Мы въехали в город через северные ворота ближе к полудню.

Пять дней мы тряслись в сёдлах, ночевали на постоялых дворах, и всю дорогу нас сопровождала весенняя распутица. Телеги вязли в грязи каждые полверсты, и тогда приходилось спешиваться и вытаскивать их на руках. Но мы дотянули.

Под рогожей лежало наше сокровище — головки сыра с голубой плесенью. От телег тянуло резким аммиачным духом, потому что сыр дышал и созревал, жил своей жизнью даже в дороге. Возницы морщились от запаха, но терпели. Они не понимали, что везут золото.

Святозар ехал рядом со мной и держался в седле так, будто не было этих дней пути. Ярослав с Матвеем чуть отстали, переговариваясь о чём-то своём. Тридцать соколовских дружинников растянулись за обозом, а храмовники Саввы замыкали колонну.

Мы пересекли мост и двинулись к Слободке. Горожане и стража высыпали на улицы посмотреть — не каждый день по улицам проезжает полсотни вооружённых всадников. Люди оборачивались, кланялись, узнавая соколовские стяги на копьях.

Я почувствовал неладное, когда мы свернули на площадь перед трактиром.

Дорогу к крыльцу перекрывали всадники в красных плащах. Два десятка гвардейцев выстроились ровной стеной, и руки их лежали на рукоятях мечей.

На крыльце моего трактира стоял человек с золотой цепью на груди. Рядом с ним я разглядел Оболенского, а чуть позади маячил Михаил Игнатьевич с лицом человека, который готовится к самому худшему.

Колонна остановилась. Дружинники Соколовых подтянулись и сомкнули ряды, а храмовники молча выехали вперёд и заняли позиции по флангам. Красные плащи не обнажили мечей, но напряжение повисло такое, что воздух можно было резать ножом.

Святозар спешился следом за мной.

Он сделал это неторопливо, с достоинством человека, который никуда не спешит и никого не боится. Передал поводья подбежавшему дружиннику, одёрнул плащ и зашагал к крыльцу.

Я наблюдал за ним краем глаза. Старый князь знал придворный этикет лучше, чем я когда-либо выучу. Каждый его жест и шаг был выверен до мелочей.

Святозар остановился у нижней ступени и склонил голову. Ровно настолько, насколько обязан боярин перед государем. Ни на волос больше.

— Приветствую тебя в твоих владениях, Великий Князь Всеволод Ярославич, — голос Святозара разнёсся по площади, и в нём не было ни тени подобострастия. — Не ожидали увидеть тебя в Вольном городе столь рано.

Я уловил смысл этих слов. Святозар говорил: да, земля твоя, государь, но мы здесь не холопы, которых можно гонять пинками. Мы партнёры. Союзники. Люди, с которыми придётся считаться.

Всеволод смотрел на Святозара сверху вниз. Потом перевёл взгляд на меня, на дружинников за нашими спинами, на храмовников в чёрных плащах.

Он считал. Я видел это по его глазам. Тридцать соколовских ветеранов в кольчугах, пятнадцать монахов-воинов с серебряными крестами на груди. Против его двух десятков красных плащей. Если дойдёт до драки, исход будет очевидным.

Но дело было не только в числах.

Святозар представлял древний боярский род, который помнили и уважали по всему северу. Храмовники — это Церковь, а с Церковью даже Великий Князь предпочитал не ссориться без крайней нужды. И я сам — ктитор под защитой Владычного полка, неподсудный светскому суду.

Всеволод всё это понимал. Я видел, как он взвешивает расклад и прикидывает варианты.

Потом он усмехнулся одними губами.

— Святозар Владимирович, — произнёс князь. — Давно не виделись. Я слышал, ты поднял свой род из пепла. Рад видеть, что слухи не врут.

— Благодарю, государь. Мы стараемся.

Всеволод кивнул и снова посмотрел на меня. Взгляд его стал тяжелее.

— А ты, значит, и есть тот самый повар, — это был не вопрос. — Александр Веверин. Много о тебе слышал.

Я выдержал его взгляд.

— Надеюсь, не только плохое, государь.

Ярослав тихо хмыкнул у меня за спиной. Оболенский на крыльце дёрнул щекой, но промолчал.

Всеволод разглядывал меня так, как разглядывают породистого коня перед покупкой. Решал, что со мной делать.

Сейчас начнётся допрос прямо здесь, на площади, перед толпой зевак и гвардейцами с обеих сторон.

Этого допустить нельзя.

— Государь, — я заговорил раньше, чем он успел открыть рот. Голос мой звучал спокойно и без вызова, но и без заискивания. — На весеннем ветру дела не делают. Прошу в трактир.

Всеволод моргнул. Он не ожидал, что его перебьют.

Я повернулся к Оболенскому, который стоял на крыльце с помрачневшим лицом.

— Ревизор, распорядитесь, чтобы ваши люди погрелись у костров на стройке. Там есть навес и горячий сбитень. Пиццей мы их угостим. А мы пока накроем на стол.

Оболенский посмотрел на князя. Всеволод помедлил секунду, потом коротко кивнул.

Я не стал ждать ответа и зашагал к крыльцу. Поднялся по ступеням, прошёл мимо Всеволода, который вдруг посторонился, и толкнул дверь трактира.

Пусть думает что хочет. Это мой дом, и я здесь хозяин.

Внутри пахло тестом и жареным мясом. Работа кипела вовсю — Тимка командовал у печи, Лёшка рубил мясо широким тесаком, Федька у стойки сверялся с записями, водя пальцем по строчкам. Маша протирала столы, Сенька с Петькой таскали ящики из кладовой, толкаясь и переругиваясь на ходу. Гриша драил пол в углу, высунув язык от усердия.

При виде меня все замерли.

— Сашка! — первым заорал Сенька и бросил ящик прямо на ногу Петьке.

— Ай, дурак! — взвыл Петька, но тут же забыл про боль. — Сашка вернулся!

Через секунду меня облепили со всех сторон. Гриша бросил тряпку и повис на ноге, Маша вцепилась в руку, Сенька попытался залезть на спину. Даже Федька подошёл и молча ткнулся лбом в плечо.

— Всё, всё, хватит, — я потрепал ближайшие головы. — Живой я, видите.

Тимка протиснулся сквозь малышню.

— Сашка, тут такое творилось! Приходили какие-то, в железе, с цепями золотыми…

— Знаю, — я поднял руку, останавливая его. — Видел. Учёт подождёт, у нас гости. Освободите большой стол, накройте на четверых.

Я наклонился к Тимке и понизил голос:

— Великий Князь пожаловал. Веди себя спокойно, остальным скажи — работаем как обычно.

Тимка побледнел, но кивнул и принялся раздавать команды.

За моей спиной скрипнула дверь. Всеволод шагнул через порог, и вместе с ним вошли Оболенский и двое гвардейцев. Телохранители мгновенно заняли позиции у стен.

Гриша поднял голову, увидел вошедших и расплылся в улыбке.

— О, дядьки! Вы чего вернулись? Я же вам сказал — приходите завтра!

Он дёрнул меня за рукав.

— Саш, Саш, они недавно уже приходили! Я им сказал, что тебя нету и у нас учёт. И дверь закрыл. Правильно я сделал, да?

Я посмотрел на Гришу. Потом на Всеволода и снова на Гришу.

Шестилетний пацан закрыл дверь перед носом Великого Князя и послал его приходить завтра.

— Правильно, Гриша, — сказал я весёлым голосом. — Учёт важнее всего. Молодец. А теперь иди помоги Тимке накрыть на стол.

Гриша умчался, довольный похвалой.

Я обернулся к Всеволоду. Князь смотрел вслед мальчишке, и на лице его было выражение, которое я не сразу смог прочитать.

— Занятно. Все таки и правда учет, — сказал он негромко.

— Выходит, что так, государь.

Всеволод хмыкнул и покачал головой.

— Ладно, повар. Показывай, чем ты тут кормишь людей. Посмотрим, стоило ли ехать так далеко.

Пока Тимка накрывал на стол, я ушёл на кухню.

Мне нужно было подумать.

Всеволод приехал лично. Сам протрясся по весенней распутице. Это значило только одно: он хочет забрать меня в столицу. Посадить в золотую клетку и заставить готовить элексиры до конца моих дней. Да, меня защищает грамота ктитора, но я уверен, что он может найти лазейку даже в этом. Государями так просто не становятся.

Я мог бы сейчас приготовить плохо. Намеренно пересолить, недожарить, испортить соус и показать, что слухи о моих талантах преувеличены.

Но какой в этом смысл? Оболенский уже всё видел, попробовал и обо всём доложил. Князь знает, на что я способен. Если я сейчас начну халтурить, он решит, что я держу его за дурака, а это хуже, чем просто быть хорошим поваром.

Значит, нужен другой путь.

Святозар говорил мне в дороге: стань настолько важным, чтобы тебя было выгоднее оставить на месте, чем тащить в столицу. Создай вокруг себя паутину интересов, и чем больше людей от тебя зависит, тем труднее тебя тронуть.

Я огляделся по сторонам. Кухня, печи, запасы. За окном кипит стройка, которая кормит сотню работяг. В районе работают окна выдачи, которые приносят серебро каждый день. Соколовы везут сыр и ждут прибыли. Бояре вложились в ярмарку и рассчитывают на свою долю. Церковь взяла под защиту.

Всё это рухнет, если меня увезут.

Вот что нужно показать князю. Не то, как вкусно я готовлю, потому что это он и так знает. Нужно показать, сколько денег я могу принести, сколько людей кормлю и какую машину построил. И что эта машина будет работать только со мной у руля.

Я взял нож и начал готовить.

Обойдёмся без изысков на этот раз. Князь — воин, не придворный щёголь. Ему нужна еда, от которой сила прибывает и раны заживают.

Я открыл ледник и вытащил кусок говяжьей вырезки. Мясо было правильного цвета — тёмно-красное, с тонкими прожилками жира, выдержанное ровно столько, сколько нужно. Я положил его на доску и дал полежать, чтобы согрелось до комнатной температуры. Холодное мясо на сковороду бросать нельзя — схватится коркой снаружи, а внутри останется сырым и жёстким.

Пока вырезка отдыхала, я занялся приправами. Крупная соль. Чёрный перец, растёртый в ступке до крупных осколков — так он даст больше аромата при жарке. Сушёный чеснок, розмарин и щепотка тимьяна.

Я перемешал всё это в миске и растёр между пальцами, чтобы травы раскрыли свой запах. По кухне поплыл пряный дух, и я услышал, как кто-то из детей громко сглотнул.

Теперь мясо. Я нарезал вырезку поперёк волокон на толстые куски в два пальца толщиной. Обвалял каждый в смеси соли и трав, вминая приправы в мякоть. Мясо было податливым и упругим под пальцами, и я знал, что оно прожарится идеально.

Сковорода уже раскалилась на углях до белого жара. Я бросил на неё кусок сливочного масла, и оно мгновенно зашкворчало, растекаясь прозрачной лужицей. Подождал ещё несколько секунд, пока жир не начал слегка дымиться.

И только тогда положил мясо.

Шипение было такое, будто в сковороду плеснули ведро воды. Куски говядины мгновенно схватились золотистой корочкой, и горячий, мясной запах с нотами чеснока и розмарина мгновенно ударил в нос. Рот мгновенно наполнился слюной.

Дар проснулся теплом в груди и покалыванием в кончиках пальцев. Энергия потекла через руки в сковороду, впитываясь в каждый кусок мяса. Я не делал ничего особенного, просто готовил, но дар работал сам, меняя структуру продукта на уровне, который я не мог видеть глазами.

Я перевернул куски. С другой стороны они зарумянились так же быстро и красиво. Сок начал выступать на поверхности мелкими прозрачными капельками. Это значило, что внутри мясо доходит до нужной кондиции, становясь розовым и нежным.

Пока говядина отдыхала, я нарезал каравай ржаного хлеба на толстые ломти. Хлеб был вчерашний, чуть подсохший, и это идеально для моих целей. Бросил ломти на другую сковороду, смазанную топлёным маслом, и подрумянил с обеих сторон до хруста. По кухне поплыл запах поджаренного теста, смешиваясь с мясным духом.

Теперь соусы. Хрен, такой что слёзы из глаз выбивал от одного запаха. Я сам чуть не прослезился, когда открыл крынку. И горчица к нему, домашняя, на меду с зёрнами, ядрёная до звона в ушах.

Я собрал блюдо. На деревянную доску выложил ломти подрумяненного хлеба, на них — куски дымящейся говядины. Рядом поставил плошки с хреном и горчицей. Никаких украшений и завитушек из зелени. Просто мясо, хлеб и острые соусы. Еда для воина.

Создано блюдо: «Воинский ломоть»

Категория: Восстанавливающее

Эффект: Ускоренная регенерация, прилив сил, снятие хронической усталости Длительность эффекта: 24 часа

Получено опыта: 450 единиц

Я подхватил доску и понёс в зал.

Всеволод сидел за столом напротив Святозара. Оболенский устроился с краю, Ярослав рядом с отцом. Гвардейцы стояли у стен и смотрели на меня с таким голодным интересом, что я едва не рассмеялся.

Я поставил доску перед гостями. на ней импровизированных бутербродов было на каждого.

— Угощайтесь, государь. Говядина на огне, ржаной хлеб, хрен и горчица.

Всеволод посмотрел на дымящееся мясо, потом перевёл взгляд на меня.

— Без золотых тарелок? Без гусей целиком?

— Я повар, государь, не шут. Гуси в перьях нужны тем, кто хочет пустить пыль в глаза, а я хочу, чтобы вы наелись.

Князь хмыкнул и взял кусок мяса руками. Положил на хлеб, зачерпнул горчицы.

Он укусил и его глаза расширились, а челюсть замерла. Хрустящая корочка хлеба подалась под зубами, горячий мясной сок брызнул на язык, горчица ударила в нос. Он жевал медленно, будто пытался понять, что происходит у него во рту.

Потом проглотил и откусил снова.

Святозар последовал его примеру, а Оболенский тоже потянулся к доске. Ярослав уже вовсю уплетал, макая хлеб в хрен и морщась от остроты.

Я отошёл к стойке и стал ждать.

Всеволод ел молча.

Он не говорил комплиментов и не причмокивал от удовольствия. Просто ел — сосредоточенно и жадно, как человек, который впервые за долгое время получил настоящую еду. Сок стекал по пальцам, князь слизывал его и тянулся за новым куском.

Святозар ел степеннее, но с таким же удовольствием. Оболенский пытался сохранять достоинство, однако руки его тянулись к доске снова и снова. Ярослав уже расправился со своей порцией и поглядывал на остатки с плохо скрытой надеждой.

За окном мужики Угрюмого разгружали наши телеги, и в зал из подсобки просачивался аммиачный запах сыра с плесенью. Дети возились у дальних столов, стараясь не шуметь.

Всеволод доел последний кусок и медленно вытер пальцы полотенцем, которое подал Тимка.

В трактире повисла тишина.

Князь вдруг замер, нахмурился и рука его легла на правый бок.

Всеволод надавил на бок. Потом ещё раз. На лице его проступило странное выражение — он будто прислушивался к чему-то внутри себя и не верил тому, что слышал.

Или не слышал.

Он медленно поднял взгляд на меня.

Я видел много взглядов в своей жизни. Благодарные, злые, завистливые, восхищённые. Но такого я ещё не видел.

Это был взгляд хищника, который выследил добычу после долгой охоты. Человека, который нашёл то, что искал, и теперь прикидывает, как это забрать себе.

Всеволод молчал. Я тоже молчал.

Святозар напрягся рядом, уловив перемену. Оболенский замер с куском хлеба в руке. Даже дети притихли у дальних столов, почуяв что-то недоброе.

А князь всё смотрел на меня, и в его глазах я читал свою судьбу яснее, чем в любом пророчестве.

Князь медленно убрал руку от бока и откинулся на спинку стула. Он молчал, но молчание это было тяжёлым, как грозовая туча перед бурей.

Лояльность человека «Великий Князь Всеволод» повышена на 15 единиц

Текущий уровень: Заинтересованность

Я не успел обрадоваться этому сообщению, потому что следом пришло другое.

Внимание! Лояльность трансформирована в статус «Жажда обладания»

Человек воспринимает вас как ценный ресурс, который необходимо контролировать

Вот дерьмо.

— Сильно, — произнёс Всеволод наконец. Голос его был мягким и это мягкость напрягала ещё сильнее, только вот отступать я не собирался. — Очень сильно, Веверин. За такое можно озолотить.

Он сделал паузу и чуть наклонил голову, разглядывая меня очень пристально.

— А можно и на цепь посадить.

Святозар напрягся. Его рука дёрнулась к поясу, где висел меч. Ярослав рядом с ним тоже подобрался, и даже Оболенский перестал жевать.

Всеволод поднялся из-за стола. Он двигался медленно, но в каждом его движении чувствовалась сила, которая привыкла ломать сопротивление.

— Собирай вещи, повар, — сказал он, и это был не вопрос и не предложение. — Поедешь со мной в столицу. Выделю тебе лучшую кухню, какая только есть в Княжеграде. Охрану поставлю такую, что мышь не проскочит.

Он подошёл ко мне и остановился в двух шагах, глядя сверху вниз на меня. В его глазах не было ни капли тепла.

— Будешь готовить свою еду и варить зелья только для меня. Под моим личным присмотром оно как-то надёжнее будет.

Гвардейцы у дверей положили руки на мечи для демонстрации. Захочет князь — и меня выволокут отсюда прямо сейчас, и никакая ктиторская грамота не поможет.

В зале повисла тишина. Дети у дальних столов замерли, почуяв опасность. Тимка побледнел и попятился к кухне. Даже Гриша перестал возиться с тряпкой и смотрел на нас круглыми глазами.

Святозар медленно встал из-за стола.

— Государь, — начал он, но Всеволод остановил его жестом.

— Не лезь, Соколов. Это между мной и поваром.

Я улыбнулся. Попугать меня решил государь. Что-то сомневаюсь я, что он против церкви пойдет. На слабо взять решил. Нахрапом.

Я взял со стойки полотенце и вытер нож, которым резал мясо, а потом отложил его в сторону и уставился князю в глаза.

— А может, государь, проще столицу сюда перенести? Прямо в Слободку. Ваши бояре всё равно скоро сюда потянутся, так зачем им по тракту пыль глотать ради хорошего куска?

Я бросил взгляд на Оболенского. Ревизор смотрел на меня так, будто я только что плюнул на икону. Рот его приоткрылся, глаза расширились. Он явно пытался понять, действительно ли я это сказал или ему послышалось.

Святозар закрыл глаза и едва слышно выдохнул. Кажется, он мысленно читал по мне заупокойную.

Гвардейцы у дверей переглянулись. Один из них сделал шаг вперёд, но остановился, ожидая приказа.

Всеволод не двигался. Выражение его лица менялось медленно, как погода. Сначала проступило недоверие — он тоже не мог поверить, что какой-то повар посмел так с ним разговаривать. Потом удивление. А потом что-то похожее на опасный интерес, с каким кошка смотрит на мышь, которая вдруг перестала убегать, повернулась к ней и напала сама.

— Столицу, — повторил он медленно. — Сюда. В Слободку.

— Почему нет? — я улыбнулся с вызовом. — Здесь ваша земля, ваши законы. Белозёров со своим вечем вам тут не указ. Через год, может и раньше, сюда будут съезжаться купцы со всего севера за товаром, который больше нигде не достать.

Всеволод молчал. Он не отводил от меня глаз, и я чувствовал себя как на допросе, где каждое слово может стать последним.

Но отступать некуда.

Глаза Всеволода сузились, и голос его стал таким тихим, что пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

— У тебя язык без костей, Веверин.

Он произнёс это так ласково, что от этой ласки у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Идея хорошая, — продолжал князь, но в его голосе не было ни капли одобрения. — Да только город не мой. Я здесь гость, наёмный меч по договору-ряду. Посадник Белозёров костьми ляжет, но не даст тебе здесь второй Княжеград отстроить.

Он сделал шаг ко мне.

— Белозёров — мой человек, но у него свои интересы. Он сгноит тебя налогами, задушит проверками, натравит гильдии. Я ради одного повара с купеческим вечем воевать не стану. Слишком дорого, муторно и много шума.

Всеволод остановился так близко, что я чувствовал запах мяса и горчицы от его дыхания.

— Так что твоя Слободка — это крошечный островок посреди враждебного моря. Сегодня ты торгуешь через окна и радуешься, что обхитрил мытарей, а завтра Белозёров найдёт способ тебя прижать, и никакая ктиторская грамота не спасёт. Церковь далеко, а посадник близко.

Он был прав. Я это понимал. Слободка держалась на честном слове и моей наглости, а Белозёров только ждал момента, чтобы ударить.

Но у меня был козырь, о котором князь ещё не знал.

— Государь, — сказал я, — позвольте кое-что показать.

Всеволод приподнял бровь.

— Ещё фокусы?

— Почти. Фокусы с деньгами.

Князь помолчал, разглядывая меня. Потом отступил на шаг и кивнул.

— Показывай.

Я повернулся к Ярославу и кивнул.

Он понял без слов. Поднялся из-за стола, вышел на улицу и через минуту вернулся с небольшой деревянной доской, на которой лежала головка сыра, который мы везли пять дней по распутице, укутав в рогожу и переложив соломой.

Ярослав поставил доску на стол передо мной.

Головка была размером с два кулака. Ничего особенного на первый взгляд, но я-то знал, что скрывается внутри.

Я взял нож и разрезал сыр пополам.

Резкий, сложный запах с нотами погреба и прелых листьев, распространился по залу мгновенно. Он пах чем-то грибным и одновременно сливочным. Непривычный запах, который заставлял нос морщиться, а рот наполняться слюной.

На срезе сыр был кремовым и его пронизывали ветвистые прожилки голубой плесени. Они расходились от центра к краям как молнии на грозовом небе. Каждая прожилка обещала взрыв вкуса, который обычный человек никогда не пробовал.

Оболенский брезгливо поморщился и прикрыл нос рукавом. Гвардейцы у дверей переглянулись с выражением, которое говорило яснее слов: повар рехнулся, гниль государю подаёт.

Я не обращал на них внимания.

Отрезал два куска толщиной в палец. Один положил на чистую доску перед Всеволодом. Второй — перед Святозаром.

— Что это за дрянь? — спросил Всеволод, разглядывая сыр с таким видом, будто я положил перед ним дохлую крысу.

— Это моё новое изобретение. Попробуйте.

Князь посмотрел на меня, на сыр, снова на меня. В его глазах мелькнуло подозрение.

— Ты меня травить собрался, повар?

— Если бы я хотел вас отравить, государь, то сделал бы это с мясом. Вы его съели три куска и не поморщились.

Святозар хмыкнул и первым взял свой кусок, чтобы показать что это не отрава, и откусил.

— Я уже его пробовал, — сказал он, прожевав. — Бьёт по языку как кулаком. Но вкусно, дьявол его дери. С вином так вообще.

Всеволод смотрел на Святозара ещё несколько секунд, потом взял свой кусок, подцепив его кончиком ножа, и отправил в рот.

Князь жевал медленно. По его лицу невозможно было прочитать ничего. Он перекатывал сыр на языке, пробуя, оценивая, пытаясь понять, что это такое и с чем его едят.

А потом проглотил и потянулся за вторым куском. Запихнул его в рот.

Всеволод жевал второй кусок так же медленно, как и первый. Он не мог остановиться. Вкус цеплял, затягивал, требовал продолжения.

Лояльность персонажа «Великий Князь Всеволод» повышена на 10 единиц

Текущий статус: «Жажда обладания» усилена

Персонаж осознаёт уникальность продукта и оценивает экономический потенциал

Князь доел третий кусок и откинулся на спинку стула. Он смотрел на сыр на доске так, как смотрят на сундук с золотом, который нашли в чужом погребе.

— Что это за отрава? — спросил он наконец. — И ты собрался это продавать?

— Продавать, государь. Причём так дорого, что Белозёров захлебнётся слюной от зависти.

Я подошёл к столу и положил ладонь на оставшуюся головку.

— Это сыр с благородной плесенью. Делают его только в одном месте — в крепости Соколовых, по моему рецепту, из молока коров, которые пасутся на их землях. Никто другой такой сыр сделать не может, потому что не знает как. И я не собираюсь ни с кем этой тайной делиться.

Всеволод слушал молча, и я видел, как в его глазах загораются огоньки алчности.

— Одна головка такого сыра стоит столько же, сколько три головки обычного, — продолжал я. — А для столичной аристократии цена вырастет вдвое, потому что везти далеко и хранить сложно. Бояре, купцы, воеводы — все захотят попробовать, а попробовав, захотят ещё, потому что такого вкуса они нигде больше не найдут.

Я обвёл рукой зал.

— Столица сама привезёт сюда золото, государь. Минуя Белозёрова с его заставами и налогами. Они приедут на мою ярмарку, потому что здесь будет то, чего нет больше нигде. Сыр, колбасы, копчёности.

Я посмотрел Всеволоду прямо в глаза.

— Белозёров умеет только считать чужое, а мы здесь создаём новое. Зачем вам забирать меня во дворец и резать курицу, которая несёт золотые яйца? Когда вы можете просто стать хозяином курятника.

Князь молчал. Он переводил взгляд с меня на Святозара, который сидел рядом с довольным видом человека, который уже подсчитывает барыши.

— Соколовы в доле, значит. Умно, — проговорил Всеволод, глядя на Святозара.

— В доле, государь. И Вяземские. И Шуваловы. Они вложились в ярмарку и ждут прибыли. Если вы заберёте меня, они потеряют деньги, а если оставите — будут зарабатывать вместе со мной. И с вами, потому что Слободка ваша земля и десятина с каждой сделки пойдёт в вашу казну.

Всеволод забарабанил пальцами по столу.

— Сколько? — спросил он наконец.

— Что — сколько?

— Сколько золота ты обещаешь через год?

Я назвал цифру. Не с потолка — я считал её заранее, прикидывая заработки.

Всеволод присвистнул.

— Врёшь.

— Через год проверите, государь.

Князь замолчал.

Пальцы его барабанили по столу, а я прикидывал в какую сторону качнутся весы. Всеволод смотрел куда-то сквозь меня пустым взглядом, обращённым внутрь себя.

Святозар молчал. Оболенский нервно переминался у стены, но не решался прервать размышления государя. Гвардейцы стояли неподвижно.

Где-то на кухне звякнула посуда, и я услышал приглушённый голос Тимки, который уводил детей подальше от зала.

Всеволод перестал барабанить. Положил обе ладони на стол и медленно поднялся. Затем отодвинул доску с остатками сыра и посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты опасный человек, Веверин, — сказал он наконец. — Языком мелешь так, что заслушаешься. Цифры называешь такие, что голова кружится и смотришь на меня без страха, хотя должен бы в ногах валяться.

Он сделал паузу и усмехнулся одними губами.

— Убедил. В столицу ты пока не едешь.

Я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, но радоваться рано, потому что князь ещё не закончил.

— Но и без присмотра я тебя не оставлю.

Всеволод повернулся к Оболенскому, который вытянулся у стены.

— Ревизор. Найди в Слободке самый большой дом. Выкупи его или выгони хозяев, мне плевать, как ты это сделаешь.

Оболенский открыл рот, чтобы что-то сказать, но князь не дал ему вставить слово.

— Великий Князь переносит свою ставку на свою личную землю. Хватит мне в гостях у Белозёрова сидеть и его кислое вино пить. Буду жить здесь, в Слободке, и смотреть за тобой в оба, повар.

Он шагнул ко мне и наклонился так близко, что я почувствовал его дыхание на своём лице.

— Шаг влево, шаг вправо — и я тебя лично удавлю. Своими руками. Даже на грамоту не посмотрю. Понял меня?

— Понял, государь.

— Вот и славно.

Всеволод выпрямился и направился к выходу. Гвардейцы расступились перед ним, и он вышел на крыльцо, не оглядываясь.

Оболенский задержался на секунду. Посмотрел на меня, покачал головой и вышел следом.

Дверь закрылась.

Я стоял посреди зала и слушал, как стучит сердце в груди. Святозар поднялся из-за стола и подошёл ко мне.

— Ну, — сказал он негромко, — поздравляю. Ты только что пригласил волка жить в овчарне. Хотя вариантов у тебя других и не было. Это ты еще неплохо выпутался.

— Я знаю.

— И что теперь?

Я посмотрел в окно. На улице Всеволод садился на коня, и гвардейцы выстраивались вокруг него ровным каре. Где-то за домами стучали топоры строителей и скрипели телеги с брёвнами. Моя ярмарка росла, бизнес работал и мои люди были рядом.

А теперь ещё и Великий Князь собирался поселиться по соседству.

— Теперь, — сказал я, — нужно думать как из всего этого выкрутится. Надеюсь, Князь умеет считать выгоду.

Великий Князь Всеволод проснулся без боли.

Он лежал в постели и прислушивался к своему телу, как делал каждое утро последние двадцать лет. Всё ждал, когда проснётся рана — та тупая, ноющая тварь под рёбрами, которая напоминала о себе при каждом вдохе.

Пока не просыпалась.

Всеволод осторожно повернулся на бок. Потом сел, спустив ноги на холодный пол. Потянулся, разминая плечи. Никакой боли так и не появилось. Разве что в отдалении на грани она только начинала разгораться.

Он чувствовал себя так, будто помолодел на десять лет.

Князь медленно опустил ладонь на правый бок. Туда, где под кожей бугрился старый, уродливый шрам от рогатины. Двадцать лет назад лекари вытащили его с того света, но боль осталась с ним навсегда. Она изматывала, сводила с ума, мешала ясно мыслить в долгих походах. Он щедро платил лучшим знахарям, пил горькие заморские зелья, терпел пиявок и всё впустую.

А вчера он съел кусок жареной говядины с хреном, приготовленный наглецом в трактире. И боль ушла.

Всеволод нахмурился, вглядываясь в серый весенний рассвет за окном. Кто он такой, этот Веверин? Колдун? Чернокнижник, мешающий кровь с демонической скверной ради быстрых исцелений?

Князь покачал головой. Нет, исключено. Если бы в парне была хоть капля гнилой ворожбы, Иларион почуял бы это за версту. Глава Инквизиции скорее бы сжёг половину Вольного города вместе с трактиром и самим поваром, чем выдал бы чернокнижнику охранную грамоту ктитора. Старый фанатик не торгует верой ни за какие коврижки. Значит, дар мальчишки абсолютно чист.

— Светлый дар, — пробормотал Всеволод, чувствуя, как по спине пробегает будоражащий холодок. Алхимия, возведенная в абсолют через самую обычную пищу.

Князь сжал кулак. Здоровье. Ясность ума. Долголетие. Вот что на самом деле лежало на деревянной доске вместе с тем куском мяса. За такие вещи правители начинают кровавые войны и стирают с лица земли целые государства. А тут какой-то сопляк, возомнивший себя вольным торговцем, раздает это чудо портовым грузчикам и местной шантрапе! Тратит великий ресурс на то, чтобы лечить сопли каким-то смердам.

Представить только, что будет, если кормить такой едой его личную гвардию? Воины, не знающие усталости. Ветераны, чьи раны затягиваются за ночь. Это же непобедимая армия. А что, если давать эти блюда нужным столичным боярам, дозируя порции в обмен на преданность? Кто осмелится предать государя, если от его личной кухни зависит их жизнь и отсутствие боли в старых костях?

Да этот повар — ключ к безграничной власти на всем Севере.

Князь шумно выдохнул, усмиряя колотящееся сердце. Нет, такого человека нельзя оставлять на вольных хлебах.

Он встал и подошёл к окну. За пол дня Оболенский расстарался — нашёл в Слободке большой дом, выкупил его за бешеные деньги и обустроил для государя. Не хоромы, конечно, но жить можно. Главное — это была его земля, не Белозёрова.

Внизу, под окнами, кипела жизнь. Телеги с брёвнами тянулись к стройке, мужики таскали камни, где-то стучали топоры. Посреди всего этого муравейника стоял трактир с драконьей головой над входом. Оттуда уже тянуло дымком и чем-то мясным.

Всеволод смотрел на эту картину и думал о поваре.

Вчера он хотел забрать мальчишку в столицу. Посадить в золотую клетку, приставить охрану и пользоваться его даром единолично. Это было бы правильно, разумно, по-княжески.

Но мальчишка оказался умнее, чем выглядел. Он не стал умолять или угрожать, а просто показал сколько золота может приносить его ярмарка и сколько потеряет князь, если вырвет повара из этой паутины.

И этот проклятый сыр с плесенью. Всеволод до сих пор чувствовал его резкий, ни на что не похожий вкус на языке. За такой продукт столичные бояре передерутся.

Дверь скрипнула. Всеволод обернулся.

Оболенский стоял на пороге, бледный и невыспавшийся. В руках он держал стопку чистых пергаментов.

— Государь, — ревизор поклонился. — Вы звали?

— Заходи. Садись.

Оболенский прошёл к столу и сел, разложив перед собой письменные принадлежности. Пергаменты были чистыми — он ещё ничего не написал, только готовился.

Всеволод отвернулся от окна и посмотрел на своего ревизора.

— Как спалось, Оболенский?

— Не спал, государь. Устраивал вам жильё.

— Вижу. Хорошо устроил.

Князь прошёлся по комнате, разминая ноги. Тело слушалось легко, без привычной утренней скованности. Это было странно и приятно одновременно.

— Знаешь, о чём я думал всю ночь? — спросил Всеволод, останавливаясь у окна.

— О Веверине, государь?

— О Веверине. О его трактире, ярмарке и проклятом сыре с плесенью.

Он помолчал, глядя на стройку внизу.

— И о том, что этот мальчишка — золотая жила и фонтан молодости в одном флаконе.

Оболенский сидел молча, ожидая продолжения. Он знал своего государя достаточно хорошо, чтобы не лезть с советами, пока тот не выговорится.

— Я хотел забрать его в столицу, — Всеволод продолжал мерить комнату шагами. — Ты помнишь, какой приказ я тебе отправил? Изъять лично, доставить в закрытом возке.

— Помню, государь.

— И что вышло? Церковь влезла со своей грамотой, бояре обнажили мечи. Ты тогда писал мне, что силовой захват — ошибка. Я не послушал.

Оболенский промолчал. Он действительно писал, и оказался прав, но напоминать об этом государю было бы глупо.

— Вчера я сидел напротив этого мальчишки и слушал, как он объясняет мне, почему выгоднее оставить его здесь, — Всеволод остановился у окна и упёрся кулаком в раму. — И знаешь что самое паршивое? Он был прав. Каждое его слово било в цель.

Князь обернулся.

— Ты ведь с самого начала это понимал, Оболенский. Когда писал своё первое донесение — про стратегический актив, контроль на месте, а также, про то, что вырывать его с корнем нельзя.

— Понимал, государь.

— Тогда почему не настоял?

Оболенский позволил себе едва заметную усмешку.

— Я настаивал, государь. Вы отклонили моё предложение и приказали действовать силой. Я выполнял приказ.

Всеволод хмыкнул.

— Выполнял приказ, зная, что приказ дурацкий.

— Не мне судить о приказах государя.

— Брось, Оболенский. Мы оба знаем, что ты думаешь. Ты думаешь, что Князь погнался за игрушкой и чуть не угробил золотую жилу.

Ревизор не ответил, но молчание его было красноречивее любых слов.

Всеволод отошёл от окна и сел в кресло напротив стола. Старая рана не ныла, и это было странно. Он так привык к постоянной боли под рёбрами, что её отсутствие казалось чем-то неправильным.

— Ладно, — сказал он. — Хватит ворошить прошлое. Давай думать, что делать дальше.

Всеволод побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и уставился в потолок.

— Силой его не взять, — сказал он, будто размышляя вслух. — Это я уже понял. Мальчишка прикрылся ктиторской грамотой, и теперь любая попытка его тронуть — это война с Церковью.

Оболенский кивнул.

— Иларион не простит, государь. Старый паук сидит в своём скиту и ждёт повода вцепиться нам в горло. Если мы арестуем его ктитора — он поднимет такой вой, что услышат на юге. Объявит нас грабителями, святотатцами, врагами веры. Другие епархии поддержат, потому что сегодня мы забираем повара, а завтра полезем в церковную казну.

— Знаю, — Всеволод поморщился. — Не напоминай.

Он встал и снова подошёл к окну. Внизу продолжала кипеть стройка. Вся эта муравьиная возня происходила на его земле и по его милости.

— Веверин неприкасаем, — продолжал князь, глядя вниз. — Пока за ним стоит Церковь, я не могу до него дотянуться.

Он помолчал, и Оболенский видел, как напряглись его плечи под кафтаном.

— Но вот земля под его ногами — моя. Слободка — моя личная вотчина, не городская. Здесь мои законы и воля. Люди, которые к нему едут за его сыром и колбасами — тоже мои подданные.

Всеволод обернулся, и в глазах его горел тот особый огонь, который Оболенский видел перед каждым успешным походом.

— Церковь защищает повара, но Церковь не защищает его кошелёк.

Ревизор приподнял бровь, начиная понимать, куда клонит государь.

— Продолжайте, государь.

— Веверин строит свою империю на деньгах. На торговле и ярмарке, на этих своих окнах выдачи. Всё это работает, пока к нему текут покупатели и пока он может свободно возить товар. Убери одно или другое — и вся его затея начнёт буксовать.

Всеволод вернулся к столу и сел напротив Оболенского.

— Мне не нужно его арестовывать. Да и невыгодно это пока. Но личный повар такого уровня и алхимик мне нужен, поэтому надо сделать так, чтобы он сам пришёл ко мне на поклон и попросил о милости.

Всеволод подался вперёд и заговорил чеканя каждое слово.

— Записывай, Оболенский. Прямо сейчас пойдёшь к Михаилу Игнатьевичу и к Веверину. Затребуешь все бухгалтерские книги. Приходные, расходные, долговые расписки, договоры с поставщиками — всё, до последнего листка.

Оболенский обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

— Официальный предлог?

— Вхождение Слободки в личные земли государя. Я хочу знать, сколько денег здесь крутится, кто кому должен и откуда что берётся. Имею полное право как хозяин этой земли.

Ревизор кивнул, продолжая записывать.

— Дальше, — Всеволод откинулся на спинку кресла. — Слободка теперь под моей личной защитой, а защита стоит денег. Вводишь налог на охрану гвардией. С каждого торгового места на будущей ярмарке, с каждой лавки и склада. Пусть платят за то, что мои люди их берегут от лихих людей.

— Сколько, государь?

— Сам прикинь. Столько, чтобы было ощутимо, но не настолько, чтобы сразу взвыли. Мы их будем душить постепенно, не одним рывком.

Оболенский сделал пометку.

— Ещё. Въезд на территорию Слободки теперь платный. Каждая телега с товаром — плати пошлину. Официально это называется сбор на содержание дорог и мостов. Моих дорог и моих мостов.

— А выезд?

— Выезд тоже. Санитарный сбор введи. Этот повар возит какой-то вонючий сыр с плесенью, так пусть платит за то, что я позволяю ему травить моих подданных этой отравой.

Всеволод усмехнулся, и усмешка эта была холодной как ветер за окном.

— Отдельный сбор за каждую голову скота, которую ввозят на убой и за каждый пуд соли, а также за дрова для его печей. Я хочу, чтобы каждый шаг, который делает Веверин, стоил ему денег. Чтобы он просыпался утром и думал — сколько сегодня придётся отдать в княжескую казну.

Оболенский поднял глаза от пергамента.

— Государь, при таких сборах его ярмарка станет убыточной. Он будет тратить больше, чем зарабатывать.

— Именно, — Всеволод кивнул. — Именно этого я и добиваюсь. Пока мальчишка купается в серебре, он чувствует себя хозяином положения. Разговаривает со мной как равный, торгуется, ставит условия. А когда денежки начнут утекать сквозь пальцы, он станет гораздо сговорчивее.

Князь встал и прошёлся по комнате.

— Я не собираюсь его ломать, Оболенский. Я собираюсь его приручить. В этом есть разница. Сломанный человек бесполезен, он только и умеет, что выполнять приказы из-под палки, а прирученный — сам бежит к хозяину, виляя хвостом, потому что знает: хозяин его кормит.

Он остановился у окна и посмотрел вниз на улицу.

— Веверин умный. Он быстро поймёт, что происходит. Я могу задушить его дело одним росчерком пера. И тогда он придёт ко мне сам и предложит договориться.

— А если не придёт?

— Придёт. Куда он денется. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Он не может просто встать и уйти, бросив всё это. А значит, ему придётся играть по моим правилам.

Оболенский закончил писать и отложил перо. Он смотрел на исписанный пергамент, и на лице его проступило сомнение.

— Государь, — начал он осторожно. — Позвольте заметить одну вещь.

— Говори.

— Веверин не один. У него в доле Соколовы, которые везут ему сыр. Елизаров, который продаёт его окорока столичным боярам. Шуваловы и Вяземские, которые вложились в ярмарку. Помимо них ещё куча местных богатеев. Это серьёзные люди с серьёзными деньгами.

Оболенский поднял глаза на князя.

— Когда вы введёте эти сборы, они первыми почувствуют удар. Их прибыль начнёт таять, а вложения перестанут окупаться. Они взвоют, государь, и начнут давить.

— На меня?

— На Веверина.

Всеволод улыбнулся улыбкой хищника, который загнал добычу именно туда, куда хотел.

— Вот именно, Оболенский. Вот именно.

Он вернулся к столу и налил себе вина из кувшина, который слуги поставили ещё утром. Отпил, смакуя, и продолжил:

— Купцы и бояре удавятся за свои деньги. Это закон, который работает безотказно. Пока Веверин приносил им прибыль, они были готовы за него в огонь и воду. Мечи обнажали, помнишь? Против моего ревизора мечи обнажали, потому что боялись потерять своё.

Он поставил кубок на стол.

— А теперь представь, что будет, когда они начнут терять. Когда Соколовы увидят, что их сыр не продаётся, потому что сборы съедают всю прибыль, а Елизаров поймёт, что его окорока гниют на складах, потому что возить их стало невыгодно. Когда Вяземские и Шуваловы подсчитают убытки и поймут, что их золото уходит в песок.

Всеволод наклонился к Оболенскому. Его голос стал тихим и вкрадчивым.

— Они сами придут к Веверину и скажут ему: хватит упрямиться, Сашка. Договаривайся с князем, пока не поздно. Отдай ему то, что он хочет, и мы все снова будем зарабатывать.

Он выпрямился и допил вино.

— Я обложу его так, что у него не останется ни друзей, ни союзников, ни выходов. Церковь защищает его тело, но Церковь не станет защищать его кошелёк, а без кошелька он никто. Просто мальчишка с кастрюлями.

Оболенский молчал, переваривая услышанное. План был жестоким, но изящным. Князь не собирался ломиться в запертую дверь. Он собирался сделать так, чтобы Веверин сам открыл её изнутри.

— Иди, — Всеволод махнул рукой в сторону двери. — Зачитай ему цифры. Объясни, что к чему и передай от меня лично: я буду ждать его визита. Когда он созреет и поймёт, что единственный способ выжить — это прийти на этот порог, встать на колени и самому отдать мне поводок.

Оболенский поднялся, сложил пергамент и спрятал за пазуху.

— Будет исполнено, государь.

Он поклонился и вышел.

Всеволод остался один. Он стоял у окна и смотрел вниз, на Слободку, которая копошилась под его ногами как муравейник. Где-то там, в трактире с драконьей головой, повар готовил свой завтрак, не подозревая, какие тучи собираются над его головой.

Дёргайся, мальчик, подумал князь. Дёргайся, пока можешь. Скоро ты поймёшь, что дёргаться некуда.

Карета Елизарова въехала во двор трактира в полдень. Богато украшенный экипаж покачивался на весенних ухабах, разбрызгивая грязь из-под колес.

Я стоял на крыльце, вытирая руки полотенцем, и смотрел, как Винный Король выбирается из своего экипажа. Данила Петрович был одет по-дорожному, но с купеческим размахом — добротный кафтан шуба, высокие сафьяновые сапоги, соболья шапка, сдвинутая на затылок. В руках он бережно держал пузатый берестяной короб, перевязанный яркой красной лентой.

Прежде чем шагнуть ко мне, купец окинул цепким взглядом двор. Он посмотрел на свежие штабеля строевого леса, на деловито снующих плотников и новые котлованы под торговые ряды.

— А ты времени даром не теряешь, Александр, — уважительно протянул Елизаров, подходя к крыльцу. — Я-то думал, ты не так быстро за дело схватишься, а ты, погляжу, настоящую торговую крепость возводишь. Белозёров, небось, уже сгрыз себе все ногти от злости. Сашка! Принимай гостя!

Дети высыпали на крыльцо раньше, чем я успел ответить. Гриша, Сенька, Антон — все тут как тут, выскочили прямо в рабочих фартуках, и глазели на блестящую карету и на могучего купца.

Елизаров расплылся в широкой улыбке.

— А вот и молодёжь! — он присел на корточки, так что пола мазнула по земле, и протянул Грише короб. — Держи, малец. Это вам от дяди Данилы. Праздник на вашу улицу приехал.

Гриша осторожно, недоверчиво принял короб. Он потянул за ленту, приоткрыл берестяную крышку и заглянул внутрь. Глаза его стали круглыми.

— Конфеты! — завопил он так, что лошади Елизарова прянули ушами. — Сашка, тут конфеты! Настоящие!

— Ты как-будто конфет не видел, — расхохотался я.— Ты нам покупаешь, но тут же другие! — протянул он с придыханием и погладил коробку.

— Медовые, — довольно уточнил Елизаров, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. — С орехами, цукатами и сушёными ягодами. Сам в лучшей столичной лавке выбирал, самые дорогие. Ешьте, пока зубы крепкие.

Дети мгновенно облепили Гришу, толкаясь и заглядывая в короб, откуда пахнуло сладкой патокой. Маша, чувствуя свою ответственность старшей, попыталась навести порядок, но куда там — Сенька уже тянул грязную руку за слипшимся комком медовой сладости, Петька толкался локтями.

— Эй-эй, галчата! — я громко хлопнул в ладоши. — Маша, забери короб и уведи их в дом. Поделите на кухне честно, каждому поровну. И чтоб без драк.

Маша серьезно кивнула, вырвала короб у Гриши и увела галдящую ораву внутрь. Елизаров проводил их взглядом и покачал головой, пряча улыбку в бороду.

— Хорошие у тебя ребята. Шустрые, цепкие. Улица их научила клювом не щелкать.

— Голодные были, вот и шустрые. Заходи, Данила Петрович. Покажу тебе кое-что интересное, ради чего ты по этой грязи ехал.

Мы прошли через зал трактира и спустились в ледник под зданием. Здесь, в глубокой прохладе и сыром полумраке на толстых дубовых полках, переложенных сухой соломой, лежало моё сокровище — пять пудов сыра с голубой плесенью, который мы с боем привезли вчера от Соколовых. Сорок увесистых головок, укутанных в чистую рогожу.

Елизаров остановился на пороге, едва мы спустились с лестницы, и шумно втянул носом воздух.

— Мать пресвятая, это что за дух? — он брезгливо поморщился, прикрывая нос рукавом кафтана. — Воняет как из-под копыт старой лошади. У тебя тут крысы не сдохли?

— Это, Данила Петрович, пахнет наше будущее богатство. Живой продукт. Полки из сухой сосны, чтобы дерево дышало и забирало лишнюю влагу, а солома нужна для правильной вентиляции. Тут целая наука, — я прошел вдоль стеллажей. — Идём наверх, там и попробуем.

Я взял одну самую зрелую головку, и мы поднялись на второй этаж. Сели за стол друг напротив друга. Елизаров не отрывал настороженного взгляда от сыра, будто я положил перед ним заряженную бомбу.

— Ты уверен, что это вообще можно есть? У меня от этого запаха аж слеза наворачивается.

— Более чем уверен. Смотри.

Я достал шеф-нож. Лезвие мягко вошло в желтоватую корку и разрезало головку пополам. Резкий аммиачный дух ударил в нос с удвоенной силой, но на срезе сыр был великолепен: нежно-кремовая мякоть, которую пронизывали ветвистые прожилки голубовато-серой плесени.

— Выглядит как роскошная отрава, — констатировал Винный Король.

Я молча отрезал тонкий ломтик и отправил себе в рот. Елизаров тяжело вздохнул, перекрестился для верности, подцепил свой кусок двумя пальцами и положил на язык.

Я наблюдал, как он жуёт, стараясь считать его ощущения через мимику. Сначала его широкое лицо скривилось от агрессивного вкуса. Затем глаза удивленно расширились. Челюсть замерла на полпути, и Данила Петрович уставился на сыр с выражением человека, которому только что открыли главную тайну мироздания.

— Ох ты ж, батюшки святы… — пробормотал он, судорожно проглотив. — Это что такое сейчас было?

— Сыр с благородной плесенью. Такого на Севере не делает никто.

— Я понял, что никто не делает! Я спрашиваю — как⁈ — Елизаров не выдержал, схватил ещё один кусок и затолкал в рот. — Вкус… он же как живой! Бьёт по языку как кулаком. Сначала соль, потом что-то грибное, потом сливки, а в конце — будто кедровых орехов погрыз. И всё это одновременно перекатывается! Ты как эту гниль заставил так звучать?

— Особая закваска, правильные перепады температур и мои навыки. Рецепт исключительно мой.

Елизаров открыл глаза и посмотрел на меня тем самым хищным взглядом, который я уже видел, когда он впервые попробовал хамон. Это был взгляд матерого дельца.

— Сколько у тебя этого добра прямо сейчас на руках?

— Пять пудов. Сорок головок. Каждые две недели можно возить еще по столько же.

— И почём думаешь отдавать?

Я назвал цену и Елизаров присвистнул, но возражать не стал.

— Дорого, но за такой вкус эти столичные снобы заплатят. Как продавать будем?

— А вот тут начинается самое интересное, — я усмехнулся и кивнул на кувшин с вином, который Елизаров притащил с собой. Лучшее южное красное. — Наливай. Попробуем вместе.

Елизаров торопливо плеснул в кубки рубиновое вино. Отрезал ещё кусок сыра, отправил в рот, чуть пожевал и запил щедрым глотком. Его кадык дрогнул и купец замер с ошеломленным выражением лица.

— Ох ты ж… дьявол забери! Они же друг друга наверх тащат!

— Вино смывает остроту и раскрывает сливочность сыра, а сыр подчеркивает терпкость вина. Идеальная пара, да?

— Именно! — Елизаров вскочил и нервно заходил по комнате. — Сашка, ты хоть понимаешь, что это значит? Я поставляю вино высшего сорта боярам по всему Северу. К каждой моей элитной бочке теперь пойдет головка твоего сыра. Я знаю кому это предложить. Боярин Линьков удавится за новую закуску, а глава столичной торговой гильдии Водянников платит золотом за всё заморское. Попробует один такой на пиру, похвастается перед гостями — и пойдет цепная реакция!

Он остановился и ткнул в меня коротким пальцем.

— А я им скажу: редкость страшная, эксклюзив, из самой Слободки везут под охраной. Будем продавать не головками, а ломтями! За вес золота! А они возьмут, Сашка. Потому что статус для этой публики дороже денег! Мы такие барыши поднимем, что все позеленеют!

Дверь кабинета распахнулась без стука и так резко, что ударилась о стену.

На пороге стоял Оболенский. За его спиной маячили двое гвардейцев в красных плащах. Ревизор окинул цепким взглядом комнату, мазнул глазами по Елизарову, задержался на сыре и прошел к столу, не дожидаясь приглашения.

В руках он нес толстую кожаную папку. Оболенский бросил её на стол, достал из-за пазухи свернутый пергамент с княжеской печатью и развернул его.

— Указ Великого Князя Всеволода Ярославича, — голос ревизора звучал ровно и сухо. — О введении новых сборов на личных землях Государя. Первое: сбор на охрану гвардией — двадцать серебряных монет в седьмицу с каждого торгового места. Второе: подорожный налог — пять серебряных за каждую груженую телегу на въезде в Слободку, и столько же на выезде. Третье: обязательный санитарный досмотр любого скоропортящегося товара. Срок досмотра — трое суток, груз во время досмотра хранится на открытой заставе.

Закончив читать, Оболенский положил указ на стол.

Данила Петрович потянулся к пергаменту. Пробежался глазами по строчкам, и его лицо начало становиться злым.

— Ха, вот же… — пробормотал Елизаров. — Сашка, да это же удавка. Он не просто сыр твой запер. У тебя же мясо для пиццы стухнет, овощи сгниют прямо в телегах под весенним солнцем за эти три дня. Мука золотой станет с такими налогами. Князь одним махом всю логистику Ярмарки парализует. Тебе проще печи разломать, чем по этим правилам работать.

Оболенский дождался, пока смысл сказанного дойдет до нас, и перевел взгляд на меня.

— Именно поэтому, Веверин, Государь ждет тебя сегодня вечером, — произнес ревизор. — Со всеми бумагами на передачу рецептуры и с готовностью служить лично ему. Отдашь рецепты, согласишься на внешнее управление — и эти сборы исчезнут в ту же секунду.

Елизаров вдруг откинулся на спинку стула и расхохотался раскатистым хохотом.

— Телеги на солнце гноить? — отсмеявшись, Винный Король презрительно посмотрел на ревизора. — Мелочно работаете, господа. Думаешь, меня можно напугать бумажкой с печатью? Мои бочки стоят в погребах у половины столичных бояр. Как думаешь, что они скажут, когда Столичная Гильдия поднимет вой о том, что Государь решил придушить их главного поставщика деликатесов? Передай своему хозяину, ревизор: Елизаров не из пугливых, и Веверина я в обиду не дам. Пусть только попробует вот это все ввести. Ему небо с овчинку покажется.

Лицо Оболенского заледенело.

— Вы, Данила Петрович, сам себе хозяин, — процедил он сквозь зубы. — А Веверин живет на княжеской земле и никуда он с нее не денется.

Я медленно поднялся из-за стола, упираясь костяшками пальцев в деревянную столешницу.

— Передай своему хозяину, — мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Пусть подавится. Я скорее своими руками эти печи разломаю и рецепты в огне спалю, чем стану его цепным псом. У меня здесь люди работают, семьи кормятся. Если завтра мои телеги встанут на заставе, я заморожу стройку. Сотня злых мужиков пойдет спрашивать у твоих гвардейцев, почему им не платят. Князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт. А теперь пошел вон из моего дома.

Гвардейцы у двери угрожающе подались вперед, лязгнув оружием, но Оболенский остановил их резким жестом.

Он не ушел.

Взгляд ревизора неуловимо изменился. Из него вдруг пропал казенный холод. Оболенский тяжело вздохнул и покачал головой.

— Выйдите в коридор, — приказал он гвардейцам.

Те переглянулись, но спорить не посмели. Дверь закрылась.

Оболенский потер переносицу, и я впервые увидел перед собой не бездушного исполнителя, а уставшего, очень умного политика.

— Сядь, Веверин. И ты, Данила Петрович, перестань пухнуть от злости, здесь не купеческое Вече, — голос Оболенского звучал тихо и буднично. — Думаете, я принес эту бумагу с радостью? Я много раз объяснял Государю, что давить тебя или забирать в столицу — это резать курицу ради похлебки. Я не слепой и вижу, какую торговую паутину ты здесь сплел. Я понимаю, что твой плен обрушит доходы половины аристократии.

Он посмотрел на меня в упор.

— Но он — Великий Князь. Вчера ты накормил его мясом, которое за пять минут сняло боль от старой раны, которую столичные лекари не могли унять. И после этого ты предложил ему перенести столицу в бандитский район? Для него это стало вопросом силы и власти. Он не может позволить человеку с такой силой оставаться независимым.

— Власти? — Елизаров хмыкнул, опираясь локтями о стол. — А князь не боится, что за такие фокусы он в немилость впадет у народа? У бояр? Здесь Вольный город, а не его вотчина. Сотня злых мужиков с топорами — это не шутки. Народ такой несправедливости не поймет.

— Народ? — Оболенский горько усмехнулся. — Данила Петрович, вы матерый купец, а рассуждаете как мальчишка. Народ бунтует только тогда, когда ему жрать нечего. Если Веверин из принципа закроет печи и остановит стройку, Князь просто прикажет выкатить на главную площадь пятьдесят телег с бесплатным зерном. И громко объявит, что это жадные торгаши решили уморить Слободку голодом, а он, добрый Государь, всех спас. Кого пойдут бить мужики с топорами?

— А ты проверь, ревизор, — прошипел данила Петрович сузив глаза и растянув рот в улыбке. — Проверь. Узнаем тогда как народ себя поведет. Я тебе точно говорю, князь заигрался.

— Я не враг тебе, Александр, — Оболенский повернулся ко мне, игонорируя угрозу. — Если ты сгниешь в подвале, я не получу твоих зелий, а они позарез нужны моим людям в Приказе. Я теряю лучших ищеек от обычных ран, но и против воли Государя не пойду.

Он взял со стола перчатки.

— Нельзя переть на каменную стену с голыми руками. Тебе придется лавировать. Искать политические щели. Договариваться. Потому что Всеволод не отступит. Он закусил удила, Веверин, и если ты не прогнешься, он сотрет эту Ярмарку в пыль просто из принципа.

Ревизор встал и одернул плащ.

— Я доложу Князю, что ты категорически отказался, но скажу это так, чтобы он не прислал сюда сотню карателей прямо сегодня. Дам тебе время на раздумья. Однако указ уже выписан и запущен в дело. Мои люди прямо сейчас выкатывают рогатки на границах района. У вас есть от силы минут десять, прежде чем перекроют последний выезд на тракт.

Оболенский кивнул нам на прощание, резко развернулся и вышел. Шаги в коридоре быстро стихли.

Мы с Елизаровым переглянулись. Вальяжность Винного Короля испарилась, сменившись бешенством.

— Десять минут, — сквозь зубы процедил Елизаров, вскакивая. — Сашка, если наши телеги не пройдут…

— Твоя карета пройдет! — я уже распахивал дверь в коридор, на ходу прикидывая спасительный вариант. — Гвардейцы не посмеют остановить личный экипаж столичного гильдейского старшины без прямого, поименного приказа! Тимка! Федька! Лёшка! Живо сюда!

Мы сработали в настоящей горячке. Карету подогнали вплотную к заднему крыльцу трактира, подальше от чужих глаз. Я и мальчишки, задыхаясь от спешки, таскали, укутанные в рогожу головки сыра, сваливая их прямо на дорогие бархатные сиденья экипажа. Вонь от плесени ударила в нос так, что кучер Архип брезгливо зажал нос рукавом кафтана, грязно ругаясь.

Двадцать штук. Тридцать. Сорок головок забили шикарный салон под самую крышу. Елизаров, кряхтя и отдуваясь, полез внутрь, усаживаясь прямо в пахучий груз и безжалостно подминая под себя свою шубу.

— Гони, Данила Петрович! — я с силой захлопнул дверцу кареты. — И не останавливайся до самого тракта!

— Держись, Сашка! Я подниму столичное Вече! — крикнул он из салона.

Кучер изо всех сил хлестнул лошадей, и карета с грохотом вылетела со двора. Я сорвался с места и выбежал за ворота трактира.

Выезд из переулка, ведущий на широкую улицу, находился всего в сотне шагов. Там уже суетились красные плащи.

Карета Елизарова летела прямо на них, набирая скорость. Гвардейский десятник шагнул наперерез, вскидывая руку, но Архип даже не подумал натянуть вожжи. Огромные копыта жеребцов взмесили весеннюю грязь.

— С дороги, смерды! — неистово заорал кучер. — Экипаж купца столичной гильдии Данилы Елизарова! Раздавлю!

Десятник на секунду замешкался. Одно дело потрошить телеги и курьеров, и совсем другое — броситься под копыта лошадям Винного Короля, чей гнев мог обернуться поркой на конюшне. Гвардеец инстинктивно опустил оружие и отскочил в сторону. Карета с жутким грохотом пронеслась в ладони от деревянной рогатки, разбрызгивая слякоть, и скрылась за поворотом.

Я привалился плечом к стене и выдохнул.

Первая партия ушла, но, глядя на то, как обозленные гвардейцы угрюмо возвращают рогатки на место, перекрывая улицу, я вспомнил слова Оболенского.

Лавировать он сказал? Хрен им всем в дышло, а не лавировать.

Всеволод стоял у окна и смотрел на закат.

Солнце садилось за крыши Слободки, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Внизу, на площади перед трактиром, догорал рабочий день. Плотники собирали инструменты, телеги тянулись прочь от стройки.

Рана под рёбрами ныла.

Всеволод поморщился и положил ладонь на правый бок. Утром было хорошо — он проснулся без боли, впервые за много лет. Днём тоже держалось, но к вечеру знакомая тварь проснулась и начала грызть изнутри.

