Возвращение в реальность началось с запахов. Пахло камфарой и ромашкой да прелым бельем. Открыть глаза получилось только с третьего раза.

Взгляд с трудом сфокусировался на беленом потолке. За окном был день, и сильно после обеда.

Тело отдалось болью. Суставы выкручивало, кости ломило, а в голове словно туман. Но при всем этом было как-то легче.

Попытка пошевелиться отозвалась тихим шорохом. Подо мной была, сухая простыня, хотя рубашка мокрой.

— О, пгоснулся! — раздался сбоку до боли знакомый, ехидный голос.

Сбоку на табуретке, подтянув колени к подбородку, сидел Яська. Мелкий шмыгнул носом и расплылся в щербатой улыбке.

— А мы уж думали, ты специально дгыхнешь, Пгишлый! Чтобы молитву не читать и без сладкого не стгадать! Отлично пгидумал, багыня небось уж и забыла…

Короткий и увесистый подзатыльник мгновенно прервал словесный понос. Яська ойкнул и потер затылок.

Из-за спины мелкого выросла хмурая фигура Кота. Лицо у него было серым, под глазами залегли глубокие тени.

— Не смешно, мелкий, — отрезал Кот. — После такого… бывает, и не просыпаются вовсе. Я видел.

Кот отвернулся и судорожно сглотнул.

— Пить… — выдавил я. Горло царапало.

Кот мгновенно развернулся. Он бережно приподнял мою голову. К пересохшим губам прикоснулся край кружки.

Кисловатый, прохладный клюквенный морс показался мне нектаром богов. Я пил жадно, захлебываясь и проливая красные капли на чистую рубаху, пока Кот не отвел кружку.

— Хорош, а то обратно пойдет, — выдал он.

Тут же подскочил Яська, ловко разворачивая бумажный квадратик.

— Вот, доктог велел, как очухаешься — сгазу погошок всыпать!

Мерзкая, невыносимо горькая дрянь обожгла язык, и мне пришлось сделать еще пару судорожных глотков морса, чтобы протолкнуть порошок в желудок.

Кот уложил меня обратно на подушку и заботливо, подоткнул края одеяла. А потом глянул на Яську.

— Чего застыл? Давай мухой к Владимиру Феофилактовичу! Скажи, очухался Сеня, пусть радуется.

Едва за мелким закрылась дверь, Кот сунул руку под табуретку и вытащил на свет стопку свежих, пахнущих типографской краской газет.

— Ты почитай, почитай, чего творится! — зашептал он доктор с утра принес!

Дрожащими, непослушными пальцами я взял верхний выпуск «Петербургского листка». Газета показалась мне невероятно тяжелой. В глазах двоилось, серые пятна плясали и мне пришлось несколько раз сильно зажмуриться, чтобы сфокусировать зрение на колонке текста.

Она занимала едва ли не целую полосу. Подпись внизу гласила: В. Д.

Статья была озаглавлена крупным, кричащим шрифтом:

«Фарисеи в соболях и сиротский хлеб».

'Господа благотворители! Столпы нашего изящного общества! Те самые, что так любят мелькать на страницах светской хроники и высокопарно рассуждать о спасении сирых и убогих. Я обращаюсь к вам!

Не так давно на ваши столы легли деловые письма. Проект реорганизации сиротского приюта имени Шаховского. Вам не предлагали просто бросить медяк в шляпу нищего — вам предложили поддержать рождение настоящей трудовой коммуны, где дети сами куют свое будущее. Но вы даже не удосужились ответить. Вы брезгливо отмахнулись от них, как от назойливых мух, изображая из себя небожителей, которым недосуг возиться с «вшивыми заморышами».

Что ж, давайте сбросим маски, господа! Поговорим о том, чем вы так заняты.

Покажитесь нам, господин барон фон Шталь! Громогласный оратор столичного Комитета по общественной нравственности! Вы не нашли ни копейки для сирот, потому что ваши карманы вывернуты наизнанку за зеленым сукном ломберных столов. Вы пускаете пыль в глаза, а сами по уши в карточных долгах. Тяжело, должно быть, учить Петербург морали, когда нужно тайно оплачивать счета прелестной юной балерины из кордебалета на Офицерской?

А вы, достопочтенный купец Хромов? Оплот купеческих традиций и благочестия! Вам некогда читать прошения сирот. Куда приятнее отпаивать шампанским несмышленых девчонок на ваших квартирах. Пить искристое вино прямо из их туфелек — вот истинный масштаб вашего «милосердия» и «духовности», о которых вы так любите кричать на собраниях гильдии!

