1926 год. Разработана первая вакцина от коклюша, американский геронтолог Рэймонд Перл публикует книгу "Алкоголь и долголетие", а Зельман Янкелевич Ваксман описывает ферменты.
Сергей Травин — шофёр скорой помощи. После событий лета 1925 его жизнь кажется размеренной: ночные вызовы, спасение раненых, московские улицы под снегом. Но всё меняется, когда он привозит в больницу умирающего старика.
Пролог.
Зима на третий год советской власти выдалась лютой, с декабря термометры застыли на отметке минус тридцать, к январю температура упала до тридцати пяти, и начала расти только во второй декаде февраля. Первыми почувствовали приближение холодов беспризорники, они ещё начиная с конца сентября перебирались в тёплые края на крышах поездов и в товарных сцепках, следом потянулись те, кто имел возможность уехать в деревню или ещё куда подальше, но таких среди горожан осталось немного, после революции население Москвы уменьшилось вдвое, оставшиеся кое-как выживали в холодных, без воды и электричества домах. В сильные морозы воздух над городом застывал в стеклянной неподвижности. Дым из труб падал вертикально вниз, не разгоняясь ветром, и ложился на снег чёрной коркой, на Арбате лошади валились в снег прямо на ходу, копыта примерзали к наледи, а из ноздрей валил пар, густой, как из паровозной трубы. Рабочие, служащие учреждений, подёнщики и прочие занятые граждане шли на работу, а потом стояли за скудным пайком, закутавшись в обноски и обложившись газетами, которые служили теперь не для чтения, а для спасения от холода, после вынужденных вылазок бумажная подкладка сгорала в буржуйках. На Сухаревке, несмотря на мороз, толпился народ, горожане обменивали последние вещи на муку из кормовой пшеницы пополам с соломой, которую свозили на рынок мешочники из соседних областей. Деньги с каждым днём по цене приближались к бумаге, на которой их печатали, пайки у рабочих сокращались до полуфунта хлеба в день, мебель, какая ещё оставалась, исчезала в буржуйках, за связку дров на улице могли убить.
Тем не менее жизнь не прекращалась, работали театры, больницы и даже два цирка, родильные дома не оставались без пациентов, в разрухе и нищете советская власть находила силы, чтобы хоть как-то поддержать трудящихся, милиция ловила бандитов, создавались коммуны для беспризорников, а в Сокольниках, в бывшей даче купца Лямина, в лесной школе для детей на Новый год устраивали ёлку.
По Пречистенке, некогда парадной московской улице, где до революции прогуливались дамы в норковых манто и бриллиантах под руку с офицерами в галифе, теперь ползли тени. Самые страшные морозы прошли, на улице немного потеплело, и люди вылезали наружу, по своим нехитрым делам. Женщина в потрёпанном бобровом пальто, на котором мех местами вылез клочьями, обнажая серую подкладку, тащила за верёвку самодельные санки. На ногах у прохожей были ботинки с дырой у большого пальца, заткнутой ватой и обмотанной брезентом. Лицо исхудало, скулы торчали, глаза горели отчаянным лихорадочным огнём, в свои тридцать пять женщина выглядела старухой. Она свернула в Еропкинский переулок, где стоял двухэтажный флигель с облупившейся штукатуркой. Окна первого этажа были заколочены досками, но в щель между ними сочился слабый свет керосиновой лампы. Женщина постучала три раза коротко и два длинно, после долгой паузы заскрипела задвижка, дверь приоткрылась на два пальца.
— Кого Бог послал? — проскрипел голос из темноты.
— Это я, Афанасий Кузьмич, Болотникова Анна Георгиевна, — женщина дрожала с мороза, губы еле двигались.
Дверь отворилась шире. Внутри пахло нафталином и махоркой, возле печки-голландки, обложенной изразцами с потрескавшейся глазурью, сидел старик лет семидесяти, с лицом, иссечённым морщинами, как кора старого дуба. На нём был ватник поверх поддёвки из чёрного сукна, на ногах чувяки, обмотанные портянками. От голландки шёл жар, заставивший гостью податься вперёд, к живительному теплу. Хозяин дома насмешливо пошевелил нависшими бровями.
— Давай, прижмись, чего уж там.
Гостья благодарно кивнула, прислонилась спиной к изразцам, чувствуя волну тепла, проникающую сквозь одежду. Она стеснялась тряпья, в которое пришлось одеться, чтобы не испачкать единственное оставшееся приличное пальто.
— Чего принесла?
— Вот.
Болотникова стянула с руки варежку, посиневшие от холода пальцы дрожали, на большом пальце сверкнуло золото, массивный перстень с рубином и вензелем «А. К.». Камень отливал тёмно-красным, словно запекшаяся кровь. Старик забрал драгоценность, повертел, подбросил на ладони, положил на стол, прошаркал в соседнюю комнату, принёс оттуда поднос, на котором стояли ювелирные весы и склянка, рядом лежали игла, пинцет и лупа, взял перстень пинцетом, поднёс к лампе, провёл иглой по камням, потом поцарапал золото, капнул из стекляшки едко пахнущей жидкости, подождал несколько секунд, вытер украшение ветошью.
— Недурно, — признал он, — муженька вашего?
— Батюшки, — неохотно призналась гостья, — до последнего хранила, как память.
— Да уж, помню Аркадия Петровича, когда ещё в будке стоял, большой был барин, — хозяин ухмыльнулся, — на Рождество, бывало, не иначе как тремя целковыми одаривал, да и другими праздниками не гнушался. Не то что статский советник Болотников, муженёк ваш, так себе был человечишко, дрянной, промеж нами говоря.
Женщина кивнула, она готова была согласиться с чем угодно, лишь бы подольше стоять вот так, спиной к пышащей жаром печи. Старик достал из ящика стола счёты, откинул несколько костяшек, взвесил перстень.
— За колечко дам восемь фунтов муки.
— Отчего так мало? Раньше почти полпуда было.
— Времена тяжёлые, да вы и сами знаете. Пойдите вон на рынок, и того не дадут, уверяю, ещё и ножиком пырнут, а у меня всё по чести, оттого и тянутся люди. Вот давеча Лютовы заходили, и Поземские, и другие ваши друзья-приятели, без покупателей не остаюсь. Исключительно из уважения к батюшке вашему не торгуюсь. Да и мука, честно сказать, дрянная стала, но ничего другого лучше не найдёте, поезда ходят кое-как, зима вон какая страшная.
— Как же, — Болотникова всплеснула руками, — ну Афанасий Кузьмич, хотя бы ещё немного, Сашенька совсем плох, вы же знаете Сашеньку, сыночек мой.
— Хорошо, — старик вздохнул, — помните мою доброту, дам ещё полдюжины яиц и сала на палец.
— И дров хоть чуток.
— Ладно, раз уж такое дело. Но более не просите, барыня, или вон, на рынок идите.
Словно «барыня» он произнёс с усмешкой. Женщина это поняла, не возразила, обречённо кивнула.
— Вот и славно. Эй, Ванька, отмерь полчетверика муки без малого да полдюжины калёных яиц замотай хорошенько, и сала отрежь, чтобы мяса там потолще. Ваньку помните? Младшенького сынок, толкался у вас в прихожей, далече-то не пускали, в чистые покои, ну да ничего, я понятие имею, времена были другие. А ныне эвона как повернулось, кто, как у красных поётся, был ничем, тот стал всем. Суета сует, в Екклезиасте не зря сказано.
Розовощёкий парнишка лет двенадцати-тринадцати помог прицепить на санки куски досок, на них поставил завязанный верёвкой грязный мешок, почти пустой. Болотникова прятала глаза, старик на неё выжидающе посмотрел.
— Спасибо, — прошептала женщина через силу, — век вашей доброты не забуду, Афанасий Кузьмич.
— И я не забуду, — бросил старик в закрывшуюся дверь, — видишь, Ванька, баре какие стали, раньше-то плевали на нас, нос воротили, стоишь, бывало, в будке, а они несутся выездом, грязь из-под копыт летит, а ты во фрунт, значит, и честь отдаёшь. Теперь вона, милостыню выпрашивают, скажу, чтобы на коленях ползли, поползут. В ногах валяться станут, пыль глотать, потому как мы теперь хозяева, наше время пришло. И всё же, зря я ей добавки дал, и так бы хватило, разжалобила меня. Дай-ка книгу мою.
Толстый гроссбух с трудом уместился у хозяина дома на коленях, он пододвинул поближе лампу, зашелестел страницами, мусоля карандаш.
— Болотниковы, вот они. Колечко прятала барыня до последнего. Так и запишем, что получено, камушек хороший, можно оставить, золотишко на мануфактуру сменяем, а её на сало да муку, вернётся всё с прибытком. Вилки с ложками серебряные она занесла, и картины, и сервиз саксонский, а мебель небось в печке сожгла, да и ладно, возиться с нею себе дороже. Что у тебя осталось, статская советница Болотникова? Ага, оклад с иконы, как же, помню его, жемчуга там крупные, ну так зима длинная, ещё принесет. Запоминай, Ванька, и учись, людишки, они гордые, когда сытые, а чуть прижмёт, всё слетает, так ты вызнай про них, чем владеют, что отдать могут, и в нужное время рядом окажись, с пустым брюхом они на любую мену согласные. Так и получишь за товар втридорога, а то и в десять раз, и главное, сами принесут, да ещё и умолять станут.
Санки скрипели, оставляя след на плохо утоптанном снегу. Болотникова тащила их, наклонившись, волоча за верёвку-оглоблю. Мороз впивался в лицо, как нож, тепло, ухваченное у спекулянта, потихоньку выветривалось. У поворота к Сивцеву Вражеку, где между домами зияла тёмная арка, её окликнули:
— Эй, гражданочка, куда груз везёшь?
Из тени выступили трое, на вид совсем не голодранцы, в чистых ватниках, за ремни с медными пряжками заткнуты меховые рукавицы, на ногах валенки с галошами. Лица у них были круглые и румяные, эта троица явно не голодала. Один, высокий, с густыми усами и шрамом через левую бровь, курил папиросу, второй, коренастый, с красным лицом и кривыми зубами, держал в руке нож. Но главным у них был третий, совсем молодой, лет двадцати, с накинутой на ватник офицерской шинелью и с пистолетом за поясом.
— Ну-ка, покажи, что там у тебя, товарищ женщина, — протянул усач, подходя ближе, от него несло водкой и чесноком.
— Милостивые государи, — Болотникова прижала руки к мешку, — ради Бога, там совсем чуть-чуть. Дитя дома умирает, пожалейте.
— Дитя? — фыркнул коренастый, подходя сбоку, — а мы, по-твоему, бездетные? У меня трое малых, тоже есть просят. Делиться надо, как Бог велел. Эй, Грач, а ну погляди, что у неё там?
— Ты мне не приказывай, Митька, — усач сплюнул коричневым сгустком на снег, — равенство у нас.
Он обошёл женщину, окинул взглядом санки, пнул ногой мешок, усмехнулся.
— Что, наворовала?
— Да нет же, — растерянно пролепетала женщина, — это я поменяла, всё честно.
— У кого меняла? — парень в офицерской шинели развязал мешок, заглянул, — сколько отдала?
— Колечко, — Болотникова беспомощно оглядывалась, но прохожие, едва появившись, старались тут же скрыться из виду.
— Дорогое? Снега мало намело на санки, значит, рядом это. К кому ходила, гражданка? Адресок шепни.
Женщина молчала, опустив глаза, помимо моральных принципов, которые почти исчезли за последние годы, выдать спекулянта означало, что никаких продуктов она больше не получит, а соваться на рынок ей было страшно, там и вправду могли за кусок хлеба зарезать, не то, что за кольцо. Уж лучше пусть эти отберут, за половицей кое-что припрятано, жизнь научила.
— Спрашиваю, к кому ходила? — парнишка схватил её за подбородок, заставил поднять лицо. — Отвечай.
— Не знаю, случайный человек, — прошептала Болотникова, — адрес не помню.
— Врёшь! — коренастый пнул санки ногой, мука просыпалась сквозь дыру в лопнувшем мешке, — спекулянта покрываешь, кровопийцу, мы сейчас тебя к стенке поставим за это, да, Веня? По закону революционного времени.
— Отпустите, — женщина упала на колени в снег, — ради Христа, деточку пожалейте, тиф у него.
— Тиф? — Веня присел перед ней, — сочувствую, у меня братец от этой лихоманки сгинул в прошлом году. Так что я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю.
Он провёл пальцем по её холодной, обветренной щеке, Болотникова дёрнулась было, но отвернуться не решилась.
— Красивая была раньше, небось? До революции? В театре вечера проводила, на балах крутилась? Вижу ведь, что из бывших. А теперь муку таскаешь да торгашу поганому кланяешься. Вот они, Liberté, Égalité и самое что ни на есть Fraternité. Так что не скрывай, где твой знакомый находится, отведи нас к нему, а муку мы тебе оставим, да добавим ещё чего, не пожалеем.
Женщина замотала головой, из глаз текли слёзы.
— Молчит, падла такая, — проворчал коренастый, — спекулянта выгораживает.
— То-то и оно, — парнишка в шинели поднялся, стряхнул снег со штанов, — предавать не хочет, совесть имеет, не каждому дано. Похвально, да уж так случится, гражданочка, что скажешь ты нам всё равно, по-хорошему или по-плохому, только во втором случае твоё дитятко мамки домой не дождётся. А в первом мы твой мешок продуктами набьём, на всю зиму хватит. Решайся.
Болотникова выгоду свою поняла, готова была всё рассказать, но в этот миг из-за угла раздался окрик:
— Милиция! А ну руки вверх подняли!
Два милиционера, один повыше, другой низкий, в шинелях с красными повязками на рукавах выскочили на улицу, выставив револьверы наизготовку. Усач и молодой юркнули между заборами, коренастый, задержавшись на мгновение, обернулся, и в ярости ткнул женщине в живот ножом.
— Получи, гнида.
Она осела без крика. Санки опрокинулись, мука рассыпалась по снегу белым пятном, свёрток с яйцами хрустнул под сапогом. Коренастый бросился бежать, раздался выстрел, бандит упал у поворота, раскинувшись руками и ногами на снегу.
— Саня, за остальными! Живо! — крикнул высокий милиционер, бросаясь к женщине.
Он опустился на колени, разорвал воротник, кое-как размотал тряпки, сколько смог, из прорехи на животе сочилась тёмная густая кровь, женщина дышала прерывисто, глаза закатились. Санька вернулся через минуту, развёл руками, мол, догнать не удалось.
— Доктора ей надо, — сказал высокий, — давай, повезли в Шереметьевскую, авось по дороге кого поймаем домчать.
— А еда? Жалко ведь, — Санька смотрел на мешок голодным взглядом.
— Бери. А ты держись, гражданка, держись, всё хорошо будет.
Санька перекрестился, взял женщину за ноги, помогая напарнику, сверху уложил лопнувший мешок. Снег начал падать гуще, медленно засыпая следы ног, отпечатки санок, лужу крови, рассыпанную муку. Город молчал, погружаясь в белую тусклую пелену.
Глава 01.
Карета скорой помощи несла Сергея Травина по улицам Москвы со скоростью никак не меньше сорока пяти, а то и пятидесяти вёрст в час. Принятые в городе правила движения самоходных экипажей ограничивали скорость двадцатью верстами, но мало кто это ограничение соблюдал, тем более, если дело было таким срочным. Мерседес с белой надписью по борту и пронзительным сигналом швыряло из стороны в сторону, натянутые на ободы почти новые покрышки пробуксовывали по слежавшемуся снегу, крылья таранили сугробы, фельдшер Незванова, совсем ещё юная девушка, обладательница россыпи веснушек, курносого носика и вздёрнутых бровей, одной рукой прижимала плечи пациента к носилкам, а другой придерживала на его груди пропитанную кровью повязку. Доктор Кругликова, лет на двадцать с хвостиком старше Незвановой, вцепилась пассажиру кареты в щиколотки, и что-то нервно бормотала к себе под нос, одновременно пытаясь перекреститься. Мерседес миновал Сретенку, выехал на Сухаревскую площадь, обогнул с левой стороны башню, в которой буквально на днях открыли Московский коммунальный музей, и влетел на территорию бывшей Шереметьевской больницы, ставшей при советской власти институтом неотложной помощи. Водитель начал тормозить сразу после ворот, машину несло по наледи, попавшиеся на дороге санитары с носилками отпрыгнули в сугроб, грозя лихачу кулаками, а тот, резко вывернув рулевое колесо, юзом остановился возле приёмного покоя хирургического корпуса.
Их уже ждали, пациента погрузили на каталку, и потащили по залитым электрическим светом коридорам в операционную, а шофёр и бригада скорой помощи вылезли из автомобиля под затихающую вьюгу. Фельдшерица Людочка Незванова тут же убежала вслед доставленному больному, Кругликова закуталась в поданный санитаром тулуп, дрожащими пальцами раскурила папиросу, и ткнула водителю сухим кулачком в грудь.
— Никогда, слышите, Серёжа, никогда я больше не сяду с вами в этот проклятый драндулет. Вот скажите, с чего вы так носитесь, куда торопитесь? На тот свет решили раньше времени попасть?
— Нет того света, Варвара Алексеевна, — парировал Травин, он как ехал в коротком расстёгнутом полушубке, так и остался, шарф, небрежно обёрнутый вокруг шеи, почти не защищал от пронизывающего морозного ветра, — так на лекциях по политграмотности говорят. Каждый раз от вас такое слышу, а ведь не первый раз со мной катаетесь. Вон, к Ложечнику Пал Степанычу садитесь, он мужчина степенный и осторожный, выше тридцати пяти не лезет. Или к Погребняку, его смена вечером, поопытнее меня будет.
— Ой, Матвей тот ещё лихач, похуже вас, угораздило меня на прошлой неделе к нему попасть, гнал словно чокнутый, он перепрыгнул сугроб и ехал на двух колёсах, так что больной вместе с нами чуть не опрокинулся. А Ложечник ругается как извозчик, и ещё носилки удержать не может.
— У всех свои недостатки. Тут, доктор, ни минуты терять нельзя, если клиент помирает, вот и гоню. Ну что, продышались? Идёмте чай пить, а то неровён час опять кто-нибудь решит дуба дать.
Варвара Алексеевна вздохнула. Формально именно она была начальником бригады скорой помощи, куда, кроме доктора, входили фельдшер и водитель, однако в присутствии Травина иногда тушевалась, и думала, что теряет авторитет. Бригады формировались стихийно, к каждому вызову, их обслуживали пять автомобилей Мерседес, закупленных в Германии специально для нужд станции скорой помощи института имени знаменитого хирурга Склифосовского. Машины стояли в гараже авторемонтного завода на Миусской площади, должны были появляться по звонку, но часто в течение дня обратно в гараж не возвращались и дежурили возле приёмного покоя. Профессия шофёра санитарной кареты считалась престижной, у всех водителей была как минимум вторая категория, а то и третья, тот же Погребняк сидел за рулевым колесом больше десяти лет, и участвовал в автопробеге 1925-го на итальянском Фиате.
Мерседес, по мнению Травина, был куда удобнее таксомоторного Рено. Санитарную кабину поставили на шасси представительского лимузина, с мощными рессорами и двумя отопителями — для изолированного санитарного отсека, и отдельно для водительского салона с мягким кожаным диваном. Мощный двигатель с компрессором разгонял тяжёлую машину до ста километров в час, правда, по ровной дороге, каких в Москве было не сыскать, но и на булыжных мостовых с выбоинами и ухабами детище инженера Даймлера держалось достойно.
Станция принимала вызовы к самоубийцам, тяжелораненым, обгоревшим и отравившимся, а к обычным больным, особенно заразным, не ездила, для этого к больнице прикрепили ещё девять автомобилей неотложки. Сергей сам не так давно был одним из пассажиров, его с пулей в груди везли из Сокольников на таком же Мерседесе, а потом оперировали в новенькой операционной комнате с заграничным оборудованием. Он провалялся в больнице несколько дней, вышел на работу, как раз к этому времени прибыли из Франции ещё сто таксомоторов, и часть из них за неимением свободного места разместили в гараже Автопромторга на Миусской площади, там же, где стояли санитарные Мерседесы. Травин перешёл туда вместе с новичками, а через пару недель решил сменить работу, и сесть за рулевое колесо автомобиля скорой помощи.
Смена длилась двенадцать часов, потом водители сутки отдыхали, к воскресным и ночным добавляли по два рубля с полтиной, так что недостатка в шоферах не было, заболевших подменяли тут же, особенно семейные — у них денег всегда не хватало. С вызовами дело обстояло каждый день по-разному, то пусто, одна машина дежурила у входа, а другие отдыхали в гараже, так что некоторые успевали даже хорошенько выспаться в промежутках между рейсами, то густо, как сегодня — все пять экипажей колесили по городу.
В общей комнате на диванчике, стоящем возле батареи парового отопления, лежал доктор Агамалов, книжку читал и курил. Он вяло помахал рукой, в качестве приветствия, Кругликова скинула тулуп на стул, ушла проведать пациента, Сергей налил стакан горячего чая из самовара, бросил два куска колотого сахара, заглянул в оставленный туесок.
Работников станции кормили из столовой института, сёстры приносили кастрюльки и судки в ординаторскую. Водители, оформленные в автогараже, питания не получали, на вызовы привозили еду с собой, поскольку их могли сорвать с места в любой момент. Травин покупал пирожки за гривенник в кооперативной булочной на Миусской площади, они были хоть и маленькими, но очень сытными. Их пекли из пышного теста с печенью, щедро приправленной луком, яйцами и сливочным маслом, и натирали желтком для блеска, даже к обеду на следующий день выпечка оставалась мягкой и свежей, особенно если подержать её возле печи. Шести штук вполне хватало, чтобы продержаться всю смену, даже с избытком, однако всегда находились те, кто готов был с Травиным еду разделить, так что где-то с месяц назад Сергей решил, что проще брать с собой не шесть пирожков, а восемь.
В первый день все прошло гладко, однако на следующий кто-то вытащил из туеска добавку, оставив привычные шесть пирожков. И ещё через день — тоже. Травин покупал семь — один исчезал, клал шесть, и воришка оставлял всё как есть. Из девяти пирожков пропали три. Сергей решил взять воришку измором, купил дюжину, и половины не досчитался. Сперва молодой человек злился, хотел негодяя отыскать, но потом передумал, приносил восемь штук, заранее мирясь с пропажей. Мало ли что у человека в жизни случилось, может, хочется ему есть так, что невмоготу, а попросить стесняется. Голодное время закончилось не так давно, и не для всех, москвичи прекрасно помнили и длинные очереди за хлебом из обойной муки вперемешку с глиной и соломой, и скудные пайки, которые больше дразнили, чем насыщали, и пачки денег, за которые ничего нельзя было купить.
— Снова пропали? — Людочка влетела в ординаторскую, схватила стакан, обожгла пальцы, и затрясла рукой. — Карапет, ты куда смотрел?
— А что я, — при виде девушки доктор Агамалов подтянулся, отложил книгу и даже расчёской по густым волосам провёл, — не хватало мне ещё за чужой едой следить.
У Карапета, уроженца Эриванской губернии, был выраженный кавказский акцент, однако говорил он по-русски правильно, иногда даже с какой-то аристократической вычурностью.
— Чёрт, как же жрать охота. Ох я бы ему руки поотрывала, попадись мне.
— Так он ртом лопает, — Травин пододвинул пирожки и чай фельдшерице, — да и не жалко, ещё куплю. Налетай.
Девушка манерничать не стала, вцепилась зубами в холодное тесто.
— Подогрел бы, что ли, — недовольно сказала она, — сам вон тоже остывшее ешь, да ещё всухомятку, от этого желудок работает плохо. Да, Карапет Иванович?
— Абсолютно верно подмечено, — авторитетно подтвердил Агамалов, — спазм может случиться.
— Карапет, — Сергей пристально посмотрел на доктора, — а что это у тебя губы сальные?
Но Агамалов не повёлся, фыркнул и снова углубился в чтение. Травин забрал один пирожок себе, в один присест проглотил, второй повертел в руках и отложил — перед сменой он плотно позавтракал, и рассчитывал не менее плотно поужинать.
— Ну что там наш пассажир?
— Юдин сказал, вовремя привезли, — Людочка смахнула крошку со стола в ладонь, аккуратно слизнула, — ещё бы минут десять, и всё. Когда ехали, думала, угробишь нас, а оказалось, жизнь ты ему спас.
Доктор, перелистывая страницу, пробурчал:
— Опять гнал как сумасшедший? Настоящий джигит, право слово.
— Ага, — Травин потянулся, зевнул, — дороги почти пустые, только гляди, как бы кого не придавить случайно, да и расстояния пустяшные, что там от одного конца Москвы до другого, рукой подать. Вздремну, что ли. Люська, охраняй пироги, без боя не отдавай, если будут одолевать, уничтожь.
— Будет сделано, товарищ комвзвода, — бодро ответила Незванова, и забрала себе ещё один пирожок.
Сны Сергею почти никогда не снились, он проваливался в небытие практически сразу, стоило принять удобное положение, и так же легко просыпался. И никогда не чувствовал даже после короткого отдыха разбитости или усталости. Из дрёмы его вырвал хлопок по плечу. Фельдшер Незванова махала перед носом бумажкой с адресом.
— Вставай, засоня, Варвара Алексевна уже в машине ждут, срочный вызов, а все разъехались.
Кругликова стояла на улице в накинутом на плечи тулупе и нервно ковыряла валенком снег. Сергей помог ей залезть в салон, захлопнул за ней дверь, уселся сам, левой рукой дёрнул рычаг переключения передач — на этой модели, как было принято в Европе, руль ставили с правой стороны. Фельдшерица устроилась посерёдке, и держала бумажку с адресом.
— Ранение в живот ножом, Госцирк на Цветном бульваре. Это же рядом?
— Можно и пешком добежать, дольше разгоняться и тормозить, — Травин притормозил, пропуская гружёную повозку, дал короткий сигнал, свернул направо, на Садовое кольцо, кое-как расчищенное армией дворников, обогнал переполненную «Букашку», свернул на Цветной, и остановился возле здания с надписью «Госцирк».
Цирк Саламонского на Цветном бульваре открылся в 1880-м году, на месте цветочного рынка, и сразу стал популярным. Здесь выступали династии Дуровых, Сосиных и Труцци, однако одними представлениями дело не ограничивалось. Саламонский надеялся на богатое купечество, для состоятельных клиентов он организовал пять рядов кресел, в буфете можно было сыграть в карты на деньги и полюбоваться на полуголых танцовщиц. Клиенты сорили деньгами не скупясь, старожилы вспоминали, как клоун Танти продал купцам за две тысячи рублей учёную свинью, а те её зажарили и съели.
В 1919-м цирк национализировали, многие артисты уехали за границу, а те, что остались, старались идти в ногу со временем и политической жизнью страны. Для клоуна Лазаренко антрепризы писал сам Маяковский, эквилибристы перепрыгивали через пылающее чучело собирательного образа капиталиста, на манеже пели частушки и выступали наездники в форме Первой конармии.
Травин остановился возле входа, на углу жонглёр перекидывал обручи из руки в руку, зазывала при виде кареты скорой помощи тут же сориентировался, и начал кричать, что даже больные и покойники готовы ехать в цирк на чём угодно. У дверей топтался пожилой мужчина в ливрее с галунами, из-под неё торчал вязаный английский свитер. Он безошибочно выбрал среди троицы доктора, потащил Кругликову за рукав, что-то невнятно тараторя, внутри передал представительной женщине с седым пучком волос на голове и массивными очками в роговой оправе.
— Ну где же вы ходите, помирают ведь, — сказала женщина густым басом, сложив руки на животе.
— Кто и где? — врач огляделась, фойе было полупустым.
— Второй этаж, торопитесь.
И повелительно указала рукой на уходящую вверх лестницу. Первой ринулась вперёд Люся, за ней — Травин с носилками, Кругликова еле поспевала, тяжело дыша, басовитая женщина не торопилась, чинно шагая по ступеням. Возле открытой двери с табличкой «Делопроизводственная» толпился народ в сценической одежде, пытаясь заглянуть через головы, их сдерживал швейцар. Пришлось приложить силу, чтобы толпу отодвинуть, и после короткой борьбы бригада скорой помощи на конец проникла в небольшое помещение, уставленное канцелярскими шкафами. Окно, выходящее на бульвар, с наступлением холодов плотно заклеили, в комнате, несмотря на усилия работника цирка, находились ещё полтора десятка любопытных, которые столпились вокруг раненого и обсуждали, как бы ему ловчее помочь.
— Покиньте помещение, — громко сказал Травин, но его никто не послушал.
Тогда он взял за шкирку какого-то тощего субьекта в трико, стоящего ближе к двери, и вышвырнул в коридор. Проделал то же самое три раза, после чего народ наконец осознал, что здоровяк не шутит, и потянулся к выходу. Меньше, чем через минуту в комнате осталась бригада скорой помощи, раненый, женщина в роговых очках и невысокий чернявый паренёк лет тринадцати-четырнадцати, которого крепко обхватил военный с синими петлицами на гимнастёрке, судя по трём квадратам — комроты. Сапогом он прижимал к полу окровавленный сапожный нож.
Старик с крючковатым носом и лысой головой лежал на полу и тяжело дышал. Кругликова присела рядом, раскрыла медицинский саквояж.
— Состояние тяжёлое, — она разрезала одежду старика ножницами, и накладывала на живот повязку, — Серёжа, приготовьтесь, сейчас будем выносить.
— Ковёр испачкали, — с огорчением сказала басовитая женщина, — теперь чистить. Вы, доктор, поаккуратнее.
— Как могу, — огрызнулась Кругликова. — Почему своего врача сразу не позвали?
— По инструкции, — важно ответила обладательница очков. — При ранениях или ожогах звоним в скорую помощь.
— Да запил он, — заметил подошедший швейцар, — хорошо если к вечеру откачают. А вы быстро примчались, я только вот в милицию успел сообщить, благо преступник схвачен руками Красной армии. Какой позор, какой позор!
И ткнул пальцем в военнослужащего.
— Это он, — военный сжал чернявого так, что тот ойкнул, — подлец. Убийца.
— Да не убивал я никого! — возмутился подросток, — так он лежал уже.
— Это ты милиции расскажешь. Ну что там, товарищ доктор, выживет?
Кругликовой было не до вопросов, она проверила повязку, не слетит ли в дороге, достала шприц, чтобы вколоть обезболивающее. Сергей тем временем подошёл к задержанному парню.
— Ты как здесь оказался?
— Вы, товарищ, — насторожился швейцар, — откуда с Борькой знакомы?
— Знать его не знаю, — парнишка скорчил рожицу, — обознались вы, гражданин, с устатку, наверное.
— Так знаете или нет?
— Вроде похож на пацана из нашего двора, могу и ошибиться, — Травин не стал задержанного переубеждать, — так что произошло?
— Да не делал я ничего, — чернявый старательно заплакал, — я зашёл, а он тут лежит, я помочь хотел. Дядь, ты вон какой здоровый, значит, умный, посуди, к чему мне стариков ножиком тыкать?
— Милиция разберётся, что к чему, — сказал комроты уже мягче.
— Серёжа, пора нести, — чуть раздражённо окликнула Кругликова.
Травин с Люсей приподняли старика, который почти ничего не весил, и уложили на носилки.
— Куда его? — не унимался военный.
— Рядом, в Шереметьевскую, — ответил Сергей, — ты пацана особо не жми, он вон какой дохлый. И, браток, проследи, чтобы тут народу не было, милиция приедет, ей улики нужны, а смотри, как натоптали.
— Да чего там улики, и так всё ясно, — проворчал комроты, но замечание учёл, пододвинулся поближе к выходу, придерживая брюнета, вытащил из кобуры пистолет и пообещал любому, кто зайдёт на место преступления, пулю в лоб по законам революционного времени.
Однако место это толпу уже не интересовало, люди спешили вслед за носилками, давая врачу советы, как лучше вылечить раненого. От волнения один из любопытных даже сальто сделал.
— Спиртом ему промойте, — густым басом распоряжался высокий мужчина с бакенбардами и приклеенным красным носом-шариком, — лучше изнутри, все микробы как есть сдохнут, от любой болезни помогает, я как сведущий человек говорю. Эй, ты как держишь, егоза? Смотри, перекосила.
— Сам возьми, — возмутилась Незванова.
— И возьму, — бас тут же отстал, и подавал реплики уже с задних рядов.
Его место тут же заняли другие, от глубины их медицинских познаний Кругликова разозлилась, остановилась и заорала:
— А ну все прочь!
Толпа отхлынула, не ожидав такого от интеллигентной женщины, и носилки беспрепятственно вытащили наружу. Травин достал каталку, переложил на неё старичка, засунул в кузов, запер дверь за доктором и фельдшером, проехал поперёк Цветного, по Большому Сухаревскому переулку выскочил на Сретенку, пересёк Садовое кольцо возле Музея коммунального хозяйства, так что всего через четыре минуты карета скорой помощи уже стояла перед дверьми приёмного покоя.
Санитаров решили не ждать, Сергей понёс каталку, как была, со стариком, к пандусу, раненый открыл глаза, приподнялся, вцепился Травину в рукав.
— Аспид, — громко сказал он.
— Кто? — молодой человек особо не прислушивался, больные после обезболивающих болтали всякую чушь.
Но старик продолжать не стал, видимо, последнее движение отняло у него оставшиеся силы, уронил голову на бок, и вроде бы дышать перестал. Травин поставил каталку, прижал пальцы к шее, и биения сосудов не почувствовал.
— Кажется, отмучался.