Один кусок мяса из рук мальчишки-повара дал ему сутки покоя. Лучшие лекари княжества не могли дать и часа.

А теперь эффект уходил.

Послышались шаги в коридоре. Скрипнула дверь. Всеволод обернулся.

Оболенский стоял на пороге. Руки его были пусты. То есть повар свои рецепты не передал.

Рана кольнула особенно остро.

— Докладывай, — сказал князь.

Оболенский прошёл в комнату и остановился у стола. Лицо его было непроницаемым, но Всеволод заметил усталость в глазах ревизора.

— Веверин отказался, государь.

— Отказался. Просто так?

— Не просто так. Он сказал, что скорее разломает печи своими руками и сожжёт рецепты, чем станет вашим, цитирую, цепным псом.

Всеволод хмыкнул.

— Цепным псом. Красиво выражается.

— Это ещё не всё, государь. Он угрожал.

— Угрожал? Мне?

— Сказал, что если его телеги встанут на заставе, он заморозит стройку и тогда вся Слободка пойдёт спрашивать у моих гвардейцев, почему им не платят. Его слова: князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт.

Всеволод медленно отошёл от окна. Рана ныла, и это мешало думать.

— А потом?

— Потом велел мне убираться из его дома.

— Велел убираться, — повторил князь. — Ревизору Тайного Приказа. Из дома на моей земле.

— Именно так, государь.

Всеволод налил себе вина и сделал глоток. Вино было кислым, но он едва заметил вкус.

— А Елизаров?

— Елизаров смеялся, государь. В голос. Назвал ваши налоги мелочной работой. Сказал, что его бочки стоят в погребах у половины столичных бояр, и если кто-то попытается его придушить, Гильдия поднимет вой.

— И что потом?

Оболенский помолчал.

— Пока мои люди выставляли рогатки, Веверин загрузил весь свой сыр в личную карету Елизарова. Сорок головок прямо на бархатные сиденья. Кучер погнал лошадей и проскочил заставу за пару мгновений до того, как мы успели её перекрыть.

— А гвардейцы?

— Не посмели остановить экипаж гильдейского старшины без прямого приказа. Десятник отскочил в сторону, когда карета пошла на него.

Тишина повисла в комнате.

Всеволод стоял у стола и смотрел в кубок с вином. Пальцы его медленно сжались на ножке кубка.

Купец смеялся над его указами. Повар грозил бунтом и выжженной землёй. А потом они вдвоём вывезли товар под носом у его гвардии, и никто не посмел их остановить.

— Мальчишка погорячился, — сказал он наконец и хмыкнул, покачав головой. — Вспылил, наговорил глупостей. Это бывает.

Он поставил кубок на стол.

— Одно дело — кричать и грозить. Другое — действительно бросить всё. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Сотня мужиков, которым он платит. Дети, которых он кормит. Он не дурак и понимает, что никуда не денется с моей земли.

Оболенский молча слушал.

— Через пару дней остынет, — продолжал Всеволод. — Посчитает убытки, посмотрит на пустые телеги, послушает как воют его работники и придёт договариваться. Сам придёт, на своих ногах.

— Может и не прийти, — сказал Оболенский. — Не проще ли будет с добром прийти, государь? Условия ему хорошие предложить. Поговорить нормально. Зачем бить, если можно прикормить и он сам за нас встанет?

— Встанет, а потом сядет мне на шею и свесит ноги. С такими людьми нельзя договориться. Так что придёт. Куда он денется.

— И все же, государь, — Оболенский замялся. — Александр не тот человек, который станет свешивать ноги. Я тут недавно, но многое уже о нем слышал. Он не обижает людей. Никогда. Но если его или его людей обижают, он насмерть стоит. Именно так Белозеров потерял Слободку. Этот повар воевал с ним с самого начала и всегда побеждал. Так может…

— Нет, не может! — рыкнул князь. — Ты меня с жалким посадником спутал⁈

Князь снова подошёл к окну. Рана грызла бок, и ждать не хотелось. Каждый час без еды этого повара — час боли. Но не идти же к нему просителем. Великий Князь не просит.

— Пока ждём, — сказал он. — Заставы не снимать. Пусть посидит в осаде, подумает о своём поведении.

Дверь снова скрипнула. На пороге возник гвардеец.

— Государь, посадник Белозёров просит аудиенции.

Всеволод приподнял бровь. Посадник? Сам? В такой час?

Он переглянулся с Оболенским. Ревизор чуть пожал плечами — мол, интересно.

— Пусть войдёт.

Белозёров появился через минуту. Он был один, без свиты. Посадник был одет в тёмный дорожный плащ без гербов и простую шапку. Это говорило о том, что приехал он тайно, не привлекая внимания.

Посадник остановился на пороге и окинул комнату быстрым взглядом. Всеволод видел, как его глаза — скользкие, умные глаза хищника — скользнули по пустым рукам Оболенского, по недопитому кубку на столе и напряжённым плечам самого князя.

Белозёров умён и потому догадался, что произошло.

— Пришёл злорадствовать, посадник? — холодно спросил Всеволод.

— Пришёл с предложением, государь.

Белозёров без подобострастия поклонился. Худощавый, статный, с лицом, которое ничего не выражало, кроме вежливого внимания, но Всеволод знал, что за этой маской прячется расчётливый ум, который сейчас работает на полную.

— Я видел суету и заставы, — продолжал посадник. — Рогатки, гвардейцы. Народ говорит о карете Елизарова, которая пронеслась через город как ошпаренная. Догадаться нетрудно.

— И что же ты догадался?

— Что Веверин показал зубы и вы решили его прижать. И что из этого пока ничего не вышло.

Всеволод молчал. Рана ныла под рёбрами, и это раздражало всё сильнее.

— Вы поселились в Слободке, чтобы присматривать за поваром, — Белозёров сделал шаг вперёд. — Ввели сборы, чтобы его придушить. Всё это правильно, но долго. Мальчишка упёрся, купцы его прикрывают. Так можно возиться неделями.

— К чему ты ведёшь?

— К тому, что у меня есть способ решить вопрос быстрее.

Белозёров достал из-за пазухи свёрнутый пергамент и положил на стол.

— Мы с купцами и гильдией готовы заплатить, государь. Много и прямо сейчас, в вашу личную казну. Вот цифры.

Всеволод взял пергамент, развернул, пробежал глазами. Цифра была серьёзной. Очень серьёзной.

Рана ныла, напоминая о том, чего он хотел. Но деньги — тоже хорошо. Деньги нужны всегда, потому что это наёмники, оружие и влияние в столице.

— Слушаю, — сказал князь.

Белозёров чуть расслабился и вкрадчиво заговорил. Пришло время торга и обсуждения сделки.

— Расклад простой, государь. Вам нужен повар. Мне нужно, чтобы Ярмарка исчезла.

— Почему?

— Потому что пока она существует, деньги текут мимо городской казны. Люди пойдут в Слободку вместо городского торга. Ремесленники переезжают сюда, потому что здесь нет гильдейских поборов. Серебро уже оседает здесь, а не у моих мытарей.

Белозёров сложил руки за спиной.

— Через год эта Ярмарка отберёт у города больше, чем я готов заплатить вам сегодня. Через два — вдвое больше. Веверин строит параллельную экономику, которая высосет из Вольного города все соки.

Всеволод кивнул. Логика была понятна. Он и сам это видел — потому и хотел прибрать повара и ярмарку к рукам.

— И что ты предлагаешь?

— Закройте Ярмарку или передайте её мне на управление — мне всё равно. Главное, чтобы Веверин больше не торговал сам по себе, мимо городских структур. Заберите его в столицу, посадите в подвал, заставьте готовить только для вас. Делайте с ним что хотите.

Белозёров чуть наклонил голову.

— Но Ярмарка должна либо закрыться, либо стать моей.

— А взамен?

— Взамен вы получаете то, что лежит перед вами. Этоединовременная выплата прямо сейчас. Плюс город готов обсудить условия на будущее.

Всеволод побарабанил пальцами по столу. Голова работала ясно, несмотря на ноющую рану. Белозёров пришёл с деньгами — это хорошо. Значит, можно выжать больше.

— Условия на будущее, — повторил он. — Что это значит?

— Это значит, что я готов слушать, государь.

Всеволод усмехнулся. Посадник пришёл не диктовать, а договариваться. Правильная позиция.

— Хорошо. Слушай тогда ты. Деньги я возьму, но мне нужно кое-что ещё.

Белозёров чуть наклонил голову в ожидании.

— Первое. Место в Вече для моего человека. С правом голоса по торговым вопросам.

Посадник не дрогнул, но Всеволод заметил, как на секунду сузились его глаза. Место в Вече — не шутка. Это влияние на городские дела на годы вперёд.

— Это серьёзная уступка, государь.

— А я серьёзный человек. Ты хочешь, чтобы я задушил Ярмарку, которая могла бы кормить меня. Хочешь, чтобы я вытащил повара из его норы. Это работа, Белозёров, и большой риск. Церковь выдала мальчишке ктиторскую грамоту, забыл?

— Не забыл.

— Значит, понимаешь, что мне придётся объясняться с Иларионом. Старый паук умеет портить кровь.

Всеволод сделал паузу.

— Так что место в Вече обязательное условие нашего договора.

Белозёров молчал, просчитывая варианты и выгоды. Всеволод ждал. Тишина растянулась на несколько ударов сердца.

— Хорошо, — сказал посадник наконец. — Место в Вече, но только по торговым вопросам, без права голоса по военным и судебным делам.

— Принято. Второе.

Белозёров приподнял бровь.

— Ежегодные выплаты. Город будет платить мне долю от торговых сборов. Пять процентов от всего, что проходит через городской торг.

— Пять процентов? — посадник покачал головой. — Это грабёж, государь. Вече никогда не согласится.

— Вече согласится на то, на что согласишься ты. Не делай вид, что городские старшины имеют собственное мнение.

Белозёров помолчал и вздохнул с таким видом, будто Всеволод его без порток оставляет.

— Три процента.

— Четыре.

— Три с половиной и это мой последний ответ, государь. Больше я не смогу протащить через Вече, даже если захочу.

Всеволод смотрел на посадника изучающим взглядом. Белозёров не отводил глаз. Он не блефовал — действительно был на пределе того, что мог предложить.

— Договорились, — сказал князь.

Он протянул руку и Белозёров её крепко пожал.

Сделка заключена, но Белозёров не спешил уходить. Он стоял, всё ещё держа руку князя, и в глазах его мелькнула злость. Не на князя.

— Есть одна вещь, государь. На случай, если храмовники начнут возмущаться.

— Говори.

— Ктиторская грамота — серьёзная защита, но у любой защиты есть слабое место.

Белозёров отпустил руку князя и чуть понизил голос.

— Веверин делает странные вещи. Еда, которая лечит раны. Сыр с плесенью, который не гниёт. Мясо, которое зреет за дни вместо месяцев. Народ тёмный, суеверный. Если пустить слух, что всё это — не божий дар, а чёрная ворожба…

Он сделал паузу.

— Горожане сами закидают его камнями и никакая грамота не спасёт колдуна от праведного гнева толпы.

Всеволод посмотрел на посадника с новым интересом. Белозёров был не просто умён. Он был опасен и готов на всё ради своих целей.

— Ты действительно это сделаешь?

— Если понадобится, государь. У меня есть люди, которые умеют работать с толпой. Через неделю половина города будет шептаться о колдуне в Слободке. Через две — будут плевать ему вслед на улице. А там и до камней недалеко.

Всеволод молчал, переваривая услышанное. Выглядело всё очень заманчиво.

Он получал живые деньги от города. Причем много и сразу. Получал ежегодную долю от торговых сборов, а это постоянный доход в казну на годы вперёд. Место в Вече для своего человека — влияние на городскую политику. Получит повара, который будет кормить его лечебной едой каждый день. И способ нейтрализовать Церковь, если та вздумает вмешаться.

А взамен — всего лишь задушить одну Ярмарку.

Рана под рёбрами ныла, напоминая о главном. Повар нужен срочно. Не через пару дней, когда мальчишка одумается, а прямо сейчас.

— Хорошо, — сказал Всеволод. — Слухи пока не пускай. Это на крайний случай. Но будь готов.

— Всегда готов, государь.

Белозёров поклонился и направился к двери. На пороге остановился.

— Когда начнёте?

— Сегодня.

Посадник кивнул и вышел. Шаги его быстро стихли в коридоре.

Всеволод повернулся к Оболенскому.

Ревизор стоял молча, сложив руки за спиной. Лицо его было непроницаемым, но Всеволод слишком хорошо знал своего человека.

— Говори, — сказал князь. — Вижу, что хочешь что-то сказать.

Оболенский помолчал, подбирая слова.

— Белозёров — змея, государь. Сегодня он платит вам за то, чтобы вы убрали его конкурента. Завтра найдёт способ укусить вас в спину.

— Я знаю.

— И всё равно берёте его деньги?

— Деньги не пахнут, Оболенский, а Белозёров полезен. Пока полезен — пусть живёт. Когда перестанет быть полезным — разберёмся.

Всеволод подошёл к окну. Повар наверняка ужинал со своими сиротами. Думал, что обхитрил князя, вывез свой вонючий сыр под носом у гвардии.

Пусть думает.

— Слышал всё?

— Слышал, государь.

— Налоги отменяются. Бумаги можешь сжечь. Они больше не нужны.

Всеволод обернулся.

— Перекрывай Слободку, Оболенский. Ни одна телега не въедет и не выедет. Ни крошки хлеба, ни полена дров, ни мешка муки.

— Сколько людей задействовать?

— Всех, кто есть. Поставь посты на каждом переулке, на каждой тропинке. Даже мышь не должна проскочить.

Оболенский кивнул.

— Сколько времени даёте на осаду?

— Сколько понадобится. День, два, неделю. Мне всё равно.

Всеволод отвернулся к окну.

— Бумажные игры закончились. Посмотрим, сколько этот гордый повар продержится, когда его люди начнут выть от голода. Когда строители разбегутся, потому что им нечем платить, а печи для лепёшек остынут, потому что нет дров.

Он помолчал.

— Рано или поздно он выползет из своей норы и приползёт сюда на коленях. И тогда я возьму всё — рецепты, Ярмарку, его самого. Без торга и без условий.

— Будет исполнено, государь.

Оболенский поклонился и вышел.

Князь остался один. Он стоял у окна и смотрел на огни внизу. Рана ныла под рёбрами, но теперь это было терпимо. Скоро у него будет повар, который заставит эту боль замолчать навсегда.

Скоро.

Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались голоса, топот сапог. Гвардейцы выдвигались на позиции, разворачивались цепью, перекрывая улицы.

Через час этот район превратится в мышеловку.

Утро началось с того, что я чуть не отрубил себе палец.

Нож соскользнул по луковице, лезвие скользнуло по костяшке, и я отдёрнул руку в последний момент. На разделочной доске осталась тонкая полоска крови.

— Саша! — Макар бросился ко мне с тряпкой. — Ты чего?

Для парня это был шок, ведь я никогда ещё не резался.

— Ничего. Работаем дальше.

Я сунул палец в рот, слизнул кровь и снова взялся за нож. Голова была где-то далеко, за стенами трактира. На улицах Слободки, где на каждом углу стояли красные плащи и никого не пускали ни войти, ни выйти. Князь, паскуда, устроил полную блокаду. Народ говорит, что Белозёрова вчера тут видели. Значит, сговорились.

Я злился. Не на Всеволода — с ним всё ясно. Он изначально не договариваться приехал, а ломать об колено. Его сдерживала только грамота Ктитора, которую он придумал как обойти, переключившись на откровенный шантаж. Я злился на нехватку времени, ведь с самого начала знал, что грамота Ктитора — это не непробиваемая броня, а лишь временный щит. Почему? Все просто. Да, я неприкосновенный, а другие нет. Те, кто со мной связан в любой момент могли оказаться под ударом. И оказались. Мои дети, друзья, инвесторы.

Мне не хватило времени. Было бы у меня ещё пару месяцев, даже месяца бы хватило, и я бы так плотно опутал местную и столичную элиту деньгами, что Всеволод просто физически не смог бы устроить этот беспредел. Бояре сами бы сожрали Князя за свои убытки, не позволив ему перекрыть кислород Слободке. А сейчас моя паутина ещё слишком тонкая, связи не закрепились. Он ударил на опережение, врубив блокаду, пока я не успел обрасти непробиваемой круговой порукой.

Значит, надо искать выход из того, что есть. Найти способ сломать эту осаду, пока нас не передушили по одному.

Я из-за этого не спал всю ночь. Лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном перекликаются караульные князя. Ещё считал запасы в голове — муки на три дня, мяса на два, овощей мало. Дров хватит на неделю, если экономить.

А потом встал до рассвета и пошёл на кухню, потому что если не занять руки работой, голова взорвётся.

— Макар, покажи мне бланшировку.

Парень вытаращил глаза.

— Сейчас?

— Сейчас. Давай.

Макар — хороший ученик. Старательный, внимательный, схватывает быстро. Четырнадцать лет, а руки работают как у взрослого. Но сейчас эти руки тоже дрожали, и овощи летели в кипяток как попало.

— Не так. Смотри.

Я отодвинул его плечом и сам встал к котлу. Вода бурлила, пар бил в лицо. Я брал морковь, опускал в кипяток, считал до десяти, вынимал, бросал в ледяную воду. Раз за разом, раз за разом. Монотонная работа, которая не требует мозгов.

— Тимка! Где Тимка?

— Здесь, Саша.

Тимка возник в дверях кухни. Лицо бледное, под глазами тени. Он тоже не спал.

— Иди сюда. Будем делать бешамель.

— Беша… чего?

— Соус. Французский. Мука, масло, молоко. Основа основ. Давай.

Он не стал спорить. Подошёл, встал рядом. Я показывал, как растапливать масло на медленном огне, как всыпать муку тонкой струйкой и мешать без остановки, чтобы не было комков. Как вливать молоко по чуть-чуть, как чувствовать густоту лопаткой.

— Видишь? Когда тянется за ложкой — готово. Снимай с огня.

Тимка повторял, Макар смотрел через плечо. На кухне было жарко. Печь гудела, котлы булькали, сковороды шипели. Я готовил всё подряд — то, что можно было приготовить из остатков, потому что учеников учить надо даже в таких обстоятельствах.

Да и мне нужно было занять руки, пока голова ищет выход.

— Саша, — тихо сказал Макар. — А что будет, если…

— Работай.

— Но они же…

— Не отвлекайся. Ты, в первую очередь, повар. Приходя на кухню, ты оставляешь все посторонние мысли за дверью. Учись этому. В будущем пригодится.

Он замолчал. Я заметил, как дрожит его нижняя губа. Парню четырнадцать, он только-только начал жить нормальной жизнью, и вот опять бардак.

За окном кухни виднелся кусок двора. Там, у ворот, стояли двое людей Угрюмого с топорами за поясом и смотрели на улицу, где маячили красные плащи.

Напряжение висело в воздухе такое, что ножи звенели сами по себе.

Дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и на пороге возник Кирилл.

Хозяин «Золотого гуся» выглядел так, будто его протащили по мостовой. Кафтан перекошен, шапка сбита на затылок, круглое лицо бледное и мокрое от пота. В глазах его плескалась такая ярость, что Макар шарахнулся в сторону и едва не опрокинул котёл с бешамелем.

— Саша! Насилу прорвался через этих красноплащих! — Кирилл задыхался, будто бежал через весь город, перепрыгивая через канавы и расталкивая прохожих. — Они меня… они…

— Стой. Дыши. Сядь и расскажи, что случилось.

Я отложил нож на разделочную доску и подошёл к нему. Кирилл схватил меня за рукав. Пальцы его дрожали так сильно, что ткань ходила ходуном.

— Белозёров, — выплюнул он имя как ругательство. — Белозёров взялся меня душить. Снова.

Тимка молча подвинул табурет, и Кирилл рухнул на него всей своей немалой тушей. Вытер лицо рукавом, размазывая пот по щекам.

— С самого утра началось, ещё затемно. Городская стража перекрыла улицу к «Гусю» и проверяет каждого, кто идёт ко мне. Документы, подорожные грамоты, цель визита, откуда едешь, куда направляешься. Гости мои, нормальные люди, которые просто хотели поесть, разворачиваются и уходят — потому что кому охота, чтобы тебя обыскивали и допрашивали перед тем, как сесть за стол?

Он перевёл дух. Его грудь вздымалась под перекошенным кафтаном.

— Потом явились мытари. Целая свора, пятеро или шестеро, с чернильницами и перьями. Затребовали все накладные за последние три года, каждую бумажку, каждую расписку. Сидят у меня в зале, роются в моих книгах, говорят, что нашли какие-то расхождения в учёте. Грозят штрафом таким, что я год буду расплачиваться.

Кирилл вскочил с табурета и заметался по кухне, едва не сбивая горшки с полок.

— А после мытарей приполз какой-то чинуша из Городской Управы. Маленький, лысый, с бородавкой на носу. Померил мою вывеску верёвочкой и заявил, что она на три вершка шире, чем положено по уставу гильдии. Велел снять до заката, иначе заведение опечатают.

— Вывеска, — повторил я.

— Вывеска! Она там висит двадцать лет, Саша! Двадцать лет! Мой отец её вешал, когда я ещё под стол пешком ходил! Никому никогда дела не было, ни одна собака не тявкнула! А теперь вдруг — нарушение устава, угроза общественному порядку!

Я молчал, прислонившись к разделочному столу и скрестив руки на груди. В голове складывалась картина, и картина эта мне совсем не нравилась.

Белозёров не дурак. Он не стал присылать к Кириллу громил с дубинами — это грубо и оставляет следы. А ещё это можно обжаловать в Вече. Вместо этого он включил бюрократическую машину. Проверки, штрафы, придирки к каждой запятой. Смерть от тысячи мелких порезов, ни один из которых не смертелен сам по себе.

Значит точно Белозеров был у Князя. не зря он шевелиться начал.

— Это из-за меня, — сказал я.

— Да при чём тут ты? — Кирилл взмахнул руками так, что чуть не заехал Макару по уху. — Я же просто… мы же с тобой просто…

Он осёкся на полуслове, посмотрел на меня, и я увидел, как в его глазах понимание сменяется ужасом.

— Саша, — голос его упал до хриплого шёпота. — Они что же, всех так будут давить? Всех, кто с тобой работает? Потому и Слободку…

Я не ответил, но по моему лицу он и сам всё понял.

Кирилл медленно, будто из него выпустили воздух, опустился обратно на табурет. Руки его больше не тряслись от страха — теперь они сжались в кулаки.

— Суки, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. — Суки продажные. Я в этом городе тридцать лет живу. Тридцать лет плачу налоги исправно, кормлю честных людей, никого не обижаю. А они меня — за вывеску…

Из зала доносился гул голосов, словно надвигающийся рокот грозы, которая вот-вот разразится над головой.

Я вытер руки полотенцем и вышел из кухни, оставив Макара и Тимку у печей. Они и так всё слышали, незачем им смотреть, как взрослые мужики решают, будет сегодня война или нет.

За длинным столом у окна сидели все мои союзники, и вид у них был такой, что хоть сейчас в бой. Святозар расположился во главе — без парадного плаща, в одной кольчуге. Седая борода всклокочена, глаза горят тем холодным огнём, который я уже видел у него перед стычкой с Морозовыми и Боровичами.

Рядом с отцом сидел Ярослав. Рука молодого Соколова лежала на рукояти меча так, будто он ждал команды выхватить клинок. Угрюмый занял место у стены, где мог видеть и дверь, и окна одновременно — старая привычка человека, который привык ждать удара в спину. На нём была стёганка, и тесак за поясом. Щука сидел напротив с багровым пятном на скуле — то ли кто-то приложил кулаком, то ли сам обо что-то приложился в горячке.

А в дальнем углу, у самого камина, стоял Савва.

Храмовник привалился плечом к каменной кладке и водил точильным камнем по лезвию длинного кинжала.

Все они повернулись ко мне, когда я вышел из кухни.

— Саша, — Святозар первым поднялся из-за стола, и скамья под ним скрипнула от резкого движения. — Хватит в муке ковыряться. Садись, разговор серьёзный.

Я сел напротив него и оглядел лица своих людей. Ни страха, ни растерянности не было ни в одном взгляде. Там была только ярость тех, кого загнали в угол и кто больше не собирается отступать.

— Князь берега попутал, — Угрюмый заговорил первым. — Мои парни вчера едва до ножей не дошли с его псами. Красноплащие сунулись во двор с обыском, орали про военное положение и конфискацию припасов, хотели в ледник залезть и всё пересчитать. Ломов их развёл в последний момент, но он сам мне сказал — в следующий раз может не успеть, и тогда польётся кровь.

— Мои ребята в порту звереют от безделья и злости, — подхватил Щука, подавшись вперёд. — Я не собираюсь терпеть Князя и этих красноплащих на моей земле. Мужики утром спрашивают меня — Щука, доколе нам это терпеть? Что мне им отвечать?

— Княжьей гвардии в Слободке от силы полторы сотни, — Святозар говорил спокойно, да только глаза его налились сталью. — У меня здесь тридцать дружинников. У Щуки три десятка портовых. У Угрюмого ещё два десятка крепких ребят при оружии. Люди Ломова — это добрая сотня мужиков с топорами и кольями, которым терять уже нечего. И это я ещё не считаю всю Слободку, которая за тебя горой встанет, потому что ты их из грязи вытащил.

Он положил покрытую старыми шрамами ладонь на столешницу.

— Мы их сомнём, Саша. Ударим ночью со всех сторон разом — от порта, от рынка, из переулков, которые мы знаем, а они нет. Они не ждут удара и уверены, что мы тут как бараны будем сидеть и ждать, пока нас режут. Одна ночь решительных действий — и Слободка свободна от этой красноплащей своры.

— Если хоть один солдат Всеволода переступит порог этого дома с обнажённым мечом, — голос Саввы прозвучал из угла, и все обернулись к нему, — Инквизиция объявит их еретиками, посягнувшими на жизнь Ктитора.

Он оторвался от стены и сделал шаг к столу, всё ещё поглаживая большим пальцем лезвие кинжала.

— Со мной здесь пятнадцать братьев, и каждый из нас готов умереть за святое дело защиты храмового человека. Мы ударим первыми, Саша. Устроим им священную резню прямо на площади, а потом пусть Всеволод попробует объяснить Патриарху, почему его люди подняли руку на слуг Церкви.

— Саш, — Щука подался ко мне через стол. Его глаза горели. — Одно слово. Только одно. Дай отмашку — и к утру здесь не останется ни одного красного плаща. Мы за свою землю глотки рвать готовы, а они — наёмники на жаловании, им за чужие деньги умирать неохота. Побегут, как тараканы от огня.

В голове моей крутились расчёты, складывались и рассыпались варианты. Две сотни наших против полутора сотен гвардейцев. Внезапность удара, знание каждой подворотни, ярость людей, которых загнали в угол. Может, и правда победим в первой стычке, сомнём заставы, вышвырнем красноплащих из Слободки.

А потом?

Савва верит в незыблемость Церкви. Он думает, что Инквизиция спишет нам любую резню, если мы прикроемся защитой Ктитора, но я-то умею считать. Если мы прольем первую кровь гвардейцев, Всеволод получит законное право объявить нас мятежниками. Иларион, может, и захотел бы меня прикрыть, но Патриарх и Синод его просто сожрут. Никто не станет начинать на Севере гражданскую войну и отлучать Великого Князя от церкви ради одного повара. Чтобы замять скандал, нас просто объявят еретиками, впавшими в грех гордыни, и с чистой совестью сдадут государевым палачам. Тогда Князь придет с войском и вырежет Слободку под корень, и никто ему слова не скажет, потому что он на своей земле.

Одна ночь победы и эйфории, а потом — пепелище и братские могилы.

— Нет, — сказал я.

Щука дёрнулся так, будто я ударил его кулаком в лицо.

— Что значит — нет?

— Значит — нет. Никакой отмашки и резни.

— Ты что, совсем рехнулся? — Щука вскочил с места, опрокинув кружку, и недопитый сбитень растёкся по столу тёмной лужей. — Они нас душат со всех сторон, а ты говоришь — терпеть? Да они нас по одному сожрут, пока мы тут сиднем сидим и ждём невесть чего!

— Если мы ударим первыми, — я не повысил голоса, но Щука осёкся на полуслове, — нас сожрут всех разом. Именно этого Всеволод и добивается, именно этого он ждёт. Одна капля пролитой крови — и мы уже не жертвы несправедливости, а мятежники и разбойники. Он нас вырежет под корень, и никто слова против не скажет. Наоборот — ещё спасибо скажут за то, что навёл порядок в бандитском районе.

— Так что же нам делать? — Угрюмый смотрел на меня. — Сидеть сложа руки и ждать, пока нас по одному передушат?

— Нужно искать другой выход, — ответил я.

— Выход, — Щука произнёс это слово так, будто оно было ругательством. — Какой, к чёртовой матери, выход? Мы заперты как крысы в бочке, со всех сторон княжья сталь, а ты говоришь — выход!

Я резко подался вперед, и Щука невольно отшатнулся. В голове возникла интересная идея.

— А такой, что если мы сейчас пустим кровь гвардейцам, мы станем мятежниками. НО! Князь не только нам жизнь портит. Он весь район заблокировал. Людей голодом морит. Если Всеволод уморит простых людей голодом, он станет вероотступником, — я чеканил каждое слово, глядя Щуке прямо в глаза. — Слушай меня внимательно. Князь перекрыл поставки мне, но посмеет ли он перекрыть их Церкви?

Я повернулся к Савве. Инквизитор замер, его кинжал перестал шелестеть по камню.

— Савва. В Слободке храма нет, но в Вольном городе стоит собор. Поп там один, и церковные житницы у него не пустуют. Ты — десятник Владычного полка. Вас княжья стража на заставах не задержит, кишка тонка.

Савва медленно кивнул, его взгляд стал предельно внимательным.

— Берёшь своих людей и идёшь в город, к этому попу, — продолжил я. — От имени Инквизиции требуете выкатить хлеб и зерно для голодающей паствы. Пусть он сам, в рясе и с крестом, ведёт телеги с едой в Слободку. А вы пойдёте в охранении. Посмотрим, хватит ли у Всеволода духу приказать гвардейцам разворачивать церковный обоз и рубить православного священника на глазах у всего люда. Тогда блокада перестанет быть усмирением строптивого повара и превратится в войну с верой. Князь такое потом не отмоет.

Щука медленно опустил сжатый кулак. Ярость в его глазах не угасла, но в ней проступило уважение. Он понял — я не терплю, я ставлю Князю политическую растяжку.

— Поп этот жадный и Белозёрова боится, — подал голос Савва, криво усмехнувшись. — Но против серебряного креста слова не скажет. Сам в телегу впряжётся, если рявкнуть.

— Это заставит Всеволода дёргаться, — добавил Святозар, одобрительно хмыкнув. — Одно дело — гонять купцов у рогаток, и совсем другое — копья на Церковь топорщить.

— Это лишь временная мера, — отрезал я, не давая им расслабиться. — Бесплатно нас долго кормить не станут. Но это заставит Князя опустить мечи и умерить пыл. А пока он будет думать, что делать дальше, мы найдем, как ударить его по-настоящему.

Тишина в зале из панической стала рабочей. Люди снова почувствовали почву под ногами.

И в этот момент в дверь трактира ударили с такой силой, что задрожали стены.

Все вскочили разом. Лязгнула сталь — Святозар выхватил меч, Угрюмый сорвал с пояса тесак, Щука перехватил засапожный нож обратным хватом. Савва скользнул к двери, прижавшись спиной к стене, кинжал в руке блеснул в свете очага. Ярослав встал рядом с отцом, закрывая фланг.

Второй удар.

— Ну кто там ещё, мать вашу⁈ — рявкнул я, отпуская напряжение. — Если княжьи — идите к чёрту, я за своих не ручаюсь!

Савва дёрнул засов и двер распахнулась. В проёме, на фоне серого утреннего неба, возникла знакомая фигура.

Сотник владычного полка стоял на пороге, огромный как медведь, в чёрной рясе поверх кольчуги, седая борода разметалась по груди. Он оглядел зал — вскинутые мечи, перекошенные лица, опрокинутые кружки — и расхохотался.

— Ого! — громыхнул он, и голос его раскатился по залу как удар колокола. — Я, значит, в гости пришёл, а тут Военный совет в разгаре! Мечи наголо, рожи зверские! Что, без меня воевать собрались, бесстыжие?

Очумелая стража у ворот осталась позади.

Возок трясло на мостовой, и впервые за семь лет Иларион не чувствовал боли в коленях.

Он сидел в полумраке, закутавшись в медвежью шубу, и смотрел в узкое окошко, затянутое слюдой. За мутным стеклом проплывал богатый и шумный Вольный город. Лавки с пёстрыми вывесками, купеческие подворья, терема в два и три яруса. Весна уже вступила в свои права, и на улицах было людно — торговцы зазывали покупателей, женщины несли корзины с рынка, мальчишки гоняли собак по лужам.

Иларион согнул пальцы левой руки. Сгибались легко, без хруста и проклятой боли, которая двадцать лет выгрызала его суставы изнутри. Мазь, которую прислал ему мальчишка вместе с дерзким письмом, была просто чудесна.

Надо же, еще и написал: «Дедушке Илариону, чтоб колени не ныли на погоду. Береги себя, дед».

Просто «дед», как будто они и впрямь родня. Наглец. Щенок. Ктитор, которого он сам утвердил, не видя в глаза.

Иларион усмехнулся, и морщины на его пергаментном лице сложились в непривычный узор. Он сам себя не узнавал в последние дни. Семь лет просидел на острове безвылазно, потому что каждый шаг давался с мукой. Да и незачем ему было выбираться в этот внешний мир. Он оброс паутиной, забыл, как пахнет живой город, как выглядят люди, которые не носят чёрных ряс и вот теперь трясся в возке через полстраны, и колени молчали, и спина так сильно не выла. А ещё в груди горело странно забытое чувство, похожее на нетерпение.

Он ехал к внучку. К внучку, которого никогда не видел.

Горожане, наконец, обратили внимание на кавалькаду.

Иларион наблюдал, как меняются лица. Сначала смотрели с любопытством — кто это едет с такой свитой, что за важная птица пожаловала? Потом наступало узнавание — люди видели чёрные плащи и серебряные кресты на груди всадников. И наконец появлялся страх, который заставляет людей вжимать голову в плечи и отводить глаза, лишь бы не встретиться взглядом с чёрными всадниками.

Сотня храмовников ехала по главной улице Вольного города, и толпа расступалась перед ними, как вода перед носом боевой ладьи. Торговцы бросали свои прилавки и пятились к стенам, роняя товар под ноги прохожим. Стражники срывали шапки и шлемы и кланялись так низко, что бороды мели по весенней грязи.

Семьдесят три года Иларион топтал эту землю. Пережил четырёх великих князей, трёх патриархов и две большие войны. Видел, как рушатся царства и возвышаются роды, как герои превращаются в предателей, а предатели — в святых мучеников. Казна Церкви текла через его пальцы сорок лет, и он знал цену каждому князю, боярину и посаднику на этой земле. Кто сколько должен, на чём погорел и какие грешки припрятаны в дальних сундуках. Патриарх правил душами, а Иларион правил золотом — и ещё неизвестно, что важнее.

Однако власть Церкви, как и золото, имела свои строгие пределы. Многие верили, что стоит главе Владычного полка топнуть ногой или пригрозить отлучением — и любой князь упадёт ниц. Если бы всё было так просто. Иларион был казначеем Ставропигии, а не Архиепископом и не Патриархом. Начни он махать анафемой из-за повара — Синод сдерёт с него рясу быстрее, чем Всеволод успеет обнажить меч. Никто в столице не позволит развязать на Севере гражданскую войну из-за Ктитора.

Последнее донесение от Панкрата гласило: грамота вручена, Савва с полутора десятками братьев оставлен для охраны. Казалось бы, дело сделано, но Иларион слишком хорошо знал людей. Всеволод не остановится ни перед чем, чтобы заполучить такой ресурс.

Для таких хищников кусок пергамента с церковной печатью — не преграда. В открытую рубить храмовников он, конечно, не станет, кишка тонка. Но он будет искать лазейки. Чудесную еду легко объявить бесовской ворожбой. Достаточно пустить нужный слушок, подкинуть медяков городским кликушам — и тёмный, пугливый люд сам пойдёт жечь трактир с вилами и факелами. Или надавить на окружение Ктитора. Да много есть способов.

Именно поэтому Иларион покинул свой скит и трясся в этом возке. Одной бумаги мало, чтобы светские стервятники не сожрали мальчишку, им нужно показать не только печать, но и живого хозяина этой печати.

Но сейчас он думал не столько о золоте и политике.

Он думал о рыжем мальчишке, который написал ему «береги себя, дед», и от этих простых слов что-то треснуло в груди старого инквизитора — что-то, что он считал давно омертвевшим, похороненным вместе с женой и детьми сорок лет назад.

За окном мелькнула каменная громада ратуши с башней, на которой развевался флаг Вольного города. Иларион заметил мельтешение фигур в богатых кафтанах, блеск золотого шитья. Кто-то уже донёс о его визите и народ засуетился. Сейчас прибегут кланяться, лебезить, набиваться в друзья и выпрашивать благословения.

Посадник первым примчится, этот точно. Как там его? Белозёров. Иларион помнил это имя из докладов. Хитрый, жадный, с цепкой хваткой крысы и совестью, которую он давно заложил ростовщику и забыл выкупить. Ставленник Всеволода, который тянул из Вольного города соки и исправно делился с княжеской казной.

И который, судя по последним донесениям Панкрата, помогал Князю душить Слободку.

Душить его внучка.

Иларион поудобнее устроился на подушках и почувствовал, как губы сами собой растягиваются в нехорошей улыбке. Он давно не развлекался по-настоящему. Давно не смотрел, как бледнеют сильные мира сего, когда понимают, в какую яму сами себя загнали.

Сейчас будет весело.

Возок не успел проехать и полсотни шагов от ратуши, когда процессия замедлилась.

Иларион выглянул в окошко и увидел то, чего ждал — навстречу чёрным всадникам бежала пёстрая толпа. Впереди всех, спотыкаясь о полы богатой шубы, нёсся худощавый человек с бледным вытянутым лицом. За ним, отдуваясь и придерживая золотое шитьё на ризах, семенил местный толстый, краснолицый поп с бородой, в которой запутались крошки от утренней трапезы. Следом валила городская знать — купцы в соболях, гильдейские старшины, какие-то чиновники в дорогих шапках.

Белозёров собственной персоной. Примчался быстрее, чем Иларион рассчитывал.

Процессия остановилась. Панкрат, ехавший рядом с возком, положил руку на эфес меча и вопросительно глянул на окошко. Иларион едва заметно качнул головой — погоди, мол, посмотрим на представление.

Посадник добежал до возка, тяжело дыша, и рухнул в поклон так низко, что едва не ткнулся носом в грязную мостовую. Городская знать последовала его примеру, падая кто на колено, а кто просто согнулся пополам.

— Владыка! — голос Белозёрова срывался от волнения и быстрого бега. — Какая честь! Какое счастье для нашего города! Мы и не мечтали, что сам казначей Ставропигии почтит нас своим присутствием!

Он распрямился, но не до конца, и лицо его сияло такой подобострастной радостью, что Илариону захотелось сплюнуть.

— Лучшие палаты уже топятся! Столы накрыты! Повара с утра трудятся, готовят угощение, достойное вашего сана! Дозвольте принять, дозвольте проводить, всё для вас, всё готово!

Поп закивал так энергично, что борода заходила ходуном.

— Истинно так, владыка! Храм украшен, хор собран, отслужим благодарственный молебен в вашу честь! Колокола уже готовы звонить!

Иларион молча смотрел на эту суету через приоткрытую дверцу возка. На потное лицо Белозёрова, его бегающие глаза, на пальцы, которые нервно теребили золотую цепь на груди. Посадник не знал, зачем приехал Владычный полк и сейчас лебезил, надеясь выиграть время, выведать цель визита, подстелить соломку.

— Не суетись, посадник, — голос Илариона прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все.

Белозёров моргнул, и улыбка на его лице дрогнула.

— Не к тебе приехал. К внучку направляюсь.

— К внучку? — поп выпучил глаза и переглянулся с Белозёровым. — Простите, владыка, мы не знали, что у вас родня в нашем городе… Дозвольте спросить — к кому именно? Мы бы подготовили, известили, встретили как положено…

— Внучек мой в Слободке живёт, — сказал Иларион. Его голос прозвучал так буднично, будто он говорил о погоде. — Александр Веверин. Может, слыхали?

Лицо Белозёрова начало меняться. Сначала проступило непонимание — брови сошлись к переносице, рот приоткрылся. Потом глаза расширились и зрачки дрогнули — узнал. И наконец ужас человека, который вдруг понял, что сам вырыл себе яму и теперь стоит на самом её краю.

Посадник побледнел так, что стал похож на свежепобеленную стену. Поп рядом с ним издал какой-то сдавленный звук, будто подавился собственным языком, и его колени подогнулись. Он едва устоял на ногах, вцепившись в рукав Белозёрова.

В Городе только один человек носил ктиторскую грамоту Ставропигии и звали его Александр Веверин. Именно этого человека они сейчас помогали Князю душить.

— Устроюсь у него, отдохну с дороги, — продолжал Иларион всё тем же голосом. — А тебе, посадник, весточку пришлю. Если дозволю навестить.

Он постучал костяшками пальцев по стенке возка, и кучер щёлкнул вожжами. Лошади тронулись, и процессия двинулась дальше, обтекая застывшего Белозёрова, как река обтекает камень.

Иларион откинулся на подушки и позволил себе улыбнуться. Ради одного этого зрелища стоило ехать так далеко.

Возок свернул на широкую улицу, ведущую к Слободке, и Иларион увидел красные плащи.

Сначала он подумал, что это почётный караул — мало ли, Князь узнал о приезде и выслал встречу. Но чем ближе подъезжал возок, тем яснее становилась картина, и картина эта Илариону совсем не нравилась.

Поперёк улицы стояли рогатки. За рогатками выстроилась шеренга гвардейцев в красных плащах, и копья их были не подняты в приветствии, а опущены, перекрещены, направлены остриями вперёд. По обе стороны улицы, у стен домов, маячили ещё люди. Не меньше полусотни сабель, а то и больше.

Встречей тут и не пахло. Это была блокада.

Иларион почувствовал, как внутри поднимается злость.

Последние вести, которые принёс Панкрат, говорили о налогах, о бумажном давлении, о попытках забрать Ктитора в столицу. Но не о гвардии на улицах.

Всеволод перешёл черту. Посмел поднять руку на человека под защитой Церкви.

Возок остановился в двадцати шагах от заставы. Сотня храмовников за спиной Илариона тоже остановилась, и на улице стало очень тихо — только всхрапывали кони да позвякивала сбруя.

Гвардейский сотник — плечистый мужик с рыжей бородой и шрамом через всю щёку — шагнул вперёд, выставив руку.

— Стой! — рявкнул он. — Приказ Великого Князя Всеволода Ярославича! Слободка закрыта! Никого не впускать и не выпускать!

Панкрат тронул коня и выехал вперёд, положив ладонь на рукоять меча. Храмовники за его спиной зашевелились, и Иларион услышал, как лязгнула сталь — кто-то уже потянул клинок из ножен.

— Погоди, — негромко сказал Иларион.

Панкрат замер, не оборачиваясь.

Иларион медленно открыл дверцу возка. Опёрся на посох и шагнул на мостовую. Сырой весенний ветер ударил в лицо, и полы тяжёлой шубы захлопали по ногам.

Перед заставой стоял сгорбленный старик, опирающийся на посох. За его спиной молча ждала сотня чёрных всадников Владычного полка. И гвардейский сотник, который только что рявкал приказы, вдруг осёкся на полуслове.

Иларион с удовольствие наблюдал, как уверенность на лице сотника сменяется сомнением, сомнение — узнаванием, а узнавание — страхом. Сотник был не мальчик, он служил давно, видел многое. И он знал это лицо. Все на Севере знали это лицо.

— В-владыка… — голос сотника сел до хрипа. — Мы не знали… нам не докладывали…

— Не докладывали, — повторил Иларион. — Не докладывали, что казначей Ставропигии едет в Вольный город и Владычный полк идёт следом. Понимаю. Вестники нынче медленные, дороги плохие, весна.

Он сделал шаг вперёд, опираясь на посох, и сотник непроизвольно отступил.

— А теперь, сын мой, ты уберёшь эти палки с дороги и пропустишь меня к внучку или мне придётся объяснять твоему Князю, почему его гвардия мешает Церкви навестить своего Ктитора.

Сотник сглотнул. Кадык на его шее дёрнулся вверх-вниз, и капли пота выступили на лбу, несмотря на прохладный ветер.

— Владыка, у меня приказ… Великий Князь лично…

— Великий Князь, — Иларион чуть склонил голову набок, — сейчас, надо полагать, сидит где-то в Слободке и ждёт, когда мой внучек приползёт к нему на коленях. Я правильно понимаю ситуацию?

Сотник побледнел и промолчал. Лучшего ответа и не требовалось.

— Так вот, сын мой, — продолжал Иларион всё тем же тихим голосом. — Передай своему Князю, что дедушка приехал. И что дедушка очень, очень недоволен тем, что увидел. А теперь — убери рогатки. Я не буду повторять дважды.

Повисла тишина. Сотник стоял, переводя взгляд с Илариона на чёрных всадников за его спиной, и на лице его шла борьба — страх перед Князем против страха перед Церковью. Два страха, и оба смертельные.

Церковь победила.

— Оружие к ноге! — хрипло выкрикнул сотник. — Рогатки в стороны! Пропустить Владыку!

Гвардейцы бросились выполнять приказ, расталкивая деревянные конструкции к стенам домов. Копья поднялись, строй расступился, и дорога в Слободку открылась.

Иларион постоял ещё мгновение, глядя на суетящихся гвардейцев. Потом медленно развернулся и полез обратно в возок.

— Вовремя я успел, — пробормотал он себе под нос, устраиваясь на подушках. — Вовремя.

Возок тронулся, и сотня чёрных всадников двинулась следом, проезжая мимо расступившейся гвардии. Ни один красный плащ не посмел поднять глаза.

Слободка встретила Илариона запахом свежего дерева и стуком топоров.

Он смотрел в окошко возка и видел то, чего не ожидал увидеть. Панкрат рассказывал ему о стройке, трактире и размахе, с которым строилась ярмарка. Да только одно дело слушать доклады в полумраке кельи, и совсем другое видеть своими глазами.

Улица, по которой они ехали, была изрыта колеями от телег. По обе стороны громоздились штабеля строевого леса. В котлованах, вырытых под фундаменты будущих зданий, копошились крепкие мужики в рабочей одежде, которые знали, что делают и зачем.

Иларион видел грязь — куда же без неё в весеннюю распутицу. Убогие лачуги, оставшиеся от прежних времён, когда Слободка была нищим районом. Следы нищеты, которую не вытравишь за один год.

Но видел и другое.

Новые срубы, ещё не потемневшие от времени, желтеющие свежим деревом. Крыши, крытые добротной дранкой, а не гнилой соломой. Окна со слюдой вместо тряпок и бычьих пузырей. Мостки через канавы, чтобы люди не месили грязь по колено. Колодец с новым воротом и чистой бадьёй.

И люди, которые смотрели на чёрный возок не со страхом, а с настороженным любопытством. Они не разбегались при виде Владычного полка, а останавливались, переговаривались, снимали шапки и неглубоко кланялись. Сытые люди. Одетые люди. Люди, у которых была работа и надежда.

Надежда в глазах поразила его больше всего. В бандитском районе, который ещё год назад был язвой на теле Вольного города, люди смотрели вперёд, а не в землю.

Возок свернул на площадь перед трактиром, и Иларион увидел само заведение. Необычное двухъярусное здание с широким крыльцом и искусно вырезанной головой дракона над дверью. Перед трактиром толпились вооружённые люди — он узнал чёрные плащи храмовников, разглядел дружинников в кольчугах, заметил мужиков с топорами, которые явно не были ни воинами, ни работниками.

Слободка готовилась к обороне. Его внучек собирался драться.

Иларион почувствовал, как губы сами собой растягиваются в одобрительной улыбке.

«Не пустозвон, — подумал он. — Не болтун, который красиво пишет письма и прячется за чужими спинами. Строит, работает, людей кормит. И огрызаться готов, когда припрут к стенке. Дело богоугодное».

Возок остановился у крыльца трактира. Панкрат уже спешился и шёл к двери, и Иларион видел, как расступаются перед сотником вооружённые люди. Некоторые его узнали, обрадовались, начали что-то спрашивать.

Иларион не торопился выходить. Сидел в полумраке возка, смотрел на трактир, на суету вокруг и думал о мальчишке, который всё это построил.

Наконец Иларион тяжело вздохнул, опёрся на посох и полез из возка.

Пора знакомиться с внучком.

Двери трактира были распахнуты настежь. Панкрат оставил. Изнутри доносились громкие, взволнованные голоса, перебивающие друг друга.

Иларион поднялся на крыльцо, опираясь на посох, и два храмовника из его личной охраны шагнули вперёд, расчищая дорогу. Они вошли первыми. Голоса внутри разом смолкли.

Потом вошёл Иларион.

Зал трактира был просторным, светлым, с высокими потолками и широкими окнами. За длинным столом у окна сидели люди, и все они смотрели на дверь и на Панкрата.

Иларион узнал Святозара Соколова. Рядом с ним стоял молодой воин, похожий как две капли воды — сын, надо полагать. Чуть поодаль двое мужиков с разбойничьими рожами, волчьими глазами, руками, привыкшими к ножу и топору. Таких Иларион повидал достаточно за свою жизнь. Главари местных ватаг, не иначе.

А у камина стоял Савва и смотрел на своего командира круглыми глазами.

Святозар медленно поднялся из-за стола. Лицо его вытянулась, рука соскользнула с меча и повисла вдоль тела. Иларион видел, как шевелятся губы старого князя, но ни звука не вырвалось из его горла.

Тот из бандитов, что покрупнее, с тесаком на поясе — отвёл глаза и уставился в пол, будто нашёл там что-то невероятно интересное. Второй, жилистый, с багровым пятном на скуле, попятился к стене, задев плечом какой-то горшок.

Савва опустился на одно колено, склонив голову.

— Владыка, — голос его был хриплым. — Мы не ждали… Панкрат только что…

— Встань, — сказал Иларион. — Я не за почестями приехал.

Он медленно обвёл взглядом зал, отмечая детали. Кружки на столе. Лужа сбитня, растёкшаяся по столешнице. Обнажённые клинки, которые люди только сейчас начали торопливо прятать в ножны. Лица всё красные от недавней ярости, которая ещё не успела остыть.

Он прекрасно понимал, что попал на военный совет. Они решали, драться или нет. Готовились к бунту, к крови, к смерти. Он успел в последний момент.

— Где мой внучек? — спросил Иларион.

И тут из двери, ведущей на кухню, вышел высокий, молодой мужчина с рыжей шевелюрой. Он обвел взглядом зал и уставился на Илариона. При этом этот засранец глядел так, как не смотрел на него никто уже много-много лет. Без страха, подобострастия, но с уважением. Как… как на деда…

— Здравствуй, дед, — сказал Сашка. — Долго же ты добирался.

Иларион стоял неподвижно, опираясь на посох, и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Этот мальчишка — повар из бандитского района, щенок, которого он никогда в жизни не видел — смотрел на него без страха и называл дедом. Как будто имел право.

Как будто они и впрямь были роднёй.

Иларион сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл через зал, мимо людей вытаращивших от шока глаза. Мимо застывших бояр и разбойников, Саввы, который так и стоял на одном колене, храмовников своей охраны. Шёл к рыжему мальчишке, который ждал его у двери на кухню.

Остановился в двух шагах и осмотрел его с головы до ног. Глянул ближе на руки в муке, упрямый подбородок и на глаза, в которых не было ни капли подобострастия.

И вдруг почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Так вот ты какой, внучек, — сказал Иларион. — Ну, здравствуй.

Александр

— Так вот ты какой, внучек. Ну, здравствуй.

Я улыбнулся.

Старик приехал издалека, пробил княжескую блокаду и стоит теперь передо мной, называя внучком. Значит, моя мазь и моё письмо попали точно в цель. Хороший у меня дед появился. Вот и познакомимся.

Я шагнул вперёд и обнял его как внук деда обнимает. Крепко, по-мужски.

Старик выглядел усталым под своей бронёй из власти и страха, и мне вдруг стало его по-человечески жалко, без всякой задней мысли. Сколько лет его никто не обнимал? Сколько лет он был только инструментом и угрозой, а не живым человеком?

Иларион замер под моими руками, и я почувствовал, как напряглись его плечи под шубой всего на один удар сердца, на короткий миг. А потом Иларион выдохнул, будто выпустил воздух, который держал в груди слишком долго, и его ладонь неуклюже хлопнула меня между лопаток.

— Шельма, — проскрипел он мне в ухо. — Обнимается он. Как с деревенским кумом.

— А что, нельзя? — я отступил на шаг и посмотрел ему в лицо. — Ты же сам сказал — внучек. Так вот внучок рад тебя видеть у себя в гостях, дед.

— Много чего я сказал, — старик смотрел на меня, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то живое под многолетней коркой льда. — И пахнешь ты как настоящая кухня. Мукой и мясом.

— Это комплимент?

— Это факт.

За моей спиной кто-то издал странный звук, и я обернулся. Святозар смотрел на нас так, будто у него на глазах солнце взошло с запада. Рот его был приоткрыт, глаза круглые. Угрюмый привалился к стене и моргал, будто не верил тому, что видит. Щука уставился в пол и не поднимал головы. Савва так и стоял на одном колене посреди зала, забыв подняться.

Их можно понять. Не так часто повара с главой Владычного полка обнимаются.

— Ладно, — я хлопнул в ладоши, и все вздрогнули. — Хватит столбами стоять. Дед с дороги голодный, люди его тоже голодные, а мы тут что устроили?

Я повернулся к кухонной двери и заорал:

— Матвей! Тимка! Лёшка! Федька! Общий сбор!

Затопали ноги, загремела посуда, и через несколько секунд в дверях появились мои пацаны, толкаясь плечами. Следом за ними, как стайка воробьев, высыпала и мелкая гвардия — Маша, Гришка, Антон и Сенька и Петька. Они замерли, во все глаза таращась на вооруженных людей и мрачного старика в центре зала.

— Матвей, во дворе сотня голодных дружинников после долгой дороги, — рубил я задачи. — Мясо на гриль, всё из ледника. Тимка, тесто на пиццу, и побольше. Лёшка, овощи и начинка. Федька, помогаешь всем. Через полчаса каждый человек должен жевать горячее. Исполнять!

Старшие сорвались с места, бросившись на кухню, а мелкие остались стоять.

Сенька громко шмыгнул носом, сделал шаг вперед, задрал голову и уставился на грозного Владыку, от одного вида которого бледнели князья и воеводы.

— Здрасьте, дедушка, — звонко выдал пацан. — С приездом!

В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как в печи трещит полено. Могучий Святозар поперхнулся воздухом. Охранники Илариона машинально сжали рукояти мечей просто от шока.

Старец медленно опустил взгляд на чумазого Сеньку, который до этого убирался у печки. Его седые брови поползли вверх.

— А это… кто такие? — с неподдельным недоумением спросил глава Инквизиции.

— Да детишки мои, — я подошел и положил руки на плечи Гришке и Маше. — Вместе живем. Так что привыкай, дед. Правнуки у тебя теперь тоже есть.

Иларион замер. Его сухие, изрезанные морщинами губы дрогнули. Он посмотрел на меня, потом на детей.

И вдруг раскатисто рассмеялся таким смехом, от которого вздрогнули даже его собственные гвардейцы. Иларион смеялся до слез, сотрясаясь всем телом и опираясь на свой посох.

Гришка, восприняв смех как сигнал к действию, тут же подскочил к Владыке и бесстрашно ухватил его за изуродованную подагрой руку. Маша, не отставая, вцепилась во вторую.

— Пойдем за стол, дедушка! — затараторил Гришка, уверенно таща главу Инквизиции к ближайшей лавке. — А ты на коне приехал? А меч у тебя есть? А нам дядя Данила конфет привез, хочешь поделимся? Только Сеньке не давай, он уже три съел!

— Я две съел! — тут же возмутился Сенька, бросаясь следом за ними. — Деда, не слушай его!

Иларион, человек, чьим именем пугали весь Север, покорно позволил детишкам усадить себя за стол, слушая их щебет с таким выражением лица, будто ему только что подарили весь мир.

Я обернулся. Мужики стояли с отвисшими челюстями, напрочь забыв и о княжеской осаде, и о надвигающейся войне.

— Так, всем отдыхать с дороги, — я посмотрел на Панкрата. — Давай, дядька. заводи парней. В тесноте да не в обиде, — тот кивнул, а я перевёл взгляд на Илариона. — Для тебя, дед, сам приготовлю.

Я ушёл на кухню. Из-за блокады мы не работали сегодня и я боялся, что продукты просто испортятся. Теперь им испортится не суждено и это прекрасно.

Там уже кипела работа. Лёшка резал овощи, Федька таскал дрова к печам. Я прошёл мимо них к главной жаровне и достал из ледника отборную вырезку, которую берёг для особых случаев. Выдержанное мясо, от которого даже в сыром виде текли слюнки.

Для деда нужен особый бургер.

Я нарубил мясо, сформовал котлету и бросил на раскалённую сковороду. Жир зашкворчал, запах поплыл по кухне, и я почувствовал, как внутри просыпается то спокойное сосредоточение, которое приходит только во время настоящей готовки. Пока котлета схватывалась корочкой, я разрезал свежую булку и подрумянил её на сухой сковороде. Добавил солёный огурец для кислинки и сырный ломоть, который расплавится от горячего мяса. И мой особый соус с чесноком и травами, рецепт которого знал только я.

Дар откликнулся знакомым теплом в груди. Я чувствовал, как энергия течёт через пальцы в еду, сплетаясь с мясным соком и хлебной мякотью, с хрустом корочки и нежностью плавленого сыра. Я хотел дать старику силу и здоровье, хотел, чтобы его изношенные суставы перестали болеть, чтобы в голове прояснилось, а тело вспомнило, каково это — жить без постоянной боли.

Перевернул котлету, дал дойти до нужной кондиции, снял с огня и собрал бургер слой за слоем.

Создано блюдо: «Бургер долголетия»

Категория: Восстанавливающее

Эффект: Прилив сил, регенерация суставов и тканей, ясность ума

Длительность эффекта: 5 дней

Получено опыта: 380 единиц

Положил бургер на деревянную доску и понёс в зал.

За столом творилось невиданное.

Гришка залез на лавку рядом с Иларионом и что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками. Маша сидела с другой стороны и смотрела на старика серьёзным взглядом взрослого человека, готовая в любой момент одёрнуть младшего, если тот перейдёт границы. Сенька пристроился напротив и ковырял в носу, не сводя глаз с посоха Владыки, прислонённого к столу.

Иларион слушал детскую болтовню с таким видом, будто ему докладывают о важнейших государственных делах.

Тем временем Панкрат уже командовал своими людьми. Чёрные дружинники заходили в трактир, рассаживались по лавкам, поднимались на второй ярус. Сотня человек — это много, но мой трактир строился с размахом, и места хватало всем. В тесноте, да не в обиде.

Я поставил перед Иларионом доску с бургером.

— Вот, дед. Специально для тебя делал.

Старик посмотрел на бургер. В глазах его мелькнуло сомнение.

— Это что за чудо такое?

— Это еда. Мясо, хлеб, сыр, овощи. Всё вместе. Бери руками и ешь.

— Руками? — Иларион приподнял бровь. — Я что, нехристь какой?

— Дед, ты с дороги голодный, а это самая сытная штука, которую я умею делать. Бери и ешь, потом будешь этикет вспоминать.

Гришка не выдержал, схватил бургер с доски и сунул прямо в руки Илариону.

— Ешь, дедушка! Сашка вкусно готовит! Я три таких съесть могу!

— Ты и пять съешь, — буркнула Маша. — Только потом живот болит.

Иларион посмотрел на бургер в своих руках, на нетерпеливые детские лица вокруг, на меня. Потом пожал плечами, поднёс еду ко рту и откусил.

Я наблюдал за ним, как наблюдаю за каждым, кто пробует мою готовку впервые. Сначала его челюсти замерли на полпути, пока мозг пытался осознать, что происходит с языком. Потом глаза расширились. Потом старик медленно прожевал и проглотил, и на его лице отразилось изумление. Он, должно быть, почувствовал первую волну.