И вы, сиятельная княгиня Белозерская! Вы сочли ниже своего достоинства марать руки о проект для безродных оборванцев. Еще бы! Ведь все ваши силы и время брошены на тайные, унизительные визиты к ростовщикам на Гороховую улицу. Фамильное серебро и жемчуга рекой текут в их потные руки, лишь бы спасти вашего гвардейского недоросля от позорного изгнания из полка за долги и кутежи. Какая трогательная материнская забота, скрытая за фасадом великосветского высокомерия!

Вы, господа лицемеры, отвернулись, брезгливо зажав носы. А в это время брошенные всеми дети не сдохли от голода. Они встали к раскаленным плитам, чтобы печь хлеб. Они сели за швейные машины Зингер. Они своими худыми, покрытыми мозолями руками выстраивают новую жизнь!

И пока вы тонули в своем грязном лицемерии, трясясь над дутой репутацией, обычный мальчишка-приютенец бросился в ледяную мглу Фонтанки! В лютую метель, без пальто, синея от холода, он прыгнул в снег, чтобы вырвать у верной смерти выброшенного кем-то младенца! Он снял с себя последнее, чтобы укутать ребенка. Не за орден на грудь. Не за похвалу. За живую душу!

Стыдно, господа! Ваш светский блеск — гнилушка, смердящая на болоте. И мне стыдно дышать с вами одним воздухом. Но Петербург состоит не только из фарисеев! Я призываю истинных меценатов, людей с горячим сердцем, дельцов с чистой совестью обратить свой взор на приют Шаховского. Пока фальшивые благодетели пропивают и закладывают прошлое, там, в этих казенных стенах, куется будущее нашей Империи!'

Я опустил газету. Грудь тяжело, со свистом вздымалась, втягивая воздух порциями. Но внутри, перебивая тошнотворную горечь порошка, разливалось невероятно приятное, мстительное тепло.

Кот молча, без лишней суеты, поднес к моим губам кружку. Я сделал еще несколько жадных глотков, чувствуя, как прохладная жидкость утоляет жажду. Откинувшись на подушку, я тяжело, со свистом втянул воздух.

— Не зря, — прохрипел я.

— Тут еще, — глухо буркнул Кот, и неловко положил ее мне на грудь. — Это уже суворинское «Новое время». Антон Павлович написал.

Я вяло пошевелил пальцами, перехватывая шуршащие листы. Текст снова поплыл перед глазами мутными волнами.

Переждав слабость, я скосил глаза.

Статья называлась «Живые души и казенные циркуляры». Подпись: Антоша Чехонте.

'Вчера мне довелось стать свидетелем сцены, в которой казенная, бездушная машина столкнулась с истинным, не показным милосердием. Инспекционная комиссия, возглавляемая одним весьма почтенным, но очерствевшим в бюрократических баталиях отставным генералом, прибыла в сиротский приют имени Шаховского. Они шли туда казнить и гнать, ожидая увидеть грязь, воровство и порок. Они искали неправильные запятые в гроссбухах и крамолу в подвалах. Но вместо этого их встретил запах свежеиспеченного хлеба. Их встретили румяные, сытые лица мальчишек и мерное, умиротворяющее жужжание швейных машин, за которыми юные сироты своим честным трудом прокладывали себе дорогу в жизнь.Председатель комиссии свирепел. Ему нужна была жертва. И когда казалось, что гроза неминуема, двери распахнулись, впуская с морозной улицы простого извозчика.

То, что прозвучало дальше, заставило замолчать даже самых циничных чиновников. Выяснилось, что один из воспитанников приюта — юноша, стоявший перед комиссией и принимавший на себя все генеральские удары — совершил поступок, достойный первых христиан. В глухую, смертельную метель он бросился под мост Фонтанки за выброшенным младенцем. Он снял с себя последнее пальто и укутал крошечную жизнь, рискуя замерзнуть насмерть.

«Почему не сдали в околоток⁈ Зачем принесли сюда⁈» — кричала на него бюрократия, требуя соблюдения параграфов и инструкций. «Какой околоток в такую пургу? — ответил юноша. — Я достал ее, я за нее в ответе».

В этих простых, грубых словах мальчишки оказалось больше Бога и больше любви, чем во всех уставах попечительских ведомств вместе взятых. Он защищал спасенную им жизнь до последнего. И это не метафора. Стоявший перед нами юноша был смертельно бледен. Его била тяжелейшая лихорадка после переохлаждения, но он держался на ногах исключительно силой воли, защищая свой дом и своих товарищей. Он рухнул без чувств на выскобленные половицы ровно в тот момент, когда комиссия, посрамленная этой святой правдой, отступила. Глядя на этого лежащего в беспамятстве подростка, я думал лишь об одном: пока в наших людях живет такая жертвенная способность к состраданию, Россия не замерзнет ни в какую метель'.

