Извара продолжала огрызаться.

Уже беспомощно, вяло, на последнем издыхании — но все так же сердито, как и в начале. Где-то левее, за низкими крышами домов, сухо треснули два выстрела, потом еще один — и в ответ издалека тут же загрохотала картечница. Не знаю, что там насчет бойцов и Одаренных командиров — патронов у местных гридней, вольников, «черных» и еще Матерь знает кого пока хватало.

Над улицей между заборами тянулся рыжеватый пороховой дым, перемешанный с дымом погуще и погорше — чуть в стороне за деревьями в чьем-то саду горела то ли изба, то ли амбар, и пламя лениво лизало почерневшие стропила, не торопясь ни гаснуть, ни набирать силу, чтобы сожрать многострадальное здание целиком. Ветер понемногу относил гарь на северо-запад, в сторону леса, но в горле все равно першило.

Извара огрызалась — но здесь, похоже, сражаться было уже не с кем. Я погасил огонь на ладони, но совсем уж расслабляться не стал — шагал не по середине дороги, а поближе к заборам, чтобы ненароком не поймать шальную пулю — и на всякий случай оглядывался по сторонам.

Дома, голые деревья и жирная каша из грязи и прошлогодней травы по обочинам дорог — больше ничего. Снега почти не осталось, только в канавах и под заборами жались серые ноздреватые огрызки, доживавшие последние дни.

Прямо как местная… нет, дружиной я бы это уже не назвал — скорее бестолковое ополчение, наспех собранное из абы кого. Мои гридни и солдаты из Орешка наступали по всем улицам, зажимая последние очаги сопротивления. Кто-то шел налегке — в расстегнутых шинелях, со штуцерами наперевес. Кто-то громыхал тяжелыми доспехами из кресбулата и стали, от которых пули отскакивали, высекая искры.

Двое бойцов тащили раненого к телеге, стоявшей поодаль — тот ругался сквозь зубы, зажимая предплечье тряпкой, уже побуревшей от крови. Справа у колодца рыжая дворняга заливалась лаем и носилась кругами, где-то за домами протяжно ржала лошадь, и истошно орали куры, рассыпавшиеся из разбитого курятника по грязной улице.

Обычная картина — последние недели я видел такое чуть ли не каждый день.

— Ваше сиятельство!

Не успел я сделать и десяти шагов, как из-за угла ближайшего дома выскочил Меншиков — со штуцером в руках и в такой броне, что я даже на мгновение остановился, чтобы получше рассмотреть.

Ничуть не хуже той, что я в свое время снял после боя со среднего из братьев Зубовых. Кресбулат, сталь и еще какой-то металл. Блестящий и гладкий, благородного темно-серого отлива, с тусклым золотым тиснением на нагрудных пластинах — герб рода, едва различимый под слоем грязи и пороховой копоти.

Тяжелые наплечники были чуть великоваты, явно делались под человека пошире, зато добавляли долговязой фигуре Меншикова если не мощи, то хотя бы солидности. Защитные контуры мерцали по швам доспеха тонкими нитками голубоватого света — явно работа коллег Воскресенского по московской Академии. А может, и кого-то покруче. Судя по ковке, броня была родом еще из тех времен, когда предки столичных князей ходили в бой лично.

Не новодел с фабрики — наследие рода, и носили его по праву.

Светлые и не по уставу длинные волосы Меншикова были взъерошены и слиплись от пота, а на левой щеке красовалась ссадина — уже подсохшая. Судя по копоти и свежим отметинам от пуль и клинков на доспехах, его светлость не только командовал ударной группой, но и успел поучаствовать в бою лично.

Надо отдать должное — справлялся Меншиков неплохо. Ничуть не хуже Рахметова, а порой и лучше, компенсируя нехватку опыта и осторожности умением поднять солдат на штурм и выдать кавалерийский наскок в нужный момент. Видимо, работа в крепости Боровика пошла его светлости на пользу, а уж за боевые задачи он взялся с таким энтузиазмом, что от врага только перья летели.

Мы выкуривали остатки годуновского и зубовского воинства из деревень и хуторов, находили в лесах, гнали на запад — дальше и дальше от Елизаветино и Гатчины. Сносили разрозненные отряды, потерявшие и командиров, и смысл сопротивления. Одни сдавались без боя, стоило показать им издалека знамя с гербом рода Костровых, другие разбегались ночами, бросая оружие, телеги и машины с пробитыми колесами. Третьи огрызались до последнего, но потом все равно отступали, клочок за клочком отдавая мне остатки зубовской вотчины.

И их мы, наконец, настигли здесь, в Изваре — а отсюда бежать было уже некуда.

— Докладывай. — Я поднял ворот пальто. — Много еще осталось?

— Село почти наше, Игорь Данилович. — Меншиков махнул рукой в сторону дыма. — Три четверти уже вычистили. Убитых у нас нет, раненых — четверо, все легкие. Но там за перекрестком крепко засели, собаки такие, — он поморщился, — не выкурить. Картечница лупит, как заведенная, а маны — кот наплакал.

— В господской усадьбе?

— Никак нет, ее мы еще в обед взяли. — Меншиков кровожадно усмехнулся — видимо, та часть штурма Извары понравилась ему куда больше, чем ловля одиноких стрелков по чердакам и подвалам. — А эти забаррикадировались в доме. Здоровенная купеческая изба, два этажа, из каждого окна по штуцеру торчит, а бревна толстенные — никакой пулей не прошибешь. И не подойти, получается — уже два раза пробовали!

Судя по недовольной физиономии, Меншикову очень не хотелось признавать, что ему, Одаренному наследнику древнего рода, не под силу справиться с какой-то кучкой головорезов, засевших за стенами самого обычного сельского домишки, хоть и построенного на совесть. Но, к счастью, на этот раз гордыня проиграла здравому смыслу, и за помощью его светлость все же обратился.

— Понял. — Я улыбнулся и покрутил головой из стороны в сторону, разминая шею. — Показывай.

— Пожалуйте за мной, ваше сиятельство.

Меншиков пригласил меня чуть картинным почтительным жестом, но шагал рядом и сбоку. Как равный — не за спиной и не впереди.

Не подобострастие — этикет. Выверенный ровно настолько, чтобы обращение по титулу не звучало издевательством, а простота не казалась фамильярностью. Его светлость не выслуживался — скорее грамотно инвестировал свои манеры и таланты в будущее рода Меншиковых.

После победы у меня стало куда больше друзей — или тех, кто отчаянно хотел ими казаться. Не то чтобы к Гром-камню выстроилась очередь из автомобилей с дарами, но многие столичные фамилии весьма непрозрачно намекали, что желают наладить контакт с Пограничьем. Или предоставить своих людей для исследования Тайги. Или профинансировать очередной мой безумный прожект.

Или — что случалось куда чаще — породниться. Порой с деловыми документами присылали дочерей, и княжны и юные дочери графов пускали в ход оружие пострашнее револьверов, штуцеров и боевых заклинаний.

Наверное, поэтому я и предпочитал большую часть времени проводить в затянувшемся походе на запад.

Мы прошли мимо бойцов, перезаряжавших штуцера за углом каменного храма — небольшого, беленого, с покосившимся куполом. Дела у них и правда шли не очень: один из солдат сидел прямо на земле, привалившись спиной к стене, а второй бинтовал ему ногу чуть выше колена. Бедняга раненый шипел сквозь зубы, но, завидев меня, тут же смолк.

Дальше, за поворотом, открылся перекресток. Купеческий дом стоял на другой стороне — в полусотне шагов от дороги. Двухэтажный, из потемневших от времени толстых бревен, с наспех заколоченными окнами на втором этаже и крыльцом, заваленным мешками с песком. Картечницы я не увидел — дым был слишком густым, но она наверняка еще работала — иначе наши уже давно подошли бы и выкурили врагов наружу.

Но пока им подойти не давали. Перед домом, метрах в пятнадцати лежала на боку перевернутая телега, за которой укрылись двое солдат в шинелях. Размякшая земля вокруг них была усыпана гильзами и деревянной щепой. Парни явно застряли там уже давно — и не могли даже поднять головы. Стоило одному из них пошевелиться, и окна купеческой избы за серой завесой дыма тут же начинало грохотать.

— Поможете, ваше сиятельство? — осторожно поинтересовался Меншиков. — Мы бы сами, но…

Я молча кивнул и прикрыл глаза. Потянулся к Основе, и она откликнулась мгновенно — раскаленный поток, послушный и ровный, как пламя в горне кузницы. Первый ранг давно перестал быть потолком — скорее привычным рабочим инструментом, который ложился в ладонь так же естественно и легко, как рукоять меча.

— Доброго дня, судари! С вами говорит князь Игорь Костров!

Мой голос прокатился по перекрестку, ударил в стены домов и вернулся эхом — немногим тише зычного рева Святогора, усиленного чарами. Я сам не заметил, как влил в него ману. Немного, но вполне достаточно, чтобы превратить хрупкие голосовые связки в некое подобие мощного динамика.

— Полагаю, вам известно, кто я такой и на что способен. Даю последнюю возможность сложить оружие и сдаться. Слово аристократа — вам сохранят жизнь!

На секунду или две над улицей повисла тишина — только где-то за домами все еще лаяла та же дворняга — или другая, поди разбери.

А потом ударила картечница. Очередь хлестнул из окна на втором этаже, пули взрыли штукатурку на стене храма в метре над моей головой, и на плечи посыпалась белая крошка.

— Что ж. — Я стряхнул пыль с пальто. — Они сами выбрали. Внутри нет гражданских?

— Исключено. — Меншиков покачал головой. — Действуйте, Игорь Данилович.

Инферно — заклинание не для узких улиц. Не для жилых кварталов, не для сельских перекрестков, где за стенами могут быть люди. Но раз уж его светлость так уверен, что мы не зацепим никого из местных — к чему размениваться на мелочи?

Я выдохнул — и выпустил Огонь.

Не Факел, не Красную Плеть — сплошную волну пламени, которая хлынула в окна купеческого дома. Разом со всех сторон, будто изба втянула в себя раскаленный воздух. Остатки стекол лопнули с хрустальным звоном, мешки на крыльце вспыхнули, а из щелей между бревнами вырвались оранжевые языки. Потом крыша чуть приподнялась — и обрушилась внутрь, выплюнув столб искр в серое небо.

Картечница замолчала — да из штуцеров стрелять больше было некому. И не прошло и нескольких мгновений, как из-за забора, метрах в сорока от горящего дома, полезли люди. Семеро — грязные, закопченные, уже с пустыми руками, поднятыми над головами. Не «черные» — то ли вольники, то ли кто-то из остатков зубовской дружины. Солдаты уже бежали к ним со всех сторон — кто-то с веревкой, кто-то просто с кулаками.

— Не калечить! — рявкнул я. — Вязать и в сторону.

Меншиков стоял рядом, сложив руки на кирасе фамильного доспеха, и смотрел на догоравший дом. Без всякого сочувствия — скорее во взгляде читалась легкая досада. И зависть — что самому ему заклинания первого ранга пока еще под силу.

— Крепко держались, — сказал я, когда последнего из пленных повалили лицом в грязь. — Даже непонятно, зачем. Их покровители или мертвы, или исчезли, и воевать больше не за кого.

— Неужели вы еще не догадались?

Меншиков повернулся ко мне и улыбнулся — загадочно, одними уголками губ, как человек, который уже давно знает кое-что пока неизвестное собеседнику — и с искренним удовольствием растягивает последние мгновения перед тем, как поделиться.

— Из-за того, что я обещал вздернуть каждого, кто грабит крестьян или насилует женщин?

— Нет. — Меншиков поморщился. — Точнее, не только. Среди бывших людей Зубова хватает отребья, однако есть и те, кто умеет считать. И им было что защищать, Игорь Данилович. Полагаю, какой-то ушлый и ныне покойный барон решил, что раз уж хозяева мертвы или в опале — можно оставить Извару себе.

— Крохотное село на задворках Пограничья, под боком у меня? — Я приподнял бровь. — Сомнительное приобретение.

— На задворках? — усмехнулся Меншиков. — Присмотритесь получше, ваше сиятельство.

Я не сразу понял, в чем подвох. Но как только глаза перестали выискивать за заборами и в окнах силуэты врагов — наконец, сообразил.

Село, хоть и небольшое, выглядело не в пример богаче любой деревни, которую мы видели по пути сюда. Пожалуй, даже посолиднее Елизаветино, которое скорее напоминало крепость.

Здесь, в центре, расположились купеческие дома в два этажа — и не только они. Трактир, магазины, гостиница с застекленной верандой… или даже две — второе здание с вывеской виднелся дальше по улице, за храмом. Амбары, коновязи у дороги, рассчитанные на длинные обозы. Для глухой окраины — непозволительная роскошь.

— Здесь веками проходили торговые пути, — пояснил Меншиков, и в его голосе вдруг зазвучали лекторские нотки. — Из Ливонии за Чудским озером — в Орешек и Новгород. Сейчас есть и другие дороги, куда южнее и безопаснее, но и эта не забыта. Купцы все так же ездят — и Зубовы не стеснялись откусить побольше от этого пирога.

— И кто-то из этих бедняг, — я кивнул в сторону пленных, которых уводили вдаль по улице, — поверил, что сможет делать то же самое?

— Видите самую суть, ваше сиятельство. Впрочем, как и всегда.

Я промолчал. Дал себе секунду, чтобы переварить — не слова, а тон. Выверенный, ласковый яд — от которого впрочем, имелась и немалая польза. Меншиков был не самым исполнительным и преданным слугой — зато оказался неоценимым источником информации из столицы. Такой, которой порой не располагал даже Белозерский. И в которой я нуждался. Отчаянно — куда больше, чем раньше.

— Как здоровье вашего почтенного батюшки? — поинтересовался я, когда мы отошли подальше и остановились у коновязи рядом с трактиром. — Он не присылал вестей?

— Вашими молитвами. — Меншиков прислонил штуцер к деревянному столбу и щелкнул верхними застежки нагрудника — Ждет не дождется возможности познакомиться с вами лично. А что касается новостей из столицы — государь пока не касался вопросов Пограничья. Никаких заявлений. Даже в прессе тихо — хотя когда такое было? Похоже, у Тайной канцелярии хватает дел.

— Суды?

— В том числе. — Меншиков помедлил, подбирая слова. — И поиски. Младших братьев покойного Федора Борисовича арестовали, но их отец сбежал. Впрочем, уже неважно. Род Годуновых исчезнет — это лишь вопрос времени.

С этим я бы, пожалуй, поспорил. Даже беглый враг опасен — особенно такой опытный и коварный, как Годунов-старший. Опала и исчезновение главы подкосили положение прежде могущественной княжеской семьи — но списывать ее со счетов рано. Уж кто-кто, а я не понаслышке знал, что род существует, пока жив хотя бы один его представитель.

Даже если это бастард.

Пожар в купеческой избе уже догорал — бревна потрескивали и оседали внутрь, выбрасывая столбики искр, и от жара у ближайшего забора скрутились и почернели доски. Солдаты не торопясь таскали ведра из колодца и поливали соседние крыши — скорее для порядка, чем по необходимости. Дома стояли далеко друг от друга, и огонь не перекинулся.

— Какие будут распоряжения, ваше сиятельство?

— Никаких. — Я поправил лацканы пальто и развернулся. — Просто наведите здесь порядок. И дожидайтесь Сокола — поступаете в его распоряжение.

Меншиков на мгновение поджал губы. Едва заметно — но я увидел. Его светлость наверняка полагал, что заслужил нечто большее, чем подчиняться бывшему фельдфебелю с сомнительным прошлым. Однако спорить, конечно же, не стал.

— А вы уезжаете? — спросил он ровным голосом. — Не останетесь отпраздновать? Все-таки конец всей кутерьмы. Победа, если угодно — пусть и не такая яркая, как та, что вы одержали в Елизаветино.

Победа.

Я посмотрел на сизый дым, расползавшийся над крышами Извары. На солдат, которые понемногу стаскивали трофейное оружие в кучу на перекрестке. На рыжую дворнягу — она наконец угомонилась и лежала на боку посреди дороги, вывалив язык. На мартовское небо — серое, низкое, набухшее дождем, который вот-вот пойдет.

— Весьма заманчивое предложение, ваша светлость. — улыбнулся я. — Но, пожалуй, все-таки откажусь — меня ждут дома. А уж с праздником вы, полагаю, прекрасно справитесь и сами.

Я никуда не спешил — в кои-то веки. И в кои-то веки мог позволить себе отправиться в путь в одиночку, без кортежа из пары машин, полных вооруженных до зубов гридней. Не то чтобы моя персона так уж нуждалась в телохранителях, однако я не собирался повторять ошибку отца. И после тайной встречи с Белозерским больше не ездил без сопровождения.

До этого дня. Зубовы мертвы, Годуновы разбиты, их люди — кто в плену, кто разбежался по лесам. Спешить больше некуда и незачем, а значит, можно отправить Аскольда навестить родовое имение, и сесть за руль самому. Прокатиться, дать волю мотору — там, где позволяла дорога. А там, где шоссе после съезда превратилось в размякшую от весенних дождей грунтовку — расслабиться, выдохнуть и катиться уже не торопясь.

Внедорожник, покрытый пылью и грязью по самую крышу, с двумя дырками от пуль на водительской двери и треснувшим задним стеклом, поднялся по холму к Гром-камню. Никто в Отрадном не обратил на него внимания — сейчас такой машиной на Пограничье не удивишь. Половина дружины ездила на трофейных, и каждая вторая была с боевыми отметинами — обычное зрелище.

Только мальчишки, пускавшие кораблики из щепок в ручеек вдоль дороги, проводили меня взглядом — а остальные и вовсе не заметили. Село жило своей жизнью: над крышами из труб поднимался дымок, мужики впятером ковыряли трактор на улице за углом, деловито смоля папиросами, а женщины развешивали ковры на заборах, чтобы как следует вытряхнуть после зимы. И никто не шарахался от звука мотора и не провожал пробитый пулями внедорожник тревожным взглядом, как раньше.

Отрадное привыкло к миру так быстро, будто войны и не было вовсе.

И сюда наконец добрался март — настоящий, живой, а не просто слякоть вдоль дорог с остатками снега. Тайга словно решила отомстить за холодную зиму с упырями, и даже на этой стороне Невы деревья покрывались свежей листвой так яростно, что казалось — лес вспыхнул изнутри зеленым пламенем.

Я спешил домой — но весна оказалась быстрее.

Караульный на въезде в усадьбу — плечистый гридень в кресбулатовой броне поверх камуфляжной куртки — вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал штуцером. Чуть дальше несколько человек дворовых копошились у гаража, но они даже не подняли головы — видимо, приняли меня за посыльного. И только мальчишка лет пятнадцати, тащивший куда-то ведро с водой, не поленился рассмотреть за стеклом внедорожника не кого-нибудь, с самого хозяина Гром-камня. Вытаращил глаза, выронил ведро прямо себе на сапоги и помчался к господскому дому со всех ног.

Докладывать — бабушке или Полине.

Я улыбнулся, но сам направился в сторону гридницы. Что-то подсказывало: сейчас там происходит нечто куда более занятное, чем будничная возня и подготовка к обеду.

И, как и всегда, чутье не подвело: я услышал голоса даже раньше, чем заглушил мотор. Из оружейни, как и всегда, тянуло смазкой, железом и чем-то горелым — то ли канифолью, то ли расплавленным оловом. А может, и свежим сварным швом. Дверь была распахнута настежь, и внутри кто-то отчаянно спорил.

Привычная картина.

Катя стояла на коленях прямо на полу, по локоть в чем-то блестящем и маслянистом, с гаечным ключом в одной руке и тряпкой в другой. Ее волосы, кое-как убранные под косынку, выбились и прилипли ко лбу, а на щеке красовался мазок сажи. Комбинезон покрывали пятна в три слоя — в общем, ее сиятельство вредина буквально воплощала собой суровую практику.

А теория стояла напротив, вцепившись в толстую тетрадь, и тыкала в сторону Кати карандашом с таким остервенением, будто всерьез собиралась перейти от слов к рукоприкладству.

— Вздор! — Воскресенский тряхнул головой так, что едва не потерял очки. — Абсолютный, немыслимый вздор! Контур не может проходить через несущую конструкцию, потому что…

— Может, — перебила Катя, не поднимая головы. — Если его развели по двум каналам и поставили перемычку, как положено.

— Но тогда нагрузка на левый узел…

— Распределится равномерно и будет стабильной. Я же показывала.

Козлиная бородка профессора встопорщилась, очки съехали на кончик носа, и лицо приобрело хорошо знакомое мне выражение возмущенного удивления. Которое у него неизменно появлялось каждый раз, когда четырнадцатилетняя девчонка оказывалась права, а заслуженный профессор Московской Академии наук оказывался… скажем так, слишком уж поспешен в своих суждениях.

Перед ними, прямо на полу оружейни, громоздилось нечто колоссальное. И разобранное до такой степени, что я едва смог узнать волота, из которого не так давно вытащил хозяина… Точнее — то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Торс. Огромный — шире и массивнее Святогора, без рук, без ног, без наплечников и шлема. Пластины брони из кресбулата, снятые с груди и боков, аккуратно разложены вдоль стен. На расстеленном брезенте остались только внутренности: стальные ребра, разобранные на секции, медные перемычки в палец толщиной, какие-то трубки, блоки, узлы… Все это торчало, свисало и переплеталось, и из нутра машины тянуло холодом остывшего металла и чуть сладковатым запахом старой смазки.

Сестра, профессор, древняя машина на полу и я в дверях, не замеченный никем. Прямо как в тот день, когда мы втроем пытались оживить Святогора.

Только на этот раз я не стал ждать — неслышно скользнул вперед и закрыл Кате глаза ладонями.

Она не стала гадать.

— Игорь! — Ключ и тряпка полетели на пол. Катя вывернулась, подскочила и повисла на шее, едва не сбив меня с ног. — Ты вернулся! Давно? Почему не предупредил? Ты…

— Полминуты назад. — Я осторожно шагнул в сторону и усадил ее на верстак — обниматься с перемазанной маслом сестрой и одновременно удерживать равновесие оказалось непросто. — И сразу сюда — даже к бабушке не зашел.

— Доброго дня, друг мой. — Воскресенский снял очки и протер их тряпочкой, которая была разве что немногим чище Катиного передника. — Рад видеть вас целым и невредимым.

— Чего нельзя сказать об этой машине. — Я взглядом указал на полуразобранный торс волота. — Похоже, ему здорово досталось.

— Еще как. — Профессор водрузил очки обратно и посмотрел на меня поверх стекол. — В каком-то смысле вы, Игорь Данилович, совершили невозможное. Или это сделал ваш клинок.

— Вот как? — усмехнулся я. — Раз уж даже вы говорите о невозможном, Дмитрий Михайлович, значит…

— Мне еще не приходилось сталкиваться с подобным. — Воскресенский опустился на корточки и положил ладонь на стальное ребро — бережно, как врач, осматривающий тяжелого больного. — Так что пока могу поделиться лишь предположениями. Чары на вашем фамильном клинке очень древние и чрезвычайно могучие. Они устроены — точнее, были устроены — так, что не просто служили хозяину из рода Костровых, но и принимали его силу…

— Как жив-камень? — вставила Катя, болтая ногами на верстаке.

— Можно сказать и так. Контур в несколько слоев, способный напрямую взаимодействовать с Основой владельца, исключительно устойчив. И чтобы расколоть металл клинка, понадобилась энергия… — Воскресенский замолчал, задумался и пожевал губами. — Боюсь, цифра просто не поддается исчислению.

Я молча улыбнулся. Колоссальной цифра была, вероятно, лишь для местных магов. Зато для Стража наверняка оказалась бы не такой уж и огромной. Я не слишком многое знал об истинной природе первородного пламени, однако Отец всегда говорил, что его могуществу нет предела. Как нет и предельных показателей, которые способен измерить хоть один прибор, когда-либо изобретенный человеком.

— В общем, неудивительно, что волот пострадал не меньше, чем его покойный хозяин, — продолжил Воскресенский. — Сами по себе осколки клинка едва ли могли навредить такой машине даже изнутри, однако энергия, о которой мы говорим, почти уничтожила чары. Просто-напросто стерла! Теперь перед нами чистый лист, который хранит лишь оттиски прежней магии — в лучшем случае.

— Но вы ведь сможете ее восстановить? — Я обошел торс, разглядывая металлические внутренности. — Моей дружине не помешала бы столь… интересная машина.

— Еще какая интересная, — Катя спрыгнула с верстака и подошла. — Смотри, что у него тут.

Она присела и чуть приподнялась одну из пластин брони — из тех немногих, что остались на теле волота. За кресбулатом обнажился каркас — стальные ребра, разбитые на секции, и блоки, которых оказалось заметно больше, чем у Святогора.

Раза в полтора, а то и в два. Медные шины — не провода, а именно шины, широкие и плоские — шли вдоль ребер. Их явно рассчитывали с прицелом на нагрузку, от которой обычные жилы расплавило бы в несколько секунд. Любой волот с его массой, механической мускулатурой и чарами потреблял целое море энергии, но этот определенно был титаном даже среди себе подобных машин — и внутренности имел соответствующие.

Какие-то из них делали недавно — аккуратно, с заводской точностью. А какие-то — сотни лет назад, если не больше. Задолго до появления резьбовых соединений, более-менее современной электрики и прочих достижений местной науки. Я не мог считать себя экспертом в боевых машинах, как Катя, но все же без труда различил за каркасом детали, явно снятые с таежных автоматонов…

Как и те, что вполне могли быть когда-то сделаны и людьми — только не инженерами и кузнецами прошлого века, а варяжскими мастерами, которые успели прикоснуться к наследию Древних. Несмотря на все навороты, глубоко внутри волот Годунова хранил наследие ушедших столетий.

Впрочем, кое-что в конструкцию явно добавили не так давно — слишком уж аккуратными и свежими выглядели сварные швы вокруг силовых модулей. Там, где в самом центре каркаса, на небольшом расстоянии друг от друга расположились два одинаковых углубления. Каждое — размером с кулак, с гладкими стенками и поблескивающими кресбулатом тонкими пальцами фиксаторов.

Вариантов было немного. Точнее — всего один.

— Два жив-камня, — сказал я тихо.

— Верно, друг мой. — Воскресенский похлопал по броне. — В груди этой машины билось два сердца. Не могу даже представить, как вы сумели его одолеть. И уж тем более не могу представить, как кому-то удалось создать подобный магический контур.

Два сердца. Вот, значит, откуда такая мощь и скорость — при том, что годуновский волот был куда выше Святогора и раза в полтора тяжелее. Одного жив-камня на такую махину не хватило бы: чтобы двигать эту гору металла быстро и точно, нужна энергия двух магических аккумуляторов, работающих в паре. И тот, кто это придумал, знал свое дело.

— Это так сложно? — спросил я. — Несколько источников энергии вместо одного… Сама идея буквально лежит на поверхности — если, конечно, не задумываться о стоимости кристаллов.

— И если не задумываться заодно и обо всех проблемах, связанных с их синхронизацией.

Воскресенский покачал головой, и в его взгляде из-за стекол очков прочиталось что-то подозрительно похожее на обвинение в дилетантстве. Которое, надо сказать, было бы вполне оправданным — в таких тонкостях, как чары и нюансы взаимодействия магических кристаллов, я и правда соображал примерно как Жихарь — в столичной женской моде.

— Это не просто соединить проводами два аккумулятора — вроде тех, что стоят под капотом у вашего внедорожника. Нужны не только знания и ранг Мастера — нужно настоящее чутье Одаренного. Нечто большее, чем просто умение плести ровный магический контур. Боюсь, даже я не сумел бы создать подобное. — Профессор снова покосился на распростертое на брезенте механическое тело, и в его голосе прорезались завистливые нотки. — Это не просто машина, Игорь Данилович. Это произведение искусства — в каком-то смысле.

— Вы знаете, кто мог это сделать?

— К сожалению, знаю. — Воскресенский снял очки и снова принялся их протирать — жест, за которым старик обычно прятал неловкость. — Мой ученик. Его сиятельство князь Годунов.

— Федор Борисович? — Я чуть приподнял бровь. — Вот уж не подумал бы, что он обладал такими талантами.

— Что? — Профессор удивленно моргнул, а потом улыбнулся. — Нет-нет, друг мой, речь идет о его отце. И смотрите так удивленно — я уже тогда преподавал в Академии. — Он задумался и добавил чуть тише: — Хотя и был немногим старше своих студентов.

— А Годунов? — Катя запрыгнула обратно на верстак и подтянула ноги. — Он что, правда был?..

— По праву считался самой настоящей звездой на курсе. — Воскресенский произнес это ровно, без восхищения — скорее с той интонацией, с какой врач говорит о пациенте, которого не удалось спасти. — Он никогда не был воякой и знатоком боевых заклинаний, как его сын. Зато истинную природу магии понимал, как никто другой. Ему пророчили научную карьеру — но судьба распорядилась иначе. — Профессор с сожалением вздохнул и убрал очки в карман. — Теперь род Годуновых уничтожен, а его сиятельство Борис Федорович, скорее всего, отправится на виселицу — рано или поздно.

Раздражение кольнуло — коротко и неприятно. Вряд ли старик-профессор испытывал какие-то симпатии к человеку, чей сын признался, что лично убил моего отца — но его слова звучали, как сожаление.

Да, такой талант — потеря для Империи, но Годунов, черт бы его побрал, сам выбрал свой путь. И путь этот привел к войне, смерти и пожарам, от которых до сих пор несло гарью.

— Вот уж не думал, что вас так интересует политика, профессор, — проворчал я.

— Я не настолько оторван от жизни, как может показаться. — Воскресенский чуть склонил голову. — Порой мне интересны и вещи из вашего мира, Игорь Данилович.

— Простите. Не хотел вас обидеть.

— Пустяки. — Профессор махнул рукой, с кряхтением поднялся на ноги и шагнул к верстаку. — И раз уж зашла речь о делах насущных — давайте-ка взглянем.

На холщовой тряпице между гаечным ключом и какой-то деталью от волота Годунова лежал Разлучник. То, что от него осталось. Рукоять — огромная, которую я своим руками переделывал под огромные пальцы Святогора — и рядом с ней — осколки клинка. Аккуратно, один к одному, все: от крупных размером в половину ладони, до совсем крохотных, не больше ногтя.

Кресбулат поблескивал тускло, без привычного серебристого отлива — мертвый металл, потерявший и хозяина, и магию.

— Не могу перестать любоваться, — негромко сказал Воскресенский. — Меч прекрасен — даже сейчас. Тяжелая утрата, друг мой.

— Оружие. — Я провел пальцем по самому крупному осколку, и металл отозвался — едва заметно, на самой границе восприятия. Не мертвый — спящий. — А оружие порой ломается.

— Да. Ломается — и его можно перековать. Да, для этого нужен тот, кто умеет обращаться не только с горном, но и силен в магии. — Профессор посмотрел мне в глаза и улыбнулся. — Но у нас как раз есть такой человек, не правда ли?

Я кивнул. Может, я и правда был не лучшим чароплетом, однако в кузнечном деле и правда кое-что смыслил. Пусть и не как древние мастера-колдуны, которые когда-то сковали Разлучника для одного из моих предков — но уж точно не меньше нынешних.

Вот только…

— Просто соединить осколки не выйдет, — сказал я, разглядывая разложенные куски. — Материала не хватит. Даже если ничего не потерялось и получится ковать в стык…

— Можете добавить кресбулат, если вам угодно, — кивнул Воскресенский. — А мы с Катериной Даниловной позаботимся о том, чтобы сохранить чары. Оттиски еще читаются — и если действовать аккуратно, новый меч примет их не хуже старого.

— И мы сможем придать металлу другую форму?

— Безусловно, друг мой. Если желаете, можете сделать клинок чуть длиннее — как раз под вашу богатырскую руку. Или изменить форму эфеса, чтобы…

— Нет. — Я улыбнулся. — Если уж и правда раздувать горн — я намерен выковать другое оружие.

— Вот как? — удивился Воскресенский. — И это будет?..

Катя подалась вперед, свесив ноги с верстака.

— Молот. — Я посмотрел на осколки, потом на рукоять — и снова на осколки. — Тяжелый боевой молот.

Солнце едва поднялось над верхушками сосен за усадьбой, и первые лучи пробрались сквозь щель между шторами и упали на одеяло теплой полосой. А я лежал и смотрел в потолок — просто так, без мыслей, без привычной готовности вскочить и схватиться за оружие. И слушал тишину. Не тревожную, когда ловишь ухом каждый шорох, а настоящую — домашнюю, утреннюю, пропахшую печным дымком и слегка подмерзшим за ночь деревом.

Враг повержен. Отец отмщен. Годунов мертв, Зубовы разбиты, Извара — последний их оплот — взята почти без потерь. Пожалуй, впервые за все время, что я провел в этом теле и в этом мире, мне не нужно было никуда спешить. Ни в бой, ни на переговоры, ни в Тайгу, ни в Орешек — доказывать Орлову, что люди князя Кострова действуют исключительно в интересах короны и народа Империи — хоть не забывают и о собственных.

Я, черт возьми, мог позволить себе просто лежать и ждать, пока за окном проснется двор — и побыть не Стражем в чужом теле, не военачальником, не Одаренным первого ранга и правителем вотчины… точнее — теперь уже, можно сказать, двух вотчин — не считая клочка земли за Невой. А просто Игорем Костровым. Братом, внуком, племянником. Обычным… ладно, почти обычным парнем неполных девятнадцати лет от роду.

Впрочем, долго валяться без дела все равно не получилось. Шесть часов сна — немыслимая роскошь для того, кому хватает трех — и сила бурлила внутри, как вода в перегретом котле. Тело требовало движения, и я перекатился из-под одеяла прямо на пол, уперся ладонями в доски и начал отжиматься. Раз, другой, третий — ровно, без рывков, чувствуя, как мышцы просыпаются и включаются в работу.

Стражу положено держать в порядке свое оружие — даже такое хрупкое и несовершенное, как человеческое тело.

Закончив с тренировкой, я умылся, оделся, спустился вниз. И тут же выяснил, что кое-кто сегодня поднялся раньше меня: на столе в обеденном зале уже ждала чашка кофе — еще горячего, с легким паром над краем — и бутерброд.

Один. Слишком небрежный для прислуги, которая непременно накрыла бы на подносе с салфетками, и обязательно добавила бы блюдце с вареньем и сушки. Слишком маленький для бабушки — та сделала бы штуки четыре, не меньше. И, пожалуй, слишком уж неаккуратный для Полины: колбаса была нарезана грубо, толстыми ломтями, да и хлеб примерно так же.

— Доброе утро, Катерина Даниловна, — произнес я. Тихо, чтобы не перебудить тех, кто еще спал. — Благодарю, вы очень любезны.

— Вот что значит — глава рода… Еще и первый ранг теперь. — Катя выглянула из-за двери на кухню. И нахмурилась — впрочем, скорее удивленно, чем обиженно. — Почувствовал все-таки? А я, между прочим, пряталась.

— Вычислил. — Я кивнул на бутерброд. — Ты колбасу режешь, как металл в оружейне.

— Криво?

— Основательно, — улыбнулся я. — Без ненужной экономии.

Катя фыркнула, но обижаться не стала — видимо, сочла за комплимент.

— Сама-то поела?

— Да давно уже. — Она махнула рукой. — Ты тоже хватай — и пойдем. Нам сегодня в кузне до ночи возиться.

— Да ладно, куда спешить? — Я отхлебнул кофе. — Профессор раньше полудня не приедет. Небось, спит еще у себя в Орешке.

— Спит? — Катя приподняла бровь. — Да как же. Затемно прикатил — так ему интересно. Но тебя будить не велел. Сидят с бабушкой на улице, чаи гоняют.

— Профессор? В такую рань? — Я сгреб с блюдца недоеденный бутерброд. — Пойдем, я должен это увидеть.

Мы вышли через заднее крыльцо. Гром-камень просыпался. Неторопливо, по-весеннему — как и положено старому дому, которому некуда торопиться. С конюшни доносилось тихое ржание — лошадей кормили, и оттуда же тянуло сладковатым запахом сена и навоза. Где-то под холмом уже стучали молоток — плотники взялись за работу. А на берегу у Великанова моста мелькали крохотные фигурки — гридни убежали на разминку, и тренировочная площадка за господским домом была пуста.

Видимо, поэтому старики ее и облюбовали.

Бабушка сидела на лавке, закутанная в пуховый платок поверх платья. Грела руки о чашку и слушала, чуть наклонив голову, — внимательно, как слушают что-то по-настоящему интересное, а не из вежливости.

А Воскресенский говорил — негромко, но как всегда увлеченно. Жестикулировал одной рукой, а второй придерживал чашку, которая уже изрядно расплескалась ему на колени. Он уже успел расстегнуть ворот пальто, и шарф сполз на одну сторону — похоже, его сиятельству профессору стало жарко, хотя мартовское утро не баловало теплом.

— Ну ничего себе, — пробормотал я вполголоса, обернувшись к Кате. — Еще немного — и бабушка поедет поступать в Академию вместо тебя.

— Скорее уж замуж на старости лет. — Катя хмыкнула. — Смотри, как заслушалась — глаз не отводит.

Мы подошли поближе ближе.

— … и вы, дорогая моя Анна Федоровна, без сомнений, тоже правы, — тем временем продолжал Воскресенский. — Легенды не рождаются на пустом месте! И даже в самых простых и наивных детских сказках присутствует…

Договорить он не успел. Заметил нас — и бабушка тут же была забыта. Профессор вскочил с лавки, едва не опрокинув чашку, и шагнул навстречу с таким видом, будто ждал этого момента всю ночь.

Что, впрочем, наверняка именно так и было.

— Игорь Данилович! Доброе утро, доброе утро! — Воскресенский схватил мою ладонь и потряс с силой, которой позавидовал бы иной гридень. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Нас ждет совершенно необыкновенный день — я почти не спал от нетерпения!

— Доброе утро, профессор. — Я осторожно высвободил руку. — Вижу, вы уже нашли благодарного слушателя.

— Дмитрий Иванович — замечательный рассказчик. И готов уделить время бедной старушке, в отличие от собственных внуков. — Бабушка поднялась с лавки, поправила платок и чуть нахмурилась — но тут же заулыбалась и кивнула в сторону гридницы. — Да ладно, идите уж. Вижу же, что не терпится.

Уговаривать нас не пришлось, и через несколько мгновений я уже прошагал насквозь через оружейню, толкнул дверь, и лица тут же коснулся теплый воздух. Огонь в горне горел едва заметной искоркой, но никогда не гас полностью — даже в самые лютые морозы. Для троих в кузне было тесновато — верстаки, наковальня и стойки с заготовками оставляли посередине совсем немного места, и мне пришлось отступить к стене, освобождая дорогу.

Воскресенский осторожно опустил на верстак позвякивающий сверток. Приподнял промасленную ткань — и в полумраке кузни тускло блеснул кресбулат.

— Вот, — профессор бережно коснулся самого крупного осколка кончиками пальцев. — Сегодня ваш фамильный клинок возродится — уже в новом облике!

Я не ответил — уже потянулся Основой к контуру. Нащупал знакомое сплетение чар, которое уходило в подземелье господского дома, и добавил силы первородному пламени. Оно тут же проснулось — жадно, радостно, будто голодный зверь, которому наконец бросили кусок. Хлебнуло ману из жив-камня в алтаре и вспыхнуло, бросая на стены кузни неровные тени.

