Водку я налил в стакан и спросил

И стакан гранёный мне отвечал:

Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял?

Этого никогда я не знал

Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял?

Не задумывался я и не знал

В жизни я встречал друзей и врагов

В жизни много всего перевидал

Солнце тело моё жгло, ветер волосы трепал

Но я жизни смысла так и не узнал

Солнце тело моё жгло, ветер волосы трепал

Но я жизни смысла так и не узнал

Дым от сигарет мне резал глаза

Мои внутренности спирт обжигал

Много в жизни я любил, много в жизни презирал

Но я жизни всё равно не узнал

Много в жизни я любил, много в жизни презирал

Но я жизни всё равно не узнал

Не искал покоя я, видит Бог!

И не раз я покидал родной дом

Выбирал я пред собой сто путей и сто дорог

Но конкретной выбрать так и не смог

Выбирал я пред собой сто путей и сто дорог

Но конкретной выбрать так и не смог

Выйду я на перекрёсток дорог

Я свободный воздух грудью вдохну

Я смахну с лица рукой огорчения слезу

Буду ждать свою счастливую весну

Я смахну с лица рукой огорчения слезу

Буду ждать свою счастливую весну

© «Сектор газа» «Life» стихи Юрий Клинских.

Лето 1987 года выдалось в Москве жарким и пыльным. К вечеру духота немного отпускала, но асфальт все равно еще долго отдавал накопленное за день тепло. Иван вышел из метро «Октябрьская» и спустившись вниз по улице, остановился у ограды парка, машинально взглянув на часы.

Он приехал на полчаса раньше назначенного времени. Спешить было некуда. Дела Вахо на сегодня он уже закрыл. Завтра нужно будет встретиться еще с одним человеком, забрать бумаги и вечером садиться на поезд. Но сейчас, все это отступило на второй план. В голове у него с самого утра крутилась одна и та же мысль. — Нужно не просто позвонить, а все сказать лично.

По телефону такое не передают. Он достал сигареты, задумчиво покрутил пачку в пальцах, а потом убрал обратно. Курить совсем не хотелось. Точнее, хотелось, но он знал, если начнет, то будет стоять тут один, курить одну за другой, как паровоз и только еще сильнее себя накручивать.

Вика появилась почти вовремя. Светлое летнее платье по фигуре, темные волосы убраны назад, небольшая черная сумка на плече. Она увидела его сразу. Подошла. Улыбнулась.

— Здравствуйте, Иван.

— Здравствуй, Вика.

Они на мгновение замолчали. Вблизи она произвела на него такое же сильное впечатление, что и в первую встречу в Энске. Красивая, это само собой. Но дело было не только в этом. В ней чувствовался сильный внутренний стержень. Порода. Это не мягкая домашняя девочка, и не капризная светская барышня. Нет, перед ним стояла умная, образованная и очень проницательная девушка, получившая хорошее воспитание. Она из тех, кто может смотреть прямо в глаза, и говорить тоже прямо, не жеманясь и не увиливая. И именно поэтому, сейчас ему было особенно неприятно от того, с чем он к ней пришел.

— Давно ждете? — легко спросила Вика.

— Нет. Сам только подошел.

Это была неправда, но он сказал ее спокойно, без запинки. Вика скользнула по нему внимательным взглядом, будто поняла, что он врет, но не стала цепляться.

— Пойдем?

— Пойдем.

Они прошли через вход в парк и свернули на одну из боковых дорожек. Народу в парке сегодня было много. Где-то далеко играла музыка, пахло листвой, сладкой газировкой из автоматов и чем-то жареным. Мимо проходили парочки под ручку, семьи с детьми, подростки с мороженым. Жизнь вокруг шла обычная, летняя, расслабленная. От этого Ивану было только тяжелее. Какое то время они шли молча. Наконец, Вика первой нарушила тишину:

— Иван, у вас все нормально?

— В каком смысле? — удивился он.

— Вы как-то… — она чуть повела плечом, подбирая нужное слово, — напряжены.

Иван усмехнулся краем рта.

— Да. Есть немного.

— Это из-за Юры? Вы ведь из-за него захотели со мной встретиться?

Он посмотрел на нее.

— Да.

Вика ничего не сказала. Только лицо у нее стало серьезным. Она, видимо, с самого начала понимала, что речь пойдет не о пустяках. Они дошли до менее людного места. Слева за деревьями мелькнула скамейка, дальше уже виднелась ограда. Иван замедлил шаг.

— Вика… Я потому и попросил встретиться лично.

Она остановилась и посмотрела ему в лицо уже совсем внимательно.

— Что случилось?

Иван не стал тянуть.

— Я недавно разговаривал по телефону с Юрой.

У нее на лице сразу что-то дрогнуло. Почти незаметно. Но он уловил.

— Где он? Что с ним?

— Он все так же далеко. Очень далеко…

— Но, у него все в порядке?

— Более или менее. Мы с ним говорили совсем не долго. Ну ты понимаешь.

Она закрыла глаза на секунду. Потом снова открыла.

— Тогда почему у вас такой вид?

Иван отвел взгляд в сторону, потом снова посмотрел на нее.

— Он просил передать тебе кое-что.

Теперь Вика уже ничего не спрашивала. Просто ждала его ответа. Только ее пальцы на ремешке сумки сжались сильнее.

— Он сказал, что возвращаться сейчас не будет. И что тебе лучше его не ждать…

Несколько секунд Вика смотрела на него так, словно не сразу поняла услышанное.

— Что? — спросила она очень тихо.

Иван повторил, уже жестче, потому, что смягчать словами было бессмысленно:

— Он не вернется. Во всяком случае, не сейчас. И просил передать, чтобы ты его не ждала.

Вика резко отвернулась. Не театрально, а просто повернула голову в сторону, как человек, которому нужно хотя бы на пару секунд спрятать лицо от чужих глаз, и сделать так, чтобы никто не увидел вырывающихся наружу эмоций.

Иван тактично молчал.

Он видел, как она пытается удержать себя в руках.

— Это все? — ровно спросила она

— Нет.

Она снова повернулась к нему.

Глаза у нее уже уже блестели. Это еще не слезы, но уже близко. И именно то, что она так старалась их не показать, ударило его сильнее.

— Он сказал, что не верит больше словам, — продолжил Иван. — Что вокруг него все слишком… непросто. И если он вернется, то, рано или поздно, подставит своих близких людей под удар.

Вика усмехнулась. Ее усмешка вышла нехорошей и злой.

— Как это благородно с его стороны.

Иван промолчал.

— То есть, он все решил сам? — спросила она.

— Он просил меня передать то, что считает правильным.

— Я не про это спросила.

Теперь в ее голосе уже была злость. Не истерика, не слезы, а именно злость, которой человек заглушает сильную боль внутри.

— Он сам решил, что для меня лучше? Сам? Даже не спросив?

Иван задумчиво потер ладонью гладко выбритый подбородок.

— Да. — коротко ответил он,

Вика кивнула, будто подтверждая что-то самой себе.

— Понятно.

Она опять отвернулась. Шагнула в сторону, к краю дорожки, где тень от деревьев ложилась гуще и встала к нему спиной. Иван остался на месте. Он видел как она достала из сумки носовой платок, быстро коснулась им уголков глаз и, скомкав, так же быстро убрала его обратно. Когда Вика повернулась, ее лицо уже было почти спокойным. Слишком спокойным.

— А сам он это сказать мне не смог? — требовательно спросила она.

— Смог бы.

— Но ведь не сказал.

— Нет.

— Почему?

Иван немного помолчал.

— Потому, что так легче все перенести.

— Кому? Ему?

— Всем.

— Только не надо мне сейчас рассказывать, как он обо мне заботится. — резко сказала Вика.

Иван покорно кивнул.

— Ладно. Не буду.

Это ее, кажется, даже чуть выбило из ритма. Она ожидала от Ивана спора, оправдания друга, и мужского упрямого — «ты не понимаешь». А он просто согласился, и насколько она могла судить, это было совсем не в его характере.

— Тогда, зачем вы это сказали? — спросила она уже тише.

— Потому, что это правда. Так, как он ее понимает.

Вика несколько секунд молчала. Потом посмотрела на него прямо.

— А вы? Вы тоже так понимаете?

Вопрос был неприятный. Но Иван не стал уходить в сторону.

— Я думаю, он так и считает. Что рядом с ним людям опасно.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Она опустила взгляд.

— Конечно. Это очень удобно. Решить за человека, что ему лучше. Уйти, а потом передать все через другого. Это, значит, тоже его забота?

Иван сжал челюсти, злясь внутри. Не на нее — на сам разговор, и на положение, в которое его поставила жизнь. Но ответил спокойно:

— Нет. Не забота.

Вика подняла глаза.

— Тогда что?

— Это честность. Удобней было соврать, или вообще не передавать ничего. Просто пропасть из вида, в надежде, что все само как-то рассосется. А это его способ защитить тех, кто ему дорог.

Она изучающе смотрела на него. Будто проверяла, говорит он чужими словами, или своими. Потом тихо спросила.

— Он правда так сказал?

— Нет. Это я уже от себя.

Вика впервые за весь разговор чуть заметно изменилась в лице. Не смягчилась, но как будто перестала видеть в нем только посыльного с плохой вестью. Они медленно пошли дальше по дорожке. Теперь молчание стало другим. Не неловким, а тяжелым.

Иван шел рядом, чуть сбоку, специально оставляя ей свободное пространство. Он видел, как она держится. Слишком прямо и слишком ровно. Так обычно держатся люди, у которых внутри уже все трещит, но они не хотят проявить слабость на глазах у посторонних. И ему неожиданно сильно захотелось сделать хоть что-то простое и человеческое. Взять за ее локоть. Сказать, что все образуется. Как-то утешить.

Но он ничего этого не сделал. Только тихо спросил.

— Может, присядем?

Вика кивнула. Они сели на скамейку под деревьями. Мимо, смеясь и громко разговаривая прошла компания молодых людей. Потом шум немного отдалился, и вокруг стало тише. Вика сидела прямо, безучастно глядя перед собой. Потом она заговорила ровно и без эмоций.

— Тогда, когда он позвонил в первый раз, только чтобы передать информацию деду. Он тоже сказал мне, что не вернется, и чтобы я не ждала. Я тогда подумала, что это из-за деда и его проблем… Теперь дед сказал, что все проблемы решены, а он все равно отказывается возвращаться и отказывается от меня…

Иван молчал.

— Значит, он все уже решил, — так же ровно продолжила она. — Не поговорил и не дал мне права самой выбрать.

— Он тебе это право как раз и оставил.

Она повернулась к нему.

— Каким образом?

— Он не держит тебя возле себя. Не дает обещаний. Не предлагает того, чего не может дать…

Вика посмотрела на него холодно.

— Вы его сейчас защищаете?

Иван чуть покачал головой.

— Нет. Просто объясняю, как сам понимаю.

Вика усмехнулась, но уже без злости. Скорее устало.

— Вы с ним чем-то похожи.

— Не сказал бы.

— Сказали бы. Просто не хотите.

Иван ничего не ответил.

Она посмотрела на его руки, на лицо. Потом отвела взгляд.

— У него хоть действительно все в порядке?

— Да. — ответил Иван и тут же поправился — Вроде бы да.

— Хорошо. — Кивнула Вика и тут же пристально посмотрела ему в глаза — Скажите, а зачем вы вообще согласились все это мне передать? Ведь я вижу, что вам тоже сейчас неприятно.

Вопрос застал его врасплох своей простотой. Он мог бы ответить — потому, что обещал это Юре. Потому, что так надо. Потому, что кто-то должен был. Но все это было не совсем то.

— Потому, что Юра мой друг, — просто сказал Иван. — И потому, что такие вещи надо всегда говорить в лицо.

Вика несколько секунд смотрела на него. Потом кивнула.

— Спасибо, что не по телефону.

Иван ничего не ответил. Они еще немного посидели молча. Потом Вика встала со скамейки.

— Мне пора.

Иван тоже поднялся.

— Тебя проводить?

Она сначала хотела отказаться, но посмотрела на него и вдруг сказала.

— До метро можно.

Они пошли обратно той же дорогой, уж не разговаривая. Но это молчание больше не было чужим. Между ними легло что-то тяжелое, нехорошее, но настоящее. То, чего не бывает между просто знакомыми.

У самого входа в парк Вика остановилась.

— Иван.

— Да?

— Если еще будут от него вести… позвоните, скажите сразу. Все как есть. Не увиливая и не смягчая. Вот как сегодня…

Он ответил после небольшой паузы.

— Хорошо, скажу.

Она кивнула и пошла к метро, не попрощавшись и не оглядываясь. Иван смотрел ей вслед чуть дольше, чем следовало. Потом отвернулся, достал сигареты и наконец закурил. Он стоял у ограды затягиваясь и не чувствуя вкуса, пока она не скрылась в подземном переходе, потом бросил окурок на асфальт, зло растер его каблуком и пошел в другую сторону.

Июнь 1988 года. Атлантическое побережье Панамы. Порт Колон (Кристобаль).

Колон встретил его сильной жарой и липкой духотой. Над причалами висел сизый дым. Где-то надсадно выл буксир. По разбитому асфальту между складами медленно ползли многотонные грузовики.

Молодой белый парень шел не спеша, с большой потертой сумкой через плечо. На нем была дешевая светлая рубаха, уже прилипшая от пота к спине, темные брюки и старые кроссовки. В кармане лежали паспорт на имя Санчо Гомеса Арриеты, чуть грубоватая морская книжка, несколько различных документов и свернутый листок с адресом конторы, который ему продали вместе с наводкой.

Контора пряталась в облезлом двухэтажном доме между пакгаузом и забегаловкой для портовой швали. На двери висела перекошенная табличка с выцветшими буквами. В небольшой приемной, крутился потолочный вентилятор, но толку от него было не больше, чем от картонного веера в бане. За стеной, на улице, время от времени кашлял бензиновый генератор. На стульях сидели трое. Один черный здоровяк в замасленной майке, с тюремной наколкой на шее. Второй — бледный, дерганый, с желтоватыми белками глаз и разбитой губой. Третий, едва слышно похрапывая, спал, откинув голову к стене, и от него несло ромом так, как-будто он пил его вместо воды

Из-за приоткрытой двери в кабинет послышался раздраженный голос.

— Следующий.

Парень окинул взглядом тех, кто уже был в помещении и поняв, что никто из них не торопится, вошел в кабинет. За столом сидел плотный мужик лет пятидесяти, в рубахе с закатанными рукавами. Лицо, обожженное солнцем, нос когда-то ломали и плохо вправили, усы седые, короткие. На столе — журнал, затетый штамп, кружка с черным кофе, пачка сигарет и стопка бумаг. На стене висел календарь с полуголой латиноамериканской певичкой, рядом маленький пластиковый Христос. Мужик мельком глянул на вошедшего, потом пригляделся уже внимательнее. Он смотрел даже не на лицо, а на осанку, руки, ноги, то, как тот остановился у стола и как держит себя в целом.

Так смотрят не на собеседника. Так смотрят на инструмент, решая — брать ли его в работу, или отложить в сторону.

— Документы, — коротко сказал он.

Парень молча достал из кармана и положил на стол паспорт и стопку остальных бумаг.

Мужик открыл паспорт, посмотрел фото, потом на парня.

— Санчо Гомес Арриета, — медленно прочитал он и поднял глаза на парня.

— Да. — кивнул тот.

— Колумбиец? — сверля глазами уточнил вербовщик.

— Да, — спокойно ответил тот, не отводя взгляда.

Усмешка у вербовщика вышла сухая.

— А по жизни ты кто?

— Моряк на биче (без рейса.)

Тот хмыкнул, перелистал морскую книжку, постучал пальцем по странице и снова поднял глаза.

— У тебя язык слишком чистый для портовой швали. И рожа явно не колумбийская.

— Отец был испанец.

— Галисиец? Баск? Или сразу архангел Гавриил?

— Галисиец, — ровно сказал парень, не обращая внимания на подначку.

Вербовщик еще раз посмотрел ему в глаза. И тут он на полсекунды задержался. Глаза парня ему не понравились сразу.

Не потому, что злые. Злых глаз он навидался в жизни с избытком. И пьяных, и голодных, и крысиных, и таких, что за доллар мать продадут. Эти были другие. Спокойные, светлые, неподвижные. Такие бывают у людей, которые не суетятся даже тогда, когда кого-то режут. В этих глазах не было ни просьбы, ни лжи, ни попытки понравиться. Только расчет и какая-то очень старая усталость. Хотя, по виду, парню никак не больше двадцати, но по глазам сразу видно, что жизнь его крепко потрепала

Вербовщик мысленно выругался. Вот такого ему сейчас как раз и не хватало на борту. Еще одного молчаливого головореза. Но людей не было.

Один палубный ушел вчера в бордель и не вернулся. Второй, утром получил удар ножом в живот у бара за рынком и его увезли в больницу. Жив ли — черт его знает, но, по любому, он потерян. Судно должно отходить максимум через сутки, капитан уже дважды присылал мальчишку с вопросом, где матросы. А взять нормальных было негде. Нормальные на такой корабль не шли.

— Где ходил? — Устало спросил он, небрежно пролистывая морскую книжку.

— Каботаж. Потом на мелких сухогрузах.

— Где именно?

— Тихоокеанское побережье. Потом Карибы.

— Название последнего судна?

— «Санта Долорес».

— Что с ним?

— Хозяин кинул экипаж с деньгами. Судно встало. Люди разошлись.

Вербовщик медленно кивнул. Может, врал. Может, нет. Неважно. Важно было другое: врал он без лишней спешки и без особого желания убедить. Такие обычно и правда где-то ходили. Или хотя бы видели палубу не только на картинках.

— Палубную работу знаешь?

— Да.

— Швартовые операции?

— Знаю.

— Вахту ночью стоял?

— Стоял.

— От качки не зеленеешь?

— Нет.

— Пьешь?

— Иногда.

— В рейсе держишься?

— Держусь.

— Ножом машешь?

Парень чуть пожал плечами.

— Только, если только очень попросят.

Вербовщик криво усмехнулся.

— Честно.

— Вы же не для церковного хора людей набираете.

Тот фыркнул и откинулся на спинку стула.

— Рубаху сними — сказал, просмотрев медицинский сертификат.

Парень секунду помолчал, потом без лишних слов расстегнул пуговицы и стянул рубаху через голову.

В тесной жаркой комнате сразу стало будто еще душнее.

Тело у него было сухое, жесткое, без жира и лишнего мяса. Не качок и не грузчик с рынка. Опасный. Жилистый, собранный, с перекатывающимися под кожей мышцами. И весь, как карта плохой жизни, был помечен шрамами.

Два розовых круглых следа от пуль на груди. Еще два — на плече. На левом боку — длинный, неровный рубец от ножа. Белесые полосы на предплечьях.

Вербовщик посмотрел на это и окончательно убедился в том, что понял еще по глазам.

Перед ним стоял не просто обычный бичара. Перед ним стоял тот, кто очень долго жил там, где убивают всерьез. Не рыночная шпана. Не портовый пьяница. Не мелкий контрабандист. Этот был опаснее. Намного. Такие либо нужны до зарезу, либо вообще не нужны рядом.

— Кто тебя так? — кивая на шрамы на груди спросил он.

— Жизнь, — посто ответил тот.

— Жизнь обычно бьет бедностью и сифилисом. А не крупным калибром.

Парень уже натянул рубаху обратно.

— Были плохие места.

— От кого бежишь, Санчо?

— От прошлого.

— Оно тебя догнало?

— Пока нет.

Вербовщик побарабанил пальцами по столу. За окном прогудел кран. В приемной послышался шум, кто-то громко сплюнул и выругался. Он снова посмотрел на кандидата.

Да, черт его дери, этот может ночью в кубрике встать тихо и распороть кому-нибудь живот от груди до паха, если так сложится. И даже не запыхается. На таком старом корыте, с таким сбродом на борту, это был лишний риск. С другой стороны — у него уже имелся моторист из Барранкильи, который год назад то ли зарезал человека, то ли просто сильно порезал. Боцман — бывший никарагуанский сержант, вечно хмурый и любящий порядок. Один из палубных таскал на теле тюремные татуировки и во сне разговаривал так, будто кого-то допрашивал. На таком фоне еще одним грешником больше, одним меньше — море не перевернется.

А вот работать этот, похоже, будет.

— Судно называется «Мар Карибе», — сказал он наконец. — Старый сухогруз под панамским флагом. До Кубы идем в балласте. В Сьенфуэгосе грузимся сахаром. Потом через океан в СССР в Одессу. Работа тяжелая. Боцман сволочь. Кормят дерьмово. Спать будешь в каюте с соседями. Если подерешься на борту без команды — ссадим в первом же порту без гроша. Если полезешь в чужие дела — тоже. Понял?

— Понял.

— Куда пойдем, понимаешь хоть примерно?

Парень посмотрел на него спокойно.

— Примерно понимаю.

— Откуда?

— На карте видал.

Вербовщик криво усмехнулся. Карты он рассматривает. Врет, мерзавец, конечно. Ему бы только игральные карты в руках держать, а не морские. Но если и врет, то не в том, что его сейчас волновало. Он продолжил.

— Аванс маленький. Основное после выхода и, если не свалишь в Гаване.

— Я и не собираюсь сходить на Кубе.

— Все так говорят.

— Я не все.

Вербовщик снова почувствовал раздражение. Из-за глаз. Из-за манеры говорить. Из-за того, что этот слишком мало суетится для человека, которому нужна работа. Слишком уверен в себе. Слишком собран. Как будто не наниматься пришел, а просто выбирает, стоит ли лезть на этот ржавый гроб.

— Ты мне не нравишься, Санчо, — сказал он прямо.

— Это не обязательно.

— Ну, тоже, верно.

Он шлепнул штампом по бумаге, черкнул в журнале фамилию и подвинул листок.

— Распишись. В четыре утра быть у третьего пирса. Не пьяный. Не под коксом. С вещами. Опоздаешь — пойдешь обратно в свою жизнь, куда бы ты там от нее ни бежал.

Парень взял ручку и расписался чужим именем. Санчо Гомес Арриета. Почерк вышел ровный, уверенный. Вербовщик сунул ему обратно документы и коротко махнул рукой на дверь.

— Следующий.

Парень убрал бумаги в сумку, кивнул и вышел в коридор. Когда за ним закрылась дверь, вербовщик несколько секунд сидел молча. Потом достал сигарету, закурил и покачал головой.

— Чтоб тебя, Санчо…

Он уже почти пожалел, что взял его. Почти. Но людей действительно не было.

Я вышел из конторы. Дело шло к вечеру, но жара все еще не спадала. Дошел до пирса и остановился. Рожа вербовщика мне тоже не понравилась, ну да выбирать особо не приходится.

«Мар Карибе» стоял у причала, тяжело осев в грязноватой воде. Невысокий, длинный, с ржавыми потеками по бортам, с выгоревшим названием на корме и стрелами над трюмами. Из трубы лениво тянулся дым. На палубе кто-то орал, ругаясь на смеси двух языков сразу. Лязгала цепь. Скрипела лебедка. Судно выглядело усталым, старым и не слишком надежным. Но настоящим, а не тем, что на красивых картинках рекламных проспектов.

Я долго смотрел на него, не двигаясь. Старый ржавый сухогруз. Грязный порт. Очередное чужое имя. И дорога домой — сначала на Кубу, потом через океан, проливы и еще полмира.

Домой, — билась внутри мысль, — На этой ржавой посудине, наконец, домой…

Комнату я снял на одну ночь в дешевой гостинице недалеко от порта. Даже не в гостинице, а в дыре с облупленными стенами, скрипящей железной кроватью, маленьким умывальником в углу и потолочным вентилятором, который гонял по кругу горячий воздух, но не спасал ни от духоты, ни от неприятных запахов свойственных подобным ночлежкам. За окном сипло орала какая-то пьяная компания. Где-то совсем рядом, через квартал или два, гудели буксиры.

Я запер дверь, для надежности подпер ее стулом, задернул штору и выложил деньги на кровать. Сто тысяч долларов. На самом деле больше, но эта разница сейчас ничего не меняла.

На грязном сером покрывале деньги сейчас выглядели не как богатство, а как проблема. Слишком большая сумма, чтобы носить ее спокойно. Слишком серьезный соблазн для любого, кто случайно увидит. Из-за таких денег не бьют по морде. Из-за таких денег тихо режут, и исчезают без следа.

Раньше заняться упаковкой у меня не возникало мыслей. Я в последний год как будто отупел, настолько мне было все пофиг. Не хочется вспоминать то, что было и прошло… Но постепенно, былая осмотрительность начинает возвращаться ко мне.

Сел на край кровати и несколько секунд просто тупо смотрел на тугие пачки долларов. Потом не спеша принялся за работу.

На столе лежали купленные днем плотные непрозрачные пакеты, маленькие ножницы и нагретый паяльник, который я приспособил вместо нормального запайщика. Работа была мелкая, муторная, но простая. Каждую пачку заворачивал в полиэтилен отдельно, тщательно выдавливал воздух, проглаживал шов паяльником, потом еще раз укреплял края. И так в три слоя. После этого откладывал готовый брусок в сторону и брал следующую пачку.

Противный запах плавящегося полиэтилена упрямо лез в нос. Оставалось надеяться, что он не выходит в коридор и сюда никто не прибежит смотреть, не начался ли пожар.

Работа успокаивала. В ней не было ни чувств, ни лишних мыслей. Только руки, деньги, полиэтилен, паяльник, паянные швы и порядок. В последнее время это вообще стало самым надежным способом не думать о лишнем: разбить большую проблему на простые составные действия и делать их одно за другим, пока все не будет закончено.

Когда последняя пачка была запаяна, я тщательно проверил каждую пальцами. Не на глаз, а именно пальцами. Малейший пузырь, складка, слабый край — и в море или просто в воде вся твоя предусмотрительность пойдет к черту. Две упаковки мне не понравились. Вскрыл их и сделал заново.

Потом взял отдельно отложенные девять стодолларовых купюр и пять двадцаток. Свернул их в тугой рулон, запаял в полиэтилен, положил в тонкий кожаный мешочек на витом шнурке, затянул его и несколько секунд подержал мешочек на ладони.

Это был уже не капитал, а воздух. На тот случай, если все остальное сорвется в пропасть. Эту тысячу я теперь буду носить на себе постоянно — днем, ночью, на палубе, во сне, в сортире, где угодно. Потерять такой резерв можно только вместе с собственной шкурой.

Я убрал мешочек в сторону и занялся остальным. Из сумки выложил вещи, которые приготовил для берега. Серую рубашку без ярлыков. Простые темные джинсы. Белье. Носки. Тонкое полотенце. Мыло в мятой бумажке. Электрический фонарь. Дешевую бритву. Маленький универсальный нож с кучей прибамбасов. Завернутые в ткань часы. Неприметную кепку. Все безликое, дешевое, такое, что не бросится в глаза ни на берегу, ни в комнате, ни в руках.

Рядом положил наручный компас. Не новый и не красивый, но крепкий. Простая вещь. Такая не подводит. он мне еще пригодится.

Небольшую непромокаемую сумку проверил отдельно. Швы, застежки, ремень. Потом сложил туда береговой комплект.

Деньги засунул в специальный нательный пояс и пока спрятал под подкладку дорожной сумки с основными вещами. Завтра перед выходом надену пояс на себя. Тайник конечно так себе, но это временно. Только до момента, пока я не освоюсь на судне и не найду место получше. В кубрике среди той публики, с которой мне предстояло жить, верить в неприкосновенность личных вещей мог только идиот.

Я застегнул сумку и сел. Мошкара вилась вокруг лампочки без абажура свисающей с потолка. Вентилятор трещал неподалеку. За стеной кто-то смеялся тем пьяным смехом, который всегда заканчивается либо дракой, либо громкой блевотиной. На тумбочке стоял стакан с теплой водой. Я взял его, отпил глоток и поморщился. На вкус просто мерзость, как и все что меня окружает.

На стуле висела рубашка. Все было собрано в путь. И я вдруг поймал себя на том, что думаю не о море, не о Панаме, не о корабле и даже не об Одессе. А просто о доме.

Не о доме в теплом смысле. Не о детстве. Не о семье. А о земле, на которую я снова ступлю ногой, если все получится. О воздухе. О родном языке вокруг. О своих. Как ни крути, здесь для меня все были чужие. Язык, люди, улицы, солнце, даже запахи. Своей здесь была только одна… Своей настолько, чтобы отдать свою жизнь за мою. И той больше нет.

А там, дома, меня ждало черт знает что. Развал, грязь, девяностые, кровь, подлость, вся та херня, которую я уже знаю наперед. Но там были свои. А своих не бросают…

Только возвращался я туда уже не как человек, а как тень. С чужим именем, с валютой на поясе, с фальшивыми бумагами и с пониманием, что другого пути у меня просто нет.

Потянулся, встал, поднял с кровати кожаный мешочек и повесил его себе на шею. Потом надел рубашку навыпуск, застегнул ее и проверил, не видно ли ничего со стороны. Нет. Так и должно быть. После этого снова подошел к двери, прислушался. Тихо.

Я погасил свет и лег на застеленную кровать не раздеваясь. Сумку задвинул под кровать так, чтобы можно было достать ее одним движением. Нож положил под подушку. И еще долго лежал с открытыми глазами, слушая, как за окном гудит порт.

Июнь 1988 год. Москва.

Вечером здание уже пустело, но не до конца. По длинному коридору еще ходили люди в гражданском и в форме, хлопали двери, звонили телефоны. На нижних этажах пахло мокрыми тряпками уборщиц и дешевой полировкой, а здесь, наверху, уже иначе — хорошими импортными сигаретами, бумагой, дорогим кофе и настоящей властью.

Иван сидел в приемной молча, не листал журналы, не курил, не ерзал нетерпеливо на стуле. Просто ждал. Симпатичная секретарша несколько раз посмотрела на него с плохо скрытым любопытством, потом перестала. Такие, как он, в это здание просто так не заходили, но и случайными людьми здесь тоже не бывали.

На нем был темный костюм без лишнего лоска, светлая рубашка, без галстука. Лицо загорелое, жесткое, чуть осунувшееся. Движения спокойные, экономные. Из бывших военных. Той породы, которая и в гражданке все равно остается строевой — по посадке головы, по осанкее, по тому, как держится.

Дверь кабинета открылась. Из нее вышли двое — один в форме, другой в хорошем сером костюме. Оба прервали разговор, коротко глянули на Ивана и пошли дальше. Раздался звонок внутренней связи секретарша, подняла трубку и тут же поднялась.

— Иван Сергеевич, проходите. Вас ждут.

Иван встал и вошел.

Кабинет был большой, с темной мебелью, высоким окном и тяжелыми шторами. На стене карта Союза, портрет Горбачева без характерного пята на лысине, телефоны нескольких линий, в углу небольшой бар. На длинном массивном столе лежали папки, стояла пепельница из темного стекла, бутылка «Боржоми» и две рюмки, но налито пока не было.

Генерал Потапов сидел за столом и ничего не делал — только смотрел в какую-то бумагу. Нарочно, конечно. Не поднял голову сразу, не встал, не сделал ни одного лишнего движения. Дочитал строчку, положил лист в папку, закрыл ее и лишь после этого перевел взгляд на Ивана.

За три года он стал тяжелее. Лицо раздалось, подбородок налился, волосы поредели. Но вместе с этим в нем появилось что-то еще более неприятное — спокойствие человека, который привык, что в кабинет к нему входят уже не спорить, а согласовывать. На плечах генеральские звезды. На пальце тяжелый перстень с камнем. Голос, когда он заговорил, был ровный, негромкий.

— Присаживайся, Иван.

Иван сел.

Потапов достал сигареты, предложил пачку.

— Будешь?

— Нет.

— Правильно. Я вот все бросить собираюсь.

Он закурил и чуть усмехнулся своим словам. Усмешка была из тех, что ничего не значат.

— Ну как у вас там дела? — спросил он. — Склад на Электрозаводской закрыли нормально?

— Нормально.

— Людей хватило?

— Хватило.

— Шума не было?

— Нет.

Потапов кивнул. Перелистнул какую-то бумагу, хотя и так все знал и без бумаг.

— А с грузом из Риги что?

— Дошел.

— Потерь?

— Нет.

— Твои ребята работают аккуратно.

— Стараются.

Потапов опять кивнул, будто отметил это для себя. Потом потушил сигарету, налил себе минералки и только после этого перевел разговор к тому, ради чего, собственно, и звал.

— Времена меняются, Иван, — сказал он. — Ты это, думаю, и сам видишь.

Иван ничего не ответил. Смотрел бесстрастно, не давая прочесть свою реакцию.

— Еще два года назад все делалось через подвалы, задние комнаты ресторанов и конверты под столом. Сейчас так уже тесно. Пошли кооперативы. Пошли производства. Пошли реальные деньги. Кто это вовремя поймет — тот и останется наверху. Кто не поймет — будет и дальше возиться в своей песочнице. А то и вовсе слетит.

Иван едва заметно улыбнулся краем губ.

— Это вы к чему?

— К тому, что пора уже начинать работать шире.

Потапов взял со стола папку потоньше, раскрыл.

— У вас в Энске есть перспективная площадка. Помещения, люди, сырье, короткое плечо. Можно поставить нормальную схему работы через кооператив. Формально — снабжение и переработка. Фактически — серьезный поток. Не ларечный уровень.

Иван чуть сдвинулся на стуле, но выражение лица не изменил.

— И?

— И мне нужен человек, который на месте не будет путать свой карман с государственным делом.

— С государственным? — без усмешки уточнил Иван.

Потапов тоже не улыбнулся.

— Не цепляйся к словам. Ты понял, о чем я.

— Понял.

— Хорошо.

Потапов откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе.

— Вахо человек полезный, — произнес он почти лениво. — Умеет договариваться, умеет организовать, умеет держать город. Но у него есть одна провинциальная слабость. Он слишком давно сидит на своем месте и начал путать эту территорию со своей собственностью.

Иван помолчал секунду.

— Передать ему это дословно?

Потапов посмотрел на него внимательно. Дольше, чем требовалось.

— Передай смысл.

— Смысл я понял.

— Вот и хорошо.

За окном глухо прогудела машина. В коридоре кто-то быстро прошел, потом снова стало тихо.

Потапов налил себе еще воды, отпил, поставил стакан и продолжил уже жестче:

— Я хочу поставить в Энске свой контур. Своего директора. Свою бухгалтерию.Вахо может участвовать — помещением, людьми, местным сопровождением. Но рулить этим будет уже не он.

Иван сидел неподвижно.

— Он вряд ли обрадуется такой постановке вопроса.

— Меня его радость не интересует. Меня интересует, чтобы дело шло по моим условиям.

— Тогда вас будут интересовать последствия.

Потапов чуть склонил голову. Не угрожающе, а с интересом.

— Это ты мне сейчас последствия обещаешь?

— Нет. Я говорю, как будет. Вы и сами это понимаете.

Потапов снова закурил. Не торопясь, как человек, которого трудно выбить из равновесия.

— Ты мне нравишься тем, что не суетишься, Иван, — сказал он. — В Москве это редкость. Обычно здесь те кто приподнялся быстро начинают либо грубить сдуру, либо, наоборот, задницу лизать.

— Я предпочитаю говорить по существу.

— Верю.

Он сделал затяжку и выпустил дым в сторону.

— Вахо держит тебя близко. Почему?

— Это у него надо спрашивать.

— Я тебя спрашиваю.

Иван пожал плечом.

— Наверное, потому что я выполняю то, что обещал. Не продаюсь и не болтаю лишнего.

— И людей своих держишь.

— Держу.

— Бывшие афганцы?

— Да.

— Много?

— Хватает.

Потапов постучал сигаретой о край пепельницы.

— Боевой народ. С такими сейчас можно горы двигать. Особенно если правильно поставить задачу.

Иван промолчал.

— А тебе самому не тесно на побегушках у Вахо? — спросил Потапов как бы между прочим. — Ты человек собранный. Не глупый. С опытом. Такие рано или поздно начинают хотеть своего.

Иван снова чуть заметно усмехнулся. Одним углом рта.

— Я и так работаю на свое. Просто не в одиночку. С теми, кому доверяю.

Потапов кивнул, будто ответ его устроил, хотя по глазам было видно — нет. Просто зафиксировал.

— Ладно. Не будем ходить кругами, — сказал он. — Передай Вахо: времена меняются. Кто успеет встроиться — тот будет работать дальше. Кто начнет цепляться за старые привычки — того отодвинут. Спокойно, без истерики. Просто отодвинут.

— Передам.

— И еще.

Иван поднял глаза.

— По московским объектам порядок оставьте прежний. Сейчас на местах начинается лишняя беготня. Мне не нужен шум. Ни по складам, ни по перевозкам, ни по людям. Особенно по людям. Если кто-то из твоих решит, что теперь можно жить вольнее и просить больше, — отвечать будешь ты.

— У меня вольницы нет.

— Я заметил.

Потапов затушил сигарету и закрыл папку. Разговор для него был закончен.

Иван встал.

— Тогда я поехал.

— Поезжай.

Иван уже сделал шаг к двери, когда Потапов окликнул его:

— Иван.

Тот обернулся.

— После Афгана как? Не дергает?

Вопрос прозвучал почти по-человечески. Почти. И от этого был еще неприятнее.

Иван посмотрел на него прямо.

— Дергает тех, кто забыл.

Потапов выдержал его взгляд и медленно кивнул.

— Иди.

Иван вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В приемной секретарша уже куда-то собиралась, кинув на него еще один заинтересованный взгляд. Он прошел мимо нее в коридор, там по ковровой дорожке к широкой лестнице и спустился вниз, предъявил на выходе подписанный пропуск, вышел на вечернюю московскую улицу и только там, закуривая, позволил себе подумать о главном.