Кругликова воткнула в уши трубки фонендоскопа, приложила резиновую пластину к груди старика, прислушалась, кивнула, не обращая внимания на мороз.
— Что он сказал? — спросила Незванова.
— Бред какой-то. Змеем меня назвал.
— Аспидом, — поправила Кругликова.
— Видать, не понравилось, как везли. Куда его?
— В прозекторскую, — распорядилась врач, — оставь, санитары заберут. Люся, в милицию позвони, скажи, раненый из цирка скончался.
Глава 02.
Помимо работы, Травин сменил адрес.
Последний год Сергей жил у Дмитрия Пахомова, бывшего денщика Олега Травина, точнее, у его сестры Нюры. Пахомовой принадлежал большой пятистенок в московском районе Сокольники, неподалёку от тюрьмы, брат с сестрой занимали три комнаты, дядя Митяй, как его звал Сергей, готов был потесниться, лишь бы сынок штабс-капитана жил под боком. Нынешний Травин тёплых чувств к воспитателю юного Сергея особо не испытывал, однако поддался уговорам, и переехал. Свою комнату он отстроил собственными руками, холодную половину дома Сергей с дядей Митяем за два месяца подправили, утеплили, настелили полы и потолок, вставили окна, засыпали стены опилками и разделили перегородками, в доме появились просторная кухня и ещё две комнаты, в одну из которых Сергей заселился. Другую комнату занял мужчина лет пятидесяти по фамилии Федякин, нелюдимый и умеренно пьющий. Федякин работал слесарем на заводе, и мог открыть любой замок с помощью нехитрых подручных средств.
Пока Травин валялся в больнице с пулей 22 калибра, застрявшей в мышце груди, Пахомов умер. Сергей выбрался на похороны, проводил отцова денщика в последний путь, а через неделю, возвращаясь с работы, увидел ломовую лошадь, мирно пасущуюся на участке. Терпкий запах навоза перебивал ароматы какого-то жуткого варева, вырывавшиеся из открытого окна кухни, на крыльце сидел детина в тельняшке и чинил упряжь. Рядом с ним стояла бутыль с мутной жидкостью.
Пахомова, как она считала, выгодно сдала комнаты извозчикам. Народу в Москве прибавилось даже по сравнению с царскими временами, жильё ценилось всё дороже, переселенцы готовы были селиться по пять, а то и десять человек в одном помещении, платили с носа немного, но на круг выходило куда больше, чем если сдавать комнату одинокому постояльцу. Так Анна Степановна и заявила, мол, квартирную плату она по старой памяти поднимать не станет, но Сергею следует потесниться. Возможно, переехать в комнатушку поменьше. И мотоцикл убрать из сарая, потому как в нём, в сарае, тоже есть нужда.
Через несколько дней жильцов стало больше — Нюра и вторую комнату сдала. Теперь в доме проживали восемь извозчиков, шофёр такси и слесарь. Первым не выдержал Федякин, он зашёл к Сергею, попрощался, и сказал, что ноги его больше в этом клоповнике не будет. Этим же вечером в его комнату Пахомова поставила нары на четверых, отделила часть коридора тряпкой, и подала документы в райжилупр о десятой доле для нуждающихся, чтобы не платить за излишек. При встрече с Травиным стыдливо опустила глаза и пробормотала, что одинокой женщине в такие времена трудно жить на подённую оплату. Извозчики вели себя нагло, пришлось расквасить нос самому здоровому, чтобы они обходили Сергея стороной, но и оставаться в таких условиях Травин не хотел. Однако за последние пару лет Москва поменялась, угол даже в такой глуши частники сдавали задорого, а на муниципализированную площадь стояла очередь из нуждающихся.
С жильём помог Кузьмич, кладовщик из таксопарка, у которого кума работала в Красно-Пресненском союзе жилтовариществ. В флигеле доме 7 в Вадковском переулке освободилась комната. Раньше здесь жил сотрудник Института биологической физики, который располагался неподалёку, на 3-й Миусской, но он уехал в Харьков вместе с семьёй, а две комнаты на первом этаже передал домоуправлению.
Дом 7 до 1917-го года принадлежал потомственному почётному гражданину Маркину, сбежавшему после революции то ли в Грецию, то ли во Францию, и располагался на месте увеселительного сада «Эльдорадо», в котором в 1858 году принимали французского писателя Александра Дюма. Жильцы появились в 1922-м, заняли 17 комнат на двух этажах и в подвале, ещё через год работники близлежащих учреждений заселили флигель на 4 квартиры, разделив их на комнаты. В домовую прачечную въехала мастерская товарищества «Решето», дворник перебрался в привратницкую, разделив её с кустарём-сапожником, а в дворницкой расположились счетоводы асфальтобетонного завода. В каретном сарае ремонтировали примусы, часы и пишущие машинки, конюшню под реквизит арендовал Госцирк на Садовой. Окно комнаты Сергея выходило на монастырское кладбище, если приглядеться, можно было разглядеть надписи на памятнике писателя Говорухи-Отрока, созданного известным художником Васнецовым. За могилами ухаживали монахини, которые организовали швейную артель, среди захоронений паслись лошади расквартированного в монастыре кавалерийского эскадрона.
Сергей вернулся домой после смены, ближе к десяти вечера. На зрение он не жаловался, и соседа своего узнал. Боря с сестрой жили в большой комнате на втором этаже дома 7, сейчас она была заперта, на стук выглянула соседка в чепчике и парчовом халате с павлинами.
— Нету их, — сказала она, — вы что-ль из флигеля жилец новый?
— Ага.
— Надо чего?
— С Измайловой поговорить.
— Смотри, какой бойкий, — соседка вылезла мощным телом в коридор, зацепившись плечом за корыто, — так вы ухажёр ейный?
— Вроде того.
— Гуляет твоя Манька с нэпманами, — довольно сообщила женщина, — прошмандовка вокзальная, к старшим никакого почтения, я ей значит здрасьте говорю, а она только головой кивнёт, как царевна, и дальше чешет. Вон, на первом этаже у Розы Самуиловны дочка, и скромная, и вежливая, и в уборную пропустит, если приспичит, а эта, значит, рыло воротит. А Борька, пацан ещё, мелюзга, и того хлеще, вытащил ножик, и говорит, мол, если ты, то есть я, вякать буду, он меня почикает. Бандит поганый, когда только милиция его запрёт от греха подальше.
— Бумага есть? — Травину эти подробности были неинтересны.
— Чего?
— Бумага и карандаш, записку ей оставлю, передадите.
Соседка в предвкушении новостей исчезла, и вернулась с обрывком обёрточной бумаги и огрызком карандаша. Сергей написал несколько строк, проигнорировал протянутую руку, запихнул записку в щель под дверью.
— Передайте, что заходил.
Женщина сплюнула, с силой хлопнула дверью, мужской голос приглушённо спросил, что там произошло, получил в свой адрес поток обвинений в пьянстве и разврате, что-то ударило в стену, раздался дребезг разбитой посуды, детский плач. Ждать, чем всё закончится, молодой человек не стал.
Маша сама его нашла, постучала в дверь в половине двенадцатого, Травин сидел в постели, и читал в тусклом свете настольной лампы роман Джека Лондона «Сердца трёх» в переводе Натана Френкеля. Потрёпанную книгу он купил в лавке на углу Новослободской и Тихвинского за полтора рубля, о чём не жалел.
— Прочла твою записку, — девушка влетела в комнату, не поздоровавшись, — что там опять с Борей случилось?
Ей было девятнадцать. Невысокого роста, очень худая, с мальчишеской фигурой, над вздёрнутым носиком темнели карие глаза, левая бровь чуть выше правой, короткие чёрные волосы Маша стригла под боб. О себе девушка рассказывала неохотно, но Травину удалось выяснить, что днём она занималась в театральном техникуме имени товарища Луначарского по классу балета, а вечером служила в Московском театре музыкальной комедии, который зимой выступал на Большой Дмитровке, а летом — в саду «Эрмитаж». На стенах комнаты Измайловых висели фотографии цирковых манежей, на которых выступала женщина, та же женщина, только уже не в цирковом костюме, а в платье, сидела на стуле рядом с офицером. На вопрос, где эти люди, Маша ответила коротко, что умерли, и больше на эту тему не разговаривала, а Травин посчитал лишним в душу лезть. О младшем, Боре, Сергей знал ещё меньше, точнее, вообще почти ничего.
— Похоже, убил кого-то. Или обокрал. Или два из двух.
— Шутишь, — девушка, казалось, ничуть не удивилась, она ходила по комнате, брала в руки вещи, и клала их обратно на место, — где он сейчас, в милиции?
— Не знаю. Я за старичком приехал, раненым, когда его задержали.
— Старичок выжил?
— Умер, едва довезли.
— Это плохо. Ну что же ты сидишь, как истукан? Надо что-то делать, — девушка выхватила у Травина из рук книжку, захлопнула, швырнула на пол, села рядом на кровать, закрыла лицо ладонями и заплакала.
— Эй, ты чего, перестань, — Сергей осторожно потрепал её по плечу, потом легонько прижал к себе.
Молодые люди познакомились в тот же день, когда Травин получил ордер и переехал во флигель. Все вещи уместились в двух мешках и рюкзаке, мотоцикл, получив дополнительный груз к ста десяти килограммам живого веса, надсадно рычал и плевался выхлопом, зато по причине редкости произвёл во дворе фурор. На заграничное чудо вышли посмотреть любопытные жильцы, Травин забросил вещи в комнату, кое-как отвечал на вопросы и прикидывал, куда бы мотоцикл убрать от чужих глаз и особенно рук.
И тут в небольшую толпу вклинилась тощая девчушка. Сергей и опомниться не успел, как его потащили к управляющему жилтовариществом — получить квитки на воду и отопление, и заодно договориться временно насчёт места в сарае, к Бабутам из подвала — те купили новую мебель, а старую кровать и шкаф с зеркалом продавали недорого. Через полтора часа Маша, окинув обустроенное кое-как жилище Травина хозяйским взглядом, сказала, что на первое время и так сойдёт.
Сергей такого напора испугался, активные девушки, которые вот так вторгались в его жизнь, рано или поздно приходили к мысли о совместном быте, а после расставания с Кольцовой связываться ещё с кем-то всерьёз Травин не хотел. С тех пор Маша приходила иногда в гости без приглашения, даже в дверь не стучала, тут же оказывалось, что в комнате чего-то не хватает — тарелок, рамки с фотографией на стене, вазочки с цветами на подоконнике или коврика возле двери, и нужную вещь тут же следовало купить. Дальше совместных походов в лавки и магазинчики отношения не заходили, а когда Травин в шутку пожаловался на одиночество, девушка свела его со своей знакомой из варьете.
— Да она в тебя влюблена по уши, — сказала знакомая Капа, — ты сам-то не видишь? А признаться не может, потому что стесняется. Эх, мужчины, тупые создания. К ней, между прочим, исполнитель куплетов Ликин-Сокольский клинья подбивал, у него денег куры не клюют, дамы штабелями ложатся. Вот завидный жених, а у тебя, кроме мотоцикла, и нет ничего, комната и та с видом на кладбище.
Капа была старше Маши на восемь лет, и считала, что знает об отношениях между мужчиной и женщиной всё. Возможно, не без оснований. Но Травину почему-то казалось, что дело в другом.
В окно ударил камушек, девушка отодвинулась, вытерла глаза, Сергей раскрыл раму, на подоконник тут же запрыгнул Борька, соскользнул на пол, сел, прижавшись спиной к батарее парового отопления.
— Привет, сеструха, — сказал он, растягивая слова, — что, милуетесь? Тили-тили-тесто…
— Ты где был? — прошипела Маша, она вскочила с кровати, и стояла, раздувая ноздри и сжимая кулаки.
— Не хипешуй, вот, дядя Серёжа уже рассказал, небось. От ментов сбёг, они и глазом моргнуть не успели.
Боря важно достал из кармана папиросы, попытался выбить одну, но с непривычки у него ничего не вышло, Маша с остервенением вырвала пачку у него из рук и залепила пощёчину.
— Дурак, тебя посадят. Ты что, пьян?
— Ой, подумаешь, цаца, — Борис на сестру не обиделся, широко улыбнулся, — есть малёха. Серёга, добавишь?
— Я тебе сейчас Серёгу пропишу, — пообещал Травин. — Старичка ты прикончил?
— Нужен он мне сто лет, валялся там, старый пень. А я раз, и тут как тут, флирт по верхам прошёл, и вот, — пацан вывалил на пол портмоне, — алле-оп, пачка денег как с куста, полный лапотник.
— Ты у кого таких слов набрался?
Сергей аккуратно осмотрел потрёпанный бумажник, пачка денег была тощей, но весомой — семь банковых билетов по десять червонцев.
— Дружки у него в Марьиной Роще, — ответила за парня Маша. — В свою шайку волокут.
— Понятно. Так кто старика прикончил?
— А я не видел, — Боря икнул, — под столом сидел, ждал, когда гроши из буфета принесут. Я много не беру, по рублю-два, никто и не замечает, а тут бац, дядя этот зашёл, я выглянул, и сразу обратно. А потом они как заговорят, и хлоп!
От тепла пацана развезло, но Травин кое-как вытряс из него то, что случилось, а что сам воришка не рассказал, дополнила Маша.
Борька подрабатывал в цирке, у двоюродной тётки, которая выступала с дрессированными собачками, он подметал за животными, реквизит носил и ковры раскатывал, а ещё в буфете собирал посуду. Парня по малолетству оформили учеником жонглёра, он получал в месяц полтора червонца, чего, видимо, было недостаточно. Боря подметил, что примерно в одно и то же время буфетчица Катя достаёт из кассы деньги, и относит их в комнату на втором этаже. Пацан пробрался туда, и сообразил, что если вставить в ящик бумажку свёрнутую, то тот до конца не закроется, но делать так не стал — Катя к Борьке относилась хорошо, подкармливала и жалела. А потом она перешла работать в вечер, а на её место взяли другую, злющую и жадную. Эта относила деньги в то же место, и парень решил её наказать. Раза два-три в неделю он прятался в комнатушке, ждал, когда деньги окажутся в ящике, а буфетчица уйдёт, доставал пригоршню монет, выдёргивал бумажку и уходил.
В этот день он, как обычно, спрятался и стал ждать. Но раньше новой буфетчицы пришли конторщик по прозвищу Кащей, которого Борька не любил, и какая-то женщина, судя по голосу. Они спорили тихо, потом старик упал, дверь хлопнула, пацан вылез, решил, что раз дедок помирает, и деньги ему ни к чему, вытащил из кармана пиджака бумажник. За этим его буфетчица и застала, закричала от неожиданности. Рядом оказался военный, который Борьку схватил и держал крепко, а бумажник положил к себе в карман.
— А дальше? — спросил Травин, тормоша подростка.
— Дальше? — парень почти спал, — ах да, вы приехали, потом Кащея увезли, а менты прискакали, меня поволокли, а этот дядька, ну военный, он такой разиня, я у него лапоть обратно вытащил, хотел и другой тоже взять, который его, но ни-ни, я ж понимаю. А на улице я от них сбежал, пусть ищут, ищи-свищи. Машка, купим тебе чего захочешь, эх, гуляй, рванина.
Он улёгся на пол, и засопел.
— Что будем делать? — спросила Маша, — милицию вызовем? В тюрьму его отправят, ну и ладно, сил моих больше нет терпеть.
— Не пожалеешь?
— Конечно, пожалею, не чужой.
— Неужели в цирке адреса вашего не знают?
— Может и знают, только мы раньше в другом месте жили, а сюда в позапрошлом году переехали, с роднёй я не почти не общаюсь, — почему-то с вызовом сказала Маша, — это вон Борька не понимает ещё, бегает к ним, как телок.
— Сколько ему, тринадцать? — Травин ещё раз вытащил деньги, пересчитал. — Я в вопросах этих не разбираюсь, тут знающий человек нужен, адвокат или вроде того. С деньгами вышло нехорошо, мёртвому червонцы ни к чему, но вдруг кто хватится, пока у себя подержу. А ты парня в комнате запри, пусть сидит, носа не высовывает. В школу почему не ходит?
— Выгнали его за хулиганство, в колонию отправили, только он сбежал. Серёжа, что же делать, вдруг он и вправду человека убил? Борька, Боренька, братик, зачем же ты так.
Она села на пол рядом с пацаном, положила его голову на себе на колени, погладила по щеке.
— Нет, — твёрдо сказала девушка, — никакой милиции я его не отдам.
Глава 03.
У Травина был знакомый в уголовном розыске — субинспектор Панов. Молодого человека он должен был хорошо помнить по недавнему делу гражданина Пилявского, убитого в своём доме бандитами Лукашинами. Сергей тогда помог поймать преступника, сыграл роль подсадной утки, субинспектору за поимку Лукашина премию выписали, сорок рублей, и даже в газетах о задержании напечатали, поэтому Сергей надеялся, что тот сможет помочь.
Приходил Панов на службу обычно к половине восьмого. Без четверти восемь Травин наклонился к дежурному милиционеру тридцатого отделения, сидевшему за столом. Дежурный пытался держать глаза открытыми, но получалось это у него плохо, голова так и норовила соскользнуть с подставленной руки.
— Наум Мироныч? — сказал он сонно, — так нету его. Всё, кончился товарищ субинспектор.
— Эй, — Сергей потрепал милиционера по плечу, — браток, не спи. Как нет? Помер?
— С чего ты взял? Ничего он не помер, — дежурный широко зевнул, — уволился он, а ты кто?
— Приятель его, ты что, не узнаёшь меня, Лукашиных ещё поймали, — попытался достучаться до разума милиционера Травин.
— Лукашины? Что-то такое помню. Товарищ Панов теперича на другой работе, тоже ответственной, сейчас, где-то у меня было начиркано, — дежурный открыл толстую книгу, по слогам начал читать фамилии, — ага, вот, запишешь где или запоминай?
Наум Миронович Панов уволился из уголовного розыска почти сразу, как раскрыли дело Пилявского. В соседнем отделении началась чистка, как обещали, на месяц-два, это означало, что через те же два, максимум три месяца примутся за тридцатое. К жизни Панов относился философски, предпочитая не беспокоится о том, чего изменить не может, и сосредоточиться на событиях, которые можно предотвратить или изменить. Он пережил уже несколько чисток, и пока что удачно, поскольку при царском режиме работал не в полиции, а в канцелярии градоначальника, из полицейского управления только бумаги изучал. Однако с каждым разом вопросы становились всё строже, Панов всерьёз задумался о том, что на этом его везение может закончиться. Припомнят и титулярного советника, которого он получил перед войной, и ещё что откопают что-нибудь навроде брата, сбежавшего с семьёй за границу в 19-м, так что бережёного Бог бережёт.
Работник советского уголовного розыска отлично умел оформлять бумаги, до революции он именно этим и занимался. Новые советские законы он прилежно изучал, считая, что в работе это необходимо, поэтому подал заявление в Московскую губколлегию защитников, где в президиуме заседал старый знакомый по канцелярии Арон Долматовский. Через две недели Наум Миронович сдал блестяще экзамен в Институте советского права, и приступил к практике. Можно было не связываться с коллегией, заделаться частным защитником, получали они побольше, и нэпманы к ним охотнее шли, но Панов в НЭП не верил. Что-то подсказывало ему, что пройдёт ещё несколько лет, и с частной вольницей революционное правительство покончит.
Три раза в неделю, во вторник, четверг и субботу, с девяти до двенадцати утра, бывший субинспектор, а теперь член коллегии защитников, принимал граждан в юридической консультации при уголовном отделе губсуда на Тверском бульваре. Консультировал всех, а вот в суд дела брал только у тех, кто вляпался по глупости или невезению, поскольку закоренелых преступников Панов привык сажать, и пока что от привычки этой не избавился. Травину повезло, сегодня у Наума Мироновича был приёмный день. Молодой человек добрался до губсуда к четверти девятого, прошёл в указанный коридор, здесь на лавках было пусто, однако внутри одного из кабинетов кто-то явно находился. На стук приглушённый голос посоветовал дождаться начала рабочего дня, и попусту занятого человека не беспокоить. Прошло всего десять минут, приёмная начала наполняться народом. В половине девятого пришёл секретарь, к нему сразу выстроилась отдельная очередь, мужчина заносил посетителей в амбарную книгу, кому-то уже было назначено, с них брали разные суммы, Травин заплатил девяносто копеек, секретарь сперва посоветовал обратиться к товарищу Дахшлегеру, но Сергей настаивал.
— Если уж вам нужен именно Панов, — со вздохом сказал секретарь, — комната четыре, милости просим, как раз одно место в очереди осталось свободное. Только Наум Миронович принимает новеньких всего за двадцать минут, и за всякое дело не берётся, отказать может, а плату не вернём, уж извините.
Посетители разделились по защитникам, тут же начинали выяснять, кто последний, кто впереди, а кто влез без очереди, обсуждали свои дела, стараясь друг друга перекричать, шум стоял такой, что уши закладывало. Потихоньку появлялись консультанты, каждый продирался через клиентов, которые хотели решить вопрос в коридоре, но, видимо, люди здесь работали опытные, потому как от вопросов отмахивались с ленцой и твёрдо. Панов пришёл без пяти минут девять, мазнул глазами по очереди, и юркнул к себе в кабинет.
Едва секретарь поднялся, чтобы объявить о начале приёма, к кабинету номер 4 ринулись с полдюжины посетителей, пытаясь прорваться, Травину пришлось подняться, загородить проход. Те, кто поумнее, отошли, а двое самых активных остались, один, брюнет с оттопыренными ушами и торчащими в разные стороны кудряшками, размахивал партийной книжкой, а другой, с сизым носом, стучал по деревянной ноге.
— Я старый большевик, — кучерявый пытался оттеснить инвалида, и одновременно оттолкнуть Травина, — право имею.
На вид ему было лет тридцать пять, максимум сорок.
— В трамвае ты право имеешь с передней площадки, — парировал инвалид, — вот туда и пройди, извиняюсь, а здесь порядок общий. Я может кровь за революцию проливал на фронтах войны.
— На каком фронте? — спросил Травин.
— Что?
— На каком фронте проливал? Я вот на Западном и на Карельском.
— На Южном, — глаза у инвалида забегали.
— В какой армии? — не отставал Травин, — я на Южном многих знаю. Кто полком командовал?
Инвалид от такого напора замолчал, и бочком отодвинулся. Остался старый большевик, который позиции сдавать не хотел.
— Значит вы, гражданин, из общества старых большевиков? — уточнил Сергей. — Лет-то вам сколько? Надо ведь партийный стаж иметь с начала века. С малолетства по тюрьмам скитались?
Почему старые большевики не просто так называются старыми, он знал от одного из постоянных гостей тётки Лены Кольцовой, Янины Иосифовны Лацис, вот и пригодилось.
Кучерявый книжечку свою сразу спрятал, однако попыток пролезть не оставил. Травин вздохнул, взял его за шкирку и занёс в кабинет, в котором сидел Панов.
— Товарищ очень торопится, — сказал он.
Наум Миронович поднял глаза от газеты, недовольно поморщился.
— Отпустите его.
Старый большевик тут же подскочил к столу Панова, и начал что-то тихо и неразборчиво говорить, бывший субинспектор кивал, не отрываясь от газеты, а потом вдруг легонько шлёпнул ладонью по столу, сложил фигу и ткнул кучерявому в нос.
— Вот что вы получите без оплат, милейший, — спокойно сказал они, — идите-ка к другому консультанту, и ему настроение поганьте. Жалобу на меня захотели сочинить? Пожалуйте, рубль сорок, я вам её оформлю в лучшем виде, деньги — секретарю, а пока что прощайте. Сергей Олегович, раз уж сюда его занесли, будьте любезны, тем же манером обратно отправьте.
Травин выбросил ушастого за дверь, прикрыл её плотно.
— Проходите, милостивый государь, не стойте, — Наум Миронович показал рукой на стул, — как поживает Елена Станиславовна?
— Мы расстались, — Сергей уселся, положив кулаки на колени.
— Вот незадача, — Панов всплеснул руками, — а казалось, такая отличная пара образовалась. Что вас привело в столь ранний и морозный час?
— Сосед у меня есть, мальчонка, его вчера схватили возле раненого, а он сбежал.
— Так-так, поподробнее, — заинтересовался бывший субинспектор.
Вопросов он почти не задавал, только уточнил, в котором часу это случилось, и сколько соседу лет.
— Ну что сказать, положение, с одной стороны, аховое, а с другой очень даже благоприятное для этого вашего негодяя малолетнего. Между нами, раз уж вы уверены, что он не убивал этого старичка, я охотно заявление напишу от его имени по обычной таксе, которая вас не разорит, и прослежу, чтобы всё гладко прошло. Заранее могу сказать, что Бореньке этому беспокоиться нечего, по малолетству наказанию не подлежит, если докажут, что это он сделал, самое большее в колонию на перевоспитание отправят, будет как сыр в масле кататься.
Он поднял телефонную трубку, постучал по аппарату.
— Барышня, соедините с 23-ей милицией. Дежурный? Аксельрод мне нужен из уголовного стола, на месте? Скажите, Панов беспокоит из тридцатого. Семён Савелич, хорошо, что тебя застал, да, защищаю теперь, вот как раз и звоню по этому поводу. Скажи, вчера ведь на вашем участке старичка зарезали, прямо в цирке? Счетовода? Замечательно. Ищут? Аккурат по этому поводу обращаюсь. Ко мне сосед парнишки заглянул, которого схватили, а тот убежал, так говорит, ему тринадцать лет. Не соседу, а парнишке. Да, утверждает, что не убивал. Нет, только сосед здесь. Мне-то откуда, дорогой мой Семён Савельевич, знать. Ну тебя, какой суд, раз он малолетний, пусть им Москомонес занимается. Да что ты говоришь!
Панов замолчал, прислушиваясь, и на его лицо наползла улыбка. Через минуту он с собеседником распрощался, и уставился на Сергея.
— Парнишка сказал, что не убивал, — повторил Травин, наклонив голову вперёд.
— Так все утверждают. Мало кто, милейший Сергей Олегович, из убийц в преступлении своём сознаётся, разве что сумасшедшие. Но здесь, нужно сказать, я вам верю, точнее, ему. Экспертизу провели орудия убийства, и отпечатков не нашли, а отыскали нитку, она за заклёпку на рукояти зацепилась. Наш убийца, скорее всего, в перчатках действовал, а соседа вашего, Бориса Аркадьевича Измайлова, только с голыми руками видели, и на месте преступления перчаток не обнаружили. Аксельрод свою работу знает как Отче наш, точнее, хе-хе, как Уголовный кодекс, уже всё проверил и дело следователю передаёт, паренька придётся представить для беседы, и чем раньше, тем лучше для него, моя помощь в этом не нужна. Или есть ещё, что вы хотите сообщить?
Сергей достал бумажник, положил на стол.
— Вот это он вытащил у старика.
Панов раскрыл портмоне, достал деньги, пересчитал, положил обратно, пододвинул Травину.
— Однако, — сказал он, — хорошо живут скромные счетоводы. Это ж его жалование почти за два года, если не ошибаюсь, но это пустяки, люди в пожилом возрасте часто бережливостью страдают, а вот банковые билеты интересные, такими в кассе получку не выдают. Знаете, что, Сергей Олегович, пожалуй, за это дело я возьмусь. У вас какие планы на сегодня?
— Смена только вечером начнётся, весь день свободен.
— Вот и хорошо, — адвокат вырвал из блокнота листок, написал номер телефона и адрес, — я в половине третьего в суде выступаю, процесс интересный, мужа обвинили в убийстве жены, а дальше копнуть не соблаговолили, так что прокурору туго придётся, уж поверьте. Только к вечеру освобожусь. Если Измайлова сейчас отыщете, звоните секретарю, он подскажет, где меня найти, ну а если не найдёте, мой адрес здесь указан, после театра, часов в десять-одиннадцать, я дома, ложусь поздно, до полуночи можете смело являться. Дело я запрошу, как следователь его откроет, не раньше следующей недели, так что время ещё есть, паренька предварительно хочу расспросить, уж приведите обязательно. Представление на допросе будет стоить по таксе три двадцать пять, и, думаю, этим всё ограничится. Деньги пока что припрячьте, лучше их вообще не показывать, коли не спросят, а то отправят вашего Бореньку под Полтаву к товарищу Макаренко, в колонию Горького, оттуда уже не сбежишь. Хотя, может быть, оно и к лучшему. В общем, придержите.
Бореньку Травин не нашёл. Комната Измайловых была заперта на висячий замок, видимо, так Маша хотела своего брата удержать, ключ от замка висел тут же на гвоздике. Сергей сомневался в том, что подобные препятствия пацана удержат, он постучал несколько раз, не дождавшись ответа, снял замок и вошёл внутрь. Комната оказалась пустой, окно открыли изнутри и притворили не до конца, через него в комнату проникал холодный зимний воздух. Однако следов тела под окнами не было, значит, Боря не стал прыгать вниз, а залез наверх, на чердак, через слуховое окно. Травин ещё раз огляделся, жили брат с сестрой очень скромно, наверное, украденные парнем деньги им бы не помешали, на тумбочке возле кровати Сергей заметил странный для этого места предмет. Золотой хронометр марки Картье, с кожаным ремешком, для студентки техникума был слишком дорог. Молодой человек приложил часы к уху, ничего не услышал, перевернул их, на крышке красовался вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Mieux vaut tard que jamais»[1]. Корпус часов был покрыт царапинами, по стеклу возле заводной головки с голубым камушком прошла трещинка, и тем не менее, стоили они немало. Возможно, кто-то из поклонников сделал подарок, по незнанию или умышленно вместо дамского браслета мужской преподнёс, или ещё откуда-то взялись, но гадать, или лезть в личную жизнь Маши, Травин не собирался. Аккуратно положил часы обратно, на то же место, и ушёл, убедившись, что малолетки здесь нет. В конце концов, раз уж Панов считал, что никаких последствий задержание пацана не повлечёт, то и ему, Сергею, беспокоиться особо не следовало. Возможно, как и лезть в чужую комнату, но что было сделано, то сделано. Он заглянул к себе, написал на листке бумаги краткое послание для Маши, положил на тумбочку, собираясь занести его перед работой, и отправился прогуляться. Переход на новую должность подарил Сергею много свободного времени, которое он после ухода Кольцовой часто не знал, чем занять. Мотоцикл пока что внимания не требовал, стоял отремонтированный и отполированный в гараже, книги разве что перед сном годились, а с Капой он встречался едва ли раза два в неделю, и то как-то на бегу.
В столовой Нарпита на Новослободской за шестьдесят пять копеек подавали обед из трёх блюд со сладким десертом и чаем, порции были небольшие, но с добавкой выходило в самый раз. Рядом, в Народном доме имени эсэра-террориста Каляева, днём за двадцать копеек устраивали киносеансы, вечерняя афиша обещала спектакль «Царица Софья» с артисткой Мраморной. Через Лесную улицу высились стены Бутырской пересылки, конвой только что вывел заключённых на осмотр в туберкулёзный институт, они шагали парами, чинно держась за руки, словно дети на прогулке. Тут же, на улице, стояли шахматные столы, частью занесённые снегом, на очищенных играли местные жители. Несмотря на близость тюрьмы, этот район считался относительно благополучным, а вот рядом, если перебраться через Сущёвский вал в районе Лазаревского клабища, начиналась и шла до Бутырского хутора Марьина Роща, заселённая в основном нетрудовым элементом. Элемент этот не трудился официально, а так даже очень работал — шарил по карманам, варил самогон, перепродавал краденные вещи, содержал притоны и устраивал налёты на сберегательные и профсоюзные кассы, грабил магазины и щипал нэпманов. Малолетние хулиганы собирались в шайки и нападали на прохожих и жителей окрестностей, не давали житья работницам парфюмерной фабрики «Свобода», да так, что те боялись в одиночку до трамвая добираться. Именно в этом районе, по словам Маши, жили новые знакомые Бориса.
На углу Травин купил пирожков с мясом и яйцом, полфунта сыра и бутылку молока, заглянул к себе домой, подогрел молоко на примусе, бросил туда сахара, взял старый тулуп, книжку Джека Лондона, поднялся на второй этаж дома семь, а с дальней площадки по винтовой лестнице — на чердак. Послышался шорох, и тут же всё стихло.
— Я разговаривал с адвокатом, — негромко сказал Сергей, — хороший человек, надёжный, так он сказал, что наказанию ты не подлежишь по возрасту, даже если пырнул этого старика. Но у милиции есть предположение, что это сделал кто-то другой, так что ты тут пока посиди, подумай, что и как, а завтра я утром со смены вернусь, и мы с тобой можем вместе к товарищу Панову сходить. Или продолжай бегать, они, кстати, твоё имя в цирке узнали, скоро заявятся. В следующий раз там, где работаешь, не воруй.
Нравоучения у Травина получались кое-как. Пустота молчала.
— Пожрать тебе принёс, — добавил Сергей, — и согреться. Смотри, околеешь тут.
Он оставил тулуп и еду, и ушёл. Молодой человек, как он сам считал, сделал всё, что мог, если у пацана есть голова на плечах, одумается и поговорит с адвокатом, а после со следователем, если нет, так милиция его рано или поздно отыщет.