— Матерь божья, — тихо сказал Иларион. — Это что такое было?

— Бургер. Нравится?

Вместо ответа старик откусил ещё раз, уже жадно, не заботясь о том, как это выглядит. Сок потёк по его подбородку, и Маша тут же протянула ему тряпицу, но Иларион не обратил внимания, занятый едой.

Дверь на кухню распахнулась, и оттуда повалил запах жареного мяса и свежего теста. Тимка тащил поднос с горой бургеров, Федька нёс следом пиццу, нарезанную на куски, ещё дымящуюся от жара. За ними Лёшка волок кувшины со сбитнем. Матвей командовал процессом, направляя потоки еды на оба яруса трактира.

— На второй этаж тоже несите! — крикнул я. — Там народу полно!

Еда разошлась по рукам мгновенно. Дружинники Владычного полка, привыкшие к постной монастырской каше и сухим дорожным сухарям, впивались зубами в бургеры и пиццу с таким остервенением, будто не ели неделю. Снизу и сверху доносилось довольное мычание, чавканье и стук кружек. Суровые воины в чёрных плащах, от одного вида которых бледнел весь город, теперь сидели по лавкам с набитыми ртами и блаженными лицами.

Напряжение, которое висело в воздухе с самого утра, начало рассеиваться. Трудно думать о войне и бунте, когда рот набит горячим мясом и тягучим сыром, когда по жилам разливается сытое тепло, а рядом смеются и переговариваются товарищи.

Иларион доел бургер, вытер пальцы о тряпицу, которую Маша всё-таки всунула ему в руку, и посмотрел на меня.

— Сорок лет, — тихо сказал он. — Сорок лет я ем монастырскую кашу и думаю, что еда — это просто топливо для тела, а ты мне тут за пять минут доказал, что я всю жизнь прожил как дурак.

— Это только начало, дед. Подожди, пока я тебя настоящим ужином не накормлю.

Снаружи послышался стук копыт и крики. Я повернулся к окну и увидел, как к трактиру подъезжают несколько богатых экипажей. Из первого, ещё не дождавшись полной остановки, выскочил Елизаров в распахнутом кафтане. За ним вывалились Вяземский и Шувалов, оба красные и запыхавшиеся. Следом подкатили ещё две кареты, и из них полезли купцы, которых я видел на прошлом ужине.

Весть о том, что Владычный полк вошёл в город, разлетелась быстро и все, кто вложился в мою ярмарку, имел со мной дела, и кто боялся княжеской блокады — все они теперь неслись сюда, чтобы узнать, что происходит.

— Сашка! — заорал Елизаров с порога, врываясь в трактир. — Сашка, там говорят, что сам Иларион… — он осёкся на полуслове, увидев старика за столом в окружении детей, с тряпицей в руках и крошками бургера в бороде. — Ого-го…

— Заходи, Данила Петрович, — я махнул рукой. — И вы заходите, господа. Как раз к обеду успели. Места на всех хватит.

Трактир гудел как улей в разгар медосбора.

Я стоял у стойки и смотрел на то, что творилось вокруг, и сердце моё пело. Ещё час назад здесь сидели люди, готовые умирать и убивать. А теперь те же самые люди сидели за столами, ели мою еду, пили мой сбитень и разговаривали друг с другом как старые приятели.

Дружинники Владычного полка расположились по всему трактиру и на втором ярусе тоже. Чёрные плащи перемешались с кольчугами людей Святозара и с богатыми кафтанами купцов. Кто-то уже травил байки, хохотал над чужой шуткой. Другие спорили о чём-то, размахивая куском пиццы.

Варя появилась из кухни с подносом, гружёным кувшинами, и начала разносить питьё по столам. Один из молодых дружинников что-то сказал ей, и она рассмеялась, откинув косу за плечо. Я заметил, как парень проводил её взглядом, и мысленно усмехнулся — ну-ну, попробуй, посмотрим, что тебе Гришка скажет.

Гришка, кстати, никуда не делся от Илариона. Он сидел рядом со стариком и рассказывал ему что-то про кота, который повадился таскать рыбу из ледника. Иларион слушал и иногда кивал, вставляя короткие вопросы. Маша устроилась с другой стороны и следила за тем, чтобы младший не слишком утомлял гостя своей болтовнёй.

Елизаров протиснулся ко мне сквозь толпу, держа в одной руке кружку со сбитнем, а в другой — недоеденный бургер.

— Сашка, — он понизил голос, хотя в общем гуле его всё равно никто бы не услышал. — Это правда твой дед? Сам Иларион? Тот самый?

— Тот самый.

— Мать честная… — Елизаров покачал головой и отхлебнул сбитня. — Я когда услышал, что Владычный полк вошёл в город, думал — всё, конец нам пришёл. Думал, Церковь с Князем заодно, сейчас нас всех под корень. А тут вон оно как…

— А тут вон оно как, — согласился я.

Вяземский и Шувалов тем временем устроились за столом рядом со Святозаром и о чём-то горячо спорили. До меня долетали обрывки разговора — что-то про налоги, про заставы, про то, что княжеские указы душат торговлю хуже любого разбоя.

— Надо бы деду рассказать, что тут творится, — сказал Елизаров. — Пока он в хорошем настроении. Пока ест твою еду и детишек слушает.

— Сам расскажешь?

— А то. Я много чего могу рассказать про нашего любимого Князя.

Мы подошли к столу, где сидел Иларион. Старик как раз дожёвывал второй бургер, который Гришка раздобыл на кухне и притащил ему. Увидев нас, Иларион отложил еду и вытер пальцы о тряпицу.

— Ну, — сказал он, обводя взглядом собравшихся. — Накормили, напоили. Теперь рассказывайте. Чего вы тут за мечи хватались, когда я вошёл? Кто обидел моего внучка?

Елизаров переглянулся со Святозаром, потом с Вяземским. Все трое начали говорить почти одновременно, перебивая друг друга.

— Князь совсем берега потерял, владыка…

— Блокада с вечера, ни одна телега не проходит…

— Людей на улицу не выпускают, работа стоит…

Иларион поднял руку, и все замолчали.

— По одному. Ты, — он ткнул пальцем в Елизарова. — Говори. Остальные ждут.

Данила Петрович откашлялся, собираясь с мыслями.

— Значит так, владыка. Сашка, внучек ваш, за этот год сделал из бандитской дыры живой район. Людей с улицы подобрал, работу дал, кормит всех честно. Ярмарку строит, которая половине Севера торговать поможет. Я сам в долю вошёл, и Вяземские вошли, и Шуваловы, и Соколовы. Да почитай пол грода. Деньги вложили, дело закрутилось.

Он помолчал, собираясь с духом.

— А потом явился Князь. Сначала налогами душить начал — такими, что вывезти товар дороже, чем сам товар стоит. Вчера блокаду поставил, полную. Ни одна телега не входит и не выходит. Продукты гниют на складах, мука кончается, люди без работы сидят. И всё ради чего? Ради того, чтобы Сашку посадить на цепь, как собаку.

Щука не выдержал и влез:

— Мои ребята в порту вторые сутки без дела маются, владыка, а княжьи псы ходят и скалятся, только повода ждут, чтобы кровь пустить.

— А Белозёров городской, — добавил Святозар, — тоже руку приложил. Кирилла, трактирщика, который с Сашкой работает, мытарями затравили, — он ткнул пальцем в ошалевшего Кирилла, который жался рядом. — Вывеску заставляют снять, документы трясут за три года. Это не закон, владыка. Травят людей.

Иларион слушал молча, и лицо его с каждым словом становилось всё жёстче. Я видел, как веселье уходит из его глаз, как возвращается тот самый холод, от которого бледнеют князья.

— Белозёров, значит, — тихо сказал старик. — Посадничек ваш. Я его на въезде видел, он мне чуть сапоги не облизал от усердия. А сам, выходит, моего внучка душит заодно с Князем.

— Выходит так, владыка, — кивнул Елизаров.

Иларион повернулся ко мне.

— А ты что молчишь, внучек? Почему сам не жалуешься?

Я пожал плечами.

— А чего жаловаться, дед? Ты приехал, сам всё видишь. Блокада стоит, люди злятся, князь лютует. Но мы пока живы, и еда пока есть, и сдаваться я не собираюсь. Разберёмся как-нибудь.

Старик посмотрел на меня внимательным взглядом, и в уголках его глаз мелькнуло одобрение.

— Разберёмся, говоришь, — он кивнул. — Ладно. Разберёмся.

Иларион помолчал, глядя на пустую доску, где ещё недавно лежал бургер. Потом поднял голову и обвёл взглядом собравшихся. Купцы, бояре, разбойники, дружинники — все смотрели на него и ждали.

Минуту назад это был усталый старик, который слушал детскую болтовню и ел с аппетитом человека, забывшего вкус настоящей еды. А теперь передо мной сидел глава Владычного полка, казначей Ставропигии, человек, который сорок лет плёл паутину церковной власти по всему Северу.

— Так, значит, — голос Илариона прозвучал негромко, но в зале сразу стало тише. — Князь лютует. Земля, говорите, его. Блокаду поставил, людей душит, торговлю губит.

Он побарабанил пальцами по столу, и я заметил, что пальцы эти двигались легко, без той скованности, которую я видел раньше. Бургер уже начал работать.

— Это мы поправим, — сказал Иларион.

Елизаров подался вперёд.

— Как поправим, владыка? Князь на своей земле хозяин, это все знают. Слободка — его вотчина, выведена из городского тягла. Что он тут ни сотворит, закон на его стороне.

— Закон, — Иларион усмехнулся, и усмешка эта была нехорошей. — Закон, Данила Петрович, это бумага. А бумагу пишут люди. И переписывают тоже люди.

Он повернулся к купцам, которые сидели вокруг стола, и оглядел их одного за другим. Елизаров, Вяземский, Шувалов и ещё двое, чьих имён я не помнил. Богатые люди, которые вложились в мою ярмарку и теперь рисковали потерять всё.

— Скажите мне, господа богатеи, — голос Илариона стал мягким и вкрадчивым. — А не хотите ли вы дело богоугодное сладить?

Купцы переглянулись. Шувалов поёрзал на лавке. Елизаров прищурился с видом человека, который чует выгодную сделку, но пока не понимает, в чём подвох.

— Какое дело, владыка? — осторожно спросил он.

— В Бобровке, — Иларион кивнул в сторону окна, будто Бобровка была видна отсюда, — уже строится лечебница. Мой внучек расстарался, рецептами поделился, дело пошло. Но Бобровка далеко, а люди болеют везде. Негоже, чтобы страждущие ехали за тридевять земель за помощью.

Он сделал паузу, давая словам дойти до слушателей.

— А что если построить главный лазарет Севера прямо здесь, в Слободке? С лучшими лекарями, с палатами для больных, с аптекой, где будут готовить снадобья по Сашкиным рецептам. Место хорошее, народу много, польза будет великая.

Елизаров переглянулся с Шуваловым и другими купцами. Я видел, как в их глазах загораются огоньки понимания.

— Это большие деньги, владыка, — медленно сказал Шувалов. — Лазарет, лекари, снадобья… На такое целое состояние уйдёт.

— Уйдёт, — согласился Иларион. — Но состояние у вас есть, иначе вы бы не вкладывались в Сашкину ярмарку. А дело богоугодное, господа. За такое и грехи простятся, и молиться за вас будут, и в летописях имена ваши останутся. Благодетели, строители, спасители страждущих.

Он снова помолчал, и тишина в зале стала звенящей.

— А я тогда подумаю, — Иларион произнёс это небрежно, будто речь шла о какой-то мелочи. — Подумаю, а не забрать ли мне всю эту землю под омофор Церкви. Как Ставропигию. Чтобы ни один светский чинуша сюда и носа не смел сунуть без моего благословения.

Я услышал, как кто-то втянул воздух сквозь зубы. Кажется, это был Святозар.

Ставропигия. Церковная земля, неподвластная ни князю, ни посаднику, ни вечу. Земля, где правит только Церковь и её законы. Если Иларион сделает это, указы Всеволода превратятся в пустые бумажки. Блокада станет незаконной. Налоги — недействительными. Гвардейцы в красных плащах окажутся захватчиками на чужой территории.

Шах и мат.

Елизаров первым обрёл дар речи.

— Владыка, — голос его дрогнул от волнения. — Если вы это сделаете… Я готов вложить столько, сколько понадобится. Хоть всё состояние, до последней монеты.

— И я, — тут же подхватил Вяземский.

— И я, — добавил Шувалов.

Купцы загалдели, перебивая друг друга, наперебой обещая деньги, материалы, людей. Иларион слушал их с непроницаемым лицом, но в уголках его глаз пряталась усмешка.

Я смотрел на старика и думал о том, какая хитрая бестия мне досталась в деды. Он не просто приехал меня спасать. Он приехал строить. Расширять влияние Церкви, укреплять свои позиции, плести новую паутину. Помощь мне была частью этого плана, но только частью.

Впрочем, меня это устраивало. Пусть плетёт и строит. Лишь бы Слободка осталась свободной, а люди мои — живыми.

В этот момент дверь трактира распахнулась с таким грохотом, что посуда на столах подпрыгнула.

На пороге стоял Всеволод.

Князь был в полном боевом доспехе, будто собрался на войну. Стальные пластины блестели в свете очага, красный плащ развевался за спиной, рука лежала на эфесе меча. Лицо его побагровело от ярости, глаза горели тем бешеным огнём, который я видел у людей, потерявших над собой контроль.

— НЕ ПОЗВОЛЮ! — голос Всеволода ударил по ушам как гром, и посуда на столах звякнула. — Моя земля! Мой закон! И никакой старик в рясе мне здесь не указ!

Он шагнул в зал, и тут же замер.

Его ярость начала сменяться растерянностью, растерянность — пониманием, а понимание — чем-то похожим на ужас. Князь ворвался с ноги, готовый рубить и карать, и только теперь увидел, куда именно он ворвался.

Зал был полон чёрных плащей.

Дружинники Владычного полка сидели за каждым столом, стояли вдоль стен, заполняли второй ярус. Сотня воинов, каждый из которых подчинялся только одному человеку на земле — и этот человек сидел сейчас за столом спиной к Князю и спокойно пил сбитень.

Всеволод стоял на пороге и смотрел на зал, полный чёрных плащей. Ярость в его глазах никуда не делась, но теперь к ней примешалось понимание того, в какую яму он только что прыгнул с разбегу. Сотня дружинников Владычного полка смотрела на него, и руки их уже лежали на рукоятях мечей.

Храмовники у стен начали подниматься со своих мест. Послышался тихий шелест стали, покидающей ножны. Мечи доставали не полностью, а так, на два пальца, чтобы в любой момент можно было довести движение до конца. Святозар напрягся как струна, его люди тоже потянулись к оружию. Угрюмый положил руку на тесак. Щука рядом с ним замер, пальцы его сомкнулись на рукояти ножа.

Ещё мгновение и польётся кровь.

Иларион медленно поставил кружку со сбитнем на стол. Вытер губы тыльной стороной ладони и только потом повернул голову, глядя на Князя через плечо.

— Ты кричишь, — голос старика прозвучал негромко, — как язычник на капище. Остынь и убери руку с меча, Всеволод Ярославич.

Князь дёрнулся, будто его ударили.

— Ты смеешь…

— Я много чего смею, — Иларион развернулся на лавке, и теперь смотрел на Всеволода в упор. — Смел, когда твой отец ещё под стол пешком ходил и буду сметь, когда тебя черви доедят.

Он помолчал, давая словам дойти до каждого в зале.

— Или ты решил пролить кровь моих людей на глазах у своих же бояр? Попробуй. Подними меч на Владычный полк. Завтра от тебя отвернётся весь Север, а Патриарх отлучит твой род от Церкви на три поколения. Внуки твоих внуков будут проклинать твоё имя.

В глазах Всеволода боролись ярость с трезвым умом. Он понимал, что старик говорит правду. Одно неверное движение и всё, что он строил, рухнет в один день.

За спиной Всеволода Оболенский выглядел так, будто вот-вот грохнется в обморок. Похоже, Ревизор понимал расклады лучше своего господина и сейчас, наверное, проклинал тот момент, когда согласился идти сюда.

Елизаров у дальней стены вцепился в край стола и не дышал. Вяземский и Шувалов рядом с ним застыли как соляные столбы. Кирилл забился в угол и, кажется, пытался стать невидимым.

Гришка по-прежнему сидел рядом с Иларионом и смотрел на Князя круглыми глазами.

Вдруг Белозёров выступил из-за спины Князя. Решил выслужиться перед хозяином.

— Владыка, — голос Белозёрова дрожал, но он всё равно говорил, выдавливая из себя слова. — Речь ведь не о Ктиторе. Речь о порядке в городе. Этот человек устроил здесь торговлю мимо Гильдии без разрешения гильдии. Он законные сборы не платит, подрывает устои, которые Вольный Город строил веками. Церковь ведь тоже заинтересована в порядке, разве нет?

Иларион перевёл взгляд на посадника.

— Молчи, Белозёров, — голос Илариона был всё таким же тихим. — Ты говоришь мне о порядке? О законных сборах? Мои люди многое знают, посадник. Знают, например, сколько золота из городской казны осело в твоих тайниках на юге. Какие сделки ты проворачивал за спиной у Вече, а ещё имена тех, кому ты платил, чтобы они закрывали глаза на твоё воровство.

Старик чуть склонил голову набок, разглядывая посадника как таракана, выползшего на скатерть.

— Завтра мои люди могут начать проверку твоей чистоты перед Богом и людьми. Хочешь узнать, каково это — отвечать на вопросы в подвале Ставропигии? Там очень тихо и очень много времени для долгих бесед.

Белозёров побелел. Лицо его стало цвета свежей извёстки, и он попятился, спотыкаясь о собственные ноги, пока не скрылся за широкой спиной Всеволода. Будто надеялся, что княжеский плащ спасёт его от взгляда старика.

Город вышел из игры. Белозёров больше не пикнет, пока Иларион здесь.

Всеволод остался один на один с Церковью и не отступил.

— Хватит, — голос Всеволода прозвучал твёрдо. — Хватит угрожать, Иларион. Ты пугаешь моих людей, но меня ты не напугаешь. Я — Великий Князь, и я не позволю Церкви строить государство в государстве на моей земле.

Он шагнул в зал, и шаг этот стоил ему усилия. Шагнуть навстречу сотне обнажённых клинков и взгляду старика — для этого нужна смелость или упрямство.

— Земля эта моя, — продолжал Всеволод. — Её вывели из-под городского тягла, и теперь она принадлежит мне. Этот повар живёт на моей земле. Он мой подданный, и он будет работать так как я скажу, или не будет работать никак и поедет в столицу.

Иларион слушал молча с бесстрастным лицом.

— Я не против Церкви, — Князь понизил голос, и в нём зазвучало что-то похожее на попытку договориться. — Пусть мальчишка остаётся Ктитором, пусть строит свои богадельни и кормит нищих. Но делать это он будет там, где я скажу. Под моим присмотром и на моих условиях.

Иларион поднялся с лавки.

Медленно, опираясь на посох, разогнул старые колени, выпрямился во весь рост. Он был ниже Всеволода на голову, тоньше вдвое, старше втрое. Но когда он стоял вот так, глядя на Князя снизу вверх, казалось, что это Всеволод — маленький мальчик, пойманный за шалостью.

— Его руки, — голос Илариона зазвучал холодно, — принадлежат Богу. Его Дар — дар Божий, а значит, он под защитой Патриархата. Ты можешь владеть этой землёй, Всеволод Ярославич. Ставить здесь свои заставы и собирать налоги, но этого человека ты не тронешь.

— А если трону?

— Тогда получишь войну.

Слово упало в тишину как камень в колодец. Войну. Не ссору или конфликт. Войну между Церковью и Престолом, которая расколет Север пополам и зальёт его кровью на годы вперёд.

Всеволод смотрел на Илариона, Иларион смотрел на Всеволода.Старый и молодой волки, два хищника, которые схватились за один кусок мяса и не желали отступать.

Пат.

Ни один не мог сделать шаг назад, не потеряв лица. Ни один не мог сделать шаг вперёд, не начав войну. Они стояли друг напротив друга, и между ними была пропасть, и на дне этой пропасти лежал я со всей своей Слободкой, с детьми, с людьми, которые мне доверились.

Я медленно положил руку на рукоять ножа, который лежал у меня на поясе. Мой поварской нож, старый друг, инструмент, которым я творил еду и строил свою маленькую империю.

Я вытащил нож из-за пояса и с силой воткнул его в столешницу.

Лезвие вошло в дерево с коротким звоном. Все головы повернулись ко мне — Иларион, Всеволод, гвардейцы, храмовники, купцы, мои люди. Даже Гришка перестал цепляться за рукав деда и уставился на меня с открытым ртом.

— Хватит, — сказал я. — Наговорились.

Всеволод смотрел на меня так, будто впервые увидел. Какой-то повар посмел влезть в разговор Великого Князя с главой Владычного полка. Прервать и заговорить без спроса. Ещё недавно за такое рубили головы.

— Ты хочешь забрать мои руки, Князь, — я смотрел прямо на Всеволода, не опуская взгляда. — Хочешь посадить меня на цепь и заставить готовить для твоего стола. Приехал сюда с гвардией, блокаду поставил, людей моих голодом моришь. И всё ради чего? Ради твоей гордыни, князь.

Всеволод молчал. Ждал, куда я клоню.

— Ты готов начать войну с Церковью, — продолжал я. — Готов залить кровью весь Север, угробить тысячи людей. Вместо того, чтобы просто договориться. Не по нраву тебе договариваться…

Я обвёл взглядом зал, всех этих людей, которые ждали, чем закончится наш разговор.

— А что если мы решим это иначе? — я положил ладонь на рукоять ножа, торчащего из столешницы. — Сыграем на том, ради чего ты сюда припёрся.

Всеволод прищурился.

— Припёрся… да ты смерти ищешь, поварёшка. За такие слова я тебя…

— Я уже знаю что ты сделаешь, — я фыркнул, обводя руками зал. — Тех кто ответить тебе не может, ты тиранишь и издеваешься. Район закрыл, чтобы люди тут с голоду опухли и меня к тебе притащили. Давай о деле говорить, а не угрозами кидаться.— Что ты предлагаешь, повар?

— Поединок, — сказал я. — Кулинарный поединок. Твои мастера против моих. Кто лучше готовит — тот и победил. Честное состязание при свидетелях.

В глазах Илариона мелькнул интерес. Он увидел неожиданный ход и теперь прикидывает, чем это может обернуться.

Всеволод молчал. Я видел, как он проговаривает про себя мои слова, взвешивает, примеряет. Князь был не дурак. Он понимал, что я предложил ему выход из тупика, в который он сам себя загнал. Способ получить то, что он хочет, не начиная войну с Церковью.

Но он также понимал, что в этом предложении есть подвох.

— Кулинарный поединок, — медленно повторил Всеволод. — И какие ставки ты предлагаешь, повар?

Я улыбнулся.

— Высокие, Князь. Княжеские ставки. Теперь о соревновании. Пять этапов, — я загнул палец, не отрывая взгляда от Князя. — Пять поединков. С каждой стороны по пять мастеров. Один на один, блюдо против блюда. Кто выиграет больше этапов — тот победитель.

Всеволод слушал, скрестив руки на груди. Стальные пластины его доспеха тускло блестели в свете очага.

— Если я проигрываю, — продолжал я громко, чтобы слышал каждый в зале, — буду добровольно на тебя работать. Буду готовить для тебя сколько скажешь. Ярмарка в Слободке закрывается.

По залу прошёл шёпот. Елизаров у стены охнул, Вяземский побледнел. Они вложили сюда состояния.

— А если выигрываешь? — голос Всеволода был наполнен лёгкой, снисходительной усмешкой.

— Если выигрываю, — я упёрся руками в бока. — Я забираю Вольный город.

Тишина, повисшая в зале, была такой плотной, что её можно было резать моим ножом. А потом Белозёров, прятавшийся за спиной Князя, не выдержал и истерично расхохотался.

— Город⁈ Ты? Кухарка⁈ Государь, он рехнулся! Он сидит в осаде, у него муки на три дня, а он город требует!

Всеволод тоже усмехнулся, покачав головой.

— Посадник прав, мальчишка. Ты не в том положении, чтобы диктовать такие условия. Я держу вас за горло.

— Ошибаешься, Князь, — я выпрямился. — Ты держишь за горло Слободку. А я — Ктитор. Мою шею защищает вот этот дедушка с посохом. И знаешь, что я сделаю завтра, если мы не договоримся? Я соберу своих людей, свои рецепты и уеду. Твои гвардейцы не посмеют остановить меня.

Я сделал паузу, видя, как начала сползать усмешка с лица Всеволода.

— Мы уедем на церковные земли прямо на главном тракте. Построим там новый трактир. Построим перевалочную базу и огромный порт для купцов. Данила Петрович, — я кивнул Елизарову, — ты куда свои обозы с вином поведёшь? В задушенный налогами город или ко мне на тракт, где нет пошлин и есть лучший сыр на Севере?

— К тебе, Сашка, ясное дело! — тут же гаркнул Винный Король, мгновенно уловив суть.

— Вот именно, — я снова посмотрел на Князя. — Купцы пойдут за мной. Ремесленники потянутся туда, где деньги, а ваш Вольный город через год превратится в нищий призрак. Ты останешься и без повара, и без ярмарки, и без налогов.

— Истинно так, — вдруг раздался скрипучий голос Илариона. Старик неторопливо поглаживал бороду. — У Церкви много пустующих земель на тракте и казна наша не оскудела. Мы с радостью ссудим нашему Ктитору золота на постройку новой Ярмарки и лечебниц больших рядышком. Дело-то богоугодное и прибыльное.

Лицо Всеволода окаменело. Он понял, что я не блефую — я реально могу это сделать, и тогда он терял всё.

— Пять поединков, — повторил я, добивая. — Пять районов Вольного города. Порт. Центр. Мастеровые улицы. Зажиточный квартал. И сама Слободка. Каждый выигранный моим поваром этап навсегда выводит один район из-под власти посадника и передает его под моё управление.

— Нет! — взвизгнул Белозёров, выступая вперёд. Его трясло. — Государь, не слушайте его! Это мой город! Я не позволю ставить его на кон ради…

— Позволишь, Белозёров, — Иларион ударил посохом в пол, оборвав посадника. Глаза старика сузились, превратившись в две щёлки. — Ещё как позволишь. Потому что если ты откажешься, завтра утром мои люди начнут задавать вопросы о том, где ты прячешь украденное из казны золотишко. А если ты поставишь город на кон… и выиграешь — Церковь забудет о твоих грехах. Навсегда.

Белозёров открыл рот, как выброшенная на берег рыба, переводя полный ужаса взгляд со старика на Князя. Но Всеволод на него даже не смотрел. Князь смотрел на меня.

В глазах Всеволода разгорался азартный огонь. Он был загнан в угол экономически, но я предложил ему выход через его гордость. У него были лучшие кулинары Севера, выписанные из столиц, кормившие королей и императоров. А у меня — я сам и кучка сопливых учеников. В его глазах это была верная победа. Он получал меня в рабство и легально забирал всё.

— А ты наглец, повар, — с предвкушением произнёс Всеволод. — Взять Великого Князя на слабо. Мне это нравится.

Он положил руку на эфес меча, но уже не для угрозы.

— Мои мастера против твоих. Город против твоей свободы и твоих рецептов. Я принимаю вызов.

Всеволод усмехнулся, и усмешка эта была полна превосходства.

— Пятеро, значит. И кого же ты выставишь против моих мастеров, Веверин? Людей, которые учились при дворах королей Запада и ханов Юга? Которые кормили императоров и наследных принцев?

Он обвёл взглядом зал, задерживаясь на лицах моих людей.

— Может, вот этого здоровяка с тесаком? Или портовых стряпух? А может, своих сопливых учеников, которые год назад крыс жрали под забором?

Гвардейцы за его спиной заржали. Белозёров тоже выдавил из себя смешок, хотя лицо его всё ещё было серым от страха.

Я молчал и ждал, пока они отсмеются.

— Крыс жрали, значит. Смешно, Князь, — я с лёгкой издёвкой похлопал в ладоши, и гогот гвардейцев тут же оборвался. — А что если и так? Твои мастера из дворцов могут украсить тарелку сусальным золотом и облить мясо розовой водой. Да только мы здесь готовим ту самую еду, ради которой ты, Великий Князь Северных земель, припёрся в эту бандитскую окраину, устроил цирк с осадой и сейчас стоишь тут, торгуясь со мной за каждый кусок. Так что не смей оскорблять моих людей. В отличие от твоих придворных лизоблюдов, их руки пахнут хлебом и мясом, а не духами.

— И кто они? — Всеволод прищурился, проглотив оскорбление, но глаза его полыхнули бешенством. — Назови имена.

— Узнаешь на арене, Князь.

Улыбка сползла с лица Всеволода.

— Ты отказываешься назвать своих бойцов?

— Я выбираю, когда их назвать. Или тебе нужно время, чтобы твои ищейки разнюхали про них всё и подготовились? Думал, Великий Князь уверен в своих хвалёных мастерах.

Всеволод скрипнул зубами.

— Хорошо, — процедил он. — Пусть будет сюрприз, но не думай, что это тебе поможет, повар. Мои люди раздавят любого, кого ты выставишь.

— Посмотрим. А пока, — я вытащил нож из столешницы и указал острием на дверь, — снимай свои заставы. Пари заключено. Завтра здесь же, в полдень. Обсудим правила, судей и место проведения турнира.

Всеволод не сдвинулся с места. Взгляд его оставался упрямым. Он явно не хотел убирать войска, желая оставить хоть какой-то рычаг давления напоследок.

И тут своё веское слово сказал Иларион.

Старик тяжело оперся на посох и посмотрел на Князя тем самым взглядом, от которого у Белозёрова подкашивались колени.

— Договор скреплён перед лицом Церкви, Всеволод Ярославич, — голос Владыки прозвучал сухо, как щелчок кнута. — Осада мирного люда более не имеет смысла. Убирай свои красные плащи с улиц Ктитора прямо сейчас. Или мне расценить твоё промедление как личное оскорбление?

Всеволод перевёл взгляд с меня на Илариона, затем на сотню храмовников, чьи ладони всё ещё лежали на рукоятях мечей. Князь понял, что на сегодня он проиграл всё, кроме предстоящего турнира.

— Оболенский, — резко бросил он, разворачиваясь к выходу. — Снять рогатки. Гвардию вернуть в город.

Князь шагнул к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо:

— Послезавтра в полдень, Веверин. Наслаждайся последними днями свободы.

Дверь за ним захлопнулась.

Дверь за Князем захлопнулась, и на один короткий миг в зале повисла тишина, а потом начался сущий бардак. Все орали разом, перекрикивая друг друга.

— Сашка, ты спятил⁈ — Елизаров первым подлетел ко мне. Лицо его было красным, глаза выпучены. — Жизнь на кон ставить⁈ Весь город⁈ Да ты понимаешь, что натворил⁈

— Он нас всех под монастырь подведёт! — один из купцов метался за спиной Елизарова. — Мы вложили сюда состояния! Состояния, Александр! А ты играешь ими в кости с Князем!

— Где ты возьмёшь пятерых мастеров? — Шувалов тяжело вздохнул и Вяземский кивнул, соглашаясь с другом. — Против столичных поваров! Ты хоть видел, кого он держит при дворе? Это же монстры, которые всю жизнь только и делали, что готовили!

Святозар молчал, но смотрел на меня тяжёлым взглядом, и во взгляде этом читался всё тот же вопрос — ты понимаешь, что делаешь, парень?

Даже Щука, который обычно помалкивал, не выдержал:

— Сашка, я тебя уважаю, но это… это слишком. Мы только-только из одной ямы выбрались, а ты нас в другую толкаешь.

Я поднял руку, и гвалт стих. Не сразу, но стих — люди видели, что я не собираюсь кричать в ответ, и это их отрезвило.

— Тихо, — сказал я. — Мы ещё из той не выбрались ямы. Только карабкаемся. Я знаю, что делаю.

— Знаешь⁈ — Елизаров всплеснул руками. — Так объясни…

— Данила Петрович, — я посмотрел ему в глаза, и он осёкся. — Ты меня знаешь. Я хоть раз делал что-то, не подумав? Хоть раз подставлял тебя или твои деньги?

Елизаров открыл рот, закрыл. Помолчал.

— Нет, — выдавил он наконец. — Не подставлял.

— Тогда поверь мне ещё раз. Всё под контролем.

Я обвёл взглядом зал. Купцы, бояре, разбойники, храмовники — все смотрели на меня и ждали, что я скажу, что я сделаю, как выкручусь из той ямы, в которую, как они думали, я сам себя загнал. Да только для меня это не яма, а мое поле боя. Лучшее поле боя, которое только можно представить.

— Щука, Угрюмый, — я повернулся к ним. — Сотню храмовников Панкрата надо разместить. Найдите им место в Слободке, договоритесь с хозяевами. Если надо — платите, я возмещу.

Щука кивнул и потянул Угрюмого к выходу.

— Данила Петрович, господа купцы, — я повернулся к Елизарову и остальным. — На сегодня всё. Расходитесь, отдыхайте и думайте не с позиции «все пропало», а с позиции выгоды. Завтра здесь же, будем планировать турнир. Там и поговорим о деньгах, о ставках, и о том, как это всё провернуть.

Елизаров хотел что-то сказать, но передумал. Покачал головой, махнул рукой своим людям и пошёл к двери. Вяземский и Шувалов потянулись следом.

Кирилл выбрался из своего угла и прошмыгнул к выходу, стараясь не привлекать внимания. Бедняга натерпелся сегодня страху на год вперёд.

Зал опустел. Остались только мои — Святозар с Яриком, Матвей с пацанами, дети, Панкрат с парой храмовников у двери. И Иларион, который так и сидел за столом, наблюдая за происходящим с выражением человека, который смотрит интересное представление.

— А ты, дедушка, — я повернулся к нему, — идёшь со мной. У меня жить будешь.

Иларион приподнял бровь.

— У тебя? А не тесно будет?

— Разберёмся. Дом большой, места хватит.

Старик хмыкнул, но возражать не стал. Поднялся, опираясь на посох, и я снова заметил, что двигается он легче, чем раньше. Бургер работал.

— Панкрат, — Иларион кивнул своему сотнику. — Размести людей, выстави охрану вокруг трактира и вокруг дома внучка. Сам тоже отдохни, завтра будет долгий день.

— Слушаюсь, владыка.

Я подхватил со стола свой нож, сунул за пояс и направился к двери.

— Пошли, дед. Покажу тебе, как живёт твой внучек.

Вечер опускался на Слободку, и воздух пах весной — талым снегом, дымом из труб. Но всё это ощущалось как непередаваемый запах свободы.

Мы шли по улице большой толпой. Впереди Святозар с Яриком, за ними я с Иларионом, следом Матвей и старшие пацаны. Гришка, Маша, Сенька, Антон и Петька носились вокруг нас как стайка воробьёв, не в силах угомониться после всех событий дня.

Слободка гудела.

Новость о снятии блокады разлетелась мгновенно, и теперь люди высыпали на улицы, будто на праздник. Слышались смех и крики, кто-то уже тащил бочонок с пивом. Слышалась песня и звуки дудки. Красных плащей не было видно нигде — Оболенский выполнил приказ Князя быстро и без лишних разговоров.

— Сашка! — окликнул меня кузнец Прохор, выходя из своей мастерской. Лицо его было чёрным от копоти, но улыбка сияла. — Сашка, ты сделал это! Разогнал их, чертей!

— Не я, — я кивнул на Илариона. — Дедушка помог.

Прохор перевёл взгляд на старика в чёрной рясе, и улыбка на его лице дрогнула. Кузнец явно узнал, кто перед ним, и на мгновение в глазах его мелькнул страх, но потом Прохор посмотрел на меня, на детей, которые вертелись вокруг старика как вокруг родного деда, и страх ушёл.

— Спасибо, владыка, — Прохор поклонился низко, от сердца. — Спасибо, что заступился за нас.

Иларион остановился. В его глазах что-то дрогнуло. Отвык глава Владычного полка от такого.

— Не за что, сын мой, — проскрипел он наконец. — Живи с Богом.

Мы двинулись дальше, но не успели пройти и двадцати шагов, как нас окружили снова. Женщины с детьми на руках, мужики, старики — все выходили из домов, кланялись Илариону и благодарили его.

— Спаси тебя Господь, владыка!

— Здоровья тебе, отец!

— Век за тебя молиться будем!

Иларион шёл сквозь эту толпу и молчал, но я видел как он смотрит на этих людей — простых, бедных, измученных жизнью людей, которые не боялись его, а благодарили. Они видели в нём не угрозу, а спасителя.

Гришка подбежал к старику и схватил его за руку.

— Деда, тебя тут все любят! — заявил он громко. — Ты теперь как Сашка, только старый!

Иларион посмотрел на мальчишку, потом снова на людей вокруг. И я увидел то, чего, наверное, не видел никто уже много лет — глаза старика заблестели.

— Идём, дедуль, — я положил руку ему на плечо. — Дом уже близко. Там отдохнёшь.

Мы двинулись дальше, и толпа расступалась перед нами, и люди всё кланялись и благодарили. Иларион шёл рядом со мной молча, но спина его стала прямее, чем раньше, и посох стучал по мостовой увереннее.

Когда мы свернули на мою улицу, старик наконец заговорил.

— Удивительны дела твои, Господи, — сказал он тихо, будто сам себе. — Впервые за сорок лет люди смотрят на меня и не боятся.

— Тут нечего бояться, дед. Ты же свой.

Иларион хмыкнул, но ничего не ответил. Только сжал мою руку, которая всё ещё лежала у него на плече, и мы пошли дальше — к дому, который ждал нас в конце улицы, тёплый и светлый.

Дом встретил нас теплом и светом.

Варя уже хлопотала у печи. Матвей помогал ей, таская дрова и воду, а младшие дети, которые убежали вперёд, уже носились по лестнице на второй этаж, крича что-то про комнату для дедушки.

— Вот, — я развёл руками, показывая на просторные сени, на лестницу наверх, на дверь в большую горницу. — Добро пожаловать, дед. Живу небогато, но честно.

Иларион стоял на пороге и оглядывался. Он смотрел на добротные половицы, выбеленные стены и лавки вдоль стен, застеленные цветными ткаными ковриками. На печь, от которой шло ровное тепло. На окна со слюдой, через которую пробивался последний вечерний свет.

— Небогато, говоришь, — пробормотал он. — Чище, чем в иных боярских теремах.

— Деда! — Гришка скатился по лестнице и схватил Илариона за руку. — Пошли, я тебе комнату покажу! Там кровать большая, и печка своя, и окно на улицу!

— И сундук есть! — добавила Маша, появляясь следом. — Для вещей твоих!

— Каких вещей? — Иларион приподнял бровь. — У меня только посох да ряса.

— Ну значит для посоха сундук будет! — не растерялся Гришка и потащил старика к лестнице.

Иларион бросил на меня взгляд — то ли растерянный, то ли вопросительный. Я пожал плечами и улыбнулся.

— Иди, дед. Они не отстанут, пока всё не покажут. Я пока ужин приготовлю.

Старик вздохнул, но сопротивляться не стал. Дети потащили его наверх, и я слышал, как Гришка затараторил про то, какой Сашка хороший и как он их всех с улицы подобрал, и как теперь у них есть настоящий дом и настоящая еда каждый день.

Святозар проводил их взглядом и покачал головой.

— Чудные дела творятся, — сказал он негромко. — Глава Владычного полка, гроза Севера, и вот он идёт за детишками как телок на верёвочке.

— Он просто человек, — ответил я. — Старый, одинокий человек, которого все боятся и никто не любит. А тут его любят. Вот и всё чудо.

Святозар хмыкнул, но спорить не стал. Он с Яриком ушёл к себе наверх, а я отправился на кухню, где Варя уже раскатывала тесто, а Матвей резал мясо.

— Что готовим? — спросил я, засучивая рукава.

— Пироги думала, — Варя подняла голову. — С мясом и с капустой. И щи ещё, там в печи томятся.

— Добавь ещё чего-нибудь сладкого. Дед сладкое любит, я видел, как он на мёд смотрел.

— Оладьи с мёдом? — предложил Матвей.

— Давай оладьи и сбитня горячего побольше, вечер холодный.

Мы работали втроём, и кухня наполнялась запахами — тестом, мясным духом, жареным луком. Сверху доносились голоса детей и скрипучий голос Илариона, который, кажется, что-то рассказывал им в ответ на бесконечные вопросы.

Потом затопали ноги по лестнице, и в кухню влетел Сенька.

— Сашка! — он подбежал ко мне и дёрнул за рукав. — А деда говорит, что он нам привёз подарки! Только они в обозе остались, и Панкрат их принесёт завтра! Правда принесёт?

— Правда, — раздался голос от двери.

Я обернулся. Иларион стоял на пороге кухни, опираясь на посох, и смотрел на нас. Дети облепили его со всех сторон — Гришка держался за рукав рясы, Маша за полу, Антон просто стоял рядом и глазел снизу вверх.

Старик поймал мой взгляд и едва заметно подмигнул. Никаких подарков он, конечно, не вёз — откуда бы? Ехал срочно, налегке, не зная даже, что тут дети есть. Но завтра Панкрат получит приказ, и подарки найдутся.

— Правда принесёт, — повторил Иларион невозмутимо. — Там гостинцы для всех. Пряники медовые, орехи в меду.

— А мне саблю? — тут же спросил Гришка. — Настоящую?

— Саблю не привёз. Зато привёз кое-что получше.

— Что⁈

— Завтра узнаешь.

Гришка надулся, но ненадолго. Запах пирогов, которые Варя уже вытаскивала из печи, отвлёк его, и он тут же забыл про саблю.

Иларион прошёл через кухню и остановился рядом со мной. Смотрел, как я переворачиваю оладьи на сковороде, Матвей раскладывает пироги по блюдам и Варя разливает щи по мискам.

— Сам готовишь, — сказал он негромко. — Мог бы слуг нанять, а сам готовишь.

— Так вкуснее, — я пожал плечами. — И правильнее. Еда, приготовленная своими руками, она другая. В ней душа есть.

Старик ничего не ответил. Просто стоял и смотрел, а на лице его было выражение человека, который нашёл что-то, что давно потерял и не надеялся найти.

Дети убежали накрывать на стол в большую горницу, Варя понесла туда миски со щами, Матвей потащил блюдо с пирогами. Мы с Иларионом остались на кухне одни.

Я снял последние оладьи со сковороды и сложил их горкой на деревянное блюдо. Полил мёдом. Старик стоял рядом и молчал, но я чувствовал его внимательный взгляд.

— Хочешь что-то спросить — спрашивай.

Иларион помолчал ещё мгновение. Потом шагнул ближе и заговорил тихо, так, чтобы никто из соседней комнаты не услышал.

— Ты чем накормил меня, засранец?

Я обернулся. Старик очень пристально смотрел на меня.

— Бургером, — ответил я. — Мясо, хлеб, сыр, овощи. Ты сам ел, видел.

— Не юли, — Иларион качнул головой. — Я старый человек, внучек. Я знаю своё тело лучше, чем кто-либо. Двадцать лет у меня болели колени так, что я забыл, каково это — ходить без боли. Двадцать лет я просыпался по ночам от того, что суставы выкручивает. А сейчас…

Он поднял руку и сжал пальцы в кулак.

— Сейчас я чувствую себя так, будто мне пятьдесят, а не семьдесят три. Мазь твоя помогала, но это… это другое. Так что давай начистоту. Колдуешь?

Я посмотрел на него с весельем. Глава Владычного полка спрашивает меня, колдую ли я. Человек, который по долгу службы должен выжигать колдовство калёным железом. Спрашивает тихо, без угрозы, как дед спрашивает внука.

— Колдую, дед, — сказал я серьёзно. — Ещё как колдую. Видишь, слегка наколдовал тебе молодость.

Иларион не дрогнул. Только смотрел на меня и ждал продолжения.

— Каждый день колдую, — я развёл руками. — С утра до ночи. Беру мясо, хлеб, овощи и творю из них волшебство. Такое волшебство, что люди после моей еды здоровеют, молодеют и дурные мысли из головы выкидывают. Страшное колдовство, дед. Опасное.

Я не выдержал и рассмеялся.

Губы Илариона дрогнули. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. И вот уже старик улыбался.

— Засранец, — повторил он беззлобно.

— Это комплимент?

— Это факт.

Он помолчал, глядя на меня, и улыбка его стала задумчивой.

— Светлое колдовство, — сказал Иларион тихо, — Божьим даром называют. Запомни это, внучек и никогда не говори при чужих того, что сказал мне сейчас. Даже в шутку.

— Понял, дед.

— Вот и хорошо, — он хлопнул меня по плечу. — А теперь пошли ужинать. Я старый голодный человек, а ты меня тут разговорами кормишь.

Я подхватил блюдо с оладьями, и мы пошли в горницу, где уже шумели дети и пахло свежими пирогами.

За столом было тесно и шумно.

Святозар сидел во главе, по привычке, но сегодня главным был не он. Иларион устроился рядом со мной, и дети облепили его с двух сторон. Ярик сидел рядом с отцом и молча работал ложкой. Варя, Матвей и остальные ребята пристроились на дальнем конце стола, но то и дело вскакивали — подлить сбитня, принести ещё пирогов, убрать пустые миски.

Щи разошлись мгновенно. Пироги исчезали один за другим. Оладьи с мёдом дети смели так быстро, что пришлось посылать Матвея на кухню за добавкой.

Иларион ел молча и сосредоточенно, как человек, который долго питался чем попало и вдруг вспомнил, какой бывает настоящая еда. Время от времени он поднимал голову и обводил взглядом стол — смотрел на детей, на Святозара, на меня.

Когда миски опустели и все откинулись на лавках, сытые и довольные, Иларион повернулся ко мне.

— Расскажи, — сказал он. — Как тебе в голову пришла эта авантюра с поединком?

Святозар тоже навострил уши. Ярик перестал ковырять остатки пирога и уставился на меня. Даже дети притихли, почуяв, что разговор пойдёт серьёзный.

— Авантюра, — я усмехнулся. — Можно и так назвать. А можно назвать это самым большим событием, которое Север видел за последние лет двадцать.

— Поясни, — Иларион прищурился.

Я встал из-за стола, прошёлся по комнате и остановился у окна. За окном темнела улица, горели огни в домах, где-то далеко слышался смех и музыка — Слободка всё ещё праздновала снятие блокады.

— Смотри, дед. Кулинарный турнир — не только про то, что пять человек будут соревноваться в приготовлении лучшей еды. Это зрелище и праздник на весь город. Люди придут смотреть, как лучшие повара Севера сражаются друг с другом. Тысячи людей. Может, десятки тысяч.

— И что с того? — спросил Святозар.

— А то, что эти люди будут есть, пить, ночевать и тратить деньги. Постоялые дворы, харчевни, торговые лавки — всё будет забито под завязку. Купцы со всего Севера приедут, чтобы посмотреть и поторговать. Это ярмарка, дед. Огромная ярмарка, которая продлится несколько дней.

Иларион молчал, но я видел, как заблестели его глаза. Старик считал деньги всю свою жизнь, он понимал масштаб лучше, чем кто-либо.

— Дальше, — сказал он.

— Дальше — ставки. Люди будут ставить деньги на победителей. Кто выиграет — тот заберёт банк. А кто организует ставки — тот заберёт свою долю с каждой монеты, которая ляжет на стол.

— Это ты организуешь?

— Это мы организуем, — я посмотрел на него. — Церковь — арбитр и гарант. Значит, Церковь контролирует ставки. Значит, Церковь получает свою долю.

Иларион откинулся на спинку лавки и погладил бороду.

— Такое тут проводится впервые, — продолжал я. — Ничего подобного Север не видел. Народ будет валить со всех городов, со всех земель. И все они увидят, кто это устроил. Увидят, что Церковь стоит за этим праздником, что Ктитор Ставропигии — не просто повар из трущоб, а человек, который может такое организовать.

— Влияние, — тихо сказал Иларион. — Ты говоришь о влиянии.

— Я говорю о власти, дед, которая не в мечах и не в указах, а в головах у людей. После этого турнира весь Север будет знать имена всех, кто организовывал и участвовал.

Иларион смотрел на меня. Потом хмыкнул и покачал головой.

— Дело-то знатное, — проговорил он задумчиво. — Архиепископа позвать, что ли. Пусть поглядит, что мой внучек творит.

Я улыбнулся.

— Зови, дед. Чем больше гостей, тем лучше праздник.

Иларион кивнул и потянулся за последней оладьей. На лице его играла улыбка человека, который только что понял, что вписался в авантюру куда более грандиозную, чем думал изначально.

И что ему это нравится.

Утро началось с гвалта.

Все набились в трактир ещё до рассвета — купцы, бояре, разбойники, все вперемешку. Елизаров орал на Вяземского, тот огрызался, Шувалов пытался их растащить и сам получал от обоих. Святозар сидел у стены с Яриком и наблюдал за всем этим бардаком с видом человека, который повидал всякое, но такого ещё не видел. Угрюмый и Щука забились в угол и тихо переругивались между собой.

Один Иларион сидел невозмутимо во главе стола и пил сбитень, будто вокруг него не рвали глотки два десятка человек.

Я стоял у окна, скрестив руки на груди, и молча смотрел на эту панику. Взрослые, тёртые мужики, ворочающие кучей денег, сейчас истерили, как салаги-поварята на первой в их жизни запаре.

Они тряслись за свои деньги и влияние, а я смотрел на кухонную дверь, за которой Матвей с Тимкой уже гремели посудой.

Моя ставка намного выше. Если хоть на мгновение допустить, что столичные мастера нас победят, то эти купцы просто потеряют деньги. А вот я потеряю всё.

Мне не страшно за себя, мне страшно за своих детей, которые снова могут оказаться на улице.

И уже от этой мысли внутри поднималась яркая и жгучая злость. Именно князь, этот средневековый рэкетир, вынудил меня прибегнуть к такой крайней мере, потому что по другому нельзя.

Но он и сам не знает, что выпустил джинна из бутылки. У меня упало забрало. Теперь я расшибусь, но сделаю так, чтобы эта скотина хлебнула лиха сторицей. Я завоюю себе такое место под солнцем, что ни одна тварь больше не сможет подобраться ко мне и моим ближним.

— Пять районов! — надрывался Елизаров, тыча пальцем в потолок. — Он поставил на кон пять районов Вольного города! Порт! Центр! Мастеровые! Ты понимаешь, что это значит⁈

— Я понимаю, что ты проорал мне это уже десять раз! — рявкнул Вяземский. — Лучше скажи, как мы это провернём!

— А я откуда знаю⁈ Это не я вызвал Князя на кулинарный поединок!

— Тихо!

Это рявкнул я, и голос мой перекрыл весь гвалт разом. Люди замолчали, повернувшись ко мне. В дверях как раз появилась Зотова. Аглая Павловна вошла в зал своей королевской походкой, оглядела это столпотворение светлыми глазами и едва заметно приподняла бровь.

— Бурлите, господа? — она прошла к столу и села, расправив юбки. — Правильно делаете. Есть от чего.

— Аглая Павловна, — Елизаров повернулся к ней, — хоть вы скажите этому… этому безумцу, что он натворил!

— Натворил? — я усмехнулся. — Я только начал, Данила Петрович. Садитесь все. Будем думать.

Расселись. Кое-как, толкаясь локтями, переругиваясь шёпотом. Я встал у окна, давая им успокоиться.

— Значит так, — начал я, когда гул стих. — Вы думаете, что вчера я бросил вызов Князю на кулинарный поединок. Пять поваров против пяти, победитель забирает всё. Так?

— А разве нет? — буркнул Шувалов.

— Нет, — я покачал головой. — Это не поединок, а шоу. Самое большое шоу, которое Север видел за последние сто лет.

Они смотрели на меня, не понимая.

— Подумайте сами, — я начал ходить вдоль стола. — Великий Князь Северных земель против церковного Ктитора. Лучшие повара из королевских дворов против выскочки из Слободки. Ставка — свобода против Вольного города. Такого ещё не было. Никогда.

— И что? — Елизаров нахмурился.

— А то, что на это приедут смотреть все. Вообще все. Каждый боярин, купец и ремесленник, у которого есть деньги на дорогу. Они приедут, потому что такое случается раз в жизни. Потому что захотят увидеть, как Князь либо победит, либо опозорится.

Я остановился и посмотрел на них.

— Тысячи людей. Может, десятки тысяч. И все они будут есть, пить, спать и тратить деньги. Здесь. У нас. Целую неделю, господа.

До них начало доходить. Елизаров вытаращился на меня. Наверняка думал, что мы этот поединок в кулуарах устроим. Вяземский схватился за голову. Шувалов начал беззвучно шевелить губами, подсчитывая что-то в уме.

— Матерь божья, — выдохнул Елизаров. — Это же…

— Ага, Данила Петрович, — я усмехнулся. — Думал в кулуарах спор порешаем? Ради такого я бы Аглаю Павловну не стал звать, — я отсалютовал Зотовой кружкой. — Нет, мы устроим такое представление, что все охренеют.

— Это деньги, — продолжил я, выдержав паузу. — Очень много денег. Но только если мы всё правильно организуем.

— Погоди, погоди, — один из купцов поднял руку. — Ты говоришь — тысячи людей. Это где же мы их размещать будем? Где кормить? Постоялые дворы в городе…

— Постоялые дворы в городе забьются в первый же день! — перебил его Шувалов. — Я считаю — если даже треть того, что ты говоришь, правда, нам не хватит места!

— А лошади⁈ — вдруг заорал кто-то из дальнего угла. — Тысячи гостей — это тысячи коней! Их где ставить⁈ Чем кормить⁈

И тут началось.

— Овёс! Нужен овёс! Скупать надо сейчас, пока не подорожал!

— Какой овёс⁈ Людей кормить нечем будет!

— Мука! Мясо! Где брать⁈

— А дрова⁈ Печи топить чем⁈

Гвалт поднялся такой, что стены задрожали. Все орали одновременно, перебивая друг друга, размахивая руками. Иларион невозмутимо отхлебнул сбитень. Зотова наблюдала за происходящим с лёгкой улыбкой.

— ТИХО! — рявкнул я снова. — Сядьте и заткнитесь! Всё решим! По порядку!

Угомонились. Кое-как.

— Первое, — я загнул палец. — Судьи. Нам нужны люди, которых Князь не сможет ни запугать, ни подкупить. Иначе его мастера победят, даже если подадут жареную подошву.

— Это я беру на себя, — Иларион поставил кружку на стол. — Позову Патриарха.

Все уставились на старика.

— Патриарха? — переспросил Елизаров слабым голосом. — Самого?..

— Самого, — Иларион кивнул. — Владыка любит вкусно поесть и ещё больше любит напоминать князьям, кто тут от Бога. Он приедет. И Всеволод не посмеет спорить с его решением.

— Тогда вторым — Глава торговой гильдии столицы! — Елизаров оживился. — Старший над всеми торговыми сотнями! Я ему отпишу, он приедет, как только почует, какие тут барыши крутятся!

— А третьего? — спросил Вяземский.

Зотова подала голос.

— Третьего выберем на месте, — сказала она негромко, но все замолчали и повернулись к ней. — Из тех, кто приедет смотреть. При всём народе, чтобы никто не сказал, что судью подкупили заранее.

Она обвела взглядом стол.

— Но главное не это. Главное — чтобы приехали те, перед кем Князь не посмеет жульничать. Я разошлю письма по всем знатным дворам. Удельным князьям, именитым боярам, послам и заморским купцам. Напишу, что здесь творится история, и кто не приедет — пожалеет.

Она улыбнулась своей хищной улыбкой.

— Когда на трибунах будет сидеть вся элита Севера, Всеволод не сможет ни смухлевать, ни разогнать турнир мечами. Иначе его имя станет посмешищем.

— Хорошо, — я кивнул. — С судьями и гостями разобрались. Теперь — где всё это устраивать.

— У нас, в Слободке! — тут же выпалил Угрюмый. — Тут свои стены и охрана, никакой Белозёров…

— Где? — я перебил его. — Угрюмый, ты где собрался ставить арену на тысячу человек? Покажи мне место.

Угрюмый открыл рот, потом закрыл. Потом до него дошло.

— На тысячу?..

— Какую тысячу! — заорал Шувалов. — Там две будет! Три! А то и больше!

— Трибуны, печи, шатры, место для зрителей, для торговли, — я загибал пальцы. — Слободка маленькая, а с ярмаркой вообще застроена так, что кошке негде развернуться. Если согнать сюда толпу, люди друг друга передавят.

Угрюмый выпучил глаза, переваривая масштаб.

— Тогда в центре! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — На главной площади! У Гостиного двора!

— И Белозёров нас задушит поборами ещё до первого поединка, — отрезала Зотова. — Пошлины на лес, налоги на телеги, проверки на каждый гвоздь. Это его земля, и он сделает всё, чтобы мы разорились.

— Тогда где⁈ — Елизаров всплеснул руками.

Все замолчали, переглядываясь.

И тут Щука хлопнул себя по лбу.

— Посад! — выпалил он. — Большой луг за стенами! Там места — хоть пять ярмарок устраивай! И никакой Белозёров туда носа не сунет!

Святозар покачал головой.

— Посадские чужаков не жалуют. С чего им пускать нас топтать их луг?

— С того, — Угрюмый оскалился, — что Сашка для них свой. Он Кожемяк выжег, которые весь Посад держали за горло. Старосты перед ним в долгу по гроб жизни.

— А ещё, — я добавил, — мы приведём им на этот луг тысячи богатых клиентов. Ремесленники озолотятся на прямой торговле, не заплатив Белозёрову ни копейки. Как думаете, откажутся?

Святозар усмехнулся в бороду.

— Не откажутся. За такие барыши они сами арену построят.

— Решено, — я хлопнул ладонью по столу. — Посад. Угрюмый, Щука — договаривайтесь.

Они кивнули, а я повернулся к остальным.

— Теперь поговорим о том, как мы будем кормить и размещать всю эту ораву. И вот тут начинается самое интересное.

Елизаров вдруг побледнел.

Он сидел, уставившись в одну точку, и губы его шевелились, подсчитывая что-то. Потом медленно поднял голову и посмотрел на меня глазами человека, который увидел бездну.

— Сашка, — голос его был хриплым. — Патриарх. Глава. Удельные князья и прочий люд.

— Ну да.

— Ты понимаешь, что эти люди не ездят одни?

Я понимал это прекрасно, но до остальных, похоже, ещё не дошло.

— У Патриарха свита — человек пятьдесят, не меньше, — Елизаров начал загибать пальцы. — Священники, писцы, охрана, слуги. У Главы — столько же. У каждого удельного князя — дружина, бояре, холопы.

Он вскочил и заметался по залу.

— Это гораздо больше чем несколько тысяч, Сашка!

— Больше десяти тысяч⁈ — Шувалов подскочил. — Да где мы их разместим⁈

И тут заговорил Михаил Игнатьевич.

Бывший посадник сидел в углу, слушал молча, и только теперь решил вмешаться. От его тихого, но вкрадчивого голоса все тут же умолкли.

— Хватит галдеть как бабы на базаре, — сказал он. — Садитесь и думайте головой, а не глоткой.

Расселись. Михаил Игнатьевич поднялся, опираясь на трость, и обвёл всех взглядом.

— У нас сутки. Может, двое. Пока до Князя и Белозёрова дойдёт масштаб того, что мы затеваем, нужно всё застолбить. Потом они тоже начнут готовиться.

— Белозёров нам палки в колёса вставит, — буркнул Семёнов. — Перекроет поставки, скупит всё…

— Не вставит, — Михаил Игнатьевич покачал головой. — Он не дурак и поймёт, что на этом можно заработать, и начнёт конкурировать. Свои постоялые дворы забьёт гостями, свои харчевни откроет, фураж повезёт. И слава богу.

— Слава богу⁈ — Семёнов вытаращил глаза.

— Слава богу, — повторил бывший посадник. — Потому что если он возьмётся за своё, то снимет с нас половину головной боли. Пусть кормит и размещает тех, кого мы не потянем. Нам не монополия нужна, нам нужно, чтобы тысячи человек не передохли с голоду и не замёрзли на улицах. Ясно?

До людей начало доходить.

— Значит так, — Михаил Игнатьевич ударил тростью в пол. — Делим задачи. Данила Петрович, ты — Винный Король. У тебя партнёры повсюду.

— Три десятка, — кивнул Елизаров. — Может, больше.

— Пиши им. Пусть гонят сюда всё — бочки, обозы, людей. Скажи, что здесь будет праздник, какого Север не видел. Кто успеет — озолотится.

