Рятку я увидел под вечер третьего дня пути.

Стены были каменными, серыми, метра четыре в высоту, с круглыми башенками по углам. Выше Мильских, пожалуй, в полтора раза. Но за стенами не было видно никаких признаков города: ни шпилей, ни колоколен, ни крыш. Торчала одна квадратная башня (судя по флагу наверху, вероятно, ратуша), и поднимались клубы дыма из печных труб.

Большая укрепленная деревня, вот чем была Рятка.

Я смотрел в окно экипажа и невольно сравнивал. Моя родная деревня стояла без полноценных стен и башен, с одним частоколом по периметру, через который мог перемахнуть любой Зверь уже на Росте Духа.

Рятка, конечно, была несравнимо защищеннее. Но после Вязьмы, Академии, а тем более каменных громад столицы волости это все выглядело несерьезно.

Наталья сидела напротив с прямой спиной и руками, сложенными на рукояти меча, стоящего между коленей. За всю дорогу я ни разу не видел, чтобы она убирала его дальше, чем на расстояние вытянутой руки.

Яков дремал рядом со мной, привалившись к стенке экипажа. Катерина перечитывала записную книжку, куда, насколько я понимал, записывала свои заметки о маршруте. Артем, как обычно, смотрел по сторонам, хотя из окна были видны только поля, снег, да край леса на холмах.

Экипаж покачнулся на ухабе, и Яков открыл один глаз.

— Приехали? — спросил хрипло.

— Почти.

Он закрыл глаз обратно.

Ворота Рятки были открыты, пусть и не до конца, а перед ними стоял караул: четверо в кольчугах поверх стеганых курток, с копьями. Увидев герб Вязьмы на борту экипажа, старший караульный выпрямился, махнул рукой своим, и створки ушли в стороны шире.

Возница притормозил, перекинулся парой слов с караульным и тронул дальше. Колеса застучали по булыжной мостовой — неровной, с провалами. Главная улица шла от ворот к площади мимо двухэтажных каменных домов, между которыми я видел небольшие огородики и сараи.

Пахло дымом, навозом и хвоей. Мартовский вечер был холодным, и людей на улице почти не было. Женщина с ведрами на коромысле, двое мужиков, чинивших забор, мальчишка, который бросил лопату и уставился на экипаж, открыв рот.

Площадь оказалась небольшой, мощенной тем же булыжником. Главными зданиями на ней были трактир и ратуша. И у нее нас уже ждали.

Мэр Рятки был широким мужчиной лет пятидесяти с обветренным лицом и густыми бровями. Рядом стояли еще трое. Судя по всему, помощник мэра, начальник городской стражи и местный главный Маг, учитывая, что он был на уровне позднего Сердца.

Надежда на их лицах была видна с первого же взгляда. Четыре месяца тварь терроризировала окрестности, и вот наконец прислали помощь из Вязьмы.

Наталья вышла первой. За ней я, следом Яков, Катерина, Артем. Вирр выпрыгнул из грузового отсека и встал рядом со мной, настороженный, с поднятыми ушами. Через связь шло напряженное внимание. Оно и понятно: незнакомое место, чужие люди, чужие запахи.

Мэр шагнул вперед.

— Добро пожаловать в Рятку, — сказал он низким голосом. — Мы вас ждали. Я Григорий Антонович Прядин, городской голова. Это мой помощник, Семен Ильич, начальник стражи — Дмитрий Кондратьевич, и Алексей Федорович — глава нашего ударного отряда Магов.

Алексей кивнул, явно гордясь своим статусом. Вот только против Зверя Камня он был бы примерно так же полезен, как деревянный забор против осадного тарана.

Наталья представила нас. Коротко, по именам и фамилиям. Мэр слушал, кивая, и по мере того, как она говорила, я видел, как надежда на его лице начинает пропадать, а когда Наталья назвала наш курс, он и вовсе поник.

Он не был дураком и видел пятерых молодых, не достигших и двадцати. Студенческая форма, ни одного старшего куратора. А ребята на первом курсе не могут иметь уровень Круга, это был нонсенс, который понимали даже в таком отдаленном месте, как Рятка.

Надежду быстро сменило разочарование.

— Благодарю, — сказал мэр ровно. — Рятка рада видеть студентов Императорской Академии.

Формально все было безупречно. Студенты Академии, даже первокурсники, были имперскими кадрами. Статус студента формально превышал статус городского головы провинциального города. Мэр это знал, и потому ни одного лишнего слова не произнес.

Но помощник, стоявший чуть позади, отвел глаза.

Наталья, не меняя выражения лица, сказала:

— Нам потребуются все материалы, которые вы собрали. Отчеты, заметки, карты нападений.

— Конечно, — кивнул мэр. — Все уже подготовлено. Семен Ильич проводит вас в гостиницу. Документы принесут туда же.

Гостиница называлась «Подкова». Двухэтажное бревенчатое здание на углу площади, с тяжелой дверью и вывеской, на которой была нарисована подкова с надписью, выцветшей настолько, что второе слово я не разобрал.

Два лучших номера, как и было обещано. Один для девушек, второй для парней.

Комнаты были на втором этаже, по обе стороны коридора. Я вошел в нашу и огляделся. Три кровати, застеленные шерстяными одеялами, стол, три табурета, масляная лампа. Маленькое окно с двойной рамой, затянутой пленкой снизу, чтобы не дуло. Полка для вещей, платяной шкаф с покосившейся дверцей. Пол дощатый, чистый, но со здоровенными щелями между досками.

По меркам Академии, где у меня были собственные комнаты с отдельным тренировочным залом, кабинетом и ванной комнатой с горячей водой, это было, мягко говоря, непривычно. Но по меркам той жизни, которую я прожил до Академии, все было даже более чем нормально. Кровать, крыша, тепло.

Яков бросил сумку на ближнюю кровать, осмотрелся и хмыкнул. Артем вошел и на секунду остановился в дверях, оглядывая комнату. Губы сжались, ноздри чуть раздулись. Потом он молча положил свои вещи на дальнюю кровать и сел.

— Шикарно, — сказал Яков без выражения.

— Бывало куда хуже, — сказал я.

Он посмотрел на меня, криво усмехнулся и кивнул, не став спрашивать, когда и где бывало хуже. Это было одно из качеств Якова, которое я ценил: он знал, когда не стоило задавать вопросов.

Вирра я отвел в конюшню. Хозяин гостиницы, маленький суетливый мужичок, посмотрел на волка с испугом.

— Он не тронет лошадей, — успокоил его. — Но поставьте его в отдельное стойло. Есть у вас сырое мясо? Подойдет любое.

Хозяин кивнул, заикнувшись про остатки бычьей туши, и юркнул в подсобку. Вирр обнюхал конюшню, фыркнул, лег в углу дальнего стойла, положив морду на лапы.

Я потрепал его по загривку.

— Потерпи. Завтра набегаешься.

Ужин подали в обеденном зале на первом этаже. Кроме нас, в зале не было никого: хозяин, видимо, выгнал остальных постояльцев или, наоборот, загнал по комнатам, если они вообще были.

Еда была простая: густая похлебка с крупой, репой и луком; черный, тяжелый хлеб с плотной коркой; пареная брюква; чай, заваренный из чего-то, что пахло как сушеная малина и мята.

Ни мяса, ни рыбы, ни яиц.