Со стороны, должно быть, выглядело так, будто огонь разгорелся сам собой — из ничего, без растопки и мехов.

Воскресенский поправил очки и уставился на горн.

— Неожиданно, — проговорил он, чуть понизив голос. — Кажется, вы становитесь еще сильнее, друг мой. Странно… Я никогда еще не видел такой магии. Чары совсем не сложные с точки зрения структуры, однако их потенциал… — Он помолчал, подбирая слова. — Как вы смогли добиться такой мощности?

Я усмехнулся себе под нос. При всех своих знаниях профессор не видел самой сути — качественно иного состояния энергии. Старик существовал в привычной системе счисления, которая позволяла оценить мощь обычного, базового аспекта. И действительно, с точки зрения голой теории первородное пламя включало в себя Огонь — но одновременно было и чем-то неизмеримо большим.

Как если бы человек, никогда не видевший моря, пытался измерить его глубину обычной линейкой — не годился сам инструмент.

— Даже не знаю. — Я пожал плечами, стараясь, чтобы улыбка не выглядела слишком уж довольной. — Возможно, дело в том, что Тайга близко — прямо за рекой.

— Боюсь, она уже куда ближе, друг мой, — чуть помрачнев, проговорил Воскресенский. — Судя по результатам измерений, которые предоставил Иван Арнольдович…

О том, какие именно бесценные данные предоставил профессору Борменталь, мы с Катей так и не узнали. Сзади раздалось тихое рычание — низкое, вибрирующее, от которого зазвенели инструменты на полках — а потом до боли знакомый аспект полыхнул так, что пламя в горне отозвалось, рванувшись навстречу незваному гостю.

Тайга оказалась не просто близко — она уже пришла в Гром-камень. В самом что ни на есть прямом смысле.

Вулкан стоял в дверях кузни. Заслонил проем целиком — от косяка до косяка. Огромный, но едва ли больше прежнего, хоть со штурма Елизаветино и минуло несколько недель — похоже, даже у могущества Тайги имелись свои пределы.

Но если размеры зверя почти не изменились, его магия выросла чуть ли не вдвое. Аспект горел под шкурой — невидимый, но ощутимый — и пульсировал в такт тяжелому дыханию, от которого воздух вокруг Вулкана плыл и дрожал. Из пасти и ноздрей тянулись струйки дыма, густые и чуть рыжеватые, а в глубине глаз плясало пламя — не отраженное, не отблеск от огня горна, а свое собственное, живое и горячее. Шерсть на загривке стояла дыбом, и кончики волосков тлели, будто кто-то провел по ним раскаленным железом.

Наверняка Вулкан прятался в утренних тенях, погасив свой огонь — иначе караульные заметили бы — а потом просочился мимо построек к кузне. Не знаю, какая сила привела его сюда и заставила дикого зверя подойти к жилью, но она управляла им и сейчас. Разум из глаз огневолка не исчез — все так же горел яркими искорками — но я не мог нащупать его, хоть и стоял в нескольких шагах. Сейчас зверем управляло что-то другое — куда более древнее и могучее, чем наша связь.

— Стой там! — Я шагнул вперед, прикрыв собой Катю и Воскресенского. — Не…

Договорить я не успел. Вулкан с низким рычанием бросился вперед — между мной и Катей, толкнув горячим боком так, что я едва устоял на ногах — и засунул морду в горн по самые плечи. Пламя взревело — грозно и радостно, будто встретило родственника, которого не видело целую вечность — и брызнуло из щелей между стенками и шкурой, выплескиваясь на пол искрами и ошметками углей.

Катя взвизгнула и отскочила к верстаку. Воскресенский покачнулся и сел прямо на пол, едва не приложившись затылком о наковальню. Я бросился к горну, но зверь оказался быстрее: вжал голову глубже, и пламя вокруг его шеи сменило цвет — из привычного рыжего стало белым, ослепительным. Таким ярким, что резало глаза.

— Ты чего⁈ — закричала Катя. — Сгоришь, дурак мохнатый!

Она — будто только что и не визжала от страха — схватила Вулкана за хвост и уперлась ногами в пол, пытаясь оттащить. Но сил не хватило — зверь дернулся, взбрыкнул, и сестру мотнуло в сторону. Я поймал ее за плечи и прижал к себе.

А потом пламя стихло.

Вулкан вытащил морду из горна и уже неторопливо развернулся к нам. Целый и невредимый — ни подпалины, ни ожога.

Но уже другой. Аспект, который горел под шкурой, изменился — не просто стал ярче, а перешел в иное качество. Привычный желтовато-алый оттенок исчез, и вместо него по телу зверя пробегали волны бело-золотого света, от которого тени в кузне метались по стенам, словно живые. Глаза сияли ровным белым огнем — тем самым, который я знал лучше, чем собственное имя.

Я потянулся Основой — осторожно, как трогаешь раскаленный металл, не зная, обожжет или нет. Но ошибки быть не могло — аспект сменился.

Первородное пламя. То самое, что горело в горне, в контуре, в моей Основе — теперь поселилось и в Вулкане. Приманило зверя в кузню через стены и километры Тайги, помогло проскользнуть мимо караульных, привело к горну — и огневолк принял его мощь, как принимают дар, от которого невозможно отказаться.

— Матерь милосердная… — Воскресенский, все еще сидя на полу, спустил очки на кончик носа и уставился на Вулкана. — Что это было?

— Хотел бы я сам знать, — медленно проговорил я, не отводя взгляда от зверя. — Но, похоже, мой волк стал еще сильнее.

— Интересно — насколько, — подала голос Катя, отряхивая колени. — Выглядит так, будто вот-вот спалит всю усадьбу.

Я усмехнулся — способ проверить в голову пришел только один.

Я взял из свертка на верстаке самый большой кусок — тот, что когда-то был серединой клинка Разлучника — и положил на наковальню. Кресбулат глухо звякнул о железо. Я повернулся к Вулкану, присел на корточки и показал на осколок.

— Давай, дружок. Я знаю, ты можешь.

Зверь посмотрел на меня. Насмешливо — иначе и не скажешь. Бело-золотистые глаза прищурились, и если бы волк умел поднимать бровь, наверняка бы поднял — обе. Явно понял — если не слово, то саму мысль уж точно. Просто не видел особого смысла тратить новообретенную силу на какой-то там кусок металла.

— Давай, — повторил я и нахмурился. — Это нужно.

Вулкан фыркнул, обдав меня волной горячего воздуха. Но огрызаться не стал — подошел чуть ближе, чихнул, прочищая глотку, приоткрыл пасть и выдохнул.

Тонкая струйка пламени — почти белая, плотная, похожая скорее на раскаленный поток, чем на огонь, — ударила в осколок и разошлась в стороны языками пламени. Кресбулат порозовел почти мгновенно, будто был не легендарным металлом Древних, а обычной кузнечной заготовкой, и наковальня под ним тоже занялась краской. Над ней заструился дымок, горький и едкий, пахнущий разогретым железом. Я отступил на шаг, прикрывая лицо.

— Матерь милосердная, это чудо! — Профессор вскочил на ноги — легко, будто был моим ровесником. — С таким помощником вам не нужен никакой горн!

— Пожалуй, — согласился я. — Но без вас с Катей мне точно не обойтись. Так что займитесь чарами, Дмитрий Иванович — пора начинать. А ты, — я повернулся к сестре, — прикрой дверь в оружейню. Не хочу объяснять бабушке, что в усадьбе делает огнедышащий волк.

Катя посмотрела на Вулкана — тот лежал у наковальни, положив морду на лапы, и золотистые отблески мерцали на шкуре, как угли в догорающем костре. Покачала головой, но спорить не стала.

Воскресенский потер ладони и окинул взглядом кузню — горн, наковальню, верстак с осколками, огромного волка на полу — и в глазах за стеклами очков зажегся тот самый огонек, который я видел каждый раз, когда профессор сталкивался с чем-то, не укладывающимся в привычную теорию.

Другой бы испугался. Воскресенский — засучил рукава.

— Да уж, чудеса в Тайге явно закончатся нескоро, — проговорил он, разглядывая Вулкана сквозь рябящий воздух над наковальней. — Вы готовы, друг мой?

— Разумеется. — Я стащил рубаху через голову. — Возьму инструмент — и начнем.

— Ничего себе, — сказала Катя, глядя в окно. — Уже стемнело. А я и не заметила.

Я посмотрел туда же — и убедился, что сестра права. За мутным стеклом, заляпанным жирной копотью, уже наступила ночь. Не вечер, не сумерки — полноценная мартовская темнота, в которой угадывался только контур крыши господского дома.

Мы и вправду провозились куда дольше, чем казалось. Впрочем, вряд ли кто-то прежде пытался проделать подобную работу, да еще и столь необычным составом. Одаренный кузнец с первородным пламенем, профессор-чароплет, его ученица и тварь Тайги, наделенная аспектом, который не видел ни один ученый столичной магической Академии — поистине невозможная команда.

И все же мы справились.

То, что прежде было Разлучником — фамильным мечом рода Костровых — преобразилось. Я чувствовал магию — она никуда не делась, даже стала сильнее, будто впитала частицу первородного пламени из дыхания Вулкана, но теперь обрела совсем иную форму.

Не обоюдоострый клинок, созданный для быстрого и точного удара, а нечто грозное и могучее, хоть и не лишенное своеобразного изящества. Окованная кресбулатом рукоять длиной чуть ли не в Катин рост заканчивалась круглым стальным набалдашником — чтобы ладонь не соскользнула. А с другой стороны ее венчала боевая часть: ударный молоток — плоский, тяжелый — и чуть загнутое книзу четырехгранное острие. Клюв, способный пробить любой доспех, если хорошо размахнуться.

Я не смог бы отлить кресбулат в форму, и шлифовать его было нечем — так что поверхность металла осталась матовой, чуть неровной, с едва заметными следами от инструментов. Но это только добавляло молоту грозной силы: никакого лоска, никакого парадного блеска — это оружие было создано не для коллекции и не для парадов.

Оставалась одна маленькая деталь.

Я протянул руку над молотом и позволил первородному пламени коснуться металла. Кресбулат отозвался мгновенно: на плоском боку боевой части, задрожав, проступили руны. Древние угловатые символы — тот же алфавит, что украшал клинок Разлучника, что был высечен на груди Святогора и что змеился по рукам и шее дяди Олега, уходя под рубаху. Письмена эпохи, от которой остались только камни в Тайге, автоматоны и легенды — те самые, в которых профессор искал крупицы правды.

— Ого… — Воскресенский наклонился, разглядывая руны так близко, что чуть не уронил на молот очки. — И что же значат эти письмена?

— Крушитель. — Я с улыбкой провел кончиками пальцев по символам, и они засветились чуть ярче — мягким белым огнем. — Полагаю, новому оружию нужно новое имя.

Так назывался молот, которым Страж Тарон сражался в мире, совсем не похожем на этот.

— И оно ему подходит, — кивнул Воскресенский, выпрямляясь. — Весьма внушительное зрелище.

— Ну, даже не знаю. — Катя скрестила руки на груди, разглядывая наше творение с нескрываемым скепсисом. — Куда такая громадина? Разве что из Святогора орудовать.

— Волоту хватит и одной руки, чтобы управиться с Крушителем, — сказал я с улыбкой. — Мне, пожалуй, понадобятся обе.

— Поднять-то поднимешь, — хмыкнула Катя. — Но им попробуй-ка помахай!

Вместо ответа я протянул руку.

Молот дрогнул на наковальне — а потом сорвался с места и лег рукоятью мне в ладонь. И тут же вспыхнул. Сначала руны — бело-золотым огнем, ярким, живым, пульсирующим в такт ударам сердца. Потом вся боевая часть, от молотка до клюва, засветилась изнутри, и по рукояти побежали светящиеся нити, оплетая кресбулат и сталь. Вулкан первым сорвался с места — выскочил из кузни в оружейню, туда, где на дощатом полу лежали останки волота Годунова — и я прошел следом, пригнувшись под низкой притолокой.

Места здесь было побольше — в самый раз, чтобы немного размяться.

Плечо оттягивала тяжесть, но тяжесть приятная и честная — вес благородного металла. Не чрезмерный — а ровно такой, какой нужен, чтобы каждый удар нес в себе всю мощь тела и магии. То, с чем не справился бы обычный человек — но в самый раз для того, кем я когда-то был.

И кем собирался стать снова.

Я перехватил рукоять двумя руками, примерился — и повел молот по широкой дуге, разгоняя от бедра к плечу, вверх и вперед. Воздух загудел, и кресбулат прочертил в полумраке оружейни полукруг бело-золотого огня. Чары запели — неслышной тревожной нотой, от которой зазвенело все внутри, от груди до кончиков пальцев.

Обратный ход — снизу вверх, тяжелым маятником, набирающим скорость. Клюв рассек воздух в ладони от торса волота Годунова, и мертвый металл отозвался дрожью, будто почуял оружие, которое его когда-то убило. А я уже работал одной рукой — прокрутил рукоять в ладони, перехватил у набалдашника и повел горизонтально, на уровне пояса, вкладывая в движение не столько мышцы, сколько инерцию. И молот слушался — пожалуй, даже охотнее, чем когда был клинком по имени Разлучник.

То оружие ковали под чужую руку. Это — под мою.

Последнее движение. Я перехватил рукоять обеими руками, коротко замахнулся — и стукнул навершием в дощатый пол. Не сильно — но магия выплеснулась вместе с ударом, и от места, где сталь встретила дерево, кольцом разошлась волна бело-золотого огня. Она добежала до стен, лизнула сапоги Воскресенского, взобралась по ткани Катиного комбинезона — и угасла, не причинив вреда.

— Ну и силища! — Воскресенский отступил на шаг, но глаза за стеклами очков горели восторгом, а не страхом. — Не хотел бы я быть тем, кто встретится с вами в бою!

— Ладно, убедил. — Катя подула на кончики пальцев, хотя огонь даже не обжег. — Только осторожнее — а то гридницу спалишь.

— Да уж, красиво. Даже не хотелось отвлекать.

На этот раз голос донесся от двери. Жихарь стоял в проеме, привалившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, рыжие кудри из-под шапки, на лице — привычная ухмылка. Но в чуть прищуренных глазах вместе с восторгом все же поблескивала и тревога — а значит, новости, с которыми он приехал, наверняка так себе.

Впрочем, какие еще у меня бывают новости?

— Тут такое дело… В общем, я из крепости прямиком сюда и помчал, ваше сиятельство, — Жихарь шагнул вперед, на ходу стягивая шапку. — Вольники говорят — на том берегу херувима видели.

— Херу… кого⁈

— Херувима. Это вроде ангела, ваше сиятельство. Здоровенный бородатый мужик. — Жихарь развел руки и помахал ими, будто пытаясь взлететь. — С крыльями.

— А это кто там бродит? — раздалось из-за елей. — Выходи давай. А то как дам из ружья!

Голос был знакомый. Сердитый, хриплый и до того убедительный, что я невольно усмехнулся.

— Нет у тебя никакого ружья, дед, — сказал я, раздвигая ветки. — Только револьвер. И тот небось в избе забыл.

Боровик опешил. Шагнул было назад, прищурился — и только потом узнал. Старик стоял без шапки, в грязной белой майке под расстегнутым до пояса бушлатом, покрытым опилками. Сапоги по щиколотку в грязи — видно, ходил проверять что-то по берегу с самого утра. Седая борода всклокочена, на лбу испарина — работа прогрела не на шутку. Впрочем, не только она: солнце било сквозь кроны молодых елей и шпарило уже всерьез, будто зима передумала возвращаться и ушла насовсем.

— Матерь милосердная… — Боровик отступил на шаг. — Я уж думал — чужой кто шастает! А это вы, Игорь Данилович. Давно не заглядывали.

— Не до того было. — Я вышел из-за деревьев и остановился напротив. — Зато чужих тут больше нет и не будет. Надеюсь.

Боровик кивнул — коротко, с пониманием. Не переспросил, и уточнять не стал. Он не покидал крепость всю зиму — сидел здесь, по эту сторону Невы, пока мы дрались то с упырями в Орешке, то Годуновым и Зубовыми за Гатчину и Елизаветино. Но война добиралась и сюда — вместе с вестями, ранеными и пробитыми пулями внедорожниками.

Хотя в крепости хлопот наверняка хватало и без нее. Гридни уходили и не возвращались, вольники приносили слухи вместе с добычей, а по ночам за частоколом порой творилось такое, что даже привычные к Тайге люди не спали до рассвета. Боровик все это видел, слышал, запоминал — но жаловаться не спешил. Как и положено человеку, который привык справляться своими силами, а не бежать за помощью к князю по малейшему поводу.

— Ну, а вы тут какими судьбами, ваше сиятельство? — спросил он наконец. — По делу или так — проведать, посмотреть хозяйским глазом, что к чему?

— По делу. Но и проведать тоже надо. — Я указал рукой себе за спину. — Поэтому и приехал без шума.

Боровик проследил за моим жестом, вытянул шею, заглядывая через плечо — и присвистнул.

Внедорожник стоял в паре десятков шагов, среди молодых елей. Даже в зеленоватом полумраке хромированная решетка блестела так, что прятать машину в лесу было примерно так же бессмысленно, как укрывать волота за дырявым забором.

Мой личный трофей из Елизаветино. Породистый агрегат немецкой марки — тяжелый, квадратный, с хищно задранным капотом и фарами, утопленными в крылья. Внутри — кожаный салон и панель с дюжиной крутилок и рычажков, в которых я до сих пор не разобрался до конца. Отделка лакированным деревом, а кое-где и золотом. И такая мощность под капотом, что ее вполне хватило бы не только карабкаться по холмам на полном приводе, но и потягаться на шоссе с некоторыми спортивными авто.

И это не считая чар и бронированных пластин под обшивкой — покойный Годунов, как ни крути, знал толк в дорогих и хороших вещах. И ездить на такой красоте по весенней Тайге было откровенно жалко.

Но я все же поехал. Во-первых — опробовать мотор на дорогах за рекой, которые после оттепели превратились в сплошное месиво. Во-вторых — потому что техника должна работать, а не пылиться в гараже при Гром-камне.

А в-третьих — ехать мне, если разобраться, все равно больше некуда.

Война кончилась. Годунов мертв, Зубовы разбиты, земли Пограничья зачищены от быглых гридней и всякой шушеры. Впервые за долгое время я просыпался утром без ощущения, что кто-то собирается меня убить. Казалось бы — живи и радуйся. Но покой оказался весьма непривычной штукой — как новые сапоги. Вроде и по размеру — а то ли жмет, то ли натирает.

То ли просто не тот фасон.

— Да, на таком агрегате без шума не выйдет, — заключил Боровик с видом знатока. — Сразу смекнут, что князь пожаловал.

— Вот и я так думаю. Начнут бегать, суетиться, встречать. Нечего людям мешать. — Я хлопнул старика по плечу. — Ладно, веди — показывай. Как у вас тут?

— Да как обычно, ваше сиятельство. — Боровик тяжело вздохнул и зашагал по тропе в сторону крепости. — Война далеко, только у нас тут вроде как своя. Потише, да только, может, и пострашнее.

— Тайга проснулась?

— Проснулась-то давно. А теперь еще и проголодалась. — Старик покачал головой. — Может, и не каждый день, а раз в неделю — всякое случается. Уж сколько говорил вольникам: в одиночку далеко не ходить! А все без толку. Почуяли добычу, а как потеплело — толпами сюда повалили. Вчера из Тосны целый грузовик приехал. Скоро уж селить некуда будет.

— Так постройте еще избу. А то и две. — Я пригнулся, пропуская над головой низкую ветку. — Хоть бы и за частоколом. Уж с юга из леса никакая дрянь не вылезет — тут до Невы всего ничего. Или с востока, там как раз Катерина Даниловна работает. От волотов за версту смазкой и железом пахнет — не подойдут. Да и просека, видно все хорошо.

— Так уже, ваше сиятельство. — Боровик развел руками. — Третью избу заканчиваем, все в два этажа — и то места нет. Едут и едут!

Тропа вывела нас вдоль берега Черной прямо к стене, и отсюда стало видно, как разрослась крепость. То, что когда-то начиналось как дозорный пункт моей дружины — частокол, пара землянок и костровище — обросло постройками настолько, что больше напоминало то ли деревеньку, то ли окраину крупного села вроде Гатчины.

Стену надстроили и укрепили, по углам выросли башенки, и на ближайшей я разглядел ствол картечницы, смотревший в сторону берега. За частоколом торчали крыши изб в два, а то и в три этажа. Одна побольше — Таежный приказ, а по совместительству магазин, склад и еще Матерь знает что. И вокруг — стройка: свежие срубы, шум, запах смолы и сырого дерева.

Поселение ширилось, вылезая за стены, будто бабушкино тесто из кадушки.

— Ничего себе вы тут наворотили. — Я задрал голову. — Вроде только недавно был — а уже совсем все другое.

Мы направились дальше вдоль берега. Не сразу к воротам, а долгим путем, обходя крепость по кругу — видимо Боровик хотел показать ее во всей красе. Он шагал впереди, привычно переступая через корни и вывороченные камни. Молчал — но я видел, как старик то и дело поглядывает на башенки и новые срубы за частоколом, и по его лицу было не разобрать, гордится он или тревожится.

Наверное, и то и другое. Крепость росла — но вместе с ней росла и Тайга вокруг. Лес на той стороне Черной стоял стеной. Темный, мокрый, и даже мартовское солнце не пробивало кроны елей и сосен дальше первых двух-трех рядов. С моего последнего визита в вотчину Боровика они вряд ли вымахали так уж сильно, зато успели напитаться местной магией — и теперь почему-то напоминали строй бойцов. Могучих, неторопливых и степенных. Которые десять раз подумают перед тем, как идти через реку.

Но уж если пойдут — мало не покажется.

— А это чего тут стоит? — Я указал на пустое ведро у тропы. — Опять скотину свою подкармливаешь?

Боровик замялся — но отпираться не стал.

— Да как же его не подкармливать, ваше сиятельство? Султан нам тут всем как родной. Лучше любой собаки — за версту тварей чует! Если занервничал, засуетился — значит, или упыри рядом бродят, или медведь мертвый пожаловал. — Старик воодушевился и продолжил уже увереннее. — А сейчас осмелел, сил набрался — так еще и сам в драку лезет! Вчера нас от беса, считай, спас.

Про то, что значит «набрался сил» для твари, которая и так была размером с пару товарных вагонов, я предпочел даже не думать. А вот вторая новость меня изрядно заинтересовала.

— Вот прямо спас? — Я приподнял бровь. — Султан дрался с бесом?

— Ну, не то чтобы дрался… — Боровик смутился. — Но себя проявил, как положено! Вчера под вечер бес прилетел — сначала вдалеке кружил, над Невой, а потом сюда направился. То ли дым почуял, то ли еще чего — кто ж его разберет? Так не успел Седой со своей сосны крикнуть — А Султан уже тут как тут! — Старик взмахнул рукой, указывая, откуда приполз великан-слизень. — Торопится, аж деревья трещат. Вылез на берег — и не прячется! Будто нарочно дразнит.

— А бес чего?

— Заметил, ясное дело. Спустился, примерился — и наскочил, собака такая. Мы все за стену попрятались, думали — конец Султану пришел. А шум с реки все идет и идет. Ну, я подождал — и выглянул в щелочку, аккуратненько.

— И чего там?

— А там потеха, ваше сиятельство! Кому расскажи — не поверят. — Боровик хлопнул себя по бедрам и заулыбался во всю ширь. — Бес рычит, крыльями хлопает, а подойти-то и не может! У Султана колючки ледяные как бы не с метр длиной — не подступишься.

Я уже видел броню слизня в день нашей первой встречи — правда, тогда она выглядела куда скромнее.

— А огонь? — Я открыл рот и шумно выдохнул, изображая раскаленную струю. — Плевался?

— Бес то? Еще как плевался, ваше сиятельство! Аж елки на том берегу посрубил — а Султану хоть бы что! Только лед шипит.

Я кивнул. Огромный и разъевшийся на щедрой таежной мане и боровиковских харчах слизень и правда оказался для беса неожиданно серьезным противником. Может, и не слишком опасным — зубов у Султана отродясь не водилось — но весьма неудобным. Огненный поток — самое грозное оружие крылатого — кромсал похожую на желе плоть, но навредить толком не мог. Тело с аспектом Льда поглощало урон, как губка воду, и схватка могла продолжаться часами.

Достаточно, чтобы бесу надоело.

— … пыхтит, ежится — но ни с места, как примороженный, — продолжал Боровик. — Ну, бес порычал, попрыгал, покружил сверху — да и улетел на север.

— К Подкове? — уточнил я.

— Туда, ваше сиятельство. Больше пока не возвращался — но мало ли.

Мало ли. Бес — тварь не из тех, что нападают дважды на одно и то же место, если в первый раз не вышло. Но если фон продолжит расти, следующий может оказаться покрупнее.

И посообразительнее.

Караульные у ворот — из солдат, судя по форменным шинелям — козырнули и посторонились, пропуская нас внутрь. Здесь, за стеной, было еще заметнее, как все выросло за те пару-тройку недель, что я не наведывался. В крепости, которая когда-то была обителью моей дружины и нескольких десятков вольников, поселилось многолюдство.

И, судя по всему, поселилось уже насовсем: у Таежного приказа стояла очередь немногим меньше, чем на набережной в Орешке. Вольники в потертых бушлатах, гридни при оружии, несколько солдат с холщовыми мешками — все ждали, переговариваясь вполголоса. Рядом у бревенчатой стены стоял грузовик, уже готовый отправиться в Тосну, пара грязных внедорожников и еще одна машина — нарядная и чистая, будто только с завода.

Видимо, пожаловал сам Шмидт. После ночного визита в приказ в Орешке он явно наточил зуб и на мою крепость, и на местных приказчиков, и на весь род Костровых — может, даже с Горчаковыми вместе. Написал на имя Орлова кучу донесений и примерно столько же отправил во все прочие инстанции. Мучил проверками, караулил каждую бумажку — в общем, вредничал изо всех сил. На серьезные гадости его благородия, разумеется, не хватало, однако в гости меня больше не звали.

Видимо, дочкам Шмидта расхотелось замуж — причем всем троим сразу.

— Ну, смотрю — жизнь своим чередом, — сказал я, обведя взглядом автомобили. — И никакие херувимы не мешают.

— Так вы за этим сюда приехали, Игорь Данилович? — Боровик поморщился — так, будто я помянул за столом что-то крайне неаппетитное. — Слушайте больше болтовню всякую!

— Думаешь, не было никакого херувима? — усмехнулся я.

— Думаю, что сдуру в Тайге и не такое померещится. — Старик сплюнул в сторону. — А там один другому пересказал, другой третьему, а там уж и не разберешь, кого на самом деле видели.

— Но кого-то, значит, видели, — задумчиво отозвался я. — И неплохо бы понять — кого именно. Лично я пока встречал только одну крылатую тварь, похожую на человека, и хлопот она доставила немало.

Боровик не ответил. И снова поморщился, но уже без раздражения — скорее тоскливо. Видимо, вспомнил, кто такие бесы, на что они способны — и примерил на новую напасть.

— И то правда. Ну, давайте спросим — вон как раз сидят. — Она протянул руку, указывая вперед. — Сейчас в крепости только и разговоров, что про этого вашего херувима.

Костер был, пожалуй, единственным местом во всей цитадели Боровика, которое вообще нисколько не изменилось. Он горел на прежнем месте — между двумя избами, где ветер не задувал и дым уходил вверх, не мешая дозорным на башнях и на сосне наверху.

Вокруг — бревна вместо скамей, почерневшие от сажи и сверху отполированные задами до блеска. Здесь всегда кто-нибудь сидел — гридни, вольники, солдаты… Это место заменяло обитателям крепости базарную площадь — у костраторговались по мелочи, меняли патроны на табак и одни небылицы — на другие.

И неважно, как далеко добирались слухи, байки и сплетни — начинались они всегда отсюда.

Сейчас слушателей набралось с дюжину. Кто-то чистил оружие, кто-то грел руки над углями, а в центре, ко мне затылком, сидел рассказчик.

Тощую спину и светлые волосы, убранные в хвост, я узнал сразу.

— … и весь светится! — Голос был звонкий, с восторженными нотками, которые ни с чем не спутаешь. — Здоровый, метра три в высоту. А может, и поболе — издалека ж смотрел, не подходил.

— Как волот? — спросил кто-то из вольников.

— Ну, может, поменьше. И плечи не такие здоровые. Зато ручищи — во! — Гусь пальцами изобразил на плече несуществующий огромный бицепс. — И борода. Густая, длинная — и тоже вся блестит!

Гридни, сидевшие ближе ко мне, заметили первыми. Один толкнул соседа локтем, тот привстал — и по кругу прокатилось движение: кто-то выпрямился, кто-то убрал кружку, солдат у крайнего бревна торопливо затушил самокрутку об землю. Но Гусь, увлеченный собственным рассказом, не видел ничего вокруг — как обычно.

— … а в руке — меч. Острый, длиннющий — и тоже горит, будто огнем. И сам весь светится, аж глазам больно. Я сперва подумал — может померещилось, или из Одаренных господ кто по лесу гуляет. А потом гляжу — крылья. Здоровенные, белые, кончиками до земли достают, и где коснутся…

— Опять ты, пернатый, за старое, — вздохнул я. — Говорил же тебе — нечего народ своими сказками пугать.

От неожиданности Гусь подпрыгнул на бревне так, будто ему под зад подложили раскаленный уголек. Вытаращился, оборачиваясь, смутился, но ненадолго — через мгновение на его лице вдруг проступило выражение обиженного достоинства. Парень поднялся и одернул куртку — уже не торопясь, степенно.

— Никак нет, ваше сиятельство! Какие уж тут сказки? — Гусь посмотрел на меня снизу вверх, но подбородок все-таки задрал. — Гридню врать не положено. Что видел — то и говорю!

— Значит, трехметровый сияющий мужик, — усмехнулся я. И сложил руки на груди. — С бородой, крыльями и сияющим мечом. В Тайге.

Гусь снова насупился — видимо, сообразил, насколько нелепой его история должна была казаться человеку, далекому от суеверий. Любой здесь не раз встречал таежных тварей с аспектами и знал, как они выглядят и на что способны. Магия по эту сторону Невы уже давно стала обычным делом, однако оружие — вроде того самого длиннющего и острого полыхающего меча — у местных тварей встречалось…

Встречалось, скажем так, нечасто.

— Так точно, ваше сиятельство. И борода, и меч. И крылья тоже имеются. — Гусь слегка втянул голову в плечи, но все-таки продолжил: — Видел, как поднимался — тяжело, будто не привык, но крыльями работал, это точно. И сила в нем такая… Вот как от вас иногда, когда вы сердитесь. Я шагов со ста смотрел — ближе подойти побоялся. Там аж воздух гудел.

— А он тебя видел?

— Не знаю. Может, и видел. — Гусь пожал плечами. — Но ему дела не было. Стоял, смотрел куда-то на север — а потом поднялся и улетел. Тихо, без шума. Только ветки закачались.

— А еще кто-нибудь встречал это хер… херувима? — поинтересовался я, повернувшись к остальным. — Или только Гусю повезло?

На мгновение над костром повисла тишина. Вольники застыли, осторожно переглядываюсь, но потом один из них шевельнулся — широкоплечий, с обветренным красным лицом и носом, который весьма недвусмысленно намекал на давнюю и крепкую дружбу с самогоном.

— Я встречал, — сказал он. — Точь-в-точь как Гусь описывает. Только я совсем издалека смотрел — шагов триста, не меньше. Но светился — это да. И крылья… И борода вроде тоже была.

— И я, — подал голос второй, помоложе, с перевязанной рукой. — Позавчера. Он у реки стоял, на том берегу. Я сначала думал — показалось. А потом крылья расправил — и вверх.

Совпадение?.. Увы, вряд ли — как бы мне ни хотелось, чтобы появление очередной таежной твари на деле оказалось выдумкой Гуся или кого-то еще — с не менее живой фантазией. Один мог придумать, второй приврать, но три…

Три — это уже статистика.

— Понятно, — вздохнул я. — А сможете показать, где водится этот ваш херувим?

— Так точно, ваше сиятельство! Покажем — чего бы не показать. — Гусь подтянул ремень и вытянулся. — Если надо — вот хоть сейчас и отправимся.

— Ничего себе автомобилия, ваше сиятельство. В ней и сидеть-то страшно — не дай Матерь испачкаю чего.

Краснолицый вольник явно боялся даже прикоснуться к обивке. И каждый раз, когда трофейный Годуновский внедорожник подпрыгивал на ухабах, принимался тревожно осматриваться, не зацепил ли ненароком чего дорогого и важного. И от этого, конечно же, ерзал только сильнее, будто ему было тесно.

Хотя места хватало на всех. Молодой вольник с перевязанной рукой, сидевший рядом, выглядел не в пример спокойнее. Может, нервничал не меньше — шутка ли, прокатиться в Тайгу с самим князем Костровым, да еще и по делу — но уж точно не дергался. Молчал и смотрел вдаль сквозь стекло, придерживая здоровой рукой ствол ружья.

Седой устроился за задними сиденьями, в кузове. Хмурый, сосредоточенный — и, судя по тому, как он морщился всякий раз, когда Гусь вспоминал очередную подробность про огромного мужика с сияющим мечом, особой веры в херувимов и им подобных у него так и не появилось.

Но Седой молчал. То ли не хотел спорить, то ли просто рассудил, что за Невой встречается всякое — включая крылатых трехметровых людей с бородой. И даже если не встречается, любая поездка за частокол — дело серьезное.

Тайга шутить не любит.

— А ты не пачкай, — усмехнулся Гусь, развернувшись к краснолицему. — Всего и делов-то.

Парень устроился рядом с мной на пассажирском сидении, и теперь поглядывал на товарищей сверху вниз. Будто хотел напомнить: я, может, тут и самый младший, зато целый княжеский гридень — это вам не какой-то там вольный искатель. Даже снарядился Гусь так, словно собрался на войну, а не просто прокатиться по лесу в хорошей компании: штуцер между колен, револьвер на одном боку, короткий меч в ножнах — на другом. Не взял он разве что трофейную броню, снятую зимой с одного из «черных» — видимо, сообразил, что выпендреж выпендрежем, а без надобности лучше не шуметь.

Дорога от крепости Боровика шла вверх по течению Черной. Колея в подмерзшей за ночь земле, которая к полудню наверняка превратится в кашу, тянулась на север. Несмотря на пижонский характер и полтонны с лишним брони под обшивкой, внедорожник Годунова и в таких условиях не спасовал. Даже по ухабам шел ровно и мягко, а подъемы штурмовал не хуже дядиного «козлика», загребая грязь полным приводом.

Ехали мы уже минут сорок. Краснолицый вольник за это время успел дважды стукнуться макушкой о потолок и один раз чуть не сел на колени соседу. Молодой с перевязанной рукой терпел молча. Зато Седой за их спинами, кажется, вообще не шевелился — только перехватывал свой «холланд», когда тот начинал греметь по кузову.

— Вот здесь остановите, ваше сиятельство. — Гусь вытянул руку, указывая. — Дальше пешком. А то мало ли чего.

Я притормозил и заглушил мотор. Потом приоткрыл дверцу и, не опуская ботинок в мох, прислушался. Вокруг царила тишина — если не считать тихого пощелкивания остывающего двигателя под капотом и негромкого журчания где-то слева. Если верить карте, Черная здесь превращалась чуть ли не в ручей, но ни скорости, ни напора не теряла, и все так же звенела между камней в полусотне шагов от машины.

— Проехали-то всего ничего, — нахмурился я. — Это так близко ваш херувим подобрался?

Никто не ответил. Краснолицый покосился на товарища, тот — на Гуся, а Гусь — на Седого. И все дружно предпочли отмолчаться — говорить тут, видимо, было нечего и незачем.

Выбравшись из машины, вольники сразу огляделись — привычка, вбитая Тайгой. Молодой чуть сдвинул брови, будто ему что-то не понравилось, и не спешил убирать ружье на ремень за спину. Хотя все выглядело как обычно: хвойный лес, темные стволы, мох. Разве что фон давил — ровно, настойчиво, как обычно и бывает, когда забираешься далеко за Неву.

Впрочем, где ж он теперь не давит?

— Ваше сиятельство, вы это… — Краснолицый замялся и подергал себя за ворот куртки. — Далеко от нас не отходите.

— Что, страшно? — улыбнулся я.

— Не без этого. — Вольник поправил патронташ на плече. — У нас, конечно, ружья при себе — ну так и херувим, поди, меч не для красоты носит.

Седой, выбравшийся из кузова последним, снова скривился. Не знаю, что там насчет самого трехметрового мужика с крыльями, но в пылающий клинок он точно не верил.

— Ладно, поглядим, что к чему. — Я обошел машину, открыл заднюю дверь и потянул Крушителя наружу. — Если надо — у нас и против этого вашего ангельского меча кое-что имеется.

Оружие шло с трудом — длинная рукоять цеплялась за край проема, будто молот нарочно вредничал. Видимо, обидевшись, что его, драгоценный магический артефакт возрастом в тысячу с лишним лет, восставший из кресбулатовых осколков и первородного пламени, бросили в кузов вместе со штуцером и какими-то там инструментами.

Ничего, переживет.

Я перехватил его поудобнее и закинул за спину, продев руку в кожаную петлю. Тяжелый — даже для меня — но уже знакомый. Рукоять легла между лопаток как влитая.

Краснолицый присвистнул. Молодой с перевязанной рукой закашлялся и уставился на молот так, словно за всю жизнь ни разу не встречал подобного оружия. А Гусь приосанился, будто лично помогал мне возиться с горном и наковальней в кузне, а не видел Крушителя в первый раз.

— Это чем же ваше сиятельство бьет, получается? — Краснолицый склонил голову, разглядывая боевую часть. — Молотком этим или шипом?

— И тем и другим, — ответил за меня Гусь, прежде чем я успел открыть рот. — Молотком — в лоб, клювом… Клювом куда угодно — любую броню протыкает, как масло.

— Тебе-то откуда знать? — усмехнулся Седой. — Не под наши руки игрушка — тут веса столько, что не обычного человека сила нужна. Только его сиятельство справится, а ты, поди, и не поднимешь даже.

— А вот и подниму! — Гусь обиженно насупился. И взглянул на меня. — Если Игорь Данилович позволит… Можно?

— В крепость вернемся — таскай сколько хочешь, пока не надоест. — Я захлопнул заднюю дверь машины и развернулся к лесу. — А сейчас — разговоры отставить и пошли. Я впереди, остальные за мной. Седой — замыкаешь. И следи, чтобы сзади никто не подобрался.

Седой молча кивнул и перехватил «холланд» обеими руками. Ему дважды повторять не требовалось.

Идти по весенней Тайге — удовольствие на любителя. Там, где солнце пробивалось сквозь кроны, земля уже подсохла — и хвоя на каждом шагу пружинила под ногами. Но стоило свернуть в тень или спуститься в ложбину — и сапоги по щиколотку уходили в раскисшую грязь, а из-под мха выступала вода. Бурая, ледяная, с плавающими сверху прошлогодними прелыми листьями.