— Это я могу, — глаза Елизарова загорелись. — Я быстро всем напишу.

— Щука, — Михаил Игнатьевич повернулся к портовому королю. — Когда обозы Елизарова дойдут до реки — ты их встретишь.

— Мои люди будут готовы, — Щука кивнул. — Баржи, лодки — всё что надо.

— Семёнов, — бывший посадник ткнул пальцем в купца. — Ты торгуешь зерном. Связи по деревням есть?

— Есть, — Семёнов подобрался. — По всему северу.

— Пиши своим. Овёс, сено, мука. Всё, что в закромах. Платим щедро, но надо быстро. Зерно пусть к Фролу мельнику гонят на помол. Да, Саш?

— Конечно. Он наш мужик, — я кивнул. — надо дать ему заработать и авторитет поднять.

Семёнов уже доставал записную книжку.

— Шувалов, — Михаил Игнатьевич повернулся к боярину. — У тебя связи среди дворян. Кто из них держит конезаводы?

— Трое точно, — Шувалов задумался. — Может, пятеро.

— Договаривайся. Тысячи гостей — это тысячи коней. Им нужны стойла, коновязи, корм. Пусть везут сюда своих конюхов, своё сено. За хорошие деньги.

Зотова подняла руку.

— А кареты? Сотни карет и возков. Если они въедут в город…

— Встанет всё, — кивнул Михаил Игнатьевич. — Намертво. Кареты в город пускать нельзя.

— Знать пешком не пойдёт, — фыркнула Зотова. — Боярыни в шелках грязь месить не станут.

— Это мы решим, — я вмешался. — Возки придумаем или что-то похожее. Это как раз вопрос к конезаводчикам и местным. Придется с Белозеровым решать.

— Сейчас о жилье, — Михаил Игнатьевич кивнул. — Постоялых дворов в городе не хватит и на четверть гостей.

— Горожан выселять нельзя, — сказал Глеб Дмитриевич. — Они сами захотят посмотреть, никто никуда не съедет.

— Верно, — бывший посадник кивнул. — Поэтому строим новое и скупаем пустое. В Слободке сколько брошенных домов?

— Десятка два, — ответил Угрюмый.

— Скупайте. Всё, что найдёте. Приводите в порядок, ставьте кровати, топчаны. Это будут гостиницы для простого люда — купцов, приказчиков, зевак. Кто платит — тот спит под крышей.

— А для знати? — спросила Зотова. — Боярин в хибаре ночевать не станет.

— Для знати строим на Посаде, — Михаил Игнатьевич повернулся ко мне. — Там места много, и пустых участков хватает. Гостиницы побогаче — с отдельными комнатами, с прислугой, с удобствами. Или скупаем хорошие дома и организуем там. За три недели успеем?

— Если артели плотников собрать — успеем, — кивнул Угрюмый. — В Слободке мастеров хватает. За хорошие деньги хоть терем построят.

— Не терем, — усмехнулся бывший посадник. — Добротные гостевые дома. Несколько уровней — для богатых, для средних, для бедных. Каждый найдёт себе крышу по карману.

Святозар, до этого молчавший, подал голос:

— У меня есть знакомые бояре и князья, которые тоже поучаствуют. Выгодное дело.

— Морозовым с Боровичами предложи, — я усмехнулся. глядя на удивленного князя. — Помнишь говорили об этом. Пора их прикармливать.

Святозар хищно улыбнулся и кивнул.

— Добро, — кивнул Михаил Игнатьевич. — Одной головной болью меньше.

Он обвёл взглядом зал.

— Ещё что?

— Доставка, — сказал я. — Еда, вино, товары. Толпы будут такие, что ни пройти, ни проехать. Нужны люди, которые пролезут где угодно.

— Пацаны, — Угрюмый оскалился. — Портовые, слободские, уличные. Они каждую подворотню знают.

— Вот и организуй их. Сколько найдёшь — столько и веди. Хоть со всего города собирай. Нам нужна армия.

— Сделаю. К вечеру начну.

Михаил Игнатьевич постучал тростью по полу, привлекая внимание.

— Значит так. Я беру координацию на себя. Каждый вечер собираемся в управе и докладываем, что сделано. Вопросы ко мне, споры через меня, решения — вместе. Ясно?

Никто не возразил. Бывший посадник много лет управлял Вольным городом, и все знали — если кто и может удержать это безумие в руках, то только он.

— У нас сутки, — повторил Михаил Игнатьевич. — Потом Белозёров очухается и начнёт своё. Пусть начинает. Но к тому времени мы должны застолбить всё главное.

Он посмотрел на меня.

— Сашка, у тебя другая задача. Тебе команду собирать. Пятерых поваров против княжеских. Об этом думай, остальное мы потянем.

Я кивнул. Он был прав. Можно организовать лучший турнир в истории, но если я проиграю на арене — всё это не будет иметь смысла.

— За работу, — сказал Михаил Игнатьевич. — Время пошло.

Люди начали расходиться, но Елизаров задержался. Подошёл ко мне, понизил голос.

— Сашка, погоди. Один вопрос.

— Слушаю.

— Еда, — он огляделся, будто боялся, что кто-то подслушает. — Тысячи человек будут есть неделю или столько сколько будет турнир. Может и две недели. Это же золотая жила.

— И?

— Надо с посадскими договориться, — Елизаров наклонился ближе. — Чтобы Белозёрова на луг не пустили. Мол, это наша земля, наш праздник, чужим тут делать нечего. Старосты тебя уважают, Кожемяк помнят. Скажешь слово — они гильдейских на порог не пустят.

Я покачал головой.

— Не надо.

Елизаров нахмурился.

— Не надо? Ты что, хочешь отдать деньги Белозёрову?

— Хочу, чтобы он сам их заработал.

Купец смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Данила Петрович, — я положил ему руку на плечо. — Пусть Белозёров ставит свои шатры. Пусть лезут все — гильдейские, городские, кто угодно. Чем больше выбор, тем лучше.

— Да ты рехнулся!

— Слушай сюда, — я начал загибать пальцы. — Это фестиваль. Праздник, какого Север не видел. Чем больше будет шатров с едой, тем больше людей приедет. Чем больше людей приедет, тем больше денег потратят. Тратить они будут везде — у меня, у Белозёрова, у всех.

— И какой тебе с этого прок?

— А такой, что на открытом рынке я всё равно заработаю больше всех. У меня технологии, скорость, качество. Мои пацаны будут носить горячую пиццу прямо к ложам, пока гильдейские повара будут чесать репу и варить свои щи. Люди попробуют и моё, и их — и выберут моё. И в следующий раз пойдут ко мне.

Елизаров молчал, переваривая услышанное.

— Это битва, а не кулинарный турнир, Данила Петрович, — я посмотрел ему в глаза. — Я хочу показать всему Северу, как надо работать. Пусть смотрят, сравнивают и видят разницу.

Купец почесал бороду. В глазах его загорелся огонёк человека, который увидел что-то новое и пытается понять, как на этом заработать.

— Хитро, — сказал он наконец. — Мне нравится.

— Так и порешим. Открытый рынок. Пусть приходят все.

Елизаров кивнул и пошёл к выходу, на ходу что-то бормоча себе под нос.

Михаил Игнатьевич, который слышал весь разговор, подошёл ко мне.

— Умно, — сказал он тихо. — Ты только что снял с себя половину проблем. Пусть Белозёров мучается с едой для тех, кому твоя не по карману.

— Именно, — я кивнул. — Пусть конкурирует. Чем больше он вложит в этот праздник, тем меньше сможет нам навредить. Не до того ему будет.

Бывший посадник усмехнулся.

— Твой дед говорил правильно. Ты — шельма.

— Это комплимент?

— Это факт.

Мы ещё не успели договорить, как в дверь трактира раздался стук.

Святозар положил руку на меч. Ярик напрягся рядом с ним.

— Кого ещё черти несут? — буркнул Михаил Игнатьевич.

Матвей подошёл к двери и открыл.

На пороге стоял Кирилл, а за его спиной — толпа.

Человек десять, может больше. Хмурые, серьёзные мужики в рабочих кафтанах. Лица красные от холода и волнения, шапки мнут в руках. Кирилл выглядел иначе — он-то вчера всё видел своими глазами, был здесь, когда Князь орал на пороге и я воткнул нож в столешницу, а потом бросил вызов.

— Сашка, — Кирилл шагнул через порог. — Я тут народ собрал. Поговорить надо.

— Заходите, — я кивнул. — Все заходите.

Они ввалились в зал, толкаясь и озираясь. Увидели Илариона — и замерли.

Я знал этих мужиков. Прохор из «Сытого угла» впереди стоит, братья Ковалёвы из харчевни у рынка, старый Фома с постоялого двора у северных ворот. Мелкие трактирщики, владельцы харчевен и забегаловок.

— Ну? — я посмотрел на Кирилла. — Рассказывай.

Кирилл повернулся к своим.

— Я им всё рассказал, Саш, про вчерашнее. Что ты с Князем сделал, кто теперь за тобой стоит. Они сами захотели прийти.

Прохор шагнул вперёд, комкая шапку в руках.

— Сашка, мы больше не можем. Белозёров нас задушил совсем. Поборы начались страшные. Вывеску не так повесил — штраф. Столы не так поставил — штраф.

— Мы в Гильдии состоим, — добавил один из братьев Ковалёвых. — Взносы платим, всё как положено. А толку? Белозёров и с нас начал драть, и с гостей наших. Скоро за воздух платить заставит.

Старый Фома выступил вперёд.

— Мы знаем как ты Кириллу помогал, когда он от Белозёрова ушёл, и тот его топить начал. Ты пришёл и поднял «Золотой гусь» с колен. Мы тоже так хотим.

Я посмотрел на Кирилла. Тот кивнул.

— Они хорошие мужики, Саш. Честные. Просто задавленные.

— И чего вы хотите? — спросил я, хотя уже понимал.

Прохор выпрямился. Посмотрел на Илариона, потом на меня.

— Защиту. Мы видим, что здесь собирается новая сила. Церковь, бояре, купцы — все вместе. Мы хотим быть с вами, чтобы Белозёров знал — тронет нас, будет иметь дело не с мелкими трактирщиками, а с серьёзными людьми.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня с лёгкой усмешкой. Елизаров, который ещё не успел уйти, застыл у двери. Зотова наблюдала за происходящим с интересом.

Десять трактирщиков. Люди, которые знают городское питание изнутри. И все они пришли ко мне.

— Белозёров вам этого не простит, — сказал я.

— А что он нам сделает? — Прохор расправил плечи и кивнул на Илариона. — При Владыке-то? Раньше мы были каждый сам за себя, и он нас по одному давил. А теперь мы вместе. И не одни.

Я посмотрел на Илариона. Старик едва заметно кивнул.

— Ладно, — сказал я. — Добро пожаловать.

Прохор выдохнул так, будто камень с души свалился. Остальные загалдели. Кирилл улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Но, — я поднял руку, и они замолчали. — Работать будете как для себя. Моё имя марать не позволю.

— Само собой, Сашка, — Прохор закивал. — Мы не жулики какие.

Я повернулся к Михаилу Игнатьевичу.

— Вот тебе ещё десять заведений в городе. Когда гости приедут на турнир — им будет где поесть и переночевать. И всё это — наши люди.

Бывший посадник усмехнулся.

— Торговая война, говоришь? Похоже, она уже началась.

Зотова одобрительно рассмеялась.

— Браво, Веверин. Ты ещё ничего не сделал, а люди уже бегут к тебе от Белозёрова. Так и империи строятся.

Кирилл подошёл ко мне и протянул руку.

— Спасибо, Саш. За всё. За «Гуся», за то, что не отвернулся тогда. И за то, что сейчас.

Я пожал его руку.

— Не благодари. Работать будем вместе. А сейчас — за дело. Скоро здесь будет праздник, какого Север не видел.

Дмитрий Васильевич Оболенский стоял у окна и смотрел на Слободку.

Утро выдалось серым, промозглым. Низкие тучи ползли над крышами, сея мелкую морось.

Вчера всё пошло не по плану. Блокада должна была сломить повара. Вместо этого в город въехал Иларион с сотней храмовников, и расклад перевернулся с ног на голову. Теперь Великий Князь Северных земель поставил на кон свою репутацию и Вольный город против мальчишки с поварёшкой.

Оболенский потёр переносицу. Голова гудела от недосыпа.

За спиной скрипнула дверь. Он обернулся.

Всеволод вошёл в комнату тяжёлым шагом. Лицо Князя было серым, под глазами залегли тёмные круги. За ним, бочком, протиснулся бледный Белозёров с трясущимися руками.

— Садитесь, — буркнул Всеволод, падая в кресло. — Будем думать.

Белозёров опустился на лавку у стены, стараясь занимать как можно меньше места. Оболенский остался стоять у окна.

— Итак, — Князь откинулся на спинку, скрестив руки на груди. — Что мы имеем.

Он заговорил медленно, чеканя слова, будто раскладывал мысли по полочкам.

— Старый паук Иларион приехал вовремя. Прикрыл щенка своим посохом. А этот повар совсем ополоумел от безнаказанности — кинул вызов мне, Великому Князю.

— Государь, — Белозёров подался вперёд, — может, ещё не поздно отменить…

— Отменить? — Всеволод посмотрел на него так, что посадник осёкся и вжался в стену. — Ты предлагаешь мне, Великому Князю, отказаться от данного слова? При всех? При Илларионе?

— Н-нет, Государь, я просто…

— Заткнись.

Белозёров заткнулся.

Оболенский молча наблюдал за этим обменом. Посадник трус, но сейчас не время его топить. Он ещё пригодится.

— Завтра мы идём на встречу, — продолжил Всеволод. — Будем обсуждать правила поединка. Мы должны прийти туда подготовленными.

Он посмотрел на Оболенского.

— Дмитрий Васильевич. Ты у нас голова. Думай вслух.

Оболенский кивнул. Отошёл от окна и встал напротив Князя.

— Пять поединков, — начал он размеренно. — Пять мастеров с каждой стороны. Один на один, блюдо против блюда. Кто выиграет больше этапов — тот победитель.

— Это я и сам помню, — Всеволод нетерпеливо махнул рукой.

— Вопрос в том, Государь, кого выставит Веверин.

Князь фыркнул.

— Кого он может выставить? Себя и своих сопляков. Мальчишки, которые год назад крыс жрали под забором. Против моих мастеров они не продержатся.

— Возможно, — Оболенский позволил себе лёгкую паузу. — Но этот повар — шельма. В его вызове есть подвох. Я чувствую это, но пока не могу нащупать.

— Какой подвох? — Всеволод прищурился.

Оболенский прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

— Он знает, что у него нет пятерых мастеров. Значит, он рассчитывает на что-то другое. Возможно, он попытается выставить себя одного на все пять поединков.

Князь хмыкнул. В глазах его мелькнуло понимание.

— Один человек — пять побед? Думаешь, настолько самоуверен?

— Он дерзок, Государь. Мы это видели. А еще он очень опытный и умелый. Вы же не станете отрицать, что он даст фору любому нашему столичному повару? — князь кивнул и Дмитрий продолжил. — Вот и я уверен, что он легко победит любого один на один.

Всеволод побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Тогда мы запретим это правилами, — сказал он. — Один мастер — один поединок. Выступил раз — больше к печи не подходишь.

— Именно так, Государь, — Оболенский кивнул. — Это первое, что мы должны продавить на завтрашней встрече.

— А второе?

— Судьи. Белозёров, — Оболенский повернулся к посаднику, — у тебя есть люди в городе, которых можно посадить судить поединок?

Белозёров оживился. Это была его территория.

— Есть, Дмитрий Васильевич. Гильдейские старшины, купцы первой статьи. Прикормленные, проверенные. Скажу слово — проголосуют как надо.

— Хорошо, — Оболенский кивнул. — Продавим своих судей. Если Веверин попытается возразить — напомним, что турнир проходит в Вольном городе, а значит, местные должны быть представлены в качестве судей. Можно еще посадить столичных бояр, чтобы претензий не было. например человек от Вольного города, человек от столицы и приглашенный нейтральный гость.

Всеволод усмехнулся. Впервые за утро на его лице появилось что-то похожее на удовлетворение.

— Загоним щенка в угол, — сказал он. — Мне это нравится.

Оболенский позволил себе лёгкий кивок, но внутри у него продолжало скрести беспокойство. Слишком легко и просто. Повар, который дерзнул бросить вызов Великому Князю, не мог не понимать, что столкнётся с противодействием. Он что-то задумал. Что-то, чего они пока не видят.

Но что именно — Оболенский пока не знал.

— Теперь о мастерах, — Всеволод подался вперёд. — Кого выставляем?

Это был простой вопрос. У Великого Князя были лучшие повара Севера, выписанные из столиц и заморских земель. Люди, которые кормили королей и императоров.

— Ваш личный мастер, Государь, — начал Оболенский. — Гюнтер. Он готовил для императорского двора. Опыт, школа, репутация.

Всеволод кивнул.

— Гюнтер — это раз. Дальше.

— Анна, — сказал Оболенский. — Дочь Мстислава Даниловича. Личный гастрономический мастер при вашем дворе.

Князь удивился.

— Аня? Что-то из головы вылетело. Можно и ее.

— Не можно, а нужно. Лучшая в столице, Государь. Три года училась у заморских мастеров. Её блюда хвалят иноземные послы и она горит желанием доказать своё превосходство.

Это было правдой. Анна всегда старалась доказать своё превосходство и была очень щепетильна в вопросах кулинарии.

— Хорошо, — Всеволод кивнул. — Анна — это два. Ещё трое.

— Выпишем из-за рубежа и еще в Княжеграде кандидатов посмотрим, — Оболенский прошёлся по комнате. — У нас есть время. Деньги не проблема.

— Кого именно?

— Жан-Пьер сейчас гостит в столице. Мастер соусов. Они считаются эталоном при дворах. Марко с юга — работает с рыбой и морскими гадами так, что люди плачут от восторга. И кто-нибудь из восточных земель — персы или арабы. Специи, сладости, то, чего на Севере отродясь не видели.

Всеволод откинулся в кресле и расплылся в довольной ухмылке.

— Пятеро мастеров мирового уровня против деревенского повара и его сопляков, — он хохотнул. — Да мы их размажем, не вспотев.

Белозёров подобострастно закивал.

— Истинно так, Государь! Этот Веверин и его голодранцы…

— Заткнись, — бросил Всеволод, не глядя на него.

Белозёров заткнулся.

Оболенский молчал. Расклад действительно выглядел убийственным. Пять профессионалов высшей пробы против мальчишки.

И всё же что-то не давало ему покоя.

— Государь, — сказал он медленно. — Позвольте вопрос.

— Валяй.

— Зачем он это сделал?

Всеволод нахмурился.

— Что именно?

— Бросил вызов. Он не дурак, мы это уже поняли. Веверин знает, что у вас неограниченные ресурсы — деньги, люди, связи. Он знает, что вы можете выписать лучших мастеров со всего света. И всё равно бросил вызов. Почему?

Князь пожал плечами.

— Загнанная крыса кусается. Мы прижали его блокадой, он в отчаянии кинулся в атаку. Классика.

— Возможно, — Оболенский кивнул. — Но он не выглядел отчаявшимся. Александр выглядел… уверенным.

— И что с того?

— Уверенный человек — это человек, у которого есть план, которого мы не видим.

Всеволод раздражённо махнул рукой.

— Ты слишком много думаешь, Дмитрий Васильевич. Иногда наглец — это просто наглец. Он переоценил свои силы, вот и всё. Скоро он будет готовить для меня в цепях, а его драгоценные рецепты станут моей собственностью. Главное выторговать время, потому что он может запросить поединки через три дня и тогда мы не успеем привезти наших поваров. Возможно, на это он и рассчитывает.

Оболенский склонил голову.

— Возможно. Как скажете, Государь.

Но беспокойство никуда не делось. Оно засело где-то под рёбрами, тихое и назойливое, как зубная боль.

Этот повар что-то задумал. Оболенский чуял это каждой клеткой своего тела. За время службы в Тайном приказе он научился доверять этому чутью. Оно редко его подводило.

Вопрос был в том, что именно задумал Веверин и успеют ли они это понять, пока не стало слишком поздно.

В дверь постучали.

— Войди, — бросил Всеволод.

На пороге появился запыхавшийся человек в потрёпанном кафтане. Один из людей Белозёрова — Оболенский узнал его. Мелкий соглядатай, которого посадник использовал для слежки за неугодными.

— Ваша милость, — человек поклонился Белозёрову, потом ниже — Князю. — Срочные вести.

— Говори, — Белозёров подался вперёд.

— С утра в Слободке творится невесть что. Купцы Веверина носятся как ужаленные. Елизаров рассылает вестовых. Голуби летят во все стороны.

Оболенский насторожился. Почтовые голуби — это срочные сообщения на дальние расстояния. Зачем Елизарову срочно связываться со всем Севером?

— Дальше, — потребовал он.

— Щука с Угрюмым умчались в Посад, — продолжал соглядатай. — К старостам ремесленников. О чём говорили — не знаю, людей близко не подпустили.

— В Посад? — Белозёров нахмурился и повернулся к Князю. — Неспроста это, Государь. Чего они в Посад полезли?

Всеволод пожал плечами.

— Может, прячут что-то. Знают, что в городе мы их достанем.

— Может быть, — пробормотал Оболенский, но в голове уже закрутились шестерёнки.

Посад. Территория, где Белозёров не имеет власти, где старосты сами решают, кого пускать, а кого гнать в шею. По слухам, после того как Веверин выжег банду Кожемяк, посадские смотрели на него как на героя.

— Что ещё? — спросил он соглядатая.

— Ещё Зотова приезжала, ваша милость. Сидела у них в трактире, о чём-то совещались.

— Зотова? — Белозёров скривился. — Старая карга. Чего ей надо?

Оболенский промолчал, но внутри у него зазвенел тревожный колокольчик. Аглая Павловна Зотова была не просто старой каргой. Она была одной из самых влиятельных женщин Севера. Её слово имело вес в каждой богатой усадьбе от Вольного города до столицы. Если она сидит в трактире Веверина и совещается с его людьми — это неспроста.

— Свободен, — бросил он соглядатаю. — Продолжай наблюдать. Обо всём докладывай немедленно.

Человек поклонился и исчез за дверью.

Оболенский подошёл к окну и уставился на серое небо. В голове складывалась мозаика, но пока не хватало кусочков.

Голуби во все концы Севера. Посадские земли. Зотова с её связями среди знати. Купцы, которые носятся как ужаленные.

Что они затевают?

— Дмитрий Васильевич, — голос Князя вырвал его из раздумий. — Ты опять задумался. Выкладывай.

Оболенский повернулся.

— Пока не знаю, Государь, но мне это не нравится. Слишком много движения для людей, которые якобы загнаны в угол.

— Может, паникуют, — предположил Белозёров. — Мечутся, не знают, что делать.

— Паникующие люди не рассылают голубей по всему Северу, — возразил Оболенский. — Паникующие люди не едут договариваться с посадскими старостами. У них какой-то план.

— Какой план? — Всеволод нахмурился.

— Не знаю, — признал Оболенский. — Пока не знаю, но я выясню.

Он направился к двери.

— Куда? — окликнул его Князь.

— Пройдусь по Слободке. Посмотрю своими глазами, что там творится.

— Будь осторожен, — Всеволод хмыкнул. — Там теперь храмовники на каждом углу.

— Буду, Государь.

Оболенский вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. В голове продолжала биться одна мысль: они что-то упускают. Что-то важное. Что-то, что может перевернуть всю игру.

И ему очень не нравилось это чувство.

К вечеру Оболенский понял ещё меньше, чем утром.

Он провёл весь день на ногах. Ходил по Слободке, слушал, смотрел, запоминал. Пытался поймать обрывки разговоров, понять, что происходит, но люди Веверина держали рты на замке, а храмовники в чёрных плащах молча провожали его взглядами, от которых по спине бежал холодок.

Оболенский смотрел на улицу и пытался осмыслить то, что видел.

Слободка бурлила.

Мимо него пробежали двое мужиков. За ними проехала телега, гружённая всяким строительным барахлом. Где-то за углом стучали топоры. Кто-то орал, перекрикивая общий шум.

Они продолжали строить ярмарку. ЭТо понятно, да только суета была какая-то не строительная. Лишняя суета.

Сейчас район выглядел так, будто готовился к войне или к переселению.

Мимо протопала толпа мужиков — человек десять, с инструментами и мешками за спинами. Они шли быстро, деловито, не обращая внимания на окружающих. Оболенский проводил их взглядом. Артель свернула за угол и исчезла в направлении Посада.

Посад. Опять Посад.

Оболенский спустился с крыльца и пошёл по улице. Его сапоги чавкали в весенней грязи. Мимо проносились люди. Все куда-то спешили и были заняты делом.

Он остановился на перекрёстке и огляделся.

Слева, у покосившегося забора, двое мужиков торговались с третьим. До Оболенского долетали обрывки разговора — «…за сколько сдашь?..…а печь есть?..…к утру освободишь?..» Похоже, кто-то арендовал дом или покупал.

Справа, у колодца, молодой парень что-то втолковывал группе подростков. Те слушали внимательно, кивали. Потом разбежались в разные стороны, будто их из пращи выпустили.

Прямо перед ним проехала ещё одна телега. На этот раз гружённая не досками, а мешками. Оболенский принюхался. Пахло мукой.

Мука. Доски. Брёвна. Дома в аренду. Артели, которые идут на Посад.

Мозаика начала складываться, но картинка пока не обретала смысла. Чего они готовятся? К чему?

Оболенский двинулся дальше, стараясь держаться в тени. Он дошёл до трактира Веверина и остановился на противоположной стороне улицы.

Трактир сиял огнями. Двери были распахнуты настежь, из них валил народ — входили, выходили, кричали что-то друг другу. На крыльце стоял здоровенный мужик. Угрюмый, узнал его Оболенский. Правая рука Веверина по Слободке.

Мимо трактира проехали сразу три гружёные телеги. Возницы крикнули что-то Угрюмому, тот махнул рукой в сторону Посада.

Опять Посад.

Оболенский простоял там почти час, наблюдая. Масштаб происходящего был огромен и совершенно непонятен.

Когда стемнело, Оболенский двинулся обратно к ставке. В голове гудело от мыслей, но ни одна не складывалась в ясную картину.

Голуби во все концы Севера. Зотова с её связями. Посадские земли. Скупка домов. Артели.

Что они строят? Зачем им столько материала? На кой-чёрт им нужен Посад, где Белозёров не имеет власти?

Оболенский вернулся на крыльцо ставки и остановился, глядя в темноту. Где-то в Посаде горели огни — слишком много для обычного вечера.

Мимо пробежал мужик в добротном кафтане, с кожаной сумкой через плечо. Он нёсся так, будто за ним гнались волки, и чуть не сбил Оболенского с ног.

Ревизор действовал на инстинктах. Рука метнулась вперёд и ухватила бегуна за шиворот.

— Стой!

Мужик дёрнулся, но хватка была железной. Он обернулся, и Оболенский увидел испуганное, потное лицо.

— Барин, пусти! — мужик заёрзал. — Мне срочно, велено…

— Кем велено? — Оболенский рывком развернул его к себе. — Ты куда несёшься, смерд? Что здесь происходит?

Мужик заморгал. Он явно не ожидал такого напора. Оболенский стиснул его ворот крепче.

— Я тебя спрашиваю.

— Дык… дык я посыльный, барин, — выдавил мужик. — От Михаила Игнатьевича. Велено все плотницкие артели на Посад гнать.

— Зачем?

— Как зачем? — мужик вытаращился на него, будто Оболенский спросил, зачем людям воздух. — Трибуны рубить! Гостевые дома ставить! Шатры тянуть!

— Какие трибуны? — Оболенский почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Какие шатры?

— Для народу, барин! — мужик всплеснул руками, насколько позволяла хватка на вороте. — Купцы-то со всего свету едут! На княжеский поединок глядеть!

Оболенский разжал пальцы.

Мужик отскочил, поправил кафтан и умчался в темноту, бормоча что-то под нос. А Оболенский остался стоять посреди улицы, как громом поражённый.

Мозаика сложилась.

Он понял. Наконец понял.

Голуби во все концы Севера — это приглашения. Зотова с её связями — это гарантия, что приедет знать. Посадские земли — это площадка, где Белозёров бессилен. Артели плотников — это трибуны для зрителей. Скупка домов — это гостиницы для гостей.

Веверин затеял не камерный поединок для кучки судей и купцов.

Он затеял гигантский публичный фестиваль.

И на этом фестивале Великий Князь будет соревноваться с трактирщиком на глазах у тысяч людей.

При удельных князьях, боярах, и другом люде. Мухлевать там будет физически невозможно.

Подкупить судей — не выйдет, слишком много глаз. Надавить силой — не выйдет, это публичный позор на весь свет. Разогнать толпу мечами — не выйдет, это война с Церковью и бунт черни.

А если они проиграют…

Оболенский сглотнул.

Если они проиграют — об этом узнает весь мир. Эта история будет передаваться из уст в уста, обрастать подробностями, превращаться в легенду. Через год её будут рассказывать в каждом кабаке. Через десять лет — петь в балладах.

Оболенский развернулся и быстрым шагом пошёл к ставке. Нужно срочно доложить Князю. Нужно срочно менять планы. Нужно…

Он остановился на полпути.

А что, собственно, менять? Отказаться от поединка? Поздно, слово дано при Иларионе. Запретить фестиваль? Не выйдет. Разогнать толпу силой? Это война с Церковью и политическое самоубийство.

Оболенский стоял посреди грязной улицы Слободки и чувствовал себя дураком. Они готовили ловушку для повара — а попали в его ловушку сами.

— Гору-то мы и не заметили, — прошептал он и расхохотался.

Вечер опустился на Слободку мягким, тёплым одеялом.

Я стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на своих людей. Не вмешивался. Просто смотрел.

В большой комнате горели свечи и потрескивал огонь в печи. Янтарный свет ложился на лица, сглаживал углы, превращал обычный вечер в картину из тех, что рисуют на иконах. Только вместо святых — мои детишки и гости.

Святозар с Иларионом сидели в углу, пили чай и о чём-то негромко переговаривались. Два старых волка — один в княжеском кафтане, другой в чёрной рясе. Ярик примостился рядом, но в разговор не лез, только слушал. Учился.

За большим столом было шумно. Матвей рассказывал что-то Тимке, размахивая руками. Тимка ржал, запрокинув голову. Федька с Лёшкой спорили о чём-то своём, тыча друг друга пальцами в грудь. Петька сосредоточенно жевал пирог, не обращая внимания на шум.

Варя сновала между столом и печью, подкладывала добавки, убирала пустые тарелки. Она двигалась привычно и легко, и лицо её было спокойным. Она тоже стала частью этого.

Наверху топали и визжали младшие. Гоняли друг друга, как обычно. Иногда сверху доносился грохот и следом — заливистый хохот. Варя поднимала голову, прислушивалась, качала головой и возвращалась к своим делам. Она к этому привыкла.

Мой взгляд скользнул по лицам и остановился на Макаре.

Четырнадцатилетний пацан сидел между Матвеем и Тимкой. Чёрные волосы, острые скулы, тёмные глаза, в которых обычно плескалась злость. Сейчас злости не было. Он сидел отмытый после бани, в чистой рубахе, трескал домашние пироги и слушал Тимкину болтовню с лёгкой усмешкой на губах.

Я помнил, каким он был, когда мы встретились. Ощетинившийся волчонок, готовый вцепиться в глотку любому, кто подойдёт слишком близко. После смерти деда он один держал харчевню в порту, разговаривал с тамошними братками, выгрызая себе место под солнцем. В четырнадцать лет. Это требовало стальных яиц и ледяной головы.

А сейчас он расслабленно и по-настоящему смеялся шутке Тимки. Впервые за всё время, что я его знал.

Он нашёл стаю, где можно опустить колючки и просто быть пацаном. Не выживать — жить.

Я перевёл взгляд на Матвея. Мой первый ученик надёжный, как скала. Он поймал мой взгляд и уверенно кивнул. Мол, всё в порядке, шеф. Мы здесь.

Потом на Тимку. Наглый уличный кот с быстрыми руками и ещё более быстрым языком. Он что-то втирал Федьке, жестикулируя так, будто дирижировал оркестром.

На Федьку и Лёшку. Братья по духу, если не по крови. Вечно спорят, вечно друг друга подначивают, но в деле всегда вместе дополняют друг друга, словно одно целое.

Петька тихий, молчаливый, но руки золотые. Он мало говорил и много делал.

Моя кухонная бригада и моя семья. Завтра я пойду на переговоры с Князем, чтобы эту семью защитить. Выгрызу правила, которые дадут нам шанс. Поставлю на кон всё, что имею.

Потому что это — моё и я никому не позволю это отнять.

— Сашка, — голос Святозара вырвал меня из раздумий. — Хватит подпирать стену. Садись, чай стынет.

Я усмехнулся и отлепился от косяка.

— Иду.

Когда младших загнали спать, а Варя ушла наверх укладывать Машу, я сдвинул лавки к столу.

— Матвей, Тимка, Макар. Кирилл. Садитесь.

Они подтянулись. Расселись вокруг стола, глядя на меня выжидающе. Святозар с Иларионом остались в своём углу, но я видел — слушают. Ярик замер у стены, скрестив руки на груди.

Я сел во главе стола. Помолчал, собираясь с мыслями.

— Завтра переговоры, — сказал я. — Будем обсуждать правила турнира с Князем.

Матвей побледнел. Он первым озвучил то, что висело в воздухе.

— Саш, — голос его был хриплым. — Кого мы выставим? У них заморские мастера. Они при дворах королей готовили и тысячу рецептов знают. Нас же в порошок сотрут.

Тимка нервно забарабанил пальцами по столу. Макар стиснул челюсти, в его глазах плеснулась знакомая злость. Кирилл молчал, но лицо его было напряжённым.

— Тысячу рецептов, говоришь? — я усмехнулся. — А теперь без паники и слушайте.

Они замолчали.

— Князь думает, что это будет свободный поединок, — я неторопливо заговорил, выделяя каждое слово. — Что его мастера выйдут и приготовят любое блюдо, которое у них получается лучше всего. Наверняка, что-нибудь дорогое. Трюфели. Лебеди в сахарной глазури. Какую-нибудь хрень с золотыми листьями, которую едят при дворах.

Матвей сглотнул. Тимка перестал барабанить.

— Но я не дам им готовить то, что они хотят, — я положил ладони на стол. — Потому что завтра я продавлю другие правила.

— Какие? — Макар подался вперёд.

— Правило Основного Ингредиента.

Пацаны замерли, пытаясь сообразить о чем я говорю.

— Каждый раунд — один базовый продукт, — я начал загибать пальцы. — Не блюдо на выбор, а продукт. И из него готовь что хочешь. Хоть суп, хоть пирог, хоть десерт. Но основа одна для всех.

Кирилл нахмурился.

— И что это даёт?

— Всё, — я откинулся на спинку. — Пять раундов. Пять Столпов Жизни. Первый — Дары Воды. Рыба, раки, всё, что плавает. Второй — Дары Леса. Дичь, грибы, ягоды. Третий — Дары Поля. Мука, тесто, сыр. Четвёртый — Начало Жизни. Яйцо. Пятый — Корень Земли. Овощи. Репа, морковь, капуста.

Я обвёл их взглядом.

— Понимаете, что это значит?

Матвей моргнул. Потом до него дошло.

— Они не смогут готовить своё…

— Именно, — я кивнул. — Их мастера привыкли к свободе. К дорогим продуктам, к заморским специям и рецептам, которые они оттачивали годами. А я загоню их в жёсткие рамки. Вот тебе рыба или брюква или раки и крутись как хочешь.

Тимка вдруг заржал.

— Ты им руки свяжешь!

— Не руки. Мозги, — я усмехнулся. — Они знают тысячу рецептов, но все эти рецепты — для дворцовых кухонь, где готовят из лучших и дорогих ингредиентов. А когда им дадут корзину капусты и скажут «вот тебе основной ингредиент и из него ты должен сделать идеальное блюдо» — они обалдеют.

Макар оскалился. Злость в его глазах сменилась хищным азартом.

— А мы не обалдеем.

— Именно так, Макарка, — подтвердил я. — Потому что мы всю жизнь готовим из того, что есть. Из дешёвого и простого. При этом делаем из этого еду, за которую люди платят золотом.

Кирилл медленно покачал головой.

— Хитро, Сашка. Чертовски хитро.

— Не хитро. Умно, — я поправил его. — Нам не нужно знать тысячу блюд. Каждому из вас нужно выучить одно направление, но на уровне бога. Довести одно направление кулинарии до совершенства. И вот когда вы выйдете на арену, сможете приготовить лучшее из простого.

Я пробежался по ним взглядом. Страх в глазах Матвея начал таять. Тимка уже ухмылялся, прикидывая что-то. Макар словно волчонок почуял кровь. Кирилл, как опытный трактирщик кивал, понимая расклад.

— Пять Столпов, — повторил я. — Пять поединков. И правила, которые играют на нас.

Матвей выдохнул.

— Так кто пойдёт?

Я улыбнулся.

— А вот об этом поговорим прямо сейчас.

Я ткнул пальцем в Макара.

— Ты. Дары Воды.

Макар дёрнулся, будто я его ножом ткнул.

— Чего?

— Рыба, раки, всё что плавает — это твоя стихия.

Он смотрел на меня, открыв рот. Четырнадцатилетний пацан, без году неделя в моей команде. Который ещё недавно проиграл мне свою харчевню в честном поединке.

И теперь я ставил его на арену против мастеров, которые готовили для королей. Он явно этого не ожидал, хоть и с удовольствием обсуждал.

— Саш, — он сглотнул. — Ты уверен? Их мастера знают сотни заморских соусов. Они меня размажут.

— Плевать на их соусы, — отрезал я. — Ты вырос в портовой харчевне. Дед учил тебя у котла, а река — на практике. Ты каждый день выбирал лучшее из сетей и знаешь, какая рыба именно сейчас, по весне, нагуляла правильный жир. Знаешь, как выбрать тушку, чтобы вытянуть из неё самый глубокий, чистый вкус.

Макар замер.

— Они знают рыбу, я в этом уверен, — продолжал я. — Да только ты знаешь её лучше. Ты дашь им идеальную свежесть, а я покажу тебе, как превратить её в шедевр. Понял?

Он выпрямился. Острые скулы заострились ещё сильнее. В тёмных глазах полыхнуло предвкушение.

— Понял, — сказал он коротко. — Сделаю.

Я перевёл взгляд на Матвея.

— Ты. Дары Леса.

Матвей напрягся. Плечи его поднялись, кулаки сжались.

— Дичь, Саш? Мясо?

— Всё, что бегает и летает. Твоя тема.

Он помотал головой.

— Я не потяну. У них школы, заморский опыт…

— У них школы, — согласился я. — А у тебя — я.

Матвей осёкся.

— Ты со мной уже давно, — я подался вперёд. — Я учил тебя всему. Вбивал в тебя базу, о которой здесь никто не слышал. Правильный жар, отдых мяса, температурный контроль. Ты резал и жарил так, как не снилось ни одному их мэтру.

Матвей слушал, стиснув зубы.

— Они работают так, как привыкли, а ты по-новому. Ты просто сам ещё не понял какое в твоих руках оружие. Вот скоро и узнаешь. Мы возьмём мясо, и я научу тебя делать с ней такое, от чего их заморские умники будут рыдать. Ясно?

Он сглотнул, а потом медленно кивнул. Страх отступил. В его глазах осталась упрямая решимость.

— Понял, шеф.

Я повернулся к Тимке.

— Ты. Дары Поля. Мука и тесто.

Тимка ухмылся ещё до того, как я договорил.

— Их пекари, небось, такие башни из слоёного теста лепят, что на них дышать страшно. Искусство, мать его.

— А ты? — спросил я.

— А я не буду лепить башни. — Тимка откинулся на спинку и заложил руки за голову. — У меня твоя наука. Мы готовили заморскую кухню и южную кухню. Я выдам им хрустящий борт, тянущийся сыр, горячий сок. Сделаю то, что бьёт по самым простым инстинктам. Они бросят свои серебряные вилочки и будут есть моё тесто руками.

— Только печь для этого нужна правильная, — заметил Матвей. — Жар особый. На арене будут обычные, уличные очаги.

— Значит, прикатим свою, — усмехнулся я. — Сложим печь для пиццы прямо на усиленной телеге и выкатим прямо к трибунам. Будешь печь на глазах у всех.

Тимка оскалился.

— Не расслабляйся, — предупредил я. — Они профессионалы.

— Не расслабляюсь. Три недели, Саш. Мы доведём мою выпечку до абсолюта. Моя уличная еда их сожрёт.

Осталось двое. Я и пятый, которого пока не было.

— А ты, Саш? — Матвей посмотрел на меня. — Что возьмёшь?

— Корень Земли, — сказал я. — Овощи. Гранд-финал.

Тимка присвистнул.

— Овощи? На финал?

— Именно.

— Но это же… — Матвей запнулся. — Самое простое и самое дешёвое.

— Самое недооценённое, — поправил я. — Их лучший мастер выйдет на финал уверенный, что овощи — это ерунда. Крестьянская еда. Ничего сложного. И он ошибётся.

Кирилл смотрел на меня задумчиво.

— А если не ошибётся?

— Тогда я его переиграю, — просто сказал я. — Потому что я знаю овощи лучше, чем кто-либо на всём Севере и я готов это доказать.

Мгновение тишины.

Потом Тимка хмыкнул. За ним — Макар издал короткий нервный смешок. Матвей покачал головой, но в глазах его появился огонёк. Кирилл кивнул, приняв ответ.

Наконец-то их захватил азарт. Ведь это настоящий, честный вызов и шанс показать всему северу что они могут.

Четыре стихии розданы. Дары Воды — Макар. Дары Леса — Матвей. Дары Поля — Тимка. Корень Земли — я. Осталось одно место.

Начало Жизни. Яйцо.

Я посмотрел на Кирилла.

Он понял мой взгляд раньше, чем я открыл рот и сразу замотал головой.

— Нет, Саш.

— Кирилл…

— Нет, — он поднял руку. — Не потяну. Я управленец. Уже много лет по-настоящему не стоял у плиты. Ярмарка не в счет. Мои руки забыли, как это — готовить под давлением. Я буду обузой.

— Ты владелец лучшего трактира в городе.

— Владелец, — Кирилл кивнул. — Не повар. Это разные вещи, Саш. Ты прекрасно это знаешь. Я знаю, как вести дело. Умею считать деньги, управлять людьми и договариваться с поставщиками. Но магия… — он покачал головой. — Магия ушла. Давно.

Он говорил спокойно, без стыда. Просто констатировал факт. В душе я осознавал простую истину — Кирилл прав. Он хорош в своём деле, но его дело было другим. Ставить его на арену — всё равно что ставить купца в строй к воинам.

— Выстави моего главного повара, — сказал Кирилл. — Он крепкий мужик. Знает своё дело.

Я задумался.

Повар Кирилла. Я его помнил. Мы работали вместе, когда я внедрял им новые рецепты. Он крепкий, надёжный и опытный. Хороший ремесленник. Но…

Но в его глазах нет огня. Там есть всего лишь интерес и привычка. Он делает свою работу хорошо, но не более того. Он не рвётся доказать что-то миру.

На арене против столичных мастеров нужен кто-то отбитый. Тот у кого в глазах горит голодный огонь, а в голове нет авторитетов. Он выйдет против лучших поваров Севера и не дрогнет, потому что ему плевать на их регалии.

Повар Кирилла хорош, но он ремесленник, а мне нужен боец.

— Саш? — Матвей смотрел на меня. — Ты чего замолчал?

Я не ответил. Думал.

Четверо есть. Пятого нет. Времени мало. Найти кого-то, обучить, довести до уровня… Нереально. Нужен тот, кто уже умеет или тот, кого можно научить быстро.

Яйцо — самый простой продукт и самый сложный. Приготовить яйцо может любой дурак. Приготовить яйцо так, чтобы оно стало шедевром — единицы.

Кого поставить?

Тишина давила на плечи. Все ждали моего решения, а у меня его не было.

— Подумаю, — сказал я наконец. — Время ещё есть.

Кирилл кивнул. Матвей с Тимкой переглянулись. Макар смотрел в стол.

Повисло неуютное молчание. Четыре бойца из пяти — это дыра в строю. Все это понимали. Не хотелось заканчивать этот вечер неопределённостью.

— Я буду пятым.

Детский голос разорвал тишину. Он прозвучал из-за спин, от двери, ведущей на лестницу.

Все обернулись.

Гришка стоял в дверном проёме с босыми ногами, ночной рубашкой, выбившейся из штанов. Волосы торчком после сна. Он должен был спать наверху с остальными младшими, но вместо этого стоял здесь и смотрел на нас.

Маленький. Серьёзный. С сжатыми кулачками.

Святозар хмыкнул в бороду. Кирилл улыбнулся по-доброму, как улыбаются детской выходке.

— Растёт смена, — сказал он. — Боевой какой.

Тимка фыркнул. Матвей покачал головой, пряча усмешку. Макар смотрел на мелкого с лёгким недоумением.

Все думали, что это игра. Сейчас я потреплю парня по голове, скажу «молодец, но ты ещё маленький» и отправлю спать.

Да только я молчал.

Гришка подошёл к столу. Взялся руками за край лавки и подтянулся, забираясь на неё с ногами. Встал на колени, чтобы быть вровень с мужиками. Лицо его было сосредоточенное и решительное.

— Я слышал, — сказал он. — Вам нужен пятый. Я буду.

Улыбки начали сползать с лиц, потому что они увидели моё лицо.

Я не смеялся и со всей серьезностью смотрел на Гришку так, как смотрю на любого повара, которого оцениваю и прикидываю подойдёт ли он.

Шесть лет. Руки маленькие, но ловкие. Он часто помогает на кухне — режет, мешает, раскатывает тесто. Движения у него всегда точные и без суеты. Моторика идеальная для его возраста. Может, лучше, чем идеальная.

И главное — в его глазах нет страха. Вообще. Он не понимает, что такое «столичные мастера», «регалии» и «авторитеты». Для него это просто слова. Он видит задачу и хочет её решить. Точка.

Ноль зашоренности. Чистый лист.

И около месяца, чтобы написать на этом листе навык работы с яйцами.

— Саш, — голос Матвея был осторожным. — Ты чего молчишь?

Я не ответил, продолжая смотреть на Гришку. Тот смотрел на меня и не отводил глаз. Ждал, что скажу.

— Ты понимаешь, что это не игра? — спросил я.

— Понимаю.

— Там будут взрослые. Настоящие мастера. Они будут готовить по-настоящему и ты тоже будешь готовить по-настоящему. Один. На арене. Перед тысячами людей.

— Понимаю, — повторил Гришка. Голос его не дрогнул.

— Если проиграешь — проиграет вся команда. Ты подведёшь всех нас. Меня, Матвея, Тимку, Макара. Всех.

— Не проиграю.

Я смотрел в его детские глаза, но в глубине этих глаз уже разгорался голод. Желание доказать и победить. Гриша уже хотел быть лучшим.

Да, он ребёнок, но он ребёнок из моей стаи.

И у него было то, чего не было у повара Кирилла — огонь в душе.

— Хорошо, — сказал я. — Твоя стихия — Начало Жизни. Яйцо. Будешь пятым.

Тишина была такой плотной, что я слышал, как потрескивают угли в печи. Где-то наверху скрипнула половица. Ветер свистел за окном

Иларион закашлялся. Он пил сбитень и поперхнулся. Кирилл застыл с открытым ртом, забыв его закрыть. Матвей смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Тимка побледнел. Макар вцепился пальцами в край стола.

Святозар медленно опустил свою чашку и посмотрел на меня прищуренным взглядом. Будто пытался понять, спятил я или вижу что-то, чего не видят другие.

— Саш, — Матвей наконец обрёл голос. — Ты… ты серьёзно?

Я не ответил.

Гришка выпрямился на лавке. Кулачки его разжались.

— Когда начинаем? — спросил он.

Управа Михаила Игнатьевича располагалась в бывшем купеческом доме на углу Торговой улицы. Ещё месяц назад здесь было пусто и пыльно, а теперь за окнами мелькали силуэты писцов, скрипели перья, хлопали двери. Бывший посадник не терял времени даром — он уже собрал штат и запустил машину, которая должна была провернуть самое грандиозное событие в истории Севера.

Мы пришли первыми.

Михаил Игнатьевич встретил нас в большом зале на втором этаже. Длинный дубовый стол, застеленный тёмно-зелёным сукном. Стулья с резными спинками. На стенах — карты города и Посада, исчерченные пометками. В углу — конторка с кипами бумаг, за которой сидел молодой писец и что-то строчил, не поднимая головы.

Иларион опустился в кресло во главе стола с видом человека, который привык сидеть во главе любого стола. Святозар занял место по правую руку от него, положив ладони на подлокотники. Я сел напротив двери, чтобы видеть, как войдут наши гости.

Михаил Игнатьевич остался стоять у окна, опираясь на свою трость. Он нервничал, хотя старался этого не показывать. Я его понимал — сегодня решалось слишком многое.

Ждать пришлось недолго.

Сначала послышались шаги на лестнице. Потом дверь распахнулась, и в зал вошёл Всеволод.

Великий Князь Северных земель был одет в чёрный кафтан с серебряным шитьём. Ни кольчуги, ни меча — это были переговоры, не война. Но даже без оружия от него исходила давящая сила. Он окинул зал взглядом, задержался на Иларионе, на Святозаре, и наконец посмотрел на меня.

В его глазах не было ненависти. Только расчётливое презрение.

За ним вошёл Оболенский. Ревизор был высок, сухощав, с аристократическим лицом и внимательными серыми глазами.

Последним протиснулся Белозёров. Посадник выглядел так, будто не спал трое суток. Под глазами залегли тёмные круги, лоб блестел от испарины, пальцы нервно теребили край кафтана. Он старался держаться за спиной Оболенского, будто надеялся остаться незамеченным.

Не выйдет. Сейчас мы с вами поиграем.

Князь сел напротив Илариона. Оболенский занял место по его правую руку, Белозёров — по левую, на самом краю стола. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым.

Несколько секунд все молчали. Изучали друг друга. Примерялись.

Оболенский смотрел на меня с прищуром. Я видел в его глазах работу мысли — он что-то знал. Может, про Посад. Может, про стройку. Он понимал, что мы затеяли что-то большее, чем кулинарный поединок, и готовился дать бой.

Что ж. Посмотрим, кто кого.

— Начнём, — сказал Всеволод. Голос его был ровным, но под этой ровностью клокотало раздражение. — Мы здесь, чтобы обсудить правила турнира. Говори, повар.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— С удовольствием, Государь. Но сначала давайте определимся с главным — где и как пройдёт наш поединок.

Всеволод откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Турнир пройдёт в закрытом формате, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — На заднем дворе моей резиденции. Присутствовать будут только судьи и высшая знать. Никакого балагана и черни не будет.

Он произнёс это так, будто зачитывал указ. Дескать дело решённое, обсуждению не подлежит.

Оболенский едва заметно кивнул. Белозёров промокнул лоб платком.

Я молчал и смотрел на Князя с лёгкой, и даже несколько сочувственной улыбкой.

— Что? — Всеволод нахмурился. — Ты не согласен?

— Государь, — я развёл руками, — ты, конечно, волен устроить всё как пожелаешь. Это твоё право. Но позволь спросить — зачем тебе закрытое соревнование?

— Затем, что это дело чести, а не ярмарочное представление для смердов.

— Понимаю, — я кивнул. — Дело чести. Но вот какая штука получается, Государь…

Я подался вперёд, положив локти на стол.

— Ты поставил на кон пять районов Вольного города. Ставки такого размера — это политическое событие, о котором будут говорить очень долго.

Всеволод молчал, глядя на меня немигающим взглядом.

— Если провести турнир за закрытыми дверями, — продолжал я, — о нём узнает пара сотен человек. Слухи, конечно, разойдутся, но слухи — это не то же самое, что живое свидетельство. А вот если сделать это публично, на глазах у тысяч зрителей…

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— … тогда твоя победа станет легендой. История о том, как Великий Князь лично вызвал дерзкого повара и растоптал его при всём честном народе. Об этом будут петь баллады. Это войдёт в летописи.

Я видел, как дрогнули глаза Всеволода. Он был тщеславен, и я бил именно в это место.

— Красивые слова, — процедил он. — Но меня не интересуют баллады.

— А что тебя интересует, Государь?

— Победа. Чистая и быстрая.

— Тогда тем более, — я пожал плечами. — Чем больше свидетелей, тем слаще победа. Разве нет?

Всеволод барабанил пальцами по подлокотнику. Оболенский рядом с ним чуть подался вперёд, и я поймал его настороженный, изучающий взгляд. Он чувствовал подвох, но не мог понять, где именно.

— Есть ещё кое-что, — сказал я и перевёл взгляд на Белозёрова.

Посадник вздрогнул, как будто его ткнули шилом.

— Еремей Захарович, — я обратился к нему по имени-отчеству, и это прозвучало почти дружелюбно. — Ты ведь понимаешь, что публичный турнир — это не просто зрелище?

Белозёров заморгал.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду деньги, — я откинулся на спинку и улыбнулся ему. — Большие деньги. Очень большие.

Белозёров смотрел на меня. В его глазах начинал разгораться знакомый огонек, который загорается у всех жадных людей при слове «деньги».

— Представь себе картину, — я заговорил мечтательно. — Тысячи гостей съезжаются в Вольный город со всего Севера. Удельные князья, бояре, купцы, ремесленники, простой люд. Все они едут смотреть на турнир века. И всем им нужно где-то жить, что-то есть, куда-то ставить лошадей.

Белозёров сглотнул. Я продолжал.

— Постоялые дворы забиты под завязку. Харчевни работают круглые сутки. Торговые ряды ломятся от покупателей, а городская казна собирает пошлины с каждой сделки, с каждой ночёвки, с каждой кружки эля.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Сколько это будет, Еремей Захарович? Прикинь в уме. Сколько золота упадёт в городскую казну за неделю такого праздника?

Белозёров открыл рот, потом закрыл. Его пальцы перестали теребить кафтан. Я буквально видел, как в его голове щёлкают костяшки, складываются столбики цифр.

— Много, — выдавил он наконец. — Очень много.

— Вот именно, — я кивнул. — А теперь представь, что всего этого не будет. Закрытый турнир на заднем дворе. Сотня гостей, которые приехали и уехали. Никаких толп и торговли. И пошлин тоже. Казна как была пустой, так и останется.

Я развёл руками.

— Твой выбор, Еремей Захарович.

Всеволод смотрел на своего посадника давящим взглядом. Он понимал, что я делаю, и пытался удержать Белозёрова одной только силой взгляда.

Но жадность оказалась сильнее страха.

Белозёров заёрзал на стуле. Промокнул лоб платком. Откашлялся. И наконец выпрямился, словно приняв решение.

— Государь, — голос его дрогнул, но не сломался. — Городу сие выгодно. Казна пуста, расходы велики. Мы должны… — он запнулся под взглядом Князя, но продолжил: — Мы должны делать открытый праздник.

Глаза Всеволода стали как два куска льда.

— Повтори, — сказал он тихо.

Белозёров побледнел, но не отступил.

— Городу нужны деньги, Государь. Открытый турнир их даст. Закрытый — нет. Да и государственная казна заработает. Разве плохо? Такое события раз в сто лет бывает. Да главное, что не война…

Несколько секунд Всеволод молча смотрел на своего посадника. Потом перевёл взгляд на Оболенского. Ревизор едва заметно покачал головой — спорить бессмысленно.

— Хорошо, — процедил Князь сквозь зубы. — Пусть будет открытый турнир. Место?

— В Посаде проведем. Там и места много, и земля не городская.

— Идёт, — рыкнул Всеволод.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

Первый раунд — за мной.

Оболенский выждал, пока Князь возьмёт себя в руки, и подался вперёд.

— Раз уж мы договорились о формате, — голос его был вкрадчивым, — давайте обсудим правила самого поединка.

Я кивнул. Самое интересное только начинается.

— Пять раундов, — продолжал Оболенский. — Пять поединков. С каждой стороны — по пять мастеров. Это мы установили ещё в трактире. Но есть один момент, который требует уточнения.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество.

— Один повар — один поединок. Выступил на арене — больше к печи не подходишь. Никаких замен и повторных выходов. Пять разных мастеров на пять раундов. Если кто-то нарушит это правило, то сразу проигрывает.

Он смотрел на меня, не мигая. Ждал реакции.

Я понимал, чего они добиваются. Они думали, что у меня нет пятерых мастеров и я рассчитываю выйти на арену несколько раз и вытянуть турнир в одиночку. Теперь они перекрывали мне эту лазейку.

Очень умно.

Жаль, что они ошибались.

Я нахмурился. Переглянулся с Михаилом Игнатьевичем. Тот едва заметно пожал плечами, изображая растерянность. Хороший актёр — недаром столько лет сидел в кресле посадника.

— Это… — я запнулся, будто подбирая слова. — Это серьёзное условие.

— Разумеется, — Оболенский кивнул с видом человека, который загнал дичь в угол. — Мы хотим честного соревнования. Пять мастеров против пяти мастеров. Без хитростей.

Я потёр подбородок. Тяжело вздохнул. Посмотрел в потолок, будто искал там ответ.

Всеволод наблюдал за мной с плохо скрываемым удовольствием. Белозёров тоже приободрился — ему нравилось видеть меня в затруднении.

— Пять разных мастеров, — повторил я медленно. — На каждый раунд — новый человек.

— Именно так, — подтвердил Оболенский.

Я помолчал ещё несколько секунд. Потом опустил плечи, как человек, который признаёт поражение.

— Ваша взяла, — сказал я с горечью в голосе. — Выбили у меня почву из-под ног. Я рассчитывал на другое, но… — я развёл руками. — Согласен. Один повар — один поединок.

Всеволод и Оболенский переглянулись. В их глазах сверкнуло торжество. Они думали, что только что выиграли важнейший раунд переговоров и лишили меня главного козыря.

Святозар сидел с каменным лицом. Иларион невозмутимо разглядывал свои ногти. Михаил Игнатьевич отвернулся к окну.

Князь и его ревизор только что собственными руками закрепили участие шестилетнего мальчишки в турнире. Оспорить это будет уже невозможно — правило установлено, руки пожаты.

Оболенский смотрел на меня своим изучающим взглядом. Бедняга. Он узнает правду только на арене, когда будет слишком поздно.

— Отлично, — Всеволод хлопнул ладонью по столу. — С этим разобрались. Что дальше?

Я позволил себе секундную паузу, чтобы стереть с лица горечь поражения и вернуть деловое выражение.

— Дальше — правила самих поединков, — сказал я. — И вот тут у меня есть предложение.

Оболенский чуть склонил голову, приглашая меня продолжать. Он снова был настороже — предыдущая «победа» его не расслабила.

— Теперь о самом интересном, — я откинулся на спинку стула. — О правилах поединков.

— Что с ними не так? — Всеволод приподнял бровь.

— Всё так, Государь. Просто я хочу сделать турнир по-настоящему зрелищным. Чтобы люди, которые приедут смотреть, увидели честную борьбу мастерства, а не соревнование кошельков.

Оболенский прищурился.

— Поясни.

— Охотно, — я подался вперёд. — Если дать поварам свободную тему, твои мастера, Государь, засыпят тарелки икрой, зальют трюфельным маслом, обложат золотыми листьями. Красиво? Да. Дорого? Безусловно. Но какое это соревнование? Это битва казны будет. Как можно оценить два разных блюда, без раскрытия их ключевого ингредиента?

Я обвёл взглядом стол.

— Зрители хотят видеть, как повар творит чудо из обычных продуктов. Как он превращает простое в великое. Вот это — настоящее искусство. Вот это заставит людей говорить о турнире.

Всеволод молчал, обдумывая мои слова. Оболенский постукивал пальцами по столу.

— И что ты предлагаешь? — спросил ревизор.

— Правило Основного Ингредиента, — я положил ладони на стол. — Каждый раунд объявляется один базовый продукт. Оба повара получают одинаковые корзины и готовят из этого продукта что хотят. Хоть суп, хоть пирог или десерт. Но основа — одна для всех. Никаких преимуществ и хитростей. Чистое мастерство.

— Какие продукты? — спросил Оболенский.

— Пять раундов — Пять Столпов Жизни, — я начал загибать пальцы. — Дары Воды — рыба и всё, что плавает. Дары Леса — дичь, грибы, ягоды. Дары Поля — мука, тесто, злаки. Начало Жизни — яйцо. Корень Земли — овощи.

Всеволод переглянулся с Оболенским. Ревизор едва заметно пожал плечами — мол, ничего страшного. Для столичных мастеров базовые продукты — не проблема. Они умеют работать с чем угодно.