Потапов полез в Энск всерьез. Ему уже мало было просто доли. Он захотел поставить там свое. Значит, звонить Вахо надо было уже сегодня.

После ухода Карабанова Потапов еще несколько несколько минут сидел молча. Не захотел, значит, Ваня идти под него. Жаль. Перспективный мог бы выйти человечек. Ну да ладно. Он, поднял трубку и набрал внутренний номер.

— Зайди.

Через полминуты в кабинет вошел помощник — сухой, аккуратный, в очках.

— Слушаю, Егор Владимирович.

Потапов кивнул на закрывшуюся дверь.

— Карабанов. Запомни фамилию.

— Уже есть у меня.

— Собери на него материал плотнее. Афган, связи, кто рядом с ним в Москве, кто у него в этой их кооперативной охране. Без шума.

— Понял.

Потапов встал, подошел к окну и раздвинул штору двумя пальцами. Внизу шумел вечерний город. Машины, огни, люди, весь этот огромный муравейник, где обычный советский человек растворяется бесследно становясь одним из безликой серой толпы. Нет — это точно не для него.

— И еще, — сказал он, не оборачиваясь. — Подготовьте человека по Энску, хорошего управленца. Не местного. Своего. С характером, но без жадности. Мне там нужен не хозяин, а управляющий.

— Есть на примете один, — осторожно сказал помощник.

— Подберешь — доложишь.

Он отпустил штору и вернулся к столу.

Энск давно перестал быть для него просто провинциальным городком, где он когда-то начинал карьеру молодым инициативным опером. Там вызревал хороший кусок. Производство, кооперация, наличные, связи, люди, которых можно было завязать на поток. Вахо это чувствовал тоже. Слишком хорошо чувствовал. И потому постепенно начал забывать, кому вообще обязан тем, что его до сих пор не трогали всерьез.

Потапов сел, открыл новую папку и спокойно подписал первый лист. Прошлое он давно для себя списал. Теперь его интересовало только то, что еще можно было подмять под себя.

Июнь 1988 год. Москва.

Вечер уже плавно переходил в ночь, когда Иван поднялся на третий этаж старого кирпичного дома неподалеку от метро Ленинский проспект и открыл дверь съемной квартиры своим ключом. На кухне горел свет.

Он сразу понял, что Вика уже здесь. В прихожей, на коврике у двери, стояли ее туфли, на вешалке висел легкий плащ, а из кухни тянуло свежезаваренным чаем и еще чем то вкусным и домашним.

За последние полгода эта съемная однушка перестала быть просто его временным логовом, а превратилась в нечто большее. Здесь по-прежнему все оставалось по мужски и почти казенным: стол, два стула, диван, сервант со стоящим в нем цветным телевизором «Березка — С», спортивная сумка с его вещами в углу. Но рядом с этим уже появились следы присутствия в квартире женщины.

Изящная фарфоровая чашка с тонкой ручкой на кухонном столе. Заколка, лежащая на полочке у зеркала в коридоре. Книга на подоконнике в комнате. Большое махровое розовое полотенце в ванной, там же лишняя зубная щетка в стаканчике, и другие, почти неуловимые мелочи.

Иван закрыл дверь, повернул замок и несколько секунд просто стоял молча, не проходя дальше.

— Это я, — сказал он наконец.

Из кухни сразу показалась Вика. На ней было простое домашнее платье темно-синего цвета. Густые темные волосы собраны сзади, но несколько прядей выбились и легли вдоль щек. Увидев Ивана, она улыбнулась, а потом, внимательно посмотрев на его лицо, сразу почувствовала, что он не в настроении.

— У тебя проблемы? — спросила она.

Иван немного поморщился и кивнул.

— Да.

Вика чуть посторонилась.

— Проходи на кухню. Я заварила чай. И поешь сначала.

— Спасибо, но мне не хочется. — поморщился Иван

— Захочется. — безапелляционно заявила девушка.

Он молча разулся, прошел на кухню, повесил пиджак на спинку стула и ослабил ворот рубашки. Потом подошел к окну, открыл форточку и вдохнул воздух с улицы.

Иван, внешне был спокоен и делал все размеренно, как всегда. Но Вика уже давно научилась видеть разницу между его обычной собранностью и тем состоянием, когда внутри у него сидело, что-то не дававшее покоя. Она молча поставила на стол две чашки, чайник и тарелку с картошкой жареной с мясом и луком. Дождалась пока Иван сядет за стол и села напротив.

— Значит, встреча не задалась? — Спокойно поинтересовалась она.

— Прошло хуже, чем я думал. — Кивнул Иван, неохотно принимаясь за еду.

— Потапов захотел большего?

Иван поднял глаза от тарелки. Вика смотрела на него с тем самым вниманием, которое он уже успел в ней узнать и оценить.

— Да, — сказал он. — Ему теперь недостаточно просто доли от дел Вахо.

Она кивнула.

— И он хочет влезть в Энск?

— Да.

— Решил там поставить свое предприятие?

Он невесело усмехнулся.

— Ты, как всегда, быстро считаешь.

— Для этого совсем не надо быть гением. — ответила Вика наливая чай себе и Ивану.

— Потапов уже не хочет просто получать свою долю от дел за прикрытие, — сказал Иван. — Хочет для начала поставить свое небольшое предприятие. Туда главным своего человека. Свою бухгалтерию. Все будет независимое от Вахо. Сначала, это не будет проблемой, но потом, со временем, обязательно станет.

— То есть, он хочет постепенно подмять все там под себя. —кивнула Вика.

— Именно.

— А с тобой он говорил потому, что примерял на роль своего человека в Энске

Иван поднял на нее взгляд.

— Примерял.

Вика взяла свою кружку и немного отпила из нее.

— И ты, конечно, не пошел ему навстречу.

Иван задумчиво покрутил в пальцах вилку, а потом отложил в сторону.

— Нет.

— Я так и думала.

— Почему?

— У тебя сейчас лицо именно такое.

— Какое?

Она чуть пожала плечами.

— Как у человека, который отказался от предложения и теперь просчитывает, во что ему этот отказ встанет.

Иван кивнул,

— Признаю твою правоту. Твой дед тебя не зря натаскивал.

— Это не только дед. Просто за прошедший год, ты для меня стал более предсказуемым. — улыбнулась Вика.

Он снова взял вилку и начал есть. Видно было, что голоден, просто раньше не хотел этого признавать. Несколько минут они молчали. За окном проехала машина, где-то в соседнем подъезде громко хлопнула входная дверь на мощной пружине. В на кухне было тепло, вкусно пахло, тихо тикали настенные часы. Обычный московский летний вечер. Но и Вика, и Иван уже понимали, что с этого вечера в их жизнь вошло что-то еще. То, что раньше можно было оставить снаружи, а теперь нет.

— Для Вахо это серьезно? — Спросила Вика.

— Да.

— А для тебя?

— Тоже.

— На сколько?

Иван положил вилку на стол.

— Если Потапов полезет в Энск так, как я думаю, то это уже не просто разговоры. Это будет передел. Пока тихий. Но только пока.

Вика кивнула, принимая ответ без лишних слов.

— Значит, тебе придется во всем этом учавствовать?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Ты хочешь спросить, будут ли проблемы

— Нет, — спокойно ответила Вика. — Я и так понимаю, что будут. Хочу понять, насколько близко это уже подошло к тебе.

Иван не ответил сразу.

Потом сказал:

— Пока не вплотную. Но уже близко.

Вика кивнула и улыбнулась.

— Хорошо.

— Что именно хорошего?

— То, что ты мне сейчас не соврал.

Он посмотрел ей в лицо.

— Я тебе очень редко вру.

— По-крупному — да. Редко.

Она сказала это спокойно, без укола, почти ровно. Но он понял, о чем речь. Не о Потапове и не о Вахо. И даже не о нынешнем разговоре. А о чем-то старом. О том, что так и стояло между ними не названным. Иван выдержал ее взгляд и уточнил

— Бывает, что не договариваю…

Вика смотрела, как он отодвинул пустую тарелку в сторону и взял в руки чашку с чаем.

— Иногда, — сказала она, глядя не на него, а на эту чашку, — мне кажется, что я знаю тебя дольше, чем должна.

Иван ничего не ответил.

— Не как мужчину, — добавила она. — Не как друга Юры. А как будто видела где-то раньше. При не хороших обстоятельствах…

Он поднял глаза. Вика встретила его взгляд.

— Я не спрашиваю сейчас. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Нет? — она чуть склонила голову. — Тогда хорошо.

Пауза затянулась. Потом Иван тихо сказал:

— Когда придет время, я сам все расскажу.

Вика кивнула.

— Вот это я и хотела услышать.

Она не стала спрашивать больше. И в этом было, пожалуй, больше доверия, чем в любом признании. Иван допил чай и поставил чашку на стол.

— Ты ведь и так многое понимаешь, да?

— Да.

— И все равно здесь, со мной.

— Да.

— Почему

Вика едва заметно улыбнулась. Не не игриво, а скорее чуть устало.

— Потому, что ты не пустой, Иван. Ты большой, сильный и настоящий, а не картонный как мальчики из приличных семей вьющиеся вокруг меня. А самое главное, я вижу что ты меня любишь. По настоящему, так как каждой женщине хотелось бы, чтобы ее любили…

— Ты ведь хорошо знаешь, на кого я работаю?

— Я не маленькая девочка, Иван. Я давно понимаю, в каком времени мы живем и куда все это идет дальше.

Она чуть помолчала, потом добавила тише:

— Вопрос не в том, совершаешь ли ты не очень правильные поступки. Вопрос в том, во что ты сам из-за этого превращаешься.

Иван медленно поставил чашку на стол.

— И во что, по-твоему, я превращаюсь?

Вика посмотрела ему прямо в лицо.

— Пока — ни во что плохое. Но я не хочу однажды проснуться рядом с человеком, которому уже все равно, кого ломать и за что.

Он смотрел на нее долго, молча.

Потом встал, подошел ближе. Вика тоже поднялась.

— Только я тебя прошу, — тихо сказала она, — не оскотинивайся. Не со мной — я знаю, со мной ты не сможешь. А вообще. По отношению к другим и самому себе.

Иван положил ладони ей на плечи.

— Не буду, — так же тихо ответил он.

Она всмотрелась в его лицо, будто проверяя, нет ли здесь привычной мужской отговорки. Не нашла. Они обнялись молча, крепко, без лишних слов. Потом целовались долго с наслаждением, так, будто оба понимали, что дальше пойдет такая жизнь, где не каждый разговор удастся договорить до конца, и не каждый вечер кончится вот так.

Для Ивана на какое то время Потапов, Вахо, Энск, все будущие расклады и чужие игры действительно отступили прочь. Осталось только это маленькое съемное пространство, тихий стук часов на стене, тепло ее тела и ощущение, что он пришел туда, где его любят и ждут.

На борт «Мар Карибе» я поднялся затемно. Над портом Колон еще висела теплая, липкая от духоты ночь, но восток уже понемногу серел. У причала резко воняло соляркой. Под ногами дрожал ржавый трап, обтянутый скользкой от сырости парусиной. На корме горели два желтых фонаря. Из трубы тянулся густой, низкий дым. Судно дышало, скрипело, вздрагивало где-то внутри всем своим железным нутром, и от этого казалось не мертвым куском металла, а старым больным зверем, которого все еще заставляют работать без скидки на почтенный возраст.

У сходни стоял вахтенный матрос — черный худой парень с сонным лицом и сигаретой в зубах. Он посмотрел мою морскую книжку, сверил фамилию с какой-то замызганной бумажкой которую достал из кармана, потом ткнул пальцем в сторону надстройки.

— Кормовая. Вниз по коридору. Третья дверь налево. Боцман потом сам тебя найдет.

Я кивнул и пошел. Палуба под ботинками была неровная, с застарелыми слоями краски, ржавыми рубцами по швам и мокрым песком у комингсов трюмов. В темноте высились грузовые стрелы. Где-то впереди тяжело лязгнула цепь. Слева кто-то глухо кашлянул и смачно сплюнул за борт.

Жилой блок был в кормовой надстройке. Узкий коридор, железные двери, окрашеные стены, на которых проступала соль, и горячий спертый воздух, будто тут уже давно никто не проветривал. Моя каюта оказалась четырехместной. По сути — тот же кубрик, только на торговом корыте и без всякой романтики. Две двухъярусные койки, четыре узких шкафчика, столик под круглым иллюминатором, древний вентилятор под потолком, который только гонял по кругу запах пота, отсыревшей ткани и дешевого мыла.

Трое жильцов были на месте и не спали. Один сидел на нижней койке у входа — худой, жилистый, с острым лицом, быстрыми глазами и кривой улыбкой. На его голой груди блестела тонкая серебряная цепочка с ладанкой. Рядом с ним на столике лежали игральные карты.

Второй, большой, грузный и темный, с переломанным носом и маленькими тяжелыми глазами, полулежал на верхней койке и молча смотрел на меня сверху вниз. На его предплечье темнела татуировка Мадонны.

Третий стоял у открытого иллюминатора, курил и казался старше остальных лет на десять. Невысокий, коренастый, с обветренным лицом и большими руками старого работяги. Он только скользнул по мне безразличным взглядом и снова отвернулся к иллюминатору.

— Ну надо же, — оскалился первый. — Наконец, то еще один святой к нам спустился. Мы уж думали, что будет некомплект. Ты откуда парень?

— Из порта, — ответил я, ставя сумку на пол и осматриваясь.

Он усмехнулся.

— Острый на язык. Это хорошо. Будет не скучно. Я — Чино.

— Санчо. — Отвечаю ему в тон.

— Мне без разницы, как тебя зовут, — буркнул сверху здоровяк с татуировкой. — Если будешь сильно храпеть, сразу получишь в морду.

— Это Тигре, — охотно пояснил мне Чино. — Он всегда такой добрый. А вон тот старый — это Матео. Если не сдохнешь за первый рейс, то он, может, даже скажет тебе пару слов.

Матео даже не обернулся.

— Три, — спокойно сказал он в стекло. — И два из них будут «заткнись козел».

Чино захохотал. Тигре только насмешливо цыкнул через зубы.

Они уже оценивали меня. Это нормально. Я тоже оценивал их.

Чино — крыса, ловкие пальцы, быстрый язык, любит совать свой нос туда, куда не просят. Прикидывается своим, но это только маска. Под ней желание влезть поближе и разнюхать, есть ли чем с тебя поживиться.

Тигре — опаснее. Этот молчит не потому, что глупый, а потому, что привык сначала смотреть, а потом ломать, или отступить, если поймет, что добыча ему не по зубам.

Матео — старый моряк. Не святой, но, похоже, профессионал.

Я, узнав где свободный шкафчик, подошел к нему и стал разбирать вещи. Раскрыл сумку не широко по-домашнему, а ровно столько, чтобы не выглядеть идиотом и не светить ее содержимым. Выложил на полки полотенце, мыло, сменное белье и бритву. Все остальное оставил в сумке. Чино смотрел за моими действиями слишком внимательно. Я чувствовал это затылком.

— Ты что, сокровища в сумке носишь? — ехидно спросил он. — Открываешь так, как будто боишься, что они убегут, или что тебя обворуют.

— У парня вроде меня можно разжиться только хорошими трендюлями, если сунуть слишком глубоко нос на мою территорию, — многозначительно отвечаю, искоса глянув на него и запихиваю сумку вниз шкафчика.

— А сможешь?— сверкнул улыбкой Чино.

— Попробуешь — узнаешь.

Тигре сверху тихо усмехнулся.

— Мне это уже нравится, — процедил он. — Только смотри, братишка Санчо. На корабле люди пропадают не так заметно, как на берегу.

— Если кто-то умеет делать свою работу чисто, то без разницы где и кто пропадет… — Поднимаюсь и говорю, не глядя на него.

В каюте повисла короткая пауза.

Первым ее разорвал Матео.

— Пока не подрался и не сблевал за борт — уже хорошо, — сказал он. — Остальное увидим потом.

Он раздавил окурок в консервной банке стоявшей на столе и вышел из каюты.

Я понял, что двое оставшихся полезут в сумку при первой возможности. А возможностей у них будет предостаточно. Хорошо, что перед выходом из гостиницы, я передумал тащить деньги в сумке и сразу обмотал пояс вокруг тела. Сейчас было бы весьма неудобно под взглядами этих крыс рыться внутри и доставать пояс из сумки.

Я взял полотенце, мыло и, как будто бы по нужде, вышел в общий гальюн в конце коридора. Там было душно, тесно, и воняло так, что слезились глаза. Заперев дверь, я снял рубаху и задрал майку. Потуже подтянул пояс с деньгами. Неприятно, жарко, тянет, режет ребра, но лучше так, чем оставить его в сумке для Чино и его грязных лап.

Аварийную тысячу в кожаном мешочке я так и держал на шее.

Вернувшись в каюту, я увидел стоящего в дверях боцмана. Сразу было понятно кто тут главный по палубе. Лет под пятьдесят, смуглый, плотный, с седой щетиной, руками как сучья и выгоревшей на солнце рожей старого сержанта. Рубашка с закатанными рукавами, короткие шорты, свисток на шее и маленькие злые глаза человека, который терпеть не может лишних слов.

— Новый? — без предисловий спросил он.

— Да.

— Санчо?

— Да.

Он окинул меня взглядом с головы до ног.

— Я Рамон. Боцман. Пока ты на палубе — ты мой. Если тупой — научу. Если ленивый — выкину за борт. Понял? — Он пристально смотрит, давя взглядом

— Понял. — спокойно киваю, глаз не отвожу.

— Тогда давай и за мной.

Чино тихо присвистнул, когда я вышел. Тигре ничего не сказал, но глазами проводил.

Уже рассвело. Палуба была еще влажной от ночной сырости. Рамон привел меня к правому комингсу второго трюма. Там вдоль основания уже появился рыжий налет, шпигаты были забиты грязью, окурками, облезшей краской и какой-то дрянью, которую море, ветер и люди годами загоняли в любую щель.

Боцман бросил мне под ноги кирку, стальную щетку, скребок и банку красно-коричневого грунта.

— Прочистишь все шпигаты. Потом собьешь ржавчину здесь и здесь, — он ткнул тяжелым пальцем в верхнюю кромку комингса. — Потом щеткой очистишь до живого металла, где сможешь. Потом грунт. Мне не нужно чтобы было красиво. Делай нормально, без пропусков. Чтобы потом ржа не перла. Понял?

— Понял.

— Увижу халтуру — будешь переделывать до ночи.

Он уже хотел уйти, но остановился и посмотрел мне в лицо.

— Перчатки и гоглы (очки) сразу надень. Не фасонь, тут это никому на хер не нужно.

Это прозвучало почти как забота, хотя на деле, не хватало ему еще, чтобы новичок в первый же день содрал себе руки и начал скулить.

Я надел парусиновые перчатки, защитные очки и принялся за работу.

Работа была тупая, грязная но вполне мне по силам. Сначала скребком выковыривал из шпигатов слежавшуюся дрянь, потом киркой сбивал старую ржу, потом проходил поверх щеткой. Ржа летела в лицо, хорошо, что помогали очки. Пот стекал по спине, майка под рубахой сразу намокла от пояса и жары. Но все это было нормально. Работа, даже самая грязная никогда меня не пугала.

Через какое-то время рядом остановился Матео. Молча посмотрел, как я работаю, наклонился, подобрал с палубы другую щетку — поуже и жестче — и протянул мне.

— Этой быстрее подлезешь под кромку, — сказал он.

— Спасибо.

Он кивнул и ушел.

Почти сразу потом появился Чино. Не один, а с каким-то тощим типом в замасленной майке. Оба остановились в паре метров и стали смотреть.

— О, — сказал Чино. — Святой Санчо, оказывается, умеет в руках держать кирку.

Я продолжал работать.

— Ты откуда такой правильный, а? — Не унимался он. — Из школы монастырских девочек?

Я не ответил, продолжая заниматься делом.

— Или, может, с тюряги? — продолжал Чино. — Рожа у тебя как у парня, который не прочь стянуть то, что плохо лежит.

Я выпрямился, вытер со лба пот рукавом и посмотрел на него.

— А у тебя рожа как у типа, который любит лезть не в свои карманы. Следи лучше за зубами, чтобы их случайно сквозняком не выдуло.

Тип рядом с Чино хмыкнул. Чино тоже оскалился, но уже осторожнее.

В этот момент подошел Рамон. Он ничего не спросил, только посмотрел сначала на меня, потом на уже вычищенные шпигаты, потом на Чино.

— У тебя что своих дел нет? — требовательно спросил он у него.

— Есть, боцман.

— Тогда иди работай. Здесь тебе не цирк и глазеть не на что.

Чино сразу исчез. Вот это я отметил отдельно. Значит, слово у Рамона на палубе имеет вес.

К обеду у меня ломило плечи и кисти, но работа была сделана. Не идеально, но честно. Рамон подошел, присел на корточки, пальцем потрогал счищенную ржавую шелуху, посмотрел шпигаты, на грунт, который уже начал схватываться на жаре, и хмыкнул.

— Ну, не совсем безрукий.

— Стараюсь.

— А ты не старайся. Работай.

Он уже повернулся уходить, но потом добавил:

— После обеда пойдешь на корму. Будем готовиться к отходу. Посмотрим, как ты обращаешься с концами.

Это уже было неплохо. Значит, в первый же день он решил проверить меня не только на очистке ржавчины, но и на отшвартовке

Когда я вернулся в пустую каюту за сухой майкой, сразу увидел что в моей в сумке шарили.

Не грубо. Не так, чтобы все было вывернуто наизнанку. Но для меня этого и не требовалось. Замок был застегнут не так, как я его оставил. Полотенце сверху смято иначе. Рубашка была сложена не моей рукой.

Я сел на табуретку, и несколько секунд спокойно сидел, глядя на сумку, думая как на все это реагировать. Правильный ответ был один — никак. Прикинусь валенком, но, если поймаю с поличным — сломаю пальцы.

Теперь нужно срочно решать вопрос с поясом. На себе его таскать долго нельзя. Во-первых, жарко. Во-вторых, могут заметить. Значит, необходимо отыскать временную нору. Я прихватил из сумки многофункциональный нож с необходимыми инструментами и сунул его в карман.

После жидкого обеда состоявшего из: риса, куска жесткого жилистого мяса и черного сладкого чая — нас погнали на корму готовиться к отходу.

Там я увидел палубную команду в деле. Швартовые концы, кнехты, направляющие роульсы, крики, короткие команды. Рамон стоял так, будто все железо на корме принадлежало лично ему. Никто не спорил. Даже Тигре, который на палубе уже оказался в другой роли — не хищник из каюты, а обычный матрос, который как и все ходит под боцманом.

— Ты сюда, — ткнул мне Рамон. — На подаче. Не тупи. Конец не перехлестни. На руку не мотай. Держи дистанцию от турачки. Зажует — останешься без кисти.

— Понял.

Он посмотрел на меня еще раз, словно проверяя, действительно ли понял.

Потом началось движение. Отдали кормовые, чуть подработали машиной, лязгнул брашпиль где-то впереди, завибрировал корпус. Я подхватил швартовый конец, потом тянул тяжелый мокрый швартов, укладывал бухту, убирал шлаги с палубы, чтобы никто не сломал ногу. Все это было привычно для рук, хотя и не из этой жизни. Но боцману об этом знать не полагалось. Для него я был обычный Санчо, который чего-то там соображает, но не очень много.

Когда мы окончательно отошли от причала и порт начал медленно отходить назад, Рамон коротко сказал:

— Нормально.

Это у него, видимо, уже считалось похвалой. Потом он отправил меня с Матео на шлюпочную палубу проверить крепление тента и убрать пару старых концов, которые оставили там после возни с портовыми запасами. Вот там я и увидел возможный временный тайник.

Под правой шлюпбалкой, почти под самой переборкой надстройки, шел глухой вентиляционный короб. Когда-то он, наверное, дышал в какое-то помещение, но теперь был заглушен старой жестяной крышкой (флепом), прикрученной двумя нормальными винтами (задрайками) и одним сорванным. Флеп когда-то снимали, потом посадили как попало, и с тех пор про него забыли. Место сухое, сверху прикрыто тентом шлюпки, мимо народ ходит, но внутрь никому лезть не за чем.

Я отметил короб сразу, но виду не подал. Матео возился с концами и на меня почти не смотрел.

— Первый рейс на таком корыте? — спросил он вдруг.

— На таком — да.

— Привыкнешь.

— Ко всему привыкают.

Он хмыкнул.

— Не ко всему. К людям привыкаешь хуже всего.

— Это я и без моря знаю.

Матео коротко посмотрел на меня, потом кивнул.

— Похоже, знаешь.

Через полчаса, когда он ушел вниз за скобами для тента, я быстро достал нож и, открутил задрайки, снял с себя пояс, свернул, сунул в короб и вернул крышку на место. Не идеально. Не надолго. Но на первое время сойдет. Если кто и сунется, то не просто так, а с инструментом и по делу. Главное, что пояс ушел с тела. Значит, дышать станет легче.

Вечером в каюте было гораздо жарче, чем утром. Судно шло уже в открытой воде, корпус дрожал ровнее, по железу шел низкий машинный гул, а в иллюминаторе болталась черная вода.

Чино лежал на койке и лениво листал старый затасканный журнал с голыми девицами. Тигре сидел за столом, курил и резал ножом большое яблоко. Матео еще не вернулся.

Я зашел, снял ботинки, и забрался на койку. Чино посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Ну что, Санчо, боцман тебя не убил сегодня?

— Еще не успел.

— Значит, у тебя впереди целый рейс.

Тигре молчал. Потом сказал:

— Работать ты умеешь.

— Немного.

— А драться?

Я посмотрел на него.

— А тебе зачем знать?

— Просто любопытно.

— Можешь попробовать. Драться я не очень умею, зато сильно люблю…

Он улыбнулся одним углом рта.

— Посмотрим.

В этот момент в каюту вошел Рамон. Просто заглянул внутрь, будто по делу, но я сразу понял — нет, не по делу. Проверить хотел.

Окинул нас всех взглядом. Задержался на Чино.

— Новый сегодня работал как надо, — сказал он спокойно. — Значит, пока никто его не трогает. Если мне потом придется разбираться, кто беспредельничал или крысятничал в каюте, плохо будет всем. Ясно?

Чино сразу вскинулся.

— Рамон, я же…

— Ясно? — жестче повторил Рамон.

— Ясно. — развел руками Чино.

Тигре молча кивнул.

Рамон посмотрел на меня.

— Завтра чтобы в шесть у меня на палубе. Не опоздай.

— Не опоздаю.

Он ушел.

В каюте на несколько секунд стало тихо.

Потом Чино выдохнул через зубы и пробормотал:

— Ну надо же чувак. Первый день, а уже под юбкой у боцмана.

Я даже не повернул головы.

— Завидуешь?

Он оскалился, но промолчал.

Тигре медленно доел яблоко и выбросил огрызок в жестяную банку под столом.

— Рано радуешься, — сказал он.

— Я вообще пока не радуюсь.

Он кивнул так, будто именно такого ответа и ждал.

Когда свет в каюте погасили и осталась только синяя лампочка у двери, я лег на свою койку и закинул руки за голову. Первый день я пережил. Команда меня еще не приняла, но уже перестала считать пустым местом. Боцман понял, что я не трутень. Матео, похоже, тоже. Чино будет меня пробивать еще не раз, а Тигре будет смотреть на это со стороны и ждать своего момента. Ну, а мне нужно держаться начеку и не подставиться по глупости.

Разбудила меня не команда и не колокол, а изменившаяся качка. Я открыл глаза и сразу понял, что в каюте еще кто-то не спит. Чино стоял ко мне спиной, будто просто шарил в своем шкафчике, но стоял слишком близко к моей койке. Поняв, что я проснулся, он чуть повернул голову.

— А, живой, — ухмыльнувшись сказал он. — А я думал, тебя укачало, и ты уже захлебнулся в своей блевотине.

Я сел, свесив ноги, потом соскочил вниз, надев сланцы, подошел к своему шкафчику. Открыл дверцу и посмотрел на сумку.

Замок снова был застегнут не так. Чино улыбался своей мелкой крысиной улыбкой, как человек, который очень хочет, чтобы его схватили за руку, но еще больше хочет доказать, что он всегда успеет вывернуться.

Тигре лежал наверху, и как оказалось, не спал тоже. Он смотрел на меня из полумрака, спокойно и тяжело. Матео в каюте не было. Значит, уже на палубе.

— Нашел что-нибудь интересное? — как ни в чем не бывало спрашиваю у Чино.

— В твоем барахле? — он развел руками. — Ничего, кроме вонючих рубах и грязного белья. Сплошное разочарование.

— Значит, в следующий раз лезть смысла нет.

— А кто сказал, что я лез?

— Я.

Чино хотел еще что-то ответить, но сверху раздался голос Тигре:

— Успокойтесь вы оба. Утро только началось. Не хочу слушать ваш вой.

Он сказал это без злости. Как человек, которому не хочется слушать лишнюю ругань до утреннего кофе. Я ничего не добавил. Просто взял с полки мыло и полотенце и вышел умываться. Главное было не показывать, что меня это задело. На таком корыте чужие руки в твоих вещах — не событие, просто обыденность. Возмущаться бессмысленно. Надо было думать, как жить дальше.

В гальюне я быстро умылся холодной водой из ржавого крана и посмотрел на себя в мутное зеркало. Лицо осунулось, под глазами темные круги, рубаха прилипла к телу. В сумке, которая осталась в каюте ничего особо ценного не было И хорошо. Значит, даже если Чино с Тигре сейчас перевернут ее всю, им достанется только запасное мыло, рубашки, трусы да носки.

На палубу я вышел, когда небо на востоке уже посветлело. Берега почти не было видно. Только где-то далеко за кормой оставалась мутная темная полоска, больше похожая на низкое облако, чем на сушу. Порт мы оставили ночью. Лоцмана сдали у внешней бочки, потом старпом дал курс, и «Мар Карибе», тяжело вздыхая машиной, пошел на север, в Карибское море, к Кубе.

Вода стала другой. Не портовой, коричнево-масляной с плавающим всюду мусором, а темно-зеленой, с длинной утренней зыбью. Нос судна тяжело вспарывал волну, на форштевне белела пена, ветер уже нес соль, а не тухлую береговую гниль. В первый раз с момента подъема на борт я почувствовал не корабль, а именно море.

И в этот момент особенно ясно понял: назад дороги нет.

— Санчо!

Я обернулся. Рамон стоял у боцманской кладовой с кружкой черного кофе в руке и смотрел на меня как на инструмент, который нужно к чему-нибудь приспособить.

— Здесь.

Я подошел.

Сегодня он был в выцветшей на солнце когда-то синей футболке, старых шортах и тяжелых башмаках. На поясе у него висел нож в потертых ножнах, в зубах торчала не прикуренная сигарета.

— Сегодня работаем на море, не на берег, — внушительно сказал он. — Это в порту все можно бросить и потом вернуться. В море, если что-то не закрепил, то оно тебя само потом найдет и убьет. Мою мысль понял?

— Понял.

— Хорошо. Пойдешь с Матео. Обойдете палубу, проверите все, что осталось не прибрано после отхода. Шкентели, запасные концы, кандейки (бочки) с грунтом, парусину, трап. Все, что может поехать, перевернуться или сломать кому-нибудь ноги. Потом в боцманке сколаете выброски и старые стропы. Посмотрим, умеешь ли ты не только ржавчину киркой долбить.

Он сделал глоток из кружки и ткнул подбородком в сторону кормы.

— И еще. На ходу не бегают. На трапах держатся рукой. На мокром железе не геройствуют. Я не хочу в первый рейс собирать тебя с палубы по кускам.

— Ясно.

Рамон хмыкнул.

— Уже лучше. Иди.

Матео ждал меня у кормового роульса с бухтой старого линя на плече.

— Бери конец, — сказал он. — И глаза открой. На море главное не сила. Главное — не быть дураком.

Мы начали обход. Сначала прошли корму. Проверили, как скойланы (уложены) швартовы, не ползут ли витки, не осталась ли где открытая коушина, не гуляет ли палубный ящик. Потом двинулись вдоль борта. Подобрали две забытых стальных такелажных скобы, прибрали багор, перетянули брезент на запасной бухте троса, который кто-то бросил типа — «и так сойдет».

Матео почти не разговаривал, но работал быстро и правильно. Я молча делал свое, и это его, похоже, устраивало. У шлюпочной палубы он велел мне проверить крепление складного трапа и цепь страховки. Я проверил, потом сам заметил, что штырь на такелажной скобе не зашплинтован и при хорошей качке трап могло повести. Исправил.

Матео посмотрел.

— Моряк?

— Так, рядом ходил. — пожимаю плечами.

— Врешь.

— Бывает. — соглашаюсь с ним.

Он усмехнулся в усы.

— Ладно. Не мое дело.

Это уже был шаг вперед. Вчера он просто терпел мое присутствие. Сегодня уже начал разговаривать. Потом мы зашли в боцманскую кладовую. Вот там и было настоящее нутро старого корыта. Запах каната, дегтя, мокрой парусины, старой краски, машинного масла и соленого дерева. На крюках висели бухты линей и бросательных концов (выбросок), на полках лежали скобы, коуши, вертлюги, шеклы, банки с тавотом, кисти, пакля, ведра, запасные блоки. В углу — старые сизалевые концы, уже почти не годные, но еще не списанные окончательно. Над головой шел ржавый вентиляционный короб, который когда-то, видимо, работал, а теперь был заглушен мертвой жестяной крышкой.

Я отметил его сразу. Короб уходил в переборку над стеллажом со старой парусиной. К крышке вели четыре винта: два живых, один ржавый, один сорванный. Место сухое, темное и никому не нужное. В такую дыру не полезут ни крыса из каюты, ни случайный матрос. Только боцман, если ему взбредет в голову перебирать весь старый хлам. А боцман был не из тех, кто полезет в старые железки без причины.

Вот это уже было похоже на настоящий тайник. Пока я думал, Матео кинул мне охапку старых выбросок.

— Перебери. Гнилое отдельно. Живое перемотай и положи к новым. Не на выставку. Чтоб можно было сразу бросить в руку.

— Понял.

Я сел на палубу кладовой и занялся линями. Руки работали, голова считала. Как подлезть к коробу, не светясь? Не сейчас. Позже. Когда Рамон пошлет меня одного за кистью или за банкой грунта. Торопиться в таких вещах только все испортить.

К полудню море разгулялось сильнее. Не шторм, конечно, но уже ощутимо. По палубе пошла длинная боковая качка, старое железо застонало низко и почти жалобно, а в каюте за столом наверняка уже начали ездить кружки, если кто их не убрал.

Мы закончили в кладовой и пошли обедать. В столовой было тесно, душно и шумно. Кок — толстый перуанец с красными глазами — налил всем какой-то густой бобовый суп, бросил по куску жесткого мяса и черного хлеба. Команда жрала молча или переговаривалась коротко, без береговой болтовни.

Чино уже сидел там. Увидев меня, он сразу оскалился:

— Ну что, Санчо, боцман тебе уже выдал юбку и фартук?

— Нет. Только тебе, — ответил я и сел с краю.

Несколько человек хмыкнули.

Чино щелкнул языком.

— Осторожнее. На корабле люди за плохие слова иногда падают за борт.

— А за крысятничество — им ломают руки, — сказал я, не поднимая глаз от тарелки.

Столовая на секунду затихла.

Все все поняли.

Чино понял тоже. Улыбка у него осталась, но глаза сузились.

Тигре, сидевший напротив, медленно вытер рот хлебом и сказал:

— Если обвиняешь — говори прямо.

— Я уже сказал.

— Мне?

— Кому надо — тому и сказал.

Он поднялся.

Не быстро. Не с картинной угрозой. Просто встал из-за стола и навис надо мной. Люди вокруг сразу перестали есть. Я тоже поднялся. Тигре был тяжелее меня килограммов на двадцать и шире в кости, но смотрел я на него спокойно. Не потому что хотел драки. Она то, как раз, мне без надобности. А потому, что в таких местах отвести глаза — значит потом жить хуже.

— Еще раз, — сказал он тихо. — Ты что-то потерял, Санчо?

— Нет.

— Тогда почему ты свою вонючую пасть открываешь?

— Потому, что не люблю чужие лапы в своих вещах.

Чино уже тоже встал, ухмыляясь из-за его плеча.

Вот тут и вошел Рамон.

Он вошел без шума, с кружкой кофе в руке, и сразу все понял. Даже спрашивать не стал.

Поставил кружку на стол и подошел вплотную к Тигре.

— Сядь.

Тигре не шелохнулся.

Тогда Рамон сказал уже тише:

— Я второй раз не повторяю.

Тигре сел.

Рамон перевел взгляд на Чино.

— И ты тоже.

Чино сел мгновенно.

Боцман посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал я.

Он кивнул.

— Вот и хорошо. Значит, и не случится.

Потом медленно обвел взглядом столовую.

— Слушайте внимательно. Пока новый работает у меня без халтуры — никто его не трогает. Ни в каюте, ни здесь, ни на палубе. Чужой шкафчик это вам не общий кошелек. Кто этого не понял, будет работать со мной лично. И долго.

Это было сказано спокойно. Без крика. Но все поняли.

Рамон взял кружку и ушел. Чино смотрел в тарелку. Тигре — на меня. Но уже иначе. Без дешевой бравады. Как на человека, за которого на палубе при всех только что вписался боцман.

После обеда меня одного послали в кладовую за банкой солидола и запасной марлинью для крепления брезента на шлюпочном тенте. Вот этого момента я и ждал.