Деревья здесь стояли реже, чем у Невы, и вымахали так, что я едва мог рассмотреть их верхушки, задрав голову. Стволы — чуть ли не в обхват, кора покрыта лишайником, а корни настырно выпирали из земли, норовя подставить подножку.

Тайга — чего тут скажешь.

Черная журчала где-то слева. Ее уже не было видно за подлеском, но пока слышно — и еще как. Течение торопилось, набирало силу после зимы, перекатывалось через камни, и звук этот то приближался, то отступал, словно река бродила рядом, никак не решаясь показаться.

— А хорошо тут, — Гусь втянул носом воздух. — Весной пахнет. Снега-то уже и не осталось.

— Да как же! Рано радуешься. Думаешь, ушла уже зима? — Краснолицый свернул в сторону и поднял стволом ружья мохнатые еловые ветви. — А она вот где спряталась.

За порослью открылась низина — а в ней сугроб. Подтаявший, осевший, с почерневшими краями, но все еще толстый. Грязный снег лежал плотно и упрямо, будто вцепился в землю и не собирался отпускать. Там, куда не доставали солнечные лучи, зима держалась — хоть и понимала, что битву ей уже не выиграть.

— Ты гляди — и правда прячется, зараза. — Гусь усмехнулся. — Ну ничего, недолго ей осталось.

— Не туда смотрите, судари.

Голос Седого прозвучал негромко, но все тут же обернулись. Он прошел чуть вперед — прямо по снегу — и теперь присел, опустившись на корточки. Разглядывал что-то у себя под ботинками, и лицо у него при этом было такое, что даже Гусь тут же перестал улыбаться.

Я подошел ближе. И не сразу понял, что заинтересовало Седого — мы не так уж далеко забрались в Тайгу, чтобы удивляться отпечатку человеческой ноги. Я смотрел на след несколько секунд — и только потом сообразил: нога была босая! И больше моей раза этак в…

Намного больше.

— Ну ничего ж себе! — Краснолицый подошел и с размаху ткнул сапогом в снег рядом со следом. — У меня сорок шестой, а тут…

Два отпечатка рядом. Только что появившийся — и рядом тот, другой. И свежий выглядел весьма скромно — несмотря на названный размер. Кто или что бы ни оставило след босой ноги, оно было куда больше и тяжелее человека. Но в остальном — пять пальцев, вытянутая форма, пятка, пропорции — все… обычное.

Ну, кроме масштаба.

— Да уж, в магазине на такую лапищу обувку точно не купишь. — Молодой вольник нервно усмехнулся и будто бы невзначай сбросил ружье с ремня в руку. — Поэтому и ходит босой, не иначе.

— Может, медведь? — на всякий случай уточнил я.

Седой усмехнулся — коротко, одними уголками губ. Будто хотел поинтересоваться — ну вы сами-то, ваше сиятельство, верите в такую ерунду? — но из вежливости предпочел промолчать.

След был всего один, хотя вокруг снега лежало прилично. И воображение тут же само собой нарисовало картину: гигантская фигура шагает среди деревьев, задевая плечами ветви. Идет, опустив меч — и вдруг ускоряет шаг. Разбегается, расправляет могучие белоснежные крылья за спиной, отталкивается ногой от мокрой земли. Один огромный прыжок, другой, третий — прямо в снег — и херувим взмывает к небесам.

Седой, будто прочитав мои мысли, поднялся и указал стволом вперед и вверх.

— Вот туда он… полетел… — Последнее слово далось ему явно через силу. — Ветки обломаны.

Действительно — на высоте метров пяти-шести несколько толстых еловых лап были обломаны и свисали вниз на полосках коры. Что-то крупное и тяжелое продралось сквозь крону — причем продиралось оно снизу вверх, при этом не касаясь стволов.

Деревья еще хранили отпечаток аспекта. Что-то незнакомое. Точно не Огонь — я бы узнал. Не Лед, не Жизнь, не Смерть… и, пожалуй, не Хаос — хоть и не менее древнее и могучее.

— Пойдем, — Я поднялся и отряхнул от снег колено. — И не шумите. Что бы это ни было — оно вряд ли убралось далеко.

Идти по следу таинственной твари оказалось несложно. Не знаю, летел ли херувим дальше или снова опустился на землю и шагал через лес пешком — его магия понемногу приближалась, и я ее чувствовал. С каждой минутой — чуть отчетливее. Не сильнее, нет — именно отчетливее, будто настраивался слух, который прежде ловил только невнятный шум.

Чужая сила мерно пульсировала где-то впереди — живая и опасная.

А Тайга молчала. Ни птиц, ни треска веток, ни даже ветра — только едва слышный хруст хвои под ногами и журчание Черной, которая понемногу исчезала где-то позади. Деревья сомкнулись плотнее, и полумрак сгустился — хотя снаружи, за кронами, день был в самом разгаре.

Что-то поджидало нас там, впереди, и к этому чему-то хотелось на всякий случай подойти без лишнего шума. В своих людях я не сомневался, да и вольники не подвели — шли тихо. Краснолицый, при всей его нервозности, ступал мягко и почти неслышно, по-охотничьи, и ружье держал грамотно — стволом к земле, палец вдоль скобы. Молодой с перевязанной рукой отстал на пару шагов, но не оттого, что устал — просто приглядывал за левым флангом.

Мы шли минут двадцать, может, двадцать пять. Лес не менялся, но аспект — тот, незнакомый — становился ближе. Я шел по нему, как по следу. Будто нащупал в полумраке невидимую нить, и чем сильнее она натягивалась, тем больше хотелось ускорить шаг.

А потом кто-то поймал меня за плечо. Я дернулся, оборачиваясь, и уже готов был высказать краснолицему вольнику все, что о нем думаю, но тот вдруг приложил палец к губам и, вытянув руку, указал вперед.

Туда, где на небольшой поляне в полусотне шагов возвышалась огромная фигура.

Херувим больше не сиял — видимо, поэтому я его и не увидел, хоть мы и подошли чуть ли не вплотную. Зато ростом и правда оказался с три метра. Гусь не соврал — а может, даже слегка приуменьшил.

Могучая фигура, широкие плечи. И ручищи, которые были бы впору кузнецу, если бы кузнецы вырастали до размеров Святогора. Лицо херувима почти целиком скрывала густая борода — русая, спутанная, почти до середины груди. Вместо одежды — выцветшие лохмотья, которые держались на гигантском теле по одной лишь воле Матери — а может, кого-то из старых богов, если Перуну, Велесу или Триглаву вдруг вздумалось покровительствовать невесть откуда взявшейся твари.

Крылья тоже имелись. Только не белоснежные, как рассказывал Гусь, — скорее серовато-пепельные, словно застиранное полотно. Они свисали от лопаток до земли, опускаясь на мох — херувим то ли просто отдыхал, то ли так выдохся, что больше не мог держать их у тела.

Я бы скорее поставил на второе — вид у твари был не просто усталый — измученный. Перья — крупные, длинные — торчали в разные стороны, и вокруг херувима на поляне их было рассыпано несколько десятков.

Схватка оказалась не из легких.

— Матерь милосердная, — выдохнул Гусь над самым ухом. Шепотом, еле слышно. — Совсем устал, бедный. С бесом сражался. Смотрите, ваше сиятельство!

У ног херувима лежала неподвижная фигура. Такая же огромная и с крыльями — только перепончатыми, раскинутыми по земле. Голова беса была запрокинута, пасть оскалена, а остекленевшие глаза смотрели куда-то в небо над Тайгой. Чуть наклонившись, я увидел на темной шкуре длинные борозды. Три или четыре, глубокие, явно оставленные не когтями или зубами, а оружием — чем-то вроде клинка.

Который херувим держал в могучей руке.

Меч — длинный, без гарды, из какого-то незнакомого материала. Не металл — по крайней мере, не тот, что я знал. Клинок тускло поблескивал в рассеянном свете, как гладкий камень или старая кость, пролежавшая на земле год или два и отполированная дождями и ветром.

Странное оружие наверняка весило немногим меньше Крушителя — но херувим не выпустил его. Держал, будто ослабшие пальцы намертво приросли к рукояти. Похоже, после боя он вообще не шевелился — так и стоял, чуть наклонившись вперед.

А я смотрел и никак не мог понять, что вижу. Фигура херувима была человеческой — безупречно человеческой. Пропорции, сложение, черты лица — все как у сильного и крепкого мужчины, только увеличенного в несколько раз. Но именно это и вызывало ощущение, от которого по спине пробежал холодок.

Неуютное и жутковатое, скребущее на самом краю восприятия. Херувим был слишком похож на человека — и одновременно слишком далек от него. Будто кто-то вылепил лицо и тело по памяти, не упустив ни единой детали — но при этом ни разу в жизни не видев оригинала. И это «почти» почему-то казалось куда страшнее, чем изуродованная аспектом Хаоса физиономия беса.

Тот был чудовищем — и не пытался выглядеть чем-то другим.

Впрочем, остальных природа херувима явно не смущала. Или они просто приняли клубящийся где-то на задворках сознания ужас за чувство совсем иного рода — благоговейный трепет перед неведомым и могучим, бесконечно далеким от всего земного.

— Неужто и правда Матерь послала? — прошептал краснолицый, и голос у него дрожал. — Одолел беса, получается… Только силы все потратил — поэтому и стоит.

— Уходить бы ему надо. А то худо придется, — вздохнул Седой.

И вытянул руку, указывая куда-то вправо, над верхушками деревьев.

Прищурившись, я разглядел крылатые фигуры. Два беса шли бреющим полетом, едва не задевая кроны — быстро, целенаправленно, явно зная, куда летят. Не кружили, не искали. Шли прямо сюда.

К поляне, где над телом их сородича стоял обессиленный херувим.

— Ой. — Гусь втянул голову в плечи и отступил за ствол ближайшей сосны. — Что сейчас начнется-то…

— Ну-ка все за деревья, — проворчал я. — Если уж сударям летунам охота друг друга поубивать — милости прошу!

Повторять не пришлось. Вольники дернулись почти одновременно — кто влево, кто вправо. Краснолицый нырнул за кривую ель и тут же припал к стволу, вжимаясь плечом в кору так, будто хотел в нее врасти. Молодой с перевязанной рукой отступил на пару шагов назад, выбрал дерево потолще и присел, удерживая ружье у бедра, но при этом не сводя глаз с поляны.

Седой ушел дальше всех — обогнул кустарник и замер, перехватив «холланд» обеими руками. Ни суеты, ни лишнего движения — только внимательный, цепкий взгляд. Гусь на мгновение замешкался, словно разрываясь между страхом и любопытством, но все же юркнул за сосну рядом со мной и пригнулся, высунувшись ровно настолько, чтобы не потерять происходящее из виду.

Я тоже не стал геройствовать — укрылся за стволом и продолжил наблюдать. Сердце билось ровно — разве что чуть быстрее обычного. Не от тревоги — опасаться нам пока было нечего — от предвкушения.

Слишком уж необычное зрелище намечалось.

Бесы шли низко — всего в нескольких метров над деревьями, почти касаясь крон кончиками крыльев, и от каждого неторопливого взмаха по верхушкам елей пробегала волна, будто лес вздыхал под ними. Ветви гнулись, хвоя осыпалась, и даже сам воздух дрожал от глухого и тяжелого гула.

Огромные темные силуэты двигались не спеша. Вальяжно и обманчиво-сонно, словно не готовились к схватке, а просто решили прогуляться над Тайгой — и вдруг разделились. Без ворчания, без переговоров, в абсолютной тишине — будто читали мысли друг друга.

Один чуть замедлился и почти завис в воздухе. Движение далось непросто: огромные крылья гулко рассекали воздух, работали с напряжением, на пределе сил — я даже отсюда видел, как под грубой чешуйчатой шкурой на груди ходят могучие мышцы. Этот бес оказался покрупнее убитого: шире в плечах, тяжелее, с грубой и угловатой рогатой мордой, в которой уже ничего не напоминало человека.

Второй останавливаться не стал — наоборот, сложил крылья и рухнул вниз, на лету заваливаясь набок и скрываясь за деревьями. Но лишь на мгновение — исчезнув, он тут же появился уже на краю поляны. Промчался в метре над мхом и прошлогодней травой, почти сливаясь с собственной тенью — и налетел на застывшего изваянием херувима.

Почти налетел.

Когда между ними оставалось несколько шагов, неподвижная фигура вдруг ожила. Херувим крутанулся на месте с такой скоростью, что огромные крылья на мгновение размазались в воздухе, как пятна света. Перехватил оружие двумя руками — и рубанул.

Удар вышел короткий, почти без замаха, но такой силы, что воздух словно нарочно расступился, чтобы не мешать разгону клинка. Я услышал глухой хруст, и бес отлетел в сторону, кувыркаясь по земле.

И в тот же миг по глазам резанул свет — такой яркий, что стало больно. Он не просто сиял, а давил — почти физически, будто вдруг приобрел вес и плотность. Даже сквозь веки пробивались вспышки — резкие, как удары. Я прикрыл лицо, щурясь, а остальные и вовсе зажмурились, шумно выдыхая. Для простых смертных — гридней и вольников — вид боевой ипостаси херувима оказался невыносимым.

Похоже, он потратил не так много сил на предыдущую схватку — и теперь снова наливался тяжеловесной и грозной мощью незнакомого мне аспекта. Огромное тело искрилось, переливаясь, будто где-то внутри него бился раскаленный поток. Ни следа усталости не осталось: крылья расправились во всю ширь, перья встрепенулись, выравниваясь, а меч полыхнул так, будто его клинок сутки пролежал в горне с первородным пламенем.

Даже воздух вокруг него изменился — стал плотнее и тяжелее.

Но если людей такая сила почти швырнула на колени, бесы явно не впечатлились. Тот, что получил удар, уже поднимался, ворочаясь и рыча, а второй рванул вперед и вниз, на лету выдыхая из пасти раскаленную струю. Алое пламя хаоса с низким, вибрирующим гулом устремилось к земле, срезая попавшиеся на пути ветки.

Но херувима там уже не было. Он взмахнул крыльями, разметав по поляне пыль, сухую траву и собственные перья — и взмыл вверх. Резко, почти без усилия, словно тяжесть для него вдруг утратило всякое значение. Второй плевок встретил огненный меч, и пламя, способное прожечь бревенчатую стену чуть ли не насквозь, не причинило оружию ни малейшего вреда — оно просто разошлось в стороны раскаленными брызгами, как струя воды от камня.

А третий раз бес ударить уже не успел — херувим сам атаковал в ответ. Метнулся вперед, хлопнув крыльями. Не полетел — мелькнул и появился уже прямо перед противником, сияя и занося огромную руку с мечом.

Влажный хруст плоти я услышал даже отсюда, с края поляны, и во все стороны полетели искры, перья, сгустки густой темной крови и все, что херувиму с бесом удавалось оторвать друг от друга. Первый продолжал орудовать клинком, зато у второго имелся полный набор зубов и когтей, способных вскрыть стальную кирасу, как банку с консервами. Даже после полученного бесом удара силы были почти равны.

Вмешалось везение: огромные крылатые фигуры — темная и светлая — на мгновение застыли в воздухе, цепляясь друг за друга, но когда тяжесть окончательно взяла свое, и они рухнули в мох — херувим оказался сверху.

И поспешил закрепить успех: схватил противника за место, где когда-то была шея, стиснул и несколько раз с силой приложил затылком об ствол поваленной ели. Древесина глухо отзывалась на каждый удар, кора трескалась и слетала ошметками, а под ними проступала свежая, влажная сердцевина, уже перемешанная с густой темной кровью. Бес дергался, скреб когтями по мху, пытался вывернуться, но херувим держал мертвой хваткой, не давая ни единого шанса освободиться.

Огромная фигура на на мгновение замерла, выверяя удар — а потом отвела руку и вогнала сияющий меч в грудь врага. Клинок вошел с влажным и тяжелым звуком, словно рассекал не плоть, а размокшее дерево, и свет от него на миг вспыхнул ярче, озаряя поляну резким, почти нестерпимым сиянием. Бес дернулся всем телом, выгнулся, в последний раз судорожно ударил крыльями, раскидав по сторонам обломки веток — и обмяк, безвольно оседая под навалившимся сверху весом.

Но к херувиму уже устремился второй. Он рванул вперед, на ходу опускаясь на четвереньки и выкидывая из-под когтей комки грязи и клочья прошлогодней травы. Бес мчался, почти стелясь по земле, разгоняясь с каждым шагом, и даже отсюда было видно, как напряглись мышцы под кожей и сжались когти, уже готовые рвать и кромсать.

Никакой осторожности, никакого расчета — только злая, упрямая ярость. И бес успел: налетел прежде, чем херувим развернулся, и врезался в него всей массой, опрокидывая на землю. Острые когти вонзились в спину, ломая перья и оставляя на бледной, почти белоснежной коже глубокие борозды.

Херувим дернулся, пытаясь сбросить назойливую тварь, вцепившуюся в спину. Крылья раскрылись во всю ширь, мышцы вздулись буграми, но бес держал крепко. Заверещал, вжался, впился когтями, повис на огромном противнике, цепляясь всеми конечностями, и даже когда тот протянул свободную руку и поймал его за плечо, извернулся и ускользнул, лишь сильнее разрывая плоть.

Гигант с мечом весил чуть ли не вдвое больше, в нем кипела сила, способная крушить и жечь, зато бес двигался быстрее, яростнее, бил коротко и зло, не давая ни секунды на передышку, и еще немного — еще пара таких рывков, еще несколько точных ударов — и даже сияющая мощь херувима могла бы не выдержать.

И он проиграл бы, не вмешайся в битву крылатых титанов само провидение.

Которому по неведомой мне причине было угодно избрать своим орудием Гуся. Не знаю, что взбрело парню в голову, но вместо того, чтобы сидеть тихо, он вдруг вскочил, выругался и, вскинув штуцер, выстрелил. Пуля ударила бесу в бок и отлетела, но за ней тут же последовала вторая — промахнуться с такого расстояния было почти невозможно.

Обычный калибр едва ли мог навредить твари с аспектом Хаоса, но дело свое сделал: бес на мгновение отвлекся, взревел и обернулся, выискивая глазами бестолкового человечка, посмевшего вмешаться в поединок властелинов неба над Тайгой.

Ослабил хватку. Лишь на мгновение — но херувиму этого хватило.

Он дернулся всем телом, стряхнул с себя противника и развернулся. Клинок в его руке вспыхнул, описал короткую дугу и вошел в плоть, почти не встретив сопротивления. Бес снова заверещал, выгнулся, попытался ударить крылом, но навредить врагу уже не сумел. Второй удар меча пронзил его насквозь — и тварь, наконец, упокоилась.

На поляне стало тихо. Так, что я вдруг услышал, как потрескивают угольки на обожженной коре сосны в десятке шагов, На землю медленно оседал пепел, и где-то в стороне лениво стекала по стволу капелька расплавленной смолы. Воздух дрожал от жара, пах гарью и кровью, и даже ветер будто не решался пробраться сюда, обходя поляну стороной. Никто не шевелился — ни мы, ни мертвые твари, ни та, что осталась в живых.

А потом огромная крылатая фигура медленно повернулась.

— Я из тебя суп сварю, пернатый, — пробормотал я, покосившись на Гуся. — Если выживем.

В глазах херувима не было даже самого крохотного отблеска мысли — только пламя. Воплощенная ярость Тайги, готовая уничтожить все, что хоть немного напоминает чужаков. Не человеческий гнев, а абсолютная, раскаленная ненависть существа, которое было создано лишь для одной цели — нести смерть.

Херувим шагнул вперед, и земля отозвалась глухим толчком.

— Ложись! — рявкнул я.

Пылающий меч с гулом рассек воздух, и от него веером разошлась сияющая волна. Она прошла через поляну, срезая все на своем пути: кусты легли, как под косой, молодые деревца переломило у основания, а у старых стволов по сторонам сорвало кору длинными лоскутами. Я краем глаза успел заметить, как ствол «холланда» Седого отлетел в сторону дымящейся железкой — тот не успел убрать оружие, и пламя херувима рассекло сталь, как тонкую веточку.

Четыре фигуры швырнуло в мох, но я выставил локоть, принимая удар на Щит.

По руке будто ударили кувалдой — глухо, тяжело, с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Щит задрожал, брызнул искрами во все стороны, но выдержал. Я устоял — и почти сразу ответил. Без раздумий, выстреливая тем, что уже висело на кончиках пальцев: Зарницей, Факелом и Красной Плетью. Заклинания легли точно, одно за другим, хлестнули в грудь и плечи херувима, вспыхнули, разрывая воздух…

И не сделали ничего. Свет только ярче заиграл на бледной коже, будто впитывая удар. Ни следа раны, ни даже заминки.

Базового аспекта, пусть и развитого до целого первого ранга, для такой твари явно оказалось недостаточно. Херувим взмыл вверх почти без усилия — тяжелое тело оторвалось от земли одним мощным взмахом крыльев, и уже в следующую секунду его глаза вспыхнули. Два луча ударили вниз — плотные, ослепительно-белые, с низким вибрирующим гулом, от которого заложило уши.

Больше всего это напоминало тяжелую лазерную пушку — и лупило немногим слабее. От первого «выстрела» я ушел в сторону, скользнув по мху подошвами ботинок, но второй пришлось встречать уже Щитом.

Точнее, сразу парой Щитов. Не так давно Горчаков научил меня хитрому фокусу — работать в два слоя, не полагаясь на одну стихию. Первым вспыхнул Огненный круг, привычный и жесткий, а под ним тут же развернулось мягкое, текучее пламя аспекта Жизни.

И именно оно-то меня и спасло: лучи херувима прошили огонь в одно мгновение, будто его и не было, но второй щит не стал держать удар — Жизнь просто рассеяла его, разорвав на сотни тонких нитей. Удар разошелся в стороны, пронзая кусты, деревья, и мох. Чужая магия с шипением прожигала все, до чего смогла дотянуться, но меня так и не коснулась.

Видимо, это и взбесило херувима окончательно.

И я в первый раз услышал его голос. Если до этого тварь сражалась молча — в отличие от бесов — то теперь вдруг решила закричать. Звук вырвался наружу — низкий, тяжелый, будто его выдавливали из огромной груди силой, прямо сквозь слишком толстые, уже нечеловеческие связки.

Ни слов, ни даже намека на речь — скорее это напоминало вопль младенца, изуродованного и увеличенного в сотню раз неведомой волей. Одни гласные, протяжные и ломаные — сам воздух не выдерживал их мощи. Они дрожали, наслаивались друг на друга и уходили в резонанс — жуткий, почти потусторонний звук, от которого дрожала даже земля под ногами

Херувим хлопнул крыльями и обрушился на меня сверху, не снижая скорости. Не атаковал — падал, как снаряд, вкладывая в удар всю ярость и весь вес в три с лишним сотни килограмм. Я едва успел перехватить Крушителя и шагнуть вперед, навстречу, чтобы не дать твари набрать полный разгон.

Мы столкнулись почти у самой земли. Фехтовать херувим, конечно же, и не пытался: ни стойки, ни выверенных движений — только запредельная мощь и ярость, белая и ослепительная, как сам свет. Каждый удар — прямой, тяжелый, способный переломить кость или разорвать сталь. Клинок в его руке свистел, рассекая воздух, и каждый взмах оставлял после себя горячий след, от которого вспыхивали мох и трава вокруг.

Я уходил, блокировал — тут же отвечал. Крушитель гудел в руках, принимая удары и отдавая их обратно, и с каждым столкновением земля под ногами все больше превращалась в раскаленное месиво. Где-то за спиной кричали, гремели выстрелы, но я их почти не слышал — весь мир сузился до одной точки — там где молот встречал клинок из неведомого материала.

Херувим давил. Силой, весом, яростью и ростом в полтора раза выше моего. Каждый удар приходилось гасить всем телом, уходить в сторону, скользить, чтобы не принять его напрямую. Но этой первозданной мощи я мог противопоставить то, чего было у твари, лишь недавно порожденной Тайгой.

Умение. И опыт тысячи подобных схваток — и из этой жизни, и из прежней.

Когда очередной взмах прошел мимо, я отступил еще на пару шагов, крутанулся на месте — и со всей силы швырнул Крушителя херувиму в грудь. Такого он явно не ожидал — пошатнулся, взмахнул крыльями, пытаясь удержать равновесие.

Но не успел.

Я протянул руку — и Крушитель рванул обратно и лег мне в ладонь. Без задержки, без усилия, даже без приказа — будто сам только этого и ждал. Чары, заключенные в кресбулате и стали, вспыхнули первородным пламенем и сердито загудели, готовясь обрушиться на огромного противника.

Я хотел ударить клювом, загнутым шипом, чтобы наверняка пробить грудь насквозь, но не успел развернуть молот как следует — удар пришелся боком боевой части.

Но и этого хватило. Ребра — или что там у было под кожей у херувима — с хрустом треснули. Я почувствовал, как поддается сопротивление, как ломается что-то внутри тела твари, и оружие уходит глубоко в плоть.

Херувим дернулся. Не резко — будто с запозданием, как если бы боль от раны дошла до него не сразу. Клинок приподнялся, пытаясь достать меня хотя бы напоследок, но тут же рухнул вниз, ткнувшись гаснущим острием в землю и повиснув рукоятью в огромной руке — даже умирая, тварь так и не разжала пальцы.

Я отступил. Херувим попытался шагнуть следом — и не смог. Огромное тело осело на мох, тяжело, с глухим звуком, и крылья расползлись по сторонам, подминая траву и ломая ветки.

Свет погас не сразу. Сначала померк, словно его просто убавили, потом дрогнул и начал уходить, втягиваясь куда-то внутрь — в рану на груди, в борозды, оставленные когтями бесов, в саму плоть херувима. Последними потухли глаза, и в этом угасающем свете не было уже ни ярости, ни движения — только пустота и почти человеческая усталость.

И облегчение — будто остатки души в измененной аспектом твари сами радовалось, что все закончилось.

Тишина после боя навалилась сразу — тягучая, вязкая, почти оглушающая. Где-то еще потрескивал огонь, догорали ветки, и медленно оседал на землю дым, но все это казалось далеким и неважным. Я стоял, глядя на поверженное тело, и только сейчас начал по-настоящему чувствовать, как гудят руки, как ноют суставы после принятых ударов и как тяжелеет дыхание — запоздало, будто измученное тело только сейчас решило спросить за все, что в драке выписало авансом.

Седой первым нарушил тишину — хрипло выдохнул, рукавом вытирая пот со лба. Вольники осторожно поднялись, оглядываясь по сторонам, словно ожидали, что из леса вот-вот выскочит еще одна тварь. А Гусь… Гусь стоял и смотрел на поверженного херувима, широко раскрыв глаза и не мигая.

— Это… мы его?.. — выдавил он, не отрывая взгляда от тела.

— Мы, — ответил я. — В следующий раз сначала думай, потом стреляй. Или в суп.

Голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри еще гудело от боя. Злости не было — только усталость и напряжение. Я сделал шаг назад, потом еще один, машинально увеличивая дистанцию, будто это еще могло иметь значение.

Отойти получилось — а вот уйти не вышло.

Неведомый аспект не исчез. Я почувствовал его раньше, чем увидел. Не как у бесов — не тяжелым, бурым потоком, который разливается по земле и тянется к ближайшему Одаренному — а иначе.

Свет вырвался из тела херувима узким лучом — прямо из раны, оставленной Крушителем. Не рассеянный, не расползающийся, будто уже заранее прицелился прямо в меня и все это время готовился сорваться с привязи и ударить.

Кто-то вскрикнул. Кажется, краснолицый вольник. Молодой выронил ружье и зажмурился, прикрывая лицо рукой. Седой что-то рявкнул — коротко, резко, но я уже не разобрал слов.

Свет ударил. Не обжег, не отбросил — просто вонзился в грудь раскаленной иглой и прошел сквозь меня, не встречая сопротивления. На мгновение показалось, что я перестал чувствовать тело — руки, ноги, даже дыхание. Только этот поток и гул, от которого закладывало уши.

Деревья вокруг затрещали. Где-то лопнула кора, с хрустом сломалась ветка, и Крушителя вырвало из руки и швырнуло куда-то в сторону. Жар, от которого горело все вокруг, разливался и под кожей. В груди, в плечах, под ребрами, там, где только что прошел свет, и от этого становилось… слишком.

Слишком ярко, слишком громко, слишком много.

Последнее, что я увидел — как под ногами вспыхнул мох.

А потом все исчезло.

Я пришёл в себя не сразу — сначала появилось ощущение тяжести. Одеяло давило на грудь, под спиной — жёсткая, неровная постель, набитая чем-то колючим. То ли соломой, то ли сухой травой. Пахло деревом, дымом и еще чем-то знакомым, но неприятным — будто кто-то очень долго не мылся.

Впрочем, этим кем-то вполне мог оказаться и я сам.

Над головой были не ветки и не серое небо Тайги, а доски. Оструганные не слишком гладко, зато уложенные грамотно — стык в стык. И некоторое время я просто лежал и смотрел на них, пытаясь сообразить, где именно оказался — и каким образом.

Откуда-то пробивались звуки. Шаги, приглушенные голоса, редкий скрип, и где-то совсем рядом — мерный стук, будто работали топором или молотком. Где бы я ни был, снаружи уже наступил день… Нет, скорее утро — лучи солнца ложились косо, цеплялись за край подоконника и ползли по полу прямо к моим ногам, укрытым одеялом.

Вокруг — стены из толстых бревен, между которыми кое-где торчали клочки высушенного мха. Небольшая комната, простая и без излишеств: ни ковров, ни даже хоть каких-то занавесок — только моя кровать и шкаф в углу, явно сколоченный прямо здесь из каких-то обрезков. Все как положено обычной избе.

Знать бы только, где эта самая изба стоит.

Я попытался повернуть голову. Получилось не сразу — сначала перед глазами поплыли разноцветные круги, будто даже такое крохотное движение вдруг стало для меня немыслимо сложным. Мир качнулся, но не развалился, и уже через несколько секунд стало чуть легче.

Особенно когда я понял, что не один в комнате.

Елена сидела в кресле. Точнее, спала, свернувшись калачиком под шерстяным одеялом, подтянув ноги и уткнувшись щекой в край спинки. Темные волосы растрепались, часть прядей упала на лицо, и в таком виде она нисколько не напоминала княжну, блиставшую на приеме у императора. И превратилась в самую обычную девушку, которая невесть сколько не ложилась отдохнуть.

Но стоило мне чуть шевельнуться, как ее глаза открылись. Без заминки, без растерянности — будто Елена все это время только и ждала, когда я приду в себя.

— Очнулся… — тихо сказала она.

И, поднявшись из кресла, одним прыжком махнула к кровати и обняла меня — быстро, с неожиданной силой прижавшись щекой к плечу. Однако тут же отстранилась, села ровно и уже через мгновение снова держала себя в руках.

Как и подобает воспитанной барышне благородных кровей — только в уголках глаз едва заметно блеснули крохотные слезинки.

— Вот уж не ожидал увидеть тебя, — кое-как проговорил я. — В смысле — первой.

Голос прозвучал хрипло и как-то чуждо, будто я не пользовался связками так давно, что они уже слегка успели подзабыть привычную работу и сейчас слушались с трудом, через силу.

— Ну, вообще-то здесь побывали все, — улыбнулась Елена. И тут же уточнила: — Все, кого пустили. Твои сестры, дядя, профессор…

Я молча кивнул. Тело было ватным, чужим, но при этом… целым. Никакой боли, только слабость — глубокая, вязкая, как после долгой болезни.

И ещё что-то под кожей, едва уловимое — эхо чужой силы.

Маны в меня влили целое море. Причем не один человек. Полине, Воскресенскому и еще Матерь знает кому пришлось изрядно поработать Даром, чтобы я очнулся в этой избушке, а не отправился на встречу с отцом и прочими славными предками.

Впрочем, куда больше подробностей лечения меня почему-то интересовало другое.

— Побывали все, — задумчиво повторил я. — Но только ты осталась.

— Ты спас мне жизнь, — Елена чуть склонила голову. — Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Голос у нее был ровный и даже чуть прохладный — почти деловой. Но той ледяной отстраненности, что разделяла нас со встречи на приеме в Орешке, уже не осталось. Все стало почти как прежде.

Видимо, для этого мне надо было почти отправиться на тот свет — и вернуться обратно.

Я попытался приподняться. Руки отозвались неохотно, и мир снова качнулся.

— Тихо. Давай помогу. — Елена тут же оказалась рядом, обняла меня за шею, подставила плечо, помогая сесть — и снова заулыбалась. — Пахнет от тебя, если честно, не очень.

— Непременно помоюсь, — буркнул я. — Но чуть позже. Для начала бы разобраться, что со мной случилось.

Последнее, что всплывало в памяти — херувим. Огромное тело с раскинутыми на земле крыльями, уже безжизненное, но все еще давящее одним своим присутствием. Молот в руках. Рана в могучей груди твари.

И луч, бьющий из раны прямо в меня — яркий, слепящий. Поток чужой силы, от которого воздух дрожал, как над раскаленным железом, а мокрый мох под ногами вспыхивал тусклым злым огнем — будто сама Тайга не знала, что ей делать с таким количеством аспекта.

И дальше — ничего. Пустота.

— Когда меня вообще притащили сюда? — Я поморщился — даже попытка порыться в памяти заставляла виски пульсировать. — И сколько я так провалялся?

— Двое суток, — вместо Елены вдруг отозвался голос от двери. — Вас привезли в крепость позавчера утром, друг мой.

Я повернул голову. На пороге стоял Воскресенский — хмурый и сосредоточенный, в том же сюртуке, что был на нем в нашу последнюю встречу здесь — будто и вовсе не уезжал из крепости. Но его взгляде было не только беспокойство — куда больше в нем оказалось живого и жадного любопытства. Старик профессор смотрел на меня так, словно перед ним лежал не человек, а редкая задачка, неожиданно решившаяся сама собой — и теперь оставалось понять, как именно.

— В крепости?.. — Я в очередной раз огляделся по сторонам. — Почему не домой, в Гром-камень?

— Боялись не довезти. — Профессор шагнул в комнату, на ходу отряхивая рукав от налипшей древесной стружки. — Когда меня позвали, вы… Должен сказать, Игорь Данилович, вы были похожи на покойника. Пульс почти не прощупывался.

Я мрачно усмехнулся. Двое суток — и хорошо, что вообще очнулся. Аспект херувима приложил меня куда основательнее, чем его сияющий меч.

По странной иронии мертвая тварь оказалась куда опаснее живой.

Я медленно сел — уже сам, без помощи. Ладони уперлись в край постели, руки заныли, но выдержали. Тело все еще казалось чужим, словно собранным заново из не самых подходящих деталей, но хотя бы перестало спорить с любой попыткой двинуться — и кое-как подтянулось, устраивая меня повыше на подушке.

— Что со мной случилось? — спросил я, на секунду прикрывая глаза, чтобы не уплыл потолок.

— Увы, полностью объяснить это я пока не в силах… Однако вас можно поздравить. — Воскресенский сделал короткую паузу, улыбнулся одними уголками рта — и закончил: — Со следующим магическим рангом.

— Выше первого? — Я приподнял бровь. — Вот уж не думал, что…

— Да, друг мой. Если я хоть что-то смыслю в способностях Одаренных, вы теперь Магистр с высшим аспектом Эфира.

Я прислушался к себе. Не к телу — там пока было пусто и глухо — а глубже.

Похоже, старик не ошибся: под слабостью, под вязкой тяжестью уже собиралось что-то новое. Пока еще едва ощутимое и непривычное, как одежда с чужого плеча, но совсем не похожее на рану или пустоту. Синапсы, проводящие ману, перегорели — и теперь отрастали заново, куда крепче, чем прежде — как мышцы после тренировки с весом.

Который едва-едва оказался мне по силам. Умирая, херувим отсыпал магии с избытком — не спрашивая, сколько я вообще могу унести.

— Хотел бы я знать наверняка, откуда взялся этот аспект, — задумчиво проговорил Воскресенский, поглаживая бородку и не сводя с меня взгляда. — Впрочем, догадаться несложно: вы забрали его у упокоенного… существа. Подобного я раньше не встречал, но, признаться, в последние месяцы многое происходит впервые. Само появление тварей вроде бесов и херувимов означает, что магия Тайги вышла за привычные науке границы. И Одаренные — разумеется, лишь те, кому по силам принять столь могучую энергию — теперь способны добывать ее прямо в бою — а не развивать годами, как это приходилось делать мне.

В голосе профессора на мгновение прорезалось что-то похожее на зависть. Действительно, я всего за каких-то двое суток одолел ступень магической силы, на который сам он потратил полжизни, если не больше — но что-то подсказывало, что старик вряд ли пожелал бы поменять со мной местами.

Легкий путь вряд ли кажется таким уж легким, если не забыть учесть, что тебя могут просто не довезти до ближайшей избы.

— А сам херувим? — Я поморщился, снова возвращаясь мыслями к огромному телу с раскинутыми крыльями. — Он?..

— Да. Мы сохранили тело существа, — кивнул Воскресенский. — Насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах.

— В таком случае, я должен на него взглянуть. — Я кое-как перевалился на бок и сбросил ноги на пол. — Вы не могли бы велеть подать одежду, Дмитрий Иванович? Не думаю, что мне стоит идти на улицу в исподнем.

— Лежи! — Елена, до этого молчавшая, вдруг нахмурилась и уверенно, почти властно опустила ладонь мне на плечо. — Тебе ещё рано вставать.

— Напротив — сейчас как раз самое время. — Я с ухмылкой покачал головой. — Пусть видят. Наверняка по всему Пограничью и так гуляют слухи, что князь Костров при смерти. Или уже умер.

Елена чуть поджала губы, но спорить не стала. Воскресенский коротко кивнул и вышел распорядиться, оставив за собой скрип двери.

Одежду принесли быстро. Я натягивал ее сам — медленно, с паузами, иногда замирая, чтобы унять дрожь в руках. Пальцы слушались уже лучше, но до прежней легкости движений было еще далеко. Самая обычная ткань казалась тяжелой, а пряжка ремня и вовсе весила, как кузнечный молот, но от трости, предложенной профессором, я все же отказался.

Не хватало еще князю появиться перед своими людьми немощной развалиной.

Во двор я вышел не сразу —задержался на пороге, давая глазам привыкнуть к свету. Воздух оказался неожиданно прохладным и пах не только дымом, но и сырой землей, свежеспиленным деревом, железом, бензином и чем-то съестным.

Жизнью.

Я шел — медленно, без спешки, чувствуя, как с движением возвращается и сила. Каждый шаг отдавался в ногах глухой болью, но это была не недуг и не рана — а то, что уже скоро станет и оружием, и могучей броней.

Я будто надел новый доспех из металла вдвое толще прежнего. Пока еще слишком тяжелый, но стоит окрепнуть — и станет в самый раз.

Гридни и вольники провожали меня взглядами. Кто-то замедлял шаг, кто-то отрывался от работы, а кто-то лишь косился, делая вид, что занят — но смотрели все. И чем дальше я шёл, тем отчетливее ощущал, как напряжение, висящее над крепостью, уходит, растворяясь где-то среди сосен за частоколом.