Яков посмотрел на стол. Потом на хозяина, на меня.

— Это все? — спросил он.

Хозяин замялся, начал что-то мямлить, но я его остановил:

— Яш, начало марта. Старые запасы на исходе, свежего мяса нет: скотину режут осенью, а охотиться по такому снегу в лесах, где ходит Зверь, ни один нормальный человек не пойдет. Они нам отдали лучшее, что у них есть.

Яков помолчал, потом кивнул и сел. Хозяин тихо поблагодарил меня и удалился.

Наталья уже ела, Катерина тоже. Только раз подняла глаза, когда Яков заговорил, и тут же опустила обратно. Артем, как ни странно, ел охотнее всех: наворачивал похлебку, макая хлеб, будто не видел еды неделю.

Я попробовал похлебку. Нормально: горячая, сытная, более того — на молоке. А хлеб и вовсе был неожиданно хорош: свежий, видно пекли сегодня, и от корки шел тот горьковатый мучной запах, который я помнил из детства, от деревенской печи тети Кати…

М-да… Давно я о ней не думал. Вот что значит попасть в знакомую обстановку.

Когда мы почти доели, Семен Ильич принес папку. Толстую, картонную, перевязанную бечевкой. Положил на стол перед Натальей, коротко поклонился и ушел, не сказав ни слова.

Наталья развязала бечевку. Внутри были листы, исписанные от руки. Почерки разные: аккуратный, с ровными строчками, явно чей-то канцелярский, и размашистый, торопливый, с кляксами. Несколько рисунков: схемы полей, направления ветра, даты.

Она начала читать вслух для нас всех.

Первое нападение зафиксировано в начале ноября. Поля к югу от Рятки: озимые уничтожены на площади примерно в полгектара. Земля не просто была повреждена: она была разрыта, будто по ней прошлось что-то с огромными когтями. Снег в радиусе двадцати — двадцати пяти метров от центра разрушений полностью растаял.

Это был жирный намек на то, что Зверь обладал стихией огня, жара или чего-то такого. Что-то выделяло столько тепла, что не просто снег таял, но и земля под ним высыхала до состояния пыли.

— Никаких следов подхода или ухода, — прочитала Наталья. — Разрушения начинаются и заканчиваются внутри зоны поражения. Зверь, если это Зверь, появляется посреди территории и исчезает тем же способом.

Яков поднял голову.

— Вообще ничего?

— Ничего не нашли, по крайней мере.

Я вспомнил, что мы обсуждали это в дороге, так как информация об отсутствии следов была известна заранее уже в описании миссии. И хотя ее подтверждение в официальной сводке все равно вызывало удивление, мы к такому уже были готовы.

Вариантов было несколько. Зверь действительно мог перемещаться почти мгновенно, что для стадии Камня Духа было едва ли возможно. Либо двигался так, что не оставлял следов: летал, например. Хотя летающий Зверь с огненной стихией должен был быть заметен. Либо Зверь передвигался под землей, что объясняло бы разрытую почву, но тогда должны были оставаться норы.

В итоге ни одна версия не была убедительной. И ни одна не облегчала задачу.

Наталья продолжала. Нападения происходили с интервалом от семи до десяти дней. Всего за четыре месяца зафиксировано четырнадцать эпизодов. Скот: убито или пропало более тридцати голов. Посевы: уничтожены озимые на трех полях. Люди…

Она помолчала секунду. Пальцы, державшие край листа, чуть сжались, отчего бумага слегка смялась. Катерина ее разгладила.

— Люди, — продолжила она тем же ровным голосом, — в общем счете погибло двадцать шесть человек: семнадцать крестьян, шестеро стражников и трое Магов на пиковых Венах, начальном и среднем Сердце. — Артем перестал жевать. — Тела большинства не были найдены. На месте обнаружены следы крови и обожженные фрагменты снаряжения. Тела одного крестьянина и двух стражников найдены изувеченными, с десятками переломов, по мнению местного врача, нанесенных одним крайне мощным ударом. Следов когтей или клыков на телах не замечено. Вид Зверя неизвестен. Предполагаемая стадия Камень Духа, начальная или средняя.

Она закрыла папку.

Несколько секунд все молчали.

Зверь на Камне означенных стадий по силе примерно соответствовал Магу от Второго до Четвертого Круга, в зависимости от вида, стихии и индивидуальных особенностей. Четверо первокурсников на пике Сердца, пусть даже лучшие на курсе, пусть даже с Практиком на Теле Духа и волком на Росте, не имели шансов в прямом столкновении.

Мы это знали. Обсуждали в дороге, подробно, неторопливо. Нужна была тактика. Ловушка, засада, атака во сне, если удастся найти логово. Но сначала нужно было его выследить, а Зверь не оставлял следов.

— Пять дней с последнего нападения, — сказал я. — Если интервал от семи до десяти, то минимум еще два дня. Возможно, пять. Время есть.

— На что? — спросил Артем.

Голос у него был тихий, с легким подрагиванием. Нервозность никуда не делась, но за ней стоял деловой вопрос.

— На разведку, — ответила Наталья. — Завтра осмотрим место последнего нападения.

Она встала, собрала папку и ушла наверх, дав понять, что разговор окончен. С ней это часто бывало так: она не закрывала тему, а просто уходила, и все понимали, что дальше обсуждать нечего.

Я допил чай. Хозяин суетился у печки, гремя котелками.

Я лежал на кровати, заложив руки за голову. Яков на соседней, повернувшись к стене. Артем на дальней, у окна.

Тишина продержалась минуты три. Потом Артем негромко заговорил:

— Как думаете, Наташа всегда такая?

— Какая? — спросил Яков, не поворачиваясь.

— Ну… — Артем замялся. — Такая. Каменная. Она вообще когда-нибудь улыбается?

— Видел один раз, — сказал Яков. — На экзамене, когда Сашок ее побил. Там было что-то. На полсекунды.

Я промолчал.

— Ну серьезно, — продолжил Артем. — Вот если выбирать: Наташа или Катя?

Яков повернулся.

— Это ты к чему?

— Ни к чему. Просто вопрос. Кто из них?

— Катя, — сказал Яков без колебаний. — Она, по крайней мере, живая. С Наташей разговаривать — как стену допрашивать. Без обид ей, конечно.

— Она не слышит, — хмыкнул Артем. — Наверное… А ты, Саш? Что думаешь?

— Я думаю, что обсуждать девушек за их спиной — это не лучшее занятие перед сном, — сказал я.

— Ты зануда, — сказал Артем.

— Возможно.

— Нет, ну правда, — не унимался Артем. — Мы тут вместе на два месяца, идем на Зверя, которого не можем победить, и нельзя даже поговорить по-человечески?

— Поговорить можно, — сказал я. — Но то, что делаете вы, — это не разговор. Это пересуды и сплетни.

Яков фыркнул.

— Ну ты загнул. Пересуды. Прямо как мой дед. Тебе-то, я так понимаю, они обе не нравятся?

— Я думаю, что нам стоит выспаться. Завтра будет длинный день.

— Зануда, — повторил Артем. — Определенно зануда.

Яков хмыкнул, повернулся обратно к стене и через минуту уже ровно дышал. Артем ворочался еще какое-то время, потом тоже затих.

Я лежал и смотрел в потолок. Между досками перекрытия виднелась тонкая щель. Где-то наверху скреблась мышь.

