— Эй! Хозяева, есть кто живой! Принимайте посылку и с вас рубль за мои труды, умаялся я с вашей оказией, мало было забот всю дорогу, так ещё и с тракту свернуть пришлось и лишних пять вёрст проехать! Эй! Да есть ли кто?

Громкий вопль от палисадника и бесцеремонный стук в широкие ворота испугал Шурочку. Сейчас муж впадёт в мизантропию, и потом ей за этот акт вандализма какого-то залётного ямщика придётся расплачиваться, выслушивая нудные нотации, исполняя бессмысленные поручения, развлекая его превосходительство, как развлекают домашние питомцы хозяев.

— Чего сидишь! Поди, спроси, чего этому прощелыге надобно. Право слово, уж такая ты у меня медлительная и бестолковая, — проворчал Леонид Маркович, отложил вчерашнюю газету и лупу, через какую выискивал упущенные известия из трижды прочитанного вчерашнего «Губернского вестника». Ничего нового, кроме одной новости о предстоящей поездке самого губернатора в столицу.

У ворот стоит запылённая, старенькая почтовая бричка, совершенно незнакомая, местные ямщики все наперечёт, а этот, видать, из самой столицы. Шурочка хотела было возразить, что сие по делам городским, и ей ли открывать ворота, но решила не спорить. Что-то неприятное защемило душу, совершенно нехорошим предчувствием, как перед грозой.

Быстро накинула шаль, выбежала на двор, открыла калитку и охнула, чуть не упала.

— Барышня, получите вашу посылку, с вас рубль, можно ассигнацией, но лучше бы серебром! — ямщик тут же перешёл к делу и подтолкнул «посылку» за тощее плечико вперёд, однако не отпуская, в ожидании платы за доставку.

— Меня за долги из пансиона выгнали, я уж недел-ю-ю-ю скита-а-а-а-аюсь, сестричка, миленькая, прости меня. Прости, прими Бога ради…

Посылкой оказался тощий, покрытый слоем коричневатой дорожной пыли, мальчонка лет девяти, в выцветшей рубашке, коротких, драных штанах и ботинках на босу ногу. Увидев ошалевшее от неожиданной встречи лицо родной старшей сестры, вдруг зарыдал в голос, тяжело всхлипывая и сотрясаясь всем телом. По впалым детским щекам из огромных серых глаз протекли, размазывая грязь, тонкие ручейки слёз.

— Рубль! — гаркнул ямщик, не отпуская «живую посылку» без оплаты.

Шурочка моргнула, как очнулась.

— Лексей, но, а как же? Но почему? За тебя же платит мой муж, — не обращая внимания на требование ямщика, молодая женщина прижала кулачок к груди, чтобы унять сердечную боль, и последние слова произнесла шёпотом, оглянувшись на открытое окно в доме.

Мальчик лишь пожал плечиками и всхлипнул.

— Барыня, ей-богу, я с ним намаялся, у меня своих забот. Он ещё заболеть изволил, и я полдня с ним в трактире потерял и сейчас теряю, у меня срочный пакет в губернию, а я с вашей посылкой… Платите и прощайте.

— Это ребёнок! А не посылка! Как вам не стыдно…

Мужик зло зыркнул на получательницу и сплюнул на траву:

— Это мне-то стыдно? Вы вона в богатом доме, да при деньгах, а мальчонка тощий и на казённых харчах, так что постыдитесь и платите.

Из соседних домов на улицу уже выходят любопытствующие обыватели и прислушиваются к постыдному разговору у ворот самого градоначальника, почтеннейшего Леонида Марковича Гончарова.

Шурочка достала из-за пазухи драгоценную монету, всунула в грязную руку «почтальона» и выдернула из его крепкой хватки мальчика. Завела обессиленного ребёнка во двор, закрыла высокую калитку и, не успев сообразить, как быть в этой ужасной ситуации, услышала грозный голос мужа.

— Это как понимать? Александра Андреевна, я женился на вас с условием, что ни один из ваших родственников на порог наш не заявится. Моргнуть не успел, а у меня уже весь дом в приживалках. Убирайте его с глаз, чтобы…

— Тогда я уйду с ним! — внезапно Шурочка выдвинула встречный ультиматум, впервые за два года непосильной, безропотной каторги, какую она и терпела только ради своего брата, а теперь выходит, что всё зря. И муж обманул, ничего за мальчика не платил, а ей пользовался, как рабыней.

— Не посмеешь, вспомни писание, да прилипнет жена к мужу своему…

— В писании всё иначе. Позвольте, я заберу свои тряпки, всё, что привезла с собой, потому как ничего нового вы мне и не купили. Да мне и не надо… Мы с Алёшей уезжаем, — поджав губы, чтобы не дрожали, но решительно ответила женщина. Терять ей более нечего…

— Стоять, куда собралась? Ты моя собственность, весь дом на тебе, мало мне позора, так ещё скандал от собственной жены получать? Хорошо. Пусть мальчик остаётся, по дому работы полно и ему занятия найдутся, на глаза мне не показываться, сидеть тихо, трудиться усердно, и помни мою щедрость, тебя приютил, и твоего брата, одно это дорогого стоит, — сквозь зубы процедил Предводитель уездного дворянства. Ещё раз взглянул на жену и вспомнил о важном деле. — А сейчас пройдёмте-с, сударыня, в кабинет, вы должны поставить свои подписи в некоторых документах. Мальчик пусть ждёт, и в таком виде его в дом не пускать, сплошная пыль да грязь от этих детей и разорительство. Я своих не завёл, чтобы не терпеть убытки, а тут чужого подкидыша, за что мне сия обуза?

Продолжая ворчать, Леонид Маркович прошёл в дом по скрипучему полу, создавая неприятную какофонию звуков, от которых у него же начинается лютая ипохондрия.

Жена тихонько шмыгнула носом, молча показала брату на лавочку у крыльца и пошла за строгим мужем в кабинет, снова расписываться в каких-то бумагах, сути которых она не понимает, а муж не считает нужным ей пояснять.

— Вот здесь полностью имя выведи, да красиво, потом подпись. И вот тут. Вот ещё, рассердили меня, так я и запамятовал о самом важном-то, завтра мы едем с инспекцией, проверить съезд в город с тракта и забор на погосте. Возьму тебя с собой, и чтобы нарядилась, а то смотреть противно. Пусть люди знают, что тебе у меня хорошо и вольготно живётся. И этот самый, зонтик кружевной возьми. Скоро к нам сам генерал-губернатор проездом заедет, САМ! — Леонид Маркович многозначительно поднял указательный палец, искривлённый артритом, чтобы указать на важность момента, какой случается дважды в год. Первый, когда его Сиятельство проезжает в столицу, а через три недели проездом обратно, иногда делает честь и останавливается на ночлег, но чаще проезжает мимо, не признавая убогий уездный город достойным своего сиятельного внимания.

— Зонтик сломался ещё в прошлом году, вы приказали его починить, но он рассыпался, нечем мне хвастаться перед людьми, — тихим голосом напомнила Шурочка, и тут же получила очередной выговор, счёт которым потеряла ещё год назад.

— Всё у тебя сыплется, зонтик моей матушке двадцать лет служил и не рассыпался… Тогда шаль цветастую и шляпку соломенную с цветами, и чтобы счастьем сияла, поняла?

Шурочка вздохнула:

— Как не понять, всё поняла, кроме одного, Ваше превосходительство, вы же обещали платить за пансион. Я только потому и согласилась на ваше предложение…

— Какая у тебя, однако продажна душа, как у всех женщин. Забыла, из какой грязи я тебя забрал? Предложение! Это был акт самопожертвования, я спас тебя! И хоть бы каплю благодарности! Прачка, кухарка, дочь пьяницы, да я облагодетельствовал тебя, дал кров, работу и достойное положение в обществе, и за все мои заботы, мне же упрёк? И как у тебя, Александра, язык повернулся меня обвинить? Ежели б я этого отпрыска неблагочестивого рода вашего выставил, а то принял и не отказываюсь взрастить, но ты и тут мне упрёки чинишь. Не изволь жалобиться, но за такие слова и мысли ты должна понести существенное наказание, неделя без ужина. И молись усерднее, молись, чтобы все твои помыслы очистились, — его склонность из всего устраивать бесконечную лекцию снова взяла верх.

Шурочке пришлось выслушать всё до последнего слова, что накопилось у мужа, и как только тот закрыл на секунду рот, чтобы перевести дух и припомнить ещё какие-то наиважнейшие темы для порицания нерадивой жены, она тихонько вышла из кабинета. Умудрившись ни разу не скрипнуть не одной из половиц…

Оставить кухарку без ужина — это ещё умудриться надо. А Шурочка в этом доме третий год и кухарка, и горничная, и прачка, и лакей, и ещё кем-то в городской управе числится, вот из-за этих документиков, что она сейчас так тщательно подписывала и сдался муженёк, не иначе.

Шурочка окончательно осознала себя рабыней скупердяя, да такого, что и пыли у него из дома без дозволения нельзя смести и вынести, а уж про всё остальное и подумать невозможно.

— Бежать надо, бежать. Ох, рубль отдала, всего четыре осталось, куда я с такой деньгой и Алёшей, Боженька, ежели ты меня слышишь, будь добренький, помоги нам сиротам, спаси от окаянного…

Прошептала, оглянулась, перекрестилась и поспешила к брату, отмывать, кормить и устраивать, радуясь хотя бы тому, что теперь душа не будет болеть за него, где он там, да как, а теперь перед глазами, а станет совсем невмоготу, так и сбежать в губернский город, наняться хоть бы кем, да и жить. И сама же поняла, что муж её из-под земли и с того света достанет, не будет ей от него покоя на этом свете. Ой не те молитвы в голову лезут, ой не те…

— Что б тебе ни дна ни покрышки и самые экономные похороны, скупердяй несчастный, чтоб ты сам себе пожалел стакан воды, — и тут же перекрестила свой рот, грехопадение совершено, а раскаяния так и не наступило.

Шурочка без лишнего шума, быстро отправила братца в баню, где есть ещё тёпленькая вода. Наградив мальчика старым полотенцем, обмылком, рубашкой и не бог весть откуда взявшимися в доме старыми детскими штанами, не иначе самого Леонида Марковича наследие. В баню же отнесла кусок пирога и горячий морс со смородиновым вареньем на ужин оголодавшему с дороги Алёше.

— Мойся скорее, пока не стемнело да уложу тебя в своей комнате на диване. Ох, горюшко моё. Как нам теперь быть-то?

— Может быть, бежать? Я посыльным пойду, а ты в услужение, всё лучше, чем с этим хлыщом, — прошептал Лёша, жуя пирог и запивая морсом.

— Много ты понимаешь, от законного мужа сбежать невозможно. Найдут, накажут и вернут, а ещё хуже в монастырь, другого пути-то нет. Всё после поговорим, мойся, я за тобой приду.

Через полчаса, измотанный тяжёлой дорогой Лёша уснул на твёрдом, затёртом до белёсых пятен диванчике, должно быть помнящим французскую оккупацию двенадцатого года. Шурочка смахнула слезинку и вышла в небольшую столовую, закончить своё рукоделие, теперь трудиться придётся раза в три больше, деньги нужны непременно.

В коридоре послышались шаги, быстрее загасила второй огарок свечи, чтобы скрыть смертный грех расточительства. Спрятала рукоделие под небольшую думочку на креслице, взяла книжечку и сделала вид, что читает.

Молодая жена изучила все повадки мужа, и чтобы не тревожить его душевный покой и не огорчать лишний раз, рискуя получить выговор и наказание. Научилась искусно скрывать следы своих малюсеньких, ничтожных преступлений, так чтобы не нарушать семейную идиллию, какая держится на важных принципах морали.

В основном вся мораль Леонида Марковича Гончарова сводилась к одному принципу, возведённому до уровня религиозного служения, и сформулированному в кратчайшую заповедь: «Копейка рубль бережёт». Попросту скупердяйство и жадность, доведённая до такого немыслимого абсурда, что он и женился на Шурочке, чтобы не платить двадцати рублей экономке.

Посчитав, прикинув, во сколько обойдётся ему содержание одной души женского пола, пересчитав на свои годы, да помножив на экономию ещё и на сиделке в случае чего, решение оказалось наивернейшим. А ежели её не трогать как женщину, то она не посмеет родить, и со временем станет самым экономным приобретением, но как он ошибся, вместо одного рта, теперь у него два.

Столь поздний визит не обещает ничего доброго, поди снова нашлись поводы для отчитки и нравоучений, коими муж-праведник щедро награждает жену, вместо карманных денег. Шурочка вскочила со своего места, вытянулась, как солдат на плацу, и, не дожидаясь каверзных вопросов, сама отчиталась:

— Вечер добрый, Леонид Маркович, я по дому уже всё сделала, хотелось немного почитать перед сном, но уже свет гашу, завтра вам на завтрак-то что подать? — её трепетный страх перед кормильцем, благодетелем проявился в дрожании приятного голоса, другой бы муж слушал и слушал, но Леониду Марковичу все эти пошлые финтифлюшки, что пишут в романах про женский пол, и даром не нужны, и даже бы, если б приплатили.

— Александра Андреевна, потрудитесь объясниться, тот рубль, какой вы сегодня отдали ямщику, как у вас образовался? Вы меня обворовывать вздумали?

Шурочка опустила голову, покраснела и прикусила губу, как делала с детства, в моменты, когда такая же сварливая тётка отчитывала её, почём зря, а попросту срывала свою злобу от безденежья.

— Помилуйте, не обвиняйте в таком грехе-то.

— Но откуда у вас, сударыня, такая сумма, я вам жалование не плачу, вы сами знаете времена тяжкие, во всём нужна мера, воздержание и экономия. Я и без того на вас поиздержался, вас обыскать? Приказать раздеться? Куда вы спрятали свои клады.

Напряжение нарастает, за окном собака прогремела цепью, ещё раз тявкнула и ушла спать, Шурочка решилась признаться, чтобы не дай бог перед этим кровопийцей не пришлось ещё и раздеваться для обыска:

— Я взяла подработку, восстанавливаю кружева, или штопаю на заказ, или вяжу, это мой заработок за три месяца. У вас я ни копейки не взяла, — внезапно в голосе жены появилась тихая настойчивость, но муж на неё не обратил ни малейшего внимания и продолжил нотацию:

— Я так и думал! Так и думал! Нет, ну вы посмотрите на неё, ест мой хлеб, живёт в моём доме, при моих свечах штопает всякому сброду дырки на носках, и она меня не обворовывает? Вы сударыня, вы… да я вам больше скажу, вы меня позорите! Этими своими промыслами позорите меня, почтенного человека, перед лицом общественности. Это где видано, чтобы жена Предводителя дворянства ходила по домам в поисках подработки, и ещё какой, самой последней. Я так и думал, так и думал! Тьфу на вас, ей-богу. А ведь мне обещали, что выдают девицу крайне покладистую, в строгости воспитанную в патриархальных традициях, чтущую мужа своего…

Он хотел ещё что-то такое же эпохальное и великое приплести к делу о целом рубле, но словарный запас на этот раз оказался скудным.

Шурочка вздохнула:

— Я больше не буду? Пойду, что свечи зря жечь, помолюсь перед сном по памяти…

— Вот, праведное дело, а молиться то, о чём собираешься, душа моя? — голос мужа вдруг едва заметно потеплел, что с ним случается в редкие моменты сентиментального приступа.

— О вашем здоровье, кормилец мой! О вашем здоровье, о чём же мне ещё молиться…

— Праведные слова. Но за рубль я у тебя ещё спрошу, это надо, какое транжирство, ладно бы заработала и на себя потратила, чтобы мужа не позорить видом своим блёклым и потрёпанным, так она отдала этому прощелыге, считай, выкинула, с него бы и десяти копеек достало. И когда я тебя экономности приучу, кошки и те быстрее домашние правила понимают, — его склонность из всего устраивать лекцию снова взяла верх. Когда он увлёкся настолько, что запрокинул голову и прикрыл глаза, сочиняя ещё какие-то предлоги для порицания, жена молча вышла и прикрыла за собой дверь.

— Свалился на мою голову упырь проклятый, этим рублём теперь десять лет порицать будет, ох, прости меня, Господи, грешна, грешна, но сам видишь, Отец наш небесный, сам видишь, в каком грехе живу, — трижды перекрестилась и поспешила к себе, заперлась на крючок, проверила сон братца и легла в прохладную, влажную постель. — Ох, подтопить бы печь. Дожди всю неделю льют, дом уж отсырел, да плесенью пропах. Ох, Матерь Божья, за какие такие грехи я заслужила сущее наказание?

Закрыла глаза и вспомнилась ясно картина, как почти три года назад, её, нищую сиротку, сосватали за «богатого» Предводителя уездного дворянства. Уж такого почтенного и уважаемого, что грязь с его сапог сама осыпается, чтобы не осквернять.

— Ох, всё отдала бы, за волю, хоть бы толику продыху, хоть бы кто сказал, в какую кабалу попадаю, бежала бы, не оглядываясь, если б одна, да как Алёшу было бросить? Никак…

Всхлипнула от безысходности, завтра день грозит новыми испытаниями, а у мужа теперь появилась новая кознь, не только над женой, но и над мальчиком издеваться, подлец не упустит сию возможность, ни за что не упустит…

Не спится в холодной постели молодой женщине, думы тяжкие в голове крутятся одна другой печальнее.

Вспомнив свою жизнь при муже до мельчайших подробностей, Шурочка брезгливо дёрнулась, словно её змея коснулась в траве. Ладно бы он был хотя бы добрым, но он скупердяй первого ранга, если в сословиях вообще есть ранги скупости и чёрствости. И ладно бы хоть толику привлекательности, чтобы хоть было за что зацепиться, и не испытывать хотя бы отвращения, стоя перед узурпатором.

Приличных слов нет, как описать массивную фигуру, человека не молодого и с белёсыми глазами на узком лице, большим, красноватым носом, бритым подбородком с ямочкой и бакенбардами на аглицкий манер, и большой лысиной, прикрытой тонким слоем очень длинных и редких волосинок через всю голову слева направо, как линеечки в тетрадке. Красавцем жених никогда и не был, в нём не находилось хоть сколько ни будь привлекательных черт, какие с возрастом пусть увядают, но оставляют хотя бы намёк.

Ни единого намёка.

Муж оказался абсолютным злом воплоти, со всеми пороками, о каких сам же говорит, как о достоинствах, в высшей степени благостных.

Повернулась несчастная жена на другой бок и проворчала, делая нотацию сама себе, но с интонациями, присущими мужу:

— Глупая, какая же я глупая была, наивная дурочка. Как увидела жениха, тогда и надо было бежать, бежать, бежать, и даже в прачках я была бы себе хозяйкой, даже в кухарках получала бы пятнадцати рублей, и жила в своё удовольствие и за брата платить хватило бы, а теперь раба, и не помрёт он, такой хрыч меня в могилу загонит и снова женится на сироте, нас таких на его долгий век с лихвой. Что б ему.

Горючая слезинка скатилась на подушку, промелькнула одна наивная мысль, вот если бы генерал-губернатор к ним пожаловал, то она бы упала к нему в ноги и…

И ничего бы не сказала, а если и сказала, то мужу приказали бы тщательнее за женой следить. А уж Леонид Маркович её не только ужина, а и вовсе бы лишил всего пропитания.

Никаких идей спасения, совершенно никаких.

Понятное дело, что никуда она не сбежит, а если и сбежит, то её точно вернут или в монастырь отправят, на перевоспитание, и тогда с братцем совершенная катастрофа выйдет.

Ещё раз усердно помолилась и уснула.

Долго ли проспала, мало ли, но очнулась от грохота, да такого, что сердечко зашлось, ручки белые затряслись.

Гроза с громом? Шторм?

Мысли, не успев отойти ото сна, спутались, дрожью промелькнула в голове мысль, что всё пропало, и она сейчас прямиком попадёт в ад за то, что желает мужу скорой смерти.

Снова стук и громкий лай собак привели молодую грешницу в чувства.

— Хозяева! Срочно открывайте, карета генерал-губернатора на тракте сломалась! Не доехали до вас! Помощь нужна вёрст семь отсюда!

Старый конюх Гончаровых что-то крикнул и открыл ворота, Шурочка из-за раскидистого куста жасмина не смогла рассмотреть гонца в окно, но услышала, что в карете помимо самого генерал-губернатора, его жена и сынок, время уже за полночь, там вблизи достойного дома нет для их ночлега…

Наконец, и Леонид Маркович очухался, от одного упоминания о генерал-губернаторе его чуть «Кондрат не хватил», что-то проворчал в своих комнатах и вдруг шумно, торопливо постучал в спальню жены:

— Александра, собирайся, поедешь со мной, ежели что, поможешь жене Его Сиятельства, возьми с собой морсу, да пирога кусок, поторопись. И платье своё лучшее надень! Сопроводим почтенное семейство к помещице Авдеевой, у неё всегда есть комнаты свободные, а нам такие расходы не по карману…

Даже здесь он не посмел нарушить свои священные принципы и не взял на себя расходы на содержание даже такого высочайшего гостя, но Шурочка только обрадовалась. Ей тоже лишние трепетные хлопоты с постояльцами ни к чему, да и боязно, первый человек на губернии да под одной с ними крышей, да, Боже упаси от таких страстей.

Предупредила испуганного братца, что скоро вернётся, чтобы спал и ни о чём не волновался, быстро собралась, прогремела на кухне склянками, выбрала самую чистую, навела смородинного морса, завернула в чистый отрез пирог с обеда, прошептав: «Не побрезговали бы моей стряпнёй-то, а то опозоримся, они чай кулебяки в своих дворцах не едят».

— Да сколько тебя ждать-то, кулёма, Макар уж запряг, а ты всё возишься, э-эй. Дождь начинается, пшла быстрей в карету.

Леонид не на шутку встревоженный и сердитый, подтолкнул жену к выходу. Через несколько минут мужчины обговорили дело, и посыльный поехал перед каретой. Оказалось, что спор вышел из-за переправы через полноводную реку. Кучер предводителя посмел выразить сомнения на счёт, только что отремонтированного тремя крепкими досками моста в центре города, и попросил дозволения проехать вокруг, на пять вёрст дольше, но там-то выше по течению мост крепче да шире…

За то и получил строжайший выговор от Леонида Марковича, мол, кто он такой сомневаться деяниями и решениями самого председателя уездного дворянского собрания, в собрании мужи поумнее всех собрались и ежели постановили, что мост крепкий, значит, так тому и быть!

Ведомый этим постановлением, а ещё злостью на судьбу, что приходится служить у такого скряги, кучер влетел на горбатый, деревянный мост вслед за верховым гонцом, намереваясь на скорости проскочить опасное место.

Но лошадь оступилась, попав копытом в новую щель, дёрнулась от страха, и раздался немыслимо страшный, адский треск. Бедная Шурочка вцепилась в корзину с провиантом, зажмурилась и по женской привычке начала шептать молитву о спасении её грешной души.

Через несколько секунд всё было кончено.

Мост рухнул, утягивая за собой старенькую карету предводителя, который сам-то попытался выскочить в последний момент, забыв про жену, про долг чести и про генерал-губернатора в сломанной карете на тракте.

Река после двух недель проливных дождей напиталась влагой, наполнилась силами и безжалостно понесла куда-то брёвна, доски и разбитую карету, унося за собой испуганную до оцепенения Шурочку. Очередной удар о бревно и карета рассыпалась.

Сначала перед глазами женщины возникла леденящая душу тьма, а потом свет и тепло…

— Рай? Неужто так быстро, да и слава тебе, Господи, отмучилась, — прошептала Шурочка и благостно прикрыла глаза. Согрелась, вкусила райского блаженства, но вдруг услышала мужские раздражённые голоса где-то рядом:

— Вы обязаны эту женщину с того света вернуть и на ноги поставить, она лишь в глубоком обмороке, ничего серьёзного. Делайте что хотите, Казимир Сидорович, что угодно…

— Но помилуйте, она день в воде пробыла, пульс есть, но слаба, переохладилась. Тут от меня ничего не зависит, на всё воля Божия! — простонал старческий голос, очень похожий на голос городского лекаря, Шурочке захотелось отмахнуться от этих кошмаров, отогнать от себя говоривших, но не смогла.

Пришлось слушать и ужасаться:

— Наш прохиндей Гончаров всю городскую казну на её имя переписал, через три недели на обратном пути к нам обязательно заедет Генерал-губернатор с ревизией, и я не собираюсь отвечать перед судом за нерадивость Леонида Марковича. Вот у нас есть его жена, она теперь за все его грехи и в ответе, знаете же поговорку: «Муж и жена — одна сатана!», они в сговоре, вместе казну обкрадывали. Его не нашли, видать течением унесло, путь теперь она отдувается и на каторгу идёт за растраты. Оживляйте, иначе я вас тоже припишу к этой шайке-лейке! — прорычал злой голос, где-то вдали, там, где осталось бесчувственное тело несчастной.

— Помилуйте, не взыщите, сделаю, что смогу!

Неприятная, лекарственная жидкость вдруг проникла в приоткрытый рот Шурочки и её душа, что есть мочи завопила: «НЕ-Е-ЕТ!»

Но было уже поздно, райский сад начал меркнуть…

Этого Шурочка допустить не могла:

— ПОМОГИТЕ! Меня на каторгу хотят, невиноватая я-я-я-я! Помогите! — завопила её душа, распугивая райских птиц и сметая золотистую пыльцу райских цветов. Она сопротивлялась, но какая-то сила её неумолимо потянула назад, во тьму, боль и реальность. — Помогите, я столько страдала, чтобы оказаться здесь, помогите! О боже, что же я делаю, там же братик, ох…

Невинная душа в смятении вспыхнула, приняла свою долю и уже перестала бороться, готовая идти на муки ради брата, снова ожить и получить ещё одну порцию неприятностей, после которых в райский сад можно и не вернуться.

…И моя душа не вытерпела, в раю начинаешь чутко относиться к страданиям, оголённые, нежные души сопереживают, сострадают, и я тоже стала такой отзывчивой. Страх девочки пронзил меня и заставил действовать. В последний момент, когда золотые, сияющие врата вот-вот захлопнутся, я решительно оттолкнула несчастную душу и сама сделал тот шаг, о котором уже давненько задумывалась.

Чудесный райский сад оказался до жути скучным местом, негде развернуться деятельной натуре — бессменной председательнице СНТ «Одуванчик» Александре Петровне Дегтярёвой, женщине старой закалки, и с неуёмной жизненной энергией. Есть у меня ещё не только порох, но и перец, каким я охотно поделюсь с теми, кого так неистово испугалась молоденькая душа несчастной Шурочки.

Ух, как оно всё быстро-то, свет, туннель, тьма, боль и я вдруг открыла глаза!

Решившись на отчаянный шаг, а в большей степени на авантюру от скуки, даже на секунду не могла себе представить, что окажусь не просто в чужой жизни, теле, делах. А в совершенно иной реальности, вот к этому я оказалась совершенно не готова.

Ещё не успев осознать свой геройский поступок, не успев даже вдохнуть полной грудью и открыть глаза, как сразу же и получила первую пытку. Мне буквально стало понятно, отчего душа Шурочки неистово молила о пощаде. Стоило моим новым ресницам вздрогнуть, как горло снова обожгла какая-то едкая смесь, какую с упорным рвением вливает в меня сердитый мужчина в белом халате и ворчит, передразнивая кого-то:

— Спасите её, делайте, что хотите, я, по-вашему, кто? Лекарь! А не бог! Тьфу, сколько мороки, померла бабёнка, да и отмучилась, а то жила с таким скрягой затюканная донельзя. Глаза люди стыдливо отводили, чтобы не смотреть на её затрапезный вид. Может ей вовсе эта смерть во спасение, от такой жизни-то. Ох…

Он увлёкся реанимацией и не заметил, что я уже открыла глаза, да сказать ничего не могу из-за какого-то шланга, через который этот дуболом вливает в меня ядрёную гадость, отчего в животе началась нестерпимая резь.

— М-м-м-ма, гыть! — пытаюсь отогнать его от себя, оттолкнуть, отбиться, но перестаралась и слишком энергично ударила удивлённого реаниматолога по рукам, отчего его флакон с чудодейственной зеленоватой пакостью отлетел и со звоном разбился о стену, оставив ужасный, вонючий след.

Не теряя драгоценные секунды, выдёргиваю из себя гадкую трубку, пока мужик замер, не понимая, как реагировать на воскрешение фурии.

А я сейчас не просто фурия, я очень злая фурия.

— Вы с ума сошли? Это что за гадость? Яд? Кислота? Вам мало моих страданий и мучений, так решили ещё и напоследок все мои внутренности сжечь? Кх-х-х, да кто вас только допустил до лечения больных? Ну я вам…

Не успеваю договорить, что я им, в горле засвербело и защипало ещё сильнее.

— Так, мне приказано, так я и того… Оживил, выходит! Лекарство-то подействовало!

— Боже, ваше лекарство и каменную скульптуру оживит, и заставит сбежать. Дайте воды, жжёт всё нестерпимо. Скорее, воды…

Удивлённый результатами своего «эксперимента» и слегка заторможенный лекарь не с первого раза сообразил, подать мне стакан с водой.

Выпила залпом и слегка полегчало. И только сейчас в глазах прояснилось, а то была муть, в ушах звон. Про несчастное тело вообще молчу, всё ломит и болит нестерпимо.

Они её били? Отчего несчастная девушка в раю-то оказалась?

До меня начинает доходить ужас отчаянной ситуации, в какую я сама себя же и ввергла по глупости. И чего не сиделось среди райских цветов…

Пытаюсь приподняться, осмотреться, но лекарь настойчиво придавил меня за плечи к подушке, не позволяя встать.

— Сударыня, вам бы лежать. Вы же с моста в карете того, ну, это гакнулись, ушибов много, на голове ссадина, вся в синяках. Руки и ноги вроде целые, но лучше бы вам полежать денёк другой. Теперь всё обойдётся, там молодой человек сидит, плачет, напуган до обморока. Я вас укрою, вот так и позову его, успокойте мальчонку, что вы живы-то.

Он вроде бы спросил, но сам уже укутал меня одеялом и сразу впустил худющего мальчика, он и правда весь заплаканный, по-детски всхлипывает, но, увидев, что я живая, улыбнулся:

— Шурочка, ты живая? Шурочка. Только не помирай, родненькая, я без тебя сгину, не оставляй, родненькая…

Запричитал, заголосил, но тихонечко.

Как он похож на моего младшего сыночка в детстве, только мои крепенькие, а этот, ручки чуть толще спичек. Материнское сердце сжалось, не могу смотреть на голодных, напуганных детей. Даже не знаю, что ему сказать-то?

— Тут я, тут. Не помру, а ты хоть кушал? — каждое слово даётся мне с великим трудом.

— Какая-то тётка сердобольная принесла вчерась два варёных яичка и краюху хлеба с маслом. А после дядька корзину с едой оставил. Сытый я, сытый. Но ты-то как, милая моя?

Ответить не успеваю, потому как в комнату ворвался бравый и слегка свирепый мужчина. Заметив мальчика, замер у входа, что-то шепнул лекарю, а тот усердно кивнул и с заметной гордостью объявил о чуде, мол, вернул с того света, прям воскрешение Лазаря, хоть в газеты пишите, хоть статью в «Медицинский вестникЪ» публикуйте…

Решительный незнакомец не позволил допеть лекарю дифирамбы в свою же честь и попросил на выход, но уже спокойно, без той агрессии, с какой влетел только что в комнатку.

