар на витринах не лежит. Он расходится по закрытым каналам, частным аукционам, личным брокерам.

Значит, пойду более трудным путём.

Стоило переступить порог мастерской, как мне в нос ударила привычная смесь запахов — раскалённый металл, чуть прогорклый запах кожи на рабочих фартуках, кофе и табак. После аромадиффузоров в пафосных салонах для меня это было как глоток ключевой воды.

Воронин склонился над своим верстаком — видимо, правил очередной браслет по заказу из Военного министерства. Мастер не поднял головы, только буркнул:

— Здравствуйте, Александр Васильевич.

Егоров возился с аметистом фантазийной огранки. Степаныч в дальнем углу подметал полы и одновременно ругался на радио, из которого вещал какой-то политический деятель.

Я снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел рядом с Егоровым на табурет.

Бывалый мастер не сразу обратил на меня внимание. Ещё с минуту он молча проверял огранку, потом отложил аметист, протёр руки полотенцем и посмотрел на меня поверх очков.

— Ну что, Александр Васильевич? Кто вас сегодня обидел?

Я невольно улыбнулся. Егорова было не обмануть, да я и не пытался. У него был особый дар без слов считывать настроение человека.

— Никто, к счастью, — вздохнул я и включил электрический кофейник в розетку. — Ищу камень, да никак не могу найти подходящий.

— Какой?

— Цветной алмаз. Магически активный, и чтобы ещё и весил от двух карат…

Егоров удивлённо приподнял брови.

— Недурно.

— Ага.

— Закономерно, что пока не нашли — Егоров взял ещё один аметист. — Такие камни — товар штучный, расходятся по заказчикам ещё нередко до огранки…

— Знаю, — отозвался я. — Но попытать счастья стоило. Вдруг у кого завалялся…

— А клиент-то кто, Александр Васильевич? Не для матушки ли вашей случайно?

Я слегка покачал головой и улыбнулся.

— Не для матушки. Но заказчик — человек серьёзный.

Егоров кивнул, не став выуживать из меня подробности. С минуту он сидел молча, постукивая пальцами по краю верстака — думал.

— Знаете, Александр Васильевич, я бы на вашем месте сразу начал искать в Антверпене, — сказал он.

— Я пришёл к тому же выводу.

— Розница в столице — это уже остатки. Серьёзные цветные алмазы расходятся на закрытых аукционах в Антверпене. Туда, бывает, и парижане не успевают доехать — берут заочно через брокеров. У нас же там есть месье Морис Стерн. Давно с ним работаем, человек вроде бы проверенный…

Стерн.

Да, отец и Егоров с ним работали. Ловкий, умный, честный в той мере, в какой может быть честен брокер. У него был офис в Антверпене и хорошая сеть поставщиков в Африке.

Насколько я помнил, в деле Стерн был давно. Брал комиссию пять процентов, но за это гарантировал, что приобретённые через него камни не окажутся проблемными.

— Свяжитесь с ним, пожалуйста, — сказал я. — От моего имени. Параметры: цветной алмаз, любой фантазийный цвет, кроме тёмного коричневого, от двух карат, обязательно магически активный, желательно — некруглой огранки. Бюджет — обсуждаемый, в разумных пределах. Я готов участвовать и в закрытых аукционах.

— Как скажете, Александр Васильевич, — Егоров поднялся и накинул на плечи пиджак. — Сейчас напишу письмо, вас отмечу в копии.

Он ушёл к компьютеру в углу и принялся набирать сообщение — на английском, с техническими терминами, по форме, принятой в международном обороте драгоценных камней.

Отправив письмо, Егоров откинулся на спинку стула:

— Думаю, к завтрашнему вечеру будет первый ответ.

— Благодарю.

Итак, ещё за одну ниточку я дёрнул, но это были не все мои варианты. Я достал телефон и набрал номер Дяди Кости.

— Слушаю, Александр Васильевич, — раздался знакомый чуть хриплый голос в трубке.

— Константин Филиппович, добрый день. Не уделите ли вечером полчаса вашего времени? Дело небольшое, но важное.

На том конце раздался знакомый бархатный смешок.

— Дорогой Александр Васильевич, сегодня вечером я как раз ужинаю в «Англетере» с одним любопытным господином. Часам к девяти буду свободен. Жду вас в «Ротонде».

— Договорились.

Я положил трубку. Воронин по-прежнему правил свой браслет. Степаныч выключил радио и теперь шуршал щёткой в соседнем помещении у младших мастеров. Жизнь в мастерской текла своим чередом, а мне предстоял вечер совсем иного свойства.

К «Англетеру» Штиль подвёз меня без двух минут девять. Заморосил мелкий, почти невидимый дождь. Исаакиевская площадь живописно блестела, фонари отражались в лужах, и многие постояльцы проводили время на верандах под навесом.

Швейцар «Англетера» моментально узнал меня и пропустил без лишних слов. Консьерж, как обычно, распорядился проводить меня в «Ротонду», а Штиль остался в коридоре.

Дядя Костя поднялся мне навстречу.

— Александр Васильевич, — он крепко пожал мне руку. — Рад вас видеть. Что-то редко вы стали заглядывать.

— Дела, Константин Филиппович. Знаете же, как было с конкурсом.

— Наслышан, наслышан… Присаживайтесь.

Я устроился в кресле для гостей. Дядя Костя плеснул в два стакана немного янтарной жидкости.

— Подарок одного знакомого с Кавказа. Попробуйте, не пожалеете.

Я пригубил. Действительно — тёплая, мягкая волна с долгим послевкусием.

— Хороший коньяк. Благодарю.

Дядя Костя сложил пальцы домиком и уставился на меня с видом дедушки, к которому приехал внук на каникулы.

— Итак, Александр Васильевич, чем же я могу вас помочь?

Я не стал тянуть.

— Я ищу цветной бриллиант. Магически активный, весом от двух карат. Желательно — необычной огранки или редкого оттенка. Для индивидуального заказа.

Хозяин «Англетера» внимательно слушал меня, поглаживая ободок своего бокала. Когда я закончил, он откинулся в кресле и какое-то время смотрел в потолок.

— Непростая задача, Александр Васильевич. Весьма непростая. Цветные бриллианты, да ещё магически активные… Не мне объяснять вам, насколько это редкое явление.

— Разумеется, — кивнул я. — Однако у вас широкий круг знакомств. Быть может, кто-то всё же готов расстаться с подобной реликвией?

— У меня есть несколько посредников, которым может быть интересно этим заняться. Один человек в Бомбее, у него выходы на индийских коллекционеров. В Стамбуле есть двое братьев, через которых часто проходят арабские сделки… И в Лондоне есть один пожилой господин, у которого в личной коллекции, по слухам, лежит пара очень интересных вещей. Но прямо предупрежу: это будет долго и очень дорого.

— Конечно.

Дядя Костя кивнул.

— Постараюсь найти. — Он посмотрел на меня поверх бокала. — И в случае удачно проведённой сделки я считаю себя вправе получить пять процентов от стоимости камня.

Ах ты ж старый лис! Но в данном случае я не собирался спорить и торговаться. У Дяди Кости был быстрый выход на людей, к которым даже у Фаберже не получится подобраться сразу. И за скорость можно было доплатить.

— Согласен, — сказал я. — Пять процентов вам от итоговой стоимости камня. Плюс процент вашему посреднику.

Я почувствовал, как воздух в комнате чуть изменился, словно Дядя Костя не договорил и приберёг кое-что для финала.

И верно, авторитет поставил бокал, снял очки, протёр их платочком, снова надел и уставился на меня поверх оправы.

— Александр Васильевич, раз уж мы заговорили о делах… Императорский конкурс закончен, ваша семья победила. Теперь можно смело вас поздравить и с победой, и с орденом, и с дворянством.

— Благодарю, Константин Филиппович.

Стелил мягко, да спать сейчас станет жёстко. И я уже начинал понимать, к чему он вёл.

— У нас с вами осталось одно незаконченное дело, — продолжил авторитет.

Я ждал этого. Ждал с того момента, как мы выиграли конкурс. Знал, что Дядя Костя не будет давить во время подготовки — он в этом смысле человек тонкий, уважающий чужую занятость. Но конкурс закончился, и отговорок больше не оставалось.

— Ваше яйцо, — произнёс я.

— Именно, — кивнул Дядя Костя. — Помните условия? Я, как видите, человек терпеливый и дал вам время разобраться с насущными проблемами. Пора вспомнить и о моём заказе.

Я кивнул. Нечего тут возражать и торговаться.

Мы получили дачу — фамильное гнездо, землю предков, место, где когда-то делалось много прекрасных вещей. Дядя Костя взял с меня слово и всё это время ждал — не давил, не напоминал.

Редкий тип кредитора. Такого нельзя обманывать.

— Вы правы, Константин Филиппович, — сказал я. — Конкурс закончился, и свободного времени у нас теперь больше.

Авторитет кивнул.

— Я предлагаю поступить так, — продолжил я. — Часть эскизов готова к согласованию. Концепция частично разработана, и её уже можно обсуждать. Понадобится встреча для утверждения ключевых деталей. Мы вполне сможем делать всё это параллельно с поиском моего камня.

— Согласен, — отозвался дядя Костя. — Ваша матушка могла бы принять меня на следующей неделе?

— Думаю, да. Среда или четверг. Мать сейчас как раз стала свободнее.

— Что ж, тогда мы договорились. — Хозяин поднялся и протянул мне руку. — Не забудьте обо мне на этот раз, Александр Васильевич. Я с большим почтением отношусь к искусству, но всегда помню о том, что должно принадлежать мне.

В кои-то веки мне удалось начать утро с кофе. Правда, Марья Ивановна опять заболталась с молочником, и ветчина на сковородке подгорела. Но ничего, яичница с хрустящим мясом мне даже больше понравилась.

Отец уже работал в мастерской, Лена общалась с поставщиками по видеосвязи в кабинете — я слышал короткие реплики сестры и знакомый голос Овчинникова из-за её дверей. И лишь матушка решила составить мне компанию за поздним завтраком.

Я налил себе кофе, намазал хлеб маслом. Лидия Павловна сидела напротив, закутавшись в шаль, и задумчиво листала каталог из «Ювелирного вестника». Перед ней стояла недопитая чашка чая.

— Вчера я был у Дяди Кости, — как бы между делом сказал я.

Лидия Павловна подняла на меня глаза.

— Зачем?

— Нужно было обсудить пару вопросов. Кроме того, за мной должок. Константин Филиппович очень хочет увидеть эскизы своего яйца уже на следующей неделе.

Я ожидал, что мать тяжело вздохнёт или нахмурится, но Лидия Павловна посмотрела на меня с абсолютным спокойствием.

— Что ж, я этого ждала, — сказала она. — Не хотелось бы ссориться со столь могущественным человеком. Тем более, как я понимаю, он много для нас сделал.

— Именно, матушка. Поэтому мне нужен твой талант.

Она вдруг улыбнулась и заговорщически мне подмигнула.

— Как закончишь завтракать, поднимемся ко мне в кабинет. У меня уже кое-что есть, но я хочу, чтобы ты сам сперва взглянул на мою задумку.

— А есть сомнения?

— Всегда, Сашенька, — она улыбнулась. — Не всегда видение художника совпадает с ожиданиями заказчика, сам ведь знаешь. А Константину Филипповичу хочется угодить.

— Он дал нам карт-бланш, — напомнил я.

— Знаю. И всё же мне важно твоё мнение.

Я быстро доел бутерброд, залпом допил обжигающе горячий кофе, и вместе мы поднялись на верхний этаж, где располагались рабочие места дизайнеров.

Кабинет матери занимал угловую комнату, высокие окна выходили на Большую Морскую. Даже в пасмурную погоду здесь было много света.

Письменный стол с наклонной столешницей стоял у окна. К нему были прикреплены лампы на гибких ножках, фарфоровая палитра с засохшими каплями акварели, бутылочки с тушью разных оттенков, веер разнообразных карандашей. На стеллажах — стопка кальки, альбомы для рисования, разные оттенки бумаги.

В противоположном углу стоял компьютерный стол с современным оборудованием. Монитор был включён, и я увидел программу для моделирования. В отличие от супруга, Лидия Павловна с интересом изучала достижения прогресса и неплохо разбиралась в программном обеспечении.

Лидия Павловна подошла к столу, пробежалась пальцами по папкам и вытащила нужную.

— Садись, Саша, — попросила она. — Ты знаешь, я всегда сначала рисую на бумаге, и только потом перевожу финальные эскизы в программу. Так что пока только несколько листов…

Я устроился в кресле напротив. Лидия Павловна поправила шаль на плечах и развязала тесьму папки.

— Я думала о яйце Константина Филиииповича всё это время. И долго не могла нащупать идею. Знаешь, как бывает: чувствуешь — концепция где-то рядом, но ухватить её ещё не можешь. Я несколько раз подходила к эскизам, делала наброски и… всё было не то. Но пару недель назад меня осенило, и теперь я знаю, что я хочу сделать.

Лидия Павловна сложила пальцы и посмотрела не на меня, а в окно.

— Константин Филиппович — необычный заказчик. Это не великий князь, которому нужен подарок на именины. Не дама высшего света, которая хочет перещеголять подругу. У Дяди Кости роскошная коллекция, и он знаток наших работ. И я подумала, что удивить его повторением классики Фаберже невозможно.

— И? — улыбнулся я, понимая, что меня ждало нечто особенное.

— И я подумала: чего у него ещё нет в коллекции? Не по форме, не по технике. По концепции… И поняла, что наверняка у него нет ни одной вещи, которая бы вышла за рамки прикладного искусства. Все яйца — даже самые известные — о чём они все? Их делали по определённым поводам, они посвящены событиям. Это всё земное. Внутренне человеческое. А я хочу сделать для него… космос.

Я удивлённо моргнул и подался вперёд.

— Что?

— Космос, — повторила Лидия Павловна. — Не как картинку. Как идею.

Она выдержала паузу.

— «Сингулярность» — так будет называться яйцо Константина Филипповича. — Это точка, где обычные законы перестают работать. Точка, в которую свёрнута вся будущая Вселенная перед Большим взрывом. Бесконечная плотность. Бесконечно малое — содержащее в себе бесконечно большое. Это самое странное и самое мощное состояние, которое мы предполагаем. Это начало всего. И это, как мне кажется, просто идеально для яйца. Яйцо — оно ведь и так про начало, про потенциал, про скрытую жизнь. И я хочу показать не обычный драгоценный сюрприз внутри яйца, а рождение мира.

— От латинского singularis — единственный, особенный, — припомнил я. — Покажи мне эскизы, пожалуйста.

Лидия Павловна достала из папки первый лист и подала мне.

Первый эскиз был выполнен углём и белилами. Никаких цветов — только форма и фактура.

С виду — простое яйцо. Чуть крупнее тех пасхальных, что мы обычно делали — на глаз, сантиметров шестнадцать-семнадцать. Опора тоже была простая: серебряное кольцо на трёх лапках, без барочной мишуры, без пузатых ангелочков и растительных орнаментов. Полный, абсолютный минимализм.

И цвет… Чёрный.

Не глянцевый чёрный — на эскизе глянец передаётся бликами, которых здесь не было. Не вороной — у вороного есть синеватые отливы. А именно тот глубокий, мёртвый, поглощающий свет чёрный, какой бывает только у бархата или угольной пыли. Чёрный, в котором нет отражений. Полное поглощение света.

— Настолько чёрное серебро? — пробормотал я. — Мама, ты понимаешь, что это технологически почти невозможно?

— Понимаю, — кивнула мать спокойно. — Но это твоя задача, Сашенька. Я знаю, ты придумаешь, как это сделать.

Я внутренне усмехнулся. Спасибо, мама. Но мысль уже работала: если чернение делать в несколько слоёв, потом матировать в кварцевой пыли, потом, может, ещё родиевый микрослой — да, можно подойти к этому. Нетривиальная задачка, зато интересная!

Лидия Павловна развернула второй лист.

— А вот в раскрытии…

И тут мои брови снова поползли вверх. На листе не было ни петель, ни пружинок, ни заводных ключиков. Яйцо просто разделялось ровно по экватору. На двух сечениях — никаких механических следов.

— Как раскрывается?

— По моей задумке, от прикосновения человеческой руки. Должна быть реакция на живое тепло…

— Ага, реакция на движение, — кивнул я. — Магический контур по экватору, реакция на температурный градиент. Механизм нужно сделать скрытым…

— Наверное… Я только знаю, что человек должен почувствовать это движение как настоящее волшебство.

Я снова кивнул и сделал зарубку в памяти: как вариант. Можно сделать контур из золотого сплава по экватору, активация при тридцати шести градусах, плавное раскрытие через мини-петли с памятью формы. Решаемо.

— Что есть ещё?

Лидия Павловна подала мне третий лист, и тут я замолчал на несколько минут.

Внутри яйца была… пустота. Чёрная, матовая, без блеска. И в этой пустоте — россыпь крошечных, едва различимых глазом бриллиантов. Сотни, может, тысяча.

Она прорисовала камни разных оттенков: прозрачные, чёрные, коньячные, шампань, голубоватые, розоватые, лимонные. Разного размера — от четверти карата до пыли в пять сотых.

И, что главное, все эти камни не лежали на дне и не были закреплены на ободе. Они «парили» внутри яйца. Каждый камень удерживался тончайшей нитью, почти невидимой на эскизе.

— Каждый камень — это звезда, да? — догадался я. — А их скопление — это галактики?

Лидия Павловна улыбнулась.

— Да. Ты всё верно понял, Сашенька.

Она развернула следующий лист с её картой «галактик». Она нарисовала несколько типов: в углу — плотные сгустки эллиптических галактик, по краям — линзовидные, вытянутые в диски. И в центре — большая спираль с двумя рукавами, разворачивающаяся против часовой стрелки. Между галактиками — россыпь одиночных звёзд.

— А вот здесь, — мать ткнула пальцем в центр спирали, — должна быть чёрная дыра.

— Чёрная дыра?

— Чёрный бриллиант, полагаю. Около карата. В середине центральной галактики. Он будет визуально «всасывать» свет соседних камней и одновременно — служить магическим стабилизатором всей композиции. Это центр сингулярности.

Я склонился над эскизом и долго его рассматривал.

Глаз цеплялся за технические детали. Здесь нужна корректировка пропорции — ободок широковат, лучше срезать на полтора миллиметра.

Здесь — проблема стыка, на стыке двух полусфер внешняя гравировка не должна разделяться, иначе при закрытом виде будет заметен шов. Можно выгравировать спиральную галактику, проходящую через экватор, и тогда «шов» станет частью композиции, а не дефектом. На третьем листе я подметил, что точки крепления нитей нужно распределять не равномерно, а с уплотнением к центру, иначе наши «галактики» разъедутся в стороны.

— Ну как тебе, Сашенька?

Я поднял голову. Мать явно переживала о том, что я скажу.

— Это лучшие твои эскизы, — честно ответил я.

— Мне тоже так кажется…

Я невольно улыбнулся.

— Можно я заберу копии? Мне нужно прикинуть техническую часть.

— Конечно. Сейчас сделаю.

В углу кабинета у Лидии Павловны стоял маленький копир — она держала его специально для рабочих эскизов. Через десять минут у меня в руках была стопка листов — на всякий случай были нужны запасные копии.

— Спасибо.

Прежде чем выйти, я остановился у двери.

— Мама. Это яйцо мы сделаем в любом случае. Если Косте не подойдёт, найдём другого покупателя или даже оставим себе. Но «Сингулярность» обязана увидеть свет.

Лидия Павловна робко улыбнулась.

— Тогда помоги мне её создать, Сашенька.

Мой кабинет был антиподом материнского.

Там — творческий хаос, цветовое многообразие, запах красок. У меня же был строгий прямой стол без наклона, два чертёжных кульмана у стены, шкаф со справочниками от Дюваля до Мортона, чертёжная сетка с магнитами на стене. Справа от стола стоял небольшой верстак для пробных образцов и микроскоп. Карандаши — только графитовые, разной твёрдости, разложенные по жёсткости в специальном пенале.

Я хорошо рисовал, но не был художником, как мать, и мой кабинет хорошо это отражал.

Разложив копии эскизов на столе, я отхлебнул кофе из большой кружки и уставился на них. Потом достал инженерный планшет, карандаш, циркуль, линейку и лупу. И запер дверь — раньше вечера выходить отсюда я не собирался.

Сперва требовалось разобрать концепцию по слоям.

Сначала — оболочка.

Материал — серебро. На платину не ляжет нужный чёрный оттенок. Золото тоже не подойдёт. А вот серебро — в самый раз: податливое, хорошо поддаётся чернению, хорошо удержит форму тонких стенок.

Толщина стенки — миллиметр и два десятых. Минимально допустимо для прочности при таком размере. Меньше — будет деформироваться.

Чернение придётся делать многослойное. Сначала классическое сульфидное — в тиосульфате натрия, до глубокого графитного оттенка. Потом — окисление для матовости поверхности. Потом — третий, самый тонкий слой: микрослой родия, обработанный пескоструйкой с кварцевой пылью…

Это, по моим прикидкам, должно было дать тот самый глубокий чёрный.

Внутренняя сторона яйца — то же самое. Только чернение и матирование. Внутренний слой не должен давать никакого отражения, чтобы галактики «висели» в пустоте, а не отражались от стенок.

Я записал соображения в блокноте и нарисовал схему, а потом приступил к расчётам механизма раскрытия.

По экваториальной линии я нарисовал тончайший контур, по которому нужно пробросить золотую нить — она будет реагировать на температуру. Контур замкнётся, магическая вязь сработает, и микропетли из сплава раздвинут половинки яйца на угол в сто двадцать градусов.

Третий слой — камни. И тут я засел надолго…

Прозрачных мелких, по моим расчётам, понадобится около шестисот штук, размером от пяти сотых до трёх десятых карата.

Чёрных — около ста штук, в основном для центральной «дыры» и линзовидных галактик.

Цветных — голубоватых, розоватых, лимонных — около двухсот штук, тоже мелких, для придания «галактикам» оттенков.

Плюс центральный чёрный бриллиант — около карата, обязательно магически активный.

Большая часть камней — без магической активности, и это для сингулярности неважно. Магическая активность нужна только в центральном камне и в нескольких ключевых точках, где будут сходиться силовые линии композиции. Это, кстати, была отличная новость для заказчика — мелкие неактивные алмазы в десятки раз дешевле магически активных. Можно будет уложиться в разумный бюджет даже с тысячью камней.

Но, зная Дядю Костю, можно было ожидать, что он попросит сделать артефакт более функциональным. И тогда потребуется думать, куда засунуть нужные камни. Впрочем, никто не мешает сделать их скрытыми в металле, если на то пойдёт.

С креплением камней я просидел до позднего вечера.

Простая платиновая нить не подойдёт — слишком толстая, будет видна на чёрном фоне и нарушит ощущение полёта. Стеклянное волокно — тоньше, но хрупкое. При раскрытии может лопнуть, и тогда вся галактика окажется на дне яйца.

Нужно что-то третье.

А если…

А если каждый камень будет сидеть в крошечной оправе — корнерик с четырьмя зубчиками, общим весом одна сотая грамма. От оправы пойдёт платиновый ус толщиной пять сотых миллиметра, ус закрепится к точке на внутренней оболочке яйца… Точки крепления распределятся так, чтобы создать иллюзию объёмной композиции — не на одной плоскости, а в глубине пространства. И ус тоже можно сделать чёрным.

При закрытом яйце усы складываются вдоль контуров внутренней оболочки. При раскрытии расправляются за счёт упругости металла — и камни «выходят» в нужную позицию, как раскрываются бутоны цветов…

Нужно подумать и сделать образец. Долго, сложно, муторно, но это может сработать.

И, наконец, артефактная составляющая.

Центральный чёрный бриллиант будет стабилизатором магического контура и одновременно концентратором воздушной стихии. Магически активные чёрные алмазы — редкая разновидность, но они обладают двойным свойством. На рынке такой камень весом больше карата встречается несколько раз в год. Один из вопросов, которые я подниму при встрече с Дядей Костей: есть ли у него подходящий или придётся искать через того же Стерна.

Я расписал магическую вязь. Внешний контур — по экватору, отвечает за раскрытие. Внутренний — спираль, проходящая через все галактики, отвечает за гармонию композиции. Третий, самый тонкий, — связки между центральным камнем и каждой группой бриллиантов, как магические «гравитационные нити».

Это не боевой артефакт и не лечебный — таких у Дяди кости достаточно. Этот будет интеллектуальным, даже в какой-то степени философским.

Дядя Костя — человек, у которого в коллекции работ Фаберже больше, чем у некоторых музеев. Он избалован техникой и самоцветами. Его не удивишь сложностью закрепки, мастерством огранки, тонкостью эмали. Удивить его можно только идеей. Чем-то, чего ещё не существовало.

«Сингулярность» — именно такая идея. Не вариация на тему, не модернизация классики. Это шаг в сторону. Бесконечность, помещённая в шестнадцать сантиметров чёрного серебра.

Если получится, это будет вещь, которую через сто лет будут разбирать в учебниках. Если не получится — мы потеряем много времени и денег. Но что-то мне подсказывало, что заказчик захочет рискнуть.

Я отложил карандаш и с трудом разогнул пальцы. Кисть отекла. За окном уже темнело. Я взял телефон и набрал короткое сообщение Дяде Косте:

«Константин Филиппович, концепция яйца готова. Приезжайте, когда вам удобно. Лучше — на этой неделе. Покажу первые наброски».

Через две минуты пришёл ответ:

«В четверг в пять приеду к вам»

Я улыбнулся.

Дядя Костя славился поистине королевской пунктуальностью, и на этот раз приехал ровно в пять.

Стоя у окна магазина, я наблюдал, как авторитет выбирался из тёмно-синего внедорожника размером почти что с грузовик. Помимо личного водителя при Дяде Косте были двое охранников, и те, обменявшись взглядами с моими «астреевцами», остались в холле.

Едва двери магазина распахнулись, я направился навстречу гостю.

— Константин Филиппович, — я протянул ему руку, — добро пожаловать.

— Александр Васильевич! — Авторитет пожал мне руку с неизменной твёрдостью, граничившей с захватом в тиски. — Отличное у вас место для магазина, в который раз восхищаюсь. И каждый раз завидую вашему виду на Большую Морскую.

— Уверен, из окон «Англетера» вид даже лучше, — отозвался я.

Авторитет усмехнулся.

— Не жалуюсь. Однако редко удаётся им насладиться.

— Прошу, Константин Филиппович, — я провёл его в гостиную. — Кофе у нас не так хорош, как у вас, однако же обещаю, что не отравим.