Зануда… Может быть. Я не любил обсуждать людей за глаза. Не из ханжества, и не из какого-то особенного благородства, которого во мне было ровно столько же, сколько у деревенского пса. Просто это казалось неправильным: говорить о человеке то, что не скажешь ему в лицо.

Но Артем задал вопрос, и теперь тот сидел в голове, как заноза, которую я не мог вытащить.

Катерина. С ней было проще, в каком-то смысле. Нас связывала общая история, которой скоро будет год. А после спасения Вики мы постепенно стали сближаться. Тихие вечера за учебниками, когда она объясняла теорию, а я делал вид, что не замечаю, как она каждые десять минут бросает на меня взгляд.

Негласное доверие, выстроенное не словами, а поступками. Она знала, что я рискнул ради Вики. Я знал, что она работает до изнеможения, с целью когда-нибудь стать достаточно сильной, чтобы, повторись та ситуация, суметь забрать сестру самой. Между нами было что-то, что не имело названия, но имело вес.

Казалось бы, ответ очевиден. Незачем было думать дальше.

Но трех дней в экипаже оказалось достаточно, чтобы я узнал Наталью лучше, чем за прошедшие полгода. И достаточно, чтобы увидеть вещи, которых раньше не видел.

На первой остановке в придорожном трактире она не села есть, пока не убедилась, что все остальные сели. Не сказала ни слова, просто стояла у стойки, будто ждала чего-то, и только когда Артем получил свою порцию последним, взяла миску и пошла к столу.

Я решил, что показалось, но на второй остановке все повторилось в точности. На третьей она спросила у возницы, какой дорогой безопаснее: южной через лесную вырубку или северной, вдоль реки. Возница ответил, что северная длиннее на два часа, но Зверей видели реже. Наталья кивнула, и мы поехали северной.

И сегодня, когда она читала о погибших стражниках. Один жест — пальцы, сжавшие край листа. Для Натальи Железной, чье лицо напоминало каменную стену примерно так же, как ее фамилия напоминала о металле, это было, наверное, все равно что для другого человека разрыдаться. Для нее это были не просто строчки отчета. Погибшие люди Рятки неожиданно имели для нее немалое значение.

Я знал парочку Железных. Юрий, который сначала саботировал меня на экзамене, донес ректору (я почти не сомневался, что это был он), а потом делал вид, что я не существую. Георгий, который похитил тринадцатилетнюю девочку, назвав это «приглашением в гости», и который разговаривал о разрушении чужих жизней тем же тоном, каким обсуждал бы расход ткани на новый костюм. Если описывать их максимально кратко, то на ум приходили слова «власть без совести».

Наталья носила ту же фамилию. Жила в том же роду. И при этом все, что я видел за три дня, говорило, что она другая. Она не совершала подвигов сочувствия, не произносила речей о долге, а просто проверяла, все ли поели. Просто выбирала безопасную дорогу. Просто сжала край листа и продолжила читать.

Мне хотелось, чтобы ответ был простым: Катерина, и точка. Не потому, что я собирался завязывать с ней отношения. Просто чтобы не мучиться этими мыслями.

Но ответ не был простым, и это раздражало. Мышь на чердаке перестала скрестись. Я закрыл глаза.

Утром после завтрака нас забрала телега.

Мэр прислал своего помощника и двух стражников. Телега была крепкая, на широких полозьях: дороги за городом еще лежали под снегом. В упряжке две лошади — обе тяжелые, рабочие, с мохнатыми бабками.

Вирр вышел из конюшни, увидел лошадей, а лошади увидели Вирра. Та, что была ближе, дернулась, захрапела, попятилась. Возница чертыхнулся, перехватил вожжи. Вирр остановился, посмотрел на лошадей с ленивым безразличием, фыркнул и лег в снег рядом с телегой, положив морду на лапы.

Мы выехали через южные ворота, а волк бежал следом. Вообще, Рятка находилась на три или четыре сотни метров выше уровня моря, чем Вязьма. Но при этом она стояла в котловине, и поля раскинулись вокруг нее, как дно гигантской чаши. По краям, километрах в трех-четырех, поднимались пологие, поросшие лесом холмы, с двух сторон оканчивающиеся скальными пиками. Снег на них лежал густо, деревья стояли черные, голые, и только ельник зеленел темными пятнами.

Место нападения было в двух километрах от города. Я увидел его раньше, чем мы подъехали: темное, неровное пятно на белом поле, будто кто-то пролил на снег чернила.

Площадка метров пятидесяти в диаметре, вообще без снега. Земля была сухой, рассыпчатой, как в разгар лета, только серого цвета и без единого живого корешка. Иссушена до праха. И еще разворочена: глубокие борозды, вывернутые пласты.

На краю площадки, ближе к нам, Семен Ильич показал два темных пятна на земле. Бурые, почти черные, впитавшиеся в грунт. Кровь. Рядом с одним пятном я заметил обрывок ткани и кусок чего-то, что могло быть ремнем.

Наталья встала на границе, медленно осматривая площадку. Яков присел, тронул землю пальцами, поднес к носу, понюхал.

— Как пепел, — констатировал он. — Вообще без влаги.

Артем медленно обходил по периметру, иногда останавливаясь и глядя себе под ноги. Его специальность, земля, тут была уместна: если кто и мог прочитать, что произошло с почвой, то именно он.

Я присел на корточки у одного из темных пятен. Кровь давно впиталась, но цвет был все еще отчетливым. Здесь умерли двое стражников. Зверь забрал их. Или сжег.

Вирр прохаживался по периметру черной земли, топорща шерсть и низко рыча. Похоже, его инстинкты сигнализировали о том, кто тут буянил, даже спустя пять дней после нападения.

Семен Ильич стоял у телеги и смотрел на нас. Стражники тоже. На их лицах было примерно то же выражение, что и вчера у мэра, только менее скрытое: пятеро детей и волк на месте, где погибли их товарищи.

Я выпрямился и медленно осмотрел горизонт. Белые, плоские поля. Холмы по периметру, залесенные. Просматривается все на километры. Если бы Зверь приближался по поверхности, его бы увидели. Если бы летел, тем более. Если бы рыл тоннель, остались бы следы. А следов не было.

Нам нужно было логово. Место отдыха. Что-то постоянное, к чему оно возвращается. А для этого нужно было понять, откуда оно приходит и куда уходит.

Но оно не приходило и не уходило. Оно возникало посреди поля, и потом словно бы переставало существовать.

Я стоял на краю развороченной, мертвой земли и смотрел на далекие холмы. И тогда вдруг увидел краем глаза вдалеке отблеск. Или, скорее, огонек.

Белый, едва заметный, в полосе леса на дальнем холме. Причем это точно был не отблеск от снега, так как огонек двигался между деревьями: медленно, слева направо.

Я замер.

Расстояние было большим. На таком расстоянии обычным зрением я бы ни за что не увидел белого на белом. Но я не был обычным.

Направил Дух Зверя в глаза, параллельно активировав духовное зрение. Мир слегка поплыл, контуры стали резче, напитались потоками энергии. Периферия размылась, центр обострился.

Дальний холм приблизился: темные стволы, снег на ветвях, ельник, тени.

Теперь было совершенно ясно: между деревьями стремительно, скользяще двигался огонек. Белый, размером с булавочную головку на таком расстоянии. Он петлял, огибая деревья.