— Малец, выйди-ка, и вы, Казимир Сидорович, оставьте нас наедине с Александрой Андреевной.

Лекарь приобнял мальчика за плечи и вывел, уговаривая, что всё теперь будет хорошо и покойно, и можно не волноваться и не плакать.

Дверь закрылась, а я уставилась на нового персонажа. И теперь окончательно осознала, что влипла в настоящие неприятности. И дело не в том, как этот мужчина смотрит на меня, а в том, как он выглядит.

Высокий, крепкий, тёмные, вьющиеся волосы замысловато уложены с живописным чубчиком, и совершенно неуместные бакенбарды, значительно добавляющие ему возраст. Внешность скорее заурядная, ничего такого выдающегося, кроме очень густых бровей и таких же густых ресниц. Но одежда…

Он одет не просто винтажно, а как персонаж из «Пиковой дамы» или «Евгения Онегина».

Промелькнула мысль, что он сейчас откроет рот и запоёт арию, но он не запел.

Он прогудел, как пароход:

— Сударыня, я не так давно назначен в наш город городничим. Мы с вами не встречались, посему позвольте представиться.

— Позволяю, — может, я зря его перебила, но он просто меня заворожил своим необычным видом.

— Кхм, так вот я городничий, отставной офицер Демид Ефимович Макаров.

— Очень приятно, хотите сказать, что со мной произошло? Рассказывайте, городничий, надо же…

Кажется, я своими репликами сбиваю прямолинейный ход его мыслей.

— И это тоже, вашего мужа так и не нашли. Прошу прощения за неприятные подробности, но его либо унесло течением, которое нынче слишком уж бурное. Либо зацепило за корягу где-то в омуте. Это прискорбно, особенно в свете последних событий, какие вскрылись.

— А есть ещё какие-то события? Нашего падения с моста недостаточно? И пыток какой-то гадостью с трубкой до самой опы, ветеринары и те, более деликатны, и вы влетели, как… Даже не знаю, хоть бы толику тактичности, ей-богу, я могла быть неодета! Только что с того света, вы буквально вырвали меня из райского сада и сразу…

Я на секунду задумалась, как более деликатно назвать его бесцеремонное поведение и вообще всё, что сейчас происходит, а он воспользовался затишьем и вдруг обиделся:

— Послушайте, оставьте свой саркастический тон, я понимаю ваше состояние, но вы смотрите на меня и говорите с таким видом, словно я чурбан неотёсанный…

Смотрите, какой неженка…

— Ни в коем случае, с чего вы взяли. Даже в мыслях не было называть вас чурбаном. (До этого момента).

— Вот именно, но ваши действия говорят об обратном. Помещик Угрюмов, как один из членов городского совета утверждает, что ваш муж и вы изрядно обворовали казну, где средства непонятно. Дом обыскали, документов не нашли, денег и подавно. Мост в центре города разрушен, генерал-губернатор был вынужден ночевать на тракте под дождём в карете и ждать помощи, другими словами, дела ваши плачевны. Молитесь, чтобы вашего мужа нашли живым и вменяемым. Чтобы до возвращения губернатора из столицы, мы смогли предоставить Его сиятельству все отчёты по расходам. В управе, на почте, и вот даже лекарю, не говоря уже про меня и моих подчинённых денежное довольствие должны были выдать третьего дня, а его нет. Это уже дело подсудное…

— Простите, а я тут при чём? — вот сейчас мне реально захотелось назвать его чурбаном. Шурочка же всего лишь безропотная жена, молчаливая тень и прислуга…

— А при том что после смерти казначея прошлой зимой, ваш муж назначил на эту должность вас. Так что, вы тут очень даже при чём. Если не вернёте казну, пеняйте на себя…

Сложности выбора образа городничего плюс-минус такой)))

Городничий напугал до икоты, ещё раз долгим взглядом оценил, в каком я состоянии, наверное, осознал, что пока с меня что-то требовать бессмысленно, убежал на поисковую операцию. А я хотела бы сказать, что у «мужа» был такой мерзкий и вредный характер, и искать его надо не вниз по течению, а выше. Но не стала усугублять своё плачевное состояние.

Через несколько минут гул в доме стих. Все, кроме мальчика ушли. Видать, обыскивали с пристрастием, да ничего не нашли.

Лекарь хоть и сказал, чтобы я лежала, но чувствую, нет у меня такой возможности. Иначе тёпленькую из постели и заберут куда следует, за растрату казны даже в нашем мире наказания суровые, а тут могут каторгу «выписать» вместо санаторно-курортного лечения.

Откинула одеяло, обнаружила себя в очень старой, застиранной донельзя, ночной рубахе, задрала её повыше и осмотрела ноги, покрытые синяками, как пятнами на далматинцах. Судя по боли на спине, на попе, на голове, и на руках синих пятен тоже не счесть.

Но пошевелила конечностями, согнула, разогнула ноги, руки, слегка покрутила головой и приняла решение, что уже вполне здорова, чтобы начать бороться за свою новую жизнь!

Надо сказать, что тело мне очень понравилось. Крепенькое, формы округлые, но не дряблые. Грудь большая, талия тонкая, а бёдра по-женски широкие, но не огромные. Очень женственная фигура. Осталось дело за малым, познакомиться со своим новым лицом.

С трудом обнаружила зеркальце, закреплённое на четыре небольших гвоздиках внутри дверцы шкафа. Набралась смелости, чтобы не грохнуться в обморок от избытка эмоций, и открыла шкаф шире, чтобы моё отражение появилось в зеркальце.

Замираю…

— Хорошенькая… Странно, что для такой милашки не нашлось мужа более достойного, и почему за такого скупердяя отдали? Очень странно.

Провожу пальчиками по гладкой коже, поворачиваюсь и так и эдак, но сколько-нибудь значимого изъяна не нахожу. Очень симпатичная женщина. Только синяк на щеке, царапина на лбу и волосы так всклокочены, что стали похожи на старую-старую мочалку.

Либо стричь налысо, либо пытаться вычёсывать. Я всегда ходила с очень короткой стрижкой, и сейчас бы сама состригла бы все колтуны, но увы, в этом мире иные правила жизни. Всё позор: не так оделась — позор, коротко стриженная — позор, слишком красивая, тоже, наверное, позор.

Вслух себе же и ответила, но скорее для того, чтобы привыкнуть с нормальным звучанием приятного женского голоса, каким я теперь буду разговаривать, до следующего возвращения в Райский сад:

— Коротко подстригусь, местные не поймут, хотя тоже вариант, прикинуться дурочкой после падения, да той пакости, какую в меня влил лекарь, и… И у меня заберут мальчика, дом, и потом и волю, отправят в лечебницу, и тысячу раз пожалею, что решилась ожить вместо Шурочки.

Вот так рассуждая о стрижке, я вдруг окончательно осознала, что обстоятельства сложились катастрофически. Нет ни единого варианта, чтобы соскочить с проблем. За всё придётся отвечать в полной мере. Но я намерена вернуться в Райский сад, когда придёт время, потому никаких компромиссов.

В дверь тихонько постучали:

— Шурочка, все ушли, может быть, тебе чаю согреть? — послышался тихий голос Алёши, это имя вдруг всплыло в подсознании.

— Я уже встала, сейчас оденусь, и посмотрим, что у нас есть на кухне. Боже, если денег нет совсем, то нам уже сегодня не на что будет купить еды. Никто и не поверит, что мы настолько нищие, по вине Леонида.

Поспешно отыскала в шкафу старенькое платье, влезла в него и обулась в сношенные до неприличия, домашние туфли из затёртого гобелена и вышла, пора мне осмотреться. И постараться вспомнить все тайны этого просторного дома.

Муженёк явно переводил деньги в какие-то ценности, золото или ценные бумаги. На счетах краденую казну хранить опасно.

Если сумма внушительная, значит, в этом доме где-то есть клад!

— Как хорошо, что ты выжила!

— Не могла иначе, уже в раю была, видела райских птиц, ангелочков, и вернулась к тебе. Так что, не переживай, в раю о наших бедах знают, обещали помочь…

— Правда?

— Очень на это надеюсь. У меня к тебе одна огромная просьба, сейчас согреем чай, а после тебе придётся вычесать мою голову, пока плавала в реке, волосы спутались так, что сама их расчесать не смогу.

— Конечно, расчешу, соседи сказали, чтобы мы обращались, если что случится. Мне и рубашку со штанами ссудили, уж давно такой приличной одежды не носил. Но скорее, чтобы не смотреть на мой затрапезный вид. Прибыл я до вас как оборванец-босяк, стыдно, но обокрали меня злые люди на первом же полустанке.

Он вдруг заговорил по-взрослому, сокрушаясь над своими мытарствами, но не отчаиваясь. Кажется, упоминание о райском саде подействовали успокаивающе не только на меня, но и на него.

Наступил мой черёд удивиться:

— Правда? Не только райская помощь, но и человеческая. Это очень согревает душу. Значит, хорошие люди в этом городе живут.

— Да, хорошие. А как же мы теперь?

— Как-то справимся. Сегодня мы перебьёмся чем Бог послал, отдохнём, и ты меня расчешешь, а завтра придётся перепроверить весь дом, все бумаги…

— Большую коробку с бумагами из тёмной комнаты вынес тот господин, что приходил к тебе. Страшный.

— Вынес? Документы?

— Да, приказал отвезти в управу, и будут всё проверять. Они на тебя ополчились или на твоего мужа?

— Вот теперь и не знаю, — мы резко сменили направление, от кухни вернулись в кабинет Гончарова и обмерли от неприятного зрелища.

Все дверцы шкафов с книгами распахнуты, ящики массивного письменного стола и небольшого бюро в углу выдвинуты. И всё почти пустое, кроме книг, они как стояли никому не нужные, так и продолжают стоять, только Шурочка порой почитывала какие-то тома энциклопедий да романов. Гончарову сие занятие претило, пустая трата времени, но раз у всех почтенных людей есть библиотека, то и у него должна быть, купленная у старьёвщика за рубль, и собранная кем-то ещё лет пятьдесят назад.

Будь мы в столице, то, наверное, букинисты бы оценили раритетные издания. По сути, единственное богатство в этом доме — эти книги. Но они в уездном городишке никому и даром не нужны.

Во всём остальном дела совершенно ужасные. Я даже не смогу проверить, в каких бумагах муж заставлял расписываться жену, под какую каторгу он её подвёл. Уже начинаю мысленно просить вселенную вернуть этого старого козла, и пусть сам отвечает за казнокрадство. Уж я его выведу на чистую воду…

На кухонном столе обнаружилась небольшая корзинка с продуктами, явно собранными на скорую руку, что под эту самую руку и попалось. Яйца, хлеб, сало в газетке, несколько морковин, кулёк с пшеном и небольшая крынка со сливками.

— А это кто-то принёс?

— Да, какой-то дяденька из полиции посмотрел на дом, пока обыскивали, посетовал на бедность и принёс. Они, видать, и не знали, что ты так бедненько жила, я ж думал, что твой муж богатый.

У меня в сознании нет чёткой картины прошлого, даже такой, как если бы я просмотрела сериал про настоящую жизнь несчастной Шурочки. Но стоит какому-то триггеру задеть моё сознание под правильным углом, так в памяти всплывает информация, мысли или картинки из прошлого. Такие яркие, словно я сама присутствовала в прошлом.

Вот и сейчас, на слова Алёши в памяти всплыли огромные золотые часы мужа, и не отечественные, а швейцарские да с бриллиантом. Он был весьма неравнодушен к роскоши. При этом старый пиджак его давно протёрся на локтях, и Шурочка сделала заплатки, про бельё и прочие вещи вообще молчу. Это какая-то маниакальная или показушная экономия на всём…

В голове засвербела настойчиво-навязчивая мысль: «Где-то у Гончарова припрятан клад! Он потому и жил так, чтобы ни у кого подозрений не возникло».

Если он казнокрад и такой жмот по мелочам, то его жадность, как у Скруджа, должна иметь какой-то эмоциональный выхлоп, чтобы любоваться золотом или драгоценностями.

И этот клад точно не нашли, потому что разговор был бы иной.

Обдумываю молча, ребёнку такие тонкости знать опасно. Но как только закончим дело с обедом, а потом и с моими волосами, проведём собственный обыск всего дома. Хуже, если этот гад где-то в столице имеет сейф.

— Шурочка, ты о чём-то задумалась? Я уж третий раз тебя спрашиваю, дров-то принесть?

— А? Ой, прости, задумалась, принеси, тебе не тяжело? Не хватай много, а то слабенький! — опомнилась, когда Лёша уж отчаялся меня дозваться и легонько задел за руку.

— Вот ещё, женские глупости, я — сильный, — надо же, какой, прям цыплёнок трёхнедельный, тощенький, а туда же!

— Будешь, когда недельку тебя покормлю своей стряпнёй. Только вот у нас ничего нет, даже продать нечего, а одёжку нужно, и…

И снова в сознании всплыла картинка, как Шурочка, собираясь в ночную поездку, спрятала драгоценный узелок в своей постели, уж её спальню точно не обыскивали.

Пока Алёша ходил на двор за дровишками, я проверила видение и чуть не прослезилась от счастья. Под тонким матрасом, набитым соломой, притаился узелок. Развязала и нашла немыслимое богатство: четыре рубля серебром и семь медных гривенных. Это большие деньги по местным меркам.

— Сестрица, я дрова-то принёс! Что ещё делать?

— Смотри, у меня есть четыре рубля и семьдесят копеек. Этого, надеюсь, хватит, нам купить новые одежды, хоть бы самые простые.

Алёша с любопытством рассмотрел наше единственное сокровище и утвердительно кивнул.

После ужасного лекарства в животе очень уж неприятные ощущения, и не только от лекарства, голод даёт о себе знать, зажевала краюшку хлеба и начала колдовать с обедом, под пристальным взглядом братца.

Решила слишком не заморачиваться с едой, сейчас главное — скорость, потому очень тонкими кружочками накрошила пару морковин, мелко порубила немного сала для шкварок. И как только огонь в печи занялся, на сковороде в жиру обжарила морковь, слегка посолила и разбила четыре свежих яйца с таким ярким желтком, какого я в жизни не видела. В этом мире самая экологически чистая еда, оно и понятно, никакой химии.

Запах заставил наши животы заурчать ещё громче от нетерпения.

— Ой, вкусно-то как пахнет.

— Чайник закипает, сбегай за дом, там вроде у нас сад был, хоть смородинового листа нарви заварить, всё не пустую воду пить. А я пока в чугунке пшено поставлю вариться, чтобы на завтра осталось, да со сливками и поедим.

Чудо, а не ребёнок. Ещё и договорить не успеваю, а он всё спешит исполнять. Принёс и листья, и целую кружку чёрной, душистой смородины.

— Вот! Столько хватит? Ох, как есть-то хочется.

— Руки мой и садись, накормлю тебя, а потом расчешешь меня, а то, кажется, лягушки с пиявками в волосах притаились. Того и гляди превращусь в водяную ведьму.

— Это было бы забавно! — его моё предположение ничуть не испугало, наоборот, заставило улыбнуться, а как только я пододвинула к нему тарелку с едой, то и вовсе забыть о страшилках.

Как Алёша спешит исполнять поручения, так он и ест. Как голодный котёнок накинулся, только и успела показать ему, как слегка непрожаренные желтки хлебом вымакивать, он тут же всё подчистую съел, и остатками хлеба тарелку обтёр идеальнее, чем если бы помыл.

— Милый, я тебе ещё бы дала еды, но боюсь, плохо станет, мы через часик ещё чай выпьем с хлебом и сливками.

— Хорошо, я такой вкусноты никогда в жизни не ел. Морковка жареная такая, оказывается, вкусная.

— Да, вкусная. Я тебе обещаю, что мы разберёмся со всеми проблемами и станем богатыми, уж на вкусную еду и хорошую одежду у нас денег хватит.

— А ты меня в школу назад не отправишь?

— А зачем? Разве здесь учиться нельзя? В городе, наверное, есть школы?

Лёша пожал плечами и, провожая взглядом каждое морковное колечко из тарелки в мой рот, философски и очень серьёзно ответил:

— Здесь церковно-приходская, из неё только в реальное училище, а чтобы в университет попасть нужны гувернёры или школа-пансион, но там нас плохо учили, только муштра. А я учиться хочу, стать инженером, и зарабатывать много-много, чтобы ты потом ни в чём не нуждалась.

Не выдерживаю, ссыпаю со своей тарелки на его тарелку оставшиеся кружки моркови и шкварки. Они тут же исчезают в вечно голодном худеньком ребёнке. Самый рост у мальчика, а его держали на хлебе и воде. Вздыхаю от неприятных мыслей о местных реалиях, не только Гончаров казнокрад, в школах тоже преступники у власти.

— Тогда и на образование тебе заработаем, — а сама всё настойчивее думаю про клад и документы.

— Эй! Хозяева, есть, кто дома? — громкий голосина прогремел с порога как гром среди ясного неба, мы с Алёшей вздрогнули, глазищи вытаращили и смотрим друг на друга, ворота не заперты, дверь в дом на крючок не закрыта, проходной двор, а мы одни…

Дорогие читатели, поздравляю Вас со Святой Пасхой!

Желаю мира и счастья

— Сейчас выйду! — крикнула и вспомнила про свой ужасный вид, не хуже привидения или русалки восставшей. Если Лёшу такие мелочи не волнуют, то местных обывателей вполне могут не просто волновать, но и чего доброго, обвинить меня чёрт знает в каких смертных грехах, наводнениях, нищете, пожарах, обрушении моста, очень уж я сейчас на средневековую ведьму похожа, только метлу и шляпу…

Быстренько накинула на голову полотенце, замотала, взглянула на кочергу, но брать не решилась. Кажется, что весь город уж знает, что в этом доме хоть шаром покати, ничего нет, да и средь бела дня, кому в голову придёт грабить. Про насилие другого рода мысль промелькнула, когда я увидела очередного «гостя».

— Очнулись, очень хорошо. Вы ж меня знаете, я в управе писарем, захаживал к вам в дом-то.

— Допустим, — с некоторым недоверием отношусь к новоявленному. На писаря он так же похож, как я на балерину Мариинского театра. С такой комплекцией только дровосеком на лесоповале. Тоже мне писарь. Пишет

— Так это с поручениями я к вам-с. Первое, вы, наверное, не знаете, что ваш-то кучер ногу сломал, посему лежит теперь у матери на лечении.

— Мне очень жаль. Что-то ещё? — очень боюсь услышать его ответ, особенно о том, что я должна оплатить ещё и лечение бедолаги.

— Да, коня вашего привёл, он тоже немного пораненный, но там царапина, дёгтем-то обработал и к вам вернул. Но без кучера-то, вам с конём сподручно ли? — ох уж эти простые деревенские мужики, он ещё и подвести не успел к теме, а весь его облик горит коммерческим предложением. Но я тоже не из простых, делаю вид, что ни единым соображением не понимаю «тонкого» намёка.

— Наверное, нет. Я пока понятия не имею, как с хозяйством разбираться самой. Но обещаю подумать об этом завтра.

— Можете продать, вам-то казённый извоз положен, своей кареты у вас тоже больше нет, разбилась, не восстановить. А на казённой таратайке-то вам сподручнее. Я же и кучером могу…

Я чувствую, что он хочет что-то ещё сказать, да не знает как.

— Продать коня? А кому? Он точно наш? Не казённый? — какое-то подозрение в моей душе возникло, но объяснить и понять его суть не смогла.

Мужик вдруг сделал резкий шаг в мою сторону, напугав меня до замирания сердца. Потом огляделся и прошептал решившись:

— Ежели с вас будут что-то требовать, то коня-то первым и уведут. Я бы у вас его купил, прям сейчас-то. Я человек-то порядочный, вдову не ограблю…

«Вдову?»

И тут понимаю, что за всё время, ни разу не подумала о Гончарове, как о своём муже. Ключевое слово «моём», а что, если его найдут…

— Леонида Марковича не нашли? — сама задаю самый неприятный вопрос.

Мужик вообще не понял, с чего это случилась резкая смена темы, мы же вроде как о коне торговались. Завис, посмотрел на меня странно, но спохватился, принял трагически виноватый вид и запричитал:

— Картуз его прибило к берегу, а самого так и нет. Начали уж плотно, не пропуская ни шагу, с лодки, да с берегов, да с баграми и палками прощупываем. Но нет, сказал бы, что как в воду канул, но он и так в воде, так что испарился. Прямо и не знаем, что делать. Вы уж не взыщите с нас, но старейшины города рассорились, уж двадцать лет ваш муж был Предводителем, сколько при нём городовых менялось, а теперь все в замешательстве насчёт дел-то. Ох, что сейчас в управе.

— Говорите прямее, меня в чём-то обвиняют? Вас прислали меня заставить подписать какие-то бумаги?

— Завтра бы вам в управу явиться, если вас не затруднит.

— А зачем? — я уж начала думать, что они начнут мне делать втык и обвинения выставлять. Или допрос чинить, куда муж деньги девал. Неприятное ощущение подкатывает к горлу. Ещё и парламентёр немногословный, каждое слово из него надо вытягивать.

— Решение принять. Вы, оказывается, казначей, и пока вашего мужа не нашли живым или мёртвым, то господа не решились менять предводителя-то, моё дело маленькое. Они, не стесняясь громко рассуждают. Но ежели они там что-то накрутят, то отвечать-то вам, не пропустить бы момент. Вот потому-то я и предлагаю вам, коня-то прям сейчас выкупить. Хорошую деньгу дам. Не обижу, а завтра-то поздно будет! Взыщут!

Его настойчивое предложение продать коня испугало больше, чем слова о нерешительных господах.

— Сколько за коня даёте?

— Пятьдесят рублей, помилуйте, больше нет. Но могу осенью телегу дров ещё привезти. Колотых, — надо же, мысль о том, что он лесоруб оказалась верной, дровишками мужик промышляет, а писарем числится. В памяти колыхнулась мысль, что нашему коню цена рублей семьдесят.

— Или шестьдесят рублей и телегу дров, или пятьдесят и три телеги колотых дров.

— По рукам, барыня, пятьдесят рублей и три телеги. Вот ваши денежки, но не обижайтесь, бога ради, больше нету. И сейчас расписку напишу про дрова, а вы мне напишите про уступку коня, — одно слово — писарь. Тут же из планшетки достал листы бумаги, перо, чернильницу, и мы на маленьком столике «оформили» сделку по всем правилам этого замысловатого мира. Так или иначе, у меня сейчас на руках появились деньги, с какими можно и в столицу уехать, и там попытать счастье.

— Вот и ладно, держите ваши деньги, дрова как просохнут, так и загрузим с горкой. Не переживайте. Но завтра вам в контору, и раз уж мы сговорились, то по секрету шепну, они там очень долго спорили, очень долго…

— О чём?

— О вас, о городе, о казне и о вашем супруге, уж ежели его найдут, хоть бы живым, то вам-то будет проще…

— В чём проще? Хотя я и так понимаю, на меня не навесят городские долги.

Он удовлетворённо кивнул, прям как базарная баба, какая поклялась на исповеди не сплетничать, но не в силах сдержаться.

— Мой вам совет, притворитесь дурочкой, а ещё лучше безграмотной, прям так и говорите, что муж сам бумаги-то подписывал. Они не желают губернатору-то отвечать за растраты, вот вас и подставляют. А Леонид Маркович ежели помер, упокой господи его грешную душу, то на него и пусть все грехи-то. Только жаль, дом ваш отберут, потому-то я коня и поспешил у вас выкупить…

До меня начинает доходить, они решили взвалить все обязанности по городу на меня, в том числе и за казну, и за крушение моста, и ещё бог весть за какие недочёты. Городничий же что-то такое сказал, про скорый визит губернатора. И никому не хочется отвечать за делишки моего мужа…

Они всё повесят на меня.

Была Шурочка рабой мужа, теперь станет крепостной батрачкой у целого города.

Я стану крепостной…

Часом ранее в городской управе.

Первые мужи уезда собрались на непростой разговор. Внезапное исчезновение Гончарова породило в городе массу неприятных слухов.

Самый первый, что Леонид сам спровоцировал падение, чтобы исчезнуть, ни в какую реку он не падал, а сбежал со всей казной из города.

Те горожане, кто помудрее, прекрасно понимают, что такой фигуре, как градоначальник просто так не скрыться и не сбежать. Найти его живого или мёртвого — дело времени. Но беда в том, что его найти куда проще, чем деньги.

Вторые слухи, что он сам убился и жену свою хотел с собой утянуть, так как разорил город до позорного банкротства. И испугался внепланового визита генерал-губернатора. Однако поиски не прекращаются, но с каждым часом надежды тают. После ливней река стала слишком бурной. Даже обломки кареты не найдены, только картуз градоначальника зацепился за ветки куста, но и только. Шурочку спасло платье, что зацепилось за корягу на излучине и не утянуло женщину течением в дальние дали. Видать, ей и ответ держать.

Споры о происшествии нешуточные, надо написать подробный отчёт в столицу и губернатору, а это повлечёт за собой неминуемые проблемы.

Посему Угрюмов, Сумский и Рябовский пытаются вразумить неопытного городничего описать дело, как совершенно несчастный случай, по вине самого кучера, ночью неверно въехал на мост, за то и поплатился…

Но Демид Ефимович настаивает на том, что всё это совершенное разгильдяйство самого Гончарова, уж как он приказал отремонтировать мост, так сам же и поплатился за скупость, три доски набить поверх десяти дыр.

— Вы же видели, тот срам, не мост, а сопли! Удивительно, как он ещё в прошлый паводок не развалился. У вас здесь двадцать лет…

Макаров, пользуясь тем, что назначен городничим совсем недавно, позволил себе хватить лишку, и тут же был бесцеремонно осажен помещиком Угрюмовым:

— Позвольте-с, хоть вы человек новый, два месяца у власти, и могли бы уже воздействовать, как-то включиться в проблемы города, а то только обвинять. Я вообще безвыездно живу в поместье, аж в пятнадцати верстах от города. Мне до столицы ближе на паровозе, нежели по разбитой дороге сюда тащиться, эти дела нам и незаметны вовсе. А как вызвали на происшествие, да ввели в курс дела, так я чуть с сердечным приступом не свалился, это какие дела творил наш Гончаров, пока мы на всё закрывали глаза, — густым басом, как паровоз прогудел Владимир Васильевич Угрюмов. У него железное алиби, какое он только что и озвучил.

— Да вас, собственно, никто и не упрекает, Владимир Васильевич. Однако какой-то контроль должен был быть, я же не счетовод, а отставной офицер, да с опытом следственной работы. Но преступления такого порядка, как казнокрадство, мне неподвластны, однако все бумаги, что мы изъяли в доме и в кабинете нашего предводителя, наводят на трагическую мысль…

Демид Ефимович смягчил тон, прекрасно понимая, что с помещиками надо как-то более мягко, и не настроить всех против себя, иначе следующее назначение на новый пост, может оказаться ещё более ужасным и тоскливым.

— И чего же вы не продолжаете, что ещё более трагического может быть, кроме гибели предводителя, да в самый разгар визитов первых лиц? Ведь через три недели Его Сиятельство наверняка изволят приехать, взглянуть на наш городишко и ужаснуться тоскливости его вида. Уж такого позора не заметит только слепой. Я тоже в поместье живу, и у меня тоже неблизкий путь. Можно сказать, впервые за пять лет летом-то приехал. А зимой-то всё под снегом и не видно… — Николай Петрович Сумский тоже решил откинуть от себя ответственность, как откидывают палочкой гадину, пригревшуюся на жарком песке у дороги.

И только Виктору Ильичу Рябовскому не нашлось что сказать, оттого и сидит молча. К несчастью, его усадьба находится сразу за городом, и он всю разруху видел, но должного внимания не обращал. Да и зачем лезть в дела «государственной» важности, если для этого они каждые три года избирали Гончарова, с него и спрос, хоть с живого, хоть с мёртвого.

— Я вот как думаю, ежели оказалось, что жена Гончарова числится казначейшей, и уж восьмой месяц, судя по бумагам. То пусть и отвечает за себя и за своего мужа. Довели до разорения город, опустошили казну, а кто-то из нас должен ответ держать? Нет уж! Увольте. Я в таком случае вовсе уеду в столицу и там обоснуюсь, пока эта катавасия не закончится, — ещё раз прогудел басом Угрюмов.

— Небольшой счёт в банке есть, надо бы попросить Александру Андреевну подписать платёжные бумаги на оплату довольствия. Вот тут её книга с чеками…

Городничий достал из короба с бумагами серый блокнот и показал, на что Рябовский тут же чуть не крестясь, завопил.

— Нам без казначея вообще никак. Губернатор приедет, назначит другое ответственное лицо, и тогда будем выбирать предводителя, а пока припугните её, что вся ответственность на ней и пусть выходит завтра на свою должность. Пока не нашли Леонида Марковича, живого или мёртвого, его жена за всё в ответе. Нет у нас бумаги, свидетельствующей о смерти Гончарова, значит, нам рано переизбирать новое первое лицо. На том и порешим, — Сумский решил подвести черту под пустыми размышлениями, и для пущей убедительности постучал пальцем по краю стола в осиротевшем кабинете утонувшего предводителя дворянства.

— М-да, город — банкрот. Дожили! Позорище, что о нас подумает Его Сиятельство, — вздохнул Угрюмов теперь уже отстранённым тоном и видом, словно его сие никаким боком не касается. А в уме прикинул, что действительно пора бы перебраться в столицу, чтобы вся эта позорная шумиха улеглась и забылась, но тут вспомнил. — А постойте-ка, что же мы на совет нашего Гордея Матвеевича Сомова не вызвали, он молод, но уже вдовец, человек крепкий, предприимчивый, и его угодья недалеко от усадьбы помещицы Антиповой, вот как только дело всё притихнет, переживём бурю да разбирательства, то предлагаю Сомова-то на должность предводителя и выдвинуть.

— И тогда взыщет он ваши недоимки все, вы ж тоже, не со всех земель налоги в казну платите, да и хитрите по мелочам, Владимир Васильевич. Мы Сомова и не позвали, чтобы он не наломал дров, не зови лихо, пока сидит тихо, — проворчал Рябовский и покосился на городничего, тоже человека нового и доверия не заслуживающего.

— Ой, не надо в моём глазу на брёвна указывать, у того же Сомова рыло уж не в пушку, а щетине, засадил чужое поле под свою свёклу или что там у него, по правую руку от реки. Все вы хороши. Всё, прощайте, не поминайте лихом, завтра отбываю в столицу. Моё дело теперь сторона, — внезапно Угрюмов заговорил очень тихо, и тоже постучал пальцем по столу, призывая товарищей к остаткам совести. Поднялся со скрипучего стула, поправил длинный сюртук, прикрыл белым картузом лысину и был таков.

— Всё, господа, пока лишнего не скумекали, да упрёков не настроили, предлагаю тоже разойтись, оставим всё как есть, пусть жена Гончарова за всё ответ держит. А вы, батенька, отнесите в кабинет казначейский эти бумаги, заприте и не суйте свой нос в городские дела. Сами сказали, что в денежных вопросах не разбираетесь, вот и не лезьте, куда не просят, — назидательным тоном проворчал Рябовский.