Я зашел в боцманку, прикрыл дверь, быстро подвинул ногой ящик с обрезками линя, вскарабкался на стеллаж, достал нож и отвернул два живых винта на крышке вентиляционного короба. Ржавый третий уже и так держался на честном слове. Щель открылась. Внутри — сухо, темно, пыльно, пахнет железом.

Нормально. Быстро смотался к месту своего временного тайника, достал пояс с деньгами и обернул его на тело, под рубаху. Потом неспешно вернулся обратно в боцманку. Прикрыл за собой дверь и снова заблокировал ее ящиком.

Влез на стеллаж, вытащил из-под рубахи пояс, на секунду задержал его в руках, потом засунул в глубину короба и вернул крышку назад. Не идеально. Но теперь это был уже не временный схрон под шлюпбалкой, а место, куда никто случайно не сунется.

Потом я взял солидол, марлинь, спрыгнул вниз и вышел так спокойно, будто просто копался в хламе по приказу боцмана.

Во второй половине дня судно окончательно взяло свой морской ритм. Берег исчез совсем. Кругом была только тяжелая зеленая вода, белые гребни и выгоревшее небо. Старпом провел нас вдоль палубы, проверяя крепление грузовых стрел и тентов на люках. Рамон гонял людей без лишних слов. Я таскал с Матео банку с густой смазкой и проходил талрепы, скобы и резьбы, которые на соленом ветру быстро брало рыжим налетом.

Под вечер Матео дал мне мятную конфету.

— За работу, — сказал он.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто не будь идиотом дальше.

— Постараюсь.

Он покосился на меня и хмыкнул.

— Не «постараюсь». Делай.

Для Матео это уже была почти дружба.

В каюту я вернулся затемно. Чино лежал на койке и делал вид, что читает. Тигре сидел у иллюминатора. Матео еще где-то ходил по судну.

Когда я вошел, Чино поднял глаза.

— Ну что, Санчо. Теперь ты у нас любимчик боцмана?

Я снял ботинки и сел на койку.

— Нет. Просто я работаю.

— Все работают.

— Ты — нет.

Он дернулся, но промолчал.

Тигре, не оборачиваясь, сказал:

— Сегодня ты правильно стоял в столовой.

— А вчера?

— Вчера я тебя не знал.

— А сегодня?

Он наконец повернулся.

— Сегодня тоже не знаю. Но мне уже стало интересно.

— Это должно меня порадовать?

— А мне на это насрать.

— Учту.

Он кивнул, будто на этом разговор был окончен.

Ночью я лежал на койке и слушал, как судно идет через темную воду. За переборкой гудела машина, в иллюминатор изредка плескало фосфорной пеной, где-то на палубе стукнул незакрепленный крюк, и почти сразу чья-то тяжелая ругань оборвала этот звук — значит, Рамон еще не спал.

Второй день я тоже пережил. Чино понял, что в открытую со мной играть не стоит. Тигре перестал считать меня пустым местом. Матео начал разговаривать. Боцман ясно дал понять всей палубе, что, пока я работаю под ним, меня лучше не трогать. А деньги лежали уже не в сумке и не на теле, а в железной мертвой кишке старого вентиляционного короба, где их не должны были найти ни по глупости, ни по случайности.

Судно шло к Кубе. А я впервые за долгое время почувствовал, что не просто двигаюсь в пространстве, а что возвращаюсь домой.

Вечер в ресторане уже почти выдохся. Основной зал шумел где-то далеко, за несколькими дверьми, приглушенно, будто это происходило в другом здании, а не на первом этаже. В кабинете Вахтанга Отаевича было тихо. На длинном столе под зеленоватым абажуром стояла бутылка «Боржоми», большое блюдо с виноградом, персиками и крупными грушами, пепельница из темного стекла и раскрытая папка с какими-то бумагами. Сам Вахо, развалившись в мягком кресле, сидел во главе стола и лениво чистил маленьким ножичком персик, аккуратно снимая мохнатую кожицу длинной спиралью.

В дверь коротко постучали.

— Заходи, Саша, — не поднимая головы, сказал он. — Чего ты мне там воздух портишь под дверью.

Фрол вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и остановился у стола.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, если ты пришел не с плохими новостями. — Вахо, наконец, поднял глаза на вошедшего. — Садись. Минералки будешь? Или, чего покрепче?

— Нет, спасибо. Я ненадолго.

— Ну, раз не надолго, значит, точно не просто так пришел, — вздохнул Вахо и кивнул на стул сбоку. — Рассказывай.

Фрол сел не сразу. Несколько секунд постоял, будто еще раз прокручивая разговор у себя в голове, потом все же опустился на стул.

— Есть одна вещь по Ивану. Думаю, вам лучше знать ее сейчас.

Вахо перестал чистить персик. Не насторожился открыто, но взгляд у него сразу собрался.

— А что с Ваней?

— Ничего плохого. Но есть непонятные для меня вещи. Ваня — мой старый боевой товарищ, и моя кандидатура, я отвечаю за него…

— Ну так не крути хвостом, Саша. Не девка на выданье. Говори прямо.

Фрол кивнул.

— Наш человек, который живет рядом с матерью Юры Костылева, несколько раз видел Ивана у ее дома. И он не мимо проходил. Подъезжал, заносил продукты, сидел у нее по часу, иногда больше. Делал это тихо. Без шофера, без ребят, сам.

Вахо молча посмотрел на него, потом положил ножичек рядом с тарелкой.

— И давно?

— Уже какое-то время. Я не говорил, сначала хотел сам понять в чем дело.

— Хм.

Вахо откинулся на спинку кресла, потер большим пальцем нижнюю губу и задумчиво уставился в стол.

— Интересно, — наконец сказал он. — Наш Ваня, выходит, не только Москвой дышит.

— Именно.

— А просто так он бы чужой матери сумки таскать не стал, — медленно произнес Вахо. — Не из той он породы. Жалостливости в нем ровно столько, сколько надо. Не больше.

Фрол промолчал. Вахо кинул взгляд на бутылку, налил себе минералки, сделал глоток и поставил стакан обратно.

— И это мне сейчас совсем не нравится, — сказал он уже жестче. — На Ване сейчас слишком много висит. Москва через него идет. Охрана на нем. Половина моих тамошних дел идет через него и его парней. И связь с Потаповым тоже сейчас на нем держится.

Он прищурился и зло усмехнулся.

— А Потапов, между прочим, в последнее время что-то быстро звездой себя почувствовал. Раньше понимал, где его доля, а где чужая земля. А сейчас уже начал многое себе позволять. Разговаривает так, будто это он мне в Энске воздух дает, а не я ему жить спокойно позволяю, и от своих щедрот отстегиваю долю немалую.

Фрол едва заметно кивнул.

— Я потому и пришел. Сейчас вокруг Ивана сюрпризы совсем ни к чему.

— Хорошо, — тихо сказал Вахо. — Дальше.

Фрол положил мощные ладони на стол.

— Это еще не все. Я сначала сам не придал этому нужного значения. А потом, когда всплыл Юра и его мать, один старый хвост встал на место.

— Какой еще хвост?

— Три с половиной года назад. После той истории на даче, где легли Земеля и его люди, перед тем как прийти к нам, Ваня искал одного молодого парня.

Вахо посмотрел на него уже внимательнее.

— Так.

— Искал в Москве. В районе Новогиреево. По его словам — парень работал дворником на Сталеваров. Я это тогда запомнил потому, что сам не понимал, зачем Ване понадобился какой-то дворник.

— Он тебе так и сказал?

— Не все сказал. В общих чертах обрисовал, что случилось там на даче. О парне том странном упомянул, которого хотел найти… Искал он дворника в районе Новогиреево. Мне тогда это особо не интересно было… Другие важные дела были.

Вахо чуть склонил голову набок.

— А сейчас ты полез проверять?

— Полез. Уже потом, когда узнал, что Иван заглядывал к матери Костылева. Проверил несколько ЖЭКов в тех краях, там подняли бумаги. На Сталеваров действительно числился дворник — Юрий Костылев.

В кабинете повисла тишина.

Вахо не шевелился несколько секунд. Потом очень медленно взял кусочек персика, но есть не стал, а просто покрутил его на вилочке.

— То есть, — спокойно сказал он, — ты сейчас мне говоришь, что тот самый парень с дачи, который положил троих на даче и Юра Костылев — один человек?

— Возможно.

— Насколько возможно?

— Настолько, насколько можно быть уверенным без прямого признания Ивана. — Фрол выдержал его взгляд. — Слишком много совпадений. Район. Улица. Работа. Возраст. То, как Ваня потом искал парня. И то, что он приходил к его матери…

Вахо отложил вилку.

— Продолжай.

— После того вашего разговора с Юрой в кабинете, Ваня сам подошел ко мне и спросил, кто такой этот парень. Не по вашему делу спросил, а именно так, будто его самого это крепко задело. Тогда я решил, что он просто заинтересовался. Теперь понимаю — он тогда узнал его, или подумал, что узнал.

Вахо медленно кивнул, а потом вдруг коротко усмехнулся себе под нос.

— Вот даже как.

Фрол ничего не сказал.

Вахо встал, подошел к окну, оттянул край шторы и посмотрел в темноту двора. За стеклом желтели фонари, у черного входа стояла чья-то машина, ветер раскачивал ветви деревьев.

— А ведь именно Ваня тогда сидел за стеной со стволом на страховке, — сказал он, не оборачиваясь.

Фрол приподнял глаза.

— Да.

— И Юра сидел у меня в кабинете. Передо мной. — Вахо отпустил штору. — Если бы они вдвоем хотели сделать что-то плохое, момент был почти идеальный. Один передо мной. Второй за стеной со стволом. Лучше случая не придумать.

Он обернулся.

— Но они ничего не сделали.

— Да.

— Значит, если между ними и есть связь, то она не против меня.

Фрол чуть помедлил.

— Скорее всего.

— Скорее всего, — передразнил его Вахо без злости. — Ты сегодня скупой на слова, Саша.

— Потому что здесь лучше недосказать, чем добавить враньем.

— Это верно.

Вахо вернулся к столу, сел и какое-то время молчал. Потом посмотрел на Фрола уже без насмешки.

— Что ты сам думаешь?

Фрол пожал плечами.

— Думаю, между ними старый долг, или старая тайна. Что-то очень личное. Такое, о чем Ваня не захотел говорить ни мне, ни вам. И не потому, что крыса. Если бы он решил играть против нас, мы бы это уже почувствовали. Но и просто так, он это держать не стал бы. Значит, там что-то серьезное.

— Да, — тихо сказал Вахо. — Ваня не крыса. Я бы уже понял, будь это иначе…

Он снова взял ножичек и стал чистить уже грушу, так, будто мысли у него шли отдельно, а руки работали сами.

— Знаешь, что мне в этом всем не нравится? — сказал он. — Не то, что Ваня как-то с этим Юрой связан. Это как раз бывает. Жизнь длинная, узлы и пересечения в ней могут случиться всякие. Мне не нравится, что рядом со мной есть история, в которую меня пока не пригласили. А я не люблю, когда у меня под боком есть темный угол, в котором непонятно, что творится.

Фрол ничего не ответил.

— Но и лезть в этот угол с фонарем сейчас глупо, — продолжил Вахо. — На Ване сейчас слишком много держится. Если его дернуть в лоб, он закроется. А мне этого не надо. Особенно сейчас, когда Потапов и так начал уже берега путать. В Москве мне нужен не дерганый Ваня, а спокойный и надежный Ваня. С ясной головой.

— Я тоже так думаю.

— Что по самому Костылеву?

— После нашей попытки узнать о нем в части, где он служил, закрутились очень неприятные колесики. Мой человек тогда еле ушел. Мы тогда с вами решили, что он попал в зону интересов либо КГБ, либо военной разведки. Вы распорядились, чтобы я оставил попытки разузнать о нем в лоб, но за его домом приглядывал и держал руку на пульсе.

— Ну и как, ты держал? — Остро посмотрел на Фрола Вахо.

— Немного подзабыл за остальными, более важными делами, — покаялся Фрол. — Но, когда всплыло знакомство Вани и Юры, снова пробил информацию.

— Юра, по идее, должен был уже вернуться из армии. Я тоже за делами о нем совсем позабыл. — Задумчиво сказал Вахо, а потом оживился — Кстати, если ты помнишь, у меня его деньги на хранении. Большие деньги — тридцать тысяч рублей, которые я по его просьбе, перевел в доллары. Получилось чуть меньше десяти тысяч. И что интересно, Юра тогда был прав. Пошел разгон инфляции. И доллар уже неплохо вырос в цене и еще будет расти. Все, как он и сказал пару лет. Вот только откуда он это знал?

— Не представляю — пожал плечами Фрол.

— Ладно, это потом… Так, что там с самим Юрой? Он уже вернулся из армии?

— Нет. По моим сведениям, он пропал без вести в Афганистане при выполнении какой-то секретной операции.

— Вот как значит — погрустнел Вахо. — Жаль. Интересный был парень… Думаешь погиб?

— Может да, а может и нет. — развел руками Фрол — Там всякое могло случиться. Но то, что там торчат уши военной разведки — это точно.

— Так. Мать Костылева не трогать, — сразу сказал Вахо. — Там не копать. Только осторожно смотреть со стороны.

— Понял.

— За Ваней постоянный хвост, когда он находится здесь в городе. И нужно его послушать. Осторожно. Если сам что-то скажет — хорошо. Нет — не давить.

— Сделаю.

— Если Юра все же снова всплывет — сразу сообщи мне. Это важно, не откладывай. Сразу же.

— Да.

Вахо прищурился.

— И еще… Потапова держи отдельно в уме. Если он решит лезть глубже, чем ему позволено, я хочу знать об этом заранее. Этот московский орел что-то слишком рано начал расправлять крылья.

— Я понял.

— Нет, Саша, ты не все понял, — мягко сказал Вахо. — Тут ведь узел закручивается очень неприятный. Потапов, Ваня, И Костылев…

Фрол коротко кивнул.

— Ваня, он наш и не предаст. Просто нужно понять, что у него с этим Костылевым.

— Да, нужно понять, — согласился Вахо. — Москва — место грязное. Там все линии рано или поздно пересекаются.

Он отрезал кусочек груши, наконец отправил его в рот и, пожевывая, задумчиво посмотрел на Фрола.

— А Юра этот… — сказал Вахо после паузы. — Он и тогда, до армии, был не простой пацан. Я это еще когда увидел его бой у Абрамыча, нутром почуял. Но, если честно, недооценил. Думал — редкий по молодости звереныш, с характером, и с головой, но все-таки пацан. А он, похоже, уже тогда был гораздо глубже.

Фрол молча ждал.

— Теперь, в свете того, что ты мне рассказал, — продолжил Вахо, — многое начинает неприятно стыковаться. Не складываться до конца, а именно стыковаться. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Если это действительно он троих на даче положил, значит, и тогда он был опаснее, чем казался. Не только кулаки. Не только гонор. Холодная голова и специальные умения тоже были. А это уже совсем другой разговор.

Вахо покрутил в пальцах ножичек, потом отложил его.

— Тогда становится понятно, что и Нукзара он, теоретически, мог убрать. И с Виктором мог разобраться, при всей несопоставимости их подготовки. И цех мой спалить, тоже мог, если считал, что бьет по мне. Не говорю, что так и было. Но раньше мне это казалось сильной натяжкой, а теперь уже нет.

Фрол чуть наклонил голову.

— Мотив у него тогда мог быть только один — Марина.

— Вот именно, — кивнул Вахо. — Если он думал, что это я ее убрал, тогда все сходится. Для влюбленного пацана — более чем. Такие в этом возрасте за бабу и не на такое идут.

Он пожевал губами и посмотрел в стол.

— Но тут есть одна вещь, которая мне не дает эту картину принять целиком.

— Какая?

— Он меня не добил. — Спокойно сказал Вахо. — Если допустить, что это он бил по мне через Виктора, через цех, через все остальное — у него ведь потом был шанс и на меня выйти. Хотя бы попробовать. Но он этого не сделал, а просто ушел в Москву.

Фрол не перебивал.

— И это не потому, что испугался… Значит, либо это вообще не он, либо в какой-то момент он понял, что бьет не в того, — тихо продолжил Вахо. — А если понял, значит, где-то по дороге вышел на Потапова, потому он за ним в Москву и пошел.

— Это уже похоже на рабочую версию, — осторожно заметил Фрол.

— Да, похоже, — согласился Вахо. — Но Потапова он тоже не тронул. Почему? Не нашел, не успел, или оставил на потом?

Он усмехнулся одними губами.

— И знаешь, что мне особенно не нравится в этом раскладе? Что теперь у нас в одной связке начали всплывать Юра, Ваня и Потапов. А это уже не красивая история про старый долг. Это уже узел.

Фрол коротко кивнул.

— Согласен.

— Поэтому, повторяю, пока никого не трогаем, — твердо сказал Вахо. — Ни Ваню, ни мать Костылева, ни самого Потапова по этой линии. Только смотрим. Слушаем. И ждем, когда история сама даст нам какую-то зацепку.

— Понял, Вахтанг Отаевич.

— Вот и хорошо.

В Сьенфуэгос мы вошли под утро. Лоцман поднялся на борт уже на рейде. Худой кубинец в белой рубашке с закатанными рукавами, в выцветшей фуражке. Он коротко переговорил с мостиком, потом «Мар Карибе» медленно потащили к причалу, где уже ждали портовые буксиры.

Порт встретил нас не музыкой и пальмами, а пылью, железом и сахаром. Не сладким сахаром из детства, а промышленным — сырым, теплым, чуть прелым, с тяжелой липкой пылью, которая лезет в ноздри, прилипает к шее, к ресницам, к мокрым от пота рукам и смешивается с угольной копотью, соляркой и вонючей стоячей водой у стенки причала. На терминале грохотало железо, над причалом тянулась закрытая галерея транспортера, а над нашими раскрытыми люками уже висели толстые погрузочные рукава.

С самого утра началась работа. Сначала экипаж готовил трюмы под груз. Сняли брезенты, проверили люковые закрытия, осмотрели комингсы, прогнали всех, кто лез под ноги, потом спустились вниз. В трюмах стояла сладкая духота. Там пришлось таскать бумагу, расстилать ее, подметать, подчищать, убирать все, что могло потом попасть в груз или испортить его. Иначе, груз могли забраковать в месте прибытия. Старпом носился злой, как пес и орал на всех не переставая. Рамон, в отличии от него, ругался коротко и точно, не тратя силы на длинные речи. Матео, как всегда, почти не говорил, только показывал глазами, за что хвататься и куда не соваться.

Когда пошла сама погрузка, сверху в трюм через рукав повалил сахар — не мешками, а насыпью. Сначала редкой струей, потом плотнее. Бело-желтая масса сыпалась вниз, глухо шуршала, ложилась конусом и сразу поднимала в воздух такую сладкую пыль, что во рту становилось вязко и сладко. Кубинские докеры и мы активно работали лопатами и длинными скребками, разгоняя сахар, чтобы он ложился ровнее. Пот катился по спине ручьями. У всех ребят рубахи к обеду стали жесткими — сахарная пыль въедалась в ткань, смешивалась с потом и солью и превращала одежду в стоящую колом корку.

Чино быстро начал ныть, что от этой дряни в горле скребет. Рамон послал его коротко и без фантазии. Тигре молчал и работал без лишних слов и движений. Я тоже молчал. Сахар был не самым тяжелым грузом из того, что мне приходилось таскать в обеих жизнях, но в такой жаре и пыли он тоже брал свое. Скоро казалось, что вся кожа липкая, даже там, где до нее руками не дотрагивался.

Погрузка шла весь день с небольшими перерывами. Пока один трюм добивали и ровняли, в другом уже гнали новый поток. Под ногами все время хрустело сладкой пылью. Железо было горячим, воздух густым. Над терминалом висел гул, как над огромным пчелиным ульем.

К вечеру меня уже шатало не от усталости даже, а от жары, пыли и постоянного напряжения в руках. Но работа была сделана. Когда люки закрыли, а палубу начали поливать водой, смывая сахарную белизну в шпигаты, Рамон прошел вдоль борта, посмотрел, как люди отмывают железо, и коротко кивнул сам себе. Потом подошел ко мне.

— Ну что, не развалился, Санчо?

— Да вроде нет. — Пожимаю плечами.

Он хмыкнул и полез в карман шорт. Достал сложенные купюры, отсчитал две бумажки и сунул мне.

— Аванс. Двести. Не пропей все сразу, cabrón.

Я взял деньги, посмотрел. Две сотки. Чистые, почти новые.

— Спасибо.

— Не мне, — сказал Рамон. — Себе. Честно заработал.

Потом ткнул пальцем в сторону сходни, где уже шла вниз часть команды.

— До полуночи назад. Кто опоздает — будет спать на причале, если повезет. Кто влезет в драку с портовой полицией — полетит домой за свой счет быстрее, чем протрезвеет. Кто притащит на борт девку — я сам тому яйца отрежу. Все понял?

— Понял.

— Ну тогда иди. И смотри за этими идиотами.

Он не уточнил, кого имеет в виду. Но и так было ясно. На берег со мной сошли Чино, Тигре, Матео и еще двое из машинной команды. Город от порта начинался почти сразу, но портовая полоса тянулась еще долго: склады, рельсы, выцветшие заборы, ржавые цистерны, грузовики, солдаты в оливковой форме, люди с пропусками на веревочках. Уже дальше улицы стали чище. Низкие дома, облупленные фасады, редкие машины, тяжелый южный вечер. В воздухе пахло морем, кухней, бензином и ромом.

Бар, куда нас потащил Чино, был не открыткой для туристов, а обычной портовой дырой с громкой музыкой, желтым светом и липким полом. Над стойкой висел Фидель в рамке, чуть ниже — календарь с полуголой мулаткой, уже пожелтевший по краям. За стойкой работал черный кубинец в белой майке, наливал ром из толстых бутылок и даже не пытался изображать радость от такого количества гостей.

Люди там были как на подбор: моряки, докеры, какие-то местные пройдохи, несколько женщин, слишком ярко одетых для простой вечерней прогулки. Это еще не девочки из девяностых, которых потом по всему острову будет предостаточно. Те будут очень яркими шумными и томными. Эти пока еще работали тише. Садились рядом, смеялись чуть громче, чем нужно, просили сигарету, смотрели, у кого часы получше, у кого кроссовки поновее, у кого в кармане может шуршать валюта. Им нужны были не чувства, а Marlboro, доллары, мыло, духи, джинсы — все что угодно, что пахнет заграницей.

Чино почти сразу подцепил себе одну — тонкую, в красном платье, с быстрой улыбкой и цепкими глазами. Еще одна присела к машинному мексиканцу на колени. Тигре пил ром и сначала никого не трогал, потом тоже начал о чем-то переговариваться с темноволосой местной мулаткой, не красивой, но гибкой, с откровенным взглядом. Матео взял пиво и сел с краю, как старый человек, который уже все это видел много раз и ничего нового для себя уже не ждет.

Я сидел вместе с ними, но почти не пил, больше подносил стакан к губам для вида, чтобы не выделяться. Тут ведь как, не пьешь со всеми: значит — либо больной, либо стучишь… К женщинам я не лез. Не хотелось. Совсем.

Не потому даже, что устал. Просто все это было мимо. Слишком много за плечами, слишком много внутри, чтобы покупать себе вечернее тепло у девушки, для которой это просто работа и шанс выцыганить у тебя что-нибудь яркое и редкое, чего здесь на острове не достать.

Музыка гремела так, что сначала было трудно что-то расслышать. Потом уши привыкли и сквозь этот общий гул я вдруг уловил за соседним столом русскую речь. Я даже не сразу поверил своим ушам.

За столом у стены сидели четверо. Двое в гражданке, двое в тельняшках под расстегнутыми рубахами. Загорелые, крепкие, явно с советского судна. Перед ними стояли бутылка рома, тарелки с чем-то жареным и наполненные стаканы. Один говорил быстро, с характерным одесским говором, другой отвечал лениво, протяжно, с тем самым русским матерком, который здесь, в кубинской духоте, резанул мне уши чуть ли не сильнее музыки.

Я замер. Русская речь. Не по радио. Не во сне. Не у меня в голове а живая, настоящая. Я слушал и почти физически чувствовал, как внутри что-то тянется к этим парням, как голодный к запаху хлеба. Они говорили о какой-то ерунде — про строгого стармеха, про смену, про то, как в Гаване одному не дали сойти в город, потому что тот при выгрузке спер банку краски. Потом кто-то вспомнил Одессу, потом заговорили про сигареты, про курс, про то, что в Черном море осенью опять будет мерзкая качка. Ничего важного. Но я слушал это как лучшую в моей жизни музыку.

— Что, Санчо, влюбился? — захихикала рядом девка Чино, заметив, как я смотрю на соседний столик.

— В язык, очень красивый — отвечаю ей, а сам продолжаю слушать.

Она не поняла, но улыбнулась так, будто поняла все.

Я отвернулся, сделал глоток и снова стал слушать. Один из советских моряков засмеялся, бросил:

— Да иди ты нахер, Колька, я тебе серьезно говорю…

И мне, от одного этого родного «иди ты нахер», стало так хорошо, что я чуть не прослезился.

Чино, к тому времени, уже был заметно пьянее, чем стоило бы. Еще не в хлам, но уже так, когда крыса начинает считать себя волком. Он шептался со своей кубинкой, пил, косился по сторонам. Потом заметил соседний столик. Что именно его зацепило — русский язык, чужая уверенность, или просто нужда на ком-то показать зубы — я не понял. Но понял другое: сейчас полезет.

Сначала он просто громко заржал в сторону советских. Потом отпустил какую-то реплику по-испански про «blancos de mierda» (белое дерьмо), надеясь, что те не поймут. Те, конечно, слов не поняли, но тон уловили сразу. Один из русских повернулся, посмотрел тяжелым взглядом и сказал что-то своему. Второй поднялся.

Чино тоже вскочил.

— Сиди, — тихо сказал я ему.

Он даже не посмотрел.

Тигре уже тоже поднялся. Не потому, что хотел успокоить приятеля. Просто увидел движение и автоматически встал. Машинный мексиканец подался вслед. Кубинки сразу ушли в сторону, как кошки перед дракой котов. Бармен потянулся под стойку — то ли за палкой, то ли просто на всякий случай.

Советские моряки тоже все поднялись. Один был широкоплечий, лет тридцати пяти, с короткой шеей и руками грузчика. Другой — худее, но жилистый, с тем взглядом, который у людей появляется после нескольких лет проведенных в море и пары нормальных драк на берегу. Двое остальных тоже были готовы к схватке.

Чино шагнул к ним первым и что-то рявкнул. В ответ тот, широкий, сказал по-русски:

— Да иди на хер отсюда, обезьяна…

Тот, конечно, не понял слов, но понял интонацию. И этого было достаточно.

У Чино в руке уже блеснул нож. Почти сразу свой нож вытащил и один из наших машинных. У Тигре ножа в руке пока не было, но по лицу было видно: сейчас достанет.

И вот тут я понял: если они сейчас сцепятся, то здесь будет резня.

Не киношная красивая драка, а настоящая резня с ножами, в тесном баре, среди столов, стекла и пьяных тел. Тут уже никого будет не разнять. По любому случится «мясо», потом будет портовая полиция, наручники, допросы, суд или как минимум сход с судна в ближайшем порту. А мне этого совсем не нужно. Да и не такой я гад, чтобы смотреть, как какие-то пьяненькие латинские крысы режут моих соотечественников.

Чино рванул было вперед. Я встал и без всяких предупреждений ударил его. Кулаком. Коротко. Снизу в челюсть.

Он даже не понял, откуда прилетело. Только ноги поехали, глаза на миг стали пустыми, и он рухнул боком на стол, сбив бутылку и чей-то стакан. Все это заняло меньше секунды.

А дальше я уже шагнул между противоборствующими сторонами.

— Назад! — рявкнул я по-испански, не оборачиваясь к своим. — Все назад, быстро!

Тигре оскалился:

— Ты что творишь, cabrón⁈

— Я сказал назад! — Надавил на него взглядом.

Видимо, удар по Чино всех слишком ошеломил. Даже советские на секунду зависли. Я стоял лицом к ним, чуть боком к своим, руки пустые, но готовые. Один из русских моряков прищурился.

— Ты свой, что ли? — спросил он вдруг по-русски, с интересом всматриваясь в меня.

Я не ответил. Только сказал своим тихо, но жестко, не отрывая глаз от них:

— Если кто-то сейчас дернется с ножом — здесь начнется месиво. Тогда нам всем крышка будет.

Тигре за спиной тяжело дышал, но не двигался. Машинный матерился. Чино на полу уже начал шевелиться и хватать ртом воздух.

Русский, широкий, еще секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и сказал своему:

— Ладно. Пошли, пацаны Эти обезьяны и сами друг друга сожрут.

Он убрал руку от бутылки, которую, видимо, уже собирался использовать как оружие, и первым двинулся к двери. Остальные трое пошли за ним. Проходя мимо, тот, что спросил «свой, что ли?», еще раз быстро глянул на меня. Но ничего не сказал.

Я дождался, пока они выйдут, потом резко повернулся к своим.

— Все. Уходим.

— Ты охуел, мудила? — злобно прошипел Тигре, стравливая накопившийся внутри пар на меня.

— Потом. — устало машу ему рукой

Бармен уже что-то кричал. С улицы доносился свисток. Или мне показалось, или кто-то действительно уже звал полицию. Разбираться времени не было.

Я подхватил полусогнутого Чино за шиворот, поставил на ноги и толкнул к выходу.

— Бегом.

Мы вывалились из бара всей кучей, пересекли улицу, свернули между низкими домами, потом еще раз, потом еще. Бежали недолго, но быстро. Пока музыка не осталась за спиной, пока не стих общий шум, пока не стало слышно только наше дыхание и тяжелый прибой где-то в темноте.

Остановились в пустом переулке у стены, залитой слабым желтым светом.

Чино прислонился к штукатурке и потрогал челюсть.

— Сука… — наконец выдохнул он. — Ты меня ударил.

— Да.

— Вместо того чтобы помочь.

— Да.

— Почему?

Тигре смотрел уже без злости, но очень тяжело. Машинный тоже ждал. От этих взглядов становилось неуютно.

Я вытер пот со лба и сказал ровно:

— Потому, что вы, дебилы, уже почти закопали себя сами.

Чино хотел огрызнуться, но я не дал.

— Слушайте сюда. Еще секунда — и там были бы трупы. У вас ножи. У тех руки не пустые. Бар набит людьми. Портовая полиция пришла бы раньше, чем ты бы второй раз махнул своей железкой. И что дальше? Кубинская тюрьма? Сход с судна? Конец рейса? Без гроша? Все из-за того, что тебе захотелось погавкать на чужих?

Чино молчал, морщась и трогая щеку.

Я перевел взгляд на Тигре.

— Ты ведь сам видел. Еще шаг — и все. Дальше уже никто бы не остановился.

Тигре сплюнул в сторону. Подумал. Потом нехотя кивнул.

— Были бы трупы.

— Были бы, — сказал я. — И хорошо, если не наши тоже.

Машинный выдохнул и потер лицо ладонью.

— Нас бы точно ссадили.

— Или посадили, — добавил я.

Чино опустил глаза. Потом буркнул:

— Ладно. Может быть.

— Не может быть, а так и было бы, — отрезал я. — Еще раз такая херня — разбирайтесь без меня. Но тогда и последствия сами жрите ложками.

Повисла пауза. Потом Тигре посмотрел на меня чуть иначе, чем раньше.

— Ты правильно сделал, — признал он наконец. — Даже, если и ударил не того.

— Я ударил как раз того, — ответил я.

Чино хотел опять что-то сказать, но передумал.

Потом машинный коротко хохотнул.

— Зато запомним, что Санчо мирит людей кулаком.

— Да пошел ты, — устало сказал я.

Это уже разрядило напряжение носившееся в воздухе.

Постояли еще минуту. Потом Тигре кивнул в сторону порта.

— Идем. Пока Рамон сам не вышел нас искать.

Обратно шли уже молча. Где-то играла музыка. Где-то смеялись женщины. За спиной оставался бар, где я впервые за очень долгое время услышал живую русскую речь — и чуть не ввязался в ножевую драку.

У проходной порта Чино, наконец, сказал, не глядя на меня:

— За этот удар я тебе потом верну.

— Попробуй, — ответил я.

Он ухмыльнулся криво, осторожно потрогал челюсть и больше ничего не сказал.

А Тигре, уже почти у трапа, бросил вполголоса:

— Сегодня ты нас вытащил, Санчо.

К проходной порта мы подошли уже без разговоров. Ночной Сьенфуэгос выглядел мягче, чем днем, но ничуть не добрее. Та же влага в воздухе, тот же сладковатый сахарный и цитрусовый дух, только теперь к нему примешивались запахи нагретого за день бетона, мазута и пригоревшего мяса из какой-то ночной забегаловки за углом. У будки проходной горела голая лампа висящая в патроне, под ней сидел сонный кубинский солдат в расстегнутом кителе и лениво проверял пропуска.

Чино шел, держась чуть в стороне от меня. Он, время от времени, трогал распухшую щеку кончиками пальцев и кривился, но молчал. Тигре шагал рядом, тяжелый, спокойный, как человек, который уже все обдумал и сделал выводы. Машинный сзади тихо насвистывал что-то себе под нос — от нервов или просто потому, что опасность уже осталась позади.

Когда поднялись по трапу, на палубе нас уже ждали.

Рамон стоял у кормовой надстройки, опершись плечом о переборку. В зубах сигарета, на груди — расстегнутая выцветшая рубаха, ноги в резиновых шлепанцах. Вид у него был совсем не сонный, а такой, будто он уже знает, что его люди во что то влипли.

Рядом с ним на тумбе стояла кружка с его обычным кофе. В свете палубной лампы Рамон казался еще суше и жестче, чем днем.

Он дождался, пока мы подойдем, и только тогда оттолкнулся от переборки.

— Все целые? — спросил он.

Никто не ответил сразу.

Рамон посмотрел на Чино. Потом на его челюсть. Потом перевел взгляд на меня.

— Кто?

— Я, — просто отвечаю ему.

Чино зло дернул щекой, но промолчал.

Рамон хмыкнул.

— Хоть за дело?

— Да.

— Хорошо.

Он сделал паузу, потом посмотрел уже на всех.

— А теперь кто-нибудь из вас, клоунов, объяснит мне, почему вы вернулись с такими перекошенными рожами?

Машинный первым не выдержал:

— Да там в баре…

— Я не тебя спросил, — грубо оборвал его Рамон и ткнул пальцем в Тигре. — Ты. Говори.

Тигре пожал плечами.

— Чино полез на русских моряков. Те встали. Мы тоже. Уже ножи в ход почти пошли. Тут вмешался Санчо, вырубил Чино, влез между, и мы ушли.

Рамон несколько секунд молча смотрел на него.

Потом очень медленно повернул голову к Чино.

— Ты козел полез на русских с ножом…

Чино переступил с ноги на ногу.

— Не то, чтобы полез… так, только хотел пугнуть немного и все…

— С ножом? — повторил Рамон.

— Ну…

— Значит, с ножом.

Он даже не повысил голоса. Но от этого стало только хуже.

— Ты, что все мозги пропил или хоть немного осталось? — спросил он тихо.

Чино молчал.

Рамон шагнул к нему вплотную, так, что тот невольно отступил на полшага.

— Ты где, по-твоему, находишься? На карнавале? В борделе? В кино? Это порт, идиот. Кубинский порт. Там за такую драку вас бы не просто в участок забрали. Вас бы сначала как следует отрихтовали, потом капитану сдали, а капитан бы в первом же нормальном, не социалистическом порту списал бы на хер, без выплаты содержания. И был бы прав.

Он ткнул пальцем Чино в грудь.

— А ты, между прочим, на палубе мне еще нужен. Хоть как дерьмо в сапоге, но нужен.

Чино опустил глаза.

— Понял, боцман.

— Нет. Пока не понял. По глазам вижу, что нет. Учти, не дай бог повториться, что то подобное, я из тебя сам сначала дурь выбью, а потом выкину в первом же порту.

Рамон отвернулся от него и посмотрел на меня.

— А ты?

— Что я?

— Почему влез?

— Потому что еще секунда — и там были бы трупы.

Рамон молчал.

— У Чино нож, — продолжил я. — У машинного нож. У тех за столом бутылки, стулья и руки не пустые. Бар забит людьми. Кто-то уже звал полицию. Если бы сцепились, нас бы там и повязали, тех кто в живых остался бы.

Тигре, соглашаясь, кивнул.

— Так и было.

Рамон бросил на него короткий взгляд, потом снова на меня.

— Значит, ты сначала вырубил своего, а потом уже начал думать о корабле?

— Наоборот. Сначала подумал о корабле. Потом вырубил своего.

Угол рта у Рамона чуть дернулся. То ли усмешка, то ли что-то вроде.

— Хорошо сказано, — буркнул он. — Ладно. Все вниз. Идите спать. Завтра в шесть чтобы все были на палубе. У кого от рома будут ватные ноги — сам лично скормлю акулам.

Все уже начали расходиться, когда он вдруг окликнул:

— Санчо.

Я остановился.

— Ты останься.

Остальные ушли в надстройку. Последним скрылся Тигре, задержав на мне взгляд на секунду дольше обычного. Не тяжелый уже, а другой. Задумчивый. Когда шаги стихли, Рамон закурил новую сигарету и кивнул мне на тумбу у переборки.

— Садись.

Я сел.

Ночь вокруг была вязкая, теплая. У причала шумело не сильно: где-то глухо лязгнул металл, плеснула вода о борт, далеко гавкнула собака. Рамон постоял молча, затягиваясь.

— Русских слышал? — спросил он вдруг.

Я поднял на него глаза.

— Слышал.

— Поэтому полез?