На обратном пути он подсунул записку Маше под дверь, раз уж у них теперь такой вид общения наладился, выспался хорошенько перед ночной сменой, и в семь вечера отправился на работу. Ему показалось, что на улице почему-то стало темнее, чем вчера в то же время, Травин посмотрел на запястье, его часы в последнее время барахлили, иногда останавливались и начинали идти только после энергичной встряски. Часовщик в каретном сарае, которому Сергей занёс хронометр, сказал, что механизм чистить бесполезно, и лучше заменить, пока не поздно, но, как это обычно бывает, пока вещь окончательно не сломалась, ей пользовались, и с неудобствами мирились. Так и в этот раз, часы стояли, он сверился с часами на остановке трамвая, оказалось, что до начала рабочей смены остаётся на сорок минут меньше. И всё равно, он с запасом поспевал и поужинать, и пирожков купить, и за жизнь поговорить с другими работягами, потому что здесь, в гараже Автопромторга, шоферов к предрейсовому обслуживанию автомашин не допускали, этим занимались ремонтники, так что можно было прямо к девяти заявиться, и сесть в помытый и заправленный автомобиль. Другое дело, если что ночью случится, тут приходилось рассчитывать на себя.
Начальник смены Фёдоров, настоящий инвалид Гражданской, ловко орудовал оставшейся левой рукой, записывая время и фамилию работника.
— Серёга, — сказал он, — ты сегодня второй. Ложечкин тебя опередил, вот ведь дома не сидится, вон сидит, чаи дует и газеты читает, словно в клуб пришёл.
— Трое детей, — Травин отряхнул с полушубка снег, повесил на вешалку, — от такого сбежишь.
— Это ты по молодости рассуждаешь, да по незнанию, — Фёдоров всё той же левой рукой налил себе кипятка, добавил сахар и щепотку соли, одновременно затягиваясь папиросой и стряхивая пепел в жестянку из-под масла, — приходишь небось домой, как сыч, один сидишь, а тут одному подзатыльник, другому ремнём за поведение, опять же в старости будет кому подмочь.
— Может и так, — улыбнулся молодой человек, — ты говорил, из слесарей кто-то увольняется?
— Матвеев хотел, но передумал. Зачем мне, говорит, со старьём возиться, если тут такие прекрасные аппараты, что только пыль сдувать. Может, заболеет кто, тогда часы отдам, хотя какой резон, раз ты и так забесплатно возишься. Вот скажи, зачем тебе столько денег? Оклад ты получаешь почти сто рублей, да за ночные доплачивают, одёжа казённая, краги вон, куртка меховая, мотоцикл твой в тепле стоит задарма.
— Ем много, — не обиделся Травин, — в столовой двойную порцию беру, и не наедаюсь.
Про то, что избыток свободного времени его угнетает, он говорить не стал.
— Вот то-то и оно, — Фёдоров вздохнул, — считай, на дерьмо работаешь. Ладно, как появится работа, скажу. Вам чего, товарищ?
Мужчина, заглянувший в гараж, был одет в теплое пальто с меховым воротником и цивильный костюм, однако выглядел он совсем не по-граждански — уверенно, с острым взглядом и жёстким выражением лица, которое не сглаживали нацепленные на нос очки в тонкой оправе. Незнакомец поглядел на Травина, словно тот был помехой, помедлил.
— Ну я пойду, — Сергей махнул рукой, и отправился сперва переодеться, а потом в ремонтную зону, где стоял новый санитарный автомобиль АМО-15 завода 1ГАЗ, на днях поступивший для испытаний.
Тем временем мужчина отогнул лацкан пиджака, демонстрируя Фёдорову значок.
— Агент Клепач, уголовный розыск. Скажите, гражданин, отсюда экипажи подают на скорую помощь?
— Как есть, да, — начсмены подобрался, — вон немецкие стоят, сейчас три штуки, остальные два на вызове, ещё не вернулись, есть и итальянские, эти для неотложных нужд, а вчера вон с Первого ГАЗа машинку пригнали.
— Меня именно скорая помощь интересует, вот наряд, — мужчина в очках протянул бумажку с печатью и резолюцией директора Шульца, — кого из водителей назовёте, чтобы побойчее и не болтал?
— Так вон, Травина возьмите, который тут стоял.
— Здоровяка этого? Не подведёт? Надёжный?
— Как есть скажу, — Фёдоров разгладил пустой правый рукав, — парень он неплохой, честный, слышал, что воевал где-то, для мировой мал, наверное, значит, в гражданскую довелось. Раньше у нас в мастерских работал завскладом, потом в таксопарк на Домниковке перешёл, потому как одного растратчика на чистую воду вывел, а ему не верил никто, теперь вот сюда на скорую вернулся, справный, машины как книги читает, наравне со слесарями копается, а кое-где даже получше. Только больно своенравный, чуть что, кулаком в рыло, и весь разговор.
— Что, прям сразу и в рыло?
— Ну не сразу, образумить пытается, а потом может и в рыло, кулачище у него, сами видели, — поправился инвалид.
— Буйный? Пьёт?
— Ни капли в рот, даже после смены наши вон пиво дуют, а он нос воротит.
— Странно, — Клепач усмехнулся, — чтобы русский человек, да и не пил. Подозрительный субчик. Хотя товарищ Щульц мне именно его рекомендовал. Вот что, товарищ Фёдоров, у вас ведь вызовы идут не сразу на пять машин, так вы этого Травина до десяти попридержите, а потом пусть едет в Шереметьевскую больницу, и сразу в кабинет к товарищу Пучкову, там его будут ожидать. Смену в девять заканчиваете? Передайте всё сменщику своему в точности, да здесь на наряде написано, не ошибётся.
Глава 04.
— Что скажешь, Серёга? — старший слесарь Крамник пнул колесо санитарного автомобиля, только что сделавшего круг по улицам, — как тебе эта штучка?
Травин спрыгнул с водительского сиденья, подлез под переднее колесо, подёргал, вытер руки ветошью. Автомобиль шёл по снегу неуверенно, на поворотах заносило, а на неровностях сильно трясло.
— Двадцать минут поездил, поясница затекла. И холодно очень, особенно ногам, надо бы туда провести трубу с тёплым воздухом. Рессоры надо менять, помягче ставить. Пашка, ты как там?
Паша Савельев, самый молодой из рембригады, вылез из санитарного отсека, потирая шишку на лбу.
— Если труп везти, сойдёт, — сказал он, — а по-хорошему, тем, кто это чудо собирал, надо руки поотрывать, а потом на этой же колымаге в больничку отвезти, чтобы прочувствовали на себе. Меня, ребята, так швыряло, думал, всё, кончился Пашка Савельев.
Раздался дружный смех, рабочие, окружившие первый советский автомобиль скорой помощи, с ним были согласны, они сами успели и в кабине посидеть, и по гаражу прокатиться. Жесткие сиденья, неудобная кабина, сдвоенные задние колёса, которые тёрлись друг об друга, чугунные тормозные колодки и жёсткие рессоры, от которых кабина на кочках подпрыгивала — и это только то, что выявили за первый же день. Конструкторы 1-го Госавтозавода особо не мудрствовали, поставили санитарную кабину на грузовое шасси, а подходит она или нет, видимо, проверить не успели.
— Да, — Крамник постучал ладонью по капоту, — инженерам бы самим в кабину влезть да попробовать, а они всё карандашами нарисуют, и потом удивляются, почему такое страшилище получилось. Ну ничего, мы список замечаний подготовим, доктора тоже отметятся, предложения внесут, и получится в конце концов замечательный, и главное — наш, советский, современный самоходный экипаж. С поршнями они ведь проблему решили, вот и другое доделают, первый блин, как говорится, комом. Так, товарищи? Если мы обособимся, только критиковать будем, а не делать ничего, какой же это социализм получится? Сразу скажу, плохой, общее дело и делать надо вместе. Решили? Савельев, ты теперь ответственный, как первый потерпевший испытатель, ну и ты, Сергей, тоже не отлынивай, проводку надо переложить.
— Смена, — Травин постучал по часам, на которых маленькая стрелка стояла между восьмёркой и девяткой. — Хватит лясы точить, нам выезжать скоро.
К девяти, четыре автомашины скорой помощи стояли в гараже, дневная смена, по уговору, уже с восьми отдавала автомобили ночной на новые вызовы, последний, пятый, приехал только в десятом часу. Без четверти девять сдёрнули Ложечкина, Филимонов умчался в половине десятого, а ближе к десяти начальник ночной смены Бурлак сунул бумажку Травину.
— Для тебя особый наряд, — сказал он, — Фёдоров говорит, кто-то из милиции распорядился. Опять стрелять будут, смотри, под пули не лезь, не твоя это работа.
Кареты скорой помощи часто привлекали для дежурства на разных мероприятиях, но практически всегда они проводились днём. Ночью, да ещё и милиция, иногда обращалась к врачам, если считали, что при арестах или налётах на бандитский притон будут серьёзные ранения. Мотя Погребняк, который работал здесь почти год, рассказывал, что ему довелось подежурить на каком-то задержании, и они везли в одной машине двоих раненых — милиционера и бандита. Что с ними дальше случилось, Мотя не знал, и как их подстрелили, тоже не видел, зато слышал выстрелы. Сергей догадывался, что и на этот раз предстоит что-то подобное.
Кабинет начальника станции Пучкова находился в хирургическом корпусе, когда Травин вошёл в крохотную приёмную, где обычно дежурила медсестра, там кое-как разместились трое — фельдшер Люда Нежданова, доктор Агамалов, который сегодня дежурил вместо Раппопорта, и ещё один человек в распахнутой кожанке, лет тридцати с небольшим, со уродливым шрамом на левой щеке, идущим от уха через уголок рта к подбородку. Сергей занял почти весь свободный объём комнаты, где сразу стало очень тесно.
— Все в сборе? — человек в кожанке достал блокнот, нечаянно ударив локтем Люду, — простите великодушно, не ушиб?
— Совсем нет, — Людочка смотрела на него сияющими глазами, что-то такое, видимо, меж ними произошло до прихода Травина.
— Я уже представился всем, кроме вас, — продолжал мужчина, — вы, видимо, Травин Сергей Олегович? А я Свистунов Григорий Михайлович, агент первого разряда из уголовного розыска. Мы тут с товарищами почти все вопросы обсудили, вкратце если, сегодня ночью наша группа будет задерживать опасных преступников, и вы, товарищи, как что с кем-то случится, подсобите, будьте добреньки. В перестрелку вам лезть не нужно, наоборот, стоять вы будете поодаль, и сопровождающего вам предоставили в моём лице, но только выстрелы прозвучат, сразу будьте готовы. Выезжаем через десять минут, куда именно ехать, я покажу. Карапет Иванович, какая-то ещё помощь нужна будет?
— Справимся, — уверенно сказал Агамалов, ревниво поглядывая на Нежданову, — будьте уверены. Через десять минут подойдём. Людочка, за мной.
Нежданова ушла, оглядываясь на нового знакомого, тот усмехнулся.
— Хорошие у вас тут девушки. Ну что, Сергей Олегович, идёмте к машине.
— Сергей, — сказал Травин, — можно без отчества и на «ты». Так проще.
— Согласен, — кивнул Свистунов, он был на голову ниже молодого человека, шагал широко, попадая в ногу, — тогда и я просто Гриша. В гражданскую служил?
— На Карельском.
— А я на Туркестанском аж до 24-го, меньше двух лет здесь. Басмачи, брат, это такие язвы, что до сих пор их не повывели окончательно. Раз служил, значит, выстрелов не боишься. Слышал, вам всем на Карельском значки выдавали?
— Есть такой, — Травин улыбнулся, — я когда по бюрократам хожу, надеваю, помогает. Что именно за значок, они всё равно не понимают, но уважения прибавляется.
Свистунов рассмеялся.
— Сработаемся, — сказал он, и полез в машину.
На переднем диване с трудом умещались три человека, а если рядом с Травиным, то полтора. Одно место занял Свистунов, Люда колебалась, сесть ли ей, как обычно, посерёдке, или вспомнить про девичью гордость и поехать в санитарном отсеке. У Агамалова такого выбора не было, спереди он не помещался, так что доктор скрылся за задней дверью, Людочка, вздохнув, полезла вслед за ним. Она надеялась, что ночь впереди длинная, и Свистунов от неё никуда не денется. Однако вышло по-другому, стоило Травину пристроить автомобиль неподалёку от Белорусского вокзала, как агент выпрыгнул из машины, приказал ждать, и растворился в сгустившихся сумерках. Сергей не стал глушить двигатель, устроился поудобнее на диване и прикрыл глаза.
Люда оставила доктора Агамалова одного в санитарном отсеке, выбралась наружу, несколько минут высматривала сбежавшего сотрудника уголовного розыска, сбивая снег с коротких валенок, потом перебралась в водительскую кабину, пихнула Травина в бок.
— Ты чего, а если стрелять начнут?
— Проснусь, — сквозь дрёму ответил молодой человек.
— А если не проснёшься?
— Значит, высплюсь. Отстань.
Нежданова помолчала с минуту, потом громко вздохнула. Видимо, Сергей должен был поинтересоваться, с чего бы это девушка так вздыхает, но Травин сидел неподвижно, и даже посапывал. Люда вздохнула ещё громче, шумно выдохнула.
— А знаешь, откуда у него шрам? — спросила она, глядя в окно в сторону, куда ушёл Свистунов, — это его басмач рубанул саблей, а Гриша его потом раз, и из маузера бабахнул. Представляешь, какой герой? Я вот, если бы мне такой басмач встретился, тоже не растерялась бы. Только я стрелять не умею, но Гриша обещал научить.
— Когда он успел? — Травин понял, что заснуть ему не дадут.
— Так я его первая встретила, пока Карапета ждали, он мне и рассказал. А ещё он не женат. Представляешь, как здорово, что мы встретились.
— Старый он для тебя, — Сергей поворочался на диване, позволяя телу растечься на кожаных подушках, — а ты пигалица ещё.
— Да что ты понимаешь, — Незванова взвилась в гневе, щёки её раскраснелись, глаза метали молнии, — да он ещё молодой, а ты… ты…
Она выскочила из кабины, хлопнув дверью изо всех сил, Травин зевнул, и снова закрыл глаза. Через некоторое время к нему залез Агамалов. Доктор, в отличие от фельдшерицы, с разговорами приставать не стал, сидел себе тихонечко и вроде тоже задремал, это Сергея вполне устраивало. Подрёмывая, он тем не менее заметил, как к машине вернулся Свистунов, оглядел спящих медиков, тихо засмеялся и снова исчез. Из санитарной кабины несколько раз вылезала Люда Незванова, вглядывалась в темноту, и забиралась обратно. С Гришей они разминулись, Травин лениво подумал, что и к лучшему.
Из дремоты его вырвал негромкий звук выстрела. Молодой человек моментально открыл глаза, рядом храпел Карапет, наручные часы показывали без четверти двенадцать. Травин толкнул дверь, выпрыгнул из машины, и тут раздались ещё два выстрела. Приглушённые, или стреляли далеко, или городская застройка скрывала источник от наблюдателя. Скорее всего, второе — Свистунов, выйдя из машины и дойдя до перекрёстка, свернул налево, к ипподрому. Сергей побежал туда же, стоило ему оказаться на Скаковой, ещё два раза громыхнули совсем рядом, что-то блеснуло возле сквера. Травин хотел было бежать обратно, к машине, но тут увидел, что что-то белое и очень высокое несётся прямо на него. Существо высотой под три метра, в белой развевающейся накидке, с длиннющими, словно у журавля, ногами, и жуткой белой физиономией, светящейся в темноте, выскочило из-за деревьев и припустило в сторону центра, высоко взлетая над землёй. С молодым человеком их разделяло метров тридцать, существо преодолело их за считанные секунды, размахивая верхними конечностями.
Травин никогда не видел привидений, но был уверен, что призраки, если они и существуют, не станут размахивать пистолетом. Когда расстояние между ним и беглецом сократилось до двух метров, Сергей отскочил, словно в ужасе, и резко выставил правую руку. Раздался треск, нога у чудовища подломилась, и оно, громко вопя, полетело вниз. Сергей рванул за белую ткань, не давая призраку упасть далеко, наступил на копошащееся тело, ударил каблуком по кисти, отнял револьвер и ударил рукояткой по светящейся голове. Привидение затихло, но следом за ним на улицу выскочило второе. Это оказалось посмышлёнее, увидев, что товарищ лежит на земле, призрак затормозил, пытаясь удержать равновесие, прицелился в Сергея. Раздались три выстрела.
Травин особо не целился. Он не стал вымерять, где у нападавшего находятся ноги, просто прикинул среднего человека, расстояние от головы до бедра, и всадил три пули в белый балахон. Второе привидение полетело вниз и распласталось на снегу. На белом балахоне чуть ниже головы расплывалось кровавое пятно.
Со стороны ипподрома неслась стрельба, на улице появились трое новых действующих лиц, в отличие от двух призраков одетых в нормальную одежду — шапки, кожанки и галифе. В руках они тоже держали оружие, у двоих были пистолеты, а третьего винтовка, стволы тут же нацелились на Травина.
— Бросай оружие.
Сергей упал на одно колено, прицелился.
— Кто такие?
— Уголовный розыск, — незнакомцы рассредоточились, окружая молодого человека, — а ну брось пукалку, говорят.
— Сначала на вопрос ответь, — Травин чуть опустил ствол, — как зовут вашего агента, который с докторами приехал и убежал?
Назвавшие себя сотрудниками угро переглянулись.
— Свистунов, — поколебавшись, сказал один из них, с круглым, изрытым оспой лицом, — постой, ты что ли здоровяк, который на скорой шофёром?
— Я.
— Фамилия как?
— Травин.
— Вроде он, Гриша называл. Фима, посмотри, чего там с прыгунцами. А ты, товарищ Травин, пистолет опусти, а то мало ли пальнёт. Где взял?
— Вон у него, — Сергей кивнул на первого «прыгунца». — Что за чудо такое?
По переулку бежала Незванова, за ней еле поспевал Агамалов с докторским саквояжем.
— Преступники, — Фима, молодой парень с винтовкой, низенький, коренастый, с широкими плечами, ощупал одного беглеца и принялся за второго, — вроде мёртв.
Он откинул длинную белую ткань, к ногам беглеца были приделаны ходули с пружинами на опорах.
— Так это ты в него попал? — поинтересовался Травин.
— Ага, — Фима гордо подбоченился, — снял с первого выстрела. Здорово, да?
— Молодец, — рябой ногой перевернул тело, — а в бок тоже ты стрельнул?
— Это я, — сказал Травин, — подумал, может, вы его допросить захотите. А товарищ ваш по-другому рассудил.
— Много ты понимаешь, — низенький крепче сжал винтовку, — шляпа гражданская, будем мы ещё перед всякой сволочью расшаркиваться.
— А товарищ водитель прав, — Егор усмехнулся, — порасспросить иногда не мешает, ты, Фимка, торопишься, подумать иногда следует, прежде чем палить. Я же сказал, снять осторожно.
— Да вы что! — Фима в сердцах плюнул, — этот гад гад Гришу подстрелил.
— Какого Гришу, Григория Михайловича? — Люда, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, только что добежала и услышала последние слова, — что с ним, он жив?
— Его самого, вижу, уже успели познакомиться. Мы тут посторожим, а вы погодите чуток, и как только команда будет, нужно раненых доставить.
— Удостоверение покажи сперва, — Травин пистолет так и не бросил.
Рябой вытащил из внутреннего кармана книжечку, протянул Сергею так, чтобы тот смог разглядеть.
— Убедился?
Прибежавшие вполне могли быть сообщниками привидений, однако сразу стрелять не стали, и вели себя уверенно, поэтому Травин кивнул.
— Сейчас машину сюда пригоню. Карапет Иванович, этого я по голове треснул.
Но Агамалов и без подсказки уже опустился возле второго бандита, пощупал пульс, покачал головой, переместился к первому, поднял веко, посветил фонарём в глаз.
— Жить будет.
В санитарный автомобиль загрузили бессознательное тело преступника, на пассажирское кресло уселся Фима в обнимку с винтовкой, и уверенно показывал дорогу. Обогнули сквер с северной стороны, и оказались на главной аллее, ведущей к трибунам. Здесь стоял милицейский грузовик, люди в форме грузили в него задержанных, поодаль валялись два трупа, накрытых простынями, один человек в меховой шубе сидел на подстеленной шинели, зажимая бок, Агамалов занялся сперва им, второй раненый держал тряпку у головы, пуля прошла вскользь, содрав кожу возле уха. Свистунов стоял, опираясь на капот открытого автомобиля, у него было прострелено плечо. Фельдшерица Люда, увидев, что её новое увлечение ранили, тут же заставила Гришу залезть в санитарный фургон, и там обрабатывала рану, Травин достал папиросы, закурил.
— На ходулях бегали? — спросил он у Фимы.
— Ага, сволочи, приделывают к ним пружины, и рожи фосфором мажут, чтобы напугать, — охотно ответил тот. — У нас такое недавно, а в Ленинграде ихнюю банду разогнали ещё в 20-м, и там бандиты посмекалистее были, зря людей не убивали, раздевали только, а эти словно звери, мало того, что обкрадут, так ещё и жизни лишат. С осени за ними гоняемся. Ну что, всех погрузили? Смотри, довези в целости и сохранности, а то…
— Что то? — Травин усмехнулся.
Фима, видимо, хотел добавить что-нибудь для солидности, но только глазами сверкнул и нахмурился грозно.
— Побережнее, пожалуйста, — поправил его подошедший мужчина в очках, — у нас кадры наперечёт, не хотелось бы ребят потерять. Сейчас ещё двоих принесут, со стороны кладбища, разместимся, товарищ доктор?
— Троих возьмём, — отозвался Агамалов, — я с ними поеду, а фельдшера нашего к водителю посадим. Носилки в два яруса, и одного на диван.
Со стороны Ваганькова бежали люди, они несли на растянутой одежде двух раненых, одного — с физиономией, перепачканной светящейся краской. Судя по всему, ранения были серьёзные, потому что Карапет Иванович скомандовал побыстрее их грузить. Оперативник с царапиной на голове ехать в больницу категорически отказался, в санитарный отсек загрузили двух новоприбывших, и агента в меховой шубе, рядом с Травиным уселся Гриша, а у двери кое-как пристроилась Людочка, млея от счастья и в то же время очень волнуясь. Сергей развернулся, и погнал в Шереметьевскую больницу, распугивая запоздалых прохожих и извозчиков резкими гудками и разгоняя светом фар начавшуюся метель. Свистунов держался молодцом, хотя глаза сами закрывались, а голова то и дело норовила упасть на бок, он, чтобы не провалиться в забытье, пытался говорить, травил байки из солдатской жизни, и ненавязчиво задавал вопросы водителю. Молодой человек и сам умел допрашивать, поэтому на уловку не поддался. Если говорить правду, но не всю, на лжи поймать человека почти невозможно. Между тем Гриша сильно побледнел, речь стала несвязной, Травин подумал, что для лёгкого ранения в плечо состояние слишком серьёзное. Незванова тоже это заметила.
— Серёжа, что с ним, — она осторожно потрясла Свистунова за плечо, — Георгий Михайлович, ответьте.
Гриша не отвечал, голова его свесилась на грудь и болталась вместе с кабиной. Люда побледнела, хотела было заорать, чтобы Сергей прибавил ходу, но тот и так ускорился, как только мог, к входу в приёмный покой он подлетел, затормозив юзом, но аккуратно, машину развернуло задней дверью к лестнице.
Их уже ждали, старший дежурный врач Сергей Моисеевич Кабачник стоял, готовясь распределить раненых по палатам и операционным. Сергей выволок Свистунова из машины, подтащил к доктору, галифе у агента набухло от крови, от сапога тянулся кровавый след.
— Ранение в плечо, но вроде и ноге досталось.
Кабачник прощупал пульс, оттянул веко, кивнул медсестре
— В третью операционную, как можно быстрее, и кровь туда. Сообщите Юдину, что нужно срочное переливание. Люда, ты чего?
Незванова вцепилась в каталку, заявила, что сама отвезёт Свистунова на операцию, а когда её попытались оттащить, закатила истерику.
— Что это с ней? — поинтересовался доктор, переходя к другим пациентам, которых вытаскивали санитары.
— Любовь, — вздохнул Сергей, заглушил двигатель, и отправился пересчитывать пирожки.
Глава 05.
Совещание у Емельянова, начальника Московского губернского управления уголовного розыска, началось в половине восьмого утра. Несмотря на выходной, большой кабинет в здании на Гнездниковском переулке был заполнен народом и табачным дымом, у собравшихся здесь царило приподнятое настроение. Минувшей ночью разгромили банду «прыгунцов», промышлявших разбоем в районе ипподрома. Члены банды мазали себе лица светящейся смесью, надевали белые балахоны, сшитые из простыней, приделывали к ходулям пружины, и в таком виде нападали на посетителей ресторанов и варьете, которые забредали в безлюдные места. Жертва, увидев страшное чудовище ростом под два с половиной метра, впадала в ступор, её грабили и часто убивали, с октября прошлого года в районе Ваганькова кладбища нашли больше трёх десятков раздетых догола трупов мужчин и женщин. Прыгунцы выходили на охоту не каждый день, почти две недели агенты уголовного розыска, переодевшись в подвыпивших нэпманов, гуляли в темноте, приманивая бандитов «на живца», и только вчера рыбка клюнула. Бандиты просто так не сдались, отстреливались ожесточённо, двух членов банды убили на месте, ещё четверых задержали, по наводке взяли двух членов банды, которые отлёживались, пока другие грабили и убивали, уголовный розыск временно потерял трёх агентов с серьёзными ранениями, доставленных в больницу, и одного с лёгкой контузией, который к утру ещё не до конца оклемался.
— Ну что же, товарищи, большое дело сделали, — подвёл итоги помощник начальника Аренсон, — ещё одну банду к ногтю прижали, надеюсь, суд не станет миндальничать, и вкатит этим сволочам высшую меру социальной справедливости, так, Аркадий Борисович?
Помощник губпрокурора Островский, приставленный к уголовному розыску, уверенно кивнул.
— Ну вот и славно, — сказал Емельянов, — на этом пока закончим, вроде ничего архиважного вчера не произошло, так ведь? Сейчас, по горячим, так сказать, следам результаты имеются, но допросы продолжаются, и другие элементы криминальные не дремлют, работы непочатый край. Спасибо, товарищи, все свободны. Ты, Николай Филиппович, погоди бежать, прошу, задержись на минутку. И вы, товарищ Островский
Уполномоченный первой группы Осипов обождал, пока все, кроме Островского и Аренсона, выйдут, пересел поближе.
— Чего такой кислый? — поинтересовался начальник, — банду накрыли, молодцы, и второй район сработал как надо, и твои отличились, а что ранили, так в больнице говорят, выкарабкаются ребята. Выкладывай, как есть.
— Не всё так радужно, Василий Васильевич, — Осипов потёр переносицу, — допрашиваем этих гавриков, судя по их словам, ещё один бандит там был, и нам не попался. Мы их по одному рассадили, и сказали, что все ихние живы, и от показаний не отказываются, так бандиты хоть и валят убийства друг на дружку, но говорят, будто тот, кого в спину шмальнули, их главарь Моня Кривой, это его идея была. Только один обмолвился, что у Кривого дружок был, который, якобы, ему идейку с ходулями подкинул. Правда, прыгунца этого по башке стукнули, и словам его веры мало, но всё же, кличку дружка он назвал.
— Ты не в театре, Коля, — Емельянов улыбнулся, — выкладывай без этих пауз.
— Аспид. Он вроде как на их бандитский променад являлся, то в одной одежде, то в другой, даже под нищего косил, и наблюдал, что да как происходит. В этот-то раз мы всех, кто в балахонах, взяли, любопытствующих тоже задерживали, но ни один под приметы этого Аспида не подходит.
Начальник уголовного розыска закурил, откинулся на спинку кресла. Аспид считался личностью неуловимой, почти мифической, как именно он выглядел, на допросах рассказывали многие, и в разное время по-разному, менялся цвет волос, появлялись усы и борода, даже рост не совпадал, подозревали, что под этой кличкой действует несколько человек. Причём не только мужчин, Аспид и женской одеждой не брезговал. Единственное, что объединяло образы — привычка к роскошной жизни и интеллигентная речь, Аспид всегда одевался по последней моде, при разговоре любил вставлять иностранные выражения, никогда не матерился. Своим у бандитов он не становился именно по этой причине. «Слишком образованный» — так его характеризовали. Однако этот интеллигент, если опять же верить преступникам, убийствами не гнушался, в сентябре прошлого года ограбили склад с мануфактурой, строжа и двух грузчиков зарезали на месте, каким-то образом заставив открыть заднюю дверь, товар вывезли на подводах, арендованных через биржу, погрузили в товарный вагон, предъявив липовые квитанции, но в Ярославль вагон пришёл уже пустым. Бандитов задержали, и они уверяли, будто Аспид не только всё организовал, но и участвовал деятельно. Сам Емельянов не исключал возможности, что никакого Аспида не существует, его выдумывают, чтобы было на кого свалить свои преступления, и что самое плохое, некоторым это позволяло уйти от наказания — советские суды иногда оправдывали пролетариев, которых с истинного пути сбил неизвестный наверняка буржуазного происхождения.
— Аспид, значит, — протянул помощник губпрокурора Островский, — что агенты говорят на улицах?
Он-то как раз в неуловимого бандита верил, и даже про себя называл его советским Мориарти.
— Да кроме самих бандитов, про этого Аспида никто ничего не слышал, — вздохнул Осипов, — если он и существует, то наверняка под обычным именем живёт простой парень, может быть, даже на работу ходит в советское учреждение, или в лавке торгует. Как Парамонов, помните такого, днём ветчину взвешивал, а по ночам людей топором рубил.
— Но тот-то поглупее был, его быстро поймали и расстреляли. Всего пятерых и успел прикончить.
— Так-то всего, — Осипов сжал кулаки до белых костяшек, — а ты бы на семьи их посмотрел, одного прямо на глазах у детей Парамонов кончал, тогда, кстати, его и взяли, гниду, прямо на месте.
— Да я не в том смысле. — примирительно сказал помощник губпрокурора, — все они сволочи, только одних быстро удаётся поймать, а другие, вон, на свободе гуляют. И заметить хочу, иногда по вашей недоработке, товарищи.
— С нашей работой мы справляемся, — Емельянов чуть шевельнул плечом, два ордена Красное Знамя блеснули на лацкане пиджака, — если бы не освобождали этих сволочей по их происхождению, глядишь, на улицах меньше стало всякой швали.
— Не мы, а суд, советский суд, между прочим, — Островский поправил воротник рубахи, сдавивший горло, — прокуратура приговоры не выносит. Аспид этот, вы уж извините, Василий Васильевич, как бельмо на глазу, человек-невидимка уэллсовский, третий год за ним гоняемся, всё без толку.
На самом деле упрёк Емельянова был по делу. С лета прошлого года вместо Шевердина, выпускника Московского университета и потомственного юриста, губернским прокурором назначили Фёдора Шумятского. Шумятский учился в своё время не на юриста, а на железнодорожника, юристом же стал благодаря своей революционной деятельности, считал, что у него самого всё отлично получается, поэтому очень ратовал за смену руководящего прокурорского и следственного состава на выдвиженцев. Он уже реализовывал идею шестимесячных курсов для пролетариата, и требовал от подчинённых, чтобы обвинения учитывали классовое происхождение преступника.
— Согласен, — кивнул начальник МУУРа, — пора поймать этого неуловимого Аспида. Ну что, Николай Филиппович, справитесь?
— Куда мы денемся, — устало кивнул Осипов, — поймаем, конечно, рано или поздно. То есть рано. Тут ещё вот что хотел доложить, опять же по горячим следам. Преступники награбленное свозили в Марьину Рощу, на малину ветошную неподалёку от Лазаревского кладбища, так мы туда сунулись, и одно барахло нашли, ценных вещей нет, а куда делись, хозяйка не знает, потому как в дела воровские не лезла. И про Аспида никогда не слышала, однако вот что интересно, вспомнила, как заходил к ней два или три раза с Моней Косым один фраер, вроде не при делах, но мохнатый, кошей с бабками вертел без опаски, вот она и удивилась, с чего это Косой со всякими лохами водится.
— Ты, Николай Филиппович, скоро говорить на блатной музыке будешь лучше, чем по-русски, — улыбнулся Емельянов.
— Извините, товарищ начальник, в общем, богатый, бумажник у него червонцами набит, не из воров. Описала его так — средний рост, обходительный, волосы короткие, светлые, глаза серые, пальцы длинные, как у музыканта или карманника. И голос, когда волнуется, высокий, сразу не поймёшь, парень или девка.
— Аспид это, нутром чую, — тут же заявил Островский.
— Эх, Аркадий Борисович, айда к нам в группу, — Осипов зевнул, — сразу вычислишь гада. Да шучу я, у каждого своя работа, каждая важна, только и ты пойми, дурака не валяем, вон, ребята круглые сутки привлечены, с ног падают, и то не успевают везде, про семьи и забыли уже. Хорошо мотобригады ночные организуют к весне, полегче станет. Поймаем мы твоего уголовного гения, будь уверен, не может такого быть, чтобы бандит ушёл безнаказанным, не такая у него конституция, как бы не осторожничал. А теперь, с вашего разрешения, Василий Васильевич, пойду вздремну с полчасика, уж больно в сон клонит.
Травин отлично выспался на диване в общей комнате, целиком он на нём не помещался, ноги свисали с подлокотника, а рука почти упиралась локтем в пол, но такие неудобства он не замечал. Этой ночью самоубийцы, жертвы бандитов, ревнивых мужей и пьяных приятелей решили взять выходной, и вызовов, если не считать приключения возле ипподрома, почти не было. Один экипаж так и остался стоять в гараже, а второй сменил Сергея в четыре утра, так что досыпал молодой человек уже на складе, за столом. Ровно в девять часов он отметился у Фёдорова, который только-только заступил на свой пост, остальные водители ночной смены уже ушли.
— Куда вас ночью гоняли? — полюбопытствовал инвалид.