Так они думали.

— Приемлемо, — кивнул Оболенский. — Мы согласны.

Я кивнул в ответ, не показывая удовлетворения. Теперь им придётся работать в жёстких рамках, где некуда спрятаться. Где базовый продукт должен сиять сам по себе.

— Теперь о сроках, — подал голос Михаил Игнатьевич.

Он отошёл от окна и сел за стол, положив трость поперёк колен.

— Турнир должен пройти через две недели, — заявил Всеволод. — Не вижу смысла тянуть.

— Две недели? — Михаил Игнатьевич покачал головой. — Государь, это невозможно. Мы не успеем подготовить площадку.

— Какую площадку? — Князь скривился. — Поставьте несколько шатров, и дело с концом.

— Несколько шатров для тысяч зрителей? — бывший посадник позволил себе лёгкую усмешку. — Трибуны, кухни, торговые ряды, гостевые дома — всё это нужно построить с нуля. Это не делается за две недели.

— Две недели, — вмешался Оболенский. — Этого достаточно.

— Недостаточно, — отрезал Михаил Игнатьевич. — Аглая Павловна Зотова уже разослала приглашения по всему Северу. Удельные князья, бояре, заморские гости — им нужно время, чтобы доехать. Три недели — это впритык даже для ближних земель. Дальние не успеют.

— И сколько же ты предлагаешь? — процедил Всеволод.

— Два месяца.

— Два месяца⁈ — Князь ударил кулаком по столу. — Ты издеваешься, старик?

Михаил Игнатьевич не дрогнул.

— Я называю реальные сроки, Государь. Если хочешь, чтобы на турнир приехали люди, достойные этого зрелища — изволь дать им время.

Торг начался.

Всеволод требовал две недели. Михаил Игнатьевич упирался на двух месяцах. Оболенский предлагал компромиссы, которые отвергались обеими сторонами. Белозёров молчал, но я видел, как он шевелит губами, подсчитывая что-то в уме — вероятно, прикидывал, сколько денег принесёт каждая лишняя неделя подготовки.

Я не вмешивался. Сидел, сложив руки на груди, и наблюдал.

Наконец Оболенский поднял руку.

— Месяц, — сказал он. — Ровно месяц на подготовку. Потом — неделя турнира. Это наше последнее предложение.

Михаил Игнатьевич посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул.

— Согласны, — сказал бывший посадник. — Месяц на подготовку, неделя турнира.

Всеволод скрипнул зубами, но промолчал. Месяц — это было больше, чем он хотел, но меньше, чем требовал Михаил Игнатьевич.

— Записывай, — бросил Оболенский молодому писцу в углу. Тот вздрогнул и схватился за перо.

— Открытый формат на Посаде, — диктовал ревизор. — Пять раундов по правилу Основного Ингредиента. Пять Столпов Жизни. Один повар — один поединок. Месяц на подготовку, неделя турнира.

Перо скрипело по бумаге.

— Что-нибудь ещё? — спросил Оболенский.

До этого глава Владычного полка сидел молча, разглядывая свои ногти, будто происходящее его не касалось, ноо теперь он поднял голову, и его выцветшие глаза остановились на Всеволоде.

— Судьи, — сказал он скрипучим голосом. — Мы ведь ещё не обсудили судей.

Оболенский напрягся. Он явно рассчитывал, что этот вопрос поднимут позже, когда у них будет время подготовиться.

— Судей выберет город, — быстро сказал Белозёров. — Гильдейские старшины, уважаемые купцы…

— Нет, — Иларион оборвал его одним словом.

Посадник осёкся.

— Судьями будут трое, — продолжал старик. — Первый — Патриарх.

Всеволод дёрнулся. Белозёров побледнел. Даже Оболенский потерял на мгновение свою невозмутимость — его брови поползли вверх.

— Патриарх? — переспросил Князь. — Вы… вы уже говорили с ним?

— Нет, но… — Иларион кивнул. — Владыка с радостью согласится почтить турнир своим присутствием.

Всеволод стиснул зубы. Патриарх — это фигура, с которой невозможно спорить. Чьё слово — закон для всей Церкви и доброй половины мирян.

— Второй, — продолжал Иларион, — Глава Гостиной сотни.

Оболенский закрыл глаза. Он понял.

Глава Гостиной сотни — это старший над всеми торговыми людьми столицы. Человек, который держит в долгах половину князей и контролирует потоки серебра по всему Северу. Ссориться с ним — значит остаться без денег и поставок.

— Он тоже согласился? — голос Всеволода был хриплым.

— Данила Петрович Елизаров уже отписал ему, — Иларион позволил себе тонкую улыбку. — Он приедет лично. Его очень заинтересовали… перспективы нового торгового пути.

Князь перевёл взгляд на меня. В его глазах плескалась ярость.

— Третьего судью выберем на месте, — закончил Иларион. — Из тех, кто приедет на турнир. При всём честном народе, чтобы никто не мог сказать, что его подкупили заранее.

Он скупо улыбнулся.

— Возражения есть?

Возражений не было. Да и какие тут возражения? Патриарх и Глава торговцев — это стена, которую не прошибёшь. Всеволод мог давить на местных купцов, мог запугивать гильдейских старшин, но эти двое были ему неподвластны.

Оболенский первым пришёл в себя.

— Хорошо, — сказал он ровным голосом, хотя я видел что он напряжён. — Патриарх, Глава Гостей и третий по выбору. Принимается.

Писец в углу торопливо скрипел пером.

— Теперь, — я решил, что пора вернуть разговор в практическое русло, — есть ещё один вопрос. Транспорт.

Белозёров, который всё ещё приходил в себя после удара Илариона, встрепенулся.

— Какой транспорт?

— Турнир в Посаде, — я начал загибать пальцы. — Гости живут в городе. Тысячи людей каждый день будут ездить туда и обратно. Кареты, повозки, телеги…

Я сделал паузу.

— Город встанет, Еремей Захарович. Улицы забьются так, что люди не смогут ни въехать, ни выехать. Это будет хаос.

Белозёров схватился за голову. Он только что сообразил, какую проблему мы создали.

— Господи… — пробормотал он. — Это же… это же катастрофа…

— Не обязательно, — я улыбнулся.

Посадник посмотрел на меня с надеждой утопающего.

— У тебя есть решение?

— Есть, — я кивнул. — Большие повозки с лавками. Вместительные, на двадцать-тридцать человек. Пускаем их по кругу — от городских ворот до Посада и обратно. Постоянный поток. Плата — мелкая монета с человека.

Белозёров моргнул.

— Повозки с лавками?

— Именно. Людям не нужно гнать свои кареты через весь город. Они садятся в повозку у ворот, доезжают до Посада, смотрят турнир, потом садятся в другую повозку и едут обратно.

Я видел, как в глазах посадника начинают крутиться золотые монеты. Он уже считал.

— Мелкая монета с человека… — пробормотал он. — Тридцать человек в повозке… сотни гостей… за неделю…

— Много, — подсказал я. — Очень много, Еремей Захарович.

Белозёров выпрямился. Страх и растерянность исчезли с его лица, уступив место азарту.

— Это золотое дно, — выдохнул он. — Это же… это же целое состояние!

— И всё — в городскую казну, — я развёл руками. — Ну, или в твой карман. Как договоритесь.

Всеволод смотрел на своего посадника с выражением человека, который наблюдает, как союзник переходит на сторону врага и ничего не может с этим поделать.

— Еремей Захарович, — я подался вперёд. — У меня есть предложение.

— Слушаю, — посадник весь обратился в слух.

— На этот месяц — перемирие. Никакой грязной игры. Ты не травишь мне курьеров и снимаешь мытные заставы, не задерживаешь телеги мытарями, не устраиваешь проверок. Я не мешаю твоим людям торговать на Посаде, хотя могу это сделать. Ты знаешь.

Белозёров прищурился.

— А что взамен?

— Открытый рынок, — я пожал плечами. — Честная конкуренция. Кто быстрее и вкуснее накормит народ — тот и заберёт кассу. Твои харчевни против моих. Без подлостей и ножей в спину.

Посадник думал недолго. Жадность победила осторожность — как я и рассчитывал.

— По рукам, — он протянул мне ладонь.

Я пожал её крепко.

Всеволод сидел молча, глядя на нас с каменным лицом. Оболенский рядом с ним тоже молчал, но я видел в его глазах работу мысли. Он понимал, что произошло. Князь только что потерял контроль над своим же союзником.

— Что ж, — Иларион поднялся из кресла, опираясь на посох. — Кажется, мы обо всём договорились. Писец, зачитай.

Молодой парень в углу откашлялся и начал читать дрожащим голосом:

— Открытый турнир в Посаде. Пять раундов по правилу Основного Ингредиента, Пять Столпов Жизни. Один повар — один поединок. Месяц на подготовку, неделя турнира. Судьи — Патриарх, Глава Гостиной сотни и третий по выбору из присутствующих гостей.

Иларион кивнул.

— Всех устраивает?

Всеволод молчал. Потом медленно поднялся.

— Устраивает, — процедил он сквозь зубы.

Он вышел первым, не прощаясь. Оболенский последовал за ним, бросив на меня изучающий взгляд. Белозёров замешкался на пороге, потом обернулся ко мне и кивнул.

Дверь закрылась.

Несколько секунд мы сидели в тишине. Потом Святозар хмыкнул и покачал головой.

— Ну ты и шельма, Сашка, — сказал он с уважением в голосе.

Михаил Игнатьевич рассмеялся с явным облегчением.

— Месяц, — сказал я, глядя в окно. — У нас есть месяц, чтобы построить арену, обучить команду и подготовиться к самому важному турниру в нашей жизни.

Иларион положил руку мне на плечо.

— Справишься, внучек, — сказал он. — Я в тебя верю.

Я кивнул.

Еремей Захарович шёл по коридору Городской управы и считал шаги. Семнадцать до поворота. Двадцать три до лестницы. Ещё сорок до своего кабинета, где можно закрыть дверь и наконец остаться одному.

Он не спал двое суток с той самой встречи, где Князь принял условия рыжего повара и поставил Вольный Город на кон. Именно тогда мир под его ногами закачался. Человек, который не имел права делать такую ставку просто закрыл на это глаза, а Иларион, старый паук, пригрозил ему расследованием и деваться стало некуда. Пришлось соглашаться.

Два дня он молчал и искал выход. На сегодняшних переговорах по правилам турнира он откололся от Князя — не из жадности, хотя деньги с ярмарки были приятным довеском. Он откололся, потому что понял простую вещь: Князь — потерял всякие берега. Всеволод перешёл черту, которую переходить нельзя. Поставил на кон чужой город, как собственный сапог при игре в кости.

По Договору Ряда он не имел на это права. Вольный город нанял его для защиты, а не продался ему в холопы. Да только Великому Князю, похоже, плевать на договоры.

Двери в Большую палату были распахнуты. Изнутри доносились голоса.

Белозёров остановился.

Он узнал голоса Саввы Лыкова, Ростислава Жилина. И ещё голоса, много голосов, и все они звучали зло.

Слухи всё-таки дошли.

Белозёров закрыл глаза на секунду. Потом выпрямил спину, расправил плечи и шагнул в палату.

За длинным столом сидел весь Совет Гильдий. Савва Лыков во главе, по бокам — Жилин, Сомов, Кузьмин, Щукин. Дальше — Савельев, Ухов, Телятников и ещё с десяток старшин помельче.

Но не они заставили Белозёрова сбиться с шага.

В дальнем конце палаты, у стены, отдельно от остальных сидели четверо.

Совет Господ.

Илья Петрович Вершинин — лис, чьи руки были в каждом крупном деле города последние тридцать лет. Дмитрий Фомич Голицын — тихий человек с мёртвыми глазами, о котором говорили, что он знает все тайны всех семей Севера. Пётр Алексеевич Галочкин — бывший воевода, ушедший в тень после какой-то тёмной истории при дворе. И Василий Игнатьевич Бехтерев.

Если Совет Господ пришёл — дело дрянь.

— Ну наконец-то, — Лыков поднялся из-за стола. — Явился, Еремей. Мы тут заждались.

Белозёров прошёл к своему креслу. Сел и положил руки на подлокотники.

— Савва, — сказал он спокойным голосом. — Господа. Чем обязан?

— Чем обязан⁈ — Жилин вскочил, опрокинув стул. — Ты ещё спрашиваешь⁈ Весь город гудит, что Князь поставил нас на кон, а ты два дня молчал!

— Сядь, Ростислав.

— Не сяду! — Жилин ткнул пальцем в Белозёрова. — Ты что задумал, а? Сговорился с Всеволодом? Решил нас всех под монастырь подвести⁈

— Я сказал — сядь.

Голос Белозёрова не изменился, но что-то в нём заставило Жилина захлопнуть рот и плюхнуться обратно на поднятый стул.

Белозёров обвёл взглядом палату. Остановился на Совете Господ. Вершинин смотрел на него без выражения, как смотрят на подсудимого.

— Вы пришли меня судить, — сказал Белозёров. — Или разобраться, что произошло?

— А ты объясни, — подал голос Галочкин. Бывший воевода говорил тихо, но его слышали все. — Объясни нам, Еремей Захарович, как так вышло, что Великий Князь распоряжается нашим городом, как своим поместьем.

Белозёров помолчал, собираясь с мыслями, и тяжело вздохнул.

— Вы хотите знать, как так вышло, — сказал он. — Хорошо. Расскажу.

Он встал из кресла и прошёлся вдоль стола, разминая затёкшую шею. Двое суток без сна давали о себе знать.

— Два дня назад мы с Всеволодом прибежали в трактир Веверина, потому что приехал Иларион. С нами ещё был Оболенский. Против нас был рыжий повар со всей своей шайкой. Святозар с дружиной и Иларион с сотней храмовников.

При имени главы Владычного полка по палате прошёл шорох.

— Всеволод еще до этой встречи заблокировал Слободку, — продолжал Белозёров. — Хотел задушить повара голодом и забрать его себе. Так вот, на этой встрече повар, почувствовав поддержку Илариона, предложил кулинарный поединок. Пять этапов, пять районов города на кон.

— И ты согласился⁈ — Жилин снова вскочил. — Ты позволил этому…

— Я орал «нет»! — Белозёров ударил кулаком по столу. — Я говорил, что не позволю ставить мой город на кон! И знаешь, что сделал Иларион?

Он обернулся к Жилину и посмотрел ему прямо в глаза.

— Он ударил посохом в пол и сказал мне заткнуться. Сказал, что если я откажусь, завтра утром его люди начнут задавать вопросы о наших делах в городе. Надо ли говорить как Владычный полк будет эти вопросы задавать⁈

Жилин побледнел и сел обратно.

— А потом, — голос Белозёрова стал тише, — старый паук добавил, что если город выиграет турнир, Церковь забудет о наших грехах. Навсегда.

Лыков тяжело опустился на стул. Сомов вытер пот со лба. Щукин в своём углу сидел неподвижно, только глаза его сузились ещё больше.

— Он знает про всех нас, — Белозёров обвёл взглядом купцов. — Если Владычный полк начнёт копать, полетят головы.

Он вернулся к своему креслу и опустился в него.

— Так что не надо мне рассказывать, что я сговорился с Князем. Я стоял между молотом и наковальней. С одной стороны княжеская дурость, с другой — церковное расследование. Вы бы на моём месте что сделали?

Молчание было ему ответом.

— То-то же, — Белозёров откинулся на спинку. — А сегодня на переговорах по правилам я откололся от Князя. Выбил открытый турнир вместо закрытого. Своих судей протолкнуть не вышло. Судить будут Патриарх и Глава Гостиной сотни. Я сделал всё, что мог, чтобы у нас был хоть какой-то шанс.

— Шанс на что? — тихо спросил Голицын из своего угла.

Белозёров посмотрел на него.

— На то, чтобы Князь проиграл этот чёртов турнир.

Вершинин пошевелился в своём кресле. До этого он сидел неподвижно, слушая и наблюдая. Теперь он подался вперёд и положил руки на стол.

— Дело не в ярмарочном серебре, Еремей, — голос его был негромким, но в палате сразу стало тихо. — И не в том, кто кого запугал.

Он обвёл взглядом купцов.

— Вы все забыли, что такое Договор Ряда. Или притворяетесь, что забыли.

Лыков нахмурился.

— К чему ты клонишь, Илья Петрович?

— К тому, что Вольный город никогда не принадлежал Князьям, — Вершинин откинулся на спинку. — Много лет назад наши прадеды заключили договор с княжеским родом. Мы платим дань и содержим дружину. Князь защищает нас от врагов и следит за порядком. Городом правит Вече, а землёй распоряжается Совет.

— Это все знают, — буркнул Сомов.

— Знают, да не понимают, — Вершинин чуть повысил голос. — Всеволод поставил на кон пять районов Вольного города — это считай весь город! Пять районов, которые ему не принадлежат. Он заложил чужое имущество, как пьяный мужик закладывает соседскую корову.

Купцы запереглядывались. Белозеров усмехнулся. Он не сомневался в Вершинине. наконец-то хоть кто-то поднял эту тему.

— По Договору Ряда он не имел на это права, — продолжал Вершинин. — Ни малейшего. Он мог поставить свою казну, лошадей, терем, но не наш город!

Галочкин кивнул.

— Илья Петрович говорит правду. Князь нарушил договор в тот момент, когда открыл рот про ставки.

— И что с того? — Жилин развёл руками. — Что мы ему сделаем? Он Великий Князь. За ним стоит вся мощь Севера.

— В том-то и беда, — Вершинин посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Если Князь выиграет этот турнир, он заберёт пять районов по праву победителя, — он оглядел вытаращивших глаза купцов. — Что? Не подумали об этом? Решили, что повар хочет город забрать, а князь весь в белом? Он не возражал против такой ставки, чтобы забрать город! И никто не сможет ему возразить. Он скажет — я выиграл честный поединок, город принял условия, извольте подчиниться.

Он сделал паузу.

— А потом он придёт за остальным. Сегодня город, завтра пошлины с торговли, послезавтра подати с каждого двора. Так же, Еремей Захарович, он повара душил? — Еремей кивнул. — Вот. Он покажет всем, что Договор Ряда можно рвать в клочья. Что Вольный город можно доить как корову, если хватит наглости.

По палате прошёл ропот. Купцы переглядывались.

— Он сломает нашу независимость, — тихо сказал Голицын. — Вот этим турниром. И мы сами откроем ему ворота, если проиграем.

Бехтерев, молчавший всё это время, вдруг заговорил. Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля.

— Выходит, чтобы спасти город, Великий Князь должен быть публично унижен на арене. Растоптан и размазан перед всем Севером. Иначе нам конец. Но тогда выиграет повар и тоже заберет город себе. Куда ни кинь всюду клин.

Слова повисли в воздухе.

Белозёров смотрел на Совет Господ, на купцов и на их посеревшие лица. Они наконец поняли то, что он понял два дня назад. Всеволод перестал быть неудобным князем, которого можно терпеть и задабривать. Он стал угрозой для города.

И чтобы эту угрозу устранить, им придётся сделать то, чего они никогда не делали раньше.

Лыков первым нарушил тишину.

— Погоди, Василий Игнатьевич, — он потёр лоб. — Ты говоришь, Князь заберёт город, если выиграет. Но если выиграет повар, он тоже заберёт город. Те же пять районов, только в другие руки. Какая нам разница, кто нас ограбит?

— Разница есть, — Вершинин сцепил пальцы. — Князь заберёт город как свою вотчину. Станет хозяином по праву сильного. А повар…

Он замолчал, подбирая слова.

— Повар — торговец, — закончил за него Голицын. — Он мыслит как мы. Деньгами, сделками, выгодой. С ним можно договориться.

— С Князем тоже можно было договориться, — буркнул Сомов. — Пока он не решил, что договоры для холопов.

— В том-то и суть, — Вершинин кивнул. — Всеволод показал, что его слово ничего не стоит. Сегодня он рвёт Договор Ряда, завтра порвёт любую клятву, которую нам даст. А повар пока ничего не нарушал. Он играет жёстко, но по правилам.

Щукин подал голос из своего угла.

— Красивые слова, Илья Петрович, но ты предлагаешь нам поставить на человека, который хочет отнять наш город. Надеясь, что потом он будет с нами добрым.

— Я предлагаю выбрать меньшее зло, — отрезал Вершинин. — Князь, который считает себя хозяином, или купец, с которым можно торговаться. Ты правда не видишь разницы, Мирон?

Щукин промолчал.

Белозёров слушал и думал. Вершинин был прав, но только отчасти. Повар — меньшее зло, это верно. Но этого мало. Им нужен план, как выкрутиться из этой ямы с наименьшими потерями.

— Допустим, повар выиграет, — сказал он медленно. — Допустим, Князь будет унижен на арене. Что дальше? Всеволод не проглотит такое оскорбление. Он приведёт войска и сожжёт Слободку вместе с поваром. Нам тоже достанется.

— Не приведёт, — Галочкин покачал головой. — Не посмеет.

— Почему?

— Потому что за поваром стоит Иларион.

Снова это имя. Белозёров поморщился. Старый паук сидел в центре паутины и дёргал за все нити.

— Владычный полк — это щит, — продолжал Галочкин. — Если Князь попробует отомстить после проигрыша, он пойдёт против Церкви. Иларион ясно дал понять, что повар под его защитой. Тронуть Веверина — значит начать войну с Патриархатом.

— Даже Всеволод не настолько безумен, — добавил Бехтерев.

Жилин нервно хохотнул.

— Вы уверены? После того, что он устроил, я уже ни в чём не уверен.

— Поэтому нам нужна страховка, — Вершинин снова взял слово. — Если Всеволод совсем слетит с катушек, городу понадобится новый защитник. Князь, который встанет между нами и столицей.

— Святозар, — догадался Лыков.

— Святозар, — подтвердил Вершинин. — Он независимый владетель. У него своя дружина, земли и интересы. И он уже сидит в лагере повара.

Белозёров прикрыл глаза. Картина складывалась. Три столпа, на которых можно выстроить спасение города. Повар — меч, который должен сломать Князя на арене. Иларион — щит, который прикроет от мести. Святозар — запасная крыша, если всё пойдёт совсем плохо.

— Выходит, нам нужно договориться с людьми, которых мы ненавидели, — сказал Сомов с кривой усмешкой. — С попами, с чужим князем и с рыжим выскочкой, который торговал пирожками на рынке.

— Выходит, так, — Вершинин развёл руками. — Мы пустили в дом бешеного волка. Чтобы его убить, придётся кормить рыжего пса.

Он посмотрел на Белозёрова.

— И ты, Еремей Захарович, заварил эту кашу. Тебе и расхлёбывать.

Белозёров дёрнулся.

— Что значит — мне расхлёбывать?

— То и значит, — Вершинин поднялся из кресла. Он был невысок ростом, но сейчас казалось, что он нависает над всей палатой. — Ты Посадник. Ты сидел на тех переговорах и знаешь расклады лучше всех нас. Пойдёшь в Слободку и договоришься с поваром.

— Я⁈ — Белозёров вскочил. — К нему⁈

— К нему.

— Да вы рехнулись! — голос Белозёрова сорвался. — Я его людей гнобил! Мытарей на него натравливал! Если я к нему приду, он меня на порог не пустит! Собаками затравит!

— Значит, будешь разговаривать через забор, — холодно сказал Галочкин.

— Вы не понимаете! — Белозёров ударил кулаком по столу. — Он меня ненавидит! Он все эти месяцы терпел, но теперь у него сила! За ним Иларион, Святозар, за ним половина купцов города! Он меня размажет!

— Тогда не дай себя размазать, — Вершинин пожал плечами. — Ты двадцать лет крутился между князьями и гильдиями. Выкручивался из передряг, в которых другие ломали шеи. Выкрутись и сейчас.

Белозёров открыл рот и закрыл. Он смотрел на Вершинина, на остальных членов Совета Господ, на купцов за столом. Искал хоть каплю сочувствия в их лицах.

Не нашёл.

— Предложишь ему припасы с наших складов, — продолжал Вершинин деловым тоном. — Муку, мясо, масло, всё что нужно для турнира. Бесплатно. Скажешь, что гильдия готова поддержать его против Князя.

— Он не поверит, — прохрипел Белозёров.

— Заставь поверить. Упади в ноги, если надо. Поползай на брюхе. Мне плевать, как ты это сделаешь, но сделай так, чтобы Князь сломал зубы на этой арене.

Белозёров затряс головой.

— Нет. Нет, я не могу. Найдите кого-то другого. Пусть Лыков идёт, пусть Жилин…

— Лыков и Жилин — купцы, — оборвал его Бехтерев. Скрипучий голос старика резал как тупой нож. — Они не Посадники. Повар будет говорить только с тем, кто имеет власть. С тобой, Еремей Захарович.

Белозёров обвёл взглядом палату в последней надежде. Лыков отвёл глаза. Жилин уставился в стол. Сомов вытирал пот со лба. Никто не собирался его спасать.

— Ты наш Посадник, Еремей, — Вершинин подошёл к нему вплотную. — Твоя работа — делать так, чтобы город спал спокойно. Ты сам выбрал эту должность. Ты сам лез наверх по чужим головам. Ты первым начал травить этого мальчишку. Теперь плати по счетам.

Он наклонился к самому уху Белозёрова.

— Не договоришься с поваром — мы сами сдадим тебя Патриарху. Откупимся твоей головой. Ты ведь понимаешь, что мы это сделаем?

Белозёров понимал.

Он стоял посреди палаты и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Двадцать лет он строил своё положение в этом городе. Плёл интриги, заключал сделки, устранял врагов. Он был хозяином Вольного города, и все это знали.

А теперь его собственные люди отправляли его на поклон к врагу.

— Завтра утром, — сказал Вершинин, отступая. — Пойдёшь в Слободку и сделаешь всё, что нужно. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Совет Господ поднялся и двинулся к выходу. За ними потянулись купцы. Один за другим они выходили из палаты, и двери закрывались за ними со стуком.

Белозёров остался один.

Свечи в подсвечниках догорали, чадя и оплывая воском. Тени ползли по стенам. За окном выл ветер.

Он опустился в кресло и уставился в пустоту.

Завтра ему, Главе Вольного города, придётся идти в Слободку. Стучать в ворота человека, которого он травил. Просить о помощи того, кого пытался уничтожить.

И молиться, чтобы рыжий не спустил на него собак.

Привет, ребята) с завтрашнего дня главы выходят через день. Автору надо отдохнуть и как обычно продумать сюжет дальше) спасибо за понимание

Ранняя весна в Княжеграде пахла талым снегом и дымом из печных труб.

Анна стояла у окна модного дома мадам Феклы и смотрела, как с крыш капает вода в грязные лужи. За спиной шуршал шёлк, звенел смех, щебетали десятки голосов. Она не понимала, зачем согласилась сюда прийти.

Марфа Долгорукова затащила её силой. «Ты совсем одичала на своей кухне! — заявила она утром, врываясь в дом без приглашения. — Сидишь там, варишь свои зелья, скоро мхом порастёшь! Едем, тебе нужно новое платье, и не спорь!» Анна спорила — долго, упорно, с примерами и аргументами, но Марфа была из тех, кто не слышит слова «нет». Она просто стояла, скрестив руки, и ждала, пока Анна сдастся.

Анна сдалась.

И вот теперь она торчала в этом душном зале, набитом боярынями и их дочерями, и мечтала оказаться где угодно — только не здесь. На кухне, например. Там сейчас готовилось тесто для нового рецепта, и она должна была проверить консистенцию через два часа. Там стояли горшки с бульоном, который требовал внимания. Ждали эксперименты с новым соусом, над которым она билась уже третью неделю.

А вместо этого — шёлк, духи и бесконечное щебетание о фасонах.

— Анна! Анна, иди сюда! — голос Марфы прорезал гул голосов.

Анна вздохнула и отошла от окна.

Главный зал мадам Феклы был похож на выпотрошенный шкаф. Повсюду громоздились рулоны ткани — парча, бархат, китайский шёлк, тонкое сукно из заморских земель. Швеи сновали между клиентками, держа во рту булавки и бормоча что-то невнятное. На возвышениях стояли манекены в недошитых платьях — один рукав есть, другого нет, подол приколот кривовато.

В углу три боярыни одновременно требовали внимания модистки, и та металась между ними, как курица с отрубленной головой. У дальней стены молодая девица капризно топала ногой, потому что жемчуг на корсаже был не того оттенка. Её мать стояла рядом и отчитывала помощницу швеи, которая виновато кивала.

Обычный день в модном доме. Анна не понимала, как люди могут тратить на это столько времени и сил.

Марфа сидела на низком диванчике в центре зала, окружённая подругами. Рядом устроилась Ольга Шереметева, дочь командира дворцовой стражи — томная красавица, которая даже моргала медленно и со значением. Наталья Воронцова, младшая и самая восторженная из троицы, грызла засахаренный орешек из вазочки, которую кто-то додумался поставить для гостей. Ещё несколько девиц, чьих имён Анна не помнила, теснились вокруг, вытягивая шеи.

— Садись! — Марфа похлопала по дивану. — Ты должна это услышать!

Анна села, стараясь не морщиться. Диван был слишком мягкий, слишком низкий, и она сразу почувствовала себя неуютно. Все эти разговоры о фасонах, вышивках и жемчугах — не её мир. Её мир пах дымом и специями, там руки были в муке и масле, а не в кружевных перчатках.

— Так вот! — Марфа подняла письмо с таким видом, будто держала священную реликвию. — Тётушка пишет из Вольного города! Там творится невообразимое!

Вокруг тут же сгустилась толпа. Несколько боярынь постарше, делавших вид, что выбирают ткани, незаметно придвинулись ближе. Девица с неправильным жемчугом забыла о своих капризах и навострила уши. Даже швеи замедлили свою беготню.

— Турнир! — объявила Марфа, выдержав драматическую паузу. — Великий кулинарный турнир! Государь Всеволод бросил вызов какому-то повару!

— Повару? — Ольга медленно приподняла бровь. — Наш Государь — и повар? Марфа, милая, ты что-то путаешь.

— Ничего я не путаю! — Марфа обиженно надула губы. — Вот, читай сама, если не веришь!

Она сунула письмо Ольге под нос. Та взяла его двумя пальцами, будто боялась испачкаться, и пробежала глазами.

— Действительно, — протянула она с удивлением. — Кулинарный поединок. Пять раундов. Ставка — пять районов Вольного города…

— Пять районов⁈ — взвизгнула Наталья, роняя орешек на платье. — Это же половина города!

— Больше, чем половина, — поправила боярыня в лиловом бархате, которая уже не притворялась, что выбирает ткани. — Это порт, торговые ряды, ремесленные кварталы… Это же весь город!

По залу прокатился возбуждённый гул. Женщины переглядывались, перешёптывались, охали и ахали.

— Но это ещё не всё! — Марфа забрала письмо обратно. — Тётушка пишет, этот повар — не простой человек! Он Ктитор Северной епархии! Его сама Церковь защищает!

— Ктитор? — переспросила девица с жемчугом. — Повар — и Ктитор?

— Да! — Марфа сияла, упиваясь всеобщим вниманием. — Тётушка пишет, он творит настоящие чудеса! Его еда исцеляет больных! Возвращает молодость старикам! Церковь признала его дар богоугодным!

Боярыня в лиловом схватилась за сердце.

— Возвращает молодость? — голос её дрогнул. — Ты уверена, дитя? Это точно?

— Тётушка клянётся! — Марфа прижала руку к груди. — Она сама видела, как старый боярин, который еле ходил, после его еды пустился в пляс!

Анна слушала вполуха, разглядывая свои ногти. Чудеса. Исцеления. Богоугодный дар. Звучало как сказка для доверчивых провинциалок. Она-то знала, что никакая еда не творит чудес — только мастерство, знание продуктов и точный расчёт. Всё остальное — россказни для тех, кто не понимает, как работает кухня.

— И когда этот турнир? — спросила Ольга, возвращая письмо Марфе.

— Через месяц! Судить будут Патриарх и Глава Гостиной сотни!

— Патриарх⁈ — это уже была мать девицы с жемчугом. — Сам Патриарх⁈

— Сам! — Марфа торжествовала. — И Аглая Павловна Зотова рассылает приглашения всей знати! Тётушка говорит, пропустить это — позор на весь род! Все едут!

— По весенней распутице? — Ольга поморщилась. — Дороги развезло, застрянем где-нибудь посреди леса, волки съедят.

— Ничего не застрянем! — Марфа отмахнулась. — Папенька уже велел готовить кареты!

— Мой тоже, — подала голос Наталья, стряхивая орешек с подола. — Маменька говорит, пропустить такое — немыслимо.

Анна высвободила руку, которую Марфа успела схватить в порыве энтузиазма.

— Интересно, — протянула она лениво, больше чтобы поддержать разговор. — Что за повар такой, что Государь снизошёл до поединка с ним?

Марфа мечтательно закатила глаза.

— Ах, Анна, если бы ты знала! Тётушка пишет, он невероятен! Один человек против целого государства! Представляешь?

— Один повар, — поправила Ольга. — Не воин, не князь. Повар.

— Тем романтичнее! — Марфа прижала письмо к груди. — Простой человек, который бросил вызов самому Государю! Это как в сказках! Как в былинах!

Наталья подобрала ноги на диван и обхватила колени руками.

— А какой он? Тётушка пишет?

— Пишет! — Марфа зашуршала страницами. — Вот, слушайте… «Высокий, широкоплечий, настоящий варвар с Севера. Волосы красные, как пожар, глаза — чистый лёд. Говорят, он укротил самого Князя одним взглядом…»

По залу прокатился восхищённый вздох. Девица с жемчугом, которая давно забросила свои капризы, прижала ладони к щекам. Её мать обмахивалась платком, хотя в зале было прохладно.

— Рыжий варвар, — томно протянула Ольга. — Звучит… интригующе.

— Более чем! — Марфа продолжала читать. — «Он держится как князь, хотя родом из простых. Смотрит на знать без страха и почтения. Говорят, сам Иларион, глава Владычного полка, называет его внуком…»

— Внуком Илариона⁈ — ахнула боярыня в лиловом.

— Не кровным, конечно! — Марфа отмахнулась. — Но Владыка его привечает, как родного! Защищает от врагов! Это так… так…

— Романтично, — подсказала Наталья.

— Именно!

Анна сидела неподвижно. Что-то холодное шевельнулось у неё внутри — пока ещё смутное и неоформленное. Рыжий. Высокий. Широкоплечий. Север. Эти слова складывались в картину, которую она не хотела видеть.

— А ещё, — Марфа понизила голос до театрального шёпота, — тётушка пишет, что он готовит такие блюда, каких никто никогда не видел. Не наши или заморские, а совсем другие. Говорят, он знает секреты, которые не знает никто в мире.

— Секреты? — Ольга скептически хмыкнула. — Какие ещё секреты?

— Волшебные! — вмешалась девица с жемчугом. — Моя кузина писала из тех краёв. Говорит, он делает сыры, как на юге, за морем. И мясо особенное, которое у главного купца подавали!

Анна почувствовала, как у неё дёрнулся глаз. Сыры. Мясо долгой выдержки. Рыжий варвар с Севера.

Нет. Не может быть.

— И ещё! — девица задыхалась от восторга. — Он готовит на огне прямо перед гостями! Устраивает представление! Еда горит, а потом — раз! — и готово! Вкуснее, чем у любого столичного мастера!

Марфа захлопала в ладоши.

— Вот видите! Я же говорила — он невероятен! Ах, я так хочу его увидеть! Хочу попробовать его еду! Хочу…

Она мечтательно вздохнула.

— … хочу получить от него рецепт!

Девушки захихикали. Одна из боярынь покачала головой, но улыбка у неё была снисходительная, понимающая.

Анна сидела очень прямо. Спина окаменела. Пальцы впились в ткань платья.

— Как, — она услышала свой голос будто со стороны, — как зовут этого… героя?

Марфа удивлённо посмотрела на неё.

— А ты не знаешь? — она снова заглянула в письмо. — Александр Веверин! Боярин Александр Владимирович Веверин! Разве не прекрасное имя?

Звон.

Все обернулись. Анна смотрела на свою руку, которая только что сжимала чашку со сбитнем. Теперь чашка лежала на полу, разбитая на три неровных куска. Сбитень растекался по доскам бурой лужицей.

— Анна! — Марфа вскочила. — Ты что? Тебе плохо?

— Нет, — Анна медленно подняла голову. Лицо её было совершенно спокойным — так спокойно море перед бурей. — Всё хорошо. Рука дрогнула.

Она встала. Отряхнула платье. Посмотрела на подруг — на их восторженные лица и горящие глаза.

Александр Веверин. Рыжий наглец, который унизил её перед всем залом. Посмел читать ей лекции о соусах. Предложил «поучить» её, как нерадивую ученицу и отказался от поединка, потому что она «недостойна встать с ним к одной печи».

И теперь весь Княжеград вздыхает по нему, как по герою из сказки.

— Мне нужно идти, — сказала Анна ровным голосом. — Простите. Срочное дело.

— Но Анна! — Марфа схватила её за руку. — Мы ещё не выбрали тебе платье! И ты должна поехать с нами на турнир! Обещай, что поедешь!

Анна посмотрела на неё. Улыбнулась — краешком губ, без тепла.

— О да, — сказала она тихо. — Я поеду. Непременно поеду.

Она высвободила руку и пошла к выходу. За спиной продолжали щебетать о рыжем варваре, о его чудесной еде, о романтике поединка. Анна не слышала. В ушах шумела кровь, а перед глазами стояло одно самодовольное, насмешливое лицо, обрамлённое огненными волосами.

Дверь терема ударилась о стену с таким грохотом, что слуга в сенях подпрыгнул и выронил поднос.

Анна пронеслась мимо, не глядя.

Туфля слетела с ноги на лестнице — она пнула её так, что та отскочила от перил и угодила в лоб поднимавшейся навстречу служанке. Та охнула и прижалась к стене, но Анна уже была на втором этаже.

Коридор. Двери. Её комната.

Рывок — и она внутри.

Хлопок двери за спиной.

Анна стояла посреди комнаты и тяжело, рвано дышала, как после бега. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись.

Она огляделась.

Шёлковые подушки на лавке. Серебряное зеркало на столике. Резная шкатулка с украшениями. Расписной кувшин для умывания.

Первой полетела подушка.

Она врезалась в стену и упала на пол с мягким звуком. Недостаточно. Анна схватила вторую, третью, швырнула их в разные углы. Потом пнула пуфик — тот опрокинулся, покатился, ударился о ножку кровати.

Мало. Мало!

Шкатулка. Анна схватила её и замахнулась — но остановилась. Там были материнские серьги. Единственное, что осталось.

Она поставила шкатулку обратно. Руки тряслись ещё сильнее.

Кувшин.

Вот кувшин можно.

Грохот. Звон. Осколки разлетелись по полу, вода растеклась лужей.

Лучше. Но всё ещё недостаточно.

Анна заметалась по комнате. Пинала всё, что попадалось под ноги. Скинула покрывало с кровати. Сдёрнула занавеску с окна — та затрещала, но удержалась, и это разозлило ещё больше.

— Варвар! — вырвалось у неё. — Дикарь! Деревенщина!

Она пнула опрокинутый пуфик. Тот отлетел к двери.

— Любовь всея столицы! — голос срывался на визг. — Герой! Романтик! Укротитель князей!

Ещё один пинок. Подушка впечаталась в зеркало, и то качнулось на подставке.

— Его еда творит чудеса! — Анна передразнила писклявый голос Марфы. — Он такой загадочный! Такой опасный! Ах, я хочу от него рецепт!

Она остановилась посреди разгрома, тяжело дыша. Волосы выбились. Платье измялось. На щеках горел лихорадочный румянец.

Рецепт. Они хотят от него рецепт.

А он… он посмел… он…

— Если хочешь чему-то научиться — приезжай в Вольный город, — процедила она, вспоминая его слова. — Может, я найду часок. Покажу тебе, как правильно с дичью работать.

Она схватила уцелевшую подушку и заорала в неё.

Потом отбросила подушку и рухнула на разорённую кровать.

Потолок плыл перед глазами. В голове гудело.

Александр Веверин. Рыжий наглец с Севера. Человек, который унизил её перед князем Святозаром и всей его дружиной и отказался от поединка, потому что она — она! — оказалась недостойна.

И теперь все эти дуры пищат о нём, как о сказочном принце и мечтают попробовать его стряпню.

А она, Анна, лучший повар при дворе Великого Князя, сидит здесь и слушает, как её врага превозносят до небес.

Это было невыносимо.

Это было унизительно.

Это было…

Стук в дверь.

— Анна? — из за двери прозвучал голос отца, спокойный и чуть насмешливый. — Дочка, ты там живая? Слуги говорят, ты полдома разнесла.

Анна не ответила. Она лежала на кровати и смотрела в потолок.

— Я войду, — предупредил Мстислав Данилович.

Дверь открылась.

Мстислав Данилович вошёл неспешно, огляделся и присвистнул.

— Однако, — сказал он, переступая через мокрое пятно от кувшина. — Я думал, слуги преувеличивают. Оказывается, преуменьшают.

Он был одет по-домашнему — в простой кафтан, без пояса и украшений. В руке держал кубок с наливкой. Седеющая борода была аккуратно расчёсана, а в умных глазах плясали весёлые искорки.

Боярин подобрал опрокинутый пуфик, поставил его у стены и опустился в кресло, которое каким-то чудом уцелело в разгроме. Сделал глоток наливки. Посмотрел на дочь, распластавшуюся на кровати.

— Чего бушуешь, егоза? — спросил он с неприкрытым удовольствием.

Анна не пошевелилась.

— Ничего.

— Ничего, — повторил Мстислав задумчиво. — Разбитый кувшин. Подушки по всей комнате. Занавеска едва держится. Служанка с шишкой на лбу. И всё это — ничего?

Анна промолчала.

Мстислав отпил ещё наливки и откинулся в кресле, устраиваясь поудобнее. Он явно никуда не торопился.

— Дай угадаю, — сказал он. — Ты была у модистки. Там щебетали о чём-то, что тебя взбесило. Что-то настолько ужасное, что ты помчалась домой и устроила погром.

Пауза.

— Это связано с мужчиной?

Анна дёрнулась.

— Ага, — Мстислав довольно хмыкнул. — Значит, с мужчиной. И, судя по масштабу разрушений, не просто мужчина. Кто-то, кто задел тебя очень, очень глубоко.

Он покрутил кубок в пальцах.

— Северный повар, да?

Анна резко села на кровати.

— Ты знал⁈

— Дочка, — Мстислав улыбнулся, — я один из ближайших советников Великого Князя. Я знаю всё, что происходит в этой стране, за неделю до того, как об этом начинают сплетничать модистки.

Он сделал ещё глоток, наслаждаясь её взглядом.

— Александр Веверин. Ктитор Северной епархии. Тот самый рыжий молодец, который так красиво тебя отчитал в крепости Соколовых. Я правильно понимаю?

— Он меня не отчитывал! — вспыхнула Анна. — Он… он…

— Унизил перед всем залом, — подсказал Мстислав. — Прочитал лекцию о соусах. Отказался от поединка, потому что ты недостойна с ним соревноваться, а потом предложил научить тебя готовить, если у него будет свободный часок.

Каждое слово било как пощёчина. Анна стиснула зубы.

— Откуда ты…

— Я был там, дочка. Сидел рядом с тобой и прекрасно всё видел.

Мстислав тихо, но искренне рассмеялся.

— Должен признать, давно я так не веселился. Мальчишка разделал тебя как повар рыбу. Профессионально, элегантно и совершенно безжалостно.

— Папа!

— Что? — он развёл руками. — Я говорю правду. Ты первая полезла в драку, он тебя отбрил. Всё честно.

Анна вскочила с кровати.

— Честно⁈ Он деревенщина! Выскочка! Он посмел говорить мне о кулинарии, хотя я три года училась у лучших мастеров!

— И тем не менее, — Мстислав поднял палец, — его сыр до сих пор стоит у меня в погребе. И его окорок я помню до сих пор. А твоих блюд, дочка, я что-то на том пиру не припомню.

Анна открыла рот — и закрыла. Крыть было нечем.

Мстислав допил наливку и поставил кубок на подлокотник.

— Знаешь, что самое забавное? — спросил он. — Этот парень сейчас — главная тема разговоров во всём Княжеграде. Все хотят его видеть. Хотят попробовать его еду. Хотят знать, как простой повар бросил вызов Великому Князю.

Он посмотрел на дочь с хитрым прищуром.

— А ты — единственный человек в столице, который с ним уже встречался, пробовал его стряпню и видел его в деле.

Анна замерла.

— И что?

— И ничего, — Мстислав пожал плечами. — Просто подумал, что это забавно.

Он потянулся за кубком, обнаружил, что тот пуст, и вздохнул.

В этот момент в дверь постучали.

— Войдите, — крикнул Мстислав.

Дверь открылась. На пороге стоял слуга, а за его спиной — человек в дорожном плаще, забрызганном грязью. На груди у него поблёскивала бляха с гербом Великого Князя.

— Боярин Мстислав Данилович, — гонец поклонился. — Боярышня Анна Мстиславовна. Послание от Государя Всеволода Ярославича.

Он протянул свиток, перевязанный алой лентой и запечатанный княжеской печатью.

Анна посмотрела на отца. Тот кивнул на свиток.

— Это тебе, дочка. Бери.

Она взяла свиток. Сломала печать. Развернула.

Строчки плясали перед глазами, но смысл дошёл сразу.

«…призываем нашего лучшего мастера… кулинарный турнир в Вольном городе… защитить честь княжеского двора… явиться в течение двух недель…»

Руки перестали дрожать.

Анна подняла голову и посмотрела на гонца.

— Передай Государю, — голос её был абсолютно спокойным. — Я выезжаю завтра.

Гонец ушёл. Дверь закрылась.

Анна стояла посреди разгромленной комнаты, держа свиток в опущенной руке. Она не двигалась. Только дышала глубоко и медленно.

Мстислав наблюдал за ней с интересом.

Он видел, как меняется её лицо. Как разглаживается лоб, расслабляются челюсти и уходит румянец, уступая место бледности.

Это было похоже на то, как замерзает вода.

— Дочка? — позвал он осторожно.

Анна повернула голову. Глаза у неё стали другие. Минуту назад в них полыхал пожар — теперь там был лёд.

— Мне нужно собраться, — сказала она спокойно.

Она подошла к сундуку в углу, который стоял здесь с её возвращения из-за моря и который она не открывала уже несколько месяцев.

Крышка поднялась со скрипом.

Сверху лежали платья. Анна отложила их в сторону, не глядя. Под платьями — шали, ленты, безделушки. Тоже в сторону. Ещё глубже — книги с рецептами, свитки с записями, пучки сушёных трав.

На самом дне лежал кожаный свёрток.

Анна достала его бережно. Положила на кровать. Провела ладонью по гладкой поверхности.

Мстислав подался вперёд.

Она развязала ремешки. Развернула кожу.

Свет из окна упал на сталь.

Шесть ножей лежали в ряд, каждый в своём гнезде. Широкий шеф-нож. Гибкий филейный. Хищный обвалочный. Восточный. Нож для овощей. И маленький для тонкой работы.

Анна взяла шеф-нож.

Лезвие блеснуло. Идеальная заточка — она сама правила эти ножи. Идеальный баланс — рукоять легла в ладонь как влитая.

Она провела пальцем по кромке. На подушечке выступила алая полоска.

Анна смотрела на кровь с лёгкой улыбкой.

— Соскучились, — прошептала она. — Я тоже.

Мстислав молча наблюдал, как дочь проверяет каждый нож. Как берёт в руку, взвешивает, режет воздух.

Он знал эти ножи. Помнил мастера, который ковал их и как Анна впервые взяла их в руки. Помнил как изменилось её лицо.

Такое же лицо было у неё сейчас.

— Дочка, — сказал он негромко. — Ты уверена?

Анна положила последний нож в скрутку. Завязала ремешки. Обернулась.

— В чём?

— В том, что хочешь ехать.

Она улыбнулась странной и слишком спокойной улыбкой.

— Папа, — сказала она мягко, — Государь призвал лучшего мастера защитить честь двора. Как я могу отказать?

— Можешь, — Мстислав пожал плечами. — Скажешь, что больна. Найдём кого-нибудь другого.

— Нет.

Анна подошла к разбитому зеркалу.

— Три года, — сказала она тихо. — Три года я училась у лучших мастеров. Я знаю техники, о которых этот деревенщина даже не слышал.

Она замолчала и сжала кулаки.

— А он назвал меня недостойной.

Мстислав хмыкнул.

— И теперь ты хочешь доказать, что он ошибался?

— Нет, папа, — Анна повернулась к нему и улыбнулась ледяной улыбкой.

— Теперь я хочу его уничтожить.

Она взяла скрутку с ножами.

— Я раскатаю его по арене так, что он до конца жизни будет бояться смотреть на нож. Я заставлю его пожалеть о каждом слове. Я покажу всему Северу, что такое настоящее мастерство.

Пауза.

— А потом я заставлю его извиниться. Публично. На коленях.

Мстислав откинулся в кресле и расхохотался.

— Ох, дочка, — выдавил он сквозь смех. — Бедный мальчишка. Он не знает, что на него надвигается.

Анна не смеялась. Она стояла у окна, прижимая ножи к груди, и смотрела на север.

— Пусть готовится, — прошептала она. — Я еду.

Утро началось с грохота.

Тимка уронил противень с сосисками в тесте, Федька заорал на него, Лёшка заржал, Матвей рявкнул на всех троих, чтобы заткнулись и работали. Обычное утро на моей кухне.

Я смотрел, как мальчишки приносят, а курьеры разбирают заказы. Короба с едой уходили один за другим, монеты звенели в ящике. Во время обсуждения правил мы договорились с Белозёровым о перемирии, и с тех пор дела пошли в гору.

Мытари исчезли с улиц. Обозы с мукой и мясом снова потянулись в Слободку без задержек. Мальчишки носились по городу свободно, разнося еду во все концы, и никто их не трогал.

Окна выдачи продолжали работать. Почему? Всё очень просто. Мы назначили за доставку плату в несколько монет. Себе я их не брал, делил между курьерами и бегунками. Так что те, кто хотел доставку на дом платили чуть больше, а те, кто не хотел — шли к окнам. Все были довольны.

Я усмехнулся, глядя на эту суету. Четыре дня назад казалось, что всё рухнет, а теперь деньги текут рекой, кухня работает как часы, и даже Белозёров не отсвечивает.

Хотя дело было не только в перемирии.

Весь Вольный город сошёл с ума.

Я вспоминал, как это началось. На следующий день после переговоров новость о турнире разлетелась по улицам, и город превратился в бурлящий котёл. Купцы носились как ошпаренные, скупая всё подряд — доски, гвозди, ткань для шатров. Телеги скрипели по улицам с утра до ночи. На Посаде кипела стройка — артели плотников рубили трибуны, ставили каркасы для торговых рядов, размечали площадки.

Все чуяли запах больших денег. Турнир века, на который съедется весь Север — это же золотое дно. Каждый хотел урвать свой кусок.

И посадские не остались в стороне.

Их старосты пришли ко мне на второй день. Ремесленники, торговцы, владельцы мастерских. Люди, что всю жизнь горбатились на окраине города и которых никто никогда не спрашивал.

Они пришли и поклонились мне в пояс.

— Спасибо тебе, Александр Владимирович, — сказал старший из них, седой мужик-кузнец. — Ты нас не забыл. Выбил открытую ярмарку на нашей земле. Теперь мы сможем торговать наравне со всеми, а не крохи подбирать с барского стола.

Я тогда даже растерялся немного. Сказал что мы соседи, а соседи друг другу помогают. Но они всё равно благодарили, жали руки, обещали помочь чем смогут.

— Для твоих возков, Саша, мы самые хорошие места застолбим, — сказал кузнец на прощание. — Рядом с главной ареной. Чтобы народ к тебе первым шёл.

Они ушли, а я остался стоять и думать о том, как странно складывается жизнь. Ещё недавно я был никем. Поваром, который вместе с детьми торговал пирожками. А теперь старосты целого района кланяются мне и обещают лучшие места на ярмарке.

Здорово, но расслабляться рано. Нужно еще Княжеских поваров победить.

— Саш! — голос Матвея вырвал меня из воспоминаний. — Сосиски кончаются! Ещё партию закладывать?

Я обернулся к кухне.

— Закладывай. И пиццы ещё две закладки. К полудню наплыв будет.

Работа продолжалась.

Я оставил кухню на Матвея и поднялся наверх.

В большой комнате Варя стояла на коленях с верёвочкой для мерок в руках, а перед ней крутился Гришка, извиваясь как уж на сковородке.

— Да стой ты смирно! — Варя попыталась обхватить его грудь верёвочкой, но Гришка хихикнул и вывернулся.

— Щекотно!

— Ничего не щекотно! Руки подними!

— Не буду!

— Гришка!

Я прислонился к дверному косяку и смотрел на это представление. Варя уже раскраснелась от злости, волосы выбились из причёски, а Гришка носился вокруг неё кругами, явно получая удовольствие от игры.

— Проблемы? — спросил я.

Варя подняла голову и посмотрела на меня с мольбой во взгляде.

— Он не даётся! Я уже полчаса пытаюсь мерки снять, а он вертится как бес!

Гришка замер и посмотрел на меня настороженно. Он знал, что со мной такие фокусы не пройдут.

— Гриш, — сказал я спокойно. — Мы тебе поварской китель шьём. Настоящий. Белый, с пуговицами, точь-в-точь как у меня. Именной. Если ты не дашь Варе снять мерки, будешь на турнир выходить в обычной рубахе, как подмастерье.

Гриша вытаращил глаза.

— Как у тебя? Настоящий?

— Настоящий. С вышитым именем на груди. Но только если постоишь смирно.

Мальчишка замер как вкопанный. Выпятил грудь, задрал подбородок, руки по швам. Превратился в каменную статую, готовую терпеть любые муки ради собственного кителя.

Варя посмотрела на меня с благодарностью и принялась за работу.

— Вот так бы сразу, — пробормотала она, обматывая верёвочку вокруг его груди. — Стой, не дыши… Так, теперь плечи…

Я смотрел, как она снимает мерки, и думал о том, что через три недели этот шестилетний пацан выйдет на арену против взрослого мастера. Профессионала, который готовил для князей и бояр. У него будет только один шанс.

Когда Варя закончила и записала все цифры, я кивнул ей.

— Отнеси к Прохору-портному. Скажи, срочный заказ, заплатим вдвое. Китель должен быть готов через десять дней.

Варя кивнула и ушла. Гришка остался стоять посреди комнаты, всё ещё в позе каменного идола.

— Вольно, боец, — усмехнулся я. — Пошли на кухню. Будем учиться.

Гришкины глаза загорелись.

Мы спустились вниз. Я отвёл Гришу в дальний угол кухни, где стояла отдельная печь поменьше, и поставил перед ним табуретку.

— Залезай.

Он забрался на табуретку и оказался почти вровень со мной, глядя снизу вверх круглыми серьёзными глазами.

Я положил перед ним корзинку с яйцами.

— Вот твоё оружие на ближайшие три недели. Яйцо. Самый простой продукт на свете и самый сложный одновременно.

Гриша взял одно яйцо, повертел в руках.

— Почему сложный? Яйцо и яйцо. Бабушка Глафира их варила, ничего сложного.

— Бабушка Глафира варила их неправильно, — сказал я. — Как и все бабушки во всех деревнях. Кидала в кипяток и ждала, пока сварятся. Так?

Гришка кивнул.

— А что не так?

Варя, которая вернулась с улицы и собиралась пройти мимо, остановилась и прислушалась. Я заметил это и кивнул ей на свободный стул. Она села, явно заинтересованная.

— Смотри, — я взял яйцо и аккуратно разбил его в миску. — Что ты видишь?

— Яйцо, — сказал Гриша как само собой разумеющееся.

— Точнее.

Гришка наморщил лоб, разглядывая содержимое миски.

— Ну… жёлтое и белое. Желток и… это… вокруг которое.

— Белок, — подсказал я. — Правильно. Желток и белок. Два разных продукта в одной скорлупе. И вот тебе главный секрет, Гриш, — я наклонился ближе. — Они готовятся по-разному.

— Как это по-разному? — Варя удивилась. — Яйцо же целое варится.

— В том-то и беда, — я выпрямился. — Белок начинает густеть, когда вода ещё не очень горячая. Когда от дна только мелкие пузырьки идут, вот такие, — я показал пальцами размер горошины. — А желток густеет позже, когда вода уже горячее. Если кинуть яйцо в бешеный кипяток, как делала бабушка Глафира, белок станет жёстким, а желток посинеет по краям и будет вонять тухлятиной.

— Серой воняет, — вставил Гришка. — Я знаю. Не люблю такие яйца.

— Вот именно. Никто не любит. А теперь смотри, как надо.

Я поставил на огонь кастрюлю с водой и стал ждать. Гриша привстал на табуретке, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

— Когда вода закипит? — спросил он.

— Нам не нужен кипяток. Нам нужен момент до него.

— А как понять?

— Смотри на воду. Видишь, со дна пузырьки пошли? Мелкие, как бусинки?

Гришка уставился в горшок.

— Вижу!

— Это вода только начинает просыпаться. Она тёплая, но ещё не злая. Вот сейчас — видишь, пузырьки стали больше? Поднимаются чаще?

— Ага.

— Это уже горячее, но ещё не кипяток. Вот когда они совсем большие станут и вода забурлит — это уже слишком сильно, яйцу там плохо будет. Нам нужен вот этот момент, — я показал на воду, где со дна поднимались пузырьки размером с горох. — Тихое кипение. Вода горячая, но не бесится. Понял?

Гришка кивнул, не отрывая взгляда от горшка.

— А сколько варить?

— Зависит от того, какое яйцо хочешь получить. Если желток должен быть совсем жидкий, как сопля…

— Фу! — Гришка скривился.

— … то держишь в воде, пока сосчитаешь до ста. Считаешь медленно. Не тараторишь, а с расстановкой, как колокол на башне бьёт: раз… два… три… Если хочешь, чтобы желток загустел, но остался мягким и оранжевым в серединке — считаешь до двухсот. Если нужно крутое, но без синевы — до трёхсот. Запомнил?

— До ста — жидкий, до двухсот — мягкий, до трёхсот — крутой, — отчеканил Гришка.

— Молодец. Теперь смотри дальше.

Я взял яйцо и опустил его в воду на шумовке.

— Не бросаешь, а опускаешь. Бросишь — скорлупа треснет, белок вытечет, получится каша. Шумовкой, аккуратно.

— Понял.

— И ещё одна важная вещь.

Я снял с полки миску, зачерпнул в неё воды и бросил туда куски льда из ледника.

— Когда яйцо готово, его надо сразу — слышишь, сразу, не через минуту, не через две — сразу кинуть в ледяную воду, чтобы остановить готовку. Иначе оно продолжит вариться от собственного жара, и желток всё равно посинеет.

— А почему оно продолжит? — спросил Гриша. — Его же уже из горшка вытащили.

— Потому что яйцо горячее внутри. Скорлупа держит тепло. Если не остудить быстро, это тепло доварит желток. Поэтому — сразу в лёд.

Гришка смотрел на миску со льдом во все глаза.

— А если льда нет?

— Тогда в самую холодную воду, какую найдёшь. Из колодца или из родника. Главное — быстро.

Я вытащил яйцо из горшка и опустил его в ледяную воду. Оно зашипело, и Гриша восторженно охнул.

— Шипит!

— Шипит, потому что горячее. Пусть полежит немного, остынет, а потом почистим и посмотрим, что получилось.

Мы ждали. Гриша не отводил взгляда от миски, будто боялся, что яйцо сбежит. Варя тоже смотрела с интересом.

Наконец я достал яйцо, очистил и разрезал пополам.

— Смотри.

Желток был ярко-оранжевый, чуть загустевший по краям, но мягкий и кремовый в середине. Никакой синевы и запаха серы.

Гришка сглотнул.

— Красивое.

— Вкусное, — поправил я и протянул ему половинку. — Пробуй.

Он откусил и замер с набитым ртом. Глаза его стали совсем круглыми.

— Вкуфно! — промычал он, не прожевав. — Совфем другое!

— Конечно другое. Это правильное яйцо. Теперь твоя очередь.

Я пододвинул к нему корзинку.

— Бери яйцо. Следи за водой. Считай медленно. И не забудь про лёд.

Гриша вытер рот рукавом и потянулся к корзинке с таким серьёзным лицом, будто собирался ковать меч, а не варить яйцо.

Варя тихонько засмеялась.

— Воин идёт в бой.

— Это не смешно! — Гришка надулся. — Это серьёзно!