Собрание мгновенно рассыпалось, помещики, не мешкая, попрощались и сбежали, оставив Демида Ефимовича в одиночестве. Да с некоторыми подозрениями, о нечестной на руку игре, и не один Гончаров — виновник банкротства, здесь все усилия приложили, недоплачивая налоги в казну. Пришлось отнести бумаги в кабинет, запереть на ключ, а потом решиться на отчаянный шаг и ещё раз навестить Александру Андреевну.

Честно говоря, появилось навязчивое желание увидеть её ещё раз, но лишь для того, чтобы убедиться, что она ожила, и чувствует себя нормально, ничего такого, совершенно ничего.

А перед глазами вдруг возникло испуганное и до невозможности миловидное личико новой градоначальницы.

— И как такая женщина оказалась замужем за чёрствым сухарём? Неисповедимы твои дела, Господи, кому-то с женским полом не везёт по жизни, а кто-то недостойный ухватывает себе уж такой премиленький экземпляр, да в полкопейки не ценит…

Проговорил, запирая всё здание городской управы на замок, да и смутился, самое неподходящее время думать об амурном, да ещё к такой проблемной женщине.

Однако ноги сами привели к изуродованному катастрофой мосту, пришлось осторожно по досочке перебраться на тот берег. Пройти две улицы и замереть в неприятном удивлении.

Перед домом «вдовы» стоит шикарная бричка не кого-нибудь, а самого Сомова первого претендента на значимый и опустевший пост градоначальника. И он вдовец, и если бы не его норов, то и можно было бы назвать весьма приятным с виду, сейчас он к казначейше-то подкатит.

— Тьфу, итить твою налево! Вот ведь принесла нечистая кавалера…

После скоропостижной продажи коня появилось неприятное ощущение, что я совершила нечто предосудительное и непростительное. Продать полезное для хозяйства животное, это великая глупость, да ещё и с такой непростительной скидкой!

Но была бы это корова, ни за что бы не продала. А с лошадьми я вообще не умею обходиться, да и единственная наша карета, судя по всему, разбита. И коню нужно сено…

Уговаривала себя и так и эдак, пока Алёша, закусив губу от чрезмерного погружения в процесс, тщательно прядочку за прядочкой вычёсывал мои волосы. Кое-что пришлось выстригать, но через всего полчаса кропотливых трудов моя голова приобрела человеческий облик.

— Пойдём, на дворе польёшь мне с ковшика, хоть помою, а то от неприятного запаха тины, уже тошнит.

Мы пристроились за домом на лавочке с ведром воды и ковшиком. Под согревающими лучами солнца, братец полил мне на голову, подождал, пока я намылила волосы куском грубого, серого мыла и ещё раз смыл.

— Ну вот! А то точно, как русалка была. А потом баньку протопим. Ох, суета, сейчас бы в лавку сходить за вещами. Да сил нет.

— Ты только что очухалась, завтра и сходим, — как маленький мужичок Алёша кинул ковшик в пустое деревянное ведро и отнёс в баньку, а я ещё раз отжала волосы, наклонившись вперёд, накинула старую простыню на плечи, а потом резко разогнулась, чтобы вся моя мокрая шевелюра рассыпалась по спине, и быстрее сохла.

Вот за этим пикантно-романтичным занятием и застал меня очередной посетитель. У меня дар речи пропал от испуга, потому как когда я наклоняла голову и отжимала волосы, во дворе никого не было, и собачка дрыхла в будке, как и сейчас дрыхнет, не обращая внимание на чужака.

И у «гостя» тоже пропал дар речи, видимо, не был готов увидеть такие интимные процедуры, хотя чего тут такого, я одетая. И даже более того, простынёй прикрыта пышная грудь, разве только длинные, каштановые волосы рассыпаны по плечам, так это не преступление против морали, да в собственном закрытом дворе…

Так и стоим, сверлим друг друга взглядом, я от испуга, он от вожделения (ну мне так показалось).

— Я вроде бы калитку-то закрывала, чем обязана и кто вы?

— Кхм, — незнакомец усердно громко кашлянул в кулак, что стоило бы сделать раньше. Симпатичный, тоже крепкий, как и многие мужчины, кого я уже успела увидеть. Темноволосый, в простой одежде, но добротной, и не сказать, что красавец, но нет в нём ничего отталкивающего и пугающего. — Я это…

Дар речи так и не вернулся?

— Что это? Приехали сообщить, что моего мужа нашли?

Мой вопрос сорвал с него пелену смущения:

— В смысле вашего мужа нашли? Вы мне зубы не заговаривайте, я приехал призвать к совести Гончарова за поломку моста, это ж надо, теперь, чтобы мне попасть с одного своего участка на другой по другую сторону реки, приходится пять вёрст объезду делать, доколе будет продолжаться…

— Ах это! Ну тут я с вами полностью согласна, удивлена, что вы не в курсе событий, и если найдёте или выловите моего мужа из реки, то вот это самое ему и выскажете.

Он на секунду зажмурился, потряс головой, как псы обычно стряхивают воду с шерсти, причём даже звуки похожие издал: «Бр-р-р-р!»

Но стряхнуть с себя наваждение ему не удалось. Так и не понял сути моих слов.

— То есть как выловить? Из какой реки?

— Да из нашей, мост потому и сломан, что наша карета и я, и кучер, и мой муж свалились с него в реку. Теперь городничий мужа-то ищет. А я, выходит, крайняя за все прегрешения осталась.

— Но как же мост, пять вёрст? — пробормотал по инерции, не догоняя за стремительностью событий последних часов.

Закатываю глаза, мужчина на вид вроде симпатичный, но туповатый, потому и дар речи потерял, что хотел начать с ругани, да я его огорошила, да не один раз.

— Что мост? Предлагаете мне самой пойти, взять доски, молоток, гвозди и ремонтировать?

— Ну, так…

— Вот именно! Тут надо с умом, наверное, в городе нет специалиста. Завтра пойду в контору, всё пересчитаю, перепроверю, найду инженера, или хотя бы толкового плотника, если найду деньги на ремонт, то тогда начнём работы. Вас такой ответ устроит?

— А сроки? — какой он настойчивый.

— Всё зависит от денег, но говорят, что казна пустая, посему про сроки ничего сказать не могу.

— Вот я так и знал, снова отговорки! ДОКОЛЕ? — незнакомец снова театрально взревел, словно нерв его на пределе возможного.

Но меня таким рёвом не пронять, мост ему прям сейчас подавай, а раньше кишка тонка была вот так к Гончарову заявиться и потребовать. Потому делаю меланхоличный взгляд и совершенно спокойным голосом вещаю:

— Что поделать. Послушайте, не помню, как вас зовут, я только недавно очнулась, тоже говорят, день в воде провела, мне сейчас не до моста, завтра посмотрим и на мост, и на казну, и вообще на город.

— Гордей Матвеевич Сомов.

— Очень приятно.

— Постойте-ка, я вот не понял один момент! А с какого это рожна вы-то пойдёте в контору управы и начнёте там распоряжаться? Ваш муж был главой, я с этим ещё смирился, но как видно, зря. Но вы-то, барышня, с чего возомнили себя градоначальницей? Был позор и нищета, поди и банкротство, так теперь ещё и баба градоначальницей?

Ну вот и приплыли! До красавчика дошли мои слова.

— Эти вопросы не ко мне! Я себя на эту роль не выдвигала, а меня назначили старейшины, писарь пришёл и сообщил. И мне эти заботы и даром не надо. Хотите стать градоначальником, вперёд и с песней, разбирайтесь со своими коллегами помещиками.

Ленинским жестом показала направление, куда ему следовать.

Как же мне эта перепалка напомнила нашу бытность в СНТ, всегда найдётся какой-то паршивый баран на всё товарищество, и будет мозг чайной ложкой выедать, а как глянешь, у самого забор покосился, на земле сплошные сорняки, да ещё и задолженности по взносам, но ему все должны и обязаны.

— Но я этого так не оставлю!

— Не оставляйте, я на эту должность не напрашивалась, и решение пока неофициальное, так что бегите в управу и…

— Моста нет! Опять вокруг объезжать! Но я разберусь, город спасать надо от таких, как вы! Я вам устрою, покажу и Кузькину мать, и где раки зимуют!

— Спасайте! Бог в помощь! И привет Кузькиной матери с раками! — я уже так устала от этой пустой перепалки, что обрадовалась, когда он решил сбежать, но как назло заявился городничий. И весь сыр-бор начался по новой. Прям производственная планёрка, но в моей ограде. Даже псина проснулась, потянулась, тявкнула для порядка и ушла в конуру, чтобы не видеть и не слышать наши дебаты.

Обновила обложку и аннотацию.

Теперь вот такая у нас Шурочка

Демид Ефимович влетел в калитку и тоже на мгновение замер.

— Вы моего мужа нашли? — этот вопрос я уже задаю десятый раз за несколько часов, сама удивляюсь, словно волнуюсь. Но я вообще не волнуюсь, я хочу, чтобы не меня судили, а истинного виновника. Но городничий, кажется, успел успокоиться и взять себя в руки.

— Нет от поисковой группы никаких вестей. А что, собственно, происходит? — протянул руку Сомову поздороваться, и тому пришлось ответить, но с таким лицом…

— Демид Ефимович, это как это понимать? Гончаров пропал, а вы на его место уже новую главу назначили, да не кого-нибудь, а вот эту молодую, неопытную барышню? — в этот момент они оба посмотрели на меня оценивающе, но с разными критериями. — Кто вас уполномочил? Город в ужасном состоянии, всюду разруха, мост опять же! Позорище!

— Совет старейшин постановил, только что провели экстренное заседание и пока не нашли Гончарова, живого или мёртвого, Александре Андреевне как казначею…

— Твою ж козу за ногу! Она ещё и казначей? Да вы там все белены объелись? Старейшины? А я, по-вашему, кто? Пустое место? Меня спросить не удосужились, ну я вас всех, вы у меня ещё попляшите, генерал-губернатор приедет и разберётся с вами со всеми за самоуправство… Градоначальница, тьфу, баба, а туда же.

— Гордей Матвеевич, от-ста-вить истерику! Разберёмся! Что вы, ей-богу, ещё и слова оскорбительные, за такое я вправе на вас штраф наложить, так, глядишь, и казна пополнится.

— За какое такое?

— За оскорбление нашей градоначальницы! — слишком уверенно объявил городничий и тем вызвал у Сомова приступ неконтролируемого возмущения.

— Да вы, да я, ну вот вы где у меня! Через три месяца выборы, я так не оставлю, губернатор о ваших махинациях всё узнает. Довели город до разрухи.

Громко ругаясь, Гордей выбежал из моего двора и куда-то уехал, видать снова кругом и костеря почём зря и меня, и мост, и моего, так называемого мужа.

— Уф. Я думал он к вам с добрыми намерениями, но его на совет потому и не позвали, что характер очень уж дурной. Однако вас решено оставить на должности, а там уж как губернатор разберётся и прикажет.

— И какие мне эта должность даёт права? Допустим, я захочу этот несчастный мост отремонтировать. И что тогда делать?

Марков пожал плечами и выдал:

— Да ничего, написать прошение, потом ждать, когда выделят деньги, потом найти подрядчика, вы же не собираетесь в самом деле всё это делать? Ваша должность градоначальницы номинальная. Когда всё утрясётся, найдут вашего мужа живым или почившим, оформят соответствующие бумаги, и потом проведут официальное голосование, и выберут Сомова, или Рябовского. А вам только чеки на довольствие выписывать, пока с казной разберёмся, скорее всего, ревизора пришлют. Не будь вы казначеем, то и вовсе не коснулась бы вас эта проблема. Сейчас-то только ваша подпись может быть поставлена на чеках.

— А потом меня посадят за хищение вместо мужа? Вы же были в этом доме? Он нищенский. У Гончарова, в смысле у моего мужа совершенно не было талантов к управлению, но зато была болезненная жадность. Потратить на город копейку, да ему легче удавиться. Так что я отступать не намерена. Если вы меня выбрали, то я собираюсь навести порядок, и начнём с моста, сделаем своими силами.

Бывшие офицеры очень терпеливые, но я своим упрямством кого угодно доведу до раздражения. Чувствую, что городничий исчерпал свой запас вежливости и готов и на меня приказным тоном рявкнуть, как только что на Сомова. Но всё равно, надо отдать ему должное — держится достойно и продолжает внушение:

— Сударыня, ваше положение незавидное, и лучше бы вам его не ухудшать. Право слово, просто дождитесь завершения ситуации, дождёмся губернатора и его решений. Максимум, что смогут с вами сделать власти, если обнаружат растрату или недоимки — отнимут дом. Да, это прискорбно, но вы останетесь свободной, а если сделаете глупость, и начнёте строить из себя Жанну д’Арк, то тогда я вас спасти от проблем не смогу.

Улыбаюсь, не то чтобы игриво, но его рыцарский подход отчего-то стал очень приятным, с томным вздохом соглашаюсь:

— Если дело обстоит так, то ладно. А кто приказал лекарю меня с того света вернуть? Вы?

— Когда вас оживляли, я был на реке, понятия не имею, кто из наших. Но потом по приказу Угрюмова дом обыскали, возможно, он хозяйничал и его приказчик.

— Они меня уже виноватой назначили, и дом отнимут, и под суд отдадут, чтобы и свои махинации скрыть. Украсть казну — это ещё постарается надо, а шельмовать с налогами и пошлинами — вот это запросто. Леонид Маркович особым умом не блистал, потому его и держали на этой должности. Так что мне либо сейчас бежать, либо бороться и наводить порядок, а это я умею.

Боже, как он на меня посмотрел…

Как посмотрел…

— Ох, сударыня, я вас предупредил, в рамках своих полномочий посодействую, но ещё раз подумать призываю.

— Завтра в девять, я буду в конторе. Напомните, где она?

— Через мост, там по досочкам, по улице прямо и на площадь, там увидите. О, женщины! Ладно, пойду, а то вы с мокрой головой, а вечереет, о здоровье надо думать.

— Мне сейчас надо думать о своей шее, чтобы не получить по ней. Надеюсь, завтра увидимся.

Он молча протянул мне связку ключей с деревянным ярлычком, на котором выезжена буква и номер кабинета: «К 3».

Мы расстались, и каждый с неприятным осадком. Из баньки вышел Алёша, он там прятался или в засаде сидел. Но это и правильно, нечего ему при взрослых разговорах присутствовать.

— Я завтра в контору, а тебе дам учебник, будешь заниматься. Потом вместе пройдёмся по лавкам за одеждой.

— А если у нас дом отберут, то мы куда?

— В столицу или в губернский городок, пока не отобрали, значит живём.

Утро третьего или четвёртого дня после крушения выдалось дождливым, а мне на службу. Я пока не слишком хорошо ориентируюсь в датах, не знаю, сколько плавала в реке. Сколько лежала в беспамятстве, а спрашивать Алёшу не хочется, мальчонка и так напуган последними событиями. Да ещё и последняя угроза про выселение на него очень удручающе подействовала. Однако не дом меня волнует пока, а тот факт, что прошло около трёх дней, а о муже ничего не слышно.

С одной стороны это пугает, потому как ответственность теперь за его преступления на мне, а с другой стороны, я всеми фибрами души не желаю видеть эту мерзкую рожу, за то, как он обращался с Шурочкой, и что по его вине Алёша попал в ужасные обстоятельства. В совокупности проступков Гончарова, он тянет на три удара сковородкой по башке, честное слово не сдержусь. Шурочкина ненависть и моя решительность — поистине жгучая смесь.

Так что отсутствие новостей — уже хорошая новость.

В доме обнаружилась переносная печурка, какие я когда-то видела в китайских бытовых видео, они были моей слабостью. И здесь тоже люди не дураки, маленькая железная печь с одним прогаром, в неё большие дрова не помещаются, но маленькие щепки на ура.

Лёша быстро настрогал полешко, кору и ветки. Разожгли на дворе под навесом и приготовили простенький завтрак: запеканку из пшеничной каши и пары яиц. Согрели в маленьком самоваре кипяток, и показалось, что жизни не так ужасна, какой пытается казаться.

— Вот тебе книга, десять страниц прочитать, и половину одной страницы переписать. На выбор, что понравится.

— Всего десять?

— Да, хоть всю книгу читай. Я только рада буду. Ну всё, побегу. Пока дождь закончился, надо проверить, как там наши дела. А ты калитку запри, и в доме закройся на крючок. Я крикну и откроешь. А чужим вообще не отзывайся, будто в доме никого нет.

— Хорошо!

Выбрала самое приличное из двух платьев, какими уже давно пора полы мыть, а не носить. Накинула на плечи огромнейшую чёрную, цыганскую шаль с розами, собрала волосы в пучок, но даже так, я выгляжу вполне себе симпатично.

— Красота страшная сила. Странно, что муж Шурочки на её прелести не купился, — шепчу, рассматривая себя в зеркальце перед выходом. А в сознании всплыла одна весьма позорная мысль. Он не импотент, по его понятиям от женщин одни неприятности, и самая большая из них — дети.

— Бе-е-е, какой редкостный придурок!

Появилась ещё одна весьма категоричная причина желать дураку смерти, Алёшу он не потерпит, так или иначе, снова попытается сослать куда-то, но в ещё более худшее место, и сделает это обязательно, если объявится.

Вышла за ограду, и Алёша закрыл за мной. Не сразу сориентировалась, куда идти и где мост, интуитивно повернула направо и выбирая места посуше пошла в контору, попутно рассматривая свои новые «владения». Да уж, владения…

Город поразил меня своим ущербным видом, стоило только выйти за собственные ворота.

Вот какая нищета и голяк в доме градоначальника, такое же запущение и во всём городе.

Одно радует, что в этом мире нет нашей упаковочной промышленности, а то бы ещё фантиков валялось повсюду. Но иду по мокрой дороге, выбирая места посуше, оглядываю дворы, руки чешутся и хозяевам дюлей дать хворостиной, и порядок заставить навести.

Повсюду конский навоз, да и коровы отметились. Дрова кому-то привезли ещё по осени, уж сожгли давно, а перед домом так и оставили мусор, остатки коры, щепки. Травы некошеной по улице столько, что введи я только за неё штраф — казна бы озолотилась. Ладно травы, а то всё крапива.

И это я только по своей стороне прошлась, а вот и мост…

— Мама дорогая! Это мост? Да он и до крушения был немногим лучше, чем теперь. Только за это Гончарова надо было в тюрьму, а ещё лучше топор с молотком в руки и заставить самого ремонтировать.

С великой осторожностью, по кинутым досочкам, держась за мокрые остатки перил, перебралась через «переправу» и пошла инспектировать дальше.

Всё так же навоз, всё так же трава и крапива, серость, но есть остатки мостовой. В центре показались даже несколько кирпичных домиков, когда-то оштукатуренных и покрашенных в яркие цвета, но теперь всё блёклое, потрескавшееся, как в самой ужасной картине на постсоветском пространстве, в самых нищих деревеньках, куда не доезжают губернские ревизоры.

И вторым по значимости «памятником» грандиозного разгильдяйства я назначила огромную лужу в центре главной площади. Такую огромную, что её можно было бы принять за озеро, но увы, это обыкновенная яма, которую годами не удосужились засыпать и замостить. Зато местные утки и гуси довольные. Устроили себе шумный курорт, удивляюсь, как от птичьего крика у служащих управы глаз не дёргается или этот бардак раздражает только меня?

Огляделась ещё раз, на улицах почти никого. Встретила одну тётку с полными вёдрами на коромысле, поздоровались и разошлись.

Полные вёдра — к деньгам и удаче.

А вот недовольное лицо горожанки — к проблемам. Гончарова здесь не любят, и с чего бы им доверять мне.

Контору сразу увидела, рядом стоят на привязи конь. Какой-то мужик вышел, тихо матерясь и не заметив меня, ушёл по улице в другую сторону. Какое-то разрешение, видать, не может получить который день. Кроме обустройства города, ещё и административная часть не настроена.

— Да уж! Работы в этом городе столько, что на десятерых хватит.

Ещё раз осмотрелась и прошла по тёмному коридору отыскивать свой кабинет.

Открыла ключом, вдохнула запах старых бумаг, сырости и тоски.

— Ну-с! Посмотрим, какое наследство нам оставил Леонид Маркович, и что ещё не успели умыкнуть из документов старейшины.

Первое, что я увидела на стене — табличка «г. КУЛЕБЯКИН». Видимо, кто-то забыл на въезде прибить вывеску, но название очень забавное.

— Может быть здесь пекут знатные кулебяки? Надо бы расспросить. Чем вообще народ промышляет, за счёт чего живут, а то может, и дела никакого нет, потому и бедность, — переставила табличку на небольшую тумбу и открыла короб с документами.

За свою долгую бытность председателем СНТ «Одуванчик», я трижды проходила обучение на курсах управленцев. И бухгалтерию на простом уровне знаю, так что делопроизводство не должно бы меня ни удивить, ни напугать.

И даже примерно догадываюсь, что нужно искать.

Если Гончаров казну обворовывал, то просто так деньги взять не мог, это точно. Он жадный, но не идиот. Хотя может быть потому и жадный, что идиот.

Вздыхаю, не определилась пока о чём молить Бога, чтобы этого дурня нашли и он отвечал по всей строгости закона, или лучше уж без него, потому как я не Шурочка, терпеть не буду, и совсем не хочется оставаться женой негодяя.

Молитвы пока решила отложить, надо проверить хозяйство и потом определиться. Сразу наметила план работы с документами.

Сначала просмотреть все статьи доходов. С чего наша казна пополняется. Потом проверить все накладные, и счета на разные работы.

Вот тот же мост, это же золотое дно.

Каждый год из бюджета выделять средства на его ремонт, денежки забирать, а ремонт проводить тремя досками и силами своего же кучера. Рабочая схема для многих прохиндеев. Ровно такая же была у нашего соседа по СНТ, его мостом мы пользовались, для проезда в своё товарищество. А потом я написала заявку, выбила в областном бюджете средства на ремонт переправы и прикрыла кормушку главе поселкового совета, ух, как он меня возненавидел да помер, не доведя конфронтацию до абсурда.

Миры разные, а схемы всё те же.

Через час разбирательств я нашла все подтверждения своим гипотезам. И не только мост. У нас в городе, оказывается, выкопаны ещё пять несуществующих колодцев. Потому что накладные на использование казённых денег есть, а подрядных документов нет, хоть бы один, хоть бы записочка какая. Выделяются какие-то средства на поддержание в порядке улиц, и на ту же самую лужу в центре площади средства списывались, а ни одной телеги со щебнем не куплено, даже на масло и керосин для фонарей накладные есть, ну это святое — украсть и продать.

Это не город — а золотое дно.

Проверила все бумаги, благо их не так много, разложила на столе по датам и сделала неутешительный вывод:

— У Гончарова точно есть клад. И если он спрятал деньги в доме, то непременно вернётся, если живой. И как же со всем этим безобразием разбираться?

Потом проверила, с чего наши горожане налоги в казну платят. И здесь типичная схема, шитая белыми нитками. Земельные участки указаны меньше, я пока этого не могу доказать, но на карте видно, что угодья того же Сомова, только по левую сторону реки, а он вчера заявился требовать мост, потому как к ЕГО территориям на другом берегу теперь приходится добираться в объезд.

— С этими тонкостями тоже придётся очень подробно разбираться. И, в конце концов, нажить себе врагов.

Вот теперь я всерьёз задумалась над словами городничего, а надо ли мне всё это? Одна против устоев целого города. Если бы люди были приучены к чистоте и порядку, то сами бы косили траву, и навоз убирали с дороги. И свои дома бы хоть немного в порядок привели. Не верится, что все прям настолько нищие. Или тоже исповедуют принципы Гончарова, у всех деньги есть, но они этого не показывают специально, чтобы не платить лишние налоги.

Дорогие друзья, не забывайте поддержать книгу, нажав |нравится|

Гуси-лебеди ждут 💝 чтобы скорее рассказать вам секрет лужи на центральной площади) города.

В коридоре послышались гулкие шаги, словно кто-то строевым шагом по плацу марширует. Здесь и гадать не нужно, Демид Ефимович собственной персоной.

Я как раз хотела найти кого-то, чтобы подсказали, как правильно заполнять чеки на выплаты довольствия. К счастью, нашла ведомость за прошлый месяц, и с подписями, и с суммами, какие выдаются на руки, уже просчитала общую сумму, но портить платёжное поручение постеснялась.

— Добрый день, Александра Андреевна! Вы уже на месте? Ну-с, как у вас дела, разобрались с бумагами? — городничий вошёл, как к себе домой, поздоровался и сел на стул, вытянув одну ногу, у него это протез или просто колено не гнётся?

Забыв о тактичности, уставилась на его ногу и не сразу поздоровалась в ответ. Но тут же смутилась, улыбнулась, поздоровалась и сделала вид, что зависаю из-за изобилия данных.

— Ох, от разбирательств голова кругом. Но мне очень многое стало понятно. Нашла дыры в казне. Доказать будет легко. И я если и фигурировала в делах, то только как перьевая ручка, решение выделять средства на несуществующие проекты принимал сам Гончаров. Например, тот же мост, ежегодно ремонтируется, но тремя гвоздями, а выделялось весьма существенная сумма.

— Вы поразительная женщина, надо же. Вы где-то учились счетоводству?

— Можно и так сказать. Бумаги — это улики, и они подтверждают мою невиновность. И посему, очень бы не хотелось, чтобы кто-то посторонний эти бумаги посмел забрать, спрятать и уничтожить. Вы понимаете, о чём я?

Он всё понимает, только выглядит немного озадаченным. Я, кажется, основательно сбила его компас, прям видно, как от непростых размышлений у мужчины вскипает мозг, но надо отдать должное, он воздержался от комментариев в адрес сложившейся картины, да какая уж картина. Это триллер, мои слова про многострадальный мост и схему воровства слишком уж очевидные. И самое неприятное для нашего городничего то, что он не силён в экономических преступлениях, а теперь, когда они вскрылись, тень преступлений падает и на него. Помещики ясно выразились, что более трёх месяцев — достаточный срок, чтобы заметить вопиющие нарушения. Макарова оправдала бы только слепота, но он хромой, а не слепой.

Шумно выдохнул и решился встать на мою сторону, другого варианта у него и нет.

— Могу забрать эти бумаги к себе в сейф, но…

— Вы же сами сказали, что губернатор пришлёт ревизора, это даже к гадалке не ходи, так и будет. И тогда я смогу аргументированно доказать…

Он едва заметно покачал головой, чтобы я даже не продолжала свои иллюзорные прожекты. Скорее даже наивные, доказать что-то ещё нужно постараться. Замолкаю и слушаю:

— Знаете, есть ведь и другой способ, вашего мужа пока так и не нашли, подождём ещё день, другой. Потом объявим его погибшим…

Показалось, что я поняла ход его мыслей. Но они в корне противоречат моим планам:

— Вы думаете, что назначение Сомова спасёт меня от проблем? Город так и зачахнет, а я, между прочим, не только вижу дыры в бюджете, но и способы, как всё здесь привести в порядок. А может быть, и начать зарабатывать.

Он с таким видом покачал головой, словно я самая нерадивая или самая непробиваемая ученица в классе, а он уже отчаялся в который раз объяснять мне урок.

— В этом городе нет никаких предприятий, какие могли хоть как-то пополнять бюджет. Наши помещики приезжают сюда как на дачу, особо не развивая сельское хозяйство. Люди зарабатывают на дровах, воруя лес, и на сенокосе. Да уезжая на заработки, кто куда: на верфи, на заводы в столицу, или старших дочерей отдавая в прислугу. Это самая нищая провинция. Смиритесь, мы банкроты. Дачники.

Вздыхаю, с некоторой долей артистического разочарования в жизни, чтобы не выпадать из роли провинциальной жены предводителя дворянства, а то слишком рьяно показала свои навыки делопроизводства и счетоводства, а это нехорошо.

— Хорошо, отложим этот разговор. Ваши установки и на меня начинают действовать удручающе. Лучше помогите мне заполнить платёжный документ, если знаете как, и я рассчитаю сегодня всех бюджетных работников.

— Могу проводить вас в банк, там и заполните под чутким руководством клерка.

— Отлично. Тогда вот эти документы на вас, головой отвечаете за них, это улики! Понятно? — говорю строго, ещё и пальцем для острастки пару раз торкнула в бумаги, снова забыв, что я юная, несчастная барышня в стеснённых обстоятельствах.

— Так точно, госпожа градоначальница! — он неспешно встал, и я окончательно убедилась, что нога его не гнётся. Бедненький, но послушный, это пока деньги ждёт, а получит, посмотрим, как заговорит. Ещё брыкаться начнёт, но у меня богатый опыт прижимать гонор, подумала и мило улыбнулась, чтобы он не заподозрил меня в кровожадных планах, по его порабощению.

Собрала обратно в коробку документы-улики и пододвинула к его высокоблагородию.

А себе оставила ведомости, бланки платёжных поручений, карту города. А загадочные суммы, какие Гончаров выписывал на ремонт моста, на колодцы и прочие расходы, я себе переписала на листок, чтобы понимать, какие примерно суммы утрачены.

Про то, что у мужа есть клад, молчу, это совершенно лишняя информация для ушей городничего. Если с Алёшей отыщем «волшебный горшок» с золотом, то можно будет все проекты сделать и тем самым избежать наказания за растраты.

В этой серии есть много других замечательных историй пока ждёте очередную главу, загляните Бытовое фэнтези. Отдельные книги https://author.today/work/series/43676

Собрались и неспешно отправились в банк, выписывать деньги на жалование бюджетникам.

Если бы я явилась в банк одна, то пришлось бы очень долго доказывать, кто я и по какому праву заявилась. Муж Шурочку заставлял только подписи ставить.

Макаров пояснил скучающему клерку, что я теперь исполняю обязанности градоначальницы, тот оживился и помог мне заполнить все данные, как должно. И самое приятное, что мне тоже полагается целых пятнадцать рублей жалования как казначею. Жизнь начинает играть новыми красками. А вот сорок семь рублей на имя Гончарова пришлось пока не учитывать. Всплывёт — рассчитаю, а то и удержу за растраты казны.

Подпись Шурочки скопировала как на старой ведомости, красивый почерк легко подделала, но если бы кто-то пригляделся, сразу бы понял, что я ненастоящая. Но всем так хочется скорее получить своё жалование, что никто на такие мелочи внимание не обратил.

Чинно, очень медленно клерк отсчитал мне положенную сумму, и я, наконец, сообразила. Почему городничий со мной пришёл в банк.

Охраняет.

— А в городе криминальная обстановка какая?

— Только если по пьяни хулиганят, а в целом народ смиренный, — ответил Макаров, забрал свои семьдесят два рубля и улыбнулся.

— Ваша жена сегодня обрадуется, жалование, праздник, наверное, устроите?

— У меня нет жены. Я до недавнего момента нёс службу в гарнизоне на границе, получил ранение, лечился в госпитале и теперь назначен сюда для несения службы, — признался, но сам же и смутился, и чтобы не продолжать откровения, сменил тему. — Предлагаю, чтобы вам не ждать людей за жалованием, пройдёмся и разнесём, здесь недалеко. Почта, лазарет, своим людям, я сам отдам, когда они вернутся с поисков вашего мужа. А ещё начальнику ямской заставы, и смотрителю.