С этими словами я распахнул дверь малой гостиной — изысканно обставленной комнаты, в которой мы принимали важных гостей.

Лидия Павловна уже ожидала нас, и при виде матери Дядя Костя мгновенно преобразился. Лицо чуть разгладилось, взгляд потеплел, и сам бывший бандит приосанился и словно стал на пяток сантиметров выше.

— Лидия Павловна, — он бережно взял её протянутую руку и коротко поклонился. — Рад видеть вас в добром здравии. Ваш сын столько рассказывал о вашем таланте, что я не мог дождаться возможности с вами познакомиться.

Матушка улыбнулась, принимая комплимент с царственной сдержанностью.

— Взаимно, Константин Филиппович. Я тоже ждала этой встречи. Прошу, располагайтесь. Желаете кофе?

— Даже если вы нальёте мне яд, не смогу отказаться.

Вон как хвост распустил, старый павлин! Впрочем, галантность моего гостя никогда не переходила границ.

На журнальном столике уже дымился серебряный кофейник, на блюде лежало свежее печенье из кондитерской Вольфа и Беранже. Лидия Павловна лично разлила напиток по маленьким чашечкам и подала нам.

— Интересный сервиз, — заметил гость. — Прусский?

— Саксонский, — отозвалась матушка. — Подарок старого друга прапрадеда Александра. Он переехал из Дрездена в Россию вместе с предками моего супруга.

Дядя Костя с интересом рассматривал чеканку на серебре.

— Да. Теперь вижу, что саксонский… Старинная работа. Должно быть, вы очень им дорожите.

— Настолько, что подаём в нём напитки лишь самым желанным гостям, — очаровательно улыбнулась мать.

Я в который раз невольно залюбовался манерой Лидии Павловны вести беседу. И хотя она происходила из такой же купеческой семьи, но держалась, как потомственная аристократка.

Кофе мы пили, не торопясь и поддерживая светскую беседу.

Дядя Костя не суетился и не торопил — понимал важность церемонии. Он поинтересовался делами, дачей, спросил о конкурсе — не из вежливости, а всерьёз, со знанием дела.

Наконец, мать поставила чашку и взяла папку с эскизами.

— Константин Филиппович, сегодня я хочу показать вам, что мы придумали для вашего заказа. Но сначала — несколько слов о концепции. Иначе эскизы могут показаться… неожиданными.

Авторитет слегка наклонил голову.

— Буду рад послушать.

— Когда я начала думать о вашем проекте, — произнесла мать, — я задала себе один вопрос. Чего у вас нет в коллекции? Не по форме, не по технике, не по периоду. По идее. Мне хотелось придумать для вас что-то, что по-настоящему вас удивит.

Дядя Костя чуть прищурился. Да, она попала в точку. Это его явно заинтересовало.

— У вас в коллекции есть работы, посвящённые событиям, — продолжала Лидия Павловна. — Коронациям, рождениям наследников, славным победам. Есть вещи, которые рассказывают о людях, о временах, об истории. Но это всё — земное. Человеческое. — Она сделала паузу. — А я хочу сделать для вас нечто большее.

На несколько секунд в комнате повисла тишина.

— Расскажите подробнее, Лидия Павловна, — попросил Дядя Костя. — Я хочу знать всё.

— Яйцо будет называться «Сингулярность», — сказала мать. — Это многогранный термин — такой же, как сам проект. Точка, в которой свёрнута вся будущая Вселенная до Большого взрыва. Бесконечная плотность. Бесконечно малое, содержащее в себе бесконечно большое. И одновременно — слово от латинского singularis. Единственный. Особенный.

Дядя Костя медленно кивнул, ещё не понимая, о чём шла речь. Я внимательно следил за его лицом.

— Яйцо также является символом потенциала, — продолжала мать. — Скрытая жизнь, начало… И мы хотим показать не очередной сюрприз внутри, а рождение целого мира.

Она открыла папку и положила на стол перед гостем первый лист — рисунок лишь углём и белилами.

Дядя Костя поправил очки и взял лист в руки. Он долго изучал его в полной тишине.

— Чёрное серебро, — произнёс он наконец. — Необычно.

— Многослойное чернение, — сказал я. — Техническое исполнение будет нетривиальным, но результат получится именно таким: абсолютный чёрный цвет.

Дядя Костя положил лист и взял второй, на котором был изображён механизм раскрытия яйца. И удивлённо взглянул на меня поверх очков.

— Как оно открывается?

— От тепла человеческой руки, — сказала мать.

— Мы проведём золотой контур по экватору, который будет активироваться, реагируя на прикосновение, — уточнил я.

Дядя Костя посмотрел на меня с выражением, которое я бы охарактеризовал как «это вы серьёзно?». Потом — на мать, и снова на меня.

— Покажите, что будет внутри.

Мать осторожно достала третий лист. Я же наблюдал за реакцией гостя.

Мне было давно известно, что Константин Филиппович очень хорошо умел держать лицо. Я видел это и раньше: он всегда оставался рассудительным, взвешенным и чуть ироничным.

Но сейчас — всего на долю секунды — что-то промелькнуло в его глазах.

Лист с внутренностью яйца лежал перед ним. Чёрная бархатная пустота — и в ней на тончайших нитях парили сотни крошечных камней разных оттенков: прозрачные, лимонные, розоватые, голубоватые, чёрные. Скопления — плотные эллипсы, вытянутые диски, и в центре — спираль галактики. Сотни звёзд. Вся Вселенная, вмещённая в одно странное яйцо.

За пару минут, что он Дядя Костя рассматривал эскиз, он не произнёс ни слова.

Авторитет медленно отложил лист, снял очки, тщательно протёр их платком и надел обратно. И только после этого поднял глаза на мать.

— Лидия Павловна, — сказал он. — Скажите честно. Это уже существует где-нибудь в виде проекта? Или вы придумали всё это специально для моего заказа?

— Специально для вас, — ответила мать. — Эти эскизы — итог нескольких недель моих размышлений.

— Понятно. — Он помолчал ещё секунду. — У меня несколько вопросов.

Дядя Костя, как выяснилось ещё при первых наших встречах, в ювелирном деле разбирался лучше, чем большинство коллекционеров. Не поверхностно — с пониманием техник, материалов, магических свойств камней.

— Нити крепления камней, — сказал он. — Они должны быть почти невидимы, иначе иллюзия пространства разрушится. Как вы хотите решить эту проблему?

— Платиновый ус толщиной пять сотых миллиметра, — ответил я. — От оправы идёт ус к точке крепления на внутренней оболочке. При закрытом яйце усы складываются вдоль стенки. При раскрытии — расправляются за счёт упругости металла.

— Как лепестки?

— Примерно.

Дядя Костя кивнул. Взял четвёртый лист — схему распределения «галактик».

— Центральная спираль, — сказал он. — Это намеренная отсылка к Млечному Пути?

— Можно считать и так, — мать слегка улыбнулась. — Но в первую очередь — это просто Вселенная.

— А чёрный бриллиант в центре — это чёрная дыра?

— Магический стабилизатор и визуальный центр всей композиции, — добавил я. — Камень около карата, обязательно магически активный. Он будет концентрировать артефактный контур.

— И какова функция яйца как артефакта?

Я улыбнулся.

— Это обсуждаемо. Пока можно заложить функции, завязанные на работу с воздушной стихией. Но если вы пожелаете расширить функционал артефакта, можно доработать проект.

Авторитет медленно поднял глаза от эскизов.

— Серьёзно?

— Я очень редко шучу в профессиональных вопросах, Константин Филиппович, — отозвался я. — Заказ индивидуальный. Это означает, что мы готовы выполнить любое пожелание. В пределах возможного, разумеется.

Он помолчал. Потом взял в руки первый лист снова — с внешним видом яйца — и долго рассматривал чёрный овал.

— Лилия Павловна, Александр Васильевич… Признаюсь, впервые за долгое время у меня нет слов. Этот проект должен пойти в работу. Начинайте. Деньги меня не волнуют. Я хочу увидеть это яйцо воплощённым.

Мы с матерью переглянулись. Я увидел, как засияли её глаза — она была счастлива, что столь придирчивый клиент одобрил её идеи.

Я же открыл ноутбук и вывел на экран предварительную смету.

— Серебро, чернение, механизм — около восьми тысяч рублей, — сказал я. — Около тысячи мелких камней: в основном неактивные алмазы и цветные разновидности, это ещё порядка шестнадцати тысяч. Плюс работа. Итого предварительная смета — тридцать тысяч рублей, в зависимости от того, что найдём из камней.

— Плюс центральный бриллиант, — добавил Дядя Костя.

— Именно. Магически активный чёрный алмаз весом от карата — это отдельная статья расходов. По рыночным ценам — от пятнадцати до сорока тысяч в зависимости от качества. Я пока не включил его в смету, потому что не знаю, что удастся найти.

— Чёрный бриллиант я беру на себя, — сказал Дядя Костя. — У меня есть свои каналы.

— Хорошо, — кивнул я.

— Задаток в пятнадцать тысяч я готов перевести уже сегодня, — сказал авторитет. — Пусть ваши люди готовят документы.

Через несколько дней мы с отцом снова оказались в Зимнем дворце.

Но на этот раз — не в очередной переговорной комнате, а в залах, куда обычных посетителей не пускают. Климов организовал нам доступ в фондовые хранилища: часть экспонатов уже перевезли сюда для предварительного осмотра.

Нас было пятеро — Осипов, Ковалёв, отец, я и сам Климов с помощником.

Хранилище располагалось в нижнем бельэтаже. Длинный коридор с металлическими дверями, климат-контроль, освещение с несколькими режимами. Охрана тоже была организована на уровне.

Здесь даже воздух был другим — суше, лёгким не хватало кислорода. Причиной тому был особый режим хранения экспонатов и концентрация магии. Несколько тысяч артефактов в замкнутом пространстве создают фоновый гул, на который отреагирует любой живой организм.

— Господа, — Климов открыл папку. — Первая часть осмотра — вещи из Бриллиантовой палаты Московского Кремля.

На специальных подставках под направленными лампами стояли витрины. И первый же экспонат вызывал благоговение у любого хоть немного исторически подкованного человека.

Шапка Мономаха.

Золото суть потемнело от времени, но не потускнело, а приобрело тот особый оттенок, который бывает только у очень старых вещей и который никакой реставрацией не воспроизведёшь. Пластины с растительным орнаментом, опушка из соболя, рубины в высоких кастах…

Осипов подошёл к витрине и несколько секунд смотрел молча.

— Символ власти, — произнёс он наконец. — Не просто царское украшение, а символ… Один из важнейших для нашей страны…

— Освещение неправильное, — негромко сказал отец.

Климов оглянулся.

— Что именно не так?

— Прямой свет сверху убивает объём. — Отец подошёл чуть ближе, изучая, как лучи от лампы падали на пластины шапки. — На выставке нужно боковое освещение. Тогда орнамент даст тени, и появится рельеф. Сейчас всё выглядит плоским. А этот экспонат должен внушать трепет даже китайцам.

Климов что-то пометил у себя в блокноте. Я мысленно кивнул: отец был прав. Самоцветы и ювелирные изделия нельзя освещать как картины. Им нужна игра с углом, с направлением, с интенсивностью света. Это отдельная наука — и большинство людей её не знают.

— Можно занавесить окна в выставочном зале, — добавил отец. — Дневной свет — наш враг. Лучше использовать направленные источники с правильной цветовой температурой. Около трёх тысяч Кельвинов, не больше — иначе холодный свет выбелит золото.

— Согласен, — подал голос Осипов. — И установить несколько точечных ламп на уровне витрин. Чтобы камни сами давали отражение внутри витрины.

Помощник Климова сосредоточенно всё записывал.

Мы медленно шли вдоль витрин и перешли к образцам из Алмазной комнаты.

Скипетр с «Орловым» тоже поражал. А знаменитый алмаз… Камень был живым. Сто восемьдесят девять карат всё ещё магически активного индийского бриллианта! Смотреть на него можно было бесконечно.

Держава с сапфиром в двести карат… Бриллиантовые буквы на крышке Большой государственной печати. Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом — тринадцать с лишним карат, и защитный контур в ней был настолько плотным, что я ощутил его с расстояния полутора метров.

— Хороший артефакт, — произнёс я вполголоса.

Осипов покосился на меня.

— «Хороший», — повторил он с лёгкой иронией. — Ну, можно и так сказать. Работа Болина, защита высшего порядка. В своё время считалась вершиной артефактного искусства…

— Сейчас тоже не устарела.

— Нет. Не устарела.

Климов провёл нас в соседний зал. Здесь было теснее, витрин больше, свет мягче. Несколько предметов стояли на отдельных подставках под усиленными стеклянными колпаками.

«Зелёная королева».

Я увидел её сразу — она занимала центральное место в витрине и даже под не самым удачным освещением хранилища притягивала взгляды.

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат! Огранка таблицей — плоский верх, прямые грани. Старая, по современным меркам слишком простая. Но этот камень не нуждался в сложном оформлении.

Истинно колумбийская зелень! Не трава, не малахит, не бутылочное стекло. Свой, особый оттенок — чуть тёплый, чуть золотистый в глубине, с едва заметной голубизной у граней. Невероятный камень…

Я подошёл ближе и несколько секунд просто стоял, любуясь глубиной изумруда.

Я помнил этот камень. Помнил, как держал его в руках. Тяжесть — неожиданную для такого размера, почти тёплую. В прошлой жизни я удостоился чести посетить Алмазную комнату. И ещё больше честью было дозволение прикоснуться к этому шедевру природы…

— Александр Васильевич?

Климов смотрел на меня с лёгким недоумением.

— Всё в порядке, — сказал я. — Просто им невозможно не восхититься.

Я отступил на шаг. Секретарь ещё пару секунд наблюдал за мной, потом вернулся к своим записям. Не понял — что именно остановило меня перед этой витриной. Не понял и не мог понять.

— Великолепный камень, — произнёс Ковалёв у меня за плечом. — Ничего подобного в эрмитажной коллекции больше нет…

— Как и в мире, — сказал я. — Он единственный в своём роде.

«Большой букет» Елизаветы Петровны лежал в отдельной витрине — крупная брошь в виде букетика цветов, только все былинки были драгоценными. Бриллиантовые лепестки, листья из изумрудов, тонкие золотые стебли. В центре ириса — природный сиреневый бриллиант в пятнадцать с половиной карат.

Осипов долго стоял перед ним.

— Эта вещь, — сказал он, — делалась не для красоты. Точнее — не только для красоты. Артефакт высшего порядка для своего времени. Усиление воздушной стихии, ментальная защита, контур концентрации. Императрица носила её в те дни, когда принимала важные решения.

Я взял перчатки из кармана — в хранилище это было необязательно, но я предпочитал — и попросил Климова открыть витрину.

— Можно?

— Конечно, Александр Васильевич.

Климов снял стеклянный колпак. Помощник подставил бархатную подушечку.

Я надел перчатки и взял брошь в руки.

Она была чуть тяжелее, чем казалась с витрины, — работа восемнадцатого века была добротной, на металле и камнях государыня не экономила. Пятнадцатикаратный сиреневый бриллиант сверкнул под направленной лампой…

И я замер.

Не потому, что вещь была красивой. Брошь, бесспорно, была прекрасна. Но дело было не в этом.

Я ощутил артефактный контур.

Контур «Большого букета» я знал — не из каталогов, не из описаний. Я тоже раньше держал эту брошь в руках. Осматривал по приглашению — было такое, при государе Александре, как раз когда Алмазная комната открылась для нескольких избранных мастеров. Я тогда провёл с коллекцией почти три часа и помнил каждую вещь.

И сейчас контур «Большого букета» был другим.

Структура магической вязи отличалась от той, которую я помнил. Так отличается почерк одного человека от почерка другого. Воздушная стихия здесь была выстроена плотнее и даже чуть грубее, без тонкой разводки между ментальной защитой и контуром концентрации, которую делал мастер восемнадцатого века.

Я медленно положил брошь обратно на подушечку, снял перчатки и обернулся к остальным.

— Господа, — сказал я негромко.

Осипов, Ковалёв, отец и Климов обернулись.

Я поднял взгляд.

— Кажется, у нас проблема.

Осипов смотрел на меня поверх очков — уже без той лёгкой иронии, с которой он обычно реагировал на молодёжь. Ковалёв нахмурился. Отец был неподвижен, ожидая от меня подробностей.

— Поясните, Александр Васильевич, — произнёс Климов.

— Я заметил, что артефактный контур «Большого букета» не соответствует историческому периоду, — сказал я. — Полагаю, он отличается от оригинала. Структура вязи выстроена не по канонам середины восемнадцатого века. Я могу ошибаться, но мне показалось, что это — новодел.

— Но ведь это невозможно, — усомнился отец.

Я покачал головой.

— Я доверяю своему чутью, господа. И, полагаю, этот экспонат должен пройти особую проверку.

В комнате повисла мёртвая тишина. Секретарь Климова наконец-то перестал строчить.

Отец посмотрел на меня — коротко, потом перевёл взгляд на брошь.

— Господа, — произнёс помощник министра двора. — Попрошу вас провести экспертизу и проверить сомнения Александра Васильевича.

— Разумеется, — кивнул отец.

Василий, Осипов и Ковалёв столпились вокруг бархатной подушечки с брошью.

Формальная экспертиза артефакта — дело небыстрое. Нужно ощутить контур, пройти по нему целиком, отметить точки разветвления, характер вязи, глубину закладки магии. Хороший мастер считывает это как текст. Со временем замечаешь почерк и даже узнаёшь, кто делал конкретную вещицу. Это и правда как подпись — причём та, которую почти невозможно подделать.

Мы с Климовым отошли в сторону, чтобы не мешать девятиранговикам.

Ковалёв взял брошь первым. Он держал её примерно с минуту, закрыв глаза. Стоял очень прямо, почти не дышал — я знал эту позу, видел подобное у мастеров высших рангов, когда они уходят в полное считывание. Потом он передал брошь отцу.

Осипов ждал. Климов затаил дыхание и всё так же не двигался с места.

Отец провёл экспертизу медленнее — он всегда работал без спешки. Провёл затянутым в ткань большим пальцем по контуру центрального камня, задержал руку над сиреневым бриллиантом. Его лицо оставалось неподвижным, но я знал: он уже всё понял. Просто проверял дважды.

Затем драгоценный букет взял Осипов.

Грандмастер надел перчатки и взял её в обе руки — у всех свои методы считывания.

В зале было слышно, как в коридоре переговаривается охрана. Где-то далеко звякнул металл о металл.

— Александр Васильевич, — сказал наконец Осипов, не открывая глаз, — когда я писал работу по ювелирной артефакторике времён Елизаветы Петровны, мне потребовалось четыре месяца на изучение вязи того периода. Четыре месяца! Это был наш последний расцвет монументального стиля. Мастера тогда работали иначе, чем сейчас — им не нужна была скорость, им нужна была вечность. Контуры строились на три-четыре поколения вперёд, с запасом прочности, который сегодня никто не делает.

Он аккуратно положил брошь на бархат.

— Этот контур, — продолжил Осипов, — очень прочный и аккуратный. Но это — не восемнадцатый век. Я чувствую руку современного мастера. Это очень хорошая работа, почти отличная. Но это и правда не тот «Большой букет».

Климов вздрогнул, как от пощёчины.

— Подождите, господа! — произнёс он. — Подождите! То есть… вы хотите сказать…

— Это не оригинал, — сказал Ковалёв. — У вас в хранилище — подделка.

Все мастера переглянулись.

— Александр Васильевич оказался прав, — кивнул Ковалёв. — Надо же… Так ловко заметить эту неточность…

Климов несколько секунд смотрел на брошь. Потом поднял взгляд на нас. Потом снова на брошь.

— Алмазная комната, — прошептал он. — Подделка в Алмазной комнате… Это катастрофа!

— Судя по всему, — кивнул Осипов.

Климов достал телефон. Стоило отдать ему должное, держался он стойко, и даже руки не дрожали.

— Прошу прощения, господа. Одну минуту.

Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

В дальнем конце помещения один из людей в штатском — тот, что стоял у второго выхода, — говорил что-то по рации.

Через несколько минут Климов вернулся.

— Граф Баранов выедет в течение часа. Хранилище закрыто до особого распоряжения. — Он сделал паузу. — Я вынужден попросить вас остаться.

— Разумеется, — сказал отец.

Мы вернулись в малый зал, где стояли рабочие столы для комиссии. Секретарь принёс всем воду. Климов сел напротив нас и долго смотрел в одну точку. Думал. Интересно, о своей ли голове, или о том, как вообще могло произойти подобное.

— Александр Васильевич, — он поднял голову и посмотрел на меня. — Как вы так быстро поняли?

Я пожал плечами.

— Копия выполнена очень профессионально, — ответил я. — Визуально я бы и не отличил. Разница заметна, только если взять в руки. Человек, который это делал, знал своё дело. Артефактный контур можно воспроизвести по описаниям, но у каждого мастера — свой почерк. Вот меня и смутило, что вязь вроде бы правильная, структура узнаваемая. Но в ней нет того, что делали мастера того времени автоматически, даже не думая. Они строили контуры немного по-другому.

— По-другому — это как? — не отставал помощник министра.

— Мастера восемнадцатого века закладывали магию слоями. Основной контур, потом вспомогательный, потом тончайшая разводка по ключевым точкам, и потом снова повторение основного. А здесь повторения не было, что характерно уже для современной работы.

Климов медленно кивнул.

— Но даже так — чтобы заметить, нужно знать оригинал. Вы же не видели «Большой букет» прежде?

Вот же прицепился, аки банный лист!

— Я много изучал старинные практики и историю артефакторики. Кроме того, мой прапрадед бывал при дворе — видел коллекцию и оставил подробные заметки. Я читал их с юности.

— Александр Васильевич оказался прав, — вмешался Осипов. Он стоял у стены, опираясь на трость, и смотрел не на меня, а словно в собственное прошлое. — Опыт и знание истории — вещи, необходимые для успешной работы. Ой, не зря, не зря вы стали Грандмастером так рано, молодой человек.

— Благодарю.

— Не за что. Я просто фиксирую очевидное.

Вскоре приехал Баранов. Министр двора выглядел точно так же, как на нашей первой встрече — усталый, но собранный, лишнего времени на расшаркивания не тратил. Он выслушал Климова, потом коротко переговорил с нами.

— Господа, — сказал Баранов, — прошу вас провести осмотр остальных предметов из алмазной коллекции. Всё, что сейчас собрано здесь. Мне нужна полная картина.

— Разумеется, — кивнул Ковалёв.

И мы немедленно приступили к работе.

Скипетр с «Орловым», держава с сапфиром, Большая и Малая императорские короны, диадема Марии Фёдоровны, диадема с колосьями, «Водный» гарнитур, «Зелёная королева»…

Ковалёв, я и отец проверяли каждый предмет поочерёдно. Осипов всегда подходил последним и выносил итоговый вердикт.

Скипетр с «Орловым» я держал в руках минуты три. Артефактная вязь в нём уходила вглубь несколькими ярусами: власть, устойчивость, сопротивление внешним воздействиям. Работа восемнадцатого века — та самая, слоистая, которой не было у «Большого букета». Оригинал.

Большая корона… Пять тысяч бриллиантов держали единый контур, каждый камень был включён в общую схему, как кирпичик в кладку. Сканировать такую конструкцию — всё равно что читать симфоническую партитуру целиком, одновременно, и этим занялся Ковалёв.

— Оригинал, — заключил он, и Осипов с ним согласился.

Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом досталась на проверку отцу. Тринадцать карат, и защитный контур плотный, как кираса, — он фонил даже с расстояния в полтора метра. Тоже оригинал.

«Зелёная королева» не вызвала у меня сомнений и с первого раза. С нашей прошлой встречи брошь совсем не изменилась, и даже камень совсем незначительно потерял в силе. Изумруд такого размера мог активно работать столетиями.

— Всё остальное в порядке, ваше сиятельство, — сообщил Осипов министру двора — Проблема только с «Большим букетом» Елизаветы Петровны.

Баранов кивнул, но без особого облегчения. Да, хорошая новость была в том, что подменили лишь один экспонат, причём довольно неочевидный. Императрицы уже много лет не надевали в свет эту драгоценность, и она надолго застряла в хранилище.

Кто-то знал об этом и воспользовался ситуацией.

Подменить коронационные драгоценности или венчальные было бы гораздо сложнее — их использовали на церемониях.

— Когда последний раз проводилась официальная экспертиза коллекции? — спросил министр у Климова.

— Четыре года назад, ваше сиятельство. Плановая ревизия. По протоколу — раз в пять лет…

— Значит, подмена могла произойти в любое время за последние четыре года, — вздохнул министр. — Что ж, будем с этим разбираться, господа. Благодарю вас за работу и бдительность. И надеюсь на ваше благоразумие, господа Грандмастера. Полагаю, не нужно объяснять, что подробности этого инцидента должны остаться в стенах этого зала?

Мы все согласно кивнули. Это очевидно.

— Конечно, — ответил Ковалёв за всех.

Климов довёл нас до служебного выхода. И лишь теперь, казалось, помощник министра осознал в полной мере, в какой щекотливой ситуации оказалось его министерство.

И я ему не завидовал.

В машине отец долго молчал.

Штиль вёз нас по Дворцовой набережной. Нева блестела под вечерним солнцем. Прогулочный кораблик вывернул из-под Дворцового моста, туристы на палубе увлечённо фотографировали городские пейзажи.

— Алмазная комната, — произнёс наконец Василий. — Сердце Зимнего… Как? Как, чёрт возьми, им удалось подменить драгоценность?

Я печально усмехнулся.

— Помнишь дело Бриллиантовой палаты? — сказал я.

Отец посмотрел на меня.

— Думаешь, и здесь были замешаны Хлебников с Волковым?

— Не знаю. Но если в Москве провернули такую схему, почему не провернуть и в Петербурге? Нужны только доступ, время и мастер, который сделает копию достаточно убедительной, чтобы она не вызвала подозрений раньше времени.

— Не просто мастер. Грандмастер не ниже восьмого ранга, Саша.

— Тогда круг поисков сужается, — я пожал плечами. — Грандмастеров в Гильдии не так уж и много. И наверняка конкретно этот Грандмастер — местный, из Петербурга. Как минимум, по логистическим соображениям.

Отец тряхнул головой, словно отказывался верить в происходящее.

— Последнюю проверку «Букет» прошёл. Значит, подмена произошла после неё. Кто-то знал процессы изнутри…

— Ага, — кивнул я. — Кто-то в этой схеме явно вхож в Зимний. Или даже несколько человек.

Я смотрел в окно на набережную. Кораблик уплыл за мост. Мимо прошла пара туристов с огромными рюкзаками.