— Серьёзно, — подтвердил я. — Очень серьёзно. Ты должен научиться делать это идеально. С закрытыми глазами. Во сне. Под крики толпы. Когда нервы звенят и руки трясутся. Идеально каждый раз. Понял?

Гришка кивнул. Всё веселье слетело с его лица. Он смотрел на меня глазами взрослого человека, который принял на себя ответственность.

— Понял, Саш. Я не подведу.

— Знаю, что не подведёшь. Поэтому и выбрал тебя.

Я потрепал его по голове и отошёл к печи, давая ему работать самому. Варя осталась рядом, готовая помочь, если что-то пойдёт не так.

А Гриша взял яйцо, опустил его на дно и уставился в горшок с водой, отсчитывая пузырьки.

Вечер опустился на Слободку мягко и незаметно.

Гриша сварил за день двенадцать яиц. Три первых испортил — передержал, и желтки чуть посинели по краям. Четвёртое треснуло, когда он слишком резко опустил его в воду. С пятого пошло лучше, а последние четыре получились идеально. Он сиял от гордости и требовал, чтобы все попробовали его работу.

Теперь он сидел за столом вместе с остальными младшими и клевал носом над миской с кашей. Устал. Маша рядом с ним болтала ногами и рассказывала что-то Сеньке, который слушал вполуха и ковырял ложкой. Антон уже доел и теперь рисовал пальцем узоры на столешнице.

Варя убирала посуду. Матвей с Тимкой о чём-то негромко спорили у печи. Федька и Лёшка ушли в город по делам и ещё не вернулись. Обычный вечер.

Скрипнула входная дверь, и в комнату вошёл Иларион.

Старик выглядел усталым — всё-таки целый день провёл в городе, проверял главный храм. Глаза его блестели, а в руках он держал большую корзину, накрытую холстиной.

— Дед! — Маша первой заметила его и сорвалась с места.

За ней потянулись остальные. Даже Гришка встрепенулся и забыл про сон. Дети облепили старика со всех сторон, как воробьи хлебную корку.

— Тихо, тихо, — Иларион отбивался от них, но голос его был довольным. — Задавите старика, ироды малые.

Он прошёл к столу, поставил корзину и сдёрнул холстину.

Маша ахнула. Сенька вытаращил глаза. Антон подпрыгнул на месте.

Корзина была полна сладостей. Засахаренные фрукты из южных земель — персики, абрикосы, груши. Медовые конфеты, завёрнутые в промасленную бумагу. Орехи в сахарной глазури. Пряники с маковой начинкой. И ещё какие-то заморские штуки, которых я даже не узнал.

— Это нам? — Маша смотрела на корзину так, будто боялась, что она исчезнет.

— Вам, вам, — Иларион опустился на лавку и вытянул ноги. — Заслужили. Хорошо себя вели, пока меня не было.

— Мы всегда хорошо себя ведём! — возмутился Антон.

— Ну да, ну да, — старик усмехнулся в бороду.

Дети набросились на корзину. Маша схватила засахаренный персик и тут же впилась в него зубами. Сенька выбирал между орехами и пряником, не в силах решиться. Антон загрёб горсть конфет и набил ими щёки, как хомяк. Гриша взял один орех в глазури, повертел в руках и аккуратно откусил половинку.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри разливается тепло. Старик, который полвека командовал инквизицией и наводил страх на князей, сидел в моём доме и раздавал сладости детям. Дети визжали от радости, толкались локтями и спорили, кому достанется последний пряник.

Семья.

Я сам не заметил, когда это случилось. Чужие люди стали своими. Сироты с улицы превратились в моих детей. Старый инквизитор… нет, глава Владычного полка… когда он стал дедом, которого встречают с радостными воплями.

Варя подошла к Илариону и налила ему кружку горячего сбитня.

— Устали, Владыка?

— Есть немного, — он принял кружку с благодарным кивком. — Денёк выдался непростой. В храме бардак. Пришлось наводить порядок.

Он отхлебнул сбитня и прикрыл глаза от удовольствия.

— Зато теперь там всё будет как надо, а то распустились совсем без присмотра.

Маша подбежала к нему с пряником в руке и залезла на колени.

— Дед, а расскажи сказку!

— Какую ещё сказку? — Иларион приобнял её одной рукой. — Я старый, я сказок не помню.

— Врёшь! Ты всё помнишь! Ты же главный!

Старик фыркнул.

— Главный, значит. Ну раз главный, тогда ладно. Слушай. Жил-был один глупый князь, который решил, что он умнее всех…

— Это про Всеволода? — громко спросил Антон с набитым ртом.

— Это сказка, — строго сказал Иларион. — В сказках не бывает Всеволодов. Так вот, жил-был глупый князь…

Я слушал его скрипучий голос, смотрел на детей, сгрудившихся вокруг, и думал о том, что через три недели всё это может закончиться. Если мы проиграем турнир, Князь заберёт город. И что тогда станет с этими детьми? С Варей? С этим домом, который пахнет хлебом и теплом?

Нет.

Не позволю.

Я отвернулся к окну и посмотрел на тёмную улицу. Где-то там, за стенами Слободки, шла большая игра. Князь собирал своих мастеров. Гильдии считали деньги. Церковь плела интриги. И все они так или иначе ждали, чем закончится этот турнир.

А я стоял здесь, в тёплом доме, слушал сказку про глупого князя и готовился к бою.

Стук в дверь прервал мои мысли.

Иларион замолчал на полуслове. Дети притихли. Варя посмотрела на меня.

— Я открою, — сказал я.

На пороге стоял человек лет пятидесяти в простом дорожном плаще поверх тёмного кафтана.

Но стать выдавала хозяина жизни.

Он держался прямо, смотрел спокойно, и в его глазах была та особая уверенность, которую не купишь за деньги. Уверенность человека, который привык принимать решения и отвечать за них.

— Добрый вечер, — сказал он негромко. — Александр Владимирович Веверин, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. А вы?

— Илья Петрович Вершинин. Совет Господ Вольного города.

Я слышал это имя. Вершинин был одним из четырёх людей, которые реально управляли городом из-за кулис.

— Проходите, — я отступил в сторону.

Вершинин вошёл, огляделся. Его взгляд скользнул по детям за столом, по Варе у печи, по Илариону в углу. Старик смотрел на гостя с интересом, но без удивления, будто ждал этого визита.

— Владыка, — Вершинин поклонился Илариону. — Рад видеть вас в добром здравии.

— И тебе не хворать, Илья Петрович, — Иларион кивнул. — Какими судьбами в нашу глушь?

— По делу, Владыка. К хозяину дома.

Он повернулся ко мне.

— Александр Владимирович, нам бы переговорить. Наедине, если возможно.

— Пойдёмте на кухню, — сказал я. — Там сейчас пусто.

Я зажёг свечу и поставил её на стол. Сел на лавку, кивнул Вершинину на место напротив.

Он сел. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Я буду говорить прямо, — сказал Вершинин наконец. — Без шелухи и политесов. Времени мало, а дело серьёзное.

— Слушаю.

— Великий Князь потерял берега, — Вершинин сцепил пальцы на столе. — Он приехал в Вольный город как нанятый защитник, а ведёт себя как хозяин. Забыл, что он здесь гость. Забыл про Договор Ряда, который его род подписал с нашими прадедами. Решил, что может распоряжаться нашим городом, как своим поместьем.

Я молчал. Ждал продолжения.

— Белозёров пытался тебя травить, — продолжал Вершинин. — Ты, наверное, думаешь, что это была политика Совета. Что мы все стояли за ним.

— А разве нет?

— Нет, — Вершинин покачал головой. — Белозёров действовал сам. Он дурак, который испугался твоих методов. Увидел, что ты растёшь, и решил задавить тебя, пока ты маленький. Совет не лезет в торговые дела. Сейчас ситуация из ряда вон.

Он помолчал.

— Мы узнали слишком поздно. Когда уже закрутилось. Потом Князь вмешался и всё стало ещё хуже.

Я смотрел на него и пытался понять, врёт он или говорит правду. Лицо Вершинина было непроницаемым. Ни тени эмоции и намёка на то, что он думает на самом деле.

Опасный человек.

— Допустим, — сказал я. — Но мне от этого не горячо, не холодно. Вы могли это остановить, но не остановили. Наблюдали и ждали куда кривая выведет, да? Вы знаете, что те кто пытается отсидеться, получают по башке от обеих сторон конфликта? Вот и прошло ваше время.

Вершинин усмехнулся. Я попал в цель.

— Именно так. Теперь у нас общий враг, — Вершинин чуть подался вперёд. — Князь хочет сожрать город. Если он выиграет турнир, он покажет всем, что Договор Ряда — пустая бумажка. Ты это понимаешь не хуже меня.

— Понимаю.

— Тогда ты понимаешь, что нам с тобой делить нечего. Мы соседи. Ты торгуешь едой, мы торгуем всем остальным. Ты платишь пошлины, мы их собираем. Всем хорошо, все довольны. Но если придёт Князь и всё переломает, плохо будет всем.

Он замолчал, давая мне переварить сказанное.

— Совет Господ хочет положить конец вражде, — сказал он. — Настоящей вражде, которую устроил Белозёров. Мы хотим работать с тобой.

— Хорошо говорите, Илья Петрович, — я посмотрел ему в глаза. — Да только верится с трудом. Вы же понимаете, что договориться со мной будет сложно?

Вершинин достал что-то из-под плаща. Перстень с печаткой лёг на стол между нами. Серебро тускло блеснуло в свете свечи.

— Это пропуск, — сказал он. — И заодно официальное приглашение. Завтра вечером Совет Господ и старшины гильдий собираются на тайное Вече. Мы ждём тебя там, Веверин. Там и поговорим обо всем.

Он постучал пальцем по перстню.

— Приходи, Веверин. Обсудим все. Пора заканчивать этот бардак. Белозёров может прийти к тебе отдельно, а может и не прийти, но знай, наше мнение и его теперь расходятся.

— Что в обмен хотите?

Вершинин улыбнулся.

— Мы хотим чтобы ты снёс корону с этого идиота. Унизишь его на арене так, чтобы он больше никогда не посмел рот открыть про наш город.

Я смотрел на него. Он не отводил взгляда.

— А Белозёров? — спросил я. — Он же ваш посадник. Он знает, что вы здесь?

Что-то мелькнуло в глазах Вершинина.

— Белозёров знает то, что ему положено знать, — сказал он ровно. — Не больше.

Я понял. Они сливали своего посадника. Решили, что он такой же неуправляемый, как Князь, и вычеркнули его из игры. Пришли ко мне напрямую, через его голову.

Жёстко, но логично.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думай, — Вершинин поднялся. — Но недолго. Турнир через три недели. Времени на раздумья нет.

Он кивнул на перстень.

— Это твоё в любом случае. Примешь приглашение или нет — дело твоё. Но перстень оставь. Пригодится.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— И ещё одно, Веверин.

Я посмотрел на него.

— Иларион не вечен, — сказал Вершинин тихо. — Церковь — хорошая крыша, но она далеко. А мы — близко. Подумай об этом тоже.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Я остался сидеть за столом, глядя на перстень. Серебро холодно поблёскивало в свете свечи. Печатка изображала весы — символ торговли и справедливости.

Или символ того, что всё в этом мире можно взвесить и купить.

Вершинин прав. Иларион не вечен. Старику за семьдесят, и однажды он уйдёт. Церковь останется, но Церковь — это не Иларион. Это другие люди и интересы.

А гильдии никуда не денутся. Они здесь, в городе, рядом.

Я взял перстень и повертел в пальцах.

Они зовут меня к себе.

Вопрос — зачем.

Чтобы помочь? Или чтобы использовать и выбросить, когда стану не нужен?

Если последнее, то они явно не понимают с кем решили поиграть в свои игры.

Илья Петрович Вершинин стоял у окна и смотрел, как солнце садится за крыши Вольного города.

Ему было сорок восемь. Он прошёл путь от приказчика в лавке отца до хозяина половины города, похоронил двух жён и троих врагов. Сейчас он был в расцвете сил и привык побеждать.

За спиной шумел зал.

Савва Лыков развалился в кресле во главе стола и поглаживал бороду. Меховой король был одет в алый кафтан с соболиной оторочкой. Золотые перстни на его пальцах тускло поблёскивали в свете свечей. Рядом с ним Ростислав Жилин крутил золотую цепь, а Игнат Сомов то и дело вытирал лоб, хотя в палате было прохладно.

Дальше сидели остальные — Кузьмин, Щукин, Савельев, Ухов, Телятников. Вся верхушка городской торговли собралась в этой комнате. И рядом с ними восседал Совет Господ. Голицын молча изучал ногти. Галочкин смотрел в одну точку. Старый Бехтерев дремал, опустив подбородок на грудь.

Белозёрова не было.

Вершинин сам позаботился о том, чтобы посадник не узнал об этой встрече. Еремей Захарович наломал дров с этим поваром, прогнулся под Князя и показал, что не умеет держать удар. Проще вычеркнуть его из игры, чем гадать, когда он побежит к Всеволоду искать защиты.

— Где этот щенок? — голос Лыкова прервал шум разговоров. — Мы его десять минут ждём.

— Придёт, — Вершинин не обернулся.

— А если не придёт?

— Придёт. Он взял перстень.

Лыков фыркнул.

— Перстень. Подумаешь. Мы ему честь оказываем, зовём на совет, а он заставляет ждать. Совсем страх потерял, поварёшка.

Жилин хихикнул. Сомов закивал. Остальные зашумели одобрительно, пока Вершинин не пригвоздил Лыкова взглядом к его месту.

— Я сказал, что он придет, — холодно отчеканил Илья Петрович. — Сядь, и наберись терпения.

Лыков сбледнул и заткнулся.

Вершинин молчал и думал о вчерашней встрече. О том, как Веверин сидел напротив него в полутёмной кухне и слушал. Он совершенно не нервничал и не заискивал.

За тридцать лет Вершинин навидался всяких. Жадных и трусливых, наглых и хитрых. Он научился читать людей как открытые книги, но этот рыжий парень не читался. В нём была какая-то внутренняя тишина, которая бывает у тех, кто точно знает, чего хочет.

Или у тех, кому нечего терять.

— Идёт, — сказал Голицын от двери.

Вершинин обернулся.

Двери распахнулись, и в палату вошёл Веверин.

Вершинин оценил его рост, осанку, выражение лица с первого взгляда — это было привычкой, въевшейся за десятилетия.

И то, что он увидел, заставило его внутренне подобраться.

Купцы за столом были одеты как купцы. Яркие шелка, парча, золотое шитьё, соболиные оторочки. Лыков в своём алом кафтане выглядел как праздничный пряник. Жилин увешался перстнями так, что пальцы еле гнулись. Сомов напялил зелёный охабень, расшитый жемчугом по вороту. Они все кричали о своём богатстве, как торговки на рынке кричат о свежей рыбе.

Веверин не кричал.

На нём был кафтан из почти чёрного сукна, с едва уловимым графитовым отливом. Вершинин знал толк в тканях и сразу понял, что это заморская работа. Добиться такого глубокого чёрного цвета, который не линяет и не отдаёт бурым, стоит безумных денег. Заморские короли и герцоги носили такое сукно.

На кафтане не было лишних украшений в виде золота или парчи, только ряд мелких пуговиц из чернёного серебра и жёсткий воротник-стойка, который делал его похожим то ли на военного, то ли на палача. Кафтан сидел идеально, потому что был скроен точно по широким плечам, притален так, что подчёркивал каждую линию тела. В этом городе так не шили. Так вообще мало где шили.

Веверин прошёл через зал к своему месту, не глядя по сторонам. Он двигался так, будто этот дом принадлежал ему, а все остальные — гости, которых он пока терпит.

Купцы притихли. Даже Лыков перестал поглаживать бороду и уставился на вошедшего с приоткрытым ртом.

Веверин сел на свободный стул в конце стола. Откинулся на спинку. Положил руки на подлокотники и только тогда обвёл взглядом присутствующих.

Взгляд его был спокойным и оценивающим. Такой взгляд демонстрирует человек, который пришёл не просить, а решать.

Вершинин поймал себя на том, что едва заметно улыбается, одними уголками губ. Перед ним сидел не щенок, которому собирались бросить кость. Перед ним сидел волк, который зашёл в чужую стаю и не собирался показывать горло.

Это будет интересный вечер.

— Добрый вечер, господа, — сказал Веверин негромко. — Илья Петрович мне сказал, вы хотели поговорить.

Лыков первым пришёл в себя. Он откашлялся, расправил плечи и натянул на лицо покровительственную улыбку, которой он одаривал мелких торговцев, когда снисходил до разговора с ними.

— Ну, здравствуй, Сашка, — сказал он, намеренно опуская отчество. — Рады тебя видеть. Садись поудобнее, разговор будет серьёзный.

Веверин не ответил. Он уже сидел удобно.

Лыков чуть сбился, но продолжил.

— Мы тут посовещались, — он обвёл рукой присутствующих. — И решили тебе помочь. Белозёров заигрался, мы его отодвинули. Забудь про все эти мытарские проверки и прочую дрянь. Теперь ты под защитой Гильдии.

Он выдержал паузу, ожидая благодарности. Не дождался.

— Более того, — Лыков подался вперёд. — Мы откроем тебе наши склады. Лучшее мясо, мука и рыба. Всё, что нужно для турнира предоставим. По особым ценам, само собой. Ты только выиграй, а мы тебя не обидим.

Он откинулся назад с видом человека, который только что сделал царский подарок.

Вершинин наблюдал за Вевериным. Рыжий сидел неподвижно, на лице его застыла лёгкая полуулыбка. Он слушал Лыкова так, как слушают болтовню ребёнка — терпеливо, но без особого интереса.

— Закончил? — спросил Веверин, когда Лыков замолчал.

Меховой король нахмурился.

— В смысле?

— Я спрашиваю, закончил ли ты говорить.

— Ну… да. А что?

Веверин помолчал секунду. Потом спокойно и негромко заговорил, без тени благодарности в голосе.

— Оставьте свои склады себе. У меня есть деньги и свои поставщики. Мне не нужны ваши подачки.

Лыков открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.

— Что?

— Я сказал — не нужны, — Веверин пожал плечами. — Спасибо за предложение, но я откажусь.

Вершинин с внутренней усмешкой наблюдал, как багровеет лицо Лыкова. Как дёргается щека у Жилина. Как переглядываются остальные купцы, не веря своим ушам.

Они пришли сюда снизойти до щенка. Бросить ему кость, похлопать по холке, и он пойдёт рвать Князя, виляя хвостом от благодарности.

А щенок взял и укусил протянутую руку. Потому что это был не щенок.

Лыков взорвался первым.

— Да как ты смеешь⁈ — он вскочил, опрокинув кубок с вином. — Мы тебе руку протягиваем, а ты нам в рожу плюёшь⁈ Ты кто такой вообще, поварёшка⁈

— Савва прав! — Жилин тоже вскочил. — Мы хозяева этого города! Мы здесь торговали, когда ты ещё под стол пешком ходил! А ты, сопляк, будешь нам указывать⁈

— Без нас ты никто! — заорал Сомов, брызгая слюной. — Думаешь, твоя похлёбка тебя спасёт? Мы тебя раздавим! Придушим! Ни одна телега с мукой не доедет до твоей Слободки!

Зал зашумел. Купцы повскакивали с мест, потрясая кулаками и перебивая друг друга. Кузьмин орал про традиции. Щукин шипел про неблагодарность. Телятников грозил перекрыть поставки. Савельев требовал вышвырнуть наглеца на улицу.

Вершинин стоял у окна и наблюдал.

Он смотрел не на орущих купцов — с ними всё было понятно. Он смотрел на Веверина.

Рыжий не шевелился. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и ждал, даже не пытаясь их переорать и уж тем более оправдываться. Александр просто смотрел на них своими спокойными глазами, как смотрят на бурю из окна тёплого дома.

Вершинин поймал себя на странной мысли. В этой комнате, полной орущих людей, спокойны были только двое. Он сам — и этот рыжий парень, которому сейчас угрожали все главные торговцы Вольного города.

Это было… интересно.

Крики продолжались ещё несколько минут. Потом начали стихать. Орать без ответа утомительно, и купцы постепенно выдохлись. Лыков плюхнулся обратно в кресло, тяжело дыша. Жилин вытирал пот со лба. Сомов булькал что-то невнятное в свой кубок.

Когда наступила тишина, Веверин негромко заговорил, так, что все невольно подались вперёд, чтобы расслышать.

— Я раздавлю Князя, — сказал он. — Но не ради вас. Я сделаю это ради себя и своих людей. А вот если вы хотите получить с этого выгоду…

Он обвёл взглядом притихших купцов.

— … тогда вы измените правила.

— Какие ещё правила? — буркнул Лыков.

— Ваши правила, — Веверин чуть подался вперёд. — Гильдия душит город. Хочешь торговать — плати. Нет денег — принеси рекомендацию. Нет рекомендации — убирайся. Сборы с продавцов, поборы с возов, мзда за каждый чих. Вы обложили торговлю так, что дышать нечем.

— Это порядок! — вскинулся Жилин. — Так было всегда!

— Так было, пока работало, — Веверин пожал плечами. — Теперь не работает. Приезжие купцы объезжают город стороной, потому что дешевле сделать крюк в сто вёрст, чем платить ваши пошлины. Ремесленники уходят в деревни, потому что там их не обдирают до нитки. Город пустеет, а вы сидите на своих сундуках и считаете барыши, которых с каждым годом всё меньше.

Купцы молчали. Вершинин видел по их лицам — слова Веверина попали в цель. Они и сами это знали. Просто не хотели признавать.

— И что ты предлагаешь? — спросил Щукин из своего угла.

— Открыть рынок, — просто сказал Веверин. — Убрать поборы с приезжих. Пустить новых торговцев без ваших рекомендаций. Дать людям продавать и покупать свободно.

— Да ты рехнулся! — Лыков снова вскочил. — Это же… это же…

— Это конкуренция, — Веверин кивнул. — Страшное слово, я знаю. Вам придётся работать. Снижать цены. Улучшать товар. Вместо того чтобы сидеть и стричь купоны.

— Мы разоримся!

— Нет.

Сказал как припечатал Александр.

— Не разоритесь, — продолжил Веверин. — Потому что когда рынок откроется, в город хлынут люди. Они приедут торговать сюда, потому что здесь будет честно и выгодно. Они привезут товары, которых вы никогда не видели. Привезут деньги, которые осядут в ваших карманах.

Он помолчал.

— Вы вцепились в свою маленькую лужу и грызётесь за каждую пиявку, а я предлагаю открыть шлюзы и впустить сюда океан.

Тишина повисла над столом.

Вершинин смотрел на лица купцов и видел работу мысли. Они злились, это да. Но под злостью был страх признать, что этот рыжий парень прав. Их сытый мирок трещит по швам и скоро развалится, если ничего не менять.

Лыков открыл рот, чтобы снова заорать, но Вершинин поднял руку.

Зал мгновенно замолк.

Илья Петрович отошёл от окна и медленно прошёл вдоль стола. Купцы провожали его взглядами. Он остановился напротив Веверина и посмотрел ему в глаза.

Александр не отвёл взгляд. Смотрел спокойно и ждал.

— Океан, значит, — сказал Вершинин негромко. — Красивые слова. А теперь объясни мне, почему я должен тебе верить.

— Не должен, — Веверин пожал плечами. — Я расскажу, как было со мной. Ты сам поймешь.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я пришёл в этот город. Хотел открыть трактир или лавку. Пошёл в Гильдию за разрешением. Хотел арендовать место.

Вершинин кивнул. Он знал, что будет дальше.

— Мне сказали — принеси рекомендацию от действующего члена Гильдии. Я спросил, где её взять. Они рассмеялись.

Веверин обвёл взглядом притихших купцов.

— Рекомендацию дают только своим. Чтобы стать своим, нужна рекомендация. Замкнутый круг, но за взятку они готовы были мне всё разрешить. Забавно, правда?

— Это порядок, — буркнул Жилин. — Так всегда было. Нельзя пускать кого попало.

— В этом и проблема, — Веверин посмотрел на него. — Как ты поймешь кто попало человек или золотой актив, который украсит город? Никак. Только его работа покажет что он может и чего он не может.

Он помолчал.

— Знаете, что делают люди в такой ситуации? Уходят. Разворачиваются и едут в другой город, где им дадут работать. Ремесленники, торговцы, мастера — они приезжают сюда, утыкаются в вашу стену и уезжают.

— И что? — Лыков пожал плечами. — Скатертью дорога. Нам лишняя конкуренция ни к чему.

— Вот именно, — Веверин кивнул. — Вам конкуренция ни к чему. Вам удобно сидеть в своём болоте и не пускать никого нового. Только болото это с каждым годом мелеет. Люди уходят, деньги утекают, а вы сидите и радуетесь, что конкурентов нет.

Он подался вперёд.

— Именно поэтому я пошёл в Слободку и начал торговать пирожками с лотка. Без вашего разрешения. Вы прекрасно знаете, что случилось дальше.

— Белозёров на тебя спустил собак, — сказал Щукин из своего угла.

— Именно, — Веверин усмехнулся. — Все это время меня пытались уничтожить. И всё потому, что я посмел работать без вашего благословения.

Он откинулся на спинку стула.

— Вот вам вся ваша Гильдия. Вы не конкуренцию отсекаете — вы отсекаете жизнь. А потом удивляетесь, почему город хиреет.

Вершинин слушал и думал. Саша говорил о том, что пережил сам. В его словах была та правда, которую купцы не хотели слышать.

Белозёров, по сравнению с ним, был мелким жуликом. Лыков и остальные — жадными торгашами, которые вцепились в свои привилегии и не видели дальше собственного носа. А этот парень видит картину целиком.

Это страшно.

И это прекрасно.

— Твои условия, — сказал Вершинин. — Открытый рынок. Никаких поборов с приезжих. Свободная торговля. Что взамен?

— Взамен я сношу корону с Князя, — Веверин пожал плечами. — Унижаю его на арене так, что он больше никогда не посмеет рот открыть про наш город. Думаю, это честная сделка.

Лыков зашевелился в кресле.

— Илья Петрович, ты же не собираешься…

— Помолчи, Савва.

Лыков заткнулся.

Вершинин продолжал смотреть на Веверина. Он не привык принимать решения с наскоку, и сейчас не собирался менять привычку.

— Нам нужно подумать, — сказал он наконец. — То, что ты предлагаешь — это не мелочь, а переворот всего уклада, который стоял веками.

— Я понимаю.

— Мы дадим ответ через три дня.

Веверин кивнул. Он не торговался. Просто принял к сведению — и это тоже правильно. Умный человек знает, когда нужно дать противнику время.

Хотя нет. Не противнику. Вершинин вдруг понял, что больше не думает о Веверине как о противнике.

— Вы можете думать столько, сколько захотите. Я не торгуюсь. Просто пойду дальше с вами или без вас, — повторил Веверин. Он поднялся, одёрнул свой безупречный кафтан и кивнул присутствующим. — Благодарю за приглашение, господа. Было познавательно.

Он пошёл к двери, и никто его не остановил.

На пороге он обернулся и посмотрел на Вершинина.

— Илья Петрович, — сказал он. — Ты вчера говорил, что Иларион не вечен. Это правда. Но и ты не вечен. И я не вечен. Вопрос в том, что мы оставим после себя. Лужу с пиявками или океан.

Он вышел.

Дверь закрылась за ним.

Несколько секунд в палате стояла тишина. Потом Лыков выдохнул и откинулся в кресле.

— Ну и наглец, — пробормотал он. — Ну и сукин сын.

Вершинин не ответил. Он стоял у стола и смотрел на дверь, за которой скрылся Веверин.

По спине бежал холодок чего-то похожего на восхищение, смешанного с тревогой.

Он только что встретил человека, который был умнее его. Моложе, наглее и опаснее. Человека, который через двадцать лет будет править этим городом — если его не убьют раньше.

Вопрос был только в том, как с ним работать. Рядом или против.

Вершинин уже знал ответ.

— Три дня, — сказал он, обращаясь к притихшим купцам. — У вас три дня, чтобы привыкнуть к этой мысли. Потом мы примем его условия.

Лыков дёрнулся.

— Но…

— Это не обсуждается, Савва.

Вершинин вернулся к окну и посмотрел на тёмную улицу. Где-то там, в сгущающихся сумерках, шёл человек, который только что перевернул всё, во что верили хозяева этого города.

Океан, значит.

Что ж. Посмотрим, какие волны он принесёт.

Утро встретило нас грязью и капелью.

Снег ещё лежал по углам дворов и под заборами. С крыш капало так, что приходилось идти по середине улицы, иначе рисковал получить за шиворот струю ледяной воды. Солнце светило ярко, но тепла от него было мало — ветер с реки пробирал до костей.

Мы с Макаром шли на рыбный рынок.

Пацан шагал рядом, засунув руки в карманы и хмуро глядел под ноги. Он был не в духе с самого утра — то ли не выспался, то ли думал о чём-то своём. Я не лез с расспросами. Пусть поварится в своих мыслях.

Он заговорил на полпути.

— Саш, — голос его был хриплым от утреннего холода. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Позавчера вечером… Ты же был на совете у этих. У купцов.

— Был.

— И что? — он поднял голову и посмотрел на меня. — Они же тебя боятся теперь. После Илариона… Они бы тебе всё отдали. Почему ты не взял их склады? Почему не стряс золото?

Я усмехнулся. Макар мыслил как уличный пацан, которым и был. Увидел слабость — бей, отбирай, забирай себе. Логика выживания в портовых трущобах.

— Давай так, — сказал я. — Допустим, я беру их склады. Что дальше?

Макар пожал плечами.

— Ну… У тебя будет мясо. Мука. Рыба. Бесплатно.

— Бесплатно, — я кивнул. — А кто будет эти склады пополнять?

— Они… — Макар нахмурился. — Купцы будут.

— Верно. Купцы будут. А если они решат, что им это надоело? Если они скажут — забирай свои склады, а мы уходим? Что тогда?

Макар молчал. Он начинал понимать.

— Возьмёшь их золото — станешь их должником, — продолжал я. — Заберёшь склады — будешь зависеть от их поставок. Любой подарок — это крючок. Сегодня они дают, завтра требуют взамен. Послезавтра ты уже не хозяин, а их прислуга, которая делает то, что ей велят.

Мы обошли огромную лужу, в которой отражалось серое небо.

— Не надо требовать куски от чужого пирога, Макар, — сказал я. — Надо печь свой. Понимаешь разницу?

— Не совсем, — честно признался он.

— Смотри. Сейчас Гильдия душит город. Хочешь торговать — плати. Нет денег — убирайся. Из-за этого люди уходят, город беднеет, денег всё меньше. А если открыть рынок? Убрать эти дурацкие поборы?

Макар слушал, наморщив лоб.

— Тогда люди поедут сюда, — продолжал я. — Купцы, ремесленники, мастера. Они привезут товары, деньги и идеи. Город станет богаче. В десять раз богаче, чем сейчас. Если ты строишь дороги, по которым идут деньги, тебе не нужно ничего просить. Тебе всё принесут сами. Те же самые купцы и принесут, только чтобы быть в твоем мире и зарабатывать крохи от твоего пирога.

Макар долго молчал, переваривая услышанное.

— То есть… — он заговорил, медленно подбирая слова. — Ты не хочешь забрать то, что есть. Ты хочешь сделать так, чтобы всего стало больше. И тогда твоя доля тоже вырастет?

— Именно.

— Хитро, — он усмехнулся. — Очень хитро.

— Не хитро. Умно, — я потрепал его по плечу. — Запомни это, Макар. Хозяин завоевывает и идет вперед. Он строит так, чтобы к нему несли всегда. Расти, иди вперёд, а остальное приложится.

Мы свернули на улицу, ведущую к рыбным рядам. Впереди уже слышался гомон торговцев и тянуло запахом реки.

Макар шёл рядом и задумчиво молчал. Укладывал в голове.

Хороший пацан. Через пару лет из него вырастет серьёзный мужчина.

Рыбные ряды встретили нас гомоном и вонью.

Вдоль причала тянулись прилавки, заваленные уловом. На них лежали щуки, лещи, окуни, судаки. Рыба лежала на мокрых досках, блестела чешуёй, таращилась на нас мёртвыми глазами. Торговцы орали, зазывая покупателей, женщины торговались, мальчишки шныряли между рядами, таская корзины.

Обычное утро на рыбном рынке.

Необычным было другое — меня узнали.

Краснорожий торговец в заляпанном фартуке поднял голову, увидел меня и осёкся на полуслове. Затем поклонился.

— Александр Владимирович! Доброго утречка!

За ним поклонился второй. Третий. Волна пошла по рядам — люди оборачивались, толкали соседей локтями, снимали шапки, отступали в сторону.

— Александр Владимирович! — ко мне подскочил молодой торговец с заискивающей улыбкой. — Свежайший судак! Только с воды! Для вас — особая цена!

— Стерлядь есть? — я остановился у его прилавка. — Живая?

— Стерлядь? — он замялся. — Была утром, да разобрали уже… Но я могу послать мальчишку к лодкам…

— Не надо, — я повернулся к Макару. — Сегодня рыба на тебе.

Макар вскинул голову и усмехнулся.

Затем он медленно и аккуратно закатал рукава. Сначала левый, потом правый. Это был его ритуал, после которого Макар становился другим человеком. Утренняя хмурость отступила, черты заострились, в глазах вспыхнул тот голодный огонь, который я заметил в нём ещё при первой встрече.

— Понял, — сказал он коротко.

И пошёл.

Я двинулся следом, не вмешиваясь. Сегодня был его экзамен.

Макар прошёл мимо красивых прилавков с разложенной рыбой, даже не посмотрев на них. Городские покупатели не знали того, что знал он — на прилавках лежит вчерашний улов, а то и позавчерашний. Его чистят, моют, чтобы выглядел свежим, но рыба уже мёртвая и начала портиться.

Макар шёл к причалам, минуя торговые ряды.

Рыбаки только вернулись с лова. Они вытаскивали бочки с уловом, переругивались, торговались с перекупщиками. Здесь не было красивых прилавков и зазывал, зато можно рассчитывать найти свежайший товар.

Макар подошёл к ближайшей лодке и заглянул в бочку.

— Эй, малой! — рыбак, здоровенный мужик с обветренным лицом, нахмурился. — Чего надо?

Макар не ответил. Он запустил руку в бочку и вытащил щуку. Осмотрел жабры — бледноватые. Надавил на бок — палец оставил вмятину, которая медленно выправлялась. Понюхал.

— Снулая, — сказал он и бросил щуку обратно. — Часа три как сдохла.

Рыбак открыл рот, чтобы возразить, но Макар уже перешёл к следующей бочке.

Судак — глаза мутные.

Лещ — чешуя отходит.

Окунь — слизь не та.

Я наблюдал, как он работает. Работа в харчевне и дедовы наставления научили его понимать рыбу лучше, чем большинство поваров, которые готовили её всю жизнь.

— Там смотри, — я кивнул на лодку, которая только что причалила.

Макар метнулся туда.

Рыбак ещё не успел вытащить улов, а Макар уже стоял рядом и смотрел в бочку, где билось что-то большое.

— Это что там? — спросил он.

— Стерлядь, — рыбак ухмыльнулся. — Красавица. Еле вытащил.

Макар перегнулся через борт. Рыбина была огромная, локтя полтора в длину. Она билась в бочке, разевала рот, хлестала хвостом по воде.

— Дай, — Макар протянул руку.

Рыбак помог ему вытащить стерлядь. Макар ухватил её за жабры и поднял к глазам. Жабры были ярко-красные, почти алые. Слизь прозрачная. Глаза чистые и блестящие. Мясо под пальцами пружинило.

Макар повернулся ко мне с уверенностью в глазах.

— Эта, — сказал он.

Я кивнул.

— Беру, — Макар повернулся к рыбаку. — Сколько?

Они сторговались быстро. Макар знал цены не хуже перекупщиков и не дал себя обмануть.

Мы пошли обратно. Макар с гордостью нёс стерлядь, завёрнутую в мокрую тряпку. Рыба ещё шевелилась, била хвостом. Торговцы у прилавков провожали нас взглядами — они видели, как четырнадцатилетний пацан браковал их товар и выбирал свежак прямо с лодки.

Хорошо. Пусть знают наших.

На кухне Макар положил стерлядь на стол и потянулся к ножу.

— Стой, — сказал я.

Он замер.

— Ты что собрался делать?

— Разделывать, — Макар посмотрел на меня с недоумением. — Потом жарить. Рыба же свежая, чего ждать?

— Свежая, — я кивнул. — И это проблема.

Макар нахмурился.

— Не понял. Ты же сам говорил — свежак это главное.

— Для ухи — да. Кинул в кипяток, поварил, съел. Свежак идеален. Но на турнире ты не уху будешь варить. Ты будешь делать блюдо, от которого судьи забудут, как дышать.

Я взял стерлядь и перевернул её на спину.

— Смотри. Когда рыба только из воды, её мясо напряжено. Мышцы сжаты, волокна жёсткие. Если сейчас её пожарить, получится плотно и суховато. Съедобно, но не более.

Макар слушал, не перебивая.

— А нам нужна магия, — я достал тонкий нож. — Поэтому делаем так.

Я перерезал стерляди жабры. Кровь хлынула на стол.

— Спускаем кровь, — объяснял я. — Вся кровь должна выйти. Если останется — мясо будет горчить и пахнуть тиной.

Макар смотрел за тем что я делаю во все глаза.

Когда кровь перестала течь, я обтёр рыбу чистой тряпкой и понёс к леднику.

— Теперь подвешиваем, — я зацепил стерлядь за хвост на крюк. — Пусть висит три дня. За это время мышцы расслабятся, лишняя влага уйдёт, а вкус станет глубже. Это называется вызревание.

— Три дня? — Макар почесал затылок. — А она не протухнет?

— В леднике холодно. Не протухнет. Наоборот — станет лучше. Как и мясо, которое мы выдерживаем перед жаркой. Помнишь, я объяснял?

Макар кивнул.

— То же самое с рыбой, — я закрыл дверь ледника. — На турнире ты выйдешь не со свежаком, а с вызревшей рыбой. Судьи откусят кусок и не поймут, что произошло. Вкус будет такой, какого они никогда не пробовали.

Мы вернулись на кухню. Я подошёл к другому столу, где лежал судак, которого мы купили там же на рынке.

— А теперь — к плите, — я положил судака перед Макаром. — На турнире судьи будут смотреть не только на вкус. Они будут смотреть, как ты работаешь. Как держишь нож и готовишь продукт.

Макар закатал рукава.

— Разделывай, — велел я.

Он взялся за нож. Сделал всё быстро, уверенно. Вжик, вжик — два филе на доске. Для трактирной кухни — отличная скорость.

Я провёл пальцем по центру филе, против волокон.

— Быстро, но грязно.

Макар нахмурился.

— Нормально же срезал. Без хребта.

— Для харчевни — нормально. А на турнире судья подавится вот этой косточкой и вышвырнет нас с арены, — я подцепил остриём ножа мелкую межмышечную кость, которую Макар пропустил. — Ты должен вытащить их все, чтобы мясо было идеальным.

Макар скрипнул зубами, но взял щипцы и принялся вытаскивать мелкие косточки, прощупывая филе пальцами.

— Дальше, — я перевернул филе кожей вверх. — Кожа стягивается при жарке. Если её не подготовить, рыба выгнется дугой. Бери нож и делай неглубокие надрезы наискосок, только чтобы прорезать шкуру, не повредив мясо.

Он сделал насечки. Аккуратная сеточка покрыла серебристую кожу.

— А теперь главное, — я взял чистую тряпицу. — Промокаем полностью. Пока кожа не станет матовой. Если бросить влажную рыбу в масло, кожа не пожарится, а сварится. Получится мокрая тряпка.

Я поставил сковороду на огонь.

— Ждём первого дымка.

Когда масло подёрнулось рябью, я взял одно филе и положил его на сковороду движением от себя.

— Всегда от себя, — сказал я, предвидя вопрос. — Чтобы раскалённое масло не брызнуло в лицо.

Масло зашипело. Рыба попыталась выгнуться, но насечки на коже не дали ей свернуться в кольцо. Я лишь слегка прижал её лопаткой на первые несколько секунд, чтобы жар распределился равномерно.

— А теперь турнирная магия, — я убавил огонь и бросил в сковороду кусок сливочного масла, раздавленный зубчик чеснока и веточку чабреца. Сливочное масло мгновенно вспенилось, запузырилось, меняя цвет на золотисто-ореховый.

Кухня наполнилась таким сумасшедшим ароматом, что Макар невольно сглотнул.

Я наклонил сковороду на себя. Масло собралось в лужицу у края. Затем взял ложку и начал быстро зачерпывать кипящее масло, поливая им рыбу сверху.

— Техника называется «арозе», — пояснил я, не прекращая ритмично поливать филе. — Снизу рыба жарится на сковороде, а сверху готовится от кипящего масла. Мы её вообще не переворачиваем. Кожа жарится до хруста, а мясо пропитывается чесноком и чабрецом, оставаясь нежнейшим.

Через минуту я снял филе и выложил на тарелку.

Кожа была золотой. Я провёл по ней ножом — раздался сухой, аппетитный хруст.

— Пробуй.

Макар отломил кусок. Мясо внутри было белым, влажным и распадалось на идеальные слои. Он положил его в рот, пожевал и потрясённо выдохнул:

— Охренеть…

— Это уровень столицы, — сказал я. — Теперь твоя очередь. Второе филе.

Макар подошёл к плите. Он был собран. Правильно просушил рыбу, правильно положил от себя, прижал лопаткой. Всё шло гладко, пока дело не дошло до сливочного масла.

Он бросил кусок, кинул чеснок, но забыл убрать сковороду с большого огня.

Масло вспенилось и через пять секунд начало стремительно чернеть, сгорая на раскалённом железе. Чеснок обуглился. Едкий дым ударил в нос.

— Сгорело! — Макар чертыхнулся, дёргая сковороду.

— В мусорку, — спокойно сказал я. — Масло сгорело — рыба будет горчить. В высокой кухне за такое бьют по рукам. Моем сковороду. Доставай следующего судака.

Макар был зол на себя, и это хорошо. Злость помогает учиться. Он быстро разделал вторую рыбу, вытащил все кости до единой, сделал насечки.

В этот раз он был предельно внимателен.

Положил рыбу. Дождался корочки. Резко сдвинул сковороду с самого сильного огня. Бросил сливочное масло и чеснок. Масло зашипело, но осталось золотистым.

Макар наклонил сковороду и начал ритмично работать ложкой, поливая филе ароматной пеной. Движения у него были пока не такие плавные, как у меня, но он чётко понимал, что делает.

Готовое филе он выложил рыбу на тарелку. Провёл ножом по коже — хрустит. Разломил — мясо истекает соком.

Макар попробовал. Широко ухмыльнулся, глядя на меня.

— Получилось.

— Хорошо, — я кивнул. — Теперь будешь делать это каждый день. Пока не сможешь контролировать температуру масла с закрытыми глазами, под крики толпы, когда нервы звенят и время горит.

Макар посмотрел на сковороду, потом на меня.

— Сделаю, — ответил он. — Не сомневайся, Саш. Завтра покажешь что-нибудь новенькое?

— Обязательно, — я потрепал мальчишку по голове, и тот зажмурился как кот.

Ближе к обеду на кухню заглянул Михаил Игнатьевич.

Старик стоял в дверях, опираясь на трость, и щурился с довольным видом кота, который только что добрался до сметаны.

— Занят? — спросил он.

— Заходи, — я отложил нож и вытер руки полотенцем. — Горячего?

— Не откажусь.

Он прошёл к столу и сел, кряхтя и потирая колено. Варя тут же поставила перед ним кружку горячего сбитня и тарелку с пирожками.

— Благодарствую, деточка, — Михаил Игнатьевич отхлебнул и прикрыл глаза. — Хорошо у тебя, Сашка. Тепло, сытно. Не то что в управе — там сквозняки и писцы ноют с утра до ночи.

Я сел напротив и ждал, потому что Михаил Игнатьевич просто так не заходил.

Старик отставил кружку и посмотрел на меня.

— Ну, Сашка… Задал ты жару.

— В смысле?

— В прямом, — он хмыкнул. — Утром ко мне Белозёров заходил.

Я поднял бровь.

— Белозёров? К тебе?

— Ко мне, — Михаил Игнатьевич кивнул. — Сам удивился. Явился как к старому другу. Паскудёныш.

— И что хотел?

— Поговорить, — старик взял пирожок и откусил. — Он всё понимает, Сашка. Догадывается, что гильдия его слила. Под ним изба горит, а тушить нечем.

Он прожевал и продолжил.

— Умный мужик, хоть и сволочь. Пришёл спокойно, сел, отвару попросил. Говорит — мне нужна встреча с Вевериным. Напрямую идти не могу, он меня на порог не пустит. Ты, Михаил Игнатьевич, человек уважаемый, посредником сможешь побыть?

Я усмехнулся. Белозёров действовал грамотно. Понял, что ко мне напрямую соваться нельзя, и нашёл обходной путь.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что передам, — Михаил Игнатьевич развёл руками. — Не моё дело решать за тебя. Вот, передаю.

Ещё недавно Белозёров травил меня как собаку. Он хотел раздавить меня, выкинуть из города, уничтожить, а теперь просит о встрече. Жареным запахло и он тут как тут.

Ну, Еремей Захарович, дорого же тебе встанет этот разговор. Очень дорого.

— Что думаешь? — спросил Михаил Игнатьевич.

Я улыбнулся.

— Думаю, что послушать можно, — сказал я. — Пусть приходит. Посмотрим, что скажет.

Старик кивнул.

— Разумно. Когда?

— Завтра, после обеда. К тебе в управу.

Михаил Игнатьевич допил сбитень и поднялся.

— Передам, — сказал он. — Только будь осторожен, Сашка. Белозёров — змея. Даже когда ползает на брюхе, может укусить.

— Знаю.

Старик хмыкнул и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Интересные времена настали, — сказал он, не оборачиваясь. — Посадник к тебе на поклон идёт.

— Времена меняются.

— Это да, — Михаил Игнатьевич повернулся и улыбнулся. — Это да. Завтра повеселимся.

Он махнул рукой и вышел.

Я проводил его взглядом.

Посмотрим, Еремей Захарович, что ты завтра нам споёшь.

Анна проснулась с первыми лучами солнца.

Комната была роскошной — резная кровать с пологом, шёлковые простыни, серебряный кувшин для умывания на столике у окна. Князь расстарался для лучшего мастера двора и снял номер в самом дорогом постоялом дворе Вольного города.

Анне было на это плевать. Её заботило только дело.

Она откинула полог, встала и прошла к окну. За стеклом просыпался чужой город. Где-то там, в районе под названием Слободка, жил человек, ради которого она проделала этот путь.

Александр Веверин.

Веверин, Веверин, Веверин. Это имя преследовало её с самого приезда. Вчера вечером служанки, готовившие ей ванну, болтали о рыжем поваре из Слободки. Утром горничная, принёсшая завтрак, рассказывала о его чудесных пирожках. Даже конюх, который принял её лошадь, успел ввернуть что-то про «доставку горячей еды прямо к дому».

Весь город говорил о нём. Восхищался им. Ждал турнира, чтобы посмотреть на своего героя.

Анну это бесило.

Она умылась ледяной водой, оделась в дорожное платье и достала из сундука кожаную скрутку с ножами. Проверила, свернула скрутку, спрятала под плащ и вышла.

На улице было холодно и сыро. Анна шла к резиденции Князя, стараясь держаться середины улицы, чтобы не словить за шиворот струю талой воды.

Она срезала путь через торговую площадь, когда из переулка вылетел мальчишка и едва не сбил её с ног.

— Ой! — пацан отскочил, прижимая к груди деревянный короб. — Простите, госпожа!

Анна хотела пройти мимо, но остановилась. От короба шёл одуряющий запах, от которого рот наполнялся слюной. Пахло горячим хлебом, мясом, специями.

— Что это? — спросила она.

Мальчишка заулыбался. Ему было лет двенадцать — веснушчатый, курносый, в чистом кафтане и добротных сапогах. Глаза мальца сияли.

— Доставка, госпожа! Из трактира «Веверин». Несу заказ купцу Ермолаеву на Сретенную улицу.

— Доставка?

— Ага! — пацан кивнул с гордостью. — Александр Владимирович придумал. Люди заказывают еду, а мы бегаем по городу и приносим. Удобно же!

Анна разглядывала его с удивлением. Мальчишка был сытый, румяный, довольный жизнью.

— И много вас таких?

— Бегунков-то? — он почесал нос. — Человек тридцать. Может, больше. Александр Владимирович всех берёт, кто работать хочет. Платит честно каждый день. И кормит ещё!

— Кормит?

— Ну да! Утром приходишь — завтрак. В обед — обед. Вечером — ужин. И сладости даёт, если хорошо побегал. Мамка говорит, это как чудо — я теперь домой деньги приношу, а сам сытый прихожу. Раньше-то голодали часто.

Он осёкся, поняв, что разболтался.

— Ладно, госпожа, мне бежать надо! Купец ждёт!

И он умчался, перепрыгивая через лужи.

Анна стояла посреди площади и смотрела ему вслед. Потом огляделась. Теперь она замечала то, на что сразу и не обратила внимания — мальчишек с такими же коробами. Они сновали по площади, выбегали из переулков, исчезали в подворотнях.

Веверин раскинул целую сеть, охватывающую город.

Она ожидала увидеть напыщенного мужлана, который разбогател на дешёвой жратве и теперь задирает нос, а увидела человека, который кормит чужих детей и даёт работу людям.

Добрый, поганец. Это она признала, хоть и скрипя зубами.

Ненависть никуда не делась. Она по-прежнему жгла изнутри, напоминая о том вечере у Святозара, но враг оказался сложнее, чем она думала.

Анна стиснула зубы и пошла дальше, к резиденции Князя.

Резиденция располагалась в Слободке.

Анна шла по улицам этого странного района и ловила себя на том, что озирается по сторонам. Здесь было чище, чем в остальном городе. Мостовые подметены, канавы прочищены, дома ухожены. А еще здесь кипела огромная стройка. Район собирались превратить в нечто грандиозное.

А потом она увидела трактир.

Двухэтажное здание с широкими окнами, из которых валил пар. У входа толпился народ — мальчишки и мужики с коробами и без сновали туда сюда.

Но главное — вывеска.

Огромная резная морда дракона нависала над входом. Чешуя отливала золотом и медью, глаза горели красными камнями. Такой работы Анна не видела даже в столице. Не вывеска, а настоящее произведение искусства.

Она остановилась и смотрела на дракона, чувствуя, как внутри шевелится зависть. У неё, личного мастера Великого Князя, не было такой вывески. У неё вообще не было своего места. Она готовила на чужих кухнях.

А этот рыжий выскочка построил себе дом с драконом.

Анна стиснула зубы и пошла дальше.

Резиденция Всеволода располагалась в конце соседней улицы. Это оказался добротный купеческий дом, который Князь занял на время пребывания в городе. Стража у ворот узнала Анну и пропустила без вопросов.

Она нашла Всеволода в кабинете на втором этаже.

Князь сидел за столом, потягивая вино из серебряного кубка. Напротив него расположился грузный мужчина лет пятидесяти с холёной седой бородкой и масляными глазками. Он был одет в расшитый золотом кафтан заморского покроя, на пальцах блестели перстни, а на шее висела толстая цепь с медальоном.

Бернардо из Венето. Придворный мастер с Южных берегов, который последние десять лет кормил столичную знать. Анна знала его. Пересекались при дворе. Он считал себя величайшим поваром Севера и смотрел на остальных как на грязь под ногтями.

— А вот и она! — Князь поднял кубок. — Мой лучший мастер. Проходи, садись.

Бернардо повернулся и окинул её взглядом. На его лице появилась снисходительная улыбка.

— Анна Мстиславовна. Какая встреча.

— Бернардо, — она кивнула, не улыбаясь.

— Присаживайся, — Князь махнул рукой на свободное место. — Мы тут обсуждаем стратегию турнира. Бернардо согласился возглавить нашу команду.

Анна остановилась.

— Возглавить?

— Ну разумеется, — Бернардо развёл руками. — Государь пригласил лучшего. Турнир — дело серьёзное, здесь нужен опыт. Настоящий опыт, а не… — он окинул Анну взглядом с головы до ног, — … женские забавы.

Анна молча смотрела на него.

— При всём уважении к твоим талантам, дорогая, — продолжал Бернардо, сложив руки, — турнир это мужская война. Женщины слишком эмоциональны. Оставайся в команде, режь салаты, помогай с гарнирами, а серьёзную работу предоставь профессионалам.

Он улыбнулся и отпил вина.

Князь смотрел на Анну с интересом.

Ещё недавно она бы взорвалась, но с вечера у Соколовых что-то изменилось. Ярость никуда не делась — она просто ушла глубже, превратилась в лёд.

Анна медленно подошла к столу и остановилась напротив Бернардо. Наклонилась, опираясь ладонями о столешницу. Втянула воздух.

— От тебя воняет розовой водой, — сказала она негромко.

Бернардо моргнул.

— Что?

— Розовая вода, — повторила Анна. — Ты облился ею с утра, как столичная модница. Как ты собрался различать ароматы блюд, если сам воняешь на весь дом? Повар должен чувствовать еду, а не собственные духи.

Бернардо побагровел.

— Да как ты смеешь…

— И ещё, — Анна выпрямилась и скрестила руки на груди. — Ты сказал, что женщины слишком эмоциональны? Посмотри на себя. Ты покраснел и потеешь, а я спокойна. Так кто из нас эмоционален?

Бернардо застыл, наполовину приподнявшись.

— Ты хочешь возглавить команду? — Анна чуть наклонила голову. — Докажи, что имеешь право. Прямо сейчас. Ты и я. Одно блюдо. Князь рассудит.

Она посмотрела на Всеволода.

— Если он победит — я буду резать его салаты. Если выиграю я — он уезжает обратно в столицу сегодня же.

Князь широко улыбнулся.

— Ну что ж. Это будет интересно. Бернардо?

Тот стоял, багровый от злости. Отказаться — значит признать поражение. Согласиться — рисковать репутацией.

Бернардо медленно выдохнул.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Через час ты пожалеешь о своих словах, девочка.

Анна улыбнулась.

— Посмотрим.

Кухня княжеского дома была просторной и хорошо оборудованной.

Две печи, длинный стол, полки с посудой, ледник в углу. Князь устроился в кресле у стены, приказав слугам принести ещё вина. Он собирался наслаждаться зрелищем.

Анна и Бернардо встали по разные стороны стола.

— Час времени, — объявил Князь. — Одно блюдо. Начинайте.

Бернардо рванул к леднику первым. Вытащил корзину с откормленными перепёлками, бросил на стол и принялся за работу.

Анна не торопилась. Она подошла к леднику, осмотрела содержимое. Мясо, птица, рыба, овощи. Её взгляд остановился на тёмно-красной вырезке косули с тонкой плёнкой жира.

Она взяла мясо и вернулась к столу.

Бернардо разделывал перепёлок. Его руки двигались быстро и уверенно — он удалял кости, оставляя тушки целыми. Разделать перепёлок таким способом — особое мастерство. Анна признала это про себя. Он вскрывал птицу одним движением, отделял хребет и выворачивал рёбра. Через десять минут шесть бескостных тушек лежали перед ним.

Анна достала шеф-нож.

Положила вырезку на доску, провела по ней пальцами и начала зачищать плёнки. Одно движение — и тонкая плёнка отделялась от мяса. Через минуту вырезка была готова к работе.

Бернардо уже рубил начинку. В неё пошли белые грибы, кедровые орехи, куриная печень. Он добавлял специи — шафран, гвоздику, мускат. От них по кухне поплыл мощный аромат.

Анна в это время резала мясо на одинаковые медальоны, толщиной в два пальца. Пять кругов легли на доску ровной линией.

Дверь открылась, вошёл Оболенский. Ревизор остановился у порога, окинул взглядом сцену и молча встал рядом с Князем.

Бернардо фаршировал перепёлок. Набил тушки начинкой, зашил суровой ниткой и бросил на раскалённую сковороду — птицы зашипели, по кухне потёк запах жареного мяса.

Анна промокнула медальоны чистой тряпицей. Накалила сковороду до предела — масло подёрнулось дымком. Положила мясо и обжарила сорок секунд с одной стороны. Перевернула. Сорок секунд с другой. Сняла и отложила на тёплую тарелку.

— Отдыхай, — прошептала она мясу.

В это время Бернардо колдовал над соусом. Влил сладкое заморское вино, добавил шафран, гвоздику, мёд. Соус загустел, потемнел, запах стал ещё тяжелее.

Анна работала иначе. Она бросила в сковороду мясные обрезки — плёнки, жилки, всё, что осталось после зачистки. Обжарила до черноты, залила водой, выпарила. Снова залила, снова выпарила. Получился концентрированный мясной сок. В него она добавила горсть можжевеловых ягод и несколько клюквин.

Бернардо уже собирал тарелку. Перепёлки легли на блюдо, он полил их шафрановым соусом, украсил зеленью.

Анна взяла корень пастернака. Очистила, порезала, бросила в кипящую воду. Через десять минут вытащила, протёрла через сито. Добавила масла, щепотку соли. Получился белоснежный крем.

Она тоже собрала тарелку. Немного крема по центру. Три медальона сверху — один разрезала, показывая рубиновый цвет внутри. Несколько капель соуса вокруг.

— Время, — объявил Князь.

Обе тарелки встали перед ним.

Слева — перепёлки Бернардо с мощным, сшибающим с ног, запахом в соусе.

Справа — косуля Анны. Три куска мяса на белом креме. Ничего лишнего.

Князь отрезал кусок перепёлки. Прожевал, кивнул.

— Хорошо. Богато. Грибы, печень, шафран… Да, очень хорошо.

Бернардо приосанился.

Князь повернулся к тарелке Анны. Отрезал кусок косули, обмакнул в крем, подцепил каплю соуса. Положил в рот.

И замер.

Анна смотрела на его лицо и подмечала, как расширились глаза. Затем Всеволод медленно прожевал. Сглотнул.

— Что это? — спросил он тихо.

— Косуля. Пастернак. Можжевельник и клюква.

Князь отрезал ещё кусок и с удовольствием прожевал, а потом молча отодвинул тарелку Бернардо.

Анна поняла, что победила и даже знала почему. Блюдо Бернардо было какофонией — шафран, гвоздика, мёд, печень, грибы, орехи. Каждый ингредиент кричал о богатстве, а вместе они сливались в тяжёлый ком.

Тогда как её блюдо — это точный выстрел. Идеальная температура мяса. Можжевельник, который подчёркивал лесной дух дичи. Кислинка клюквы. Шелковистый крем.

На фоне этой чистоты перепёлка казалась громоздкой и устаревшей.

Князь откинулся в кресле и посмотрел на Анну.

Он только что увидел разницу между поваром и мастером.

Бернардо побагровел.

— Это… это ничего не значит! — он ударил ладонью по столу. — Дворцовая кухня — это традиции! Веками отточенные рецепты! А эта девчонка… она готовит как крестьянка! Дичь с ягодами — это деревенская простота, а не высокое искусство!

Анна медленно вытирала лезвие шеф-ножа белоснежным платком.

— Шафран! Гвоздика! Вот что ценят при дворе! — Бернардо размахивал руками. — Государь, вы же понимаете, это был нечестный поединок! Мне не дали времени подготовиться, показать настоящее мастерство…

— В моей команде его не будет, — сказала Анна, убирая нож в скрутку.

Бернардо осёкся.

— Что?

Анна повернулась к Князю.

— На дворцовом пиру он, может, и хорош, но турнир — это война. Веверин работает на других скоростях. Этот павлин потащит нас на дно в первом же раунде. Отправьте его обратно.

— Да как ты смеешь! — взвизгнул Бернардо. — Я готовил для Королей! Для послов! Для…

— Для людей, которые едят глазами, — отрезала Анна. — А судьи на турнире будут есть ртом. Это разные вещи.

Князь молчал, постукивая пальцами по подлокотнику. Потом усмехнулся.

— Ты преувеличиваешь, Анна. Допустим, ты сразишься с Александром лично, но турнир командный. Веверин, может, и выскочка, но кого он выставит против нас? У него в подмастерьях уличная босота. Сопливые пацаны и один старик.

Анна не ответила. Она подошла к небольшому столику в углу, где лежала деревянная доска. На ней остывала пицца — лепёшка с сыром и мясом, которую курьер принёс утром. Князь жевал её под вино до начала поединка и притащил с собой.

Анна взяла кусок. Осмотрела срез теста. Тронула пальцем сыр. Откусила. Прожевала, анализируя баланс кислого соуса и сливочного сыра.