— Смотрителю чего, а то должность есть, а сути не понимаю?

— Это должность что-то вроде мирового судьи, решают спорные вопросы. До настоящего суда наш город не дорос.

— Хорошо, прогуляемся, надо всё проверить и ещё раз посмотреть на обстановку в городе. А лавки здесь есть? — спрашиваю, как бы между прочим и тут же понимаю, что попалась на крючок «следователя».

— Вы словно приезжая, вообще ничего не знаете? Как-то всё это наводит на нехорошие размышления. Или вы сильно головой ударились?

— Головой да, ударилась, не сказать чтобы сильно, но приятного мало. А вообще, вы зря на меня смотрите, как на подозрительную личность. Я при муже была как рабыня, особо из дома и не отлучалась. Так что почти ничего и не знаю.

Макаров очень долго и внимательно посмотрел на меня и вздохнул, с ехидной улыбкой.

— Ну и поделом ему, надеюсь, не всплывёт. Такой пакостный… Но это, между нами.

— Могила, пытать будут, не скажу. И я надеюсь, что он не всплывёт. Потому что если всплывёт, то сама не сдержусь и приложу ему сковородкой за все пакости, какие он творил, причём по злому умыслу.

Городничий хмыкнул, у нас с ним какие-то очень доверительные отношения строятся, а ведь он на моей стороне, только если я не нарушаю закон. А если нарушу, то он станет моим первым врагом.

Пришлось замолчать, чтобы не сказать лишнего. Идём прогулочным шагом сначала в лазарет, потом заглянули на пожарную каланчу, встретили смотрителя ямской заставы, зашли на почту, обрадовали жалованием усатого почтальона. И он мне тут же протянул внушительную пачку корреспонденции: газеты, письма.

— Это всё на имя градоначальника, только что привезли, раз вы пока за него, то вам и отдам. А вот это срочное, что-то личное…

И на пачку легло серое, невыразительное письмо с большой маркой и пометкой «Срочно», вчиталась в обратный адрес и чуть не подурнело.

«Мужской лицей начальных классов».

Отложила газеты и деловые письма, тут же вскрыла конверт и едва не упала:

— Боже мой, он сбежал! Алёша сбежал из пансиона, и они его ищут. Точно, у него ни документов, ничего не было с собой. Я ведь даже не расспросила его о мытарствах.

— Позвольте?

Протягиваю городничему довольно суровое письмо, наставники явно не чувствуют себя виноватыми. Довели ребёнка, не могли раньше написать.

А может быть, и писали, да подлец муж выкидывал письма…

— Скажите, а такие письма ещё раньше были? — уточняю у почтмейстера.

— Да, это третье, у меня всё записано, они ж с пометкой, я такие письма должен отдать и отчитаться.

— Долг за обучение, пятьдесят рублей, это неприятно, — Демид Ефимович прочитал чуть более внимательно.

Для него это неприятно, а для меня катастрофа вселенского масштаба. Очередная чёрная дыра.

— Да, но они мне ответят, за то, что подвергли ребёнка опасности, и за то, что они его не привезли, и не передали из рук в руки, — тут же понимаю, что, скорее всего, Гончаров им ответил, что делами ребёнка не интересуется, и предложил поступать по собственному усмотрению, вот они и поступили, довели мальчика до состояния отчаянья. — Ох, если найдёте этого гада, я его сама утоплю, честное слово. Это всё он. Не мог сказать, что мальчика исключают, ведь обещал платить. Гад.

Не имея больше приличных слов, я резко распахнула дверь и вышла на улицу остыть. Злость захлёстывает, словно горячая волна: в висках стучит, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Холодный воздух слегка отрезвил, но буря внутри всё ещё не утихала.

Ладно бы ситуация касалась меня, в смысле, настоящей Шурочки. Она, по крайней мере, взрослая. Но выкинуть ребёнка, просто взять и выкинуть. И даже слова не сказать сестре о плачевном положении брата.

Прям трясёт всю…

— Александра Андреевна, мне очень жаль, что так получилось. Уверен, что дело как-то можно разрешить, — Демид Ефимович тоже вышел и с таким видом, будто это он виноват в ужасной ситуации. Так, всегда бывает с порядочными людьми, они несут ответственность и за себя, и за окружающих, не то, что подлец Гончаров.

Всхлипнула, проявив неуместную слабость, словно пытаюсь свою беду переложить на его плечи:

— Они не отдадут документы Алёши без уплаты долга, и мне самой придётся поехать и разбираться. Эта сумма непосильная сейчас для нас. Думаю, что там на самом деле намного меньше, они поступили так же, как поступал Гончаров. Решили нажиться…

— У меня есть хороший знакомый по этой части, он живёт и служит недалеко от этого пансиона, напишу ему письмо с просьбой разобраться. Вы главное не отчаивайтесь.

Он всё же взял на себя часть моих горестей, но это как мёртвому лейкопластырь. Нас уже ничего спасёт…

— Осмотритесь, оглянитесь. Ситуация отчаянная сама по себе. На следующий месяц платить жалование денег нет. Шатдаун у нас, батенька, экономический кризис местечкового характера. И мне придётся отдать узурпаторам из школы последние деньги, что получила за коня, а потом сложить зубы на полку, ибо они нам больше не понадобятся.

Сгоряча махнула рукой и зашагала в сторону дома, прекрасно понимая, что слегка переоценила свои возможности.

В этой серии есть много других замечательных историй пока ждёте очередную главу, загляните Бытовое фэнтези. Отдельные книги https://author.today/work/series/43676

Из-за очередного расстройства иду, не разбирая дороги, всхлипываю, потому что отдать за документы Алёши пятьдесят рублей — это обречь себя на очень большие неприятности.

Не заметила, как оказалась около злополучного моста и обнаружила небольшое собрание местных мужиков. Стоят, спорят, ругаются, руками машут, не иначе — производственное совещание на выезде.

Ох, как мне не хочется попадать им под горячую руку.

И городничего нет заступиться. И пешком обходить пять вёрст по другому мосту — сомнительное удовольствие.

— Александра батьковна, мы тут по поводу моста спорим! — меня обнаружили, но какое счастье, что обратились без агрессии.

— Андреевна я, добрый день. Но не такой он и добрый, — вздыхаю, проблемы брата так и не отпустили давящее чувство в груди. — Мост требует рук, желания и хотя бы двухсот досок и нескольких брёвен. У меня на это денег нет… Пожертвовать никто не может или не хочет, помещики сказали, что их дело сторона, а казна пустая.

Произношу на выдохе самое пошлое оправдание, надо было ещё добавить: «Денег нет, но вы держитесь!»

— Так это всё понятно. Ежели с каждого двора по три доски, да по бревну…

Начал развивать мысль самый крепкий мужик, в довольно приличной одежде, и таратайка у него новенькая, видать, достало его отсутствие моста основательно. Правильно, кому мешает, тот и исправляет.

— Если решитесь да сделаете, то я все бумаги подпишу и буду вам очень признательна. Давно пора заняться самоуправлением, потому как…

В этот момент в сознании «вспыхнула красная лампа», замолчать, пока не устроила коммунизм. За казну меня не так сильно накажут, как за провокацию классового конфликта, а он прям налицо, верхи не хотят. Низам надоело терпеть.

— То есть, вы нам добро даёте? А то ваш муж-то всё говорил, что губерния не даёт разрешение на полноценный ремонт, мол не такие мы важные, поважнее дела есть, железная дорога, да завод какой-то…

— Это мы для них не важные, а для себя мы на первом месте. Только у меня одна просьба, сделать всё не тяп-ляп, а под руководством нормального плотника, который понимал бы устройство моста.

— Есть такой, если разрешение будет, то он согласится.

Слово «разрешение» должно было меня насторожить. И упоминание губернии, тоже должно было заставить задуматься. Но я была в таком расстроенном состоянии из-за письма про Алёшу, что не заметила опасности. Посчитав ремонт согласованным, ведь Гончаров регулярно выделял деньги, значит, разрешение на ремонт есть?

На ремонт, но не на реконструкцию. Дурная моя голова в этот момент ничего такого не заподозрила, и я произнесла те самые слова, что в скором времени могут мне стоить очень дорого:

— Я сама вам выдам разрешение на ремонт, прямо сейчас напишу постановление. И очень надеюсь, что вы не будете с меня требовать деньги за труды и материалы. Потому что их правда нет.

— Вы только дайте дозволение, и мы завтра же начнём. А к концу недели мост станет как новенький. Мы уж истосковались по нормальной переправе, сколько это можно терпеть…

— Делайте… Я завтра утром в контору вернусь и сделаю вам постановление, но найдутся ли доски? А хотя знаете, можно сделать так: кто доски и посильный вклад внёс — тот ездит даром. А кто не внёс, тот будет за месяц платить взнос от полтинника до рубля, и это будет касаться даже таких людей, как Сомов. Как вам идея?

Мужики вдруг рассмеялись.

— Затейница вы, Александра Андреевна, за такую мзду они всё сами притащат, а у кого нет, работать прибегут. А пропишите это в городском указе, и посмотрим, вдруг да сработает.

— Простите, а как вас зовут?

— Колесов Митрофан Степанович, я как раз у Сомова-то управляющем служу. Думаю, что он от нашего самоуправства рассвирепеет, но материалы выделит, это он с виду такой ерепенистый, а так-то мужик нормальный, ему сей мост первее всех нужен.

— Вот и отлично. Тогда завтра жду вас в девять утра в конторе. Составим и приказ, и разрешение оформлю.

— Договорились.

Мужики расступились, позволяя мне пройти, через мост перешла, осторожно наступая на доски и спиной чувствуя, как они следят за каждым моим шагом. Видимо, не красота моей фигуры завлекает, а страх, что низвергнусь снова. Но я прошла, выверяя каждый шаг и крепко держась за остатки перил.

Когда моя нога ступила с хлипкой переправы на твёрдую землю, на том берегу выдохнули.

Оно и понятно, не только за себя, но и за своих близких переживают, мостом-то все пользуются. Но мост мостом, а у меня сейчас разговор предстоит поважнее всех городских дел.

Добежала до своего дома, постучала в калитку, и Алёша через несколько минут открыл.

— Здесь какой-то дядька приезжал, про мост спрашивал, я сказал, что ты в конторе. Чай согрел, может хлебушек с яичком пожарить?

— Да, сейчас, милый мой, пожарим. Только ты мне вот что расскажи, как сбежал со школы? Где документы и почему тебя отпустили. Или нет, не так, просто расскажи, что произошло, вообще всё и по порядку.

На огромных испуганных глазах Алёши заблестели крупные слезинки, губы затряслись, и он всхлипнул.

— Я с зимы отстранён от учёбы, меня в помощники кочегара поставили, а тот пьёт, воли не даёт, всю работу на меня свалил, ещё и бил…

— Твою ж… И сколько ты так трудился? — сгребаю его в охапку, прижимаю и целую в макушку, чтобы показать, что не злюсь.

— Четвёртый месяц пошёл. Не было силушки. Потому и сбежал. Надо мной ещё мальчики издеваться начали…

— Ну я им дам. Ты даром батрачил, а они ещё за документы пятьдесят рублей требуют? И даже никаких извинений, подлецы, какие.

От жуткой несправедливости у меня просто всё внутри вскипело. Будь эта школа поблизости, разнесла бы там всё в пух и прах. Надо городничему рассказать эти подробности, что мальчик отработал сполна, и ещё законы посмотреть о детском труде. Это не школа, а концлагерь.

С великим трудом остыла, чтобы не накручивать себя.

— Но ты меня назад не отправишь?

— Нет, конечно! Давай чай пить и хлеб в яйце жарить, а потом покажешь мне, что успел прочитать и написать, — мы вошли в дом, и я ощутила, что совсем скоро нас ждут новые проблемы. Если муж погиб, у него же есть родня. Причём близкая, мамаша и то ли сестра, то ли братец какой-то юродивый. Они ведь непременно нагрянут на похороны, рано или поздно тело найдут, это не море, а река…

— Слушай меня внимательно, Алёша, не хотела тебе говорить, чтобы не смущать. Но я чувствую, что Гончаров в доме спрятал клад, не мог он просто так казнокрадством заниматься и ничего не припрятать. Мы сейчас перекусим и должны всё перерыть, от погреба до чердака. Пока его родственники не нагрянули. Смекаешь?

— М, да. Но дом-то огромный, а мы даже не знаем, что искать.

— Придётся всё-всё прошерстить. Тут уж никуда не деться. Иначе деньги присвоит кто-то другой. А растрату козны припишут мне.

— Если что-то есть, то найдём!

— И я так думаю. Только никому ничего не говори.

— Могила, я не маленький болтать.

— Да уж, если бы я не надавила на тебя с пристрастием, то и не узнала бы про побег и про твои страдания. Маленький партизан, я твоя самая близкая душа, пожалуйста, больше никаких тайн между нами, хорошо? Но я очень рада, что ты вернулся.

— А я-то, как рад. Тогда ещё кое в чём признаюсь, я не сдержался и уже поел разок.

Смеюсь и снова приобнимаю его за тощие, но крепенькие плечики.

— И молодец, набирай силушку, она тебе в жизни понадобится.

После обеда мы с Алёшей начали методично, как два бывалых взломщика, проверять весь дом, от подпола до чердака. В подполе, кстати, обнаружилась небольшая кадка с квашеной капустой, а внутри ещё сюрприз в виде солёных огурцов. Нам завтра щи можно сварить или рассольник, не тот клад, что искали, но всё равно приятно.

Дегустируя капусту, я вдруг осознала, что Шурочка — городская барышня, штопать и шить умела отлично, а вот к огородным делам и засолкам у неё вообще не было ни способностей, ни навыков. А ведь огород небольшой есть, но там бурьян. Этот бочонок сделан кем-то профессионально, скорее всего, куплен на щи, да забыт. Или нет, у мужа от капусты несварение, надо было Шурочке его капустой и пичкать, глядишь, присмирел бы.

Больше в подпол мы не спускались, не нашлось даже признаков, что кто-то мог там что-то закопать. Проверили все комнаты, полы, стены, отодвигали и переворачивали всю мебель, какую только могли перевернуть.

Стоя в небольшом квадратном коридоре, и прикидывая, где ещё поискать, смотрю на внушительный старинный шкаф, какой сами не сдвинем с места, даже если очень постараемся.

— Думаю, что он бы тоже не стал двигать огромный шкаф, чтобы что-то спрятать. Главное правило клада, знаешь какое?

— Не-е-е-ет…

Алёша проникся процессом и как я загадочным шёпотом его спросила, так он очень тихо ответил, боясь, что нас кто-то может подслушать.

Наклоняюсь и шепчу ему ещё тише:

— Клад должен быть незаметным, на то он и клад. Но в случае опасности его должно быть легко забрать. За какие-то секунды. В случае пожара или наводнения.

— А-а-а-а-а! Я об этом не подумал. Но тогда баня не в счёт. Бани всегда горят, и там сыро. На чердаке тоже вряд ли, ты же видела, какая старая лестница ведёт на чердак, даже я боюсь на неё взбираться. А раз там все перекладины целые, то и твой муж не поднимался.

Мы перешли в третью комнату и на четвереньках ползаем по полу, проверяя половицы, заодно рассуждая о теории и практике кладоискательства.

— Хм, молодой человек, да вы просто талант, и ведь не поспоришь, логика железная. Надо напоследок ещё раз перевернуть его спальню, и проверить все половицы, и, возможно, книги. Но он Шурочке, ну то есть мне не запрещал книги брать, значит, в книгах точно ничего нет.

Я чуть было не спалилась на элементарном. Назвала себя в третьем лице. Хорошо, что мы в этот момент двигали очередной комод с древним тряпьём в одной из старых комнат, где давно никто и не жил. Да и тряпьё всё только для половых тряпок годное.

— Ничего, Шурочка, а может быть, и не было у него клада?

— Может, и не было. Часы были швейцарские, с маленьким бриллиантом в центре крышки. Возможно, это единственное богатство. Но куда-то же этот прощелыга деньги девал.

— Родственникам? Ой, а может, полюбовницам?

— Эй! Молодой человек, откуда вы такие слова знаете? Да и откуда у такого противного мужика полюбовница? Ты же его видел…

Алёша смутился, вздохнул и выдал очередной аргумент, с которым я и поспорить не смогла бы:

— За деньги и с уродом стерпится, ты же жила с ним…

— Фу, гадость! Не продолжай. Ты ещё слишком маленький, но, к сожалению, и такой вариант вполне мог быть. Вот сволочь, даже клада нормального сделать не удосужился, у всех нормальных казнокрадов десятки золотых часов, золотые унитазы, денег по всем подушкам… Ой, точно! Подушки. В его спальне на диване есть подушка, пошли выпотрошим её.

Это была последняя идея, где мог бы притаиться клад.

Старая небольшая подушечка с вышитой крестиком наволочкой, затёртая до невозможности, тоже оказалась пустой.

— Пусто! Надо отдать этому прохиндею должное. Он спрятал деньги где-то в другом месте.

Стою в центре комнаты, руки в боки, взмыленная от непосильного труда, мы не просто так всё двигали, но и подмели полы, да паутины смахнули. Навели относительную чистоту в довольно пустом доме, но и только.

Никаких идей не осталось.

Он, наверное, реально не такой и дурак, прекрасно понимал, что в любой момент к нему могли бы прийти с обыском после ревизии и изъять всё. Как и сказал городничий, пока единственная ценность, это дом.

В этой серии есть много других замечательных историй пока ждёте очередную главу, загляните Бытовое фэнтези. Отдельные книги https://author.today/work/series/43676

Поиски не увенчались успехом, почему-то у меня было предчувствие, что этот прощелыга деньги куда-то переправляет и Алёша в чём-то прав. Придётся просить городничего искать и дело открывать, а пока у нас своих дел хватает:

— Пора баньку подтопить. Завтра утром вместе пойдём в контору. Немного позанимаемся делами, а потом на рынок, надо купить хоть одно приличное платье. А то, как цыганка в этой чёрной шали. И тебе одежду.

— А я думал, ты траурное надела.

— Ну и пусть так все думают. Что-то я уже проголодалась, пока кладоискательством занимались.

Мы снова занялись бытовыми делами, натаскали из нашего колодца воды в баню, затопили там печь, и на ней же вскипятили чайник, очень практично, что и в бане есть прогар.

А сами никак остановиться не можем, всё ещё оглядываемся по сторонам, да присматриваемся ко всему подозрительному в бане, на дворе, на улице.

И вдруг, увидев старую телегу без колеса во дворе, я вдруг припомнила, или скорее увидела в памяти Шурочки одно недавнее событие из прошлого. Как Гончаров куда-то собирался, нудно отдавал жене наставления и что-то такое сказал, что его матушка приболела, и надо бы её проведать, да помочь, да новый выезд ей справить.

Весьма странно для мизантропа, вообще кому-то в чём-то помогать. Свекровь ни разу не приезжала в гости, Шурочка её и не видела, и не знает, только наслышана. А вот муж чуть не каждый месяц уезжал в губернскую столицу на несколько дней проведать матушку, и возвращался оттуда упитанный, с какими-то обновками, и злющий, словно не домой приехал, а на каторгу вернулся.

Здесь клада нет. Он всё увозил и отдавал матери или там прятал деньги, или на её счёт. Тоже типично для казнокрада.

Здесь была его вахта!

Весь вечер потратили на поиски того, чего нет. Всё зря, никаких надежд на быстрое решение проблем. Хоть и договорились с Алёшей о честности, но я ему решила пока не говорить о своих неприятных догадках, что мы банкроты.

По очереди намылись в бане, на завтра наварили яиц, а обед уж будем варить после того, как проинспектируем рынок. Экономия и для нас теперь актуальная тема, но не до фанатизма.

Вечер прошёл в типичных рутинных домашних делах. Постелила чистое бельё, проверила «уроки» Алёши и похвалила за идеальный почерк. Попросила его почитать вслух и убедилась, что на образование мальчику нужно зарабатывать, он очень талантливый, и действительно, имеет неплохие шансы добиться чего-то в жизни. Отчего стало на душе ещё тяжелее. Признаться, я всё же до последнего надеялась, что мы найдём заначку.

Уставшие спать рано легли, появилась мысль что надо бы кур купить, старый курятник на подворье есть, но подумать, как следует я не успела, уснула как младенец. И сразу приснился райский сад, и такая там красота. Только вдруг откуда-то взялся пионер-барабанщик и начал со всей дури бить в барабан над моим ухом:

Бум! Бум! Бум!

Сердце чуть не выпрыгнуло от испуга. Не поняла, что случилось. Грохот от ворот, или гроза, или…

— Хозяйка! Отворяй ворота! — раздался грозный вопль с улицы.

— Шурочка, там кто-то приехал. Может, мужа твоего привезли. Мамочки, я утопленников страсть как боюсь…

Я даже ответить ничего не могу. В висках всё ещё от резкого пробуждения тюкает.

— Отворяйте, Анфиса Фёдоровна пожаловали! Открывайте…

— Анфиса Фёдоровна? Это ещё кто? — начинаю с трудом соображать и вдруг до меня дошло. Мамаша Гончарова сама приехала, да посреди ночи.

Пришлось крикнуть в окно, что сейчас откроем, наказать Алёше зажечь свечи и встретить «гостей», надо было притаиться, но уже поздно, они нас уже слышали. А нам только гостей сейчас и не хватало.

Накинула шаль, обулась и выбежала во двор. Прохладная летняя ночь взбодрила и прогнала сон, но боже мой, как же не хочется открывать ворота, так не хочется, что и не вышептать.

Луна светит на ясном небе, вдохнула свежий, прохладный воздух и, принимая неизбежность неприятностей, открыла ворота. Стоило створкам распахнуться, как во двор влетела сияющая лакировкой новенькая карета, с начищенными до блеска медными ручками и ступеньками, запряжённая парой откормленных рысаков. Я едва успела отскочить.

Принесла нелёгкая, понятия не имею, как встречать родню мужа, всё настолько запутано, но пока отбросила сомнения, молча закрываю ворота и жду первый пас, сейчас мяч на стороне Анфисы Фёдоровны, и она не стала его удерживать, тут же и «швырнула» в меня:

— Горе-то какое. Сыночка мой родненький! Боже мой. Вот стерва, ты живая, да выбралась из воды, а его не спасла! Шельма…

Я даже не удивилась.

Минутой позже из кареты выбралась солидная, довольно крепкая женщина, назвать её старухой язык не повернулся. Полнота её молодит, а лунный свет придаёт гостье совершенно зловещий вид. Очень неприятная особа, но теперь всё понятно, в кого Леонид Маркович характером пошёл.

Следом за мамашей из кареты выскочил молодой мужчина, полноватый, неуклюжий и со следами непроходимой тупости на асимметричном лице, последней с двумя огромными узлами выбралась служанка и стоит в ожидании указаний, поглядывая то на меня, то на свою госпожу.

Глядя на нездорового братца Гончарова, понимаю, почему муж не касался Шурочки… Этому семейству, действительно, противопоказано размножаться.

Так и стоим, в ожидании первого шага. Сынок тут же засунул в нос палец, чуть не по локоть, и мамаша шлепком заставила парня прекратить чудить. Чувствую, что это ещё цветочки.

«О, мой бог! Только этого мне не хватало!» — хорошо, что про себя сказала, а то быть бы скандалу. Но скандалу всё равно быть:

— Ну что стоишь, рот раззявила. Чаю делай, размещай нас. Из-за вашего сломанного моста нам пришлось лишнего круга дать да заплутать.

Хотела я найти клад, так вот он передо мной, стоит в виде новенькой, шикарной кареты, и золотых украшений на толстой шее Анфисы Фёдоровны, все деньги сынок отдавал своей матушке.

Это очуметь, как тупо, но в глубине души, я именно такого поворота событий и ожидала, почему-то.

— И вам здравствуйте. Мост сломанный не по моей вине, а бывшего градоначальника, вот к нему и претензии, когда найдём, — я, почему-то глядя на свекровь и её младшего сыночка, теперь на сто процентов уверена, что Гончаров не мог утонуть. Такое г не тонет. Он просто далеко уплыл…

Мою аллюзию про «деяния» её сыночка и про сломанный мост Анфиса Фёдоровна не приняла во внимание. Другим занята: отряхивает платье от крошек, на сына ещё раз взглянула и вытерла его рот от слюней быстрым привычным движением. И теперь стоит, изучает нас, особо не считая за преграду, она бы и без дозволения в дом вошла на правах хозяйки, однако заметила Алёшу за моей спиной и брезгливо поморщилась.

— А это кто? Ребёнок? У тебя дети есть? Ужас какой, сынок не говорил, да, впрочем, всё равно. Значит так, гроб я заказала у нас, в вашей глуши достойного ничего нет. Но ты, как вдова, обязана будешь оплатить сто рублей. И похороны, и отпевание, и поминки. Похороним моего мальчика в нашем городе, подле могилки батюшки его Марка Петровича, боже мой, боже мой, нет моей кровинушки! — начала Анфиса очень требовательным тоном, но сорвалась на показушные рыдания. Обычно матери до последнего наедятся, а эта уже гроб заказала. Редкостная стерва…

— Тело ещё не нашли, вы с гробом поспешили. Может быть, он живой? И у меня вообще денег нет платить за похороны, а ста рублей и тем более. Уж извините, но ваш сын ничего не давал мне на ведение хозяйства. Зато вижу, что он всё отвозил вам, хоть бы постеснялись в таком дорогом экипаже приехать. У нас нет ничего даже на ужин. И постельное дырявое, вам наша нищета не подходит, так что не смею задерживать, на обратном пути уже не заблудитесь, гостиницы в нашем городе тоже очень не рекомендую, клопы зажрут. Извините, но что есть, то есть…

— Ах ты, шельма. Не твоего ума дело, на каком экипаже нам ездить. Значит, такая ты ужасная хозяйка, раз нет приличной постели для матери мужа. Лёня говорил, какая ты пакостная, да я не верила. Ну, смотри у меня, я обломаю гонор-то твой.

Анфису так просто не пронять, да я и не собираюсь. Она меня люто ненавидит, и теперь ещё считает виновницей в гибели её сыночка. А это уже совершенная клиника.

Я молча развернулась и пошла в дом, за испуганным Алёшей. Вообще, не понимаю, что в такой ситуации делать. Ладно бы она приехала и по-человечески. Хотя о чём это я, Лёня Гончаров по-человечески тоже не умел разговаривать. И теперь понятно почему.

Мы с Алёшей вошли в свою комнату и спрятались от навязчивых гостей. Судя по всему, мамаша прекрасно ориентируется в доме, постоянно крича на своего «солнечного» сыночка, на служанку, ворча на кучера, чтобы все быстрее шевелились, она заняла дальнюю спальню. Какое-то время с кухни слышалась ругань на нас, на нищету, на дорогу и на судьбу-злодейку, отобравшую её драгоценного сыночка.

— Шурочка, давай сбежим в столицу, а? Не нравится мне эта женщина, и её сынок дурачок не нравится. И дома один я с ними не останусь.

— Завтра подумаем. Сама в шоке.

— А это что значит?

— Это значит, что я и напугана, и устала, и злая одновременно. А ещё понятия не имею, как поступить в этой ситуации. Судя по всему, мирного договора у нас не получится, это надо, ещё тела не нашли, а она уже гроб заказала, а я теперь каждый её каприз обязана оплачивать?

— Не плати…

— Да мне и нечем. Спи, утро вечера мудренее, надеюсь!

И тут меня осенила гениальная мысль! Какое счастье. Что эта глупая тётка приехала на новенькой, шикарной карете.

Утром я проснулась в тот момент, когда первый розовый луч скользнул по стеклу, и по моей щеке запрыгали солнечные зайчики. Воспоминания о райском саде мгновенно сменилось отвращением. Потому что по дому теперь разносится невыносимый храп. У моей соседки по дачному участку был когда-то бульдог, вот он точно так же и храпел, распугивая всю живность в округе. Даже кроты не покушались на наши огороды.

— Алёша, вставай, нам пора бежать в контору. Пока гости храпят, надо уйти. Осторожно в библиотеке возьми себе книги. А я дам собаке еды и заберу с собой наш завтрак.

Братец тоже вздрогнул, очнулся и поспешил без лишних слов собираться.

Он не только в контору, он и в столицу бы убежал сейчас.

Собрались основательно, я даже документы личные все забрала. У Алёши кроме старых башмаков, чужих штанов, рубашки и жилетки, и вовсе ничего нет.

Крадучись прошли на кухню, забрали остатки хлеба, сливок и яйца, а чайник так и остался в бане. Алёша, решив, что книг много не бывает, забрал из библиотеки пять штук, какие вчера ещё отобрал для себя. Наш план побега удался на славу, ни единой скудной вещички не утрачено, и ушли почти бесшумно. Да, на самом-то деле здесь можно чечётку бить, из-за храпа никто не услышит.

Ранний побег выдал слишком громкий звук засова на калитке. Собачка залаяла, видимо, ругалась, что мы её забыли, в доме храп стих и послышались дикие вопли больного сына Анфисы.

Не сказать, что мы испугались, но ещё раз встречаться и слушать гадости я не намерена, посему мы, не стесняясь приличий, бегом пробежали по улице, перебрались через опасный мост и только тогда выдохнули.

— Шурочка, может быть, не будем возвращаться? Я боюсь и эту тётку, и её сыночка, а вдруг он злой.

— Такие люди редко злые, он просто очень глупый, уровень развития на два-три года. Этим и опасен. За ним постоянно нужно смотреть, особенно опасно, если у них есть какая-то мания, например, всё поджигать, или ещё что-то такое. Но за этим дурачком тщательно смотрят, думаю, что он не опасен.

— Хорошо бы. Но всё равно страшно, — Алёша уже отдышался и теперь идёт спокойно, постоянно поправляя расползающуюся стопку книг, — одна так и норовит выпасть. Надо было хоть бечёвкой их перевязать.

— Поэтому мы и сбежали. Прохладно, нам бы чаю.

— Так можно в ямскую слободу зайти, там самовар сутками кипятится, попьём чайку за полкопейки, да с сахаром, а просто кипяток и даром.

— Какой ты у меня талантливый всезнайка. Умничка, мой! — приобнимаю Алёшу свободной рукой, и мы свернули к выезду из города. Туда, куда я вчера с Макаровым отнесла жалование смотрителю.

Ямщиков всего трое. Сидят за одним столом у окна, шумно швыркая, пьют чай из блюдечка и что-то негромко обсуждают. Мы вошли, я бы растерялась, но братец, видимо, за время своих скитаний очень хорошо изучил быт ямщиков. Проводил меня за другой стол, усадил, взял два стакана и обмыл их кипятком из самовара. Из заварного чайника плеснул мутную заварку Иван-чая и наполнил кипятком до самых краёв.

Ямщики на нас посмотрели, улыбнулись.