Плохо. Всё это очень плохо.

Даже не столько потому, что случилась кража сама по себе. А потому, что она произошла в Зимнем. А визит императора уже на носу. «Большой букет» должен быть одним из ключевых экспонатов, китайцы о нём наслышаны и наверняка о нём спросят.

Штиль остановился у светофора на Литейном.

Я достал бумажник и порылся в одном из внутренних отделений — туда я обычно складывал визитки, которые не хотел терять. Пальцы выудили простую белую карточку, на которой не было ничего, кроме имени и телефона.

Крылов Дмитрий Сергеевич, подполковник из Особой канцелярии, с которым мы имели сомнительное удовольствие познакомиться после убийства Лю Вэньцзе.

Почему-то мне показалось правильным связаться именно с ним. Интуиция ли это или просто желание сделать хоть что-то, когда от тебя уже толком ничего не зависит — но я набрал номер.

Раздались длинные гудки. Два, три, четыре…

— Слушаю, — сказал смутно знакомый голос.

— Дмитрий Сергеевич, добрый вечер. Беспокоит Александр Фаберже.

Не знаю, удивился ли особист моему звонку, но вида не подал.

— Александр Васильевич, добрый день. Слушаю вас.

— Я понимаю, что, возможно, это вопрос не вашего профиля. Но сегодня во время работы комиссии по отбору экспонатов для выставки в Зимнем дворце мы обнаружили… несоответствие. В Алмазной комнате Зимнего дворца. Граф Баранов уже оповещён, следствие начнётся. Однако я подумал, что вам будет полезно знать. И, быть может, вы сможете помочь министерству двора.

— Подробности сейчас можете изложить?

— В двух словах: один из ключевых экспонатов заменён на копию. Брошь «Большой букет» Елизаветы Петровны. Копия выполнена профессионально, но для опытного глаза — очевидна. Плановая проверка была несколько лет назад, так что подмена произошла в промежутке.

— Понятно. Александр Васильевич, благодарю за звонок. Это действительно полезная информация.

— Рад, если пригодится, — сказал я.

— Если выяснятся ещё какие-либо детали, прошу вас связаться со мной.

— Разумеется.

Особист отключился. Я вздохнул и убрал телефон.

Отец смотрел на меня.

— Крылов, — объяснил я коротко. — Особая канцелярия.

— Ты думаешь, это всё же связано с московским делом?

— Не знаю. — Я посмотрел в окно. — Но если связано — лучше, чтобы нужные люди узнали об этом как можно раньше.

И всё-таки… Восьмиранговиков в империи не так много. Тем более таких, кто сможет выполнить такую высококлассную копию известного на весь мир шедевра.

Почему, почему мне казалось, что ответ должен быть где-то у нас под носом?

Наверное, у каждой семьи есть традиции, нарушить которые не позволит себе ни один домочадец. В Доме Фаберже такой традицией был совместный завтрак. Лишь в исключительных случаях домашние пропускали общий сбор.

Прочитать газету со свежими новостями, обсудить за кофе планы на день, поделиться мыслями — каждый день мы делали это за круглым столом в малой гостиной. Это сплачивало нас больше, чем иной потомственный аристократический род.

Марья Ивановна поставила передо мной сковородку с яичницей и жареным беконом — почему-то есть с чугуна всегда было вкуснее, хотя мать считала это варварством. Лидия Павловна намазывала для всех бутерброды, Лена разливала кофе по чашкам из большого серебряного кофейника. Я положил перед отцом тарелку с его любимой сырной нарезкой.

— Что нового в газетах?

Отец оторвался от чтения и отложил прессу.

— К счастью, ничего существенного. Жизнь идёт своим чередом, разве что много мероприятий, посвящённых китайцам. Но оно и понятно…

Мы обменялись пристальными взглядами, и я едва заметно кивнул. Мы соблюдали договорённость никому не рассказывать об инциденте в Зимнем дворце, и даже наши женщины ничего о нём не знали.

— Сегодня я буду работать над эскизами для Константина Филипповича, — сообщила мать, положив на тарелку отца бутерброд с маслом. — Хочу сделать подробный вариант для «Сингулярности». Центральную галактику нужно прорисовать в деталях — пока там только общая схема. А потом можно начинать переносить схему в компьютер для создания модели…

— Отлично, — кивнул я.

— У меня в десять созвон с Базановым, — Лена просматривала телефон, её вилка зависла над яичницей. — Потом Овчинников после обеда. И ещё нужно обсудить маршруты логистики с «Астреем». Из-за визита китайцев некоторые дороги будут перекрыты. Не хочу, чтобы наши машины застряли…

— Я буду весь день в мастерской, — произнёс отец. — Военный заказ ждёт.

— А я пока разберусь с текучкой, — вздохнул я. Кто-то же должен.

К счастью, ни по телевизору, ни в утренних газетах, нигде не проскочила информация о подмене «Большого букета». Значит, Баранов вовремя позаботился о том, чтобы все сопричастные молчали. И хорошо — не хватало ещё столь громкого скандала накануне государственного визита.

За столом разговор шёл о новом поставщике серебра для части изделий, о том, что Марья Ивановна вынужденно купила не тот сорт ветчины — вологодскую почему-то перестали привозить. Я не вникал в этот утренний шум и просто машинально кивал, поддерживая разговор. Мои мысли были заняты другим.

Наконец, завтрак завершился, и все начали расходиться. Лидия Павловна ушла к себе в кабинет — воевать с галактиками. Лена уже разговаривала по телефону на ходу. Отец задержался на кухне, выпил второй кофе, поймал мой взгляд — и молча спустился в мастерскую.

Я залпом допил свой кофе, поднялся к себе в кабинет, запер дверь изнутри и сел за стол.

Бумаги лежали ровной стопкой — смета по «Сингулярности», отчёты о незакрытых заказах, список вопросов к Стерну по антверпенским аукционам. Всё было важно, всё требовало внимания.

Но я уставился в окно, а мысли снова вернулись к «Большому букету» Елизаветы Петровны. Голова работала сама по себе — разворачивала задачу с того угла, с которого я её знал лучше всего.

Я был ювелиром, а не сыщиком. А ювелир — это человек, который думает о вещах. О том, как они устроены, из каких составляющих, и о том, как организовать процесс создания.

Итак, чтобы провернуть подмену в Алмазной комнате Зимнего дворца, нужно учесть вещи.

Первая и крайне важная — доступ. Алмазная комната — закрытое хранилище с высоким уровнем безопасности. Туда пускают лишь по специальным разрешениям, и каждое посещение фиксируется. Значит, должны быть записи журналов и камер. Четыре года — большой срок, но Министерство двора наверняка умеет хранить такую информацию.

И если это так, любого из тех, кто там бывал, можно найти.

Вторая — время. Подмену нужно было осуществить быстро, причём не вызвав вопросов у охраны. Тот, кто заменил артефакт, должен был знать поведение охраны, мёртвые сектора камер. А это можно знать, только не раз бывая на месте. Значит, наверняка наш виновный уже бывал в хранилище.

И третья — сама подделка. И здесь лично мне было интереснее всего.

Копия была хорошей, очень хорошей. Не знай я оригинала, второпях мог бы и вовсе не заметить, что одного контура не хватало. Я хорошо изучил копию мог утверждать: человек, создавший её, был прекрасным артефактором-ювелиром.

Серебро было состарено правильно — это не химия, это понимание того, как металл ведёт себя под властью времени. Камни тоже подобраны грамотно — нужные оттенки, нужные стихии. Закрепка воспроизведена точно. Деталь за деталью, камень за камнем.

Но артефактный контур — вязь второго уровня вместо третьего.

Это не ошибка от незнания. Первые два уровня выполнены чисто — мастер прекрасно знал про третий. Просто не смог его повторить в точности. Не хватило либо техники, либо понимания того, как именно он был устроен в оригинале.

И контур такого качества — минимум восьмой ранг. Возможно, очень сильный седьмой, но скорее всё же восьмой.

То есть подделку делал Грандмастер.

Я мысленно перебрал знакомых мне мастеров. В Петербурге способный повторить такую штуку наберётся человек пятнадцать-двадцать. Плюс приезжие, плюс иностранцы, плюс те, кто не прошёл аттестацию и работает мимо Гильдии.

Хотя работа мимо Гильдии — это сразу проблема с самоцветами.

Камни нужно где-то взять. Цветные бриллианты, которые стояли в «Большом букете», на базаре не купишь. Без лицензии и подтверждённого статуса в официальных магазинах их не продадут. Значит, либо чёрный рынок, либо разобрали другие артефакты.

И ещё одно не давало мне покоя.

Чтобы повторить контур с такой точностью, мастер должен был видеть оригинал. Не по фотографии, нет. Он должен был держать его в руках, внимательно изучить, возможно, даже зарисовать структуру артефактной вязи.

Выходит, этот артефактор должен был иметь доступ к хранилищу. А вот тут круг уже сужается… Нужно понять, кто из Грандмастеров бывал в Алмазной комнате за последние четыре года.

Я потянулся было за визиткой Климова, но остановился.

Климов — человек, судя по всему, ответственный. Но он чиновник министерства двора — той самой системы, которая допустила подмену. Сам Климов вряд ли был причастен — знаний не хватит. Но вокруг него было полно людей, и один из них мог оказаться частью преступной цепочки. И мой звонок в теории может не помочь, а навредить поискам.

А вот у Крылова — другие каналы и методы работы. И он уж наверняка заинтересован в том, чтобы защитить всё, что связано с государем.

Я достал другую визитку и набрал номер особиста.

— Александр Васильевич. — Крылов снял трубку на втором гудке. — Приветствую. Вы что-то вспомнили?

— Добрый день. Не совсем вспомнил. Скорее тщательно обдумал. У меня есть соображения чисто профессионального порядка. Если это актуально, разумеется.

— Актуально. — Он сделал короткую паузу. — За три часа заедут через час и привезут на разговор. Вы будете дома?

— Буду.

— До встречи.

Особист сбросил звонок. Я положил телефон на стол и посмотрел на стопку бумаг.

Что ж, кажется, смета подождёт.

Машина появилась у нашего здания ровно через час.

Тёмно-серая, ничем не примечательная снаружи — но я успел заметить, как она рванула со светофора. Из-под капота шёл звук, какого не бывает у серийной комплектации. Двигатель — зверюга.

Водитель — невысокий, но крепкий мужчина лет тридцати пяти с квадратной челюстью — опустил стекло и уставился прямо на меня.

— Александр Васильевич?

— Он самый.

— Прошу, садитесь.

Я подозвал Штиля, и мы сели на заднее сидение. Водитель покосился на него с лёгким недоверием, но возражать не стал. Видимо, его предупредили, что я могу быть с сопровождением.

Машина без спешки свернула на Невский, переехала через мост мимо Зимнего, и вскоре мы оказались на Васильевском острове. Справа от нас уходили ввысь Ростральные колонны Стрелки, а слева протянулась Университетская набережная.

Нева сегодня была серо-зелёной, почти тёмной. Облака шли низко, и я подумал, что скоро может заморочить.

Мы объехали здание Биржи и остановились у здания старой таможни. Добротная двухэтажная каменная постройка была здесь едва ли не с петровских времён. Над фасадом с арочными элементами висела строгая вывеска «Ресторан „Таможня“».

Видимо, именно здесь подполковник Особой канцелярии предпочитал проводить обеденные часы.

Водитель тронул меня за плечо.

— Прошу прощения, но ваш сопровождающий должен остаться здесь.

Штиль вопросительно посмотрел на меня — ему всегда не нравилось, когда кто-то пытался помешать ему выполнять работу. Но я жестом велел ему не вмешиваться и кивнул.

— Хорошо.

Водитель открыл передо мной дверь и проводил к входу в ресторан.

«Таможня» оказалась заведением без претензий, но весьма приятным: деревянные панели, кованые люстры, на подоконниках — модели парусников в стеклянных колбах. Обеденный час был в разгаре, но почти все столы оказались не заняты. Публика жалась по стенам на большом расстоянии друг от друга.

Крылов сидел в дальнем углу у окна.

Я видел его раньше всего раз и уж точно не думал, что сам инициирую продолжение знакомства. Однако он мгновенно узнал меня и едва заметным кивком пригласил сесть за стол. Перед особистом стояла внушительных размеров тарелка с борщом.

— Александр Васильевич, благодарю за визит.

Я устроился напротив Крылова, и он подвинул ко мне меню. Я покачал головой и обернулся к подошедшей официантке:

— Чёрный кофе без сахара, пожалуйста. Покрепче, если возможно.

— Сию минуту, сударь!

Крылов уже вернулся к борщу. Ел он аккуратно, без спешки. Ждал, пока мне принесут заказ и оставят нас в покое.

— Сразу оговорюсь, — начал я, когда передо мной возникла чашка кофе. — Я ювелир, а не следователь. Это соображения с профессиональной точки зрения — как человека, который работает с артефактами и понимает, как они устроены. Не более того. Я играю только на своём поле.

Крылов молча кивнул.

— Копия «Большого букета» сделана на высоком уровне. Контур требует навыков Грандмастера восьмого ранга. Либо это должен быть очень сильный мастер без статуса, но тогда у него были бы сложности с официальным приобретением нужных самоцветов.

— Понимаю.

— Но любой из вариантов, даже чёрный рынок, оставляет следы. Если знать, где искать.

Я пересказал все свои соображения. Крылов к тому моменту покончил с борщом и внимательно меня слушал.

— Есть вариант, что мастер, сделавший копию, не обязательно тот, кто имел физический доступ к хранилищу, — продолжал я. — Но это существенно усложняет задачу. Разве что тот, у кого был доступ, смог подробно считать артефактный контур, зарисовать его и передать Грандмастеру. Ну и сделать подробные фотографии артефакта…

Крылов молчал несколько секунд, потом снова кивнул.

— Вы думаете правильно, Александр Васильевич.

И всё? Ну спасибо, господин Крылов.

— Журналы посещений хранилища, — продолжил я. — Это первое, что, по-моему, стоит проверить. И сопоставить с тем, кто из Грандмастеров имел туда доступ за последние годы. Круг должен быть не широкий — в городе наберётся человек двадцать, способных выполнить такую копию. Ну, официально. А неофициально — я не знаю, не мой профиль.

Я замолчал, когда подошла официантка, чтобы забрать посуду.

— Это, правда, всё, что я могу предложить. Доступа к архивам у меня нет, — добавил я, когда она отошла.

— Разумеется, — ответил особист. — Это закрытая информация, она хранится в службе безопасности дворца. Однако мы сможем получить к ней доступ.

Я кивнул.

— И ещё. Климову я звонить не стал. Если кто-то из министерства двора в цепочке — а такая вероятность есть, — информация могла бы дойти не туда. Поэтому связался с вами.

Крылов долго смотрел на меня, словно пытался понять, стоило мне доверять или нет.

— Правильно сделали, — наконец, сказал он. — Очевидно, что человек, который провернул эту подмену, либо близок к системе, либо является её частью.

Несколько минут мы сидели молча. Я пил свой чуть остывший кофе — очень так себе, к слову. Крылов цедил чай.

— Александр Васильевич, — наконец, произнёс особист, — позвольте вопрос. Это личная инициатива? Или у вас есть основания полагать, что инцидент может коснуться вас напрямую?

Я покачал головой.

— Исключительно личная. «Большой букет» — экспонат выставки, которую я помогаю готовить. И визит императора Поднебесной уже совсем близко. Я понимаю, каким скандалом может обернуться факт, что Зимний не уберёг одну из своих реликвий. Кроме того, этот артефакт обладает огромной исторической ценностью. Это скажет любой мастер.

Крылова, казалось, такой ответ даже позабавил. Да, иногда человек просто оказывается неравнодушным. Я сам — часть истории и как никто знаю, как важно хранить память. Даже если этой памятью оказываются простые вещи.

— Понятно. — Крылов сложил салфетку. — Благодарю вас, Александр Васильевич. Часть из того, что вы сказали, мы уже рассматриваем. Но не всё, и взгляд Грандмастера для нас очень ценен.

— Рад, что не напрасно потратил ваше время.

— Не напрасно, Александр Васильевич. — Он поднял взгляд. — И прошу: если ещё о чём-то вспомните, звоните сразу мне. Не в министерство, не в Гильдию. Мне напрямую, как сделали это вчера и сегодня. Чем меньше причастных к артефакторике мастеров осведомлены о поисках, тем лучше.

— Договорились.

Крылов положил на стол купюру, поднялся и протянул мне руку. За весь разговор он ни разу ничего не записал. Ни слова, ни цифры. Просто внимательно меня слушал. И при этом я был уверен, что он не пропустил ни одной детали.

— До свидания, Александр Васильевич. Мои люди отвезут вас, куда скажете.

— Благодарю, — сказал я. — До встречи.

Особист позволил себе лёгкую улыбку.

— Воистину, редко встречаю на своей службе человека, который сам ищет со мной связи…

Мы вышли порознь, и к тому моменту, как двери ресторана за мной закрылись, Крылов уже уехал.

Штиль уже ждал у машины. Водитель завёл мотор, едва мы сели.

— Домой, — сказал я. — На Большую Морскую, пожалуйста.

Водитель коротко кивнул, и мы выехали на набережную. Облака на минуту разошлись, и Нева вдруг сверкнула в лучах бледного солнца — неожиданно синяя, яркая. Вспыхнула позолота на Петропавловском соборе в крепости, по-особому празднично засиял Зимний, уже частично украшенный к встрече китайской делегации. Даже на мосту уже развешивали флаги двух держав, и их весело трепал ветер.

Но вскоре небо снова затянуло, и сказка исчезла. Петербург менял настроение, как модница наряды.

Разговор с Крыловым оставил у меня странное ощущение. Не тревоги, а восстановленного равновесия. Будто поставил точку там, где стояло многоточие. Сам ничего не решил, просто отдал в нужные руки то, что у меня было.

Дальше — не моё дело.

У меня не было и не могло быть нужных полномочий. Зато была смета по «Сингулярности» и открытый вопрос по антверпенскому аукциону и поиску бриллианта для кольца Дениса.

Я достал телефон и открыл почту.

Письмо от Стерна пришло сегодня утром. Я, оказывается, пропустил его за завтраком. Оно так бы и осталось непрочитанным и погребённым под завалом других сообщений, пока я бы не взялся их расчищать.

Я тут же открыл письмо и улыбнулся.

«Дорогой Александр Васильевич! — Прочитал я. — Я безмерно рад сообщить вам, что нашёл нечто интересное, что наверняка будет достойно вашего внимания как ювелира и артефактора…»

Я вернулся из «Таможни» уже ближе к вечеру и сразу поднялся к себе в кабинет.

Пока Штиль гонял чаи с Марьей Ивановной на кухне, я открыл ноутбук и пробежал глазами почту в поисках нужного письма.

«Дорогой Александр Васильевич, — начал я читать. — Я безмерно рад сообщить вам, что нашёл нечто интересное, что наверняка будет достойно вашего внимания как ювелира и артефактора…»

Я подался ближе к экрану.

Стерн тратил многовато слов на любезности, но такова была его манера общения. Важно другое: на одном из закрытых антверпенских аукционов засветился голубой бриллиант. Два с четвертью карата, огранка груша. Хорошая чистота, насыщенный голубой цвет без серых и стальных оттенков. Сертификат Антверпенского алмазного института. И, главное, магически активный — воздушная стихия, причём довольно сильно выраженная.

Владелец — частный коллекционер из Брюсселя, барон де Венн, готов рассматривать предложения от проверенных покупателей.

К письму было приложено фото. Так-так, посмотрим…

Камень на снимке лежал на сером бархате, в студийном свете, под небольшим увеличением. Бельгийцы умели снимать алмазы — никаких дешёвых хитростей с подсветкой и фоторедакторами. Камень показывали именно так, как он выглядит в реальности.

И это была не та бледная, разбавленная синева, которая выходит у слабых голубых алмазов и которую неопытный глаз может даже перепутать с прозрачным камнем. Настоящий голубой, как небо в погожий день. Я мысленно прикинул, как будет смотреться этот цвет на тонкой ленте золота в окружении мелких бесцветных бриллиантов.

И отличная работа огранщика — пропорции точные, грани правильные, аккуратный кончик.

Я перевёл взгляд на угол стола, где у меня под пресс-папье лежал более детализированный эскиз кольца. Пока что за основу я взял кольцо-гало с грушевидным камнем в качестве акцента.

Рука сама потянулась к эскизу.

«Совпадение или знак?» — мелькнуло в голове. Ведь я нарисовал грушевидный бриллиант наобум, а сейчас он всплыл первым… Правда, мне изначально представлялся жёлтый или розовый.

Но цветные бриллианты с магической активностью — товар штучный. Голубой такого качества появляется на рынке раз в год-полтора, и расходятся они именно на закрытых аукционах. То, что Стерн нашёл его за пару дней — это не моё везение, а его профессионализм и щепотка удачи. И то, что огранка — груша, именно та, которую я набросал на кухне у Дениса, — это, конечно, тоже не совпадение, а просто верная статистика. Бельгийцы любят грушевидную огранку.

Такой камень будет хорошо смотреться на пальце сестры.

Я набрал короткий ответ:

«Морис, камень меня заинтересовал. Какова стартовая цена? И возможен ли личный осмотр?»

Я отправил письмо, закрыл крышку ноутбука, поднялся и прошёлся по кабинету. Давно я не ощущал такого прилива возбуждения, почти что охотничьего азарта!

И не успел дойти до окна, как в кармане завибрировал телефон.

Стерн перезвонил по мессенджеру — лицо у него на экране было такое, словно он только что сытно пообедал и даже немного вздремнул.

Наша семья давно работала с Морисом Стерном. Ему шёл уже седьмой десяток, и всю жизнь он прожил в Антверпене, хотя его родители его были родом из Одессы. По-русски он говорил почти без акцента — лишь иногда проскакивали мягкие «ш» и оборотные конструкции, выдававшие, что родной язык у него всё-таки фламандский.

— Александр Васильевич, рад вас слышать! — Стерн потянулся к камере и поправил очки в тонкой оправе. — Прошу прощения, что перезвонил, а не написал. События развиваются очень быстро.

— Конечно, Морис. Есть новости?

— Барон пока что камень публично не выставлял. Я узнал о нём через посредника — мой брокер уже двадцать лет знает его дочь. Барон сейчас разбирает коллекцию покойного отца. Часть отдаёт в музеи, часть выставляет на продажу. Голубой бриллиант как раз оказался в списке на продажу…

— Сколько потенциальных покупателей он рассматривает? — спросил я, зная примерный сценарий частных торгов в Бельгии.

— Трое-четверо. И уже есть конкретные интересанты, господин Фаберже. Один — частный коллекционер из Лондона, второй — дилер из Бомбея, скорее всего, хочет перепродать на своём рынке. Третий пока думает. Я подал заявку от вашего имени, но без вашего личного подтверждения барон её не примет.

Я прикинул в голове.

Дилер из Бомбея — плохо. У этих ребят бюджеты раздуты, как у небольшого государства. Лондонский коллекционер — ещё хуже. Лондонцы в принципе не торгуются: либо берут сразу, либо проходят мимо.

— Морис, скажите прямо. Если я буду присутствовать на показе, у меня есть шансы?

Стерн чуть улыбнулся.

— Александр Васильевич, у вас есть имя. У вашей семьи есть репутация. Барон — человек старой закалки, для него имя Фаберже значит больше, чем имя очередного бомбейского дилера. Но придётся приехать к нам в гости. Заочно провести торги не получится, барон желает личного знакомства с потенциальным покупателем.

Тоже ожидаемо. В ювелирном деле репутация и личное знакомство значат если не всё, то очень многое. И у фамилии Фаберже действительно были неплохие шансы качнуть чашу весов в свою сторону.

— Когда состоится показ? — спросил я.

— Через три дня в офисе Антверпенского алмазного клуба. Барон готов выделить полтора часа на каждого покупателя. Эксперт клуба также будет присутствовать — это правило для частных сделок такого масштаба.

Я коротко кивнул, принимая правила игры.

— Какова стартовая цена?

— Около пятидесяти тысяч долларов. Но если соберутся все четверо, цена может пойти вверх по лучшему предложению. До пятидесяти пяти, возможно — до шестидесяти. Или больше…

Что ж, Дениса ждут не самые приятные новости…

— Морис, бронируйте для меня место. Сегодня я приобрету билеты.

Стерн расплылся в улыбке.

— Замечательно, господин Фаберже! Какой отель для вас выбрать?

— На ваш вкус, но лучше ближе к Алмазному кварталу.

— О, я знаю один прекрасный бутик-отель на тридцать номеров в десяти минутах ходьбы от клуба.

— Договорились. Благодарю вас.

Мы попрощались, Стерн отключился. Я отложил телефон и уставился в потолок.

Что ж, придётся лететь.

Даже если бы тот барон согласился продать мне бриллиант без личной встречи, нельзя покупать подобный камень вслепую. Сертификат — это про цвет и чистоту, но магическую активность ни один прибор не измерит. Прибор не покажет характер камня. Не расскажет, для какого артефакта он лучше всего подойдёт. Только опыт мастера.

И я поеду сам. Никому другому такое ответственное дело я не мог доверить.

И вот тут начиналось интересное.

Полететь в Антверпен, ничего не сказав семье, невозможно. Сказать семье, что лечу за камнем — тоже не вариант. Потому что любая женщина в нашем доме за две минуты вычислит, что камень нужен не для конкретного заказа, а для чего-то ещё. И начнёт задавать неудобные вопросы.

Значит, нужна легенда, и легенда эта должна быть правдоподобной, чтобы моя проницательная сестрица точно ничего не заподозрила.

Что ж, придётся мне заодно поискать чёрные бриллианты для «Сингулярности». Дядя Костя обещал поискать сам, но никто не помешает мне параллельно посмотреть, что есть в Бельгии. Чёрные бриллианты с магической силой — товар тоже редкий, и за такими стоит ехать лично.

Идеальное прикрытие. Еду за чёрными камнями для заказа Кости. О голубом — никому ни слова.

Я кивнул сам себе и набрал Дениса.

— Привет, Саша. Что-то срочное? — снял он на втором гудке.

— Нашёлся подходящий камушек в Антверпене. Через три дня показ. Я лечу.

Кажется, Денис поперхнулся напитком.

— Цвет точно подходящий? — хрипло спросил он.

— На фото — да. Но нужно проверить лично.

— Цена?

— Около четырёх тысяч рублей.

Денис даже не сомневался.

— Бери, если сочтёшь его достойным. Все мои сбережения — твои, могу перевести на твой счёт всю сумму. Если этот камень — тот самый, бери и не торгуйся, задирай цену и вообще сделай всё, как надо. А если денег не хватит, я продам машину.