— Это готовил Веверин? — спросила она, открыв глаза.

Князь пожал плечами.

— Какая разница? Его новая лепёшка.

— Нет, — подал голос Оболенский. — Веверин к печам для этого блюда давно не подходит. Это делают его пацаны. На поток поставили.

Анна повернулась к Князю. В её руке был надкушенный кусок пиццы.

— Вы смеётесь над его пацанами? — голос её звучал как лязг металла. — Посмотрите на это тесто. Идеальная ферментация и контроль жара. Пацан, который испёк эту лепёшку, раскатает вашего расфуфыренного мэтра и даже не вспотеет.

Она бросила пиццу обратно на доску и ткнула пальцем в Бернардо.

— Веверин — гений. Он натаскает свою босоту так, что они перережут нам глотки. Мне нужны настоящие бойцы, а не клоуны с шафраном.

Князь перестал улыбаться и внимательно посмотрел на Анну.

— И кого мне звать за две недели до турнира?

Анна ответила без раздумий. Она уже всё решила.

— Пусть снимут с дворцовой кухни Захара Морозова — он бог мяса и огня, его отец командует Южной заставой. И вытащите из трактира Демьяна Волконского. Младший сын, паршивая овца в семье, но руки у него золотые. Эти двое дадут вашему павлину сто очков вперёд.

Она посмотрела на Бернардо. Тот стоял бледный, с трясущимися губами.

— С ними я вскрою Веверина и его щенков, — закончила Анна.

Князь щёлкнул пальцами. Двое стражников шагнули к Бернардо.

— Проводите мэтра до его покоев, — сказал Всеволод. — Пусть собирает вещи. Завтра он уезжает.

Бернардо открыл рот, чтобы возразить, но стражники уже взяли его под локти. Его вывели из кухни, и дверь закрылась.

Оболенский смотрел на Анну. В его взгляде читалось уважение к человеку, который знает своё дело и не боится резать правду в глаза.

Князь откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе.

— Знаешь, Анна, — сказал он медленно, — я думал, что вызвал лучшую повариху столицы. А привёз, похоже, воеводу.

Анна убрала скрутку с ножами под плащ.

— На войне побеждают те, кто готов убивать.

Она посмотрела в окно, в сторону Слободки. Где-то там, за серыми крышами, возвышалась резная морда дракона.

— Через три недели я сожгу его арену дотла, — сказала она тихо. — И он пожалеет, что вообще взял в руки нож.

Утро выдалось тёплым.

Я шёл по Слободке и не узнавал родной район. Везде кипела стройка. Артели плотников рубили каркасы для торговых рядов, возчики тащили брёвна и доски, мастеровые орали друг на друга, споря о чертежах. На улицах уже поднимались павильоны будущей ярмарки, которая после турнира станет постоянным торговым сердцем города.

Я свернул за угол трактира и вышел на задний двор.

Здесь меня ждали.

Трое слободских мастеров — кузнец Прохор, плотник Ермил и печник Савелий — стояли вокруг своего творения с гордыми лицами. Рядом с ними топтался Тимка, и глаза его горели так, будто он увидел живого дракона.

А посмотреть было на что.

Посреди двора стояла телега на крепких осях. Борта были обиты железными полосами, колёса — толстые, способные выдержать любую тяжесть. А на телеге громоздилась настоящая печь для пиццы.

Я обошёл её кругом, разглядывая работу. Широкий купол, который будет держать жар. Железная заслонка на устье. Дымоход, выведенный назад, чтобы дым не летел в лицо повару. Мастера сделали всё так, как я просил — и даже лучше.

— Ну как, Александр Владимирович? — Прохор вытер руки о фартук. — Годится?

— Годится, — я провёл ладонью по тёплому кирпичу. Они уже протопили печь для проверки. — Отличная работа.

Тимка не выдержал и влез вперёд.

— Саш, это же… это же зверь! — он обошёл телегу, гладя борта. — Она же жарит как настоящая! Я пробовал, тесто схватывается за минуту, корочка хрустит, сыр пузырится! Такого ни у кого нет!

— В том и смысл, — я кивнул. — Это наш козырь на турнире.

Тимка замер.

— На турнире? — похоже что он так и не верил, что я специально для него закажу печь, хотя мы об этом говорили при планировании поединков.

— Ты отвечаешь за Дары Поля, — напомнил я. — Ты выйдешь на арену с этой печью.

Глаза Тимки стали круглыми.

— Я? С ней? Я уж думал, что ты забыл…

— Ты с ней, — я положил руку ему на плечо и сжал. — Ну как я мог забыть сделать оружие для члена своей семьи и одного из лучших своих поваров?

Тимка спрятал глаза и шмыгнул.

— Представь. Ты выкатываешь эту красавицу, разжигаешь огонь, и через десять минут у тебя готовая пицца с пылу с жару. Никто на Севере такого не видел. Они охренеют.

Тимка сглотнул. Потом медленно кивнул.

— Понял, Саш. Я их всех порву.

— Знаю, что порвёшь, — я похлопал его по спине. — А пока — продолжай готовить и набираться опыта. Скоро я научу тебя новым техникам и ты им всем покажешь.

Я повернулся к мастерам.

— Накройте и спрячьте в сарай. До дня турнира никто не должен знать, что у нас есть. Это секрет.

Прохор кивнул.

— Сделаем, Александр Владимирович. Мышь не проскочит.

Я ещё раз посмотрел на мой сюрприз для Князя и его столичных поваров.

Они думают, что знают, с чем имеют дело. Ошибаются.

Управа Михаила Игнатьевича располагалась в двух кварталах от трактира.

Я шёл по улице и думал о человеке, который ждал меня там. Еремей Захарович Белозёров. Посадник Вольного города. Человек, который пытался меня уничтожить.

А теперь он просит о встрече. Ждёт меня в чужом кабинете, потому что в свой собственный пригласить не посмел.

Я поднялся на второй этаж и вошёл.

В кабинете было двое. Михаил Игнатьевич сидел за столом, а напротив него, на жёстком стуле у стены, сидел Белозёров.

Посадник поднялся мне навстречу.

— Александр Владимирович, — он слегка поклонился. — Благодарю, что пришли.

Я не ответил на поклон. Прошёл к свободному стулу и сел.

Белозёров остался стоять. Он выглядел скверно — постарел, осунулся, под глазами мешки, но держался прямо, и взгляд его был ясным.

— Я понимаю, что между нами… — он подбирал слова, — … много всего случилось. Я пришёл не оправдываться. Я пришёл говорить о будущем.

— О каком будущем?

— О нашем общем, — Белозёров сел обратно на стул. — Совет решил от меня избавится, я знаю. Князь использует меня, нарушает Договор ряда. Я оказался в положении, когда мне нужны союзники. И я подумал…

— Что я стану твоим союзником?

— Что мы можем договориться, — он смотрел мне в глаза. — Как взрослые люди. Деловые люди. У тебя есть сила, у меня есть должность и связи. Вместе мы можем…

— Стоп, — я поднял руку.

Белозёров замолчал.

— Прежде чем мы будем говорить о будущем, — сказал я, — давай вспомним прошлое, чтобы ты понимал, почему я буду с тобой разговаривать так, как буду.

Он напрягся, но кивнул.

— Ты конфисковал мою тележку и жаровню накануне ярмарки. Оставил меня и детей без гроша.

Белозёров молчал.

— Ты платил чиновнику Скворцову, чтобы он выгнал меня с площади. Ты лично подходил ко мне и угрожал, что мои дети будут есть гниль.

Он смотрел в точку над моим плечом.

— Ты приказал демпинговать цены, чтобы разорить Кирилла. Твои люди приходили к его поварам домой, угрожали их семьям. Ты выкупил его долги и накрутил пени через карманного судью.

Я заметил как он дёрнулся.

— Ты продавил указ о сносе Слободки. Хотел выкинуть сотни людей на улицу посреди зимы, чтобы добраться до меня.

Михаил Игнатьевич у окна молча покачал головой.

— Ты нанял людей, которые облили мой трактир смолой и подожгли, а купленная стража смотрела на пожар и не шевелилась.

Белозёров сглотнул.

— Ты нанял убийцу через Крысолова. Девка по имени Марго пыталась зарезать меня стилетом, а когда её арестовали, ты приказал отравить её в камере, чтобы она не заговорила.

Он побледнел.

— Ты сместил Михаила Игнатьевича и захватил кресло посадника. Если бы не он, то я бы уже гнил в яме.

Я откинулся на спинку стула.

— Ты обставил Слободку мытными заставами. Скупал мясо и муку, чтобы мы голодали. Приказал серым плащам ловить моих курьеров, а это были дети, Еремей. Дети.

Белозёров молчал.

— И в конце ты договорился с Князем.

Белозёров медленно поднял на меня глаза.

— Я не буду отрицать, — сказал он ровно. — Всё это было.

— Хорошо, что не отрицаешь.

— И что теперь? — он чуть подался вперёд. — Ты перечислил мои грехи. Я их признаю. Дальше что? Ты хочешь мести? Хочешь моей головы? Назови цену, Веверин.

Я усмехнулся.

— Цена будет. Но не такая, какую ты ждёшь. Мне не нужно твоё кресло, — сказал я. — Сиди в нём дальше. Мне не нужно твоё золото. Мне нужен здоровый и чистый город, Еремей. И ты его построишь.

Белозёров чуть нахмурился.

— Что значит — построю?

— Первое, — я загнул палец. — Городская лечебница. Для бедноты и ремесленников. Нормальное здание с лекарями, койками, припасами.

— Лечебница, — повторил Белозёров медленно. — Это серьёзные деньги.

— Именно так. Второе — приют для сирот. Чтобы пацаны вроде моих слободских больше не спали на улице и не побирались.

— И кто за это заплатит? — Белозеров нахмурился ещё сильнее. — Это же не только построить, но и выделять деньги, обеспечивать.

— Ты заплатишь. Из своих сундуков, а не из городской казны, понял?

Белозёров откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Допустим, я найду деньги. Допустим, построю твои богадельни. Это всё?

— Нет.

Я помолчал, глядя ему в глаза.

— Ты искупишь всё, что натворил. Лично придёшь в Слободку и извинишься перед людьми. Перед семьями, которые ты хотел выкинуть на мороз. Поклонишься им в пояс и попросишь прощения.

Белозёров замер.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Веверин, — он подался вперёд, — ты понимаешь, что ты просишь? Посадник, который кланяется черни — политический труп. Меня перестанут бояться. Через месяц меня сожрут.

— Твои проблемы.

— Это не проблемы, это самоубийство! — Белозёров повысил голос. — Деньги — ладно. Лечебницу построю, приют построю. Но унижаться перед слободскими? Ты хочешь меня уничтожить, Веверин. Просто признай это.

— Я хочу справедливости.

— Ты хочешь мести, — он ударил кулаком по подлокотнику. — Называй вещи своими именами. Ты ненавидишь меня и хочешь растоптать.

Я пожал плечами.

— И что?

Белозёров осёкся.

— Да, я хочу тебя растоптать, — сказал я спокойно. — После всего, что ты сделал — поджог, убийца, отравление, голодные дети — ты думал, я буду тебя жалеть? Ты думал, мы разойдёмся по-хорошему?

Он молчал.

— У тебя два пути, Еремей. Первый — ты принимаешь мои условия. Строишь лечебницу и приют, кланяешься слободским, и дальше работаешь на меня. Делаешь то, что я скажу. Город становится лучше, ты остаёшься при должности.

— А второй?

— Второй — ты отказываешься. Остаёшься с Князем. Через две недели я побеждаю на турнире, Всеволод уползает в столицу с позором, а ты теряешь последнюю крышу. Гильдия тебя уже кинула. Иларион тебя ненавидит. Совет Господ договорился со мной напрямую. Без Князя ты один против всех.

Я развёл руками.

— Выбирай.

Белозёров долго смотрел на меня. Потом медленно поднялся.

— Мне нужно время подумать.

— Думай, — я откинулся на спинку стула. — Мне плевать. Хочешь — оставайся с Князем. Мне так даже проще.

Он застыл.

— Проще? Что ты имеешь ввиду?

— Конечно проще. Если ты со мной — мне придётся с тобой возиться. Следить, чтобы ты не напортачил. Терпеть твою рожу. А если ты против меня — я просто раздавлю тебя вместе с Всеволодом и мы поставим на твоё место кого-нибудь посговорчивее.

Михаил Игнатьевич у окна хмыкнул.

Белозёров стоял посреди кабинета и смотрел на меня. В его глазах была бессильная злость человека, который привык побеждать, а теперь оказался в капкане.

— Три дня, — сказал он.

— Да хоть десять, — я фыркнул. — Мне ты не нужен, Еремей, и ждать, что ты там выбрал не стану.

Белозёров стиснул челюсти так, что желваки заходили под кожей. Потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Несколько секунд мы с Михаилом Игнатьевичем молчали. Потом старик негромко кашлянул.

— Можете выходить, господа.

Дверь в соседнюю комнату скрипнула. Из темноты вышли двое — Илья Петрович Вершинин и Дмитрий Фомич Голицын.

— Убийцу, значит, — сказал Вершинин негромко. — Он нанял убийцу, а потом пытался её отравить в камере.

— Вы слышали всё? — спросил я.

— Каждое слово.

Голицын молчал. Его мёртвые глаза смотрели на закрытую дверь, за которой только что скрылся Белозёров.

— Поджог, покушение, отравление свидетеля, — Вершинин загибал пальцы. — Этого хватит, чтобы снять его с должности и отдать под суд.

Я кивнул.

— Теперь у вас есть свидетельство.

Голицын кашлянул.

— И что ты хочешь взамен, Веверин? Никогда не поверю, что ты пригласил нас и сдал Белозерова просто так. Выкладывай, не томи.

Я посмотрел на него.

— Хочу чтобы вы построили в городе большую школу и приют для сирот. Выделили деньги на обеспечение. Нормальные здания, учителя, еда, крыша над головой.

Вершинин переглянулся с Голицыным.

— Школа, — повторил он и вдруг усмехнулся. — И приют. И ничего для себя?

— У меня всё есть, а дети должны учиться читать и писать. Сироты не должны спать в канавах. Это мои условия.

Голицын смотрел на меня своими мёртвыми глазами. Потом медленно кивнул.

— Справедливо.

Вершинин вздохнул и протянул мне руку, которую я пожал.

— Будет тебе школа, Веверин. И приют будет. Совет Господ найдёт деньги.

— Хорошо, — я направился к двери. — Тогда мы договорились.

— Странный ты человек, Веверин, — рассмеялся Вершинин. — Но не зря я к тебе пришел. Ой не зря. Увидимся.

Я шёл обратно в трактир и думал о том, как странно всё повернулось.

Совет Господ на моей стороне. Гильдии открыли рынок. Иларион прикрывает с тыла. Все это очень интересно.

Я остановился у входа в трактир и посмотрел на резную морду дракона над дверью. Золото и медь блестели в утреннем солнце.

И вдруг меня осенило.

Давненько мы не устраивали званых ужинов в «Веверине».

Последний раз был… когда? Ещё до всей этой заварухи с Князем. С тех пор мы работали на износ — готовились к турниру, отбивались от Белозёрова, строили ярмарку.

Но сейчас всё изменилось и мой статус изменился.

Пора это закрепить и показать всем, кто теперь хозяин положения. Продемонстрировать силу.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Варя стояла за стойкой и протирала кружки. Увидела меня и улыбнулась.

— Ну как прошло?

— Хорошо, — я подошёл и сел на табурет напротив неё. — Даже лучше, чем думал.

— Белозёров проболтался?

— Белозеров скоро за все ответит. Вершинин поспособствует.

Варя кивнула и вернулась к кружкам.

— Варь, — сказал я. — У меня идея.

Она подняла голову.

— Какая?

— Хочу снова закрытый ужин собрать. Пора показать, что мы стоим и мы в центре событий.

Варя отложила тряпку.

— Когда?

— Через неделю. До турнира ещё две недели, времени хватит. Надо собрать всех, кто на нашей стороне. Показать им, что мы сила.

Варя медленно кивнула.

— Списки нужны.

— Именно, — я улыбнулся. — Садись. Будем думать, кого звать.

Варя принесла чернила, перо и стопку плотной бумаги. Села напротив меня, приготовилась писать.

— Диктуй.

— Вершинин, — начал я. — Илья Петрович. Это первый.

Варя аккуратно вывела имя на бумаге.

— Дальше?

— Голицын. Дмитрий Фомич. Галочкин, Бехтерев — весь Совет Господ.

Перо скрипело по бумаге.

— Иларион, само собой. Святозар. Михаил Игнатьевич.

Варя кивала, записывая.

— Кирилл, — добавил я. — Он заслужил. После всего, что мы вместе прошли.

— Купцы? — спросила Варя.

— Зотова и наши купцы, само собой. А те, кто под Белозеровым ходил — идут лесом. Я думаю, они знали про убийцу. Думаю, как только Белозерова возьмут — полетят головы.

Список рос. Варя исписала уже половину листа.

— Кстати, — я вспомнил. — Я выдал Даниле Петровичу Елизарову пару дощечек-пропусков.

Варя подняла голову.

— Решил позвать кого-то из столицы? Хороший ход.

— Это точно. Сказал ему — позови кого-нибудь из столичных гурманов. Пусть посмотрят, как мы работаем.

Варя хмыкнула.

— Хитро. Слухи по столице разнесутся быстрее ветра.

— На это и рассчитываю.

Она вернулась к списку. Вывела ещё несколько имён, потом остановилась. Перо зависло над бумагой.

— Саш…

— Что?

— А князю отправлять?

Я посмотрел на неё.

— В смысле?

— Ну… — Варя замялась. — Всеволод же. Если мы его проигнорируем, он взбесится. Решит, что мы его оскорбляем. Может какую-нибудь гадость устроить до турнира.

Я откинулся на спинку стула и задумался.

Великий Князь Всеволод, который приехал сюда, чтобы раздавить меня.

Звать его на ужин?

Вот уж дудки.

Я усмехнулся.

— Отправляй приглашение в княжескую резиденцию.

Варя начала записывать.

— На чьё имя?

— Напиши на конверте: «Его Светлости ревизору Оболенскому».

Варя замерла и вытаращила на меня глаза.

— Оболенскому? А Князя?

— А Князя мы не звали.

Она снова посмотрела на меня. Потом несмело улыбнулась.

— Ты понимаешь, что это пощёчина?

— Понимаю.

— Он озвереет.

— Пусть звереет.

Я встал и подошёл к окну. На улице мальчишки-курьеры разбирали заказы, смеялись, толкались локтями. Обычный день в Слободке.

— Оболенский — солдат, — сказал я не оборачиваясь. — Он уважает силу и знает, что турнир будет настоящей битвой.

— А Князь?

— А Князь — напыщенный индюк, который думает, что ему все должны кланяться. Пусть посидит дома и подумает, почему его ревизора позвали, а его — нет.

Варя покачала головой.

— Ты играешь с огнём, Саш.

— Я всегда играю с огнём, — я обернулся и улыбнулся ей. — Это моя работа.

Она вздохнула и склонилась над листом. Перо заскрипело, выводя имя Оболенского.

Через неделю в этом зале соберутся самые влиятельные люди Вольного города. Они будут есть мою еду, сидеть за моими столами и каждый из них поймёт — времена изменились.

Новый хозяин пришёл.

Патриарх Феофан сидел за столом в своих палатах и смотрел на стопку долговых книг, которая за последний месяц выросла вдвое.

Поздний вечер опустился на Княжеград, и за окнами догорал багровый закат, бросая красные отблески на мебель из дорогого ореха и золочёные оклады икон. Воздух в палате был душным и неподвижным.

Феофану было шестьдесят три года. Высокий, сухощавый старик с длинной седой бородой и цепкими глазами, которые не утратили остроты за десятилетия церковной службы. Он пережил две большие войны, попытку переворота и много других событий. Думал, что его уже ничем не удивить, но жизнь в очередной раз доказывала, что он ошибался.

Он взял верхнюю книгу из стопки и раскрыл наугад. Цифры, бесконечные столбцы цифр. Расходы, долги, недоимки. Красные чернила там, где должны быть чёрные. Каждая страница кричала об одном и том же — казна пуста, и дно этой пустоты ещё не достигнуто.

Феофан отложил книгу и потёр виски, пытаясь унять головную боль, которая преследовала его последние месяцы.

Причина финансовой дыры сидела сейчас где-то на Севере и играла в свои военные игры. Великий Князь Всеволод. Зрелый муж под сорок лет, но с амбициями юнца, которому не терпится завоевать весь мир. Отличный полководец — этого у него не отнять. Его дружина не знала поражений, а враги бежали при одном упоминании его имени.

Но как государственник Всеволод был настоящей катастрофой.

Феофан взял следующую книгу с отчётами о расходах на последний поход. Там были лошади, оружие, провиант, жалованье дружинникам, откупные для союзников. Цифры с таким количеством нулей, что рябило в глазах даже у него, повидавшего всякое.

И всё это ради чего? Ради нескольких деревень на границе, которые Всеволод отбил у соседей и тут же потерял, потому что не удосужился оставить там гарнизон. Ради славы, которую воспевают в походных песнях. Вот только её нельзя есть и ей нельзя платить жалованье.

Феофан закрыл книгу и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как ноет поясница.

Церковь тоже платила за эти забавы. Патриархия исправно отстёгивала свою долю на «ратные подвиги» Великого Князя, и за последние годы эта доля выросла до трети церковных доходов. На эти деньги можно было построить десяток монастырей, открыть школы в каждом крупном городе, накормить тысячи голодных.

Вместо этого — пепелища на границе и братские могилы.

Феофан встал и подошёл к окну, разминая затёкшие ноги. Княжеград раскинулся внизу, насколько хватало глаз — крыши домов, купола церквей, россыпь огней в окнах. Большой, богатый город, сердце, которое скоро перестанет биться, если так пойдёт дальше.

Стране нужен мир, нужна торговля — купцы, ремесленники, ярмарки, караваны на дорогах. Живые люди, которые работают и платят налоги, а не мёртвые герои, которых хоронят.

Но попробуй объясни это Всеволоду. Для него мир — это скука и безделье. Торговля — занятие для трусов и менял. Настоящий князь должен воевать, побеждать, завоёвывать.

Феофан тяжело вздохнул и отвернулся от окна.

Когда-нибудь этот воин разорит страну до нитки и тогда не поможет ни его меч и слава, ни его бесчисленные победы.

Тихий стук в дверь вырвал его из мрачных размышлений.

— Войди, — сказал Феофан, не оборачиваясь.

Дверь бесшумно отворилась, и в палату скользнул старший келейник — худой монах лет сорока с бледным лицом и внимательными глазами. Брат Нектарий служил Патриарху уже пятнадцать лет и знал его привычки лучше, чем молитвы.

— Простите, что беспокою, Владыка, — келейник поклонился. — Срочное послание.

Феофан обернулся и увидел в руках Нектария маленький кожаный тубус с восковой печатью.

— От кого?

— Кречет принёс, Владыка. Из Вольного города. Личная печать казначея Илариона.

Феофан замер.

Иларион. Старый волк, который возглавлял Владычный полк на Севере ещё тогда, когда Феофан был простым иеромонахом. Семьдесят три года за плечами, из них пятьдесят — на службе Церкви. Железный человек, который за всю свою жизнь ни разу не написал ни одной жалобы и не попросил о помощи. Если от него пришло письмо — да ещё срочное, с кречетом — значит, на Севере произошло что-то из ряда вон.

Либо большая кровь, либо большие деньги.

— Давай сюда, — Феофан протянул руку.

Нектарий передал тубус и отступил к двери, ожидая дальнейших распоряжений.

Патриарх вернулся к столу, отодвинул стопку финансовых книг и положил тубус перед собой. Печать была цела — красный воск с оттиском креста и меча, личный знак Илариона. Никто не вскрывал послание.

Феофан сломал печать и вытряхнул из тубуса свёрнутый в трубку пергамент. Развернул, поднёс к свечам и начал читать.

Почерк Илариона он узнал бы из тысячи — крупные, твёрдые буквы, никаких завитушек и украшений. Старик писал прямо, жёстко, без лишних слов. Точно так же так же, как говорил.

Первые строки заставили Феофана нахмуриться. Следующие — выпрямиться в кресле. К середине письма он уже забыл про головную боль и усталость.

Нектарий стоял у двери и молча наблюдал, как меняется лицо Патриарха. За пятнадцать лет он научился читать настроение Владыки по малейшим признакам, и сейчас эти признаки говорили о том, что новости с Севера были из ряда вон выходящими.

Феофан дочитал письмо до конца, потом вернулся к началу и прочитал ещё раз, медленнее. Положил пергамент на стол и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.

— Интересно, — пробормотал он себе под нос. — Очень интересно.

— Владыка? — подал голос Нектарий.

— Принеси мне карту Северных земель, — сказал Феофан. — И горячего сбитня. Ночь будет долгой.

Нектарий вернулся через несколько минут с картой и кувшином горячего сбитня. Разложил пергамент на столе, налил напиток в серебряную чашу и бесшумно удалился, прикрыв за собой дверь.

Феофан остался один.

Он отхлебнул сбитня, чувствуя, как тепло разливается по телу, и снова взял письмо Илариона. Теперь читал медленно, вдумываясь в каждое слово.

Иларион рубил с плеча, как и всегда.

«Всеволод на Севере окончательно сорвался с цепи», — писал старик. — «Он рушит Договор Ряда, который его род подписал с Вольным городом, кошмарит купцов, душит торговлю, угрожает силой. Он готов утопить в крови главный торговый узел Севера ради своих амбиций».

Феофан покачал головой. Это было плохо, но ожидаемо. Всеволод везде вёл себя одинаково — как бык в посудной лавке. Если ему что-то нужно, он берёт это силой, не задумываясь о последствиях.

Дальше шло интереснее.

«Но появился человек», — продолжал Иларион. — «Я взял его под крыло и дал Ктитора Северной епархии. Молодой, но с головой на плечах. И главное — он не просто говорит, а делает».

Феофан подался вперёд.

«В Бобровке, что под Вольным городом, он на свои деньги строит лечебницу для люда. Не богадельню для умирающих, а настоящую лечебницу, где лечат и ставят на ноги. Он отдал мне бесплатно рецепт от чахотки! Им же он поставил на ноги молодого паренька, который почти богу душу отдал! Мой сотник Панкрат уже там, следит за порядком. Люди идут со всей округи, и каждый, кто выходит оттуда здоровым, благословляет Церковь. Наше влияние в тех краях растет».

Патриарх отставил чашу со сбитнем и потёр подбородок. Лечебница для бедноты — это было умно. Очень умно. Люди запоминают, кто помог им в беде, и несут эту память всю жизнь.

«Но это ещё не всё», — писал Иларион. — «На днях этот же человек провернул дело, от которого у меня самого челюсть отвисла. Он собрал Совет Господ — теневых хозяев Вольного города — и убедил их выделить деньги на строительство школы и сиротского приюта. Из городской казны, без единой монеты от Церкви. Работы начнутся в ближайшие недели. А в Слободке, там где он живет, местные купцы построят огромную лечебницу».

Феофан перечитал этот абзац дважды.

Школа и приют, а еще лечебница. За счёт городских купцов. Под присмотром Церкви, если правильно разыграть карты.

Он встал и подошёл к карте, разложенной на столе. Нашёл Вольный город — крупную точку на пересечении торговых путей. Главные ворота Севера, через которые шли меха, воск, мёд, лес. Тысячи телег в год, десятки тысяч золотых в налогах.

И какой-то Ктитор сумел прибрать к рукам местную верхушку.

«Этот парень мыслит масштабно», — писал Иларион в конце абзаца. — «Он строит не для себя, а для всех и люди это видят. Купцы, ремесленники, простой люд — все тянутся к нему. Если его поддержать сейчас, через десять лет мы получим Север целиком».

Феофан вернулся к столу и допил остывающий сбитень.

Золотая жила. Иларион был прав — это была настоящая золотая жила. Влияние на весь Север, которое Церковь получит почти бесплатно. Нужно только правильно разыграть ситуацию.

Он продолжил читать и следующая часть письма заставила Феофана нахмуриться.

«Теперь о главном», — писал Иларион. — «Всеволод решил уничтожить Ктитора. Давил его мытарями, блокадой, угрозами. Ещё немного — и додавил бы, но я вмешался, и парень сделал то, чего никто не ожидал. Он сам вызвал Князя на кулинарный поединок. Турнир, где ставкой будет власть над Вольным городом».

Феофан хмыкнул. Повар вызвал Великого Князя на поединок. Это было настолько дерзко, что граничило с безумием.

«Князь принял вызов», — продолжал Иларион. — «Он выписал лучших поваров из столицы и заморских земель. Но я видел, как работает мой Ктитор. Он и его люди порвут княжеских мастеров на арене».

Патриарх отложил письмо и задумался. Иларион не бросался словами. Если старый волк говорит, что этот повар победит — значит, так и будет.

Он взял письмо и продолжил читать.

«В этом и проблема», — писал Иларион. — «Когда Всеволод проиграет — а он проиграет — он озвереет. Я знаю его породу. Он не умеет проигрывать. Он прикажет дружине войти в город и вырежет всех, кто встанет на пути. Ктитора повесит на воротах, его людей — рядом. А потом сожжёт Слободку дотла, чтобы другим неповадно было».

Феофан медленно кивнул. Это похоже на Всеволода. Князь никогда не принимал поражений. Он скорее уничтожит то, что не смог получить, чем признает свою слабость.

«Вольный город утонет в крови», — писал Иларион. — «Торговля встанет на годы. Купцы разбегутся. Всё, что мы строили — лечебница, школа, приют — сгорит вместе с людьми. А главное — сгорит человек, который мог бы за двадцать лет превратить Север в сад. Человек, который знает рецепты лекарств».

Патриарх отложил письмо и потёр виски.

Он понимал, к чему ведёт Иларион. Старый волк не стал бы писать всё это просто так. Он готовил почву для просьбы.

«Владыка», — писал Иларион. Буквы здесь были крупнее и чётче, будто старик вдавливал перо в пергамент. — «Я прошу тебя приехать в Вольный город и стать Главным Судьёй турнира».

Патриарх откинулся на спинку кресла.

«Если ты будешь судить — Всеволод не посмеет применить силу после поражения. Поднять руку на решение Патриарха — это бунт против Церкви и против Бога. Даже он не настолько безумен».

Феофан смотрел на эти строки и чувствовал, как в груди разгорается азарт. Давно он не чувствовал ничего подобного.

«Ты нужен мне как щит», — заканчивал Иларион. — «Приезжай, Владыка. Посмотри на этого парня своими глазами. И если я прав — помоги мне его сохранить. Север в нём нуждается. Церковь в нём нуждается. Держава в нём нуждается».

Подпись. Печать.

Феофан положил письмо на стол и долго смотрел на него, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

Иларион просил его проехать дальний путь чтобы судить кухарский турнир. Звучало безумно.

Но за этим безумием стояла железная логика.

Феофан встал и подошёл к окну.

Ночь полностью вступила в свои права. Княжеград спал, только редкие огоньки мерцали в окнах домов. Где-то вдалеке лаяли собаки.

Патриарх смотрел на тёмный город и думал.

На столе за его спиной лежали две стопки. Слева — финансовые книги с бесконечными столбцами убытков. Справа — письмо Илариона.

Слева — Всеволод. Войны, походы, пепелища. Пустая казна, голодные крестьяне, разорённые деревни. Князь, который сжигает державу ради своей славы и не собирается останавливаться.

Справа — какой-то повар из Слободки. Человек, который строит вместо того, чтобы разрушать. Заставляет купцов платить за общее благо и при этом умудряется оставаться в выигрыше.

Выбор очевиден.

Феофан развернулся и подошёл к столу. Взял письмо Илариона, перечитал последние строки ещё раз. «Север в нём нуждается. Церковь в нём нуждается. Держава в нём нуждается».

Старый волк не ошибался. За пятьдесят лет службы он ни разу не подвёл Церковь. Если Иларион говорит, что этот парень стоит того — значит, так и есть.

Патриарх взял посох, стоявший у кресла, и трижды ударил им в пол.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Нектарий. Келейник явно не спал — ждал распоряжений.

— Владыка?

— Готовьте большой возок, — сказал Феофан. — Тот, что с печкой внутри. Дорога дальняя, а я слишком стар, чтобы мёрзнуть.

Нектарий кивнул, но в глазах его мелькнуло удивление.

— Отмените все мои службы в Княжеграде на ближайший месяц, — продолжал Патриарх. — Пусть викарий замещает. Соберите охрану — двадцать храмовников, лучших из лучших. И пошлите гонца вперёд, чтобы готовили ночлеги по дороге.

— Куда мы едем, Владыка? — спросил Нектарий.

Феофан посмотрел на него и усмехнулся. Усмешка вышла холодной и острой.

— В Вольный город.

— В Вольный город? — келейник не смог скрыть изумления. — Это же даль несусветная! Зачем?

Патриарх взял письмо Илариона и аккуратно свернул его обратно в трубку.

— Едем спасать Север от безумия Всеволода, — сказал он. — И судить кухарский турнир.

Нектарий открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. За пятнадцать лет службы он научился не задавать лишних вопросов.

— Когда выезжаем, Владыка?

— Завтра на рассвете.

Келейник поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Феофан остался один.

Он подошёл к окну и снова посмотрел на спящий город. Через несколько дней он будет далеко отсюда. На Севере, в Вольном городе, где какой-то рыжий повар умудрился вызвать на поединок Великого Князя.

Безумие.

Но иногда безумие — это именно то, что нужно державе.

Патриарх улыбнулся и отвернулся от окна.

Пора собираться в дорогу.

Данила Петрович Елизаров, купец первой гильдии, Винный Король Севера, откинулся на бархатную спинку и посмотрел в окно. Княжеград наконец показался на горизонте. Слава тебе, Господи.

Позади кареты скрипела крытая телега, которую он не выпускал из виду всю дорогу. В ней лежало тридцать головок сыра с голубой плесенью и десять ног хамона, переложенные соломой и укутанные рогожей. По бокам телеги ехали четверо охранников — ребята из его личной дружины. Данила платил им втрое против обычного и пообещал спустить шкуру с каждого, если хоть одна головка сыра пропадёт.

Сыр они загрузили в спешке — тогда, в Слободке, когда Оболенский приехал с указом и у них было десять минут, чтобы вывезти товар до блокады. Сашка запихал всё в карету, и Данила так и выехал — в обнимку с вонючим грузом, но дома тут же его слуги перегрузили все на телегу. Ну а потом, когда события поутихли, Данила взял охрану и отправился в столицу, по дороге считая барыши.

Считать было что.

Хамон из первой партии — те пять ног, которые он отправил в столицу с зимним обозом — произвёл фурор, какого Данила не видал за много лет в торговле. Боярин Линьков, получив свою ногу, устроил закрытый ужин для десяти ближайших друзей. Резал тонкими лепестками, как Данила его научил, на специальной подставке, особым ножом. Гости обалдели. На следующее утро Данила получил семь писем с одним и тем же вопросом: «Где достать ещё?»

Он ответил всем одинаково: «Нету. Закончилось. Может, через пару месяцев будет».

И цена мгновенно поползла вверх. Те, кто опоздал, предлагали двадцать золотых за ногу. Тридцать. Один особенно нетерпеливый вельможа дошёл до пятидесяти — но Данила, скрепя купеческое сердце, отказал, потому что дефицит — это тоже товар. Сашка научил его этому, и наука оказалась золотой.

А теперь Данила вёз вторую партию. Десять ног и тридцать головок сыра, от которого столичные бояре либо потеряют рассудок от восторга, либо потеряют рассудок от отвращения. И то и другое Данилу устраивало, потому что в обоих случаях они запомнят и будут рассказывать друг другу, а молва — лучший торговец, и работает бесплатно.

Но главное лежало не на телеге.

Данила сунул руку за пазуху и нащупал плоский кожаный кошель. Внутри — две чёрные деревянные таблички с выжженным на одной стороне драконом. На обороте — личная печать Сашки и три слова: «Добро пожаловать. Веверин».

Пропуск на закрытый ужин это штука, которую нельзя купить ни за какое золото. Сашка дал ему две и сказал: «Отдай тем, кто нам нужен».

Данила уже знал, кому пойдёт первая.

Карета въехала в Княжеград через Южные ворота и загрохотала по мощёным улицам. После Вольного города с его деревянной Слободкой столица казалась другим миром — каменные дома, широкие мостовые. Здесь жили люди, которые решали судьбу державы и эти же люди отдавали состояния за право чувствовать себя особенными.

Данила Петрович знал и тех, и других.

— Архип! — крикнул он кучеру. — На Ордынку давай! И телегу не потеряй, головой отвечаешь!

— Не впервой, Данила Петрович! — отозвался Архип, щёлкая вожжами.

Столичный особняк Елизарова стоял на Ордынке — старой купеческой улице, где каждый дом принадлежал кому-то из серьёзных людей. Не самый большой и нарядный, но крепкий, основательный, с глубокими винными погребами и просторным двором. Данила купил его пятнадцать лет назад, когда дело пошло в гору, и ни разу не пожалел.

Дворня высыпала встречать хозяина, и Данила начал командовать, не успев ступить на землю.

— Степаныч! Телегу разгружай, только аккуратно, не мешки с репой тащите! Сыр в нижний погреб, там прохладно! Окорока в ледник, и чтоб ни одна живая душа к ним не подходила без моего слова! Марфа! Баню топи! И Прошку ко мне пришли!

Прошка — конопатый парень лет двадцати, его личный секретарь и единственный по-настоящему грамотный человек во всей дворне — явился через минуту, на ходу вытирая чернильные пальцы о штаны.

— Садись, пиши, — Данила плюхнулся в кресло у себя в кабинете, стянул дорожные сапоги и с наслаждением вытянул гудящие ноги. — Приглашения пишем. Послезавтра вечером, здесь, в моём доме закрытая дегустация для избранных. Пиши красиво, Прошка, с завитушками, чтоб у них от одного вида приглашения слюна потекла.

— Кому рассылать, Данила Петрович?

Данила откинулся в кресле и начал загибать пальцы.

— Боярин Линьков — этот прибежит первым, он после хамона спать нормально не может, три письма мне прислал за месяц. Купец Водянников, глава столичной мастеровой гильдии — этот старый скупердяй ни одной новинки в жизни не пропустил. Князь Шуйский — сластолюбец, обожает всё необычное и хвастается перед всеми. Воевода Басманов — у него именины через две недели, ему нужно чем гостей удивить, он нам ещё спасибо скажет. Боярыня Морозова — язык у неё как помело, что попробует вечером, об этом весь Княжеград утром знает.

Данила замолчал и побарабанил пальцами по подлокотнику.

— И Фрол Лукич Демидов.

Прошка поднял голову от бумаги и посмотрел на хозяина так, будто тот велел писать приглашение лично Господу Богу.

— Глава Гостиной сотни? — переспросил он осторожно.

— Он самый. Фрол Лукич. Собственной персоной.

— Данила Петрович, — Прошка аккуратно положил перо, — он же ни к кому не ходит. К нему ходят.

— Придёт, — Данила усмехнулся в бороду. — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что я ему в приглашении напишу одну фразу, от которой этот старый лис не сможет отказаться. Пиши: «Продукт, которого нет ни у кого в державе. Монополия».

Прошка моргнул.

— Всё?

— Всё. Фрол Лукич может отказаться от ужина или выпивки. Может отказаться от бабы — хотя в его возрасте это уже не подвиг. Но от слова «монополия» этот человек не отказывался ни разу в жизни. Это для него как мёд для медведя. Пиши.

Прошка покачал головой, обмакнул перо и начал выводить буквы. С завитушками, как велено.

Данила встал и подошёл к окну. Вечерний Княжеград разворачивался перед ним — большой, сытый, самоуверенный город, который через два дня узнает, что такое настоящий вкус.

Послезавтра в этом доме соберутся люди, которые ворочают состояниями. Они попробуют хамон и сыр с плесенью. Обалдеют, а Данила расскажет им про то, что в Вольном городе рождается рынок, который будет кормить всех десятилетия, а они тут в столице сидят и ушами хлопают.

А потом достанет чёрные таблички.

Данила погладил кошель за пазухой и ухмыльнулся.

— Сашка, Сашка, — пробормотал он. — Что ж ты со мной делаешь, зараза рыжая.

За окном Княжеград зажигал огни. Город ещё не знал, что послезавтра его тряхнёт.

Данила Петрович пошёл в баню. Шесть дней дороги — это не шутки, даже если едешь в карете.

Особняк на Ордынке Данила знал как собственные карманы, но в этот вечер даже он не узнавал свой дом.

Марфа, его домоправительница — баба суровая, которая гоняла дворню так, что те от одного её взгляда начинали бегать быстрее — расстаралась на совесть. Большая зала на втором этаже сияла свечами. Стол в центре был накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли кувшины с лучшим южным вином из личных запасов Данилы, серебряные кубки и блюда с закусками. В камине потрескивали дрова, и по зале плыло приятное, сухое тепло.

Но главное стояло на отдельном столе у дальней стены, накрытое льняными полотенцами. Данила лично проследил, чтобы никто из слуг туда не совался. Десять ног хамона на ясеневых подставках и тридцать головок сыра, от которых по комнате расползался тот самый дух, к которому Данила за шесть дней дороги уже почти привык.

Почти.

— Степаныч, — позвал он управляющего. — Открой окно на вершок. Пусть сквозняк немного протянет, а то гости зайдут и решат, что у нас тут скотина сдохла.

— Может, вообще сыр пока в погреб убрать? — с надеждой предложил Степаныч, который с момента разгрузки ходил с выражением человека, страдающего зубной болью.

— Не трожь. Пусть стоит. Запах — часть представления.

Данила одёрнул свой лучший парадный кафтан и оглядел себя в зеркале. Тёмно-синий кафтан, с серебряным шитьём, сидел на его могучей фигуре как влитой. Борода расчёсана, сапоги начищены, перстни на пальцах — два золотых, один с яхонтом. Купец первой гильдии, Винный Король, хозяин вечера. Хорош.

Он усмехнулся своему отражению и пошёл встречать гостей.

Первым, как Данила и предсказывал, явился Линьков. Боярин ввалился в прихожую, на ходу сбрасывая слуге шубу, и вцепился в Данилу, как утопающий в бревно.

— Данила Петрович! — Линьков был сухощавый, нервный мужчина лет пятидесяти с острой бородкой и бегающими жадными глазками. — Скажи, что привёз! Скажи, что у тебя есть ещё! Моя жена меня со свету сживёт, если я без мяса вернусь. Она его гостям скормила, а теперь требует ещё, а я говорю — нету, а она говорит — найди!

— Найдём, Пётр Ильич, найдём, — Данила похлопал его по плечу, от чего боярин покачнулся. — Проходи, вина выпей, скоро всё увидишь.

За Линьковым подтянулись остальные. Купец Водянников — грузный, с тяжёлым взглядом, в дорогом, но мрачноватом на вид кафтане. Этот вошёл молча, кивнул хозяину и сразу направился к вину, по дороге оценивающе оглядев залу. Князь Шуйский прибыл с молодой женой — оба разодетые, улыбающиеся. Они привыкли быть в центре внимания. Воевода Басманов — кряжистый, с седыми усами и негнущейся спиной — пришёл один, сел в угол и молча налил себе вина, ожидая дела. Боярыня Морозова впорхнула последней перед главным гостем, окутанная запахом дорогих благовоний и шлейфом сплетен, которые она начала собирать ещё в прихожей.

— Данила Петрович, а что это у вас так пахнет? — она сморщила носик, обмахиваясь платком. — Вы тут козу не держите?

— Терпение, Аглая Дмитриевна, — Данила широко улыбнулся. — Скоро вы этот запах полюбите больше своих духов.

— Сомневаюсь, — фыркнула боярыня, но глаза у неё заблестели любопытством.

Данила поглядывал на дверь. Все были на месте, кроме одного. Самого важного.

И когда он уже начал тихо, про себя нервничать — не дай бог кто-то заметит — в прихожей раздались неторопливые шаги. Так ступает человек, который никуда не спешит, потому что мир подождёт.

Фрол Лукич Демидов, глава Гостиной сотни, вошёл в залу, и в ней сразу стало тише.

Данила много раз видел этот эффект и каждый раз удивлялся. Демидов не был ни самым высоким, ни самым громким или самым нарядным человеком в комнате. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на крепкие пятьдесят — широкоплечий, с коротко стриженной седой бородой и серыми глазами, которые смотрели на тебя так, будто оценивали, сколько ты стоишь, и неизменно находили цену ниже, чем ты думал. Одет был просто — в тёмный кафтан хорошего сукна без единого украшения. Только массивная серебряная цепь на груди с гербом Гостиной сотни. Никакого золота. Зачем, когда все и так знают, что ты можешь купить любого в этой комнате вместе с его домом?

Гостиная сотня — купеческая элита Княжеграда, сто семей, которые держали в руках большую торговлю всей державы. Меха, воск, лес, железо, зерно — всё шло через них. А Демидов сидел на вершине этой горы уже двадцать лет. Кредитор половины боярской думы и, поговаривали, самого Великого Князя.

— Фрол Лукич! — Данила шагнул навстречу с широкой улыбкой и распростёртыми руками. — Рад, что нашли время! Дорогой гость в нашем доме!

Демидов пожал ему руку без лишних любезностей.

— Монополия, Елизаров, — сказал он вместо приветствия. Голос у него был негромкий, но такой мощный, что услышали все. — Ты написал «монополия». Я пришёл послушать, но если ты меня сюда вытащил ради очередного южного вина, я развернусь и уйду, и ты об этом пожалеешь.

— Фрол Лукич, — Данила положил руку на сердце, — через четверть часа вы забудете о том, что хотели уйти.

Демидов хмыкнул и прошёл к столу. Сел, принял кубок вина от слуги, пригубил и откинулся на спинку кресла, давая понять — время пошло, развлекай.

Данила выдохнул, незаметно утёр ладони о полы кафтана, и начал.

— Дорогие мои гости, — он встал во главе стола и обвёл всех взглядом. — Благодарю, что пришли. Я не буду тратить ваше время на пустые речи. Вы все знаете, что Данила Елизаров попусту не зовёт. Если я говорю «дело» — значит, дело. Так вот, друзья мои.

Он щёлкнул пальцами, и Степаныч с двумя слугами подошёл к дальнему столу. Сняли полотенца с окороков.

— Это, — Данила указал рукой, — мясо, которого нет ни в одной лавке до самых южных границ. Некоторые из вас, — он кивнул Линькову, который подался вперёд всем телом, — уже пробовали. Остальным предстоит первый раз.

Данила подошёл к ближайшему окороку, взял длинный узкий нож и начал резать. Тонкий рубиновый лепесток отделился и лёг на нож, просвечивая насквозь в свете свечей.

— Ох ты ж… — выдохнул Шуйский, привстав с места.

— Это что, мясо? — его жена вытянула шею. — Оно же прозрачное!

— Вяленый окорок особой выделки, — Данила раскладывал ломтики по серебряному блюду. — Зреет по секретной технологии, без огня и дыма. Пробуйте, господа.

Блюдо пошло по рукам. Линьков схватил первым — его жена не зря скандалила, боярин набросился на хамон так, будто его месяц не кормили. Водянников взял ломтик двумя пальцами, осмотрел с подозрением, понюхал и аккуратно положил на язык. Басманов откусил по-солдатски — без церемоний, — прожевал и замер с открытым ртом. Боярыня Морозова откусила кусочек, закрыла глаза и тихо простонала так, что её муж, будь он здесь, забеспокоился бы.

Демидов наблюдал за ними, не притрагиваясь к еде.

Данила заметил это и подошёл к нему с отдельным блюдом, на которое положил три идеальных ломтика.

— Фрол Лукич, — сказал он тихо, наклонившись. — Это для вас нарезано.

Демидов посмотрел на него, потом на мясо. Взял ломтик и положил в рот.

Данила ждал.

Глава Гостиной сотни жевал медленно. Лицо его не изменилось, только глаза чуть сузились.

— Хорошо, — сказал он наконец. Просто — «хорошо».

Данила знал, что от Демидова это был высший комплимент.

— А теперь, — Данила повернулся к остальным и поднял руку, — второе блюдо. И прошу вас, господа и дамы, не пугайтесь.

Степаныч снял полотенца с сырных головок. По зале поплыл тот самый запах, от которого Архип шесть дней крестился на козлах.

Боярыня Морозова прижала платок к носу.

— Данила Петрович, это что⁈

— Это, Аглая Дмитриевна, сыр с благородной плесенью. Да-да, с плесенью. Не надо на меня так смотреть, я в своём уме. Сейчас покажу.

Данила взял нож, разрезал головку пополам. На срезе открылась кремовая мякоть, пронизанная голубоватыми прожилками. Красиво, если знаешь, что это такое. Жутковато, если не знаешь.

— Вот так выглядит, — он показал срез гостям. — А вот так пробуется.

Он отрезал кусок и демонстративно отправил в рот. Прожевал, запил вином и блаженно улыбнулся.

— Ну? — он обвёл гостей взглядом. — Кто смелый?

Линьков, уже разогретый хамоном, схватил кусок первым.

— Пётр Ильич, не торопись, — попытался предупредить Данила, но было поздно. Боярин запихнул в рот щедрый ломоть и начал жевать.

Лицо его вытянулось, потом скривилось, а глаза полезли на лоб. Данила на секунду испугался, что боярин выплюнет, но тут Линьков сглотнул, открыл рот, подышал — и полез за вторым куском.

— Дьявольщина, — выдохнул он. — Бьёт по языку как кулаком, но оторваться невозможно.

Водянников попробовал следующим. Откусил осторожно, прожевал с каменным лицом, проглотил. Помолчал. Потом повернулся к Даниле и спросил единственно важный для купца вопрос:

— Сколько?

— Не торопись, Ерофей Кузьмич, — Данила поднял ладонь. — Сначала попробуй с вином.

Он налил Водянникову своего лучшего южного красного. Купец отпил, закусил сыром — и впервые за вечер на его лице появилось удивление.

— Они друг друга тянут, — сказал он медленно. — Вино и сыр.

— Именно, — Данила расплылся в улыбке. — Вино раскрывает сыр, сыр раскрывает вино. Идеальная пара. Как муж и жена, только лучше.

— Потому что не скандалит, — буркнул Басманов, уже жующий третий кусок.

Боярыня Морозова наконец решилась. Взяла крошечный кусочек двумя пальцами, понюхала с видом мученицы, положила на язык — и через три секунды потянулась за вторым.

— Данила Петрович, — сказала она с расстановкой, — если вы мне не продадите головку этого… этого ужаса… я вам жизнь испорчу.

— Аглая Дмитриевна, для вас — всё что угодно, — Данила поклонился. — Но сначала — аукцион.

Слово «аукцион» прокатилось по зале, и гости разом подобрались. Шуйский отставил кубок. Водянников выпрямился. Даже Демидов — Данила заметил — чуть наклонил голову, прислушиваясь.

— Значит так, — Данила встал во главе стола. — У меня есть десять ног вяленого мяса и тридцать головок сыра. Мяса в этой комнате хватит не всем, сыра — тем более. Поэтому продаём с торгов. Кто даст больше — тот и увезёт.

— Начальная цена? — быстро спросил Водянников.

— Мясо — двадцать золотых за ногу. Сыр — пять золотых за головку.

В зале повисла тишина. Потом Линьков присвистнул.

— Данила Петрович, за двадцать золотых я могу целую деревню купить.

— Можешь, Пётр Ильич. А толку? Деревня у каждого есть, а такого мяса — ни у кого. Ты сам попробовал и знаешь, чего оно стоит. Вопрос простой — хочешь быть единственным в Княжеграде, у кого на столе лежит чудо? Или хочешь потом кусать локти, когда это чудо будет стоять у соседа?

Линьков заёрзал на стуле. Данила видел борьбу в его глазах — жаба душила, но жаба проигрывала, потому что боярское тщеславие душило сильнее.

— Двадцать пять, — сказал Линьков.

— Тридцать, — немедленно отозвался Шуйский.

— Тридцать пять, — подал голос Басманов из своего угла, и все повернулись к нему с удивлением. Воевода пожал плечами. — Именины. Гости. Надо чем-то удивлять.

Данила ликовал, но виду не подавал. Через десять минут торгов первая нога хамона ушла Линькову за сорок золотых. Вторая — Шуйскому за тридцать пять. Басманов забрал свою за тридцать и сразу заказал ещё две к именинам, по любой цене. Гости разбирали ноги споро.

С сыром было ещё веселее. Боярыня Морозова, войдя в раж, перебила Водянникова на головке дорблю и заплатила восемь золотых с таким выражением, будто выиграла войну. Водянников, мрачнея с каждой потерянной головкой, в конце концов купил оптом пять штук за сорок золотых — и только тогда успокоился.

Данила стоял за столом и резал ломтики для дегустации, подливал вино, шутил, подначивал, разогревал аукцион — и краем глаза следил за Демидовым.

Глава Гостиной сотни не участвовал в торгах. Он сидел в своём кресле, пил вино, иногда брал ломтик хамона или кусочек сыра — и молча наблюдал. Данила знал этот его взгляд. Демидов не сыр покупал, а информацию.

Когда своеобразный аукцион закончился — все ноги ушли, двадцать три головки из тридцати проданы, итого на столе лежала гора золота, от которой у Данилы сладко кружилась голова — гости начали расходиться. Шумные, довольные, нагруженные свёртками. Боярыня Морозова унесла свои головки сыра прижатыми к груди, как младенцев, и Данила был абсолютно уверен, что завтра к полудню о сегодняшнем вечере будет знать весь Княжеград.

Демидов не двинулся с места.

Данила ждал этого. Собственно, ради этого всё и затевалось. Аукцион, шум, торги — это была наживка, а рыба — вот она, сидит в кресле и крутит в пальцах серебряный кубок.

Когда последний гость вышел и дверь закрылась, Данила кивнул Степанычу. Тот вывел слуг, забрал посуду и тоже исчез.

Они остались вдвоем.

— Ну, — сказал Демидов, — рассказывай.

Данила сел напротив Демидова, плеснул себе вина и сделал глоток. После трёх часов непрерывного представления горло пересохло, ноги гудели, а голова, наоборот, работала ясно и остро, как всегда, когда пахло по-настоящему большим делом.

— Фрол Лукич, — начал он, — ты сейчас видел, как почти все свиные ноги и головки сыра ушли за вечер. Сколько я выручил, ты сам посчитал, я в этом не сомневаюсь.

— Триста двенадцать золотых, — сказал Демидов. — Я считал.

Данила хмыкнул. Он сам ещё не подбил итог, а этот уже всё сложил в голове.

— Триста двенадцать. За товар, который обошёлся мне в горсть серебра и две недели ожидания. Неплохо, правда?

— Неплохо, — согласился Демидов. — Но ты позвал меня не для того, чтобы хвастаться барышами. Хвастовство — это для Линькова. Ты хочешь мне что-то предложить. Предлагай.

Данила отставил кубок и подался вперёд. Хватит петлять. Демидов уважал прямую речь и презирал тех, кто юлил.

— Фрол Лукич, эти продукты делает один человек. Один-единственный. Рецепты — только у него. Повторить никто не может, потому что никто не знает, как. Ни хамон, ни сыр, ни ещё дюжина вещей, которые он точно умеет делать, а я пока даже не пробовал.

— Имя, — сказал Демидов.

— Александр Веверин из Вольного города.

Демидов чуть приподнял бровь, но для него это было всё равно что вскочить с кресла.

— Веверин, — повторил он. — Тот самый повар, из-за которого Всеволод торчит на Севере?

— Тот самый, — Данила кивнул. — Вижу, ты слышал.

— Я слышал, что какой-то мальчишка из трущоб довёл Великого Князя до белого каления и что Церковь взяла его под крыло. Думал — слухи. Таких историй каждый год по десятку, и все заканчиваются одинаково.

— Эта не закончится, — Данила покачал головой. — Я знаю этого парня лично, Фрол Лукич. Я с ним работаю. Хамон, который ты только что ел — его рецепт. Сыр тоже. И это, поверь мне, даже не верхушка. Он умеет делать с едой вещи, от которых у меня, старого волка, челюсть отвисает. Он кормит тебя едой и будто крылья вырастают. Даже старые раны болеть перестают.

Демидов молча смотрел на него, но Данила заметил, что серые глаза чуть изменили выражение. Демидов прикидывал, что из сказанного правда, что купеческая болтовня, и стоит ли его время того, чтобы слушать дальше.

— Продолжай, — сказал он.

— Веверин вызвал Великого Князя на кулинарный турнир. Поединок из пяти этапов, ставка — власть над Вольным городом. Если Сашка выиграет — он получает город. Если проиграет — едет в столицу ручной собачкой Всеволода.

— Безумие, — сказал Демидов.

— Так и есть, — согласился Данила. — Но я видел, как этот безумец работает. Он порвёт княжеских поваров и заморских мастеров, как тряпку, Фрол Лукич. Без натяжки говорю — порвёт.

— Допустим, — Демидов поставил кубок на стол. — Допустим, он выиграет. Мне-то что с того?

Данила ждал этого вопроса. Ради него он шесть дней трясся по распутице.

— А то, Фрол Лукич, что когда Веверин выиграет, Вольный город станет самым горячим торговым местом на всём Севере. Ярмарка, которую он строит, изменит всё. Я там был и видел его планы. Свободный рынок без гильдейских поборов. Сотни купцов со всех концов. Продукты, которых нигде больше нет. Деликатесы, за которыми бояре будут выстраиваться в очередь. Это будет новый торговый центр Севера. И кто сядет за этот стол первым, тот будет снимать сливки десятилетиями.

Демидов откинулся в кресле и сложил руки на груди. Фрол Лукич молчал, когда думал всерьёз. Если ему было неинтересно, он говорил «нет» сразу и уходил.

Пауза тянулась долго. Данила заставил себя не ёрзать и не заполнять тишину болтовнёй. Сидел и ждал.

' Терпение, Данила Петрович, терпение. Ты не мясо на торгах толкаешь, ты большую рыбу подсекаешь. Дёрнешь рано — сорвётся.'

— Когда турнир? — спросил Демидов наконец.

— Через две с половиной недели.

— А ярмарка?

— Сразу после. Если Веверин выиграет — а он выиграет — ярмарка откроется в тот же месяц. Площади уже строятся, торговые ряды заложены. Я сам видел.

— Кто ещё вложился?

— Купцы городские скинулись на стройку. Даже Соколовы — те самые, боярский род — поставляют продукты. Кстати, именно они поставляют сейчас в столицу твердый сыр и колбасу. Сашкины рецепты.

Демидов провёл пальцем по краю кубка.

— Церковь и местные купцы, — произнёс он медленно. — Серьёзные люди.

— Серьёзнее некуда. И все они поставили на одного рыжего парня из Слободки. Фрол Лукич, я тридцать лет в торговле. Повидал много дельцов, пройдох, умников и пустобрёхов. Этот — не пустобрёх. Он делает невозможное и даже не потеет.

Демидов снова замолчал. Данила выдержал паузу, потом не торопясь, полез за пазуху, достал кожаный кошель, раскрыл его и положил на стол перед Демидовым чёрную деревянную табличку.

Глава Гостиной сотни посмотрел на неё. Взял в руки. Провёл пальцем по выжженному дракону, перевернул, прочитал три слова на обороте.

— Что это?

— Пропуск на закрытый ужин Веверина. Такие штуки не продаются, Фрол Лукич. Сашка дал мне две на весь Княжеград. Первую отдаю вам.

Демидов взял табличку и молча рассматривал её. Данила заметил, как большой палец гладит гладкое дерево — бессознательный жест человека, который уже принимает решение, но ещё не произнёс его вслух.

— Закрытый ужин, — сказал Демидов. — Я должен тащиться в Слободку, чтобы поесть?

— Не только поесть. Хотя поесть тоже стоит, поверь. Но есть кое-что поважнее.

Данила понизил голос, потому что некоторые вещи говорят тихо.

— Турниру нужны судьи, чьё слово не оспорит ни одна сторона. Владыка Иларион лично пригласил Патриарха.

Демидов приподнял бровь.

— Феофан? Поедет на Север судить поварской поединок?

— Владыка Иларион пригласил. Сам понимаешь. Теперь подумай, Фрол Лукич. Церковь за судейским столом уже есть, но Церкви до торговли дела нет. Нужен человек, который понимает цену вещей. Которого нельзя запугать и нельзя купить. Перед которым и Всеволод шапку ломает, потому что половина его казны — твои кредиты.

Демидов молчал вот только в его взгляде уже полыхал интерес, помноженный на азарт. Глава Гостиной сотни примерял на себя то, что ему предлагали.

— Ты хочешь, чтобы я судил, — сказал он.