Выглядел я наверняка не слишком здоровым, однако даже простые смертные, лишенные Дара, улыбались и кивали. Не зная, что именно изменилось, но ощущая грозную и тяжелую мощь, которая понемногу прорастала где-то глубоко внутри усталого и еще слабого тела.

И можно было не сомневаться — уже через час-другой даже в Новгороде будут знать последние вести.

Князь Костров жив. И стал еще сильнее, чем прежде.

Соседняя изба встретила нас холодом. Ту часть, которую Воскресенский с учениками в свое время отвоевали под лабораторию, явно не топили — и правильно: иначе от того, что лежало внутри уже двое суток, тянуло бы таким ароматом, что во всей крепости стало бы нечем дышать.

Я переступил порог и на мгновение задержался, давая глазам привыкнуть к полумраку. Под сапогом тихо скрипнула доска. Воздух вокруг стоял неподвижный и сыроватый, с примесью чего-то металлического — будто в нем все еще витали остатки чужой силы.

Херувим занимал почти все помещение. Здесь, под крышей, он казался ещё больше, чем, в Тайге. Огромное тело лежало на дощатом полу, раскинув крылья до самых стен — подходящего стола для него не нашлось. Но теперь, без движения и без полыхающего огнем взгляда, в нем куда сильнее проступало человеческое — будто смерть каким-то образом сумела выгнать все чуждое, оставив только основу.

То чем тварь была до того, как ее изменил высший аспект — страшный подарок Тайги.

Я медленно обошел херувима сбоку. Кто-то потрудился закрыть ему глаза, и теперь лицо казалось спокойным, почти умиротворенным. В нем не осталось ни ярости, ни той странной пустоты, что я видел в бою — только усталость и облегчение.

Как у самого обычного человека, который слишком долго нес непосильный груз и, наконец, смог его сбросить.

Но если с лица херувима злоба ушла насовсем, в руках ее еще было предостаточно. Они все так же бугрились гигантской мускулатурой, а правая до сих пор сжимала рукоять меча. Побелевшие пальцы сомкнулись намертво, и клинок словно уходил прямо в ладонь. Не металл, не кость — что-то другое. Я наклонился чуть ближе, пытаясь разглядеть, где проходит граница, разделяющая неведомый материал и плоть херувима.

Но так и не смог.

— Все верно, друг мой, — негромко сказал Воскресенский, подходя ближе. — Клинок — органическая ткань. Не просто оружие — а часть тела этого… несчастного.

— Матерь милосердная… — выдохнула Елена. Она всё-таки сделала шаг внутрь, но остановилась почти сразу, глядя то на меч, то на лицо херувима. — Это растет прямо у него из руки? Вы хотите сказать?..

— Полагаю, да. — Воскресенский склонил голову. — Перед нами бывший человек. Как и в случае с бесами. Только здесь процесс шел… скажем так, несколько иначе.

— Это… Это Федор — так его звали. Вольник. Пропал в начале февраля.

В тени у стены сидел Гусь. Я не сразу его заметил — парень устроился на табурете, ссутулившись и почти сливался с полумраком. То ли караулил херувима от лишних глаз, то ли просто ждал чего-то.

Может, ответов — которых не было ни у меня, ни у профессора.

Поймав мой взгляд, Гусь помедлил, но потом все же встал и шагнул ближе — осторожно, будто подходил к спящему, который может в любой момент открыть глаза.

— Мы думали, его упыри в Тайге сожрали — а оно вон как вышло… Даже лицо совсем другое стало, ваше сиятельство — мы Федора только по шраму и узнали. — Гусь протянул руку, но не коснулся, только указал: — Вон тут шрам. Маленький такой, треугольный — штыком ткнули когда-то. Вот сюда.

Я проследил за его жестом. На гигантском плече действительно виднелся крохотный след — почти исчезнувший, но всё ещё узнаваемый. Когда-то оставленный на руке втрое меньше.

Неудивительно. Если Хаос и Смерть десятки — а может, и сотни лет — меняли людей по своему усмотрению, почему бы этим не заняться и еще одному высшему аспекту? Тайга защищалась, как умела.

И, похоже, начала наделять магией не только животных. Вот только никакой благодатью это не было — перед нами лежал не крылатый небесный воитель, а тварь, порожденная магией Тайги. Такая же, как Султан, которого приручил Боровик — разве что наделенная запредельной мощью.

— А я-то думал — это посланник Праматери.

Гусь протяжно вздохнул, и в его голосе на мгновение прорезалось то ли разочарование, то ли досада. А может, и вина — наверняка парень до сих пор казнил себя за тот дурацкий выстрел.

Особенно после того, как я двое суток лежал без движения.

— А оно вон как оказалось, — закончил он — и отступил на пару шагов.

— Матерь не меняет своих созданий в угоду войне с нечистыми силами.

За спиной раздался голос — негромкий, но чистый и звонкий, как хрусталь.

Я обернулся. Сестра Илария стояла в дверях. Свет из-за ее спины ложился на пол узкой полосой, и на мгновение показалось, будто это она принесла его с собой.

Послушница почти не изменилась: та же прямая осанка, тот же спокойный взгляд. Разве что кожа стала чуть смуглее, будто за эти дни Илария успела поймать ещё немного солнца. В крепости поставили сруб под храм и вовсю возились с будущим лазаретом, и она уже давно перебралась сюда, за Неву.

И, скорее всего, была рядом — пока я лежал в соседней избе, балансируя на грани между жизнью, смертью и кое-чем еще страшнее.

Илария шагнула внутрь, приблизилась к распростертому на полу огромному телу и остановилась. Ее взгляд скользнул по крыльям, по мечу — и задержался на лице. В глазах не было ни страха, ни отвращения — только сочувствие и тихая скорбь по человеку, которым это существо когда-то было.

— Коверкать создания Матери — удел тех, кого мы никогда не назовем друзьями, — спокойно продолжила она.

— Коверкать? Боюсь, речь скорее об эволюции, сестра. — Воскресенский негромко кашлянул, поправил очки и нахмурился. Недовольно и почти сердито, будто слова послушницы чем-то задели его лично. — Да, процесс ускорен в тысячи раз, но сам по себе вполне естественный. И не стоит искать в нём чью-то злую волю или особый смысл.

Илария перевела на него взгляд — спокойный и теплый. Так обычно матери, обладающие безграничным терпением, смотрят на упрямых подростков — хоть профессор и был чуть ли не вчетверо старше.

— Во всем и всегда есть смысл, ваше сиятельство. И всегда есть воля, — тихо сказала она. И повернулась ко мне. — Вы могли умереть, князь — но выжили. И обрели необычную силу — и я вижу в этом нечто большее, чем просто счастливая случайность.

— И что же?

— Предназначение. — Илария едва заметно улыбнулась. — Но о нем вам лучше поговорить с матушка Серафимой.

Я остановил машину, чуть не доезжая до площади перед храмом. Не из какого-то особого трепета перед Праматерью или авторитетом диаконисы. Вторая вряд ли имела что-то против трофейного годуновского внедорожника у себя под окнами, а первой уж точно не было дело до такой мелочи, как какой-то там князь Костров.

Просто хотелось немного пройтись пешком, прогуляться по улицам Орешка, подышать прохладным апрельским воздухом, привести мысли в порядок.

Двигатель я заглушил не сразу. Уже потянулся к ключу, но взгляд зацепился за зеркало на двери — скорее случайно, чем намеренно.

Неделя. Всего неделя прошла с того дня, как я упокоил херувима — а знакомые черты в отражении уже не выглядели прежними. Я и раньше не был хрупким — даже в этом теле — но сейчас оно словно решило набрать еще несколько килограмм мускулатуры. Плечи раздались в стороны, и весеннее пальто, недавно сидевшее чуть свободно, как ему и положено, теперь оказалось маловато — судя по пуговицам.

Рубашка натянулась на груди, а воротник даже расстегнутый слегка поддавливал шею с боков. Дышать не мешал, но ощущался слишком тесным, будто мне по неведомой причине пришлось позаимствовать одежду у кого-то чуть более хрупкого и изящного.

Я осторожно повел плечами, и ткань тихо скрипнула. Не разошлась по швам, конечно же, до этого было еще далеко — но предупредила, что кое-кому пора задуматься о смене гардероба.

Лицо тоже изменилось. Скулы выступили резче и чуть заострились, а щеки покрывала уже не привычная едва заметная светлая щетина, а что-то более основательное. Может, еще и не борода, но то, что готовилось вот-вот ею стать.

Хотя в последний раз я брился… На этом месте память упорно отказывалась дать ответ — видимо, у разума сейчас были задачи поважнее, чем ковыряться в таких мелочах.

Но главное — взгляд. Я чуть наклонился ближе к зеркалу, всматриваясь. Глаза оставались теми же — цвет, форма, даже привычный княжеский прищур, от которого у уголках век собирались крохотные морщинки — но в глубине проступало что-то иное.

Почти незаметное поначалу, но стоило задержать взгляд на секунду дольше, как в темноте зрачков ощущалось нечто тяжелое и древнее, слишком большое для восемнадцатилетнего парня.

Знакомое.

На меня из зеркала смотрел Страж Тарон. Не его лицо, конечно же — лишь отражение, отголосок, но и этого хватало понять: изменения — не случайность. Аспект, отобранный у херувима, не просто укоренился в Основе, а глубоко пустил корни, обосновавшись в самой сердцевине моего естества. И понемогу перекраивал под себя не только магический Дар, но и само тело Игоря Кострова.

Я откинулся на спинку сиденья, на мгновение прикрыв глаза, и снова почувствовал то, что появилось в тот день, когда я открыл глаза после двухдневного сна.

Тепло — не снаружи, а внутри, глубже, чем дыхание. В Основе медленно ворочалось что-то тяжелое и живое: огонь — но не яркий и рвущийся наружу привычный аспект, а совсем другой. Плотный, неторопливый и основательный. Будто бы даже чуть вязкий и тягучий, однако способный освободиться и ударить ничуть не медленнее, чем обычная стихия.

Первородное пламя. Еще не все, далеко не все. Даже не треть от того, что когда-то горело в груди Стража Тарона — но уже и не крохи, доступные смертному магу.

Я выдохнул, открывая глаза, повернул ключ — и выбрался из машины наружу. На улице было прохладно: апрель отвоевал город у зимы, но ветер со стороны Невы все еще тянул сыростью, норовя забраться под пальто. Я захлопнул дверь, шагнул на тротуар и двинулся вперед, не спеша.

Мостовая под ногами отозвалась глухим стуком. Где-то в стороне хлопнула ставня, мелькнула чья-то тень в окне — и снова тишина. Орешек жил своей жизнью, не обращая на меня особого внимания, и это было…

Пожалуй, правильно — ведь на этот раз я пришел сюда не защитником, не спасителем города и не высокородным князем, явившимся на встречу с государем или его сиятельством графом Орловым, а обычным… ладно почти обычным человеком, которому понадобился совет диаконисы.

Купола показались неожиданно — над крышами домов блеснуло золото, поймавшее тусклый весенний свет. Я на секунду задержал на них взгляд, потом опустил голову и чуть ускорил шаг.

Дверь храма поддалась легко. Тяжелая, на вид почти неподъемная, она отозвалась без скрипа, впуская меня в обитель Праматери. Внутри было почти так же, как я помнил. Тепло, плотный полумрак, в котором свет не рассеивался, а словно задерживался между колоннами и под древними сводами. Огоньки свечей тихо дрожали в неподвижном воздухе, вытягиваясь тонкими язычками, и от них по стенам расходились длинные неровные тени. Даже запах был тот же — воск, чуть прогорклое масло и старый камень, впитавший в себя не одно столетие чужих молитв.

Но кое-что изменилось.

Стоило мне сделать пару шагов вверх по каменным ступеням, как свечи дернулись. Почти незаметно — если бы я не смотрел прямо на них, можно было и не уловить. Пламя вспыхнуло чуть ярче, потянулось ко мне, словно пытаясь уловить запах или тепло, как живое. Несколько огоньков качнулись вперед сильнее других, задержались — и тут же отступили, дрогнув, будто передумали.

Стихия узнала своего владыку.

И аспект почуяла не только она. Вряд ли матушка Серафима оплетала стены охранными чарами, но сам храм будто прислушивался к моим шагам, осторожно прощупывая то, что скрывалось в теле гостя, который поднимался по древним ступеням.

Даж образа Светлых смотрели со своих мест чуть внимательнее, чем в нашу прошлую встречу. Но без лишней строгости, мягко, как и положено ученицам и названным сестрам Небесной Праматери. Они не знали гнева — по крайней мере, такого, каким его обычно понимают люди, и в их взглядах не было осуждения. Только покой и тишина.

Но сейчас в этой тишине появилось кое-что еще — ожидание. Будто ни Светлые, ни сам храм не могли решить, на что именно смотрят. На человека, вошедшего с улицы — или на то, что явилось вместе с ним.

Я застал диаконису там же, где и в прошлый раз — у алтаря, в мягком полумраке. Она не обернулась сразу, будто заранее знала, кто пришел — еще до того, как я сделал первый шаг по каменным плитам

— Здравствуй, князь Игорь. Я ждала нашей встречи.

— Доброго дня, матушка. — Я чуть склонил голову, подходя ближе. — Вы всегда так говорите, или уже знаете, с чем я пришел на этот раз?

— Я жду каждого, кто переступает порог моего храма. Всегда. — Диакониса едва слышно усмехнулась, не оборачиваясь полностью, и провела кончиками пальцев по краю алтаря. — И особенно жду тех, кто приходит не впервые. А такие, как ты, князь, никогда не являются без причины.

На мгновение даже показалось, что за словами скрывался укол — действительно, меня сложно было назвать благочестивым прихожанином. Князь Игорь Костров появлялся в храме исключительно по делу — своему. Впрочем, едва ли это задевало матушку Серафиму.

Уж чего-чего, а тщеславия она была лишена напрочь.

— И, кажется, причина мне уже известна. Ты стал сильнее, князь. И намного.

Диакониса наконец повернулась. Она все еще стояла чуть выше меня, и белое одеяние ловило свет так, будто само было его источником. Но едва ли нарочно. Матушка не нуждалась в таких спецэффектах, и уж точно не нуждалось в том, чтобы доказывать мне свою мудрость и значимость.

Для нее и работа в храме, и наряд диаконисы были чем-то естественным, продолжением самой сути… Как клинок из неведомого материала был продолжением огромной руки херувима.

Я поморщился — настолько острым и неприятно-жутким оказалось воспоминание.

— Намного… — повторил я, подыскивая в уме нужные слова. — Вы чувствуете высший аспект?

— Эфир, также именуемый Порядком? — улыбнулась диакониса. — Да, я его чувствую, князь. Но все эти аспекты и ранги — лишь для тех, кто привык измерять силу. Мы, служительницы Праматери, видим Одаренных иначе.

— Иначе? — Я приподнял бровь. — Одинаковыми крохотными муравьями, утащившими крупинку могущества?

Диакониса никогда не смотрела на меня сверху вниз, однако в ее словах порой звучало… нет, не высокомерие — скорее та мудрость, которую я не сумел ухватить за хвост, даже прожив не один человеческий век в бессмертном теле Стража. Вряд ли матушка Серафима была намного старше профессора Воскресенского, однако рядом с ней я всякий раз ощущал себя то ли бестолковым подростком, заигравшимся в войнушку, то ли вообще младенцем.

И от этого невольно хотелось ощетиниться — но диаконису мои уколы, пожалуй, только развлекали.

— Абсолютно разными… Разными крохотными муравьями, если тебе угодно, князь. — Она снова улыбнулась. — У каждого из нас своя сила — во всем мире не найдется двух одинаковых. И в каждом — воля Матери. Не аспект, не ранг, а то, чем становится сам человек, обретая Дар.

— Предназначение? Вы тоже считаете, что меня избрали оружием света? — Я усмехнулся и покачал головой. — Боюсь, я не очень-то похож на праведника, матушка.

— Не обязательно быть праведником. — Серафима пожала плечами. Спокойно, невозмутимо… и даже чуть раньше, чем эхо от моего голоса стихло под сводами храма — будто ждала именно этих слов. — Матерь не отворачивается и от простых людей. Особенно от тех, кто встаёт на защиту других — так, как это делаешь ты, князь.

— Будто у меня есть выбор, — буркнул я. И добавил уже тише: — В Тайге творятся странные вещи. И порой — страшные.

— Я слышала о создании, которое ты упокоил. — Диакониса неторопливо прошла мимо меня, спустилась на пару ступенек от алтаря и принялась неторопливо возиться со свечами. — Необычное творение. Уж не знаю, чьей волей созданное.

— Мы уничтожили целую армию упырей с севера. — Я шагнул следом. — Но боюсь, это был только авангард. Неудивительно, что Тайга рождает новых тварей для защиты.

На этот раз диакониса ответила не сразу. Почти полминуты молча водила кончиками пальцев по подсвечнику, будто выискивая что-то — и только потом заговорила.

— Тайга станет полем битвы, — тихо произнесла она. — Но эту битву не выиграть ни тварям, ни тем несчастным людям, которых магия сумеет превратить в оружие. Победить то, что прячется на севере, под силу только человеку. Может, это будешь ты, князь.

— Вот так просто? — Я поморщился. — И это и есть мое предназначение — остановить тьму, Хаос и Смерть?

— Возможно, — Серафима спустилась еще на ступеньку и занялась очередным подсвечником. — Матерь порой указывает путь, но идти или нет — человек решает. Выбор за тобой, князь Игорь.

Договорив, диакониса снова взглянула на меня. И в самой глубине ее глаз мелькнуло то, чему я не знал названия. Не любопытство, не благоговение, не доброту — совсем другое. Будто матушка Серафима на мгновение вдруг смогла увидеть не молодого князя Кострова, а того, настоящего меня, который скрывался в хрупком человеческом теле.

Не Стража, конечно — до рождения первых из нас в этом мире пройдут столетия. Может, воплощенного пророка, защитника веры, слепое орудие в руках Праматери… Или просто того, кто оказался в нужном месте и в нужное время.

— Неважно, что о тебе думаю я, Илария или еще кто-нибудь, — тихо добавила диакониса, и голос ее стал чуть мягче. — Важно, во что мы верим. И во что веришь ты сам, князь.

Я усмехнулся — привычно, одним уголком рта — но внутри что-то отозвалось иначе.

Матушка Серафима не просила подтверждений. Не искала знамений. Она просто верила — то ли в предназначение, то ли в саму силу, которая прорастала во мне все глубже.

В нечто большее, чем просто аспект, отобранный у твари с белоснежными крыльями.

Я не ответил, и на мгновение под сводами храма повисла короткая тишина, в которой слышно было только тихое потрескивание свечей. Они все так же горели, отбрасывая на образа Светлых длинные неровные тени.

Но названных сестер Небесной Праматери это, конечно же, нисколько не смущало.

— Мы непременно увидимся снова. Но сейчас настала пора попрощаться, князь Игорь, — Негромкий голос диаконисы прервал затянувшееся молчание. — Тебя уже ждут.

— Подвиги? — усмехнулся я.

— Нет. Всего лишь человек. — Матушка Серафима на мгновение прикрыла глаза. — Но очень важный. Пожалуй, даже нам с тобой не следует испытывать его терпение.

— Вот уж не думал, что встречу вас здесь.

Его сиятельство граф Орлов дожидался у ступеней храма. Не прямо внизу, конечно же — чуть в стороне от лестницы, чтобы я, чего доброго, не возомнил о себе лишнего.

Как всегда подтянуто-строгий — хоть и слегка помятый.

Щетина, которой он обычно не позволял появляться, легла на изуродованную правую сторону лица неровной серой тенью. Темный сюртук сидел безукоризненно, однако в том, как опустились плечи, и как Орлов опирался на трость, читалась усталость последних дней. Единственный глаз смотрел внимательно и холодно, но в где-то в глубине зрачка тихо плескалась напряжение. И тяжеловесно-вялое недовольство человека, которому давно не давали передышки.

Война с Зубовыми и Годуновыми закончилась, однако ее последствия, похоже, еще продолжали доходить до Орешка — депешами, доносами и бесконечными бумагами от жалобщиков, которые порой выматывают сильнее любой схватки.

— Не думали — однако явились сюда всего на четверть часа позже меня, — отозвался я, неторопливо спускаясь по ступенькам. — Тоже нуждаетесь в совете диаконисы? Или решили подать пример другим прихожанам?

Орлов недовольно сверкнул глазом, и на мгновение в воздухе между шевельнулся Дар — едва заметно, но вполне ощутимо. И так же быстро исчез, будто его и не было.

Его сиятельство градоначальник умел взять себя в руки.

— Рад видеть вас в добром здравии, друг мой, — произнес он — невозмутимо и ровно. — До меня доходили разговоры, что вы погибли за рекой. В схватке с какой-то неведомой тварью.

— Признаю — тварь действительно была. А что касается остального… — Я пожал плечами. — Скажем так, слухи о моей смерти сильно преувеличены. Так что намерен надоедать вам и впредь.

Орлов чуть скривился — шутку он явно не оценил. Да и вообще держал на меня зуб — и хорошо, если не в комплекте с кирпичом за пазухой. Так уж вышло, что мы толком не разговаривали с тех самых пор, как я ограбил Таежный приказ прямо у него под носом. Его сиятельство наверняка до сих гневался, и вполне справедливо, однако наказать меня по вполне понятным причинам уже не мог — и, как и следовало ожидать, предпочел молчание, которое хранил почти полтора месяца.

И вот теперь решил его нарушить.

— Вы здесь не просто так, верно? — Я спустился с лестницы храма на мостовую. — Но прежде чем вы ответите… позвольте напомнить: что бы ни происходило вокруг, я всегда действую исключительно в интересах державы. Даже если ради этого порой приходится вставать выше имперского закона.

— В интересах державы? — Орлов повторил мои слова с неровной ухмылкой. — Разумеется — когда они не противоречат интересам рода Костровых. А уж в вашей способности вставать выше закона сомневаться не приходится — вы делали это не единожды.

— И всякий раз все заканчивалось не так уж плохо.

Орлов не стал спорить. Только едва заметно дернул уголком рта — то ли признавая правоту, то ли просто не желая продолжать бессмысленный спор, в котором у нас обоих хватало аргументов.

— Пожалуй, — сказал он после недолгой паузы. — Именно поэтому я все же решил вас предупредить.

Орлов шагнул ближе, сокращая расстояние между нами. Он и раньше не повышал голос, но сейчас почти перешел на шепот. И вряд ли из опасения быть услышанным — вокруг нас на площади никого не было — скорее по привычке человека, который привык говорить важные вещи тихо.

— Вам следует знать, что позавчера в Орешек прибыла одна весьма высокопоставленная особа… августейших кровей.

Я невольно усмехнулся.

— Император? Вот уж не подумал бы. В прошлый раз он явился с таким размахом, что весь город потом еще месяц только и обсуждал, что его волота и дирижабль. Такое сложно не заметить.

— Полагаю, на этот раз у государя есть причины не устраивать представление по случаю своего визита, — отозвался Орлов, чуть поморщившись. — Пути сильных мира сего, как вы знаете, неисповедимы.

Он на мгновение смолк, внимательно глядя на меня — будто прикидывал, как именно я отреагирую, и стоит ли говорить дальше прямо или обойтись намеками.

Не обошелся.

— Его величество прибыл инкогнито. — Орлов оперся на трость обеими руками и чуть подался вперед. — И, насколько мне известно — для того, чтобы встретиться с вами, друг мой.

И снова тот же самый кабинет в купеческом доме — тесный прямоугольник, в котором роскошь пыталась выглядеть убедительно, но каждый раз выдавала себя деталями. Бархат на стульях, уже начавший терять свежесть, тяжелый дубовый стол, слишком дорогой для провинциального интерьера, и массивное кресло за ним. Знакомая фигура в кресле изо всех сил старалась казаться основательной и монументальной.

Старалась — но почему-то уже не могла.

Свет едва пробивался сквозь щель в шторах, и от этого помещение казалось еще меньше, чем было есть на самом деле — словно стены не просто стояли, подпирая потолок, а нарочно заперли здесь двух Одаренных с рангом Магистра, чтобы посмотреть — кто кого.

Тот же кабинет. Те же лица — но расклад, похоже, изменился раз и навсегда. И изменился даже больше, чем я мог ожидать.

В нашу первую встречу здесь его величество сидел не просто уверенно, а почти театрально. Смотрел сверху вниз и сверкал орденами и золотом на эполетах буквально превратившись в массивный и грозный монумент самому себе — оживший памятник из плоти, крови и могучего Дара. Словно и я, и кабинет и даже город за стенами купеческого дома по определению обязаны были подстраиваться под его присутствие и волю.

Сейчас император выглядел иначе. Уже не ожившим божеством, только-только покинувшим четырехметровый золоченый доспех волота. Не Одаренным Матерь знает какого ранга, способным одной своей мощью заставить любое пространство казаться тесным, а собеседника — крохотным и незначительным.

Теперь я видел перед собой обычного человека. Все еще рослого и видного, но будто сжатого, собранного слишком плотно и уже без прежнего монументального блеска. Император сменил парадный мундир на штатский костюм темно-серого цвета, и даже спину держал прямо скорее по привычке, а не чтобы воплощать своим уверенным видом Империю, протянувшуюся от Пограничья до раскаленных песков на юге.

С нашей встречи прошло всего ничего — месяц с небольшим. Для Одаренного ранга императора — почти ничего, короткий миг, однако его величество почему-то казался старше. В волосах и бороде не прибавилось седины, однако я заметил чуть заострившиеся скулы и крохотные морщинки, собравшиеся в уголках глаз.

И усталость — которая, видимо, накопилась за долгие дни и недели тревоги. Ее выдавала сама посадка, сами движения рук. Пальцы императора то и дело задерживались на столешнице, словно проверяя опору, а его глаза — напротив, не останавливались, будто никак не мог окончательно решить, на что же им стоит смотреть. Взгляд время от времени убегал к двери, затем куда-то в сторону окна, потом обратно ко мне — и снова по кругу.

Не паника, нет — но настороженность человека, который слишком хорошо знает, что тишина бывает обманчивой. Его величество нервничал. И нервничал так, что уже не мог это скрывать, как ни пытался.

Хотя война на Пограничье закончилась, да и в столице, если верить слухам, Тайная канцелярия больше не носилась с арестами. Шум улегся, и все вернулись к привычной игре в интриги — тихой, размеренной и подчиненной неписанным правилам, которые даже мастодонты политических баталий вроде Белозерского более не смели нарушить — или просто не имели на то причин.

Но, видимо, спокойно стало лишь на поверхности. А на деле извечная грызня знати ушла так глубоко за кулисы, что о ней теперь не знали ни столичные газеты, ни даже высокородные аристократы — вроде Меншикова-старшего. Судя по новостями, которые он передавал через наследника, в Москве еще в марте окончательно наступила тишь да гладь — однако физиономия императора явно говорила об обратном. Да и само желание его величества прибыть без положенной помпы и встретиться тайно означало…

Да, в общем, что угодно — пока я мог только гадать.

Но если император и чувствовал себя не слишком уверенно, на голосе это не сказалось никак. Он все так же лязгал сталью, магией и праведным монаршим гневом. Весьма убедительно.

Пусть и не слишком громко — чтобы никто лишний ненароком не услышал.

— … и мне хотелось бы знать, почему вы позволяете себе подобное.

Вопрос прозвучал уже не в первый раз. Не во второй, и, пожалуй, даже не в третий. И разумеется, был чисто риторическим, если уж государь не ленился его повторять, разве что слегка меняя формулировку — однако нисколько не касаясь сути.

И ответа от меня всё равно не ждали. Нет, все эти увесисто-грозные словеса служили одной-единственной цели — дать мне возможность в полной мере прочувствовать каждую интонацию, каждую выверенную ноту государева гнева.

Император нападал. Оставлял паузы именно там, где нужно, позволяя словам осесть и набрать вес. Бил — и тут же брал передышку, чтобы прислушаться. И понять — дрогну ли я, начну ли оправдываться, или выдержу весь груз сожаления, стыда и верноподданнический сожаления, который ему было угодно на меня навесить.

Я выдержал. Золотой перстень с жив-камнем никуда не делся — все так же блестел на пальце императора — но заключенная в нем таинственная сила, которая так давила при прошлой встрече, почти… Нет, не исчезла — она едва заметно пульсировала, переливаясь в драгоценной безделушке. И честно делала свою работу.

Но перед его величеством сидел уже не тот Одаренный, которым я был прежде раз. Даже тогда магия казалась скорее иллюзией мощи, чем ее воплощением, а теперь обман даже не выглядел убедительным. Волны дутой силы, неторопливо расходившиеся от императора во все стороны, уже не касались Основы — застывали где-то над столом между нами.

Или вовсе возвращались обратно, отразившись от невидимого щита, которым меня наделил новообретенный высший аспект.

— Признаться, я никак не могу понять, чего именно вы от меня ждете, ваше величество. — Я позволил себе заговорить, как только император сделал паузу, чтобы набрать в легкие воздуха перед очередной выученной перед зеркалом фразой. — Я вернул жив-камень на место, как и обещал. Принес свои искренние извинения его сиятельству градоначальнику, офицерам гарнизона, Таежному приказу и лично барону Шмидту.

Император нахмурился — ему явно не понравилось, что восемнадцатилетний юнец в кресле напротив не просто отказывался смиренно молчать, но еще и посмел сам требовать объяснений. И, хоть и в весьма учтивой форме, поворачивал разговор в то русло, к которому его величество собирался устремиться позднее.

Если вообще собирался.

Но я уже достаточно просидел, изображая положенную вину, да и сама пауза вышла слишком долгой — так что оставалось только продолжить.

— Я принес бы извинения и вашему величеству, но, полагаю, теперь это уже несколько несвоевременно. И не постесняюсь напомнить: да, мои люди нанесли первый удар в этой войне. — Я подался вперед. — Однако закончили ее далеко отсюда — в Москве. И я действовал не только в своих интересах, но и в интересах короны. Разве не так?

Воздух между нами на миг стал плотнее — как иногда бывает перед ударом, который никто не собирается наносить. Император сдвинул брови, шумно выдохнул через нос, однако промолчал. Стального цвета глаза, в которых плескалась мощь Дара, говорили куда больше любых слов.

Но теперь мы были равны по магическому рангу — и я не отвел взгляд. Первородное пламя внутри отозвалось сразу, без команды. Не вспышкой — только движением. Как хищник, который поднимает голову не для атаки, а лишь обозначить свое присутствие.

Но и этого оказалось достаточно. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Магистр против Магистра, Дар против Дара. И аспект против аспекта — две формально одинаковых силы, с той лишь разницей, что свою я добыл в схватке с чудовищем, порожденным Тайгой, а не получил от многомудрых кудесников из столичной Академии.

И император отвел взгляд первым. Моргнул, а потом принялся смотреть куда-то в сторону, будто у окна вдруг начало происходить нечто куда более интересное, чем наша беседа.

Не сдался — просто отступил. Улыбнулся уголками рта, чуть откинулся назад и устроился в кресле поудобнее, старательно изображая благодушие, но за обманчиво-расслабленной позой пряталось то же, что и раньше — внимание, осторожность и готовность в любой момент снова ринуться в атаку.

Если придется.

— В интересах короны? Пожалуй, — тихо проговорил он. Не то чтобы через силу, но явно нехотя. — Последствия мы будем расхлебывать еще долго, и все же победили люди, преданные отечеству. А победителей, как известно, не судят.

Император сделал паузу — многозначительно, почти театральную — и добавил уже тише:

— Однако и наградить вас я тоже не могу. Во всяком случае — пока.

— Я и не жду награды, ваше величество. — Я пожал плечами. — Мне вполне достаточно, что вы готовы смотреть сквозь пальцы на некоторые… обстоятельства.

— Я и так смотрю, уж поверьте, Игорь Данилович, — В голосе императора на мгновение снова прорезалось недовольство. Которое, впрочем, тут же исчезло, сменившись возвышенным, почти торжественным тоном. — Однако я уже вижу, к чему вы стремитесь. И что возьмете, так или иначе, — Он чуть наклонил голову и прищурился, будто пытаясь разглядеть что-то у меня внутри. — Вряд ли я ошибусь, если скажу, что вы отчаянно желаете получить титул светлейшего князя Пограничного.

Мне вдруг стало смешно. Я защищал семью, вотчину, потом город — и не от злобных соседей, а от таежных тварей, который сожрали бы все живое, от людей до мышей в амбарах. Сто раз рисковал и дружиной, и достоянием семьи, и дружиной, не прося ничего взамен — во всяком случае, у далекой столицы. Однако император видел в этом только одно: честолюбие и непомерные амбиции — прямо как у покойных Зубовых, Годунова и еще Матерь знает кого. Для него мы отличались разве что степенью лояльности короне и ему лично.

Впрочем, даже здесь, похоже, имелись сомнения.

— Нет. Ваше величество все же ошибается. — Я позволил себе усмехнутся. — Мои планы весьма обширны. Однако получение столь громкого титула в них определенно не входит. Ведь для этого придется для начала принять вассальную клятву от всех прочих князей, чьи владения лежат по эту сторону Невы, а старик Горчаков никогда на такое не согласится. Да и остальные, пожалуй, тоже.

— Полагаю, вы могли бы их… убедить. — Император облокотился на стол и заговорил тише. И куда медленнее, явно с осторожностью подбирая каждое слово. — Если не всех, то многих. Или просто подождать. Его сиятельство Ольгерд Святославович уже стар, а его сын, насколько мне известно, и так служит вам в качестве оруженосца. Да и дочь наверняка была бы не против связать…

— Довольно, ваше величество.

Император осекся на полуслове, и на мгновение в кабинете снова стало тесно.

— Титул мне ни к чему. Я хочу лишь навести порядок — только и всего, — продолжил я. — Обустроить форпосты, организовать разведку, проложить хоть какие-то дороги, чтобы мои люди и вольные искатели могли уходить в Тайгу не на какие-то десять-пятнадцать километров, а на пару сотен — как в прежние времена. А еще нужно достроить плотину — в конце-то концов.

— Плотину? — Император прикрыл глаза, вспоминая. — Все еще думаете о лесопилке, Игорь Данилович?

— Нет, ваше величество. Ею мы с Горчаковым тоже займемся, однако плотина нужна не для этого. — Я откинулся на спинку стула. — Я намерен построить электростанцию.

Взгляд императора изменился мгновенно — теперь передо мной сидел не грозный владыка державы, а опытный делец. Который наверняка уже прикинул в уме возможную выгоду — и посчитал ее достойной если не инвестиций, то хотя бы внимания.

— Здесь? — спросил он. — Или?..

— За Невой, ваше величество. На реке Черной — поселению вокруг крепости рано или поздно понадобится электричество, а тянуть линию из Отрадного — бессмысленно. Нынешние провода не выдержат нагрузку, а ставить новые столбы и трансформаторы слишком долго. Энергия нужна здесь и сейчас — прежде, чем с севера снова попрут жуткие твари. А это, уверяю вас, случится совсем скоро. Тайга набирает силу.

Последние мои слова император явно ждал — сидел, уже ерзая, и заговорил даже чуть раньше, чем я успел закончить.

— Верно, друг мой. Тайга и есть сила. И этой силой мы непременно должны воспользоваться! — воскликнул он. И продолжил уже чуть тише, вполголоса: — Я намерен вдвое увеличить гарнизон в Орешке.

— Чтобы приглядывать за мной? — усмехнулся я.

— Напротив — чтобы помочь вам, друг мой! — Император вдруг заулыбался во всю ширь. — Вы получите поддержку. И, разумеется, полномочия — больше, чем у самого графа Орлова.

На этот раз я предпочел отмолчаться. Каковы бы ни были причины столь резкой смены настроения государя, расположение ко мне едва ли входило в их число. Его величество лишь выбрал наживку пожирнее, закидывая удочку, и за добродушной улыбкой наверняка скрывался привычный оскал.

— Я бы предложил и деньги, — добавил он. Беспечно, будто бы невзначай, — но, полагаю, их и так уже больше, чем вы можете потратить.

— Не считал. Я воин, а не торговец, — поморщился я. И тут же поспешил чуть смягчить ответ. — Мой род давно не нуждается в средствах, ваше величество, однако крепости в Тайге нужны картечницы и орудия. И люди, которые умеют с ними обращаться. Нам нужны медики, ученые…

— И у вас все это будет, друг мой.

Судя по радостному и чуть плотоядному выражению лица, единственное, чему его величество радовался по-настоящему и от души, было отсутствие у меня политических амбиций — достаточно масштабных, чтобы представлять серьезную опасность для Москвы.

Впрочем, даже эта радость вряд ли заставила бы императора наобещать хоть половину из того, что я уже услышал.

— Благодарю, ваше величество. — Я изобразил учтивый поклон. — Искренне признателен, но все же не могу не спросить, что вы желаете получить взамен.

По лицу императора пробежала тень недовольства. Но оно исчезло так быстро, что я едва успел заметить. Если его величество и был недоволен, то только тем, что я начал торговаться раньше него. И на этот раз молчание продлилось недолго.

Но я все же успел заметить, как император осторожно взглянул мне за плечо — туда, где располагалась дверь в кабинет, а потом покосился в сторону окна. Вряд ли он всерьез опасался, что нас подслушают — просто привык учитывать… всякое. В том числе и почти невозможное.

Особенно когда речь идет о чем-то по-настоящему важном.

— Полагаю, вам не составит труда сохранить наш разговор в секрете? — спросил он наконец.

— Разумеется, ваше величество. Смею заметить — это и так было понятно — раз уж вы в городе тайно. — Я пожал плечами. — И к тому же я не из болтливых.

— Редкое достоинство в наше время, друг мой. Что ж, теперь у меня и вовсе не осталось сомнений, что вы — именно тот человек, который сейчас нужен отечеству… Скажите, Игорь Данилович, — Император посмотрел на меня поверх сцепленных в замок пальцев, — что вам известно о так называемой Серебряной Палате?

Это было… пожалуй, неожиданно. Наверняка Тайная канцелярия не разучилась работать, и вытянула из уцелевших сыновей и прочей родни исчезнувшего Годунова-старшего все, что они знали — а то и чуть больше. И мне вполне был понятен интерес государя и к Пограничью, и ко всему, что происходило за рекой последние полгода. И, возможно, даже к несостоявшейся экспедиции моего отца.

Однак я и подумать не мог, что он начнет разговор настолько издалека — с истории тысячелетней давности.

Не знаю, как в те времена обстояли дела с письменностью, но потомки варягов наверняка куда лучше владели клинками, топорами и копьями, чем пером. И даже среди князей любителей записывать что-то было немного. Так что легенду передавали из уст в уста. Пересказывали десятки и сотни раз, непременно добавляя что-то новое. Память о событии — если оно вообще случилось взаправду — вряд ли могла существовать в неизменном виде.

И все эти века обрастала новыми деталями, смыслами, интонациями… История о Серебряной Палате, ставшей гробницей для неудачливого новгородского князя Владимира, наверняка успела побывать и трагическим эпосом, и поучительной притчей. А в конце концов стала тем, что дошло до наших дней — преданием еще долетописной эпохи, которое полагалось рассказывать нараспев и непременно не торопясь, в подобающей обстановке — и для подобающих ушей. Слишком уж поэтичным и неточным, чтобы попасть в хроники миновавших столетий.

Сам я услышал эту легенду от бабушки, и она куда больше походила на сказку, чем на описание реальных событий.