Зверь был там. Вероятно, наблюдал за полем, на которое мы пришли.

Мы приехали сюда выследить его. Изучить его следы, понять его повадки, найти слабое место. Приехали охотиться.

Но похоже, охотились не только мы.

Огонек шел медленно, по диагонали вверх и вправо, вдоль границы леса, потом замер. Я перестал дышать, глаза начали слезиться от напряжения, но я не моргал, боясь потерять точку.

Пятнышко вдруг двинулось вверх — вертикально, плавно, без рывков, как если бы поднималось по лестнице. Дерево. Оно забиралось на дерево.

Поднялось метров на десять, может, двенадцать, судя по масштабу, и остановилось. Секунд тридцать неподвижности, потом так же плавно поползло вниз и пропало. Не угасло, а именно пропало, как будто нырнуло в землю.

Челюсть у меня ныла, и я сообразил, что сжимал зубы последние минуты три.

Разжал, выдохнул. Пар клубом вылетел изо рта и повис в неподвижном воздухе. Впрочем, не то чтобы было холодно, тем более что тело Практика держало: кровь гоняла Дух по жилам, не давая холоду забраться глубже кожи.

Нужно было запомнить место, и я прикинул ориентиры: огонек забрался на дерево примерно на линии между правым краем скального выступа и тем одиноким валуном, что торчал из снега на полпути к гребню. Чуть левее линии валуна, метров двести от края леса, не больше. Высокая сосна или ель, раз Зверь лез метров на десять-двенадцать.

Я повторил координаты про себя трижды. Линия скального выступа, валун, двести метров вглубь леса, высокое дерево.

За спиной скрипнул снег. Я обернулся: Катерина стояла в трех шагах и смотрела. Не на меня, а на холмы.

— Что?

— Я видел его.

Она чуть повернула голову.

— Где?

Я показал рукой, она посмотрела, потом обратно на меня.

— Ребят!

К нам подошли остальные вместе Вирром.

— Рассказывай, — сказала Наталья.

Я рассказал. Огонек, траектория, дерево, исчезновение, ориентиры.

Артем присвистнул.

— Подожди, — сказал он. — Белый огонек? На фоне снега?

— Да.

— За три километра?

— Примерно.

Он посмотрел на Наталью, потом на меня. В глазах было что-то такое, чего я от Артема не ожидал. Не подозрение и не сомнение, а восхищение — чистое, мальчишеское.

— Это… Саш, это ведь невозможно. Белое на белом, к тому же днем.

— У меня острое зрение, — сказал я, пожимая плечами. — К тому же он двигался, и был чуть теплее по оттенку, чем снег.

— Чуть теплее, — повторил Артем с выражением человека, которому объяснили фокус, но от этого фокус не стал менее впечатляющим.

Яков хмыкнул. Я перехватил его взгляд: он явно не удивился, как Артем. Знал меня лучше.

— Что делаем? — спросил он.

Наталья молчала, смотрела на холмы, на то место, куда я показывал, потом повернулась ко мне.

— Ждем час. Потом идем по траектории.

Никто не спорил.

Вирр лег у моих ног, я присел рядом, положив руку ему на загривок. Шерсть была холодная сверху и теплая у корней, пальцы погрузились в подшерсток, и Вирр чуть повернул голову, коснувшись моего запястья мокрым ледяным носом.

Через час мы пошли.

Снег в низине доходил до колена, а на склоне, где начинался лес, стало еще хуже: местами проваливались по пояс. Я шел первым, духовное зрение работало вполсилы, подсвечивая деревья изнутри слабым мерцанием остаточного Духа. Вирр шел рядом, по своей тропе, проваливаясь меньше нас за счет широких лап.

Группа растянулась: Артем отстал шагов на двадцать, Яков помогал ему, подтягивая за руку на особо крутых участках. Наталья шла в двух шагах за мной, Катерина — посередине.

Еще за час мы добрались до примерной зоны поисков. Скальный выступ остался правее, валун прошли десять минут назад, теперь нужно было забрать левее, вглубь леса.

Через минут десять Катерина негромко сказала:

— Вот.

Я остановился. Она стояла у дерева, задрав голову.

Сосна была старая, высокая, стволом толщиной в полтора обхвата. Нижние ветви начинались метрах в четырех от земли, и все они были обломаны, а кора на стволе содрана длинными полосами, до белой древесины.

Я подошел ближе и включил духовное зрение на полную. Дерево светилось ровно, без чужих следов Духа, что было странно: Зверь Камня Духа должен был оставить отпечаток.

— Смотрите на ветки, — сказал я. — Насколько равномерно они сломаны.

Очередная странность. Ветки были обломаны не с одной стороны, как если бы что-то карабкалось вверх, а по всей окружности ствола, как будто Зверь обнял дерево со всех сторон одновременно.

Яков осмотрелся.

— Следов нет, — сказал он.

И был прав. Ни одного: ни вокруг дерева, ни на подходе. Снег лежал ровным слоем, с тонкой ледяной коркой наста, которую мы сами пробивали при каждом шаге. Существо, способное обломать ветки толщиной в руку, не оставило на снегу ни единой отметины.

Артем обошел сосну по кругу и вернулся с лицом, на котором нервозность сменилась сосредоточенностью.

— Обломы свежие, — сказал он, — древесина еще не потемнела. Это наверняка то самое дерево.

Между Натальей и Катериной шелохнулся куст, и девушки резко повернулись на звук. Серая, крупная белка с кисточками на ушах сидела на обломке ветки с сосны и смотрела на нас в упор. Потом повернулась, мелькнул хвост, и она исчезла в кроне соседней ели.

Катерина выдохнула, убирая руку с рапиры.

— Вирр, — сказал я.

Он поднял голову. Через связь пришло: вопрос, неуверенность, что-то еще, чему у меня не было слова.

— Бери след. Найди Зверя, который залезал на это дерево.

Вирр не двинулся.

Я посмотрел на него и отчетливо ощутил его страх. Он лежал в снегу, прижав уши, и смотрел на меня необычно широкими зрачками.

Он чувствовал зверя, и то, что чувствовал, говорило ему: уходи, немедленно. Зверь Камня Духа — существо на ступень выше всего, с чем Вирр когда-либо сталкивался, и его инстинкт кричал одно: не лезь.

Я присел перед ним на корточки, снег хрустнул. Положил обе руки на морду, обхватив скулы.

— Мальчик, давай. Надо.

Слова Симонова всплыли сами, без усилия. «Если он будет жить в лесопарке в довольстве, с лесничим, который носит ему сухое мясо, после пика Роста дальнейший прорыв будет невозможен. Ни один зверь, выращенный в неволе, не стал Демоном, ни один, даже если хозяева кормили его камнями на завтрак, обед и ужин».

Вирру нужно было это. Нужен был страх, опасность, нужен был враг, от которого хочется бежать, но от которого он не побежит. Без этого он навсегда останется на Росте: сильный, быстрый, верный волк, который никогда не станет чем-то большим. Я знал это, и от этого знания в груди стояла тупая, ноющая тяжесть, потому что я заставлял того, кого любил, делать то, от чего его воротило.

— Вирр. След.

Через связь послал уверенность, спокойствие, «я рядом». Не знаю, насколько он это считал: ментальная связь работала на ощущениях, а не словах, и иногда то, что я отправлял, приходило к нему в искаженном виде.