Я не смог сдержать улыбки.

— До машины не дойдёт, Денис, обещаю. Я тебе позвоню уже из Антверпена, как будет ясность.

И положил трубку.

Да уж, товарищ и правда был настроен серьёзно, раз был готов расстаться с любимым «Руссо Балтом». Этот серебристый «Руссо» он купил, несколько лет откладывая деньги с собственного жалования, и безмерно этим гордился. Это был первый шаг младшего Ушакова к независимости от отца.

Ушаков-старший, к слову, этот автомобиль ненавидел. Ничего удивительно — отец Дениса всегда казался мне излишне деспотичным даже для потомственного аристократа.

Но я уж как-нибудь решу вопрос так, чтобы товарищу не пришлось прощаться с любимой игрушкой.

Я забронировал два билета на утренний рейс в Брюссель на послезавтра, пока что в одну сторону. Обратный билет буду покупать по обстоятельствам.

Вот Штиль обрадуется…

Аэропорт Завентем встретил нас со Штилем поистине бельгийским спокойствием — просторными и полупустыми залами, негромкой речью на диковинных языках, неспешным паспортным контролем.

Бельгийцы, кажется, вообще никогда никуда не торопятся, и мне это в них всегда нравилось.

Штиль шёл за мной с нашими сумками — он наотрез отказался сдавать что-либо в багаж, даже мой чемодан. У моего сопровождающего вообще был на этот счёт твёрдый принцип: никогда не разлучаться с имуществом. И я давно перестал с ним спорить.

Перелёт прошёл без происшествий. Штиль всю дорогу читал какую-то небольшую книгу — на обложке я мельком заметил английское название и силуэт винтовки. Что-то про снайперскую подготовку. Чьего авторства — я не выяснял.

Штиль читал самые странные вещи в самых неожиданных местах. Однажды в очереди в Гильдию я застал его за «Войной и миром». На мой вопрос, нравится ли ему книга, он ответил лишь: «По делу написано».

У выхода нас уже ждало такси, которое заказал Стерн. Серебристый «мерседес», водитель-индус, и весьма своеобразный английский.

— Алмазный квартал, господин? — спросил он по-английски. — Бутик-отель?

— Да, пожалуйста.

Машина покатила по широкому шоссе, потом съехала на менее загруженную дорогу, и мы медленно двинулись в сторону Антверпена. Я задумчиво смотрел в окно.

Кто бы мог подумать, что местом, куда стекается большая часть всех добываемых в мире алмазов, станет небольшой бельгийский городок…

В середине пятнадцатого века один ювелир и огранщик из Брюгге по имени Лодевик ван Беркен изобрёл полировальное колесо — скайф. Простая на вид штука: смесь оливкового масла и алмазной пыли, нанесённая на вращающийся диск.

Но эта технология позволила полировать алмаз под идеально симметричными углами и стала настоящей сенсацией в ювелирном деле. Камни, обработанные таким образом, отражали свет, как никогда раньше. Спрос на бриллианты подскочил многократно, как и их цена.

И поныне, много лет спустя, скайф в алмазной промышленности — один из основных инструментов. А Лодевик ван Беркен, конечно же, стал национальным героем, изменившим историю ювелирного дела.

Сначала алмазы, прибывавшие на кораблях из Индии, доставляли в Брюгге. Но потом центр обработки и торговли сместился в Антверпен.

Лучшие алмазы мира начали проходить через руки местных огранщиков, чтобы стать великолепными бриллиантами. Вместе с камнями корабли везли и другой товар, порт Антверпена расширялся и стал крупным торговым узлом. Опережал его только сосед — нидерландский Роттердам. Но Антверпен прочно закрепил за собой звание мировой столицы бриллиантов. До восьмидесяти процентов всех добываемых в мире алмазов проходило через этот старый город.

В Антверпене торговали любыми алмазами: и необработанными камнями, и уже огранёнными. На прилавках выставлялись тысячи ювелирных изделий и предметов роскоши из золота и платины, инкрустированные камнями всех возможных форм и размеров на любой вкус и кошелёк.

В магазинах для туристов продавали даже так называемые «сувенирные бриллианты» совсем небольшой массы в десятые карата. Здесь такая «алмазная пыль» стоила дешевле всего в мире.

Машина свернула в старый город. Архитектура изменилась, и вместо широких европейских проспектов всё чаще встречались узкие мощёные улочки.

Трёх- и четырёхэтажные дома из тёмно-красного кирпича, белые рамы, высокие узкие окна, фронтоны во фламандском стиле. На фасадах часто были видны лепные медальоны — гербы, инициалы, годы постройки. Над домами иногда выглядывали шпили готических церквей. Где-то слева на минуту выглянул могучий силуэт собора Богоматери и сразу скрылся в просвете между крышами.

На углах работали кафе с круглыми столиками на тротуарах, дороги усыпали велосипедисты с весёлыми звоночками, женщины с букетами, пожилые мужчины в льняных пиджаках, читавшие газеты за столиками кофеен.

Всё размеренно, сыто. И по-фламандски скучновато.

И чем ближе мы подъезжали к самому центру, тем чаще на вывесках мелькало одно и то же слово.

Diamonds. Diamonds. Diamonds.

Голландское «diamant», английское «diamond», арабское написание для туристов — почти на каждом окне. Бриллиантовый, или Алмазный квартал.

Всего пять улиц — но эти пять улиц определяли судьбу мирового рынка. Нужно хорошенько постараться, чтобы найти здесь магазин, который торговал бы чем-то кроме украшений и камней.

Алмазный квартал располагался прямо рядом с Центральным вокзалом и в нескольких минутах ходьбы от Мейр, главной торговой улицы Антверпена. И — что в Антверпене всегда удивляло — в исторической части совершенно не чувствовалось духа портового города. Замысловатая, торжественная архитектура больше подходила культурной столице страны. Когда-то его называли бельгийской Флоренцией. Думаю, не зря.

— Приехали, господа, — отрапортовал таксист.

Я расплатился с ним, Штиль вытащил из багажника наши сумки, и мы оказались на симпатичной узенькой улочке.

Отель располагался в отреставрированном здании восемнадцатого века. Здесь был тихий внутренний двор, фонтан со статуями, плющ вился по стенам. Швейцар в сером жилете с приколотой к лацкану медной табличкой принял у нас сумки, портье заговорил по-английски с фламандским акцентом, и через десять минут я уже стоял в номере на третьем этаже.

Окно выходило на тот самый внутренний двор, что мне понравилось. Шума улицы мне хватало и на большой Морской в Петербурге. Номер был обставлен скромно, но с хорошим вкусом — бельгийцы не любили кичиться богатством.

Штиль занял номер напротив, через коридор. Он молча кивнул мне в проёме:

— Что дальше, шеф?

— Приведём себя в порядок, потом пройдёмся по окрестностям.

— Как скажете.

Я принял душ и переоделся в лёгкий летний костюм. Несмотря на близость реки, в Антверпене стояла жара.

Со Стерном мы договорились встретиться завтра, так что сегодняшний вечер был свободен. Поужинаем позже, а пока — короткая прогулка.

Я давно решил, куда пойти в первую очередь — в лавку семьи Лившиц.

Лившицы — старый род, торговавший алмазами в нескольких поколениях. Я знал их историю не понаслышке.

В девятнадцатом веке мой отец, будучи в Брюгге по какому-то делу, познакомился с молодым ювелиром Якобом Лившицем. Они подружились, и потом, когда Якоб переехал в Антверпен и открыл собственный магазин, он стал заказывать у него камни бельгийских огранщиков.

Дело Якоба перешло сыну, потом внуку, потом правнуку и далее. Дело Лившицев пережило все встряски веков: войны, гонения, кризисы…

Лившицы обладали одним важным качеством: они никогда не торопились и никогда не ввязывались в публичные истории. Их семейное дело тихо тянулось из века в век, и до сих пор было на плаву.

Витрина их магазина выглядела довольно скромно на фоне соседей, но я знал — всё интересное всегда лежало в сейфе. Но если в Антверпене у кого и можно было спросить о цветных алмазах — то именно у них.

Мы со Штилем вышли из гостиницы. Нас окутал тёплый ветер, который донёс запах кофе из углового кафе, на соседней улице прозвенел трамвай. Мы отправились пешком.

Алмазный квартал встречал гостей во всём великолепии. Витрины тянулись одна за другой. На некоторых были изображены рекламные плакаты с моделями в вечерних платьях, на других лаконичные надписи: «Geluk Diamonds since 1924», «Klein Sons», «Freudenthal Brothers». А кое-где — и попытки эпатировать туриста: огромные стразы под прожекторами, золотые слоны размером с собаку, «настоящие бриллианты с сертификатом» по тридцать бельгийских франков.

В такие магазины заходили люди, желающие вывезти домой европейский бриллиант по разумной цене, и автобусные группы туристов. Серьёзный товар лежал за дверями без рекламы. Без подсветки. Иногда на таких дверях вообще не было вывесок.

Магазин Лившицев был на узкой улочке, в стороне от главного туристического маршрута. Узкий трёхэтажный фасад, чёрная деревянная дверь с латунной ручкой, отполированной поколениями посетителей до блеска. Над дверью висела небольшая медная табличка:

«Lifschitz Sons. Est. 1851».

И всё. Ни яркой витрины, ни выставленных образцов, ни рекламы.

Я кивнул Штилю и потянул на себя тяжёлую дверь старинного магазина.

Дверь магазина отозвалась тонким и весёлым перезвоном медного колокольчика, и у меня потеплело на душе.

Такой звук я в последний раз слышал в прошлой жизни, в одной мастерской на Большой Морской. С тех пор колокольчики почти везде заменили на современные системы оповещения, и я до сих пор считал, что зря.

Внутри было тихо и темновато — после уличного солнца глаза не сразу привыкли к уютному полумраку. И мне показалось, что с момента моего последнего визита к Лившицам в этом магазине почти ничего не изменилось.

Те же тёмные деревянные панели от пола до самого потолка, медные светильники с матовыми плафонами — только лампы теперь были энергосберегающими. Длинный прилавок из морёного дуба с витриной под стеклом, и на этой витрине сверкали под лампами бесцветные бриллианты разной огранки, несколько колец, аккуратный кулон и змейки браслетов. Ценников ни на одном из товаров не было. А на полках за прилавком выстроились, словно в музее, старые каталоги в кожаных переплётах, бронзовые весы, старинные увеличительные приборы.

В магазине Лившицев ничто не напоминало туристический Антверпен. Это было место, где работают, и работают тихо.

За прилавком стоял паренёк с аккуратно подстриженными тёмными кудрявыми волосами. Он был одет в чёрный костюм-двойку с белой рубашкой — стандартная форма для продавцов. Парень любезно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то отстранённое, словно парень принял нас со Штилем за случайно забредших туристов.

Я поздоровался по-английски. Парень ответил в той же манере, без акцента. У них здесь это, видимо, было первым требованием к наследнику — научиться хорошему английскому раньше, чем фламандскому. Впрочем, чем больше языков знаешь, тем лучше. Это я знал из собственной практики.

— Александр Фаберже, Ювелирный дом Фаберже, Санкт-Петербург, — спокойно представился я и протянул лицензию Гильдии и значок Грандмастера. — Я хотел бы видеть господина Лившица, если это возможно.

Парень мгновенно переменился в лице.

Не выронил мои документы, не вытаращил глаза — строгое воспитание взяло своё. Но он взял моё удостоверение обеими руками бережно, словно реликвию, и долго рассматривал с благоговением. Потом поднял глаза, удивлённо посмотрел на меня, опять на лицензию, и снова на меня.

— Прошу прощения, господин Фаберже… Пожалуйста, подождите минуту. Я позову деда. Он здесь главный…

Он осторожно положил документы передо мной на прилавок, поклонился и исчез за дверью в задней стене. До меня донёсся ритмичный стук ботинок по деревянным ступеням, а потом — несколько приглушённых возгласов.

Я оглянулся. Штиль уже занял свою обычную позицию — у двери, спиной к стене, лицом ко входу. В такого рода местах он всегда вставал именно так. Профессиональная привычка, давно превратившаяся в инстинкт. Реакция паренька на мою фамилию нисколько его не смутила — должно быть, мой телохранитель уже привык.

Через две-три минуты дверь служебного помещения снова открылась, и к нам вышел сам Лившиц-старший.

Это был мужчина лет семидесяти, среднего роста, плотный, но без рыхлости. Я отметил аккуратную короткую бороду с густой проседью и внимательный взгляд тёмных глаз из-под очков. Он был одет в серый костюм отличного кроя — без показной роскоши, но из очень дорогой ткани. На жилете я заметил цепочку от старинных часов.

Он улыбнулся мне ещё с порога — широко, словно увидел старого друга, подошёл и протянул мне обе руки сразу.

— Александр Васильевич! Какая честь! Какая честь принимать у себя в доме представителя семьи Фаберже!

Мы обменялись рукопожатиями.

— Прошу, простите старика, что заставил вас ждать. Сын мог бы провести вас прямо в кабинет, но он у нас ещё учится принимать высоких гостей. Эли, что встал? Это же прямой потомок Густава Фаберже! Друга твоего прапрапрапрадеда!

Эли — тот самый парень — смущённо пробормотал извинения и продолжал смотреть на меня так, словно увидел привидение. Я мысленно усмехнулся.

— Бенцион Лившиц, — представился старший, всё ещё держа мою руку. — К вашим услугам, Александр Васильевич. Я же правильно выговорил ваше полное имя? Мой прадед, Якоб, начинал работать в Брюгге, и ваш прапрапрадед Густав заходил в их мастерскую. С этого всё и началось! Потом отец моего деда, потом дед, потом отец, теперь я. И, если богу будет угодно, Эли с братьями подхватят дело. Простите за патетику, но в нашем доме портрет Густава Фаберже висит в гостиной, рядом с прапрадедом Якобом. Заказы, которые размещал ваш предок, помогли выжить моей семье!

Я широко улыбнулся. Надо же! Для меня это был всего лишь эпизод в истории, как и для моего отца, Густава. А вышло так, что те заказы определили судьбу целой семьи во многих поколениях…

— Почтенный Бенцион, мой прапрадед оставил подробные записи о визитах в Брюгге и Антверпен, — сказал я. — Работе с Лившицами была посвящена отдельная тетрадь. Мой прарадед очень ценил вашу семью. И мне самому кажется крайне важным продолжать эту традицию. Поэтому первым делом в Антверпене я пришёл именно к вам.

Бенцион расплылся в улыбке и положил руку на грудь.

— Слышал, Эли? Слышал? Молодой господин Фаберже пришёл к нам первым делом! — Он повернулся ко мне: — Прошу, прошу. Все важные разговоры ведутся в моём в кабинете. Эли, скажи сестре, чтобы принесла нам кофе. Хороший кофе! Не тот, что она варит туристам.

Эли юркнул в подсобку, а Бенцион повёл меня в коридор за прилавком. Штиль остался в зале — он уже знал, когда не следовало за мной идти.

Узкий коридор за прилавком был обшит тёмным деревом и увешан фотографиями в простых деревянных рамках. Чёрно-белые, в сепии, цветные — поколения мужчин Лившицев, один за другим. Проходя, Бенцион коротко кивнул в сторону одного портрета.

— Наш предок Якоб.

Я чуть замедлил шаг.

С пожелтевшего портрета смотрел старый человек в долгополом сюртуке, с резной тростью, с густой бородой и тяжёлым внимательным взглядом.

Я помнил это лицо. Только тогда он был куда моложе.

Кабинет Бенциона оказался небольшим и по-домашнему уютным. Письменный стол с зелёным сукном, два кожаных кресла, низкий журнальный столик между ними, а в углу — старинный сейф, наверняка с артефактной защитой.

На стене над столом я заметил портрет Густава Фаберже — репродукция со старинного дагеротипа, в простой тёмной раме. Ниже — маленькая медная табличка с надписью на иврите. Книжные полки до потолка были забиты каталогами аукционов, справочниками, потрёпанными томами на нескольких языках, в том числе и на русском.

Я устроился в одном из кресел. Бенцион сел напротив. Эли почти бесшумно внёс поднос — две маленькие чашки густого, тёмного, как нефть, кофе и тарелочка с печеньем, явно домашним. Парень поставил поднос, поклонился и исчез за дверью.

Бенцион отпил кофе и без обиняков перешёл к делу:

— Итак, Александр Васильевич. Что же привело вас в Антверпен?

Я решил перейти сразу к сути:

— Цветные бриллианты, господин Лившиц. У меня две задачи. Одна попроще, другая значительно сложнее.

— Давайте начинать с простой, — улыбнулся хозяин.

— Первая — ме нужна россыпь мелких чёрных бриллиантов. Магически активные, желательно разного размера, до карата.

Бенцион поднял брови.

— Сколько штук?

— Около ста на текущий заказ, плюс резерв.

— Это, Александр Васильевич, как раз очень удачно. Чёрные бриллианты — наш конёк уже три поколения. Мы сотрудничаем с одной шахтой в Ботсване и с семейной гранильней на окраине Антверпена. У нас здесь чёрных — в избытке. Сейчас покажу.

Он поднялся и подошёл к сейфу, достал из глубокого внутреннего отделения три плоских планшета, обтянутых тёмно-синим бархатом, и аккуратно перенёс на стол.

На бархате была россыпь чёрных бриллиантов разной огранки. Круглые, овальные, грушевидные, кушоны, единичные изумрудные. Размеры — от полукарата до пяти сотых. На каждом планшете было карат тридцать общим весом.

Я достал собственную лупу из футляра, придвинул первый планшет и принялся изучать самоцветы.

Огранка у всех была весьма приличная, даже у мелких. Бельгийская работа, без сомнений. Чистоты — разные: некоторые камни были с лёгкими включениями, что для чёрных бриллиантов норма. Магическая активность чувствовалась процентов у трёх-четырёх — под пальцами ощущалось лёгкое покалывание, едва уловимое, как от сухого воздуха зимой. Этого мне за глаза хватало.

— Неплохие камни, — сказал я, не отрываясь от лупы.

Бенцион сдержанно кивнул:

— Я бы не стал показывать мусор самому Фаберже…

Я перебрал все три планшета. В голове сразу нарисовалась картина: какие именно отложить под линзовидные галактики, какие — под одиночные звёзды поплотнее, где взять пустые камни, чтобы они просто блестели, а где — несколько активных в ключевых точках композиции. На «Сингулярность» подходили все три планшета. С запасом. Можно было не перелопачивать.

Хорошо. Одна задача сразу была закрыта. Останется лишь найти крупный чёрный бриллиант для Чёрной дыры.

Я отложил лупу и взглянул на Лившица:

— Беру все три планшета. Заверните и оставьте в хранилище до моего отъезда. Расчёт произведём банковским переводом сегодня же вечером.

Бенцион достал из ящика бланк, заполнил аккуратным мелким почерком и передвинул ко мне. Я пробежал глазами, кивнул на цене — она была честная, без накрутки за имя — и подписал чек на наш счёт через швейцарский банк-корреспондент. Глава семьи вызвал внука, Эли вручили бумаги, и он молча унёс планшеты в хранилище.

Бенцион подлил мне кофе.

— Какая вторая задача?

Я отпил и поставил чашку.

— Я ищу крупный цветной бриллиант. От двух карат, обязательно магически активный. Не чёрный. Любой фантазийный — жёлтый, розовый, голубой, шампань — я готов рассмотреть все оттенки. Огранка — не круг. Груша, принцесса, радиант, октагон, в крайнем случае — изумруд…

Бенцион нахмурился и покачал головой.

— Тут, Александр Васильевич, вынужден вас огорчить. У меня сейчас ничего такого нет. Точно нет. Цветные крупные с активностью я последний раз продавал полгода назад — голубой полтора карата ушёл одному американцу. С тех пор — ни одного на руках…

Я кивнул. Что ж, ожидаемо.

— А слышали ли что-нибудь? Быть может, у ваших коллег по сообществу?

Лившиц задумался.

— Слышал кое-что, но точно сказать не возьмусь. Мне нужно поспрашивать и уточнить. У нас здесь, в Антверпене, есть… скажем так, узкий круг семей, которые всё знают друг про друга и редко чужому говорят сразу. Как долго вы пробудете в городе?

— Хотел улетать послезавтра утром, — ответил я.

— Понял. Тогда у меня есть время до завтрашнего вечера. Если что-то всплывёт — дам знать. Куда вам сообщить?

Я продиктовал адрес отеля и номер для связи через мессенджер. Бенцион аккуратно записал их в маленькую кожаную записную книжку, потом поднялся и протянул мне руку.

— Александр Васильевич, очень рад, что мы смогли вам угодить. Ваши бриллианты будут ожидать вас в ячейке Алмазного банка, доступ — в любое время по вашим документам. Я всё оформлю. И знайте — Дом Лившиц рад послужить делу Дома Фаберже. Так было сто семьдесят лет, так будет и впредь…

Я пожал хозяину руку и, пообещав быть на связи, спустился в магазин.

Эли в зале смущённо улыбнулся, проводил нас со Штилем до двери, и колокольчик звякнул у нас за спиной.

На улице продолжал дуть тёплый ветер. Штиль молча взглянул на часы. До встречи со Стерном оставалось около часа.

Мы прошлись пешком. До «Сапфир Хауса», где должна была состояться встреча с брокером, было минут двадцать неспешным шагом. Я не торопился. После долгого перелёта и плотной первой встречи было приятно выпить хорошего кофе, пройтись по узким улочкам Алмазного квартала, потом свернуть на одну из больших улиц и посмотреть, как живёт другой город.

«Сапфир Хаус» оказался современным отелем в отреставрированном здании. Старый фасад из красного кирпича сохранили, а в окна вставили современные стеклопакеты. У дверей дежурил швейцар в зелёной ливрее.

Лобби было просторным и светлым со светлыми коврами и низкими диванами. У стойки портье выстроилась очередь японских туристов с одинаковыми чемоданами на колёсиках. В углу пожилой господин читал «Le Soir», попивая знаменитое бельгийское пиво.

Я оглянулся. С одного из диванов в глубине лобби поднялся мужчина и пошёл мне навстречу.

Морис Стерн в реальной жизни оказался ниже меня на полголовы. Лет шестидесяти, поджарый, редкие седые волосы были зачёсаны назад. Он носил лёгкий песочного цвета костюм-двойку без галстука и начищенные коричневые броги. На запястье я заметил добротные швейцарские часы старого, но не особо разрекламированного бренда. Лицо у Стерна было тонкое, с мелкими морщинами, но взгляд живой, цепкий, считывающий собеседника за две секунды. Хорошее качество для брокера.

— Александр! — Он подошёл и пожал мою руку обеими ладонями. — Наконец-то мы увиделись вживую! Двадцать лет работаем с вашей семьёй, и впервые вижу вас во плоти.

— Морис, безмерно рад знакомству.

Стерн повернулся к Штилю и без церемоний кивнул ему:

— А вы, видимо, помощник?

— Да, — ответил я за Штиля. — Мой ассистент Максим.

Штилю это не понравилось — я понял по едва заметному движению его подбородка. Но представлять его по позывному было уж совсем неправильно.

Мы расположились в дальнем углу кафе и заказали у официанта три кофе. Штиль сел чуть поодаль — слышал всё, но не вмешивался.

— Итак, Александр, перейдём к делу. — Стерн откинулся в кресле. — Барон Кранц прибыл сегодня утром, остановился в отеле «Жулиэн». Камень у него с собой, точнее, в банковской ячейке здесь, в Антверпене. Показ можно провести сегодня, уже через час. Разумеется, если это не нарушит ваших планов…

Я приподнял бровь.

— Сегодня?

— Дилер из Бомбея отказался — ему перебили цену по другому камню в Дубае. Лондонец перенёс на завтра. На сегодня появилось окно…

Неожиданно, но даже хорошо. Меньше времени на торг между покупателями. Да и я, каким бы ни казался уютным Антверпен, хотел бы поскорее вернуться в Петербург.

— Где будет осмотр?

— В банке «Привэ Хоттингэ» на Ру де ла Лои, это не так далеко отсюда. У барона там ячейка, и для подобных сделок они предоставляют комнату с экспертом и всеми необходимыми приборами, а также услуги независимого консультанта. Стандартная практика.

— Разумеется.

Стерн понизил голос:

— Александр Васильевич, я считаю необходимым сказать пару слов о самом бароне. Чтобы вы были готовы…

— Слушаю.

— Отто фон Кранц. Австриец, семьдесят два года. Безупречные манеры, старая школа… У него в пригороде Вены собственный частный музей, который он намерен после смерти передать государству. Кранц — бывший дипломат, банкир, теперь только коллекционирует. Имеет репутацию человека жёсткого, но порядочного — слово держит, но и торгуется до последнего франка. И, Александр Васильевич, ещё одно. Кранц не всегда продаёт экспонаты за деньги.

Я снова приподнял бровь.

— То есть? Обменивает?

Стерн чуть улыбнулся.

— Верно. Денег у него более чем достаточно, род Кранц весьма богат. Барона нередко интересуют конкретные предметы для коллекции. Иногда он продаёт за наличные, но если видит, что у покупателя есть что-то для него интересное, может предложить обмен. И я подумал, что в контексте того, что вы — Фаберже…

Плохо. Но я сдержанно кивнул:

— Принял к сведению.

Стерн допил кофе и поднялся.

— Если вы готовы к встрече… Машина у входа.

— Готов. К чему тянуть?

Мы вышли на улицу. У тротуара ждал чёрный «Мерседес» с водителем в белоснежных перчатках. Мы расселись, и автомобиль беззвучно тронулся.

Я смотрел в окно на проплывающие фасады и думал, что каждый раз в Антверпене всё заканчивается одинаково. Что-то всегда хотят выменять.

Здание банка снаружи ничем особенным не выделялось. Серый каменный фасад, старые бронзовые двери, медная табличка с гравировкой «Banque Privée Hottinguer». Воплощение показной европейской скромности.

И всё же я отметил высокий потолок с гипсовой лепниной, мраморный пол с разводами, бронзовые таблички на столах сотрудников, тяжёлые двойные двери лифта. Множество камер, молчаливые охранники, металлоискатели и даже сканеры ладони на входах в некоторые помещения.

Это место не кричало о статусе своих клиентов, но было очевидно, что такой банк — не для всех.

Мои документы проверяли едва ли не с большей тщательностью, чем на границе. Паспорт, лицензия Грандмастера, членство в Гильдии… Штиля провели как сопровождающего — оружия у него с собой не было, в Бельгию мы ничего такого не брали.

— Прошу, господа, — сказал Стерн. — Нас отведут в особое помещение для переговоров.