— Не только поэтому.

Он кивнул, будто ответ его устроил.

— Я их тоже всегда слушаю, — сказал он после паузы. — Когда попадаются. Их сразу слышно. Даже когда говорят тихо. Как будто кирпичи друг об друга трутся.

Я усмехнулся.

— Похоже.

— Ты не тот, за кого себя выдаешь, Санчо, — сказал Рамон без нажима, просто как констатацию. факта — Но пока ты работаешь, мне плевать, откуда ты и от кого бежишь. Я не люблю только две вещи: ленивых и дураков. Сегодня ты, по крайней мере, не был ни тем, ни другим.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не похвала. Это отсрочка.

Он бросил окурок за борт, посмотрел, как красная точка исчезла в черноте, и добавил:

— Тигре теперь будет смотреть на тебя иначе. Чино тоже. Один зауважал. Второй затаил злобу. С первым это полезно. Со вторым — неприятно, но привычно. Не расслабляйся.

— Не собираюсь.

— Вот и хорошо. Иди спать.

Я уже встал, когда он сказал в спину:

— И еще, Санчо.

Я обернулся.

— В следующий раз, если придется бить своего, бей так же. Но только чтобы потом он мог встать и выйти на работу. Лишний бездельник на борту нам не нужен.

— Учту.

Он коротко кивнул.

В каюте было душно, темно и тесно. Синяя лампочка у двери бросала на стены мертвый свет. Матео уже лежал на своей койке и, кажется, не спал. Тигре сидел у иллюминатора в майке, курил и смотрел в черную воду. Чино лежал лицом к стенке, но тоже не спал — это было понятно по его дыханию.

Я разулся, сел на свою койку. Никто ничего не сказал. Потом Тигре затушил сигарету, не оборачиваясь, и произнес:

— Ты был прав.

Я промолчал.

— Там точно были бы трупы, — добавил он.

— Да.

Он кивнул.

— Ладно.

Для него это уже было много.

Через пару секунд с койки у стены послышался голос Чино. Глухой, но уже без прежней злобы.

— За этот удар я тебе все равно когда-нибудь верну.

— Верни, — спокойно ответил я. — Только сначала проспись.

Тишина повисла ненадолго. Потом Матео вдруг хмыкнул в темноте.

— Неплохой был вечер, — сказал он. — Один идиот получил по морде. Второй не дал всем сесть в тюрьму. Бармен, наверное, тоже доволен, что вы к чертям собачьим не разнесли ему бар.

Даже Тигре усмехнулся. Чино засопел и не ответил. Я лег на койку, закинул руки за голову и стал слушать, как за переборкой работает двигатель. Вот и еще один день закончился. Теперь на борту ко мне не просто присматривались. Меня начали учитывать. Это было хорошо. И это было опасно. Потому, что как только тебя начинают учитывать, ты перестаешь быть пустым местом — и сразу становишься частью чужой игры. А я пока все еще надеялся пройти здесь по касательной, не цепляясь ни с кем. У меня ведь своя цель, а все остальное так, сопутствующие обстоятельства.

К Вахо Иван приехал уже затемно. Не в ресторан, не в кабинет над залом и не в загородный дом, где хозяин иногда принимал нужных людей, а в ту самую сауну «для своих», куда посторонние не попадали никогда. Снаружи — высокий кирпичный забор, глухие ворота, двор с двумя машинами и будкой охраны. Внутри — теплый полумрак, дорогая плитка, дерево, ковры, тихая музыка из глубины. Запах можжевельника, хороших сигарет и жаренного на углях мяса.

Ивана встретил у входа один из охранников, молча кивнул и провел через длинный коридор к комнате отдыха. Дверь была приоткрыта. Изнутри падал мягкий желтый свет.

Вахо сидел за низким широким столом у стены. Не в халате, как после парилки, а в светлой рубахе навыпуск и темных мягких штанах. На ногах — кожаные шлепанцы. Возраст и жирок давно сделали его грузным, шея раздалась, подбородок оплыл, пальцы стали толще, но в нем все равно угадывался бывший борец и не только по поломанным на ковре ушам.

На столе стояли чайник, минералка, блюдо с зеленью, нарезанное мясо, овечий сыр, лаваш и тарелка с помидорами. Вахо ел неторопливо, не жадно, как человек, давно привыкший к хорошей еде и потому не нуждавшийся в том, чтобы на нее набрасываться.

Увидев Ивана, он откинулся на спинку дивана и чуть прищурился.

— Заходи, Ваня. Что в дверях застыл? Не на ковер же тебя вызывают.

Иван шагнул в комнату.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, — усмехнулся Вахо. — Садись. Ешь. Получи удовольствие. А то только приехал, а морда уже кислая, как у бухгалтера перед ревизией.

Иван сел напротив.

— Я не с дороги. Я из Москвы уже с утра, успел отдохнуть.

— Тем более поешь, — махнул рукой Вахо. — Если молодой здоровый мужик целый день делами занимался и к вечеру не проголодался, то или врет, или уже умер.

Иван отломил кусок лаваша, взял немного сыра, но есть не спешил.

Вахо это заметил и усмехнулся уже без тепла.

— Значит, разговор будет по делу. Ладно. Говори.

Иван коротко кивнул.

— Потапов обозначился жестче, чем раньше.

Вахо не перебил. Только взял стакан с минералкой и сделал маленький глоток.

— Насколько жестче?

— Теперь уже не намеками. Он прямо дал понять, что хочет поставить в Энске свое независимое предприятие. Своего директора. Своего бухгалтера. Ему не нужны местные и там будут только его люди. Он хочет, чтобы под его нужды отдали швейку.

Вахо слушал, опустив глаза в тарелку с зеленью. Потом взял веточку кинзы, помял ее в пальцах и только после этого поднял взгляд.

— Там когда-то был мой цех, который я отдал, чтобы спасти его голову от комиссии из Москвы. На этом деле он, считай поднялся и укатил на повышение в Москву. А теперь еще большего захотел, значит. — процедил Вахо.

Он посидел, немного подумал, а потом поинтересовался.

— А говорил как?

— Говорил спокойно. Но как человек, который внутри себя решение уже принял.

— Хм.

Вахо пожевал кинзу, не чувствуя вкуса.

— Дальше.

— Он отдельно дал понять, что Энск не должен считать себя отдельным царством. Сказал, что Вахо слишком давно сидит на месте и начал путать территорию с собственностью.

На этот раз Вахо даже не усмехнулся. Только тяжелыми пальцами постучал по столу.

— Красиво завернул.

— Да.

— И тебя он в эту схему тоже примерял?

Иван немного помолчал.

— Да.

— Как именно?

— Спросил, не тесно ли мне. Не хочу ли большего. Не надоело ли работать на чужое.

— Сладкое что-то обещал?

— Нет. Пока только оценивал. Проверял, насколько я сам понимаю расклад.

Вахо чуть качнул головой, словно это и ожидал услышать.

— Хитрый, зараза. Это как на ковре, сначала руку берут мягко, — негромко сказал он. — Проверяют, дашь ли захват. Потом начинают тянуть. Если подался — уже идут корпусом. Это он и делает.

Иван промолчал.

Вахо ткнул в него вилкой.

— А ты что ему дал?

— Ничего.

— Совсем?

— Дал понять, что услышал. И что без вас такой разговор дальше идти не может.

— Хорошо, — сказал Вахо, и это прозвучало просто, без похвалы, но весомо.

Он взял ломтик мяса, поднес ко рту, потом опять положил обратно.

— Знаешь, Ваня, — сказал он после паузы, — я в молодости на ковре много всяких противников встречал. Сильных, наглых, терпеливых, дурных, трусливых. Самые неприятные совсем не те, кто ломятся сразу вперед. Те понятны и предсказуемы. Самые неприятные, это те, которые сначала улыбаются, дают тебе удобно встать, взять захват и начать атаку, а потом, когда ты уже почувствуешь себя на коне, ловко вывернуться и контратаковать. И ты, уже считая себя победителем, сам не понимаешь, как оказываешься спиной на ковре.

— Потапов такой? — спросил Иван.

— Потапов бывший опер с земли, очень опытный и изворотливый. Мы с ним с давних пор работаем. Во многом благодаря мне, он ушел наверх и приобрел аппаратный вес. Заматерел и набрался наглости. — ответил Вахо. — Эти кабинетные суки, с опытом оперской деятельности, хорошо знают, где у тебя бумаги не в порядке, где можно надавить, используя санэпидемстанцию, торговую инспекцию или БХСС. Тут уже совсем другой вид борьбы. Гораздо грязнее и неприятней

Он потянулся к сигаретам, прикурил, выпустил дым в сторону и добавил:

— Потапов не стал таким вдруг, это в нем всегда сидело… Просто раньше он больше знал свои берега.

Иван отложил лаваш.

— Сейчас не знает?

— Сейчас у него воздух другой, — сказал Вахо. — Сидит в большом кабинете в Москве, у него появились новые возможности и кажется человеку, что если он пересел ближе к центру принятия решений, то уже и сам стал больше. А он не больше стал. Он просто сел выше. Это разные вещи.

Иван смотрел на него молча. Вахо заметил это и хмыкнул.

— Ты не думай, он меня не задел своими амбициями. Тут дело в другом. Я просто очень не люблю, когда человек забывает, где заканчивается его аппетит и начинается моя земля.

— Что будете делать? — спросил Иван.

— Пока — ничего, — сказал Вахо сразу. — Рвать с ним сейчас нельзя. И прогибаться под него тоже. Пусть еще чуть-чуть покажет себя. Пусть сам поверит, что уже держит меня за горло. Такие, когда начинают звездить, очень много лишнего наружу выносят.

Он ткнул пальцем в стол.

— И не нужно выглядеть умнее, чем надо. Это важно. Слишком умных люди вроде Потапова совсем не любят. Им надо, чтобы человек был крепкий, полезный, но как будто чуть проще, чем есть на самом деле.

— Я понял.

— Ты, Ваня, умеешь себя правильно держать, — сказал Вахо. — Потому я тебя и держу близко. Ты не дергаешься. Не суетишься. Не бежишь вперед паровоза. Уголовная шелупонь так не умеет.

Он произнес это спокойно, почти лениво, но в голосе прозвучало настоящее презрение.

— Один сегодня клянется держать все в тайне, а завтра нажрется и язык распустит. Другой за бабу продастся. Третий ножом машет красиво не пойми зачем, а потом вытаскивай его с кичи. С такими только шуму много, а толку чуть. А у меня город. Цеха. Люди. Мне тут не вольница нужна. Мне нужны те, кто умеет молчать, ждать и делать. Такие, как ты и Саша.

Иван выдержал его взгляд.

— Потому вы и держите нас рядом, а не блатных.

— Конечно, — усмехнулся Вахо. — Блатные хороши, когда надо легенду поддержать, про общак не забыть и чтобы братва старой масти не вякала лишнего. Но строить с ними большое дело? Нет. Они живут вчерашним днем. Для них власть — это грязь. А я, может, в отличие от старых романтиков, понял простую вещь: кто не умеет использовать власть, того она сама использует во все щели.

Он сказал это уже без улыбки.

Иван знал, что Вахо говорит это не для красного словца. Это и было его главной силой. Он сумел выстроить в Энске не просто криминальную кормушку, а целую систему, где владелец подпольного цеха, кооператор, мент, снабженец, директор базы и нужный человек в исполкоме, могли работать не любя друг друга, не уважая, но в одном в одной связке, пока Вахо держал нити управления в своих руках. И это же было его слабым местом. Слишком многие, узнай они всю глубину этих связей, с удовольствием воткнули бы ему нож в спину и не только из зависти.

Вахо будто прочитал его мысль.

— Старые воры, — сказал он, вертя между пальцами сигарету, — до сих пор думают, что власть — это чума, и если до нее дотронуться, сам сгниешь. Пусть думают. Пока они на нарах сидят, да свои блатные песни поют, я целый город держу. Но и цена у этого своя — не малая. Потому ошибаться я не хочу. За ошибку можно ой как больно ответить…

Он затушил сигарету.

— А теперь скажи мне честно, Ваня, тебе самому от его слов где-то внутри приятно не стало?

Иван не изменился в лице.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Не захотелось своего куска побольше?

— Свой кусок берут тогда, когда сами решают, а не когда тебя в чужую схему сватают.

Вахо несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул.

— Хорошо ответил.

Иван пожал плечом.

— Как есть.

— Вот за это я тебя и люблю, — сказал Вахо. — Ты не святой, но и не мелкая сявка, которая забыв все, разинув пасть, кинется на кусок побольше. А святые мне и не нужны. От них толку ноль. Мне нужны люди, которые не боятся грязи, но сами в ней мордой не лежат.

Он откинулся назад и неожиданно спросил:

— Москва голову не кружит?

— Нет.

— А если закружит?

— Значит, вы это увидите раньше меня.

Вахо рассмеялся негромко, но искренне.

— Это правда.

Он налил себе еще минералки, отпил и уже другим тоном сказал:

— Ладно. Значит, так. С Потаповым будь аккуратным. Ты с ним разговариваешь, слушаешь, не споришь, но и не обещаешь лишнего. Пусть думает, что постепенно тебя уговаривает. Пусть сам дальше выставляется. Когда человек начинает верить, что уже почти выиграл схватку, он или ногу поставит плохо, или шею открывает.

— Понял.

— И смотри еще что. Он будет еще тебя фаловать. Если решит, что может оторвать тебя от меня, точно попробует. Не деньгами — так перспективой. Не перспективой — так важностью. Такие любят гладить человека по самолюбию.

— Я не поведусь.

— Я знаю, — сказал Вахо. — Но знать мало. Нужно еще и помнить об этом каждый раз, когда он будет тебе улыбаться.

Иван молча кивнул.

Повисла короткая пауза. Вахо взял грушу, надрезал ее маленьким ножом, но есть не стал. Посмотрел на ломтики, потом вдруг спросил:

— А ты сам как это все чувствуешь?

— Что именно?

— К чему все идет?

Иван чуть подумал.

— Это пока не удар, больше похоже на заход на удушение, неторопливое, медленное. Как удав. Окружить, обволочь и стиснуть, понемногу выжимая воздух…

Вахо улыбнулся одними глазами.

— Вот. Это уже похоже на настоящее понимание.

Он наконец взял кусочек груши, пожевал и добавил:

— Значит, делаем так. Ты так же будешь держать московское направление. Не дергаешься. Саше говоришь все, что считаешь нужным по этой линии.

— Понял.

— И еще, Ваня…

Иван поднял глаза.

— В схватке с таким противником нельзя самому раньше времени начинать злиться. Злой человек на ковре тяжелее дышит и хуже думает. А Потапов как раз этого и ждет. Что мы или испугаемся, или обидимся. Не надо ни того, ни другого. Пусть пока чувствует себя самым умным.

— Хорошо.

Вахо отложил нож и, чуть подавшись вперед, посмотрел на него уже почти по-домашнему, но глаза при этом остались холодные и внимательные.

— Ты мне нужен, Ваня. Не как мальчик на побегушках. И не как человек с крепкими кулаками. Таких-то, если сильно захотеть, найти можно. Ты мне нужен потому, что у тебя есть голова на плечах, ты умеешь держать удар и не болтаешь лишнего. Не испорть это в себе.

— Не испорчу.

— Вот и хорошо.

Он махнул рукой на стол.

— Теперь ешь. А то поговорили так, будто завтра война.

Иван все-таки взял кусок мяса.

Вахо наблюдал за ним уже вроде бы расслабленно, но Иван чувствовал, что разговор еще не закончен. Вахо не просто принял доклад. Он еще раз примерил его к месту, на котором держал. Проверил, не стал ли он уже слишком самостоятельным, не качнулся лив другую сторону. И, похоже, пока остался доволен.

— Завтра с утра, — сказал Вахо, вставая, — позвони Саше. Встретьтесь пообщайтесь на эту тему. Чтобы он тоже понимал, как глубоко полез этот московский орел. И пусть пока никого не дергает. Суета здесь только навредит.

— Сделаю.

Иван тоже поднялся.

— Ладно, — сказал Вахо. — Иди. И передай своим вести себя потише, особенно в Москве. Там сейчас каждый второй уже думает, что кооперация — это свобода. А это не свобода. Это новый базар. И кто на нем первый зазевался, того сразу обчистят.

— Передам.

Он шагнул к двери, но Вахо окликнул его:

— Ваня.

Иван обернулся.

— Да?

Вахо секунду помолчал, будто выбирая, говорить или нет. Потом сказал просто:

— Я не люблю, когда мои люди молчат о важном. Но еще больше не люблю, когда мне врут. Ты сегодня не врал. Это хорошо.

Иван выдержал его взгляд.

— Я понял.

— Вот и иди.

На даче стояла тишина, если не считать щебета птиц в саду. Из дома пахло лекарствами, крепким чаем и топившимся недавно камином. Вика поднялась на веранду и, не дожидаясь, пока ей откроют, вошла сама. Она здесь бывала столько раз, что церемониться не считала нужным.

— Деда! — крикнула она уже из прихожей. — Если ты опять притворяешься немощным старцем, я тебя сегодня разоблачу окончательно.

Из глубины дома донесся неторопливый голос:

— Уже… боюсь.

Она улыбнулась. Голос после удара у него так и остался чуть тяжелее прежнего, слова выходили не так легко, как раньше, но в самой интонации силы было по-прежнему больше, чем у многих здоровых.

Вика сняла туфли, привычно сунула ноги в «свои тапочки», которые держали на даче специально для нее, и вошла в большую комнату.

Виктор Петрович сидел у окна в глубоком кресле, укрытый пледом до колен. Рядом на низком столике стояла чашка с давно остывшим чаем, и тут же лежали очки и раскрытая книга. Лицо похудело после болезни, правая щека немного осунулась, но глаза были все те же — живые и внимательные.

Увидев внучку, он чуть приподнял бровь.

— Ну вот. Приехала… наконец. Я уж думал, ты меня решила навещать только… по большим праздникам.

— Не начинай, — сказала Вика, подошла, наклонилась и осторожно поцеловала его в висок. — Я и так знаю, что я бессовестная.

— Это хорошо, — буркнул дед. — Когда человек хотя бы знает, что он бессовестный, с ним легче.

— А где бабушка? — Поинтересовалась Вика, переводя тему разговора — Неужели, она в кои-то веки, решила оставить тебя одного и выбраться с дачи?

— Пришлось, — развел руками дед. — Нужно кое-что оформить по документам, так что она сегодня с утра уехала на пару дней в город. Хорошо, что соседу по даче как раз нужно было в Москву, так что, он ее и отвез прямо к дому.

— Значит, ты тут остался один на хозяйстве?

— Ну, да, теперь я тут за главного. — кивнул дед.

Вика села напротив, закинула ногу на ногу и несколько секунд просто смотрела на деда. Он тоже молчал, разглядывая ее лицо.

— Что? — наконец спросила она.

— Ничего. Смотрю. У тебя лицо… не то.

— Это комплимент или диагноз?

— Пока не решил.

Она усмехнулась.

— У тебя сегодня речь лучше.

— У меня… все лучше. Кроме характера. Он, по-моему, стал еще хуже. Твоя бабушка мне каждый день об этом говорит.

— Не ври. Характер у тебя всегда был мерзкий.

— А у тебя? — с усмешкой спросил он.

— У меня прекрасный.

— Вот именно это… меня и тревожит.

Несколько секунд оба молчали. Потом дед медленно потянулся к чашке, но Вика опередила его, сама налила свежего чая из стоявшего на столике термоса и протянула.

— Держи.

— Спасибо, — сказал он и, взяв чашку, добавил: — Когда ты вот так за мной ухаживаешь, я начинаю подозревать, что тебе что-то нужно.

— Деда, мне от тебя всегда что-то нужно.

— Это я уже понял… лет двадцать назад.

Она не улыбнулась. И он это заметил сразу.

Поставил чашку обратно.

— Ну? — спросил он уже внимательнее. — Выкладывай. Что случилось?

Вика отвела глаза к окну, потом снова посмотрела на него.

— Я хочу поговорить с тобой об Иване.

Дед не ответил сразу. Только едва заметно сдвинул брови, как человек, который услышал ровно то, чего ожидал, но все равно не рад.

— Конечно, — сказал он наконец. — Рано или поздно до этого должно было дойти.

— Не надо вот этого тона.

— Какого?

— Как будто ты заранее знаешь, что я скажу, и уже со мной не согласен.

Он чуть пожал плечом.

— Я не знаю, что ты скажешь. Я знаю только, о ком пойдет речь. Этого уже достаточно, чтобы… насторожиться.

Вика медленно выдохнула.

— Ты навел о нем справки.

— Да.

— И, конечно, тебе не понравилось.

— Не все.

— Он воевал в Афганистане. — Вика подалась вперед. — Это тебя не смущает. Он сидел по ложному обвинению. Это, я думаю, тебя тоже не особенно смущает. Тебя смущает его работа.

Дед поднял на нее взгляд.

— Да.

— Потому что для тебя любой, кто занимается коммерцией, а не служит Родине, уже автоматически плохой человек?

— Нет, — сказал он спокойно. — Потому, что я слишком хорошо знаю, то, что ты сейчас мягко назвала коммерцией, не всегда таковой является.

Она закусила губу, но промолчала.

Виктор Петрович продолжил медленно, подбирая слова:

— Слушай меня внимательно, Вика. Меня не пугает, что твой Иван… сильный человек. Меня не пугает, что он умеет за себя постоять. И не пугает, что ему в жизни уже ломали хребет. Он снова встал и пошел вперед. Таких я как раз понимаю лучше других. Меня настораживает нечто иное… Что он крутится в не до конца понятных мне мутных схемах. Я понимаю, что у нас сейчас другое время, что многое разрешили… Но есть определенные вопросики к его роду занятий и кругам, в которых он обретается.

— Да какие там мутные схемы? — возразила Вика. — Он просто работает.

— На кого?

— На себя. На своих. На людей, которым доверяет.

— Среди его круга знакомств есть очень неприятные люди, — тихо напомнил дед.

— Сейчас такое время, — ответила она почти сразу, слишком быстро. — Ты сам это лучше меня знаешь. Все меняется. Все трещит. Те, кто хочет жить честно и прямо, очень часто оказываются либо внизу, либо в дураках. А такие, как Иван, хотя бы умеют держать удар и отвечать за тех, кто рядом.

Дед слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Ты сейчас защищаешь его передо мной, или убеждаешь сама себя?

Вика зло сверкнула глазами.

— И то и другое.

Он кивнул.

— Это уже ближе к правде.

Она встала, прошлась до окна и обратно.

— Ты его не знаешь.

— А ты? — спросил дед. — Ты хорошо его знаешь?

Вика остановилась.

— Достаточно.

— А я думаю, нет… пока нет.

— Деда, — сказала она уже тише, но жестче, — я уже не маленькая девочка. Мне не нужен гладкий и красивый мальчик из хорошей семьи, который будет красиво говорить о принципах, а потом его слова окажутся ни к чему ни обязывающей болтовней, когда станет трудно. Мне нужен мужчина. Настоящий. Такой, который будет рядом и на которого можно опереться. С кем рядом будет хорошо и надежно. Сейчас время идет именно к этому. И именно такие, как Иван, в нем надежны.

Старик долго смотрел на нее снизу вверх. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

— Надежным был Юра, — сказал он.

Она замерла. Будто получила внезапный удар.

— Не надо, — сказала она.

— Почему?

— Потому, что это нечестно с твоей стороны.

— Чем?

Вика повернулась к нему. В глазах уже стояла злость — не истерическая, а старая, накопленная.

— Потому, что это ты его засунул туда, откуда он не может вернуться. Потому, что Юра отказался от меня, от нормальной жизни, от дома, от своей страны. Из-за каких-то своих непонятных опасений, которые он даже объяснить мне толком не захотел. И ты сейчас ставишь мне это в пример?

Дед помолчал. На секунду прикрыл глаза, будто пережидая не ее слова, а боль в голове. Потом открыл снова.

— Нет, — сказал он тихо. — Я не ставлю тебе это в пример. Я просто говорю, что ты не права.

— В чем именно?

— В том, что называешь это отказом.

Она горько усмехнулась.

— А как это еще назвать?

— Защитой, — ответил он.

Вика не выдержала и шагнула к нему ближе.

— Защитой? Не спрашивая меня? Не оставляя мне выбора? Не объясняя ничего? Это тоже, по-твоему, защита?

— Да, — сказал дед.

Она смотрела на него несколько секунд в полном молчании.

— Тогда это очень удобная мужская защита, — сказала она наконец. — Сделать больно, оттолкнуть и назвать это заботой.

Виктор Петрович не отвел глаз.

— Возможно. Но от этого она не перестает быть защитой.

— Он мог хотя бы попробовать мне объяснить.

— Не мог.

— Почему? — почти выкрикнула она.

Дед ответил не сразу. Потом сказал очень спокойно:

— Потому что знает, что есть то, чего не объяснишь и не расскажешь. А если даже попытаешься, то просто втянешь человека, которому доверился в большие неприятности… А он этого не хотел.

— Ты сейчас говоришь точно так же, как Иван.

— Вот видишь, если два настолько разных человека говорят одно и то же, то к этому стоит прислушаться. — усмехнулся дед.

Вика отвернулась. Подошла к окну и обхватила себя руками. В комнате стало совсем тихо.

— Он мог хотя бы… — начала она и замолчала.

— Что?

— Хотя бы не решать за меня.

— Мог, — согласился дед. — И в этом я тебя понимаю. Но ты сейчас говоришь как женщина, которой больно. А он тогда действовал как мужчина, который увидел опасность и решил резать по живому.

Она обернулась резко.

— А Иван, значит, не режет?

На этот раз пауза вышла длиннее.

— Пока нет, — сказал дед.

— Вот именно.

— Пока, Вика.

Она медленно вернулась и снова села, но уже не так свободно, как вначале. Села прямо, сжав ладони на колене.

— Ты не одобряешь его.

— Нет.

— Совсем?

— Как человека — пока не знаю. Как твой выбор — не одобряю.

— Почему?

— Потому, что мир, в котором он сейчас живет, имеет дурное свойство затягивать даже сильных.

— А Юрин мир, значит, был лучше? — резко спросила она.

Дед усмехнулся уголком рта.

— Нет. Просто он был… другой. Юра и сейчас для меня загадка. Но в нем с самого начала чувствовался правильный стержень. Парень, который смог сделать очень многое и просто растворился, не требуя ничего, кроме возможности быть самим собой…

— Красиво сказал.

— Я старый, мне можно.

Вика впервые за разговор слабо улыбнулась, но сразу погасла снова.

— Ты думаешь, я не понимаю, кто такой Иван? — спросила она тихо. — Думаешь, я не вижу, что вокруг него не простые люди? Я вижу. Я просто… — она запнулась, — я вижу и другое. Он не пустой. Не слабый. У него есть честь, и он не врет в главном. Рядом с ним иногда бывает непросто, зато я чувствую себя желанной и любимой…

Дед долго смотрел на нее.

— Это уже серьезный разговор, — сказал он наконец.

— А ты думал, я играю?

— Нет. Я как раз вижу, что не играешь.

Он осторожно переставил чашку на столик и чуть подался вперед.

— Хорошо. Тогда слушай меня так же серьезно. Я не благословляю эти отношения. Но и запрещать тебе ничего не стану. Поздно. Да и бесполезно.

— Спасибо и на этом.

— Не ерничай.

— Стараюсь.

— Плохо стараешься.

Она опустила глаза. Дед продолжил:

— Я против не потому, что он «плохой». А потому, что такие люди редко принадлежат только себе. У них всегда за спиной чужие дела, чужие долги, чужая кровь, чужие обязательства. И те, кто рядом с ним, тоже могут оказаться втянутыми во все это.

Вика молчала.

— И все-таки, — сказал дед после паузы, — если уж ты решила идти в эту сторону, то лучше мне увидеть его самому.

Она подняла голову.

— Что?

— Привези его сюда.

— Ты хочешь с ним поговорить?

— Да.

— Как генерал?

— Нет. Как человек, который очень любит свою внучку и слишком хорошо знает цену мужской надежности.

Вика смотрела на него недоверчиво.

— И что, ты обещаешь не сожрать его заживо?

— Смотря как он будет держаться, — сухо сказал дед.

Она не выдержала и тихо рассмеялась.

— Бедный Иван.

— Вот не надо его жалеть. Если он действительно такой надежный, как ты говоришь, то переживет встречу с больным стариком.

Вика покачала головой.

— Ты невозможный человек.

— Это точь в точь слова твоей бабушки.

Она встала, подошла к нему и присела на подлокотник кресла.

— Ты правда хочешь его увидеть?

— Да.

— Хорошо. Я попробую.

Дед кивнул, потом вдруг сказал уже тише:

— И еще, Вика.

— Что?

— Не путай опору с заменой.

Она нахмурилась.

— Это ты о чем?

— О том, что иногда после потери одного сильного человека, женщина хватается за другого не потому, что любит, а потому что боится пустоты.

Вика медленно поднялась с подлокотника и посмотрела на него сверху вниз.

— Я не хватаюсь, — сказала она.

— Я и не сказал, что хватаешься. Я сказал — не путай.

Она помолчала. Потом очень спокойно ответила:

— Хорошо. Не перепутаю.

И он понял, что на сегодня сказал достаточно.

После Кубы море стало другим. Берег остался за кормой, там же осталась сладкая липкая пыль Сьенфуэгоса и бар с русской речью за соседним столом. Жизнь снова сузилась до палубы, трюмов, гула машин и качки. Днем все время съедала работа. Ночью часто не давали покоя мысли.

Мы шли в океане уже несколько суток. Погода стояла ровная, без сильного волнения. Теплый ветер, длинная ровная волна, тяжелое дыхание корпуса, скрип металла в темноте. Судно жило в своем ритме. Люди тоже понемногу стали понятней.

Рамон держал палубу в кулаке. Матео оставался Матео — немногословным, сухим, иногда язвительным и резким. Чино после бара стал меньше скалиться в открытую, но злобу не забыл. Тигре наоборот, после той ночи смотрел на меня уже не как на лишнего, а как на человека, которого стоит учитывать в каких то своих раскладах.

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что на таком корыте опаснее всего быть пустым местом. Плохо — потому что, как только тебя начинают учитывать, тебя начинают и использовать.

В тот вечер у меня была ночная вахта на палубе. После ужина Рамон послал нас с Тигре проверить крепление брезента в носовой части и еще раз пройти по лебедкам — после дневной качки что-то начало подстукивать на правом борту. Работа не сложная. Тянул влажный ветер. Небо было чистое, звезды висели густо, почти по-тропически ярко, и от этого море казалось еще темнее.

Мы молча закончили с брезентом. Потом Тигре присел на кнехт, достал пачку вытащил сигатету и закурил, кивнув мне:

— Сядь.

Я сел рядом, но чуть в стороне. Он затянулся, и протянул мне пачку. Я отказался, покачав гловой. Несколько секунд мы просто молчали, глядя, как в темноте у форштевня расходится фосфорный след.

— Ты тогда в баре все правильно сделал, — сказал он наконец, не глядя на меня.

— Ты уже это говорил.

— Еще раз говорю.

— Ладно.

Он хмыкнул.

— Не любишь, когда тебя хвалят?

— Не люблю, когда к похвале что-то привязано.

Тигре повернул ко мне голову. В темноте его лицо выглядело жестче, чем днем: скулы, тяжелый рот, узкие глаза.

— Умный?

— Моментами.

Он снова затянулся.

— Поэтому и говорю с тобой, а не с Чино и не с теми двумя идиотами из машинного.

Я ничего не ответил. Ветер шел справа, тянул сигаретный дым мне в лицо. С кормы доносился равномерный железный гул — машина работала ровно, уверенно. Вахта на мостике жила своей отдельной жизнью. До нас никому не было дела.

— Есть одна непыльная работка в Одессе, — ровно сказал Тигре.

Вот оно. Я ждал чего-то подобного еще с той ночи на Кубе. Слишком уж быстро у него изменился взгляд. Просто на уважение не похоже. Такие без расчета не откровенничают

— Какая? — спросил я, прекрасно зная, что никакой «работки» выполнять не буду.

— Спокойная. И хорошо оплачивается.

— Это не ответ.

— Это начало.

Он выбросил окурок за борт. Красная точка мелькнула, и исчезла в черной воде.

— Ты парень спокойный, — продолжил он. — Не пьешь как свинья. Рот держишь закрытым. Не трус. И думаешь раньше, чем машешь руками. Таких на судах мало.

— И?

— И мне нужен именно такой.

Я чуть усмехнулся.

— Ты меня сейчас нанимаешь, или сватаешь?

Он не улыбнулся.

— Не шути. Я серьезно.

— Я тоже.

Тигре немного помолчал. Потом сказал пониженным голосом:

— На борту есть товар. Не корабельный. Не для команды. Нужно, чтобы в Одессе его вынесли через контроль и передали человеку на берегу.

— Контрабанда?

— Да.

— Что за товар?

Он посмотрел прямо.

— Белый.

Я молчал.

— Порошок, — добавил он уже без обиняков. — Хороший. Чистый. Немного. Для такого объема тебе и в штаны прятать не придется.

Я не шевельнулся.

— Две тысячи долларов, — сказал Тигре. — Твои. Сразу после передачи.

Неплохо. Для его мира это огромные деньги. Для парня на палубе старого сухогруза — вообще кусок другой жизни. За такие деньги многие здесь и мать бы продали, не то, что пару пакетов с порошком отнести на берег.

Тигре внимательно следил за моим лицом. Ждал. Видимо, привык к тому, что люди сначала пугаются, потом прикидывают, а потом торгуются. Я спросил.

— Почему я?

Он будто ждал этого вопроса.

— Потому что ты не крыса, как Чино. Потому, что не болтун. Потому, что не похож на конченного наркомана или портовую мразь. Потому, что умеешь держать себя в руках. И потому, что я после Кубы понял: если дело начнет пахнуть кровью, ты сначала подумаешь, а не начнешь сразу резать воздух.

— Красиво раскладываешь.

— Как есть.

— А сам чего не несешь?

— Потому, что рожей не вышел, — сухо сказал он. — И потому что иногда лучше, когда товар идет не через того, кто его везет, а через другого, от кого никто не ждет.

Логика в этом была. Не без дыр, но была. Значит, схема уже отработанная, контакт в Одессе есть, канал существует давно. И меня в него сейчас пытаются воткнуть как новую, чистую прокладку. Я посмотрел в черную воду за бортом.

— Нет, — отвечаю качая головой.

Он не понял сразу.

— Что?

— Нет. Я в этом не участвую.

Тигре прищурился.

— Ты, кажется, не расслышал сумму.

— Расслышал.

— Две тысячи.

— Хоть пять.

Он помолчал. По лицу было видно: сначала решил, что я ломаюсь.

— Боишься? — спросил он.

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

Я повернул к нему голову.

— Я с наркотой не работаю.

Он смотрел на меня секунды три. Потом коротко хмыкнул.

— Принципы?

— Да.

— На этом корыте?

— Везде.

Тигре скривил рот, как будто попробовал что-то горькое.

— Ты странный, Санчо.

— Ты не первый, кто мне это говорит.

— Две тысячи — большие деньги.

— Для кого как.

— Для тебя тоже.

— Может быть.

Он начал раздражаться. Не бурно, а глубоко, как человек, который редко слышит отказ в таком деле и теперь не понимает, что это: гордость, страх или просто дурь.

— Слушай, — сказал он уже жестче. — Если ты переживаешь, то это не дети в подворотне нюхать будут. У них на это бабла не хватит. Это для богатеньких и испорченных. Тебе надо будет только донести и отдать. Все.

— Тем более нет.

— Почему?

— Потому что мне плевать, кому оно пойдет. Сам товар — дерьмо. И я в этом дерьме участвовать не буду.

Тигре какое-то время молчал. Волна мягко ударила в борт, судно чуть качнуло. Где-то на корме лязгнуло железо.

— Ты сейчас, кажется, забыл, с кем разговариваешь, — сказал он тихо.

— Нет. Я как раз очень хорошо это помню.

— И все равно отказываешь?

— Да.

Он усмехнулся. Но без веселья.

— Знаешь, за что я тебя после бара зауважал? Даже не за то, что ты все там остановил, а за то, что не дрогнул когда на тебя надавили. А теперь думаю, может, ты просто дурак.

— Может быть.

— Или играешь в чистенького, а на самом клейма поставить негде.

— Я не чистенький. Просто не работаю с наркотой.

Он покачал головой. Потом достал новую сигарету, закурил, сделал две быстрые затяжки и сказал уже почти спокойно.

— Хорошо. Нет — значит нет. Насильно мил не будешь.

Это прозвучало слишком легко. Значит, настоящая часть разговора только начиналась.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Но теперь слушай внимательно. То, что я тебе сказал, не должно уйти дальше этого железа.

Он постучал костяшкой пальца по кнехту.

— Ни Рамону. Ни Матео. Ни Чино. Вообще никому. Если этот разговор хоть где-то всплывет, я первым делом подумаю на тебя. И тогда уже без обид.

Я смотрел на него молча.

— Без обид, понял? — жестче повторил он.

— Понял.

— Слово?

— Я не стучу. Но и второй раз с таким предложением ко мне не подходи.

Он чуть сузил глаза.

— Это уже похоже на совет.

— Это похоже на границу.

Несколько секунд мы сидели в полной тишине. Потом Тигре затянулся, встал и стряхнул пепел за борт.

— Ладно, Санчо. Будем считать, что разговора не было.

— Хорошо.

— Очень надеюсь, что ты умеешь забывать.

— Умею.

— Посмотрим.

Он пошел первым, не оглядываясь. Я поднялся следом. Мы вместе дошли до носовой лебедки, еще раз проверили крепление, потом разошлись: он вниз, в надстройку, я дальше по палубе, завершать обход.