— Да так, — Сергей решил не распространяться особо о своей роли в поимке бандитов, — милицейская операция. Постояли в переулке, потом погрузили раненых, отвезли, делов на копейку. Вот скажи, Пётр Лукич, у тебя есть мечта?
Фёдоров опешил, наморщил лоб, пытаясь понять, к чему это водитель задал такой вопрос.
— Не знаю, — наконец разродился он, — дочку вон замуж выдаю, так хахаль её, подлец, на приданное намекает, мол, давайте, родственники, раскошеливайтесь, шифоньеру им покупай да подушки пуховые. А где я денег возьму, ежели окромя голого оклада ничего не имею? Мечта, она хороша, коли других забот нету. А у тебя никак есть?
— На аэропланах хочу летать.
— Тьху, — Фёдоров сплюнул, — скажешь тоже, ераплан. Слышь, Мотя, богатырь наш чего чудит.
— Что произошло? — Погребняк, который походил мимо, с интересом посмотрел на Травина.
— Про мечту мы разговор завели, — объяснил Сергей, — вот я Петру Лукичу и говорю, мол, хочу на самолётах летать. А он сразу в контру.
— Эх, товарищ Фёдоров, закорузлый ты человек, — Погребняк потёр ладони, — это же здорово, как птица взмыть к небу, окинуть взглядом нашу планету, люди такие маленькие там ходят, словно букашки, паровозы крошечные снуют, туда-сюда, а ты летишь, словно орёл. Кстати, Серёга, на Ходынке аэроклуб есть, от Осоавиахима, с апреля, как снег сойдёт, можно записаться, оттуда ещё каждую неделю в Германию Фоккеры летают, тыща двести километров до Кёнигсберга, только билет дорогой.
— Сколько? — заинтересовался начсмены.
— Десять червонцев, — Матвей растопырил пальцы.
— Фу ты, да за такие деньжищи никаких германий не нужно, и так их видали, фрицев этих, — Фёдоров прижал пустой рукав, — молодёжь, одно название, все денежки профукаете, а потом на что кушать будете? Вона, у Серёги мотоцикл, у тебя лисапед, я тоже не дурак и газеты почитываю, понимаю, прогресс и коммунизм впереди виднеется, только пузо, оно каждый день еды требует.
— И дочкин хахаль, — напомнил Травин.
Фёдоров поскучнел, взял карандаш, чтобы проставить отметку в журнале.
— Красницкого нет, — сказал он, — сколько сейчас, уже десятый?
Сергей посмотрел на наручные часы, они показывали девять без пяти минут, и секундная стрелка не двигалась. У настенного хронометра дела обстояли получше, минутная упёрлась в двойку.
— Где его черти носят, — начальник смены раздражённо хлопнул толстой книгой по столу, — вдруг напился, сволочь, уволю к чёртовой матери. Серёга, погоди чуток, не в службу, а в дружбу, погляди у ворот, где там это олух, небось папиросы с кладовщиками смолит, байки свои травит, а тут машина без шофера, неровён час из скорой оформят все экипажи.
Зазвонил телефон, Фёдоров поднял трубку, прижал плечом к уху, пододвинул книгу вызовов, заорал:
— Погребняк, одна машина уехала, дуй в больничку.
Когда Сергей выходил из ворот, мимо него промчался Мерседес скорой помощи, Мотя даже порожняком гнал, как на пожар. У небольшого пятачка возле стены гаража, где обычно собирались курильщики, Лёни Красницкого видно не было. Травин вдохнул полной грудью утренний морозный воздух, пропитанный дымом печей и запахами кухонь, проводил глазами колонну из десяти лыжников, бегущих в сторону Петровского парка. По укатанной улице лыжи проскальзывали, но любителей зимних прогулок это не смущало, они бодро отталкивались палками и сосредоточенно смотрели вперёд.
— Тоже сегодня пойду, прокачусь, — пробормотал молодой человек, — времени свободного уйма, хоть иди опять вагоны разгружай.
Из-за угла вынырнул мальчишка в расстёгнутой шубейке, в валенках и с рыжей вихрастой головой, шапку он держал в руках, отчего уши на морозе цветом стали как раки варёные. Сергей с семьями своих сослуживцев знакомился по случаю, и этого пацана знал хорошо. Красницкий-младший отирался в гараже после школы, когда отец был на смене, потому как сидеть дома с ним было некому. Только сегодня день был неподходящий, воскресенье.
— Федька, куда спешишь?
— Ой, дядя Серёжа, беда, — рыжий затормозил, чуть было не растянувшись на укатанном снегу, — папка заболел, животом мается, чуть поест, и выворачивает, собрался, думал сюда идти, мамка не пустила, вцепилась в него, как клещ, велела передать, что доктора позовёт, а он в неё валенком кидает, и добросить не может.
— Ага, ну пошли, — Травин ухватил пацана за руку, — сейчас чего-нибудь придумаем.
Фёдоров новость воспринял с виду невозмутимо, только карандаш сломал одной рукой.
— Сергей Олегович, выручай, знаю, что смену оттарабанил, и выходной впереди, но положение безвыходное, — сказал он, — никого лишнего перевести не могу, все при деле, а пока до кого-нибудь из следующей смены доберусь, часа два пройдёт, а то и больше. Отстоишь? Хотя бы до полудня, а там сменят. Тебя последнего на вызов поставлю, просто вон на складе сиди, да газетку читай.
— Можно не менять, чего там, если надо, досплю на ходу. Только видишь какое дело, надо Лёньку выручать. Я сейчас выеду за Красницким, заберу его, и сразу в Шереметьевскую, вызов попрошу оформить, и там останусь.
— Вот же ты дорогой мой человек, — расцвёл начсмены, — но учти, следующий выход тебе никто не сымает, чтоб как штык был в понедельник утром. Что, если товарищ Шульц спросит, почему ты заместо порядка кинулся к больному?
— Вали всё на меня, — Травин пожал плечами, — скажешь, обманом машину угнал, паразит такой. В худшем случае оштрафуют меня за этот день, не велика потеря.
— Нет, так дело не пойдёт, — по глазам Фёдорова было видно, что это предложение ему понравилось, но совесть не давала согласиться, — вместе отдуваться будем. Ты предложил, я разрешил. Федька, полезай вон в тот автомобиль, а я пока наряд оформлю.
Красницкие жили на Малой Бронной, возле Патриаршего пруда, адрес Сергей знал, иногда заходил к ним, когда катался на коньках. Дружная семья занимала комнату на втором этаже в доходном доме Смирновского.
Леонид и вправду был совсем плох, серо-землистый цвет лица гармонировал с криво застёгнутой застиранной гимнастёркой, он еле ворочал языком, отворачивался от света, прикрывая ладонью глаза, а когда встал с кровати, то и шага сделать не смог, чуть на пол не свалился. Травин подхватил его на руки, донёс до машины, помог его жене забраться внутрь, и погнал к Шереметьевской больнице. Там медсестра посоветовала было обратиться в амбулаторию, которая открывалась в половине одиннадцатого, но Красницкого вырвало кровью прямо на пол.
— Непорядок это, — сказал старший дежурный врач Крылов, распорядившись принять больного, — неотложная помощь у нас по районам оказывается, работает человек водителем скорой помощи или нет. Но раз уж здесь, вылечим, или направим по профилю в больницу. Вы, гражданочка, обождите, докторам лучше плачем и оханьем не мешать. А вас, Сергей Олегович, попрошу больше не поступать подобным образом, оформляйте вызов, как положено, по телефону.
— Так ситуация срочная, — Травин развёл руками. — Человек может быть при смерти, пока телефон отыщут, врач от неотложки появится, потом позвонит сюда, в бюро перевозок, диспетчер автомобиль вызовет, опять же из нашего гаража, часа три пройдёт, а то и больше.
— В нашем деле сплошные ситуации, — Крылов криво улыбнулся, — ну раз уж решили две смены подряд отдежурить, пеняйте на себя, сегодня выходной, думается мне, трезвонить начнут не переставая.
Тут дежурный врач был прав. Воскресные смены всегда выдавались напряжёнными, все пять машин курсировали по Москве, от центра до самых отдалённых районов, разгоняя сигналами извозчиков и зазевавшихся прохожих. Травин привёз инженера, свалившегося с балкона четвёртого этажа, пожилую женщину, которую ударило повозкой возле трёх вокзалов, и одного малоизвестного писателя — этот по причине творческого кризиса решил отравиться газом на коммунальной кухне.
Только часа в два наступило затишье, из шоферов незанятыми оставались трое, те, кто работал в свою смену, уселись обедать, Сергей от предложенной еды отказался, решил, что лучше вздремнёт, улёгся на диване, но не успел провалиться в сон — молодого человека похлопали по плечу.
— Там вас девушка спрашивает, — перед ним стояла доктор Кругликова. — Доигрались, Сергей Олегович.
— Какая девушка?
— Мне откуда знать. К больному Румянцеву пришла, и требует водителя, который привёз. Помните, гнали, как на пожар, третьего дня, а ведь я вам говорила.
— Это к старику? Так он же помер.
— К другому, — видно было, что Кругликова пытается сдержать улыбку, — которого перед этим доставили. Так и сказала, а ну подайте мне этого торопыгу немедленно.
— Подождёт, — решил Сергей.
Если уж кто-то собирался ему высказывать претензии, то выслушивать их лучше отдохнувшим, в хорошем расположении духа.
— Так я сказала, чтобы она искала вас здесь.
Варвара Алексеевна поджала губы, и из поля зрения исчезла.
— Ты чего натворил? — один из сменщиков, Федя Губарь, вытирал рот куском марли.
— Знать не знаю, — почти честно ответил Сергей, и закрыл глаза.
Обычно больные не жаловались на то, что их слишком быстро везли — сперва у них не было на это сил, а потом, выписавшись, многие поездку вспоминали с удовольствием, не каждого вот так промчат по Москве на бешеной скорости, да ещё на импортном автомобиле. Травин старался не перебарщивать, если и гнал, то осторожно, ещё ни разу в аварию не попал, скорость в пятьдесят вёрст в час он большой не считал.
— Извините, — раздался мелодичный женский голос, — а кто из вас Сергей?
— Они Сергей, вон лежат, отдыхают.
Травин открыл один глаз, и замер. Возле стола стояла девушка, при виде которой сердце, прошедшее три войны, сперва остановилось, а потом застрочило со скоростью пулемётной очереди.
Чёрные волосы падали кудряшками на плечи, тёмно-синие, почти фиолетовые глаза смотрели чуть вскользь, над пухлыми по-детски губами темнела родинка. Она была высокой и хрупкой, в простом сером платье с кружевным воротничком и накинутой поверх потёртой шалью с кисточками.
При виде Сергея глаза распахнулись, рот чуть приоткрылся, словно гостья вдруг заметила что-то необычное. Её пальцы, сжатые в кулаки, разжались, и она машинально поправила прядь волос, упавшую на лоб. Девушка поёжилась, прижимая к груди потрёпанную сумочку.
— Мы пойдём покурим, — Губарь подмигнул Травину, подхватил напарника и потащил его к двери, — а вы садитесь, гражданочка, хотите, чаю налейте, чайник только вскипел.
Девушка аккуратно развернула стул лицом к дивану, села, сложив руки на коленях. Пальцы она сплела и сжала, и упорно отказывалась смотреть прямо на Травина.
— Вы точно Сергей? — спросила она неуверенно.
Травин к этому моменту успел прийти в себя, поднялся, одёрнул пиджак, кашлянул.
— Точно.
— Меня зовут Вера Новлянская. Здесь жених лежит, в больнице, Коля Румянцев, доктор сказала, что, если бы его не привезли так быстро, он бы умер. Вы ведь это сделали, правда? Вы его спасли?
Она опустила глаза, на ресницах блеснула слезинка, а Сергей с отвращением прогнал глупую, мерзкую и совершенно неуместную мысль — может быть, именно в тот раз торопиться не стоило.
Глава 06.
К вечеру наваждение немного спало, Сергей даже над собой подсмеивался, чего это он так на появление чужой невесты отреагировал, не иначе как гормоны взбунтовались. Из гаража Травин вышел с мыслью, что неплохо бы после ужина наведаться к Панову, и что Измайлов-младший, наверное, до сих пор сидит на чердаке. С Бори Измайлова мысли сперва перетекли к его сестре, а затем к её подруге из варьете, и вторую половину пути от Миусской площади до Вадковского переулка Сергей переходил с шага на бег и обратно, хотя и понимал, что торопиться без толку. О том, что они с танцовщицей собирались в семь часов вечера встретиться у него дома, чтобы сходить куда-нибудь вместе поужинать, а потом отправиться в цирк на Садовую, где Капа выступала, он в суете забыл. Комната, как и ожидалось, была пуста, женщина оставила ему на кровати гневную записку, в которой просила больше не звонить и не появляться.
— Не везёт мне в личной жизни, — Травин два раза прочитал послание, где его называли подлецом, — сам виноват, голова дырявая.
Представление в варьете на Садовой начиналось в десять, стоило шикануть, купить большой букет цветов, или какую-нибудь дорогую безделушку, навроде колечка с камушком, и попробовать появиться в гримёрной. А можно было оставить всё как есть, образ хрупкой черноволосой девушки с родинкой над верхней губой, появившейся сегодня в больнице, у Травина из головы всё же никак не исчезал.
— Извинюсь, и на этом всё, — решил молодой человек, пересчитывая деньги и прикидывая, сколько оставить до получки. — Цветы куплю, оставлю в гримёрной с запиской. Ну или колечко.
Ювелирные магазины на Кузнецком Мосту или в Столешниковом переулке закрывались в восемь вечера, возле театров можно было купить букет, но не всегда. Летом товар везли из окрестных деревень с избытком, зимой цветок шёл дорогой и редкий, оранжерейный. Сергей заранее смирился с потерей одного, а то двух червонцев, Капа, хоть и порвала с ним первая, заслуживала последний знак внимания.
Но сперва Травин зашёл к Измайловым. На двери висел замок, ключ от него на этот раз забрали, на стук никто не подошёл. Чердак тоже оказался пустым, Боря аккуратно прибрал за собой и куда-то исчез. Возможно, он уже побывал у Панова, и всё рассказал, или сбежал и где-то скрывался. Если что-то случилось, то Маша наверняка бы сообщила привычным способом — на клочке бумаги. Молодой человек забрал из своей комнаты адрес адвоката, чтобы зайти к нему ближе к полуночи, и узнать последние новости наверняка, переоделся, и почти уже вышел на Вадковский переулок через арку, но по привычке вскинул запястье, поглядел на замершие часы, и понял, что сами по себе они не починятся.
В каретном сарае горел свет, ремонт пишущих машинок и хронометров шёл полным ходом, несмотря на выходной день и наступающую ночь. Кустарь-одиночка Усольцев, инвалид труда лет тридцати пяти, сидел за столом и ковырялся во внутренностях Ундервуда, при виде позднего гостя он икнул, тут же широко улыбнулся.
— Привет, Серёга, — сказал он, — ты чего такой смурной? Может, выпил чего не того? Покупай госспирттрестовский продукт, он хоть и слабый, но чистый.
Рядом с разложенными в хаотичном порядке частями пишущей машинки стояли тарелка с окурками и запечатанная бутылка водки, на стене, между портретом Карла Маркса и плакатом, на котором женщина с рубленным лицом призывала искоренить неграмотность, грозя кривым указательным пальцем, висела вырезанная из журнала фотография Мэри Пикфорд.
— Я не пью, — напомнил молодой человек.
— Ну конечно, как я мог забыть, ты же у нас трезвенник. Так чего пришёл-то?
— Вот, — Сергей протянул свои часы, — стоят, хоть тресни. Так я их оставлю, а завтра зайду.
— Говорил же тебе, намаешься с ними. Механизм новый нужен, я их подкручу, но долго не протянут, так и будешь бегать ко мне. Завтра не получится, приходи во вторник, — часовщик кивнул на бутылку, взял у него рубль тридцать, выписал квитанцию, и небрежно бросил хронометр в ящик. — Прикупить новые не желаешь? У меня есть отличнейший экземпляр, вещица дорогая, но очень качественная, продаю по ненадобности.
— Дорогие?
— Ты сначала взгляни, а потом о цене спрашивай.
Усольцев пошарил в другом ящике, и достал квадратные золотые часы, которые Травин не так давно видел на тумбочке у Измайловой. Молодой человек повертел их в руках, полюбовался на вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Лучше поздно, чем никогда». Корпус кое-как отполировали, хотя глубокие царапины всё равно никуда не делись. Ремешок едва сходился, золотой квадрат с белым циферблатом терялся на мощном запястье.
— Занятная вещица, и фирма известная в ювелирных кругах. Я в них поковырялся, корпус золотой, фирма французская, известная, а механизм швейцарский, в этом они молодцы, надёжность исключительная, хотя если швырять куда ни попадя, конечно, никакой экземпляр не выдержит. Заводить можно раз в день, и даже реже, если забудешь, сохранил бы себе, но… — Усольцев сделал широкий жест рукой, настенные ходики, башенные часы и настольные хронометры, которых в его мастерской было в избытке, все показывали разное время.
— Где взял?
— Родственник оставил, — отведя глаза, сказал мастер, — безвременно почивший.
— Родственник, говоришь?
— Ага.
— Давно помер? — как бы невзначай поинтересовался Травин.
— Позавчера, — моментально ответил Усольцев, — сам видишь, скорблю. Поминаю, хоть это и пережиток.
— Что-то тут не сходится, — Сергей покачал часами, держа их за ремешок, а когда часовщик протянул руку, чтобы забрать, приподнял их повыше. — Родственника случаем зовут не Мария Аркадьевна Измайлова, из этого дома, на втором этаже?
— Откуда знаешь?
— Видел у неё.
— Вот Машка, женское существо, сама же просила, чтобы никому не говорил. Ладно, твоя взяла, нет никакого родственника, она принесла и просила продать. Часы и вправду хороши, им цена пятнадцать червонцев, если новые, ну а так за шестьдесят, даже семьдесят рубликов, дешевле не купишь. Я к Семёну Гольцману ходил, в лавку ювелирную на Новослободской, он два червонца за них предложил, жмот. И ни в какую, мол, царапины в наличии, пятое-десятое. Ну а что делать, штука не новая, пришлось их почистить и поправить, никак не ходили, сволочи, шестерёнка вылетела, да ещё стекло треснуто, где я такое отыщу. Возьми хотя бы ты, за сколько сможешь, я ей всё передам.
— Сорок восемь рублей могу дать, нет больше, — Сергей достал кошелёк, пересчитал бумажные деньги, добавил два серебряных рубля из отделения с мелочью, — остальное после получки занесу.
— Я Измайловой скажу, сколько есть, если будет ныть, что мало, добавишь, ну а если сойдёт, то и ладно.
— Как думаешь, если даме подарю, не великоваты будут?
— В самый раз, — часовщик, получив наличность, повеселел, — нынешние дамочки мужские брюки носят, курят папиросы и волосы коротко стригут, а ещё водку хлещут как извозчики, куда там нам, мужскому полу. Эмансипация. Так что зазноба твоя рада будет до безумия.
— Ты тогда тоже не говори, что мне продал, сам скажу.
— Само собой, могила. А теперь иди, мне ещё вон, с заказом асфальтобетонщиков ковыряться, они же, черти, долбят по клавишам изо всех сил, не понимают, что механизм нежный, он ласку любит и бережное обращение.
Второй госцирк располагался в доме номер 18 по Садовой улице. До революции заведение принадлежало братьям Никитиным, в 1919-м году его, как и остальные развлекательные учреждения, национализировали и передали Наркомпросу. Первые годы здесь выступали знаменитые цирковые артисты, но постепенно программу начали разбавлять куплетисты и чечёточники, на манеж выходили поэты, публике показывали кинофильмы, а к 26-му году здесь прописался мюзик-холл. Сеансы шли по полтора-два часа без антракта, первый начинался в шесть вечера, а последний, третий — в десять, кино крутили в восемь. Стоили билеты от тридцати пяти копеек до рубля с четвертью, за ложу требовали червонец, зал вмещал полторы тысячи зрителей, свободных мест почти не оставалось. Особенным успехом пользовались выступления фокусников и номер с усыплением крокодила, которому в пасть клали живую курицу и человеческую голову из папье-маше.
Руководил цирком Альберт Брокш, бывший владелец кино-театра «Художественный» и нескольких доходных домов. Сам Брокш в своей каморке с табличкой «Администратор» появлялся по вторникам и пятницам, в остальные дни недели его место занимала дочь Нина Альбертовна, которая лично следила за тем, чтобы по служебным помещениям во время представлений не шлялись посторонние.
— К Масловой? Вы здесь у колонны обождите, если каждый начнёт к дамам в гримёрные врываться, беспорядок начнётся, — сказала она высоким, чуть писклявым голосом. — И зарубите себе на носу, являться к артисту, особенно к женщине, без цветов дурной тон, что бы там большевики не говорили. Прохор, проследи.
Швейцар угодливо кивнул, и заслонил тучной фигурой проход к гримёрным комнатам. Против Травина он бы и секунды не продержался, но молодой человек скандалы устраивать не стал, подумал, что так даже лучше, отдать прощальный подарок при свидетелях и уйти. Собственные часы лежали в ящике у Усольцева, он достал купленный хронометр — до окончания сеанса оставался ещё целый час.
— Маслова в каком номере выступает? — спросил он у швейцара, предложив папиросу.
— Курить не положено, Нина Альбертовна не разрешают, — Прохор папиросу взял, засунул в карман, туда же положил протянутый полтинник, — Капка с фокусником индейским, он обезьянок мучает, паразиты такие, через обруч прыгают в ящик, и пропадают, а она, значит, рожи публике корчит да ноги показывает. Публика, доложу, измельчала, особливо в шесть вечера, шваль всякая сидит и глазеет. Вот вы, товарищ по какой части доход имеете?
— Автомобиль вожу медицинский.
— Вижу, что на нэпмана не похожи, а ведь нашим девицам всё буржуев подавай, чтобы шипучка брызгами, браслетики там всякие и прочие финтифлюшки. Сколько на ваших? Ага. Куплетисты отпелись, сейчас, поди, чечеточники выступают, под музыку ботинками бьют, как они закончат, фокусник начнёт, вот и считайте, на каждого по двадцать минут. Через половину часа появится сердешная. Вы, товарищ, чем тут маячить, в буфет спуститесь, а как Капка нарисуется, я её предупрежу, чтобы, значит, свиделись.
Капа нарисовалась в начале одиннадцатого, опустилась на стул возле Травина, потребовала папиросу, выпустила дым через ярко накрашенные губы. Женщина была в коротком, открывающем ноги чёрном платье в блёстках, и малиновом берете со стекляшками, из-под которого спадали длинные чёрные волосы, завитые кудряшками на концах. Лицо у Капы было самым заурядным, внимание притягивали к себе глаза — большие, влажные, чуть навыкате, миндалевидной формы. Тёмно-коричневая радужка почти сливалась со зрачком, отчего казалось, будто взгляд пронизывает насквозь.
— Чего припёрся? — грубо спросила женщина.
— Извиниться пришёл. Знаю, что договаривались, но такая ситуация вышла, на работе, незапланированная.
— Извинился? Молодец. Мог бы записку оставить, — Капа нервно стряхивала пепел на тарелку, — чего на меня время тратить, иди вон, ещё поработай. Я как дура через весь город спешила, сделала укладку у парикмахера, надушилась, пальто новое надела, а он, видите ли, на работе застрял, план трудовой выполнял. Между нами всё кончено, заруби себе на носу, я… у меня поклонники… да они всё готовы бросить, чтобы я на них только посмотрела, а ты такое себе позволяешь. Хам.
— Хорошо, — Сергей пожал плечами, достал часы, положил перед женщиной, — вот, это тебе.
Танцовщица небрежно взяла хронометр, посмотрела, прищурив глаза, потом приблизила их, прочитала название.
— Картьер. Настоящие?
— Мастер сказал, самые что ни на есть. Французские, механизм швейцарский.
— Золотые? — женщина отмахнулась от незначительных, на её взгляд, подробностей.
— Ну да.
— Царапина тут, и стекло треснутое, — Капа старалась говорить небрежно, но глаза разгорелись, щёки раскраснелись, она примерила часы на запястье, застегнула кожаный ремешок, повертела рукой, — и камушек какой-то мелкий. Небось, стекло.
— А хоть и стекло, если не нравятся, — Сергей протянул руку, — могу обратно забрать. Или лучше выброси.
— Дурак, конечно, нравятся, это я так, вредничаю, — женщина внезапно обняла его за шею, поцеловала в щёку, — ты правда на работе был?
— Да, товарищ заболел, пришлось подменить.
— Сказал бы, что ли, сюда позвонил, а то я пришла, никого нет, думала, ты меня бросил. Рыдала сидела, записку в сердцах написала, чего только не передумала.
Капа лукавила, на днях на горизонте появился богатый поклонник, и она, как женщина порядочная, с Сергеем заранее решила порвать, так что его сегодняшний промах был танцовщице на руку. Но дорогой подарок от обычного шофёра, который, наверное, последние деньги на золотые часы истратил и остался до конца месяца без еды и дров, её растрогал. Капа моментально решила, что незачем бросать одного, чтобы проводить время с другим — надо лишь сделать так, чтобы двое мужчин не пересеклись. И вообще, молодой человек ей нравился, так зачем от него отказываться.
Травин хотел было сказать, что наоборот, бросили как раз его, и часы — это подарок на прощание, но ему и слова вымолвить не дали. Подруга тут же распорядилась принести шампанского, а когда узнала, что у Сергея на дорогое вино не осталось денег, прослезилась, и сказала, что они и в чайной могут отлично поужинать. О расставании уже речи больше не шло, к Панову молодой человек в этот вечер не попал.
Панов ложился поздно, и просыпался рано, зимой так ещё затемно, хотя по понедельникам вполне бы мог валяться под тёплым ватным одеялом. Консультаций в этот день не было, судебные процессы, в которых он принимал участие в качестве защитника, начинались после обеда, и готовился к ним он на ходу. Мужчина сунул ноги в обрезанные валенки, помахал руками, сделал несколько наклонов и попыток присесть, достал из холодильного шкафа под окном варенец, оставшийся со вчерашнего дня, и два крутых яйца, из буфета — половину белой булки, поставил на примус чайник, раскрыл толстую книгу, куда записывал все дела, и пробежался по прошедшей неделе, планируя нынешнюю. Убедился, что до обеда он совершенно свободен, и может распоряжаться своим временем как ему захочется. Чайник плюнул паром, Панов запил завтрак горячей водой, чувствуя, как суставам возвращается подвижность, а в животе приятно потеплело. За окном свирепствовал мороз, батареи топили кое-как, бывший субинспектор мужественно умылся холодной водой из рукомойника, провёл рукой по подбородку, решил, что зайдёт к брадобрею позже, оделся, и вышел в коридор. Общей кухни в квартире, разросшейся до десяти комнат, не было, из дверей несло запахами приготовленной на завтрак еды, и Панова это раздражало. Но пока что не до такой степени, чтобы отсюда переехать.
При самодержавии Наум Миронович снимал небольшую квартирку в доходном доме Толмачёвой в Камергерском переулке, который недавно переименовали в проезд Художественного театра. Каким-то чудом ему удалось отстоять две смежные комнаты и при новой власти, в одной он устроил спальню, а в другой — кабинет. В доме и до революции, и после обитали известные личности, квартиру на одной с Пановым площадке занимал заслуженный артист Республики Вольфензон, выступавший под псевдонимом Леонидов, в соседнем подъезде жили оперная певица Дейша и знаменитая артистка Малого театра Вера Пашенная. На первом этаже, в помещении бывшего ресторана «Рояль», находилось артистическое кафе «Десятая муза», где после революции выступали Вера Холодная и Игорь Ильинский, в соседнем подъезде, на небольшой театральной сцене, устраивали театральные капустники артисты МХАТа. До театров, где Панов любил проводить свободные вечера, от квартиры было рукой подать.
Так же близко находилось Московское губернское управление уголовного розыска, занявшее дом номер 3 по Большому Гнездниковскому переулку. Тёплое драповое пальто и обмотанный вокруг лица шарф кое-как спасали от усилившегося мороза, идти пришлось недолго, и всё равно, нос Панов умудрился отморозить. Он отметился у дежурного, прошёл по коридору первого этажа в правое крыло, и спустился на пролёт в регистрационно-дактилоскопическое бюро.
Начальник бюро, Владимир Матвеевич Саушкин, знал в лицо многих представителей как прошлого, так и настоящего криминального мира, а ещё был старым знакомым Панова. Панов считал Саушкина выскочкой, держащемся на месте исключительно благодаря феноменальной зрительной памяти, а Саушкин Панова — дилетантом, который сыщиком при советской власти стал не иначе как по нелепой случайности. Эти чувства тянулись ещё с дореволюционных времён, когда Панова ненавидели в сыскной полиции, и с годами не угасли.
Пришлось подождать с полчаса, к Саушкину привезли утреннюю партию задержанных на регистрацию и опознание. Наконец, конвой вывел последнего преступника, и Панов смог добраться до старого неприятеля.
— Не ожидал вас тут увидеть, Наум Миронович, — Саушкин небрежно махнул рукой, приглашая гостя сесть, — говорят, из уголовного розыска вас выгнали взашей.
— Вашими молитвами, — Панов сел, опираясь руками на трость, вытащил носовой платок и шумно высморкался. — Теперь вот защищаю всякое отребье.
— Достойная карьера, — начальник бюро повертел в руках карандаш, — так чем обязан?
Адвокат и сам сомневался, что обратился по адресу, но этот путь казался наиболее коротким.
— Буду краток, — сказал он, — позавчера в цирке Саламонского убили старика. Так я думаю, покойник этот личность непростая, и вам наверняка известная.
Саушкин пожал плечами, сделав невозмутимое лицо, но потом не выдержал, хлопнул ладонью по столу.
— Чёрт с вами. Уж не знаю, откуда прознали, но этот покойник действительно был при жизни неординарной персоной. Загоруйко, помните такого?
Память у Панова была похуже, чем у Саушкина, но фамилию эту он знал. Загоруйко служил в московской полиции почти сорок лет, начав с городового, и поднявшись до участкового пристава. Покойный прославился поборами с торговцев, на него жаловались, но какой-то высокопоставленный знакомый в полицейском управлении каждый раз Загоруйко выгораживал. Пристав так обнаглел, что в шестнадцатом году запер коммерсанта Нахима Рубинштейна у себя в подвале, два дня не кормил и не поил, пока тот не заплатил ему триста рублей. После этого из полиции Загоруйко выперли.
— Постарел, чертяка, но я его сразу узнал, — не удержавшись, похвастался Саушкин, — в цирке конторщиком служил, да ещё как жертва царского режима проходил по документам. Вам-то он зачем?
— Наняли меня защищать мальчишку, которого при нём поймали, да он сбежал, — Панов, нарочито кряхтя, поднялся, — так выясняю, кого же он умудрился порезать. Благодарствую, Владимир Матвеевич, не буду задерживать.
— Обождите, Наум Миронович, что вам известно? — начбюро даже с кресла привстал, словно пытаясь старого знакомого удержать. — Просто так ведь не пришли бы сюда, значит, имеется что-то.
— Это вы высоко летаете, — бывший субинспектор остановился в дверях, — а мы, защитники, низко ползаем. Шучу, основание имеется. Присмотритесь к Загоруйко пристальнее, похоже, дел своих тёмных он не оставил. Засим откланиваюсь, прощайте.
На улицу Панов вышел, насвистывая чардаш из новой оперетты Кальмана «Графиня Марица», облачка пара вырывались у него изо рта, на лице сияла улыбка. Убитый оказался не простым стариком, а бывшим полицейским, держимордой, значит, даже если его подзащитный и виновен, то суд происхождение убитого обязательно учтёт. Не похвалят, конечно, но и строго не накажут. Но не это привело адвоката в такое прекрасное расположение духа. Он был уверен, что Саушкин принял слова о Загоруйко всерьёз, и обязательно поделится с сослуживцами, а те — со следователем, который не отправит дело в суд, пока всё не выяснит. А поскольку Панов в этом деле защитником подозреваемого идёт, то все подробности узнает. Наум Миронович был уверен, что ушёл из уголовного розыска вовремя, но по прошлой работе скучал.
Глава 07.
— Лежите тут по высшему разряду, — Осипов демонстративно оглядел палату на шесть коек, куда поместили троих раненых сотрудников уголовного розыска, — словно баре какие. Еду вон носят, санитарки ухаживают, как ты так умеешь устраиваться, Гриша?
Из трёх пациентов в палате оставался только Свистунов, одного агента забрали на операцию, у него разошёлся шов, а второй отлучился аккурат перед приходом начальства.
— А что я, всем подфартило, — Свистунов ухмыльнулся, — живем тут как на курорте, с утра, значит, побудка, и сразу кашу несут с маслом, горячую, с горкой, чая сколько хочешь, сахар без счёту, хлеб вон в миске лежит, ешь, не хочу. Потом доктор приходит, осматривает, справляется о здоровье, Клепач, тот ноет, мол, болит бок, то да сё, а я отвечаю, что здоров. Так он Клепача наругает, чтобы не симулировал, а мне только головой покачает и скажет, что рановато вставать, лежи, дорогой товарищ Свистунов, газетки почитывай, в шашки играй. Затем обед, бульон там куриный с рисом, котлета в ладонь с косточкой, или ещё чего похлеще, на прогулку вывозят в коридор на коляске, чтобы еда, будь она неладна, улеглась как нужно, покатают минут десять, вставать не дают, и обратно в койку, для сна, ну а вечером ужин с тёплым молоком, булочка сдобная прилагается. Два дня лежу, здоровье аж прёт, брюхо растёт как на дрожжах, скоро в дверь не пролезу. Николай Филиппыч, забери ты меня отсюда Христа ради, а? Сил моих больше нет вот так валяться, вон, пусть Клепач за меня отдувается.