Но Вирр поднялся — медленно, как будто каждая мышца сопротивлялась. Опустил нос к снегу, втянул воздух и пошел. Не как обычно, пружинистой рысью, с поднятым хвостом, а тяжело, низко прижимая уши. Но пошел. Через связь я читал не послушание, а доверие напополам со страхом. Он шел, потому что я просил.

Наталья смотрела на нас молча, потом двинулась следом. Остальные подтянулись.

Лес поредел через двадцать минут: деревья стали ниже, корявее, подлесок исчез, потом кончились и деревья. Склон перешел в открытый участок, засыпанный снегом, а дальше начинались скалы.

Серый гранит с прожилками кварца, который поблескивал в слабом свете. Камни торчали из снега неровными рядами, крупные валуны перемежались с россыпями мелких, и все это поднималось к гребню, который отсюда казался совсем близким.

Вирр остановился — нос у земли, уши прижаты. Через связь пришло направление: вверх и правее, к скальному выступу. След шел туда.

Мы двинулись по камням. Снег между валунами лежал плотный, утрамбованный ветром, и идти стало легче. Артем больше не отставал, наоборот, его ноги на камнях работали увереннее, чем в глубоком снегу.

Через десять минут Вирр остановился снова и тихо, почти неслышно заскулил. Нос направлен вперед, на темную щель в скальной стене.

Узкая расщелина, метра полтора в ширину. Скалы смыкались сверху, образуя что-то вроде навеса, переходящего в свод. Дальше трех метров от входа нормальным взглядом не было бы видно ничего, и я различал только изгиб расщелины.

Духовное зрение показало то же, что и у сосны: ничего, ни следов Духа. Словно зверь умел гасить за собой следы, или как будто его Дух был такой природы, которая не оставляла отпечатков.

Камни у входа были чистые, снег перед расщелиной не тронут. Опять ни единого физического следа.

— Здесь, — сказал я. — Запах обрывается у входа.

Вирр лежал в пяти метрах от щели, вжавшись в камни. Ближе он идти отказался, и я не стал настаивать. Хватит на сегодня. Наталья подошла к входу, заглянула, не переступая порога, постояла так секунд десять. Меч она держала перед собой, острием вниз, обе руки на рукояти.

Потом отступила.

— Нет, слишком рискованно, — сказала она.

— Согласен, — ответил я.

Яков посмотрел на щель, на Наталью, на меня.

— Давайте зайдем на десять или двадцать метров, — сказал он. — На скалах мог остаться мех, следы когтей. Хоть что-то, что скажет нам, с чем имеем дело.

— Если расщелина короткая и он в тупике, — сказала Наталья, — мы заходим к нему в зубы.

— Она может быть и длинной.

— Может. А может быть десять метров. Мы не знаем.

Яков сжал губы. Я видел, что он хотел возразить, но он смотрел на Наталью, на ее ровную спину и взвешивал.

— Катерина? — спросила Наталья, не оборачиваясь.

— Не, не лезь, — сказала Катерина. — Наталья права: мы не знаем, где он.

Артем ничего не сказал, просто стоял у валуна, нервно зыркая по сторонам, но когда Наталья взглянула на него, коротко кивнул.

Яков выдохнул, и облачко пара повисло перед его лицом.

— Ладно.

Наталья приняла решение, парни подчинились — нормальный порядок. Я не стал оспаривать: она была права. Лезть внутрь означало рисковать жизнями пяти человек ради информации, которую можно было получить иначе.

— Предлагаю засаду, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Наталья прищурилась, словно просчитывая.

— Объясни.

— Сегодня я видел его на склоне, значит, он покидает логово, даже когда не нападает. Если остаться здесь и подкараулить, мы увидим, как он выглядит, куда уходит, сколько времени отсутствует.

— И кто останется? — спросила Наталья.

— Я, один.

Тишина.

Яков посмотрел на расщелину, потом на меня. В его взгляде было: ты серьезно?

— Это еще больший риск, Саш, — покачала головой Наталья.

— Мы уже здесь, — настаивал я. — Тот факт, что мы стоим у его логова, уже риск. Осторожничать дальше — значит, уехать в Рятку и составить красивый отчет о том, что мы нашли расщелину и побоялись. Миссию мы так не закроем. К тому же меня можно так замаскировать, что ни один Зверь не найдет.

Наталья молчала. Я ждал.

— Хорошо, — сказала она, — одну ночь.

Закапывали меня втроем. Яков и Артем вырыли углубление в сугробе на возвышении метрах в тридцати от расщелины, утрамбовывая стенки, чтобы не осыпались, а Наталья стояла в дозоре у входа.

В эту яму я лег, и меня начали закапывать. Ребятам удалось сделать так, чтобы снег не давил на меня, а создавал подобие свода, который через какое-то время растает от моего тепла и сформирует прочную корку.

Яков оставил отверстие: неровную щель шириной в ладонь, через которую я видел кусок неба и вход в расщелину. Дышать было можно, обзор был.

Катерина подошла, когда Яков и Артем уже утаптывали снег вокруг.

— Ты выдержишь ночь? — спросила она тихо.

В ее голосе не было сомнения в моих способностях, только простое, человеческое беспокойство, от которого что-то сжалось в груди.

— Пламя, — сказал я. — Если станет совсем плохо, согреюсь.

Это было вранье. Не то чтобы полное, алое пламя действительно могло согреть. Но даже без этого тело Практика на двенадцатой позиции Тела Духа выдержит ночь в снегу без проблем.

Катерина помедлила, потом кивнула и встала. Снег заскрипел под ее сапогами.

— Увидимся утром, — сказала она, не оборачиваясь. — Не засни.

И они ушли. Скрип шагов по снегу, потом по камням, потом затих. Вирр ушел с ними, и через связь, пока он был в радиусе, я почувствовал облегчение. Он уходил от запаха Зверя, и с каждым шагом тяжесть, лежавшая на нем последний час, становилась легче. Потом расстояние вырубило связь, и я остался один.

Тишина.

Настоящая, зимняя, в которой нет ничего, кроме собственного дыхания. Ни ветра, ни треска деревьев, ни скрипа, ни шороха. Я лежал неподвижно, подложив под голову руки. Шевелиться было нельзя: любое движение нарушит снежный покров и выдаст мое присутствие.

Ладно, время есть. Работа тоже.

Закрыл глаза и потянулся к Духу Зверя.

После спасения Вики и идеи Симонова я начал активно тренировать его и теперь мог относительно просто усиливать отдельные органы чувств. Сейчас практиковался в том, чтобы в целом направить Дух Зверя на усиление восприятия.

Слух обострился первым, потом обоняние, потом что-то, чему я по-прежнему не мог дать название: ощущение пространства вокруг, как будто воздух стал плотнее и мог передавать информацию.

Тишина распалась на слои. Ближний: собственное сердцебиение, шорох одежды при каждом вдохе, тихий хруст льдинок в снегу при расширении грудной клетки. Средний: что-то мелкое метрах в десяти, может, мышь-полевка под снегом — движение было ритмичным, быстрым, потом прекратилось. Дальний: гул леса, как тихий ропот.

Из расщелины не доносилось ничего. Ни движения воздуха, ни запаха, ни звука.

Час. Два. Пять.