Но разговор не закончился. Он просто на время был отложен. Я шел вдоль борта, машинально проверяя глазом талрепы, крепление, воду в шпигатах, а сам уже понимал простую вещь: Тигре только что не «проявил доверие». Он только что положил мне в карман тяжелый камень. Теперь я знал лишнее. А люди вроде него не любят, когда лишнее знание остается лежать в чужой голове без пользы.

У трапа на полуюте мелькнула тень. Чино. Он стоял внизу, в проеме двери, будто просто вышел поссать или подышать. Но слишком уж внимательно посмотрел в мою сторону. Даже в полумраке было видно его тонкое, крысиное лицо.

Значит, не только мы с Тигре бодрствуем этой ночью. Чино еще раз кинул взгляд, сплюнул за борт и скрылся внутри. Я закончил обход, расписался в журнале у вахтенного и только потом спустился в каюту.

Там было душно. Иллюминатор приоткрыт на палец, но толку от этого почти никакого. Матео уже спал, тихо посвистывая носом. Чино лежал на спине и, кажется, тоже спал. Только Тигре сидел на нижней койке у стола, без майки, в одних шортах, и точил нож маленьким камнем.

Он не поднял головы, когда я вошел. Я разделся, лег и закинул руки под голову. Камень тихо шуршал о сталь. Шурх. Шурх. Шурх.

Потом Тигре наконец сказал в темноту.

— Бывает так, Санчо, что человек делает глупость не потому, что плохой. А потому, что сует нос не туда куда нужно.

— Бывает, — ответил я.

— Главное — вовремя понять.

— Главное — не перепутать глупость с принципом.

Камень остановился. Тишина стала гуще. Потом Тигре снова начал точить нож.

— Спи, — сказал он после паузы. — Завтра будет много работы.

Я молча закрыл глаза, но сон не шел.

За переборкой гудела машина. Судно ровно, шло через черную воду. Где-то над нами на палубе стукнула плохо закрепленная железка. От сахара, впитавшегося в одежду и матрасы еще на Кубе, в каюте все еще стоял сладковатый сухой дух.

Я лежал и думал о двух вещах сразу. О том, что до дома оставалось уже не так много. И о том, что сегодня ночью я, возможно, получил себе на голову еще одну проблему. Отказ от легких денег такие, как Тигре, прощают редко. А отказ от наркотического груза — еще реже. Потому, что тут дело уже не в деньгах. Тут дело в лишнем свидетеле.

Я открыл глаза и посмотрел в темноту. Чино, кажется, еще не спал. Это было слышно по дыханию. Тигре тоже. Очень может быть, что с этой ночи на корабле началась настоящая охота. И снова встает вопрос. Ударить превентивно самому, чтобы не дать ударить другим, или спокойно ждать, пока они начнут первыми.

Вечная проблема соразмерного ответа. Ударь я тогда в поместье у дона Альберто первым, оставь за собой только трупы, и мне не пришлось бы возвращаться туда второй раз. Но, кем бы я тогда стал? Чем лучше чем они? А сейчас я лучше? Наверное. Именно потому, что задаю себе такие вопросы, а не спешу решить проблему доступным мне радикальным способом.

До Одессы и пункта выгрузки, оставалось уже совсем немного. Это чувствовалось даже не по приборам и не по расчетам в штурманской, а по самим людям. На всем судне появился тот особый настрой, который всегда бывает в конце рейса. Вроде все работают, ходят на вахты, драят, крутят, таскают, чинят, но мыслями люди уже совсем не здесь. Один думает о женщинах на берегу, другой о кабаке где можно как следует нарезаться, третий о том, как не попасться на таможне с лишним барахлом, четвертый кому и что должен отдать на берегу.

Я это чувствовал тоже. Только, в отличии от остальных, там впереди, за серым горизонтом, действительно был мой дом. Дом, где меня не было уже больше двух лет. Что еще меня ждет на той стороне? Сердце радовалось и замирало в ожидании.

И чем ближе мы подходили к Одессе, тем яснее я понимал — с корабля надо уходить сразу и тихо. Идти обычным путем через досмотровых нельзя. Риск слишком велик. В случае провала все, что я так долго тащил через Панаму, Кубу и Атлантику, может накрыться медным тазом уже у самой цели. А меня, как контрабандиста ждет тюрьма…

После того разговора с Тигре, я стал еще осторожнее. Он внешне никак не изменился. Работал, как и раньше, молчал, иногда коротко бросал пару слов, но я уже видел, внутри у него бегают какие то свои неприятные для меня мыслишки. И Чино, сучонок, тоже стал крутиться рядом слишком уж часто. Он не лез ко мне в открытую, не подкусывал, как раньше, но иногда я ловил на себе его быстрый крысиный взгляд. Такой бывает у мелких тварей, когда они уже что-то знают, или что-то задумали.

На третий день после нашего разговора атмосфера на борту начала ощутимо меняться в худшую сторону. Сначала я почувствовал это на камбузе за завтраком. Обычно Тигре ел быстро и молча, не разглядывая никого, будто вокруг вообще пусто. А тут сидел с чашкой черного, как мазут, кофе, почти не ел и смотрел не в тарелку, а куда-то мимо людей. Чино напротив, был слишком оживлен. Что-то шепнул одному из машинных, потом другому, потом, заметив мой взгляд, сразу уткнулся в свою тарелку и сделал вид, что все, как всегда.

Потом Тигре дважды уходил вниз в трюмную часть, хотя ему там в это время делать было нечего. А ближе к вечеру, я увидел, как он возвращается от носовой части с выражением, как у пса, который не нашел свою любимую сахарную косточку.

На палубе в тот день работали все. После Босфора, судно шло уже северней. Воздух стал не таким знойным и липким, как в Атлантике и Средиземном море, и от этого дышалось легче. Мы подтягивали кое-где крепления, перепроверяли укрытия, драили, смывали старую грязь и сахарную пыль, которая, казалось, уже навсегда въелась в щели и металл. Рамон был в обычном своем состоянии — сухой, злой, собранный. Но даже он заметил, что на судне что-то не так.

Чино! — злобно рявкнул он с полуюта. — Ты чего сегодня крутишься по палубе, как таракан на камбузе?

Чино тут же изобразил оскорбленную невинность, буркнул что-то вроде «sí, boatswain» и принялся остервенело драить кнехт.

Вечером я стоял у борта, когда из тени надстройки вышел Матео. Он остановился рядом, неторопливо достал из кармана сигареты и зажигалку. Закурил, с удовольствием сделав несколько неторопливых затяжек. Постоял немного смотря на воду, а потом негромко сказал.

— Сегодня на борту дурной день.

— Почему? — интересуюсь у него.

Он пожал плечами.

— Чую. Что-то носится в воздухе, не очень хорошее.

— Из-за чего?

— Если бы знал, сказал бы иначе, — ответил он. — А так только чую. Когда люди начинают прятать глаза и лишний раз ни с кем не шутят, значит где-то уже завелась беда.

После этого он ушел, а через пару минут появился Тигре. Не подошел ко мне, не заговорил, просто встал у другого борта и долго смотрел на носовую часть. Потом медленно перевел взгляд на меня. Ничего не сказал и ушел вниз. Вот тогда я понял точно что-то точно случилось.

Утром все стало яснее. На судне не орали, не бегали, не устраивали обысков, но скрытое напряжение уже чувствовалось кожей. Чино ходил с лицом человека, который знает чужую тайну и ждет, когда она рванет. Один из матросов из машинной команды дважды поднимался на палубу без дела и слишком уж внимательно оглядывал носовые ящики. Тигре со мной почти не разговаривал.

Рамон тоже это заметил. После обеда он поймал Тигре на проходе и коротко спросил

— У тебя что, яйца перекрутило? Второй день рожа как после похорон.

— Все нормально, — неохотно ответил тот.

— Не ври мне, — спокойно сказал Рамон. — Когда у человека все нормально, он не смотрит на людей так, будто мысленно уже выбирает, кого первым резать.

Тигре промолчал. Рамон постоял, подождал секунду и ушел. Не потому, что поверил. А потому, что понял: если захочет — скажет сам, а если не скажет, значит пока лезть не время.

Ближе к вечеру меня отправили на нос — проверить крепление пары бочек и пройтись по мелочи вдоль лееров. Работа минут на двадцать. Когда я закончил и уже возвращался, увидел внизу, у одного из служебных закутков, Тигре и Чино.

Они меня не видели. Чино говорил быстро, вполголоса, своим шипящим голоском. Из обрывков я услышал только.

— … после того разговора…

— … кто еще мог…

— … он тихий, но я же видел…

Тигре слушал, не перебивая. Потом коротко бросил.

— Закрой пасть

И Чино сразу замолчал. Но не потому, что испугался. Скорее потому, что уже сказал главное Я пошел дальше так, будто ничего не заметил. Теперь картина складывалась. Что-то пропало. Не общее, не корабельное. Их. Личное. И меня уже начали примерять к этой пропаже.

Логика у Тигре была простая и оттого очень опасная. Я знаю про его товар. Я отказался. Я не пью и не болтаю. И главное — я на корабле новый. У меня нет своей команды. Меня удобно обвинить. А если потом утопить — еще удобнее. Кроме Рамона за меня никто не вступится. Но если все сделать тихо, то и боцман не защитит.

Вечером, когда уже смеркалось, я в очередной раз убедился, что дело серьезное. Тигре сам полез в носовую часть и минут десять ковырялся там один. Вернулся с таким лицом, что у меня уже не осталось сомнений. Пропажа не выдуманная. Он реально не нашел то, что должно было лежать на месте. За ужином он почти ничего не ел.

Чино сидел рядом, осторожно жрал и молчал, как крыса, которая знает, где лежит вкусный сыр, но пока делает вид, что это ей не нужно и она вообще не голодна. Один раз он все же посмотрел на меня — быстро, исподлобья, и тут же отвел глаза. Вот это и было самое говорящее.

Крыса внутри уже радовалась. После ужина, я нарочно не ушел сразу. Посидел, выпил воды, дал всем возможность разойтись. Не хотелось самому делать лишних движений в тот момент, когда вокруг тебя уже, возможно, начинают стягивать сети.

Но долго тянуть не пришлось. Когда я вышел в коридор, Тигре уже ждал. Стоял у переборки, руки в карманах шорт, лицо каменное.

— Пойдем, — сказал он.

Не спросил. Не предложил. Просто сказал. Я пожал плечами.

— Пойдем.

Мы поднялись на палубу. Вечер был тихий. Море катило длинную темно-синюю волну, воздух пах железом и солью. Где-то в стороне надсадно работала лебедка, кто-то ругнулся снизу, потом опять стало тихо.

Тигре остановился у носовой надстройки, там, где нас не было видно с мостика. Посмотрел на меня в упор.

— У меня пропал товар, Санчо.

Вот и все. Без прелюдий.

Я кивнул.

— Сочувствую.

— Не умничай.

— Я и не умничаю. Действительно сочувствую.

Он шагнул ближе.

— После того, что я тебе рассказал, пропал один пакет. Из хорошего места. Туда никто случайно не залезет.

— Значит, кто-то не случайно залез.

— Неслучайно — Кивнув согласился Тигре и уперся в меня взглядом — И я думаю, что это ты.

Я выдержал его взгляд.

— Нет.

— Не слишком ли быстро отвечаешь? — усмехнулся Тигре

— Потому, что ответ простой и не требует раздумий. — твердо говорю в ответ.

Тигре скривил рот.

— Ты знал, что на борту есть белый товар. Ты отказался. Потом, видно, решил подумать лучше. Или решил, что сам с ним что-то сделаешь в Одессе.

— Нет.

— Я тебе не верю.

— Это твое право. — пожимаю плечами.

Он замолчал. Потом сказал уже тише:

— Верни пакет. И все закончится.

Вот здесь уже было интересно. Значит, он еще не до конца решил, что меня надо резать. Пока еще оставлял щель: отдай — и, может быть, останешься жив. Только проблема в том, что я не брал и отдавать мне было нечего.

— Мне нечего возвращать, — так и сказал я.

Он смотрел долго.

— Я тебе в последний раз говорю по-хорошему.

— И я тебе в последний раз говорю спокойно — я ничего не брал.

— Ты не понимаешь, Санчо, — тихо сказал Тигре. — Это не просто деньги. Это чужие деньги, очень серьезных людей. Там люди с той стороны ждут свое. И если товар не найдется, кто-то должен будет заплатить. А я очень не люблю платить за чужую жадность.

— Тогда ищи там, где жадность действительно есть.

Он сразу понял намек.

— На Чино думаешь?

— Я ничего не думаю вслух, — ответил ему. — В отличие от некоторых…

Лицо у него чуть дернулось. Значит, мысль такая у него в голове мелькала. Но пока не укладывалась. Чино был свой. Крыса, но своя. А я чужой. Чужого обвинять всегда легче.

— Ты опасно играешь, — сказал Тигре.

— Я просто не даю тебе вешать на меня чужое дерьмо.

Он подошел еще ближе. Я даже почувствовал резкий запах его пота.

— Слушай меня внимательно, Санчо. До Одессы осталось немного. Если к тому моменту пакет не найдется, я разберусь с тобой. Без свидетелей. Без шума. И никто на этом корыте не удивится, если ты ночью поскользнешься и уйдешь с разбитой головой за борт. Понял?

— Понял.

— Хорошо понял?

— Очень хорошо.

— Тогда думай и решай быстрее.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Я остался стоять у переборки и смотреть в темнеющее море. Вот теперь все стало окончательно просто. Мне не нужно было больше гадать, как они ко мне относятся. Не нужно было строить иллюзий. Не нужно было ждать, пока ситуация сама как-то рассосется. Ничего не рассосется. Нужно уйти с этого корыта раньше, чем Тигре решит, что время разговоров кончилось.

К утру следующего дня воздух изменился. Это сложно объяснить человеку, который никогда не подходил к родному берегу после долгого пути. Сначала ничего особенного вроде не происходит. То же самое море, та же качка, тот же гул машины, и та же палуба под ногами. Но потом, в воздухе внезапно появляется что-то свое. Даже не запах, а лишь намек на запах. Неясный, слабый, но хорошо узнаваемый. Будто издалека до тебя дотягивается чужая еще пока земля, на которую ты скоро ступишь ногами.

Я это почувствовал еще до рассвета. Вышел на палубу пораньше, будто просто подышать, а сам долго стоял у борта и смотрел вперед, в серую, едва просветлевшую мглу. Волна здесь уже была другая. Ветер тоже изменился.

Почти пришли. К завтраку это знали уже все. На судне всегда чувствуется, когда земля близко. Даже если никто ничего не говорит. Начинают чаще вылезать на палубу, без дела смотреть вперед, лишний раз поправлять одежду, нервно хохмить. Машинные — и те высовывались наверх чаще обычного.

Чино сегодня вообще крутился как заводная юла. Мельтешил то тут, то там, подходил к людям, шептался, кидал взгляды. Тигре, наоборот, стал еще тише и суше. После вчерашнего разговора он на меня почти не смотрел, но я прекрасно понимал, что это хуже открытой вражды. Когда такие, как он, перестают сверлить тебя глазами, значит решение у них внутри уже созрело.

Ближе к полудню на горизонте появилась береговая полоса. Сначала просто далекая темная черта на горизонте. Потом над ней начали проступать какие-то пятна, башни кранов, тонкие мачты, неясная городская дымка. А еще позже стали различимы суда. Много. Танкер, несколько сухогрузов, что-то пассажирское, пара мелких судов. Все это стояло на серой воде вразброс, но при этом было ясно: мы подходим к большому порту.

К Одессе. Меня от одного этого слова изнутри аж дернуло. Одесса. Родная земля. Свой язык. Свои люди, вывески, очереди, визгливые тетки на рынке, бабки торгующие стаканчиками семечек, пьяненькие мужики с бутылками портвешка, шумные грузчики, пивные с местным колоритом. Все свое, такое родное, почти уже забытое, но все же сидящее глубоко в памяти.

На мостик поднялся капитан. Потом пришел старпом. Началась обычная предпортовая суета. Сигналы, переговоры, беготня, подкрашенная внешней деловитостью. Но довольно быстро стало понятно — сразу к причалу нас не поведут. Очередь. Оформление бумаг. Вечно занятый диспетчер. Порт забит, все как везде. Мне это только на руку.

К вечеру мы встали на внешний рейд. Я ждал этого, и все равно смотрел на берег жадно, как мальчишка на сладости на витрине магазина. Вокруг тянулись огни. Берег был уже не полосой, а длинной цепью желтоватых точек, редкими яркими пятнами, красными огнями на кранах. Над водой стоял глухой портовый гул, доносившийся даже сюда: низкие гудки, лязг, редкий металлический звон, будто где-то за черной водой работал огромный, не до конца видимый механизм.

Судно тяжело легло на якорь. Сначала короткая команда с мостика, потом вибрация по корпусу, потом глухое железное дрожание цепи, от которого вся носовая часть будто бы на секунду напряглась. Я стоял у рейлинга и смотрел вперед, пока «Мар Карибе», наконец не замерла, чуть подаваясь на волне и разворачиваясь носом к ветру и течению.

Берег теперь был виден очень хорошо. Не рукой подать, конечно. Несколько километров. Четыре, может пять. Я остался на палубе дольше, чем надо. Делал вид, что смотрю на огни, а сам оценивал все по-настоящему. Где берег ниже. Где больше темных пятен без застройки. Как идет ветер. Как ложится волна. Где стоят другие суда. Нет ли рядом катеров. Где можно будет уйти с курса фонарей, если на борту после моего исчезновения начнется шум. Я запоминал, укладывая схему у себя в голове. Предстоял самый сложный — финальный этап возвращения, и здесь нельзя было ошибиться.

Изначальным моим планом было уйти с корабля тихо и именно морем с дальнего рейда. Официальный выход через таможню мне заказан по определению. У меня с собой больше ста тысяч долларов. Риск, что поймают почти стопроцентный. Таможня в Союзе работает как нужно и надеяться на авось глупо. Если бы не это, то можно было бы просто выйти как все в увольнение и тихо раствориться на одесских улочках.

Пять километров до берега ночью, в теплой июльской воде, я проплыву. Это не Миссисипи в декабре. Да, будет не просто. Ну, а когда мне в этой жизни что-то давалось просто? Все приходится буквально выгрызать у судьбы зубами. И возвращение домой здесь не исключение. Не триумфальное с цветами, фанфарами и красной ковровой дорожкой, а тихое, незаметное. Войти и затаиться. Обжиться, подумать и только потом действовать дальше…

У меня уже собран береговой комплект. Непромокаемая сумка, куда я сложил специально купленные вещи, чтобы не выделяться на берегу среди обычных советских граждан. Сумку с вещами я уже незаметно вынес в «боцманку» и спрятал в хламе. Деньги из тайника заберу в самый последний момент. Они у меня упакованы хорошо, и должны без проблем перенести ночной пятикилометровый заплыв.

Уходить нужно обязательно уже этой ночью. Завтра нас могут поставить под разгрузку и время будет упущено. Да и, судя по обстановке в коллективе, это будет лучшим решением.

Что над моей головой сгущаются тучи, я понял окончательно, когда за ужином Чино слишком уж быстро замолчал при моем появлении, а Тигре даже не поднял головы, только спросил у кого-то из своих:

— Ночью кто на палубе?

Спокойно спросил, как между делом. Но я услышал. И он услышал, что я услышал. Ни один из нас на другого не посмотрел. Время разговоров закончилось.

После ужина Рамон дал обычные распоряжения: не жрать ром как свиньи, не шататься где не надо, утром быть живыми и на ногах. Завтра ожидается тяжелый день. Потом будет время расслабиться. А пока, не дай бог, если кто-то позволит себе лишнего… Говорил он как всегда, но я уже видел — и он тоже чувствует что-то неладное. Просто пока не понимает, что именно. Или делает вид, что не понимает. На таких судах, лишнее знание иногда опаснее незнания.

Я спустился в каюту, лег на койку и минут десять просто слушал корабль, выгоняя все лишние мысли и настраиваясь на предстоящее. На рейде судно живет иначе. Машина уже не тянет судно вперед, только вспомогательные механизмы работают ровно и глухо. Волна подхватывает корпус мягче. Скрип другой. Паузы между звуками длиннее. В такой тишине каждый шаг в коридоре слышится более отчетливо.

Потом я задремал и проснулся как от толчка — без пятнадцати минут два. Глянул на часы. Не вставая, помассировал лицо, руки, ноги, потом несколько раз до отказа напряг все мышцы, приводя тело в тонус. Сел на своей койке. Потянулся и неторопливо обул кроссовки. Я вел себя максимально обыденно. Если кто в каюте не спит, пусть думают, что мне приспичило в гальюн.

Встаю и немного шаркая ногами, как со сна бреду к двери. Не смотрю на соседей по каюте. Нужно быть максимально расслабленным, чтобы ни у кого не возбудить подозрений. Выхожу в коридор и на самом деле первым делом иду в гальюн. Там быстро плескаю водой на лицо, смывая остатки сна и еще раз, быстро разминаю все тело, готовясь к действию. Чувствую как кровь быстрей пошла по телу. Адреналин от задуманного уже пьянит мозг чувством опасности. Хочется сделать все быстрее и пройти этот этап. Сознательно сосредотачиваюсь на дыхании и замедляю себя. Спешка сейчас вообще не нужна.

Выхожу из гальюна. Осматриваюсь. Вроде все чисто. Вместо каюты иду на палубу. Ну типа захотелось мне посмотреть на звезды.

Снаружи, некоторое время просто стою, прислушиваясь. Если не считать звуки работающего порта, и мерный плеск волн о борт — все тихо. Неторопливо иду в «боцманку», и, загодя подобранной железкой, вскрываю простенький замок.

Включаю припасенный маленький электрический фонарик. Шарю им в темноте. Вот оно! Подпираю дверь тяжелым ящиком. Вытаскиваю из хлама заранее положенную туда непромокаемую сумку с вещами. И кладу ее прямо на ящик. Потом, вытащив из ящика отвертку и зажав ее в зубах, карабкаюсь по стеллажу. Быстро откручиваю винты крышки закрывающей вентиляционное отверстие. Пояс с деньгами на месте. Ставлю крышку обратно, прихватив парой винтов.

Спускаюсь вниз. Поднимаю майку, зажимаю ее зубами и тщательно обматываю пояс вокруг тела, застегивая на специально пришитые пуговки, чтобы не слетел в воде. Заправляю майку в шорты, чтобы скрыть пояс. Подхватываю сумку с вещами и, перекинув ее через тело наискосок, максимально затягиваю ремень крепления, чтобы она плотно сидела на теле и не болталась. Несколько раз подпрыгиваю и двигаю руками. Вроде все держится, двигаться не мешает и ничего не гремит. Теперь осталось выйти на палубу и незаметно спрыгнуть в море.

Отодвигаю ящик от двери и открываю ее выходя на палубу. И сразу же вижу четыре тени, полукольцом обступившие выход. Подловили суки! Угадываю по габаритам Тигре и Чино. Двое других кажется из машинных. У Чино и у одного из машинных в руках большие ножи. Делаю шаг назад.

— Так-так, — насмешливо цедит Тигре — кажется у нас тут завелась помойная крыса, что шарит по чужим нычкам.

Понимаю, что не стоит, но все же даю им шанс.

— Дайте дорогу — тихо, но с явной угрозой, говорю ему.

Периферийным зрением отслеживаю движения всей четверки. Самые опасные здесь Чино и машинный с ножами. У других они тоже могут быть, но пока не вижу.

— Покажи, что в сумке — требует Тигре и протягивает руку. — Давай ее сюда.

Тигре стоит спокойно, он уверен в себе. Конечно же, их четверо, и у них, по крайней мере, двое с ножами. А я один и без оружия.

— Ладно.

Делаю вид, что подчиняюсь, и собираюсь снять с тела сумку, но, внезапно, хватаю Тигре за протянутую за сумкой руку и, сделав резкий рывок на себя, подсекаю ногой, швыряя его на машинного. Тигре в полете своей массивной тушей сшибает подельника с ножом и они оба летят на палубу.

— Получи, козел! — шипит Чино и делает быстрый взмах ножом в мою сторону.

Отбить не успеваю, только рву тело назад. Лезвие все равно краешком цепляет левое плечо, обжигая резкой болью. Второй машинный сразу же пытается ударить меня кулаком. Ныряю под бьющую руку и сделав зацеп ногой, толкаю его на Чино. Машинный летит на палубу.

Чино ловко отскакивает назад, пропуская падающее тело мимо и снова пытается атаковать ножом. Он уже не размахивает им из стороны в сторону, а бьет на поражение, тычком в живот. Слышу шум сзади и понимаю, что там Тигре и еще один. Они, скорее всего, уже оправились от падения, и сейчас атакуют.

Быстро иду вперед, прямо на удар Чино, сбивая его руку с ножом в сторону. Сразу прихватываю ее своей левой и с ходу врезаюсь правым локтем ему в лицо. Делаю скрутку корпусом и Чино, роняя нож, летит вниз.

Пока вожусь с ним, получаю мощный удар ногой по спине сзади. Меня сильно бросает вперед. Чуть не падая, делаю по инерции пару шагов, и выстреливаю пяткой правой ноги назад. Попадаю по кому-то, отшвыривая его от себя.

Нет времени смотреть кто там. Просто рвусь к борту и прыгаю, пытаясь перелететь через поручни. Кто-то хватает за сумку на спине. Нога скользит по палубе, и я не перелетаю чисто, а воткнувшись, в поручни неуклюже переваливаюсь через них. Сильно бьюсь боком о холодный метал. Мгновения беспорядочного полета и вхожу в воду. Не чисто. От удара о поручни, меня развернуло в воздухе.

Удар о поверхность вышиб из меня воздух, как хороший мидл-кик по печени. В нос и рот полезла соленая горечь морской воды. На секунду я вообще не понял, где верх, где низ, только темная тяжесть воды навалилась со всех сторон. Бок, которым я саданулся о поручни, вспыхнул тупой горячей болью. Левое плечо, полоснутое ножом Чино, омытое соленой водой резануло так, будто кто-то прошелся по ране наждаком.

Определился с направлением. Иду вверх. Наконец, я вынырнул на поверхность жадно, с хрипом, хватая воздух широко разявленным ртом.

Позади, над темной громадой судна, уже метались крики. Кто-то орал по-испански. Кто-то матюгнулся. Сверху мелькнул узкий луч фонаря, и круг света пробежал по черной воде и ушел в сторону. Я сразу нырнул снова, не глубоко, а ровно настолько, чтобы меня нельзя было увидеть сверху, потом вынырнул уже дальше и, отплевываясь, начал работать руками и ногами.

Не быстро. Главное сейчас не рвать темп и не спешить. Не ломиться как испуганная волками скотина с пастбища. Не дать сердцу уйти в молотилово, а дыханию сбиться. Паника убивает в воде не хуже ножа.

Раз. Два. Выдох в воду. Вдох короткий, через рот. Раз. Два. Выдох.

Я заставил себя смотреть не назад на корабль с мечущимися по палубе людьми, а вперед. Там, далеко, виднелась только цепочка огней и густая черная масса между ними. Свой берег. Родной. Но если начать думать о нем слишком настойчиво, можно сорваться в дурной, жадный темп, и тогда мышцы забьются раньше времени. А у меня еще рана и сильный ушиб ребер. О этом тоже не стоит сейчас думать. Все это потом на берегу…

Сумка сильно мешала. Я это понял почти сразу. Она держалась как надо, но все равно, тормозила меня, тянула плечо и ломала ритм. Хотелось одной рукой поправить ее, перевесить, поддернуть выше, но я не стал. Любое лишнее движение сейчас было в минус. Пусть сидит как сидит. Лишь бы не ушла.

Я перевернулся на спину, дал себе несколько секунд отдыха. Черное небо над головой. Мигающие звезды. Далекий желтый пояс берега. Корабль с которого я ушел уже просто темная горбатая туша с несколькими огнями. Криков почти не слышно. Хорошо. Значит, или не видят меня, или уже поняли, что с борта сейчас ничего не сделать.

Я снова перевернулся на грудь и пошел ровным, длинным кролем. Бок ныл с каждым движением. Не острой болью. Тупой, мерзкой, глубокой. С такой болью тело не кричит, а все время тихо шепчет — остановись, передохни, не надо так спешить. Я отключил эту мысль, как выключают надоевшее радио. Просто отодвинул в сторону.

Плечо жгло сильнее. Там было проще — порез не глубокий, кровь уже смыло, а соль только немного кусалась в ране. Это терпимо. Дышать. Считать. Не думать о расстоянии, не думать о береге и о том, что будет дальше. Плыть, считая гребки. Это просто работа.

Я уже не раз проходил через такое. Не точь в точь, но подобное. Когда кусок слишком большой, его нельзя глотать целиком. Надо резать на маленькие кусочки. Не «доплыть до берега», а «держать темп до следующего вдоха». Не «еще пять километров», а «еще сто гребков». Потом еще сто. Потом еще… Маленькие цели всегда проще и понятней чем большие. Выполнил маленькую цель, получил удовольствие и пошел к следующей. Так мозг не ломается, а получает удовольствие от достигнутого результата.

Я считал гребки. После первой сотни — дыхание устоялось, мышцы разогрелись и руки пошли ровнее. После второй — согрелось все тело, и вода уже не казалась чужой. После третьей — я начал чувствовать волну. Она шла не в лоб, а чуть сбоку, с длинным мягким подъемом. Это было хорошо. Не шторм. Не прибой, который бьет как кувалда. С такой волной можно жить.

Иногда я, отдыхая, снова переворачивался на спину, неспешно работал ногами и тупо смотрел на звездное небо. Потом, снова ложился на грудь и плыл, считая гребки.

Берег приближался очень медленно. Почти издевательски медленно. Но все же он приближался. Огни уже начали дробиться и разбиваться на группы. Где-то правее лежала более яркая полоса порта. Туда мне не надо. Там свет, люди, патрули, бетон, причалы. Мне нужен был глухой кусок. Темный. Пустой. Такой, где можно выползти как морская тварь, а не как человек.

Слева, дальше от основного света, берег выглядел более располагающе к моим целям. Темные пятна, провалы, редкие огоньки наверху. Похоже на обрывистую полосу. Хорошо. Туда и держим путь.

Я работал руками и ногами уже почти машинально. В какой-то момент вдруг ясно понял, что устал по-настоящему. Не просто «тяжело плыть», а именно смертельно устал. Все же за последний год я прилично подсдал. Плечи налились свинцом. Бедра начали тупо гореть. Сумка резала ремнем ключицу. В голове на секунду мелькнула очень дурная мысль — лечь на спину и просто полежать на воде подольше.

Я тут же ее задавил. Полежать можно будет, уже на берегу. Не сейчас. Снова выдох. Вдох. Раз. Два. Раз. Два. Потом берег стал уже не абстрактной черной линией, а реальностью. Он разросся и навис. Я увидел его отчетливо. Темный склон. Где-то наверху редкие огни. Внизу — рваная, почти черная полоса. И камни. Большие, лежащие на кромке, куда набегала волна. Не пляж в обычном курортном смысле. Не песчаная полоса. А дикий кусок берега, на который днем, может, и вылезают купальщики, но ночью там делать нечего никому.

Отлично. Я замедлился и начал думать. Тут уже нужны не сила и выносливость. Тут уже нужен точный расчет. Волны шли сериями. Длинный подъем, потом сброс, потом еще один. Между камнями белела пена. Если полезть дуриком, можно приложиться башкой о скалу и на этом все закончится. Значит, не лезем. Ждем, пока волна сама вынесет.

Я завис чуть дальше прибоя, ловя ритм. Одна волна — мимо. Вторая — тоже. Третья пришла шире и больше. Вот она. Я подался вместе с ней к линии прибоя. Волна мягко подхватила, подняла, понесла. Я увидел прямо перед собой мокрый темный камень, блестящий как мокрая спина тюленя. Выставил руки, подтянул корпус и в последний момент почти упал на камень грудью.

Меня шмякнуло о скалу жестко, но терпимо. Отчаянно цепляюсь за скользкий камень сдирая ногти. Следующая волна тут же ударила сзади, вбила меня выше, снимая кожу с ладоней и коленей, но зато помогла. Я снова вцепился в камень как краб и пару секунд просто лежал на нем, тяжело дыша, пока вода с шумом не схлынула обратно. Все. Я был на берегу.

Встал не сразу. Это было бы глупо. Сначала пополз, перевалился выше, за гребень, в темную щель между валунами, куда уже не доставала прямая волна. Там сел на корточки, прислонившись спиной к холодному камню, и несколько секунд просто дышал.

Воздух здесь был другим. Береговым. Сырым. С резким привкусом водорослей, мокрого известняка и чего-то городского, едва уловимого даже здесь. Родина пахла не духами. Родина пахла обычной нормальной жизнью.

Я заставил себя не расслабляться. Перебрался подальше от линии прибоя. Сначала — осмотр. Левое плечо. Порез есть, но кровь уже не идет. Края раны разошлись слабо, значит, ничего страшного. Бок — хуже. Я задрал мокрую майку и, даже в темноте, рукой понял: там здоровенная наливающаяся шишка, ссадина и, скорее всего, завтра будет фиолетовый блин на полкорпуса. Но ребра, кажется, целы. Дышать больно, но не режет. Жить можно.

Снял сумку, проверил застежки. Все на месте. Потом быстро разделся, стараясь не дрожать от ветра и адреналинового отходняка. Мокрые шорты, майка, все это тут же потянуло холодом. Снял пояс с деньгами.

Из сумки достал вещи: полотенце, простые темные джинсы, рубашку, носки, кроссовки. Первым делом как следует обтерся полотенцем. Потом оделся быстро, без суеты. Натянул джинсы, надел рубашку потом носки и кроссовки. В сухой одежде сразу чувствуешь себя человеком, а не выброшенной на камни морской тварью.

Мокрое шмотье я запихнул в сумку. Потом просушу. Пояс с деньгами пока туда же. Потом осторожно выглянул из-за камня. Пляж — если это вообще можно назвать пляжем, был совершенно пустым. Темнота, валуны, узкая черная полоса воды, шорох прибоя. Теперь, мне нужно дождаться покуда не начнет рассветать и сделать еще пару важных дел.

Чино лежал на койке одетым и, время от времени, трогал языком шатающийся зуб. Во рту у него до сих пор стоял мерзкий вкус крови. Верхняя губа сильно распухла, левая щека налилась так, что глаз открывался не до конца. Санчо врезал ему этой ночью локтем так, будто не бил человека, а выбивал клин из доски. Сукин сын! Чтоб он сдох, падла.

Судно уже становилось под разгрузку. Снаружи, временами глухо лязгало железо, кричали на палубе, скрипели лебедки. Иногда сверху доносились резкие голоса. Один раз Чино ясно услышал голос Рамона. Второй — Тигре. Говорили быстро, зло. Потом кто-то с размаху хлопнул дверью.

Чино осторожно усмехнулся и тут же поморщился от боли. Тигре сейчас бесился. И было из-за чего. Новенький ушел. Причем ушел у него из рук, да еще и красиво хлопнув дверью напоследок. Теперь, можно было сколько угодно рассказывать, что Санчо, мол, вор, крыса и вообще чужой. Но факт оставался фактом: Тигре упустил крысу. Не удержал у себя под носом, на своем же борту. Для таких, как он, это хуже, чем просто пропажа пакета с товаром.

Чино снова осторожно потрогал языком зуб и сплюнул в тряпку. Санчо он ненавидел уже спокойно. Без прежней горячки. Он ненавидел его даже не за тот удар в баре. И не за сегодняшнюю ночную драку. А за то, как тот появился на корабле весь такой, собранный, уверенный, в себе. Не лебезил, не просил, не пил с ними на равных. Он будто смотрел на них сверху вниз, даже не стараясь этого особо скрывать.

Теперь не будет смотреть. Он осторожно повернул голову к переборке у своей койки. Снаружи ничего не было видно, но Чино и так знал, что за ней. В пустоте, между листами железа и обшивкой, лежит пакет. Небольшой. Плотно замотанный. Там, где его никто не найдет без точного знания. Не в старом тайнике, который уже все равно спалился, а в его собственном, тихом месте, куда он однажды сунулся от скуки, а потом приберег на будущее.

Вот и пригодилось. Он не собирался сбывать товар сразу. Он не дурак. Сначала нужно было переждать. Пусть Тигре побегает. Пусть побесится. Пусть попривыкнет к мысли, что Санчо ушел в море не с пустыми руками, а с его товаром. Когда все чуть осядет, можно будет уже тихо подумать, как аккуратно скинуть пакет уже на другом берегу и кому. Не самому, конечно. Только дураки так делают. Но нужные люди найдутся. На хороший кокаин в порту всегда найдутся желающие.

Главное, что все сложилось почти как надо. Санчо ушел. Тигре выставился перед всеми дураком. А пакет остался не в воде, а там, где ему и место. Чино снова усмехнулся одними разбитыми губами.

Если бы не этот удар, вообще было бы красиво. Вышел бы новенький из боцманки, Тигре с ребятами бы его прижали, пошарили по шмоткам, что-нибудь обязательно нашли бы. Ведь не зря он ночью полез в боцманку и вышел оттуда с сумкой. Значит, у него там точно было что-то очень важное. Забрали бы сумку, нож под ребро, и за борт. Даже пискнуть бы не успел.

Но и так вышло неплохо. Санчо или доплыл до берега, или сдох где-нибудь между рейдом и берегом, что скорее всего. В любом случае, обратно он уже не вернется.