— А медсестричка не будет против?
Гриша вздохнул. Отношения с Людочкой Незвановой были сложными, если не сказать — катастрофическими. Медсестра вбила себе в голову, что влюблена, и теперь не давала Свистунову прохода, точнее, пользовалась его лежачим положением, и даже смены дополнительные взяла, чтобы постоянно быть на виду. Гриша уже и жену выдумал, которая его дома ждёт, и детишек вагон, но ничего не помогало, видимо, страсти разгорелись не на шутку.
— Это катастрофа, честное слово, — сказал он, — перед ребятами неудобно, на них ноль внимания, у моей койки сидит и глазищами смотрит. Если ещё на неделю останусь, женит на себе и не спросит.
— Так давно пора, — Осипов похлопал товарища по здоровому плечу, приподнялся, собираясь уходить, — остепенишься, Гриня, глядишь, человеком станешь оседлым, вон, комнату тебе дали просторную, живи с молодой женой да пацанов строгай. К тому же, при медицине всегда, если что, подлатает.
— Тут не поспоришь, положительные стороны имеются. Я бы, может, не прочь, но сами знаете, работа у нас какая, круглые сутки крутишься, и не знаешь, вернёшься домой обратно, или нет. Но не будем о грустном, Николай Филиппович, вещь интересную узнал, даже звонить хотел, да ты сам приехал. Помнишь старика, которого в цирке убили на прошлой неделе?
— Ранили, — кивнул Осипов, опускаясь обратно на табурет.
— Да, а тут он уже умер. Говорят, мальчонка подрезал. Так перед самой смертью старикан этот «Аспид» сказал.
— Откуда знаешь?
— От неё, Люси моей ненаглядной, век бы не видать, — Свистунов тяжело вздохнул, — она с бригадой выезжала на тот случай, и старика обратно везла, аккурат перед тем, как окочуриться, он водителю скорой так и сказал, мол, Аспид, а потом уже дуба дал. Доктор, которая с ними была, тоже свидетель, громко слово произнёс. Вот я и скумекал, вдруг он не просто змеюку вспомнил, а личность, нам известную.
— Кому-то ещё рассказал об этом?
— Обижаете, я язык за зубами держать умею.
— Хорошо.
— Добавить хочу, водитель этот тип подозрительный, в Кривого, стрелял, словно убить хотел. Фимка-то и с пяти шагов не попадёт, мазила известный, точно пуля его?
— Точно, — уполномоченный нахмурился, — выходит, старик этого шофёра Аспидом назвал? Видел его мельком, когда вас забирали, он здоровый, как цирковой борец, по приметам вроде не совпадает, хозяйка квартиры Аспида как мужчину среднего роста описывала и субтильного.
— Женщины, они что угодно сболтнут, — возразил Гриша, — может, тот посторонний, а этот самый что ни на есть. Травин Сергей Олегович, проверить не мешает.
До конца осени прошлого года первую группу МУУРа по борьбе с убийствами, вооруженными ограблениями и крупными кражами на госпредприятиях возглавлял Леонид Бахматов, который уехал в Ростов. Новый начальник, Николай Филиппович Осипов, прежде служил уполномоченным 5-го района Москвы, Баумановского. Фамилию шофёра он совершенно точно слышал, причём связана она была с убийством, раскрытым в соседнем районе, Сокольническом. Как именно отличился Травин, был ли он связан с преступниками, или с умершим, Осипов не помнил.
— Знаешь, что, ты лежи, поправляйся, а я сам разберусь, — сказал он.
— Товарищ Осипов! Николай Филиппович!
— Лежи, это приказ. Доктор Юдин, который хирург, говорит, что почти с того света тебя достали, артерия задета была, ещё немного, неловкое движение, и прорвало бы, истёк кровью. Кстати, этот водитель подозрительный тебя вовремя домчал, говорят, нёсся, словно за ним черти гнались, так что обвинять его огульно не будем, на заметку возьмём. Он ведь здесь, в больнице, работает?
— А как же, заходил ко мне, справлялся о здоровье, вот, стакан подал, — Свистунов потянулся, открыл тумбочку, — там пальцы его во всей красе, мои которые пониже. Да я понимаю, скорее всего дую на воду, мне это Травин симпатичен, смотрит открыто, говорит без запинки, меня вот спас, отличился, да и вообще какой-то слишком положительный, аж завидно. Если окажется, что не при чём, первый рад буду. Вот почему Люся на него глаз не положила? Такая бы отличная пара получилась.
Осипов покачал головой, стакан забрал, пожелал товарищу побыстрее выздороветь, и вышел, не дождавшись другого агента. По дороге он справился, как идёт операция у Клепача, потом заглянул в комнату, где, по словам санитарки, отдыхали шофера, но Сергея там не нашёл. Степенный мужчина, отложив газету, сообщил, что смена Травина начнётся только вечером, а до этого его не сыщешь, потому как не сидится молодёжи на одном месте. Кроме водителя, у уполномоченного дел хватало, о Сергее он вспомнил внезапно уже вечером — бывает такое, крутится мысль в голове, обрастает подробностями, и потом бац! выдаёт готовый результат. Сергей Травин осенью 25-го участвовал в задержании преступников, убивших учителя музыки Льва Пилявского, об этом даже в газетах писали. И вёл это дело субинспектор Панов из 30-го отделения Сокольнического района, которое территорией граничило с 37-м Баумановского.
На месте Панова не оказалось — субинспектор успел уволиться, и устроиться адвокатом, или как их теперь называли, защитником. Собственного телефона бывший сотрудник уголовного розыска не имел, Осипов оставил для него телефонограмму в суде, с наказом позвонить или объявиться как можно скорее. Больничный стакан отправился в дактилоскопическое бюро, однако уполномоченный сомневался, что отпечатки водителя на самом деле принадлежат какому-нибудь закоренелому преступнику. Стоило вызвать водителя, и допросить, вот хотя бы относительно смерти бандита Мони Кривого.
Травин о том, что его назвали Аспидом, и думать забыл. Весь понедельник он провёл в разъездах, по сравнению с предыдущим днём вызовов только прибавилось, и все пять автомобилей скорой помощи курсировали по городу, подбирая едва живых, а иногда и вовсе неживых пациентов. Сергей разве что успел зайти проведать Красницкого, коллега отдыхал после операции бледный, как смерть, и едва говорил. Врач успокоил, сказал, что жить будет, только произнёс он это как-то неуверенно, добавив, что желудочные болезни лечатся долго, и лежать Красницкому предстоит месяц, а работать — не раньше чем через три.
Свистунова молодой человек увидел случайно, через открытую дверь больничной палаты, Гриша был хоть и слаб, но бодр и весел, шутил, спрашивал Травина, как тот не сдрейфил, когда на него неслись чудища со светящимися рожами, подтрунивал над своими товарищами, лежащими тут же, и вообще, впечатления умирающего не производил. Разве что вставать не мог, Сергею пришлось принести ему стакан с компотом, и передать свежие газеты. Долго у агента угро Травин не задержался, пришла Люся Незванова, и его прогнала, заявив, что сама может за больным поухаживать.
— Прилипла к нему, как банный лист, — сказал Сергею товарищ Гриши, выйдя в коридор покурить, — прямо смотреть завидно, а человек своего счастья не понимает. Такая девушка, вот слово скажет, я бы женился не раздумывая. Так ты тот водитель, что нас домчал? Помню, нёсся как на пожар, я двумя руками держался, вот если бы в Бога верил, перекрестился. Думал, просто лихач, а ты, оказывается, Гришку спасал, уважаю, нам бы такого в группу. Заходи, в шашки сыграем, одуреешь здесь с этими гавриками лежать, один вон милуется, другой стонет, не палата, а светопреставление.
Стоило Сергею заикнуться о событиях ночи с субботы на воскресенье, поинтересоваться, в кого же он там из револьвера попал, любитель шашек тут же папиросу докурил, сослался на занятость, и исчез в палате, смотреть, как развиваются отношения между агентом уголовного розыска и медицинским работником. Травину дали понять, что служебные дела его не касаются, не то, чтобы молодому человеку стало обидно, но осадочек остался.
На следующий день старик о себе напомнил. Рано утром, когда кавалеристы в монастыре после побудки затянули «Марш Будённого», к Сергею заявились Маша Измайлова и её непутёвый брат. Маша выглядела измученной, она ещё больше похудела, скуловые кости выпирали, словно у голодающей, уши заострились, под глазами синели круги, тонкие пальцы нервно дрожали, Борю она волокла за собой, словно буксир.
— Пустишь? — спросила девушка, остановившись на пороге.
Травин кивнул, налил гостям горячего чая из чайника, бросил в стаканы по куску сахара с полпальца, посмотрел на Машу, и добавил ещё по одному.
— Согласные мы, — сказал Боря, не глядя Сергею в глаза.
— На что?
— К приятелю вашему пойти, который защитник. А мне точно ничего не будет?
Молодой человек пожал плечами, было в поведении брата и сестры что-то странное, неестественное, но что именно, он объяснить бы не смог.
— Боязно мне, — Боря слишком шумно хлебал чай, держа горячий стакан через ткань застиранной рубашки, — вдруг в колонию пошлют, Машка, она без меня пропадёт.
— Вот дурак, — Маша аккуратно залепила ему затрещину, чтобы не растормошить прилизанные волосы, — ничего я не пропаду. То есть, ничего с тобой не сделают. Правда, Серёжа?
— Это Панов вам расскажет, но да, он так сказал.
Сергей достал с этажерки хлеб и масло, быстро наделал бутербродов, пацан тут же съел три штуки, Измайлова к еде не притронулась.
Очередь в губсуде по сравнению с субботой меньше не стала, секретарь кивнул Травину, как хорошему знакомому, и сказал, что товарищ Панов относительно него особо распорядился, чтобы провели сразу, как объявится, вне очереди. Наум Миронович при виде троицы быстро закруглил дела с посетительницей, пожилой женщиной в пуховом платке и заплаканными глазами, затащил Борю в кабинет, поцеловал Маше руку, а на Сергея смотрел ласково и восторженно, словно тот ему подарок принёс.
— Я уж и не ожидал увидеть вас, — Панов наконец уселся, взял с жестяного подноса трубку, и начал набивать табаком, — все в сборе, любо дорого посмотреть. Вы, барышня, видимо Мария Аркадьевна? Как же, за братца беспокоитесь, понимаю, ну-с, а вы, молодой человек, и есть тот самый злодей, что бедных старичков на тот свет спроваживает?
— Ничего я не злодей, — огрызнулся парень, ему адвокат с первого взгляда не понравился.
— Конечно, в этом и состоит смысл моей нынешней работы, сделать из злодея, каким его считают, добропорядочного гражданина. Вы, Сергей Олегович, и вы Мария Аркадьевна, в коридоре обождите, пока мы беседуем. Не беспокойтесь, я плохого ничего не сделаю, уж точно не укушу.
Маша уходить не хотела, Травин едва ли не насильно вывел её в коридор, усадил на скамейку, заграбастал худенькую ручку в свои ладони и чуть сжал. А когда увидел, как девушка поморщилась. отвернувшись, давление уменьшил.
Боря, оставшись наедине с Пановым, смотрел на того исподлобья.
— Ну же, молодой человек, — примирительно сказал защитник, — нечего кукситься.
— Ничего я не куксюсь.
— Ну нет, так нет, — Наум Миронович потряс коробок со спичками, раскурил трубку, выпустил клуб дыма в сторону окна, а потом вперил взгляд в посетителя, — давай, пацан, бухти, ты фраера пописал?
Переход от образа доброго дядюшки к злому следователю был настолько неожиданным, что парнишка раскрыл рот.
— Дыхало чего раззявил, воробей залетит, — Панов встал из-за стола, обошёл стул, на котором сидел Боря, положил тому руки на плечи, сжал пальцы, — юлить будешь, сявка, пеняй на себя, я тут один твоя надежда на спокойную мирную жизнь, потому как влопался ты. Без утайки чтобы всё выложил, в натуре, я трезвон за сто вёрст чую. Сидеть!
Пацан, попытавшийся было вскочить, плюхнулся обратно на стул.
— Ты отсюда или под монастырь пойдёшь, если хлапать соберёшься, или всё мне споёшь как на духу. Захочу, припишу тебе год, и всё, в выдел следячий сдам. Ясно?
Боря затравленно кивнул, Панов похлопал его по плечам, вернулся за стол, потёр подбородок, пододвинул к себе лист бумаги и чернильницу.
— Ну-с, юноша, рассказывайте, что там у вас в цирке произошло. Со всеми подробностями, но кратко.
Машу и Травина защитник вызвал через двадцать минут, к этому времени посетители, ждавшие своей очереди, почти взбунтовались.
— Мы отлично побеседовали, — сказал Панов, кивая на мальчишку, который сидел на стуле, вцепившись в сиденье, лицо у Бори шло красными пятнами, — думаю, вопрос со следователем быстро уладим. Вы, юноша, можете быть свободны, причём во всех смыслах, но на беседу к следователю явитесь обязательно, и так же обязательно вместе со мной. Вас, Мария Аркадьевна, уверяю, всё будет хорошо, даже если бы ваш брат виноват оказался, по малолетству ему наказание не грозит, а уж коли не виноват, то и цепляться никто не станет. Главное, никуда не исчезайте, бегство — это, считай, признание вины. Договорились? Вот и ладно. Распишитесь мне вот тут, на согласии, что доверяете защиту Измайлова Бориса Аркадьевича, тринадцати лет, находящегося на вашем воспитании, на днях обязательно занесите мне метрику, заверенную в ЗАГСе печатью, можете секретарю оставить, и на этом пока всё. А вы, Сергей Олегович, задержитесь на минутку, обговорим вопрос оплаты.
Дождавшись, когда брат с сестрой скроются за дверью, Панов плотно её затворил, да ещё на ключ закрыл, вернулся к Травину, уселся на край стола.
— Любопытный паренёк, — сказал он, — да, кстати, о расходах разговор не идёт, я за интерес с этим разберусь. Так вот, врёт ваш Боренька, как сивый мерин. Нет, господина Загоруйко он не убивал, в этом я не сомневаюсь, но кто это сделал — точно знает. Пел мне здесь пацан как соловей, и про буфетчицу, и про тётку, которая его к жонглёрам устроила, и на разные лады голос описывал незнакомки, которая с Загоруйко спорила. Что интересно, сбивался, от неопытности, так что женщину, или кто там счетовода зарезал, он выдавать не хочет. Может быть, боится, или кто-то знакомый. Мне его в камере подержать сутки, всё бы выложил, но увы, закон не позволяет.
— А фамилия старика, значит, Загоруйко, — уточнил Сергей. — Первый раз слышу.
— Да и откуда вам, для меня, напротив, личность известная, работал, подлец, участковым приставом при прежней власти, с законом и тогда был не в ладах, а уж если по червонцам судить, то и сейчас своих дел не оставил. Понимаете, к чему клоню?
— Нет, — признался Травин.
— Мы с вами убийство скрипача раскрыли, и ваш вклад, Сергей Олегович, был очень даже кстати. Так вот, предлагаю объединиться, так сказать, на общественных началах, потому как чую, следователь дело на тормозах не спустит, будет носом землю рыть, — Панов торжествующе улыбнулся, — а мы, из благих побуждений, ему подсобим и направим куда надо. Подумайте, и заходите ко мне сегодня часиков в шесть вечера домой, там и обсудим всё предметно, а я до того времени со следователем увижусь, и новости узнаю. И ещё кое с кем с прежней работы, там уже всполошились, след унюхали.
Сергей сомневался, что сможет помочь, однако на уговоры зайти поддался, согласился. Панов проводил его до двери, попросил очередь обождать пять минут, вернулся за стол, взял лист бумаги, задумался. Его пока что мало интересовало, кто же убил Загоруйко, пройдёт время, и мальчишка сознается, расскажет, кого выгораживает, больше занимал мотив убийцы, что такого сделал покойный, из-за чего получил перо в бок. Людей убивали из-за любви и ненависти, из зависти, из-за испорченного примуса, громких шагов этажом выше, даже просто так, по случаю, но чаще всего причиной были деньги. Простой грабитель вытащил бы бумажник, и был таков, но этот убийца к вещам старика не притронулся, портмоне оставил. И денег в нём было куда больше, чем этот ловкач Боря отдал Травину, глазки у пацана забегали предательски, стоило Панову разговор о сумме завести, припрятал, значит, негодник, ну да и ладно, никуда он с этими червонцами не пойдёт, уж больно приметные, враз или в милицию сдадут, или отберут. Однако выходило, что либо деньги интересовали преступника совсем другие, либо они тут были вовсе не при чём. Панов нарисовал на листе ухмыляющуюся рожицу с рожками, перечеркнул, скомкал, бросил в мусорную корзину и крикнул:
— Следующий. Заходите!
Когда Травин вышел из кабинета, Измайловых уже и след простыл. Посетители, сидящие в очереди, негромко возмущались, слышалось «прохвост» и «хам», прямо к нему с обвинениями лезть опасались, но по взглядам было понятно — сейчас он для этих людей враг номер один. Сергей взглянул на левое запястье, вспомнил, что часов у него больше нет, а значит, торопиться некуда, и отправился завтракать.
Глава 08.
Первый государственный цирк находился на территории 23-го отделения милиции, и обслуживался 13 участком Красно-Пресненского райсуда. Территория отделения ограничивалась с севера и юга Садовым и Бульварным кольцами, а с запада и востока — Малой Дмитровкой и Трубной улицей, и считалась спокойной, преступления тут происходили редко, и всё больше случайные — подерутся посетители театра Эрмитаж, карманник на рынке обнесёт зевак, или завбуфетом в адмотделе Моссовета проворуется. Жители Каретных и Колобовских переулков тоже не особо докучали, разве что в декабре радиолюбитель из ревности вытолкнул жену из окна, а потом пытался это обставить несчастным случаем при обустройстве антенны. Пока женщина лежала без сознания, ему верили, но, когда пришла в себя, тут же обвинила супруга, и тому дали шесть месяцев в исправительном учреждении. Народным следователем сюда назначили Тимофея Панкратова, который сам жил на Большом Каретном, после девятилетки прослужил два года в 23-м отделении милиции, в мае прошлого года закончил годичные вечерние курсы при университете, и большую часть своих подопечных знал с детских лет.
Убийство счетовода Загоруйко казалось несложным — предполагаемый виновник был задержан на месте преступления, работниками цирка опознан, сбежал, однако вина его в смерти старика оказалась небольшой. Судмедэксперт, проводивший вскрытие, отметил, что Загоруйко умер не от раны в живот, а от естественных причин, именно — от кровоизлияния в мозг. С учётом малолетнего возраста подозреваемого, дело в суде шансов практически не имело, и судья Мурашов был в этом со следователем согласен. Однако к своим обязанностям Панкратов относился добросовестно, поэтому опросил свидетелей, прежде всего военного, который поймал малолетнего Измайлова. Помощник командира батальона, расквартированного где-то в Закавказских республиках, находился в Москве по служебным делам, и должен был уехать со дня на день. Он показал, что в столице познакомился с буфетчицей 1-го госцирка Мошкиной, часто заходил к ней на работу, в один из таких визитов, проходя мимо полуоткрытой двери, услышал подозрительный шум, и уже внутри, в комнате, обнаружил гражданина юных лет, который рылся в карманах у истекающего кровью субьекта. Военный мальчишку схватил, и не выпускал, пока не приехала милиция, убитого он лично не знал, но в буфете цирка видел один или два раза. Буфетчица Мошкина его показания подтвердила. Измайлова она охарактеризовала с самой положительной стороны, и не верила, что тот мог причинить вред счетоводу. Остальные свидетели, которых нашлось с два десятка, рассказывали небылицы, но они и не видели ничего, Панкратов за время службы в милиции таких сказочников насмотрелся.
Оставалось только этого самого Измайлова найти, получить признание, передать все материалы в прокуратуру, пацана — в Московскую комиссию по делам несовершеннолетних, и тогда он, нарследователь Панкратов, займётся действительно важными делами, а маленький негодяй отправится в колонию где-нибудь вблизи Нижнего Новгорода или Череповца, где из него сделают образцового советского человека. Однако по домашнему адресу Измайлов не появлялся уже третий день, работу в цирке тоже прогуливал, папка с фамилией убитого лежала на столе и нервировала. Домой следователь возвращался с опаской — новость о зарезанном старике облетела округу, обросла подробностями, и теперь каждый знакомый, а их у Панкратова было предостаточно, считал своим долгом помочь расследованию.
Во вторник народный следователь понял, что папке этой лежать ещё здесь долго. Во-первых, с утра позвонил помпрокурора Островский, и сказал, что убитый — на самом деле царский прихвостень и держиморда, и к его личности следователю нужно присмотреться пристальнее. Обещался прислать бумаги из архива, а Тимофею предстояло проверить, не замешан ли этот Загоруйко в каких-либо делах. Формально следователь подчинялся суду, а фактически — прокуратуре, так что к словам Островского пришлось отнестись внимательно.
Сразу после обеда, который у нарследователя состоял из бутылки молока, ломтя хлеба и трёх варёных яиц, пришёл пожилой мужчина в хорошо скроенном костюме, явно пошитом до Октября, и назвался Пановым Наумом Мироновичем, защитником малолетнего Измайлова. Панов утверждал, что беседовал с подозреваемым, и тот в убийстве признаваться не станет, потому как ничего такого не совершал. Панкратов слушал, уныло кивал, а в его воображении тонкая картонная папка постепенно раздувалась до размеров слона. К тому же в ней нашлась бумажка, которую следователь поначалу проигнорировал — с заключением эксперта по следам на ноже. Робкие возражения, что пацан мог ножик вытереть, Панов решительно отмёл, и заявил, что будет добиваться оправдательного приговора. К этому моменту Панкратов был готов взять канцелярский нож и поступить так же, как Измайлов — пырнуть защитника хорошенько, гость следователю не понравился с самого начала, было в нём что-то старорежимное, отталкивающее, и говорил он округлыми фразами, словно из старинного романа про буржуев и дворян.
— Зачем вам всё это? — грустно сказал Панкратов, чувствуя биение жилок возле висков, предвестник головной боли, — ваш подзащитный, чёрт его дери, и так бы отвертелся по причине возраста, да ещё вон, старикана ранили, а дуба он сам дал.
Панов с интересом прочитал заключение, но мнения не изменил.
— Хочу добиться, чтобы Борис верил в наше советское правосудие, — с пафосом произнёс он.
Тогда следователь решился, рассказал бывшему субинспектору про звонок Островского, но и это не помогло, защитник гнул свою линию, а предоставить Измайлова для допроса отказывался, требуя согласования с Москомонесом. По небольшому опыту Панкратова, это заняло бы ещё неделю, а то и две.
— Давайте начистоту, — головная боль от затылка почти добралась до макушки, огибая череп мимо ушей к глазным впадинам, — товарищ Панов, что не так с этим Загоруйко? Понятно, бывший жандарм и сатрап, но старенький уже, да и работал счетоводом.
— Далеко пойдёте, — гость в первый раз за визит улыбнулся, взъерошенный парнишка-следователь напомнил Панову его самого в далёкие годы юности, когда он, вчерашний гимназист, сидя на лавке в аудитории Московского университета, так же подвергал сомнению слова пожилого нудного профессора, — не поддались, суть уловили, это, молодой человек, вас высоко ставит. Начистоту, так начистоту. Есть подозрения, что наша жертва занималась делишками, которые изложены в разных статьях Уголовного кодекса. Как минимум — спекуляция, а то и хищения. Один он такого провернуть не мог, значит, подельники есть. Доказать я сам это не могу, положение не позволяет, а вот вы — можете. Но если другое дело открыть, преступники всполошиться могут, улизнуть, а тут следствие очевидное, повод безобидный, зато можно опрашивать людей, а те, глядишь, и скажут что нужное. Вижу, вопрос у вас вертится, зачем мне это всё, так на Загоруйко зуб имею, ещё с самодержавных времён, и невинной жертвой его отпустить не хочу. Да и вам не помешает, участок здесь маленький, спокойный, разве что рынок подбрасывает забот, а раскроете крупное дело, считай, козырного туза из краплёной колоды вытащили.
Панкратов хотел было возразить, но тут затрещал телефонный аппарат, и его соединили, второй раз за день, с Островским. Следователь молча выслушал собеседника, попрощался, повесил трубку.
— Чудеса, — растерянно сказал он, — Аркадий Борисович снова звонили, велели придержать, потому что новые обстоятельства открылись, важные. Просит подъехать на Гнездниковский тотчас.
— Знаете, я с вами прогуляюсь, здесь, от Столешникова, на извозчике пять минут езды, — тут же отозвался Панов, — погодите возражать, если меня не пустят, значит, там и распрощаемся, а вдруг пригласят. Знаю, с разъездами у вас туго, так за мой счёт.
Следователь надеялся, что Панова с порога взашей прогонят, но возле дежурного в здании МУУРа ждал агент, который проверил документы, и не задавая вопросов, проводил их на второй этаж, и усадил в небольшой комнате. Ждать пришлось недолго, не больше пяти минут, за это время следователь и защитник не проронили ни слова, Панкратов боролся с головной болью, которая никак не отпускала, а Панов что-то насвистывал. Наконец, дверь открылась, запуская внутрь двух человек, одного из них, лет двадцати пяти — тридцати, следователь знал по работе. Помощник прокурора Московской губернии по надзору за уголовным розыском Островский приветливо кивнул, усаживаясь за стол. Второй мужчина, чуть постарше, среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и ямочкой на подбородке, Панкратову был незнаком, и одет не в форму, а обычный костюм.
— Осипов Николай Филиппович, уполномоченный первой группы МУРа, — представился сероглазый, — с товарищем Пановым мы знакомы, а вот с вами, Тимофей Иванович, ещё нет. Получилось, что Аркадий Борисович с вами, товарищ Панкратов, должен был переговорить, а я ждал Наума Мироновича, однако дело у нас одно. Наум Миронович, сперва к вам вопрос, и тут же отпустим. Как охарактеризуете Травина Сергея Олеговича, который у вас по делу Пилявского проходил, не возникали ли подозрения, что он с бандитами якшается?
— Было такое, — протянул Панов, — человек он себе на уме, однако показал с хорошей стороны, и я посчитал, что подозрения безосновательны. Ручаться, конечно, не могу, знаю его с лета прошлого года, с поимкой банды Радкевича он нам сильно помог, даже к ним проник, хоть и не по моему поручению.
— А по чьему? — с интересом спросил Островский.
— Самодеятельность и самонадеянность. Впрочем, в допросных листах Лукашина всё есть, он Травина считал подельником, который своих в доску загнал по шкурным интересам. Но на самом деле у Сергея Олеговича интерес личный был, взаимная симпатия, так сказать, с племянницей Пилявского, вот он и постарался. Поэтому на вопрос ваш, Николай Филиппович отвечу — скорее нет, чем да. Однако, товарищи сыщики, думаю, спросили вы меня о нём не просто так, а в связи с убийством некоего Загоруйко, Сергей Олегович лично покойного транспортировал в учреждение лечебное, и скончался тот на его могучих руках. Помимо этого, с потенциальным убийцей знаком, живёт с ним в одном доме. Не знали? Видите, я хоть из уголовного розыска уволился, но остаюсь работником советской юридической системы, ещё кое-чего стою. И как защитник подозреваемого, так или иначе информацию получу, так чего усложнять зря. Если позволите, я останусь.
— Да уж, — Осипов усмехнулся, — а что, Аркадий Борисович, воспользуемся опытом товарища Панова?
Островский нерешительно кивнул.
— Хорошо. Так получилось, что без вас двоих не обойтись. Дело и вправду касается убийства Загоруйко, который перед смертью Травина то ли назвал, то ли принял за кого, но указал как Аспида.
— Не может быть, — тут Панова до печёнок проняло, он даже вскочил, — тот самый? Неуловимый Мориарти?
Помощник прокурора даже покраснел от удовольствия, встретив единомышленника.
— Возможно, это оговорка, — сказал он, — но да, видимо он. Про «прыгунцов» слышали? Их поймали на прошлой неделе, один из бандитов уверяет, что за этими проделками Аспид стоит.
— Помню, как он страховую кассу на Преображенском валу обнёс, — бывший субинспектор аж причмокнул губами, — два трупа, двое арестованных, одного вора застрелили при задержании, и только один свидетель показал, что грабителей было четверо. Этот шельмец в фининспектора переоделся, глаз подвязал, рукав пустой на грудь повесил, и так в страхкассу проник, а в здоровой руке, что под пиджаком, револьвер. Девять тысяч восемьсот три рубля уволок, паршивец, а приятелей своих бросил. И ведь убеждали, что эти двое вымышленного Аспида оговаривают, чтобы от себя обвинение в убийстве отвести, а я ещё тогда возражал, какой им резон, если мёртвый кореш имеется, чего бы не на него всё валить.
— Прямых улик не было, — примирительно сказал Осипов, — тем двоим высшую меру дали, и за дело. Но вернёмся к Травину, как думаете, сможем его использовать? И что, если именно он — Аспид?
— Так это же здорово, — Панов расцвёл, — древние римляне, известные своей житейской мудростью, говорили —
— Бред какой-то, — Сергей осторожно поставил на стол тоненькую фарфоровую чашку с клеймом в виде красного колеса с шестью спицами, — как вы себе это представляете? С девяти утра до девяти вечера я вожу автомобиль, а затем иду в цирк и поднимаю гирю? Я категорически не согласен. Да и с чего вы взяли, что настоящий убийца до сих пор там сидит и ждёт, когда его схватят, он уже отвалил давно и на хазе отлёживается.
— Интуиция, — бывший субинспектор улыбнулся ласково, словно несмышлёнышу, — человек преклонных лет, почти, считай, одной ногой в могиле, с такими деньжищами в карманах, ходит шесть дней в неделю на службу в контору, которая от его домашнего адреса аж в пяти километрах. Причём работал Загоруйко в цирке с прошлого лета, а до этого жил на иждивении у дочери. Я вот помоложе его буду, однако, когда работал на Сокольнической площади, отсюда добирался с трудом, и, если не интерес к сыскному делу, поверьте, никакая сила не заставила бы меня отправиться в мороз или дождь за тридевять земель на трамвае с двумя пересадками. Не верю, чтобы Загоруйко так же любил цирк, как я — розыск. Что-то там требовало его присутствия, причём постоянного.
— Возможно, — вынужден был согласиться Травин.
— И гирю вас никто тягать не заставит, у Панкратова, следователя тамошнего, знакомые есть в цирковых кругах, так готовы устроить грузчиком через день. В таких заведениях реквизит объёмный и тяжёлый, а вы человек сильный и выносливый. К тому же, во-первых, на вас никто внимания не обратит, чай, не знаменитый фокусник или силач, а во-вторых, по характеру работы сможете в потайные уголки проникнуть. Всего на две-три недели. Не хотите грузчиком, придумаем вам другую синекуру. Соглашайтесь, Сергей Олегович, уважьте старика, я ведь за вас поручился, хотя, простите, без вашего дозволения.
— Правильно ли я понял, — прищурился молодой человек, — значит, в те дни, когда у меня смена заканчивается утром, вот как завтра, я вынюхиваю для вас цирковые секреты, попутно надрывая пупок, за два рубля с полтиной. И после этой каторги пишу отчёт, который вам передаю, со своими наблюдениями.
— Готов приплачивать свои, — тут же отозвался Панов. — Лучше, чтобы вы лично мне свои соображения излагали, обещаю поить чаем и кормить.
— Я подумаю, — второй раз за день сказал Травин.
Он склонялся к мысли, что затея провальная, и зря только время отнимет.
— Дорогой вы мой человек, — расцвёл адвокат, — с ответом не тороплю, но сами понимаете, чем раньше, тем лучше. Вот, не побрезгуйте, вещица недорогая, и вижу, что свой хронометр вы где-то оставили, потому и припозднились сегодня. Считайте это ничего не значащим знаком внимания.
Он достал из ящика стола наручные часы на потёртом кожаном ремешке.
— Безделица, стоили недорого, но ходят отменно. Фирма «Павел Буре», выпущены в 1905-м году по наставлению Главного артиллерийского управления для офицеров, достались мне по случаю. Я такие не ношу, предпочитаю карманные, а вы пользуйтесь. И отказа не приму!
Панову эти часы и вправду ничего не стоили, он отобрал их у карманника несколько лет назад, пытался найти хозяина, но за ними так никто и не пришёл. Адвокат подумал, что хронометр заставит Сергея согласиться — человек, получив подарок, внутренне чувствует себя обязанным дарителю.
Травин тоже так считал, и именно поэтому решил, что соглашаться не станет — сама идея того, что его подкупают, молодому человеку не нравилась. Но кустарь-инвалид Усольцев заявил сегодня, что ремонт часов будет Сергею стоить дороже двух червонцев, потому как механизм под корпус достать трудно, и предложил их за три рубля выкупить. Под внимательным взглядом Панова молодой человек нацепил часы на запястье, подумал, что они смотрятся на нём гораздо лучше и привычнее, чем золотые Картье, поблагодарил, и через несколько минут откланялся.
Когда Сергей шёл по коридору к лестничной клетке, то из-за приоткрытой двери услышал знакомый голос. Травин остановился, и заглянул в щёлку. В крохотной, три на четыре метра, каморке без окна, за круглым столом под зелёным тканевым абажуром сидела девушка с чудесными фиолетовыми глазами и родинкой над верхней губой, и что-то выговаривала пацану лет десяти, который склонился над тетрадкой. От неловкого движения створка двери поехала вправо, девушка подняла глаза и ойкнула.