— Какой проворный пацанчик, нам бы такого, молодца…

Не нашлась что ответить, только улыбнулась. Мне самой такой пацанчик нужен. Мы быстро почистили варёные яйца, отломили по куску хлеба и не успели начать завтрак, как в чайную вошёл смотритель Корней Лукич, заметил нас и шумно хлопнул себя по бокам, то ли от радости, то ли от удивления. Скорее второе:

— Батюшки Святый, госпожа градоначальница собственной персоной, а что же вы. Давайте я вам и сахорочку и у меня сальце с прослойкой, да как же.

От бури его эмоций я смутилась, порозовела щеками, никогда не любила страстных проявлений любви к властям. Алёша сжался и притих, привыкший, что на него всегда ворчат, не сразу распознал раболепие, спутав его с порицанием, за какой-то непонятный проступок.

— Да не стоит…

— Как не стоит! Мужики, вона уже принесли благую весть, что вы решились мост восстановить, он нам очень важен, прям-таки как хлеб и соль. Сейчас принесу припасы, не побрезгуйте.

И убежал.

А ямщики даже жевать перестали, уставились на нас, пытаясь осознать и сопоставить мой затрапезный вид и слово «градоначальница».

Через несколько минут перед нами образовалась широкая тарелка с нарезанным салом, свежим ароматным хлебом, и колотые кусочки желтоватого сахара на блюдце.

Алёша от такого изобилия порозовел, улыбнулся, а взять постеснялся.

— Берите, берите. Надо же, как оно, скоро, кстати, наш новый городничий пожалует. У него на квартире тоже чая-то нет, он у нас пьёт. Прям такие приличным заведением становимся, как ресторация. А простите за грубость, Леонида Марковича-то не нашли? — спросил, то ли из приличия, то ли от опасения, не вернулся бы мой муж до того, как мост восстановят.

— Нет, не нашли.

— Ну и поделом. Бог шельму метит, — ляпнул, не подумавши, но даже не смутился. Видимо, прошлого градоначальника не просто недолюбливали, его — ненавидели. И сейчас готовы даже женщину принять в этой роли, лишь бы дела сдвинулись хоть немного.

— Здравия желаю! Ух ты! Александра Андреевна! А вы какими судьбами?

На пороге появился городничий, как обычно, идеально выбрит, причёска волосинка к волосинке и даже к одежде не придраться, по-армейски идеальная.

Я сильнее укуталась в свою страшную шаль.

— Не спрашивайте. Но на самом деле наш дом захватили родственники мужа. Его тела ещё не нашли. А Анфиса Фёдоровна уж и гроб заказала, и поминки, и отпевание, примчалась и утверждает, что я ей должна сто рублей за все труды, и нам с ними под одной крышей совершенно невозможно.

— Вот так дела. Так Гончарова ещё не нашли и уже гроб? Не рановато? — слышу саркастические нотки в его голосе.

— Это не ко мне вопрос. Присаживайтесь, нам тут ссудили много еды, всё не съедим, будет приятно позавтракать вместе.

Демид Ефимович за руку поздоровался со смотрителем и присел за наш широкий стол, слегка смущённый, потому как это не то заведение, где таким людям прилично завтракать. Но иного нет.

— В городе нет харчевни. Вот и приходится…

— Понимаю, сами такие. У меня, кстати, новость, — я решила, что надо открыть все карты, это и был мой вчерашний план. Немного подлый, но совершенно точно рабочий, натравить на Анфису Демида Ефимовича, авось до неё дойдёт и она сбежит.

— Какая же новость?

— Знаете, я вчера, когда просматривала бумаги, поняла схемы, по каким Гончаров отмывал деньги казённые. Ну в смысле присваивал. Я вам уже пояснила, с тем же мостом. Так вот, эти деньги по закону жанра, должны храниться в каком-то тайнике. Мы с Алёшей вчера перевернули весь дом с ног на голову и ничего не нашли.

Макаров даже жевать перестал, смотрит на меня, потом на Алёшу, и снова на меня.

— Вы думали, что он казну как клад где-то спрятал?

— Да, не думаю, а знаю. Потому что сейчас этот самый клад стоит у меня во дворе и сияет.

Гончаров поморщился, от непонимания моих замысловатых загадок, а я наслаждаюсь моментом, люблю делать феерические заявления.

— В каком это смысле сияющий?

— В смысле лакированный! Экипаж мамаши Гончарова, новенький, ещё пахнет лаком, и кони молодые и резвые, и сама барыня вся в золоте, как цыганка. Вот куда все денежки ушли. На её богатое содержание она и не приезжала к сыну, чтобы не показывать своё богатство, а он здесь воровал. Думаю, что в губернской столице у него и какая-то пассия есть. И дом там дорогой. Вот такие калачи. Вам осталось, только спросить о доходах Анфису Фёдоровну, и если она не сможет внятно ответить, откуда взялись большие деньги и на чьё имя и кем куплен хоть бы экипаж, то смело изымайте. Вот и будет вам на ремонт моста.

— Вот так поворот. Непременно проверим, сегодня же и навещу, кстати, про ремонт моста, вы вчера пообещали выдать разрешение?

— Да, и сейчас собираюсь его составить, надеюсь, меня за это не осудят.

— Не должны, но отчёт перед губернатором держать придётся.

— Ой, знаете, лучше отчитываться по сделанной и успешной работе, чем по разрухе. Отчитаюсь, вы мне, главное, по всем вопросам помощь окажите. И про Алёшу тоже…

Мне пришлось кратко рассказать о последних непростых месяцах жизни брата в пансионе и о его непосильной работе кочегаром. Макаров помрачнел.

— Тут уж не дружеский визит назревает, а адвокатов надо бы нанимать на разбирательства в пансионе.

— Увы, у меня на это нет денег. Долги на меня так и сыплются, пятьдесят рублей приюту, сто рублей за похороны трупа, которого ещё не нашли, и чувствую, что к концу недели мой минус дорастёт до тысячи.

— Не отчаивайтесь, со всем разберёмся. У меня есть знакомый, кто близок к этим вопросам, напишу ему, обещаю, всё проверит и не оставит беззаконие.

— Ваши слова меня не сказать, что успокоили, но надежду подарили.

Мы начали усердно жевать, потому что пока сказать нечего, а работа уже ждёт.

— Ох, как хорошо-то, вроде и не предвещало нам утро такого вкусного и плотного завтрака, а вот, Бог послал, приятно ходить у Боженьки в любимчиках, — подвожу итог и улыбаюсь.

— Корней Лукич, городничий здесь? Ах вот вы где? — не успели мы окончательно осознать прелесть утра, когда в дверь ворвался всклокоченный после верховой езды мужик, запыхавшийся, с утреннего света, не сразу разглядевший своего начальника в полумраке чайной. Сначала крикнул смотрителя, а уж после заметил нас и замер, не зная, как сказать весть, с какой примчался.

И без слов понятно, что нашли Гончарова. Но гонец пришёл в себя и выдал новость:

— Нашли! Нашли нашего градоначальника-то, Леонида Марковича, везут-с…

— Ой, это что же будет-то! — простонал Алёша.

У меня просто началось оцепенение, даже вдохнуть не могу, следующее слово, какое сейчас скажет гонец, коренным образом поменяет жизнь всех горожан и прежде всего мою.

— Ну не томи, живого или мёртвого, — рыкнул Демид Ефимович.

— Живой, потрёпан изрядно, но живой. Говорят, на хуторе отлёживался, а как отпустило, так и вернулся.

— Вот тебе и мост, и похороны, и казна. Что за человек, не мог…

Проворчал городничий, но недоговорил, постеснялся нас с Алёшей, но так на меня посмотрел, что и без объяснений стало ясно, не о мосте и не о казне сейчас он сокрушается, а о моей неволе…

С этого момента я снова крепостная при своём муже деспоте?

Более всех добил риторический вопрос Корнея Лукича:

— Так что, выходит, моста не будет? Да что б его…

Мне даже ответить нечего, почувствовала себя предательницей. И чай, и сахар, и сало — всё напрасно.

Макаров нашёлся:

— Посмотрим, в каком он состоянии, если недееспособный, то и менять не будем, совет утвердил Александру Андреевну, значит, так тому и быть. Но сходим, посмотрим на ту блестящую карету, да расспросим господина Гончарова о мытарствах.

Мы встали из-за стола и в расстроенных чувствах поплелись к выходу. Алёша вдруг сказал:

— А можно, я здесь тебя подожду, не хочу идти домой…

— Пойдём, открою тебе контору, сядешь в кабинете, и будешь сидеть до нашего возвращения. Книги у тебя, как я вижу, есть чем заняться, — неожиданное предложение городничего буквально окрылило. Мне бы тоже не хотелось, чтобы мальчик слушал перепалку, а она будет и нешуточная.

Мы бегом пробежали в здание городской управы, открыла свой кабинет, там всё равно ничего ценного, кроме бумаги, пера и чернильницы. Да ещё несколько моих записей.

— Сиди и жди, будешь за секретаря. Если что-то срочное скажешь, где нас искать. Вот тебе ключ, если захочешь чай, то в чайную к ямщикам сбегаешь, только ключ не потеряй. Всё, не скучай.

Отдала ценные указания и ключ от кабинета Алёше и поспешила на выход.

— Я бланки допросные захватил, нас ждёт занимательная история.

— В этой ситуации я бы предпочла неведение, и уж оплатить в рассрочку эти проклятые сто рублей. Невелика цена свободы. А теперь вот…

Демид Ефимович так на меня посмотрел, и желваки на его слишком серьёзном лице выдали внутреннюю бурю, от которой его уже потряхивает, как, впрочем, и меня.

Какое счастье, что мы пока не встретили всех тех, с кем вчера договорилась о ремонте моста, не хочется раньше времени отзывать обещание. Может быть, Макаров прав и совет не будет переигрывать, да и оставят меня на должности.

Какая же я глупая, размышляю о чём угодно, о своих обязательствах перед городом, причём, совершенно пустых. Меня же номинально назначили.

Я думаю о городе только чтобы не думать о себе и новой ситуации. Сейчас увижу тот кошмар в лице Лёни, от которого у Шурочки душа в узел завязалась, а если вспомнить его проступок в отношении Алёши, так и вовсе хочется придушить, заочно.

Даже не заметили, как перешли опасный мост, пробежали улицу и, ещё не успев подойти к дому, услышали вопли!

— Сомов? А ему-то каким боком всё это вышло? — притормозив, задался вопросом Макаров, а у меня сразу появился ответ.

— Он со своим управляющим мост хотели починить, а теперь узнали, что Гончаров живой и всё отменяется.

Прислушиваемся.

Сомов в своём репертуаре:

— Не верещите на меня, сударыня! Я пришёл требовать от вашего сына самоотвод. Он, понимаешь, казну разворовал. Мост самолично разрушил, в городе чёрт-те что творится, а они здесь на лакированных каретах разъезжают. Ну вы у меня ещё получите, я уже отправил требование на ревизию, со дня на день ревизор из столицы приедет. Он все ваши делишки вывернет, и всё найдёт. А потом я стану градоначальником, и вот вы все у меня будете!

Видимо, он подкрепил свои вопли кулаком. Против такого богатого и сильного мужчины Анфиса не смогла выстоять и не посмела ответить привычным хамством. Но и не отступила.

— Побойтесь бога, мой Леонид Маркович чуть не при смерти, живой, слава Богу. Уж невестка его морила, и в реке чуть не утонул, а вы на нас ревизора натравить. Не совестно? Этакий вы пакостный человечишка!

— Это вам должно быть совестно! Пусть пишет отказную! Сейчас проеду по всем соседям, соберу подписи и начну ремонт переправы. Да ваши делишки проверять…

За калиткой на какой-то момент всё стихло. Мы с Демидом Ефимовичем переглянулись, и пришлось войти, пока не случилась очередная глупость.

— А вот и она! Ну-с, здравствуйте, сударыня, всё закончилось ваше правление, наконец-то…

Начал было Сомов, ему показалось, что он имеет право мне язвительно объявить об отставке.

Но его перекричала Анфиса, накинувшись на меня:

— Стыда у тебя нет! Сыночку привезли, в доме уже уложили несчастного, еле живой. А она вона по городу шастает!

— А вы ему сказали, что гроб заказали? И про отпевание и что могилку уже приказали выкопать? Он ещё и помирать не надумал, а вы его уже снарядили на тот свет. Так что, сударыня, прекратите свои пустые выпады. И, я считаю, что Сомов прав! Надо было давно позвать ревизора, и вот Демид Ефимович, полюбуйтесь, именно эта карета и есть тот самый клад, та самая казна, какая вместо моста вдруг превратилась в шикарный экипаж. Предлагаю, арестовать транспортное средство на время разбирательств. И если факт хищения подтвердится, то и изъять в пользу городской казны. Я как казначей, не желаю отвечать за растраты. Вот такое моё мнение.

Дала я жару!

Анфиса выпучила глаза, пыхтит, а сказать ничего не может, или подбирает самые пакостные слова. Сомов тоже онемел, думал, что я буду сопротивляться и цепляться за должность градоначальницы, но увы, я его обошла на повороте. Оставила без аргументов.

— Ах ты пакость пакостная. Мой сын тебя из дыры последней вытащил, пригрел, кормил, поил, кров дал. А ты вот как? Карету отобрать и на собственного мужа ревизоров натравить. Проклинаю тебя, как мать проклинаю.

— Вот и отлично. Ваш сын был моим проклятьем. А пока меня не сняли, приказываю забрать эту карету в управскую конюшню. После ревизии, если все расходы сойдутся — то и вернём. А нет, так пеняйте на себя.

Меня прервал звук распахнувшегося окна и мерзкий голос, от которого тело Шурочки всё сжалось, как часовая пружина, закрученная до предела. Сам пострадавший завопил что есть мочи:

— Гадина ты, Шурочка! Ну я тебе покажу. Покажу-у-у-у! Так и знал, что есть в тебе бесовское начало. Ты меня на быстрину оттолкнула, ты моей смерти желала и ударила меня в воде по голове палкой, и я теперь почти ничего не вижу, плохо слышу и вообще чуть не помер, всё ты! Ты меня хотела погубить. Арестуйте эту женщину! Макаров, кому говорю, арестуйте, она преступница!

От услышанного я онемела…

И не только я, но и все, кто присутствовал при обвинительном заявлении подлеца. Все, кроме Анфисы Фёдоровны, она расцвела, как кактус и шипы никуда не спрятала, и сияет победно, решив, что после такого заявления и от неё отстанут и карету не тронут.

Сыночка-корзиночка приказал же!

Демид Ефимович очень долго выдохнул, как надувной матрас, со свистом и стоном. По его пониманию оппоненты преступили черту дозволенного, и этим объявлением врубили топор войны по самую рукоять в дело о крушении моста…

— Вот! Вот! Заарестуйте эту мочалку неблагодарную! — Анфиса добавила масла в огонь.

— Всем молчать! — взревел городничий, словно не десять человек перед ним находятся, а целый полк.

Даже Сомов вздрогнул от неожиданности и посмотрел на Маркова с неприкрытым уважением, а я стою, начиная дрожать от нервной паники и неопределённости. Сильнее закуталась в шаль, а у самой мысли, что же будет с Алёшей.

— Итак, господа хорошие, коли вы решили на мокром месте учинить обвинение, то моя первейшая обязанность объявить вам, что незаконное обвинение также грозит статьёй и серьёзной, два года тюрьмы и внушительный штраф. Кроме того, я напомню, что у нас есть ещё показания двоих пострадавших, первый — это адъютант Его Сиятельства генерал-губернатора, какой проезжал первым по мосту, второй — кучер, что лежит у своей матери со сломанной ногой, и их показания уже записаны, и к делу присовокуплены, и даже в первом отчёте отправлены в столицу. Посему второй круг этого дела начинается с нового громкого обвинения в покушении на убийство. Сейчас я проведу допрос потерпевшего, а ты, Смирнов, осторожно через мост сопроводи Александру Андреевну в контору и проследи, чтобы она была в безопасности.

Макаров кивнул своему подчинённому и тот мгновенно встал рядом со мной, но скорее для охраны, нежели для ареста.

— Вот она! Пока муж страдал, да по деревенским избам в беспамятстве скитался, Шурка себе нового хахаля нашла, тьфу! — изрыгнула очередную гадость Анфиса.

— Да, Смирнов, вот ещё что, когда Александру Андреевну сопроводишь, возьми в вашем кабинете бланки для выписывания штрафов, пора пополнять казну. За оскорбление меня, городничего, причём при исполнении, да Александры Андреевны, которая пока ещё тоже лицо государственное, положен штраф в размере десяти рублей! Сейчас и оформим по всем правилам. А если затянут с уплатой, то суд и уже в десятикратном размере!

— У-у-у-у-у…

Взвыла Анфиса, но теперь вовремя заткнулась, поджала губы и глазами хлопает. Но молчит.

— Так, а карету? Они ж её увезут, продадут? Вон уже на выезд поставили и коней впрягли. Сейчас со двора и поминай как звали! А я после должен на должность вступать и с пустой казной, нет уже. Давайте-ка серьёзно к делу относиться. Если Александра Андреевна свидетельствует, что эта карета куплена на средства из городской казны, то её следует конфисковать, в смысле карету, а не Александру Андреевну, и до окончания разбирательств, ревизор приедет со дня на день, он все ваши дыры отыщет! — Сомов со свойственной ему прямолинейностью, тоже решил выдвинуть условия и обвинения, потому как уже считает себя градоначальником, раз семейство Гончаровых самоустранилось.

Стою за широкой спиной Смирнова и дивлюсь на происходящий театр абсурда. Точно помню, что Лёня выпрыгнул из кареты, а Шурочка из-за большой корзины и широкой юбки не успела ни спастись, ни сообразить, как действовать. Только и делала, что молилась, зажмурившись. А кто там по голове бил Гончарова, конь копытом, мост своими хлипкими досками или сам себя, этого в моих чертогах памяти нет и быть не может.

И всё же заявление Сомова Гордея Матвеевича загнало ситуацию в тупик, как мне показалось. Однако это только показалось, Макаров осмотрел карету, прицениваясь к её стоимости, и кивнул.

— Соглашусь! Тогда, Константин Титович, выгоняйте карету со двора и в ней довезите Александру Андреевну в контору управы! А вы, Александра Андреевна, времени даром не теряйте, сядьте и обстоятельно опишите все события той злосчастной ночи, не упуская детали. После я сравню все показания ещё раз. А теперь, раз у нас появился фигурант по первому делу о халатности, повлёкшей крушение моста, то история принимает весьма занятный оборот.

На этих многозначительных словах городничего послышалась порция тихой ругани из окна, где притаился испуганный Гончаров.

Кажется, мы уже выиграли дело, но ревизор ещё не приехал, и что там насочиняет «муж» о нападении на него Шурочки, ещё непонятно и неясно.

Как принцесса уселась в шикарную карету, осмотрелась и ахнула от восторга, карета и впрямь дорогая, вчера в темноте я и не рассмотрела все её финтифлюшки и детали ручной работы, настоящий королевский эскорт для «арестантки». Первый испуг, что накрыл меня паникой после обвинений мужа, развеялся.

Почему-то я верю в Макарова. Да и Сомов оказался пусть слегка дёрганым и слишком прямолинейным, но его цель — снова утопить Гончарова. А я для него совершенно не соперница, никто никогда не поставит женщину градоначальницей. Потому он косвенно на моей стороне.

Убеждённый в своей победе, Гордей Матвеевич тут же отдал приказ своему управляющему, проехаться по всем помещикам, не забыть госпожу Авдееву, и пригласить на совет, с целью избрания нового градоначальника.

— Завтра на двенадцать часов всех и приглашай. И скажи, что Гончаров недееспособный, да под расследованием по растратам. Дело, мол, срочное, и не терпит отлагательств, и если не приедут, то так и скажи, что я сам себя объявлю Предводителем местного дворянства!

На этом эпохальном моменте лакированная карета уже неспешно покатила меня по городской улице, и самое смешное, что наша собачонка, преспокойно скинула ошейник и бежит теперь следом за нашим красивым экипажем. Правильно, животные чуют, на чьей стороне правда.

Приоткрыла дверь, крикнула вознице притормозить, и подсадили мы собаку на облучок, чтобы не бежала по дороге несколько вёрст в объезд, не сбивала лапки. И чем дальше меня везут, тем легче на душе. Осознала, что Макаров таким образом спас меня от ужасной перспективы делить кров с ненавистной «роднёй». Уж они на нас с Алёшей сегодня вечером же и отыгрались бы. Да не только словесно, но и физической расправой не побрезговали бы.

*Пока ждёте главу, не забывайте заглядывать в другие истории из цикла «Бытовое фэнтези. Отдельные книги» https://author.today/work/series/43676

С ветерком прокатилась в красивой карете, как принцесса из сказки осмотрела «свои» владения, но на душе сплошное беспокойство. Хоть и верю в праведность нашего городничего, и скорее из-за его слишком внимательных взглядов, нежели из-за буквы закона. В моём непростом деле — закон, что дышло, верти как хочешь. И меня можно обвинить, с подачи того же Сомова и Гончарова, и нас как мужа и жену, если не вдаваться в детали.

Ох уж эти тревожные женские мысли, так себя и до истерики можно довести. Отмахнулась, перекрестилась и попыталась думать о другом. Да разве ж можно, в голове так и крутится мерзопакостный голос «мужа». Понятия не имею, как из сложившегося тупика выкрутиться.

За этими мыслями даже за дорогой следить перестала, не заметила, как проскочили через другой, тоже старый мост, и помчались обратно в город. Вот уже и окраины, видимо, усадьба одного из помещиков, хоть бы здесь чисто и ухожено. Не успела я прийти в себя после разборок, как карета остановилась около управы, и я вышла с твёрдой решимостью молчать о последних событиях, не пугать Алёшу.

Собака тоже спрыгнула с облучка и за мной в управу, а Смирнов карету повёз в казённую конюшню на сохранение. Ему и в мыслях не пришло сажать меня в каталажку, как обвиняемую в покушении на жизнь Гончарова.

Стоило войти и испуганный Алёша тотчас засыпал непростыми вопросами.

— Ну, он живой? Нам бежать или как? — у мальчишки уже есть опыт побегов, и это меня больно кольнуло в сердце, стоит ему только потерять доверие, он и от меня сбежит.

Улыбаюсь, притворяясь самой спокойной женщиной в мире и самым уверенным тоном, пытаюсь успокоить:

— Бежать никуда не нужно, городничий нас защитит, не волнуйся. А Гончаров живой, и такой же дурень, как и его младший братец. Я сейчас должна расписать все события той злополучной ночи, так что пока не мешай мне, можешь сбегать к ямщикам и чай попить. Или вот тебе десять копеек на рынке присмотри пирогов, погуляй пока, присмотри лавки с одеждой, после меня проводишь и покажешь…

— Хорошо, но я в женском-то не понимаю.

— А ты просто посмотри не заходя, выясни куда, хоть идти нам, а я уж сама все выберу. Ну беги, — моя задача его выпроводить, чтобы после он не слышал мой допрос.

Только двери за мальчонкой закрылись, я взяла перо, бумагу и села придумывать, потому как «помню» всё как в тумане.

Начала с того, что дело было ночью, во тьме кромешной, я была страшно напугана обстоятельствами, окриками и тычками мужа. Он меня заставил взять корзину с провиантом для семьи генерал-губернатора, усадил в экипаж. Кучер возражал и требовал проехать вокруг, опасаясь упасть в реку. Но Гончаров в грубой форме настоял на проезде через городскую переправу. Мы въехали на мост, и всё заскрипело и зашаталось. И во время ужасного грохота и падения кареты в воду я от страха читала молитвы и вцепилась руками в ручку корзину из-за неудобной юбки пошевелиться я не имела ни малейшей возможности. А Гончаров успел открыть дверь и выпрыгнуть, забыв обо мне. Но видимо, промахнулся и попал не на остатки моста, а под копыта коня, или просто рухнул в воду. Старая карета от удара развалилась, и меня унесло быстрым течением, я сразу нахлебалась воды и больше ничего не помню, очнулась только в тот момент, когда лекарь напоил меня своим ужасным лекарством. На этом мои таинственные приключения завершились. Остальное уже известно всем заинтересованным.

Написала, перечитала, и показалось, что объяснительная получилась идеальной. Никто придраться не сможет. На всякий случай переписала ещё два экземпляра, пока помню суть. Поставила свою подпись, и как раз вовремя в управу вернулся городничий, и его двое помощников.

— Александра Андреевна, вы у себя?

— Да, а где же мне быть. Я теперь бездомная, в этот серпентарий я ни за что не вернусь, объяснительные написала в трёх экземплярах. Вот ваш, — и протягиваю ему листок с сочинением на тему: «Как я свалилась с моста».

Демид Ефимович прочитал один раз, потом ещё раз, и наконец долго, изучающе посмотрел на меня.

Потом хмыкнул и улыбнулся.

— Что? Я что-то не то написала? — волнение выдал дрожащий голос.

— Ваши показания удивительно точно совпадают с показаниями адъютанта генерал-губернатора, и с показаниями кучера. И только показания Гончарова идут в совершенный разрез. Леонид Маркович утверждает, что именно он требовал проехать в объезд, но адъютант настоял на короткой дороге. Что вы его оттолкнули и попытались выпрыгнуть, но вместе упали в воду, и он получил от вас удар по голове.

— Чем интересно? Копытом? — приподняла чуть-чуть край юбки и показала, что у меня нет копыт. — Вы же понимаете, что он недалёкий лжец. Но что дальше? Я бы потребовала развод, а потом уехала в столицу, мне нужно поднимать брата, и устраивать свою жизнь. Но привязана из-за должности казначея, и пока не приедет ревизор, сидеть мне в канторе безвылазно.

Ух, как на меня посмотрел Макаров, и не про романтику он сейчас думает, а чуть не в предательстве меня решил обвинить? По его мнению, я тоже при исполнении.

— Начнём с того, что положение ваше незавидное. Но в заявлении Гончарова лично для вас есть положительный момент.

— Это какой? Он меня в покушении обвинил, пусть нелепо и по-идиотски, но вдруг у него хватит денег подкупить суд, это не шутки.

— Думаю, что не хватит, и всё зависит от моего донесения. И от всех показаний. Но не в этом суть. Вы после этого заявления можете подать на развод, это законно, потому что муж против вас лжесвидетельствовал. Вас на суде же и разведут, постановлением судьи. Но при условии, что суд будет, если он заберёт свои показания или сделает возмещение за разрушение моста, то увы…

— Ой, это вряд ли. Он скорее удавится, чем мост оплатит. А как мне до этого самого суда дожить?

— У вас есть должность с окладом, снимете себе комнаты, отведу вас к одной зажиточной вдове, я пытался у неё поселиться, но она отказала по причине того, что она дама, ещё мнящая себя на что-то годной в романтическом плане, а я, видите ли, мужчина в самом расцвете лет. И во избежание сплетен, старушка не стала даже слушать мои притязания на её мезонин. Вот и пришлось брать не самые лучшие комнаты у своего же подчинённого. Так что у вас есть все шансы за два рубля в месяц устроиться со всеми удобствами.

— Вы искуситель, но выбора у меня нет.

— И у меня нет. Но увы…

Он так вздохнул, что я заподозрила нечто совершенно неладное.

— Есть ещё что-то?

— Личное, я старый солдат, я не знаю, как подступиться к женскому полу, чтобы не получилось конфуза. Признаюсь ваше общество для меня в высшей степени приятное, однако вы для меня с этой минуты совершенно недоступная компания, даже в дружеском ключе. Ради бога, простите, я неверно выразил мысль, ничего такого, но наш завтрак мне показался таким душевным и успокоительным. Однако я не смею более общаться с вами на личные темы и каким-либо образом проявлять симпатию, потому как ваши противники и без того считают моё мнение о вас предвзятым, а позицию заинтересованной. А в преддверии разбирательств это опасно, моё мнение потеряет вес и донесение сочтут несущественным.

Мои щёки внезапно покрылись пунцовым оттенком, а ушки загорелись огнём. Или меня Гончаровы костерят, или внезапное признание растрогало.

— Мне очень приятно, ваше искреннее откровение, отвечу по всем пунктам, к женскому полу не надо подступаться, ваша порядочность и искренняя забота говорят гораздо больше, чем романтические жесты. Второе, мне тоже наш завтрак показался весьма приятным, и вообще ваше общество. А третье, я сейчас очень токсичная женщина, в смысле как сера или кислота, прекрасно всё понимаю про себя и ситуацию. Благодарю вас за дружеское участие, я всё понимаю и потому предлагаю нам остаться коллегами.

— Какое счастье, что вы меня верно поняли, — он облегчённо выдохнул, но разочарования скрыть не смог. Увы, отрекаясь от нашей «дружбы», городничий явно имел в виду нечто совершенно иное, но я сделала вид, что не до конца поняла его инсинуаций, чтобы ещё и его не впутать в наш водевиль.

— Да, но теперь, что со мной будет? — возвращаю разговор в русло последних событий.

— Сегодня вы можете заселиться к Варваре Ивановне, заниматься своими делами, а завтра начнётся бой за кресло градоначальника. Сомов решил не отступать, и вам придётся присутствовать на собрании. И возможно выслушать массу нелицеприятных эпитетов, мнений и скверных слов.

— Потерплю. Меня отстранят, и я останусь без должности и оклада казначея. А ещё проблемы Алёши. Точно, мне всё равно нужно ехать в столицу, в этот проклятый лицей.

— Потерпите до завтра, после большого совета, всё решится. И после подумаем, как быть с вашим братом. С ним я водить знакомство имею возможность. Так что мне будет приятно посодействовать его судьбе.

— Вот за это моё вам искреннее и человеческое спасибо. Потому как я совершенно дезориентирована.

Мы бы ещё долгое время обсуждали положение дел, но нас бесцеремонно прервали:

— Господин городничий, Демид Ефремович, я тут это, парламентёр от господина Гончарова пришёл-с, с его запиской, вы здесь? — в тёмных и пустынных коридорах управы раздался басистый голос писаря, кому я успела продать коня.

— Да, я у себя в кабинете! Заходите!

Лесоруб-писарь втиснулся в дверь и протянул свёрнутый лист с посланием, но не мне, а городничему:

— Вот, ну я пойду, дела, знаете ли, дела. Не хочу в эти распри вникать, по случаю попался, да вот передаю, а дальше вы сами. Увольте от пересылок, я писарь, а не посыльный, и через этот мост лишний раз ходить не хочется.

— Идите, сами разберёмся.

Городничий развернул записку, пробежал по ней взглядом и протянул мне со словами: «Супруг в ультимативной форме требует незамедлительного вашего возвращения домой, и тогда он отзовёт свои обвинения!».

Я несмело взяла записку и прочитала. Содержание, на самом деле, имеет несколько иной эмоциональный фон.

Прежде всего, Гончаров себя не считает виновным в тех грехах, какими его подло, исподтишка изничтожили, втоптали в грязь… (и дальше следуют прочие графоманские метафоры). А завтра на заседании совета он опровергнет подлые инсинуации Сомова и предъявит ему соответствующие взыскания за неуплату налогов и захват земель. Второе, это требование незамедлительно вернуть карету его матушке, ибо Феденька страдает и ему нужно домой. И третье, он заявляет, что несколько погорячился в отношении жены, и требует её возвращения. Если она незамедлительно вернётся, то он отзовёт все свои обвинения в её адрес немедля. И ниже приписка, что долг городничего, возвращать заблудших людей домой, как пастырь возвращает скот с пастбища хозяину, вот и потрудитесь, иначе ему, как предводителю дворянства придётся составить соответствующий отчёт о бездействии, попустительстве и несоответствии занимаемой должности, и вот тогда все узнают, кто в городе главный.