— Там еще есть, — Кот с невозмутимым видом снова потянулся к стопке, зашелестев страницами.

Он сунул мне в руки тонкий листок юмористического журнала.

Я громко, мокро шмыгнул носом, и сфокусировал взгляд.

Статья, подписанная едким псевдонимом Новый Свифт, называлась «Блистательная виктория генерала З*, или Осада сиротских нужников».

'Столица может спать спокойно, господа! Государственные устои надежно защищены от самой страшной, самой коварной угрозы — малолетних сироток в коротких штанишках! Вчера инспекторская комиссия под предводительством одного весьма грозного отставного генерала провела беспрецедентную по своей отваге военную компанию в приюте Шаховского.

Представьте себе эту эпическую баталию! Вооружившись тростью и циркулярами, Его Превосходительство лично возглавил штурм спален и умывален. С рвением гончей собаки, взявшей след матерого зверя, комиссия вынюхивала крамолу под детскими кроватками! Писарь судорожно строчил доносы на неправильно сложенные простыни, а городовой готовился брать на абордаж ночные горшки.

Какая выправка! Какая отвага! Генерал требовал ломать замки на кладовых, очевидно, ожидая обнаружить среди мешков с мукой подпольную типографию или склад динамита. Но, увы! Вместо бомбистов комиссию встретил лишь суровый свиной окорок да старый ключник.

А с каким бесстрашием инспекторы допрашивали кормилицу с младенцем! Не иначе как подозревали в младенце замаскированного предводителя бунтовщиков. Увы, генеральская атака захлебнулась. Оскоромившись о сиротский пирог и христианское милосердие, бравое войско бюрократов позорно ретировалось. Но мы предлагаем представить Его Превосходительство к новой награде: ордену Святого Бюрократа первой степени с мечами за выдающуюся победу над здравым смыслом и безоговорочную капитуляцию перед сиротской кашей!'

Из моей груди вырвался смешок, который тут же превратился в глухой, лающий кашель. Я зашелся им так сильно, что перед глазами поплыли черные круги и газета выпал из рук. В груди булькало, нос был наглухо забит, и дышать приходилось через приоткрытый, пересохший рот.

Кот наклонился, поднял брошенную газету, но вместо того чтобы убрать стопку, задумчиво пожевал губу.

— Тут… еще одна есть, — нехотя произнес он. — На первой полосе. Тебе надо это увидеть, Пришлый.

Он аккуратно, чтобы не заставлять меня тянуться, развернул широкий лист и подержал его перед моим лицом.

«Истинное Милосердие и Суд Толпы».

«Не так давно столичная пресса, и мы в том числе, совершили великий грех поспешного суждения, — гласили ровные типографские строки. — Когда мерзавец-управляющий приюта имени князя Шаховского Мирон сбежал, выгребши казну до последней копейки и оставив после себя лишь ворох грязных любовных скандалов, мы с упоением вылили ушаты грязи на попечительницу заведения, тайную советницу Анну Францевну.Общество растоптало репутацию этой благородной женщины. Трусливый попечительский совет, все эти господа с громкими фамилиями, дрожа за свои честнее имена, просто умыли руки. Они бросили сотню невинных детей пухнуть от голода, отвернувшись от приюта как от зачумленного барака.А что же сделала тайная советница? Оказавшись в эпицентре позора, впав в жесточайшую меланхолию от чудовищной, несправедливой травли, она стала единственной, кто не бросил сирот на произвол судьбы! Забыв о собственной боли, эта хрупкая женщина закрыла детей собой. Она выстроила из разоренного приюта истинно светлое и чистое место. Она сохранила им жизни.И инспекция, пытавшаяся найти крамолу там, где живет подлинная святость, лишь доказала ее абсолютную правоту. Даже высшее столичное духовенство в лице протоиерея Орнатского низко поклонилось трудам Анны Францевны, назвав их истинно христианским подвигом. Сегодня весь Петербург должен просить прощения у этой великой женщины — идеала русского меценатства и истинной Матери сирот!»

Я тяжело сглотнул. Но на губах сама собой расползлась ухмылка.

Всё. Они сами изголодавшись по настоящим, а не выдуманным драмам, слепили из Анны Францевны живую святую. Никто и никогда больше не посмеет вспомнить ей старый скандал с Мироном. Ее репутация не просто отмыта, она не прикосновенна.

— Убери… — просипел я. — Всё… Дело в шляпе.

Голова закружилась с новой силой. Казалось, кровать медленно плывет по волнам. Хотелось просто провалиться в спасительный, глубокий сон.