— Это вы, — сказала Вера Новлянская, и покраснела.
Вера приехала в Москву три года назад. Здесь у неё жила двоюродная тётка, которая работала в Художественном театре администратором, обитать под одной крышей с провинциальной родственницей она не захотела, но и выгонять не стала, устроила племянницу на работу в театр костюмершей, и выхлопотала ей комнату, точнее, бывшую кладовую в соседнем, с театром, доме по Камергерскому переулку. Девушка днём училась в химико-технологическом институте имени Менделеева, между учёбой и работой давала частные уроки, и в половине восьмого уходила в театр — артисты костюмов на выступлении не жалели, и Вера их после спектакля чистила, штопала и гладила. Ей повезло, что и до работы, и до института можно было дойти пешком, не приходилось тратиться на трамвай. Помощи ждать было неоткуда, родители умерли, а у тётки Вера деньги брать стеснялась. Так же, как и требовать плату за уроки, родители учеников этим пользовались и часто отделывались обещаниями.
Травин успел сходить в кондитерский магазин на углу, купить две заварные трубочки с кремом, вернуться, и ещё несколько минут подождать, пока парнишка закончит заниматься, отдаст серебряный рубль и убежит. Вера сидела, опустив глаза, словно чего-то ждала.
— Вот, — Сергей осторожно положил коробочку с пирожными на стол, — это вам.
— Зачем?
— В качестве извинения. Позавчера, когда вы пришли, думал, жаловаться будете, поэтому так встретил.
— Жаловаться? За что? — на девушку, казалось, напало оцепенение, она говорила тихо, в сторону Травина старалась не смотреть. То, что Сергей возник на пороге, пугало и одновременно радовало, и с этими чувствами она ещё не разобралась.
— На меня часто жалуются, что езжу слишком быстро.
— Вы за мной следили? — неожиданно спросила Вера.
— Следил? Нет, что вы. У меня здесь знакомый живёт, да вы его наверняка знаете, Панов Наум Миронович. Пожилой, трубки курит.
На лице длинноволосой брюнетки скользнуло разочарование, родинка чуть дёрнулась.
— Да, я хорошо его знаю, он всегда раскланивается церемонно, — она наконец пододвинула к себе коробку с эклерами, — ой, это мои любимые, только у меня горячей воды нет, примус сломался, а я всё никак не отнесу в мастерскую. Я сейчас у соседки попрошу.
Примус заработал через несколько минут. Уплотнительное кольцо насоса соскочило с поршня и замялось, Сергей нацепил его обратно, прочистил горелку, разжёг, аккуратно подкачал, и пока маленький медный чайник грелся, молодые люди разговорились. Травин аккуратно обходил тему больного жениха, Вера — личной жизни Сергея, зато они вместе любили кино, лыжные прогулки, волейбол, приключенческую литературу, и, как оказалось, вполне могли встретиться раньше. Девушка училась в институте имени Менделеева, который находился на Миусской площади, рядом с гаражом.
— В театре я до часу ночи, пока все костюмы починю и перевешаю, а в институт к восьми, но я иногда так устаю, что к десяти прихожу, — Вера наконец заварила чай, и откусывала от пирожного крохотные кусочки, — раньше ругали, если на первой лекции не появлялась, но у нас многие по вечерам работают, преподаватели входят в положение, стипендия маленькая, десять рублей всего, на одну не проживёшь. Я ещё хорошо устроилась, за комнату немного плачу, уроки помогают, я вообще детей люблю. Юра, ты его видел, его папа служит в Художественном, у нас на площадке живёт, хороший мальчик, способный, к наукам тянется, а иногда так смешно кого изобразит, прям как настоящий артист.
Сергею пришлось сказать, что он тоже любит детей, и привести в пример Борю, которого защищал Панов. С детей перешли на умершего старика, Вера охала, Травин еле сдержался, чтобы не рассказать подробности, хотя очень хотелось произвести впечатление. Они просидели почти час, прежде чем девушка вспомнила, что ей нужно бежать на работу.
От Камергерского до Миусской площади молодой человек шёл с улыбкой, которая никак не желала исчезать с лица. Он решил, что примет предложение Панова, а ещё не будет торопиться домой по утрам — вдруг в этот день Вера задержится дома, и решит первую лекцию пропустить.
Глава 09.
Боря после того, как сбежал от милиции, в цирк приходить боялся, днём шлялся по городу, а ночью отлёживался на чердаках или грелся с беспризорниками в подвалах. Но вчерашний разговор с противным старикашкой, который чуть наизнанку парня не вывернул, его встряхнул, пацан решил, что больше не будет прятаться, а если что, убежит, как делал уже не раз. Мелочи, найденной в вытащенном портмоне, хватало на еду и на кино, если не шиковать, то оставшихся двенадцати рублей хватит на неделю, а то и две. Он мужественно переночевал дома, с Машкой, и даже собрался на работу.
Но сперва решил зайти к приятелям, обитавшим в заброшенной сторожке возле Лазаревского кладбища — по утрам они обычно отсыпались у печки, сделанной из старого ведра, с вырезанным боком и трубой в окно. Когда рядом проходил состав, ведро чуть подпрыгивало, угли так и норовили вылететь на пол, а по небольшому помещению расползался дым. Старшим в компании был Пила, здоровяк семнадцати лет с щербатым ртом и сбитым набок носом, при виде Бори он радостно ощерился. Его приятели, Тощий и Батон тоже обрадовались, увидев Измайлова, только как-то странно, нервно, а единственная девочка в этой компании, наоборот, почему-то огорчилась.
— С сеструхой к доктору ходил вчерась, — важно сказал Боря, раздавая бублики, купленные в лавке на углу Александровской и Камер-Коллежского вала, — побубнили, я ему лапши на уши понавешал, он и раззявился, малохольный. Сказал, чисто всё будет, отошьёт.
Пила достал что-то из кармана, не раскрывая ладони, приподнял руку.
— Глянь, чего у меня есть.
Боря наклонился, но Пила показывать ничего не стал, дёрнул пацана за шею, навалился, прижал к полу.
— Тащи верёвку, — прошипел он, держа бублик в зубах, — а ты не сучи, падла, а то приложу крепко.
Приятели Пилы засуетились, один принёс обрывок верёвки, другой — мешок, в который они затолкали Борю, завязали горловину.
— Эй, за что? — парень пытался вырваться, разорвать ткань, но та держалась, он подумал, что это какая-то шутка, — вы чего? Не смешно, я задохнуться могу!
— Заткнись, — послышался голос Пилы, — нам за тебя три червонца накинули. Сиди смирно, а то пожалеешь. Чёрт, упал.
— Мы же друзья, — опешил мальчишка от предательства, для него слово «дружба» многое значило.
В ответ его сильно ударили в бок один раз, второй, потом сверху к полу придавило что-то тяжёлое.
— Батон, — важно сказал щербатый, он уселся на мешок, поднял бублик, вытер грязным рукавом, — тикай до Африки, скажи, припёрся малец, у нас пока, пущай бабки слюнявит.
— По шее он мне даст, — попытался возразить Батон.
— А ты с уважением к нему, — раздражённо сплюнул Пила, — тикай, а то и взаправду задохнётся. Эй, ты как там, живой?
Боря был живой и даже нашёл прореху, чтобы через неё дышать. Отвечать он не стал.
— Да ты не куксись, — видимо, Пиле стало совестно, — человек тебя ищет, поспрошать хочет, а в мешок тебя посадили, чтоб не сбёг, не дрожи, плохого тебе не сделают.
Батон вернулся быстро, через четверть часа, всё это время Пила, Тощий и девочка по кличке Чика обсуждали, как бы половчее стащить чего-нибудь на товарной станции, где по ночам разгружали составы. Мануфактуру и продукты тщательно охраняли, тут уж как повезёт, зато уголь или тряпьё вполне можно было набрать.
— Сказал, через час заявится, — парень был горд, что выполнил поручение, — бабки сразу отдаст, когда на рожу глянет, потому как вдруг ошибка.
— Лады, — Пила зевнул, — пойду, покемарю, а вы смотрите в оба, ловкий, паразит, сбежит, свистнуть не успеешь.
Лишившись главаря, который укутался в рваный тулуп и завалился спать, трое подростков уставились на ходики, висевшие на стене. Раньше из них каждый час вылезала кукушка, но потом механизм заело, а починить его или смазать никому не приходило в голову. Часы отставали каждые сутки почти на полчаса, их приходилось подводить, сверяясь с часами на Садовом. Длинная стрелка двигалась еле-еле, маленькая так вообще, казалось, стояла на месте, ребята сели играть в карты на щелбаны. Их хватило минут на сорок.
— Пойду пожрать посмотрю, может чего перепадёт. — Тощий, который был постарше, отбросил засаленные карты, поднялся, — Батон дежурит первым, потом Чика. Ясно?
— А чего я, пусть Чика глядит, — заныл Батон, — я по холоду бегал, ухи отморозил, право на отдых имею.
— Я подежурю, — девочка подняла руку, — только есть охота. Ты быстрее, Тощий, ладно?
Тот кивнул, и исчез. Чика уселась возле мешка, достала из-за пазухи книжку и принялась читать по слогам. Батон сперва слушал, а потом раззевался, уселся в угол и через минуту засопел.
— Эй, — прошептала девочка, — Боря, ты как там?
— Плохо.
— Беда, Боренька, краем уха слышала, что кто-то зол на тебя сильно. Я тебя развяжу, узел ослаблю, только ты не убегай, пока Митя, то есть Тощий, не придёт, а то мне влетит.
Послышался шорох, и натяжение ткани ослабло. Боря перевернулся, мешок был достаточно широким, чтобы выскочить из него, не запутываясь руками и ногами, расположение предметов в комнате он хорошо помнил, по сравнению с циркачами его приятели двигались неуклюже, сторожка запиралась изнутри, дверь висела на честном слове, и парень всерьёз рассчитывал улизнуть. Тощий всё не появлялся, Пила перестал храпеть и тихо засопел, своей тушей он вполне мог перегородить путь наружу, Боря почти отчаялся, но тут хлопнула дверь.
— Вернулся, — громко сказал Тощий.
Измайлов воткнул сложенные ладони в горловину мешка, резко развёл руки в стороны, подтянул ноги, выкатился наружу, и кинулся к выходу, не напрямую — там стоял наконец-то проснувшийся Пила, а в обход, перепрыгнул через подставленную ногу, проскользнул под рукой Пилы, и почти уже вырвался на свободу, как его крепко схватили за горло.
— Вот ты где, шкет, — произнёс знакомый голос. — Африка, это он. А ну выметайтесь все, у нас разговор будет.
Обычно после рабочего дня или ночи Травин не спешил — зачем, если впереди свободные сутки, но сейчас он даже не перекурил со слесарями, не позавтракал, ровно в девять отметился у начсмены, чуть ли не бегом пересёк площадь, и простоял целый час возле входа в здание бывшего Московского промышленного училища. Мимо проходили студенты и преподаватели, Сергей внимательно вглядывался в людской ручеёк, но Веры так и не увидел.
— Влюблённый дурак, — дал он себе оценку, поднял воротник, и отправился завтракать.
Вчера, в суматохе, он забыл купить пирожки, живот подводило, и перед неизвестным воришкой было неудобно, считай, остался без привычного довольствия. Молодой человек отъелся за двоих, так, что аж в сон потянуло, лениво поплёлся в Вадковский переулок. И замер, не заходя в арку.
На зрительную память Травин не жаловался, и хотя человека, который сворачивал во двор, видел только один раз и в совсем другой одежде, хорошо его запомнил. Среднего роста мужчина в неприметном потёртом тулупе, с заплечным мешком и с подвязанной щекой прихрамывал на левую ногу, он огляделся, убедился, что двор пуст, не торопясь, словно прогуливаясь, направился направо, к подъезду дома, где жили Измайловы, и скрылся из виду. Сергей достал папиросы, закурил, глядя в стекло лавки напротив, и точно, следом за первым мужчиной появился второй, парень лет двадцати, смуглый, пониже первого, без шапки и в распахнутой бекеше. Смуглый тоже поозирался чуток, и нырнул в арку. Травин отшвырнул недокуренную папиросу, которую тут же подхватил какой-то беспризорник.
Во дворе было пусто, только дверь подъезда медленно закрывалась, это означало, что у подозрительных гостей есть свой ключ, или они знают, как именно нужно толкнуть косяк, чтобы язычок замка почти вышел из паза, и створка освободилась. Сергей проскользнул внутрь, стараясь ступать тише, скорее почувствовал, чем увидел движение слева, и с разворота воткнул кулак во что-то мягкое. Раздался металлический стук, судорожный хрип — рядом копошился смуглый, пытаясь вдохнуть, Травин ударил его ещё раз в солнечное сплетение, затолкал в раззявленный рот перчатку, стянул бекешу, перевернул её, застегнул пуговицами на спине, не пропуская руки в рукава. К этому времени смуглый очухался, попытался выплюнуть перчатку, задвигал руками, стараясь скинуть куртку через голову и освободиться, Сергей сдавил ему артерии по бокам шеи, подождал несколько секунд, когда тело обмякло, взвалил себе на плечо, подобрал нож с тупым лезвием.
На втором этаже никого не было, на двери Измайловых висел замок, значит, человек с подвязанной щекой направлялся не сюда. Он мог скрыться в какой-нибудь из комнат, но, во-первых, среди жильцов дома его не было, а во-вторых, Травин совершенно точно был уверен, что пришёл он к его знакомым брату с сестрой.
Оставался чердак.
По винтовой лестнице Сергей поднимался осторожно — третья и восьмая ступеньки скрипели, их пришлось переступить, тело на плече, хоть и болталось безвольно, но всё равно мешалось. Чердак запирали до Нового года, а потом кто-то замок сломал, и домоуправление обещало к лету выделить средства на ремонт, жильцы не протестовали — ничего ценного там не хранилось, разве что госцирк сваливал ненужный реквизит, который не помещался в бывшей конюшне. Видимо, незваный гость так не считал, он отодрал половицу, и шарил рукой. Травин кашлянул, и когда мужчина с подвязанной щекой обернулся, швырнул в него нож смуглого.
Взгляд гостя метнулся между фомкой, которая была прислонена поодаль, и ножом, лежащим прямо у ног, остановился на Травине.
— Санитар, — прошипел он.
Свет на чердак с трудом проникал сквозь пыльные слуховые оконца, однако его хватало, чтобы рассмотреть черты лица.
— Ага, — Сергей широко улыбнулся, — товарищ комроты, какая встреча. Смотрю, теперь ты инвалидом заделался и зубами маешься.
Он специально бросил тупой нож, чтобы противник схватил его — инстинктивно человек тянется к оружию, которое ближе, но военный, или кем он там был, рванул к остро наточенной фомке, прислонённой у стропил, схватил, разогнулся, и уже завёл руку назад, но Травин не дал ему размахнуться. Бросился вперёд, отшвырнув смуглого, схватил за запястье, ударил в локтевой сгиб. Мужчина вскрикнул, пальцы его разжались, фомка упала на пол, в тень. Сергей добавил удар ногой, но противник ловко увернулся, и сразу контратаковал, нанёс несколько сильных и точных ударов, попытался подсечь, а когда не получилось, отпрыгнул. Сергей был выше его на голову, руки и ноги длиннее минимум на десять-двенадцать сантиметров, и имел за счёт этого явное преимущество.
Рука военного потянулась к карману, который заметно оттягивался, звуки выстрела могли привлечь внимание, этого обоим не хотелось. Однако чувство самосохранения пересилило, и ладонь скрылась в кармане. Травин швырнул старый поломанный табурет, заставляя отбить его свободной рукой, и сместился вперёд, сразу сокращая расстояние. Чтобы выстрелить, военному нужно было поднять руку, навести ствол на Сергея, всё это требовало времени, которого не оставалось — молодой человек ударил противника в грудь, вынудив сделать шаг назад, и поменять опорную ногу на правую, и тут же врезал носком ботинка по левому колену. Раздался хруст, военный замер на правой ноге, рот его приоткрылся, глаза широко распахнулись от боли, и в этот момент Сергей рванул тулуп на себя. Мужчина потерял равновесие, упал лицом вниз, застонал, дёрнулся, Травин придавил его коленом, вжимая в пол, ударил по руке, засунутой в карман с оружием, но противник как-то странно ослаб, словно из него весь дух вышибли, и захрипел. Сергей приподнялся, перевернул тело, готовясь в любой момент нанести удар.
Из груди военного торчала фомка, он насадился на неё словно жук на иголку. И очень неудачно, взломщик был ещё жив, но изо рта шла кровавая пена.
— Чёрт, — выругался Травин, таких ранений он за свои жизни навидался, после них жили недолго и очень мучительно.
В сумраке Сергей фомку не заметил, когда тянул военного на себя, и теперь, похоже, вместо пленного, которого можно допросить, получил труп. Тащить в больницу умирающего смысла не было, Сергей оставил его лежать как есть, вернулся к смуглому, который к этому времени очнулся, врезал тому ещё раз несильно ногой в бок.
— Дёрнешься — убью.
Тот мелко закивал головой.
Молодой человек снова подошёл к военному, который был ещё жив, оттащил в сторону, вытащил у него из кармана старый браунинг, запустил свободную руку в нишу под оторванной половицей. Точнее говоря — приподнятой, держалась она на честном слове. Внутри лежали пачка денег, точно такие же червонцы, какие ему отдал Боря Измайлов, только было их куда больше, и перстень с красным камнем. Банкнот по десять червонцев было, на вскидку, больше семидесяти, Сергей пересчитал их, подойдя к свету поближе. К этому времени военный затих и перестал дышать, Сергей ещё раз обшарил мертвеца, вытащил из кармана брюк пачку денег, больше ничего стоящего не оказалось. Смуглый попытался дёрнуться, чтобы сбежать, но стоило Травину навести на него оружие и прикрикнуть, послушно опустился обратно.
— Как зовут? — Сергей спрятал деньги и кольцо в карман, присел над пленником.
Глаза у смуглого бегали, но особого удивления он не испытывал, видимо, этот покойник на его памяти был не первый.
— Африка, — с вызовом сказал парень. — Дай руки освобожу, затекли.
Травин пожал плечами, подождал, пока Африка снимет бекешу через голову, и наденет как положено. Это давало парню ложное ощущение безопасности, которое легко рушилось.
— Значит, Африка. А имя есть у тебя?
— Чем тебе это не нравится, — нагло ответил смуглый, и тут же заныл, растирая кровь под носом после короткого удара ладонью, — больно же, чего дерёшься?
— Ну?
— Федька.
— Старика в цирке кто замочил?
— Кого?
— Дурака не строй, хуже будет.
— Не знаю я никакого старика, — угрюмо сказал парень, — вот те крест, не пойму.
— Тут, Африка, ситуация следующая. Или я тебя пропишу твоим же ножом, вложу в руку вон того гаврика, а тебе, когда сдохнешь — фомку, получится, что вы друг друга укокошили, или ты мне всё покажешь и расскажешь. Тебе он денег обещал, или вы по любви?
— Денег.
Травин достал то, что нашёл в кармане военного, там было около пяти червонцев разными бумажками, и одна банкнота в десять червонцев, точь-в-точь как из тайника.
— А это, чтобы думал быстрее.
Африка попытался отшатнуться, не успел, уже через секунду подвывал, держась за сломанный мизинец, и выкладывал Травину всё, что знал и не знал.
С военным он познакомился три месяца назад, через какого-то вора по кличке Моня Кривой, и никакой это был не военный, так, форму носил иногда, по надобности. Представлялся разными именами, но среди своих, блатных, знался как Лука Ростовский. Лука любил в ресторанах посидеть, на девочек потратиться, снимал квартиру в Марьиной Роще, на Ямской. У Луки и старика из цирка были какие-то делишки, в которые Федьку не допускали, но он иногда записки доставлял, а что в них, не интересовался. Когда старика убили, тот должен был Луке деньги отдать, большую сумму, об этом Африка узнал, когда Луку пацан обнёс, с тех пор его искали, только адресок, который в цирке дали, оказался липовым, вышли через приятелей.
— Всё рассказал? — спросил Сергей, и взялся за безымянный палец. — Где пацан?
— У Лазаревского кладбища, сторожка там на другой стороне, я покажу.
— Может, тебе руку сломать?
— Нет, ну пожалуйста, не надо, — Африка заплакал, больше для виду, — я же так, скачок, у деловых на подхвате, что скажут, то и делаю. В сторожке Пила живёт, мелочь, его и убивай, он этого шкета споймал.
Африка как мог описал, где находится сторожка, нарастающее давление на палец заставляло его говорить сбивчиво и быстро, но Травин примерно представил себе место — Москву он неплохо изучил, когда работал таксистом. Он отпустил смуглого, вытер руки о пальто, бросил Африке червонец, и велел тикать. Упрашивать не пришлось, вор вскочил, скатился по винтовой лестнице, придерживая больную руку.
Сергей подождал несколько минут, спустился вниз, к каретному сараю, купил у Усольцева замок за четыре рубля, с одним ключом, и навесил на дверь чердака. Если милиция всё же найдёт труп, то Африку опознают соседи как убийцу, а на него, Травина, никто не подумает — подумаешь, в подъезд зашёл к Измайловым, так все знают, что они приятели. А если нет, то он сам от тела ночью избавится, ничего с мертвецом на морозе за это время не случится.
Боря лежал в мешке, который на этот раз обмотали верёвками для надёжности, и плакал. Человек, схвативший его в цирке и сдавший милиции, очень интересовался портмоне, которое он, Боря, вытащил сначала у старика, а потом у военного. Про часы и перстень он не спрашивал, однако Измайлов сам всё выложил, стоило припугнуть. И одну бумажку в десять червонцев отдал, всё равно от похищенных денег никакого толку не было, эту купюру Боря пытался разменять в магазине, и еле ноги унёс — кассир кричал, чтобы вызвали милицию, и дорогу перегородил, пытаясь пацана задержать.
Его оставили здесь, в сторожке, военный пообещал вернуться, чтобы прикончить парня и его сестру, если денег не найдёт. Причём громко и в красках расписал, как это сделает, так что Боря очень надеялся, что деньги на чердаке он отыщет. А ещё очень хотел пить и в уборную.
Внезапно раздался треск, следом шум, а затем его выдернули из мешка за шкирку, словно кота, и подвесили на руке.
Измайлов встретился взглядом с Травиным, который явно был зол.
— Отлежался? — спросил Сергей, — со мной пойдёшь, драпать соберёшься, пришибу. А вы чтоб прибрались здесь, сидите в грязи, как свинота.
По углам жались пацаны из шайки, Пила держался за ухо, Тощий с Батоном сидели на корточках и прикрывали головы руками, только Чика несмело улыбалась. Боря вздохнул, и послушно побрёл за соседом.
Глава 10.
Панов защищал в губсуде подсобного рабочего, который стащил с работы арифмометр. На взгляд бывшего субинспектора, преступление выеденного яйца не стоило, подсудимый сорока двух лет, беспартийный, член профсоюза, из потомственных пролетариев, похищенный предмет продал, меньшую часть денег пропил, а на остальные купил «Капитал» Карла Маркса на немецком языке в трёх томах. Зачем — объяснить не мог, поскольку по-немецки читать не умел, да и по-русски толком, однако именно на факте покупки строилась линия защиты. Адвокат всерьёз надеялся на оправдательный приговор, благо рабочий раскаялся и обещал стоимость арифмометра с зарплаты возместить, но и случая выступить публично не упустил, подготовил отличную речь.
Появление в зале суда Травина, тянущего за собой Борю, планы нарушило, Панов понял, что ситуация серьёзная, и следует поторопиться. Он быстро договорился с судьёй и народными заседателями, что преступник сделает у себя в профячейке доклад по купленной книге, представитель прокуратуры не возражал, этого оказалось достаточно, чтобы оправдательное решение приняли и огласили тут же, счастливый работяга пожал Панову руку, на ухо сказал, что в следующий раз дураком не будет, сопрёт что-нибудь действительно ценное, на всякую дрянь тратиться не станет, и с адвокатом поделится, потому как защитник — мировой мужик и с пониманием. До Камергерского добирались быстрым шагом и молча.
— С пониманием, — Панова наконец прорвало, он сплюнул, открывая дверь своей комнаты и впуская внутрь Травина с Борей, — так что случилось, Сергей Олегович, отчего такая срочность?
Вместо ответа Сергей вытащил пачку червонцев, пистолет, кольцо с красным камнем, разложил на столе.
— Откуда у вас это?
— От него, — молодой человек кивнул на Борю, — похоже, пацан стащил больше, чем мне рассказал.
— Так это деньги Загоруйко, — Наум Миронович расцвёл, — превосходно. Вы, юноша, далеко пойдёте, вон как нашего здоровяка вокруг пальца обвели, подсунули чуток, а остальное спрятали. Сам сознался, или вы его припугнули?
— Не я, приятели его, — Травин усмехнулся, — одного зовут Федька Африка, он на побегушках у воров, а второй, который шкета в цирке схватил, он вроде как совсем не военный, а из блатных, Лука Ростовский, если Африка не соврал. Борька у Луки деньги старика вытащил, тот пацана нашёл, и пригрозил, что и его, и сестру в расход пустит, если назад не получит. Всё это у нас в доме на чердаке лежало, там как раз военный этот рылся, когда я вмешался.
— И что с ним, с этим Лукой?
— Умер.
— Позвольте, — Панов кашлянул, — как умер?
— Получил ранения, несовместимые с жизнью. Кстати, с этим надо что-то сделать, труп так и лежит на чердаке. На морозе ему ничего не будет, но желательно избавиться. Я новый замок навесил, сегодня-завтра туда никто не зайдёт, но лучше Луку оттуда убрать, — Травин сгрёб деньги, и засунул в карман, — это я схороню понадёжнее пока что. Кольцо, пацан говорит, старика, тот с ним ходил на пальце, всем объяснял, мол, стекляшка обычная и медь позолоченная.
— Нет, — адвокат внимательно осмотрел перстень, поскрёб иголкой, — золотой, и камушек вроде настоящий, такой на сорок-пятьдесят червонцев потянет, а то и больше. На буквы обратите внимание — А и К. Загоруйко звали Афанасий Кузьмич, но колечко не его, с обратной стороны герб нарисован, а у пристава отродясь никакого не было, значит, купил или отнял. Оставите? Я знающему человеку покажу.
— Да, забирайте.
— Борис Аркадьевич, так кто Кащея убил?
Подросток сжал губы, и всем своим видом показывал, что говорить не намерен.
— Ещё деньги есть?
Он замотал головой.
— Верю, — с сомнением протянул Панов. — Товарища военнослужащего, который вас задержал, раньше встречали, до вашей с ним встречи в цирке? Нет? Тогда не задерживаю, сидите дома, юноша, и никуда не выходите, и уж точно на чердак не суйтесь, а мы с Сергеем Олеговичем займёмся нашими делами.
Хозяин комнаты с ласковой улыбкой выпроводил Измайлова, закрыл дверь на ключ, повернулся к Травину. С лица улыбка сползла, уступив место гневной гримасе.
— Вы вообще в своём уме? — возмущённо спросил он, — трупы оставлять? Как такое в голову пришло, да ещё при этом воришке малолетнем рассказывать, он же растреплет. И что теперь делать собираетесь?
— На все вопросы отвечать?
Панов молчал, скрестив руки на груди, и пытался смотреть на Сергея как можно строже, однако это не подействовало, молодой человек был совершенно спокоен и виноватым не выглядел.
— Во-первых, в своём. Во-вторых, да, получилось случайно, убивать не обирался, да и не убил, сам он неудачно упал, но обратно оживить я его не смогу, а днём по улице неприлично с покойником шляться. В-третьих, Борьке только на пользу пойдёт, а то тянется к блатной жизни, она по малолетству привлекательная, пусть поглядит, какая в действительности. Я его ещё на чердак свожу, на труп полюбоваться, мигом дурь из головы вышибет. И в-четвёртых, если вы в этом участвовать не хотите, ночью я от мертвеца избавлюсь, перенесу куда-нибудь. Вон хоть на Лазаревское кладбище.
Бывший субинспектор задумался. Он не верил в то, что Травин как-то связан с Аспидом, однако если старик так Сергея назвал, то выходило, что здоровяк избавляется от подельников, а если военного, то ситуация выглядела ещё подозрительнее — зачем убитого Аспида называть другим именем.
— Так вы говорите, некий Африка утверждал, что покойного зовут Лука Ростовский?
— Да, их какой-то Моня Кривой свёл.
В копилку подозрений добавилась ещё одна монетка, Травин ссылался на другого покойника, которого сам же и застрелил, только делал вид, что слышал его имя в первый раз. Панов за время работы в уголовном розыске привык подозревать всех, рассуждая, что если человек окажется лучше, чем Наум Миронович о нём думает, это хорошо, а если подлецом и злодеем, то значит, не зря так считал.
— Вы со своими дружками-легавыми посовещайтесь, — мстительно добавил молодой человек, — а я, пожалуй, послезавтра на работу грузчиком выйду, по договорённости, так сказать.
— Придётся посоветоваться, — адвокат вздохнул, развёл руками, словно извиняясь, — но что сделано, то сделано, поведайте-ка мне поподробнее, как всё это случилось.
Травину пришлось рассказать о происшедшем три раза, с каждым повтором добавляя подробностей, Панов чертил какие-то сложные геометрические фигуры на листе бумаги, добавляя буквы и цифры, наконец взмахнул рукой, показывая, что деталей довольно.
— Ситуация непростая. Вы правильно поступили, что Африку отпустили, второй труп был бы лишним, однако при нужде его быстро отыщут, и он покажет на вас. Следов не оставили?
— Отпечатков моих на фомке нет, разве что синяки на теле. Да говорю же, не собирался я его убивать, сам насадился, так что и сломать-то ему ничего не успел. Кажется. И если что, готов отвечать по закону, убегать не стану.
— Будем надеяться. На морозе синяки будут еле заметны, да и время смерти попробуй установи. Думаю, покойника нужно оформить как полагается, с замком вы, молодой человек, поторопились, уж лучше бы его кто-нибудь нашёл, а так на вас подумать могут. Куда бы нам тело деть, так, чтобы долго не лежало, и в то же время на вас не вывело?
Травин задумался.
— А никуда, — сказал он, — дворник будет снег разгребать часов с четырёх, мне свидетель нужен. На чердаке видел табурет, если подклеить да подстучать, ещё пригодится, вот я его и заберу, и тут же милицию вызову, а замок сниму.
— Отличная идея, я похлопочу, чтобы прислали кого нужно, когда вызов поступит. Но деньги и пистолет, Сергей Олегович, придётся сдать, это вещественные доказательства, и очень важные. Не мне, — в ответ на твёрдый взгляд Сергея, Панов примирительно улыбнулся, — а сотрудникам уголовного розыска.
К вечеру похолодало до минус двадцати, прохожие старались побыстрее прошмыгнуть с улицы в натопленные помещения, трамваи дребезжали по рельсам переполненными кабинами, автобусы английской фирмы Лейланд чадили, пробуксовывая по слежавшемуся снегу, свет от фар автомобилей и фонарей гужевых повозок метался по стенам домов. Дворник дома номер 7 решил, что снег докидает утром, и собирался уже идти к себе в привратницкую, когда его окликнули. Здоровяк из флигеля стоял почему-то около подъезда основного здания, размахивая левой рукой. В правой жилец держал зажжённый фонарь.
— Чего ему неймётся? — дворник сплюнул, воткнул лопату. — Товарищ, что случилось?
Вместо ответа здоровяк схватил его за рукав тулупа, и поволок за собой. Дворник пытался вырваться, протестовал, но жилец его не слушал, и остановился только перед лестницей на чердак.
— Там, — сказал он, ткнув пальцем вверх, голос здоровяка чуть дрожал.
— Что там?
— Кажись, мертвец, Тихон Кузьмич. Я третьего дня там табурет присмотрел, который Потаповы выбросили за ненадобностью, сегодня залез за ним, и наткнулся. Лежит, не шевелится. Чего делать?
Дворник вздохнул, забрал у здоровяка фонарь, и полез наверх. В позапрошлую зиму на чердаке замёрзли двое беспризорников, после этого помещение запирали, только под Рождество замок снова то ли потеряли, то ли сломали, и вот, на тебе. Небось, опять детишки спрятались, да уснули.
На чердаке было темно, фонарь светил неярко, отбрасывая страшные тени, дворник перекрестился, сделал шаг, и чуть было не наступил на лежащее на полу тело взрослого мужчины в тулупе. Тихон ещё раз перекрестился, поставил фонарь, поднатужился, закряхтел, перевернул незваного гостя, который почти застыл, и зацепился рукавом за узкую стальную полосу, торчащую у незнакомца из груди.
В городке, где родился Аркадий Борисович Островский, были две православные церкви, католический собор, синагога, реальное училище, а ещё музыкальный класс Давида Рейзмана, куда маленький Аркаша напрочь отказывался идти, со слезами и истерикой. Но родителям казалось, что у мальчика есть талант, и Аркаша стал музыкантом. К его радости, ненадолго — революция, а потом и гражданская война имели на Островского свои планы, сперва он отметился на фронте в качестве политработника, а затем перешёл в ВЧК, и на четыре года стал следователем. В этом он не отличался от других сотрудников ЧК, ГПУ, милиции и других органов правопорядка, которые, в подавляющем большинстве, до революционных событий имели мирные профессии, с сыском не связанные. Поэтому с работниками уголовного розыска он легко находил общий язык.