— Что мне известно о Серебряной Палате? — Я позволил себе легкую паузу, не сводя взгляда с императора. — Очень немногое, ваше величество. Что-то подобное упоминается в древнем предании, но вы едва ли желали меня видеть для того, чтобы обсуждать народный фольклор, не так ли?

Я говорил ровно, без нажима, но сами слова в тишине кабинета прозвучали так, будто я и правда посмел требовать от императора ответа. Но тот ничем не выдал недовольство. Только слегка изменил положение в кресле и чуть сдвинул брови — скорее настороженно и внимательно, чем сурово.

— В таком случае, позвольте освежить вашу память, друг мой. — Император улыбнулся одними уголками губ и наклонился вперед, сцепив пальцы. — Эта история рассказывает о князе Владимире Святославиче — одном из первых новгородских правителей, которого считают предком князей Белозерских и других древних родов. Фигура, разумеется, почти мифическая, даже имя в разные источники порой упоминают разное, однако сюжет в основе всегда один и тот же.

Я молча кивнул. Мой источник в виде бабушки тоже называл князя Владимиром — и тоже упоминал, что он был предком многих аристократов Пограничья — в том числе и Костровых.

— Новгород к тому времени уже существовал. И именно оттуда князь Владимир с дружиной ушел на север, вглубь Тайги, — продолжил император. И, снова улыбнувшись, уточнил: — Осмелюсь предположить — уходил он через то самое место, где сейчас располагается Отрадное и ваша родовая усадьба, друг мой.

Голос его величества окончательно выровнялся и дальше зазвучал уже почти лекторским тоном, как у человека, который просто излагает события, не выделяя в них ничего особенного. Без акцентов и ненужной выразительности — только факты.

— И его поход затянулся. В одних версиях легенды говорится, что князь с дружиной ушел очень далеко за Неву. В других — что они столкнулись с трудностями почти сразу, как только покинули земли Пограничья. — Император зашевелился в кресле, устраиваясь поудобнее. — Но так или иначе, дальше в истории появляется богатая добыча. Этот мотив встречается почти во всех источниках, хотя детали везде разные. Впрочем, некоторые повторяются: яркие самоцветы, серебро, что прочнее стали, и страшные металлические звери, которые их охраняют… ничего не напоминает?

Я позволил себе едва слышно усмехнуться — молча. Отвечать на столь очевидный вопрос явно было не обязательно. Император понимающе кивнул, мельком взглянул куда-то в сторону окна, собираясь с мыслями — и заговорил снова.

— Но на этой самой добыче везение Владимира закончилось. Одни источники упоминают битву с каким-то железным змеем, другие говорят о проклятии или страшной болезни, которая подкосила и самого князя, и большую часть его дружины.

Император ничего не выделил голосом — ни единого слова. То ли так и не сумел выбрать для себя наиболее достоверную или предпочтительную версию, то ли почему-то не желал ею делиться. А может, просто решил оставить эту часть истории на мое усмотрение — ведь детали, в сущности, ни на что не влияли.

Ни тогда, ни уж тем более сейчас, спустя тысячу с лишним лет.

— Однако в одном все сходятся: из Тайги князь не вернулся. — Император вздохнул и легонько постучал кончиками по столешнице — видимо, вспоминал, чем история, собственно, закончилась. — И есть все основания полагать, что именно там и находится его захоронение. В более поздних пересказах это место называют теремом с особой комнатой, в которой стены сделаны из металла — Серебряной Палатой с множеством дверей. Почти все они ведут внутрь, и только одна — если верить легенде — открывается наружу. Однако найти ее непросто.

Пожалуй, бабушкина версия звучало куда красочнее — хоть и жутковато. Она упоминала оставшихся в тереме с князем богатырей — спящих вечным сном древних воителей с отросшими бородами и ржавыми мечами и доспехами.

Уже не живые, но и не совсем мертвые стражи гробницы. Деталь, которую наверняка придумали, чтобы отпугнуть охотников за сокровищами, забытыми в Тайге… Или нет — в конце концов, я уже и сам не раз видел, как ходит и кусается то, чему уже давно положено спокойно лежать в земле.

— Полагаю, даже в самых первых версиях речь шла о весьма опасном месте. Поэтому лично я склонен видеть в легенде о Серебряной Палате не только описание, но и некое… скажем так, предостережение. — Император пригладил бородку. — Не случайно некоторые источники также упоминают волшебный камень, который то ли княгиня Ольга, то ли кто-то из сыновей Владимира поставили где-то на границе Тайги, чтобы отметить это место. В разных пересказах он описывается по-разному, но смысл один — обозначить, что дальше прохода нет.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась тишина. Слова императора еще будто держались в воздухе, не спеша оседать, и каждый из нас, похоже, занимался своим: он выжидал, не торопя разговор дальше, а я перебирал в уме услышанное, отделяя уже знакомое от того, что стоило запомнить. Наши взгляды не встречались, и пауза вышла спокойной, почти естественной — как если бы ей здесь и было самое место.

— Звучит… занятно, — наконец произнес я, чуть склонив голову. — И несложно догадаться, что на самом деле означают стены из крепкого серебра и самоцветы, которые…

— Горят огнем. — Глаза императора на мгновение вспыхнули, как те самые камни из легенды. — Верно, друг мой.

Он продолжил не сразу. Наоборот — несколько мгновений молчал, сцепив пальцы, будто проверял — то ли меня… То ли что-то еще — взгляд императора на мгновение ушел в сторону двери, затем к окну — и только после этого он снова посмотрел на меня.

— Эти легенды — реальность, князь. Я имею все основания полагать, что Годуновы с Зубовыми не просто грабили Тайгу, как умели, а искали что-то… конкретное. — Император чуть понизил голос. — Некое место на севере, в глубине Тайги, способное стать источником невиданного могущества.

Так оно и было, конечно же — однако я не спешил демонстрировать, насколько осведомлен. Вряд ли мое молчание заставило бы его величество рассказать больше, чем он собирался изначально, но в таких беседах всегда куда полезнее слушать, чем говорить.

— Сокровища? — с деланным любопытством уточнил я, когда пауза слишком уж затянулась.

Император пожал плечами.

— Возможно. А возможно, и нечто неизмеримо большее. Годуновы по праву считаются… — В голосе императора на мгновение прорезалось мстительное удовольствие, — считались одним из самых богатых родов во всей империи. Так что в капиталах его сиятельство Борис Федорович точно не нуждался.

Об это я и сам думал не раз и не два. Слишком уж поверхностной и неубедительной казалась мысль, что с сокровищами Серебряной Палаты — комнаты, набитой драгоценным кресбулатом и аккумуляторами магической энергии — связана тайна, способная породить целый заговор, все нити которого так или иначе вели в сторону Москвы. И если честолюбие покойного Николая Платоновича Зубова вполне могло упираться в банальную жажду наживы, то для Годуновых…

Для Годуновых все это было… скажем так, мелковато. Даже барыши в сотни тысяч имперских рублей вряд ли заставили бы главу древнего, богатого и запредельно могущественного рода столичных князей рисковать не только людьми и средствами семьи, но и собственным сыном и наследником. Нет, его сиятельство Борис Федорович явно кое-что знал — иначе не стал бы ставить на карту будущее своих отпрысков.

Он знал — а вот император, похоже, пока в лучшем случае догадывался.

Впрочем, как и я сам.

— Тогда что? — осторожно спросил я. — Жив-камни? Артефакты Древних высшей категории?

— Полагаю дело в них… По меньшей мере — и в них тоже. — Император коротко кивнул. — Каждый стоит куда больше, чем деньги, которые за них заплатит Таежный приказ или кто угодно другой. Вам ли не знать.

Последнюю фразу его величество произнес нарочито-медленно. И колко — так, чтобы я наверняка успел понять, что ни одно мое действие не осталось в секрете от Тайной канцелярии. А дерзкий налет на контору в Орешке, может, и прощен, но уж точно не забыт.

— Я почти уверен, что Серебряная Палата — прямой путь к машинам, из которых упокоенная вами… Курица — так, кажется, ее назвали? — Император поморщился — видимо, такое имя для огромного автоматона показалось ему недостаточно благозвучным и солидным, — возможно, не самая большая и жуткая. Еще полсотни лет назад, когда вольным искателям или княжеским людям попадались исправные механизмы, их просто ломали и разбирали на части, чтобы продать или переплавить кресбулат, но теперь времена изменились, князь. И мы…

— Мы можем изучить технологии Древних. И скопировать их. — Я уже догадался, к чему клонит его величество. — Ну… или хотя бы попробовать.

— Именно! — В глазах напротив зажглись искорки азарта. — Серебряная Палата — краеугольный камень всего. Не зря Годунов ее ищет.

— Ищет? — переспросил я, прищурившись. — Ваше величество хотели сказать — искал? Насколько мне известно, его старший Годунов пропал. Ходят слухи, что он сбежал за границу.

— Хотелось бы верить.

Император снова скривился, будто я подсунул ему под нос какую-то гадость — похоже, воспоминания о заклятом враге оказались еще слишком свежими. И уж точно не из приятных. Почти все заговорщики уже давно отправились или на каторгу, или в петлю или еще Матерь знает куда, однако победа далась нелегко. И трон под его величеством если и не шатался больше, то явно стоял не так твердо, как тому бы хотелось.

— Но старик не из тех, кто легко сдается, — продолжил император — неожиданно усталым голосом. — И к тому же у него к вам личные счеты.

— Так вы здесь, чтобы предупредить? Премного благодарен.

Я не удержался и все-таки съязвил — и император, разумеется, заметил. Тонкие брови на мгновение сошлись на переносице, но цепляться его величество не стал.

— В том числе, — вздохнул он после недолгой паузы. — Но ради этого я бы не стал мчаться через полстраны. И уж тем более не стал бы делать это в тайне от всех, включая даже мою семью и ближайших советников.

— Значит, вы хотите, чтобы я нашел эту Палату, — отозвался я. Не спрашивая — скорее размышляя вслух. — Полагаю…

— Да. — Император сцепил пальцы в замок и подался вперед, склоняясь над столом. — И раньше, чем это сделает Годунов или кто-нибудь еще. Вы согласны?

Я все же выдержал паузу. Возможность отказаться у меня была — и формально, и, пожалуй, на деле тоже — и не исключено, что даже без особых последствий. Однако в плане поисков ответов на загадки Тайги наши с императором цели совпадали.

Пока — совпадали.

— Разумеется, ваше величество, — произнес я, чуть склонив голову. — Если вам будет угодно — мои люди завтра же займутся подготовкой к экспедиции.

— Вот так сразу? — Император прищурился. — Ценю вашу отвагу и преданность, Игорь Данилович — но, признаться, я и подумать не мог, что вы так легко согласитесь.

— А почему бы, собственно, и нет? — Я пожал плечами. — Тайга манит меня с тех самых пор, как я впервые приехал в Гром-камень. И в конце концов — должен же я выяснить, что случилось с братом.

Место мы выбрали примерно в сотне шагов от сарая, где Катя обычно возилась с волотами. Подальше от построек — чтобы ненароком не зацепить магией стены и не выжечь кусок частокола. Кто-то осторожно оглядывался в сторону крепости, прикидывая расстояние, а Меншиков уже вовсю стягивал с плеч шинель. Еще один офицер, имени которого я пока не запомнил, повесил на сук ближайшей сосны портупею с кобурой и теперь снимал перчатки — неспешно, палец за пальцем, как перед светским визитом. Сокол уже закончил избавляться от излишков снаряжения и одежды, уселся на бревно и искоса поглядывал на Аскольда — тот по своему обыкновению молча разминал шею.

Рахметов стоял чуть в стороне — у края поляны, заложив руки за спину, и оглядывал подлесок — скорее по привычке, чем из особой надобности.

— Готовы, судари? В таком случае — начнем. — Я перехватил Крушитель и прислонил его к ближайшему пню рукоятью кверху. — Можете подходить все сразу — если вам угодно.

Тренировка обещала быть не слишком серьезной, и молот мне вряд ли пригодится.

А вот собрать столько боевых магов в одном месте удалось впервые за долгое время, и упускать такую возможность определенно не стоило. Аскольд, Сокол, Рахметов, Меншиков и еще несколько их товарищей из гарнизона — ниже четвертого ранга среди парней вокруг уже не осталось, а кое-кто вовсю осваивал третий. Запредельно шустро для молодых Одаренных.

Впрочем, по нынешним временам — не такая уж и запредельно.

Обступали меня осторожно. Наверняка уже догадывались, что может Магистр — даже если он еще толком не разобрался, что делать с новообретенной силой. Пока казалось, что высший аспект просто подпитывает все остальное: Огонь стал плотнее, Жизнь — послушнее, а сама Основа отзывалась раньше, чем я успевал додумать название нужного заклинания. И явно готовилась выдать что-то покруче стандартных атакующих схем для выпускников юнкерских училищ.

У каждого здесь было достаточно собственных умений, чтобы почувствовать, на что я теперь способен — так что никто не спешил.

— Ну же, судари, — усмехнулся я. — Мы же не собираемся возиться здесь до обеда?

Подначка, хоть и грубоватая, все же сработала, и ко мне шагнули те, кого я и ждал: самые горячие головы — Аскольд с Меншиковым. Лед и Огонь, с двух сторон, одновременно — грамотный расчет. Наследник старика Горчакова зашел справа, столичный князь слева — метров с пяти, стараясь держаться так, чтобы я не успевал следить взглядом за обоими.

Первым ударил Аскольд. Сразу несколько тонких ледяных копий устремились ко мне — парень скорее прощупывал мою оборону и пытался заставить развернуться к остальным спиной — явно уже сообразил, что пробить Магистра в лоб не выйдет никак.

Щит я поставил, не думая — огненный круг вспыхнул воздухе между нами, и лед ушел в него. Потерял скорость еще на подлете и рассыпался во все стороны водяным крошевом.

Меншиков ударил с левой. Плотный сгусток пламени размером с кулак устремился прямо мне в грудь, но я чуть сместился и встретил его открытой ладонью. Не Щитом — голой плотью, растопырив пальцы, как будто ловил брошенный мяч.

Огонь вошел в кожу, и я не ощутил ничего. Ни боли, ни жара, ни запаха жженой шерсти от подпаленного рукава, который я даже не успел закатать. Меншиковское пламя просто перелилось через запястье, скользнуло по плечу внутрь — и улеглось в Основе, сливаясь с моим собственным аспектом и чуть пополняя резерв.

Раньше так не выходило. Я мог разве что оттолкнуть или пригасить чужой Огонь — а теперь просто забрал, и на ладони не осталось даже копоти.

Меншиков моргнул. Потом прищурился, будто изо всех сил пытаюсь разглядеть на мне невидимый доспех — и отступил за спины товарищей — быстро, но без суеты. Наверняка пытался прикинуть, чем еще можно меня пробить.

А остальные уже сообразили, что в одиночку давить такую мощь бесполезно — и навалились гурьбой. Сокол рванул первым. Низом, пригнувшись почти к самой земле, без заклинаний, но с такой скоростью, что я едва успел среагировать. Шаг навстречу, уклон — и бывший фельдфебель пролетел мимо, поймав плечом раскрытую ладонь. Толчок вышел такой, что его развернуло и посадило в мох метрах в трех.

А в меня уже летело три или четыре заклинания одновременно. Справа свистнул Ветер — плотный, хлесткий, будто клинок невидимого меча или сабли, а слева пошел Камень. Серая глыба размером с наковальню, окруженная знакомой дымкой аспекта, выпрыгнула из земли и ринулась ко мне по дуге — снизу вверх, под локоть. Я принял ее Щитом и швырнул обратно.

Еще один — кажется, снова Аскольд — ударил веером. Полдюжины тонких ледяных игл пошли в меня на разной высоте, рассыпаясь по фронту. Серьезная атака — Щитом столько не отведешь, и одна или две все-таки успели прорваться к телу.

Но лишь для того, чтобы растаять, едва коснувшись рубахи.

Сокол к этому моменту уже снова был на ногах и снова кинулся — на этот раз справа, с заведомо безнадежной затеей подсечь меня под колено носком ботинка. За последние пару недель он неплохо научился орудовать Даром, но все равно то и дело лез в рукопашную.

Я поймал ногу и поднял Сокола за щиколотку вверх головой. Всего на мгновение — ровно настолько, чтобы бедняга успел сообразить, в каком положении находится — перед тем, как снова отлететь, сбивая с ног Меншикова с еще одним офицером.

Тренировка все больше напоминала свалку. Все шестеро бросались на меня, получали по Щитам чем-нибудь увесистым, катились по земле, поднимая пыль и сдирая мох — и снова поднимались. Кому-то удавалось подойти вплотную, однако и ближний бой не приносил успеха.

И только Рахметов держался чуть в стороне — больше поддерживал своих, чем атаковал. Могучий, но медлительный Камень для такого годился куда лучше. Поручик не лез на рожон и то ли выцеливал, пытаясь отыскать в моей обороне хоть одно слабое место, то ли уже понял, чем все непременно закончится — и просто решил не пачкать форму без надобности.

Я был сильнее — и в магии, и физически. Вряд ли Порядок сам по себе прибавлял мускулатуры — иначе его сиятельство профессор без труда откручивал бы любые гайки на волотах голыми пальцами. И все же высший аспект подпитывал тело. То, что и так было внутри, разгонялось до новых пределов, и я раскидывал шестерых крепких молодых парней, не особо напрягаясь.

А когда надоело возиться — шагнул назад, выгадывая себе полсекунды, присел на одно колено и с размаху опустил кулак в примятый ботинками и сапогами мох. Удар ушел в землю, и уже оттуда с низким гулом брызнул во все стороны кольцом. Пламени в нем было немного — я вложил в заклинание куда больше Жизни, чем Огня, чтобы никого не поджарить всерьез. Зато пыли, прошлогодней хвои и оборванного мха оно подняло столько, что на мгновение меня будто обнесло плотной серой стеной.

Нападавших разметало, как тряпичные куклы.

Одного офицера подбросило и швырнуло в грязь в десятке шагов. Второй, только успевший вернуться в строй, сделал два шага назад на пятках и сел на пятую точку. Меншикова развернуло боком и завалило на то самое бревно, куда он не так давно пристроил шинель. Сокол успел пригнуться, но и его моя магия зацепила, протащила по мху, как мешок с картошкой, и оставила лежать на локтях, ругаться и отплевываться от грязи.

— Хватит с вас, господа, — улыбнулся я, стряхивая с пальцев остатки горячих искр. — Не стоит доводить до травм — у Полины Даниловны и без того хватает работы.

Пыль медленно оседала. Из серой мглы, покашливая, один за другим начали подниматься офицеры и Аскольд с Соколом. Кто-то отряхивался, кто-то натужно пыхтел, а кто-то просто сидел на земле, пытаясь сообразить, в порядке ли колени и локти.

На ногах остался один Рахметов — помятый, с перепечканным грязью рукавом, но целый и невредимый. Встретив мой взгляд, он приложил два пальца к виску, и перед тем, как натянуть китель — едва заметно пожал плечами и улыбнулся.

Будто хотел сказать — а чего, вы, собственно, хотели?

К крепости мы возвращались не торопясь. Сокол все еще отряхивал колени и ворчал себе под нос — негромко, но так, что слышно наверняка было даже Меншикову, который замыкал неровный строй.

— Никак не могу привыкнуть к такой толпе, ваше сиятельство. Будто приехал обратно в Гатчину. Или в Орешек.

Я молча кивнул. И правда — поселение вокруг крепости Боровика и так прилично прибавило за зиму, а после моей беседы с императором полмесяца назад и вовсе начало разрастаться, как на дрожжах. Казарму для гарнизона уже подводили под крышу, рядом размечали вторую — для солдат, прикомандированных из Орешка — и я почему-то не сомневался, что совсем скоро где-то неподалеку появится и третья.

А уж за воротами давно застроили чуть ли не каждый свободный клочок

— Ага. — Аскольд кивнул в сторону стены. — Вольников больше, чем в Тосне. А теперь еще и эти хмыри столичные пожаловали.

Вдоль стены Таежного приказа и впрямь выстроилась целая вереница дорогих машин. Не только внедорожники — попались и обычные легковушки на коротких рессорах, явно не рассчитанные на кое-как раскатанные колеи. Слишком блестящие и аккуратные для здешних мест — как и те, кто на них сюда приехал.

Его величество сдержал слово: я получил все, что было обещано при встрече — и оружие, и штат, и поддержку, и даже кое-что сверх того. Но раньше пушек и картечниц в крепость успели нагрянуть чиновники. Счетоводы, приказчики и, конечно же, канцеляристы — неприметные тени в серых штатских костюмах и с кожаными папками под мышкой.

А следом за ними потянулись и ученые. После пары-тройки статей Воскресенского великие умы налетели в Пограничье, как… ну, допустим, как пчелы на мед. Похоже, теперь каждый в московской Академии считал своим долгом посвятить монографию Тайге и связанным с нею явлениям.

— Ты гляди, — ехидно протянул Сокол. — Так и ходят. А попробовали бы к живому сунуться.

Вокруг выставленного во дворе скелета собрался целый симпозиум. Вызванный из Новгорода умелец мастерски отпрепарировал все, что осталось от херувима, и теперь огромный остов покоился на деревянной раме у стены одной из изб, раскинув крылья от угла до угла. Перья, понятное дело, не уцелели, зато кости без них выглядели, пожалуй, еще эффектнее.

Ученые толкались перед экспонатом и о чем-то спорили. Двое помоложе записывали в блокноты, один, с седой бородкой клинышком, отступил на шаг и наклонил голову набок — будто оценивал картину в музее. А четвертый — долговязый, с неприятным тонким голосом, похожим на визг пилы — вещал на всю крепость. Жестикулировал, тыкал в скелет пальцем и заметно горячился.

— … а я вам говорю, такого быть не может! Пропорции, уважаемый Тимофей Степанович, никак не обманешь! Подобного не допускает сама физиология… существа. Кость не выдержит массы при таком размахе крыльев. Очевидно, перед нами подделка — возможно, талантливая, но подделка!

— Помилуйте, Петр Ильич, — Оппонент — тот самый, с седой аккуратной бородкой — возражал спокойно, без надрыва. — Тайга за последние месяцы демонстрировала нам и более удивительные вещи. Едва ли хоть кто-то сейчас в силах точно судить, какие изменения в теле человека под влиянием аспекта возможны, а какие — нет. Работ, заслуживающих доверие, пока слишком мало, и утверждать столь категорично…

— Подделка! — взвился долговязый. И снова ткнул пальцем в гигантские ребра — как раз туда, где херувима ударил мой молот, и кости пришлось восстанавливать гипсовым раствором. — Вот, извольте поглядеть. Швы! Это фикция, Тимофей Степанович. Фик-ци-я!

Я подошел ближе. Аскольд молча двинулся следом — и встал в полушаге за плечом, как и положено оруженосцу. Офицеры тут же обступили ученых, а Сокол остался чуть в стороне. И улыбался так, будто уже знал, что сейчас начнется.

— Хотите сказать, что я вру? — негромко поинтересовался я.

Долговязый обернулся, и его палец застыл в воздухе.

— То есть?.. Простите, ваше сиятельство, я…

— Эту тварь я упокоил лично. Несколько недель назад, всего в паре десятков километров отсюда. У профессора Воскресенского сохранилось достаточно фотографий — и до того, как херувима препарировали, и в процессе, и после. — Я чуть сдвинул брови. — Или вы станете утверждать, что и они тоже фальшивка?

Долговязый побелел, потом покраснел. Открыл рот, закрыл, снова открыл… И, пропищав что-то невразумительное про «недопонимание» и «сугубо теоретический аспект», нырнул за спины коллег и быстрым шагом двинулся прочь.

За моим плечом раздался смех — офицеры не скрывали веселья. Ученые тоже заулыбались, однако у них улыбки вышли скорее дежурно-вежливые. Посрамление коллеги каким-то провинциальным дуболомом, пусть даже и с рангом Магистра, им явно пришлось не по вкусу. Седой господин с бородкой коротко кивнул, изображая что-то вроде благодарности — но даже у него глаза остались холодные.

Впрочем, и ладно — мне в любом случае было не до споров.

Я вдруг уловил на себе чужой взгляд. И, развернувшись, увидел с противоположной стороны двора высокую стройную фигуру. Галка подпирала плечом бревенчатую стену казармы, будто нарочно выбрав такое место, что даже сейчас, в полдень, стояла в полумраке и больше напоминала тень, чем живого человека.

Пряталась — но уж точно не от меня.

Я направился в ее сторону, осторожно раздвигая плечами столпившихся вокруг херувима ученых, гридней и вольников.

— Ну, как тебе все это?

— Шумно. — Галка едва заметно поморщилась. — Скучно, и пахнет плохо. Слишком много людей.

— Пожалуй. — Я развернулся и устроился рядом, опершись лопатками на стену. — Кстати, не хочешь прогуляться подальше в Тайгу? Я как раз думал об еще одной экспедиции — на север, за Подкову.

Галка повернула голову. Медленно, впервые за разговор.

— За Подкову? — Галка медленно повернула голову. — И насколько же далеко?..

— Достаточно. Уж точно дальше, чем тебе бы хотелось. — Я усмехнулся. — Полагаю, за те самые рубежные камни.

Галка вспыхнула — сразу, как спичка — и я уже приготовился услышать очередную гневную тираду про то, что человеку в Тайгу следует знать свое место. Но вместо этого она задумалась. Поджала губы, опустила ресницы… и молчала.

Что само по себе было весьма необычно.

— Хорошо, князь. — Галка подняла голову и вдруг посмотрела мне прямо в глаза. Уже без всякого сомнения, будто только что решила для себя что-то очень важное. — Я пойду с тобой, куда скажешь. И даже покажу дорогу. Но и мне понадобится твоя помощь.

— И в чем же?

— Дед зовет меня к себе. Пришло время… — Галка замялась и отвела взгляд, — навестить старика. А дорога слишком далека и опасна, чтобы идти одной.

Я прищурился. И даже чуть отпустил Основу, позволяя ей слегка коснуться чужого разума.

Нет, меня явно не пытались подставить или заманить в ловушку. Галка даже не врала — просто что-то недоговаривала. Но чего бы ни хотел от нее — а может, и от меня — загадочный таежный старец, это уж точно была не просто блажь.

— Хочешь, чтобы я бросил все это, — Я кивнул в сторону двора, — доверился тебе и отправился невесть куда?

— Это не займет много времени. — Галка улыбнулась — коротко, одними уголками рта. — И потом — тебе же нужен проводник в экспедиции? А никто не знает Тайгу лучше меня.

— Ставишь условия? — Я приподнял бровь. — А ведь обещала служить и защищать меня, даже если…

— Вот именно — защищать. А не вести туда, где водятся твари пострашнее твоего херувима! Нет, князь, это я делать не обязана. — Галка оттолкнулась от стены и выпрямилась. — Но сделаю. Помогу тебе — если ты поможешь.

Машина шла через Тайгу мягко, будто ей было все равно, что дороги под колесами не было уже километров десять. Поначалу колея кое-где читалась — там, где проезжали наши же грузовики с припасами до Подковы — но потом окончательно затерялась среди деревьев, и дальше Аскольд ехал уже почти наугад, кое-как ориентируясь по раннему солнцу.

Может, поэтому он и смотрел на дорогу так внимательно — строго перед собой, обе руки на руле. Парню явно пришлась не по душе сама мысль, что я через пару часов выйду из машины и отправлюсь Матерь знает куда в Тайгу с одной-единственной спутницей — у которой на поясе нож, на коленях доисторическая фузея, способная одним выстрелом свалить здоровенную сосну, а за спиной — темная история.

Галка десятки раз ходила в разведку, пробираясь туда, куда не могли проникнуть даже самые опытные гридни, бок о бок с моими людьми сражалась и за Елизаветино, и у Орешка, обороняя город от полчища мертвых тварей. Однако многие еще помнили, кто она, откуда пришла и при каких обстоятельствах дала мне клятву верности.

Аскольд точно не забыл — поэтому и смотрел на нее в зеркало заднего вида так, будто нисколько не расстроился бы, вздумай она уйти в Тайгу в одиночку и больше никогда не вернуться.

Жихарь держался иначе. Сидел справа, полуобернувшись, одной рукой придерживал ружье между колен, а другой то и дело потирал подбородок. И бодрился. Ему по службе полагалось верить в решения князя безоговорочно, и он верил — но то и дело протяжно вздыхал и кряхтел, будто вдруг решил догнать по возрасту Боровика.

Оба поглядывали — и на Галку, и на лес за стеклом. Будто ждали, что сейчас из-за ближайшей ели появится засада — лесные бродяги Ефима верхом на огнедышащих ящерах — и наше путешествие бесславно завершится, толком не начавшись.

— Что говорить — помните? — негромко поинтересовался я. Не потому, что сомневался — просто хоть немного разбавить мрачную тишину в салоне. — Князь отбыл на Подкову по срочному делу. Вернется через две недели… Ну, или через три.

Официальная версия наверняка звучала не слишком-то убедительно, однако ничего лучше я так и не придумал. И пусть некоторые — вроде дяди или Орлова — скорее сделали вид, чем поверили, я в любом случае намеревался завершить свое маленькое путешествие прежде, чем люди в Гром-камне или крепости начнут задавать вопросы.

Так что сидел спокойно — в отличие от Аскольда с Жихарем. Будь впереди настоящая опасность, я бы уже почувствовал — наверняка, не гадая. Страж внутри меня давно перестал разговаривать намеками: чутье или молчало, или орало в голос, когда приходилось действовать.

И сейчас оно не то чтобы спало, скорее ворочалось — как зверь, которому неудобно лежать на боку, но и вставать пока незачем. Где-то в не самом далеком будущем маячили приключения, без которых любой нормальный человек предпочел бы обойтись — но я жил с этим ощущением с тех самых пор, как впервые приехал на Пограничье.

И уже давно успел привыкнуть.

Галка сидела рядом, чуть наискось, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно. Не напряженно — внимательно. Выискивала взглядом знакомые места, сравнивая с теми, что хранила память, и отмечая, где за зиму лес завалило буреломом, где вымерзла поросль, а где, наоборот — полезло что-то новое.

Ее Тайга. Галка тут полноправная хозяйка, а Аскольд с Жихарем — пусть и не впервые за Невой — все-таки гости.

Еще вчера вечером она наконец проговорилась. То ли не хотела, чтобы я допытывался, в чем дело, то ли оттого, что тут на самом деле не было никакого секрета. Дед — загадочный предводитель таежных бродяг, которого вольники называли Черным Ефимом — звал домой не только свою внучку.

Он ждал и меня — чужака, бывшего врага. Это вполне могло показалось ловушкой… Но наверняка ею не было. Надо отдать должное, Ефим ни разу не обманывал. Честно заплатил за своих головорезов, предупредил о нашествии упырей — и тем самым, можно сказать, спас и Орешек, и все Пограничье. А теперь, видимо, решил спросить за должок.

Хоть на этот раз и постеснялся явиться лично.

— Вон там спуск, — Жихарь чуть подался вперед, вглядываясь в полумрак между деревьями, — а за ним ручей. Дальше только пешком, ваше сиятельство.

Аскольд молча притормозил, объехал выступившую из мха здоровенную каменюку и заглушил мотор. Двигатель щелкнул, остывая, и на машину со всех сторон хлынула тишина. Настоящая, плотная — такая бывает только в глухом лесу, куда не добираются ни тропы, ни река, ни ветер с открытых мест.

До Подковы отсюда оставалось километров двадцать на северо-восток. Плевое расстояние для крепкой машины — даже по бездорожью.

И куда более внушительное — если идти пешком, да еще и с грузом за плечами. Аскольд и Жихарь забирались в Тайгу и подальше, но всегда отрядом: с грузовиками, палатками, инструментом, сменной одеждой и провизией на две-три недели. А уйти в неведомые земли вдвоем, с рюкзаком и молотом за спиной — это, по их меркам, наверняка было форменным безумием.

Зато Галка явно чувствовала себя лучше некуда. Первая выбралась из машины, расправила плечи, закинула голову, вдохнула полной грудью. Блаженно прикрыла глаза — будто вернулась домой после долгой разлуки. И перспектива прошагать со мной несколько десятков километров ее явно нисколько не смущала.

Может, именно потому, что нас было всего двое. Большой отряд с техникой слишком заметен в Тайге, и наверняка привлечет всех и вся — от заплутавших вольников и мелкого зверья до крупных и могучих тварей вроде бесов с херувимами. А пара человек пройдет легко, без лишнего шума и не оставляя следов.

Особенно когда один из них большую часть своей жизни здесь, далеко за Невой.

Мы тоже вылезли наружу. Жихарь с кряхтением, Аскольд — молча. Я обошел машину, открыл заднюю дверь и, забросив за спину рюкзак, принялся поправлять лямки. Вес для меня был не такой уж основательный, однако пренебрегать мелочами все равно не стоило — никогда не узнаешь наперед, сколько предстоит пройти — и не придется ли заодно и пробежаться с тремя десятками килограмм за плечами.

И это не считая молота.

— Будьте здесь ровно через десять дней. — Я взялся за рукоять и просунул ладонь в кожаную петлю. — Если нас не будет — ждите еще сутки.

— А если не вернетесь? — негромко спросил Аскольд.

Хмурился он так, что между бровей залегла складка — как у отца, в те редкие моменты, когда старик Горчаков бывал чем-то всерьез недоволен. И смотрел парень не на меня, а за плечо — туда, где стояла Галка.

Аскольд молчал, однако его взгляд был красноречивее тысячи слов. И будто хотел сказать: если ты, девчонка, хотя бы подумаешь, чтобы навредить моему князю, я найду тебя даже на дне Котлина озера и спущу шкуру — заживо.

Галка наверняка не воспринимала всерьез угрозу в глазах шестнадцатилетнего мальчишки, однако я почему-то не сомневался: если придется — найдет.

И спустит.

— Вернусь. — Я закинул Крушителя на плечо. — Не обсуждается.

Аскольд не стал спорить. Но выражение его лица не изменилось ничуть. Разговор вышел не из приятных, и тянуть с прощанием я не стал. Хлопнул парня по плечу, кивнул Жихарю и, развернувшись, зашагал следом за Галкой — она уже успела отойти вдоль ручья и сейчас стояла у поваленной сосны, ожидая.

Рослая, стройная, с черными волосами, убранными в хвост на затылке, и фузеей за плечом. В своем оборванном плаще, наполовину состоящем из мха, хвои и крохотных веточек, Галка почти сливалась с Тайгой, становясь ее частью — будто только что вышла из чащи, а не приехала с нами на машине.

Деревья сомкнулись за спиной быстрее, чем я ожидал. Мы прошли всего-то шагов тридцать — а внедорожник уже исчез за деревьями. Звук мотора сюда тоже не доносился — похоже, Аскольд не торопился и зачем-то ждал, пока Тайга проглотит меня окончательно.

И она проглотила — и звук, и движение, и нас с Галкой. Я даже невольно прибавил шаг — настолько вдруг стало неуютно. Не страшно, именно неуютно — как бывает, когда закрываешь за собой дверь, у которой с этой стороны нет даже намека на ручку.

Я шел, стараясь не хрустеть ветками, однако ботинки все равно то и дело уходили в жижу, и шаг получался тяжелый — сказывался и вес рюкзака, и молот на плече.

— И надо было тебе тащить эту громадину?

Галка вдруг оказалась справа — внезапно, как всегда. Только что шла впереди, а теперь поравнялась и легонько коснулась рукояти Крушителя.

— Весит, поди, как четыре моих фузеи. Да еще рюкзак. Ты и половины пути не пройдешь.

— Пройду. — Я усмехнулся. — Теперь — пройду.

Тело будто вообще забыло, что такое усталость. И дело даже не в мышцах — хотя и их тоже прибавилось. Высший аспект не мог добавить легкости моим шагам, зато охотно подсказывал, куда ставить ногу. Где под мхом камень, а где пустота, какой корень выдержит, а какой скользит. Я шел за Галкой с грузом чуть ли не вчетверо тяжелее — и уже не отставал, как раньше.

— Ну да, — согласилась она. — Все время забываю, что у тебя силищи — как у грузовика.

— Чуть поменьше. Иначе я непременно прихватил бы с собой еще чего-нибудь полезного. Идти нам долго.

— Может, и нет. — Галка слегка прищурилась, глядя куда-то вперед. — Сейчас.

Она остановилась так резко, что я едва не ткнулся в нее плечом. Склонила голову, прислушалась — то ли Даром, то ли просто ухом — и двинулась к корявой ели, растущей в низине. Потом присела у узловатых корней, вынула нож и принялась осторожно копать.

— И что там у тебя? — спросил я через плечо, опустив Крушителя навершием рукояти в землю. — Зачарованные пули?

— Сейчас увидишь.

Изогнутое лезвие из кресбулата вошло в мох без усилия, приподняло пласт — и под ним, в неглубокой ямке между корней, обнаружился сверток. Темная промасленная тряпка и поверх — кусок бересты.

Загадочное сокровище не сгнило. И даже не обзавелось пятнами плесени, хотя лежало здесь явно не первый месяц. И стоило Галке взять сверток в руки, как я почуял магию — защитные чары. Может, и не слишком могучие, но все же способные и отпугнуть любопытное зверье, и уберечь содержимое от сердитой и жадной таежной земли, которая за неделю-другую превращала железо и сталь в ржавую труху.

Галка развернула тряпку на коленях. Внутри оказались какие-то мешочки, пучки сушеной травы, перевязанные ниткой, деревянная коробочка и амулет на кожаном шнурке — чей-то острый зуб длиной примерно с мизинец.

Не слишком привлекательный на вид — но именно от него ощутимее всего шло магическое тепло.

— Откуда ты его выдрала? — усмехнулся я. — Что это вообще такое? И зачем?..

— Тихо. — Галка вытянула шнурок, оставив остальное в тряпке, легонько потерла зуб пальцами, потом поднесла к губам и что-то прошептала. — Чары не дают уйти далеко. Они должны быть где-то рядом.

— Кто — они?

Ответить Галка не успела.

Где-то справа в лесу что-то хрустнуло. Громко, так, что эхо разошлось в стороны, и ему тут же ответил такой же звук слева. Потом ветки затрещали сразу в двух местах, и я на всякий случай отступил на шаг, снимая с плеча молот. Галка сунула амулет за пазуху, поднялась и тихонько свистнула.

Тяжелые шаги тут же ускорились, ветки расступились, и прямо на нас из-за елей вышли две огромные тени.

Ящеры — вроде тех, что были с Галкой, когда я осенью гонялся за ней по лесу. Может, даже они самые, только… крупнее. Раза в полтора, если не в два. Выше в холке, шире в боках и заметно тяжелее. Твари еще не успели вымахать до размеров той, что я уложил за Невой у Орешка, но явно к этому стремились И росли не только их туши: у обеих чешуя на груди подсвечивалась изнутри розово-красным, будто в брюхе тлели раскаленные угли.

Аспект набирал силу.

— Ой, — пробормотала Галка, отступая назад. — В прошлый раз они были…

— Чуть поменьше? — усмехнулся я.

Галка сама явно не ожидала, что ручные и покорные ящеры, на которых она ездила всего несколько месяцев назад, превратятся в такие махины. Не знаю, чем они тут кормились — но вымахали размером с грузовик.