Я с хриплым свистом втянул воздух, собираясь отдаться долгожданному сну.

В коридоре послышались гулкие, уверенные шаги. Дверь лазарета негромко скрипнула, и Кот, сидевший на табуретке, вдруг напряженно выпрямился, пряча газеты за спину.

На пороге, заслоняя свет, выросла высокая фигура в черной рясе.

Шагнувший в лазарет человек в черной рясе впился взглядом в мое лицо.

Он был молод, явно меньше тридцати, с рублеными чертами, волосы туго стянуты в хвост.

— Арсений, полагаю? — то ли спросил, то ли констатировал он. — Отец Иона. Назначен духовным окормителем сего заведения.

Я попытался приподняться на локтях, не вышло, пришлось просто коротко кивнуть.

— Наслышан. — Священник остановился у изножья койки. — Броситься в самую стужу ради невинной души… Церковь ценит подобную жертвенность. Вы совершили благое дело.

Костлявые пальцы легли на крест.

— Однако, — голос его налился металлом, — епитимья, наложенная протоиреем, остается в силе. Как только встанете на ноги, жду на каждой службе.

Под ребрами неприятно кольнуло.

Этот станет занозой. Такого не купишь и договориться будет трудно, если вообще возможно. Придется перекраивать логистику подпольной сети, подстраиваясь под церковный колокол.

Отец Иона перекрестил меня и вышел.

Кот шумно выдохнул, вытягивая из-за спины измятую газету.

— Приплыли, — процедил сквозь зубы. — Теперь, Пришлый, будем по звонку лбы расшибать. Как казенные заморыши. Этот с нас живых не слезет.

Ответить я не успел: дверь распахнулась, впуская делегацию. Первым ввалился Яська, балансируя жестяным подносом с исходящей паром кашей. Следом вошел Сивый.

Я скосил глаза на его ногу. Иван ступал ровно, полностью перенося вес на раненую конечность. Клюка исчезла.

За ними шли Васян, Упырь и Спица со Шмыгой.

Замыкал шествие Владимир Феофилактович. Директор победоносно щурился сквозь криво сидящее пенсне, сжимая под мышкой папку.

— Мы тут с новым батюшкой разминулись, — выдал Васян. — Жуткий тип. Глянул так, будто я десятку из кружки для пожертвований спер!

— Тут еще это, — прервал его Кот, покосившись на директора. — Насчет бузотеров.

Васян скрестил руки на груди:

— Прижали мы их, это шакалята Жиги. Все им неймется. Бока-то намяли, но мало этого. Не уймутся.

Накатила новая волна дурноты. Хотелось просто закрыть глаза, но вопрос требовал решения.

— Крови не будет, — сипло выдавил я, повернув голову к директору. Педагог нервно поправил воротник. — Владимир Феофилактович, оформите перевод всей этой шайки.

— Перевод? — заморгал тот.

— На Выборгскую сторону.

Спица одобрительно крякнул. Васян понимающе оскалился.

— Но… помилуйте! — всплеснул руками Владимир Феофилактович. Лицо его вытянулось. — Там же варварские условия! Розги возами расходуют! За малейшую провинность порют до крови.

— Именно. — Хриплый шепот разодрал сухое горло. — Раз не оценили, пусть хлебнут настоящей казенщины. Да и слушать их там никто не будет. Не до дебошей станет.

Директор обреченно кивнул. Проблема предателей разрешилась. Педагог переложил папку из одной руки в другую и прочистил горло.

— Как ты, Арсений? Как себя чувствуешь? Три дня пролежал не в себе. В бреду! — участливо поинтересовался Владимир Феофилактович.

— Бывало лучше, — прохрипел я.

— Есть и светлые вести, Арсений, — попытался он подбодрить меня. Федор Пантелеич Прянишников прислал посыльного. Ознакомился с утренними газетами… расщедрился. Увеличил наше содержание с тридцати до семидесяти рублей. А супруга его, Дарья Ивановна, два тюка добротной ткани выделила, чтобы Варвара сшила рубахи по ее заказу.

— И балыня-то наша! — встрял Яська, расплываясь в хитрой щербатой улыбке. — Пелепугалась до смелти! Пока ты в голячке метался, она сюда дважды сама плипилила. Своими ногами, в шелках да по нашим вшивым половицам! Стояла тут, над койкой твоей волала, вылавливала чего-то. Потом к колмилице с Машкой ходила и даже гладила ее. А вчела вообще девку свою служанку на полдня плигнала, чтоб та сидела.

Я на это лишь усмехнулся.