— Хочу. И не только я. Веверину нужна гарантия, что Всеволод не перевернёт стол после проигрыша. Феофан — щит от меча. А ты — щит от голода. Если Князь после поражения решит задушить Вольный город блокадой, обрубить торговлю, разорить ярмарку — кто его остановит? Бояре? Они сами от него зависят. Церковь? У неё денег нет. А вот Гостиная сотня, которая держит половину торговых путей и которой Всеволод должен столько, что у казначея руки трясутся над долговой книгой, — вот с этой силой даже Великий Князь не может не считаться.

Демидов провёл пальцем по краю кубка.

— Судья турнира — это не посидеть и поесть. Это политическое заявление. Я сажусь рядом с Феофаном — и вся держава видит, что Гостиная сотня встала между Князем и поваром.

— Именно. Вся держава видит, что Гостиная сотня стоит за свободную торговлю. Рынок без княжеской удавки. Ты много лет этого добиваешься, Фрол Лукич, а тут — готовая площадка. Турнир, на котором решится судьба крупнейшего торгового узла Севера.

Демидов посмотрел на табличку. Потом куда-то мимо Данилы, в стену.

— Допустим, я поеду. Допустим, соглашусь судить. Что Веверин хочет помимо этого?

— Чтобы ты попробовал его еду, — просто сказал Данила. — Остальное она скажет сама.

— Две с половиной недели до турнира.

— Если выехать послезавтра — успеешь и на ужин, и на турнир.

Глава Гостиной сотни убрал табличку за пазуху. Данила чуть не заорал от радости, но сдержался.

— Елизаров. Если обманул — знаешь, что будет.

— Знаю. Именно поэтому не обманываю.

— И ещё. Если сажусь судить — сужу честно. Если еда — дрянь, так и скажу. Плевать на таблички.

— Именно это нам и нужно. Честный суд. Больше ничего.

Демидов кивнул и вышел. Шаги простучали по лестнице. Хлопнула дверь.

Данила стоял один посреди разорённой залы, разгоядывая огарки, грязные тарелки и винные пятна на скатерти. Золото от аукциона лежало на столе. Вторая табличка грела пазуху.

Он налил полный кубок, выпил залпом и грохнул им по столу.

— Попался, — прошептал Данила в бороду. — Попался, старый чёрт.

Феофан и Демидов за одним судейским столом. Духовный щит и торговый. Попробуй теперь переверни, Всеволод. Попробуй.

Данила позвал Степаныча.

— Убирайте. И пришли Прошку — надо ещё одно приглашение написать.

Завтра утром он нанесёт визит человеку, с которым до сих пор не пересекался — Мстиславу Даниловичу Долгорукову.

Но это завтра.

А сейчас — считать золото. Триста двенадцать монет за вечер.

Сашка Веверин, рыжая зараза, опять оказался прав.

Утром Данила проснулся с головной болью от вчерашнего вина и прекрасным настроением от вчерашнего золота. Оделся, позавтрал, велел Архипу закладывать карету и поехал на другой конец Княжеграда — к дому Долгоруковых.

По дороге он глядел в окно и удивлялся.

Что-то в городе было не так. Не то чтобы плохо — наоборот, слишком оживлённо. На каждом углу стояли кучки людей и о чём-то горячо спорили. У торговых рядов две купчихи размахивали руками так, будто обсуждали войну.

Данила высунулся из окна.

— Архип, притормози-ка. Чего народ бурлит?

— Так турнир же, Данила Петрович, — кучер обернулся с удивлённым лицом. — Уже вся столица знает. Видать, Аглая Павловна расстаралась.

Данила откинулся на спинку и захлопал глазами.

А он-то, дурак, думал, что приехал в столицу с горячей новостью, что будет первым, кто расскажет боярам про турнир и про Сашку. Ехал шесть дней по грязи, продумывал речи, репетировал, как будет интриговать гостей загадочными намёками…

А столица уже всё знала.

— Ядрёна мать, — пробормотал Данила и расхохотался. — Вот тебе и эксклюзив.

Впрочем, настроение не испортилось. Знают — и хорошо. Значит, почва подготовлена. Поэтому, Демидову вчера было проще решиться, потому что он уже слышал о турнире до того, как пришёл на аукцион. Старый лис не признался, конечно, — сделал вид, что Данила ему глаза открыл. Ну и ладно. Главное — табличка за пазухой, а кто кому первый рассказал — дело десятое.

Дом Долгоруковых стоял в старой боярской части города. Не самое богатое семейство, но одно из самых влиятельных. Мстислав Данилович Долгоруков был человеком, чьё тихое слово в ухо Великому Князю весило больше, чем крик любого воеводы. Данила с ним лично знаком не был — их круги не пересекались. Винный Король торговал с боярами, а с ближними советниками Государя дел не имел. Слишком высоко.

Сегодня — другой день. Сегодня у Данилы в кармане лежала чёрная табличка с драконом, которую нужно обязательно передать хорошему человеку. Нужному человеку.

Слуга у ворот оглядел его с ног до головы, выслушал имя и ушёл докладывать. Данила ждал, переминаясь с ноги на ногу. Через пять минут слуга вернулся и молча повёл его внутрь.

Дом был не похож на купеческие хоромы, к которым привык Данила. Никакого показного богатства. Простая, добротная мебель. На стенах — старые иконы и пара охотничьих трофеев. Откуда-то из глубины дома тянуло чем-то пряным.

Мстислав Данилович принял его в кабинете.

Данила ожидал увидеть надменного царедворца в дорогом кафтане с золотым шитьём. Вместо этого перед ним сидел крепкий мужик за пятьдесят в домашнем кафтане без пояса, с аккуратной седеющей бородой и такими живыми, весёлыми глазами, что Данила на секунду растерялся. Не похож оказался Мстислав на человека, который шепчет на ухо Великому Князю. Скорее на доброго дядюшку, у которого в кармане всегда найдётся пряник для чужого ребёнка.

Данила, впрочем, был не вчера рождён. Он знал, что самые опасные люди — те, кто выглядит безобидно.

— Данила Петрович Елизаров, — Мстислав поднялся, пожал ему руку. Хватка оказалась крепкая. — Винный Король, если не ошибаюсь? Наслышан. Ваши вина у меня в погребе стоят.

— Рад слышать, Мстислав Данилович, — Данила расплылся в улыбке. — Значит, вкус у вас отменный, а это для нашего разговора важно.

— Садитесь, — Мстислав указал на кресло. — Чем обязан?

Данила сел, огляделся и решил не тянуть. С такими людьми лучше говорить прямо.

— Мстислав Данилович, я приехал из Вольного города. Привёз кое-что интересное и хочу вас пригласить на одно мероприятие.

— На турнир? — спросил Мстислав спокойно.

Данила осёкся.

— Вы знаете?

Мстислав усмехнулся.

— Данила Петрович, об этом турнире в Княжеграде не знает только глухой. Моя дворня обсуждает его за завтраком. Соседские боярыни шлют друг другу письма. Половина знати пакует чемоданы. Вы думали, что везёте новость?

Данила крякнул.

— Честно говоря — думал. Шесть дней по распутице ехал, речи готовил.

— Не расстраивайтесь, — Мстислав налил ему наливки из кувшина, стоявшего на столе. — Но вы, я полагаю, привезли что-то кроме новости?

Данила принял кубок, отхлебнул — наливка была отличная — и полез за пазуху. Достал кожаный кошель, раскрыл и положил на стол перед Мстиславом чёрную табличку.

Боярин посмотрел на неё. Взял в руки. Провёл пальцем по выжженному дракону. Перевернул, прочитал три слова на обороте.

И вдруг тихо рассмеялся.

Данила не понял.

— Вы увидели что-то смешное, Мстислав Данилович?

— Нет-нет, — тот покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Просто совпадение забавное. Скажите, Данила Петрович, вы ведь лично знакомы с Вевериным?

— Лично. Работаем вместе. Хамон, сыры — всё через меня идёт. Я его… — Данила замялся, подбирая слово, — партнёр, можно сказать.

— Партнёр, — повторил Мстислав с удовольствием, как будто слово ему понравилось. — И вы, стало быть, привезли мне пропуск на его закрытый ужин. Личное приглашение, которое нельзя купить. Так?

— Именно так. Всего два на весь Княжеград. Первый вчера отдал Фролу Лукичу Демидову. Второй — вам.

Мстислав откинулся в кресле и посмотрел на Данилу с выражением, которое тот не мог разгадать. Какое-то теплое и чуть ироничное выражение, как у человека, который смотрит на хорошую шутку судьбы.

— Данила Петрович, — сказал он, — а вы знаете, что моя дочь уже едет или может даже уже доехала в Вольный город?

Теперь Данила опешил.

— Ваша дочь?

— Анна. Анна Мстиславовна. Может, слышали — она личный кулинарный мастер при дворе Великого Князя.

Данила медленно кивнул. Слышал. Краем уха, на каком-то приёме. Говорили, что у Государя есть молодая повариха. Талантливая, из хорошей семьи, готовит для княжеского стола.

— Государь призвал её на турнир, — продолжил Мстислав. — Защищать честь двора. Она уехала три дня назад.

У Данилы в голове начали складываться кусочки. Дочь Мстислава — повариха Великого Князя — едет на турнир — биться против Сашки…

— Погодите, — сказал он медленно. — Ваша дочь будет готовить на турнире? Против Веверина?

— Именно, — Мстислав улыбнулся. — А вы принесли мне от него приглашение на ужин. Согласитесь, есть в этом что-то комичное.

Данила потёр затылок. Ситуация и правда была… неожиданной. Он пришёл зазывать отца вражеского повара на ужин к Сашке. Звучало как начало скверной шутки.

— Мстислав Данилович, — сказал он осторожно, — я не знал. Честно. Сашка мне не говорил, что…

— Что они с моей дочерью на ножах? — Мстислав хмыкнул. — Буквально и фигурально. Не переживайте, Данила Петрович. Я не обижен. Наоборот — мне это нравится.

— Нравится?

Мстислав поднялся, подошёл к окну и посмотрел на двор.

— Моя Анна — блестящий повар, — сказал он негромко. — Три года училась у лучших мастеров, настоящий талант. Но она привыкла быть первой. Привыкла, что все вокруг её хвалят и восхищаются. Это испортило ей глазомер. Она перестала видеть, где заканчивается её мастерство и начинается чужое.

Он обернулся к Даниле.

— А потом она встретила вашего Веверина и он ей этот глазомер вправил. Жёстко, больно и при свидетелях. Она его за это ненавидит, но ненависть — хороший учитель, Данила Петрович. Иногда лучший.

Данила молчал, не зная, что сказать. Он пришёл с деловым предложением, а попал в семейную драму.

— Я поеду, — сказал Мстислав, возвращаясь к столу. Взял табличку, повертел в пальцах. — На ужин приду и на турнир посмотрю. Но не из-за бизнеса, Данила Петрович. Хотя и бизнес тоже — я не дурак, я вижу, куда ветер дует с этими вашими сырами и хамонами.

Он убрал табличку за пазуху.

— Я поеду, потому что хочу видеть этот турнир своими глазами. Моя дочь против вашего Веверина. И ещё потому, что Всеволод… — он помолчал, подбирая слова, — Всеволод иногда нуждается в том, чтобы рядом стоял кто-то, кто скажет ему «хватит» в нужный момент. Иначе он наломает таких дров, что потом вся держава будет расхлёбывать.

Данила посмотрел на него с новым пониманием. Вот оно что. Мстислав ехал не есть и не торговать. Он ехал присматривать за Князем. Голос разума при безумном правителе.

— А ужин Веверина, — Мстислав усмехнулся, — я готов посетить с удовольствием. Любопытно посмотреть вблизи на человека, который довёл мою дочь до того, что она разнесла полкомнаты и запустила туфлей в служанку.

— Туфлей в служанку? — переспросил Данила.

— Не спрашивайте, — Мстислав махнул рукой. — Долгая история. Лучше расскажите мне про эти ваши сыры. У вас с собой есть?

Данила расплылся в улыбке. Сыр у него был с собой всегда — он засунул четверть головки в карету перед выездом, на всякий случай. Купеческая привычка — никогда не ходи к серьёзным людям без товара.

— Есть, Мстислав Данилович. И вино есть. Дегустация?

— Давайте, — Мстислав сел обратно в кресло и потёр руки. — Только предупреждаю — у меня тонкий вкус. Анна в меня пошла, не в мать.

Данила рассмеялся, крикнул Архипу, чтобы тащил корзину из кареты, и через пять минут на столе советника Великого Князя лежали ломтики сыра с голубой плесенью и стоял кувшин лучшего южного красного.

Мстислав попробовал. Прожевал. Запил вином. Посидел с закрытыми глазами.

— Это Веверин делает? — спросил он тихо.

— Он.

— Данила Петрович, — Мстислав открыл глаза, и в них было уважение, — передайте вашему парню от меня одну вещь.

— Какую?

— Что моя дочь собирается его уничтожить, а я собираюсь смотреть и не вмешиваться.

Он отрезал ещё кусок сыра.

— Но если этот сыр — мерило его таланта, то бедная моя Анна понятия не имеет, во что она ввязалась.

Мстислав пожевал, запил вином и вдруг посмотрел на Данилу с таким выражением, от которого у того зачесался затылок.

— Скажите, Данила Петрович, а ваш Веверин — он женат?

Данила чуть не подавился сыром.

— Чего⁈

— Женат, спрашиваю. Обручён? Помолвлен? Есть кто на примете?

— Да какое женат, Мстислав Данилович, ему не до того! У него турнир, ярмарка, стройка, Князь на шее висит, Белозёров кровь пьёт… Какая женитьба⁈

— Ну мало ли, — Мстислав пожал плечами с невинным видом, который совершенно не вязался с хитрым блеском в его глазах. — Парень молодой, видный, при деле. Ктитор, боярин. Дело своё имеет, да какое дело — половина столицы его сыры за золото покупает. Хорошая партия, между прочим.

Данила смотрел на него, открыв рот, и чувствовал, как в голове со скрипом проворачивается мысль.

— Мстислав Данилович, — сказал он медленно, — вы же не хотите сказать, что…

— Я ничего не хочу сказать, — Мстислав отпил вина с видом ангела. — Просто так, к слову пришлось. Знаете, Данила Петрович, от ненависти до любви — один шаг. Анна моя — девка с характером. Она трёх женихов отшила, двоих до слёз довела, одного чуть сковородкой не убила. Никто ей не ровня. Все — скучные, пустые, недостойные.

Он покрутил кубок в пальцах.

— А тут человек, который не побоялся ей в лицо сказать, что она неправа. Отказал в поединке, потому что она не доросла. И вместо того чтобы забыть — она которую неделю о нём думает, полкомнаты разнесла и уехала на край света, чтобы его уничтожать. Занятно, правда?

Данила хлопал глазами. Потом представил себе Сашку — рыжего, невозмутимого, стоящего у плиты — и рядом эту столичную красавицу с ножами и жаждой мести. Представил, как она его «уничтожает» и чем это может кончиться.

И расхохотался.

— Мстислав Данилович! — выдавил он сквозь смех. — Вы серьёзно⁈ Она же его на куски порезать хочет!

— Хочет, — согласился Мстислав невозмутимо. — Пока хочет. А там — посмотрим. Я, Данила Петрович, старый человек. Я много чего видел. И знаю одно: когда девка не может забыть парня — это уже не про ненависть, а про что-то другое. Она сама этого ещё не понимает, но я-то вижу.

Он допил вино и поставил кубок на стол.

— Впрочем, я ничего не говорил. Забудьте. Просто мысли вслух старого отца, который хочет пристроить дочку, пока она весь дом не разнесла.

Данила утёр слёзы смеха, попрощался и вышел на крыльцо. Сел в карету, откинулся на спинку и выдохнул.

Две таблички розданы. Демидов едет судить. Мстислав едет присматривать за Князем и, похоже, прикидывает Сашку в зятья — хотя чёрт его разберёт, шутит он или нет. Патриарх, если верить слухам, уже в пути. Половина столичной знати пакует сумки. Хамон и сыр разлетелись за вечер, золото лежит в сундуке.

— Архип, — сказал Данила. — Домой.

Карета тронулась. Данила смотрел в окно на Княжеград и думал о рыжем парне из Слободки, который сидит сейчас на своей кухне и понятия не имеет, какую лавину он запустил. И уж точно понятия не имеет, что один хитрый столичный боярин уже примеряет его в женихи своей бешеной дочери.

Данила представил, как расскажет это Сашке, и снова заржал на всю карету. Архип на козлах покосился через плечо, но спрашивать не стал — мало ли что у хозяина в голове.

Впрочем, Сашка, наверное, и это как-нибудь переварит. Он всегда всё переваривал.

Рыжая зараза.

Четырнадцать дней.

Я сделал пометку на календаре и убрал перо. Две недели до турнира. Звучит как много, но я-то знал, что это ни черта не много.

Я вышел на задний двор «Веверина», где Матвей и Тимка заканчивали подготовку продуктов. Там уже стояли четыре переносных очага в ряд, длинные дощатые столы, бочки с водой, корзины с продуктами.

Перед импровизированным полигоном стояли мои будущие солдаты.

Зрелище вызывало сдержанный оптимизм. Очень сдержанный.

Прохор Игнатьич — хозяин «Бычьего Ребра» с Кузнечной — мужик лет сорока пяти, с красным обветренным лицом и ручищами, которыми впору подковы гнуть. Он стоял, скрестив руки на груди, и глядел на меня с выражением старого кобеля, которому щенок пытается объяснить, как правильно лаять.

Рядом переминался Фома — сухонький пекарь с мучной пылью в бороде, которая, кажется, въелась туда навечно. Фома пёк хлеб для рабочего района и не менял рецепт своих караваев лет тридцать. Зачем? Покупают же.

Братья Ковалёвы — Степан и Михей — держались позади. Оба крепкие и черноволосые, оба с одинаково настороженными рожами. Их харчевня «У Моста» кормила грузчиков у северных ворот.

И последние — Савелий с женой Дарьей. Крошечная пирожковая на углу Рыбного переулка. Савелий — тихий, бледный, вечно потирающий руки, будто извинялся за то, что родился. Дарья — его полная противоположность: широкая, громкая баба, которая, я заметил, буквально впихнула мужа в ворота, когда тот замялся.

Шестеро плюс их семьи на подхвате. Эти люди пришли ко мне вместе с Кириллом не так давно. Просили защиты от Белозёрова, искали крепкую «крышу». Я взял их под свою опеку не из благотворительности. Ещё тогда, глядя на этих зашуганных мытарями мужиков, я понял: вот она, моя уличная пехота. Они будут отрабатывать свою защиту им и мне на пользу. Из этого кислого, упрямого, пропахшего старыми щами материала мне нужно собрать машину, способную кормить толпу.

Придётся использовать главную мудрость — разложить задачу на ингредиенты.

— Ну, — первым подал голос Прохор Игнатьич. — И чего мы тут стоим, Александр? Мне обед через три часа готовить, мясо не рублено.

— Через три часа вернёшься к своему мясу, — сказал я. — А сейчас открой уши, потому что я собираюсь сделать тебя богатым.

Слово «богатый» сработало как стоп-кран. Прохор закрыл рот. Остальные подобрались.

Я обошёл их по кругу, заложив руки за спину. Привычка из прошлой жизни — так я ходил по кухне перед сменой, раздавая позиции.

— Через четырнадцать дней на турнирном лугу соберётся толпа. Не только весь город, но и сотни приезжих людей.У каждого из них в кармане деньги, и каждый будет голодным, потому что зрелище разжигает аппетит лучше любой приправы. Эти деньги достанутся либо нам, либо гильдейским лавкам.

Я остановился.

— Третьего варианта нет.

Горе-бизнесмены, которые натерпелись от Белозерова, таращились на меня, открыв рты.

— А теперь скажите мне, — я посмотрел на Прохора, — как вы собираетесь торговать?

Прохор пожал плечами.

— Как обычно. Котёл поставлю, мяса накидаю, лавки расставлю. Люди сядут, поедят чинно-благородно, сбитнем запьют…

— Вот, — я резко поднял руку, обрывая его. — И это ваша главная ошибка. Вы мыслите трактирами.

Они недоумённо переглянулись. Фома почесал бороду.

— А чем ещё мыслить, Александр Владимирович? Мы ж трактирщики.

— На турнире вы не трактирщики. На турнире вы — линия кормления, — я пошёл вдоль их строя, заглядывая каждому в глаза. — Поймите одну простую вещь. Люди придут на луг не рассиживаться на лавках. Они придут смотреть, как Великий Князь рубится за город. Никто не будет ждать полчаса, пока у тебя, Прохор, дойдёт кусок мяса. Гость покрутится у твоего котла, плюнет и уйдёт к белозёровским.

Я остановился по центру и обвёл их руками.

— Вы оставите свои лавки, миски и долгие щи здесь. На турнире мы ставим телеги и навесы. Это будут летучие кухни. Гость подходит к вам. Протягивает монету. В ту же секунду получает горячую еду прямо в руку и уходит жевать на ходу, глядя на арену. Всё! Пять секунд на человека! Никакой грязной посуды. Никаких рассиживаний.

Дарья ахнула, всплеснув руками.

— Пять секунд⁈ Да разве ж можно еду за пять секунд сготовить⁈

— Готовить мы будем заранее, — отрезал я. — А там — только собирать и выдавать с огня. У белозёровских поваров люди будут стоять в очередях и злиться, а у нас — подлетел, взял, ушёл сытым. Скорость, чистота, вкус и сытность. Вот что такое уличная еда. Выдадите сто порций в час — унесёте домой мешок серебра. Выдадите двести — озолотитесь.

Я выдержал паузу, позволяя им переварить эту мысль.

— А теперь я покажу вам, как именно мы будем это делать. Прохор. Ко мне.

Он неохотно подошёл.

Я положил мясо на доску и начал резать тонкими слайсами, каждый толщиной в палец ребёнка. Нож шёл сам и лепестки мяса ложились на доску ровным веером.

— Тонкий кусок, — говорил я, не останавливая руку. — Нужна большая площадь и малая толщина. Время прожарки на углях такого куска составит три минуты. Не полчаса. Три.

Я отложил нож и взял горшок с маринадом — луковый сок, крупная соль, давленый чеснок, пучок сушёного чабреца — и начал обваливать слайсы.

— Маринуешь всё мясо с утра, до начала торговли. Оно лежит в кадке и ждёт.

Потом я взял вымоченную в воде деревянную шпажку и нанизал мясо гармошкой, чтобы каждый кусок ловил жар со всех сторон.

— Шпажки готовишь заранее. Лучше всего у столяра заказать. Сто, двести, триста — сколько мяса хватит.

Положил шпажку на решётку над очагом, где уже тлели угли, и начал медленно вращать пальцами.

— Постоянное вращение. Жир не капает, а значит не горит и не даёт копоти. Мясо схватывается равномерно. Три минуты — снял.

Прохор смотрел на мои руки, ну а я наблюдал, как у него в голове со скрипом проворачиваются шестерёнки.

— Погоди, — сказал он. — Если нарезать с утра… замариновать… нанизать заранее…

— То тебе останется только класть и снимать, — закончил я за него. — Три минуты на шпажку. Двадцать штук в час с одного очага. За день — сотни.

Я снял готовую шпажку — мясо зашкворчало, пустило запах, от которого Михей Ковалёв непроизвольно сглотнул — и положил перед Прохором.

— Пробуй.

Прохор сдёрнул кусок зубами, пожевал. Брови поползли вверх.

— Ядрёна… — он прожевал, — это ж три минуты было?

— Три минуты. И называться это будет «Огненные спицы». Запоминай.

Я оставил Прохора осмысливать прожаренный кусок собственного будущего и повернулся к Фоме.

— Теперь ты. Иди сюда, пекарь.

Фома подошёл, настороженно поглядывая на бадью с кипящим маслом, которое Тимка по моей команде уже разогрел.

— Ты всю жизнь печёшь караваи, — сказал я. — Тесто знаешь. Но на турнире никто не будет ждать, пока твой пирог выйдет из печи. Поэтому ты будешь делать вот что.

Я взял заранее приготовленный кусок заварного теста, раскатал в тонкий блин, выложил на середину горсть рубленого мяса с луком и зеленью, и защипнул край полумесяцем, аккуратно, плотно, чтоб ни одна щель не осталась.

— Это «Слободской конверт». Тесто заварное — ты его варишь накануне, оно лежит и ждёт. Начинку рубишь утром. Лепишь, — я показал, — и бросаешь сюда.

Я опустил конверт в бадью с кипящим маслом. Масло взорвалось пузырями, тесто мгновенно схватилось золотой коркой.

— Минута. Перевернул — ещё тридцать секунд.

Я выловил конверт шумовкой, положил на деревянную доску, чтобы масло стекло. Одуряющий запах поплыл по двору. Дарья вытянула шею с интересом глядя на конверт.

— Полторы минуты, — сказал я. — и получилось хрустящее тесто, горячее мясо внутри, сок не вытекает. Есть можно на ходу, одной рукой. Фома, режь пополам и раздай всем.

Фома разрезал конверт ножом. Внутри было идеально пропаренное мясо с зеленью. Пошел такой луковый дух, что рот сразу наполнился слюной. Он откусил, прожевал.

— Вкуснотища какая… — пробормотал Фома. — Это ж лучше любого пирога.

— Это быстрее любого пирога, — поправил я. — А значит — прибыльнее. Ты можешь выдавать по тридцать-сорок штук в час, если поставишь двух человек лепить и одного — на жарку.

— Да у меня внучка одна быстрее слепит, — Фома уже считал в голове прибыли. Глаза у него загорелись тем самым нездоровым огнём, который я видел у всех трактирщиков, когда они чуяли запах лёгких денег.

— Запоминай название: «Слободские конверты». Никаких вариаций и самодеятельности. Тесто и рецепт начинки — мой. Я тебе его потом напишу. Делаешь точно так, как я показал.

Фома закивал.

Я повернулся к братьям Ковалёвым.

— Степан, Михей. Теперь вы.

Они синхронно шагнули вперёд. Даже двигались одинаково.

— Вы умеете варить похлёбку. В ней ваша сила, но вот миски, ложки, скамейки — это ваша слабость. На лугу у вас не будет ни стола, ни лавки. Значит, и миска отменяется.

— А в чём подавать? — спросил Степан.

— В хлебе.

Я взял один из хлебных стаканов, которые Тимка напёк заранее. Вспомнилась наша битва на ярмарке против Кирилла. Да, были времена еще совсем недавно. Тогда эти стаканы пек Фрол, а теперь он день и ночь на своей мельнице работает. Заказов столько что не продохнуть. Всю семью подтянул.

— Фома напекёт вам вот такие хлебные стаканы заранее. Вы варите похлёбку — но не жидкую, а густую, как пюре и наваристую, чтоб ложка стояла. Наливаете половником в стакан — и отдаёте. Гость пьёт похлёбку, потом съедает сам стакан. Посуды нет, а значит ничего мыть не надо.

Михей взял хлебный стакан, повертел в руках, понюхал.

— Не размокнет?

— Не размокнет, если тесто правильное.

Я налил в стакан горячей похлёбки из чугунка, который томился на углях с утра. Подождал минуту. Две. Стакан держал — стенки потемнели, пропитались духом, но форму не потеряли.

— Минут десять продержится, — сказал я. — Гость столько есть не будет. Выхлебает за три минуты и стакан сгрызёт.

Степан забрал стакан из моих рук, отхлебнул похлёбку через край, откусил хлебную стенку и замер. Прожевал. Посмотрел на брата.

— Михей, — сказал он тихо, — это же золотое дно. И вкус у похлебки-то какой.

— Рецепт возьмете у Матвея, — я указал на своего помощника. — Это он для вас его придумал.

— Теперь главное, — я хлопнул в ладоши, и все шестеро — нет, семеро, Дарья тоже — повернулись ко мне. — Внутренний конвейер. Это гораздо важнее рецептов. Слушайте и запоминайте, потому что повторять я не буду.

Я подошёл к очагу, где стоял Прохор, и ткнул пальцем в него.

— Ты. Стоишь у огня. Только жаришь. Больше ничего. Не берёшь деньги, не разговариваешь с гостями, не бегаешь за мясом. Жаришь. Это твоя позиция.

Перевёл палец правее.

— Твой старший сын. Стоит рядом. Только нанизывает шпажки из кадки и подаёт тебе. Больше ничего.

Ещё правее.

— Твоя жена. Стоит на выдаче. Берёт деньги, отдаёт готовую шпажку. Больше ничего. Она не трогает сырое мясо руками, в которых были монеты. Деньги и еда не встречаются. Никогда. Поэтому если есть еще человек — ставь его на выдачу.

Я оглядел их.

— Каждый на своём месте делает одно и то же движение. Как с ручной мельницей — один сыплет зерно, другой крутит жернов, третий собирает муку. Никто не бегает туда-сюда, не мешает и не думает. Каждый член вашей команды выполняет только одно действие.

Прохор почесал затылок.

— Это ж как… как на кузне у нас, — сказал он. — Один качает мехи, другой держит, третий бьёт.

— Точно, — кивнул я. — Именно так. Кузня — хорошее определение. Запомни его.

— А у нас так же? — спросила Дарья.

— У вас так же. Савелий — на жарке, ты — на выдаче и деньгах. Если есть кто-то третий — на лепку. Нет третьего — найди.

Дарья толкнула Савелия локтем. Тот судорожно кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь прогон. У вас десять минут. Каждый — к своему очагу. Прохор — шпажки. Фома — конверты. Ковалёвы — похлёбка в стаканах. Савелий и Дарья — пока смотрите на Фому и учитесь, завтра я дам вам своё меню. Тимка засекает время.

Тимка, торчавший за бочкой с водой, вскинул руку с песочными часами и оскалился.

— Готов, Александр!

— Начали.

Следующие десять минут были адом. Прохор ронял шпажки. Фома плюхнул первый конверт в масло так, что жир плеснул ему на руку, и он заорал. Степан Ковалёв налил похлёбку мимо стакана и обварил себе пальцы. Михей опрокинул черпак.

Я стоял, скрестив руки, и молчал.

На кухне мишленовского ресторана я бы уже снял с них головы, но здесь — другой мир. Эти люди никогда не работали на скорость. Они всю жизнь варили медленно, лениво, по старинке, именно поэтому их нужно не сломать, а перестроить. А это — терпение.

К концу десятой минуты на столе выдачи лежали: одиннадцать шпажек с мясом (шесть пережаренных), восемь конвертов (два лопнувших, начинка вытекла) и четыре стакана с похлёбкой (один размок).

Немного, но они это сделали за десять минут.

Когда Тимка объявил время, я увидел, как Прохор посмотрел на гору еды, и перевел удивлённый взгляд на свои руки.

— Это… за десять минут? — спросил он.

— За десять минут. Без практики и с ошибками, но делали-то вы это впервые в жизни. А теперь представь, что будет через две недели, когда ты набьёшь руку.

Прохор представил. Судя по лицу, считал, шевеля губами. Шпажки в минуту, монеты в час, серебряные за день. Глаза у него стали круглыми.

— Мать моя… — воскликнул он.

— Теперь вы понимаете, — сказал я. — Я не учу вас готовить ради искусства. Мне нужно, чтобы вы научились зарабатывать. Но все это будет работать только по моим правилам. «Огненные спицы», «Слободские конверты», похлёбка в хлебном стакане. Кто начнёт лепить отсебятину — вылетит. Вопросы?

Вопросов не было. Только голодный блеск в глазах, который отличает человека, готового пахать, от человека, который хочет только ныть.

— Завтра в это же время, — сказал я. — Каждый приходит со своей семьёй. Буду гонять, пока руки не запомнят. Если сам не смогу, то мои парни — я указал на Тимку, Матвея, Лешку, Макара, Федьку и Семку, вас погоняют за меня. Даже не вздумайте относиться к ним снисходительно. Мои парни вместе со мной «Золотого Гуся» на ярмарке побеждали. Две недели — и вы будете работать как никогда раньше.

Они расходились шумно — обсуждали, спорили, размахивали руками. Фома уже рассказывал Дарье, как правильно защипывать край конверта, хотя сам научился пятнадцать минут назад. Прохор тащил с собой три шпажки — «показать жене». Братья Ковалёвы шли молча, но я видел, как Степан широко улыбается.

Я остался на заднем дворе один. Сел на перевёрнутый чурбан, вытер руки тряпкой и посмотрел на небо.

Четырнадцать дней.

По моим фуд-тракам работа начата. Теперь нужно натаскать команду на турнирное меню, провести закрытый ужин, и при этом не сдохнуть от недосыпа.

Я усмехнулся.

Обычный день на кухне.

Когда трактирщики разошлись, я посидел ещё пару минут на чурбане, глядя, как угли подёргиваются серым пеплом. Потом встал и пошёл на кухню.

Матвей уже был там.

Он стоял у главного стола с закатанными рукавами и смотрел на седло косули, которое с утра дожидалось своего часа на ледяной полке в погребе. Красивое мясо — тёмное, рубиновое, затянутое тонкой жировой плёнкой. Маша Малая принесла его на рассвете, буркнула «от сердца» и ушла, не дожидаясь спасибо. Маша никогда не ждала спасибо. Она любила ножи, хорошую работу и чтобы от неё отстали.

— Закрой дверь, — сказал я.

Щёлкнул засов. Кухня стала только нашей.

Я подошёл к столу, положил ладонь на холодное мясо и посмотрел на Матвея.

— Расскажи мне, с чем ты выйдешь на арену.

Он выпрямился, потому что понял, что сейчас начнется не обычный разговор. Я его экзаменовал.

— Седло косули. Обжарю на сильном огне, запечатаю корку. Потом в печь, на медленный жар. Подам с ягодным соусом на костном бульоне.

— Хорошо. И ты проиграешь.

Он моргнул.

— Почему?

Я облокотился на стол.

— Потому что это сделает каждый мастер на том турнире. Обжарка, печь, соус — это крепкая классика. Ты её уже делаешь хорошо, но «хорошо» на арене — это второе место. А второе место — это первый проигравший.

В нём поднялось упрямство. Матвей нахмурился, сжал челюсть. Хороший у него хребет. Крепкий. Я его сам растил с первого дня. Но сейчас мне нужен был не хребет, а уши.

— Твои противники готовят дичь много лет, — продолжил я. — Они знают как взять хороший отруб и довести его до совершенства. Они победят тебя за счет многолетней практики. Если ты выйдешь просто с хорошим жареным мясом, они задавят тебя опытом и даже не заметят, как это сделали.

— Тогда что делать, Саш? — спросил Матвей. Он умел слушать — я ценил в нём это качество больше, чем быстроту.

— Нам нужна глубина вкуса, которой нет ни в одной поварской книге. Техника, которую они не видели и не разгадают. Ты не переиграешь их в классике — значит, ты должен вытащить их на своё поле боя, где они никогда не были.

Я отошёл к дальнему краю стола. Там с утра лежала охапка свежих еловых лап и холщовый мешочек с можжевеловыми ягодами. Матвей проследил за мной взглядом.

— Ароматическое копчение, — сказал я. — Забудь слово «жарить». Сегодня мы будем учить мясо дышать лесом.

Я поставил на стол кастрюлю с толстыми стенками и плотной крышкой.

— Смотри. Да не записывай, — я слегка хлопнул его по рукам с веселой улыбкой. — Смотри глазами, запоминай.

Я обсушил кусок косули чистой тряпкой и бросил на раскалённую сковороду. Мясо зашипело, плюнуло жиром, дым поднялся к потолку. Обжарил тридцать секунд с каждой стороны, чтобы румяная корочка оставила все соки внутри. Корка схватилась, потемнела, и по кухне пополз тот запах, от которого у любого повара начинает чаще биться сердце.

Затем я снял мясо и отложил.

— Теперь смотри, Матвей.

Я взял еловые лапы и уложил их на дно кастрюли — толстым, мягким слоем. Раздавил плоской стороной ножа горсть можжевеловых ягод. Они хрустнули, выпустив терпкий, смолистый дух. Высыпал их поверх хвои. Добавил пару веточек тимьяна.

— Ты делаешь подушку, да? — сказал Матвей.

— Именно. Мясо ложится на неё и томится в закрытом пространстве. Не жарится, потому что не контактирует с горячей поверхностью напрямую, и не печется. Именно томится. Хвоя даёт влажный дым, можжевельник — остроту, тимьян — тепло. Мясо впитает всё это и станет таким, какого они в жизни не пробовали.

Я положил обжаренное седло поверх еловой подушки. Закрыл крышку и плотно прижал.

— Ставим на слабые угли и забываем.

— На сколько?

— Здесь время не имеет значения. Ты должен научиться чувствовать момент носом, а не песочными часами. Когда будет пора — я скажу. Потом ты будешь ловить этот момент сам.

Матвей кивнул и перенёс кастрюлю на угли. Он двигался без суеты, работал экономными движениями. Полгода назад он бы вцепился в эту кастрюлю обеими руками и потащил, гремя крышкой и рискуя обвариться.

Растёт парень.

— Пока мясо дышит, — сказал я, — займёмся соусом.

Из-под стола я достал глиняный горшок, в котором со вчерашнего вечера томился бульон. Двенадцать часов на запечённых до черноты костях, с луковой шелухой и пучком петрушки. Когда я снял крышку, по кухне прокатился мясной удар. Запах был похож на запах самой земли, если бы земля умела пахнуть вкусно.

— Это Жю, — сказал я. — Основа любого соуса. Вот только мы не остановимся на бульоне. Мы пойдём дальше.

Я перелил его через сито в чистый сотейник. осадок оставил на дне. Тёмная жидкость тянулась тягучей нитью, поблёскивая жирными бликами.

— Теперь начнём выпаривание, — сказал я. — Сотейник ставь на средний жар. И вот тут, Матвей, начинается то, что отличает повара от кухарки.

Он поставил сотейник на угли. Бульон неспешно задышал, запузырился по краям.

— Ты будешь стоять и смотреть, как жидкость превращается в смолу. Мешать нельзя, торопить его нельзя. Ты должен просто стоять и ждать. В какой-то момент ты почувствуешь грань. Одна секунда — и соус станет зеркальный и тягучий, короче идеальный. Лишняя секунда — и сахар в ягодах сгорит, а ты получишь горечь, которую ничем не спасёшь. Эту секунду нельзя засечь. Её можно только поймать и почувствовать.

Матвей встал над сотейником. Я встал чуть позади — так, чтобы видеть и его руки, и его лицо.

Мы замолчали.

Время потянулось медленно, как сам бульон, оседавший в сотейнике. Цвет его менялся — от тёмно-коричневого к почти чёрному. Пузыри на поверхности делались крупнее и лопались нехотя. Запах уплотнялся и становился почти осязаемым — казалось, его можно зачерпнуть ладонью.

Матвей не шевелился. Ноздри моего ученика раздувались — он искал ту самую грань.

И не нашёл.

Я уловил лёгкий, почти незаметный надлом в запахе раньше него. Сладость отступила. Её заменил горьковатый запах.

— Стоп! — Матвей дёрнулся к сотейнику.

Поздно.

Я обмакнул палец, попробовал. В соусе появилась тонкая, но уже неисправимая горечь.

— Передержал, — сказал я спокойно.

Матвей молча стоял над своей работой. Двенадцать часов труда, обращённые в мусор за одно лишнее мгновение.

— Мастер…

— Обидно, правда? Ничего, все мы учимся. Выливай его.

Он поднял на меня глаза. В них была боль человека, который знает цену своей ошибке и от этого ему только хуже.

— Двенадцать часов, Саша.

— Выливай. На арене у тебя не будет второго шанса пожалеть о первом. Соус горчит — значит, он мёртв. Судья положит в рот, поморщится и скажет одно слово: «небрежность». И ты вылетишь.

Матвей стиснул зубы. Взял сотейник обеими руками. Секунду держал, будто прощался, а потом опрокинул над помойным ведром. Тягучая жижа потекла вниз. Пахла она всё ещё прекрасно — но этот запах врал, а я не терпел вранья ни в людях, ни в еде.

— Ставь новый, — сказал я.

— Нет нового. Все кости ушли на этот.

— Значит, бери свежие. Руби, обжигай, заливай. До вечера управишься.

Он молча спустился в погреб, вытащил мешок с костями, высыпал на противень и задвинул в печь. Матвей теперь двигался резко, со злостью, но злился он на себя, не на меня. Я прекрасно знал это чувство. Оно выжигает из тебя лень и самодовольство быстрее любой порки.

Пока кости калились, я вернулся к кастрюле. Прошло только полчаса. Рано ещё снимать, но хвойный запах уже сочился сквозь щели между крышкой и стенкой. Как будто кто-то распахнул дверь прямо в чащу после летнего ливня.

— Иди сюда, — позвал я Матвея.

Он подошёл. Я самую малость приподнял крышку и из щели ударила волна аромата. Матвей втянул воздух и застыл.

— Это… — он сглотнул. — Лесом пахнет, а не мясом.

— Это мясо, которое стало лесом. А через мясо лес войдёт в того, кто его съест. Вот она, твоя глубина. Вот то, чего нет ни у одного мастера от Севера до столицы. Они жарят, тушат, варят, но ни один из них никогда не укладывал мясо спать на еловую хвою.

Я закрыл крышку.

— Ещё немного. Потом откроем.

Матвей стоял и не мог отойти от кастрюли. Он смотрел на неё так, будто внутри лежала ценность подороже золота. Именно так и есть. Сейчас он получал знания, которые не измеришь никаким золотом.

Мы подождали ещё. Матвей стоял — он не умел сидеть, когда на огне что-то происходило.

Потом я подошёл и снял крышку.

Белый пар рванулся к потолку. Запах обрушился на кухню — такой плотный, что, казалось, его можно резать ножом. Мясо лежало на потемневших еловых лапах, затянутое тонкой янтарной плёнкой, через которую просвечивал рубиновый цвет косули. Можжевеловые ягоды вплавились в хвою, отдав ей всё.

Я переложил мясо на доску и разрезал.

Внутри оно было розовое. Нежные волокна расходились под ножом.

— Пробуй.

Матвей отрезал ломтик, положил в рот и закрыл глаза.

Я внимательно наблюдал.

Он жевал медленно. Потом перестал жевать и просто стоял с закрытыми глазами. На лице у него появилось выражение человека, который слушает что-то прекрасное и боится спугнуть.

— Сашка… — он открыл глаза. В них было то, ради чего стоило вылить десять сотейников. — Это не еда. Я не знаю, как сказать. Как будто ты стоишь посреди леса и просто им дышишь.

— Лес вошёл в мясо и ты его через мясо почувствовал. Вот что такое глубина, Матвей. Ты подаёшь судье не кусок дичи — ты подаёшь ему целый мир.

Я дал ему побыть в этом моменте. Секунд десять — не больше, сантименты на кухне не живут долго.

— Теперь готовь соус. Кости в печи. Через час вытащишь. Завтра снова будешь выпаривать и этот раз ты поймаешь момент.

— Поймаю, — сказал Матвей со всей серьезностью.

Я ему поверил.

— Когда соус будет готов, ты соединишь его с мясом. Зеркальный жю будет чёрный, тягучий, блестящий, как мокрый камень на дне ручья. Нанесёшь его на горячее седло, тонким слоем и оно заблестит, будто покрыто лаком. Чёрное зеркало поверх рубинового мяса. Вот нечто такое ты подашь на арене и пусть попробуют повторить.

Матвей кивнул. Глаза его горели, потому что он увидел цель, к которой стоит идти.

— Матвей.

Обернулся ко мне.

— Молодец.

Он ничего не ответил. Только кивнул и вышел.

Я остался один.

На столе лежала разрезанная косуля — рубиновая, пахнущая хвоей и дождём. Рядом стоял пустой сотейник, в котором час назад погиб соус.

Я отрезал себе тонкий ломтик, положил в рот и прикрыл глаза.

Лес. Дождь. Дым. Тишина.

Неплохо.

День подошёл к концу. Кухня блестела чистотой — котлы перемыты, доски выскоблены, полы подметены.

Я свистнул двумя пальцами.

Через минуту кухня набилась народом. Стало тесно, шумно и хорошо.

Первым явился Матвей. Он тихо сел на своё привычное место у стены, вытянул ноги. За ним влетел Тимка, на ходу дожёвывая украденную откуда-то краюху и размахивая свободной рукой так, будто объяснял невидимому собеседнику что-то невероятно важное. Макар вошёл последним из поваров.

Гришка забрался на свой табурет и уселся с прямой спиной, положив руки на колени. Курносый нос его был вымазан кажется в варенье или в меду, но Гриша имел вид человека, у которого в расписании нет свободных минут.

Варя протиснулась следом, на ходу отодвинула Петьку, который пытался просочиться за ней, и захлопнула дверь.

— Не для вас, — бросила она через плечо.

— А чего это? — обиженно донеслось из-за двери.

— Того это. Идите посуду считать, завтра объясню зачем.

За дверью обиженно засопели и затопали прочь.

Угрюмый уже стоял у косяка — он как-то умудрялся появляться в помещении раньше, чем ты замечал, что он вошёл. Рядом с ним Ярослав казался стройным мальчишкой, хотя сам был парнем не мелким. Княжич устроился на лавке у окна, закинув ногу на ногу.

Я поставил на стол кувшин с горячим сбитнем, разлил по кружкам и оглядел свою компанию.

— Через неделю, — начал я, — делаем закрытый ужин. Все как обычно. Соберем серьезных людей со всего света.

— Опять всех кормим? — Тимка расплылся в предвкушающей ухмылке. — Я за. А что готовим? Опять Южную кухню?

— Нет, — я покачал головой. — Юг они уже ели. Барбекю тоже.

— Елизаров до сих пор рёбрышки во сне видит, — вставил Матвей, и уголок его рта дрогнул. — Присылал тут ко мне своего поверенного — мясо клянчил.

— Вот именно. Они уже знают, что мы умеем удивлять, да и планку задрали высоко. Если мы подадим что-то слабее или повторимся — не прокатит. Нужен новый удар.

Я сделал паузу и обвёл их глазами.

— Это будет паназия.

Тимка перестал жевать.

— Пана… чего?

— Восточная кухня. Кисло-сладкое, острое, дымное. Тянутая лапша, хрустящая рыба, маринованные яйца. Вкусы, которых на всём Севере не существует. Мы им вынесем мозг так, что они забудут, как их зовут.

Гришка на табурете задумчиво потрогал свой нос.

— А если они забудут, как их зовут, — сказал он серьёзно, — кто потом будет подписывать бумаги?

Тимка подавился сбитнем. Матвей фыркнул в кружку. Даже Макар на секунду утратил свою боевую физиономию.

— Не переживай, — сказал я Гришке. — К моменту подписания они вспомнят. Я проконтролирую.

Гриша удовлетворённо кивнул, приняв мой ответ как достаточную гарантию.

— Так вот, — продолжил я. — Два предыдущих ужина я вёл сам. Контролировал раздачу и дирижировал подачей. В этот раз — будем делать по-другому.

Тимка поднял брови. Макар чуть наклонил голову.

— В этот раз каждый из вас отвечает за своё блюдо от начала и до конца. Сам готовит, сам доводит, сам решает, когда оно готово. Я буду рядом, подстрахую, если надо. Но тарелка — ваша. Вы повара и на этом ужине вы это докажете — не мне, а себе.

Несколько секунд было тихо. Потом Матвей медленно кивнул за всех.

— Макар, — сказал я. — Дары Воды на тебе. Готовишь щуку в кисло-сладком соусе. Надрезы делаешь крестом, затем фритюр, соус я покажу как делать. Получится баланс трёх вкусов.

Макар кивнул. Рукава у него были уже закатаны, значит — голова работала.

— Тимка. На турнире ты отвечаешь за Дары Поля. На тебе будет тянутая лапша.

Тимка аж привстал.

— Саш, так я ж тебе помогал её делать!

— Помогал — не значит делал сам. Ты тянул, а я контролировал каждое движение и поправлял. Теперь ты стоишь один. Сто нитей за тридцать секунд. Сможешь?

— Могу! — выпалил Тимка, потом честно добавил: — Ну, почти могу. Семьдесят получается. Сто — через три дня будет.

— Через три дня должно, иначе я встану на твоё место, а ты будешь мыть посуду.

— Не будет он мыть посуду, — сказала Варя. — Он мне всю посуду перебьёт.

— Это было один раз! — возмутился Тимка.

— Четыре. Я считала.

— Матвей, — я спас Тимку от бухгалтерии Вари. — Дары Леса твои. Два блюда. На тебе «Стеклянная птица» — гусь с хрустящей медовой коркой.

Матвей присвистнул и кивнул.

— Гришка.

Все посмотрели на табурет. Гришка и без того сидел прямо, но тут, кажется, вырос ещё на вершок.

— Ты готовишь мраморные яйца.

— Варить всмятку, — начал Гриша деловым тоном, загибая пальцы. — Обстучать скорлупу ложкой, чтобы трещины были мелкие. Замочить в отваре из чёрных грибов с чабрецом и луковой шелухой. На целую ночь. Утром снять скорлупу. На белке будет рисунок, как паутина, а желток пропитается и станет тёмным и насыщенным.

Тимка повернулся к нему.

— Ты чего, всё наизусть знаешь?

— Конечно, — Гриша посмотрел на него с искренним недоумением. — Мы же это проходили. Ты что, не запоминаешь, когда Александр объясняет?

Тимка открыл рот, закрыл, и мудро решил не отвечать.

— Пятьдесят штук к ужину, — сказал я. — Ровных, одинаковых, с чётким рисунком.

— Пятьдесят — это мало, — заявил Гришка. — Я могу больше.

— Начни с пятидесяти.

— Ладно, — он великодушно согласился, всем своим видом показывая, что снизошёл до этой скромной цифры исключительно из уважения ко мне.

Угрюмый от косяка издал звук, который мог быть смешком, а мог быть угрозой — у Угрюмого это часто звучало одинаково.

— Угрюмый, — повернулся я к нему. — Чёрная гвардия на дежурстве все как обычно, ну и на приглашениях тоже.

— Обижаешь, Саш. Мог бы и не напоминать. Все будет в лучшем виде.

— Привычка, Гриш.

Угрюмый кивнул.

— Варя, — я посмотрел на неё. — На тебе зал, декор и рассадка. Официанты тебе в помощь.

Варя уже считала — я видел это по её прищуренным глазам.

— Расскажешь потом что такое это твоя Паназия, а я закажу все что нужно для оформления зала, — сказала она.

— Конечно, расскажу и покажу.

Варя кивнула. В голове у неё уже выстроился полный план, расписанный по часам. Эта девчонка могла организовать осаду крепости, если бы кто-нибудь додумался её попросить.

— Ярослав, — я взглянул на княжича. — Ты с Варей. Поможешь ей с организацией, если что-то понадобится.

Ярослав кивнул.

— А мне на ужине место будет? — спросил он с ленивой улыбкой.

— Будет, если придёшь голодным.

— Я после твоей кухни всегда голодный, Сашка. Это какое-то проклятие — чем больше ем, тем больше хочется.

— Это называется «хорошая еда».

Я поставил кружку на стол и оглядел их всех.

— Готовимся, парни. Каждый утром встаёт и работает над своим блюдом. Днём — прогоны. Вечером — разбор. Макар, к послезавтра ты должен делать рыбу так, чтобы она сама прыгала в соус. Тимка — сто нитей, ровных, и чтобы ни одна не слиплась. Матвей — идеальная корка на гусе, без единого мягкого пятна. Гриша — мраморные яйца, каждое как произведение искусства.

— Всё, — я хлопнул в ладоши. — Хватит болтать. Собираемся домой. Завтра с рассвета начинаем.

Они загалдели, полезли к двери. Тимка, уходя, выудил откуда-то свой кусок теста и шарахнул им о косяк — то ли тренировался, то ли прощался с кухней на ночь. Варя влепила ему подзатыльник. Макар вышел бесшумно. Матвей задержался на секунду, встретился со мной взглядом, кивнул и пошёл. Нам с ним слова давно были не нужны.

Гришка слез с табурета последним. Подошёл к полке, на которой стоял его горшок с маринованными яйцами. Заглянул внутрь. Понюхал. Накрыл крышкой. Поправил её и убедился, что она стоит ровно. И только тогда, удовлетворённый, направился к двери.

Угрюмый оттолкнулся от косяка.

— Сашка, а мне от той рыбы хрустящей оставишь попробовать?

— Ты и так на всех ужинах был! Чего прибедняешься⁈ — я толкнул его кулаком в бок.

— Ну мало ли. Народу в этот раз будет много.

Он протиснулся в дверь и ушёл, заполнив собой на секунду весь проём.

Кухня опустела. За дверью Тимка рассказывал Петьке про тянутую лапшу — рассказ сопровождался ударами теста обо что-то твёрдое и восторженными воплями.

Я сел на лавку, допил остывший сбитень и посмотрел на пустой стол. Через неделю на нём будут стоять блюда, которых этот мир ещё не видел. И подадут их четверо мальчишек, каждый из которых стоит десятка взрослых поваров.

Они просто пока об этом не знают.

Но скоро узнают.

Временный кабинет Оболенского когда-то был купеческой кладовой. Каменные стены, узкое окно, сквозняк от двери. Стол, стул, сундук с бумагами и три свечи, потому что дневного света через узкое окно не хватало даже в полдень. Оболенскому большего не требовалось — голова работает одинаково, что в царских палатах, что в каменном мешке.

Перед ним лежали три стопки донесений. Он брал листы, читал, сопоставлял и складывал в голове картину, которая ему категорически не нравилась.

Агент из Слободки докладывал, что Веверин гоняет свою команду с рассвета до ночи. Трое подростков готовят блюда, которых агент описать толком не смог — сам не понял, что видел. Агент приписал внизу: «Полагаю, колдовство», — и Оболенский поморщился. Не колдовство. Хуже. Мастерство, которое его люди не способны ни понять, ни повторить.

Второй лист донесение по Совету Господ. Все четверо на прошлой неделе провели закрытую встречу. С кем — агенты выяснить не смогли, но Оболенский и без них знал. С Вевериным. Повар тихо прибирал к рукам теневую власть города, пока Князь мечтал о том, как раздавит его на арене.

Третий лист заставил Оболенского выпрямиться на стуле. Это было донесение о том, что Иларион все же пригласил Патриарха Феофана лично приехать в Вольный город и возглавить судейство турнира.

Оболенский перечитал дважды. Патриарх — на судействе кулинарного поединка. Год назад он бы решил, что это бред, но за последнее время Оболенский насмотрелся на рыжего повара достаточно, чтобы больше не удивляться ничему.

А вчерашнее донесение из столицы довершило картину. Фрол Лукич Демидов, глава Гостиной сотни, человек, которому Великий Князь должен неприлично много денег, — собирает дорожный обоз и едет на Север.

Оболенский откинулся на стуле и потёр переносицу.

Феофан и Демидов за одним судейским столом. Церковь и деньги. Два щита, которые Веверин собрал, пока Всеволод сидел здесь и точил ножи на мальчишку. Князь совершенно не видел этого. Он видел только арену, поединок, победу и унижение врага. Воинский ум — прямой, как меч в то время как Веверин плёл паутину, и нити этой паутины тянулись уже до самой столицы.

Оболенский устал, но не физически. Он мог не спать трое суток и работать. Устал он умственно и морально. Он служил никогда не служил Всеволоду лично — он служил державе и порядку в ней. Князь был воплощением этой системы, но в последние месяцы Всеволод всё чаще действовал из уязвлённого самолюбия, а не из прагматики. Блокада, мытные заставы, удушение целого района ради одного повара. При таких раскладах о политике даже говорить нельзя. Здесь явственно прослеживалась княжеская истерика, которую пытались замаскировать под политику.

А вот Веверин строил, кормил людей, давал работу и собирал вокруг себя союзников. Оболенский поймал себя на мысли, которую гнал уже не первую неделю, — повар прав в своей сути. Он делает то, что должен делать Всеволод. Строить, кормить, развивать. Повар, который ведёт себя как князь и князь, который ведёт себя как мальчишка.

Он встряхнулся. Не его дело решать, кто прав. Его дело — анализировать и докладывать.

Раздался стук в дверь.

— Войди.

Вошёл десятник дворцовой стражи. В руках он нес плотный конверт из хорошей бумаги, запечатанный тёмным воском. Оболенский узнал оттиск мгновенно. Дракон. Печать «Веверина».

— Доставили только что, господин ревизор. Лично вам. Человек в чёрном плаще, из Слободки. Отдал и ушёл.

Оболенский принял конверт, кивком отпустил десятника и дождался, пока дверь закроется.

Положил конверт перед собой и несколько секунд просто смотрел.

Потом сломал печать и развернул. Внутри был плотный лист бумаги, исписанный красивым, аккуратным почерком. Не Веверин писал точно. Почерк был скорее Варин. Текст был короткий и безупречно вежливый.

«Дмитрий Васильевич, имею честь пригласить Вас на закрытый ужин, который состоится в трактире „Веверин“. Буду рад видеть человека, чей ум и честь вызывают моё искреннее уважение. С почтением, Александр Веверин».

Оболенский прочитал дважды.

«Человека, чей ум и честь вызывают искреннее уважение». Не «ревизора Тайного Приказа» или «представителя Государя». Повар звал его к себе в гости как самостоятельную фигуру.

Оболенский аккуратно сложил письмо и убрал за пазуху. Встал, одёрнул плащ.

Наверняка Князю тоже прислали приглашение. Веверин — дерзкий, но не безумный. Не мог же он пригласить ревизора и не пригласить Государя. Это было бы не дерзостью, а самоубийством.

Хотя…

Оболенский вспомнил взгляд рыжего парня, которым Веверин смотрел на него в тот день, когда Оболенский привёз указ о новых сборах. То был взгляд человека, который просчитал всё на десять ходов вперёд.

«Нет. Не мог же. Наверняка пригласил.»

Оболенский вышел из кабинета и направился к Князю.

Всеволод был в хорошем настроении, и Оболенский привычно напрягся, потому что весёлый Князь — непредсказуемый Князь.

Государь сидел в зале на втором этаже, перед ним стояло блюдо с олениной и разложенные на столе военные карты. Других карт Всеволод не признавал. Кафтан его был расстёгнут, под ним бугрится старый уродливый шрам, на шее тускло блестела золотая княжеская цепь.

— Дмитрий! — Князь поднял кубок с вином. — Заходи! Мои повара прибывают через три дня. Этому рыжему конец, Дмитрий.

Оболенский подошёл к столу.

— Государь, я получил приглашение на закрытый ужин от Веверина. Там будет городская верхушка — Совет Господ, Иларион, старшины. Полагаю, вам тоже доставили?

Он сказал это спокойно, деловым тоном, и замер, ожидая ответа.

Всеволод нахмурился. Поставил кубок.

— Мне? — он обернулся к двери. — Ермолай!

Вошёл дежурный стражник.

— Государь?

— Мне сегодня доставляли что-нибудь? Конверты, письма, послания?

Ермолай помотал головой.

— Никак нет, Государь. Только один конверт, для господина ревизора. Больше ничего.

Тишина упала на комнату с грохотом крышки гроба.

Всеволод медленно повернулся к Оболенскому. Улыбка ещё держалась на его лице, но глаза уже потемнели от осознания и гнева.

— Повтори, — сказал он Ермолаю. Голос его князя стал мягче и тише. У Оболенского по спине прошёл холодок.

— Один конверт, Государь. Для господина ревизора. С печатью дракона. Больше ничего не приносили.

Всеволод кивнул.

— Свободен.

Ермолай вышел. Дверь закрылась.

Князь стоял неподвижно.

Потом правая рука Всеволода легла на серебряный кубок. Пальцы сомкнулись. Серебро заскрипело, поддалось, и Оболенский увидел, как из-под смятого края потекло вино, смешиваясь с кровью из порезанной ладони. Князь травму не замечал. Он сжимал кубок, но лицо его было абсолютно спокойным, и именно от этого спокойствия хотелось отступить к двери.

— Повар, — произнёс Всеволод тихо. — Повар из трущоб пригласил на ужин моего ревизора. Совет Господ. Главу Владычного полка. Весь мой город.

Он раздавил кубок окончательно. Изуродованный комок серебра лёг на стол, в лужу вина и крови.

— И не пригласил меня.

Оболенский стоял и молчал. Когда хищник в ярости — нельзя делать резких движений

Всеволод посмотрел на свою окровавленную руку. На изуродованный кубок. На карту, залитую багровым.

И вдруг рассмеялся страшным смехом, от которого Оболенскому захотелось оказаться в любом другом месте на земле.

— Ах ты сукин сын, — прошептал Великий Князь, глядя куда-то сквозь стену. — Хитрая тварь.

Конец

Спасибо за то что прожили вместе со мной этот том;)

Ссылка на следующий том: https://author.today/reader/593746