Искать и заявлять о пропаже человека местным властям никто не станет. Себе дороже выйдет. Все как всегда скроют. Был человек и нету. Мало ли, может волной смыло, а можеть, сам головой тронулся и за борт спрыгнул…

В коридоре раздались чьи-то шаги. Чино сразу закрыл глаза и сделал вид что ему очень плохо. Он тут прохлаждается во время разгрузки не просто так, а потому что встать не может. Дверь приоткрылась. Кто-то заглянул. Не Тигре. Один из машинных.

— Спишь? — шепотом спросил тот.

Чино чуть приподнял веки.

— А что мне, плясать? — слабым голосом сказал он — Голова просто раскалывается.

Машинный криво усмехнулся.

— Тигре там наверху злой как собака.

— Ну и хрен с ним.

— Он думает, Санчо товар с собой утащил.

Чино равнодушно пожал плечами.

— Может, утащил. А скорее всего, он на дне уже лежит и рыб этим товаром кормит.

Машинный помолчал, потом сказал:

— Ладно, пойду я а то там Рамон зверствует, как с цепи сорвался. Тебя последними словами ругает, грозит оштрафовать

— Ага, иди — согласился Чино и добавил. — Пусть штрафует, сука…

Машинный хмыкнул и закрыл дверь. Чино остался один. Он долго смотрел в потолок. Все произошло правильно. Так, как и должно было случиться. На судне не любят чужих. Особенно таких чужих, которые слишком быстро начинают держаться как свои.

Он осторожно сунул руку под тонкий матрас, нащупал нож и успокоился. Потом убрал руку обратно. За переборкой снова закричали. Слов было не разобрать. Чино закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на удовлетворение. Пусть орет. Пусть Тигре ищет свою крысу в море.

Настоящая крыса лежала здесь. С разбитой мордой, шатающимся зубом и пакетом хорошего белого товара за тонкой железной стенкой у самой головы.

Незаметно начало рассветать. Сначала, просто ушла ночная чернота. Потом море стало не плещущей темной пустотой, а живой зеленоватой массой, тяжело ворочающейся у берега. Камни вокруг тоже начали проступать один за другим — мокрые, со скользкими зелеными потеками водорослей на боках. Слева по берегу, тускло желтели ночные огни. Воздух стал как-будто плотнее. Теперь в нем ясно чувствовались мокрый известняк, морская тина, и соль.

Я сидел на сумке за валуном, привалившись плечом к холодному камню, и ждал, пока совсем рассветет. Спешить было некуда, но и засиживаться тоже нельзя. Чем выше поднимется солнце, тем больше шансов, что сюда приползет какой-нибудь ранний купальщик, рыбак, бродячая собака, которая начнет меня облаивать, или просто придет шальной пацан с соседней дачи. Ночью это место казалось диким и пустым. Днем, оно уже могло стать совсем другим.

Я еще раз ощупал бок. Еще больно, но терпимо. Шишка налилась приличная. На плече порез тоже чувствуется, но кровь уже не идет. Ночью я не меньше двух часов потратил на внутреннюю работу. Прогнал большой небесный цикл, собрал горячий шар в дань-тяне, вымыл красноту и заглушил боль в плече и боку. К утру стало заметно легче. Теперь чувствовал себя гораздо лучше. Жить можно.

Главное, больше не подставляться. До города рукой подать, а у меня сейчас на теле в поясе столько денег, что за такую сумму могут не только чужака прирезать, но и родного отца продать.

Именно поэтому, первым делом мне нужен временный тайник. Я расстегнул рубашку, ремень на джинсах, потом пуговички на поясе и начал его разматывать. Пояс сидел плотно, только местами натер кожу. Пачки внутри были тугие, гладкие. Сам пояс еще чуть влажный, но это не критично. Упаковал я деньги хорошо. Пару тройку дней в земле, или в щели скалы, они точно переживут.

Я привел одежду в порядок и взяв сумку с вещами и деньгами пошел вдоль берега по камням, внимательно осматривая склон. На уровне прибоя прятать бесполезно и тупо. Нужно было место повыше, в складке скалы, куда надо специально пробираться, так чтобы туда без нужды никто не полез. А даже если захочет, то чтобы добраться было туда очень трудно ине всякому по силам.

Минут через десять нашел то, что искал. Чуть в стороне от места моего ночного выхода, метрах в трех с половиной над пляжем, скала давала косую трещину. Снизу ее почти не видно. Просто темный шов между камнями. Но если забраться справа по выступам, туда можно было дотянуться рукой. Внутри щель уходила глубже, чем казалось снаружи. Не пещера, конечно. Просто природный карман. Но для тайника — в самый раз.

Я оставил сумку внизу и поднялся по почти вертикальной стене осторожно, без суеты. Камень был сырой, местами скользкий, и один неверный шаг мог закончиться очень по-идиотски — сломанной ногой прямо у самого старта новой жизни. Добравшись до нужного места, я сперва сунул руку в щель почти по локоть. Сухо. Хорошо. Песка, мусора, следов воды нет. Еще лучше.

Снова спустился к сумке. Взял пояс плотно свернул и засунул в пакет, туда же — документы на Санчо Гомеса. Хорошенько замотал. Потом взял пакет в зубы и снова осторожно забрался к щели в скале. Протолкнул пакет в глубину кармана и сверху прикрыл плоским обломком камня, который лежал рядом на выступе. Не чтобы прямо намертво запечатать — так только лишние следы оставишь. А просто, чтобы случайный взгляд не увидел пакет, если кому-то придет в голову зачем-то сюда сунуться.

Потом спустился вниз и отошел на несколько метров. Критически осмотрел результат своих манипуляций. Ничего не заметно. Отлично. Значит, с этим решено.

Это временный тайник, так, чтобы перебиться, на несколько дней. Я хорошо это понимал. Ходить сюда часто нельзя. Прятать основной капитал в скале у моря дольше, чем нужно, — дурость. Но сейчас другого варианта не было. Тащить все с собой в город еще глупее. Там меня могли щупануть в транспорте, обчистить в толпе, а если совсем не повезет — принять милиционеры. Если при мне обнаружат такие деньги, тогда все. Считай приехали. В это время — это либо огромный срок, либо даже вышка.

Я вернулся за валун, где лежала сумка, и достал с шеи кожаный мешочек. Развязал шнурок. Вытащил запаянную в полиэтилен трубочку и разорвал ее зубами. Доллары внутри были в порядке. Ночной заплыв не повредил упаковку. Я выбрал две двадцатки, сложил вчетверо и убрал в отдельный внутренний карман сумки. Остальное вернул обратно в мешочек и снова повесил на шею, спрятав под рубашку.

Этого на первый заход хватит. Мне срочно нужны советские деньги. У меня ведь ни копья нет, ни поесть, ни на автобусе проехать, разве что только «зайцем», с угрозой быть пойманным бдительным контролером, ни снять комнату. Сорок долларов — сумма относительно небольшая, но для проверки людей и обстановки самое то. Если и кинут, то для меня это не смертельно. Если обменяют нормально — уже появится воздух и нужная связь. А дальше — видно будет.

Я еще раз посмотрел на море. Оно уже не казалось союзником. Ночью оно меня прикрыло и вынесло. Сейчас стало просто морем. Холодным, равнодушным и пустым. Судна на рейде с этого места видно не было, только где-то далеко торчали над линией воды неясные мачты и серые пятна корпусов.

Хватит прохлаждаться. Пора выдвигаться в город. Я закинул сумку на плечо, огляделся и начал искать выход наверх. Тропа нашлась не сразу. Не настоящая тропа, конечно, а просто место, где люди время от времени лазили с берега к обрыву и обратно. Земля была осыпавшаяся, с мелким каменным крошевом, сухой травой и кустами, цеплявшими за рукава. Поднявшись выше, я оглянулся.

Внизу лежал тот самый дикий кусок берега, куда меня ночью выкинуло море. Камни, пена, темная вода, все уже не страшное, а почти обычное. Если не знать, что здесь несколько часов назад вылез из моря человек с ножевым порезом, сотней тысяч долларов и колумбийскими документами на имя Санчо Гомеса — теми самыми, что Габриэль сделал мне больше года назад. Вспомнив о Габриэле, мысли автоматически перескочили на Паулину, и по сердцу снова резануло жесткой болью. Усилием воли я выгнал лишнее из головы и размеренно пошел вверх по тропинке.

Наверху оказалось проще. Низкий заборчик из скрученной на ржавых трубах проволоки, за ним чей то огородик с картошкой и помидорами. Узкая тропинка вьющаяся между кустами, потом грунтовка. За ней уже начиналась частная застройка. Заборы, из потемневших от временем досок, за ними покосившиеся домишки. За забором гавкнула собака. Послышался глухой звон ведра. Потом женский голос что-то сказал кому-то из дома. Слова я не разобрал, но даже не сами слова, а интонация ударила внутрь сильнее, чем море ночью.

Своя речь. Своя земля. Только расслабляться рано. Я сейчас здесь пока еще не свой, а чужой. Нужно время чтобы стать своим, раствориться и вжиться в эту жизнь заново.

Я одернул рубашку, поправил сумку на плече, проверил, как сидят джинсы и не слишком ли бросаются в глаза импортные кроссовки. Вроде нормально. Похож на курортника решившего побродить по незнакомому берегу. Таких летом в Одессе полно.

Я выбрал направление, где, по ощущениям, должна была быть дорога к городу, и пошел вперед. Без спешки. Как человек у которого все хорошо, и которому есть куда идти.

Тропинка быстро вывела меня к дороге, вдоль которой уже шла обычная утренняя жизнь. Впереди чадил черным дымом старенький зилок. Потом меня обогнал на велосипеде тощий старик в выцветшей майке, с тарахтящим на кочках бидоном, привязанным к багажнику. Навстречу прошли две женщины с сумками, о чем-то негромко разговаривая. Одна скользнула по мне равнодушным взглядом и тут же потеряла интерес. Это было хорошо. Чем меньше на тебе задерживаются чужие глаза, тем правильнее ты выглядишь. Я шел неспеша в прогулочном темпе. Спешащего человека легче выделить и запомнить. Медлительного тоже. А обычный, должен растворяться среди людей, как серый камень в пыли, среди десятков точно таких же камней.

Дорога постепенно вывела меня к более оживленному месту. Я вышел к пыльной трамвайной остановке. Рядом стоял голубой киоск «Союзпечати», еще закрытый по причине раннего времени. На самой остановке стояла пара мужиков в ожидании автобуса. Они курили и о чем то негромко разговаривали не обратив на меня ни малейшего внимания. Я встал рядом делая вид, что смотрю в сторону и незаметно прислушиваясь к их разговору. Ничего особенного. Они говорили о заводе и каком-то Петровиче, который требует гнать план и грозится лишить их премии. Обычные работяги спешащие не опоздать на первую смену.

Минут через пять подошел трамвай. Старый, дребезжащий, выкрашенный пополам желтым сверху и красным с низу, с грязными стеклами и сонной на вид вагоновожатой. Я дождался, пока первыми войдут мужики, и поднялся следом. Вагон был полупустым. Половина восьмого утра. В это время приличные люди в Одессе еще только просыпаются.

Я встал у окна и стал смотреть наружу. Трамвай шел в сторону Куликова поля. Я естественно не помнил трамвайные маршруты Одессы, но тут большого ума не требовалось. Знаменитый одесский Привоз — это именно то, что мне сейчас нужно.

Пока вагон гремел по рельсам, я заново вспоминал этот город. Одесса конца восьмидесятых была еще советской до мозга костей, но уже кое где, по сплошному монолиту социализма, разбегались трещины мелкой коммерции. На стенах висели еще выгоревшие лозунги. В на крышах зданий какие-то призывы жить лучше, провести в жизнь решения какого-то там съезда КПСС и смотреть в светлое завтра с оптимизмом. А рядом с этим шла совсем другая, настоящая жизнь: грузный кавказец неспешно выгружал из фургона ящики с фруктами и носил их в открытую дверь небольшого овощного магазина, босой пацан тащил здоровенный арбуз в авоське, мужики у пивной стояли с самого утра так, будто на работу им вообще было не надо.

Чем ближе к центру, тем больше становилось отдыхающих. Их можно было выделить сразу. По одежде, по походке, по общей расслабленности. Свои здесь двигались целенаправленно, зная куда им нужно. Своим нужно на работу или на учебу. Приезжие — наоборот, не торопятся, у них сначала завтрак, а потом на море на целый день. Для меня это было удобно. За местного я никак не сойду — фасон у меня не тот, а вот за отдыхающего вполне. Летом в таком городе потеряться в людском мессиве проще простого.

Я сошел у Куликова поля. Там уже все дышало по-настоящему большим городом. Простор площади, трамваи, люди, железнодорожный вокзал поблизости, и за всем этим — ощущение огромного транспортного узла, через который каждый день проходит черт знает сколько народу. Я постоял пару секунд, разглядывая набирающий силу поток, потом взял направление к вокзалу и двинулся дальше — на Привоз.

Мне было лучше идти пешком. Хотелось не просто попасть на рынок, а войти в него ногами, постепенно, чтобы еще на подступах прочувствовать обстановку. Город в таких местах всегда заранее подсказывает, куда ты идешь. И Одесса подсказала.

В сторону рынка поток был плотнее, люди шли с пустыми руками, и двигались бодро чтобы успеть купить нужное пораньше, пока не навалится летняя жара. Те кто шел обратно, двигались уже неспеша, нагруженные тяжелыми сумками. Время от времени, они ставили сумки на асфальт, чтобы немного передохнуть, а потом, снова подхватывали свой груз и медленно брели на остановку. Вскоре я почуял запах жаренных пирожков и услышал пока еще сдержанный, но нараставший по мере приближения к рынку людской гомон. Крики, торг, смешки, ругань, отрывистые вопросы, чье-то истеричное — «Мущщчина, вы куда без очереди лезете?». Почти театральный одесский выговор. Как же я всего этого давно уже не слышал.

Привоз. Его официальное название никогда и ни для кого не имело значения. Для людей он всегда был и оставался Привозом, и точка. Это одно из тех мест, где людское всегда стоит выше государственного и идеологического.

Я не спешил попасть внутрь рынка. Мне некуда торопиться. Для начала встал в сторонке, чтобы никому не мешать и стал присматриваться к окружающей обстановке.

У входа на рынок уже крутились мутные типы, которые ничего не продавали и не покупали. Это можно было понять немного присмотревшись к ним. Они слонялись, засунув руки в карманы, туда сюда, поглядывая на прохожих. Время от времени, эти парни пересекались, бросали друг другу пару коротких слов, и вновь погружались в толпу, разрезая ее как барракуда разрезает стадо сельди. Карманники, скупщики, фарца, мелкая приблатненная шваль — все тут было. Это не выпирало наружу слишком явно. Но человек, который никуда не спешит, имеет глаза и использует их по назначению, все может увидеть.

Я сразу решил для начала просто прогуляться по рынку и посмотреть и послушать. Никаких серьезных разговоров, никаких обменов. Только наблюдение и разведка. Несмотря на раннее утро, рынок уже работал вовсю.

В одном ряду старичок в очках и кепке тыкал скрюченным пальцем в спелые помидоры и спрашивал

— Ваши помидоры, таки уже хорошие, или потом дешевле будут?

В другом спорили о рыбе. И торговка с красным лицом доказывала покупательнице.

— Да що вы жалуетесь мне за эту рибу, мадам? Ну да, она живая, но не плавает. Почему? Да спит риба. Просто спит!

Дальше баба с прыщем на носу взвешивала толстой тетке синеватую курицу, а та ее едко спрашивала

— Так ви мне скажите, чем ви кормите своих курей? Я тоже хочу так похудеть.

Неподалеку небольшая компания мужиков, щелкая семечки и сплевывая шелуху прямо на асфальт, громко обсуждала начавшуюся в стране антиалкогольную компанию. Вот мимо прошмыгнул парнишка с хитрой мордой, он тащил в руках две банки с рыбными консервами и, как на мой взгляд, он их только что где-то спер. Стоявший неподалеку мент, проводил его ленивым взглядом и даже не чухнулся.

Это было хорошим знаком. Не потому, что мент плохой. А потому, что это место живет по своим правилам, и если ты не выделяешься и ведешь себя соответственно ты становишься здесь как бы своим.

Я медленно шел вдоль ряда, останавливался у прилавков, делал вид, что рассматриваю фрукты и ягоды, спрашивал цену и даже пробовал, а потом отходил. Если бы я даже захотел что-то купить, советских денег-то у меня не было. И этот вопрос нужно было решать побыстрее, а то в животе уже бушует целая буря, требуя закинуть туда что-нибудь питательное.

Меня интересовали люди. Не все, а определенный сорт. Мне нужны менялы и фарца. Одесса — это портовый город. Здесь полно иностранцев у которых есть валюта и импортный шмот. И здесь всегда можно найти людей, готовых поменять тебе отечественные деньги на импортные доллары, марки и фунты по вполне приличному, а не государственному курсу. Тут самое главное, не нарваться дуриком на жулика, или ментовскую подсадку. Но, на то у меня глаза чтобы смотреть, и голова чтобы думать.

Нужного мне типа я вычислил часа через полтора. Он стоял у края мясного ряда, и вроде бы просто курил и щурился на солнце. Невысокий, лысоватый, в светлой рубашке с коротким рукавом. Лицо обычное. Даже слишком обычное. Такие живут долго именно потому, что не запоминаются. Но его глаза работали. Не шарили, а именно работали. Он не продавал товар, зато успевал посмотреть на руки, обувь, часы, сумку, походку проходящих мимо людей. И при этом, он совсем не выглядел заинтересованным.

Я прошел мимо него один раз. Потом второй. На третий он уже понял, что я его срисовал и явно в нем заинтересован. Посмотрел на меня без вызова, но внимательно. Хорошо. Значит, не дурак. Я прошел мимо. Пока еще рано. Нужно еще немного понаблюдать со стороны.

Лысоватый не бегал за клиентами и не хватал их за руки. Это жирный плюс. Нужные люди его знали сами. Вот, к нему подошел высокий тип в импортных шмотках. Короткий разговор и они разошлись в разные стороны. Лысоватый появился на своем месте только через пятнадцать минут. Явно, сначала договорились, а потом у них была сделка в укромном месте. Потом какая-то тетка что-то тихо его спросила, но он только мотнул головой и отправил ее дальше. Один раз рядом мелькнул милицейский сержант, лысоватый даже головы не повернул. Либо привык, либо хорошо прикрыт. В обоих случаях — это показатель.

К моменту когда я решил, что узнал достаточно, солнце уже припекало всерьез. Рубашка прилипла к спине. Бок ныл, но терпимо. Плечо тоже немного напоминало о себе. Пора было переходить от наблюдения к первому контакту.

Слишком долгая осторожность тоже бросается в глаза. Человек, который ничего не делает, но слишком внимательно смотрит, рано или поздно, сам становится заметным. Я двинулся к лысоватому. Тот курил и ждал. Не меня, конечно. Возможность.

Останавливаюсь рядом, не смотря на него прямо, будто просто рассматриваю прилавок.

— Дядя, — говорю негромко, — А где здесь можно нормальных денег достать, если человек не хочет, чтобы его держали за идиота?

Он даже не шевельнулся сначала. Только выпустил дым через нос.

— Сильно умный?

— Ровно настолько, чтобы никому не рассказывать об этом.

Теперь он посмотрел на меня с большим интересом. На рубашку, на джинсы, на кроссовки, на лицо. Особенно на лицо. Задержался на глазах и сразу стал осторожнее.

— А сколько денег этому человеку надо? — спросил он уже другим тоном.

— Для начала немного.

— Это не разговор.

— А я пока и не разговариваю. Я только присматриваюсь.

Уголок его рта дрогнул.

— Ну, и к чему присмотрелся?

— Вижу, что ты человек серьезный.

— А если ты ошибся?

— Тогда я пойду дышать свежим воздухом дальше.

— Где ты нашел на привозе свежий воздух? Умник…

Он помолчал пару секунд. Потом отбросил окурок, растер его подошвой и сказал:

— Пройдись до арбузов. Там, у дальнего ряда, просто постой. Если не передумаешь тогда и поговорим.

Я молча кивнул и пошел, не оглядываясь.

У рядов с арбузами я встал так, чтобы видеть и проход между рядами, и мясной ряд сбоку. Прислонился плечом к столбу навеса, сумку не снимал. Со стороны выгляжу как обычный приезжий, которому жарко и скучно. Зато внутри у меня сжатая пружина. В случае проблем с ментами, у меня с собой валюта и никаких документов. Попасться будет полным провалом.

Ждать пришлось минут десять. За это время я просмотрел несколько забавных рыночных сценок. Сначала мимо меня какой то тощий загорелый пацан прокатил в тележке своего сверстника, который, увидев мой заинтересованный взгляд, тут же показал язык едва не достав до веснушчатого носа. После я слушал как усатый мужик в мятом костюме, спорил с теткой насчет цены на треснувший арбуз. Потом уставшая и злая мамаша протащила мимо меня истошно орущего карапуза лет трех на вид.

Наконец, рядом оказался тот самый лысоватый. Просто возник сбоку, будто шел мимо и остановился прикурить. В руках у него уже была другая сигарета.

— Ну? — не глядя на меня, спросил он. — Чего тебе надо, умник?

— Для начала — поменять немного.

— Немного — это сколько?

— Сорок.

Он едва заметно дернул щекой.

— Мелочь.

— Мне хватит.

Он чуть повернул голову, посмотрел на меня краем глаза.

— Ты откуда такой взялся?

— Из тех же ворот, что и весь народ.

— Смешно. А если серьезно?

— А тебе не все равно дядя? Я же к тебе не в родственники набиваюсь и на постой не прошусь.

— Ладно, — сказал он. — Пошли.

Мы сначала прошли мимо рядов с фруктами, потом свернули в боковой проход, где уже не было такого плотного людского месива и сильно пахло квашенной капустой. Еще один поворот — и мы оказались у глухой стены с облупленной известкой, где стояли пустые овощные лотки и валялись сломанные ящики.

У стены уже курил молодой, конопатый парень лет двадцати, в полосатой рубашке навыпуск. Не уголовная рожа, а так — мелкий подручный. Но глаза настороженные. На меня он глянул быстро и профессионально. Потом отвел взгляд.

Значит, этот на подхвате. То ли чтобы предупредить, то ли чтобы, если что, поднять шум.

Лысоватый встал напротив.

— Показывай.

— Сначала курс.

— Четыре.

Я даже не улыбнулся.

— Нет дядя, ищи другого дурака.

Он пожал плечами.

— Ищу. Но пока здесь стоишь только ты.

— Значит, пойду погуляю еще.

Сказал и уже чуть двинулся вбок, будто собираюсь уходить. Не демонстративно. Просто констатирую, что разговор не состоялся.

Он остановил:

— Не суетись. Давай за четыре с полтиной.

— Пять.

— А губа не треснет?

— Нет. У меня станок для закатки губ хороший.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я приблизительно понимал ход его мыслей. Перед ним молодой парень, по виду не лох и битый жизнью. Не жмется, не вертится, не торгуется. Просто обозначил цифру и уперся.

— С каких это пор ты здесь курс назначаешь? — спросил он.

— С тех пор, как ты хочешь заработать на мне слишком много.

Конопатый тихо хмыкнул, будто кашлянул. Лысоватый не обернулся на него. Только еще раз посмотрел мне в глаза. Дольше, чем раньше. Вот тут и произошел перелом.

Он понял, что я не сдам назад, а упускать клиента не хотелось.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пять.

— По рукам.

— Не радуйся, — Ворчливо буркнул он. — Просто я сегодня добрый.

— Значит, мне повезло.

— Может, и так.

Я не стал тянуть. Достал из внутреннего кармана сумки две скрученные в трубочку двадцатки. Не сразу сунул ему в руку. Сначала сам развернул, показал и только потом передал.

Он взял купюры аккуратно. Не суетясь. Разровнял. Посмотрел одну на свет, потом так же вторую. Потер большим пальцем край, будто проверяя бумагу на ощупь. Потом передал конопатому.

Тот тоже глянул, быстро, но со знанием дела.

— Нормальные, — сказал вполголоса.

— Вижу, что нормальные, — отрезал лысоватый.

Он полез под рубашку, достал тонкий поясной кошель, расстегнул. Деньги у него были разложены по-деловому по номиналу так, чтобы быстро отсчитать и быстро спрятать. Выдернул пачку трешек, пятерок, десяток. Помедлил. Я специально молчал. Пусть сам считает.

Он отсчитал двести рублей. Положил на старый деревянный ящик между нами.

— Считай.

Я взял, пересчитал не торопясь. Деньги были затертые, разномастные, но нормальные. Мне и не нужен был банковский вид. Мне нужна была покупательная способность.

— Нормально, — говорю ему.

— А ты думал, я тебя на рвань разведу?

— Думал, попробуешь. — смотрю в глаза и ухмыляюсь.

Он усмехнулся уже открыто.

— А ты, значит, не дал бы?

— Не дал бы. — со значением подтверждаю, и спокойно смотрю в глаза.

Повисла короткая пауза.

Важный момент. Вот здесь и решается, разойдетесь вы навсегда, или останется возможность подойти еще раз.

Он сам ее оставил.

— Если еще понадобится, — сказал он, убирая доллары, — по рынку не бегай и язык не распускай. Придешь к точке после обеда. Если меня не будет подожди. Если долго нет… ну значит, не судьба.

— Понял.

— И с чужими не пробуй. Тут не все такие терпеливые.

— Верю.

Он посмотрел на сумку у меня на плече.

— Курортник, значит?

— Почти.

— Вид у тебя не курортный и рожа слишком наглая.

— Значит, плохо отдыхаю.

Конопатый опять хмыкнул, уже не скрываясь.

Лысоватый на этот раз обернулся на него.

— А ты чего веселый, Леня? Тебе кто-то анекдот рассказал?

Тот сразу сделал серьезное лицо.

— Да нет, Семеныч.

Ага. Значит, Семеныч. Буду знать. Я сунул основную часть денег во внутренний карман сумки. Застегнул молнию. Оставил только пятьдесят рублей разными купюрами, положив деньги в карман рубашки.

Семеныч это заметил и одобрил молча. Только коротко кивнул, как человек, который увидел грамотное движение.

— Залетный фраер, — сказал он ухмыляясь.

— На время.

— А на время — это до чего?

— Пока не надоест.

— Или пока не прижмут?

Я посмотрел на него спокойно.

— А за что прижимать простого курортника?

Он выдержал мой взгляд и опять стал осторожнее. Не потому что испугался. Почуял, что перед ним не обычная шпана и не турист, а кто-то посерьезней.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Только не мельтеши тут долго. Здесь крутится полно ментовских.

— Не люблю. — кривлюсь, входя в роль.

Пусть думает, что просчитал меня правильно.

— Понимаю. — Семеныч разводит руками.

Я развернулся и ушел не прощаясь и не оглядываясь. В таких делах лишняя вежливость только мешает.

Сто пятьдесят рублей лежали в сумке, еще полтинник в кармане рубашки. Не так много, но и в то же время, очень даже немало. На первое время хватит с головой. Поесть. Спокойно проехать на транспорте не боясь конролера. Снять комнату. Прикупить нужную мелочь. Осмотреться внимательно еще раз, уже без удавки на шее. Главное — теперь у меня появились не просто советские деньги. У меня появилась первая рабочая связь в этом городе. Семеныч — это не просто про валюту… Рабочая связь — часто важнее денег.

С Привоза я уходил уже не пустым. С удовольствием перекусил в местной забегаловке, поев борща и макароны с котлетой, шлифанув это сверху компотом из сухофруктов. Давно забытый вкус. Кое чего прикупил по необходимости. Советских денег у меня было не так много, но после утренней пустоты они уже ощущались почти как броня. Не настоящая, конечно. Так, тонкая жестянка против кухонного ножа. Но все же это лучше, чем ничего. Теперь можно было не метаться по городу на голодный желудок и не думать каждую минуту, как купить стакан чая с булочкой.

Оставалось решить следующий вопрос — где залечь хотя бы на время. На вокзал и в гостиницу мне путь был заказан сразу. Там документы, учет, лишние глаза, дежурные администраторши с натасканным нюхом и милиция поблизости. Соваться туда — все равно что самому за шиворот привести себя в отделение и вежливо попросить: «Товарищи, проверьте меня как следует — я тут одно сплошное нарушение».

Нет. Мне нужен тихий частный угол. Где не потребуют документов и не зададут лишних вопросов. Я пошел не в сторону центра, а туда, где от Привоза начинались более старые, перемешанные кварталы. Это не самый парадный город, зато живой. Деревянные заборы, одноэтажные домишки, хлипкие пристройки, белье развешанное на веревках, кошки на заборах, копающиеся в пыли куры. В таких местах летом всегда кто-то что-то сдает. Особенно в Одессе. Особенно, если человеку нужен не комфорт, а просто место, где можно с минимальным комфортом провести несколько ночей.

Искать пришлось не очень долго. На одной из улиц, за дощатым забором с облупившейся голубой краской, на калитке висела картонка, прибитая двумя ржавыми гвоздями: СДАЕТСЯ КОМНАТА. Просто и по делу. Я постоял секунду, оглядел улицу и нажал на калитку.

Во дворе было тесно, но чисто. Узкая дорожка из битого кирпича, кусты, две веревки с бельем, старая железная бочка под дождевую воду. Под навесом стоял деревянный стол со старой клеенкой. На крыльце летней кухни сидела женщина лет шестидесяти с лишним в темном халате и чистила лежавшую перед ней горкой картошку в пожелтевший от времени и ржавой воды эмалированный таз.

Увидев меня, она подняла глаза и быстро, очень по-женски, оценила как одет и как держусь.

— Вам кого? — вежливо спросила она.

— Комнату не вы сдаете?

Она встала с табурета, вытерла мокрые ладони о фартук.

— Сдаю. А вам надолго?

— Дня на два-три. Может, чуть больше. Если в цене сойдемся.

— Один будете жить?

— Один.

— Жена, дети, собака, гармошка — ничего такого не ожидается?

— Нет, — улыбаюсь. — Только я, в единственном числе.

Она усмехнулась в ответ, но глаза остались внимательными.

— Откуда приехали?

— Из Николаева, — говорю первое, что пришло в голову. Не слишком далеко и не слишком близко. — По делам тут. Заодно пару дней хочу осмотреться.

— Осматриваются у нас обычно на пляже, — заметила она. — А вы, по виду, не на пляжный отдых приехали.

— Я и не говорил, что на отдых.

Она опять посмотрела на сумку. Потом на лицо. Потом спросила уже без улыбки:

— Паспорт есть?

Вот и дошли до главного. Я пожал плечами

— Есть. Только сейчас не при себе.

Она сразу насторожилась.

— Это как это?

— Основные вещи и документы у знакомого. Я думал сегодня забрать, а он уехал до завтра. Мне бы угол до завтра, просто, чтобы не на улице ночевать. А так, как он вернется, сразу заберу вещи и покажу паспорт.

Она молчала. Плохой момент. Здесь нельзя было ни давить, ни суетиться. Женщины такого типа многое повидали, и чужую ложь чуют очень неплохо. Надо было дать ей не объяснение, а удобный для нее вариант.

Я полез в карман рубашки, достал деньги, не как основной аргумент, а как вещь второстепенную.

— Я без шума, без пьянок, без гостей. Днем меня почти не будет. Нужен только угол, вода умыться и чтобы никто не лез с разговорами. За день вперед заплачу сразу.

Она посмотрела сначала на деньги, потом мне в глаза. Ей не нравилось отсутствие паспорта. Но ей нравилось все остальное: молодой, один, без семьи, не шумный, с деньгами, и, главное, по виду не алкаш и не шпана.

— Пятнадцать рублей в сутки, — сказала она.

Я чуть не хмыкнул. Зарядила с запасом. Я без проблем могу заплатить, но нельзя показывать, что для меня деньги не имеют значения. Это всегда подозрительно, тем более в подобных местах. Денежные люди в таких халупах комнаты не снимают.

— За что столько?

— За то, что без паспорта и без лишних вопросов, — спокойно ответила хозяйка. — Не нравится — идите дальше. Комнат у нас в городе много.

Вот теперь это был честный разговор.

— Двенадцать, — сказал я. — И я не доставляю вам вообще никаких хлопот.

Она поджала губы.

— Хлопоты от вас уже начались. Стоите тут без документов и морочите мне голову.

— Морочил бы голову, если бы торговался за рубль. А я вам сразу говорю по-человечески.

Она еще подумала. Потом встала.

— Ладно. Двенадцать. Но за два дня вперед.

— Идет.

Я протянул ей две десятки, трешку и рубль. Хозяйка взяла, пересчитала неторопливо, потом кивнула в глубину двора.

— Пойдемте. Покажу ваш дворец.

Комната оказалась в пристройке, не в основном доме. Маленькая, прохладная после улицы, с одним окном во двор, узкой кроватью с провисшей панцирной сеткой, столом, стулом и старым светло коричневым шифоньером с перекошенной дверцей. На стене висел выцветший коврик с оленями. Под потолком лампочка в белом плафоне. Пол деревянный, крашеный, с потертыми дорожками у двери и кровати.

— Умывальник во дворе, — сказала хозяйка. — Туалет там, за сараем. Если кипяток нужен — скажете. Постель чистая. Одеяло в шкафу. Только в обуви на кровати не валяться.

— Не буду.

— Как хоть звать-то тебя?

— Юра — говорю свое настоящее имя из этой реальности.

— А я — Татьяна Владимировна.

— Очень приятно, Татьяна Владимировна — улыбаюсь женщине.

— И мне, надеюсь, будет…

Она еще раз окинула меня внимательным взглядом, будто до конца не решила, правильно ли сделала, что пустила такого молодого охламона без документов, потом вышла и притворила дверь.

Я остался один. Несколько секунд просто стоял и слушал тишину. Не настоящую, конечно. С улицы доносился дальний гул города. Во дворе звякнуло ведро. Хозяйка что-то буркнула себе под нос. Где-то в соседнем дворе заорал ребенок. Но это уже была правильная тишина. Не корабельная, не портовая, не та, в которой тебя могут в любую секунду прирезать за пакет с кокаином или деньги. А нормальная такая, советская, дворовая, человеческая.

Я поставил сумку на стул и первым делом проверил окно. Открывается. Во двор. Не улица — это хорошо. Но и уходить через него будет неудобно — это плохо. Потом осмотрел дверь. Щеколда простенькая, но есть. Уже плюс. Потом сел на край кровати и выдохнул.

Все. На сегодня я больше не в море, не на рейде. У меня есть четыре стены и кровать. Первым делом нужно как следует выспаться, а уже потом, думать о том, что делать дальше.

К Потапову Игнатова пригласили уже под вечер, когда основная суета по управлению начала сходить на нет. Длинный коридор ведущий к генеральскому кабинету, уже был почти пуст. Где-то сзади, в дальнем конце хлопнула дверь, потом прошли две женщины с папками, негромко переговариваясь о чем-то служебном, и снова стало тихо. Только из-за закрытых дверей едва доносились обрывки голосов, звонки телефонных аппаратов, да стук пишущей машинки.

Майор Владимир Михайлович Игнатов, среднего роста, широкий в плечах и массивный, с умными серыми глазами и тяжелым, как будто вырубленным из камня лицом, прошел в приемную. Несмотря на кажущуюся громоздкость, двигался он мягко и легко. В нем и сейчас чувствовался человек, который много лет работал телом не хуже, чем головой. Занятия боевым самбо Игнатов возобновил после Афгана, а война только добавила ему опыта и внутренней собранности.

— Егор Владимирович у себя? — спросил он у секретарши, печатавшей что-то на машинке.

— Да, — мило улыбнулась та подняв голову. — Он уже справлялся о вас. Сказал, чтобы вы сразу проходили к нему.

Игнатов кивнул и через тамбур вошел в кабинет, плотно прикрывая за собой дверь.

Новый кабинет у Потапова был столичный, с размахом. Широкий письменный стол, длинный стол для совещаний у окна, полированный шкаф под папки и книги, тяжелые портьеры, карта Союза на стене, рядом — несколько схем, прикрытых листами кальки. На подоконнике стояли два горшка с цветами. В воздухе держался легкий запах хороших сигарет, бумаги и дорогого импортного одеколона.

Потапов сидел за столом в белой рубашке с коротким рукавом и без кителя. Он был в очках для чтения и внимательно просматривал какие-то бумаги. При появлении Игнатова он не сразу поднял голову, словно хотел дочитать до конца, и только потом отложил листы в сторону.

— Проходи, Володя, садись, — сказал он радушно, снимая очки. — Разговор к тебе есть.

Игнатов сел напротив, привычно сохраняя спокойное выражение лица. Он уже давно знал Потапова и хорошо понимал: когда генерал говорит «разговор к тебе есть», это никогда не означает просто обмен мнениями. Либо будет очередная проверка, либо новая задача, либо и то и другое вместе.

Потапов достал из ящика стола сигареты Мальборо, вытянул одну, потом, подумав, подвинул пачку к Игнатову.

— Будешь?

— Нет, товарищ генерал.

— Ну, как знаешь.

Потапов прикурил, выпустил дым в сторону и посмотрел не на собеседника, а в окно, за которым уже начинал сгущаться летний московский вечер.

— Мы с тобой, Володя, живем в интересное время, — сказал он негромко. — Очень интересное. Еще три года назад многое казалось незыблемым. Должность, служба, порядок вещей. А теперь все вокруг зашевелилось. Кооперация, хозяйственная самостоятельность, новые деньги, новые люди, новые аппетиты. Кто-то в это время начинает дергаться, суетиться и мельтешить. А кто-то понимает, что перед ним открываются совсем другие перспективы.

Игнатов молчал. Потапов любил такие заходы издали. Это не было обычным словоблудием от нечего делать. Просто генерал зачастую не начинал важный деловой разговор сразу. Сначала закидывал удочки, наблюдая за реакцией собеседника на свои слова, и только потом, убедившись, что собеседник его правильно понимает, постепенно переходил к сути дела.