Слабость снова навалилась. Голоса парней слились в монотонный гул.

— Все потом… — сипло выдохнул я.

Веки сомкнулись.

Рябой, только что выдавивший своё согласен, расслабляться не спешил. Напрягся. Мужик был не дурак, шрамы на физиономии просто так на не раздают и учат думать. Как говорится пуля кое-что в голове меняет, даже если попала в задницу.

— Ну и? — хрипло нарушил он тишину и взялся за кружку. — Куда теперь? Чего стопоримся? Козыревские дела возьмем?

Я пропустил его иронию мимо ушей. Просто неспешно смахнул невидимую пылинку со стола.

— Руки пока в карманах подержи, — ровно произнёс я. — Завтра пойдёшь на Сенной. Обойдёшь все. Присмотришься, что и как поменялось.

Григорий насупился, желваки заходили.

— Я тебе что, легавый шпик? — Буркнул он.

— Присмотреться нужно прежде чем туда соваться. Козыря нет, но многое осталось. Может место его кто занял уже. А тут мы такие красивые и в сапогах. Опять же где сейчас твои бывшие дружки? Как барыги, себя чувствуют и ведут! И как Никифор Антипыч себя чувствует. Нужно знать, а там и решим. Тихо, мирно, без крови.

Рябой почесал небритый подбородок, обдумывая мои слова.

Суть он уловил, судя по взгляду.

— Разузнаю, не вопрос… — процедил он, мрачно хмыкнув. — Добрый наверняка под себя гребёт, он изворотливый.

Я повернул голову к дверному проёму. Пелагея так и стояла в полумраке коридора. В мужские дела не совалась, но уши грела — ловя каждое слово.

— Теперь с тобой говорить будем, — негромко произнёс я.

Она инстинктивно выпрямилась, чуть опустив голову и улыбнулась. Дескать послушаем чего ты споешь.

— Слушай меня внимательно, Пелагея, — я выдержал короткую паузу, придавливая её взглядом. — С сегодняшнего дня забудь про брань. Возьмёшь в оборот хозяйку квартиры, вдову эту чиновничью. Возьмешь у нее уроки этикета и вежества и заплатишь за них. А как освоишься — надо бы ещё кого найти, чтобы испанскому языку тебя подучил… Хотя ладно, сам найду. Ну или Португальскому тебя подучу. Тоже пойдет.

Пелагея ошарашенно заморгала и уставилась на меня как юродивого.

— Какой ещё, к лешему, гишпанский⁈ — выдала она с возмущением, всплеснув руками. — Сенька! Да я по-нашему то без крепкого словца…

— Ты чего удумал-то? — глухой, рокочущий бас Рябого заставил девку осечься.

Рябой резко подобрался.

Я даже бровью не повёл. Спокойно опёрся о стол.

— Всё в дом пойдёт, всё в семью, — спокойно ответил я. — Не боись, Гриша. Никто Пелагею пальцем не коснётся. Сделаем из неё барыню, салонную провидицу. К ней чиновничьи жёны да богатые купчихи со всего Петербурга побегут серебро в подоле нести, лишь бы карты им судьбу предсказали. А попутно станут тайны своих мужей на блюдечке выкладывать. Понимаешь?

Рябой замер. Он переваривал услышанное, лихорадочно прикидывая в уме масштаб. Григорий шумно выдохнул через нос и разжал кулаки.

— Ну ты и жук, Пришлый… — сипло пробормотал он, косясь на притихшую сожительницу. На губах его снова прорезалась, уважительная усмешка.

— Мда уж, — протянул он. Хитер. Может и выйдет чего. Хватка у тебя будь здоров, а с виду щенок, щенком.

Его слова я проигнорировал и повернулся к Пелагее, вытащил из кармана пальто тугую стопку ассигнаций и отсчитал пятьдесят рублей.

— Это на дело, — уронил я. — Через пару месяцев будешь сидеть в шёлковых платьях на бархатных диванах. Перед тобой столичные графы лебезить станут, секреты свои доверять. И деньги нести, выбор твой.

Она застыла. Гордость и страх сшиблись, но жадность вперемешку с диким любопытством перевесили. Я отчётливо видел момент: зрачки расширились, Пелагея сглотнула, и её пальцы робко, но цепко потянулись к столу. Купюры моментально исчезли в кармане её передника.

— И ещё, Пелагея, — я чуть прищурился, останавливая её. — Тот чинуша, который с тебя деньги выуживал. Помнишь? Обещал Рябого из тюремной больнички вытащить. Где он служит? В тюремном департаменте или в ином месте?