Вот такое безапелляционное послание с грамматическими ошибками, запутанными формулировками и изобилием угроз в адрес не кого-нибудь, а самого городничего, назначенного из столицы, от человека, избранного местной ленивой знатью.

Я упоминаюсь в послании как непутёвая домашняя скотина, что заплутала мимо своего двора, и попала в чужой хлев, да не желаю возвращаться к нерадивому хозяину. Моё мнение мужа не интересует.

Вздыхаю от чувства безысходности:

— Он умудрился шантажировать и угрожать всем. Надо же, какая безудержная вера в свою правоту. Такая бывает только у совершенно категоричных персонажей, не отягощённых ни нравственностью, ни совестью, ни порядочностью. И как вы намерены поступить? Ведь он напишет на вас кляузу, будьте уверены и лишитесь места, хотя об этом городе вряд ли стоит сожалеть. Я думаю, что у него есть на каждого что-то такое, о чём можно написать пакостное донесение. Вот тем он и держится у власти. Так что завтра все заткнутся на собрании, и никто не посмеет и слова против него сказать.

Городничий почесал затылок, видимо, мысли у него там собрались на совещание, да ничего путного родить не смогли. Но на лице раздражение проявилось, ах нет, он не мысли в голове шевелит, а пытается сдержать поток резких выражений, какими иногда грешат мужчины в экстремальных ситуациях.

У меня тоже не появилось никаких соображений, кроме того, что:

— Если карету ему не вернуть, то он завтра не сможет приехать на совещание, нога же повреждена, через мост не переберётся. Примем постановление без него, изберём Сомова. У того достанет сил противостоять вредности Гончарова, а я либо останусь казначеем, либо сложу с себя полномочия и поеду в столицу разбираться с делами брата.

— Не переживайте, Леонид Маркович уже сбитая утка, сам этого ещё не знает. Всё ещё верит, что имеет какую-то власть, но это в прошлом. Вам надо сейчас думать только о себе.

— Думаю, а что толку, никаких рабочих идей. Ясное дело, что в дом я не вернусь, но и его обвинений не боюсь.

— Но он может свалить на вас вину за растраты, и ревизор не будет разбираться в деталях. Им главное — назначить виновного, виновную, — вижу, что он не хотел произносить эти слова вслух, но испугался моего слишком уж поверхностного настроя.

Ох, просто стесняется посмотреть на меня чуть пристальнее, на самом деле я уже начинаю дрожать и покрываться нервными пятнами, этот разговор действует удушающе, как и записка, которую я всё ещё держу в руках.

— Да ладно вам, запугиваете, и без этого страшно. И совет ничего нового не провозгласит, в смысле какое бы решение наши помещики ни приняли в отношении меня, оно в любом случае меня устроит. Я бы пожелала победу Сомову, на это, во всяком случае, надеюсь. Пойду в лавку, куплю приличное платье, если такое есть, конечно. А то завтра на совет в таких обносках стыдно и не соответствует статусу.

Городничий трагично закатил глаза и простонал, словно я для него потерянная боевая единица:

— О, женщины, у неё земля из-под ног уходит, а она собралась покупать платье, воистину вы либо достойны своего мужа, либо отчаянная оптимистка.

— Я была о вас лучшего мнения, ваше превосходительство. Это муж меня недостоин — раз, и я отчаянная оптимистка — это два! Напомните, где дом той женщины, что отвергла вас в качестве жильца, из-за мужской привлекательности?

Демид Ефимович вдруг смутился, кашлянул для порядка и пояснил, как пройти к дому Варвары Ивановны Дуговой.

— До завтра, сударыня, возможно, вы правы, и так и нужно действовать, во всём полагаясь на Бога и судьбу. И про привлекательность речи не было.

— Теперь есть. И напомню, что я выжила после падения в реку, неужели не переживу какой-то совет старейшин и узурпацию недалёкого мужа. А если вернусь к нему, то он ещё умолять будет, чтобы вы его от меня освободили, покажу ему зимующих раков, и куда Макар телят гоняет.

Не дожидаясь, пока городничий ещё за какую-то «важную тему» зацепится, скорее выхожу на крыльцо управы и обнаруживаю Алексея, сидящего с книгой в тени куста сирени. От лужи по окрестностям разносится гусиный гвалт, но солнышко согревает, ветерок обдувает, и почему-то мне стало на душе легко и покойно.

— Пойдём прикупим нам одежду, пора брать ответственность за собственную жизнь в свои руки. Потом попросимся на постой к одной вдове, и вечером я напишу письмо в твой лицей. Припугнём их как следует, у меня проявилась одна очень занимательная идея.

Мы пошли искать новое пристанище, и наша собачонка следом, теперь так и будем кочевать. Беспризорная, бездомная градоначальница, с отроком и собачкой. Воистину, как это всё забавно, что плакать хочется.

Вышли на площадь и стоим, любуемся на гусиный рай, как им в центре площади раздольно-то.

— И что делать с этим морем? — задаю себе риторический вопрос, и вдруг получила ответ, откуда-то сверху. Из-за птичьего крика даже не услышала, что мимо нас проезжал верховой.

— Дело безнадёжное. Там родник, засыпать невозможно, уже пытались пару раз, ещё мой отец сие безнадёжное предприятие затевал. Но наше озеро всегда берёт верх над тщетными попытками его обуздать, по сути, озеро и есть. Мы смирились…

Поднимаю голову, оборачиваюсь и вижу вполне приличного незнакомца, сам опрятный, крепкий, и конь такой же холёный, видно заботливую, хозяйскую руку у человека. И ему так же, как и мне покоя не даёт бардак в городе.

— А вы кто? Простите, звать вас как? Я Гончарова Александра Андреевна.

— Торопов Тимофей Тимофеевич, я староста, над простым людом, так сказать. Приятно познакомиться! — он учтиво склонил голову и приподнял картуз.

Я расцветаю в улыбке, мужик даже не сразу понял, с чего у меня такое счастье на лице образовалось, хотел было скорее уехать, но от меня так просто не отделаться.

— Отлично, вы мне и нужны. Надо поговорить. Вы же здесь живёте? — если попытается сбежать, за гриву коня удержу.

— Здесь, — у него во всём облике проявилось ещё большее желание избежать греха, сбежав от чумной бабёнки, одетой не бог весть как, да с собачонкой и мальчонкой.

— Слушайте, завтра будет большой совет по выбору нового главы в городе. В двенадцать часов дня. Надеюсь, что Сомов всех соберёт, но я бы попросила вас прийти, потому как вы же не последние люди в городе, и тоже должны иметь право голоса в важных вопросах, мост, это несчастное озеро, дорога, крапива, скот, праздношатающийся по улицам города. Про дороги вообще молчу.

— А, так вы та самая и есть?

— Увы, да. Но так как я пока личность в управе подневольная, казначей и до завтрашнего утра, наверное, предводительница дворянства, то по крайней мере, смогу высказаться о проблемах города. А вы послушаете. Да потом к новому градоначальнику сможете выставить требования.

Мужчина для порядка спешился, но вид у него такой, словно я коммивояжёр по продажам женского нижнего белья, да в мужской цех забрела, стринги навязывать.

Другими словами, я для него сейчас выгляжу немногим умнее гусей в нашем озере.

— Первое, нас никто из дворянского сословия слушать не будет. Плавали — знаем. Второе, всем уже плевать на город. Я здесь живу, только потому, что у меня лесопилка своя, и я здесь сам работаю и хоть какой-то заработок даю местным мужикам. Да на полях у Сомова работают в сезон, копейку зарабатывают. Зимой все в ямщики, да в столицу истопниками, дворниками и чернорабочими уезжают.

— Как это типично. Я вас прекрасно понимаю. Но вот смотрите, например, эту лужу, я вот думала по началу её засыпать. А теперь думаю, не стоит ли её превратить в источник. Раскопать, провести через улицу дренажную трубу в реку, это недалеко, а здесь раскопать, засыпать песок, потом щебёнку, сделать естественный фильтр, и надстроить высокий колодец из кирпича, с закрытым верхом. Лишняя вода по дренажной системе уйдёт в реку, а здесь будет отличный источник…

— Всё прекрасно, но вода здесь какая-то минеральная, солоноватая, её пить никто не будет.

— КАКАЯ? Минеральная? А кто-то делал анализ? Какие в ней минералы? — я аж встрепенулась, снова смотрю на жирных гусей и думаю, что у них, должно быть, очень здоровая печень, на минеральной-то воде знатное фуа-гра получится.

— Да, какой-то занятный господин приезжал, что-то суетился, но мы ничего не поняли, если честно. Вода непригодна…

— Ой, ваши гуси гадят в золотое дно этого города! Если поддержите меня завтра на выборах, мы озолотимся, да вложить в предприятие надо и немало, но оно того будет стоить! Мы здесь ещё знатный курорт отстроим! — вот так всегда, сама не поняла, как влезла в очередную авантюру. Твою ж налево, сто раз потом пожалею, но, видимо, только я понимаю, как спасти этот город от вымирания.

— Курорт? Это что-то про богатую жизнь? — его удивлённые брови встали домиком.

— Именно! Курорт — это место, где богатенькие люди лечат свои печёнки от злоупотреблений, и чрезмерно сладкой жизни. Но, пожалуйста, никому не говорите об этой идее, думаю, что мы сами сможем поднять это предприятие без участия наших ленивых дворян, раз они до сих пор не сделали, значит, ничего не понимают. Но когда у нас начнёт получаться, то нам же руки и выкрутят.

У мужика во взгляде блеснули золотые искорки азарта. Он, кажется, догадался о глубине моего проекта, ухмыльнулся, ещё раз посмотрел на минеральное озеро, на меня и вдруг протянул руку.

— По рукам. Завтра мы придём на собрание, я и ещё несколько крепких хозяйственников, послушаем, что там наши невидные деятели начнут решать, ежели выступите убедительно, то поддержим. Вижу в вас заинтересованность, а это дорогого стоит. И мост бы поправить.

— На мост тоже есть идеи. Сообща его сделаем, а уж потом отчитаюсь перед губернатором, надеюсь, он за самоуправство меня не накажет. Пока денег в казне кот наплакал, придётся своими силами стараться. А потом осенью соберём налоги и уже развернёмся на полную.

— Давно пора наказывать за бездействие.

— Вы совершенно правы, тогда до завтра, Тимофей Тимофеевич, — я поспешила проститься, пока не придумала ещё проект, за какой потом придётся ещё отвечать.

— До завтра! — Торопов очень чинно, и уверенно снова сел на коня, приподнял картуз, прощаясь, и поехал по своим делам. Думаю, что задала я мужику непростых тем для размышлений. Зато у меня теперь появится свой электорат.

— Боже, ну куда я опять ввязываюсь…

— А куда ты ввязываешься? — переспросил озадаченный Алёша.

— Кажется, я только что решилась баллотироваться в меры нашего города.

— Чего болотиться?

— Решила стать градоначальницей и навести здесь порядки. Милый мой, мы нигде не сможем разбогатеть, если не сможем разбогатеть здесь. Нам судьба даёт шанс, значит, надо его хватать и держать.

— Руками?

— И зубами тоже! Пойдём, мне теперь нужно основательно подготовиться к завтрашнему заседанию, купим платье и тебе приличную одежду. А потом попросимся на постой.

Как так можно умудриться и одновременно чувствовать в себе эйфорию маленькой победы и глубинную тревогу предстоящих глобальных катаклизмов, которые мне непременно обеспечит Гончаров.

Мы бредём по улице городка, и только с виду кажется, что на нас никто не обращает внимания. Нет, за нами пристально наблюдают, из-за забора, в окна, издали. Горожане присматриваются к выскочке, решившейся ухватить кусок, какой не каждому мужчине по зубам.

Прекрасно понимаю настроения, какие витают над нашими головами, и пока ничего не пытаюсь доказывать.

Я просто есть, и это весьма странная данность, какую придётся всем принять.

— Все лавки вон там! По дороге к храму, но очень негусто, на рынке тоже раз два и обчёлся, тётки скорее время скоротать выходят, с торговлей здесь полный швах! — как-то по-взрослому констатировал очевидные факты Алёша и добавил словечко явно из лексикона своего бывшего «начальника» кочегара.

— Посмотрим, если что, то придётся с попутками в губернскую столицу проехать на днях.

Без чётких планов решила поддержать разговор, когда мы вошли в первую лавку со всем подряд. Типичный сельский «универсам», но я рада и такому «богатству», хоть бы шаль купить новую и прикрыть позорное платье.

— Добрый день, чего изволите, сударыня? — к нам навстречу вышел скучающий торговец, но, заприметив во мне довольно симпатичный объект женского пола, разулыбался, смекая, насколько я платёжеспособная клиентка.

— Нам бы мальчика переодеть в приличное, и мне хоть бы одно платье…

Мужчина растаял от счастья, как мало ему нужно, всего лишь клиент зашёл, уже повод для праздника. Видать, с торговлей здесь точно «швах».

— Имеется! У нас, знаете ли, всё как в Греции, может, не так богато и много, но мы люди ответственные и старательные, на любой случай жизни. Пройдёмте-с!

Торговец залихватски подкрутил усы, и рукой показал тот угол, где притаился текстиль. А я уже вижу вполне приличное синее с простенькой вышивкой платье и к нему белый воротник. Очень недурно, надо сказать, всё это выглядит.

— Сколько стоит это платье?

— Для вас, сударыня, со скидкой, полтора рубля! А вообще, цена два. Вот ещё шаль тёплая, ночи-то сырые да прохладные. Что скажете? — на столе уже призывно лежит платье, теперь вижу, что шила его какая-то местная портниха и огрехи небольшие имеются. Но оно новое и недорогое. Рядом легла красивая шаль из тонкой шерсти и чую, что она мне не по карману. — Шаль за рубль, сожалею, но за остальным товаром, лучше вам, сударыня, проехать в город покрупнее, всего двадцать вёрст.

— Беру платье, воротник, от шали вынуждена отказаться. Мальчика мне нужно приодеть.

Торговец оценивающим взглядом окинул Алёшу, что-то вытащил из стопки на полке, за чем-то сходил в другое помещение, и через некоторое время предоставил нам весь комплект одежды, почти по размеру и, к счастью, нашлись слегка поношенные, но обновлённые ботинки «секонд-хенд», оно и понятно, если у кого-то сын вырос, то почему бы не продать лишнюю пару обуви.

— Берём всё, но нам бы у вас переодеться, а то в таком виде неприлично по городу ходить.

— Вон там у меня небольшая кладовка, переодевайтесь, с вас три рубля за всё.

Я отдала четыре и всё же взяла шаль, припомнив, что для замужней женщины это важнейший атрибут гардероба, прикрывать свои прелести от взглядов посторонних мужчин. А мне сейчас крайне важно производить впечатление очень порядочной женщины, чтобы получить комнаты, прям такой порядочной, что…

Выхожу в обновках из кладовки, и торговец ахает, да очень громко хлопает в ладоши, и он не переигрывает, это абсолютно искренняя реакция на мой новый облик.

— Вы редкостная красавица! Боже мой, вы ведь жена нашего предводителя дворянства. Александра-затворница. Немудрено, почему муж решил прятать вас от общества и самому бы наслаждаться такой красотой.

Он не стесняется в комплиментах и на прилавок установил небольшое зеркало, предлагая мне оценить себя же.

И правда хороша, синее платье мне очень идёт, несколько тесновато, или здесь вообще такая мода, но оно идеально подчёркивает мои женские прелести. Стремительно накидываю новую шаль, чтобы не смущать торговца. И отправляю на переодевание не менее восхищённого моим преображением Алёшу.

Штаны оказались длинноваты и широковаты, но я эти проблемы сегодня же вечером решу. Рубашка тоже позволит немного поправиться, и простенькая курточка из какой-то грубой, но плотной ткани с пуговицами в два ряда. Ботинки тоже великоваты, но не так чтобы сваливаться с ноги, а на голову нашёлся новенький картуз.

— Да ты, у меня красавчик. Немного щёки наешь и будешь первым парнем.

Старую одежду я свернула и завязала в чёрную цыганскую шаль, нам сейчас каждая тряпка пригодится. Надо бы ещё по хозяйству присмотреть вещей, да решила не спешить. Наша жизнь полна неопределённости, кто знает, вдруг придётся уехать из города насовсем. Налегке путешествовать всегда легче.

— Благодарствую за покупки, заходите непременно!

— Спасибо, конечно, зайдём! До свидания.

Распрощались и поскорее покинули лавку, Алёша довольный обновками, а я с приятным чувством, свойственным только очень красивым женщинам — чувством превосходства над мужчинами, мой облик будет слегка туманить их разум. И возбуждать желание угодить, а не угАдить молодой, привлекательной женщине. Надо бы не забывать, что у меня в арсенале есть такое оружие и я могу теперь им очень эффективно пользоваться.

Дом с мезонином нашёлся довольно быстро, один из самых ухоженных в городе. Трава скошена, в палисаднике много розовых кустов, всё крепкое и приятное глазу. Вот могут же, если захотят.

Деликатно постучали кольцом по калитке и нам тут же ответили.

— Сейчас минуточку обождите, — мужской, довольно крепкий голос обратился сначала к нам, а потом прикрикнул на какую-то животину.

Засов звякнул, и нам открыл пожилой, крепкий мужчина, и я вдруг подумала, что ошиблась адресом, ведь вдова, кажется, категорически против мужского присутствия в своём доме.

— Простите, я ищу дом госпожи Дуговой, на постой. Мы правильно попали?

— Комнаты снять? К этой сварливой тётке? Оно вам надо? — хозяин не постеснялся высказать свою точку зрения насчёт Дуговой. И кажется, оно верное, ведь не даром о ней и городничий не слишком лестно отзывался. Мне вдруг совершенно не захотелось попасть на постой к кому-то напоминающему Анфису Фёдоровну.

— Да, комнаты. Но другого варианта вроде бы нет.

— Отчего же нет. У нас есть, целый домик. Новенький, сыну поставили, он уехал на учёбу в столицу, вернётся, женится и будет жить, а пока мы бы и сдавали, да желающих нет. Соглашайтесь, сударыня, возьмём пару рублей, соглашайтесь. И я больше скажу, Дугова мнит себя дамой очень строгих правил, жизни не даст, у вас же ситуация весьма непростая с мужем-то…

Краснею, бледнею и теряю самообладание, понимая, что в маленьком городке чихнул и со всех сторон кричат: «Будь здоров!».

— Да, с мужем ситуация очень непростая. В этом вы правы. Показывайте ваше хозяйство. Но у нас вообще ничего нет, даже утвари.

— Да боже мой, такого добра у нас с лихвой. Шестеро детей, мы бы вам не надоели. Но вашему парню компания будет.

В этот момент собачонка, которая до сего момента и имени-то не имела, просочилась между нами, прошла во двор и залезла в просторную будку к слегка ошалевшей от наглости местной псине.

— Вот так Жучка, она уже за нас выбрала, где ей пристроиться.

— Собаки знают, куда стоит проситься на постой, — посмеялся хозяин и гостеприимно пригласил нас во двор. Домик оказался с другой стороны от хозяйского сарая. Мы вошли в небольшой, почти дачный домик, ещё пахнущий свежей древесиной, но сделанный добротно, с любовью и это чувствуется.

— У вас и вход будет отдельный, но можно и через главные ворота проходить. Постель сейчас принесём, утварь в доме есть, колодец свой, баня по субботам иногда по средам, лишнего платить не нужно. Вы нам, по сути, одолжение делаете, дом обжить тоже надо, душой наполнить…

Так, я вдруг стала женщиной-кошкой, которую первой впустили в новый дом.

Не иначе в Раю про меня помнят и специально привели сюда, потому как про комнаты вдовы у меня тоже закрались некоторые тревожные предположения.

— Мне всё нравится, берём! Сейчас начало месяца, и содержание мы уже получили, мне будет удобно в это число и платить.

— Как скажете, порошу простить, не представился, Савелий Дубов. Мою жену зовут Марья, она к вам позже зайдёт, располагайтесь, вот ключи, Александра Андреевна…

И я его вспомнила. Он один из тех, кто был у моста, когда я предложила способ быстрого ремонта. Кажется, местные хозяева решили тихонько, ненавязчиво взять над нами шефство. А мы и не против.

Дорогие мои читатели, знаете же насколько я неугомонный автор)

Пришла в голову идея — надо срочно писать.

ВРАЧЕБНАЯ ТАЙНА

https://author.today/work/584951

Новинка о попаданке клиническом психологе.

Лучшая подруга и муж объявили Анастасию одержимой, невменяемой, и сами же приложили все усилия, чтобы она в это поверила. Но теперь в её теле я — психолог и очень сердитая попаданка, которой предстоит отстоять честь и свободу, вернуть богатое наследство, и открыть своё бюро психологической помощи, для спасения таких же невинно обвинённых. Мои планы чудесны, но почти невыполнимы, ведь я всего лишь женщина, а психология в этом мире — лженаука, об этом со мной желает обстоятельно побеседовать инквизитор, чтобы я не мутила воду в обществе. Да я бы и не против поговорить с умным человеком, но за мной по пятам следует проклятье — огромный, свирепый призрак, решивший доконать меня своими навязчивыми ухаживаниями…

Пока мир тот же самый, что и в цикле КАК СПАСТИ РЕПУТАЦИЮ, но есть некоторые моменты, какие пока не дают мне покоя. Если противоречие усилится, то придётся мне делать для этой истории отдельный цикл. А противоречие забавное: могут ли ужиться в одном романе ПСИХОЛОГ, ЭКЗОРЦИСТ и ИНКВИЗИТОР???

Вечер мы провели в приятной суете, пришлось ещё разок сбегать в управу и забрать наш узел с вещами и книги, к счастью, Макарова не встретили, а то пропал бы вау-эффект от моего завтрашнего появления в «офисе». Но я взяла из кабинета бумагу, чернильницу и перо, пару конвертов и марки, так сказать, воспользовалась служебным положением.

Сегодня напишу гневное письмо в пансион, а завтра утром отправлю на почте, посмотрим, как они начнут разговаривать после моих угроз пожаловаться на жестокое обращение с ребёнком.

Огляделась и вроде бы всё забрала что нужно, закрыла двери на ключ и пошли с Алёшей в свой новый дом. По дороге у одной тётки на рынке купили два пирога, травяную ароматную смесь для взвара, яиц, да кусок солёного сала с прослойками мяса.

— А завтра-то могу хлеба испечь, надо?

— Пока не знаю, может быть, у хозяев купим, — пожимаю плечами, не хочется обидеть, но я у неё, видимо, единственная покупательница.

— Ну, как знаете госпожа градоначальница, если что, то мой дом вона там, через два от рыночка нашего, у меня всегда есть что-то на продажу. Можете и столоваться у меня, ежели времени не будет самим варить.

— Спасибо большое, мы деньгами небогаты, придётся самим готовить. До свидания.

— Всего хорошего, заглядывайте, не стесняйтесь.

Мы поспешили домой, потому как, пока еду не видели, не было ощущения жгучего голода, а теперь, я слюной давлюсь, вспоминая, какое восхитительно нежное, ароматное сало у меня в руках, завёрнутое в белую тряпицу, а уж про пироги с капустой и вовсе молчу.

Чтобы не утруждать хозяев, прошли через свою калитку. В доме уже принесены два ведра с водой, и на печи закипает чайник, хозяева решили о нас позаботиться. И сделали это очень деликатно. Постельное два комплекта, рушники с вышивкой на скамейке лежат. На столе посуда: котелок, чугунок, горшочек для каши, сковорода, кружки, тарелки, деревянные ложки и острый кондовый нож.

Через несколько минут мы, наконец, уселись за стол ужинать.

— Как хорошо, что мы попали в этот дом. Здесь довольно тихо, — по-взрослому заметил Алёша и посмотрел в окно, на садовые деревья. Дом действительно очень милый, простоватый, но я последние двадцать лет своей жизни вообще прожила на даче, примерно в таком же доме, с такими же удобствами, только на три месяца зимних, самых холодных возвращалась в свою городскую квартиру к дочери и её семейству. Ещё немного и начну просить у Степана Дубова выделить мне грядки, уж у меня рука лёгкая только воткнуть, полить, и всё прёт.

Задумалась вдруг о своей прошлой жизни, не такой простой, особенно в отношениях семейных, с зятем почему-то не в ладах была. Он к нам пришёл в трёхкомнатную квартиру, да меня же лишней посчитал. Подлец, как старательно настраивал дочь против меня, видите ли, тёща, не хотела свою жилплощадь разменивать и зятю «дарить». Сам-то не шибко желал в ипотеку впрягаться, да и не просил его никто, меня всего-то потерпеть три месяца, в моей же квартире. И я же никуда не лезла, ничего не говорила, не просила. Только снабжала их продуктами, внук со мной на даче всё лето. Терпела, терпела, чтобы не портить семейные отношения дочери, а потом мой старший сын приехал, всех построил по-армейски и объявил, что у него тоже есть право на эту столичную квартиру, и заставил проявить уважение к настоящим собственникам. Зять тут же и сбежал к любовнице, у неё, видимо, была квартира и без тёщи.

Как я переживала из-за этого нелепого развода, как корила себя, что не была дипломатичной, дура такая. Перед кем дипломатию-то выводить, перед ничтожеством, что даже алиментов на сына своего платить не хотел? Ни ответа, ни привета, ребёнка заблокировал в телефоне…

Такой же, как Гончаров, придурок. Получается, что неспроста я попала в это тело, снова такая же душевная боль во мне отозвалась. Но теперь я миндальничать не буду…

Что-то вспомнились неприятные семейные дрязги, и почувствовала я в себе тот самый подходящий настрой сесть и написать письмо в пансион, откуда Алёша сбежал.

— Ты поел? Молодец, посуду составь на печи, я сейчас напишу грозное письмо и помою.

— Я сам, что же я маленький и кружку за собой не вымою? Может, пока печка топится отварить яиц? — он тут же подхватился и начал собирать посуду со стола.

— Да, миленький мой, отвари и взвар сделай, чтобы завтра только подогреть пришлось и не кипятить. И пока мне не мешай, буду формулировать.

Алёша хмыкнул, предвкушая мои формулировки, и занялся домашними делами. Чувствую, что ему полегчало, а то был как струна, натянутый от страха неопределённости, как, впрочем, и я.

Стерев со стола крошки, зажгла свечу и начала писать, пока есть боевой запал.

Написала всё, что думаю о лицее.

Сразу начала с обвинений.

…Из-за разгильдяйского отношения, халатности и жестокости жизнь несовершеннолетнего воспитанника многократно подвергалась жестокой опасности, мальчик вынужден был скитаться. Если они его отчислили сразу, после задолженности, то были обязаны привезти ребёнка и выяснить, по какой причине не поступают средства. А не заставлять Алексея Андреевича трудиться на каторжных, непосильных работах, какие, впрочем, тоже должны были оплачиваться, но не оплачивались, за эту практику каторжных работ воспитанником, им также придётся ответить проверяющим из министерства. Кроме того, Алексей сирота, и за сирот они, возможно, получают некие квоты, субсидии и прочие дотации от казны. И так как я занимаю государственную руководящую должность в городе Кулебякине, то решительно настроена дать делу ход, о чём и оповещаю в этом письме, пока в частном порядке. Но адвоката уже выбираю и такое же письмо отправлю в министерство образования, пусть проверят условия, в каких содержатся дети — цвет и будущее нации. Требую вернуть документы Алексея Андреевича Соловьёва незамедлительно, и если они не принесут извинения, то через суд потребую взыскать моральный ущерб и компенсацию за издевательства над ребёнком.

Вот такие замысловатые и очень горячие формулировки у меня получились. И чтобы не передумать, переписала копию, но уже с тем прицелом, чтобы отправить в Министерство. Адреса всех государственных учреждений у меня есть в специальном адресном сборнике. Кляузы можно строчить, пока конверты не закончатся.

С чувством выполненного долга, запечатала письмо, написала на конверте адрес лицея, какой указан на недобром послании с требованием заплатить им пятьдесят рублей.

Приклеила марку, а в качестве обратного адреса и отправителя написала нашу управу и себя, как казначея и исполняющего обязанности градоначальника Гончаровой Александре Андреевне.

На данный момент я градоначальница, завтра, даже если потеряю гордое звание, то это уже никого волновать не должно! Особенно меня, пусть в лицее пошевелятся.

— Подождём, что ответят. А сейчас в баньку, ноги помыть, да скоро спать, завтра у нас очень уж непростой день, решающий.

— Шурочка, а ты прям градоначальницей хочешь стать, тебе не страшно?

— Страшно, но что поделать, если не стану кем-то значимым — сожрут.

— Подавятся…

— Да, Алёша, подавятся, но всё же осторожность проявить нужно. Думаю, что тебе завтра лучше дома остаться, занимайся уроками, книги читай, с хозяйскими детьми познакомься. Только никому ничего про себя не рассказывай. Говори, что учился в лицее, и приехал ко мне на каникулы, да решил остаться.

— Хорошо. А ежели за мной приедут из лицея?

— Как приедут, так и уедут. Документы заберу и отправлю с богом…

— Какая-то ты боевая стала, раньше бы всё слезинки вытирала да молчала.

— Если кто-то переживает смерть, да возрождается, то ему уже ничего не страшно. Я теперь только за тебя переживаю, хочу, чтобы ты стал большим человеком и грамотным. А остальное мелочи.

— Ты, сестрица, и губернией бы командовать смогла, я в тебя верю.

— Пошли пятки отмывать, с грязными пятками в губернаторы не берут. И подстричь тебя надо бы. Завтра займёмся твоей красотой.

Как же хорошо нам спалось в новом доме.

Проснулись, потянулись и принялись за дела. Умыться, завтрак собрать, расчесаться и навести красоту перед маленьким зеркальцем, надеть новое платье и задать Алёше непростое задание:

— Чтобы без дела не слонялся, попробуй написать стихотворение. Но это ещё кроме чтения. Вот тебе бумага, чернила и перо, занимайся. А я сначала на почту, потом в управу, надо продумать предвыборную речь, да посмотреть, что в городе за ночь могло случиться.

— Если честно, я не могу тебе пожелать удачи, не хочу, чтобы ты ввязывалась в эти перипетии против сильных и коварных дяденек. Они отберут твои идеи, и тебя же потом подставят, — внезапное напутствие брата меня очень озадачило.

Это речь не мальчика, но взрослого человека, познавшего жизнь с не самой лучшей стороны. Причём не просто наблюдавший, а переживший всё тяготы.

Молча обнимаю его и целую в лоб и стараюсь не показать волнения, какое меня вдруг охватило после такого неожиданного напутствия:

— Клянусь, я буду осторожнее, и сейчас же попрошу нашего городничего заступиться за меня, ты во всём прав. Совсем взрослый парень. Занимайся тогда, чем хочешь, но в неприятности не ввязывайся.

— Я с тобой пойду. Если что, то буду свидетелем.

Вздыхаю и понимаю, что Алёша прав. Особенно если притащится Гончаров, то ему тут же при всех выкачу претензию за нищенское содержание жены и неуплату взносов в лицей, какие он обещался платить за мальчика.