Дух Зверя работал волнами: я обострял чувства минут на пятнадцать, потом отпускал, давая мозгу отдых, и снова тренировался. Каждый цикл давался чуть легче. Симонов говорил, что Дух Зверя затачивается в столкновениях, но и просто практика в полевых условиях, на пределе, давала что-то.

Между циклами мозг требовал чего-то еще и без дела начинал буксовать, выталкивая обрывки мыслей, как двигатель на холостых оборотах, так что я занимал его другой деятельностью.

Математические формулы. Я повторял материалы лекций про себя, шепотом, чтобы губы двигались, но звука не было. Через полчаса формулы кончились. Не в смысле, что я все повторил, а в смысле, мозг отказался повторять и переключился на другое.

На Катерину.

Я этого не хотел. То есть не то чтобы активно сопротивлялся, потому что сопротивляться мыслям, лежа в снегу без возможности пошевелиться, было бессмысленным занятием. Мысли приходили сами, как вода, которая затекает в любую щель.

«Ночь выдержишь?» Она помогала мне с учебой вечерами. Мы делали вид, что не знакомы на публике, это было частью договора, но сейчас, когда остались практически наедине, из нее явно неосознанно начало прорываться то, что царило во время ее вечерних визитов, — мягкость, внимание, даже забота.

Пальцы на правой руке онемели, и я поочередно напряг и расслабил каждый, не шевеля кистью. Мысли перескочили на Наталью, и это было еще хуже.

С Натальей по идее у нас вообще не было ничего. Деловое сотрудничество двух людей, занимающих первые два места по практике. Но то, как она вела себя во время этой поездки, мне очень нравилось. На самом деле, куда больше, чем непонятные претензии Катерины.

Ладно, хватит.

Четыре тысячи шестнадцать, два в двенадцатой. Корень из ста шестидесяти девяти, тринадцать. Кубический корень из двадцати семи, три. Произведение трех на тринадцать, тридцать девять. Тридцать девять умножить на четыре тысячи шестнадцать…

Математика помогла минут на двадцать, потом мысли вернулись. Не к Катерине или Наталье, а к чему-то среднему, расплывчатому, чего я не мог ухватить. К вопросу, который не имел формулировки.

В Мильске такого не было. Была Аня — простая, теплая, утраченная безвозвратно. Был выбор, и я его сделал. Влюбленность не любовь, пришла пора двигаться дальше, и я двинулся.

А здесь не было выбора, потому что не понятно, между чем и чем выбирать. И посреди всего этого я лежал в сугробе, не имея возможности ни пошевелиться, ни отвлечься, ни сделать хоть что-то, кроме как думать. Часы ожидания, никакой тактики, никакого противника, только снег, темнота и собственная башка, которая отказывалась заткнуться. Раздражение поднялось и осело. Толку от него не было.

Небо потемнело, высыпали звезды. Расщелина чернела, неподвижная, мертвая.

Сумерки перешли в ночь. Луна поднялась, и ее свет упал на скалы косым, длинным лучом, осветив вход в расщелину сбоку. Тени удлинились, камни вокруг стали объемнее, каждая трещина превратилась в черную полосу.

Я не спал. Адреналин, текший по жилам тонкой, ровной струей, держал мозг в состоянии, которое было не совсем бодростью и не совсем покоем: что-то среднее, охотничье. Погибшие Рятки, счет шел уже к тридцати. Я не думал о погибших как о трагедии, это было бы лицемерием, ведь я их не знал. Но думал о них как о факте. Люди пошли разбираться с проблемой и не вернулись, а сейчас я лежал в тридцати метрах от логова этой проблемы один, без возможности пошевелиться.

Ночь ползла, холод прижимался к лицу. Щеки онемели, нос тоже. Тело было в целом в порядке: снег работал как изоляция, а Дух грел изнутри. Но лицо, открытое воздуху через щель, мерзло.

Напряг мышцы лица и расслабил, напряг снова. Кровь побежала, стало чуть легче. Луна переползла зенит, тени поменяли направление.

Я смотрел на этот провал не моргая, вернув Дух Зверя на максимум. Глаза привыкли к темноте так, что различали каждую трещину в граните, и камень казался живым, пористым, с прожилками, которые пульсировали в лунном свете.

Ничего.

Сон подступал тонкой пленкой, которая затягивала мысли. Еще двадцать минут.

А потом я увидел свет. Крошечный, белый, мерцающий внутри расщелины — глубоко, в той самой непроглядной темноте. Он мелькнул один раз, как отблеск далекого костра, и исчез. Потом мелькнул снова.

Сердце дернулось, я перестал дышать. Сон слетел мгновенно, как будто его и не было. Огонек приближался.

Я лежал в сугробе не смыкая глаз и смотрел на расщелину через щель в снегу. Луна уже перевалила через зенит и ушла за гребень.

Огонек ширился, нарастал, в конце концов превратившись в ровное, мягкое свечение, как будто кто-то зажег лампу за поворотом. Оно заполнило вход изнутри, осветив каменные стены слабым молочным светом, держалось секунд тридцать, может, сорок, потом сменилось красным.

Красное было другим: резче, теплее, с пульсацией, похожей на биение сердца, раз-два-три, раз-два-три. Стены расщелины окрасились в багровый. Красное продержалось полминуты, сменилось белым, потом снова красным. Циклы по нескольку десятков секунд каждый. Белое, красное, белое, красное.

Я смотрел, боясь моргнуть. Белое и красное: мозг зацепился за эти слова раньше, чем я успел их подумать.

Мое пламя. Белое пламя Звездного и алое пламя, в которое я мог его превращать. Это было слишком похоже. Однако мысль скользнула по поверхности, как камень по воде, и ушла на дно. Абсурд. Пламени Духа у Зверя быть не могло. Звери владели стихиями: огонь, лед, земля, молния, десятки разновидностей. Но пламя Духа, то самое, которое горело от наследия Мага Эфирной Сферы, — это не звериная штука, это человеческое.

Я отбросил мысль, и обратно она не вернулась.

Но осталось другое. Белое свечение — холодное, ровное, без пульсации, как отсвет снега под луной, только ярче. Если это стихия, а не Дух, то белое означает лед. А красное означает огонь.

Две стихии, лед и огонь, в одной расщелине, чередуясь циклами. Значит, их было двое. Два Зверя, огненный и ледяной, работающие вместе.

Я закрыл глаза и открыл. Свечение продолжалось: белое, красное, белое.

Два Зверя Камня Духа. Мы приехали сюда, рассчитывая на одного, и это уже было на грани самоубийства. Двое означали, что грань позади.

Собственно, ледяной Зверь объяснял и отсутствие следов. Существо, владеющее стихией льда на уровне Камня, наверняка могло идти по снегу, не оставляя отпечатков. Снег для него был продолжением тела: ни вмятин, ни проломов, ни единой отметины. Оно передвигалось по собственной стихии, как рыба по воде.

Свечение в расщелине угасло, и вернулась плотная темнота. Я подождал полчаса. Ничего. Спустя еще часа три небо на востоке начало сереть. Рассвет. Я пролежал в сугробе весь день и всю ночь.

Подождал еще на всякий случай, но свечение не возвращалось, расщелина была темна и пуста.