— У государства, — продолжил Потапов, — по-прежнему много возможностей. Намного больше, чем у любого из этих теневых деятелей, что сейчас полезли наверх. За нами бумаги, контроль, проверки, кадры. Мы можем очень многое. Но есть один нюанс. Любое государство, особенно большое, двигается очень тяжело и неповоротливо. У него длинные руки, но не всегда быстрые пальцы и часто возможности ускользают сквозь них. Пока решение сформируется, пока согласуется, пока спустится вниз — жизнь уже успевает сделать два шага в сторону и все меняется.

Он повернулся к Игнатову.

— А жизнь сейчас, Володя, будет делать не два шага. Она просто побежит. И те, кто не успеет встроиться в это движение, потом будет смотреть как другие едут мимо на шикарных автомобилях, сидя на разбитой обочине и жалея об упущенных возможностях.

Игнатов выдержал пытливый взгляд начальника.

— Время меняется, — сказал он спокойно. — Это видно.

— Видно, — кивнул Потапов. — Но не все умеют из этого делать выводы. Большинство продолжает жить так, будто достаточно просто исправно носить погоны, выполнять приказы и ждать, когда система сама оценит твою верность. Система, конечно, может оценить. Может даже погладить по голове. Только к тому времени рядом уже вырастут люди, которые без всяких погон будут владеть предприятиями, недвижимостью, землей и прочими активами, а люди в погонах будут обслуживать их интересы.

Игнатов не ответил. Потапов затушил сигарету, сразу не прикуривая новую.

— Скажи мне честно, Володя, — произнес он уже более прямо. — Тебя устраивает просто хорошая служба? Честно тянуть лямку, сделать карьеру, получить очередную звезду на погоны, кабинет побольше, машину с водителем? Этого тебе хватит?

Игнатов чуть подумал. Вопрос был поставлен так, что отвечать нужно было очень аккуратно. Слишком скромный ответ — будешь выглядишь серой служакой. Слишком откровенный — сам себя выдаешь с головой.

— Этого мало любому нормальному человеку, — ответил он наконец. — Просто не все готовы себе в этом признаться.

Потапов едва заметно усмехнулся.

— Вот. Уже ближе. А если я скажу тебе, что именно сейчас открываются пути, по которым, можно подняться гораздо выше чем по обычной служебной лестнице? Не по уставу выше. По сути и по реальному весу. Что ты на это скажешь?

Игнатов помолчал секунду.

— Скажу, что такие пути не открываются для всех подряд.

— Верно, — кивнул Потапов. — Они открываются для тех, кто умеет не только подчиняться, но и проявляет инициативу. Для тех, кто умеет работать шире обычной инструкции. Для тех, кому можно доверить задачу за пределами протокола — и не бояться потом, что человек побежит делиться впечатлениями с коллегами, друзьями, или женой.

Игнатов чуть наклонил голову.

— Согласен. Вы меня для этого и позвали?

— В том числе, — сказал Потапов. — Ты уже не раз доказывал, что умеешь решать вопросы без лишнего шума. Там, где другому понадобился бы отдел, бумага и неделя согласований, ты укладывался в один разговор и один вечер. Это дорогого стоит. Сейчас очень в цене люди, которые умеют решать вопросы нестандартно. Ты понимаешь, о чем я?

Игнатов кивнул, ничего не сказав. Он иногда выполнял деликатные задания начальника. И до сих пор справлялся со всеми поручениями, среди которых были и такие, о которых не принято распространяться.

— Сейчас или уже никогда, Володя, — продолжил Потапов тише. — Именно сейчас можно очень сильно изменить свою судьбу. Не отдать будущее тем, кто наглее, быстрее и беспринципней, а занять в этом будущем свое, значимое, место. Не просто служить системе, а пользоваться ее возможностями. Умно. Осторожно. С выгодой для себя.

Игнатов молча смотрел на начальника. И этого Потапову оказалось достаточно. Он увидел главное: внутреннего отказа нет. Как и нравственного ступора. Есть осторожность, расчет и готовность слушать дальше.

Только после этого Потапов потянул к себе тонкую серую папку, лежавшую на столе, и постучал по ней пальцами.

— Вот теперь можно и к предмету разговора перейти, — сказал он. — Знакомая тебе личность. Карабанов Иван Семенович.

Игнатов не потянулся к папке. Только скользнул по ней взглядом.

— Помню, — ответил он. — Тот самый, на которого мы недавно собирали материал.

— Тот самый, — кивнул Потапов. — Двадцать девять лет. Воспитанник детдома. Спортсмен — самбист, мастер спорта. Потом армия. Афганистан. Потом сверхсрочная. Прапорщик. Склад ГСМ под Ташкентом. Потом срок за хищение. Три года отсидел от звонка до звонка. После освобождения всплыл в Энске, был подобран Фроловым, бывшим сослуживцем по Афганистану. Теперь он заместитель Фролова и один из тех, кто ведет московские дела небезызвестного тебе гражданина Каладзе Вахтанга Отаевича, в некоторых кругах известного под кличкой Вахо.

Потапов открыл папку, будто сам для себя еще раз сверяясь с уже известной картиной.

— Интересный парень. Перспективный. Я пытался поговорить с ним аккуратно, — продолжил он. — Без нажима, без лишних обещаний, просто обозначил возможность совместной работы. Он не пошел на контакт. Даже слушать толком не стал.

Игнатов слегка качнул головой.

— И не должен был.

Потапов прищурился.

— Почему?

— Я работал по этому парню и хорошо представляю его психологический портрет. У него уже есть свое место, — ровно ответил Игнатов. — И не просто место, а своя отстроенная вертикаль. Есть Фролов. Есть люди, с которыми он работает и которым доверяет. Есть понятный хозяин, от которого он кормится и под которым имеет вес. Такие не прыгают наугад. И не меняют сторону.

Потапов задумчиво кивнул, принимая логику подчиненного.

— Верно. А главное — он не дурак. Это я тоже вижу.

— Не дурак, — подтвердил Игнатов.

Потапов закрыл папку и положил на нее ладонь.

— Вот в этом и вся проблема, — сказал он. — Тот же Каладзе оказался умнее многих. Он раньше других понял, что одного криминала мало. Полез в производство, в цеха, в торговлю, в логистику. А когда понял, что и этого мало, стал обрастать людьми с военным опытом. Не блатной шелупонью, а дисциплинированным силовым контуром. Фролов, Карабанов, бывшие афганцы. Охрана, сопровождение, силовое давление, если нужно. Все уже собрано. Все уже работает.

Игнатов чуть подался вперед.

— Да, — сказал он. — У него уже есть костяк.

— Именно, — резко кивнул Потапов. — А у нас пока только административный вес и возможности официального мира. Это много. Но против человека, у которого уже есть деньги, производство и своя силовая рука, этого уже совсем скоро станет недостаточно. Такие, как Каладзе, пока еще делают вид, что сотрудничают. А завтра они начнут брать за глотку уже само государство. И нас вместе с ним.

В голосе Потапова впервые проскользнул холод.

— Я тебе скажу прямо, Володя, — произнес он уже без дальних заходов. — Нам нужен свой силовой блок. Не хуже, чем у Каладзе. А со временем — лучше. Нужны надежные люди, которые умеют держать язык за зубами, сопровождать грузы, охранять объекты, разговаривать жестко, когда нужно, и не распускаться после этого по кабакам. Люди, на которых можно будет опереться неофициально, оставаясь при этом в рамках официального мира.

Это «неофициально» прозвучало особенно четко. Потапов не сказал ничего прямо запрещенного. Но если бы в кабинете сидел идиот, даже ему было бы понятно, о чем идет речь.

Игнатов чуть помедлил, потом спросил:

— На своей базе?

— На своей, — подтвердил Потапов. — Но не под моим именем. И не под твоим. Светиться нам с тобой в этом не нужно. У нас другая функция — организационная и управленческая.

Игнатов слушал молча. Потапов видел — его слова упали на благодатную почву. Человек не сомневается в самом принципе, а просчитывает конструкцию и свое место в ней.

— Ты человек военный, — продолжил Потапов. — С боевым опытом. Ты понимаешь, что крепкий костяк это основа любой организации. Просто толпу быков можно набрать быстро. Но толпа разбежится при первом серьезном нажиме, либо начнет жрать сама себя. Мне нужна не толпа. Мне нужны люди, с опытом и с дисциплиной. Не обязательно герои. Но адекватные. Чтобы понимали, когда говорить, а когда молчать. Когда надавить, а когда не лезть на рожон. Чтобы потом не оказалось, что мы вырастили себе не инструмент, а детский кружок художественной самодеятельности с финками в карманах.

Игнатов чуть усмехнулся.

— Есть такие, — сказал он.

Потапов поднял на него глаза.

— Вот это уже интересно. И кто?

— Не здесь и не сейчас пофамильно, — спокойно ответил Игнатов. — Но несколько человек на примете есть. Двое — афганцы. Один — из разведроты, второй — с инженерного обеспечения, но с головой и без трепа. Еще трое спортсменов. Борцы и один боксер. Молодые, злые, без уголовного хвоста. Им пока не хватает только правильной сборки и мотивации.

Потапов слушал очень внимательно.

— Как у них с дисциплиной?

Игнатов подумал.

— Если с самого начала организовать все правильно, то и потом все будет четко. Но нужен кто-то сверху. Человек, которого они будут бояться и уважать. И нужен понятный интерес. На голом энтузиазме такие вещи не держатся.

Потапов кивнул.

— Интерес будет. С этим я решу.

Игнатов чуть подался вперед.

— Тогда нужно делать четкую структуру. С официальным прикрытием, с субординацией. Оформить можно через кооператив, через охрану грузов, через сопровождение. Чтобы часть работы выглядела полностью законной. И чтобы в случае шума можно было развести концы.

Потапов медленно улыбнулся.

— Потому я с тобой и говорю, Володя. Ты мыслишь грамотно, выстраивая в голове нужную последовательность, работая не кулаками, а головой. Это правильно.

Игнатов выдержал паузу.

— Но есть один момент, товарищ генерал.

— Говори.

— Такая группа, если получится, станет силой не только для нас, но и сама по себе. Люди, которые однажды почувствуют вкус к большим деньгам и безнаказанности, потом начинают путать, где приказ, а где их личная охота.

Потапов посмотрел на него долгим взглядом.

— Я знаю, — сказал он спокойно. — Поэтому и нужен человек, который будет держать их в руках. Не на словах, не бумажкой, а авторитетом и разумной системой поощрений. Я на эту роль вижу тебя.

Игнатов не шевельнулся. Но внутри отметил: вот и прозвучало главное. Потапов не просто просил услугу. Он предлагал подъем. Опасный, двусмысленный, с запахом крови и очень большими перспективами.

— Почему я? — спросил он.

— Потому что ты уже доказал, что умеешь решать вопросы шире инструкции, — ответил Потапов. — И потому, что тебе не надо объяснять разницу между шумным героизмом и реальным результатом. К тому же ты знаешь и военных, и спортивных. Для тебя это естественная среда. Для кабинетного человека — нет.

Игнатов чуть наклонил голову.

— А если не получится?

— Получится, — отрезал Потапов. — Вопрос только в сроках и в том, насколько качественно будет сделано начало. Мне не нужен быстрый результат. Мне нужна рабочая структура. Сначала обкатаем на небольших делах. Есть те, кто нуждается в подобных неофициальных услугах. Охрана, грузы, точечное давление. Потом, когда люди притрутся и поймут, что к чему, можно будет смотреть и шире. Я хочу вернуться в Энск и потеснить там Каладзе. Сначала официально, но если понадобится — то и не очень.

Последнее прозвучало почти буднично. Но именно оно в разговоре и было главным.

Игнатов это понял сразу.

— То есть вы хотите подготовить удар заранее, — сказал он.

— Я хочу, чтобы к нужному моменту у нас в руках уже был свой рабочий инструмент, — поправил Потапов. — Я не хочу обращаться к чужим и отдавать безопасность кому-то на откуп.

Игнатов помолчал. Потом спросил:

— Финансирование?

— Полностью на мне, — ответил Потапов. — Люди, помещение, оформление прикрытия, транспорт — что нужно, то и будет. Но с умом. Без лишнего размаха. Я не люблю, когда раньше времени начинают выглядеть богаче, чем являются на самом деле.

— Понимаю.

— И еще, Володя, — Потапов наклонился вперед и слегка понизил голос. — Мне не нужна вольница и самодеятельность. Ни на одном этапе. Никаких лишних дел, никаких тупых подвигов, никаких показательных мордобоев ради мужской гордости. Каждый шаг — только с расчетом и по делу. В создаваемой нами структуре дисциплина должна быть на первом месте.

Игнатов кивнул.

— Ясно.

— И последнее. — Потапов постучал пальцем по папке с досье Карабанова. — Этого человека не трогать. Пока. Он чужой, но он полезен хотя бы как образец. Я хочу понимать, как устроен силовой контур Каладзе. Карабанов — одна из его опор. Не переманили — значит, будем строить свою модель. Но строить ее надо не хуже.

Игнатов позволил себе короткую усмешку.

— Не хуже не выйдет, — сказал он. — Выйдет только или слабее, или лучше.

Потапов посмотрел на него и впервые за разговор улыбнулся по-настоящему.

— Вот за это я тебя и ценю, Володя. За стратегическое мышление.

Он встал из-за стола, подошел к окну, постоял секунду, глядя на темнеющий двор под окнами министерского корпуса, и, не оборачиваясь, сказал:

— Действуй. Осторожно. Людей смотри и отбирай сам. Сначала поговори. Присмотрись. Кто тебе не понравится — сразу в сторону. Мне нужны не самые сильные, а самые надежные. А сила к надежности уже сама прилипнет.

Игнатов поднялся.

— Понял, товарищ генерал.

— И еще, — сказал Потапов, все так же стоя у окна. — Эта работа не для протокола. Значит, и разговоров о ней нет. Даже между нами их должно быть ровно столько, сколько необходимо.

— Само собой.

— Вот и хорошо.

Игнатов молча кивнул, развернулся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он услышал за спиной:

— Володя.

Он обернулся.

Потапов по-прежнему стоял у окна, но теперь смотрел уже не во двор, а прямо на него.

— Времена меняются. Те, кто поймут это раньше других, будут не просто служить системе. Они будут пользоваться ей. Это большая разница.

Игнатов выдержал его взгляд.

— Я понял.

Он вышел в приемную, тихо прикрыл за собой дверь и, даже не взглянув на улыбнувшуюся ему секретаршу, пошел на выход, не сбавляя шага. Лицо у него было спокойное. Только в серых глазах появился новый, жесткий блеск.

Внизу уже зажгли вечерний свет. По коридору, через открытое настежь окно, тянуло легким сквознячком. Где-то в конце этажа дежурный сержант что-то записывал в журнал. Две машинистки курили на лестнице, негромко обсуждая покупки. Обычная служебная жизнь большого ведомства.

Но Игнатов уже думал не о ней. В голове быстро, почти по-боевому, раскладывались люди. Их адреса, старые связи, чьи-то долги, чьи-то амбиции, чья-то ненависть к блатным, у кого треснула жизнь после Афгана, кто злой, кто голодный, кто умеет молчать.

Потапов сейчас делал большую ставку. Очень большую. И Игнатов хорошо понимал — если собрать группу правильно, она пригодится не только генералу. Именно эта мысль мелькнула у него самой первой, когда он вышел из здания в теплый московский вечер. И он не стал ее от себя отгонять.

Утро во дворе у Татьяны Владимировны всегда начиналось со звуков. Сначала глухо стукнула крышка ведра. Потом за стенкой кто-то закашлялся так, будто спал всю ночь в цементе. Следом скрипнула калитка, зашуршали чьи-то тапки по двору, и уже потом, как завершающий аккорд, хозяйка громко, с досадой в голосе, сказала кому-то через забор.

— Софа, да я вас умоляю, ну не вешайте вы снова свои простыни на мою сторону. У меня и так тут уже курорт, а не двор.

Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. В комнате было уже светло, но еще не жарко. После корабля, после сырой ночи на берегу, эта тесная пристройка вдруг начала ощущаться почти роскошью. Четыре стены. Кровать. Щеколда. Умывальник во дворе. И главное — предсказуемость. Здесь меня хотя бы не ждали с ножом за дверью.

Я сел на кровати, осторожно потянул бок. Гематома еще ныла, но уже не так, как в первый день. Плечо тоже тянуло меньше. За два дня я отоспался, отъелся, привел в порядок голову и тело, понемногу включился в городской ритм. Купил на толкучке еще одну рубашку, дешевую легкую ветровку, кепку, спортивную сумку попроще. Постригся. В зеркале парикмахерской на меня уже смотрел не человек, которого ночью выбросило на камни, а вполне обычный молодой отдыхающий или приезжий по делам — из тех, что летом шляются по Одессе десятками тысяч. Именно это мне и было нужно.

Во дворе Татьяна Владимировна уже хозяйничала под навесом у питавшейся от газового баллона плиты.

— Доброе утро Татьяна Владимировна! — Вежливо здороваюсь и иду умываться.

— Доброе — буркнула она, продолжая заниматься своим делом.

Через минуту, будто между прочим, спросила:

— Юра, вы сегодня завтракать у меня будете или опять где-то по людям?

— Где-то по людям, — ответил я, подставляя сложенные лодочкой ладони под уличный рукомойник и с удовольствием плеская водой в лицо. — Не хочу вас объедать.

— Ой, напугали, — фыркнула она. — Объесть меня тут еще никто не смог. Но смотрите сами. Только если опять к вечеру заявитесь голодным, я вам борща не обещаю.

— Приму за угрозу, — усмехнулся я.

Она хмыкнула, но уже без настороженности первого дня. За два прошедших дня я не напился, не привел девку, денег не клянчил, ночью не шлялся туда-сюда. Для таких женщин этого было достаточно, чтобы перевести квартиранта из опасной категории в терпимую. Про паспорт она больше не говорила, а я сам, естественно, не напоминал.

На улице уже прилично припекало. Я шел к остановке неторопливо, с той самой правильной походкой, когда человек ни от кого не бежит, никуда не опаздывает и вообще давно здесь свой. У продуктового магазина уже тянулась очередь, значит что-то выбросили на прилавок. У пивной точки двое мужиков в мятых футболках, шортах и шлепанцах спорили, кто кого угробит быстрее — перестройка торговлю или торговля перестройку. На остановке массивная тетка в летнем платье с двумя загорелыми мальчишками, одетыми в одни трусики, безуспешно пыталась удержать на месте надувной круг, авоську с персиками и собственное раздражение. Рядом мальчишка в коротких шортах, с ластами и маской под мышкой, ковырял носком пыль и на полном серьезе рассказывал другому, что в этом году на Ланжероне воды уже не как раньше, но зато она прямо теплее молока.

К остановке подошел старый, дребезжащий трамвай. К середине дня его салон был забит битком. Я втиснулся внутрь вместе со всеми кто находился на остановке. В салоне пахло разогретым пластиком, потом, и очень сильно женскими духами. Двери с трудом закрылись и трамвай тронулся с места. На поворотах вагон подвывал, люди плавно качались, единой плотной массой, чей то острый локоть сильно давил мне в бок.

Так я доехал до Куликова поля, вышел и дальше уже пошел пешком. Хотелось снова зайти в Привоз ногами и подышать по пути свежим воздухом после потной тесноты трамвая.

На этот раз я не кружил по рынку долго. Уже знал, куда иду и кого ищу. Семеныч нашелся там же, у мясного ряда, только теперь он стоял не один, а рядом с каким-то усатым типом в дешевой спортивной куртке надетой поверх рубахи, несмотря на жару. Увидев меня, Семеныч не дернулся, но взгляд у него изменился. Узнал.

Я не подошел сразу. Сначала купил у бабки стакан теплого кваса, выпил, немного постоял у прилавка, будто что-то выбираю, и только потом неторопливо подошел. Семеныч скользнул по мне взглядом.

— А, — сказал он, не здороваясь. — Курортник с характером. Не свалил еще из города?

— И не собираюсь — с улыбкой отвечаю ему. — Большой город пока держит.

— Смотри, чтобы этот город тебя за бейцы не взял, — с усмешкой буркнул он. — Чего тебе надо?

— Для начала — еще нормальных денег.

Он коротко кивнул, как человек, у которого пазл сошелся — раз вернулся, значит первая сделка прошла правильно.

— Сколько на этот раз?

— На триста.

Теперь уже он посмотрел на меня внимательнее. Не удивленно, а с внутренним пересчетом. Сорок долларов — это один разговор. Триста — уже другой.

— Неплохо ты здесь отдыхаешь, — заметил он.

— У каждого свои привычки.

— Угу.

Он не стал торговаться на людях. Только качнул головой в сторону:

— Идем.

На этот раз свернули не в том же месте, а чуть дальше, за рыбными рядами, где между старыми сараями и кирпичной кладкой был узкий проход, пахнущий кошачьей мочой. Там снова уже маячил знакомый конопатый Леня. Увидев меня, он хмыкнул, будто старого знакомого встретил, но ничего не сказал.

Семеныч встал напротив.

— Показывай.

— Сначала курс.

Он даже глазом не моргнул.

— Пять, как в прошлый раз.

Я кивнул.

— Сегодня уже лучше. — не удерживаюсь от комментария.

— Не наглей, — сказал Семеныч. — Просто день хороший.

Достаю из внутреннего кармана ветровки три свернутые стодолларовые бумажки. Он взял их аккуратно, развернул, посмотрел, передал Лене. Тот глянул на свет, потер бумагу пальцем, кивнул.

Семеныч полез под рубашку, достал свой поясной кошель. На этот раз считал быстрее. Деньги у него были уже разложены так, что видно: человек привык работать с крупными суммами.

Он отсчитал полторы тысячи, красными десятками, фиолетовыми двадцатьпятками и зелеными полтиниками. Положил деньги на перевернутый ящик.

— Считай.

Я пересчитал. Купюры были немного затертые, как раз то, что надо. Мне нужна не красота, а ликвидность.

— Нормально, — говорю ему.

— Ну а ты как хотел? — хмыкнул Семеныч. — Чтобы я тебя по второму кругу воспитывал?

— Меня пионерская организация уже воспитала. Так что — добавки не требуется. — качаю головой.

— А в комсомол что, не взяли? — подначивает меня Семеныч

— Нет — пожимаю плечами — Сказали, что для комсомола я рожей не вышел.

Леня снова хмыкнул себе в кулак, пряча улыбку. Семеныч покосился на него, но промолчал.

Я убрал деньги. Большую часть спрятал в сумку. Немного десяток во внутренний карман ветровки. Семеныч заметил и это. Отмечал он вообще все.

Когда с обменом было закончено, я как бы между делом сказал.

— Есть еще один вопрос. Уже не по деньгам.

И вот тут Семеныч впервые за весь разговор реально напрягся. Не лицом — лицом он как раз остался прежним. Но глаза стали холоднее.

— Какие у тебя еще вопросы, курортник? Бабами не барыжу.

— Не нужно баб. Вопрос в другом. Если человеку нужна нормальная бумага?

Леня перестал кашлять. Семеныч не ответил сразу. Достал сигарету, повертел в пальцах, прикурил. Выпустил дым мне не в лицо, а чуть в сторону. Время тянул. Думал, как со мной дальше разговаривать и разговаривать ли вообще.

— Ты это сейчас про что? — спросил он наконец.

— Про то, что ты понял.

— А если я понял не так?

— Тогда я извинюсь и уйду.

Он еще секунду смотрел мне в глаза, потом буркнул:

— Уйти — это ты хорошо придумал. Только не все от после таких разговоров уходят легко.

— Я тоже это понимаю, — сказал я спокойно. — Потому и не спрашиваю где попало.

Семеныч медленно затянулся. Леня стоял чуть в стороне и уже не делал вид, что ему скучно.

— Бумага, — повторил Семеныч. — Это уже другие деньги и другие люди. За бумагу, если хочешь знать, проблем может быть больше чем за доллары.

— Верю.

— И что тебе за бумага нужна? Паспорт? Военник? Командировка? Пропуск в райком?

— Паспорт.

Теперь он уже не делал вид, что не понял.

— Паспорт — это не семечки, — сказал Семеныч. — Это, во-первых, надо найти подходящий. Не бабский, не стариковский, не засвеченный. Во-вторых, туда надо правильно посадить твою морду, а это тоже не бритвой подрезать. Там печать. Там руки правильные нужны. Не мои, кстати.

— Я и не думал, что твои.

Ему это понравилось. Он не любил, когда занижали ценность того, что заказывали.

— Триста, — наконец сказал он.

Сказал сразу, без захода. Значит, цифра была первая, пробная, с запасом.

Я даже не качнул головой.

— Двести.

Семеныч усмехнулся.

— А ты, я смотрю, вообще любишь круглые числа.

— Я люблю реальные.

— Это реальная цена.

— Нет, — качаю головой. — Это цена за то, что ты решил, будто я мечусь в панике и мне деваться некуда.

Он выпустил дым через нос.

— А разве не так?

— Не так. Бумага мне нужна не к вечеру и не к поезду. И не вчера. Значит, гнать коней и нервничать мне незачем. Документ будет краденый, не новый, без золотой рамки. Работу делать будешь не ты, а другие люди. Свой процент ты в цене уже заложил и потом еще добавил. Двести — это честно.

Леня перевел взгляд с него на меня и обратно. Ему явно нравился сам процесс торговли.

Семеныч помолчал. Потом спросил:

— А если я скажу: иди ищи тех кто честнее?

— Пойду искать.

— И найдешь?

— Может и нет. Но триста все равно не дам.

Вот тут он, кажется, и решил. Не потому, что я его прижал. Просто понял, что дальше бодаться невыгодно. Перед ним не испуганный лох, не мусорской провокатор и не мальчик. Перед ним человек, который знает, за что платит и за что нет. И самое главное — у человека есть деньги.

— Ладно, — согласился Семеныч. — Пусть будет двести.

— Это уже разговор.

— Не радуйся. Радоваться будешь, когда бумагу в руки возьмешь.

— Справедливо.

— Сто сразу. Сто при получении. Фотографии принесешь сам. Несколько штук. Подходящий возраст найдут. Переклейку сделают. Но если начнешь потом крутить мордой и задавать лишние вопросы — сделки не будет и сотку не верну. Понял?

— Понял.

— И еще, — добавил он. — Паспорт — не костюм. Мерить не дадут. Что будет — то будет. Если совсем уж не идиоты попадутся, по возрасту и морде подберут близко. Но художников из Эрмитажа я тебе не обещаю.

— Мне рабочий нужен, а не выставочный.

Семеныч кивнул. Эта реплика тоже зашла ему правильно.

Я достал из внутреннего кармана сумки сотенную бумажку. Он взял ее так же спокойно, как и раньше. Проверил. Убрал отдельно. Хмыкнул.

— Ты их как-будто печатаешь…

— Фото принесу сегодня после обеда — говорю, делая вид, что не замечаю подначки. — Когда бумага будет готова?

— Приноси фотки. Я передам. Дальше как пойдет. Через два-три дня подойдешь сюда же. Если будет готово — заберешь. Если нет — значит, ждешь. Но не мельтеши. Я этого не люблю.

— Я тоже.

— И еще. Ты мне — никто. Я тебе — тоже. Пока все идет нормально, мы друг друга понимаем. Если не нормально — не знаем вовсе.

— Само собой.

Семеныч бросил окурок под ногу, растер подошвой и посмотрел на меня почти с интересом.

— Слушай, курортник, а ты сам-то кто такой?

— Временно отдыхающий.

— Не похож.

— Ты уже говорил.

— И сейчас скажу. Денег у тебя больше, чем у многих. На разговор ты стоишь ровно. Не дергаешься. Говоришь и бумагу просишь не как идиот. И глаза у тебя не как у отдыхающего.

— Глаза что, тоже поменять можно?

Леня тихо фыркнул. Семеныч на этот раз даже не одернул его.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Неси фотки. И смотри, чтоб без глупостей.

— Я не по этой части.

— Все по началу так говорят.

— А ты всем веришь?

— Нет, — сказал он. — Но иногда угадываю.

Я кивнул и пошел, не оглядываясь. В таких разговорах прощание только портит вкус.

Солнце уже жарило сверху жестко, по-южному. Люди толкались, орали, торговались, смеялись, ругались, катили тележки, несли сумки, спорили почему помидоры уже не те, а раки стали мелкие. Толпа снова приняла меня обратно. Я шел сквозь нее и думал о том, что покупаю себе не просто паспорт, а возможность жить в своей стране и это стоит своих денег.

Семеныч проводил залетного задумчивым взглядом. Когда тот скрылся из виду, сплюнул в сторону и повернулся к Лене.

— Видал?

— Ага, — кивнул тот. — По виду не фраер.

— Точно не фраер, — хмыкнул Семеныч. — И не от ментов. Те так себя не держат.

— А кто тогда?

— А я знаю? — Семеныч пожал плечами. — Но деньги у него есть. И совсем не мелочь. По разговору он, вроде с понятиями. Не борзеет, но и не тушуется. Бумагу просит серьезную.

Леня посмотрел на него внимательнее.

— Думаешь, нужно сказать.

Семеныч посмотрел на него как на идиота.

— А ты сам как думаешь? Валюта это одно. А когда залетный штымп при валюте еще и паспорт левый просит, тут лучше сообщить. А то потом крайним кто, думаешь, будет? Пушкин?

Леня промолчал, прекрасно понимая, что не Пушкин.

— Давай, прямо сейчас сходи к Аркаше. Скажи есть залетный с валютой, по виду и по разговору не лох. Просит сделать ему бумагу. Появится снова после обеда уже с фотками. Просто пусть знают. А дальше уже их дело.

— Понял.

Леня кивнул и ушел.

Семеныч остался один. Закурил сигарету и какое то время напряженно думал.

— Что же ты за птица такая, курортник? — Тихо пробормотал он себе под нос.

Потом кинул окурок под ноги. Затоптал ногой. В конце концов — это не его дело. Главное, он сообщил кому надо, а там, пускай уже у старших голова болит об этом.

Я снова пришел на рынок после обеда. Фотографии лежали во внутреннем кармане ветровки в плотном конверте. Сделал я их в обычной фотомастерской, приплатив сверху за срочность. На фотках вышел чуть серьезнее, чем хотелось бы, но для паспорта самое то.

Семеныч был на месте. Увидев меня, он даже не подал вида. Я подошел.

— Принес, — говорю негромко.

Он протянул руку, не глядя. Я вложил в нее конверт. Семеныч даже не стал вскрывать его при мне. Просто спрятал в карман.

— Через три дня, — сказал он. — Не раньше.

— Понял.

На этом разговор закончился. Коротко, без лишнего базара. Я развернулся и пошел через рынок к выходу.

Первого наблюдателя я заметил почти сразу. Худой, длиннорукий, в линялой синей футболке и серых брюках. Он шел не за мной впритык, а как бы по своим делам, но слишком уж одинаково со мной менял направление. У рыбного ряда был слева, у лотка с семечками оказался уже сзади, потом мелькнул в отражении витрины киоска. Это быстро перестало казаться случайностью.

Второй проявился через несколько минут. Этот был помоложе, в дешевой кепке, надвинутой на самый лоб. Он шел за мной еще хуже первого. Когда я притормозил у прилавка с персиками, он тоже чуть сбавил ход, а потом слишком старательно сделал вид, что его страшно заинтересовали помидоры.

Ну вот и все. Точно хвост. Не профессиональный, конечно. Это так, местная пацанва на побегушках. Таких посылают помотреть: куда пошел, где живет, с кем сел, с кем выпил, не вывел ли к кому интересному. Я не стал дергаться. Сначала надо было убедиться до конца.

Прошел мимо пивной точки, свернул в проход к бакалее, остановился у прилавка с консервами, будто выбираю. Первый ушел дальше, но не слишком. Второй завис в стороне, старательно ковыряя ногтем этикетку на бутылке лимонада на прилавке. Потом я резко двинулся обратно, как человек, который вдруг вспомнил, что забыл что-то купить. Первый успел развернуться не сразу. Второй и вовсе замешкался, пропуская меня слишком нервно.

Да, точно за мной. Я шел дальше уже с полной ясностью в голове. Местные решили посмотреть, что за птица такая крутится на их земле. И это было вполне естественно. Семеныч, сука, не мог не сообщить наверх. Хотя, чего я его так строго. По своему он правильно сделал, и будь на его месте я то тоже сообщил бы, что появился молодой тип с валютой. Не лох, не пьянь, просит серьезную бумагу, ведет разговор как взрослый. Такое без внимания не оставляют.

Ладно. Значит, игра пошла чуть серьезней. Я вышел с Привоза, не меняя темпа, пересек улицу, прошел мимо остановки, где люди уже толпились в тени столба, и сел не в первый трамвай, а в тот, что шел в другую сторону, будто перепутал маршрут или передумал. Вскочил быстро и неожиданно для пацанов. Те тоже дернулись. Первый вскочил на подножку в последний момент. Второй не успел и остался на улице, зло мотнув головой. Уже неплохо. Минус один.

В вагоне я встал так, чтобы видеть отражение в стекле. Парень стоял сзади, держался за поручень и делал вид, что смотрит в пол. Получалось у него не очень. Слишком напряженные плечи, слишком собранная рожа. Пацан не гулял — работал. Но работал недавно и поэтому плохо.

На следующей остановке я вышел. Он тоже. Дальше было уже просто. Прошел полквартала вниз по улице, потом быстро свернул в проходной двор, миновал арку, где на веревках сушились чьи-то пододеяльники, вышел на параллельную улицу. Купил у бабки стакан семечек, постоял у автомата с газировкой, потом внезапно вернулся назад через вторую арку, пересек двор с детской песочницей и старым «Москвичом» без колес стоящим на кирпичах и вышел совсем в другой переулок.

Пацан потерялся на втором развороте. Я это понял по тишине за спиной. Исчезло то едва уловимое чувство чужих глаз между лопаток, которое опытный человек улавливает быстрее, чем успевает себе объяснить что это.

На всякий случай я еще минут пятнадцать погулял кругами, дважды сменил направление, посидел на лавке в скверике, будто просто отдыхаю, потом снова пересел на трамвай и только после этого пошел в сторону дома Татьяны Владимировны. Уже по дороге спокойно собрал всю картину.

Первое: хвост точно не милицейский. Это рыночные пацаны, на побегушках у местных блатных.

Второе: повод понятен. Семеныч… сдал наверх нового клиента. И тут его нельзя даже винить. На его месте любой бы так сделал.

Третье: значит, я уже у них на заметке. Пока не как добыча. И не как свой. Как неизвестная величина. И это, пожалуй, было даже неплохо.

Плохо было бы, если бы меня решили брать сразу. Или если бы никто не заметил вовсе. Тогда это значило бы, что здесь либо бардак, либо кто-то играет глубже. А так все по-честному: чужой вошел на территорию, местных это заинтересовало.

Я шел по вечерней улице, мимо пыльных акаций, мимо киоска с газировкой, мимо женщин на лавочке у подъезда, и думал о том, что в следующий раз бегать от них не стану. Незачем.

Если местные захотят посмотреть на меня ближе — пусть смотрят. Только уже лицо в лицо. Мне конфронтация с ними не нужна. Совсем. Я пришел сюда не воевать с одесской братвой за рынок, не ломать чужие делянки и не качать права. Мне нужно врастать в жизнь, а не пускать вокруг себя круги по воде.

Значит, надо будет расставить точки над и спокойно. Понять, кто здесь главный по этому куску. Дать понять, что я не от ментов, и не залетный дурак. Что на их хлеб претензий не имею. И что договориться со мной проще, чем создавать себе лишнюю мороку.

Такие вещи лучше решать на словах, пока есть такая возможность. Ну а если словами не выйдет — тогда уже будем смотреть по обстановке.

У калитки Татьяны Владимировны я задержался на секунду, машинально оглядел улицу. Чисто. Это хорошо.

Я толкнул калитку и вошел во двор, где хозяйка как раз снимала с веревки подсохшее белье.

— Что это вы, Юра, сегодня такой серьезный? — спросила она, не оборачиваясь. — На Привозе уже и улыбаться разучились?

— На Привозе, Татьяна Владимировна, если часто улыбаться, можно остаться без зубов, — ответил я.

Она фыркнула.

— Это да. Это вы верно заметили.

Я прошел к себе в комнату, запер дверь на щеколду и сел на кровать. Мир стал чуть теснее и снова начал понемногу давить на меня. Ничего. Справлюсь.

Два дня после истории со слежкой я на Привоз больше не совался. И не потому, что чего-то испугался. Просто после любой серьезной встряски надо уметь замирать и слушать. Если вокруг тебя начинаются непонятные движения, лучший способ не нарваться — не мельтешить, а притихнуть и присмотреться к обстановке. Поэтому я жил тихо, по курортному. Пляж, город, газеты, телевизор у Татьяны Владимировны, столовые, трамваи, дворы, очереди, разговоры. И параллельно, как губка, впитывал в себя информацию об окружающем мире.

За два с лишним года, что меня здесь не было, страна изменилась очень сильно. Она уже не была прежней, хотя внешне все еще старательно делала вид, что в ней все по-старому. Вроде бы те же самые лозунги на зданиях, те же портреты на досках, те же газетные шапки, где все правильно, идейно и от имени народа. Но за этим уже чувствовалось что-то совсем другое. Будто в старом крепком доме, по стенам начали понемногу ползти трещины. Это еще не обвал, не катастрофа, но если знаешь, как это выглядит, то уже не ошибешься.