— Собирайся, но книгу возьми, хоть почитаешь, пока я буду продумывать речь.

Алёше собраться, только картуз и курточку надеть, а мне на плечи шаль накинуть. Все свои финансовые сбережения, целых шестьдесят пять рублей с копейками, я засунула в самое надёжное место, под лиф платья.

На улицах городка подозрительно тихо, даже гуси притихли на минеральном озере. А я присмотрелась, оглянулась и поняла, что площадь достаточно широкая, чтобы в центре поставить круглый, красивый бювет, вокруг него посадить цветы, облагородить, и сделать зоной для прогулок отдыхающих.

Почему-то совершенно точно убеждена, что это самое простое решение для развития города. И самое типичное для нашего мира, если есть какая-то достопримечательность, то местные на ней начинают отлично зарабатывать.

Железнодорожная станция вёрстах в десяти от нас. Это совершенно недалеко, если организовать извоз…

Всё, я ещё и до своего кабинета дойти не успела, как меня понесло в прожектёрство. В любом случае гусиную грязелечебницу нужно превращать в минераловодскую…

— Александра Андреевна! — громкий, удивлённый возглас городничего вырвал меня из прожектёрского витания в облаках. — Как вы… Восхитительно сегодня выглядите…

Он дважды осёкся, понимая, что сейчас говорит неправомерные для нашего положения комплименты.

— Так, я теперь буду выглядеть всегда, — процитировала Калугину и пожалела, что никто не оценил ни шутку, ни намёк, что отступать я не намерена. Потому как этот город без моих идей уверенным шагом идёт в сторону обнищания и превращения в захолустья. — Видите ли, хороший оклад красит женщину, потому мне придётся сегодня побороться хоть бы за какую должность в управе.

Макаров не выдержал и подошёл. Чтобы лучше меня рассмотреть, чую, какое напряжение в нём создаю и сильнее укутываюсь в шаль.

— Если что, то у меня в полицейском управлении есть должность писаря, довольствие невысокое, но оно есть десять рублей.

— Ах, если не начать преобразовывать город, то вас упразднят, городишке изменят статус на деревню, а уезд объединят с более успешным городом, как понимаю губернская столица совсем недалеко. Так что наши перспективы и в этом вопросе весьма скромные. Кстати, мы перепутали дома с мезонином и поселились у Савелия Дубова в новеньком доме.

— Хм, ловко вы. Но выбор верный, хоть и случайный. Рад за вас, у Варвары Ивановны действительно скверный нрав, думаю, она бы вас из-за Алексея не пустила…

— Ах, кстати, я сейчас на почту зайду и потом вернусь в контору. Не теряйте. Алёша, можешь со мной не ходить, подожди меня на скамеечке у управы.

Разворачиваюсь и ухожу в сторону почты, чуть сильнее, чем надо бы, виляя бёдрами. И что за бес в меня вселился, нельзя дразнить холостого мужика…

И вдруг сама себе нашла оправдание: «Он единственный, кто будет за меня драться, сейчас налетят стервятники, и будет мне небо с овчинку, за все грехи Гончарова отвечать, чтоб ему пусто было, мужу этому!».

На почте всё прошло довольно быстро, свежей корреспонденции пока не привезли, так что я просто отдала письмо, и получила заверения, что оно непременно сегодня же и отправится по назначению.

— Вот и хорошо.

Возвращаясь в управу, поймала в себе неприятное предчувствие, и сразу же увидела причину.

Перед входом уже стоит добротный экипаж Сомова, он первым примчался, сейчас начнёт права свои качать.

— Мил человек, будь добр, убери с прохода транспортное средство, здесь нет парковочных мест, вон туда проезжайте, у вашего господина ноги есть, думаю, что не перетрудится пройти сотню метров до своего экипажа! — спокойным голосом с интонациями инспектора ГИБДД сделала внушение кучеру, и тот мгновенно убрался от крыльца управы. Приятно осознавать, что мой голос имеет силу воздействия.

Вхожу и сразу попадаю в оборот Гордея Матвеевича Сомова:

— Сударыня, сейчас же отдайте ключи…

— А на каком это основании? Вы себя уже избрали? Вас кто-то назначил? — не отступаю.

— Ваш муж живой, следовательно, он сейчас Предводитель! Причём без пяти минут отставной!

— Но его здесь нет, и старейшины меня временно назначили главой города, потерпите эти несчастные пять минут, вы же сами совет назначили, сейчас все приедут. Начнётся большое собрание, а попросту огромный спор, ругань и скандал. И затейник этого безобразия — вы!

— Вот значит как?

— Да! Я не имею права отдавать ключи третьим лицам.

— Тогда я сейчас привезу Гончарова, и он вас приструнит, и ключи заберёт, и, кстати, завтра на полуденном поезде приезжает ревизор. Я не просто так приму управление у вас, но через доскональную проверку.

Закатываю глаза и брезгливо морщусь, до чего противный:

— Там и проверять нечего, я уже всё нашла, в том числе и ваши недоимки, раз вы настаиваете, пойдёмте в кабинет, и вам выпишу ещё один налог, на те земли, какие вы незаконно используете под свои посевы. А ещё, я думаю, что у многих здесь есть неучтённые активы, строения, производства, и прочие приятные сердцу и не оплаченные в казну налогами доходы. Вот вам местное население-то спасибо скажет, когда ревизор кратно увеличит налоговую базу, да взыщет недоимки за десять лет. Думаете, вас выберут? Не уверена. Они снова выберут Гончарова, за его уютное попустительство, глупость и удобство. А вам бы надо было быть чуточку умнее и дипломатичнее…

Даже в полумраке управского коридора я заметила, как мои слова прожгли Сомова. Он, видать, не успел подумать в таком ключе. Думал, что все вокруг тупые, и ревизор в том числе, а он один молодец, натравит проверяющего только на растраты моего горе-мужа. Очень хотелось показать Гордею фигу с маслом вместо власти и должности, и уважения, но обошлась лишь ехидной улыбкой. Тем более что в управу вошёл городничий, и я ощутила некоторую защищённость.

— Вы, Александра Андреевна, редкостная… в хорошем смысле этого слова, не ожидал от такой миленькой, глупенькой, наивной на вид бабёнки настолько острого ума, ух, не ожидал. Вы прям ух какая, — он поднял кулак, не имея приличных слов, чтобы выдать мне характеристику и не получить кулаком в нос от Макарова, потому отступил и решил сделать ход конём, не конём, а мерином, то есть выступить с моим бестолковым мужем в авангарде, о чём тут же громко объявил. — Но посмотрим. Я в таком разе поеду и сам привезу Гончарова, всё только начинается.

— Везите! И сами не забывайте, что всё только начинается. Потому как с этой минуты в не только мне и всем проблемы создаёте с усердием землеройной машины, но и себе. Пока будете ехать, советую остыть и подумать…

— Подумаю, уж подумаю…

Он зло взглянул на Демида Ефимовича и выбежал…

— Как вы его! Александра Андреевна. Преклоняюсь перед вашей выдержкой, умом и настойчивостью. Признаюсь, потрясён! Совершенно неуправляемые люди в городе, из власти признают только Его Сиятельство генерал-губернатора. Вы точно хотите ими управлять? Может быть оставить всё как есть? Они достойны того, что получили, меня проштрафившегося, фактически ссыльного офицера, простофилю, воришку Гончарова — ну тут и комментарии излишни. Подумайте и откажитесь себе во благо…

Я всё что угодно ожидала услышать от городничего, но только не такие слова, на счёт всего происходящего. Понимаю, насколько он прав, но отступить уже не могу, как сани мчу с горы.

— Всё только начинается. Я вам так скажу: этот город — золотое дно, но его никто не видит, не чувствует и не пытается на нём заработать. А я знаю, как это всё раскрутить, одними налогами тоже далеко не уедешь, казне нужен постоянный доход. Да и люди не такие плохие, не отёсанные, грубоватые, но они вполне честные.

— Если начнётся голосование на должность Городской Главы, я вас поддержу! — так в моём электорате добавился ещё один весьма значимый голос.

Но до победы ещё очень далеко, у меня теперь есть дедлайн, как говаривал мой любимый внучок. Я с головой погрузилась в бумаги, счета, накладные, налоговые документы и платёжки налогоплательщиков. Это всё моя епархия, как казначея, вот и пришло время навести порядки, успеть бы закончить, благо не так много работы, как кажется.

Дорогие мои читатели, я немного удивлена, что некоторые читатели относятся к книге серьёзно, как к историческому роману с высокой долей исторической правды. Нет, это не так. Это бытовое, юмористическое, романтическое фэнтези, по жанру близкий к ситкому (комедия ситуаций). Надеюсь, что вы понимаете суть разницы и не ждёте исторических ссылок, сносок, реальных персонажей и прочего излишнего.

ПРИЯТНОГО ОТДЫХА!

Собрание началось гораздо раньше. Первыми приехали господа Угрюмов и Рябовский, позже старушка — божий одуванчик, помещица Антипова со своей приживалкой и маленькой собачкой на трясущихся лапках. Господин Сумский вошёл в управу, гулко топая и громко ругаясь, что так и знал, так и знал, всегда раньше собираются, а потом допытывайся, что было, да как голосовали…

— Господа, я открою вам зал для публичных слушаний, будьте любезны, проходите. Скоро подъедет Сомов, он обещался привезти Гончарова.

Макаров решил отправить «гостей» в более просторный зал, где когда-то проводились слушания дел, или общественные собрания. Сейчас там установлен широкий стол для какой-нибудь комиссии, небольшая трибуна, с запылённым графином. В первом ряду довольно удобные стулья, а дальше ряды узких лавок для массовки.

Признаться, я растерялась.

В этой непростой ситуации, я самозванка, и у меня вообще нет никаких оснований даже рот открыть лишний раз перед этими людьми. Даже если открою, то что сказать?

Ни один из моих проектов не имеет финансовой базы, а значит, заведомо обречён на провал. И от этих людей ждать помощи — немыслимая наивность.

Решила немного посидеть в своём кабинете, когда Сомов приедет, сделает сброс шайбы и получит клюшкой по зубам от кого-нибудь из старших товарищей, посмотрю и сделаю окончательный выбор идти или отсидеться. По сути, я со своими идеями даже при Сомове смогла бы развернуться. И возможно, это был бы самый верный вариант.

Мы с ним повздорили, но он такой человек, как спичка, быстро загорается и быстро гаснет, если ему верно преподнести идеи, то он сам же меня наймёт.

Успокаивала себя, до той поры, как услышала громкую ругань Гончарова, его, видите ли, не так выгружают из брички.

Алёша поднял голову от книги, взглянул в окно и философски заметил:

— Сейчас начнётся, воды бы принести в ведре, чтобы пламень тушить. Ох, сестрица, угораздило тебя выйти замуж за кровопийцу.

— И не говори.

На моё счастье Гончаровым «руководит» сам Гордей Сомов и буквально силой утащил прежнего градоначальника в зал, где уже гудит знатная публика. А мы с Алёшей сидим и не высовываемся.

— Александра Андреевна, пройдёмте, там уже началось! — довольно громко вызвал меня на голгофу Демид Ефимович, и тут же добавил тише. — Вы с краю присядьте, будьте любезны, рядом со мной, сейчас Сомов всех застращает и его единогласно изберут, недолго осталось…

Ага, недолго…

Выдыхаю так быстро, что получилось тихонько свистнуть, в душе начался неистовый шторм и меня слегка качнуло, а городничий решил, что я лишаюсь чувств и как-то очень резко подхватил меня, приобнял и забыл, с какой целью всё затеялось. Остановился и смотрит, не смотрит, а пожирает жадным взглядом, уж мой наряд и близость сорвали все маски его сдержанного приличия. Но опомнился, кашлянул, прочищая горло, и сиплым голосом поинтересовался:

— Вам плохо? Может, водички? Вы, собственно, тоже в реке несколько часов провели, посему здоровье-то пошатнулось, позовём лекаря и всё отменим, — предложил последнюю лазейку к отступлению, но я и её упускаю.

— Справлюсь, но у меня одна просьба.

Теперь уже я его схватила за рукав и вытянула в коридор:

— Умоляю, позаботьтесь об Алёше, если меня всё же арестуют за растраты мужа.

— Арестовать кого-либо могу только я и не собираюсь этого делать, гарантирую, эту ночь, вы проведёте в своей постели и последующие тоже.

В этот момент наших не самых простых переговоров коридор управы вдруг заполнился людьми. Не слишком уверенно, но настойчиво, они прошли вперёд, некоторые поздоровались с Макаровым за руку, а некоторые только поклоном и стеснительным: «Здравия желаем, Ваше высокоблагородие!».

В зале заседания начался гул волнения, когда мой электорат занял узкие лавки. Пришли все зажиточные мужики, купцы и служащие, я уже многих узнала, а позже всех вошёл староста Торопов Тимофей Тимофеевич, тоже уважительно поздоровался с городничим и сразу ко мне.

— Как вы настроены, сударыня? Мы с мужиками тут покумекали, и ваши идеи нам очень понравились, мы тоже будем голосовать и за вас, не переживайте, вы, главное, мысли свои нам давайте, да подход к ним, а уж мы развернёмся. Не только господину Сомову в городе воду мутить, мы тоже сила.

— Неожиданно я право, даже растерялась! Но идеи есть, и без них городу не выползти из нищеты. Пойдёмте, я готова стать народным избранником, раз уж на то пошло, то почему бы и не ДА!

Во мне вдруг проснулась я настоящая, женщина спокойная, деятельная, в меру уверенная в себе. Ведь зачем-то меня в этот мир отпустили? Зачем-то я здесь нужна?

Возможно, именно для того, чтобы из этого города сделать филиал рая на земле.

Вот с такими фееричными мыслями я и вошла в просторный зал заседаний. И сразу чихнула. Очень уж крепкий запах «натурального хозяйства» резанул по чувствительным ноздрям.

— Будьте здоровы, Александра Андреевна! — загудели мои избиратели, а местное дворянство с нескрываемым интересом обернулось, все как один и оценили меня, как новую пешку на шахматной доске.

— Благодарю вас, я пока вот здесь присяду и послушаю, спасибо, благодарю, — это я прошла между рядами к трибуне, и городничий помог присесть с краю стола. На меня всё так же пристально, изучающе смотрят помещики, и у одного из них прям глаз загорелся, как у похотливого кобеля, судя по всему, это Сумский, кажется, этот из вредности, лишь бы не дать власть Сомову, тоже проголосует за меня.

Внезапно я учуяла вкус победы.

Я — да, а вот Сомов начал толкать речь, об ужасном состоянии дел, и о воровстве…

— Эй! Я здесь, и попросил бы вас, Гордей Матвеевич, отметить, что приехал вольно и не прячусь от ответственности, и требую тщательнее подбирать слова! Иначе вызову кадастрового инженера, и тогда со всей ясностью увидим, по чьей вине в казне лютые недоимки! И напомню, что я всё ещё состою в звании Предводителя дворянства, и мои полномочия сохраняют силу два года, всё остальное можно назвать не иначе как самоуправство и неуважение к законно избранной власти. Да, времена в городе тяжкие, но не настолько, чтобы собрания созывать! — Гончаров, оказалось, тоже не идиот, смог вовремя огрызнуться и своё стребовать. Но как он посмотрел на меня, как посмотрел. Думает, что это я Сомова натравила? Или ждал, что я вернусь ещё вчера, а я вопреки его чаяниям и мечтам посмела ослушаться.

Много же ему ещё сюрпризов предстоит получить от новой жены.

— Это всё понятно! Господа, но темы с обвинениями мы давно уже слушаем, и не единого обнадёживающего слова о том, как нам ситуацию выправить. Вот тут про карету матушки Леонида Марковича упоминалось, покроет ли она сии лютые недоимки перед отчётом вызванного на наши головы ревизора? Да и после эти деньги закончатся, а нам тогда что делать? — Угрюмов прогудел, и все притихли, особенно Гончаров, даже поник.

Поднимаю руку, прося слово, и тут же встаю сделать своё заявление:

— Карета ценная, и по крайней мере, текущий бюджет этого года она со скрипом покроет, и при грамотном обналичивании, на выплаты должно хватить. Однако у нас мост без ремонта стоит, лужа в центре площади, на какую выделялись деньги, но, видимо, тоже утонули, колодцы не выкопаны, и прочие мелочи. Я и без вашего ревизора все недоимки, в том числе и по налогам, уже определила и могу всем выдать предписание на возмещение, суммы небольшие, однако для города значимые. Думаю, что и ревизор, который завтра приедет по вызову господина Сомова, сделает те же самые выводы. Я смогу до обеда завтрашнего дня всё привести в идеальный порядок, если вы все гарантируете мне реальные взносы. И мы тут же начнём осваивать бюджетные средства на самые важные статьи. Гарантирую отчёт за каждую копейку в ходе работ. Если на мост денег не хватит, то можно устроить субботник, это общественный труд на благо города, от каждого двора по пять досок, или брёвен, гвоздей, и работник какой есть, за пару дней переправа будет восстановлена. Также про лужу, она непростая, и я знаю, как её довольно недорого превратить в зону комфортного отдыха горожан. И не только горожан, но и приезжих гостей города, какие у нас точно будут, пока не хочу выдавать идею очень прибыльного проекта, уж простите.

В зале воцарилась гробовая тишина.

Я словно сказала нечто такое, что лишило всех дара речи. Видимо, в этих стенах никогда не было подобных деловых разговоров.

Первым опомнился Угрюмов:

— И чего же вы, сударыня, хотите за ваши труды? Вас же не поставить Городской Главой, о должностях выше и вовсе речи нет, это всё, простите, не женское дело…

Вдруг с задних рядов раздался голос начальника почты, он, видимо, первый осознал, что может лишиться своего служебного положения и положенного довольствия, если разруха продолжится:

— Позвольте, милостивые господа и дамы! Значит, царице в царстве править можно, а городишкой уездным управлять женщине невозможно? Доуправлялись уже наши доблестные мужи, скоро по миру пойдём. А между прочим, ежели наша казна не совпадёт по отчётам с документами, то на нас всех штраф наложат, и не только господину Гончарову придётся отвечать. А потом разжалуют нас до сельского поселения, и всё, будем селянами без банка, без почты, без управы, главы и городничего. И без моста, чтоб ему. Я голосую за Александру Андреевну. Не зазорно под женской властью ходить, ежели при порядке.

Угрюмов вспыхнул, это как ему простой клерк вдруг супротив посмел сказать. Субординация в городе отсутствует начисто.

Гончаров вообще, кажется, в прострации, такого поворота событий не ожидал. Сидит и моргает не хуже своего полоумного братца, и, видимо, предчувствует потерю кареты, а за ней и многого другого. Ревизор явно по его душу приедет.

Тот, что на меня поглядывал с тем самым любопытством, кажется, Сумский, задал вопрос по существу, но явно определился голосовать в мою пользу:

— Сударыня, допустим, вы решитесь навести порядок в документах города, но как-то это напоминает магию, за ночь исправить то, что творилось годами? Как такое возможно?

— Да, напоминает, но бумаг не так много. Я знаю, что будет проверять ревизор, и как он это будет делать, нам бы завтра утром начать работы на мосту, и показать на счёте сейчас скажу, — тут я из кармана достала бумажку с цифрой. — Одна тысяча семьсот двадцать пять рублей сорок копеек. Это те деньги, что были собраны, но в банке значительно меньше. Пересчёт налоговой базы и недоимки мы проведём в осенний период, такое возможно, после сбора урожая. Сейчас нужно возместить четыреста пятьдесят рублей. Если у меня будет официальная банковская выписка на руках, то ревизию мы переживём и останемся городом с самоуправлением. Но у меня есть одно условие.

Сказала громче и удивила почтеннейшую публику. Они мне тут честь оказывают, а я ещё условия выставляю.

— И какое же?

— Гончаров даёт мне развод, прямо сейчас подпишет бумаги. Я не хочу оставаться его женой, не только не хочу, но и не могу. Нет доверия ему как личности, уж простите великодушно, все мы люди взрослые…

— Я протестую, — вдруг завопил Лёня, и так смешно замахал рукой, что Сомов, сам того, не ожидая от себя, машинально и довольно хлёстко отбил протестный жест прямо у своего носа. И тут же сам встал со своего места и тоже решительно запротестовал:

— Вы все с ума посходили, господа? Опомнитесь, услышьте себя, наконец! Девицу, затюканную собственным мужем, хотите в «градоначальницы»? Из почтенного городского устройства в самоуправство? Господа, ещё раз призываю, опомнитесь! — он, видимо, обратился к помещикам, так легко решившимся отдать руль управления в руки народа.

Но почтеннейшая публика не уловила «глас разума», и тут же обрушила на Сомова обвинения:

— Гордей Матвеевич, мы вас готовы послушать со всем терпением и вниманием, дайте свою точку зрения на исправление проблем. Ибо вы их нам и создали, без общего решения вызвали на наши головы ревизора, а у самого-то рыльце в пушку, с вас же самая большая недоимка по налогам и идёт! Вот надо обладать редкостной недальновидностью, чтобы навлечь на город и себя в том числе такую напасть, да ещё и требовать от нас чего-то эдакого в свою пользу, — ещё громче и не стесняясь выкрикнул Рябовский, я его припомнила, у него имение ближе всех к городу, и ему от ревизора тоже больше всех достанется.

— Как вы смеете оскорблять дворянина! — завопил Сомов.

— Никаких разводов. Александра была, есть и будет моей женой! — завопил Гончаров.

— Кранты нашему городу, — загудели задние ряды…

И через секунду отдельные реплики слились в единый монотонный гул, от которого у меня начало тикать в висках.

Не выдержала и сама открыла настежь окно, а второе открыл кто-то из пролетарской галёрки, и сразу свежий воздух остудил горячие головы. А ещё громкий окрик городничего.

— Господа! Призываю к порядку, дело срочное, и прямо сейчас у нас остро стоит вопрос, как обналичить деньги за карету и сдать оные в бюджет через банк. Правильно понимаю? — и посмотрел на меня.

— Да, всё именно так.

— Почему это я должен пополнять бюджет? Почему моя карета в заложниках? Она куплена на честно заработанные средства, — снова возмутился Гончаров и так на меня посмотрел, что стало не по себе, явно намекает, что если открою рот, то мне не поздоровится. А у меня есть что сказать на этот счёт, ведь собственных больших доходов у Гончаровых нет, он жил, только паразитируя на городе.

К счастью, и кроме меня выискались всезнайки, тот же Сомов:

— А потому, милостивый вы наш государь без трона, уж простите за откровенность и прямоту, что вы у нас не помещик, дохода собственного не имеете, но маман ваша шикует, уж такой домина отстроили в прошлом году в губернской столице, что и банкиры позавидуют. Не смешите людей, а то они разозлятся, да уже злые. Наш мост, господа, чудесным образом превратился в новенький двухэтажный особняк. Мой ревизор быстро всё найдёт и предписание вам на возмещение казны выпишет, а я свои налоги осенью заплачу со всех земель, будьте покойны.

Вот так всё тайное вмиг стало явным. Галёрка опять загудела.

Из-за подлеца мужа, и ко мне доверие начало рассыпаться.

— И всё же, я требую развод, и в таком случае, чтобы господин Гончаров не имел никаких отношений к городскому управлению, и тогда приведу документы в порядок. Он меня обвинил в покушении.

Снова выдвигаю ультиматум, и аудитория замолкает.

— Я выпишу чек на нужную сумму, заберу карету, но моя жена должна остаться моей женой. Это моё последнее условие! Я спасаю город! Запомните и я честный муж, разводов не признаю! — вдруг решился и выкрикнул Гончаров.

Внезапно слово взял городничий, начал громко, по-военному поставленным голосом заставил всех замолчать и выслушать:

— Милостивые государи, в период неопределённости, когда судьба города зависит только от наших непростых решений, я, как назначенный из столицы представитель царской власти становлюсь лицом, принимающим ответственные единоличные решения по судьбе города, и с дозволения высшей воли, возлагаю на себя такую нелёгкую ответственность. Раз уж так сложились обстоятельства, то решения очевидные. Прежде всего, Леонид Маркович должен официально снять с себя полномочия Предводителя дворянства. Второе, он должен немедля выписать чек, и насколько я знаю, проверить его достоверность можно только в банке губернской столице, и сделать это может только Александра Андреевна, как казначей, сие обстоятельство усугубляет нашу непростую ситуацию и требует решительности. Посему дело незамедлительное, сейчас же и поедем. Третье, никаких предвыборных планов развития и преодоления проблем города мы не услышали ни от кого из претендентов, кроме Александры Андреевны. Господин Сомов слишком заинтересован в этой должности, Гончаров утратил всякое доверие, остальные не изъявляют ровным счётом никаких желаний послужить отечеству. Объявляю голосование, кто за то, чтобы назначить Александру Андреевну Главой городского самоуправления и вручить ей ключи от города?

Мгновенно в зале поднялся лес рук, даже старушка Антипова и её приживалка подняли за меня. И даже Сумский и Рябовский нехотя проголосовали за моё имя. Воздержались очевидные противники: Угрюмов, покрасневший как рак Сомов, и побелевший от ярости Гончаров.

— Единогласно, трое воздержались, в протоколе заседания требую отразить сие эпохальное решение в цифрах. Господин Гончаров, у вас чековая книжка с собой? Извольте возместить недоимку! И расписаться в протоколе заседания, подтвердив факт отстранения от должности. Мы вас избирали, мы вас и снимаем.

— Да, но я требую, чтобы в протоколе заседания также внесли данные о моём чистосердечном, щедрейшем пожертвовании в казну необходимую сумму во спасение чести и достоинства не только меня, как Предводителя дворянства, но самого города! И чтобы карету вернули немедля…

Прохрипел Леонид и уже достал целенькую книжку, очень странно, что мы с Алёшей её не нашли, не могла же она «плавать» с ним в реке.

— Вернём, но после того, как узнаем сегодня в банке, насколько чек обеспечен, уж извините Леонид Маркович, но доверие к вам исчерпано, — выдал Демид Ефимович нелицеприятный вердикт, но у моего мужа не хватило запала отреагировать. Он забрал у писаря перо и вывел в чеке нужную сумму. Поднял над головой, как победный флаг и завопил:

— Я ценой собственных средств спасаю этот город от долгов и разорения, вот, обратите внимание, милостивые господа, не вы, а я! Я тот самый герой, что прикрывает ваши спины от шальной пули, когда вы отступаете в тылы и прячетесь за спинами героев. А вы меня снимаете! На самоуправление решились, не было порядка, а теперь и вовсе не будет! Помяните моё слово…

Закрываю глаза от приступа испанского стыда, ужас какой.

— Помянем! Полно те, батенька, раздухарился как петух в курятнике, ей-богу, угомонитесь, тоже мне геройство, вернуть наворованное, это не подвиг, а позор! — прогудел Угрюмов и хотел было забрать чек, но его опередил городничий.

Вышла забавная заминка, побелевшие пальцы Леонида никак не хотели разжиматься и отдать чек. Зная его всепоглощающую жадность, предчувствую, какая буря в нём бушует. Как ему сейчас больно, невыносимо обидно и какая борьба с внутренней удушающей жабой идёт. Он, наверное, уже сто раз пожалел, что выжил.

Но поделом, так ему и надо.

Городничий проверил чек и снова взял слово:

— Итак, господа, подводим итоги. Мы сейчас с Александрой Андреевной едем в губернский банк, к вечеру вернёмся. И только тогда вернём карету Гончаровым.

— Я с вами, на моей бричке и поедем, не доверяю я вам, — внезапно вызвался Сомов, и нам пришлось согласиться, его бричка самая быстрая, а трястись в казённой карете нет ни желания, ни лишнего времени.

— С нами, так с нами, — огорчённо вздохнул Макаров.

— Подождите, то есть вы меня избрали? — я ещё не до конца осознала суть происходящего.

— Так точно, вы с этого момента Глава городского самоуправления! — подтвердил Демид Ефимович и эта правда пронеслась по мне неприятной, тревожной волной холода.

Сознание вопит, что я вляпалась по самые булки, и теперь вся эта гора проблем легла на мои хрупкие плечи. И чтобы раньше было не подумать? Зачем я в это всё ввязалась?

Но пока мои избиратели не разбрелись, и не забыли, что мне без них предвыборных обещаний не выполнить, решилась проявить свои властные полномочия прямо сейчас.

— Дорогие мои горожане, раз вы так постановили, то напомню, в эту субботу нам с вами нужно выйти на работы по реставрации моста, да, я смогу нанять бригаду, но это будет гораздо дольше, чем если мы сами начнём работы. Всем, кто явится с помощью в восемь утра, проезд через мост будет бесплатный, для всех остальных плата от пятидесяти копеек до рубля в месяц, в зависимости от того, сколько на подворье карет, телег и какое хозяйство. Богатым согражданам можно участвовать деньгами, чтобы мы смогли купить достаточное количество гвоздей. По материалам я переговорю с хозяином лесопилки завтра. У меня пока всё, про секрет нашей лужи, расскажу на строительстве моста. Всего хорошего, нам пора в банк.

Вот так я сразу попыталась закрутить гайки, и никто даже не возмутился. Алёшу поручила Савелию Дубову, нашему хозяину, на мужа даже не смотрю, чтобы не стошнило, а он чуть было не поймал меня за руку и что-то провопил из серии: «Наш брак навсегда, ты не посмеешь меня бросить!».

Пришлось ему парировать на ходу, собирая свои личные документы в дорогу:

— Вы заявили, что я пыталась вас убить. Не страшно будет со мной в одном доме ночевать? Нет уж! Всё кончено, прощайте и молитесь, чтобы ваш счёт был достаточным. Я вас спасаю от ревизора только потому, что сама по вашей же вине могу пострадать, но это единственное и последнее моё одолжение. На развод я всё равно подаю! Потому что опасаюсь за свою жизнь рядом с вами!

Отчитала, как отрезала и пошла следом за Сомовым и Макаровым в бричку, не представляю, как переживу эту поездку, Сомов такой вредный, что того и гляди вынудит нас с городничим возвращаться пешком. Но об этом основательно подумать я тоже не успела, к сожалению. А зря.

Дорогие мои читатели. Предыдущие главы и последующие не самые простые, очень много разговоров персонажей, какие надо стилизовать, проверять, вычитывать. Мой мозг слегка перегрелся, беру один выходной с 2 на 3 мая. Врачебная тайна будет на сайте пока ежедневно (но тоже очень непростой роман, делаю правки раз по 10, а потом заглядываю в уже опубликованные главы и снова правлю) что-то меня заклинило на вычитке)))

Терпеть не могу ездить задом наперёд, особенно в гужевом транспорте, тряска, шум, пыль — сами по себе избыточное испытание для нервной системы, если не сказать больше — пытка.

Потому я уселась так, как мне удобнее, и Сомов на правах хозяина уселся рядом, а Макарову пришлось устроиться спиной к кучеру. Экипаж, надо отметить не бричка, а настоящее ландо, удлинённое, просторное, дорогое, хотя и видавшее виды, если присмотреться, то есть на лакированном дереве множественные потёртости, да и грубый ремонт заметен. Но прежний шик не утрачен, реставрировать бы, и хоть в столицу.