Я начал медленно выкапываться, стараясь не разбрасывать снег. Мышцы после ночи неподвижности ответили тупой болью, но страшного ничего в этом не было. Обморожение я заработать не мог никаким образом, даже если бы лежал голым, просто мышцы затекли от одной и той же позы в течение почти суток. Разогнал Дух по жилам, покрутил плечами, размял шею — нормально.

Двинулся вниз по склону, к лесу, на ходу разминая пальцы, сжимая и разжимая кулаки.

Рятка просыпалась медленно. Когда я вошел через северные ворота, молодой стражник с красными от недосыпа глазами лениво кивнул. Город был маленький, и о нашем появлении знали уже все.

Улицы были пустыми, ранний свет падал на крыши, покрытые снегом, и на деревянные и каменные стены домов, потемневших от времени.

Наталья сидела за дальним столом в обеденном зале гостиницы. Перед ней лежали бумаги: несколько исписанных листов, свернутая карта окрестностей, карандаш. Рядом на лавке пристроился кот, которого девушка в задумчивости неторопливо гладила по голове.

Время было, должно быть, около шести утра, остальные наверняка еще спали наверху. Я сел напротив и положил руки на стол. Пальцы до сих пор покалывало после ночи в снегу.

— Живой, — сказала Наталья.

— Живой. И с новостями.

Она подняла бровь.

— Я видел два свечения, — начал отчет, — белое и красное. Из расщелины так никто и не вышел, так что я не видел, с кем нам предстоит иметь дело, но зато уверен, что их двое. Один огненный, который жег посевы, а второй ледяной, заметавший их следы на снегу.

Наталья положила карандаш на стол, провела пальцем по краю бумаги. Потом заговорила, и голос у нее был таким же ровным, как всегда:

— Сходится.

Она выложила передо мной листы.

— Мы вчера допросили тридцать два человека. Стражников, крестьян, торговцев, которые застряли в городе из-за Зверя. Городская стража до нас провела свои допросы, но, — она помедлила, подбирая слово, — халтурно.

— Что значит «халтурно»?

— Человек говорил «не видел», от него отставали, не думая, что кто-то может быть испуган, кто-то банально не явился, чтобы сообщить о том, что видел, кто-то просто не вспомнил какую-то деталь. Они пропустили столько всего, что даже удивительно.

Характерно. Маленький город, маленькая стража, маленький бюджет, людей мало, подготовки нет, инициативы нет. Рятка жила как жила, пока Зверь не начал жрать скот и убивать людей, и даже тогда продолжала делать вещи по-старому.

Наталья продолжила:

— О белом свечении, которое ты видел днем, не рассказал никто. О красном — пятеро.

— Пятеро?

— Стражник с восточной стены, один торговец, двое крестьян с ближних полей и мальчишка, сын трактирщика. Стражник видел красный огонек на холмах дважды, в разные ночи. Торговец — один раз, с дороги. Крестьяне — тоже по разу, примерно в одно время, в конце февраля. Но мальчишка и торговец описали не огонек.

Она подвинула один из листов ко мне. Я прочитал подчеркнутую фразу: «красная вытянутая лента двигалась по снегу».

— Лента, — протянул я.

— Двое независимо друг от друга. Торговец видел с расстояния где-то в два километра, мальчишка со стены, у кромки леса. Но оба описали одно и то же: длинное, вытянутое, светящееся красным.

— Змея, — понимающе кивнул я.

— Или ящерица какая-нибудь, — кивнула Наталья.

Теоретически такой же формы мог бы быть Зверь-насекомое. Сороконожка, к примеру. Но Звери, хотя и вырастали до огромных размеров, все-таки увеличивались лишь относительно своих «базовых» размеров. Насекомое-Зверь даже на уровне Камня Духа не должно быть длиннее пары метров, а такое разглядеть с дистанции в несколько километров решительно невозможно даже мне.

— Плюс неизвестный ледяной, — задумчиво произнес я, — который пока что может быть чем угодно. И ни у кого из нас нет стихийного противодействия ни огню, ни льду.

— Знаю, — хмуро кивнула Наталья.

Мое пламя по идее могло быть контрстихией для льда, но для меня оно было лишь вспомогательной мерой, его сила не шла ни в какое сравнение со способностями стихий Зверя на Камне Духа.

Мы замолчали. Кот спрыгнул с лавки и пошел через зал, задрав хвост, а у двери на кухню остановился и посмотрел на нас, как будто ждал, что мы тоже встанем и пойдем за ним.

— Остальные проснутся через час, — сказала наконец Наталья. — Нужно решать.

— Да.

Завтрак был скудный: каша, хлеб, да соленая рыба. На этот раз Яков ел методично, не поднимая глаз. Артем сидел напротив, нервно крутя ложку. Наталья пересказала коротко факты, результаты моей ночной засады и то, как это стыковалось с их вчерашними изысканиями.

Когда она закончила, за столом стало тихо.

— Два Зверя Камня Духа, — сказал Артем. — Два. — Он посмотрел на Наталью, потом на меня, потом опустил взгляд в тарелку. — Я думаю, нужно возвращаться в Вязьму. Доложить, запросить подкрепление.

— Вязьма не пришлет Мага Круга в Рятку без полноценного доказательства, — я откинулся на лавке. — Мы уже проходили это. Гарнизон не может ослабить оборону Стен ради одного города. Нас отправили сюда, потому что других вариантов нет. Нужно хотя бы увидеть его, а лучше, чтобы увидел мэр, чтобы доклад был официальным и по всем правилам.

— Мы первокурсники! — Артем побледнел. Нервозность прорвалась, повышая голос на полтона. — Пятеро первокурсников против двух Зверей Камня. Это не миссия, Саш.

Катерина не смотрела ни на Артема, ни на Наталью, а смотрела на свои руки, лежащие на столе, и молчала.

— Катерина? — спросила Наталья.

Молчание, потом:

— Артем прав. Мы не готовы.

Яков молчал, сидел, разглядывая стол, по которому шла длинная трещина от одного края до другого.

— Рятка ждет помощи, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

— Погибло уже двадцать семь человек. Городской голова послал запрос в Вязьму, Вязьма послала нас. Если мы уедем, следующий запрос пройдет через канцелярию, через военное ведомство, через десять подписей. Сколько это займет, даже если организуют другую экспедицию?

— Месяц, — сказала Наталья. — Минимум.

— Месяц. И все это время Рятка остается без защиты. Скот, посевы, люди. Звери с каждым месяцем все наглее. Кто знает, что произойдет за этот месяц. С учетом того, насколько местный начальник стражи халатно относятся к допросам свидетелей, я не исключаю, что однажды они банально нападут на город, и стражники не успеют отбиться от них пушками на подходе.

Артем стиснул ложку.

— А будет лучше, если мы тут поляжем героически?

Он был во многом прав — в рамках устава и здравого смысла, — и часть меня это понимала.

Но другая часть слышала голос Симонова: «Тебе нужно заточить Дух Зверя, и логичнее будет сделать это как можно раньше. Настоящие, смертельные бои, с угрозой для жизни. Без них Дух Зверя никогда не дорастет до предела, и три Ядра останутся теорией».

Я не мог сказать об этом, но и отступать не собирался.

— Я остаюсь, — сказал я. — Кто хочет уехать, имеет право.

Наталья посмотрела на меня секунду, две, потом…

— Согласна, я тоже остаюсь.