Под неусыпным присмотром представителя банка мы оказались в тихом сером коридоре с множеством одинаковых дверей. Клерк остановился перед одной из них и прислонил ключ-карту. Раздался щелчок автоматического замка, и сопровождающий распахнул перед нами дверь.

— Прошу вас.

Кабинет оказался довольно просторным. Посередине стоял большой стол, над ним — мощная лампа с регулятором интенсивности и спектра. На столе уже были приготовлены различные измерительные приборы: рефрактометр, дихроскоп, спектроскоп, электронные весы до сотых грамма, ювелирная лупа на штативе.

Нас уже ждали двое. Один — мужчина в чёрном костюме и с бесстрастным лицом — явно был ещё одним представителем банка. Но меня больше заинтересовал второй — тот, что сидел в кресле. При нашем появлении он неторопливо поднялся и сделал шаг навстречу.

— Барон Отто фон Кранц, — шепнул мне на ухо Стерн.

Кранц оказался высоким, сухим и прямым, как трость. Лет семидесяти, может, немногим больше. Узкое лицо, тонкие губы, длинный прямой нос. Наверняка в молодости он слыл красавцем.

На бароне был костюм-тройка английского кроя без единой лишней складки. Когда он поднимался, рукав задрался, и я рассмотрел часы — «Патек Филипп» старой модели. На безымянном пальце левой руки сверкнул перстень с родовым гербом, рисунок которого я не успел толком разглядеть.

— Господин Фаберже, — произнёс барон по-английски и протянул мне руку. — Очень приятно. Морис рекомендовал вас как редкого собеседника.

Я ответил на приветствие и невольно отметил, что у этого старика хватка была крепче, чем у иных тридцатилетних.

— Барон. Для меня честь быть представленным вам.

Стерн коротко представил Штиля как помощника. Тот молча отошёл к стене, держа выход и всех собеседников в поле зрения.

Кранц улыбнулся.

— Я давно с уважением слежу за работами вашего Дома. В моей коллекции четыре предмета фирмы Фаберже разных периодов. Миниатюрный портсигар с гильошированной эмалью восьмидесятых годов девятнадцатого века особенно мне дорог.

Я улыбнулся.

— Прекрасный выбор. Конец позапрошлого столетия — время рассвета искусства эмали.

— Дом Фаберже сохранил ту самую технологию. Это редкость в нынешние времена…

Обмен любезностями длился ещё минуту. Мы прощупывали друг друга, как осторожно проверяют хрупкий изумруд перед закрепкой.

Эксперт банка, до того стоявший у стены, кашлянул.

— Господа, готовы ли вы увидеть предмет встречи?

— Конечно, — кивнул барон. — Покажите нашему гостю камень.

Эксперт открыл ящик, аккуратно поднял подушечку и перенёс на основной стол под лампу. Затем отрегулировал свет — теперь это был нейтральный белый дневного спектра.

Я увидел самоцвет не на фотографии, а вживую — и на секунду забыл, зачем сюда пришёл.

Голубой бриллиант грушевидной огранки не просто покоился на бархате под лучами лампы. Нет, он жил! Глубокий, насыщенный голубой, и чистый, как майское небо. Редкая категория, которую обычно видишь только в больших аукционных каталогах.

Огранка стоила отдельного внимания. Длина чуть больше десяти миллиметров, тонкий, изящный кончик, сорок восемь выверенных граней, идеальная симметрия. Грани отбрасывали на бархат тонкие голубые блики — каждая работала, ни одна не была мёртвой.

Я надел перчатки. Эксперт банка подал пинцет с пластиковыми наконечниками. Я взял камень и сразу почувствовал его силу.

Не просто магически активный самоцвет, а по-настоящему мощный. Воздушная стихия в чистейшей своей форме. Я знал, как должны звучать алмазы, и этот звучал, как басовая струна хорошего рояля — глубоко, чисто.

Я прокатил бриллиант по углам, проверил преломление света на гранях. Под лупой ещё раз пробежался по огранке — пропорции были выверены до сотых долей миллиметра. Спектр чистый, никакой синтетики, никаких облагораживаний цвета.

Это был тот самый камень.

Я аккуратно положил бриллиант обратно на подушечку, снял перчатки и повернулся к Кранцу.

Барон сидел напротив и терпеливо ждал моего вердикта. И, конечно, всё это время следил за мной — за моим лицом, за моими руками, за паузами. Бывший дипломат, как-никак.

Я устроился в кресле напротив.

— Барон, камень великолепен. Я готов вести более предметную беседу.

Кранц улыбнулся.

— Вот за это я и люблю работать с настоящими мастерами. Никакого театра. Сразу к делу.

Он сложил пальцы домиком. Стерн отошёл к стене, не вмешиваясь, — его роль на этом этапе закончилась. Эксперт банка тихо опустил камень обратно в ящик и защёлкнул замок.

Кранц неторопливо изложил условия.

— Цена моего камня вам уже должна быть известна — пятьдесят пять тысяч долларов. Это не торговый ход, господин Фаберже. Я не буду торговаться.

Я молча кивнул.

— Однако, — продолжил барон, — я предпочитаю обмен, если есть возможность. Деньги меня интересуют меньше, чем семейная коллекция. И у вашего Дома есть в собрании одна вещь, о которой я давно мечтаю. «Морозный папоротник». Брошь из платины и бриллиантов, конец девятнадцатого века. Работа основателя фирмы — самого Петра Карла Фаберже. Я готов отдать вам этот голубой бриллиант в обмен на «Морозный папоротник» без доплаты с вашей или моей стороны.

В комнате стало очень тихо. Стерн выразительно уставился на меня, словно напоминая о том, что он же мне говорил.

«Морозный папоротник». Губа у барона не дура, однако.

Я помнил эту брошь до последнего листочка. Я сам её делал, в прошлой жизни, в восемьдесят девятом году, по заказу супруга одной баронессы. Дама отмечала именины зимой, и её мужу хотелось подарить жене что-то тематическое. В итоге родился этот папоротник: платиновые стебельки, резные перья листьев, и по всему рисунку — россыпь мелких бриллиантов, как иней.

Правда, через какое-то время брошь оказалась на закрытом аукционе в Цюрихе — знатная семья терпела бедствия и распродавала драгоценности. Сумма была серьёзная, тогда залез в резервы, но выкупил её. И с тех пор «Морозный папоротник» был частью коллекции Дома Фаберже.

Это не моя брошь. Это семейная ценность. И, что важнее, вещь, которая была дорога Лидии Павловне — она любила носить её, особенно зимой. И эта брошь чудесно смотрелась, когда мать Александра закалывала ею шаль.

Нет, «Папоротник» я отдавать не буду. Нужно придумать, как выкручиваться.

— Почтенный барон, ваше желание мне более чем понятно, — улыбнулся я. — И, признаться, оно мне делает честь — вы знаете нашу историю и наши работы лучше многих. Но «Морозный папоротник» — вещь, которой я единолично распоряжаться не могу. Это семейная реликвия, и в нашем Доме отец принимает решения по таким предметам лично. И, говоря откровенно, я уверен, что отец на этот обмен не согласится.

— Почему же?

Я решил не лгать. Это е тот случай, когда нужно придумывать оправдания.

— Эту брошь носит моя мать. Не может же уважающий себя муж лишить супругу любимого украшения!

Кранц слегка приподнял бровь — без раздражения, скорее с любопытством. Хороший признак.

— Понимаю, — спокойно сказал он. — Что ж, безмерно жаль… Однако без обмена, скажу честно, я предпочёл бы выставить бриллиант на аукцион. Раз не получится обменять на что-то стоящее, то я хотя бы смогу выручить за него крупную сумму. А вот пополнить коллекцию подлинной работой Петра Карла — другое дело…

Я подался чуть вперёд.

— Если вас интересуют работы моего великого прапрадеда, быть может, я мог бы предложить вам альтернативу «Морозному папоротнику»?

Кранц приподнял бровь чуть выше — теперь уже с явным интересом.

— Слушаю, господин Фаберже.

Я быстро пробежался по импровизированной шкатулке у себя в голове.

Можно использовать вещи из дачного тайника! Полтора века они пролежали в леднике, потом были украдены, потом возвращены через Дядю Костю и официально оформлены в Департаменте. Каждая вещь была задокументирована, на каждой стоит клеймо, у каждой — экспертное заключение Гильдии. С точки зрения легализации — белее некуда.

В тайнике лежали четыре готовых изделия и россыпь камней. Камни Кранцу можно не предлагать — он коллекционер изделий, а не самоцветов. По изделиям выбор был ограниченный, и я перебрал его за несколько секунд.

Женский перстень с сапфиром и аквамаринами, защитный артефакт от стихии воды — серебро, небольшой, малозаметный. Дамский. Для Кранца с его частным музеем — мелковато.

Мужской перстень со звездчатым рубином и гранатами на платине — уже гораздо эффектнее. Но звездчатый рубин на платиновом перстне — это всё-таки личное украшение, а не музейный экспонат. Артефакт для усиления огня — узкая специализация, под коллекционный показ слабо ложится. Хотя… Можно рассмотреть.

Но я был готов предложить на обмен алмазный кулон. Прост по форме, великолепен по исполнению. Овальной формы, в центре — прозрачный алмаз около двух карат, по бокам — два александрита и четыре топаза. Художественная композиция с двойным контуром усиления воздушной стихии. Артефакт активный, рабочий, я лично проверял.

И, что важно, по совокупной стоимости — алмаз плюс два александрита, плюс четыре топаза, плюс золото, плюс клеймо Петра Карла, плюс рабочий артефакт усиления воздуха — кулон спокойно перекрывал пятьдесят пять тысяч долларов за голубой бриллиант.

Я кивнул сам себе, достал телефон и открыл закрытую папку — там хранились фотографии и видео всех предметов из тайника.

— Барон, я не привык быть голословным. Позвольте показать вещь, которую я хочу предложить в качестве альтернативы.

Я передал ему телефон. Кранц достал из нагрудного кармана очки в золотой оправе, надел и впился взглядом в экран.

Наблюдать за изменением в его лице было интересно. Сначала — нейтральное выражение и даже лёгкое раздражение во взгляде. Но секунд через двадцать его желваки дрогнули. Барон заметил клеймо.

Он пальцами увеличил один из снимков и внимательно рассматривал александриты.

Наконец, Кранц перевёл взгляд на меня.

— Это та работа, что я думаю?

Я кивнул.

— Кулон работы Петра Карла Фаберже. Названия у него нет, поскольку делался он не на заказ, а по зову сердца и никогда не был выставлен на продажу. Изделие конца восьмидесятых годов девятнадцатого века. Якутский алмаз около двух карат, два уральских александрита по карату, четыре топаза и мелкая россыпь бриллиантов. Артефакт проверен и зарегистрирован имперским Департаментом по контролю оборота магических артефактов. У нас есть полный пакет документов: химия, экспертиза клейма, описание контура. История кристально чистая. Более того, это эксклюзив.

Кранц медленно опустил телефон, не выпуская его из рук.

— И вы готовы отдать этот кулон?

— Готов рассмотреть как альтернативу «Папоротнику». Мне нужен ваш голубой бриллиант.

Барон помолчал, снял очки, аккуратно сложил и убрал в карман. А потом поднял на меня светло-серые глаза.

— Господин Фаберже, я должен подумать. Это… Это очень неожиданное предложение. Пожалуйста, дайте мне минуту.

— Разумеется.

Кранц поднялся и подошёл к зарешеченному окну. Встал, заложив руки за спину, и смотрел на улицу — на старый антверпенский фасад напротив, на голубей на карнизе, на проезжавший внизу синий трамвай.

Довольно длинная пауза для переговоров такого уровня, но я не торопил. Барон думал, и его мысли стоили моего терпения.

Стерн молча стоял у двери. Эксперт банка выжидающе глядел на клиента. Штиль за всё это время даже не пошевелился.

Прошло около двух минут. Наконец, Кранц медленно повернулся, вернулся к столу, сел в кресло и снова сложил пальцы домиком.

— Господин Фаберже, признаюсь, я шёл на эту встречу с твёрдым намерением получить «Морозный папоротник» или ничего. Но то, что вы предложили, неожиданно. Я знал, что в коллекции вашего Дома есть и другие работы Петра Карла, но об этом кулоне я ранее не слышал. Он, насколько я понимаю, всё это время был в семейной коллекции?

Я кивнул:

— Да, примерно полтора века. Недавно мы обнаружили тайник моего прапрадеда, Петра Карла. Этот кулон — часть тайника.

Кранц чуть улыбнулся.

— Хорошая история. Исчезнувшая драгоценность, которую нашли спустя десятилетия! Музейные посетители любят такое.

Купился! Впрочем, я не сказал ни слова лжи.

— Я готов рассмотреть обмен, — сказал Кранц. — Голубой бриллиант на кулон работы Петра Карла. Но с условием. Я хочу увидеть кулон вживую и проверить с помощью местных экспертов.

Ничего особенного на месте барона я бы поступил точно так же. В мире ювелиров на слово верят, но и проверок не чураются.

— Разумеется, — отозвался я.

— И, увы, я стеснён в сроках. В середине августа я отправляюсь в Штаты на четыре месяца. До отъезда я бы хотел закрыть сделку. Это значит, что я готов ждать до тринадцатого августа, не позже.

Я мысленно прикинул сроки. Нужно оформить в Департаменте разрешение на вывоз кулона за границу, перевезти кулон с охраной, провести экспертизу на месте, оформить договор обмена с двумя сертификациями, перевезти оба предмета через таможни.

Реально, но впритык. Особенно с учётом визита китайского императора, выставка в Зимнем, «Сингулярность» и подмена «Большого букета». Как обычно, нужно выкручиваться…

— Принимается, — кивнул я.

— Место встречи — на ваш выбор. Антверпен я как город не люблю, предпочёл бы Вену — у меня там частный музей и проверенные эксперты. Но если вам удобнее — приезжайте сюда.

Антверпен лично мне был удобнее, у меня здесь Стерн со связями и Лившицы на подхвате. Но Кранц точно оценит жест уважения.

— Вена, — ответил я. — Я смогу привезти кулон к вам для осмотра экспертами.

Кранц удовлетворённо улыбнулся.

— Благодарю, господин Фаберже. Уверен, вам доставит удовольствие и мой частный музей…

— Тогда мы согласны по всем пунктам.

Барон поднялся. Я тоже. Мы снова пожали руки.

— Что ж, господин Фаберже. До встречи в Вене. Буду с нетерпением ждать от вас новостей. Господин Стерн передаст вам мои контакты.

— До встречи, барон.

Стерн оформил со своей стороны короткий протокол — стандартная брокерская форма для предварительной сделки.

Камень убрали в ячейку. Эксперт лично проводил его в сейфовый отдел. Кранц вышел вместе с экспертом и исчез в коридоре.

Я остался со Стерном в переговорной. Брокер усмехнулся.

— Я знал, что вы что-то придумаете, но было приятно посмотреть на это своими глазами. Не каждый день мне приходится наблюдать, как клиент всего за восемь минут прогибает матёрого коллекционера…

Мы вышли из здания банка, и нас окутал тёплый антверпенский вечер. Уже стемнело, зажглись фонари, горели вывески магазинов и кафе, а старый кирпич фасадов отдавал дневное тепло.

По дороге в отель я молча смотрел в окно. Времени до середины августа было меньше, чем могло показаться. Оформление разрешения на вывоз — та ещё бюрократия. Возможно, Денис сможет с этим помочь, но и он не всесилен. Если чиновники из Министерства культуры признают кулон особо ценным предметом, могут и вовсе запретить вывоз.

Сам по себе кулон был просто артефактом высшего порядка, и вся его ценность заключалась в первую очередь в клейме мастера.

Но тут помочь мне — в интересах самого Дениса…

Самолёт приземлился в Петербурге около десяти утра.

Антверпенское путешествие оставило у меня странное послевкусие. Бельгийский голубой бриллиант застрял в банковской ячейке — вроде бы достижение с учётом того, что я не отдал любимую брошь матери. Но домой я возвращался не с трофеями, а с тяжёлым сердцем: за два месяца обменять кулон у Кранца, не нарушив ни одного из двух множества бюрократических протоколов — и так, чтобы об этом не прознала Лена.

Антверпен провожал меня тёплым ветром, а вот Петербург встречал совсем иначе.

Над городом висело низкое серое небо. По стёклам били мелкие капли — не настоящий дождь, а моросящее напоминание о том, что лето здесь иногда — просто календарный период. На асфальте блестели лужи. Встречающие у выхода зябко поднимали воротники.

Штиль молча принял у меня сумку, выгрузил наши чемоданы в багажник машины и сел за руль. Я устроился рядом.

— Домой? — лаконично спросил Штиль.

— Домой, — кивнул я.

По дороге мы долго не разговаривали. Я смотрел на знакомые серые пейзажи, низкие тучи, плоский горизонт. После антверпенских фронтонов и бельгийского кирпича казалось, что я вернулся не в другой город, а в другую эпоху. Петербург ничего никому не доказывал, не пытался понравиться.

Дома нас встретила Марья Ивановна — в кухонном переднике, с полотенцем, переброшенным через плечо, и с обычным выражением суетливого беспокойства на лице.

— Александр Васильевич, голубчик, наконец-то! А я как раз пирог в печь поставила. С капустой, как вы любите. Щи уже настоялись, а вчера щука была свежая, я заливное сделала. Извольте откушать, у вас вид — будто вас три дня голодом морили! Совсем эти бельгийцы стыд потеряли!

— Меня кормили, — улыбнулся я. — За что и страдаю. Спасибо, Марья Ивановна, но я через час обедать буду с Денисом. Если щи останутся к вечеру — буду благодарен.

— Уж постараюсь, чтоб остались, — пообещала домоправительница и скрылась на кухне.

Отец был в мастерской — судя по всему, доводил до ума очередной браслет для Военного министерства. Лена в кабинете говорила по видеосвязи с Овчинниковым — до меня доносился её ровный деловой тон, и я не стал её отвлекать. Лидия Павловна в студии правила галактики «Сингулярности» — я заглянул на минуту, увидел её склонённую над планшетом фигуру и стопку акварельных набросков на столе. Она махнула рукой, не отрываясь от экрана:

— Сашенька, давай вечером. Я тут спираль никак не могу свести…

— Хорошо, мама.

О чёрных бриллиантах я коротко отчитался — камни есть, остался только крупный для «чёрной дыры». И — никаких деталей о встрече с Кранцем, пока что. Занятость семьи сегодня была очень кстати. Лишние расспросы — лишние объяснения, а у меня их пока не было.

Я поднялся к себе, разобрал сумку, переоделся и проверил почту.

Сообщение от Дениса: «Давай пообедаем сегодня! Где тебе удобно?»

Письмо от Бенциона Лившица: он обзвонил коллег. По крупному цветному камня пока тишина, но нашлись две зацепки — одна в Тель-Авиве, одна в Дубайском эмирате. Обе сомнительные, но пока пусть повисят. Мало ли что.

Нужно было встретиться с Денисом. Чем быстрее мы запустим процесс оформления бумаг, тем лучше.

Я набрал Ушакову сообщение: «„Подворье“, у Исаакия, в час. Идёт?»

Ответ пришёл через полминуты: «Отлично! Забронируй стол».

Я надел светлый костюм, прихватил из сейфа папку с документами по описи Тибо. Кулон сегодня брать не стал — без бумаг лишний раз вытаскивать его из сейфа смысла не было.

До ресторана я решил пройтись пешком, к неудовольствию Штиля. Будь его воля, он бы меня вообще запирал в бункере. Но я любил ходить, это ещё со стародавних времён прочищало мне голову.

Большая Морская, через перекрёсток, на Малую Морскую… До «Подворья» — двадцать минут спокойным шагом. Штиль шёл сзади на полшага сбоку, как обычно. Моросящий дождь закончился, на тротуарах блестели лужи, и в одной из них я увидел отражение купола Исаакия. Красота да и только…

У дверей ресторана швейцар в длинном тёмно-зелёном кафтане поклонился мне в пояс.

— Прошу, сударь…

«Подворье» был рестораном традиционной русской кухни, без модернистских заигрываний. Тёмное дерево с резьбой, скатерти из домотканого полотна, серебряные приборы с гравировкой. На стенах висели гравюры старого Петербурга в простых деревянных рамках: Гостиный двор, Петербургская сторона, биржа на Стрелке. У окна на отдельном столике стоял настоящий медный самовар — не электрический, а старинный, дровяной, и над ним поднимался едва заметный дымок.

Окна заведения выходили на боковой фасад Исаакиевского собора — внушительный сосед для обедающих.

Денис уже сидел за круглым столом в дальнем углу у окна. Сегодня он был одет не по форме. В светлом летнем костюме, без галстука, чуть осунувшийся — видимо, ночь у него выдалась беспокойная. Товарищ поднялся мне навстречу, мы пожали руки, а потом, через мгновение, обнялись по-братски.

— Ну, рассказывай, — сразу сказал он, ещё не отпустив моего локтя.

— Ну уж нет, сначала закажем. Я с самолёта, а сам знаешь, как там кормят…

Денис рассмеялся и сел на место.

К нам подошёл официант в косоворотке с вышивкой по вороту. Я заказал нестареющую классику: расстегаи, борщ, телячьи биточки по-русски и графин клюквенного морса. Денис выбрал щи с белыми грибами, курник и заливное из судака. Графин водки и разносолы он добавил уже в конце, со словами:

— Мне сегодня нужно.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Нет, я понимаю, что такой стол наводит на мысль раздавить пару мух, но на тебя это не похоже, Денис.

Ушаков покачал головой.

— Расскажу, но позже. Давай сначала ты, про Антверпен.

Пока несли закуски, я поведал о том, какой камушек мне приглянулся.

— Голубой бриллиант, два с четвертью карата. Цвет — fancy intense blue, что в переводе с международного на нормальный человеческий — надо брать. Огранка — грушевидная. Бельгийская работа, идеальная симметрия. Магически активный настолько, что вашим с Леной внукам в наследство останется.

Денис тихо присвистнул.

— Серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Для Лены он будет идеален.

— Цена? Всё те же пятьдесят тысяч долларов?

Я печально усмехнулся.

— Барон теперь не хочет денег. Он хочет одну из работ моего прапрадеда.

Денис замер с вилкой, на которую был наколот груздь.

— Какую?

Я рассказал про «Морозный папоротник» и почему это было невозможно. И о том. Что предложил альтернативу — кулон из тайника в Левашово.

Денис сосредоточенно слушал. Потом понимающе кивнул:

— Бумаги. Тебе нужны документы на вывоз, так?

— Ага, — кивнул я. — Кулон — официально зарегистрированный артефакт, работа Петра Карла Фаберже. Чтобы вывезти его из страны под сделку — мне нужно разрешение. И вот тут главная сложность.

Денис уже и сам всё понял.

— Министерство культуры.

— Именно.

Я не удержался от лёгкой улыбки.

— И заметь, какая ирония. Зубастость нынешнего Минкульта — в некоторой степени моя личная заслуга. После истории с Хлебниковым и Волковым, когда выяснилось, что из Бриллиантовой палаты Кремля было вывезено и продано на иностранных аукционах несколько ценностей, Министерство встало на дыбы. С тех пор всё, что подходит под категорию «культурная ценность государственного значения», на вывоз идёт через игольное ушко. А работа Петра Карла Фаберже — это, считай, идеальное попадание в эту категорию.

— И ты сам теперь не можешь вывезти свою же фамильную вещь, — Денис усмехнулся. — Без бумаг.

— Именно. Сам себе вырыл эту яму, да кто ж тогда знал… Поэтому мне нужна твоя помощь, Денис.

Официант налил Ушакову немного прозрачной жидкости в крошечную рюмку и отошёл. Денис выпил, закусил огурчиком, вытащил из внутреннего кармана записную книжку, открыл на чистой странице и достал ручку.

— Так. Что нужно?

— Первое — разрешение Департамента на вывоз. Это твой профиль. Второе — заключение Министерства культуры, что предмет не является объектом культурного наследия и может быть вывезен за границу. Это уже не твой профиль, но через личное обращение от Департамента, наверное, реально.

— Реально, — кивнул Денис. — Кулон у тебя?

— В семейном сейфе.

— Привози завтра ко мне в Департамент. Я подниму все документы по описи Тибо, мы оформим внутреннее заключение Департамента, что вывоз не нарушает интересов нашего ведомства и государства. С Минкультом я обсужу — у меня там есть человек, который любит Фаберже не меньше, чем твой барон. С ним поговорю лично, тет-а-тет. Думаю, за пару недель управимся с этой бюрократией.

Хорошо. Значит, Денис в деле. А он слов на ветер не бросал.

Принесли наш заказ. Тесто было рассыпчатым, тёплым, осетрина — нежной и слегка пряной. Борщ дымился, и пар поднимался прямо к лампе над столом. Денис кивнул на графин с крепким, но я покачал головой — не сегодня.

Несколько минут мы ели молча. Потом Денис, не глядя на меня, аккуратно положил ложку и произнёс:

— Саша, нужно решить по деньгам.

Я понял, к чему он клонит, и сразу перебил:

— Денис, отставить. Кулон — из семьи, кольцо — тоже для семьи. Ты — для меня уже почти брат, а скоро, даст бог, будешь больше, чем брат.

— Нет, — спокойно сказал Денис и поднял на меня глаза.

— Денис…

— Саша, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Я люблю тебя как родного. Но я граф Ушаков, и меня с детства учили платить за то, что я беру. Ты отдаёшь за этот бриллиант предмет из семейной коллекции. Работу своего прапрадеда! Это уровень солидной сделки, не подарок, за такие деньги вообще убить могут! И я не позволю тебе вытащить такие деньги из семейного бюджета. Я отдам тебе деньги.

Я молчал, давая ему договорить.

— Если я не заплачу за этот кулон, — сказал Денис, — я не смогу с чистой совестью надеть кольцо на палец Лене.

Я отложил вилку и посмотрел на товарища. Денис говорил всерьёз. Без без аристократической фанаберии — он действительно так это видел.

— Сколько ты готов отдать?

— Шестьдесят тысяч. В рублях, по курсу на день сделки. Денег у меня хватит, не волнуйся.

— До продажи машины мы вроде договаривались не доходить, — улыбнулся я.

— И не дойдём. Хватит без неё.

Я медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда у меня встречное условие. Заплатишь по факту обмена. Не сейчас, а потом, когда я привезу бриллиант из Вены. Если Кранц вдруг откажется на месте — мы остаёмся с кулоном, и денег не нужно.

— Принято.

Официант снова плеснул горькой в рюмку Дениса, и тот, наконец, признался:

— Кстати. Я говорил с отцом.