Пелагея зависла. Взгляд её растерянно заплясал по углам, она неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Ой, Сенюшка… — пробормотала она, растеряв всю свою бойкость. — Точно-то я тебе и не скажу сейчас. Головой тогда вообще не думала, выла целыми днями, всё за милого своего волновалась, извелась вся. Не помню. Но разузнаю! Точно разузнаю, из-под земли выкопаю, раз надо.

— Узнай, — отрезал я.

Я развернулся, нахлобучил кепку и шагнул за порог и спустившись по лестнице медленно с отдышкой вышел на улицу.

Мороз ослаб, превратив мостовые в серую, полужидкую кашу, в которой намертво вязли колёса тяжёлых ломовых телег.

Извозчик, попавшийся у перекрёстка Мясной, оказался угрюмым стариком в засаленном армяке. Его кобыла едва перебирала ногами, поминутно скользя копытами по обледенелому булыжнику. Каждая рытвина отзывалась заставляла подскакивать. Приходилось сидеть прямо, намертво вцепившись пальцами в обледенелый край деревянной пролётки.

Возле Аничкова моста движение окончательно встало. Лошади фыркали, выпуская густые клубы белого пара, дворники в серых фартуках остервенело махали деревянными лопатами, сгребая грязный снег к тротуарам.

Прямо перед нами разыгралась сцена. Из дверей дорогой кондитерской выкатился тучный, господин в шубе. В руках он бережно нес коробку, перевязанную шёлковой лентой. На беду господина, с крыши соскользнул пласт снега. И рухнул в двух шагах от крыльца.

Толстяк от испуга подпрыгнул, потерял равновесие и с визгом шлёпнулся задом прямиком в жижу. Коробка взлетела вверх, раскрылась, и белоснежные кремовые пирожные одно за другим плавно опустились на его бобровую шапку и лоснящиеся щёки. Стоявшие рядом разносчики и оборванные мальчишки-газетчики прыснули со смеху. Сам господин сидел в грязной каше, отплевывался от крема и грозил дворникам кулаком, обещая сгноить всех в Сибири.

Я лишь криво усмехнулся, поглубже засунув озябшие руки в карманы. Питер не менялся. Одни жрали пирожные за рубли, другие замерзали за гроши.

— Трогай, — сипло бросил я извозчику. — В объезд давай. Время не ждёт.

Пролетка натужно скрипнула, обходя затор по набережной Фонтанки. Чем ближе мы подъезжали, тем чище становились улицы.

Пролетка остановилась у знакомых кованых ворот.

Перед тем как подняться на крыльцо, я притормозил в густой тени колонны. Расстегнул пуговицы пальто. Быстро, привычными движениями скинул кожаную сбрую. Обмотав ремешки вокруг кобуры, я сунул тяжёлый свёрток вместе с револьвером в глубокий боковой карман шерстяного пиджака. Ткань заметно оттянулась, но под свободным кроем в глаза не бросалось.

Убедившись, что оружие надёжно спрятано, я шагнул к тяжёлым дубовым дверям и дважды ударил в створку.

Замок сухо щелкнул почти сразу. На пороге стоял Степан.

Я внутренне подобрался, ожидая привычного презрительного взгляда, но старик удивил. Он посторонился, освобождая проход.

— Пожалуйте, Арсений, — Степан принял моё пальто. — Барыня заждались. В малой гостиной изволят быть.

Он повесил тяжёлое сукно на крючок. Затем замялся, нервно прочистил горло и, глядя куда-то на мои ботинки, вдруг выдавил:

— С выздоровлением вас. Слыхали мы, хворали вы сильно, в горячке лежали… Ребеночка спасли. Слава Создателю, обошлось. Рады видеть вас на ногах.

Я чуть не поперхнулся, от неожиданности.

— Обошлось, Степан, — ровно ответил я, похлопав по отяжелевшему от ствола краю пиджака. — Веди.

Старик кивнул и засеменил впереди, указывая дорогу.

Тяжёлая дубовая створка малой гостиной бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая нас от коридоров особняка.

Анна Францевна сидела в кресле с высокой резной спинкой. Безупречное строгое платье, идеальная осанка. Перед ней на ломберном столике белела аккуратная стопка конвертов на дорогой бумаге. Тайная советница оторвала взгляд от писем и посмотрела на меня.

— Здравствуй, как здоровье, Арсений? — голос прозвучал ровно, но в то же время с теплотой. — Лихорадка отступила?

— Добрый день. Иду на поправку, Анна Францевна. Благодарю.

— А девочка? Маша?

— Здорова. Кормилица справляется.

Она коротко кивнула. Тонкие пальцы легли на стопку конвертов.