А старший, пожалуй, и покрупнее.

Он был заметно выше товарища, с темной, почти черной шкурой чешуей и костистым гребнем — не только на голове, но уже и чуть ли не во всю спину. И к тому же явно отличался еще и характером. Если ящер слева явно узнал Галку и разглядывал нас скорее с любопытством, то этот или не желал больше слушаться чар амулета, или вовсе нацелился как следует подкрепиться двуногими, которые имели глупость забрести в его владения.

Пасть у него начала приоткрываться, и в глотке заклокотало — мощно, неторопливо, будто закипал огромный котел. Пламя под чешуей на груди разгорелось ярче — уже не розовое, а желто-оранжевое, переходящее в белое к самому центру. Огонь собирался не в пасти, а где-то под сердцем — и медленно шел наверх.

— Осторожно! — Галка схватила меня за локоть. — Он сейчас…

— Нет, — сказал я. — Не посмеет.

Я осторожно переложил Крушителя в левую руку. Правая осталась свободной, и я вытянул ее вперед — ладонью вниз, пальцы чуть расслаблены. Первородное пламя проснулось в Основе и медленно, размеренно пошло вширь. Не било, не собиралось нападать — просто занимало место. Напоминало, что оно здесь — и что оно старше любой искорки аспекта, которая горит в Тайге.

Ящер почувствовал сразу. Его голова чуть дернулась, пасть еще приоткрылась, а огонь в груди полыхнул ярче — тварь действительно хотела ударить. Аспект поднимался, огрызался, рвался из глотки — еще минуту назад он был самым большим Огнем в этом лесу.

А теперь — нет.

Я шагнул вперед. Встретил полыхающий желтый взгляд своим, и ящер захрипел. Огонь, который собирался в его груди, не пошел наружу — застрял, закипел под чешуей, а потом осел обратно, как будто тварь подавилась собственным пламенем, и не могла ни выплюнуть его, ни проглотить.

Пасть закрылась. Зубы с тихим щелчком сошлись, и из ноздрей вырвались две тоненькие струйки дыма. Горячие — но уже не опасные. Я видел, как под чешуей под челюстью перекатывается жар, но аспект понемногу угасал, больше не желая сопротивляться старшей магии. Ящер мотнул головой — коротко, резко, будто отгонял назойливое насекомое.

И склонил передо мной шею.

— Уф-ф-ф, — Галка едва слышно выдохнула. — Это было… горячо.

— Не благодари.

Я опустил руку. Первородное пламя внутри Основы свернулось обратно, и один из ящеров — поменьше — сам подошел к Галке и ткнулся мордой ей в плечо. Фыркнул — жарко, беззлобно, почти как лошадь — и изо рта у него вылетел клуб дыма вперемешку с искрами.

Галка рассмеялась и положила ладонь ему на морду, между ноздрями. Ящер прикрыл глаза.

— Седла в схроне, — сказала она. — Под тряпками. Я думала, хватит — они ж были помельче. А теперь я даже не знаю, застегнется или нет…

Застегнулось. Сбрую для змиуланов — так огнедыщих ящеров называли у Галки дома — явно делали с запасом, нам разве что пришлось проковырять новые отверстия в кожаных ремнях и где-то с полчаса повозиться, прикручивая к седлам рюкзаки, чтобы они не мешали ни нам, ни тварям.

— На большом поедешь сам. — Галка легко, одним движением взлетела на спину ящера поменьше. — Только смотри, чтобы ногу не откусил — а то он может.

— Не сомневаюсь. — Я чуть подтянул ремень на пышущем жаром боку. — Так… стой ровно, зверюга.

Я забрался на горячую спину — и едва не съехал набок. Тот, кем я был раньше, неплохо управлялся с самой разной техникой, однако с верховой ездой у Стража Тарона закономерно не сложилось — не так уж просто найти тварь под стать, когда твое тело почти срослось со штурмовой броней весом чуть ли не полтонны.

— Держись крепче, князь, — рассмеялась Галка, легонько стукнув своего ящера пятками по бокам.

Для первого раза вышло неплохо: где-то через полсотни метров я, наконец, сумел устроиться в седле так, чтобы меня не подбрасывало при каждом шаге. Под лапами яшера что-то похрустывало, могучая грудь раздвигала ветки, а голова на длинной шее двигалась впереди, покачиваясь из стороны в сторону. Огромное тело твари покорно направлялось туда, куда я велел.

Пока — покорно.

Галка ехала слева, чуть впереди. Ее ящер шел сам, и поводья она просто держала в одной руке, а другой отводила от лица ветки. Примерно с километр мы ехали молча — то ли по привычке вслушивались в далекие звуки Тайги, то ли ли просто привыкали к новому транспорту. Она заново, я — и вовсе впервые.

Но потом ящер Галки чуть замедлил шаг, а сама она повернула голову. И взглянула искоса — осторожно, поверх плеча. Виновато, но одновременно с едва заметной озорной улыбкой — так обычно смотрела на меня Катя, когда делала что-то нехорошее, но все же не настолько, чтобы всерьез опасаться гнева сурового старшего брата.

— Знаешь, князь, мне нужно кое в чем признаться, — тихо проговорила она, — Вообще-то я тебя обманула.

Слова звучали серьезно и даже чуть угрожающе. А вот тон — нет. Галка изображала вину настолько картинно, что сразу стало: никаких угрызений совести она на самом деле не испытывает. Настоящую ложь я бы, пожалуй, почувствовал — особенно теперь, вернув еще часть способностей Стража вместе с высшим аспектом.

А значит… Дурачится? Или просто снова что-то недоговаривает?

— Вот как? — Я нарочито-медленно повернулся. — И что же мне с тобой сделать? Потребовать объяснений? Или сразу врезать как следует, пока ты не схватилась за фузею?

— Я бы предпочла первое. — Галка слегка втянула голову в плечи. Выдержала паузу и, сообразив, что я пока не настроен всерьез сердиться, перешла к, собственно, признанию: — На самом деле дед вовсе не ждет тебя в гости.

Я почему-то даже не удивился — слишком уж гладко все выходило без этой детали. И к тому же старик, будь ему надо, наверняка нашел бы силы пробиться ко мне лично — как в наши прошлые… ну, скажем так, встречи.

— Отлично. А главное — вовремя, — вздохнул я. — То есть мы едем прямо в ваше логово, где каждый будет не против всадить мне между лопаток нож или пулю.

— Ну… — Галка поморщилась. — Надеюсь, все не так плохо. И в остальном я не врала — мне действительно может понадобиться твоя помощь.

— Тебе или деду?

— Нам обоим. — Она повернулась в седле и отвела от лица очередную низко висящую ветку. — Так или иначе, я рада, что ты со мной, князь.

Я нахмурился, но отвечать не стал. Ворчать почему-то не хотелось.

Вокруг тихо шумела Тайга — настоящая, а не узенькая полоска земли между миром людей и севером. Солнце пробивалось сквозь сосновые лапы, и когда наверху шевелились кроны, по мху неторопливо гуляли пятна света. Со всех сторон пахло хвоей. Тепло — пока еще скорее обещание лета, чем его приближение — но все же.

А главное — никаких государевых чиновников. Ни одного серого костюма и шитого серебром или золотом погона на десятки километров вокруг. Ни одной бумажки, которую надо подписать. Ни одного ученого, готового препарировать что попало, включая самого меня, дай им только волю.

Все это осталось там, за Невой.

— Знаешь, — сказал я наконец, — я тоже рад. Как ни странно.

Галка бросила на меня быстрый взгляд. Осторожный — но уже без особого удивления.

— К тому же прогулка мне не повредит, — добавил я. — Заберусь так далеко, как никто не забирался. Последние лет пятьдесят — точно.

— Раньше забирались. Тут люди жили. — Галка вытянула руку. — Смотри.

Впереди и чуть правее вверх уходил склон. Пологий, обросший сосной — обычный таежный холм. Но на гребне, среди стволов, угадывалось что-то чуждое местному ландшафту. Не деревья и не камни — слишком ровные линии для природного. Слишком острые углы.

Я прищурился.

Стены. Точнее — то, что от них осталось. Кладка, заросшая мхом и тонкой светлой травой, выбитая временем почти до основания, — но под зеленью все равно проступал рисунок. Камни лежали в порядке, какой в природе не случается: плоская сторона наружу, угол к углу, ровные швы. Где-то у самой земли — проем, а над ним — обломок арки.

— Развалины, — сказал я. — Тут когда-то стояла крепость.

— Очень давно. — Галка тронула ящера пятками, и он прибавил шагу. — Дед говорит — все выглядело точно так же, даже когда он был немногим старше нас с тобой.

Когда мы подъехали чуть ближе, я почувствовал едва заметные колебания. Не звук, даже не вибрацию — нечто в самом воздухе, от которого кончики пальцев слегка покалывало, а Основа просыпалась, пытаясь нащупать след чужой силы.

Строители крепости давным-давно исчезли. То ли умерли, то ли ушли отсюда — перебрались на юг. А магия осталась. Я чувствовал ее под мхом и травой, под слоем лесной трухи: слабую, едва заметную, как тепло в остывшем горне.

Но не она ли все эти столетия не давала стенам расползтись и исчезнуть в земле и среди корней деревьев? Варяги умели не только класть камень на камень. Когда-то они поработали здесь на совесть — и чары жили дольше, чем сами мастера.

А теперь у старых стен появились новые гости.

Я не сразу понял, что это. Сначала показалось — просвет между стволами чуть ярче, чем должен быть. Потом — что на камнях вдалеке отсвечивает что-то оранжевое, мягкое. Не солнце — солнце висело слева и ниже, уже за макушками сосен.

Костер.

— Галка! — позвал я негромко. — Там, впереди. Это твои?

Она подняла голову и прищурилась. В Тайге темнеет рано — там, где лес смыкается плотно, сумерки начинаются за пару часов до заката, и сейчас у корней уже разлилась густая, мягкая тень — и огонек на ее фоне угадывался отчетливо.

— Нет, — Галка нахмурилась. — Наших тут быть не должно.

Она натянула повод. Ящер сразу остановился, мой — следом. Оба уставились в одну точку, куда смотрели и мы, и зашевелили ноздрями.

Они тоже чуяли.

— Думаю, лучше взглянуть, — Галка перекинула ногу через седло. — Не против прогуляться?

Я молча кивнул, спешился и мы двинулись в сторону холма. Осторожно, по мху, стараясь не хрустеть сушняком — хотя мне это удавалось не всегда. Налившееся силой Стража тело изрядно потяжелело, и каждый шаг на мягкой лесной подстилке проседал куда глубже, чем хотелось бы.

Первым прилетел запах. Не дым, не костер — что-то другое. Сладковатое, гнилое, с едва заметным привкусом меди. Неприятное — но все же не настолько, как странное ощущение, которое возникло где-то на уровне желудка. Похоже, Страж внутри уже почуял то, что никак не хотел замечать Игорь Костров.

Не дойдя до развалин три десятка шагов, Галка тронула меня за рукав и присела среди молодых елочек. Я опустился рядом. Между веток открывался вид на двор старой крепости — остатки стен, трава между камней.

И огонек костра среди неровных контуров впереди.

— Палатки, — Галка осторожно опустилась на одно колено. — Но машин я почему-то не вижу.

Мы сидели плечом к плечу, почти касаясь щеками, и говорили чуть слышно — чтобы не спугнуть то, что впереди.

Или не разбудить раньше времени.

— Я тоже. — Я чуть привстал, вглядываясь в полумрак за руинами. — Кто мог забраться так далеко пешком?

— Не знаю, — шепнула Галка. — Но они мне уже не нравятся.

— Мне тоже. — Я выпрямился и закинул молот обратно на плечо. — Но раз уж мы здесь — пойду все же поздороваюсь. Если что — прикроешь.

Галка явно хотела возразить, но все же кивнула и скользнула тенью чуть вправо, выбирая позицию получше. Фузею она уже держала в руках — сбросила с ремня, сама не заметив.

Затея была так себе — я понял это, не пройдя и четырех шагов.

Лагерь выглядел жутковато. Он расположился прямо в развалинах — в центре, там, где когда-то, видимо, был двор или большой зал, между двумя уцелевшими стенами высотой мне по пояс. Я вышел не таясь — глупо таиться, когда все равно гремишь ботинками по камням, шагая к горящему костру.

Лучше показать себя сразу, и пусть сами решат, как со мной быть.

Но решать оказалось некому. Никто не поднялся навстречу, никто не окликнул. Огонь горел в паре десятков шагов впереди, однако палатки выглядели так, будто их покинули уже с неделю, не меньше: одна сложилась набок, а вторая прогнулась и висела, будто на нее сверху бросили что-то тяжелое.

Вокруг валялся мусор. Консервные банки, тряпки, какие-то кости — не птичьи, покрупнее — обломки ящиков, обожженные палки, куски размотанного бинта. Все это лежало в том особом беспорядке, который получается, когда за давно обжитым местом никто не следит.

Или следить уже некому.

Пройдя еще чуть вперед, я снова почувствовал магию — но на этот раз не ту, что столетиями хранила древние развалины, не позволяя им раствориться в Тайге. Другую — я встречал ее не раз, и уж точно ни с чем бы не спутал.

Хаос. Но какой-то рассеянный, не оформленный в единый источник, что наверняка означало бы присутствие рядом беса. Такую тварь я бы засек издалека, однако сейчас грязный и липкий аспект сочился буквально отовсюду. Из земли, из воздуха, из камней вокруг — как сочится гной из незажившей раны.

Что-то здесь произошло. И происходило, судя по всему, уже не один день — магия успела затопить лагерь так, что он и в прямом смысле понемногу погружался во тьму. Солнце, еще висящее где-то слева над лесом, гладило верхушки деревьев, однако сюда не заглядывало — будто нарочно — и единственный источник света тускло сиял впереди.

Уже совсем близко.

Костер горел в центре, между двумя каменными выступами. Жир капал с вертела на угли, шипел и вспыхивал — над огнем висело что-то вытянутое, темное и давным-давно пережаренное.

А на камнях у костра сидела сгорбленная фигура.

Сначала я увидел спину. Широкую, сутулую, в каких-то изодранных обносках поверх солдатской рубахи. Человек ел — жадно, чавкая, поднося что-то ко рту обеими руками и отбрасывая то, что не лезло в глотку. Ошметки трапезы летели во все стороны: в огонь, на мох — куда попало. Видимо, это он и набросал вокруг столько мусора.

Я шагнул еще ближе. И увидел то, что не разглядел из-за палатки.

Тело.

Оно лежало у дальней стены, наполовину прикрытое сползшим брезентом. Человек — мужчина, судя по здоровенным сапогам и кисти, торчавшей из-под ткани. От его лица осталось одно сплошное черное месиво, а горло было распорото чуть ли не до позвоночника. Не клинком — лезвие дает ровный порез, а тут края раны торчали наружу клочьями, и сквозь них проглядывала темная плоть, которую явно рвали зубами или когтями.

Я сглотнул. И зачем-то сделал то, что в такой ситуации делать определенно не стоило — позвал.

— Эй, любезный! — Я шагнул вперед, сжимая молот в правой руке. — Послушай-ка…

Любезный обернулся.

И я сам не понял, как рукоять Крушителя оказалась в обеих ладонях.

Лицо было нечеловеческое… Уже нечеловеческое: обычные скулы, нос, обычная линия челюсти — только глаза полыхали в полумраки желтым, а зрачок вытянулся по вертикали, как у кошки или у ящера. Рот разъехался до ушей, и в нем торчали чуть наклоненные внутрь длинные острые зубы.

И этими зубами тварь доедала человеческую кисть. Возможно, ту самую, которая отсутствовала у тела около стены. Но, завидев меня, тут же крутанулась на месте и с ворчанием бросилась вперед.

Наверное, решила, что свежее мясо вкуснее.

Я отступил на полшага и хлестнул наотмашь Красной Плеть — прямо в лицо… в то, что им раньше было. Пламя ударило, и тварь дернулась, но не остановилась — наоборот, прибавлила ходу, почти опускаясь на четвереньки. Хаос, разлитый повсюду, не только изуродовал ее, но и надежно защищал от заклинаний младшего аспекта.

К счастью, у меня имелся под рукой еще один аргумент — достаточно увесистый даже без чар. Крушитель встретил тварь в прыжке, и клюв вошел ей между головой и плечом, с хрустом ломая кости и прибивая тело к камням. Человека бы такой удар, пожалуй, разорвал бы надвое, но то, с чем я сражался, еще трепыхалось, пытаясь встать. И затихло, только получив молотом еще раз — в висок.

Но не успел я поднять оружие, как шаги и шелест мусора послышались сразу с трех сторон. Из-за палатки выбралась вторая тварь — крупнее первой, уже не в обносках, а полуголая, с мелкими костяными наростами на лбу. За ней — третья, одетая и еще похожая на человека, если не считать того, что у нее из-за спины торчали уродливые отростки — чем-то похожие на крылья, но пока годные только шевелиться.

С другой стороны лагеря, откуда-то из-за развалин, вылез четвертый, и сразу за ним — пятый. Худой, длинный, с уже вытянувшейся мордой. Он распахнул зубастую пасть и плюнул — не огнем, скорее алым сгустком, который с воем промчался мимо меня и разбился о стену.

И я, наконец, сообразил, во что превратились эти несчастные — точнее, превратились бы, не проезжай мы с Галкой мимо. Кто-то только начинал трансформацию, у кого-то процесс шел уже несколько дней или даже недель, но результат их всех ждал один и тот же.

Бесы… Нет, пока еще полубесы — слабые и уязвимые.

Я метнулся влево, к стене, чтобы не дать себя окружить, и встретил Щитом еще одну огненную вспышку от длинномордого. Погасил без труда — тварь еще не научилась толком копить аспект в груди. Два шага, разворот, удар — и клюв Крушителя вошел в макушку и вышел где-то у ключицы, расколов череп надвое.

Тварь беззвучно осела на камни, но справа на меня тут же обрушилась та, что уже начала отращивать крылья. Прыгнула странно — будто пыталась взлететь, но пока не могла и просто бестолково скользнула ближе, не успев даже толком замахнуться для удара.

Я встретил ее рукоятью молота в грудину — и ребра хрустнули как сухие ветки. Полубеса отнесло к каменному выступу. Он уже не поднялся, но слева заходил еще один — с наростами на голове. Этот был покрепче. И умнее: шел низко, на полусогнутых, и целил мне не в грудь, а в ноги.

Но напасть не успел. За спиной громыхнуло, и полубес дернулся, будто его повело боком, рухнул на спину и покатился по старым камням, раскидывая руки. Галка пришла на помощь чуть запоздало — но, как и всегда, не промахнулась.

Пятая тварь — последняя — попятилась. Она выглядела мельче и слабее остальных, едва-едва начав изменяться, и, кажется, вспомнила, что еще недавно была человеком. И что у человека в такой ситуации есть только одно правильное решение.

Бежать.

Полубес прошмыгнул через дыру в стене и рванул в сторону леса — туда, откуда мы пришли. Я дернулся было за ним, но меня опередили. Деревья с треском расступились, пропуская огромную тушу, и мой ящер рванул наперерез хрупкой, почти человеческой фигурке. Сломал грудью остатки стены, в два прыжка настиг беглеца и обрушился на него всем весом.

Полубес успел крикнуть — кажется, даже что-то членораздельное — пождал ноги к груди и неуклюже лягнул пару раз, но ящера это не остановило. Чешуя на груди полыхнула алым, зубастая пасть раскрылась, и дальше я уже не смотрел.

Когда тварь размером с грузовик раздирает добычу — зрелище не из приятных.

— Боги… — Галка подошла, на ходу загоняя пулю в ствол фузеи. — Что это такое?.. И кто?

— Понятия не имею. Знаю только, кем они могли стать.

Я перехватил молот поудобнее, и мы не торопясь двинулись вглубь развалин — осторожно, плечом к плечу. И чем дальше мы шли, тем яснее становилось: лагерь стоял здесь не день и не два. Пару недель, а может и целый месяц. И все это время люди в нем понемногу превращались в безмозглых тварей. Жрали, гадили где попало, дрались за остатки припасов — или просто так…

Но каждый день ходили за стены крепости — тропинку протоптали так, что мох стерся до земли, а корни деревьев торчали наружу, словно кости, отполированные то ли ботинками, то ли уже босыми ногами. И людей, и тех, кто ими уже не был, манила сюда сила — невидимая глазу, но почти осязаемая.

Я не сразу понял, что это впереди алтарь. Сначала показалось — просто плоский камень, который эти четверо — или пятеро, или сколько их тут было поначалу — приспособили под стол. Потом в лучах заходящего солнца появились бурые пятна, борозды и кости. Самые разные — от крохотных птичьих до тех, что запросто могли принадлежать здоровенным таежным тварям.

Или тем, кому не повезло дожить до перерождения.

Воздух вокруг алтаря до сих пор фонил энергией. Не Хаосом даже — самого аспекта было не так уж и много. Но его явно собирали здесь специально. Медленно, по крупицам, толком не зная, что делать — но имея на это очень много сил, времени и упрямства.

Первые шаги. Неровные, ученические, сделанные людьми, которые отчаянно желали — и не очень понимали, в какую дверь стучатся.

— Они… они сами это с собой сделали?

Галка смотрела на алтарь, не моргая. И в первый раз я видел в ее глазах страх. Не насмешку, не азарт, не ярость боя, а концентрированный ужас, от которого обычному человеку делается холодно в животе и трудно дышать — и которого у Галки, казалось, вообще не было.

И его внушали не зубы и когти упокоенных нами тварей, и даже не темная магия, способная превратить человека в уродливое отродье Хаоса — с ними Галка умела справляться. Похоже, ее страшила сама мысль, что человек может по собственной воле делать то, чем занимались в здесь, в лагере за нашими спинами.

И у жертвенного камня, покрытого запекшейся кровью.

— Зачем?.. Боги, зачем? — простонала Галка, уткнувшись лбом мне в плечо. — Сумасшедшие…

— Может, и нет. Хаос всегда ищет слабину — темноту, боль, смерть. Его не так уж сложно приманить ритуалом. Они хотели обрести силу — и обрели. — Я мрачно усмехнулся. — Вот только не успели понять — какой ценой.

Галка оторвалась от моего плеча, и на мгновение в ее взгляде прорезалось удивление — видимо, я говорил слишком уж мудреные вещи. Особенно для юнца восемнадцати с половиной лет от роду, пусть даже и обогнавшего по магической мощи и рангу Одаренных вчетверо старше.

Но для того, кем я был раньше, в этих словах не было ничего удивительного — как не было и нового. Хаос — огромная сила. И соблазн овладеть ею настолько велик, что ему порой не в силах сопротивляться даже Стражи — дети Всеотца, чье могущество и так почти безгранично. Мне случалось видеть, как срываются те, кто неизмеримо крепче смертных.

И я знал, на что способна тьма, когда ей открывают дверь изнутри.

— К черту! — Галка поморщилась и закинула фузею за спину. — Давай осмотрим тут все — и пойдем. Подальше отсюда.

Она взяла на себя палатки и мешки. Я — тела, камни и следы. Разглядывал не ради любопытства, а чтобы понять, откуда пришли несчастные, которые почти превратились в бесов. На одном уцелели штаны армейского кроя с боковыми карманами на пуговицах. На другом — сапоги, а у третьего — того, что что уже начал отращивать крылья — на поясе болтался разорванный надвое по шву черный китель с шевроном на рукаве.

Продольные полосы. Птичья лапа с саблей.

— И почему я не удивлен, — проговорил я вслух.

Галка подошла, взглянула и, выругавшись, сплюнула на камни. Годуновский герб она знала не хуже меня — видала в свое время, и не раз. Как и форму — такую носили и бойцы из дружины покойного Федора Борисовича, и разведчики, которые бродили за Невой еще с зимы.

Император не ошибся. Старик Годунов не сбежал за границу — он продолжал действовать. А его люди лезли куда дальше в Тайгу, чем я предполагал. А в этом лагере, они, видимо, застряли надолго. И что-то случилось: то ли закончилась провизия, то ли просто не повезло… То ли кто-то из разведчиков слишком много знал, решил поделиться знанием с остальными — и открыл дверь, которую открывать не стоило.

И если старший Годунов и правда нашел способ превращать своих людей в кровожадных безмозглых тварей — списывать его со счетов и правда еще рановато.

— Ладно. Потом разберемся. — Галка ткнула меня кулаком в бок. — А сейчас — пора посмотреть, чем тут можно поживиться.

Она уже и так набила почти целый мешок, но и дальше сгребала все подряд — спички, патроны, потом какие-то склянки с мутной жидкостью, в которых я опознал лекарства. Не знаю, зачем — то ли привыкла не оставлять в Тайге ничего мало-мальски ценного, то ли изо всех сил пыталась заставить меня поверить, что все в порядке.

Закончив с мешком, Галка перебралась к телу полубеса — того, что я уложил первым — присела и начала стаскивать с него сапоги.

— Зачем?.. — поморщился я. — Матерь милосердная, что ты делаешь?

— А чего? Полезная вещь — да и крепкая еще. — Галка невозмутимо пожала плечами и принялась дальше разувать покойника. — Там, куда мы идем, с хорошими сапогами не густо.

Котлино озеро лежало слева — покрытая тяжелыми волнами громадина, уходящая к горизонту. Подкова давно осталась где-то за спиной, на юго-востоке, и даже мыс, где мы с Галкой останавливались на ночлег, уже не проглядывал сквозь плотный строй сосен. Мы ехали по северному берегу уже часов пять — и дорога казалось бесконечкой.

— А знаешь, — сказал я, покосившись на воду, — Говорят, это вообще не озеро, а море. В книжках читал.

Галка покосилась на меня — не поворачивая головы. И на ее лице мелькнуло то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда я говорил что-то… ну, скажем, не вполне разумное.

— Брешут, —усмехнулась она. — Вода-то пресная. Значит, никакое это не море.

— Ну может, и так. — Я пожал плечами. — Только проверить нам все равно не грозит. Разве что обогнуть по кругу. А для этого придется ехать еще дальше на север.

Галка не ответила. Только чуть дернула плечом и нахмурилась. Видимо, просто не хотела спорить или в очередной раз отчитывать меня за бестолковость, хоть и наверняка нисколько не обрадовалась, вспомнив, что рано или поздно придется сдержать слово и отвести меня к рубежным камням.

И любой намек, что мы двинем еще дальше на север, ее явно не радовал.

Галка слушалась деда — не из страха, а просто потому, что его слово за Пограничьем значило немногим меньше императорского указа. Черный Ефим держал местную братию в строгости. И давным-давно запретил своим детям, внукам и еще Матерь знает кому соваться за некую черту, разделившую просто Тайгу и ту ее часть, в которую человеку лучше не соваться. А уж где эта черта проходит, может, только он и знал.

Но чем дальше мы забирались, тем сильнее я подозревал, что здравого смысла в дедовых запретах было уж точно не меньше, чем суеверий. Тайга вокруг менялась. Не сразу — медленно, как меняется цвет куска металла, когда кладешь его в горн — от черного сначала к темно-красному и дальше, к розовому и в конце концов белому.

Сначала просто стало… выше. Сосны, которые у Подковы казались мне рослыми, здесь выглядели бы мелочью — их постепенно замещали другие, настоящие великаны. Могучие стволы вздымались вверх так, что крон было не разглядеть — приходилось задирать голову. Ели под ними стояли темные, плотные, с лапами почти до земли.

Даже в прошлой жизни я нечасто видел такой лес — и то скорее с орбиты, через терминалы капитанского мостика. Но одно дело картинка, пусть даже трехмерная и выведенная бортовыми компьютерами в мельчайших подробностях. И совсем другое — когда над тобой стоит ствол, который не обхватишь и втроем, и от одного запаха его смолы ноздри начинает щипать.

Звери тоже пошли посолиднее. Пару раз на берегу далеко впереди показалось что-то рогатое, размером примерно с избу — и, судя по тому, как спокойно ящеры косились в ту сторону, это были не самые крупные здешние обитатели. Ближе к вечеру первого дня мы спугнули с воды какую-то птицу: она поднялась тяжело, с плеском, и ушла низко над озером, распластав темные крылья в три человеческих роста. Галка проводила ее взглядом и ничего не сказала — видимо, уже встречала здесь такое, и не раз.

Но главное было не снаружи, а внутри.

Основа гудела. Не как раньше — равномерной, привычной силой, которая лежит где-то под грудиной и просыпается, когда позовешь. Здесь она набирала и набирала мощь, будто ее накачивали под давлением: резерв уже давно заполнился до отказа, но вместе с избытком энергии в теле появлялась тяжесть, и виски к концу дня начинало ломить — пока едва заметно, но долго, часами. Мана заходила сама, не спрашивая, и занимала во мне куда больше места, чем ей полагалось. Я терпел. Привык же как-то Черный Ефим жить здесь — с его-то силищей.

Впрочем, у старика на это было чуть больше пары дней.

Но пока вокруг был еще мой мир. Если не привычный, то хотя бы понятный. Где все, от муравья до огромной твари с высшим аспектом играли по неписаным, но общим правилам. А там — где-то на севере, в трех километрах или в тридцати — лежало другое.

Не просто грозное и могучее, а опасное именно своей непредсказуемостью. То, что отделяли загадочные рубежные камни, не только желало, но и могло себе позволить нарушить любые законы — включая законы физики. Выращивать тварей до исполинский размеров, наделять их силой, коверкать по своему произволу зверей и людей — а может, даже пространство и время.

Я чувствовал это — затылком, кожей, подушечками пальцев. Где-то далеко, в самой глухой чаще, скрывалось то, рядом с чем нынешний я — Одаренный в ранге Магистра, сумевший вернуть часть могущества Стража — был лишь мошкой. И мог позволить себе забраться так далеко на север только потому, что исполинский доисторический хищник еще спал, убаюканный то ли столетиями покоя, то ли чарами загадочных рубежных камней.

Правда, спал уже не так крепко, как мне бы хотелось.

— Князь. — Галка натянула поводья, придерживая ящера. — Посмотри сюда.

Я подъехал поближе и огляделся, сперва даже не поняв, куда она указывает. Что-то лежало в нескольких десятках шагов между корней большой ели, наполовину заросшее мхом. Сначала показалось, что впереди камни — то ли странная кладка, то ли просто обломки скалы, которые невесть как оказались в лесу в полукилометре от берега.

Только камни так не лежат — ровной цепочкой почти одинаковых белесых полос, с утолщением посередине и суживающиеся к краям.

Скелет.

Я бы не взялся сказать, сколько ему лет. Сто, тысяча, две — или больше. Под мхом угадывались длинные кости, уходящие в землю — ребра. Таз — или что-то еще высотой в полтора человеческих роста — торчало из лесной подстилки в двадцати шагах от сосны. А череп…

Череп я сначала и не заметил. Принял за камень, заросший с одной стороны лишайником. И только потом, присмотревшись, разглядел глазницу — одну, потом вторую. И пустую, присыпанную прошлогодней хвоей пасть… половину пасти — остальное, видимо, давно затянула жадная таежная земля.

Но затянула не так глубоко, чтобы я не смог разглядеть зубы — уцелевший верхний ряд. Не слишком ровные, пожелетевшие и потрескавшиеся от прошедших веков, но до боли знакомой формы — такие же, как у Галки. Как у дяди, у Аскольда, у Кати с Полиной, у Горчакова, у Орлова и у самого государя императора.

Такие же, как у меня — только размером где-то с боевую часть Крушителя.

— Мать… — выдохнул я, сползая с ящера на землю. — Что это за?..

— Впечатляет, да? — Галка едва слышно усмехнулась. — Подойди поближе — он не кусается. Уже давно.

Я подошел — хоть, признаться, и не без некоторого усилия над собой, заодно прихватив висевший на боку у ящера молот. Присел на корточки возле того, что когда-то было скулой. И провел ладонью — не по самой кости, чуть выше. Ощущение было странное: как держишь руку над остывающей печью — жара уже нет, но что-то все-таки осталось… Даже не тепло, скорее воспоминание тепла — но все-таки осязаемое.

Основа отзывалась на скелет. Не сильно — только чуть встрепенулась, будто почуяла старый запах. Что-то в этих костях еще было — эхо, след аспекта, но какого именно, я определить не смог. Слишком уж сильно выветрилась магия, которая когда-то, может, еще до времен конунга Рерика позволила этому… существу вымахать до таких размеров.

Я попробовал прикинуть рост — и вдруг понял, что не хочу. Есть вещи, о которых лучше не думать без надобности.

Лежит — вот пусть и лежит.

— Сдается мне, варяги не зря рассказывали про ледяных великанов. — Я выпрямился и закинул Крушителя обратно на плечо. — Или кто там у них еще был?

Галка стояла рядом и молча смотрела. Не на скелет — на меня. Едва заметно улыбалась и щурилась, будто пытаясь просветить меня насквозь и понять — что же там творится внутри у князя, который увидел такую громадину.

— Ты… ты тут не в первый раз? — догадался я.

— Второй. — Галка потрогала носком ботинка выступающий из мха обломок кости. — Дед приводил. Давно — мне тогда лет десять было.

— И что он сказал? Кто это такой?

— Никто. — Галка усмехнулась, отвернулась и пошла обратно к ящерам. — Сказал, что лежит — и пусть лежит.

Я усмехнулся. Не самое плохое совпадение. А может, старик в свое время так же стоял над этими костями и думал, что некоторых усопших, кем бы они ни были, лучше не тревожить.

Мы направились обратно к ящерам, но отойдя на пару десятков шагов, я все-так оглянулся. Отсюда скелет уже почти не было видно: только сосну со здоровенными корнями, что-то белесое между ними — и больше ничего. Если не знать, пройдешь мимо — и не заметишь.

Тайга надежно спрятала исполина, когда-то правившего этими землями.

— Долго еще до твоего деда? — спросил я негромко.

— Дня два. — Галка отвела от лица низкую еловую лапу. — Если повезет с дорогой.

— А если не повезет?

— Тогда четыре.

Я кивнул. Примерно так мы и считали — и пока даже опережали план. На ящерах путь через Тайгу занимал втрое меньше времени, чем если бы мы шли пешком, а благодаря опыту и талантам Галки нам пока удавалось обойтись без тесного знакомства с местными хищными великанами.

И я даже успел подумать, что мы вот так легко и непринужденно доберемся до места, когда справа, со стороны молодого ельника, раздался свист. Не птичий — слишком резкий и отрывистый. Ему ответил такой же слева, только чуть дальше.

А потом Тайга ожила. Захрустело со всех сторон — негромко, так хрустит лесная подстилка под ногой, которая знает, как и куда наступить — и между стволами замелькали тени. Они не таились — наоборот, выходили открыто, чтобы мы успели увидеть, сколько их — и испугаться. Ящеры дернулись, зашевелив ноздрями.

И мой даже выплюнул из пасти несколько горячих искорок, будто намекая, что не против подраться — если придется.

Я насчитал восемь… нет, девять фигур в капюшонах. Сто раз латаные куртки, ветхие сапоги и плащи из лоскутов — брезент, куски сукна внахлест, и не пойми что по краям — как у Галки. Четыре арбалета, луки, у одного — доисторическая фузея. И всего два штуцера — уже поновее, многозарядных.

Нормального оружия в Тайге, похоже, не хватало.

Основа встрепенулась, набирая мощь, но я не двигался. Даже молот еще держал на плече, и лесные бродяги обступили нас со всех сторон. Подходили не торопясь и остановились шагах в десяти — все сразу, без команды. Я скользнул взглядом по лицам — и некоторые показались знакомыми.

Двое молодых, один постарше, с растрепанной седой бородой. И — ближе всех, в центре — чернявый, плечистый, со свернутым налево носом. Под левым глазом главаря таежных бродяг красовался короткий шрам, которого осенью не было — видимо, появился уже после нашего знакомства.

Он тоже узнал. И по тому, как его глаза сузились, сразу стало ясно: узнал и не забыл. Даже наоборот — очень хорошо помнил, как я чуть не вытряс из него всю душу и швырнул, как мешок с мукой.

— Вот так встреча. — Чернявый растянул губы в ухмылке, повел стволом фузеи и повернулся к Галке. — Ты, стало быть, привела с собой князя. И раз уж его сиятельство столь любезно решил сам отправиться на смерть — не будем разочаровывать.

Фузея поднялась чуть выше, но не успел я рвануть молот с плеча, как Галка шагнула вперед. И встала между мной и стволом, грудью к оружию. Вздумай чернявый сейчас выстрелить, пуля прошла бы через нее насквозь.

— Нет! — выдохнула она. — Он со мной, Ворон. Дед хочет его видеть.

Ворон, Галка… Птичник у них тут, что ли?.. Похоже, с фантазией у местных было так себе.

— Его? Князя?

На лице напротив мелькнуло удивление — настоящее, без всякой подделки. А вот уверенности тут же стало куда меньше, будто одно упоминание загадочного покровителя таежных бродяг указало Ворону его место. Он все так же целился в грудь — теперь уже Галке — но палец со спуска все же убрал.

— И зачем старику понадобился этот?..

— Я не знаю. — Галка подняла руки и осторожно шагнула вперед — прямо на ствол фузеи. — Но ты можешь спросить его сам.

— Хочешь привести в наш дом чужака? — проговорил Ворон, не отводя от меня глаз. — Чтобы он все разнюхал, вернулся со своими головерзами и спалил все дотла?

— Этого не будет. — Галка шумно выдохнула и добавила: — Я поручусь за князя. Клянусь своим именем и своей силой — он нам не враг.

Это прозвучало… весомо. Я мог только догадываться, что эти слова значат для местных, но половина бойцов в капюшонах тут же опустила оружие, а остальные принялись разглядывать меня с удвоенным любопытством.

— Если дед так хочет его видеть, — Ворон прищурился, — почему я об этом даже не слышал?

На мгновение вокруг воцарилась тишина. Все молча смотрели — но уже не на Ворона, а на Галку. Ждали, что она ответит.

Однако вместо нее вдруг заговорил другой голос — негромкий и чуть хриплый.

— Старик не все говорит, — произнес кто-то сзади, из-за плеча Ворона. Спокойно, без вызова — так, как говорят о том, что все и так знают. — Даже тебе.

Ворон не обернулся. Не напрягся, не вздрогнул, но я заметил, как его взгляд на секунду остановился. Как ствол фузеи чуть качнулся, а палец, до этого застывший на ложе, сместился обратно ко спуску. Едва заметно — однако вполне достаточно, чтобы выиграть долю мгновения — если дело все же дойдет до стрельбы.

И я вдруг понял: плевать Ворон хотел на клятву Галки, на волю старика, на все на свете — он просто считал. Я был неизмеримо быстрее и сильнее любого из его людей и обладал магической мощью, способной выжечь дотла Тайгу на сотню метров вокруг, однако численный перевес все еще оставался на их стороне.

И если арбалеты, луки и штуцера Одаренному ранга Магистра уже не страшны, то зачарованная пуля из фузеи… Убить она меня, пожалуй, не убьет, но уложить может запросто. А дальше в ход пойдут ножи, топоры, дубинки…

Вот только Ворон этого уже не увидит.

Видимо, он понял — по глазам, по тому, как мои пальцы будто бы невзначай разжались и снова сжались на рукояти Крушителя, чуть сместив молот на плече — чтобы было удобнее ударить без размаха. Не прочитал мысли, конечно же — просто почуял, что если хоть кто-нибудь дернется — его я уложу первым.