Небольшие размолвки всё равно случались, вот как сейчас — Островский был уверен, что покойник, которого вечером доставили в прозекторскую Ново-Екатерининской больницы, и есть неуловимый Аспид, а Осипов осторожничал, и не верил. Спор мог разрешить всеведующий Саушкин, начальник дактилоскопического бюро, но тот мертвеца не опознал, только снял отпечатки, которые вместе с фотографиями разослали по губернским адмотделам и в ОГПУ. Оставалось ждать и надеяться.
Например, на телеграмму из Ростова — раз труп при жизни носил кличку Луки Ростовского, логично было предполагать, что именно оттуда он и появился. Ростовых было два, в одном двадцать тысяч жителей, а в другом триста тысяч, и Островский ставил на тот, что на Дону.
К обеду Островского попросил зайти начальник Московского губуправления угро Емельянов.
— Садись, — вместо приветствия он махнул рукой, и не дожидаясь, пока гость уместится на стуле, продолжил, — что вы за самодеятельность развели? Я понимаю, Осипов, у него задница горит бандитов ловить, но ты-то, Аркаша, ты же следить за нами должен, чтобы мы законность соблюдали, почему не остановил? В морге неопознанный труп, уполномоченный покрывает убийцу, который гуляет на свободе, да ещё и в каких-то ваших делишках замешан, адвоката приплели зачем-то.
— Ты меня как мальчишку не отчитывай, — Островский насупился, — за одно дело болеем, Вася, поступаю так, потому что правильным считаю. А если неправ, то отвечу перед своим начальством. И насчёт убийства ты поспешил, медицинский эксперт пока что ранение как случайное рассматривает, поэтому версия случайного самоубийства здесь основная, правда, жильцы дома видели, как какой-то человек убегал утром, явно не из их числа, невысокий, в бекеше с торчащим мехом, может быть он убийца, или свидетель. Но это уже следователю по 6-му участку решать.
— Ты смотри, всё продумал, — Емельянов усмехнулся, переместил с угла стола картонную папку, положил на неё ладонь, — Осипов появится с докладом, как только освободится, а сейчас, если не возражаешь, твою позицию хочу узнать.
Островский мог говорить красноречиво и долго, а мог коротко и по делу, поэтому уложился в пять минут. Начальник МУУРа сидел с невозмутимым лицом, только челюсти стискивал.
— Идею я понял, не знаю, что вы там за человека подобрали, но Панов, хитрый лис, в людях разбирается, да и вообще нюх есть. Вычистить собирались, так первый сбежал, чтобы не подставляться. Только ты ведь тоже не первый год в органах, как, по-твоему, обычный гражданский человек с ворами будет сражаться? Допустим, воевал, оружие держать умеет, как и полстраны, только бандиты люди подлые, они дуэли устраивать не станут, сунут перо в живот, или бритвой по горлу полоснут, и поминай как звали. Ну повезло один раз, а на второй ещё один труп получим, только теперь уже с нашей, так сказать, стороны. В общем, я против, и пока вы мне весомые аргументы не приведёте, посторонних лиц в расследование не пущу. Прокурор в курсе?
— Пока нет.
— На мой взгляд, непорядок, но это ваши дела. Подозреваемый у вас главным свидетелем проходит, нужно его допросить здесь раньше, чем следователь вызовет. Так может ты и займёшься?
— Займусь, — кивнул Островский, и поднялся, показывая, что разговор окончен.
Помощник прокурора вышел от Емельянова в двойственных чувствах. С одной стороны, Василий Васильевич был прав, неподготовленного человека на такое дело посылать рискованно, а с другой, таких неподготовленных половина МУРа была, кто от станка, кто по комсомольскому набору, а кто вообще после школы. К тому же Травин этот, по словам Панова, в бандитскую среду уже вживался, не впервой, деловых знал не понаслышке. Островский решил, что вместе с Осиповым найдёт доводы. У себя в кабинете он даже тезисы набросал, и в голове прокручивал, как их лучше преподнести, когда зазвонил телефонный аппарат.
От Большого Гнездниковского переулка до Большой Лубянки можно было дойти минут за двадцать быстрым шагом, но помощнику прокурора по морозу тащиться не пришлось, за ним прислали автомобиль. Водитель вырулил на Большую Дмитровку, около Большого театра повернул налево, на Театральный проезд, заехал во двор бывшего доходного дома страхового общества «Россия», и проводил Островского к дежурному.
— Третий этаж, кабинет 12, — дежурный выписал пропуск, помощнику прокурора не отдал, а передал провожатому, который ждал тут же.
С 20-го года, когда Аркадий Борисович здесь работал, почти ничего не изменилось, разве что знакомых лиц поубавилось, на лестнице и в коридоре всего лишь двое встретились из прежних сослуживцев. В 12 кабинете Островского ждал мужчина средних лет, с усиками и в пенсне.
— Райнис, — представился он, — да вы садитесь. Чаю хотите?
— Хочу.
— Вот и отлично. Коля, сообрази-ка нам чай и что-нибудь из буфета.
Провожатый кивнул, и исчез.
— Вы ведь здесь не первый раз? — как бы невзначай поинтересовался Райнис.
— Да, в 20-м следователем тут начинал, в МосЧК.
Усатый равнодушно кивнул, наверняка биографию Островского он уже успел изучить.
— Придётся подождать несколько минут, к нам ещё один товарищ присоединится. Сразу скажу, Аркадий Борисович, никаких претензий к вашей работе у нас нет, хотим посоветоваться по одному вопросу, так что не беспокойтесь.
— Хорошо, — помощник прокурора улыбнулся, люди, может быть, поменялись, а повадки остались те же.
Очень скоро вернулся Коля, он принёс три стакана в подстаканниках, бутерброды с маслом и сахар, а следом за ним в комнату вошёл невысокий подтянутый мужчина лет шестидесяти, с военной выправкой, в иностранном костюме и с золотой оправой на тонком хищном носу.
— Александр Игнатьевич Меркулов, — представился он, усаживаясь напротив помощника прокурора, — особоуполномоченный секретно-оперативного управления. Сегодня утром из уголовного розыска нам передали на опознание фотографию вот этого человека.
Он достал из кармана и протянул Островскому карточку, на которой запечатлели труп с чердака.
— Не поведаете нам, Аркадий Борисович, как этот персонаж оказался у вас?
Островский второй раз за день вкратце изложил события вчерашнего дня.
— Очень интересно, — Меркулов внимательно выслушал, — так значит, бандит Лука Ростовский?
— Так нам его назвали.
Меркулов и Райнис переглянулись. Усатый кашлянул, кивнул.
— Прошу вас, товарищ Островский, отнестись к моим словам очень серьёзно, потому как разговор предстоит длинный и обстоятельный, — сказал особоуполномоченный. — К вам мы обратились, как к бывшему работнику ЧК, специфику нашего дела вы знаете и понимаете. То, что я скажу, будете знать только вы, а ваши коллеги из МУРа пусть пока останутся в неведении. Вот этот человек, на фотокарточке, наш агент, который некоторое время назад пропал и вестей о себе не подавал, поэтому важна каждая мелочь, с ним связанная.
Глава 11.
— Дядя Серёжа, а ты так можешь? — Боря Измайлов сделал колесо, потом сальто, высоко подпрыгнул, и замер на шаре на одной ноге, расставив руки в стороны.
— Нет.
Травин не напрягаясь поднял здоровую гирю, переставил с ковра на подставку, туда же поставил точно такую же, но эта далась немного сложнее. Объяснялось такое различие просто — первая гиря была внутри полая, с оболочкой из папье-маше, её силач легко подбрасывал в воздух, а потом швырял в клоуна. Вторая гиря весила четыре пуда, её предлагали поднять зрителям, которые в силача не верили.
— А вот так? — мальчишка соскользнул с мяча, сделал кувырок, и стоял теперь уже на одной руке, подняв ноги вверх.
— И так не смогу, — Сергей поднатужился, засунул на стеллаж ящик фокусника, отряхнул штаны, и закурил.
— А к льву слабо в клетку залезть?
Лев лежал тут же, за толстыми металлическими прутьями, на затёртом ковре, бил хвостом по выпирающим рёбрам и скалил жёлтые зубы, в углу клетки валялась обглоданная до блеска кость, похожая на человеческую. На льва выделялись строгие лимиты, которые его аппетит совершенно не учитывали. Вдоволь хищника кормили три раза в неделю перед представлением, после чего дрессировщик Туманский заставлял его прыгать через обруч, поднимал на плечи и засовывал голову в пасть. Царь зверей служил тут уже пятнадцать лет, в былые, сытые времена с трудом запрыгивал на тумбу, а теперь смотрел на Травина голодным и в то же время надменным взором.
Примерно так же смотрел на Травина человек по фамилии Островский в прошлый четверг, когда Сергея допрашивал следователь в кабинете на Столешниковом. Островский представился помощником прокурора при уголовном розыске, и сказал, что ему поручено надзирать за расследованием дела о смерти бандита Луки Ростовского, который, по словам помпрокурора, только осенью освободился из мест заключения, и тут же принялся за старое. Этим он как бы давал Травину индульгенцию от преследования — какой спрос может быть с советского человека, который убил бандита и взломщика, и заранее соглашался, что Сергей расправился с Лукой, пытаясь защитить имущество жильцов. Следователь Панкратов морщился, ему такой разговор был неприятен, но настроение и следователя, и Островского значительно улучшилось, когда Сергей твёрдо заявил, что в смерти Луки Ростовского невиновен, и подробно рассказал, как всё произошло. Видимо, это совпадало с выводами следствия, потому что из коричневой кожаной папки появились заключения медицинского эксперта, и криминалиста, который на фомке нашёл чёткие отпечатки только одного человека, взломщика.
Однако если следователь Панкратов в невиновность Травина кое-как поверил, и вёл себя искренне, то Островский фальшивил. Он держался панибратски, слишком широко улыбался и был слишком откровенен. Помощнику прокурора отчего-то очень было кровь из носу необходимо, чтобы Травин помог им в этом деле. Настолько, что, когда молодой человек изобразил сомнение, и попросил время подумать, Островский не выдержал и тут же перешёл к завуалированным угрозам. У Сергея возникла вполне логичная мысль, что его используют как наживку, чтобы кого-то выманить, он задал этот вопрос напрямую, но по выражению лица помпрокурора понял, что ошибся, и дело в чём-то другом. Опыта в сыскной работе у Травина не было, но даже он считал, что неподготовленного человека не будут посылать на опасное задание без крайней необходимости. С Пановым, который был заодно с помпрокурора и следователем, молодой человек о своих подозрениях говорить не стал, но решил, что будет осторожен и внимателен. Почти как всегда.
— Пистолет-то хоть можно оставить? — спросил он Островского.
Тут же получил строгий выговор, что оружие ему не понадобится, помпрокурора смотрел при этом на Травина честно и открыто, с трудом не отводя глаза. Следователь, человек неопытный, и тот что-то неестественное почувствовал.
Инструктировали Сергея поверхностно, он должен был появляться в цирке днём при любой возможности, наблюдать, слушать, и искать всё, что связано с мёртвым стариком. Панкратов сказал, что стол Загоруйко и его квартиру они уже обыскали, но ничего не нашли подозрительного, жил бывший участковый пристав скромно и одиноко, это никак не вязалось с найденными в его бумажнике деньгами. Островский добавил, чтобы Травин на рожон не лез, и ни в какие конфликты не вступал, потому как для этого есть другие, специально обученные люди, которых в нужный момент пришлют. Разговор получился долгий, невнятный и оставил неприятный осадок, но Сергей всё равно согласился. Во-первых, стало интересно, зачем он так сильно понадобился, во-вторых, происходящее воспринималось как игра, которая к тому же свободное время займёт, и в-третьих, к Панову он решил заходить почаще, чтобы иметь лишнюю возможность увидеться с его соседкой — поймать Веру возле института никак не получалось.
К тому же, в Первом госцирке, куда его так упорно отправляли, Сергей был не одинок, Боря Измайлов мог служить отличным источником информации, а заодно и лишними ушами.
На следующий день, после ночной смены, следователь привёл в цирк зевающего Травина под видом поиздержавшегося родственника. Администратор Куперман, которого предшественник следователя Панкратова сажал на полгода за растрату, быстро и без излишних вопросов оформил бумаги, устроил молодому человеку короткую экскурсию по закулисью, и определил фронт работ. На фронте кроме Травина сражались с беспорядком ещё трое, один из которых, по фамилии Сёмушкин, был старшим. Увидев здоровяка, Сёмушкин обрадовался, дождался, когда администратор уйдёт, и попросил Сергея убрать реквизит, который оставили гимнасты. Молодой человек за десять минут сложил тумбы, рассортировал булавы и шесты, а потом распутал канат.
— Нет, не пойдёт, — резюмировал Сёмушкин, — ты, мил человек, спорый, вопросов нет, токма старательность эта негожа. Эдак ты всё уберёшь вмиг, а Куперман поглядит, и с нас спрашивать станет. Не торопись, делай всё с расстановкой, основательно, артисты — они люди творческие, швыряют свои реквизиты куда ни попадя, так что, нам за ними прислуживать? Дулю с маслом, вот что им. Революция, она не для того делалась, чтобы рабочий класс за всякой интеллигенцией прибирал!
И повертел большим пальцем, просунутым между средним и указательным.
Как ни странно, почти то же самое сказал Травину бывший субинспектор, к которому Сергей зашёл после первого рабочего дня. Загоруйко явно в цирке какие-то делишки проворачивал, но следователю Панкратову, о котором Панов был невысокого мнения, найти ничего не удалось. Судя по протоколу осмотра, который оказался у адвоката не иначе как по доброте следователя, в рабочем столе счетовода лежали конторские книги, на столе стояли карандаши, чернильница и дырокол, а единственной личной вещью была подушечка на стуле, и в ней старик ничего не хранил — подушечку распотрошили в первую очередь. Ещё нашли карты с голыми женщинами, потрёпанные, и склянку успокоительных капель, которые старик глотал от сердца и нервов. Знакомые Панкратова, служившие в цирке, ничего внятного сказать не могли, или не хотели.
— Вся надежда на нас с вами, Сергей Олегович, — адвокат самодовольно вертел большими пальцами сложенных в замок ладоней, — люди из обслуживающего персонала, они знают куда больше, чем кажется, жизнь учит замечать разные вещи, которые какому-нибудь артисту кажутся несущественными. А мы должны эти их наблюдения собирать и анализировать.
Однако пока анализировать было нечего. Цирк жил простыми вещами — артисты репетировали, ссорились и строчили друг на друга кляузы, выбивая себе лучшее время для выступления, животные ели и гадили, реквизит ломался и портился, из преступлений разве что толченого стекла насыпали клоуну Пателю в ботинки, за что потом виновных песочили на профкоме. Травин облазил все коридоры, кладовые и прочие закоулки вдоль и поперёк, мог, наверное, ходить по цирку с закрытыми глазами, курил с осветителями и лонжерами, даже пофлиртовал с буфетчицей Катей, которая снова перешла работать в дневную смену, потому как Мошкина, другая буфетчица и враг Бори Измайлова, лежала с нервным приступом после внезапного исчезновения военного. Некоторые Сергея помнили по случаю с Загоруйко, и охотно делились своими мыслями, но вообще о местном «Кащее» рассказывали мало что — старик при жизни человеком был скучным, нелюдимым и въедливым, лишний раз с ним связываться боялись.
— Серёга, пойдём, поможешь, — Сёмушкин появился внезапно, поманил Травина за собой, — шар надо поднять. Что, на Кинга любуешься? Совсем оголодала животина, Кащей-то его не балует больше.
— Кто?
— Да старик тут один работал, а, ты ж за ним приезжал на скорой, который Загоруйко. Он эту тварь подкармливал, чуть ли не по голове гладил, а Кинг, паразит такой, жрал и руку лизал. Мы ещё смеялись, мол, если сожрёт, костями подавится, а вон как вышло. Царствие ему Небесное, старой сволочи.
Сёмушкин грустно вздохнул, но быстро вернулся в привычное хорошее настроение, благо было на кого тяжёлую работу свалить.
Конструкцию из сваренных металлических прутьев и сетки привезли в цирк чешские артисты. Номер назывался «Шар смерти», два гонщика, брат и сестра Бейда, крутились внутри шара на мотоциклах, почти замирая в верхней точке и заставляя зрителей задерживать дыхание от страха. Казалось, они вот-вот разобьются, но нет, лихая парочка продолжала бесстрашно выделывать петли. В конце номера обмотанную вокруг прутьев паклю ещё и поджигали, зрелище было феерическое, так что народ валом валил на представление.
Пятиметровая конструкция весила больше двух тонн, поднимать её приходилось с помощью сложной системы тросов и блоков, для того, чтобы провернуть ручку, требовалась немалая сила. Которая, по мнению Сёмушкина, из всей их бригады была только у Травина.
Чешские артисты уже ушли, оставив после себя удушливый запах масла и бензина, на манеже разминались жонглёры, а на бортике стояли «Братья Мильтонс», силовые акробаты, которым для репетиции нужно было место. Они растягивались и готовили реквизит. Этот номер под названием «Акробаты-снайперы» Травин уже видел, один из «братьев», чаще всего Мельченко, стрелял из мелкашки в мишень с помощью маленького зеркальца, балансируя на стопах другого «брате Мильтонса», Запашного, который в свою очередь стоял на голове.
Шар наконец повис под самым куполом, позволяя другим артистам отрабатывать свои номера, времени у них оставалось минут сорок, затем сюда придут дрессировщики, и начнут гонять цирковых животных в хвост и в гриву — сперва лошадей, затем тигров, а в конце животинка помельче, навроде попугаев, кошек и парочки енотов. Ещё один манеж ремонтировали, и из-за очереди на репетицию часто случались скандалы.
Молодой человек вернулся к клетке с хищником и задумался. Про любовь Загоруйко ко льву он уже слышал, и даже клетку осматривал на всякий случай, вдруг старик спаивал животное своими каплями, о которых говорил Панов, а потом как-то его пристанище сдвигал. Даже сюжет через головную боль вспомнил о сокровищах, которые хранились под таким же вот животным. Но пыль, лежавшая по периметру, говорила о том, что льва не то что не двигали, тут и не убирались нормально уже давно, к тому же ключ от замка был только у Туманского. И у администратора.
— Борька, — Травин позвал пацана, — держи деньги, сбегай на рынок, купи мяса кусок, фунтов на шесть-семь. У них обычно лежалое есть, подешевле, его и возьми. И пусть порубят по полфунта.
— Будет сделано, командир, — пацан отсалютовал, и исчез.
Его не было с полчаса, за это время Сергей успел расставить на манеже тумбы, подставить ладонь гимнастке, которой нужна была опора для прыжка, и поймать недовольный взгляд её партнёра. Своих здоровяков в цирке хватало, так что тут Травина не особо боялись.
Лев первую порцию мяса сожрал в одну секунду. Зацепил клыками, сжал одной стороной пасти, и проглотил. Для этого ему пришлось поднять тощую задницу, Сергей поручил Боре кидать оставшиеся куски, а сам подошёл с другой стороны клетки к ковру, на котором обычно лежал Кинг, и потянул. Лев заворчал, обернулся, Травин сделал шаг назад, в принципе, он увидел достаточно. Под ковром обнаружился край люка, закрытого гладкой крышкой.
Часы показывали шесть тридцать вечера, в гараже смена начиналась только на следующее утро. Травин через служебный коридор вышел к гардеробу, взял программку на сегодняшнее представление. Лев Кинг выходил во втором отделении, после иллюзионистов Эмиля и Гарри Ренардов, которые должны были распилить женщину, а потом сразиться на дуэли, во время которой ловили пули ртом. На свои репетиции фокусники никого не пускали, но и так было понятно, что вместо крови будет клюквенный сок, а пули заранее подготовят. Оставалось дождаться десяти вечера, когда Туманский заберёт Кинга из клетки, и проверить, что скрывается под ковром. Целых три с половиной часа сидеть и ничего не делать Сергей не собирался, на этот вечер у него были большие планы.
Вера освобождалась в пять, до семи занималась с учеником, и в восемь уходила на работу в театр. Затем молодой человек хотел встретиться с Пановым, и рассказать про люк, который наверняка ведёт в какое-то помещение. Адвокат в первый же день достал старые планы цирка Саламонского, но Сергей не помнил, чтобы на них было изображено нечто подобное.
А ещё надо было подготовиться. Молоток, клещи и верёвка лежали в подсобке, мощный электрический фонарь Травин решил взять у кустаря Усольцева.
Василий Тестов слово «нэпман» не любил, как и изысканные развлечения. До революции он торговал писчебумажным товаром в универсальном магазине, после — заготавливал дрова и привозил в Москву. Дрова были товаром ходовым и пользовались отличным спросом, особенно в холодные зимы рубежа 20-х годов, на этом Тестов скопил капитал, который инфляция почти обесценила. В 22-м он открыл на паях пивную с бильярдом и небольшой сценой, где выступали куплетисты и лилипуты по программе, утверждённой Губполитпросветом, а ещё входил в артель «Лефортовский шнурок», делающую, как это понятно из названия, обувные шнурки, тесьму и хирургический шёлк.
Тестов был человеком простым, и вполне бы собственной пивной с куплетистами обошёлся, но судьба, зараза такая, подкинула ему в качестве предмета ухаживания женщину из мира искусства. Месяц назад в цирке на Садовой он увидел Капу Маслову, которая танцевала, бесстыдно задирая стройные ноги, и ассистировала индийскому фокуснику. Капа сразу дала понять, что она личность образованная и возвышенная, поэтому совместные вечера она желала проводить не иначе как среди известных поэтов, артистов, писателей и прочих больных на голову личностей. Люди эти зачем-то собирались в дорогих ресторанах гостиниц первого и высшего разряда, в моссельпромовской «Праге», или в кооперативной столовой клуба Большого театра, где цены были совсем не пролетарские. Васе позволяли распускать руки, но до большего не допускали. Капа строила из себя женщину строгих правил, это Васю раздражало, он считал, что если платит деньги, то и на остальное имеет полное право. Пока что расходы ограничивались едой, выпивкой, несколькими цацками, припрятанными с дровяной коммерции, и манто из соболя, купленного на аукционе за недорого. Иногда в ресторанах к ним присоединялись знакомые Капы, которые были не прочь пожрать и напиться за счёт коммерсанта.
Недавно краем уха Тестов услышал, что у Капы есть кто-то ещё, какой-то пролетарий, который, наверное, пользуется женщиной забесплатно и в полной мере, владельца пивной это выводило из себя, но любовь, подлюка, не давала сделать решающий шаг и порвать. Последней каплей стали часы на запястье артисточки, золотые, хоть и с треснутым стеклом, но явно дорогие, на вопрос, откуда они, Капа загадочно молчала. Руку с часами она словно нарочно выставляла напоказ, так, чтобы все заметили. В этот вечер Тестов сидел, вполуха слушая какого-то визгливого певца, и накачивался водкой, чтобы окончательно определиться в отношениях. К концу ужина он уже лыка не вязал.
— Похоже, ваш кавалер премило нализались, — услышала Капа незнакомый голос.
Молодой человек с невзрачным лицом, изуродованным мощной роговой оправой, и чёрными блестящими волосами, зачёсанными на прямой пробор, уселся напротив, похлопав осоловевшего Тестова по плечу. Тот икнул, и выпил ещё рюмку.
— Станислав Кнопп, — представился очкастый, — работаю в газете «Гудок» ответственным корреспондентом. Да вы, наверное, читали мои статьи, я вот про Садовского из Малого театра писал только на прошлой неделе, видите, вон там сидит. А я уже который раз за вами наблюдаю, третьего дня с этим гражданином в «Праге» видел, только подойти никак не решался.
Его нахальство Капе неожиданно понравилось. Она обернулась, чтобы полюбоваться на заслуженного артиста Республики Прова Садовского, который ужинал в компании импозантной дамы. Статью женщина не читала, газету «Гудок» не покупала, но признаться в этом постеснялась. Станислав тут же процитировал на память несколько строк из пьесы Островского, в которой блистал Садовский, рассказал несколько забавных историй из жизни артистов, которых он называл не иначе как по именам, и даже пальцем в них тыкал, если находил взглядом в зале столовой. При всей своей неврзрачности Кнопп оказался человеком обаятельным и с хорошо подвешенным языком, уже минут через двадцать Капа хихикала, строя ему глазки, на столе стояло ведёрко с шампанским, на закуску принесли чёрную икру и дорогущую клубнику, официанту Кнопп дал три рубля на чай из толстой пачки дензнаков.
— У вас замечательные часы, — неожиданно сказал Станислав, когда бутылка шампанского опустела, и вместо неё появилась другая, — превосходный вкус, это же настоящий Картье, любимый хронометр северо-американских артистов. У Рудольфо Валентино точно такие же, и у Мэри Пикфорд, они удивительно идут и мужчинам, и женщинам. Вот эти выступы, Картье сделал их, словно гусеницы танка, часы так и называются — Танк, а камушек на заводной головке, это сапфир. Позвольте, я рассмотрю их поближе.
Капа отдала часы, брезгливо поглядывая на Тестова, который сопел головой в тарелке. Станислав покрутил хронометр, прочитал по-французски надпись на крышке, и предложил ещё выпить, за кинематограф.
— Когда я вас впервые увидел, подумал, что не иначе как артистка из знаменитого фильма, — объяснил он. — Вы вылитая Лилиан Гиш.
Девушка довольно покраснела. Она как бы невзначай упомянула имя режиссёра, который вот-вот предложит ей главную роль, для храбрости, и чтобы врать было проще, выпила ещё пару бокалов шампанского, что случилось дальше, помнила плохо. Проснулась женщина одна в номере гостиницы 1-го разряда «Балчуг», на тумбочке возле кровати стоял букет цветов, а рядом с ним оставили открытку с пошлой фразой и без подписи. Капа потянулась, поморщилась от головной боли, и с четверть часа вспоминала, что же после ужина произошло. Кавалер, определённо, был при деньгах, и вообще обходительный, о чём-то таком они там говорили, когда сюда ехали. Да, верно, Станислав выпытывал, кто именно подарил Капе часы, а она выложила ему всё о своих отношениях с Травиным. Вообще всё.
— Дура, — сказала женщина, недовольно глядя в зеркало на помятое лицо.
Кнопп за номер расплатился, но не оставил свой адрес ни на открытке, ни внизу, на конторке, и Капа его отлично понимала, кому понравится выслушивать про шуры-муры с другим мужчиной, да ещё не из мира искусства. Или хотя бы журналистики.
Глава 12.
Ассистенты забрали льва из клетки в девять сорок. Накормленного до отвала льва увели на тренировочный манеж, где он ходил десять-пятнадцать минут, чтобы размять лапы, и затем под аплодисменты, свист и топот публики выталкивали на арену. Травин ремонтировал вышку, на него никто внимания не обращал.
Номер Туманского занимал двадцать минут, из которых на льва приходилось пять, ещё с четверть часа разгоряченного хищника будут снова водить по кругу, за это время клетку должны убрать — заменить солому, подмести и почистить ковёр, так что у Сергея было минут десять, чтобы оглядеться и вылезти. Боря, сидящий на вышке, должен был подать сигнал, как только появится уборщица, но Сергей вполне был готов к тому, что открытый люк обнаружат — на этот счёт он приготовил несколько вариантов вполне правдоподобных объяснений. Например, что треск услышал внизу, или что оттуда шёл дым. В цирке чего только не случалось, иногда вес животных и реквизита не выдерживали перекрытия, составы для огненных эффектов разливались и вспыхивали, поэтому поступок Травина будет выглядеть естественным
С собой молодой человек взял инструменты, фонарь и верёвку. Батареи, по заверениям Усольцева, хватало на час, но Сергей собирался только посмотреть, что творится внизу, и тут же вылезти. Боря рвался лезть вместе с ним, мальчишке было до ужаса интересно, что же скрывается под клеткой, и только после строгого окрика и обещания в следующий раз взять с собой, он согласился сидеть и наблюдать, как дядя Серёжа отправится в гости к чертям и домовым.
Как только лев в сопровождении трёх ассистентов скрылся за портьерой, молодой человек спрыгнул с рамы и направился к клетке. Ковёр он вытащил наружу — так уборщице будет проще его чистить, и попытался открыть люк. Деревянный щит запирался на навесной замок, ничего похожего на ключ у Загоруйко не нашли, возможно, старик сам внутрь не залезал, или хранил его в другом месте. Но замком пользовались, механизм смазывали, отмычка справилась с ним за четверть минуты. Дощатый квадрат со стороной в метр откидывался на петлях, и скрывал под собой вертикальный колодец. Травин включил фонарь, посветил — тот уходил метров на восемь вниз, металлические скобы чередовались, сечение колодца позволяло легко спуститься, не задевая стенок.
Металл был скользким и влажным, снизу пахло ещё хуже, чем в клетке, Травин поборол брезгливость, и начал спуск, повесив фонарь на грудь. Никакого волнения он не испытывал, мысли были заняты больше не тем, что ждёт впереди, а тем, что случилось несколько часов назад.
В этот вечер всё шло наперекосяк. Вера сидела в комнате, закутавшись в одеяло, и чихала. Сперва она не хотела Травина вообще впускать к себе, но Сергей настоял, а потом бегал в аптеку и столовую, за аспирином и горячей едой. Естественно, никакого романтического свидания не получилось, девушка клевала красным от платка носом, стучала зубами, градусник показывал 38, а термометр за окном минус 15. С Верой молодой человек провозился до половины девятого, после чего Травина практически выставили за дверь, молодой человек обещался зайти позже, к полуночи, но Вера решительно отказалась.
— Не хочу, чтобы ты меня такой видел, — заявила она, — и вообще, у меня есть жених, если ты не забыл.
Жених Веры из больницы пока не выписался, дела его, по словам доктора Кругликовой, шли не очень хорошо, и он точно помочь бы девушке не смог. Травин заходил, смотрел — парень не вставал с кровати, нижняя часть тела у него была парализована после падения из окна, и будет ли он ходить, никто прогнозов не давал. Если придерживаться логики, то здоровый молодой человек предпочтительнее инвалида, однако Сергей не раз замечал, что женщины падки на всяких больных и убогих, потому как считают себя ответственными за их судьбу. И в этом Травин их понимал, хоть и не всегда соглашался, поскольку не все человеческие поступки можно описать логикой, иногда приходится идти на жертвы, чтобы эту самую человечность сохранить.
То, что Вера его выгнала, и жениха упомянула, ещё не означало, что она с ним, Сергеем, порвала. Подумаешь, вырвалось у больного человека что-то неприятное, температура спадёт, мысли в порядок придут, тогда они и поговорят. Возможно, девушка постарается забыть сказанное сгоряча, и всё образуется. Или же будет на этом настаивать, и Травину придётся что-то решать. Но это будет не сейчас, а потом, строить предположения на таком шатком фундаменте и заранее переживать события, которые ещё не наступили, Сергей не привык.
Оставалось немного времени, чтобы переговорить с Пановым, однако того дома не оказалось. Оставленная для Сергея записка гласила, что адвокат ушёл по срочным делам, и появится не раньше полуночи. Срочные дела не обязательно означали служебные, Панов мог уехать на какую-нибудь премьеру, или чтобы поглазеть на приезжую знаменитость в главной роли. Бывший субинспектор, по его же собственным словам, теперь посвящал театру куда больше времени, чем раньше, возможно, это было к лучшему, потому что времени оставалось в обрез, Сергей едва успевал забежать к Усольцеву за фонарём, а домой — за свечами и отмычками, на всякий случай.
— Раз-два-три-четыре, — отсчитывал Травин скобы.
Всего их было сорок две, глядеть вниз было неудобно, поэтому он сосчитал их заранее, и теперь не боялся, что нога останется без опоры. Пару раз нога норовила соскользнуть, но ботинки на рифлёной подошве хоть и ненадёжно, но цеплялись за металл. Колодец заканчивался помещением, стены которого сверху не просвечивались, однако пол находился метрах в трёх от нижней, последней скобы.
Сергей повис на одной руке, почти доставая ногами пола, спрыгнул, и при свете фонаря осмотрелся. Большое помещение с каменными стенами примерно пятнадцать на пятнадцать метров использовали задолго до его появления — тут лежали обломки декораций, ржавые трубы, довоенные афиши и прочий мусор. Рядом валялась лестница, которой пользовались, чтобы забраться обратно. В помещении было холодно и сухо. Возможно, при строительстве оно предназначалось для мусора и прочих отходов, но потом его начали использовать как кладовую, и забросили, однако следы на полу были свежие, и не одни. Сергей начал обходить помещение по контуру, не стараясь ступать след в след, подошва его ботинок имела совершенно другой рисунок, и была крупнее.
Закладка обнаружилась в дальнем углу, тут, за декорацией, были свалены вещи — шубы, ботинки и шапки, рядом, в плетёной корзине, свалили в одну кучу часы и зажигалки, пустые портмоне, портсигары, разные мелочи, которые не в каждом кармане найдёшь. Например, свисток или губную гармошку. Отдельной тонкой стопкой лежали профсоюзные книжки, членские билеты и даже командировочная справка, выданная ответственному работнику Корнейчуку. Логическую цепочку выстроить было несложно — от вытащенных у Загоруйко денег, через интерес следователя, к интересу самого старика к этому помещению. Наверняка тут обустроили склад краденных вещей — шубы и пальто лежали не из дешёвых, да и всё остальное было явно краденое. В принципе, Травин сделал то, что от него ждали, нашёл улики, и мог со спокойной совестью возвращаться к Панову, а от бывшего субинспектора к прежней, спокойной жизни. Однако следы на схроне не останавливались, точнее говоря, часть их прекращалась здесь, а другая — шла от колодца в другой угол, заваленный старым реквизитом.