— Триумф превзошёл все ожидания, — произнесла попечительница. — Статьи произвели фурор. Только за сегодняшнее утро я получила три приглашения на званые ужины от людей, которые ещё неделю назад не замечали меня. Я размышляю, стоит ли оказывать им честь своим присутствием. Присаживайся, — Анна Францевна указала мне на стул рукой, и я тут же сел.

Она выдержала паузу.

— Но вы меня расстроили, Арсений.

Слова упали тяжело. Анна Францевна не повысила голоса, но вот тон изменился.

— Я доверилась вам. Я пошла на риск, поставив на кон остатки своего имени. А вы лгали мне прямо в глаза. Вы едва не опозорили меня перед инспекцией.

Я молчал, не отводя взгляда.

— И это не всё, — её тон стал ещё жёстче. — Я посылала свою личную прислугу справиться о вашем здоровье. А вы нахамили ей. Оскорбили женщину, которая пришла по моему прямому поручению. Как прикажете понимать подобное поведение?

Я не опустил глаз и не стал извиняться, медленно откинулся на спинку стула и хрипло, откровенно усмехнулся.

— Оскорбил? Она вам соврала, матушка.

Бледные щёки Анны Францевны мгновенно пошли красными пятнами. Спина натянулась струной.

— Вы забываетесь! — вспыхнула она. — Моя прислуга мне не лжёт! Это преданные, годами проверенные люди!

— Очень удобно так думать, — я чуть склонил голову набок, не стирая кривой усмешки. — Давайте посмотрим. Зовите.

Её ноздри хищно раздулись. Она резким, злым жестом дёрнула бархатную сонетку.

Дверь приоткрылась мгновенно. На пороге вырос Степан, преданно поедая хозяйку глазами.

— Глафиру. Сюда. Немедленно, — припечатала Анна Францевна.

Через минуту в гостиную втиснулась та самая служанка. Увидев меня, сидящего в кресле напротив хозяйки, баба на секунду запнулась. Её лицо дёрнулось.

— Звали, барыня? — она подобострастно склонила голову, нервно комкая край передника.

— Повтори, — ледяным тоном велела тайная советница. — Слово в слово повтори, как именно обошелся с тобой этот юноша в лазарете.

Служанка сглотнула.

— Дык… грубил он, Анна Францевна, — забормотала Глафира, отчаянно фальшивя и переигрывая с обидой. — Я к нему со всей душой, от вашего имени, а он зыркает по-волчьи… Пошла вон, говорит! Гнал меня, барыня! Никакого уважения к вашей милости не выказал!

Она осеклась.

Я издал короткий, сухой смешок:

— Снег с валенок не стряхнула. Наследила у самой койки. Не поздоровалась. Нос от запаха лекарств воротила так, будто в выгребную яму спустилась. И говорила через губу, брезгливо. Будто не послание принесла, а милостыню нищему кинула.

Анна Францевна побледнела. Она поняла всё. Поняла, что дворовая девка решила поиграть в барыню, прикрываясь её именем.

— Степан! — голос Анны Францевны резанул по ушам.

Лакей вытянулся в струну.

— Расчет. Сегодня же. Вышвырнуть за ворота. — Она смерила побелевшую служанку уничтожающим взглядом. — И проследи, чтобы рекомендацию ей выпиши такую, с которой эту дрянь даже в портовом кабаке полы мыть не возьмут. Пошла вон!

Глафира взвыла, рухнула на колени, пытаясь поймать подол платья хозяйки, но Степан вцепился ей в плечо и безжалостно поволок из гостиной. Тяжёлая дверь захлопнулась, отрезая причитания.

В комнате снова повисла тишина. Анна Францевна поправила кружевную манжету, восстанавливая дыхание.

— Улицу из вас, Арсений, придется выжигать калёным железом, — процедила она, чеканя каждое слово. — Я уже наняла учителей. Этикет, французский, чистописание. Вы переезжаете сюда. Немедленно. Комнаты на третьем этаже уже готовы.

Я подался вперёд, упёрся локтями в колени и жёстко встретил её взгляд.

— Никаких переездов. Моё место в приюте.

Анна Францевна закипела.

— Вы забываетесь! — отрезала она. — Я ваша опекунша! И вы будете делать то, что я велю!

Я не стал лезть на рожон. Наоборот, чуть опустил голову и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая искреннюю сыновнюю заботу.

— Анна Францевна, матушка, — голос мой зазвучал мягко, почти вкрадчиво. — Да я бы с радостью. Жить в тепле, на перинах да на всём готовом. Только на кого мы приют-то оставим?