Почуял — и отвел взгляд.

— Как скажешь, Галка. — Ворон отвернулся и закинул фузею на плечо. — Если тебе так хочется — отведем твоего дружка к старику. Пусть сам разбирается, что с ним делать.

— Давай сюда. — Ворон отворил ворота. — Не хотелось бы мне оставлять здесь эту тварь, но ты как будто неплохо с ней управляешься.

Я завел ящера внутрь и оглядел остальных. Мой был крупнее всех в загоне, и пламя у него горело ярче. Местные змиуланы оказались мельче — на голову, а то и больше. Аспект у одних едва теплился, у других подсвечивал чешую под шкурой розоватым, но не так уж сильно. Тварей оказалось всего полдюжины, и, может, еще столько же копошилось за дальней стеной — судя по звукам.

Мало — куда меньше, чем я думал.

По дороге сюда нашим провожатым то и дело приходилось идти пешком, сменяя друг друга. Ящеров на всех не хватало, и половина отряда топала по грязи и корням, передавая поводья по очереди — кое-как отдохнувшие в седле через час или два уступали место тем, кто шел на своих двоих. Так и продвигались — не быстро, но и не выматываясь до последнего. Все полтора дня пути от места, где нас встретили.

Впрочем, ничего удивительного. Если даже прямо за Невой Тайга накачивала ящеров магией так щедро, что они превращались в громадин весом в пару тонн, то здесь наверняка уже давно творилось и не такое. Твари бунтовали и удирали. То ли чтобы драться с упырями, бесами и еще черт знает с кем по зову Матери-Тайги, то ли просто бродить по лесу, пожирая все, что окажется слабее и мельче. Оставались только самые послушные и мелкие, со слабеньким аспектом.

Пока — оставались.

Ящер дернулся — наверняка почуял своих. Или ему просто не понравилось перспектива остаться в загоне вместе с мелюзгой. Я положил ладонь между пышущих жаром ноздрей, придержал, и гигант утих, подчиняясь — пожалуй, куда охотнее, чем слушались своих ездоков твари вдвое меньше.

Галка стащила со своего ящера седло и перебросил через крепкую жердь у стены. Видимо, так тут было принято, и я повторил за ней, не забыв как следует рассмотреть загон — высокий частокол, соединенный поверху ржавыми цепями. Чары — пусть и слабые, уставшие — пока еще работали, и держала стену не хуже железа.

И все. Ни домов поблизости, ни сараев. Ни даже землянок или пещер, где могла бы ютиться братия Черного Ефима. Только огромные стволы сосен, уходящие в туманный полумрак, да кое-как протоптанная тропка между ними.

Странное место для деревни.

— Чего глазеешь? — Ворон захлопнул створку ворот и просунул в скобу деревянный засов. — Или никогда не видел, как люди живут?

— Видел, и не раз. — Я пожал плечами. — Поэтому никак не могу понять…

— Не туда смотришь, князь. Бери выше.

Я приподнял брови, и Галка, усмехнувшись, осторожно взяла меня за подбородок и запрокинула голову.

И я наконец увидел.

Не сразу — потому что сначала пришлось перестать искать крыши на привычной высоте. Жилища лесных бродяг прятались наверху, среди могучих ветвей. Одни прилепились к стволам гигантских сосен, как огромные птичьи гнезда — только не из прутьев, а из материала посолиднее — кругляка и тесаных досок, сшитых то ли смолой, то ли крепкой бечевой — а может, и вообще чем попало, включая какую-нибудь хитрую магию. Другие крепились бревенчатыми боками между соседних деревьев, повисая над пустотой… не фундаментом, конечно — это явно называлось по-другому.

Третьи я разглядел не сразу — и только потом сообразил, что в самых толстых и древних соснах дерево выгнило изнутри, и в полых стволах кто-то прорубил окошки и двери. В одной такой прорехе мог поместиться целое жилище — пусть и поменьше соседних.

Ниже — метрах в пятнадцати-двадцати над землей — висели «гнезда» поменьше, и из одного смотрел вниз серый ствол фузеи. Дозорный — и наверняка не единственный, просто я еще не смог разглядеть остальных. Кто-то жил наверху, в кронах, кто-то сторожил на полпути, и между ярусами петляли мостики из досок и канатов, подернутые дымкой тумана.

— Занятно, — хмыкнул я. — Только подниматься долго.

— Куда быстрее, чем тебе кажется. — Ворон усмехнулся. И тут же снова нахмурился, указав стволом фузеи на Крушитель на моем плече. — Но клянусь богами, с этой штукой ты туда не пойдешь.

Я не ответил сразу, и на несколько мгновений над загонами повисла тишина. Настолько тяжелая и густая, что даже ящеры за частоколом перестали ворчать друг на друга. Ворон смотрел мне прямо в глаза — явно хотел реванш. И за осень, и за последние пару дней. Я уж точно не лез в командиры, но так уж вышло, что после нашего с Галкой появления его авторитет изрядно пошатнулся.

И Ворон, видимо, решил восстановить хотя бы часть, лишив меня оружия.

Вот только почему-то успел забыть, что самое главное оружие Одаренного — вовсе не кресбулат и не сталь, насколько грозно и убедительно они бы ни выглядели.

— Как скажешь, — улыбнулся я. — Держи.

Я легким движением сбросил Крушителя с плеча и, развернув, протянул рукоятью вперед.

Вряд ли Ворон ожидал, что я вот так просто сдамся, и схватил машинально, без раздумий. Поймал не слишком ловко, зато сразу в две руки — и его тут же повело. Молот пошел вниз, боевая часть с глухим стуком уперлась клювом в утоптанную хвою и замерла. Ворон выдохнул сквозь зубы, потянул, и Крушитель поднялся обратно, но нехотя, будто сопротивляясь.

Для обычного человека мое оружие оказалось слишком тяжелым.

— Ну что, померялись… молотами? — Галка поморщилась. — Давайте к делу. А то я сама успею состариться, пока мы доберемся до деда.

Что-то в ней изменилось.

Не внешне, конечно — в том, как она держалась. С тех пор, как мы встретили отряд Ворона, Галка снова стала колкой, насмешливой и готовой огрызнуться по любому поводу — как тогда, осенью, когда мы… ну, скажем так, познакомились. И если несколько месяцев на Пограничье добавили ей и мягкости, и каких-никаких манер, то дома девчонка слабину не давала.

Ни Тайга, ни местная публика такого, видимо, не прощали — и Галка это знала получше моего.

Желающих проводить нас наверх нашлось ровно двое: Ворон и плечистый мужик с седыми усами. Остальные посматривали на меня исподлобья и расходились. Ни одной улыбки, ни одного дружеского жеста — чужак, которого старик зачем-то позвал, для них был если не угрозой, то уж точно вестником перемен.

А перемены в Тайге обычно не к лучшему.

Тропа уперлась в сосну в полусотне шагов от загона. У ее корней обнаружилась деревянная клеть — нечто среднее между криво сколоченным ящиком на веревках и лифтом. Четыре человека внутри поместились не без труда.

— Давай сюда. — Ворон осторожно поставил Крушителя в угол. — И постарайся не дергаться, князь. Или угробишь нас всех.

Мы зашли, и седоусый дернул за свисающую с крепления веревку — два коротких рывка. Где-то наверху заскрипело, и земля ушла из-под ног. Клеть тронулась и неторопливо поползла вверх, чуть раскачиваясь и с тихим шелестом цепляя краем кору на стволе, вдоль которого ползла.

Я задрал голову. Веревка — точнее, канат в два моих пальца толщиной — уходила в туман и где-то наверху терялась — но магии я в ней не чуял. Чары были разве что на самой клети — те же, что и на стене загона — а поднимали нас, по всей видимости, самой обычной мускульной тягой. Несколько человек где-нибудь под кронами сосны вращали ворот какого-нибудь нехитрого механизма — и мы двигались.

— Осторожнее. — Ворон подал Галке руку, когда клеть, проскрипев, остановилась у площадки наверху. И, взглянув на меня, ехидно добавил: — Не смотри вниз — голова закружится.

— А ты только этого и ждешь? — усмехнулся я.

Ворон не ответил. Выбрался на деревянный настил, прибитый к стволу железными скобами — и седоусый, натужно выдохнув, подал ему рукоять Крушителя. Я шагнул следом. Площадка была шириной шага в три и заканчивалась висячим мостом — перевязанными веревкой досками с поручнями из той же веревки. Мост уходил в туман, к соседнему дереву.

И чуть пружинил под ногами, когда я наступил. Внизу тумана было больше, чем у земли. Огромная высота, седые клочья среди стволов и и звук текущей воды далеко-далеко, на самом дне. То ли ручей, то ли что-то побольше.

Я никогда не считал себя пугливым — ни в этой жизни, ни уж тем более в прошлой. Однако само осознание, что под тонкими досками — сто с лишним метров пустоты, заставляло задуматься о бренности бытия. Мы шли от одного исполина к другому, от него — дальше, к третьему, и с каждым шагом Ворон справлялся с Крушителем все хуже. На очередной площадке он остановились отдышаться и отер рукавом лоб.

— Помочь? — поинтересовался я.

Но ответа, разумеется, не дождался.

Та сосна, к которой нас вели, отличалась от остальных. Она была еще старше и толще — даже на этой высоте обхватить ее не смогли бы и шестеро рослых мужчин, взявшись за руки. Когда-то, видимо, она была выше всех в округе. Но то ли годы, то ли ураган когда-то обломили верхушку, и середина ствола разрослась гигантским узлом — неровным шаром с ветками, идущими в разные стороны под немыслимыми углами.

В нем, видимо, и обитал загадочный старик.

Окошки тускло желтели сквозь туман — крохотные, мутные, затянутые чем-то полупрозрачным. Ворон со вздохом опустил Крушитель, прислонил к коре, и седоусый открыл перед нами дверь, сбитую из темных досок и с изъеденной ржавчиной скобой вместо ручки.

Галка зашла первой, за ней я, наклонив голову, чтобы не удариться. Ворон тоже шагнул было следом — но вдруг замер, будто ткнувшись в невидимую стену.

— А ты подожди снаружи.

Голос звучал из полумрака. Низкий, с едва заметной хрипотцой. Совсем негромкий, но глубокий, полный почти осязаемой мощи — раз в десять или в сто перетертой болезнью и временем, однако еще различимой под слоем усталости.

— Дай мне побеседовать с внучкой и князем наедине.

Ворон замер. Поморщился, взглянул на меня, потом на Галку — и отступил обратно за порог.

Видимо, приказы старика здесь не обсуждались.

Дверь закрылась, и после туманной серости снаружи глаза не сразу привыкли к темноте. Но я постоял пару мгновений — и вокруг понемногу проступили очертания убранства крохотной каморки. Постель в углу с потрепанным одеялом из толстой шерсти, фузея на стене у оконца и очаг — каменная кладка не выше колена, открытое пламя и пара котелков на крюках.

Чуть дальше к углу я разглядел полки с книгами вдоль одной из стен — высокие, под потолок. Часть обложек и корешков сохранилась неплохо, но на других кожа потрескалась, а золотые буквы потускнели и осыпались. Одну я рассмотрел получше и сообразил, что таких у нас в Гром-камне я не видел даже у бабушки.

Чуть ли не петровских времен, а то и постарше. От этой книги особенно тянуло магией. Не слишком могучей, но различимой. Ветхую бумагу защищали чары — возможно, достаточно крепкие, чтобы она пережила самого владельца.

В обтянутом тряпками кресле у очага сидела сгорбленная фигура. Ноги, обутые в обрезанные по середину голенища валенки, выглядывали из-под полы ветхого одеяния с капюшоном, и одна мелко подрагивала — не от холода, а сама по себе.

— Ну здравствуй, князь. — Старик повернул голову. — Не ожидал тебя здесь увидеть — иначе непременно подготовился бы получше. Вижу, ты не слишком впечатлен.

Загадочный Черный Ефим и правда выглядел… так себе. Огрызком самого себя из моих снов, в которых мы с ним встречались. Ни косматой бороды-лопаты, ни сияющих в полумраке зеленых огоньков глаз. Не то чтобы я и правда ожидал увидеть трехметрового великана, легендарного владыку Тайги, но передо мной сидел самый обычный старик.

Скрюченный и больной, с лицом, покрытым глубокими и тяжелыми морщинами, в которые забилась тень от котелков над очагом. Борода сохранила длину, но от окладистого лоска не осталось и следа: волосы спутались, и кое-где седина пожелтела, намертво впитав то ли смолу, то ли табачный дым — а может, и просто грязь.

И только глаза старика остались прежние. Те, что я видел во сне. Они не светились, конечно — но смотрели так же спокойно и так же будто просвечивали меня насквозь.

Основа внутри дрогнула, оживая — как дрогнула бы у любого, кто оказался рядом с Одаренным такого опыта и силы. Когда-то — неизвестно, в какие времена — магия полыхала в этом теле, как пламя в кузнечном горне.

Сейчас от горна осталось одно тепло. Но тепло настоящее.

Я мог только догадываться, сколько лет старику — рядом с ним и Горчаков и, даже дед Молчан выглядели бы безусыми юнцами.

— Вижу, у тебя много вопросов.

— Даже не представляешь, сколько. — Я прислонился плечом к стене у двери. — Но для начала — кто ты вообще такой?

— Неважно, кем я был. И даже кем стал. — Старик пошевелил скрюченной кистью, будто попытался зачем-то сжать пальцы в кулак — и не смог. — И зовут меня, кстати, не Ефим. Если интересно.

Я молча кивнул. В сущности, разницы и впрямь никакой. Дед — он и есть дед. И сам разговор, для которому он меня позвал — точнее, для которого привела меня Галка, — значил куда больше любых имен, титулов и магических рангов.

— Я многое мог бы рассказать, — продолжил старик, глядя в огонь. — Но времени мало. У всех — Тайга наступает. А у меня его и того меньше. Я уже стар, и жить мне осталось…

— Не говори так! — Галка шагнула вперед и, опустившись на колениу ног старика, взяла его за узловатую правую кисть — ту, что лежала на подлокотнике. — У тебя впереди еще много…

— Нет, внученька. — Старик медленно положил здоровую руку ей на голову и осторожно погладил по волосам. — Увы, это не так.

Галка закусила губу. Не возразила, не заплакала — просто прижалась лбом к его колену. И больше ничего не сказала.

— Молодец, что привела князя. — Старик кивнул куда-то в сторону, не глядя на меня. — Уж не знаю, чем убедила, но хорошо, что он здесь.

— Хорошо? — Я приподнял бровь. — Не уверен. По-моему, твои молодцы спят и видят, как бы выпустить мне кишки.

— Но ты не убил их — хотя мог. — Старик повернул голову и снова посмотрел на меня. — Я всегда знал, что с тобой можно иметь дело.

— Благодарю, — поморщился я. — Однако никак не могу понять…

— Спаси моих людей, князь. Точнее, помоги им спасти самих себя. Больше никому это не под силу.

На мгновение я вдруг снова встретился взглядом с Галкой, и в ее глазах мелькнуло… что-то. Не вина, скорее сожаление — за то, что не рассказала раньше. Хотя наверняка уже давно знала, что задумал дед. В конце концов, это она решила притащить меня сюда.

Вот только — для чего?

— Это… это что — сделка? — тихо спросил я.

— Просьба. Время сделок наступит позже — если ты откажешься сейчас. И хорошо, если наступит.

Слова звучали весьма похоже на угрозу — но в голосе ее не было. Старик информировал — или просто размышлял вслух, не слишком заботясь о том, чтобы наш разговор получился коротким.

— Когда я умру, князь, — спокойно продолжил он, — а это случится уже скоро — мое место займет другой. Кто-то вроде Ворона. И ему все равно рано или поздно придется вести людей на юг. И они придут в твои владения уже не гостями и не союзниками. А станут теми, кто грабит и убивает — потому что иначе им будет не выжить.

Я даже не стал спрашивать, почему — и так уже знал ответ. Тайга наступала, пожирая все на своем пути, и наверняка уже давно нацелились на крохотное поселение, прилепившееся к могучим стволам лесных исполинов. Готовилось проглотить — и загоны, и мосты из веревок и досок, и крохотные домишки.

Вместе со всеми их обитателями.

— Грабит и убивает? Пусть попробуют. — Я пожал плечами. — У меня были враги пострашнее сотни оборванцев с ржавыми ружьями.

Похоже, я все-таки перегнул палку — глаза Галки вспыхнули в полумраке сердитыми угольками. Но старик даже не дернулся. То ли ожидал, что я стану возражать, то ли сам не хотел спорить. А может, просто уже давным-давно пережил такие глупости, как гордыня или тщеславие.

— Да, ты победишь, князь. У тебя больше людей, и они вооружены куда лучше моих. И патронов у них больше. — Он не уступал и не торговался — излагал факты. — Но какую цену им придется заплатить? И лучше ли решить все миром сейчас — пока не стало слишком поздно.

Я снова промолчал. Старик, как ни крути, был прав.

Несложно представить, как это будет выглядеть. Через год, через несколько месяцев — а может, и недель, старика не станет. И уже совсем скоро Ворон — или кто-то вроде Ворона, такой же упрямый и сердитый — соберет тех, кто еще сможет идти и держать в руках оружие — и поведет их к Неве. Всю неполную сотню — или сколько их тут сталось? — голодных и озлобленных людей, выросших в Тайге.

И терять им будет уже нечего.

— Может, и так. — Я выдохнул и отлепился от стены. — Что ты предлагаешь?

Старик не ответил. Его голова медленно опустилась на грудь, а здоровая рука сползла с подлокотника и безвольно легла поверх кисти Галки. Глаза закрылись — сначала наполовину, потом совсем. Сил на разговор уже не осталось, и даже пламя в очаге вдруг чуть потускнело, будто и ему было ясно: хозяину пора отдохнуть как следует.

— Пойдем, князь. — Галка осторожно высвободила руку. Поднялась на колени, потом на ноги. Постояла, глядя на притихшего деда, и тихо тронула меня за рукав. — Пусть поспит. Раз уж мы дошли сюда — торопиться уже некуда.

Я кивнул и украдкой покосился на старика. Он почти не дышал — со стороны казалось, что худая грудь под дерюгой из серой шерсти вообще не двигается. И только когда Галка уже коснулась ручки на двери, за спиной послышалось тихое сопение, понемногу переходящее в храп.

Бедняга потратил все силы, но умирать, похоже, пока не собирался. Так что нам оставалось только дать ему выспаться как следует — перед тем, как продолжить беседу. Галка открыла дверь, шагнула через порог…

И замерла.

Площадка перед жилищем старика больше не пустовала. Там, где четверть часа назад стояли только Ворон и седоусый, теперь столпилось полтора десятка фигур в капюшонах и лоскутных плащах. Подтянулись с других сосен, по мостикам — пока мы были внутри.

И что-то подсказывало — вряд ли они здесь, чтобы пригласить нас отужинать.

— Так я и думал. — Ворон оскалился. — Зря мы не пристрелили тебя у озера!

— Черт бы тебя побрал, Ворон! Что ты тут устроил? — прошипела Галка.

И обернулась — не ко мне, а назад, к двери. Будто даже сейчас покой деда волновал ее куда больше, чем полтора десятка вооруженных и очень недобрых мужиков.

На этот раз все выглядело куда хуже, чем тогда, на берегу Котлина озера. Ворон не только притащил с собой отряд посолиднее, но и потрудился, чтобы они вооружились как следует. Фузеи, штуцера, невесть откуда взявшиеся в Тайге револьверы, у нескольких — пластины из кресбулата на груди и плечах. Явно ничем не обработанные, просто снятые с разобранных автоматонов и соединенные как попало и чем попало, но все же достаточно крепкие, чтобы выдержать и пулю, и заклинание.

Смертоносных железок у местных было достаточно — а вот решимости, пожалуй, все-таки недоставало. Среди бойцов, набившихся на площадку, хватало Одаренных — прямых потомков старика. Маги из них так себе, разобрать аспекты и ранг Магистра они не сумели бы при всем желании, но почуять Основу могли. Как могли и прикинуть, скольких я успею отправить в полет к корням сосен прежде, чем меня свалит чей-нибудь клинок или зачарованная пуля из фузеи.

Желающих проверить явно было маловато, но к ним уже подтягивалось подкрепление. От соседней сосны через мостик неторопливо шагали еще двое — видимо, кого подняли с дозорных «гнезд» — а где-то наверху, в кронах, негромко скрипнула тетива.

На этот раз Ворон подготовился как следует.

— Я знаю, что вы с ним, — Он повел стволом фузеи, указывая на меня, — задумали! И теперь все знают.

— Ты… ты подслушивал⁈ — Галка отступила на полшага. — Вы все?..

— А что нам еще оставалось делать? — Ворон не повышал голос. Говорил ровно, будто не спорила, а просто зачем-то разъяснял и без того понятное. — Ты предала нас, Галка. Привела к старику чужака, который обманом заставил…

— Нет! Я хочу спасти людей! — Галка сжала кулаки. — Дед сам…

— Сам? — Тонкие губы Ворона скривились в ухмылке, и он развернулся к остальным — осторожно, чтобы не упустить меня из виду. — И вы в это поверите? Послушаете того, кто убивал ваших братьев и сестер по оружию? Кто гнал нас по лесу, словно диких зверей?

— Не я это начал, — тихо проговорил я. — Или ты станешь обвинять меня в том, что я защищал свои владения? Ваша братия сама пришла туда, где живут мои люди — и получила по зубам.

— Тайга не принадлежит тебе, князь. — Ворон снова повернулся к Галке, не опуская ствола. — Видишь? Он уже считает все здесь своим. И как думаешь, что случится с теми, кто поверит вам и отправится на юг? Да их просто пристрелят и закопают в первом же овраге! И вы…

— Нет.

Одно короткое слово — и Ворон осекся. Он наверняка заготовил целую обвинительную речь — выдумывал по дороге, пока мы шли сюда через Тайгу. Согнал если не всех бойцов в поселении, то уж точно половину, запудрил им мозги, как умел — а умел, похоже, не так уж и плохо. К драке они подготовились.

А вот к разговору, похоже, не очень.

— Все, кто согласится присягнуть мне, — продолжил я, не отводя глаз от Ворона, — получит вдоволь еды, защиту и крышу над головой. Слово аристократа.

В глазах у Ворона что-то мелькнуло Не страх — досада. Мысли лихорадочно метались внутри его черепушки, собирая аргументы — а те никак не желали собираться. И даже если слово князя Кострова здесь и правда стоило куда меньше, чем в Орешке или Тосне, у меня было при себе кое-что поувесистее любых разговоров.

Люди вокруг наверняка уже успели прикинуть возможный исход — и благоразумно рассудили, что пышущий магией воитель, способный одной рукой орудовать молотом весом в полтора пуда — не тот, кого стоит злить. И уж лучше получить от меня кусок хлеба, теплое шерстяное одеяло и койку на том берегу Невы, чем Красной Плетью по лицу — прямо здесь и сейчас.

И Ворон это чувствовал.

— Здесь твои слова не стоят ничего! — процедил он сквозь зубы.

И поднял фузею. За ним шевельнулись остальные — кто-то вскинул штуцер, кто-то опустил руку на револьвер, пара человек судорожно стиснули рукояти ножей на поясе. Не все — но достаточно, чтобы стало ясно: время разговоров вот-вот закончится, и вместо слов в ход пойдут магия, клинки и пули.

Что ж — тем хуже для них.

Я шагнул вперед, закрывая собой Галку. И выпустил на волю злобу — ту, что копилась с самой нашей с Вороном встречи — и которую я сдерживал лишь потому, что надеялся обойтись словами.

Но теперь ее время настало — а с яростью пришло и пламя, разом просыпаясь и в Основе, и на кончиках пальцев.

Огненные клинки с шипением выросли из моих ладоней, и доски под ногами высветились бело-золотым. Тени метнулись по по стволам сосен, по веревочным перилам, по лицам бойцов — ни один не успел отвернуться или хотя бы прищуриться. Туман вокруг площадки дернулся и попятился прочь, будто почуяв стихию, с которой у него никогда не было дружбы. Где-то в кронах, перепуганно вскрикнув, снялась с ветки крупная птица — и полетела прочь, в темноту, тяжело и гулко хлопая крыльями.

Огонь в моих руках пел ровно. Не ревел, как в горне — гудел низко, как гудит большой колокол, когда в него больше не бьют, но металл еще хранит отголосок ушедшего звона. Переливался где-то внутри, слегка распирая и словно пробуя на прочность мою выдержку. Не рвался наружу — пока еще нет.

Просто спрашивал — не пора ли ударить?

Лица передо мной побледнели. Всего несколько бойцов осталась на месте, впиваясь в оружие побелевшими пальцами, но большинство отступили на шаг. Все разом, не сговариваясь. Кто-то сразу опустил штуцер, кто-то еще держал, но смотрел уже не на меня, а на магическое пламя — будто это оно решало, что будет дальше.

Проняло даже Ворона. Он не убрал палец со спуска — упрямства ему было не занимать, но стоять вот так, в двух шагах перед разгневанным Одаренным с рангом Магистра, уже едва хватало духу.

— Здесь мои слова ничего не стоят? — прорычал я. И сам не узнал собственный голос — теперь он напоминал усиленный магией металлический рев волота. — А там, откуда я родом, за подобные разговоры порой приходится отвечать кровью. И если уж нам никак не переспорить друг друга — есть старый добрый способ все уладить!

— Предлагаешь мне решить спор поединком? — Ворон неровно ухмыльнулся. — У тебя нет такого права, князь. Ты здесь чужак — даже не гость, а бродячая собака.

— Ошибаешься, Ворон. — Голос Галки прозвучал у меня из-за спины. Спокойно и негромко, но так, что услышали все на площадке. — Князь — мой муж.

Не знаю, что это было, но сработало оно не хуже моих огненных мечей. А может, и убедительнее. Все дружно вытаращились, еще больше опуская оружие, и даже Ворон не сумел скрыть удивление.

— Муж? — выдохнул он. — Но как?..

— Будто ты сам не знаешь. Брак был заключен по нашим обычаям, — Галка подошла ко мне сзади и встала вплотную, обняв за пояс. Прижалась к боку всем телом, и через рубашку я ощутил тепло ее ладони на ребрах. — А значит, у князя не меньше прав, чем у тебя.

Даже мне пришлось изрядно постараться, чтобы скрыть удивление. Я ничего не знал о местных нравах и законах — разве только что они изрядно отличались от имперских. Мы с Галкой совершенно точно не ездили в Орешек просить благословения у матушки Серафимы — но здесь это, похоже, и не требовалось.

Так что мне оставалось только подыграть.

— И кое-каким правом я как раз и намерен воспользоваться. — Я погасил огонь в руках и осторожно опустил ладонь Галке на бедро. — Что скажешь?

Ворон оскалился так, что зубы скрипнули. Ему и до этого хватало и недоверия, и зависти, и упрямства, однако теперь к ним прибавилось что-то еще. Будто я не просто угрожал всей местной общине и привычному укладу, но и нанес ему личное оскорбление.

Такое, после которого разговоры обычно заканчиваются.

На мгновение мне показалось, что он все-таки выстрелит. Или в меня, или в Галку — если вдруг решит, что пули из фузеи окажется недостаточно для Щита Одаренного.

Но вместо этого он скривился и выдохнул:

— Думаешь, я стану сражаться с тем, кого учили магии? Мы охотники, а не колдуны.

— Так себе меня учили. — Я усмехнулся и пожал плечами. — Но как пожелаешь. Можешь сам выбрать и время, и оружие.

— Завтра на рассвете! Нож против ножа — и ничего больше. — Ворон сверкнул глазами. И, помолчав, тяжело сглотнул и добавил: — Готовься к смерти, князь.

— Ложись. Места хватит на двоих.

Каморка Галки в стволе сосны, растущей в двухстах шагах к северу от загонов с ящерами, оказалась почти как у деда — разве что чуть просторнее. И пахло здесь, пожалуй, получше. Зато потолок был такой низкий, что я уже дважды врезался в него макушкой, пока осматривался. Снаружи уже давно стемнело, и керосиновая лампа мне бы точно не помешал.

Но ее не было — только тлели угли в очаге, отбрасывая на стены неровный ржавый свет, и поблескивали в полумраке глаза Галки. Не отражали, не хранили жар погасшего пламени, а сияли сами по себе еле уловимыми крохотными искорками.

— Ну не знаю. — Я оглядел узкое ложе. — Я вполне мог бы поспать и на улице. Или еще где-нибудь — пустых домов у вас тут, полагаю, достаточно.

— Может, и так. — Галка плюхнулась на одеяло и похлопала ладонью рядом с собой. — Однако мужу положено делить постель с женой. Так что…

Я усмехнулся. Было яснее некуда, для чего она устроила этот спектакль на площадке — теперь у меня появилось законное право потолковать с Вороном на понятном ему языке. Хороший, разумный ход — пожалуй, даже получше моих сияющих клинков — потому что огнем я только напугал, а Галка одной фразой переписала расклад.

Но ей зачем-то понадобилось паясничать и после того, как мы остались наедине.

— Мы уже не раз ложились рядом по пути сюда. Чтобы было теплее. Ты, я и две здоровенных огнедышащих ящерицы, — проговорила Галка, отодвинувшись к стене и освобождая мне место. — Или без их общества тебе не спится?

Возразить было нечего. Я стащил рубаху, пристроил у изголовья свернутую куртку — не подушка, конечно, но лучше, чем ничего — и улегся. Постель оказалась жестковата, места не хватало, зато здесь не было чертовых змиуланов с их сомнительным ароматом. Шерстяное одеяло, которым мы укрылись, едва ощутимо пахло мокрым деревом, дымом, смолой и чем-то еще — знакомым и, пожалуй, даже приятным.

Наверное, самой Галкой.

Она тут же заползла под бок, ткнулась лбом в плечо, подобрала ноги и закинула одну на мое бедро — без всяких церемоний.

Теплая, живая. За неполную неделю дороги сюда я успел привыкнуть к ее прикосновениям, но теперь они почему-то казались другими. Странными, чуть будоражащими.

И, может, даже немного пугающими. Все эти месяцы — с самого моего приезда на Пограничье — в моем теле жил человек, занятый смертельно важными делами: переговорами, войной, усадьбой, крепостью, волотами, дружиной и еще Матерь знает чем. Князя Игоря Кострова — владыки вотчины и главы рода — стало так много, что понемногу выдавливал из меня не только Стража Тарона, но и обычного юнца восемнадцати с половиной лет от роду. Вместе с положенными юнцу желаниями и помыслами.

А сейчас юнец вдруг проснулся.

Тяжесть Галкиной ноги на бедре, мягкая плоть у плеча, горячее дыхание где-то у ключицы — все это действовало, как… в общем, действовало. И пробуждало такие мысли, которые я еще в прошлой жизни успел записать в странные и ненужные. Дело Стража — война. А остальное…

Остальное только мешает.

— Вот уж не думала, что выйду замуж до лета, — промурлыкала Галка и закинула ногу еще чуть повыше. — Но раз уж так случилось…

— Это не настоящий брак, — проворчал я.

— Знаю. — Она приподнялась на локте — и через мгновение оказалась сверху. Села мне на бедра, развела колени и чуть выгнулась, упираясь ладонями в грудь. — Но у нас еще есть время до утра, чтобы это исправить.

— Матерь… — выдохнул я. — Что ты делаешь?

— Делаю наш брак настоящим. — Галка медленно наклонилась и прижалась губами к моим. — Надо же уважать местные обычаи.

Желание нахлынуло горячей волной — но с ним пришло что-то еще. Едва заметное, но едкое и колючее, как одна фальшивая нота в музыке, которая неслышно играли двое.

Тело реагировало. Но поцелуй так и не дошел до сердца — остался на губах.

И Галка это почувствовала.

Отлипла, приподнялась на руках. Снова заглянула мне в глаза — и я скорее почувствовал, чем увидел в темноте, как у нее меняется лицо. Сначала на нем мелькнуло недоумение, и сразу за ним — обида.

— Да что с тобой не так? — проговорил она чуть севшим голосом. — Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься. Но…

— Это из-за твоей синеглазой княжны? В ней все дело?

Я вдруг улыбнулся — без радости, просто вдруг поняв, что Галка знала меня лучше, чем я сам. А может, просто почувствовала, что творилось внутри, как умела чуять в лесу почти невидимый след.

Я лежал рядом с ней, а мысли уносились далеко-далеко. Сквозь холодный весенний ветер, через десятки километров Тайги, через Неву — к окну на втором этаже господского дома в Ижоре.

У которого меня, может, и вовсе не ждали.

— Ладно, не отвечай.

Галка соскользнула с меня и села сбоку на постели. В темноте было плохо видно, но мне показалось, что она усмехнулась — той самой кривой усмешкой, за которой обычно прятала все, что хотела спрятать.

— Она мне сразу не понравилась. Давно думала при случае перерезать ей жилы и оставить в Тайге.

— Что? — мрачно поинтересовался я, — Такое ваши обычаи тоже подразумевают?

— Да нет у нас никаких особых обычаев, князь. — Галка засопела. Не возмущенно, а устало — будто ей вдруг надоело разговаривать. — Каждый сам себе хозяин. И ты тоже. И твоя княжна бы ничего не узнала. Таежная жена останется в Тайге. А ты вернешься домой и возьмешь себе обычную. Красивую, с аккуратными белыми ручками.

— Да нормальные у нее руки, — зачем-то буркнул я. — Она, вообще-то, воин и охотница. Как и ты.

Галка не ответила. Только посмотрела — долго, внимательно, будто пытаясь то ли запомнить, то ли разглядеть что-то в темноте. Снова заулыбалась — но перед тем, как она отвернулась, я успел заметить в ее глазах блеск.

То ли отсвет углей, то ли еще что-то — не разобрать.

— Какой ты скучный. — Галка улеглась лицом к стене и рывком перетянула одеяло на себя. — И за этого человека я только что чуть не вышла замуж?

Я не нашел, что ответить — и в каморке вдруг воцарилась тишина. Только потрескивали угли в очаге, и где-то очень далеко внизу между сосен звенел ручей — наверное, тот же, что я слышал, когда мы поднимались.

На узкой постели было мало место, и плечо Галки чуть касалось моего, но я чувствовал, как между нами вдруг пробежала трещина.

Мы лежали совсем рядом. И при этом — далеко.

— Послушай. — Я поднял руку и осторожно поправил волосы у нее на шее. — Я не хотел…

— Все! — Галка дернулась и сердито толкнула меня тем, что у нее располагалось чуть ниже спины. — Спи! И набирайся сил. Или завтра утром Ворон выпустит тебе кишки.

Клеть ткнулась дном в землю, и дерево натужно заскрипело, выпуская нас. И больше никаких звуков не было — словно сама Тайга замерла в ожидании. Только где-то вдалеке кричала какая-то птица — может, та самая, которую я вчера спугнул своей магией — и звенел ручей где-то за соснами.

Вода текла здесь еще со времен конунга Рерика — задолго до того, как в лесу поселился старик, которого вольники прозвали Черным Ефимом. И уж точно до того, как он наплодил несколько поколений Одаренного потомства, взял под свое крыло тех, кто имел причины сбежать подальше от людей, и они вместе построили деревеньку, висящую на ветвях таежных исполинов.

Вода текла — и будет течь дальше. Десять лет, сто, двести — а для кого-то из нас с Вороном все может закончиться уже сегодня.

— Послушай… не стоит его недооценивать., — Галка будто прочитала мои мысли и зачем-то решила подлить масла в огонь. — Твой Дар не знает равных, князь, и твое тело сильнее. Но Ворон опытный боец.

Она говорила это уже не первый раз. Тревожилась — настолько, что сумела заставить себя сделать вид, будто никакого неловкого разговора вчера и вовсе не было. А может, действительно забыла. Мы с Галкой проделали долгий путь вместе, сражались бок о бок, но все же не настолько сблизились, чтобы знать наверняка, что все это значило.

И я — чего уж там — куда лучше умел сражаться, чем возиться с такими тонкостями. Даже за немыслимо долгую жизнь Стража Тарона я не так уж хорошо научился читать людей. Как говорят местные, чужая душа — потемки.

А женщины… Женщины для меня и вовсе оставались закрытой книгой. И Галка — суровая и острая на язык дочь Тайги и внучка таинственного старца — была среди них чуть ли не самой загадочной. И вполне может статься, что для нее болтовня про брак и все остальное было лишь способом немного развлечь себя перед сном.

Так или иначе, сейчас ее явно куда больше беспокоил исход поединка.

— Да ладно тебе, — Я легонько толкнул ее плечом. — В свое время я сдернул его с ящера и неплохо намял бока. Справлюсь и в этот раз.

— Очень надеюсь, — проворчала Галка. — Но не будь так самоуверен, князь. Ворон умеет драться. И нож — его любимое оружие. А у тебя, насколько мне известно, инструмент посолиднее.

Звучало двусмысленно. Я не сумел сдержать улыбку, и Галка улыбнулась в ответ — но тут же снова нахмурилась.

— Хватит скалиться! — Она легонько ткнула меня локтем под ребра. — Вы будете драться без магии. Ошибешься один раз — и Ворон вспорет тебе живот. Сила на твоей стороне, это правда. Но он очень быстр.

— Как ты?

Я вспомнил, как Галка двигалась в бою — размазываясь в воздухе, почти превращаясь в незаметную тень. Я так до конца и не понял, какой аспект питал ее силу, но заклинание определенно было не из стандартного набора. Старик, надо полагать, полтора или даже целых два с лишним века оттачивал мастерство, изобретая магические фокусы, о которых великие умы из московской Академии даже не задумывались.

И научил своих детей — если не всему, то многому. Галка была самой способной — не случайно именно ее дед считал любимой внучкой и отправил на Пограничье — но уж точно не единственной. Ворон, похоже, тоже умел носиться по Тайге на сверхчеловеческой скорости, становясь почти невидимым для глаз обычных людей.

— Быстрее, — Галка нахмурилась еще мрачнее. — Он проворнее меня — и намного опаснее. Среди детей старика есть те, чей Дар сильнее. Но второго такого же злобного и мстительного ты не найдешь.

Это я уже успел понять — судя по тому, как настырно Ворон нарывался и в нашу первую встречу, и во вторую, и вчера вечером. С тех пор, как старик ослаб от прожитых лет, а Галка осталась на Пограничье далеко отсюда, он наверняка привык считать себя чуть ли ни единоличным хозяином Тайги к северу от Котлина озера, и появление сильного Одаренного его уж точно не обрадовало.

Особенно после моих фокусов с Крушителем.

— Понял, — я кивнул. — Угнаться за ним будет непросто. Но я все же постараюсь.

— Постарайся.

Галка шла рядом, чуть отставая — на полшага сзади, с левой руки. Только сейчас все же решила обойтись без нежностей и напоминала скорее не женщину при своем законном… ладно, почти законном муже — а секунданта при поединщике.

— Мне бы не хотелось до старости сидеть в этой глуши. Да и остальные уже…

Договорить она не успела. Впереди в сотне шагов вспыхнули факелы, озаряя сцепленные ржавым железом верхушки частокола. Ящеры в загоне тут же отреагировали на родную стихию — за стеной послышалось беспокойное шипение, и вверх поползли темные струйки дыма, щедро разбавленные искрами.