Я поднял глаза. Ну вот. Так и думал.

— И?

Денис горько усмехнулся.

— Ровно так, как ты и предсказывал, Саш. Только хуже.

— Рассказывай.

Денис помедлил, потом негромко начал — без надрыва, но с едкой иронией, с какой обычно рассказывают о неприятных, но уже пройденных вещах.

— Я приехал к нему позавчера вечером. Сел напротив, посмотрел в глаза и сказал прямо, что собираюсь жениться на Лене и скоро сделаю ей предложение. И хочу, чтобы он узнал об этом заранее.

Я внимательно слушал.

— Минуту он молчал. Потом сказал: «Ты пошутил, Денис». Я ответил: «Нет, не пошутил». Тогда он сказал: «Тогда уйди из этого дома и не возвращайся, пока не очнёшься».

Денис усмехнулся.

— Ну а дальше… Ты моего отца знаешь. Я не ушёл, он закричал, потом я закричал… Полчаса мы орали друг на друга так, что прибежала мать — убедиться, не убиваем ли мы друг друга. Она встала между нами и попыталась нас успокоить. Не помогло. Тогда отец молча подошёл к стене, снял с крюков дедово охотничье ружьё и встал с ним посреди гостиной…

Я приподнял бровь.

— Заряженное?

— А чёрт его знает! — Денис нервно рассмеялся. — Скорее всего, нет. Оно у него уже лет двадцать там висело… Но в тот момент я как-то не хотел проверять, заряжено ли оно. Отец стоял с ружьём наперевес и кричал, что лучше пристрелит меня сам, пока я не успел навлечь позор на род Ушаковых. Из, как он выразился, отцовского милосердия.

Я не удержался от смешка.

— Вот оно, старое дворянство.

— Её богу, мы же не в позапрошлом веке живём, — кивнул Денис. — Мать в слезах схватила его за приклад и едва отняла ружьё. Я взял пиджак и уехал, не прощаясь.

— А потом? — спросил я.

— Ничего. Со вчерашнего дня — ни звонка, ни сообщения. Думаю, мать с ним сейчас работает, хотя вряд ли он её послушает с учётом того, в каких они отношениях…

— А сама она не против твоего выбора?

Денис покачал головой.

— Нет. По крайней мере, мне она ни разу не возразила.

Итак, графиня Ушакова на нашей стороне. Это уже было что-то.

Я отпил чая.

— Денис, ты же понимаешь, что после такого разговора он может пойти дальше? Не пристрелит тебя из ружья, конечно. Но связей у него достаточно, чтобы создать тебе проблемы. И, что для меня важнее, — чтобы создать проблемы Лене.

Денис подался вперёд.

— Саша, я об этом уже думал. И вот что я решил. Отец — кремень, его взглядов уже не изменить. Это не Майдель, которого можно прижать через тётушку Шувалову. Это другой калибр и другая порода. Поэтому я не собираюсь его убеждать. Я просто пройду мимо. Сделаю предложение Лене, получу её согласие. И мы поженимся. А отец будет вынужден смириться — или мы будем общаться через мать. Точка.

— А карьера?

— Если он попробует через свои связи — у меня тоже есть свои. Я директор Департамента, а не простой кабинетный чинуша. Если отец пойдёт против меня — может и себе проблем получить.

Я молча кивнул. Логика была железная. И всё-таки.

— Лена, — сказал я. — Это может по ней ударить.

— Лену я уберегу, — твёрдо ответил Денис. — Обещаю.

Это было правдой, точнее, Денис был в этом уверен. А вот я — не до конца.

— Денис, просто обещай: если что — сразу скажешь. Не молчи и не пытайся разруливать в одиночку. Лена — моя сестра. Я в стороне не останусь.

— Обещаю.

Мы подозвали официанта и рассчитались — Денис настоял на том, что сам закроет счёт.

— Завтра в Департаменте, в десять? — уточнил я.

— Жду тебя с кулоном и всеми документами.

Швейцар распахнул двери, и мы вышли на улицу. Дождь окончательно прошёл, асфальт уже подсыхал, и над Исаакием в просвете облаков светило бледное послеполуденное солнце. Машина Дениса — чёрная, с водителем — стояла у тротуара в десяти шагах.

— Тебя подвезти? — спросил он.

— Пройдусь, — ответил я. — До дома десять минут, а в голове надо кое-что разложить.

Денис кивнул, ничего не уточнил. Просто пожал мне руку.

— Жду завтра.

— До встречи.

Он сел в автомобиль, водитель закрыл за ним дверь и вернулся за руль. Машина мягко отъехала, обогнула квартал и скрылась за углом.

Я повернулся к Штилю.

— Идём пешком.

Штиль молча кивнул и шагнул на полшага позади и сбоку. Я сделал два шага в сторону Невского, и в этот момент к тротуару у моих ног беззвучно подкатил ещё один чёрный автомобиль.

Без мигалок, без флажков, но с номерами, которые показались мне смутно знакомыми. Современный седан без отличительных знаков, тонированные стёкла…

Стекло заднего пассажирского окна плавно опустилось, и я увидел знакомое лицо.

Подполковник Крылов из Особой канцелярии.

— Александр Васильевич, — спокойно произнёс он. — Добрый день. Не желаете ли проехаться? Подвезу до дома.

Шансов, что он появился здесь случайно — зеро. И отказываться от такого предложения не стоит. Я переглянулся со Штилем и коротко кивнул.

— Буду признателен.

Я обошёл машину, открыл заднюю дверь и сел рядом с Крыловым. Штиль устроился впереди, рядом с водителем. Водитель — крепкий мужчина лет сорока в чёрном костюме — коротко кивнул Штилю и без вопросов завёл мотор.

— Куда едем, Александр Васильевич? — вежливо спросил Крылов. — На Большую Морскую?

— Полагаю, вы и так знаете, — улыбнулся я. — Угол с Кирпичным переулком.

Машина бесшумно тронулась.

Крылов внимательно посмотрел на меня поверх очков в тонкой металлической оправе.

— Александр Васильевич, — наконец произнёс он. — У меня есть новости по вопросу, который мы с вами недавно обсуждали. Полагаю, вам стоит это знать.

Крылов нажал кнопку на подлокотнике. Из верхней панели бесшумно опустилась матовая разделительная ширма между передними и задними сидениями. Звук в салоне стал глуше — словно мы оказались в небольшой переговорной, и весь Петербург остался по ту сторону тёмного стекла.

— Так удобнее, — спокойно произнёс Крылов. — Ваш помощник, конечно, человек проверенный, но привычки есть привычки.

Понятно. Разговор будет серьёзный.

Я молча кивнул. Не первый раз общался с представителями особых структур.

— Александр Васильевич, — Крылов сложил руки на коленях. — Я приехал к вам с новостями. Мы обязаны вашему вовремя сделанному звонку и тем соображениям, которыми вы со мной поделились. Благодаря этому наше ведомство сработало быстро. И, поверьте, не каждый день нам так везёт с помощниками.

— Слушаю внимательно.

— Подмена «Большого букета» раскрыта, Александр Васильевич. Виновные установлены. Оба.

Я коротко кивнул и продолжил слушать.

— Первый — полагаю, хорошо знакомый вам Жан-Батист Дюваль. Придворный ювелир её императорского величества. Грандмастер восьмого ранга.

Я невесело усмехнулся.

Логично — у Дюваля, как придворного, был доступ в Алмазную комнату. Императрица много лет заказывала у него украшения и артефакты, а к таким мастерам режим всегда мягкий: минимум проверок, разрешённая работа с экспонатами для подгонки и реставрации. Прекрасное прикрытие.

— И, — Крылов сделал короткую паузу, — второй. Николай Евгеньевич Бертельс.

Тут уж я не сдержался.

— А он-то там каким боком оказался⁈

Крылов внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— Что именно вас удивляет, Александр Васильевич?

— Интересный тандем. Неожиданный, я бы сказал. Интересно, как Бертельс смог уговорить Дюваля на эту аферу.

Теперь настал черёд Крылова улыбаться.

— То есть вы уверены, что зачинщик — Бертельс? Почему?

Забавно. Особая канцелярия и так знала большую часть нашей истории. Но раз Крылов хотел услышать всё из моих уст, я не стал отказывать ему в удовольствии.

— Бертельс — сильный артефактор, но мастер второй руки. Талант есть, гениальности нет. И, что хуже, есть зависть, которая искажает всё, чего он касается. Бертельс работал против нашей семьи: шпионил через помощников, пытался подменять камни в наших поставках. Всё это в своё время дошло до Ковалёва, и Ковалёв обещал разобраться. Но Бертельс — мастер уровня Грандмастера, выгнать его из Гильдии вот так с разбегу нельзя. Нужны основания посерьёзнее, чем обычные интриги.

— Они теперь есть, — сказал Ковалёв.

— Расскажете, как вы их раскрутили?

Крылов чуть наклонил голову, словно сомневался, но всё же решил рассказать.

— По вашему совету мы подняли все журналы посещений Алмазной комнаты за четыре года, начиная с последней официальной ревизии. Сопоставили с реестром Грандмастеров, способных воспроизвести контур такого качества. И получили семь совпадений. Из них пятеро отпали по разным причинам: возраст, длительные отъезды, проверенные алиби, узкая специализация. Остались двое — Дюваль и Бельский.

— Бельский? — приподнял я бровь.

— Был в списке как возможный исполнитель — он работает с защитными артефактами. Но Бельский отпал на втором этапе: посещений Алмазной комнаты у него за четыре года всего два, и оба — в составе официальных делегаций.

— А Дюваль?

— Шестнадцать визитов. Из них восемь — без сопровождения, по статусу придворного ювелира. И один визит — за десять дней до того, как вы обнаружили подмену «Букета».

Полагаю, у Дюваля было достаточно времени, чтобы совершить подмену, особенно если копия уже была готова и привезена в кейсе под видом инструментов для реставрации.

— Дюваль признался, — продолжил Крылов. — Он рассчитывал переправить оригинал во Францию, через знакомого антиквара в Финляндском княжестве. Как выяснилось, причиной преступления стали долги по личным проектам, неудачные вложения, давление кредиторов. Дюваль решил, что броши, которую давно никто не носит, не хватятся быстро…

А её бы и не хватились быстро, не реши государь устроить выставку. Что ж, не повезло Дювалю и ой как повезло всем нам.

— Самонадеянно, — отозвался я.

— Дюваль признался и в том, что артефактный контур ему помог скопировать Бертельс. Дюваль — ювелир в чистом виде, но артефактная сторона у него слабее, особенно тонкая разводка контура. А Бертельс по этой части — один из лучших в столице.

Я молча кивнул. Помнил, насколько Бертельс силён в контурах: на гильдейском экзамене на средний порядок он мне подбрасывал ловушку с рваными импульсами и пытался сломать конструкцию нагрузкой. Без хорошего знания контурной механики такие штуки не делают.

— Бертельса взяли вчера утром, — продолжил Крылов. — В офисе на Караванной. Он, впрочем, был в крайнем удивлении.

— Даже так? — усмехнулся я.

— Бертельс утверждает, и упорно, что он действительно помог Дювалю восстановить старый контур середины восемнадцатого века. Дюваль ему объяснил это как задачу для частного коллекционера: владелец заказал реплику «Большого букета» для собственной коллекции, с копией старинных контуров. Бертельс получил сумму за работу наличными и даже провёл её по своей бухгалтерии. И, как он клянётся, понятия не имел, что копию повезут в Алмазную комнату.

Интересно. Я бы не поверил в честность Бертельса, не проведи он деньги официально. Ну какой дурак станет это делать? А если всё же провёл, то, получается, и правда не знал? Как бы то ни было, Дюваль обеспечил проблемы и ему.

— Мы не можем доказать злой умысел господина Бертельса, — вздохнул Крылов. — Переписок почти нет, схема платежей чистая. Бертельса можно было держать под следствием месяца три, а потом всё равно отпустить, если не вылезет ничего нового.

— Значит, отпустят? — удивился я.

— Уже отпустили. Но, Александр Васильевич, — Крылов сухо улыбнулся, — Грандмастер Ковалёв с ним поговорил отдельно. И настоятельно посоветовал господину Бертельсу сменить регион проживания. От него, как выразился Иван Петрович, «стало слишком много проблем для столицы».

— И куда же ему ехать?

— Насколько мне известно, господин Бертельс выбрал Якутск. Будет работать с бриллиантами на главных месторождениях.

Я не сдержал короткой ухмылки.

— Замёрзнет.

— Не наша забота, — сухо ответил Крылов. — И не ваша, Александр Васильевич. Суд над Дювалем будет закрытым, дабы не устраивать шум перед визитом императора Поднебесной. Ему светит значительный срок с конфискацией.

Ожидаемо.

— А «Большой букет»? — спросил я.

— Дюваль не успел переправить оригинал. Подельник в Финляндском княжестве уже договорился с курьером, но мы пришли раньше. Брошь была изъята из частного хранилища в Гельсингфорсе вчера в обед и уже сегодня возвращена в Зимний дворец. Была проведена полная проверка экспертами Гильдии.

Я оживился.

— Кто проверял?

— Осипов и Ковалёв лично. Подтвердили подлинность, контур цел, повреждений нет.

— Хорошо.

Вот теперь и правда можно было выдохнуть. Быстро, однако, работает Особая канцелярия…

— Так что теперь брошь примет участие в выставке. Александр Васильевич, — Крылов посмотрел мне прямо в глаза, — я благодарю вас лично. По существу, скандала удалось избежать лишь потому, что вы заметили подмену вовремя и сразу позвонили мне, а не оставили эту беду на Министерство двора.

— Каждый делает свою работу, Дмитрий Сергеевич, — отозвался я. — И делает её хорошо. Я вовремя заметил, а вы вовремя поймали похитителя.

Крылов аккуратно достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул мне.

— Это благодарственная нота от руководства Особой канцелярии на имя Дома Фаберже. Не государственная награда — она бы привлекла внимание, чего сейчас, перед визитом, нам не нужно. Но факт благодарности зафиксирован, и в архивах Особой канцелярии он останется навсегда.

Я взял лист. Стандартный гербовый бланк, две подписи, печать, всего несколько предложений сдержанного текста. Всё сухо, даже излишне, но и ведомство само по себе не располагало к расшаркиваниям.

— Благодарю, — сказал я, складывая лист обратно и убирая во внутренний карман пиджака.

— Полагаю также, — добавил Крылов, — что вам стоит знать: и министр Императорского двора граф Баранов в курсе вашей роли. Он намерен в скором времени выразить признательность лично. В каком виде, не знаю. Но, если что, не удивляйтесь.

Хорошая новость.

Машина остановилась у крыльца на Большой Морской. Шофёр заглушил мотор, но дверь не открыл — ждал команды.

Крылов протянул мне руку:

— Александр Васильевич, был рад сотрудничать. Берегите себя. В нынешнее время это не пустая формулировка.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Если что — я на связи.

— На связи.

Я выбрался из машины, Штиль молча вышел следом за мной. Крылов кивнул нам через приоткрытое окно, и автомобиль бесшумно тронулся.

Штиль постоял пару секунд, провожая машину взглядом.

— Александр Васильевич, скажите честно, — негромко сказал телохранитель. — У вас хоть где-нибудь в этом городе нет связей?

Я тихо рассмеялся.

— На рыбном рынке вроде нет. И это, кстати, большое упущение. Марье Ивановне бы очень пригодилось.

Штиль едва заметно усмехнулся и открыл передо мной дверь.

Я поднялся к себе, не задерживаясь внизу. Сел в кресло у стола, достал благодарственное письмо из кармана, ещё раз пробежал глазами и убрал в нижний ящик — в металлическую папку для важных бумаг, где у меня лежали ордена, лицензии и пара других вещей, которые однажды могут пригодиться при сложных разговорах.

В кабинете было прохладно — Марья Ивановна перед моим возвращением проветрила, и в окно тянуло влажным петербургским летом. На столе был относительный порядок — стопка нераспечатанных писем, недопитый кофе и фотография семьи на даче в Левашово.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза.

Можно сказать, дело «Большого букета» закрыто. Дюваль, идиот, умудрился же так подставиться… Придворный ювелир, человек, у которого был свободный доступ к самой капризной из коронованных особ империи, теперь будет мастерить какую-нибудь чепуху в тюрьме.

Бертельс отправился в Якутск, чему я во многом был рад. Формально это не наказание, но фактически — почётная ссылка для Грандмастера, которого нельзя выкинуть из Гильдии, но и держать в столице больше нельзя. И в Якутске от него будет побольше толку, чем в Петербурге, где он по большей части плёл интриги, а не работал.

Голова министра двора Баранова уцелела, что важно. Подмена и возврат прошли тихо, и Баранов выходит из этой истории не пострадавшим, а благодарным.

И самое важное — место Дюваля дворе оказалось вакантно. Придворный ювелир её императорского величества. Чин, статус, эксклюзивные заказы и бюджеты… Но придворный ювелир — это высший уровень. Это не один из многих поставщиков, а персональный мастер, лучший из лучших. Это человек, перед которым открываются двери, которые для остальных закрыты в принципе.

Дюваль занимал это место двадцать с лишним лет. Конкурировать с ним было невозможно — статус наследственный, монополия плотная. Но теперь место опустело, и за него начнётся битва.

Но прямо сейчас не время влезать. На носу визит китайского императора, послезавтра прибывает делегация. Бороться за место Дюваля надо будет позже, после того, как осядет пыль от визита.

Я отпил остывшего кофе и поморщился. Нужно вылить.

В дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошёл Николай Холмский — мой стажёр, теперь уже выросший в полноценного подмастерье.

— Александр Васильевич, извините, что отвлекаю. Пока вы отсутствовали, звонили из Гильдии Артефакторов. Сам Ковалёв вас искал…

— Ясно, спасибо, — кивнул я. — Что ещё?

— И ваш отец просил подойти к нему, когда освободитесь.

— Хорошо, сейчас подойду.

Холмский кивнул, положил пачку писем на угол стола и тихо вышел.

Я всё же допил кофе одним глотком, поднялся и направился к отцу. Звонок Ковалёву подождёт пять минут. Раз отец просил — значит, тоже что-то по делу.

Отец сидел за столом и заканчивал работу с бумагами — кажется, контракты с Военным министерством по партии модульных браслетов для офицерского состава. Увидев меня, он отложил перо, аккуратно сложил бумаги в папку и кивнул на кресло напротив.

— Садись.

Я сел.

— Со мной сегодня связывался Иван Петрович, — начал Василий без предисловий.

— Знаю. Холмский передал, что Ковалёв просил перезвонить. Я ещё не успел.

— Перезвонишь — узнаешь подробности от него. А я расскажу то, что он сказал мне.

Отец откинулся на спинку стула.

— Брошь «Большой букет» нашлась. Возвращена в Зимний дворец сегодня утром. Подменили её, как мы и подозревали, профессионально, но служивые раскрутили дело за рекордно короткий срок. Кто стоял за подделкой — Ковалёв не сказал, говорит, это в ведении Особой канцелярии. Главное — оригинал проверили и вернули, и его собственноручно проверили Осипов и Ковалёв. Брошь примет участие в выставке.

Я молча кивнул.

— Хорошо.

Отец чуть прищурился.

— Ты говоришь «хорошо» так, как будто эта новость не первой свежести.

— А она и не первой свежести, — улыбнулся я. — Меня сегодня подбросил до дома. подполковник Крылов из Особой канцелярии. Я ему был полезен в этом деле — заметил подмену первым, ему и сообщил. Сегодня он рассказал мне результаты. И, между прочим, передал благодарность Канцелярии Дому Фаберже.

Василий недоверчиво на меня уставился.

— Саша, — произнёс он, и в голосе у него мелькнуло то самое выражение, которое появлялось у него крайне редко. — Я порой думаю, что и правда совсем не успеваю за тобой. То ты с Великим князем разговариваешь, то с Особой канцелярией. То тебе из Военного министерства звонят, то Дядя Костя ужин зовёт. Все эти связи в твоём возрасте — не норма.

Я улыбнулся.

— Просто я деятелен не по годам.

— Это я уже давно понял.

Отец помолчал, но решил вернуться к делу.

— Завтра в одиннадцать сбор членов комиссии в Зимнем. Финальный осмотр отобранных экспонатов перед открытием выставки. Все шестьдесят три позиции должны быть на месте. С учётом того, что «Букет» вернулся, ничего из нашего списка не выпало. Климов с утра прислал расписание.

— Хорошо. Буду.

— Послезавтра — прибытие китайской делегации. Зимний будет оцеплен с десяти утра, по городу повышенный режим безопасности.

— Нам туда официально не надо, — ответил я. — Наша роль закончена с открытием выставки.

— А вот тут есть один нюанс, — отец достал из ящика плотный конверт с гербовой печатью и положил передо мной. — Это принёс сегодня в обед курьер из Министерства двора.

Я взял конверт из плотной бумаги. На лицевой стороне — золочёное тиснение, герб Министерства Императорского двора.

Внутри было приглашение. Плотный бланк, отпечатанный типографским способом.

«Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь пригласить Дом Фаберже — Василия Фридриховича, его супругу Лидию Павловну, дочь Елену Васильевну и сына Александра Васильевича — на торжественный приём по случаю государственного визита его императорского величества императора Поднебесной. Зимний дворец, Николаевский зал, восемнадцать часов. Форма одежды парадная. Просим подтвердить присутствие до полудня…»

Я вернул бумагу отцу.

— Хорошая новость, — спокойно сказал я.

— Очень хорошая, — кивнул Василий. — Это, Саша, признание. Личное приглашение от министра, ещё и на государственный приём. Такие вещи раньше нашему Дому не приходили никогда. Ни прадеду, ни деду — хотя у прадеда был другой статус, он постоянно работал при дворе и не нуждался в приглашениях. А вот в новое время такое впервые.

— Это благодарность Баранова, — сказал я. — Крылов предупредил, что министр будет искать способ выразить признательность.

Отец кивнул.

— Я так и предполагал. После сегодняшней истории это логично. Что ж, благодарность мы с удовольствием принимаем.

— Лена, конечно, будет в восторге, мать тоже — ей будет где блистать. И для нас это вход в высшее общество уже официально.

— Именно. И ещё одно. — Отец помолчал. — Чёрные бриллианты, которые ты привёз. Мы с Егоровым смотрели сегодня утром. Замечательные камни. Особенно те, что покрупнее, до полукарата. Большую часть мы предварительно отобрали под «Сингулярность». У Лившицев отличное качество. Я бы хотел, чтобы ты наладил с ними постоянное сотрудничество. Кроме чёрных, у них наверняка есть выход на жёлтые камни, редкие коньячные оттенки, шампань — то, что у нас в России почти не встречается. Это разнообразит наш ассортимент.

— Договорюсь, — кивнул я. — Бенцион Якобович сам выразил желание работать на постоянной основе.

— Тем более.

Я поднялся.

— Тогда пойду к себе. Перезвоню Ковалёву, а потом сяду за «Сингулярность». Сегодня — никаких посторонних дел.

Отец тоже поднялся и коснулся моего плеча.

— Спасибо, сын.

— Не за что, папа.

Я вышел из кабинета и остановился в коридоре у портрета прапрадеда, вернее, у моего собственного старого портрета. Подмигнул ему и направился к себе — звонить Ковалёву.

В этот день Петербург проснулся раньше обычного.

Я ещё не разомкнул веки, а уже понял, что за окном что-то было не так. Тишина была неправильная — не та сонная тишина воскресного утра, какая случается на Большой Морской раз в неделю. Нет, эта тишина была плотной, словно город затаил дыхание. И ни одной машины. Только где-то вдалеке прогудел сиплый сигнал — то ли катер на Неве, то ли первый трамвай, выпущенный по укороченному маршруту.

Я посмотрел на часы. Половина седьмого.

Большую Морскую перекрыли ещё ночью утра — об этом нам сообщили накануне в письме из городской управы. Полиция, гвардия, дворцовая охрана — все стянулись в центр.

Я спустился в домашнем — приличную одежду надевать сейчас не было смысла. До выхода оставалась ещё пара часов.

На кухне меня встретила Марья Ивановна. Перед ней на сковороде золотилась горка оладий, рядом стояло блюдо с творогом, тарелка с ветчиной и заготовки для салатов. Похоже, домоправительница решила накормить нас на три дня вперёд.

— Александр Васильевич, голубчик! Извольте поесть. Я свежие оладушки сделала, со сметаной, с вареньем брусничным…

— Доброе утро, Марья Ивановна. Да мне пока просто кофе.

— А оладушки? Хоть один попробуйте! С пылу с жару же…

— Марья Ивановна, — мягко сказал я. — Только один. Спасибо.

Она тяжело вздохнула и покачала головой, явно недовольная отсутствием у меня аппетита, а я принялся греметь туркой и чашками. Кофе я сварил сам, чтобы не отвлекать домоправительницу от приготовления завтрака. Иногда мне нравилось самому хозяйничать на кухне, хотя, конечно, удавалось это редко. Марья Ивановна воспринимала любое моё вмешательство как вероломное нарушение границ.

Сварив кофейник на всю семью, я отнёс его на стол. В малой гостиной я застал Лену в халате, с мокрыми волосами и планшетом в руке. Она сидела на ковре, поджав ноги под себя и не отрываясь смотрела на экран. Уверен, ей было лет восемь, когда Александр в последний раз видел её в такой позе.

— Что показывают? — спросил я, опускаясь в кресло.

— Пока ничего. Прямой трансляции с вокзала ещё нет, говорят, начнут за десять минут до прибытия поезда. А пока комментаторы пересказывают программу визита…

Я кивнул, налил нам по чашке кофе и протянул одну сестре.

Сверху прошуршала юбка. Спускалась Лидия Павловна — и тут я невольно посторонился. Мать была одета так, словно собиралась не на Невский смотреть прямую трансляцию, а в Зимний. Утренний костюм цвета слоновой кости, нитка отборного жемчуга, аккуратные серьги, причёска. Полное парадное обмундирование.

— Мама, — сказал я. — Ты понимаешь, что мы идём на улицу, а не в Зимний?

— Сашенька, — Лидия Павловна посмотрела на меня сверху вниз тем особым взглядом, каким матери прерывают детские глупости. — Едет сам император Поднебесной. Пусть он меня и не увидит, и я его не увижу — но я буду стоять на той же улице, по которой проедет его кортеж. И будет неправильно пребывать там в неподобающем виде.

Я не нашёлся, что возразить. У женщин на этот счёт своя логика, и спорить с ней — всё равно что объяснять кошке устройство паровоза.

Из кабинета вышел отец. В отличие от облика матери, на нём был обычный летний костюм — но по тому, как он держал плечи, и по тому, как нервно теребил часы, я понял: ему сегодня тоже было не по себе.