С одной стороны, Травину следовало бы продолжить поиски, мало ли что обнаружится там, а с другой, пока он перебирал чужое барахло, наверху что-то происходило.
Стоило Сергею подойти к колодцу, ведущему к люку, как тот захлопнулся, послышался шорох надвигаемого ковра, потом раздались крики — дрессировщик Туманский орал на уборщицу, которая зачем-то открыла люк, на льва, который не захотел разевать пасть, на своих ассистентов, на Борю под горячую руку. За деревом и тканью голоса звучали приглушённо, но Травин понял, что у Туманского, как и у самого Сергея, вечер тоже не удался. Оставалось надеяться, что через десять-пятнадцать минут всё утихнет, и он сможет каким-то образом вылезти, если не замёрзнет.
Туманскому хватило пяти, чтобы проораться, его номер ещё не закончился, вынужденный перерыв занимали жонглёры. Когда он ушёл, Травин подставил лестницу, подобрался поближе к люку, постучал. Сверху послышалось рычание, по ковру заскребли лапой.
— Боря, ты где?
— Я здесь, — раздался приглушённый голос мальчика, — дядя Серёжа, что делать? Уборщица сказала, что в одиннадцать придёт, после представления, до этого Кинга никуда не денут. А потом уведут, чтобы она могла прибрать.
— Посижу, в крайнем случае, выберусь в другом месте, — крикнул Травин, — ты беги домой.
— Нет, я останусь. Можно, я представление пока посмотрю?
— Ага, иди.
Сергей снова спустился вниз, взглянул на часы. У него был по крайней мере час, чтобы получше осмотреться. Он выбрал среди сваленной одежды бекешу на свой размер, и кожаные перчатки.
Две дорожки следов могли означать, что товар прятали сверху, а выносили другим путём, или наоборот. И так, и эдак у Загоруйко в цирке были сообщники, не сам же он сюда по скобам спускался. Но дорожки не совпадали, словно одни люди шастали к краденному барахлу, а другие — к углу, который Сергей ещё не осмотрел толком.
В этом углу валялся окурок, на табурете стояла консервная банка с маслом и фитилём, лежали советские газеты. Когда Травин отодвинул афишу, то обнаружил металлическую дверцу высотой метра в полтора. Вокруг замочной скважины виднелось несколько царапин, из них только две свежие, то есть этим ходом, или что там скрывалось за дверцей, пользовались редко, и относительно недавно.
С замком пришлось повозиться четыре минуты, дверь скрипнула, натужно открываясь, за ней спускался узкий лаз, оттуда повеяло сыростью и зловонием. С другой стороны дверного полотна места замочной скважины не было, оно открывалось только изнутри. Сергею спускаться совершенно не хотелось, но сидеть целый час просто так и ждать он не хотел, поэтому шагнул вперёд. На потолке висели капли воды, под ногами чавкала грязь, ботинки скользили по каменным ступеням, приходилось сильно нагибаться, чтобы голова не упёрлась в свод, Травин пинком сбросил крысу, два раза ударился головой о выступающие камни, и чуть не упал, прежде чем оказался в длинном и довольно высоком тоннеле с каменными сводами и отштукатуренными стенами.
Канализация появилась в Москве только в конце 19-го века, до этого бытовые отходы вывозились на подводах, выгребные ямы переполнялись, отчего город смердел и выглядел не слишком опрятно. Однако каналы, которые отводили сточные воды, начали возводить в 1779-м, при Екатерине 2-й, чтобы избежать наводнений. Система каналов, Самотёчного и Неглинного, шла от Самотёчной площади через Трубную и Кузнецкий мост до самой Москвы-реки, и включала тоннели, шлюзы, коллекторы и отводы. На планах цирка, которые достал Панов, Самотёчный канал проходил прямо под Цветным бульваром, и связи с цирком не имел, наверное, ход прорыли, чтобы устроить слив нечистот, что запрещалось.
В зимнее время уровень воды в тоннелях падал до минимального, она появлялась в основном во время оттепелей, Сергей шёл по краю канала, распугивая крыс и прочую живность, и ног почти не замочил. Следов здесь хватало, наверняка сюда захаживали рабочие из губхоза, приходилось внимательно следить за цепочкой отпечатков обуви, тянущейся от прохода в цирк. Идти пришлось недолго, через сорок шагов Травин наткнулся на проём в стене. Не какой-то особенный — точно такие же попадались на обоих сторонах тоннеля, видимо, через них поступала вода снаружи. Но именно возле этого следы незнакомцев заканчивались.
Ниша высотой чуть больше метра уходила вглубь ещё на четыре, она находилась чуть ниже уровня груди, и на первый взгляд была совершенно пуста, однако стенку в этом месте словно отполировали, а потом побрызгали грязью, чтобы чистый участок не бросался в глаза. Сергей остановился, просунул руку с фонарём поглубже, тусклый свет разогнал тьму в углах, но ничего странного в нише не было. Разве что потолок уходил под углом вверх. Молодой человек опёрся руками о камни, наверное, так же, как те, кто сюда шастал, подпрыгнул, бросил тело вперёд, на четвереньках пополз вглубь, где можно было встать.
Здесь прибирали, судя по следам на грязном полу, кто-то елозил метёлкой, чтобы скрыть присутствие людей, но всё равно, в углу валялась папиросная гильза, старательно затоптанная. А над головой, точнее, на уровне глаз, находился ещё один колодец со скобами, который вёл уже вверх. Короткий, всего метра полтора, он выходил в узкий тоннель, идущий наискось от канала на запад. Колодец раньше был заделан — на это указывали острые края и отбитая штукатурка. Сергей взглянул на часы — до конца представления оставалось ещё двадцать пять минут, и к этому времени нужно стоять под люком, чтобы не пропустить момент, когда льва уведут прогуляться. С другой стороны, Травин находился в коллекторе, и мог выйти или на Самотёчной площади, или дойти до Москва-реки.
Молодой человек решился, и пошёл по тоннелю, задевая плечами стены. Здесь потолок был чуть выше его головы, и всё равно, приходилось пригибаться, чтобы не защемить шею на неровностях. Коридор вилял, Сергей считал шаги, фонарь светил тусклее — батарея постепенно садилась. Несколько свечей в кармане могли выручить в крайнем случае, оставаться совсем без света не хотелось. Тоннель давно не ремонтировали, и кирпичная кладка местами разрушилась, под ногами пробегали крысы, на пришельца внимания они не обращали, не боялись, но и не пытались укусить. Травин насчитал сто шестьдесят три шага, прежде чем уткнулся в препятствие.
Кирпичная кладка преграждала путь. Она потрескалась, раствор кое-где выпал, но с виду препятствие было крепким, и никто его ломать не пытался. Тоннель на этом не заканчивался, под прямым углом он уходил вправо, в небольшое помещение, запертое железной дверью, которая легко поддалась отмычке и открылась без скрипа. Жирные потёки под петлями тщательно протёрли, потом просыпали пылью, и всё равно, они были заметны. Фонарь уже почти сдох, Сергей его выключил, достал свечу, запалил.
В небольшой комнате сложили деревянные ящики, заполненные брусками весом примерно в фунт, завёрнутыми в промасленную бумагу. Травин развернул один, в неровном свете свечи брусок казался грязно-белым, молодой человек принюхался — от него еле заметно пахло миндалём. Сергей вышел из комнаты, прикрыл дверь, отколупнутый кусочек отправился на рублёвую монету, расплавился от свечи. Травин поджёг крохотную лужицу, полюбовался на оранжевое пламя, и густой дым, уходящий в перегородку. Потом вернулся в комнату, ещё раз пересчитал ящики, взял один сверху, приподнял, покачал в руках.
И сделал два вывода.
Первое — за препятствием была вентиляция, или какой-то канал для выхода воздуха.
И второе — кто-то сложил под землёй примерно шестьдесят, а то и больше, пудов тринитротолуола.
Тротил изобрёл в 1863-м году немецкий химик Юлиус Вильбранд. От динамита и пикриновой кислоты новое вещество выгодно отличалось тем, что, во-первых, не отсыревало, во-вторых, от каждого удара не взрывалось, и в-третьих, тротил можно было обрабатывать — плавить, прессовать и резать. Без детонатора он практически никакой опасности не представлял, поэтому Травин поджёг его без опаски. Детонаторы лежали тут же — медные капсюли с бикфордовыми шнурами, битум на них потрескался, и шнуры наверняка отсырели. Сергей в качестве вещественного доказательства положил один капсюль в левый карман бекеши, а в правый засунул брикет тротила. Имел Загоруйко какое-то отношение к взрывчатке, или нет, Травин мог только предполагать, но находка эта была поважнее мехового барахла. Однако документы обворованных он тоже засунул в карман, когда вернулся в подвал цирка, чтобы показать Панову.
Ровно в одиннадцать молодой человек забрался по лестнице в колодец, и начал подниматься. Уткнувшись головой в люк, он поскрёб ногтями по дереву, и прислушался. Наверху никто не зарычал, значит, или льва увели, или он валялся на ковре и дрых. Сергей толкнул дощатый щит, с которого сняли ковёр, высунул голову наружу, а потом не торопясь вылез целиком.
Вход в клетку загораживала мощная фигура циркового борца, рядом стоял бригадир Сёмушкин. По-хорошему, надо было, только это увидев, нырнуть вниз, там, в подвале, у Травина было бы преимущество, но неподалёку от клетки сидел на полу Боря Измайлов, бледный, с испуганными глазами, а рядом на корточки присел невысокий жилистый молодой человек, кажется, из гимнастов или, скорее, акробатов, и очень нехорошо держал пацана за шею.
Глава 13.
— Ты смотри какой прыткий, — Сёмушкин гадливо скалился, — без году неделя тут, а уже лазает где ни попадя. И даже приоделся, паскуда такая. Ты чего к животинке полез, сволочь? Добра чужого решил взять? Отвечай, откуда прознал, а то вон шкету шею сломаем.
Из прежнего опыта общения с разными сомнительными личностями Травин вывел для себя одно правило — не нужно оправдываться или что-то объяснять. Делать это, значит, с самого начала ставить себя в подчинённое положение, он даже слово откуда-то знал, которое точно определяет такую ситуацию. Прогибаться. Прогибаться Травин не собирался, ни сейчас, ни когда-либо ещё.
— Не твоё дело, — сказал он. — А ты, жирдяй, проваливай, проход загораживаешь.
Сёмушкин нервно хихикнул, его Сергей вообще в расчёт не брал, у подсобного рабочего ни оружия, ни навыков не было. Вот акробат, тот мог бы быть серьёзным противником, но парень сидел на корточках и улыбался, не забывая придерживать Борю за шею.
— Слышь, Утёс, тебя жирдяем назвали. А ну задай перцу этому шаромыжнику.
Для цирковых борцов, помимо силы, важна была фактура. Этот был на голову выше Сергея, и как минимум в полтора, а то и в два раза тяжелее. Маленькие поросячьи глазки смотрели пристально, но не пытливо, мозг у силача был гораздо меньше мускулов, и не потому, что при такой силе ум не нужен, просто так природа наделила. Многие цирковые силачи были людьми умными и образованными, иногда даже с университетским образованием, но сейчас Травину повезло, ему попался противник с невысоким интеллектом. Видимо, поэтому Утёс подчинялся Сёмушкину.
— Лучше отойди, — предложил Сергей, — чего нам с тобой делить?
Борец не двигался. Он был очень тяжёлым и очень сильным, с кулаками размером с небольшую гирю, поединки в цирке не ограничивались бросками и подсечками, в ходу были удары, в основном руками и изредка коленями. Если бы Утёс дотянулся до Травина, вложил бы в удар всю свою массу, то Сергей, наверное, упал и не поднялся — законы физики действовали против него.
Между ними было всего четыре метра, Травин сбросил бекешу и рабочую куртку, размял шею, захлопнул люк, чтобы не свалиться в колодец, сделал первый шаг. Потом второй. Борец чуть отошёл от проёма, и когда до Сергея оставалось совсем немного, сделал выпад, вытянув руки. Двигался Утёс быстро, но масса, она в этом случае мешала. К тому же не вся она пошла в мышцы, тело борца покрывал жирок, пузо немного выпирало. Поняв, что бросок не удался, он тут же отступил назад.
Сергей, наоборот, сделал шаг вперёд, нанёс два резких удара в корпус, тут же отпрыгнул. Утёс прыгнул следом, почти успел, скользнув пальцами по плечу, Травин поднырнул, нанёс ещё удар, в печень. С таким же успехом он бы лупил боксёрскую грушу, борцу его удары были до лампочки. Ответный мах Утёса почти достиг цели, кулак задел губу, ещё бы чуть-чуть, и у Сергея было на несколько зубов меньше.
Из первой схватки Сергей сделал два вывода.
Первое, борец двигался так, словно был на манеже, пытался его схватить, и только если не получалось, переходил к ударам. В этом была логика, при таком весе ему достаточно было взять жертву в захват, чтобы потом сломать, при разнице в весе Травин долго бы не продержался. Точнее, продержался бы совсем недолго.
И второе, Утёс, как боец, был никудышный. Опять же, при такой массе лишние приёмы не к чему, в цирке он выступал против таких же крупных отъевшихся мужчин, друг друга руками они били, чтобы добавить зрелищности, жировая прослойка отлично амортизировала удары. Борцы тягали гири и штанги, делая упор на силу мышц, но специально не делали ничего, чтобы улучшить реакцию, к тому же приёмы в борьбе, как бы она не называлась — французская, американская или кавказская, были примерно одинаковые.
И тем не менее, шансы у Утёса оставались. Сергей вложил в хук весь свой вес, бил всем телом, и всё равно, ничего не достиг. Сёмушкин довольно хохотал и хлопал в ладоши, подбадривая своего бойца, бегал вокруг клетки, и осыпал Сергея обидными прозвищами.
Дождавшись, когда Утёс остановится, чтобы перевести дух, Травин усмехнулся, и плюнул.
— Кусок дерьма, — сказал он, — я тебя подошвой размажу.
Слюна попала борцу на лицо, тот сперва просто провёл ладонью по щеке, потом нервный сигнал через толщу жира и мышц достиг мозга, и физиономия Утёса покраснела. Борец зарычал, теряя контроль над собой, бросился вперёд, размахивая руками.
Сергей уклонился, ударил левым кулаком в челюсть, отпрыгнул, и когда борец снова приблизился, ударил туда же ещё раз. Не попал, Утёс чудом уклонился, задел походя Травина рукой, отбрасывая к прутьям клетки. Даже случайный толчок был такой силы, что от столкновения с арматурой заныли рёбра. Борец радостно взвыл, рука, словно лопасть мельницы, пошла из-за спины по кругу, прямо к голове Сергея, тот присел, по инерции Утёса протащило вперёд, подставляя голову для удара, кулак Травина врезался ему в ухо. Борец пошатнулся, развернулся, опустив руки вниз. И получил ещё один удар, ладонью в нос.
Из разбитой губы и сломанного носа у него текла кровь, ухо начало раздуваться, но он стоял на ногах и падать не собирался. Обычный человек уже лежал бы на полу и не двигался, но этот, похоже, вообще ничего не чувствовал. Травин тяжело дышал, бросая взгляды по сторонам. У Сёмушкина торжествующая улыбка не сходила с лица, даже акробат, и тот привстал, внимательно наблюдая за схваткой. Однако Измайлова он не отпустил, держал крепко.
Похоже, цирковой силач всерьёз решил Травина как минимум избить до полусмерти, а как максимум — просто убить, труп, наверное, тут же сбросят в люк. Травину убивать противника не хотелось, не потому, что он этого тупого громилу жалел, разум подсказывал, что второе убийство ему с рук не сойдёт.
В следующие две минуты Сергей пытался избежать прямого контакта, он стал двигаться медленнее, мотая головой, и иногда прикладывая руку к груди. Со стороны казалось, что рёбра у него сломаны. Борец достал его пару раз, снова отбрасывая на прутья, и приготовился сделать из Травина отбивную. Просто забить кулаками.
Проблема этого силача была в том, что он дрался неэффективно. Борцы привыкли работать плечевым поясом и в лучшем случае — корпусом, Утёс слишком надеялся на свои руки, забывая о ногах, ему они служили, только чтобы передвигать мощное тело по манежу или приподнимать противника при захвате. У Травина такой проблемы не было, нижними конечностями он мог нанести удар так же хорошо, как и верхними. Другое дело, что высокие удары ногами сами по себе слабые, хук кулаком в голову, при правильной технике, гораздо мощнее, чем удар туда же пяткой. Но если бить ниже груди, то сила удара возрастает, потому что нога сама по себе сильнее и тяжелее руки, футболисты, к примеру, лупят по мячу, отбивая его на десятки метров, руками это сделать не получится.
Когда Утёс раскрылся в очередной раз, перенеся вес тела на одну ногу, Травин ударил его мыском под колено. Каким бы толстым или мускулистым не был человек, колено — слабое место, особенно боковая часть. Раздался хруст, глазки борца уставились в одну точку, он зарычал, пытаясь держать равновесие, Сергей ещё раз ударил его кулаком в нос, а потом согнутыми в фалангах пальцами — в горло. И на секунду остановился, словно чтобы полюбоваться результатом.
Дыхание у борца перехватило, но сознания он не потерял, не свалился, наоборот, ринулся вперёд, достал Сергея, прижал к себе. Рёбра у Травина затрещали, захват был такой силы, что ещё немного, и нечем было бы дышать, но теперь Сергей оказался в выгодном положении. Руки его были свободны, тело — приподнято над полом так, что их глаза оказались почти на одном уровне. И пока борец пытался его задавить, молодой человек обхватил голову Утёса одной рукой, а большой палец другой воткнул в угол глаза, сильно нажал и повернул.
Борец заорал так, что слышно, наверное, было даже на манеже, жуткая боль заполонила сознание, он инстинктивно ослабил хватку, и тогда Сергей хлопнул ему ладонями по ушам. Сперва сложил их лодочкой, а в момент, когда они соприкоснулись с черепом, резко распрямил, увеличивая давление. Такой удар может порвать барабанные перепонки, при достаточной силе — вызвать кровоизлияние в среднем ухе, и даже в мозгу, Сергей рискнул, и бил почти в полную силу.
Мощные руки разжались, борец пошатнулся, наступил на повреждённую ногу, и упал на колени. Травин врезал ему сложенными руками по затылку, мощное тело безвольно подалось вперёд, Утёс свалился на живот. Он тяжело дышал, пытался подняться, но тут же терял равновесие, падал обратно, и наконец, замер.
Травин сплюнул кровью и двинулся к выходу из клетки.
Сёмушкин уже не торжествовал, он нервно дёргал рукой, тыча в Сергея пальцем, и обращаясь к акробату.
— Давай же, сделай что-нибудь.
Акробат сделал. Он отпустил Борю Измайлова, неторопливо, даже как-то с ленцой, поднялся, отряхнул штаны.
— Да ну тебя, идиот, сам заварил кашу, сам и расхлёбывай.
И ушёл.
По мнению Сергея, акробат поступил разумно, зачем драться за проигравшую сторону. Вот только взгляд парня Травину не понравился, внимательный, оценивающий, брошенный исподлобья. Словно акробат с самого начала наблюдал, а потом сделал для себя выводы. Однако времени разбираться с этим не было, Сёмушкин бегал вокруг клетки, не давая себя поймать, визжал и даже отплёвывался, пока Боря не подставил ему подножку. Бригадир растянулся, а потом заныл, когда Травин поднял его за шкирку.
— Убить тебя, что ли, — задумчиво произнёс Сергей, и чтобы Сёмушкин не дёргался, влепил ему несильно затрещину.
Но угрозу привести в действие не дали, в помещение ворвалась уборщица, следом за ней — администратор Куперман, буфетчица и несколько цирковых. Травина оттеснили от бригадира, борца попытались увести, но он шатался и падал, стоило приподняться на ноги, невнятно что-то мычал, в конце концов его увезли на каталке. Администратор вытянулся на цыпочках, ткнул Сергея пальцем в грудь.
— Что вы себе позволяете, товарищ? — гневно спросил он, — драки на рабочем месте устраиваете, в клетку, понимаете ли, полезли, словно в ваши обязанности это входит. Скажите, входит?
— Да, — честно ответил Травин.
Куперман захлопал глазами, но запала не потерял.
— И кто вам такие обязанности дал, людей калечить?
— Я полез в люк, — объяснил Сергей, — потому что там треск раздавался, мало ли что, перекрытия не выдержали, или может землетрясение. А драку не я начал, пришлось защищаться.
Администратор подошёл закрытому люку, встал на него.
— Что вы там нашли?
— Ничего, даже осмотреться не успел, — Травин пожал плечами, — темнота ведь, ни зги не видно, а фонарь взять не догадался. Да вы сами слазьте, поглядите. Только пальто какое-то нашёл, валялось внизу, так я его заберу? Раз бросили, значит, никому не нужное, а мне пригодится.
Куперман зло поглядел на Сергея, распорядился люк заколотить гвоздями, и никого туда не пускать. А ещё уволить Травина немедленно.
— Даже недели вы не продержались, Сергей Олегович, — Панов, похоже, подхватил заразу от соседки, он чихал и постоянно сморкался, — как вас только на службе держат. Документики вы правильно прихватили, пропажу навряд ли обнаружат, а пострадавших мы узнать сможем. Так значит, считаете, Сёмушкин этот с Загоруйко был связан?
— Наверняка. Он, когда бекешу эту увидел, аж затрясся, значит, спускался вниз и знал, какие вещи там хранятся. Ну что, Наум Миронович, моя задача выполнена? Или у ваших друзей-следователей ещё что-то есть для меня?
Панов тяжело вздохнул, закашлялся, зачерпнул ложкой малиновое варенье и некоторое время жевал, видимо, стараясь зубами раздавить косточки.
— Не знаю, — признался он, — я ведь, когда в это дело ввязывался, рассчитывал со старым недругом поквитаться, вывести подлеца на чистую воду, пусть даже после смерти. Но уж, простите, не ожидал, что он с таким связан.
И кивнул на брикет тротила, лежащий на столе. Прикасаться к нему Панов боялся, и вообще, взрывчатка его страшно нервировала. Друзьям-следователям он позвонил сразу же, как только увидел принесённый Травиным сувенир из подземелий.
— Мне кажется, что нет.
— Поясните.
— Не тот масштаб. Загоруйко, если верить вашим словам, он кто был? Обычный спекулянт, барыга, не сам же он одежду с граждан снимал. А там взрывчатки столько, что полгорода можно разнести, это я преувеличиваю, конечно. Но много, очень много. И тротил — это не только грабежи, но и что похуже, разве не так?
— Тут вы абсолютно правы, — Панов нервно отпил чай, зазвенел ложечкой в стакане, хотя перемешивать там было нечего, — об этом нужно срочно сообщить. Говорите, следы были свежие?
— Да, и немного. Словно два-три раза сходили посмотреть, что лежит.
— Очень интересно. Ну что же, товарищ Травин, приготовьтесь провести бессонную ночь, а то и утро.
— Э, так не пойдёт, — решительно сказал Сергей, — мне на работу к девяти, из цирка-то уволили, приходится каждую копейку считать.
— Не ёрничайте, вам не идёт, — устало возразил бывший субинспектор, — и всё же вы правы, на работу вам выйти придётся, как бы сегодняшняя ночь не развивалась. Нельзя, чтобы вас заподозрили в связях с уголовным розыском.
— Почему? — не понял Травин, — вы же их всё равно арестуете, улики, так сказать, налицо, преступление раскрыто, а как только ваши ребята в подвал сунутся, сразу станет понятно, кто им нычку сдал. Они хоть дураки, но не дураки. Кстати, думаю, что вы там ничего не найдёте.
— Аргументируйте, — адвокат не стал отвечать на вопрос.
— Да поведение администратора ихнего, Купермана, мне не понравилось. Другой бы послал кого посмотреть, что внизу лежит, а этот сразу заколотить люк распорядился. Может, знает, что там краденные вещи, значит, попытается от них избавиться, если ничего не найдут, то и взятки с него гладки. К тому же меня к нему следователь привёл, если администратор не совсем идиот, два плюс два сложит.
— И Сёмушкин этот, наверное, сбежит, — подхватил Панов.
— А вот тут бабка надвое сказала. Я как рассуждаю, Загоруйко эти вещи скупал, а потом продать хотел, поэтому у него денег так много было, за товар краденный получил и собирался отдать. Сам он такое не провернул бы, староват по колодцам лазить, организовал шайку. Предположим, я их всех видел. Тогда силач, который меня убить пытался, он как охрана, или, может, вещи таскал, только в колодец ему не спуститься, пузо помешает. Вот акробат, который Борьку держал, тот мог. Старик кормил льва снотворным, потом его силач оттаскивал, льва, в смысле, в люк лазил акробат, а Сёмушкин вроде как связным между стариком и остальными был. А теперь он за главного, и считает, что вещи его. От такого богатства куда ж бежать, он попытается вывезти всё, с Куперманом поделится, и будет сам барыжить.
— Резонно, — кивнул адвокат, — в ваших словах определённо есть смысл, хотя встаёт вопрос — зачем бывший пристав в цирк устроился за полгода, мог бы другое место подыскать, к дому поближе. Ну да со временем узнаем. А пока…
Что именно, Панов не сказал, потому что в дверь постучали.
— Митя, — узнал он бывшего коллегу, открыв створку, — что, едем?
И потянулся к тулупу, который висел тут же, у двери.
— Только товарищ Травин, — Митя забрал взрывчатку и документы, — вы уж извиняйте, Наум Миронович, велено гражданина одного доставить.
— Вот так, — бывший субинспектор развёл руками, — делаешь людям добро, а они быстро это забывают. Сергей Олегович, голубчик, я пока, с вашего разрешения, вздремну, вы меня в курсе держите, если дозволят.
Сергей пообещал, что непременно, вышел за Митей, который усадил его в крытый автомобиль, и довёз до здания Московского губернского управления уголовного розыска на Большом Гнездниковском. Там Травина разместили в камере предварительного заключения, и попросили подождать.
— Некуда больше, — агент уголовного розыска виновато развёл руками, — да вы не тушуйтесь, я дверь открытой оставлю, чтобы там до ветру сбегать, или воды попить.
Обещание он сдержал, и камеру запирать не стал. Сергей улёгся на соломенный матрац, заложил руки за голову — подушек заключённым не полагалось, и тут же заснул.
Его разбудили в четвёртом часу утра, и проводили на второй этаж, здесь, в комнате с круглым столом и удобными креслами, его ждали знакомый Сергею мужчина по фамилии Островский, незнакомый, с ямочкой на подбородке, который назвался Осиповым, уполномоченным группы по борьбе с бандитизмом, и ещё один, при виде которого у Травина голова чуть не раскололась.
Унтер-офицер Василий Емельянов служил в одном авиаотряде со штабс-капитаном Олегом Травиным, и должен был помнить Сергея подростком. Судя по брошенному взгляду, не забыл, словно до прихода Травина сомневался, но теперь сомнения разрешились. Не узнать его было сложно — ещё тогда, в 16-м, юный Сережа Травин был на голову выше сослуживцев отца, и плечи у него были немногим уже теперешних. Молодой человек про себя усмехнулся, одновременно пытаясь унять прострелы в голове, которые вместе с болью приносили обрывки каких-то ненужных воспоминаний.
— Травин Сергей Олегович, родился в 1899-м году в Сальмисском уезде Выборгской губернии, из крестьян, — зачитал Емельянов по бумажке, глаза у начальника МУРа были красные от недосыпания, резкие складки на лице делали его куда старше настоящих тридцати пяти лет, — вот здесь письмо от председателя СНК Советской Карелии, который мне передали вчера. Товарищ Гюлинг пишет, что в 21-м вы, товарищ Травин, храбро сражались против белофиннов, проводили операции в тылу врага. Могу я поинтересоваться, чем именно вы там занимались?
В голосе Емельянова чувствовался сарказм, Островский и Осипов его уловили, но, видимо, объяснили себе по-своему.
— Разведкой, — охотно пояснил Сергей, разговор позволял отвлечься от приступа мигрени, который, впрочем, пошёл на спад, круги перед глазами исчезли, и кузнец в мозгу сменил молот на небольшую кувалду, — ловил беляков из офицеров, допрашивал, сведения передавал Эдуарду Александровичу и в штаб.
— Так почему после войны не пошли кадровым военным или в органы? — оживился Осипов, — нам, к примеру, люди с таким опытом нужны.
— А товарищ Травин контужен был, потерял сознание и память, — пояснил Емельянов за Сергея, листая тонкую стопку бумаги, подшитую в картонную папку, — почти год провёл в клинике, после чего комиссован, о чём справка имеется. С тех пор занимался исключительно гражданскими делами, ну да вы знаете уже. Николай Филиппович, что с документами найденными?
— Документы мы проверяем, — ответил уполномоченный, — наверняка они принадлежат тем, кого «прыгунцы» раздевали, первые совпадения уже имеются, значит, факт связи Загоруйко с этой бандой можно считать доказанным.
— Хорошо, — начальник МУРа перелистнул бумаги, — сообщники тоже известны, и можно было бы всех взять и допросить, но у нас новая катавасия образовалась, о которой я только что имел разговор с нашими товарищами из ОГПУ. Весёлую ночку вы нам устроили, товарищ Травин, нечего сказать, штука, которую вы принесли, и вправду оказалась тротиловой шашкой. Так что сейчас расскажите нам всё по порядку, понимаю, время позднее, точнее раннее, но обстоятельства.
Сергей кивнул, и изложил события вчерашнего вечера. Его практически не прерывали, только Островский уточнил, как именно он открывал двери, полюбовался на набор отмычек, Емельянов при этом хмыкнул, а Осипов покачал головой.
— Да вы прям как уголовник, — сказал он, — где так навострились?
— Сосед у меня был, в Сокольниках, по фамилии Федякин, работал на заводе слесарем, сейфы ремонтировал, он и показал, что да как.
Островский ещё раз переспросил фамилию, записал. Когда дело дошло до тротила, Травин рассказал, как именно он определил тип взрывчатки, про свою драку с цирковым борцом почти не упомянул, разве что кличку назвал.
— Да, мы уже в курсе, — Осипов попытался подавить зевок, — Семён Петрович Утёсов, в московском цирке недавно выступает, до этого больше по югам гастролировал. Про вашу схватку мы уже наслышаны, товарищ, цирк только об этом и гудит, несмотря на ночное время. Да вы не тушуйтесь, такую глыбу повалить, это уметь надо. Умеете?
— Умею.
— Вы поразительный талант, — не без ехидства сказал Островский, — недели не прошло, вывели воров и спекулянтов на чистую воду, силача одолели одной левой, тайный схрон нашли, замки вон с закрытыми глазами ломаете, и при всём том скромно водите карету скорой помощи. Вот я думаю, то ли вправду вы такой прыткий, то ли сказки сочиняете?
Травин ответить не успел, в комнату, постучавшись, зашёл человек в потёртом пиджаке и щегольских ботинках, передал Емельянову бумажку, и исчез за дверью. Начальник МУРа бросил на бумажку взгляд, вздохнул.
— Слова Сергея Олеговича подтвердились, в коллекторе и вправду тротил лежит, — устало произнёс он, — предлагаю на сегодня нашу беседу закончить. Товарищ Травин, от лица Московской милиции я выражаю вам благодарность, извините, если где резкость допустили, в нашей профессии чего только не случается. Идите, отдыхайте, занимайтесь своими делами, у вас смена когда начинается, через три часа? Отоспаться уже не получится, тут уж ничего не поделаешь. Как с работы освободитесь, возвращайтесь сюда, и напишете то, что нам рассказали, может ещё чего вспомните. Спросите меня, а я, если отлучусь, кого-нибудь предупрежу. Договорились?
— Да, — Травин чуть растерялся, ему казалось, что обнаружение тонны тротила, это большое событие, и он в нём самое непосредственное участие принимал, а тут как-то буднично поблагодарили, и всё, — что мне делать после смены, обратно в цирк?
— Нет, зачем же. Ваша миссия окончена, из цирка вас уволили, так сказать, вовремя, дальше мы уже сами. Да, товарищ Островский?
Островский, судя по выражению лица, с Емельяновым согласен не был, но тем не менее кивнул, крепко пожал Травину руку, предупредил, что у следствия и прокурора могут быть вопросы, проводил Сергея до выхода из здания, вернулся обратно.
Емельянов о чём-то спорил с Осиповым, при виде помощника прокурора замолчал.
— Он ведь пользу принести ещё может, Василий Васильевич, — сказал Островский.
— Меня беспокоит, что как-то рьяно вы этого товарища Травина в наши игры втягиваете, — Емельянов кашлянул, потянул воротник, — и прокурор ратовал за него, и коллеги с вашей работы бывшей настаивают. Чувство не покидает, что уж больно ему везёт, а ниточка, как известно, тянется, а потом рвётся. Напомню, товарищи, что мне идея привлечь товарища Травина к этому делу не нравилась с самого начала, и я был категорически против. Нет у него подходящего опыта, а везением его не заменишь.
— Не совсем так, — Островский потёр глаза, — в прошлом году Сергей Олегович вам очень даже помог в поимке банды в Сокольниках, которая убила гражданина Пилявского.
— Да, помог. Но это, надеюсь, теперь дело прошлое, вон как всё обернулось, думаю, от уголовного розыска уже мало что здесь зависит. К цирку нас теперь на пушечный выстрел не подпустят, так что связи этого бандита покойного, Луки Ростовского, в других местах искать будем. А там, глядишь, и Аспида вашего ненаглядного, Аркадий Борисович, поймаем, если нас не опередят, вещички-то в цирке хранили, вдруг чего зацепим.