Но пламя зажгли явно не змиуланы — слишком уж аккуратно сработал аспект. Я осторожно прощупал Основой и нашел с десяток слабеньких Одаренных. Даже странно — с притоком свежей крови в Тайге за Котлиным озером было так себе, и немалая часть местной публики наверняка приходилось старику родней, однако силы, подобной его, не оказалась ни у одного, считая даже Галку.

Впрочем, это само по себе могло ничего и не значить. Как и служительницы Праматери — вроде Иларии или самой матушки Серафимы — Одаренные из числа таежных бродяг обладали своей, особой магией, которая имела не так уж много общего с привычными мне заклинаниями и рангами. Да, прятаться и нападать исподтишка они, пожалуй, умели куда лучше, чем сражаться в честном бою, однако в схватке на ножах мое преимущество сойдет на нет.

Галка определенно не стала бы так нервничать, будь Ворон мальчиком для битья.

— Пойдем! — Седоусый появился из ниоткуда. Не вышел из-за огромной сосны, а будто соткался из утреннего тумана, появившись прямо у нас на пути. — Тебя уже ждут.

Я молча кивнул и двинулся следом. Через полсотни шагов звон ручья и ворчание змиуланов осталось за спиной, и дальше мы шагали уже в полной тишине. Тайга еще толком не проснулась, а стук ботинок тонул в мягкой подстилке из иголок и мха. Вел седоусый уверенно — этой тропой здесь ходили годами. Галка держалась чуть позади и то и дело оглядывалась, однако у меня на этот раз не было ощущения, что кто-то наблюдает из «гнезд» или выцеливает из фузеи. Нет, сейчас сверху никто не смотрел.

Потому что все собрались внизу.

По размерам площадка впереди вполне тянула на не самого скромного размера поляну, однако вместо неба над ней был все тот же потолок — могучие ветви где-то там, наверху, покрытые густой хвоей. Над Тайгой, может, уже и всходило солнце, однако сюда его лучи не пробивались, и единственным источником света оставался огонь.

Восемь факелов на высоких палках стояли по периметру, освещая круг поперечником в полтора десятка шагов. Видимо, именно здесь местные и устраивали полноценные сборища, ритуалы и еще Матерь знает что — судя по тому, как они вытоптали плотный таежный мох, который так далеко на севере наверняка рос впятеро быстрее, чем за Невой.

Вокруг толпились люди. Я насчитал где-то сотню — вместе с детьми, женщинами и стариками. Все смотрели с любопытством. У кого-то оно явно было разбавлено злобой — густой, почти осязаемой — видимо, друзья Ворона еще не успели забыть, что случилось осенью, перед тем, как старик вызволил их из плена. Кто-то, возможно, видел в этом шанс убраться отсюда, а не ждать, пока его сожрет бес, чайка размером с грузовик или еще какая-нибудь гадость.

Однако победы мне точно никто не желал.

На мгновение где-то на задворках сознания мелькнула недобрая мысль — чего ради играть по чужим правилам? Одно заклинание — Инферно, в полную силу, чтобы уж точно сработало и размазало жалкие Щиты местных Одаренных — и передо мной вместо площадки для поединков будет выжженная дотла земля с кучей почерневших костей. Проблему можно решить куда проще, без всех этих разговоров и возни с ножами.

Но я проделал путь через Тайгу не для того, чтобы устраивать бойню.

— Все-таки пришел? Отлично. А я уже успел подумать, что ты сбежал ночью.

Ворон стоял на другой стороне неровного круга. Уже готовый к драке, обнаженный по пояс. Невысокий — на голову ниже меня — но крепко сбитый, будто выросший прямо из корней могучих сосен, чьи кроны нависали над нами. Под чуть влажной от пота кожей в отблесках факелов вальяжно двигались мышцы — плотные, тяжелые. От такого сложения скорее ждешь незаурядной силы, но уж точно не скорости.

Однако я помнил предупреждение Галки. И знал, что этот немолодой и напрочь лишенный всякого изящества пень умеет двигаться на скоростях, недоступных простым смертным.

А может, и мне.

Но если тело Ворона уже понемногу разогревалось перед дракой, то лицо оставлось спокойным и почти неподвижным, будто вырезанным из дерева. Он все для себя решил. Неважно когда — после той встречи на берегу Котлина озера, по дороге, этой ночью… А может, прямо сейчас, когда увидел меня. В его глазах его не было ни азарта, ни даже настоящей злости — только расчет.

Холодная как лед уверенность — если не в своих силах, то в намерениях точно. Ворон неторопливо скользнул взглядом по площадке, а потом и по мне, будто уже примеривался, где именно пройдет его клинок, когда настанет время драться.

— Что ж, приступим.

На этот раз голос раздался с другой стороны площадки — усталый, хриплый, будто его обладатель не спал уже целую вечность. Толпа почтительно расступилась, и в круг шагнула тощая фигура с клюкой. Когда-то высокая — с Горчакова, не меньше — но теперь сгорбленная. Старика тянули к земле не только прожитые годы, но и какой-то невидимый груз — настолько тяжелый, что тот едва мог его нести.

Каждый шаг давался с трудом — но старик все-таки шел.

— Раз уж вы оба нашли причины отправить друг друга на тот свет — я не стану препятствовать. — Он обвел площадку тяжелым взглядом, и толпа притихла. — Однако прослежу, чтобы поединок прошел по нашим обычаям, и никто не посмел нарушить уговор. Возьмите свое оружие.

Старик был нисколько не рад тому, что сейчас случится. Может, даже пытался отговорить Ворона и его молодчиков. Но, видимо, понял — иного выхода нет.

Я подошел чуть ближе, и в руках старика появилась тряпица — грязновато-серая, кое-где протертая чуть ли не насквозь и с темными пятнами по краям. Здоровой рукой он развернул ее, держа за угол, и что-то тускло блеснуло в полумраке, отражая свет факелов.

Два ножа — не из кресбулата или стали, а из какого-то камня. Серого, с темно-красными прожилками, будто уже вкусившего чьей-то крови. Клинки не отличались изяществом, а кромки лезвий выглядели так, будто материал сначала долго держали в огне, потом раскололи и уже после этого без спешки выводили форму будущего оружия каким-нибудь резцом или еще Матерь знает чем. Так давно, что старик сам вполне мог отправлять им на тот свет таежных тварей или врагов из числа людей — лет этак сто назад.

Рукояти — тонкие кожаные полоски, потемневшие от времени и намотанные на камень в несколько слоев. Оба ножа явно делали почти без инструментов — однако они получились настолько похожими друг на друга, что наверняка не обошлось без магии.

Чары я чувствовал. Правда, не сумел ни разобрать контур, ни даже нащупать аспект. Магия то ли стерлась за долгие годы, то ли пряталась, чтобы не выдать свои тайны раньше времени.

Судя по хмурой физиономии, Ворон сейчас тоже пытался понять, что скрывается под серым камнем — и тоже неудачно. Видимо, поэтому и решил не затягивать: схватил нож, что лежал на тряпице чуть ближе, и, развернувшись, зашагал обратно на свое место.

Я кивнул. Но перед тем, как взять оружие, тоже решил разоблачиться — чтобы никто ненароком не подумал, будто я надеюсь, что одежда меня защитит. Я стащил через голову рубаху, оставшись в одних штанах — и по толпе за спиной старика пробежал шепот.

Местные жили в непростых условиях, и крепкое тело не было среди них редкостью. Но я демонстрировал нечто качественно иное. Не просто мускулы, а кондиции, которых большинству даже самых крепких атлетов не достичь никогда. Сила Стража возвращалась медленно, не торопясь — однако уже понемногу перекраивала внешнюю оболочку под то, с чем привыкла существовать. Могучий и совершенный инструмент. Живую машину войны — единственный вид плоти, способный вместить и удержать истинную мощь первородного пламени.

Тело Игоря Кострова еще не вышло за пределы, установленные природой для простых смертных — но приблизилось к ним вплотную.

Но Ворон, если это и произвело на него впечатление, внешне не проявил его никак — все так же стоял, куда больше внимания уделяя своему оружию, чем тому, что происходило вокруг.

Я кивнул старику и взял второй нож. Рукоять легла в ладонь как влитая, магия едва заметно шевельнулась, и камень тут же тускло замерцал кровавыми прожилками, отзываясь на прикосновение. Оружие оказалось удобным и хватким, но довольно увесистым — куда, тяжелее, чем должен быть клинок такой длины.

Будто где-то внутри камня скрывалось что-то куда древнее и опаснее чар.

— Я, Ворон, сын старшей крови, охотник, защитник и хранитель Тайги, брат своих братьев, знающий, приручивший змиулана, — Ворон шагнул вперед, прокрутив нож в пальцах. — Бросаю вызов. Твое слово, князь.

Фраза вышла громоздкой и чересчур пафосной, и даже в толпе под оранжевым светом факелов прозвучала чуть фальшиво, будто напоказ. Ворон явно отрепетировал ее заранее, однако меня положенному по случаю церемониалу научить не потрудились — так что пришлось импровизировать.

— Я, князь Игорь Костров, глава рода и правитель вотчины, Одаренный, приручивший огневолка. — У меня получилось чуть короче и без лишних завитушек — но тоже неплохо. — Принимаю твой вызов.

— Приступайте. — Старик отступил назад, опираясь на клюку. — И пусть боги будут свидетелями вашего спора, и пусть победит достойный.

Вот и все. Ни долгих речей, ни попытки примирить поединщиков — ничего подобного. Не знаю, насколько древнюю версию дуэльного кодекса он притащил в Тайгу полтора-два века назад, но за эти годы обычай упростился до невозможности.

Впрочем, будто болтовня на полчаса и наличие пары секундантов могли что-то изменить.

Не успело эхо слов старика затеряться вдалеке среди сосен, как схватка началась. Ворон не стал выписывать кругов, прощупывая меня издалека. Вместо этого коротко выдохнул, подобрался.

И рванул вперед, взрывая утоптанный мох подошвами ботинок и на ходу превращаясь в бестелесную серую тень.

Я едва успел убраться в сторону — медленнно и неуклюже, едва не споткнувшись об некстати подвернувшуюся под ногу палку. Галка не ошиблась: Ворон двигался на скорости, недоступной даже ей. Так быстро, что я просто-напросто перестал видеть перед собой человека или даже темный силуэт — только размазанную в пропахшем дымом от факелов воздухе тень, мелькнувшую сначала впереди — и тут же справа, уже за моим плечом.

Ворон опередил даже Основу. Та только-только выплеснула ману в жилы, наливая тело мощью и жаром — а он уже разворачивался для новой атаки.

— Будьте осторожны, князь. — На мгновение силуэт соткался из теней обратно в человека — ровно настолько, чтобы усмехнуться. — Кажется, вы порезались.

Я не успел заметить, как чужой клинок коснулся плоти. И только сейчас увидел: плечо рассечено, а по руке к локтю течет тонкая струйка. Не глубокая рана, не самая страшная, и ощущение даже чуть запоздало — боль докатилась только сейчас.

И скорее подхлестнула, чем испугала. Будто напомнила: не спи.

Думай лучше. Злись, если хочешь — но не теряй голову. Ты уже успел убедиться, какой он быстрый, и вторая ошибка может стать последней.

Ворон стоял в трех шагах — снова уже человек, а не тень. На его губах не было ни усмешки, ни торжества. Только то же выражение, с каким он шел к арене: спокойное, почти неподвижное лицо и лед в глазах. Он не радовался, что оставил за собой первый удар — просто отметил перед тем, как напасть снова.

Это было хуже усмешки. С тем, кто красуется, можно играть на самолюбии. С Вороном — вряд ли.

Я двинулся вперед сам — пока он не успел занять центр круга, откуда удобно бить в любую сторону. Черпнул из резерва, разгоняясь — и воздух вокруг сгустился. Чей-то крик растянулся в протяжный стон. Огонь на ближайшем факеле застыл оранжевой кляксой — я видел, как искры медленно ползли вверх, мешаясь с почти неподвижными клочьями дыма. Лица людей превратились в маски: рты приоткрыты, глаза не успевают моргать. В первом ряду седовласая женщина прижала ладонь ко рту — и так и замерла.

Только старик не замедлился. Стоял там же, где и мгновение назад. Оперевшись на клюку, сгорбившись — поза не изменилась ни на волос. Двигался только взгляд: скользнул от Ворона по площадке и потом ко мне. Подбородок чуть заметно повернулся, провожая мой шаг, и седые брови чуть дернулись.

Я скорее почуял, чем увидел — даже сейчас, на запредельных скоростях старик существовал в одном темпе реальности со мой и Вороном, оставаясь единственной точкой, где мир не залило густой патокой.

И видел все — каждое движение.

Я рванул вперед скользнув по мху подошвами ботинок. Теперь Ворона было видно — не человеком, тенью, но все же с уловимыми очертаниями. Обычными остались только глаза, и в них впервые мелькнуло что-то, чего раньше не было. Еще не страх — тревога. Я двигался не так быстро, как он, но все же проворно — а значит, фокус не сработал так, как должен был.

Но если Ворона это и смутило, то ненадолго. Он перетек в сторону, выбросил руку с ножом — и я снова не успел.

По груди хлестнула горячая полоса, и когда я развернулся, а мир вернулся к нормальной скорости, из нее уже хлынуло, заливая живот и пряжку на ремне. Толпа охнула слитно, в один голос. Кто-то справа радостно крикнул, не сдержавшись. Но несколько лиц, наоборот, потемнели — то ли от удивления, то ли от досады. Видимо, сегодняшнее представление оказалось кому-то совсем не по душе.

Или у Ворона здесь было куда меньше друзей, чем он думал.

Только Галка осталась невозмутимой.

— Осторожнее. Следи за руками — туда он ударит в первую очередь. В ближнем бою ты его раздавишь, но десяток таких порезов — и истечешь кровью, как свинья.

Я слышал ее даже сквозь шум — будто тихий голос звучал прямо в голове. Может, так оно и было — старик знал фокусы и покруче, и ему наверняка хватало времени научить любимую внучку паре-тройки — хотя бы самых незамысловатых.

Впрочем, про порезы я уже сообразил и сам. Они не выглядели опасными и едва ли могли навредить мне всерьез, но с каждым тело покидала не только кровь. Уходили силы, уходила мана — та самая, что позволяла двигаться быстрее и бить так, что одного удара кулаком, без всякого ножа, хватило бы переломать Ворону половину ребер. Магия бурлила в жилах, изо всех сил пытаясь залатать раны, но не успевала — клинок Ворона порхал быстрее мысли.

— Что такое, ваше сиятельство? — Ворон усмехнулся и перебросил нож из правой руки в левую, а потом обратно. — Уже начинаете уставать?

— Даже не разогрелся. — Я кивнул на пустой пятачок между нами. — Продолжим?

Упрашивать не пришлось.

Все вокруг снова загустело, и над землей скользнула серая тень. На этот раз я не стал уходить — встретил в лоб, всем весом и всей силой, что еще осталась. Мы сшиблись так, что на миг потемнело в глазах. Я почувствовал, как левое плечо Ворона врезалось в грудь. Он шел низко, то ли метил под ребра, то ли думал подрезать сухожилие на ноге. А может, просто думал свалить меня, взяв разгон — но вместо этого сам отлетел в сторону. Упал на колено, оперся ладонью о мох — и снова поднялся.

Но уже не таким уверенным, как был в начале поединка.

— Я могу продолжать это бесконечно, — выдохнул он, сплевывая. — А ты? У тебя кровь течет.

— У тебя тоже.

Не так, как у меня, куда меньше, но текло — шее и груди, откуда-то из-под уха, тоненькими струйками. По толпе прокатился шепот, и кто-то охнул — удивленно и встревоженно.

Ворон, самый сильный и опытный боец из всей лесной братии, тоже оказался уязвим.

Я взглянул на нож в своей руке. Темно-красные прожилки в сером камне светились чуть ярче, чем перед поединком. Будто магия пила не только ману из Основы, но и кровь. Не особо разбираясь, чья она и откуда взялась — осталась на лезвии или просто стекла по рукояти. Что бы ни делали эти чары, создавали их явно не с добрыми намерениями. Видимо, как раз для таких поединков, чтобы никому не пришло в голову сбежать или сдаться. Оружие, хоть и древнее, ложилось в ладонь продолжением руки и той злобы, которая бурлила внутри.

У нас обоих.

Глаза Ворона вспыхнули, и нож в его пальцах отозвался — заиграл темно-красным.

— Клянусь, сегодня боги получат славную жертву!

Он снова рванул вперед. Но теперь уже без расчета — с чистой ненавистью. Лез, не жалея себя и разгоняясь так, что казалось — мой клинок просто пройдет сквозь тень, не зацепив смазанного в движении тела.

Но это была лишь иллюзия. Даже превратившись в силуэт, враг оставался существом из материального мира. И каждый раз, когда нож встречал плоть, удар отдавался, как ему и положено — тяжело, плотно, до боли в суставах, когда Ворон успевал ускользать от острия, подставляя под мою руку локоть или плечо — крепкие, как корни сосен, что закрывали небо над нами.

Крепкие — но все же уязвимые.

Один раз я зацепил его поперек живота — клинок скользнул по ребру и ушел, оставляя за собой тонкую красную дорожку. Ворон не вскрикнул. Его нож в ответ дважды чиркнул меня — по груди и снова по плечу, чуть ниже первого пореза. Каждое касание выпивало по глотку сил, и я уже не различал, своя на мне кровь или чужая. Только горячее, текущее по коже — везде и сразу.

Несколько мгновений мы кололи и кромсали друг друга, а потом разлетелись по краям круга, будто неведомая сила швырнула нас в разные стороны. Факелы плеснули искрами, глотая хлеставший из меня аспект, и я только сейчас понял, как много потратил. Утоптанный мох под ногами шел пятнами — столько на него вылилось крови.

И не только моей.

У Ворона прибавилось порезов, и некоторые выглядели достаточно серьезными, чтобы уложить и обычного человека, и Одаренного. Но только не того, чье упрямство сильнее боли. Он тяжело дышал, волосы слиплись — то ли от пота, то ли от крови — но смотрел так, будто готов был продолжать эту смертную пляску до следующей зимы.

— И это все? — выдохнул Ворон. — Все, на что способен великий князь Костров, легенда Пограничья?

— Лишь малая часть, — усмехнулся я. — Хочешь увидеть настоящую силу? Что ж — смотри!

Я стиснул рукоять и выпустил мощь. Не заклинание — чистый аспект. Ту самую энергию, что позволяла Ворону носиться серой тенью. Ударить его магией я был не вправе, но кое-что сделать все-таки мог.

На мгновение вокруг стало светло, как в полдень. Нет, даже светлее — кто-то в первом ряду отступил, кто-то прикрыл лицо, а несколько человек хором вскрикнули и попятились, зажимая ладонями глаза.

И не успели увидеть, как раны на моей груди и плече вспыхнули ослепительно-белым пламенем. Я сам не знал, какой аспект освобождаю — то ли Огонь, то ли Жизнь. А может, и Эфир, связавший их воедино — магии вылилось столько, что она в считанные мгновения остановила кровь. Не лечила — на это понадобилось бы время, которого у меня не было — просто закрывала порезы, прижигая истерзанную оружием Ворона плоть изнутри, будто раскаленным железом.

— Давай. Иди сюда. — Я отступил на шаг и перехватил нож клинком вниз. — Пляши, прыгай — тебе не победить.

Тяжесть в груди исчезла. Дыхание выровнялось, а кровь больше не струилась по коже, в мгновение ока застыв и высохнув темными полосками. От резерва не осталось и трети, но боль ушла — и возвращаться уже не собиралась.

Краем глаза я увидел, как старик чуть склонил голову. И снова замер, опираясь на клюку — неуклюже и грузно, будто вес собственного тела вдруг стал для него непосильной тяжестью.

В отличие от остальных, он уже знал, чем все закончится.

Ворон бросился на меня. На этот раз так быстро, что полы ветхого одеяния старика дернулись от ветра, а по утоптанному и залитому кровью мху пробежала волна, расходясь в стороны. Ее-то я и увидел — сам враг почти исчез, не оставив и силуэта.

Но к этому фокусу я был готов.

Отступил на полшага в сторону, освобождая себе место. Черпнул из резерва — полной горстью, почти все, что осталось — и выставил руку навстречу тени за мгновение до того, как она обрела плоть, превращаясь в нацеленный мне в шею клинок.

— Попался, — усмехнулся я.

И сжал пальцы вокруг запястья. Раздался хруст, Ворон заорал и уронил нож в мох между нами. Но сдаваться не собирался: стиснул уцелевшую руку в кулак и несколько раз заехал мне по ребрам. С такой силой, что наверняка сумел бы погнуть стальную кирасу.

Но мое тело еще переполняла магия, и удары я почти не почувствовал. Наверняка каждый еще аукнется потом — синяками и тягучей болью, с которой вряд ли справится даже аспект Жизни, но сейчас это уже не имело никакого значения. Я крутанулся не месте и врезал рукой с ножом снизу в челюсть. Не острием — костяшками кулака, опрокидывая Ворона на спину.

По рядам прокатился крик.

— Вот и все.

Я склонился над поверженным врагом и нацелил каменный клинок в ямку между ключиц. Ворон хрипло дышал, выплевывал кровь — похоже, один из моих ударов повредил что-то внутри. Места было достаточно, однако он не пытался отползти, и смотрел не на мое оружие, а в глаза.

— Не я начал все это, — Я опустил руку с ножом. — Однако меня учили не только драться, но и быть милосердным. Нам нет нужды убивать друг друга.

— Хватит болтать. — Ворон чуть шевельнулся и стиснул зубы, сдерживая рвущийся наружу стон. — Прикончи меня.

— Я мог бы. Но не стану. — Я покачал головой. — Твоим людям еще нужен защитник. А мне пригодится человек, который сможет провести всех через Тайгу, не потеряв по пути половину.

Толпа вокруг смолкла. Сотня человек — и ни одного звука, кроме хриплого дыхания Ворона и треска факелов. Старик чуть выпрямился, насколько позволяла больная спина, но не сказал ничего. Только посмотрел — сначала на меня, потом на Ворона, и едва заметно опустил голову.

В глазах Ворона на мгновение мелькнула… Нет, не радость. И не надежда — скорее, понимание, что выход есть. Что можно прямо сейчас протянуть мне руку, встать, перевязать раны, напиться воды из ручья.

И жить. Не так, как прежде, в другом месте, по другим правилам — но все-таки жить.

Однако Ворон выбрал другое.

— Скорее небо упадет на землю, — глухо проговорил он, — чем я стану служить тебе, князь!

И не успел я дернуться, как левая рука Ворона схватила мое запястье — чуть выше пальцев, сжимавших нож. И вторая, искалеченная, неуклюже накрыла ее сверху. Ладони скользили от крови, но сил все-таки хватило.

Каменный клинок вошел в грудь по середину. Ворон с хрипом выгнулся, насаживаясь на острие. Не дернулся, не упал, а сам рванул вверх, будто помогая ножу пройти поглубже — чтобы наверняка достать до сердца. И только после этого пальцы на моей руке разжались, и могучее тело обмякло. Рот открылся, но крика не было — только короткий выдох, в котором я не разобрал ни слова, ни звука.

И так же тихо было вокруг — никто не проклинал меня, никто не плакал, никто не бежал проверить, не теплится ли еще жизнь в том, кто сам выбрал свою участь. А может, я просто не обратил внимания — вместо этого почему-то пытался разглядеть в угасающем взгляде хоть что-то.

Не разглядел. Застывшие глаза Ворона смотрели вверх, сквозь меня.

Туда, где за густыми кронами сосен пряталось небо.

Между сосен тянулся караван. Длинный, неторопливый — такие, наверное, ходили по этим краям еще до того, как с севера нагрянула Тайга, и варягам пришлось бежать за Неву. Только вместо лошадей по бокам шагали змиуланы, а вместо рабов и купеческих обозов — лесная братия, уносящая на себе все, что нажила за полтора с лишним века.

Ящеров у соплеменников Галки осталось совсем немного — от силы полтора десятка, и на каждом ехал боец с фузеей или винтовкой, а на некоторых — самых крупных и норовистых — и по двое. Пять или семь всадников ушли вперед, в авангард, а остальные прикрывали колонну с флангов.

Народ попроще ехал на… больше всего здоровенные тонконогие животные напоминали лосей — только измененных аспектом почти до неузнаваемости. Я успел повидать в Тайге за последние недели всякое — от змиуланов до бесов и прочих крылатых тварей размером с грузовик — но эти, признаться, меня впечатлили.

Спокойные, могучие, с вытянутыми тяжелыми мордами и глазами, в которых не было ни капли той хищной злобы, которой в Тайге обычно дышало все живое. У самых крупных самцов размах рогов был метра в три, если не больше — гиганты то и дело цеплялись ими за деревья, оставляя на коре глубокие шрамы. Лоси несли на себе скарб: тюки и мешки, свернутые рулонами шкуры, сундуки, обтянутые ремнями, бочки с какой-то дрянью, котлы, оружие, связки стрел и еще Матерь знает что. Уходя, местные хватали все, что не было приколочено, оставив жилища на ветвях с голыми стенами.

Люди — особенно те, кто шагал в хвосте каравана — еще оглядывались, пытаясь отыскать глазами свои домики. Но уже не могли: избушки на ветвях сосен сначала превратились в спичечные коробки, а потом и вовсе исчезли — внезапно, без предупреждения. На смену знакомым лесным исполинам пришли другие, и стоило нам отойти от поселения на пару километров — Тайга его поглотила.

Будто никто здесь никогда и не жил.

Лесная братия отвоевала у местной природы крохотный клочок земли — но за его пределами люди уже не имели власти. И теперь мы ступали там, где Тайга осталась точно такой же, какой она была до старика. До Рерика.

До того, как в лесу зажглись первые костры.

Чужая земля давила. Не злобно — равнодушно. Тяжелой зеленой хвоей наверху, исполинскими стволами по бокам, влажным мхом, в котором вязли лапы змиуланов, копыта лосей и сапоги. Давила звуками — теми, что слышишь не только ушами, но и порой всем телом.

Между крон, высоко над нашими головами, промчалась большая тень. Несколько всадников коротко свистнули, и люди тут же без суеты подтянулась к стволам, уводя лосей и ящеров с открытого места. Через мгновение тень исчезла, и караван так же спокойно вернулся на тропу.

Без лишних разговоров — будто такое случилось уже в тысячный раз.

На Пограничье появление огромной крылатой твари с аспектом было событием — достаточно важным, чтобы поднять в ружье всю дружину или гарнизон крепости. А здесь люди десятилетиями жили бок о бок с гигантами, которые и не снились лесорубам из Отрадного и даже вольникам, забиравшимся далеко за Неву.

Караван понемногу уходил в низину. Впереди, шагах в двухстах, что-то происходило — не суета, скорее любопытство: всадники замедлили ход, кто-то показывал пальцем. Несколько человек сняли с ремней фузеи, но остальные только наклонялись в седле, чтобы лучше разглядеть.

Я стукнул ящера пятками по бокам — тот огрызнулся, выдыхая дым с горячими искрами, хлестнул хвостом по ноге, но потом все-таки прибавил шагу. Ветки скользнули по плечам, и я выехал на открытое место, чуть поднявшись по склону холма.

Сверху было видно лучше.

Сначала показалось, что люди и змиуланы собрались вокруг высохшей лужи. Здоровенной, странной вытянутой форма, словно здесь когда-то прошел…

Нет. Не словно — это и правда был след!

Огромный, давно осыпавшийся по краям и кое-где заросший лишайником и мхом — старый, может быть, оставленный целый год назад. Три пальца — два вперед, один назад, как у птицы, но такого размера, что в отпечатке свободно поместился бы я со своим ящером.

Чуть в стороне, шагах в двадцати, виднелось второе углубление. А за ним, надо полагать, было и третье, и четвертое…

Основа ожила внутри. Бояться мне было нечего — тварь, какой бы исполинской она ни была — давно-давно ушла на север. А может, даже успела издохнуть зимой от мороза или от голода, не отыскав пищи, однако ее след сам по себе был напоминанием, что на землях за Котлиным озером человек — особенно тот, кто явился из-за Невы четыре дня назад — лишь гость, а не хозяин.

И что я со своим рангом Магистра и первородным пламенем в жилах — здесь не самое опасное создание.

И уж точно не самое большое.

Впрочем, такие мысли посещали явно не всех. Мальчишка лет десяти — худой, чумазый, в безразмерной драной рубахе, явно доставшейся от кого-то из старших — спустился вниз и теперь бродил по следу, деловито ковыряя мох на стенках и иногда задирая голову, чтобы посмотреть на края. Мать стояла сверху и, кажется, ворчала — строго, но без особой тревоги в голосе. Видимо, пацан не первый раз лез, куда не надо.

И сейчас старательно делал вид, что не слышит. Пока не подошел рослый мужчина в жилетке, сшитый из обрезков кожи — наверное, отец. Он не повышая голоса сказал что-то короткое и грозное, и мальчишка тут же оторвался от своих исследований и поспешно полез наверх.

Мужчина взъерошил сыну жиденькие темные волосы на макушке, подхватил обеими руками под мышки, ловко забросил на круп бредущего мимо однорогого лося — и сам не торопясь зашагал следом, догоняя супругу — ну, или кем она ему там приходилась.

Ну просто семейная идиллия.

— Моих людей непросто удивить. Они видели и не такое. Пожалуй, даже ребенок.

Тихий надтреснутый голос раздался сзади и чуть выше по склону — и я едва не подпрыгнул в седле от неожиданности. Ящер дернулся, выдохнул из ноздрей две струйки дыма, но тут же успокоился — видимо, сообразил, что нападать на нас никто не собирается.

Старик стоял в десятке шагов от нас, возле молодой сосны, опираясь на свою клюку. Один — без лося и без змиулана. Я на всякий случай даже огляделся по сторонам — но никакой двух или четырехногой скотины под седлом поблизости не топталось.

Я не видел старика с самой отправки из поселения. Пока мы собирались, он сидел между корнями огромной сосны, в тени, и, кажется, дремал — закрыв глаза, уронив голову на грудь и натянув капюшон чуть ли не до самой бороды. И вдруг оказался здесь, в часе пути, на холме у низины с гигантским следом.

Будто просто-напросто взял и перенесся по воздуху.

И, надо сказать, выглядел старик куда лучше, чем все последние дни. Не помолодел, конечно — годы никуда не делись — но спина чуть разогнулась, глаза прояснились, и дышал он ровно. Уж точно не как положено дышать человеку, который прошел пешком несколько километров по таежному бездорожью в свои почти две сотни лет.

— Мой ящер выдержит двоих. — Я чуть натянул поводья. — Конечно, если…

— Неужели ты еще не понял, князь?

Старик отозвался мягко, без тени упрека — но я почему-то сразу смолк. Все слова вдруг показались лишними — да и самому мне, пожалуй, уже не были нужны объяснения.

Все и так понятнее некуда.

— Ты никуда не идешь, — догадался я.

Не спросил — просто проговорил вслух то, что мы оба и так знали. И зачем-то принялся искать глазами Галку, приподнявшись в седле. Но ее нигде не было — наверное, уже давно уехала вперед с авангардом, и теперь ее ящер неторопливо вышагивал между сосен в полукилометре отсюда.

— Не волнуйся, князь. — Старик едва заметно улыбнулся и качнул головой. — С ней мы поговорили еще вчера. Чтобы тебе не пришлось выслушивать то, что выслушал я.

Я представил себе эту беседу и невольно поморщился.

Галка любила деда. Не просто уважала и почитала как главу поселения и могучего Одаренного — это все, конечно, тоже имелось, но то, что связывало седобородого старца с внучкой, выросшей у него на коленях, было куда тоньше — и куда прочнее. И когда он сказал ей, что останется здесь, в Тайге — вряд ли разговор получился коротким.

И уж тем более он не был простым.

— Спасибо тебе. За это — особенно. — Я со вздохом кивнул. — Но понять все же не могу.

— Всему свое время, князь. — Старик пожал плечами. — Иногда мне кажется, что я прожил на этом свете куда больше, чем… Впрочем, какая разница? Я уже слишком стар для такой дороги. Да и тебе на Пограничье вряд ли нужна дряхлая развалина, которая едва доносит ложку до рта.

— С этим я бы поспорил. — Я прищурился. — Может, ты уже не так силен, как раньше. Зато знаешь многое. Особенно про ту часть Тайги, куда мне предстоит идти.

— Да. Галка говорила.

Старик переступил с ноги на ногу, поудобнее устраивая клюку под локтем. Нахмурился — и на этот раз отмалчивался так долго, что я даже успел подумать — разговор окончен.

— Ты такой же упрямый, как твои отец с братом. А может, и упрямее, — наконец проговорил он — мрачно и тяжело, будто через силу. — Так что отговаривать я не стану — все равно ведь пойдешь.

— Пойду, — усмехнулся я. — Но ты не рад. Считаешь, что это плохая затея.

— Считаю, что есть места, не созданные для человека. И есть законы, которые не следует нарушать. Даже если можешь.

Я молчал. Вопросы роились в голове — про Тайгу, про рунные камни, поставленные то ли варягами, то ли еще Древними. Про то, что пряталось там, за исполинскими соснами далеко на севере. Караван не спешил, и догнать его на ящере не составило бы труда — но я чувствовал, как уходит время. Утекает, как вода сквозь пальцы, и оставляет на эту странную беседу лишь крохотные мгновения.

И я не собирался тратить их на пустую болтовню.

— Ты знаешь, что там? — Я кивнул на север. — За рубежными камнями?

— То, к чему не следует стремиться, князь. — Старик сдвинул седые брови. — Сила слишком большая, чтобы ею мог овладеть смертный.

— И ее охраняют машины Древних?

Я бросил почти наугад — и, кажется, попал. Старик медленно кивнул. Он явно не горел желанием делиться со мной всеми секретами сразу, однако и напускать туману, похоже, не собирался — скорее и правда считал, что еще одно предупреждение будет куда полезнее догадок и мыслей — пусть даже и весьма толковых.

— Откуда они взялись? — спросил я. — Ты знаешь?

— Нет. Да и откуда мне знать? — Старик тихо рассмеялся — видимо, мой вопрос его изрядно позабавил. — Автоматоны появились в Тайге задолго до того, как я построил первую хижину на дереве. За сотни лет. А может, и за тысячи. Война, которая когда-то гремела на севере, может оказаться старше человеческого рода. И уж точно старше всех ваших городов на юге… И она еще продолжается, князь.

Это я уже давно понимал и сам — слишком уж много было совпадений: и машины, бродящие по Тайге, и рубежные камни с угасающей, но еще живой магией — служили одной цели — защищать границу, когда-то проведенную между миром людей и землей, которая принадлежала иной силе.

Чему-то, что столетиями спало далеко на севере — но теперь почему-то решило проснуться.

— Значит, и рубеж, и автоматоны — наследие Древних. — Я потер отросшую щетину на подбородке. — И тебе никогда не хотелось узнать, зачем они создали все это? И что там, за камнями?

— Хотелось. Однако я и в твои годы умел держать любопытство в узде. И доверять мудрости старших. Особенно пока еще не хватало своей.

Камешек в мой огород. Даже сейчас, перед прощанием, старик упрямо продолжал на все лады повторять, что мне — впрочем, как и любому другому — незачем лезть туда, куда пытались пробраться отец с братом. Что Тайга не зря хранит свои тайны, а нарушать покой севера станет или дурак, или тот, кому почему-то надоело жить.

— Кто бы ни поставил рубежные камни — поставил их там не просто так, — со вздохом продолжил старик. — И пусть их магия ослабела, она еще поработает — десять лет, сто. А может, и двести — если повезет.

— Куда меньше. Судя по тому, что творится в Тайге, такие твари, — Я кивнул в сторону низины, где бредущие фигуры огибали с двух сторон огромный след, — уже доходят до Пограничья. И боюсь, что скоро с севера заявится кое-что похуже.

— Может, и так. — Старик не стал спорить. — Но я бы не сохранил свой народ почти две сотни лет, князь, если бы лез, куда не следует. Даже самым могучим стоит порой помнить о смирении. — Он улыбнулся. — Впрочем, ты все равно поступишь, как задумал.

Я молча кивнул. Нравилось это старику или нет — ответы на все мои вопросы лежали там — за каменными громадинами с древними рунами на боку и соснами еще тех, что нас сейчас окружали.

И мои отец и брат отдали жизни не для того, чтобы я отступил сейчас.

— А мне остается только пожелать тебе удачи, князь. — Старик подался вперед, еще сильнее опершись на клюку. — Держи молот под рукой, когда пойдешь на север. И береги Галку — она единственная, кто поможет тебе за рубежными камнями.

— Обещаю. — Я склонил голову. — Слово аристократа.

— О большем я не прошу.

Старик медленно кивнул. А потом вдруг выдохнул и сгорбился, будто разговор забрал у него последние силы. Ветер легонько покачивал ветки молодой сосны и трепал траву у его ног.

И только одеяние старика оставалось неподвижным.

Я моргнул, не веря собственным глазам. Взглянул вниз — туда, где должны были отпечататься следы клюки и ботинок на мягком, влажном мху, но ничего не увидел. Вообще ничего — земля осталась нетронутой.

Потому что никого там не было.

Я украдкой ущипнул себя за тыльную сторону ладони — больно, по-настоящему. Потом перевел взгляд обратно — старик все так же стоял на склоне, опираясь на клюку. И все так же смотрел на меня, только теперь в его глазах едва заметно искрилось веселье. Спокойная и чуть усталая радость человека, которого наконец-то поняли.

— Давно догадался? — улыбнулся он.

— Только что. — Я поморщился и еще раз покосился на мох под его ногами — хотел убедиться, что не ошибся. — Дух отдельно от тела. Это значит?..

— Неважно, что это значит. — Старик поднял голову, подставляя лицо солнечным лучам, и блаженно зажмурился — будто и правда мог почувствовать тепло и свет. — Мы с тобой больше не увидимся, князь. Так что пора попрощаться.

У меня осталась сотня вопросов — и не только про Тайгу, древние механизмы и рубежные камни, которые веками оберегали мир людей от того, что пряталось далеко на севере. Сотня — а может, и целая тысяча, но я не успел задать и одного. Караван уходил вдаль, и последние фигуры людей и тварей уже поднимались из низины в полукилометре отсюда. Если я хотел догнать своих — нужно было трогаться сейчас.

Старик молчал — не торопил, но и не удерживал. Видимо, просто решил дать мне время сообразить, что разговаривать нам уже не о чем.

Я кивнул ему. Поднял ладонь — то ли в прощальном жесте, то ли просто чтобы не сказать больше ничего лишнего. Развернулся, потянув поводья, и тронул ящера пятками. Тот недовольно заворчал — но все же двинулся по склону вниз, выискивая следы ушедших собратьев.

Я ехал, глядя перед собой — но через полсотни змиулановых шагов все же обернулся.

На холме у молодой сосны, никого не было. Старик ушел — слился с Тайгой, которой отдал большую часть своей немыслимо долгой для человека жизни, не оставив ни клюки, ни даже следов на земле. Однако меня почему-то не покидало ощущение, что он все еще где-то здесь. Не за спиной, не рядом — но все еще наблюдает.

Оттуда, куда нет дороги даже самым могущественным из людей и Стражей.