Она приоткрыла рот, чтобы оборвать меня, но я плавно продолжил:

— Владимир Феофилактович — человек золотой, но мягкий. Книжный. Мальчишки ему на второй день на шею сядут. А у нас там сейчас мастерские запускаются, сукно завезли, деньги пошли. За всем этим глаз да глаз нужен. Иначе разворуют всё, передерутся, мастерские встанут. Он справится, но ему время нужно.

Попечительница замерла.

Я кивнул на ломберный столик, усыпанный дорогими конвертами.

— Вы посмотрите на это. Вас сейчас весь Петербург у себя ждёт. Не будете же вы каждый день в приют ездить, за порядком следить да за казенные щи с поварихой ругаться? Не по чину вам это. Ваше дело — в свете блистать и направление задавать. А для остального у вас есть я.

Я чуть подался вперёд, закрепляя инициативу:

— Дозвольте мне там остаться. Как вашим глазам и рукам. Я каждый день буду являться сюда. Буду зубрить французский, учиться вилку держать. Но ночевать в приюте. Пока Владимир Феофилактович сам со всем не справится.

Анна Францевна молчала. Скрипнула зубами, буравя меня тяжёлым взглядом. Она медленно, с неохотой кивнула.

— На время, — ледяным тоном постановила тайная советница. — Но запомните, Арсений: за каждый пропущенный урок, за каждую выходку перед преподавателями — будете отвечать передо мной лично. Идите уже, я утомилась.

Я почтительно склонил голову, поднялся и вышел из малой гостиной.

Тяжёлая дверь особняка закрылась за моей спиной. Ледяной ветер мгновенно забрался под пальто. Ноги тут же налились свинцом. Разговор с Анной Францевной выжал меня досуха. Сейчас бы добраться до кровати и закрыть глаза хотя бы на пару часов.

Я поднял руку, тормозя проезжающего мимо пустого лихача.

— В приют Шаховского. Гони, папаша.

Пролётка затряслась по обледенелым рытвинам. Роскошные фасады центра постепенно сменились серыми, закопчёнными стенами окраин. Дорога вымотала последние силы.

Возле забора приюта стояла карета.

«Опять поди денег привезли» — промелькнула мысль.

В вестибюль я шагнул, тяжело дыша. И тут же замер на пороге.

Прямо посреди вестибюля разворачивалась безобразная сцена. Роскошная соболья шуба обтягивала тучную, багровую от гнева даму. За её широкой спиной возвышались двое мордоворотов в ливреях, а рядом небрежно опирался на трость молодой франт лет двадцати в дорогом драповом пальто с бобровым воротником.

Франт брезгливо кривил тонкие губы. Мелкий рыжий, не успевший отскочить с прохода, оказался у него на пути. Барчук даже не стал ругаться — он просто брезгливо, как грязную псину, отшвырнул пацана тяжёлым ударом трости по рёбрам.

— Пошел прочь, щенок вшивый! — процедил франт.

Рыжий охнул, схватился за бок и отлетел к стене. В глазах старших пацанов, стоявших на лестнице, полыхало бешенство, кулаки сжались.

Из коридора, на ходу поправляя слетающее пенсне, выскочил бледный Владимир Феофилактович.

— Что здесь происходит⁈ Как вы смеете бить детей! — сорвавшимся голосом крикнул директор, мужественно пытаясь загородить собой мальчишек.

Дама резко повернулась к нему. Её напудренное лицо перекосило от бешенства. Она взмахнула зажатым в руке номером «Петербургского листка».

— Смею⁈ — завизжала аристократка, срываясь на ультразвук. — Да я вас всех в Сибирь сошлю! Вы что тут о себе возомнили⁈ Это что такое⁈

Она ткнула смятой газетой почти в лицо Феофилактовичу.

— Вы напишете опровержение! Немедленно! — надрывалась княгиня, брызгая слюной. — Вы заявите прессе, что я — главная благодетельница вашей помойки! Что я жертвовала вам тысячи! Иначе я сотру этот ваш клоповник в порошок! А вас, очкастого идиота, сгною в долговой яме!

— Позвольте, сударыня… — попытался вставить слово директор, слабо апеллируя к закону. — Это произвол! Я вызову полицию!

— Полицию⁈ Да мой муж вашего пристава с потрохами купит! — визг Белозерской оглушал. — Пиши опровержение!

Директор попятился под её напором. Барчук презрительно скривился. Ему явно не нравилось, что Владимир Феофилактович смеет пререкаться с его матерью и тянет время.

— Оглох? Живо, — процедил франт, делая шаг вперёд.

На его пути оказался застывший Яська.

Барчук, не раздумывая снова поднял свою дорогую трость с серебряным набалдашником, намереваясь опустить её на голову очередного вшивого щенка.