— Пойдём смотреть процессию на Невский? — спросил он, не присаживаясь.

— Пойдём, — отозвался я. — На углу установили большой экран — будут транслировать прибытие поезда. А потом и кортеж пройдёт прямо мимо нас.

Невский преобразился.

Люди стояли плечом к плечу от Адмиралтейства до самой Лиговки, по обеим сторонам, высыпали на балконы, распахнули окна, а какая-то молодёжь даже вылезла на крышу.

Над головами реяли сотни флагов — российский и алый штандарт Поднебесной с золотым драконом. В руках у многих были цветы — белые хризантемы, красные розы, ландыши. На углу Садовой женщина продавала маленькие бумажные флажки — двойные, с обеими символиками.

Штиль с напарником из «Астрея» плечами проложили нам узкий коридор почти к самому экрану. Изображения пока не было — на экране горел заставка с двуглавым орлом и золотым драконом, между ними — надпись на двух языках: «Высочайший государственный визит».

Лена крепче ухватилась за моё предплечье. Лидия Павловна молчала. Отец смотрел вверх, на экран, и желваки на его скулах двигались.

— Сейчас начнётся, — выдохнул кто-то в толпе.

И верно. На экране что-то мелькнуло, дёрнулось — и началась трансляция с Николаевского вокзала.

Ковровая дорожка алого бархата тянулась от края платформы до того места, где должен был остановиться головной вагон. По обе стороны разместился караул гвардейцев: Преображенский полк справа, Семёновский слева. Кирасы, эполеты, белые перчатки — красавцы! Над платформой реяли флаги двух империй.

В кадре появился российский император.

Он стоял прямо, спокойно, сложив руки за спиной. Он был в парадном мундире Преображенского полка с золотой вышивкой по воротнику и обшлагам. Через плечо тянулась голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного, на груди — звезда. Лицо у государя было собранное, без улыбки, но и без напряжения. Самодержец прекрасно владел собой.

Камера показала императрицу. Государыня была в платье цвета слоновой кости с длинными рукавами, на голове — шляпка с бриллиантовой брошью. Я узнал её сразу: брошь работы Болина, начало двадцатого века, бриллиантовые завитки в форме лавровых ветвей. Артефакт ментальной устойчивости — в её положении вещь не лишняя.

Рядом стояли великие княжны и наследник. Наследнику было лет четырнадцать, и в парадной форме гвардейского лейб-гусара он выглядел как живая иллюстрация к учебнику истории.

Вдалеке загудело. Камера развернулась, и в кадре появился поезд.

Тёмно-зелёный, лакированный до зеркального блеска состав, с золочёной символикой на каждом вагоне — стилизованный пятипалый дракон. Локомотив остановился точно у дальнего конца платформы.

Двери головного вагона раскрылись беззвучно, и на ковровую дорожку ступил император Поднебесной.

Я невольно подался вперёд, как и вся окружавшая нас толпа.

Он был очень высоким — выше нашего государя на полголовы. Сухой, прямой, как трость. Лет шестидесяти, может, чуть больше. На нём был традиционный церемониальный халат — тёмно-золотой, расшитый по полам и груди свернувшимися драконами в технике, которой я не видел ни в одном музее. Камера приблизилась, и я успел оценить работу: каждый дракон был выложен золотой нитью с вкраплениями мелкого жемчуга и красного коралла.

Голове императора венчала невысокая церемониальная шапка с нефритовой подвеской на лбу. Один-единственный камень — но какой. Даже через экран я ощутил его силу.

За императором тихо вышла императрица.

Маленькая, изящная, в длинном шёлковом одеянии цвета свежего снега. По полам — узор из белых пионов, вышитый серебром. В чёрных, гладко зачёсанных волосах — две нефритовые шпильки, на запястьях — браслеты из того же камня. Ничего лишнего. Ни одного бриллианта. И при этом — впечатление такое, словно она вышла не из вагона, а из старинной хроники.

— Какой стиль… — выдохнула Лидия Павловна.

И, наконец, наследник.

Это был молодой человек лет двадцати с небольшим, серьёзный, в форме китайской дворцовой гвардии — глухой тёмный мундир со стоячим воротником, золотые пуговицы, золотая нашивка с драконом на левом плече. Он шёл за матерью на полшага позади, не сводя глаз с приближающегося российского императора.

Наш государь сделал шаг навстречу.

Они встретились ровно на середине ковра — два императора, две династии, две традиции. Поклонились — оба одновременно, оба ровно настолько, насколько предписывал протокол. Не дальше, не ближе. Потом — обменялись рукопожатиями.

Камера дала крупный план, и я увидел: император Поднебесной чуть улыбнулся. Чуть-чуть, одной стороной рта. Но тем не менее.

Хорошее начало.

Императрицы поприветствовали друг друга отдельно — лёгким наклоном головы, без рукопожатия. У них явно был свой протокол. Наследники тоже обменялись поклонами — синхронно, как по команде.

— Боже мой… — прошептала Лена. — Какие они все красивые…

Я кивнул, не отрываясь от экрана. Красивые — это даже слабо сказано. Это было восхитительное зрелище.

Камера на экране сменила ракурс, и нам показали привокзальную площадь. Там уже стояли особые кареты.

Открытые, золочёные, тщательно отреставрированные специально к визиту — об этом писали газеты ещё месяц назад. Императорский конюшенный двор перебрал весь свой музейный парк, выбрал лучшие образцы и довёл их до образцового состояния.

На первой карете императорские гербы блестели так, что ослепляло даже на экране. Шестёрка вороных лошадей, гривы расчёсаны, упряжь — золочёная, с бирюзовыми вставками.

Толпа на Невском зашевелилась.

— Едут!.. Едут!.. — пронеслось по людям. Кто-то поднял ребёнка на плечи. Кто-то развернул флаг. Девушка рядом со мной заплакала — просто так, от избытка чувств. Лена подала ей платок.

Сначала послышался не стук копыт, а музыка.

Издалека — с Лиговки, от стороны вокзала — донёсся военный марш.

— Идут! — крикнул кто-то.

И они показались.

Сначала — конная гвардия. Кавалергарды на белых конях, кирасы блестели на солнце так, что на них было больно смотреть. За кавалергардами — конно-гренадерский эскадрон, тёмные мундиры, медвежьи шапки. Кони шли в ногу, медленно, торжественно, словно знали, что их сегодня день, который навсегда войдёт в историю.

За конной гвардией двигался оркестр. Барабаны, медь, флейты, литавры. Марш гремел так, что уши заложило, а моё сердце начало биться в такт.

И за оркестром медленно двигались кареты…

Я ожидал многого, но не такого. Первая карета была открытая — это означало, что император Всероссийский лично решил показать своего гостя народу. И что гость согласился. В дипломатическом смысле — наверняка особый жест.

В первой карете сидели оба императора. Российский — справа, китайский — слева. Они о чём-то негромко разговаривали — я видел, как шевельнулись губы императора Поднебесной, как кивнул в ответ наш государь.

Толпа взорвалась овациями.

Цветы летели на мостовую — белые хризантемы, розы, ландыши. Гвардейцы по бокам кареты шли неторопливым шагом, поддерживая безопасную дистанцию.

Лидия Павловна стиснула мою руку.

— Сашенька, — прошептала она. — Ты только посмотри…

Вторая карета предназначалась для императриц. Наша государыня и её китайская гостья сидели рядом, и обе слегка наклоняли головы, отвечая на приветствия. Императрица Поднебесной не махала рукой и не кивала широко — только короткий, чуть заметный наклон, какому, наверное, обучают с детства. Но и этого было достаточно: там, где она проезжала, толпа кричала особенно громко.

Третья карета везла наследников. Юный гвардейский корнет и серьёзный молодой человек в тёмном мундире со стоячим воротником. Они даже о чём-то перемолвились — наш кивнул, китайский ответил.

За каретами кортежем двигались автомобили.

Десяток, может, дюжина машин, и все чёрные, длинные, начищенные. Я успел разглядеть в первом автомобиле двух пожилых сановников в традиционных одеяниях, во втором — великих княгинь и придворных дам в шёлковых платьях с длинными рукавами.

За лимузинами — снова музыка. На этот раз играл Семёновский полк. И ещё один эскадрон — Конногвардейский, чёрные кони, белые мундиры.

Кортеж двигался медленно. Император Поднебесной хотел увидеть Петербург, и Петербург хотел увидеть императора.

Когда первая карета поравнялась с тем местом, где мы стояли, я непроизвольно подался вперёд. И — на долю секунды — император Поднебесной повернул голову в нашу сторону. Случайно, разумеется. Толпа была огромной, и он смотрел вообще-то в другую сторону, скользящим, императорским взглядом.

Но на секунду, казалось, наши с ним глаза встретились. Не знаю, увидел ли он меня — наверняка нет, я был просто одним из тысяч в толпе. Но я его увидел.

Кортеж проехал мимо. Толпа потянулась за ним, насколько позволила полиция. Мы стояли на месте — спешить было некуда. Карета императора уже сворачивала к Дворцовой, кареты следом, лимузины, ещё один оркестр. Всё это будет идти ещё минут двадцать.

Лена смотрела вслед кортежу с открытым ртом. Лидия Павловна украдкой смахнула слезу. Отец повернулся ко мне.

— Пойдём домой?

— Пойдём.

Лена очнулась.

— Подождите, ещё не все полки прошли!

— Дома досмотрим, — улыбнулся отец. — На экране хоть видно получше.

После ужина отец ушёл в мастерскую — у него горел заказ Военного министерства, и никакая высочайшая делегация не могла этого отменить. Я тоже поднялся к себе — хотел поработать над «Сингулярностью».

А вот женщины нашего дома к работе явно не были расположены.

Проходя по коридору на второй этаж, я невольно услышал, что в спальне матери шло настоящее сражение. И вид у этого сражения был знакомый: на огромной кровати разложены три платья, на банкетке — четыре пары туфель, на столике — открытая шкатулка с украшениями.

— Мама, оно меня полнит, — донёсся голос Лены.

— Тебя оно не полнит. Тебя полнит освещение. Платье в этом цвете идёт тебе изумительно.

— А вырез? Не слишком ли…

— Не глубже, чем у других девушек твоего возраста. И уж точно не глубже, чем у великой княжны Марии Александровны на прошлогоднем балу.

— Мама!

— Что «мама»? Я говорю правду.

Я заглянул в дверь. Лена стояла перед зеркалом в тёмно-зелёном платье на тонких бретелях. Лидия Павловна обходила её кругом и осматривала так внимательно, как мастер оценивает заготовку перед закрепкой.

— Саша! — увидела меня сестра. — Иди сюда! Скажи, как тебе.

Я зашёл, окинул её профессиональным взглядом.

— Идёт. Зелёный — твой цвет, ты в нём всегда хороша. И нисколько не полнит, мама права.

— Видишь? — Лидия Павловна торжествующе посмотрела на дочь.

— Только украшения подбирай аккуратно, — добавил я. — В таком платье много камней не нужно. Серьги, может быть, тонкое колье. Не больше.

— Я предлагала ей надеть бабушкин жемчуг, — сказала мать. — Длинная нитка, в два оборота. С зелёным платьем — идеально.

— Согласен.

— А я хотела изумруды…

— Изумруды — на другой бал, — отрезала Лидия Павловна. — К этому лучше жемчуг. И, Леночка, я думаю, я надену «Морозный папоротник».

Я невольно усмехнулся про себя. О, барон Кранц, если бы вы только знали, в каком положении ваш заветный «Папоротник» окажется через несколько дней!

— Хорошее решение, — сказал я вслух.

— А ты что наденешь, Саша? — спросила сестра.

— Фрак. Тут особо не нафантазируешь.

— А запонки?

— Изумрудные, наверное. Или с алмазами — посмотрю по настроению.

Я ещё минуту постоял, послушал перепалку о причёсках и об оттенке туфель, и потихоньку ретировался. Когда женщины собираются на бал, мужчине лучше из этого процесса исчезнуть. Толку от него нет, а под горячую руку попасть можно запросто.

В своём кабинете я закрыл дверь, сел за стол и развернул чертежи «Сингулярности».

С последнего раза, как я с ней работал, прошло несколько дней — и за это время в голове у меня сама собой решилась одна задача. Крепление платиновых усов к внутренней оболочке яйца. До Антверпена я ломал голову, как сделать так, чтобы усы при закрытом яйце ложились вдоль стенок, не оставляя следов, а при раскрытии расправлялись точно в нужную позицию. Стандартная микропетля давала зазор, который был виден на матовом чёрном.

Решение пришло во время перелёта обратно. Память сплавов — вот что нужно. Тонкая полоска никель-титанового сплава, заложенная в основание уса. При температуре закрытого яйца — около двадцати градусов — полоска удерживает ус прижатым. При раскрытии, когда внутрь попадает воздух с температурой тела человека — около тридцати шести, — полоска срабатывает, ус расправляется.

Технология применялась в медицине — в стентах, в брекетах. В ювелирном деле она почти не использовалась, и я не помнил ни одного такого случая. Тем интереснее.

Я взялся за карандаш и принялся рисовать.

Прошёл час. Я успел расчертить три варианта основания, прикинуть толщины, написать в блокноте список вопросов к нашему металлургу — нужно было выяснить, можно ли получить никель-титановую полоску шириной в треть миллиметра.

И в этот момент дверь моего кабинета распахнулась без стука.

Я поднял голову.

На пороге стоял отец. В руке у него был зажат телефон. Лицо — белее листа, который лежал передо мной.

— Саша, — произнёс он. — Мне только что звонил министр императорского двора.

Я отложил карандаш.

— И?

Отец зашёл, прикрыл за собой дверь, сел в кресло напротив — точнее, упал в него, потому что ноги его явно подвели.

— Передохни, — сказал я. — Воды дать?

— Не надо. — Он провёл ладонью по лицу. — Саша, в Зимнем состоялась первая аудиенция. Обмен дарами прошёл сегодня днём, после того, как делегацию разместили во дворце. «Жемчужина мудрости» вручена императору Поднебесной от имени государя.

Я молча кивнул, ожидая продолжения.

— Баранов сказал, что император долго рассматривал яйцо. Через переводчика задавал вопросы. Министр пересказал ему то, что мы рассказывали комиссии — и, по словам Баранова, император слушал с большим вниманием.

— Хорошо, — сказал я.

— Саша, — отец посмотрел на меня. — Император пожелал встретиться с создателями яйца.

Я замер с карандашом в руке.

— Прости?

— Лично. С нами. С тобой и со мной! Завтра в одиннадцать утра аудиенция в Зимнем. А после мы должны провести для него экскурсию по выставке. Вместе с Осиповым и Ковалёвым…

В Зимний нас провели через тот же служебный вход, что и в прошлые разы, и в этом было что-то успокаивающее. Парадные подъезды в день государственного визита были вотчиной гвардии, протокола и журналистов. Нам, мастерам, был отведён вход для своих — и это, в сущности, точнее обозначало наше положение в иерархии: не гости, но и не прислуга. Что-то среднее.

Климов лично встретил нас у проходной.

— Доброе утро, господа, — он указал в сторону коридора. — Прошу за мной. Времени достаточно, мы успеем всё разобрать.

Мы шли по узким служебным коридорам мимо лакеев с серебряными подносами и охранников, которые уступали дорогу, едва завидев Климова.

Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшой приёмной перед кабинетом министра двора. Только сейчас здесь нас ждал не Баранов, а другой человек.

Это был высокий старик с седыми бакенбардами в мундире старого образца, и с орденом Святого Владимира на груди. Лицо у него было суховатое, но при этом располагающее. Я моментально определил профессию — это был придворный церемониймейстер.

— Иван Ильич Архипов, церемониймейстер высочайшего двора, — представил его Климов. — Господин Архипов проведёт для вас инструктаж перед встречей с императором Поднебесной.

Архипов кивнул.

— Господа, — произнёс он. — Прошу садиться. У нас всего час с четвертью, и за это время я постараюсь объяснить всё, через что вам предстоит пройти. Прошу слушать внимательно. Повторять не буду — времени, увы, нет.

Мы с отцом сели на предложенные места. Архипов остался стоять.

— Первое, что вы должны сделать — поклониться при входе. Один поклон, ровно тридцать градусов. Не глубже. Подчёркиваю — не глубже. Вы подданные государя Всероссийского, не подданные императора Поднебесной. Глубокий поклон — это нарушение протокола: получится, что Россия признаёт превосходство Поднебесной. Подобного допустить нельзя. Тридцать градусов — это вежливость, а не подчинение. Запомнили?

— Да, — отозвался отец.

Я молча кивнул.

— Расстояние от вас до его императорского величества — три шага. Не два, не четыре. Три. Подойдёте ближе — нарушите дистанцию. Дальше — будет выглядеть так, словно вы боитесь. Ни то ни другое неприемлемо.

— Понятно, — сказал отец.

— Теперь взгляд. — Архипов сделал паузу. — Это, господа, тонкость, на которой сыпятся все новички. В Поднебесной прямой взгляд в глаза императора считается вызовом, а вызов императору карается смертью. Понятно, что вас никто не казнит, но неприятный осадок останется. Поэтому смотрите не в глаза, а на переносицу или на ухо. Издалека это выглядит как прямой взгляд, вблизи же считается как почтительный.

Я мысленно прикинул и кивнул. Старый трюк, в общем — но действительно работает.

— Говорите только после того, как к вам обратятся через переводчика. Не пытайтесь начинать первыми, даже если возникнет пауза. Пауза в восточном протоколе — не пустота, это часть разговора. Если вам задан вопрос, отвечайте коротко, не больше двух-трёх фраз за раз, чтобы переводчик успел донести информацию.

— А обращение? — спросил я.

— «Ваше императорское величество». Дальше не ваша забота — переводчик подберёт нужную форму на китайском, там есть тонкости, в которые вам погружаться не стоит. Просто говорите «ваше императорское величество» и говорите по существу.

Архипов шагнул к окну, посмотрел в него, словно проверяя, по-прежнему ли там находилась Дворцовая площадь, и обернулся.

— Если вдруг его императорское величество вручит вам подарок или документ, принимайте его двумя руками, обеими ладонями снизу. Ни в коем случае не одной рукой! Двумя руками целиком, как принимают чашу с водой. После этого — поклон, тот же тридцатиградусный. Подарок вы не открываете на месте, если не последует прямого приглашения открыть. Переданный вам предмет нужно отдать в руки сопровождающего вас лица. В вашем случае — секретарю министра двора Климову. Он всё время будет рядом с вами.

Климов коротко кивнул.

— Теперь о том, чего категорически не стоит делать, — продолжил Архипов. — Первое и главное — не дотрагиваться до его императорского величества ни при каких обстоятельствах.

— А если он подаст руку? — уточнил отец.

Архипов внимательно посмотрел на него.

— Маловероятно. Но в таком случае осторожно коснитесь пальцами. Никаких рукопожатий по-европейски. Дворцовый протокол Поднебесной этого не предполагает.

— Понял. Благодарю.

— И второе. Из зала нужно выходить строго спиной к двери. Точнее — лицом к императору и спиной к двери, отступая. До определённой линии — её обозначу позже, на месте. От этой линии можно развернуться и идти, как обычно. Поворачиваться спиной к императору, находясь рядом с ним, недопустимо.

Я мысленно усмехнулся. Что ж, об этом, полагаю, знал и отец.

— В разговоре не упоминайте политику, военных, торговые соглашения, императорскую семью в России и в Поднебесной — кроме как в самой общей и почтительной форме. Не сравнивайте Россию и Поднебесную ни по одному пункту, даже в пользу Поднебесной. Не оценивайте украшения и одеяния членов китайской делегации. Отвечайте на вопросы, говорите о ремесле, о своей работе, о мастерстве. Это безопасная тема.

— Принято, — сказал я.

Архипов помолчал. Потом улыбнулся — впервые за всё это время.

— И ещё, господа. Не нервничайте. Его императорское величество — человек воспитанный и цивилизованный. Он прекрасно понимает, что для вас этот визит крайне волнителен. Если допустите мелкую неточность — он сделает вид, что не заметил. Если вдруг всё же ошибётесь, не акцентируйте на ошибке внимание и продолжайте. Главное — спокойствие.

В дверь негромко постучали, затем вошёл невысокий мужчина в строгом тёмном костюме. На вид ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Аккуратная стрижка, чисто выбритое лицо, тонкие очки в стальной оправе. Лицо у него было определённо азиатских черт — но в выражении и в осанке читался петербуржец, причём петербуржец потомственный.

— Господа, это господин Сюй, профессор-востоковед Императорского университета, — представил его Климов. — Третье поколение его семьи живёт в Петербурге. И это наш лучший переводчик.

Сюй коротко склонил голову.

— Господа, рад знакомству.

Голос у Сюя был ровный, без акцента. Я с первой секунды понял: с этим человеком будет надёжно. У него было лицо учителя, привыкшего объяснять сложное простыми словами и не теряющего терпения, если ученик не сразу понимает материал.

— Господин Сюй, — сказал я. — Полагаюсь на вас.

— Это моя работа, — отозвался Сюй. — Если возникнет затруднение — я переведу с запасом, без буквальности. Если фраза покажется мне рискованной — я её смягчу. Если, наоборот, ваша мысль покажется мне слишком скромной — я её усилю. В рамках сохранения смысла, разумеется. Ничего своего я не добавляю.

— Договорились.

Климов посмотрел на часы.

— Господа. Без четверти одиннадцать. Пора.

В знаменитом Малахитовом кабинете было холодно.

Тонны зелёного уральского малахита, по которым плавали свинцово-чёрные жилы, поглощали свет и возвращали его глухим, плотным отражением. Я бывал здесь раньше по работе и всегда восхищался красотой уральского камня.

Двойные двери раскрыли два камер-юнкера в парадной форме. По углам зала стояла дворцовая гвардия — четверо, по двое на сторону, неподвижные, как изваяния.

Мы медленно вошли и поклонились — все одновременно, выдерживая рекомендованный угол в тридцать градусов.

У дальней стены на двух креслах с высокими спинками сидел император Поднебесной и его наследник. Справа от императора — двое сановников в традиционных тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами, обозначавшими ранг. Слева стоял седой человек в халате, который, как я предположил, был китайским церемониймейстером: выражение лица у него было точно такое же, как у Архипова.

Сюй сделал шаг вперёд и произнёс что-то по-китайски. Затем повернулся к нам.

— Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь представить его императорскому величеству — Василия Фридриховича Фаберже, Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени, главу Дома Фаберже, и Александра Васильевича Фаберже, Грандмастера восьмого ранга, наследника Дома и одного из создателей «Жемчужины мудрости».

Император слегка наклонил голову. Я смотрел в его переносицу, как и было велено, и потому видел всё лицо целиком. Лицо у него было гладким, скуластым, почти без следов возраста. Кожа — желтоватого тонкого оттенка, тонкая, как пергамент. Брови — почти чёрные, без седины. Губы — тонкие, спокойные.

Во взгляде этого человека чувствовалась сила. Не магическая в нашем понимании — артефакторской вязи на императоре было ровно столько, сколько положено по статусу, и не сверх того. Кольцо тёмного нефрита на безымянном пальце правой руки — артефакт мощный, но не вызывающий. А сила в нём была другая. Какое-то природное спокойствие, словно перед тобой не человек, а горная порода.

Я уже встречал такое. У старых императоров России, у собственного отца — Густава Фаберже — в его последние годы, когда он перестал суетиться и просто жил. Это сила тех, кто знает, кто он, без необходимости что-либо доказывать.

Император заговорил.

Голос у него был тихий. Я даже подумал сначала, что это шёпот — но потом понял, что малахитовые стены просто гасили звук, и тихая речь императора достигала нас именно так, как и было задумано: не громко, но отчётливо.

Сюй выслушал и перевёл.

— Его императорское величество приветствует мастеров Дома Фаберже. Его императорское величество долго рассматривал «Жемчужину мудрости», поднесённую в дар от государя Всероссийского. Его императорское величество находит, что в этой работе техника соединена со смыслом таким образом, какой встречается редко в нынешние времена. Его императорское величество желает узнать, откуда пришёл замысел.

Отец сделал короткий поклон головой и заговорил, стараясь не показывать волнения. За тридцать лет работы он привык к высокородным заказчикам, но всё же здесь был иной уровень.

— Ваше императорское величество, замысел пришёл моему сыну от созерцания воды. Жемчуг — единственная драгоценность, рождаемая живым существом. Он рождается в ракушке за десятилетия — медленно, слой за слоем. Так же, как мудрость рождается в человеке. Дом Фаберже посчитал, что эта связь — жемчуга и мудрости — должна стать сердцем работы, преподнесённой человеку, который управляет древним государством.

Сюй перевёл, и я с уважением отметил, что в его речи фразы были длиннее наших. Восточный язык требует больше слов на ту же мысль — а может, Сюй добавлял от себя больше витиеватых фраз.

Император слушал. Потом сказал ещё несколько слов.

— Его императорское величество спрашивает, — перевёл Сюй, — кто из мастеров Дома Фаберже задумывал композицию.

Отец повёл рукой в мою сторону.

— Композицию задумал мой сын Александр. Художественное воплощение осуществила моя супруга. Над обработкой металлов и закрепкой камней трудился целый штат мастеров. Артефактный контур и ключевая закрепка центральной жемчужины — мои.

Сюй перевёл. Император посмотрел на меня — и я ощутил это, даже отведя взгляд.

Заговорил он негромко и обратился, явно ко мне. Сюй перевёл:

— Александр Васильевич, его императорское величество спрашивает: как молодой мастер дошёл до мысли, что жемчуг должен подсказать композицию сам, а не быть подчинён ей.

Я выпрямился чуть сильнее. Архипов учил отвечать коротко — я и ответил коротко.

— Ваше императорское величество, жемчуг сам выбирает свою форму, потому что он живой. Мастер, который хочет с ним работать, должен сначала слушать его, а потом уже выбирать оправу. Не наоборот.

Сюй перевёл, и я успел заметить, как у одного из сановников справа дрогнула щека — то ли удивление, то ли одобрение. Сам император долго молчал. Потом сделал короткий жест левой рукой.

К столу подошёл сановник, и в руках у него был длинный лаковый футляр — тёмно-красный, с золотыми углами. Он поставил футляр на низкий столик перед креслом императора и отступил.

Император заговорил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество желает выразить признательность мастерам Дома Фаберже за их труд и просит принять этот дар.

Сановник снял крышку.

На тёмно-красном шёлке лежали две фигурки не больше ладони каждая. Древние — я понял это сразу, по тому особому матовому, чуть желтоватому оттенку, который старый нефрит приобретает за столетия и которого ни одной современной обработкой не добьёшься.