Тем интересней было замечать произошедшие изменения, потому что я точно знал, к чему все это приведет в итоге. Многое, конечно, уже забылось по прошествии времени, но общий вектор на развал страны, не забудешь никак. Было очень интересно отмечать, как обычные люди воспринимают идущие в стране перемены. Поэтому я везде смотрел во все глаза и слушал в оба уха, делая для себя некоторые далеко идущие выводы и вспоминая себя прошлого в это же время.

Утром я обычно выходил из дома пораньше. Татьяна Владимировна уже хозяйничала во дворе, ставила кастрюлю на плитку под навесом, перекидывалась через забор колкостями с соседкой Софой, а я шел к морю или просто бродил по району, присматриваясь к уличным сценкам.

Одесса летом жила шумно, открыто, с ленцой и одновременной деловитостью южного города, который и отдыхает, и зарабатывает на отдыхающих сразу. На лавках у дворов уже с утра сидели бабы в халатах, обсуждали кого-то из родственников, цены рынке, дефицит, кто что «достал», где выбросили колбасу, а где «опять ничего нет».

У пивных точек мужики толклись еще задолго до обеда, хотя антиалкогольная кампания уже шла полным ходом. Кстати, как показатель произошедших перемен, было повсеместное исчезновение громоздких, но солидных пивных кружек, из которых раньше пили пиво во всех пивнушках страны. Теперь их заменяли обычные поллитровые, или литровые банки. Пивные кружки исчезли как по мановению волшебной палочки — раз и нет.

Вот это, пожалуй, лезло в глаза особенно. Горбачевская борьба за трезвость вроде бы шла полным ходом, а по факту жизнь вокруг стала еще кривее. Нормально выпить людям стало труднее, зато самогон гнали едва ли не в каждом дворе, одеколон и прочую гадость жрали уже совсем отчаявшиеся, а разговоров о том, где «достать выпить по-человечески», стало в разы больше.

На пляже мужики в тени навеса говорили о том, что виноградники по стране вырубили как дураки, а толку — ноль. Вместо качественного продукта пошел сплошной «шмурдяк». Один, с белыми от соли плечами, зло говорил, что раньше, мол, человек после работы мог свободно взять бутылку нормального вина и, никому не мешая, культурно отдохнуть в хорошей компании, а теперь, приходится искать какую-то бормотуху и от всех прятаться словно ты украл, а не купил. Ему охотно поддакивали. Причем, делали это не шепотом, как раньше, а уже почти в полный голос.

Вот это тоже было новым. Люди стали говорить свободнее. Злее. Уверенней. Словно почувствовали, что прежняя грань дозволенного куда-то отъехала, и пока никто не знает, где теперь новая. Раньше в публичном месте так легко не обсуждали решения сверху, как выходку какого-нибудь соседа-идиота. А теперь — пожалуйста. Не все, конечно. Многие по старой памяти еще оглядывались. Но сама интонация изменилась. Страна начала уже разговаривать по-другому.

И к власти люди начали относиться иначе. Ругали ее и раньше, но в основном на кухнях, вполголоса, боязливо оглядываясь на стены. Теперь о ней все чаще говорили открыто — не только о местной, но и о центральной.

Первый день я почти целиком просидел у Татьяны Владимировны дома. С утра припекло так, что даже до моря тащиться не хотелось. Хозяйка включила телевизор, который стоял во дворе и делала закатки на зиму в летней кухне. Я, делая вид, что просто валяюсь на гамаке в тени деревьев, внимательно слушал все подряд: новости, какие-то интервью, разговоры про ускорение, хозрасчет, кооперацию, обновление, новые подходы.

Слова были еще советские, правильные, но за ними уже чувствовалась растерянность. Будто наверху сами не до конца понимали, во что влезли, и теперь пытались словами удержать то, что уже начинало расползаться по швам.

Вечером Татьяна Владимировна прямо во дворе чистила баклажаны в большой эмалированный таз и краем уха слушала программу «Время».

— Опять языками мелют, — недовольно буркнула она мне, когда я подошел и сел на стул стоящий рядом. — Все у них то ускорение, то перестройка, то новое мышление. А нормальной колбасы как не было в магазинах, так и нет.

— Может, потом будет, — сказал я нейтрально, точно зная, что колбаса то, как раз появится. Правда многим, ее не на что будет купить.

— Ой, молодой человек, — фыркнула она. — Вы мне это «потом» не продавайте. Я в этой стране столько этих «потом» видела, что на три жизни хватит. Сейчас одно вижу: люди стали нервные, наглые и жадные. Это мне больше всего не нравится.

Она сказала это без политики, без умных слов, но очень точно. Именно так все и ощущалось. Нервные, наглые и жадные. У кого-то появлялись деньги, у кого-то только разговоры о деньгах, а у большинства — только ощущение, что вокруг кто-то уже начал жить иначе, быстрее и богаче.

Это особенно хорошо ощущалось в городе. Кооперативы лезли в глаза как тараканы из щелей. На вывесках, в объявлениях, в разговорах людей. Где-то открыли кооперативное кафе, где цены такие, что обычному советскому человеку проще в обморок упасть, чем поужинать. Где-то начали шить «настоящую фирму». Где-то кто-то уже «крутился» при рынке, при овощебазе, при гаражах, на шабашках, в частном извозе. И рядом с этими поднявшимися кооператорскими делягами уже начали появляться другие фигуры — крепкие коротко стриженные ребята, чаще из спортсменов или из тех, кто недавно вернулся из армии, особенно из Афгана.

Они пока еще не стали хозяевами улицы, как это случится в будущем, но уже весьма заметны. Крутятся возле кооперативных точек, стоят возле рынков, где-то что-то решают, кого-то сопровождают, у кого-то «охраняют порядок». Зная будущее, я хорошо понимал, куда это приведет. Старые блатные еще держали землю, но новая силовая порода, не связанная условностями блатной этики, желающая взять все под себя здесь и сейчас, уже проклевывалась. И уже скоро эти две силы схлестнутся между собой за контроль над ресурсами и территорией. И блатным придется сильно потеснится.

На пляже изменения тоже были видны. Под навесами лежали семьи с детьми, тетки натирали друг друга кремом, мужики играли в карты, кто-то тащил арбуз, кто-то копченую рыбу, кто-то вяло флиртовал с девушками. И среди этого курортного многообразия уже мелькали совсем другие типажи. Молодые крепкие парни с слишком уверенной походкой, дорогими по местным меркам часами, новыми очками, спортивными сумками, хорошими кроссовками. Еще не полноценные новые хозяева жизни, до тех было еще далеко. Но первые ростки скорых перемен. Те, кто почувствовал — время старых правил и идеологических догм уже заканчивается, и если успеть первым, то можно сесть на денежный поток.

Я лежал на горячем песке, смотрел в голубое небо и думал о том, что страна очень быстро катится к пропасти. Пока это можно не замечать, если закрывать на все глаза и жить одним днем. Но если у тебя за спиной есть опыт уже прожитой жизни, то приметы надвигающегося хаоса нельзя пропустить мимо.

Инфляция еще не рвет все в клочья, как это будет позже, но деньги уже начали терять свою ценность. Формально рубль еще остается рублем. Купюры те же. Цифры вроде понятные. А внутреннее чувство стоимости уже поплыло. На рынке цены живут своей жизнью. В кооперативных магазинах и кафе вообще своей. Люди все чаще говорили, что «на эти деньги уже ничего не купишь». Это был очень дурной симптом. Сам по себе рубль еще не умер, но уважение к нему уже начинало шататься.

На второй день я купил несколько газет и просидел с ними чуть ли не полдня в скверике, то перелистывая страницы, то просто слушая разговоры вокруг. Печатали теперь заметно больше такого, о чем раньше писали осторожно, или не писали вовсе. Обсуждали перегибы на местах, недостатки, какие-то новые инициативы, неэффективность, борьбу с привилегиями, кооперацию, хозрасчет. Даже язык газет стал каким-то нервным. Не свободным до конца, нет. Но уже с зазорами. Уже с попыткой сказать чуть больше, чем можно было еще вчера.

К вечеру второго дня у меня в голове сложился довольно ясный вывод. Страна еще жива, еще держится на старом железном каркасе, но внутри этот каркас уже скрипит. Позднебрежневский застой сменился не оздоровлением, как многие надеялись, а какой-то опасной раскачкой. Вверх полезли люди с деньгами, инициативные кооператоры, демагоги разных мастей использующие вновь обретенную свободу излагать свои мысли. А вниз, под все это, уже начинала просачиваться будущая грязь — первые крыши, первые рэкетирские группировки, первые быстрые люди, которые поняли, что можно жить не по закону и даже не по понятиям, а по своей личной выгоде.

Я сидел вечером у моря, смотрел, как солнце садится в розово-грязноватую дымку над водой, и с грустью думал о том, что вернулся не в Союз своего ухода, а в уже начавший мутировать больной организм. Он и в восемьдесят пятом был явно нездоров, но вместо лечения, шарлатаны, пришедшие к власти, начали дикий эксперимент с большой страной. И чем дальше, тем быстрее будут происходить негативные изменения.

Это нужно было просто принять. Без ностальгического нытья о якобы уходящих хороших временах. Без иллюзий, что я смогу развернуть такую махину в одиночку. Сознание огромных масс уже сдвинулось. Даже убери сейчас Горбачева — назад это уже не откатишь без большой крови, и еще не факт, что даже большая кровь что-то исправила бы.

Просчитать последствия реального вмешательства в историю невозможно. Ни мне, ни целому институту умников. Любое серьезное изменение сразу начнет ломать ту версию будущего, которую я еще помню. А значит, нечего мечтать о несбыточном. Нужно заниматься насущными делами и постепенно врастать в новую жизнь.

Через два дня, после того как отнес фото, я снова пришел на Привоз. Не с самого утра, а ближе к полудню, когда рынок уже успевает войти в свой рабочий ритм, но еще не захлебывается в после обеденной жаре и усталости. Я специально выбрал именно это время. Утренний рынок слишком бодрый и глазастый, там все еще только заводятся, и замечают лишнее лучше. А под вечер у людей уже другие головы — кто устал, кто выпил, кто торопится закрыть день. Полдень же хорош тем, что в этой большой толпе ты легче растворяешься и становишься одним из многих.

Одет я был просто и соответственно погоде. Светлая рубашка с коротким рукавом, уже чуть выгоревшая кепка, большие солнцезащитные очки, серые брюки, кроссовки, легкая спортивная сумка на плече. Не шик, не нищета, не курортный дурачок и не местный щеголь, а обычный, ничем непримечательный молодой парень. Именно то, что нужно — человек, на котором глаз не задерживается дольше пары секунд.

Я шел к рынку спокойно, без суеты. Посматривал на товар, но проходил мимо не прицениваясь. Теперь рынок уже не ощущался для меня чужим. Он еще не стал своим — до этого было еще далеко. Но я уже понимал его ритм, его дыхание, его опасные и полезные места. Одесса вообще быстро учит, если смотреть внимательно и мотать важное на ус. Она сразу чувствует, кто перед ней — дурак, жулик, работяга, хищник или просто человек, которому очень нужно не утонуть. А я тонуть не собирался.

На подступах к Привозу было как всегда густо. Народ выходил навстречу плотным человеческим потоком. В руках авоськи, сумки, ящики, какие-то банки, цветы, рыба в бумаге, арбузы под мышкой. Воздух был густой и плотный, как хороший бульон. Над всем этим висел неразборчивый, липкий рыночный гул — крики, смех, торг, ругань, непередаваемый одесский колорит, когда человек может тебя и послать, и обласкать одной и той же фразой, в зависимости от вкладываемой в слова интонации.

Я не пошел к Семенычу напрямик. Сделал небольшой круг по рынку. Прошел вдоль рыбного ряда, задержался у фруктов, будто присматриваюсь к винограду, потом уже свернул к мясным павильонам. Поступил так не потому, что чего-то опасался. Просто привычка. В таких местах нельзя идти к нужному человеку прямо, как лошадь к водопою. Надо сначала посмотреть и, что называется понюхать, не изменилось ли что вокруг.

Изменилось. Семеныч был на месте. Только стоял уже не там, где в прошлый раз, а чуть в стороне, ближе к проходу между мясом и бакалеей. И главное — один он не был. Метрах в трех от него, вроде бы ничем не связанный с ним, торчал плечистый парень лет под тридцать, в темной рубашке навыпуск и с лицом, которое я бы назвал скучным, если бы не глаза. Такие глаза бывают у людей, привыкших не смотреть прямо, но видеть все. Еще один сидел на перевернутом ящике у стены и ковырял спичкой зубы, делая вид, что ему вообще весь мир до лампочки. Но сидел он слишком удобно для бездельника — так, чтобы видеть и Семеныча, и подход к нему, и выход из прохода.

Я отметил обоих и пошел дальше, будто вообще никого не знаю. Купил у знакомой бабки стакан теплого кваса, выпил медленно. Потом постоял у лотка с персиками, где две тетки с остервенением спорили, кто кому подсунул мятую гниль, и кто кого будет учить, как торговать. Потом сделал еще один круг и, наконец, пошел к цели.

Семеныч увидел меня издалека. Не вздрогнул, не подал вида, только коротко повел глазами. Узнал несмотря на очки. И еще я заметил, как тот, со скучным лицом, тоже на меня мельком глянул. Без интереса, но с фиксацией. Сдается мне, что разговор будет не только с Семенычем. Я подошел.

— Здорово, — говорю негромко.

Семеныч не ответил сразу. Сплюнул в сторону, посмотрел на меня снизу вверх и только потом бросил:

— И тебе не хворать.

— Бумагу забрать пришел, — говорю буднично, как о сама собой разумеющимся.

Семеныч чуть качнул головой.

— Не здесь.

Я ничего не переспросил. Только стоял и ждал. Он это заметил и, кажется, отметил про себя как плюс.

— Пойдешь сейчас туда, — сказал он после паузы, не глядя на меня, а будто бы разглядывая проход мимо. — Где в прошлый раз считались. Только не торопясь. Сделай кружок.

— Понял.

Он говорил лениво, почти сквозь зубы, но за этим ленивым тоном слишком отчетливо чувствовалась новая интонация. Не его личная. Чужая. Точнее, надстроенная над ним. Будто он сейчас передает уже принятое где-то выше решение.

— Тебя там будут ждать, — добавил Семеныч

Вот теперь уже все стало окончательно ясно.

— Кто? — тихо интересуюсь у него.

Семеныч впервые прямо посмотрел мне в глаза и усмехнулся одним уголком рта.

— Увидишь. Там все пучком. Не дергайся только раньше времени. А то Привоз этого не любит.

— Я тоже не люблю непоняток.

— Ну вот и договорились. — «не заметил» последней фразы Семеныч

Он чуть повел подбородком, будто отмахиваясь от меня как от мухи. Разговор был закончен.

Я не пошел сразу. Еще секунду постоял, как человек, который просто уточнил что-то по делу и теперь решает, покупать ли ему предложенное, или идти дальше. Потом развернулся и двинулся в сторону рыбного прохода.

Внутри уже все собралось и встало на место. Значит, местные решили не просто посмотреть издали, а лично понюхать, что я за зверь. Логично. Парень с валютой, с характером, не суетится, не болтает, бумагу просит серьезную. Раз хотят поговорить — уже хорошо. Это значит, что списывать меня в мелкую шпану пока не стали.

Я шел к месту встречи не торопясь. Сначала прошелся немного по рядам, а потом свернул в нужный проход между рядами. Тот, чем дальше, становился более узким и вонючим. Запах рыбы здесь смешивался с кошачьей мочой и старым деревом. Под ногами густо валялась шелуха от семечек. Где-то рядом толкались двое грузчиков, ругаясь из-за ящиков с помидорами. Из глубины прохода тянуло холодком от каменных стен, хотя сверху все равно придавливало жарой.

Тот закуток, где мы в прошлый раз считались, был уже занят. Возле стены стоял тот самый широкоплечий скучающий парень, которого я видел рядом с Семенычем издали, а у входа, чуть в тени, торчал еще один — низкий, жилистый, с перебитым носом и тяжелой нижней челюстью. Он меня не остановил, только смерил взглядом с головы до ног и чуть отодвинулся, давая пройти. Так уступают не из вежливости, а по команде.

Я сделал шаг внутрь.

В закутке было немного прохладнее, чем снаружи. Узкое пространство, кирпичная стена с облупленной известкой, ящики, старый стол. И там, опершись плечом о стену, стоял человек, которого я до этого не видел, но сразу понял, кто он.

Невысокий, плотный, лет под сорок пять или чуть больше. Светлая рубашка с коротким рукавом, темные брюки, ремень хороший, часы неброские, но недешевые. Лицо спокойное, умное. Глаза тяжелые и цепкие. Не суетливые глаза торгаша и не пустые глаза торпеды, которая ждет команды. Глаза человека, который привык отдавать распоряжения и решать вопросы

Рядом с ним стоял еще один из его людей, молодой, крепкий, с короткой стрижкой и тем самым нагловатым напряжением в плечах, которое бывает у тех, кто еще не научился быть опасным молча и поэтому всегда немного играет в силу, чтобы окружающие это почувствовали и зауважали.

Человек у стены посмотрел на меня так, будто сравнивал вживую с тем словесным портретом, который ему уже успели нарисовать. Я остановился в двух шагах, не ближе и не дальше, поставил сумку к ноге и спокойно выдержал его взгляд.

Он чуть заметно кивнул сам себе.

— Ну, здравствуй, курортник, — сказал он негромко.

По тому, как это было сказано, я сразу понял: вот и пришло время разговаривать по-настоящему. Голос у него был спокойный. Такой, каким люди обычно говорят, когда давно привыкли, что их слушают без лишних повторов.

Киваю ему.

— И вам наше здрасте.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, не торопясь начинать. Не выдерживал взглядом, не ломал, а именно примерял к тому, что уже успел услышать. Сравнивал живого человека с чужими словами. Я это знал хорошо. Сам когда-то так же смотрел на людей, которых мне сначала описывали, а потом подводили вживую.

— Звать меня Аркадий, — сказал он наконец. — Я здесь за порядком присматриваю. Чтобы люди торговали, покупали, не терялись, не резались и не путали свое с чужим.

— Понимаю, — сказал я и тоже представился — Меня Юра зовут.

— Это хорошо, что понимаешь. — чуть повел он бровью. — Значит, разговор у нас пойдет проще.

Он отлепился от стены, подошел к старому столу, оперся ладонью о доску и снова посмотрел на меня.

— Ты вот что мне скажи, Юра… Или как тебя там на самом деле… Кто ты такой и с какой целью здесь оказался?

Вопрос был задан вроде бы спокойно, но с нажимом. Не как любопытство. Как первая проверка: начну юлить, хамить, строить тайну или отвечу по-взрослому.

— Здесь я по своим делам, — отвечаю так же спокойно. — Ни в чей огород не лезу, ни у кого хлеб не отнимаю. Нахожусь на отдыхе и занимаюсь личными делами.

Один из молодых, тот самый, с короткой стрижкой и натянутыми плечами, чуть скривил рот. Видимо, такой ответ ему уже показался лишне смелым. Аркадий это заметил, но никак не отреагировал.

— Личные дела, — повторил он. — Красиво звучит. Только у нас, понимаешь, какие вещи… На рынке, особенно на таком, как этот, личные дела быстро перестают быть совсем уж личными. Потому, что, если человек появляется с валютой, не выглядит фраером, просит сделать серьезную бумагу и ведет разговор так, будто давно знает цену словам, — он автоматически становится интересен, и не только мне.

Пожимаю плечами.

— Понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаешь. — Он слегка качнул головой. — Тогда пойдем дальше. С кем работаешь?

— Сейчас — ни с кем.

— А раньше?

— Людей знал и знаю разных.

— Каких именно?

— Разных, — повторил я. — Но знакомствами не торгую и громкими именами не прикрываюсь. Предпочитаю отвечать лично за себя.

У коротко стриженного дернулась щека. Второй, тот, что со скучным лицом, стоял молча, как тень. Семеныч который подошел вслед за мной вообще держался в стороне. Видно было, что эта часть разговора уже не его уровень. Его дело — только свести. Дальше решают старшие.

Аркадий выслушал меня без раздражения. Даже будто с легким интересом.

— То есть ты, получается, сам по себе?

— Получается так.

— В таком возрасте? — спросил он. — Те кто сам по себе обычно или дураки, или очень серьезные люди. Ты на дурака не похож.

— Это приятно слышать.

Он усмехнулся.

— Ты не торопись радоваться. Я пока только вслух рассуждаю.

Он достал сигареты, вытянул одну, но прикуривать не стал. Поиграл ей в пальцах.

— Ладно. Другой вопрос. Валюта у тебя откуда?

— Оттуда — неопределенно киваю в сторону.

— Это как? — он чуть наклонил голову.

— Так, что это мое личное дело, — спокойно отвечаю ему. — Я ведь не спрашиваю, как устроены ваши дела на Привозе, и что лично вы с этого имеете.

Вот здесь один из его молодых не выдержал. Не тот скучный, а второй, с короткой стрижкой.

— Ты, пацан, язык-то придержи, — процедил он. — Тебя люди по-хорошему спрашивают, а ты кобенишся.

Я даже не повернул к нему голову. Продолжал смотреть на Аркадия.

— Я и отвечаю по-хорошему.

— Да ты охренел, что ли? — уже громче сказал молодой и шагнул ко мне.

Аркадий бросил на него короткий взгляд.

— Сядь на место, Витя.

Но Витя уже завелся. Молодой, горячий, ему казалось, что он сейчас одним нажимом покажет залетному фраеру, его место. Он подошел почти вплотную.

— Ты что, не понял, куда попал, деревня? — сказал он. — Тут не твоя Жмеринка. Тут тебе, если надо, быстро объяснят, как с людьми нужно разговаривать.

— Витя, — уже жестче сказал Аркадий.

Но было поздно. Тот, не слушая, протянул руку и схватил меня за руку чуть ниже плеча — не очень сильно, скорее для демонстрации. Мол, вот сейчас я тебя прижму, и ты сразу заговоришь иначе. Ошибка.

Я не помешал ему это сделать, чтобы зафиксировать, что все начала противная сторона. Просто сразу сбил его захват левой рукой вниз и в сторону, быстро шагнул правой ногой ближе, развернулся, прихватил правой рукой за пояс, подбил тазом вверх и бросил его через бедро на грязную землю.

Бросок вышел чистым, как на демонстрации. Не эффектно, не красиво, чистенько — так, что из Витька сразу выбило весь воздух и понт. Он грохнулся боком и спиной о доски и ящики, что-то глухо звякнуло. Витя захрипел, пытаясь вдохнуть. Я даже не стал на него смотреть. Только сразу шагнул назад, освобождая пространство разводя руки в стороны и показывая всем сразу: продолжать я не рвусь.

В закутке на секунду стало очень тихо. Семеныч замер, не меняя позы, но глаза у него чуть расширились. Скучный с виду парень у стены мгновенно подобрался и сжал кулаки, но пока не двигался — ждал, что скажет Аркадий. Тот тоже не дернулся. Только перевел взгляд с Вити на меня и медленно убрал сигарету обратно в пачку.

— Я же сказал — сядь, — произнес он спокойно, глядя не на меня, а на валяющегося на досках пристяжного.

Тот, все еще задыхаясь от злости и удара, попытался вскочить.

— Аркадий Саныч, да я сейчас…

— Стоять, — сказал Аркадий уже так, что спорить с ним было нельзя.

И Витя застыл. Не потому, что успокоился. Просто понял: еще полшага — и сам окажется неправ. Аркадий снова посмотрел на меня.

— А ты, значит, не только языком работаешь…

— Предпочитаю, чтобы меня руками не трогали без необходимости, — говорю снимая очки и смотря на оппонента.

— Это я уже понял.

Он кивнул одному из своих.

— Подними этого красавца.

Скучный парень молча подошел, помог Вите сесть на ящик. Тот дышал уже ровнее, но лицо у него было темное, униженное. На меня он смотрел с ненавистью, но с места больше не рвался. Аркадий чуть выдвинулся вперед.

— Ну что ж, слушай сюда внимательно, Юра, — сказал он. — Мне неважно, откуда у тебя валюта и через кого ты сюда зашел. По крайней мере пока неважно. Мне важно другое. Это наша территория. Здесь все давно поделено, понято и обговорено. Если человек приезжает тихо пожить, подышать морем, решить свои дела и никому не мешает — это один разговор. Если человек собирается здесь крутиться, зарабатывать, искать людей, пускать корни, делать свои ходы — это уже другой разговор. И без взноса в общак, без понимания с местными и без разговора со мной тут человеку тогда делать нечего. Понял?

— Понял, — сказал я. — Но я не собираюсь работать у вас на рынке и не собираюсь влезать на чужие делянки. Мне нужно порешать свои маленькие вопросы и дальше жить так, чтобы никому не мешать.

— Никому не мешать, — повторил он задумчиво. — Это ты правильно говоришь. Только жизнь, знаешь ли, такая штука, что люди иногда начинают мешать уже одним своим непонятным присутствием.

— Тогда надо сначала понять, что за человек перед тобой, а уже потом делать выводы, — отвечаю ему.

— Вот я и пытаюсь понять.

Он сказал это уже почти без нажима. Скорее как констатацию. Потом покосился на Семеныча.

— Ну что, бумага готова?

Семеныч мгновенно ожил, будто его снова включили в его привычную роль.

— Да. Все как договорено.

— Тогда заканчивайте дело.

Аркадий отошел чуть в сторону, давая понять, что главную часть разговора он уже завершил. Но не ушел. Остался рядом, наблюдая. Семеныч полез под рубашку, достал плоский пакет, завернутый в газету, и протянул мне.

— Смотри.

Я взял сверток, развернул аккуратно. Внутри лежал паспорт. Нормальный советский паспорт, не новый, но и не убитый в тряпку. Я открыл его.

Мое фото сидело как надо. Печать была сведена очень прилично. Не ювелирка, если знать, куда смотреть, но для обычной проверки — вполне рабочий документ. Я быстро пробежал глазами фамилию, имя, год рождения, место выдачи. Возраст подходящий. Листаю дальше. Прописка днепропетровская. Пойдет.

— Нормально, — говорю Степанычу.

— А ты чего ждал? — бурчит тот в ответ. — Художников из Эрмитажа я тебе не обещал, но люди правильные работали, не дебилы.

Я достал деньги. Последнюю сотню положил на стол, между нами. Семеныч тут же накрыл ее ладонью, убрал без суеты.

— Вот и хорошо, — сказал он.

Аркадий в этот момент снова вмешался.

— И еще раз, чтобы потом не было недопонимания. Бумагу ты получил. Это твое дело. Но если вдруг у тебя в голове родится мысль, что здесь можно начать играть по-крупному и без разговора, — не надо. Это плохо кончается.

— Я вас услышал, — говорю ему. — Повторю еще раз, я здесь просто на отдыхе и никуда не лезу.

Он смотрел на меня еще секунду, потом кивнул.

— Пока поверю.

Я закрыл паспорт, положил в карман рубашки, поднял сумку.

— Тогда я пойду.

— Иди, — кивнул Аркадий. — Только поаккуратнее ходи. Город у нас красивый, но иногда может и укусить.

— Заметил уже.

Витя, сидя на ящике, злобно таращился на меня, но молчал. Скучный парень стоял, рядом с Аркадием, не проявляя никаких эмоций. Семеныч будто уже был не здесь. Он все сделал правильно. Доложил кому нужно, передал паспорт, получил свои деньги, а дальше его уже ничего не колышет.

Я развернулся и неторопливо пошел к выходу. Спиной чувствовал все взгляды сразу, но шаг не менял. Уходить в таких случаях нужно с достоинством.

Когда вышел обратно в жаркий рыночный проход, воздух после тесного закутка показался почти свежим. Снаружи снова был Привоз — шумящий многоголосьем, наглый, живой. Люди торговались, спорили, ругались, смеялись, тащили свои сумки и ящики, и никому из них не было до меня никакого дела.

Я влился в толпу и пошел на выход с рынка. Внутри я хорошо понимал, что разговор на этом не закончился. Паспорт я получил. Это было хорошо. Но местные теперь поняли главное — я не фраер, не пустой понт и не легкая добыча. А значит, с этого момента смотреть на меня будут уже внимательнее. По-хорошему, нужно закруглять свое пребывание в этом городе. Если я привлек к себе внимание, то ничем хорошим это не кончится.

Паспорт приятной тяжестью оттягивал карман рубашки. Бумага вполне рабочая. Деньги при мне. Вроде бы все, за чем приходил, получил. Но внутри уже сидело очень ясное чувство: на этом ничего не закончилось.

Аркадий не был похож на человека, который отпускает непонятного залетного только потому, что тот красиво поговорил и один раз уронил его горячего пристяжного. Наоборот. После такого обычно начинают смотреть внимательнее. Не из злобы даже, а по необходимости. Если в твоем куске города всплыл незнакомый тип с валютой, с крепкими нервами и без понятной привязки — ты или берешь его на заметку, или очень скоро пожалеешь, что не взял.

Я шел через рынок спокойно, но уже вычислял обстановку вокруг. Где кто зависает. Кто смотрит. Кто совпадает по направлению. Кто исчезает и снова всплывает не там, где должен.

Первого я заметил уже на выходе с ряда, где торговали всякой мелочью. Не сразу понял, что он по мою душу. Слишком уж неприметный. Лет тридцать, рост средний, лицо такое, что через минуту не вспомнишь. Светлая рубашка, темные брюки, сандалии, в руках газета. Идет вроде бы не за мной, а как человек, у которого свои дела. Но скорость держит мою. Когда я чуть притормозил у лотка с зеленью, он тоже неуловимо сбросил шаг, будто пропуская какую-то бабу с корзиной. Потом снова оказался там, где и должен был оказаться, если бы держал меня на краю зрения.

Второй обозначился минут через пять, уже на выходе с рынка. Этот был чуть старше, тяжелее в кости, с редкими волосами и усталым лицом конторского служащего. На такого глаз вообще не цепляется. Но он слишком уж грамотно появился впереди, когда я решил сменить направление и пойти не к трамваю, а в сторону вокзальных улиц. Шел, будто просто от магазина к магазину. Остановился у газетного киоска, подождал, пока я сокращу дистанцию, и пошел дальше. Оба работают очень чисто. Намного чище, чем те мальчишки в прошлый раз.

Я не стал делать резких движений. Резкое движение — лучший способ подтвердить чужую догадку. Вместо этого перешел улицу, пропустил трамвай, постоял у витрины кооперативного ларька, где за стеклом лежали какие-то импортные жвачки, сигареты и блестящая дрянь для тех, у кого водятся деньги. Первый прошел мимо, даже не повернув головы. Второй остался через дорогу, у автомата с газировкой, и пил воду так обстоятельно, будто у него в мире вообще других забот нет.

Да, работают. Я сел в трамвай. Не потому, что на нем нужно было ехать. Просто проверить. Первый вошел в заднюю дверь. Второй, выполнив быстрый рывок залез в переднюю. Значит, умеют делиться. Хорошо. На следующей остановке я вышел. И не удивился, когда первый вышел тоже, только не сразу за мной, а через пару секунд, пропустив перед собой двух женщин с сумками.

Я прошел квартал, свернул направо, потом налево, потом снова вышел на улицу пошире. Ничего. Не скидываются. Я для виду купил у бабки стакан семечек, постоял в скверике, бросая шелуху под ноги голубям. Первый сел на дальнюю скамейку с газетой. Второй объявился через улицу. Уже не скрывались слишком, но и не наглели. Просто держали.

Значит, Аркадий все-таки решил пробить залетного до конца. Правильно. На его месте я бы, пожалуй, сделал то же самое. Только для меня это меняло все. Пока за тобой смотрят такие, как эти двое, спокойно жить в городе уже нельзя. Сегодня они узнают, где ты ночуешь. Завтра — кто с тобой общается. Послезавтра кому-нибудь придет в голову посмотреть комнату, пока тебя нет. Нет, мне такой хоккей не нужен.

Нужно было уходить. И быстро. Но сначала — скинуть хвост. Обычным кружением по улицам этих двоих не возьмешь. Одессу они знают гораздо лучше меня. Дворы, арки, проходы, тупики, дворовые собаки, где закрыта калитка, где открыт проход, где можно срезать через черный ход — все это у них в крови. Я мог так кружить хоть до ночи, и не сбросить их. Значит, придется грубить. Мне не оставили выбора.

Выбрал улицу поуже и пошел в сторону старых дворов, где дома тесно жались друг к другу. Здесь уже гораздо меньше людей и больше мест, где можно исчезнуть на секунду и появиться не там, где тебя ждут. Прошел мимо двора с облупленной аркой, мимо мастерской по ремонту обуви, мимо закрытого ларька с выцветшей вывеской «Овощи», потом резко свернул в узкий проулок между двумя глухими стенами.

Проулок был хорош. Не совсем тупик, но длинный, слепой на входе и с поворотом в конце к двору, закрытому покосившейся калиткой. Стены высокие, солнце туда почти не добивало, пахло сыростью и мочой. Если вести человека сюда, он на секунду теряет обзор. А секунды мне хватит.

Прохожу почти до конца, потом будто передумал идти дальше и шагнул в темную выемку слева, где когда-то была дверца в подвал, а теперь осталась только ниша и тень. Вжался в стену, замер, выровнял дыхание и стал слушать.

Снаружи сначала было пусто. Потом быстрые, но старающиеся быть тихими шаги. Первый шел уверенно, без суеты. Не бежал. Значит, рассчитывал, что просто удержит контакт и не потеряет меня в проходе. Ошибка. Он увидел, что добыча нырнула в узкое место, и решил, что сейчас спокойно пройдет следом и снимет направление дальше.

Когда он появился в проулке, я увидел его почти в упор. Тот самый, с газетой. Газеты уже не было. Лицо собранное, взгляд вперед. Он прошел еще два шага и только тогда понял, что впереди меня нет.

Поздно. Я вышел из ниши ему в правый фланг, левой ладонью сразу снизу прихлопнул рот и подбородок, чтобы он не успел ни крикнуть, ни вдохнуть как следует, а правой коротко, без замаха, вбил ему кулак под ухо и в основание челюсти. Он дернулся, закатил глаза и начал заваливаться, но я не дал ему упасть шумно — прихватил за ворот, всадил для надежности апперкот в солнышко и мягко, насколько можно, посадил вниз. Этот все. Потух.

Я уже начал отпускать его и разворачиваться к выходу, когда услышал сзади быстрый бег. Второй не стал ждать на улице. То ли понял по времени, то ли был ближе, чем я рассчитывал. Влетел в проулок уже на взводе. И этот оказался не таким спокойным, как первый. Увидев товарища на земле, он не стал разбираться и лезть с вопросами. Сразу пошел в атаку.

Нож он выдернул на ходу. Небольшой, рабочий, не финка, а что-то складное, уже раскрытое. Бил не киношно, не широко, а коротким быстрым тычком снизу в живот. Нормально бил. С пониманием.

Я ушел корпусом влево, сбивая его вооруженную руку предплечьем наружу. Лезвие прошло совсем близко, почти мазнув по рубашке. Почти одновременно с отводом руки с ножом, я мазнул кулаком другой руки ему по челюсти. Парень немного замедлился, но все равно, снова с ударом пошел вперед, метя мне в живот. Ухожу в сторону. Он мажет, попадая в стену. Металл звякнул о камень. Хороший момент. Я вошел ближе, прихватил обеими руками его руку в районе кисти и закручивая, выворачивая его локоть к верху потянул вперед. Он поддался, а я перенес локоть левой руки и навалился на его вытянутую руку всем своим весом ломая локтевой сустав. Хрустнуло сухо и мерзко.

Он даже не сразу закричал. Сначала просто захлебнулся воздухом, будто не поверил. Потом уже рванулся всем телом и завыл, заваливаясь на бок и прижимая к себе сломанную руку.

Я на него больше не смотрел. Нож ногой пнул в сторону, чтобы не схватил с асфальта, и сразу двинулся к выходу из проулка. Не бегом. Бегущий человек всегда привлекает внимание. Быстрым, уверенным шагом, повернул за угол, пересек дорогу, дальше вниз по улице и снова в ближайший проулок. Повторив несколько раз этот маневр, проверился. Чисто.

Сердце билось сильно, но ровно. Внутри не было ни страха, ни удовольствия. Только ясность. Все. С Одессой пора кончать. Аркадий, может, не хотел ничего плохого и хотел пока только посмотреть, кто я такой. Но теперь, когда я оставил одного из его людей в отключке, а второго со сломанной рукой, наши взаимоотношения зашли в тупик. Дальше эскалация пойдет только вверх. А мне не нужен здесь ни лишний шум, ни личная война с местной братвой, ни попытки объяснять, что я вообще-то не хотел ничего плохого. Когда начинается такая каша, прав тот, кто уходит раньше, чем его начинают искать уже всерьез.

Я прошел еще два квартала, сел в случайный трамвай, проехал пару остановок, вышел, пересел на другой, потом пешком через дворы и тихие улицы двинулся в сторону дома Татьяны Владимировны.

По дороге уже складывал план. Все что мне было нужно на точке входа в страну я уже получил. У меня теперь есть паспорт. Есть рубли. Есть валюта. Этого достаточно, чтобы двигаться дальше и не торчать в городе, где я начал привлекать слишком много внимания. Сегодня же ночью навестить свой тайник в скале. Забрать пояс. Снова надеть деньги на себя. Завтра с утра искать частника на Николаев. С вокзалом и аэропортом здесь связываться нельзя. Меня там уже могут ждать. А вот в Николаеве можно уже будет сесть на поезд и двинуться дальше в точку назначения.

У калитки я на секунду остановился и посмотрел по сторонам. Никого. Но это уже ничего не значило. Я толкнул ее и вошел во двор с очень простым пониманием: эта ночь в Одессе должна стать для меня последней.