Признаться, я не ожидал от нее такой быстрой реакции. Обычно она все просчитывала и оценивала риски, и даже если бы пришла к тому же выводу, потратила бы на это немало времени. Кажется, я был прав в том, что эта миссия для нее не просто весенняя практика, а нечто куда большее.

Яков выдохнул, посмотрел на нас по очереди и кивнул.

— Ладно. Я тоже остаюсь.

Артем положил ложку: руки у него подрагивали, и он убрал их под стол, чтобы это скрыть.

— Если хотите самоубиться, одних я вас на это дело не оставлю.

Я хмыкнул. Возможно, он и был нервным перестраховщиком, но другом при этом тоже был отличным.

Осталась Катерина.

Она молчала. Я видел, как ее пальцы сжали край стола до побелевших костяшек, но вскоре медленно разжались. Потом она подняла глаза.

Не на Наталью, Якова или Артема. На меня. И в ее взгляде было то, отчего мне стало неудобно: не страх, не анализ, а решимость, которая не имела никакого отношения к Зверям, к Рятке, к миссии.

— Остаюсь, — сказала она.

Пять из пяти. Единогласно.

Вот только, по сути, единогласие было иллюзией. Каждый проголосовал по своей причине, и ни одна из этих причин не совпадала с другой. Наталья, потому что у нее был скрытый мотив и потому, что чувствовала ответственность. Яков, потому что так решили негласные лидеры группы. Артем, потому что не мог бросить товарищей. Катерина, потому что я.

А я, потому что мне нужен был этот бой. Не только ради Рятки, но и ради себя, ради Духа Зверя в голове.

Мэр Рятки принял нас через полчаса, в управе через площадь. Кабинет был маленький, с печкой в углу и окном на площадь, на стене висела карта окрестных территорий — пожелтевшая, с протертыми сгибами. Стол завален бумагами: накладные, рапорты, какие-то списки, у чернильницы лежала засохшая баранка, надкусанная с одного края.

Наталья изложила план, который мы обсудили после решения остаться в городе. Убрать всех людей с полей, прекратить патрули за стенами, усилить дозор на стенах настолько, насколько возможно… И ждать, пока Зверь проявится, чтобы его хотя бы полноценно увидеть наконец.

Мэр слушал, кивал, потирал пальцы, хотя было видно, что энтузиазма в нем ни на грош. И это стало совсем очевидно, когда, после того как Наталья закончила, он откинулся на стуле и сказал:

— Это дорого.

— Что именно?

— Усиленный патруль. Стражникам надо платить полуторную ставку за ночные смены, кормить, обеспечить факелами. Бюджет у города не резиновый.

Наталья никак не изменилась в лице, хотя мне показалось, что услышал ее тихий рык.

— Сколько стражников у вас на стенах сейчас?

— Четверо. Ходят парами по кругу.

— А какая норма?

Мэр моргнул.

— Вообще, полагается по стражнику на каждой угловой башне и по два на каждую из четырех стен… Но из-за нападений Зверя мы не могли нормально охотиться, приходилось закупать провизию в других городах, поэтому и сократили дозор два месяца назад, после Нового года и выплаты налогов. Бюджет…

— Два месяца, — отчеканила Наталья. — Зверь появился четыре месяца назад. Два месяца назад вы сократили патруль на стенах втрое.

— У города долги, — мэр смущенно развел руками. — Содержание стражи, выплаты пострадавшим…

— Магам и стражникам, погибшим на полях, платили не вы.

Мэр замер.

— Что? — спросила Наталья тихо. — Думали, мы не выясним? Бойцам ударной группы и стражникам, которых посылали патрулировать поля по ночам и которых Зверь убил за последние месяцы, платили землевладельцы из своего кармана, а не из городской казны.

— Это была инициатива самих землевладельцев. Они хотели защитить свои посевы, свой скот. Город не мог…

— Не играйтесь терминами, — оборвала его девушка. — Не «не мог», а «не хотел». Не хотел вмешиваться, пытаясь сэкономить и посылая бойцов за стены, когда уже было очевидно, что там орудует Зверь. Вы переложили обязанность по оплате труда стражников и членов ударной группы на частных лиц. Они выходили на поля в одиночку, без поддержки, без плана отхода, потому что из-за сокращения бюджета им было негде зарабатывать. И гибли.

Она встала. Наталья Железная: невозмутимая, нелюдимая, первое место в классе. Сейчас в ее голосе уже откровенно и неприкрыто звучала ярость.

— Двадцать семь человек мертвы. И часть этих смертей на вашей совести. Вы сократили патруль, переложили оборону на людей без ресурсов и подготовки и продолжали экономить, пока Зверь убивал. Когда мы вернемся в Вязьму, я доложу об этом лично Павлу Железному. Канцелярия уезда откроет разбирательство в вашем отношении. За такое вас ждет в лучшем случае тюрьма, а в худшем — казнь, если вас действительно признают виновным в этих смертях.

Цвет ушел с лица мэра почти полностью.

— Это… послушайте, я…

— Усиленный патруль, — перебила Наталья. — Начиная с этого часа. Не меньше двадцати человек на стенах круглосуточно. Все полевые патрули отменить. Людей с полей убрать. Оплатите из своего кармана, если казна пуста, у помощника своего поищите. Это ваш последний шанс.

— Да, — сказал мэр. — Да, конечно.

Наталья повернулась и вышла. Мы вышли за ней.

Три дня Зверь не появлялся. Ни свечения на холмах, ни красных лент, ни белых огоньков. По крайней мере, ни я, ни кто-либо другой этого не видели. Усиленный патруль с факелами и арбалетами стоял на стенах каждую ночь.

Мы не выходили за стены. Наталья запретила, и я согласился: бродить по полям пятеркой, ожидая, что два Зверя Камня нападут в открытом поле, было бы не тактикой, а приглашением к ужину.

Я не терял время впустую. Тренировался во дворе гостиницы, за конюшней: утоптанный снег, маленькая площадка метров шесть на десять, но для отработки ударов хватало.

Наталья и Катерина продолжили допросы и нашли еще троих, видевших красное свечение, но ничего принципиально нового. Яков и Артем обошли стены, оценили укрепления, доложили о нескольких трещинах и одном откровенно провалившемся участке. Все это мэру было приказано в срочном порядке залатать.

Ночью третьего дня я поднялся на стену. Стражник молча подвинулся, давая мне место у зубца. Ветер дул с холмов, неся запах леса и снега, поля лежали внизу белыми пустыми квадратами.

Наблюдал часа три, ходя по стене кругами. Ничего. Ни огоньков, ни свечения, ни движения.

Только в середине четвертой ночи город разбудил звук рожка — короткий и резкий, оборвавшийся на полутоне. Потом второй, длиннее. Потом неразборчивый крик издалека, со стены.

Я сел на койке. Комната была темной, за окном ни луны, ни звезд. Топор стоял у стены, в шаге, и я схватил его за рукоять, сунул ноги в сапоги, не шнуруя.

Рожок зазвучал снова с юго-восточной стены, если я правильно определил направление. Тревога. Парни тоже уже одевались. Мы выскочили в коридор и поспешили вниз. Вскоре сзади раздались шаги девочек.

Выскочили на улицу. Рожок умолк, но со стены еще доносились торопливые, перекрикивающиеся голоса.

Наталья двинулась первой. Мы за ней.

Четвертая ночь. Зверь пришел.