Первая фигурка изображала карпа в прыжке. Тело — гладкое, плавники — резные, чешуя — едва намеченные штрихи. Без без лишних деталей, но как же живо и красиво было передано движение! Резчик знал, где остановиться.

Вторая композиция изображала две человеческие фигурки. Старый учитель в длинном одеянии, сидящий на низкой скамье, а перед ним — ученик, протянувший обе руки и принимающий из рук учителя свиток. Лица у обоих почти не имели черт, только лёгкие намёки. Но в позе старика читалась спокойная щедрость, в позе ученика — благодарность.

Сюй, наклонившись чуть в нашу сторону, негромко сказал по-русски:

— Эпоха Сун. Около тысячи лет. Из личной коллекции его императорского величества.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то ровно опустилось — словно поставили на место камень, который долго подбирали.

Карп, прыгающий через волну, — это символ упорства мастера. Учитель и ученик — символ преемственности ремесла, передачи знания сквозь поколения.

Император понял нас. Он не просто подарил подарок. Он прочитал нашу семью насквозь — за пятнадцать минут разговора. И ответил идеально.

Отец поклонился, я следом. Он принял футляр двумя руками — обеими ладонями снизу, как учил Архипов. Передал в руки Климову, который уже стоял рядом наготове. Климов молча принял дар и отступил.

— Ваше императорское величество, — произнёс отец, и я услышал в его голосе волнение. — Мы безмерно тронуты вашим даром. Дом Фаберже сохранит его как одну из главных семейных реликвий.

Сюй перевёл. Император чуть улыбнулся — тем же едва заметным движением уголка рта, что и вчера на платформе.

И жестом пригласил нас перейти к выставке.

— А теперь его императорское величество желает посетить выставку, — сказал Сюй.

В анфиладе нас уже ждали Осипов и Ковалёв. Оба коротко поклонились императору, оба обменялись с нами быстрыми взглядами и кивками.

Делегация прошла в первый зал выставки. Шапка Мономаха занимала почётное место в центральной витрине, под направленным боковым светом — именно так, как настоял отец на прошлой неделе. Орнамент на пластинах теперь играл объёмом, тени мягко ложились на старое золото, и шапка дышала.

Ковалёв заговорил первым — как старший по званию.

— Ваше императорское величество. Перед вами — Шапка Мономаха. Это венец, которым венчались на царство великие князья Московские и государи Всероссийские в течение четырёхсот лет, с конца пятнадцатого до начала восемнадцатого века…

Сюй перевёл. Император подошёл к витрине почти вплотную, наклонился и долго рассматривал орнамент пластин с расстояния в ладонь. Зрение у него было хорошее — это я заметил сразу: ни очков, ни прищура. В его возрасте — большая редкость.

Через минуту он что-то спросил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество спрашивает: правда ли, что шапка содержит артефактный контур?

— Так точно, ваше императорское величество, — ответил Ковалёв. — Контур закладывался при изготовлении и обновлялся при каждом венчании на царство.

Император кивнул.

— В Поднебесной, — перевёл Сюй следующую его фразу, — существует похожая традиция. Императорская печать передаётся от династии к династии. Её сила тоже растёт от века к веку.

Император кивнул ещё раз, и мы перешли дальше.

Теперь перед нами были Большая и Малая императорские короны. О них рассказывал Осипов — это была его территория. Бриллианты, рубины, жемчуг, шпинель в Большой короне, изящная Малая работы Зефтигена. Император слушал не перебивая. Один раз остановился у Малой короны, тихо сказал что-то наследнику, и наследник — впервые за всё это время — ответил отцу так же тихо.

Потом мы перешли к диадемам. Владимирская тиара Болина привлекла особое внимание императора. Он стоял перед ней дольше, чем перед остальными вещами, и долго что-то говорил тому из сановников, что стоял справа. Сюй, на этот раз шёпотом, сказал Баранову — на ходу, не переводя нам:

— Его императорское величество отмечает безукоризненную чистоту русского жемчуга. Спрашивает, северный ли он.

— Увы, — отозвался отец, услышавший вопрос. — Эти жемчужины родом из Персидского залива. Пресноводный жемчуг слишком мал.

Сюй перевёл. Мы перешли в следующий зал, и я понял, что приближались к «Зелёной королеве».

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат стоял в отдельной витрине, под усиленным куполом и направленным светом. Цвет камня в выставочном освещении был доведён до предела — тёплый, глубокий, с тончайшим золотистым отливом в самой сердцевине.

Император остановился. Я понял — настала моя очередь говорить. Так мы договаривались: каждый из нас брал то, в чём был сильнее всего.

— Ваше императорское величество, — произнёс я. — Перед вами «Зелёная королева». Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранка таблицей. Камень был обнаружен на Музском месторождении в начале восемнадцатого века и приобретён Российской императорской семьёй в тысяча семьсот тридцать первом году. На сегодня в мире известно менее десяти изумрудов сопоставимого размера и чистоты. Этот — лучший по цвету.

Сюй перевёл. Император кивнул, потом медленно произнёс несколько фраз.

— Его императорское величество, — перевёл Сюй, — благодарит за пояснение. Его императорское величество имеет в своей коллекции изумруд того же месторождения. Однако его императорское величество должен признать, что его камень в три раза меньше.

В зале повисла короткая пауза. Я успел сообразить, что это была шутка — единственно возможная в исполнении императора Поднебесной, негромкая и без улыбки на лице. И в тот момент, когда я это понял, Осипов уже тихо рассмеялся, а Ковалёв улыбнулся. Баранов осторожно улыбнулся. А император, видя нашу реакцию, наконец-то улыбнулся сам — той же тонкой улыбкой одной стороной рта, какая, видимо, у него была вершиной мимики.

В последний зал мы вошли, когда часы пробили полдень.

Этот зал был оформлен скромнее остальных. Никакого золота на стенах, никакой парчи на витринах. Тёмно-синий бархат подкладки, белая подсветка снизу — так, чтобы свет шёл изнутри камней, а не отражался от поверхности. На восьми витринах, расставленных полукругом, стояли восемь яиц Фаберже.

«Курочка» — самая первая, восемьдесят пятого года, белая эмалевая скорлупа без единого камня, простая, почти бедная по фактуре.

«Ренессанс» — золото, эмаль, бриллианты, рубины. «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное» — золотое, с гильошированной эмалью и алмазной сеткой, в которой обычно показывают модель кареты императрицы. «Ландыши» — нежнейшее яйцо в светло-розовой эмали, с тремя миниатюрными портретами, «Транссибирская магистраль» с её крошечным механическим поездом внутри.

И, наконец, «Петушок» — яйцо-часы, на котором каждый час из верхушки появлялся золотой петушок и хлопал крыльями.

Император останавливался у каждой витрины. На «Транссибирской магистрали» — задержался дольше: я знал, что миниатюрный поезд там был сделан так, что его можно было завести крошечным ключом, и он проезжал около пяти миллиметров по идеально гладкому полированному рельсу. Император не просил завести. Просто смотрел.

И, наконец, остановился у «Курочки», самого простого яйца. Он долго смотрел на него, а потом тихо сказал что-то Сюю. Сюй перевёл:

— Его императорское величество замечает, что это яйцо отличается от других. Оно проще. Спрашивает — почему.

Отец сделал шаг вперёд.

— Ваше императорское величество. Это первое пасхальное яйцо, созданное Домом Фаберже. Тысяча восемьсот восемьдесят пятый год. Заказ был сделан государем Александром Третьим к Пасхе — в дар его супруге, государыне Марии Фёдоровне. Яйцо выполнено из белой эмали, внутри — золотой желток. Внутри желтка — крошечная золотая курочка. А внутри курочки — миниатюрная корона и рубиновый кулон.

Сюй перевёл. Император слушал, не отрываясь от экспоната.

— С этого яйца, — продолжил отец, — началась традиция дарения таких ювелирных яиц в императорской семье. Каждый год государь заказывал новое пасхальное яйцо для супруги, а затем и сыновья дарили такие подарки матерям. Это стало знаком любви, переведённым на язык высочайшего ремесла.

Сюй перевёл. И когда он закончил переводить, в зале повисла тишина.

Император долго ничего не говорил. Он смотрел на «Курочку» — и я понял, что она чем-то его зацепила. Понять бы, чем именно…

Наконец, император повернул голову и тихо сказал несколько фраз стоявшему рядом сановнику. Сановник передал то же Сюю. Сюй сначала переспросил у императора — одно короткое слово. Император кивнул.

И тогда Сюй повернулся к нам — впервые за всю экскурсию обращаясь не сразу нам, а сначала к Баранову, и только потом, обдумав всю фразу, к нам с отцом.

— Его императорское величество, — произнёс он по-русски, медленно и тщательно подбирая каждое слово, — глубоко тронут традицией Дома Фаберже. Его императорское величество желает привезти из Российской империи памятный подарок своей августейшей матери — вдовствующей императрице Поднебесной. Возможно ли создать подобное яйцо до окончания государственного визита его императорского величества?

Мы с отцом переглянулись. Я заметил, как расширились глаза у секретаря министра — такая просьба явно стала для него неожиданностью.

Так, нужно подумать, и быстро.

Визит императора Поднебесной должен продлиться две недели, то есть у нас в запасе всего… Тринадцать дней. Но на деле же и того меньше.

Я успел прокатить в голове весь календарь визита: завтрашний день — официальное открытие выставки, послезавтра — закрытый приём в Эрмитаже, в четверг — большой бал. Через неделю — отъезд делегации в Москву по железной дороге. Четыре дня в Москве, два дня в дороге туда и обратно. В Москве нам делать нечего — там у императора своя программа: Кремль, Оружейная палата, Новодевичий монастырь. Туда нас никто не позовёт, и слава богу.

Значит, у нас с отцом получится не больше десяти рабочих дней. Создать яйцо, равное по уровню исполнения той же «Курочке» за это время…

Невозможно.

Я уже открыл было рот, чтобы тихо шепнуть отцу — и в этот момент император снова заговорил, и Сюй перевёл:

— Его императорское величество желает уточнить, что его императорское величество отдаёт себе отчёт о сжатости сроков. Его императорское величество не требует произведения высочайшего ремесла. Его императорское величество желает преподнести своей августейшей матери не сокровище, а часть тёплой русской традиции. Сувенир, в котором мать его императорского величества почувствует уважение её сына и доброту русского народа.

Я едва заметно выдохнул. Что ж, это уже лучше.

Значит, ему не был нужен артефакт, и это меняло дело. На поиск и работу с магически активными камнями могла уйти добрая часть отведённого времени. А тут, видимо, нужен хороший, продуманный, мастерски сделанный сувенир, у которого есть смысл и отражены традиции Фаберже. С этим можно работать. Правда, придётся мобилизовать каждого мастера и не спать ночами.

Я перехватил взгляд отца. Он вопросительно посмотрел на меня, и я едва заметно кивнул.

Отец сделал короткий поклон.

— Ваше императорское величество, — произнёс он. — Дом Фаберже принимает ваш заказ с глубочайшей признательностью. Однако я считаю своим долгом честно сообщить: за оставшееся время мы не успеем создать произведение высочайшего искусства, и я, как мастер, не имею права обещать невозможного. Но мы обещаем сделать вещь, достойную дара матери императора Поднебесной. Вещь, в которой будет тепло русской земли и уважение русских мастеров к женщине, родившей великого государя.

Краем глаза я увидел, как у Баранова дрогнули желваки. Министр явно пожалел, что дал нам право говорить. Впрочем, и хорошо. Лучше честно признаться в ограниченных возможностях, чем наобещать с три короба.

Сюй перевёл ответ отца, и на этот раз он переводил дольше, чем обычно — видимо, тщательно подбирал обороты.

Император внимательно слушал, поглядывая на нас. Когда Сюй закончил, в зале снова повисла тишина.

Потом император, наконец, заговорил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество благодарит мастеров Дома Фаберже за честность. Его императорское величество хочет сказать, что честность мастера есть большая редкость, и при дворе она встречается ещё реже. Его императорское величество будет ждать результата без давления, с уважением и интересом. Срок, увы, остаётся прежним — до отбытия делегации из Российской империи.

Император посмотрел на отца, затем на меня, и слегка кивнул.

Императорский церемониймейстер сделал короткий жест, обозначавший, что аудиенция подошла к концу. Мы поклонились — все одновременно, выдерживая нужный угол наклона, потом принялись пятиться вдоль стены, чтобы не повернуться к императору спиной. И только когда расстояние между нами стало достаточно большим, развернулись и пошли к дверям нормальным шагом.

В приёмной министра Двора было очень тихо. Климов закрыл за собой дверь и жестом попросил всех нас располагаться.

Баранов прошёл к креслу, не глядя по сторонам, и тяжело опустился. Расстегнул воротник мундира, словно тот мешал ему дышать и обратился к секретарю:

— Воды, пожалуйста, — коротко попросил он.

Климов подсуетился и уже разливал воду в несколько стаканов.

Баранов выпил свой залпом, поставил стакан и уставился на нас.

— Господа, — произнёс он. — Вы понимаете, какую ответственность только что на себя взяли?

— Понимаем, ваше сиятельство, — отозвался я.

— У вас меньше двух недель на изготовление яйца! Для матери императора Поднебесной. Меньше четырнадцати дней…

Он судорожно провёл ладонью по лицу. Я заметил, что у министра дрожали пальцы.

— Я не ждал, что Василий Фридрихович пообещает создать шедевр, — продолжил министр. — Но, чёрт возьми, вы выступили слишком прямо! К чему императору Поднебесной знать, что вы ограничены сроками? Зачем вы вообще сказали об этом? Следовало просто поклониться и поблагодарить за заказ. А там…

А там — пришлось бы выкручиваться, чтобы обещания и реальность совпали. Ну да, конечно.

— Это был честный ответ мастера, ваше сиятельство, — твёрдо сказал отец. — Мы не успеем создать музейный шедевр за две недели. Никто не успеет. И я, как Грандмастер, не собираюсь врать императору Поднебесной. Ни ему, ни нашему государю, ни вам.

В тоне отца сквозила сталь — редчайшее явление. И так Василий реагировал лишь в тех случаях, когда задевались его принципы.

Баранов молчал. Потом, к моему удивлению, натянуто улыбнулся.

— А ведь, как ни странно, сработало, — сказал он. — Он же кивнул вам. Вы видели? Он кивнул и принял ваши условия…

— Да, — подтвердил я. — Потому что его императорское высочество понимает, насколько мы стеснены.

— Господа, — Баранов выпрямился в кресле, и голос у него стал твёрже. — Министерство Двора берёт на себя любые расходы. Я подчёркиваю — любые. Без обсуждения, без согласований, без бюрократии. Если вам нужно — мы обеспечим вам поставщиков, охрану, перевозку любых материалов. Прямой выход на любые государственные хранилища камней. Любые камни из казны — кроме коронационных, разумеется. Если потребуется — я лично буду караулить вашу мастерскую ночью. Только выполните своё обещание!

— Спасибо, ваше сиятельство, — улыбнулся я. — До ночного караула, надеюсь, не дойдёт.

— До чего угодно дойдёт, — отозвался Баранов со всей серьёзностью. — Этот заказ должен быть исполнен! Иначе… иначе у всех нас будут серьёзные неприятности. Поэтому уж потрудитесь создать сувенир, который удовлетворит нашего гостя.

Осипов, который всё это время молча стоял у окна, опираясь на трость, негромко произнёс:

— Ваше сиятельство, не убивайтесь вы раньше времени. Они справятся.

Ковалёв шагнул чуть ближе.

— Господа Фаберже, — сказал он деловым тоном. — Артефактная сторона его императорское величество не интересует, как я понял из вопроса императора?

— Не нужна, — кивнул отец. — Это сувенир, не артефакт.

— Тогда я, как глава Гильдии и как мастер, готов оказать вам любое содействие.

— Благодарю, Иван Петрович.

— У меня в распоряжении есть трое первоклассных камнерезов, — добавил Осипов. — Никакой магии, чистая работа по камню. Если понадобятся руки — пришлю всех троих.

Я коротко кивнул.

— Спасибо.

— Не благодарите. Сейчас Дом Фаберже сейчас работает не на себя, а на всю нашу страну. И ни один из нас не может остаться в стороне.

Я повернулся к Баранову.

— Ваше сиятельство, у меня будет просьба. Узнайте к завтрашнему утру по чароиту — что есть в наличии в Петербурге. Если можно — список с точными размерами и оттенками к завтрашнему полудню.

— Выясню, — кивнул Климов, не уточняя, зачем, и записал.

— А ещё, — добавил я, — нужны каталоги доступных российских самоцветов из казённых хранилищ и аукционов в Петербурге. На логистику времени нет, нужно поскрести по сусекам в столице. Привезите завтра на Большую Морскую. Будем смотреть.

— Будут к утру.

Отец поклонился остальным.

— Господа, мы безмерно признательны за поддержку. Но сейчас, с вашего позволения, нам нужно сутки на работу над концепцией.

— Разумеется, — кивнул Ковалёв.

Климов проводил нас до коридора. У самой двери он догнал меня и тихо сунул мне в руки лаковый футляр. Вот же балда, едва не позабыл о подарке императора!

— Александр Васильевич, прошу вас.

Я принял футляр и кивнул.

— Спасибо, Николай Севастьянович.

— Завтра в десять буду у вас с материалами. Удачи, господа.

Штиль вёл машину по Дворцовой набережной — пришлось ехать окольными путями из-за того, что Невский был перекрыт. На главной магистрали города устроили карнавальное шествие с китайскими драконами.

Солнце не просто грело, а решило хорошенько всех поджарить — прохожие с удовольствием подставляли лица под ветерок с Невы. Петербург сиял начищенными парадными фасадами. По Неве шли катера, украшенные флагами.

Несколько минут мы с отцом молчали.

— Что у нас в запасе? — наконец спросил отец, не поворачивая головы.

Я знал, о чём он. Что есть в Доме на разных стадиях готовности — материалы, заготовки, идеи, которые можно подхватить.

— Есть голубой эмалевый корпус, — отозвался я. — Гильоше, почти готов. Размером подходит для пасхального формата. Но это не то.

— Не то, — согласился отец. — Голубой не подходит. И стиль слишком уж европейский.

— Да. Ещё есть три заготовки для пасхальных яиц — Воронин их понемногу доводит. Но все три тоже ориентированы на западный мир. Не годятся.

— Значит, придётся делать что-то с нуля.

— Да. Лишь бы рук хватило. — Я начал считать, загибая пальцы. — Воронина можно поставить на серебро и сборку. Егорова — на работу с камнем. Холмского — на тонкую механику, у него хорошо получается работать с петлями и замками. Двое подмастерьев на полировку и крепление. Мама возьмёт на себя подробные эскизы. Ну и мы с тобой…

— А Лена?

Я покачал головой.

— Пусть берёт на себя текущий менеджмент по остальным заказам. С логистикой и доставкой материалов справлюсь я. Проект-то совсем небольшой.

— А Дядя Костя и «Сингулярность»?

Я невольно усмехнулся.

— «Сингулярность» подождёт пару недель. Там такой объём работ, что эти две недели погоды вообще не сделают.

Машина свернула на Большую Морскую, ворота дома открылись, и Штиль заехал во двор.

Мы с отцом, не сговариваясь, вышли без помощи телохранителя и тут же отправились в мастерскую.

В кабинете отца царил полумрак. Я распахнул шторы и приоткрыл окно, впуская хоть немного прохлады. На стене напротив окна висела белая магнитная доска, которую отец заказал лет пять назад. На ней он рисовал схемы для крупных проектов: артефактные контуры, последовательность сборки, распределение работ.

Сейчас доска была пустой.

Отец снял пиджак, повесил его на спинку кресла, ослабил галстук, а затем подошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и плеснул себе. Я отказался.

— Думаем, Саша.

— Нам огласили два требования, — начал я. — Это должен быть сувенир из России и подарок матери императора. Из этих двух условий нужно строить концепцию.

— Что они любят? — отец отпил коньяку и прошёлся по кабинету. — Нефрит, жадеит… И ещё янтарь, особенно балтийский.

— Янтарь — хорошая идея, — отозвался я. — Но избито, как и нефрит. Все туристы тащат их на сувениры из путешествий по России.

Отец остановился у окна и обернулся ко мне.

— Тогда что?

Я улыбнулся.

— Чароит.

— Чароит? — повторил он. — Интересно.

— Единственное в мире месторождение чароита — Мурунский массив. Больше его нигде нет на всей планете. Он запрещён к вывозу в необработанном виде — Министерство природных ресурсов лет двадцать назад провело закон через Сенат, чтобы не разбазаривали. Камень немагический. Сложный для огранки, но обработке поддаётся куда лучше того же нефрита.

— И у нас есть выход на иркутскую артель Прохорова, — добавил отец. — Они работают с чароитом полвека. У них должны быть хорошие куски. Это если в Петербурге не обнаружится подходящего…

— Идеально, — сказал я. — В Поднебесной чароита нет. Это будет настоящий русский подарок.

Отец взял маркер и подошёл к доске.

Первая линия легла быстро. Контур пасхального яйца — слегка вытянутый, в классической пропорции. Казалось, у Василия уже сложилась картинка в голове.

— Поверхность — чароит, — продолжал я, диктуя. — Возможно, мозаичная закрепка нескольких отполированных секций. Цельную скорлупу вырезать будет трудно, нарежем много брака. А вот секции, допустим, три на три сантиметра, тщательно подобранные по рисунку прожилок, — это мы успеем. Соединим тонкими серебряными нитями методом пайки. Чароит сочетается именно с серебром. Золото убьёт его цвет.

Василий записал и обернулся ко мне.

— А подставка? Тоже из чароита?

— Думаю, вот сюда подойдёт нефрит. Бухтинский, тёмно-зелёный. Тёмно-зелёное основание подчеркнёт цвет сиреневого чароита на контрасте.

Отец кивнул и прорисовал на доске контур подставки.

— Обязательно нужно раскрытие. И сюрприз внутри, — сказал он.

— Раскрытие предлагаю сделать по вертикали на две половинки, — нашёлся я. — Скрытые петли по одной стороне, магнитная защёлка по другой. Никакого замка с ключом, никакой пружины. Просто чуть надавил пальцами — и яйцо раскрылось.

— Холмский справится, — кивнул отец. — Он этим увлекался прошлой зимой, делал нам пару образцов на магнитах. Получалось чисто.

— Точно. Холмского поставим на петли и защёлку.

Отец нарисовал линию разделения яйца и тонкие штрихи петель с одной стороны.

— Что предлагаешь сделать сюрпризом?

Я улыбнулся.

— Янтарь. Например, в виде подвески. Крупный кусок прозрачного балтийского янтаря в золотой оправе. Такую вещь вдовствующая императрица сможет носить отдельно как подвеску. Янтарь — тёплый камень. Вполне подходит как символ сыновьей любви.

Отец медленно кивнул.

— Можно поискать кусок с включением, — добавил я. — Например, с насекомым. Или просто красивый кусок с хорошим рисунком и оттенком.

— У Воронина, кажется, был в запасах такой кусок, — отозвался отец, не оборачиваясь от доски. — Нужно спросить.

Отец стоял у доски и быстро дорисовывал детали. На внутренней стороне крышки появилась петелька, на которой теперь висела цепочка с янтарной подвеской.

Я смотрел на доску. Концепция появлялась прямо на глазах, без лишних мук — словно лежала где-то на полках разума и терпеливо ждала своего часа.

— Чароит — камень немагический, — резюмировал отец, отступая от доски на шаг. — Такой смогут обработать камнерезы без ранга. Серебро — стандартная работа. Нефрит — небольшая подставка, но тут сложнее всего. Материал крепкий. Янтарь — проще простого. Оправа, золото, цепочка…

— Успеем, — кивнул я.

— Должны. И, возможно, даже не понадобится брать людей у Осипова…

Отец нажал кнопку интеркома на столе.

— Воронин, Егоров — зайдите ко мне, пожалуйста. Прямо сейчас.

Через две минуты в дверь постучали. Воронин зашёл первым — в рабочем фартуке, пропахшй нагретым металлом. За ним — Егоров, без фартука, но с лупой, забытой на лбу. Оба остановились в дверях.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич, — Воронин коротко кивнул. — Случилось что?

— Случилось, — сказал отец. — Заказ от императора Поднебесной для его матери. Срок — две недели.

Воронин беззвучно открыл рот. Егоров медленно снял лупу со лба, протёр её платком — машинально, явно не понимая, зачем — и снова надел.

— Две недели — выдавил он. — На что?

— На яйцо, — сказал я.

Воронин рухнул в кресло без приглашения. У него на лице было такое выражение, словно мы сообщили ему о начале войны.

— Господи, — произнёс он. — Александр Васильевич. Я понимаю — заказ императорский. Я понимаю — Поднебесная. Но пара недель⁈

— Это не артефакт, — спокойно перебил его отец. — Просто сувенир.

Воронин выдохнул, поднялся, подошёл к доске и долго смотрел на нашу с отцом схему.

— Так, — сказал он. — Чароит, серебряные нити, нефритовая подставка. Внутри — янтарь…

— Янтарная подвеска, — уточнил я. — С насекомым, если найдём подходящий кусок.

— У меня есть кусок, — Воронин даже не задумался. — С насекомым. Прозрачный, как слеза. Десять лет берёг.

— Отдашь? — спросил отец.

— Для такого случая — без сожалений. Если сама императрица Китая носить будет…

Егоров тем временем подошёл вплотную к доске и водил пальцем по контуру яйца.

— Чароит беру на себя, — сказал он, не оборачиваясь. — Непростой камушек, и редкий. Слишком ответственная штука, чтобы молодым отдавать.

Отец покачал головой.

— Один не успеешь.

— А я и не стану всё резать сам. Возьму Петрова и Керна на огранку базовых секций. А финальную полировку, стыки, подгонку рисунка под прожилки — это уже моё будет…

— Я возьму серебряную оснастку и сборку, — добавил Воронин. — Если Холмский пораньше отдаст замок и петли, успею всё собрать. Ну а потом уж красоту будем наводить.

— Согласен, — кивнул Василий. — Тогда, господа, за дело.

Воронин коротко кивнул и направился к двери.

— Я к себе. Жду от вас точные размеры к вечеру.

Егоров вышел следом, что-то бормоча себе под нос. Дверь за мастерами закрылась.

Я остался у доски, на которой уже родилась концепция очередного яйца, затем взял карандаш и подошёл к чертёжному столу.

На чистом листе я провёл первую линию — ось будущего яйца. Следом окружность основания, изящный изгиб корпуса…

Поехали.