Мелькнула мысль, что Гордей Матвеевич где-то в городе купил недорого подержанный экипаж, и теперь рассекает на нём среди полей, лесов нашего уезда, пуская пыль в глаза в прямом и переносном смысле.

— Красивый у вас экипаж, — делаю первую попытку дипломатического контакта с непримиримым соперником. Вообще не понимаю, с чего это он вызвался нас отвезти? На что-то надеется?

— Да, удобный, я взял его за комфорт и практичность, в холодное время года кабину можно переделать в зарытый вариант и поставить на санный ход, — с гордостью в голосе похвалил свой выбор Сомов и вдруг довольно дружески улыбнулся, чуть дольше, чем принято рассмотрел меня.

— Очень эффективно и функционально, — констатирую факт и отворачиваюсь, делая вид, что интересуюсь просторами.

— Карета вашего мужа во сто крат богаче, в таких только по самой столице разъезжать, да красавицу жену катать по салонам и ресторациям, — в интонациях Сомова прозвучала ядовитость. Прям как тётка из бухгалтерии, какую все ненавидят за медлительность и вредность, а она всем мелко мстит, выдавая зарплату либо слишком крупными, либо слишком мелкими купюрами.

— Вы это ему и высказывайте. Я решила, что подаю на развод. Во-первых, он жадный, во-вторых, не задумываясь, подставил меня под статью, точнее сказать, он очень продуманно воровал, а отвечать придётся мне. В-третьих, у него с генетикой не всё в порядке, таким мужчинам вообще противопоказано жениться. В-четвёртых, он стал причиной скитаний и неприятностей, случившихся с моим братом, мальчик чуть не погиб, а теперь у меня проблемы с лицеем. И в завершении всего, меня за этого человека выдали замуж против воли, фактически продали в рабство. Так что на вопрос, желала ли я ему смерти, каждый факт из моей биографии кричит, что да, я была бы рада от него избавиться, как от раковой опухоли, — сама не поняла, зачем я это всё высказала, глядя на Демида Ефимовича.

Сомов, услышав слишком откровенную отповедь, поёрзав на своём мягком сиденье, тоже пристально посмотрел на меня, но как-то иначе, чем обычно.

— То есть, вы не его сейчас спасаете, от карающей проверки ревизора? — очень странный вопрос Гордея заставил нас с Демидом иначе взглянуть и на моё откровение.

Уф, кажется, мои женские стенания, каждый мужчина понял по-своему, и каждый верно.

— Конечно, нет, я спасаю себя ради брата, которому без меня не выжить. Если бы я померла в реке, то Гончаров даже гроба мне не заказал, приказал бы как нищенку завернуть в простыни и закопать без креста в общей могиле. У меня к нему такое же отношение, и я даже сожалею, что мои действия как-то его спасают. Но иначе у меня не получится выправить дела не только свои, но и города. Я сейчас сама по себе, и никаких интересов бывшего мужа не намерена поддерживать, защищать или покрывать тем более. Об этом надо было бы сказать ещё на общем собрании, но язык не повернулся.

И снова я говорю, глядя на Демида, мне его поддержка нужна на все сто процентов. Не просто поддержка, но и доверие, по сути, мы с этого знаменательного дня оказались в одной упряжке.

— Все и так понимают, потому как прекрасно знают характер и суть господина отставного Предводителя дворянства Гончарова, — Макаров очень спокойно, даже расслабленно ответил, для него подобные путешествия совершенно привычные и не напрягающие, если бы не хозяин экипажа, то мы бы и вовсе сейчас успели «насладиться» загородной прогулкой. И городничий продолжил. — Думаю, что народ не отождествляет вас с ним, особенно с этого дня.

— А вы? — я вдруг забыла о Сомове, шуме, пыли и прочих неурядицах, и спросила напрямую, сама не до конца осознавая, что это провокация, сейчас очень похоже, что я заигрываю с Демидом Ефимовичем.

Макаров внимательно на меня посмотрел, чувствую, как ему хочется улыбнуться, но присутствие Сомова не позволяет проявить сентиментальность.

— И я тоже не отождествляю вас с преступлениями вашего мужа.

И снова я с облегчением выдыхаю. Ну какой понятливый, тактичный мужчина, редкостный бриллиант. Нашу глубоко личную тему так искусно завуалировал под деловое общение.

Экипаж притормозил на развилке и неспешно повернул направо. Теперь мы мчим по укатанному, широкому тракту, высокая трава по обочинам покрыта густым слоем рыжеватой пыли. И мы тоже скоро станем такими же рыжиками, очень жаль новое платье. Придётся отстирывать, и ходить какое-то время в старье.

— Это хорошо, потому что мне очень нужно, чтобы вы ко мне отнеслись непредвзято, особенно после того позорного выпада Гончарова, совсем стыд, совесть и порядочность потерял, хоть бы уехал со своей матушкой и ненормальным братом в большой губернский город и оставил нас в покое.

Мои откровения заставили не надолго задуматься Сомова, казалось, что он сейчас размышляет о чём-то своём. Но это только казалось.

Проехали небольшую деревушку, и Гордей Матвеевич решился.

— Александра Андреевна, позвольте мне быть перед вами откровенным, я человек простой, несколько горячного нрава, видите, признаю свой грех. Но во всех отношениях значительно привлекательнее вашего мужа, причём во всех сторонах вопроса, и к прекрасному полу испытываю весьма крепкое уважение, — тут он слегка смутился, но совершенно ненадолго, кхекнул, прочищая першение в горле от пыли, и продолжил ещё более настойчивым тоном. — У меня крепкое, благоустроенное хозяйство, какое я не намерен бросать в угоду суете столичной жизни. Есть дочь прелестная Ульяна, чуть младше вашего брата. Так что с детьми я тоже умею и люблю заниматься.

— Это вы к чему такое длинное вступление делаете, Гордей Матвеевич? — нерв Макарова не выдержал, и городничий вклинился в самохвальную оду Сомова. Но того только если оглоблей хорошенько шарахнуть, то возможно сбить с намеченного плана, а так он непрошибаемый абсолютно, тут же и продолжил, но уже ближе к сути.

— Я это к тому веду, уж простите за прямолинейность, что давно ищу себе хозяйку. И у меня есть знакомые адвокаты, какие помогут вам освободиться от дурного мужа. После такого, как Гончаров, вам любой приличный мужчина покажется достойным. А я самый достойный.

Вот это мы прокатились с ветерком. Несколько раз удивлённо моргнула и скорее закрыла рот, чтобы не налетела пыль дорожная и не скрипела на зубах.

— Это вы ко мне сватаетесь? — надеюсь, в моём тоне не прозвенела шальная нота сарказма.

— Да, и не скрываю сего факта. Женщине нужен муж, особенно вам в вашем положении городской главы, не просто муж, а опора. Понимаю, что предложение скоропостижное, но я не тороплю, несколько дней подумайте, а после спрошу ещё раз. И уже с кольцом. Посмотрите на ситуацию сами, детей у вас нет, хозяйство с мужем никакого совместного не нажили, делить ничего не нужно, про его скупость, жестокость и дурь все знают. Вас разведут уж к осени. Поверьте, мне нужна такая женщина, как вы. Это не сиюминутная фантазия, но…

Макаров сидит потемневший, желваки на лице ходуном ходят и правый кулак сжал, того и гляди не сдержится…

— На безрыбье и лягушка — принцесса, — благодарю вас за предложение, вы мне очень польстили, но пока у меня совершенно другие планы.

Сомова не остановить…

— У вас нет дома, и вообще жизнь — сплошная неопределённость. Если станете моей женой, то все ваши проблемы решатся вмиг…

И Макаров не сдержался:

— И ваши проблемы тоже решатся? Жена — глава самоуправления, а потом люди по привычке выберут вас, и вы станете тем, кем всегда мечтали — хозяином своего города. Умно, и как вы быстро всё прикинули и скумекали, хвалю за отчаянную сообразительность. Но не уверен, что лично Александре Андреевне с вами будет легко и счастливо жить.

— Уж не с вами ли ей вить то самое счастливое гнездо? Давайте начистоту, ибо дело у нас всё же не государственное, а личное. Посему без обид. Вот вы посмотрите на себя, со всей ответственностью: отставной, с не самой лучшей характеристикой, раз угадили в нашу дыру, доход — кот наплакал, да мыши съели, подневольный, завтра вас отправят на другую службу и поминай как звали. Ни кола, ни двора! Ничего за душой, окромя шаткой должности. Тоже мне…

Мои уши загорелись синим пламенем.

Маски сброшены, два сокола сцепились, не поделив одну голубку, и эта голубка — я. Сомов рубит сплеча и не боится, не стесняется вообще ничего и никого, всё для себя уже решил. Завиднейшее, однако, у него самомнение.

Сто раз пожалела, что согласилась поехать в этой треклятой бричке Сомова. Хоть выходи и иди пешком.

Собрала волю в кулак и поставила не точку, а запятую в этом нелепом споре:

— Господа, мне лестно, что вы проявили ко мне такого рода интерес, но я в настоящий момент не имею ни малейшей возможности думать о своём личном, пока не приведу все дела в порядок, не только свои, но и городские.

— Я же сказал, что подожду. И кстати, после банка, приглашаю вас отобедать в приятном заведении, а потом пройдитесь по лавкам, в нашем захолустье ничего купить невозможно, время до заката ещё есть, мы подождём, пока вы купите себе обновки, ежели хотите, то я с радостью оплачу! — Сомов начал откровенную экспансию.

Мы успели попасть в банк в последний час перед закрытием, клерк с великим интересом выслушал. Взял чек на предъявителя, потом долго проверял несколько картотек и записей. Без лишних слов, молча заполнил очень красивый бланк и поставил три печати.

— Госпожа, позвольте пояснить. Это подтверждённая новая сумма на счёте городской казны. Позволю себе напомнить, что треть вы должны придержать, это для уплаты налогов и податей в государственную казну. В остальном все средства вам доступны и внесены на счёт.

Я забрала выписку, какую завтра предъявлю ревизору, и недолго думая протянула документ Макарову:

— Демид Ефимович, пусть у вас хранится, когда вернёмся, занесу в свой кабинет, а пока у меня нет ни карманов, ни сумки, боюсь потерять настолько важную бумагу.

Мы, наконец, вышли из конторы банка, и клерк сразу закрыл за нами двери изнутри.

— Вовремя успели, а то пришлось бы ночевать в Покровском, а ваш братец бы волновался. Но, Сомов прав, нам нужно отобедать и отпустить вас в лавки, сами справитесь? Я бы зашёл к местному знакомому, давненько не встречались.

— Если Сомов не пойдёт со мной по лавкам выбирать платья, как своей будущей невесте, то я справлюсь.

Макаров застыл, так посмотрел на меня, что сделалось как-то неприятно, моя ирония для него болезненный укол.

— Вы думаете, он серьёзно настроен?

Мы вдруг вместе повернули голову в сторону, где стоит приметный экипаж, и увидели вывеску: «Адвокат».

— Боже, он уже пошёл к адвокатам проконсультироваться насчёт моего развода. Кажется, я и опомниться не успею, как окажусь с ним в одной постели, это нужно как-то прекратить. Всё, я пошла в лавку, вы идите к своему другу, я что-то перекушу на ходу, и через час встречаемся, — поднимаю руку и показываю на городские часы над большим зданием губернской управы.

— Как прикажете, госпожа градоначальница. Идите скорее, я вас прикрою, вон уже Сомов вышел и идёт к нам.

Дважды меня просить не нужно, срываюсь с места и чуть не бегом скрываюсь за поворотом на улочку, где много магазинчиков.

Пробежала, надеясь, что Макаров притормозит Сомова и тот не решится пойти со мной в лавки на правах новоявленного жениха.

Промелькнула мысль, что в этом мире вообще любовные отношения задвинуты в дальний угол, всем правят общественные правила, принципы и выгода. Я оказалась самой выгодной невестой, и Сомов решил взять меня приступом.

Следующая мысль сформировалась из слова «выгодной»: я ведь и вправду выгодная. У меня теперь доход сорок пять рублей за «Главу» и пятнадцать за казначейство. Именно эта мысль вдруг меня остудила и заставила сосредоточиться на насущных вопросах, а именно, затариться на полную катушку, не забывая об экономии.

Через несколько недель мы ещё раз приедем в Покровск с Алёшей, но даже сейчас нам нечего переодеть.

Решительно вошла в ту лавку, где мне показалось наиболее богатый выбор, и попросила показать всё женское, на мою фигуру: бельё, чулки, жакет на прохладную погоду, шляпку, платья, и ботинки, если есть.

Продавщица отнеслась с пониманием. Немногословно, и почти молниеносно начала метаться по магазинчику, собирая на широком прилавке всё необходимое для меня и даже более, чем нужно.

Что-то я успела примерить, что-то просто приложила к телу, понимая, что вполне подойдёт. Шляпку мерила довольно долго и не одну. Всё что-то не то…

— Сударыня, дальше по улице есть отдельный магазин со шляпками, а ещё дальше — обувной. Наверное, вам лучше там посмотреть и выбрать наиболее подходящее.

Какая щедрая продавщица, сама на мне заработала и другим позволит. Я забрала всё и заплатила восемь рублей. Немыслимые деньги, но надо признать, думала, что будет дороже.

Обновки мне завернули два больших бумажных свёртка и обвязали жгутом, но жакет я надела на себя, дело близится к вечеру и становится прохладно, а развязывать покупки, да на виду у мужчин не самая хорошая идея.

В двух других лавках я отыскала приличную, скромную шляпку, без цветочков и перьев, но с небольшой вуалью и бантом, очень стильно и мне невероятно идёт.

— Упакуйте её в картонку, не хочу, чтобы запылилась по дороге, — попросила продавщицу, и та учтиво ответила:

— Как прикажете, госпожа.

Я вроде бы выгляжу небогато, но приятно осознавать, что ко мне относятся, как к состоятельной, знатной даме. Наверное, помещицы так простенько и одеваются на променад в город, и я сейчас отличаюсь от состоятельных женщин только обувью. Поспешила исправлять и эту оплошность.

Через час с небольшим я закупила всё, что мне было необходимо, и не только для себя, но и для Алексея. Вторую смену белья, штаны, две рубашки, жилетку, носки, а вот летние ботинки покупать не рискнула, не уверена, угадаю ли размер.

Всего потратила почти двадцать пять рублей, немыслимые деньги, но иного выхода у меня нет, как глава города я должна выглядеть хотя бы опрятно и пристойно, чем мои старые «наряды» не могли похвастать.

В последней лавке купец наказал своему парню взять мои покупки и отнести в экипаж. И вот она я, королева шопинга, за час скупила всё, что увидела, и теперь иду с посыльным, у которого в руках кипа свёртков.

Кучер Сомова проворно подскочил с лавочки и помог мне сложить покупки в просторный чёрный сундук позади кареты.

— Александра Андреевна, голубушка, вы скупили всё, что нашли? — откуда-то возник сам Сомов, настал момент истины, если он такой же жмот, как Гончаров, то у меня появится весьма существенное алиби дать ему от ворот поворот.

— Да, решила восполнить пробелы в своём скудном гардеробе, — отвечаю немного с вызовом.

— И это правильно, градоначальница обязана хорошо выглядеть, завтра приедет ревизор, потом сам генерал-губернатор, я бы со стыда сгорел, если бы вы встретили его в том платье, каком привыкли ходить при муже. Кстати, о нём. Я взял на себя смелость и проконсультировался с юристом.

— Без моего ведома?

— Я же сказал, что взял на себя смелость. А сейчас приглашаю вас на ужин, раз обед мы уже прогуляли. Право, поговорим о делах позже…

Он замолчал, видимо не зная, как мне объявить новости, какие узнал у адвокатов.

— Пожалуйста, ненавижу такого рода заминки, говорите правду, какая есть, обещаю, я не стану стенать, ведь там явно ничего хорошего…

Он долгим взглядом посмотрел в сторону, на секунду я даже забыла о его резкости и порой глупости. Кажется, что Сомов подбирает подходящие слова, чтобы «обрадовать» меня.

— Я никогда не сталкивался с таким прискорбным явлением, как развод. И сейчас узнал неприятнейшую заковыку, об которую вы запнётесь в этом деле, если откажетесь от моей помощи…

Боже, он сейчас похож на дона Корлеоне, но не в ужасном проявлении, нет, он возомнил себя единственным рычагом, способным надавить на Гончарова. Но сути проблемы так и не озвучил. Потому что к нам стремительно подошёл Макаров.

— И какая заковыка образовалась на пути к моей свободе? — пока нить разговора не прервана Демидом Ефимовичем, возвращаю Сомова в разговор, а то они сейчас снова сцепятся, а я так и не узнаю про заковыку.

— Жена не имеет права подать на развод! Увы, это жестокий закон, но обойти его невозможно. Вам придётся вынудить Леонида Марковича сделать это, но он ни за что на свете не отпустит вас, сударыня. Он уже вопил, на выходе: «Наш брак навсегда, ты не посмеешь меня бросить!». Его так же, как и меня, очень устраивает жена градоначальница. И больше скажу, если с этим подлецом что-то случится, первой начнут допрашивать вас.

Сомов рассказал нам правду теперь уже без пафоса, а с искренним сожалением. Ему тоже облом по всем статьям.

Смотрю во все глаза на Макарова, и по моим щекам льются слёзы отчаяния. Я так и осталась рабыней ненавистного Гончарова…

— Александра Андреевна, не плачьте, ради Бога, — городничий достал чистый носовой платок и протянул мне, видать именно для таких случаев и носил, но продолжаю по-детски всхлипывать над своей судьбой. Я сама никогда так не плакала, это, видимо, от Шурочки наследие.

— Оно само, как-то…

— Боже мой, Сомов, вы с таким пафосом умеете говорить гадости. Все закавыки, как вы изволили выразиться, имеют способы решения. Я уверен, что мы что-то придумаем! — Макаров вспыхнул раздражением, но тут же взял себя в руки и сменил тему. — Вы ведь не ужинали, пройдёмте в неплохое заведение, после ужина вам станет легче. Я вчера написал письмо своему товарищу, он обязательно съездит в лицей и заберёт документы Алексея, потом мы посмотрим и дело с разводом.

Городничий, пользуясь своими властными полномочиями, протянул мне руку, согнутую в локте, чтобы я шла с ним, а не с Сомовым. Тому пришлось идти рядом, но виноватого вида он на себя не напустил.

— Развод — дело непростое, я сама это прекрасно понимаю, но от меня и взять-то нечего, всего-то оклад. Человек я честный, мухлевать не дам, а посему долго на этой хлебной должности не продержусь. Меня больше пугает вседозволенность и власть надо мной, какую даёт закон о браке. Такой непорядочный человек…

Сомов не позволил мне продолжить разговор, остановился и, пафосно взмахнув рукой, объявил:

— А вот, собственно, и тот самый дом нашего бывшего градоначальника Гончарова, полюбуйтесь, какая богатая красота.

Мы тоже остановились и замерли в слабом приступе шока. Здесь живёт маменька Лёни и, больной на всю голову Феденька. А сейчас из-за того, что у них отобрали карету, несчастным приходится ютиться в нашем Кулебякинском сарае.

— Богато… — только и смогла сказать.

Дом и правда большой, добротный, двухэтажный. С новым забором, и въезд замощённый, и окна хорошие, да с резными ставнями. Три кирпичных трубы, Гончаровы ни в чём себе не отказывают, даже в дровах. Такой дом построить недёшево, а уж содержать и того дороже. Кто-то выглянул из-за шторки, и тут же спрятался. Появилась мысль постучать, на правах невестки войти да всё проверить. И видимо, не у меня одной такая мысль созрела:

— Да, потребуйте у мужа долю, скажите, что хотите в этом доме жить, и он вас сам выгонит, — предположил Сомов, и ему кажется, что он прав.

— Не выгонит, он не дурак, жадный до умопомрачения, но не дурак. Поселит меня здесь как служанку и отыграется за всё.

Не слишком резко, но отцепляюсь от Макарова, разворачиваюсь и иду дальше по широкой красивой улице, не чете нашим. Впереди уже вижу вывеску небольшого ресторана, если так можно назвать местный трактир. В нашем городе и такого нет.

— Александра Андреевна, не отчаивайтесь, — Макаров меня догнал, но руку уже не предложил, мы с ним коллеги, и фривольности себе может позволить только Сомов в отношении меня, как лицо, не отягощённое властью. Он этим и решил воспользоваться, как только мы вошли в заведение.

— Позвольте вас угостить ужином?

Не поняла, он решился реально меня добиваться, или в счёт того, что довёл меня до слёз ужасной, но объективной новостью о невозможности развода. За меня тысячу лет никто не платил в кафе, ресторанах. Даже растерялась, как ответить.

Ответил Макаров:

— Вот тут уж простите, Гордей Матвеевич, но мы люди казённые, и не имеем вольности обедать за чужой счёт. Это закон, вы нас сейчас обедом, а после за взятку отчитаетесь перед ревизором. Нет-с, мы сами за себя платить изволим.

Сомов ухмыльнулся, пожал плечами и что-то проворчал, что от чистого сердца, и платить собирался только за меня.

Но мы уже уселись за широкий стол, покрытый белой скатертью со следами давних оплошностей неуклюжих клиентов — застиранными пятнами. Они как бледные отзывы о местной кухне, явно, что здесь самое популярное блюдо — борщ.

Официант быстро выслушал заказ, порекомендовал гречневую кашу с мясом и пироги, или блины, фаршированные на выбор.

Я заказала гречку и блинов с собой, вечером Алёшу покормить, да самой перед сном с чаем на ужин, после дороги самое подходящее.

Сама же и заплатила, когда подали.

— Приятного аппетита, господа!

— И вам приятного аппетита, Александра Андреевна, — хором ответили мои «компаньоны», за едой как-то разговор не склеился, понимаю, что у всех ко мне есть о чём поговорить, но всё личное. А при сопернике говорить — свои тайны выдавать, так и жуём молча. Мне это только на руку.

Усталость сказалась, еда разморила, и я уже мечтаю об одном, скорее сесть в экипаж и отправится в обратный путь, да пережить его, ведь ещё два часа трястись.

— Я вечером сам загляну к Гончарову и скажу, что утром они могут забрать карету, — Макаров напомнил о том деле, ради которого у нас и приключилась незапланированная поездка.

— Сделайте одолжение, и, кстати, в моём жакете есть удобные карманы, будьте любезны, верните выписку.

Демид Ефимович тут же подал мне документ, и я убрала его в довольно большой карман нового жакета.

Улавливаю очень уж эмоциональные взгляды Сомова, то на меня, то на городничего. Явно что-то хочет мне сказать, да наедине, а тут Макаров, как цепной пёс караулит.

Сейчас пойду в уборную, освежиться перед дальней дорогой, и он меня явно сцапает на пути к экипажу. Так и произошло, прям караулил.

— Александра Андреевна, надеюсь, что наш разговор останется между нами. Постойте, не сопротивляйтесь, дайте сказать…

Я и правда хотела слегка приструнить его пылкость, но пришлось поддаться его настойчивости и отойти за высокий дровяник.

— Послушайте, вы сами сказали, что я не свободная, оставьте свои романтические инсинуации, тем более мы все понимаем, а я ещё и помню нашу первую встречу, и вы меня назвали бабой…

Он закатил глаза, но не фыркнул, лишь ухмыльнулся, но очень крепко взял меня за руку.

— Это я от неожиданности, и от вашей жгучей красоты. Не идёте у меня из головы, Александра Андреевна, я человек прямой, но сейчас речь не о том. Я тут подумал и уже имею несколько вариантов, как на вашего бестолкового мужа серьёзно надавить и заставить его развестись с вами.

— Уж не убить ли? — спросила и чуть не подавилась, глядя сейчас на Сомова, чувствую, что он и на этот шаг готов. Вообще, кукуха у мужика съехала. Вдовец, поди, давно с женщиной не был, а тут всколыхнулось ретивое, да захлестнула моча разум.

— И это тоже, но мне достаточно будет кое-что шепнуть ревизору, и Гончарова посадят, с каторжниками-то развестись можно.

— Макаров мне сказал, что раз Гончаров против меня лжесвидетельствовал, то я тоже могу подать на развод. Но только если дело дойдёт до суда.

И снова на лице Сомова разочарование:

— Вы же понимаете, что ежели Леонид Маркович заберёт все свои претензии к вам, если уже не забрал, и никакого суда не будет, ему самому невыгодно вас обвинять, это он по глупости ляпнул, да сам и испужался. Но я смогу это дело устроить…

— Вы потребуете слишком высокую цену за свою услугу.

— Моя цена весьма скромная и вам посильная, станьте моей женой, хозяйкой в моём доме и матерью моей дочери. а после ещё сынов мне родите. Вот и все мои пожелания, я не стану вами помыкать, как это делал Гончаров. Подумайте, с ответом не тороплю, но самое лучшее, вам не тянуть, ибо ревизор в этом деле сыграет не последнюю роль, одно моё слово и Гончарову кранты…

Он загнал меня в угол.

Если ничего экстремального не произойдёт в ближайшие часы, то я и без раздумий знаю ответ — нет. Но что-то подсказывает, что Гончаров тоже не будет сидеть сложа руки, а мне осталось выбрать из двух зол наименьшее.

В Кулебякин мы вернулись под покровом ночи, от усталости постоянно проваливаясь в тревожный сон, а когда карета остановилась, я вдруг обнаружила свою голову на плече Сомова. Он, не стесняясь, приобнял меня за плечи и с видом победителя охранял покой.

Как только очухалась, вырвалась из оков сна, с виноватым видом взглянула на городничего, но тот лишь едва заметно улыбнулся, без порицания.

Осознав, насколько измотал меня этот бесконечный день, решила не кидаться на амбразуру и отдохнуть, потому что уставший казначей — сам себе враг.

— Я сегодня уже не буду заниматься сведением бухгалтерии. Завтра пораньше встану и тогда начну работу. Демид Ефимович, пожалуйста, не забудьте сказать Гончарову, что они могут забрать карету. Может быть, хоть уедут все и не станут мне палки в колёса пихать, лучше бы Леониду Марковичу с его длинным языком не встречаться с ревизором.

— Скажем, и с условием уехать, а то он непременно завтра примчится, ещё надоест да помешает вам с документами работать, я тоже пораньше выйду на службу на всякий случай, следить за соблюдением законности, — «успокоил» Макаров, и наша поездка завершилась. Меня подвезли к дому Дубовых и помогли разгрузить гостинцы.

Конечно, Алёша не спит, сидел с керосиновой лампой и ждал моего возвращения.

— Ух, как я волновался, боялся, что тебя арестовали…

— За что?

— Да этот Гончаров, как вы уехали, кричал на всю улицу, что тебя точно арестуют…

— Это за какие такие грехи? — я пока достала блины, собрали на стол, и мы сели немного перекусить, потом бы в бане обмыться от пыли да спать, чтобы завтра утром окунуться в непростую работу с документами, но это было в планах, а теперь я слегка удивилась прогнозу от Гончарова, может быть, есть ещё что-то о чём я не знаю?

— Так ты женщина. И это не женское дело-то, городом руководить. За самозванство, и ещё что-то придумал.

— Он просто дурак, не обращай внимание на его слова. Надо быстрее лечь спать, завтра рано утром пойду в управу, чтобы успеть всё подготовить к приезду ревизора. И не переживай, думается мне, что песенка Гончарова уже спета, не по мне тюрьма плачет, а по нему.

— В тюрьме несладко, но его совсем не жалко, а если его в тюрьму, нам не придётся заботиться о его брате, я его боюсь. Ведь за такого кто-то же должен отвечать, мамаши у них больно уж престарелая, годик, да и всё…

Алёша снова не в бровь, а в глаз, как снайпер задал такой вопрос, от которого мне стало окончательно не по себе.

Подобного развития событий я вообще не ожидала, а ведь так вполне может произойти. И даже в случае гибели Гончарова, я как жена обязана буду заботиться и о его престарелой матери, и о его когнитивно простом братце.

Перед законом мы семья! И эту проблему нужно быстрее решать.

Аппетит пропал.

Я чуть было не поймала себя на мысли, что уже готова Сомову дать на всё согласие, уж лучше заботиться о здоровом мужчине и маленькой девочке, чем это вот всё…

Эта мысль неспроста у меня появилась, я чую, что всё к этому и идёт. Был ведь уже какой-то разговор у Гончарова с Шурочкой про то, что он на неё рассчитывал, как на сиделку, он и продолжает рассчитывать, только не для себя, а для своей вредной родни.

Расстройство снова затуманило мой уставший разум, как во сне сходила в ещё тёплую баньку. Обмылась, переоделась в чистое и выйдя под лунный свет, подняла голову и прошептала просьбу, управить мою новую судьбу так, чтобы я не сокрушалась о своём скоропостижном решении заменить собой Шурочку. Она бы в этой ситуации точно не справилась бы. Мне новые испытания как бы по силам, но не хочется, чтобы жизнь превратилась в каторгу. Луна тут же спряталась за тёмные тучи…

С тягостными мыслями улеглась спать и проснулась с первыми петухами, принарядилась, причесалась, оставила Алёше записку, что я весь день на службе. Еда у него есть, а как соскучится, так и прибежит.

Собралась, обулась, и крадучись, чтобы не разбудить ребёнка, поспешила в свой офис. И наша Жучка за мной. Глазёнки у неё ещё сонные, еле лапками перебирает, но на косматой морде видны остатки свежей каши. Беззастенчиво объела хозяйскую псинку.

— Пошли, хрюшка, была бы ты котом, было бы проще.

Двери в управу уже открыты, я даже не удивилась, городничий, как и обещал, уже на службе. Ранний товарищ.

— Доброе утро, Александра Андреевна, вы хоть отдохнули? Может, сходим горячего чая выпьем, до начала рабочего дня.

— Я бы с радостью, но мне очень много нужно сделать, когда увижу, что слишком больших проблем удалось избежать, то выдохну и, наверное, схожу в чайную.

— Я вам принесу, работайте. И вы сегодня очень хороши собой. Неудивительно, что Сомов так к вам льнёт, уж и кнутом не отогнать.

Вздыхаю, расстёгиваю свой новенький жакет, но не снимаю, прохладно в кабинете, хочется согреться, но меня сейчас в большей степени согревает злость:

— Он предложил мне не только руку и сердце, но и защиту от Гончаровых. Говорит, что у него есть какие-то способы. Однако способы не самые законные, например, посадить за растраты Леонида. Это было бы замечательно, но ровно до того момента, как судья обяжет меня заботиться о вредной старушке Анфисе Фёдоровне и её младшем сыночке Феденьке. Она его родила, наверное, лет в пятьдесят, самой уж, поди, восьмой десяток, и вся эта обуза камнем падёт на мои плечи. Этого я боюсь ещё больше, чем обвинений в растрате.

Макаров остановился в дверях и задумчиво ответил:

— М-да, о таком повороте событий я даже не подозревал, думаю, что и Сомов не подозревает, что окажет вам медвежью услугу. Но как тогда быть? Не хочу вас пугать, но ситуация тупиковая.

— Вот именно. Поэтому я сейчас должна сделать всё, чтобы проверка прошла без нареканий, обелить репутацию Гончарова и потом уж смотреть на обстоятельства, какие снова свалятся нам на голову. Точнее, мне на голову, вас сия пакость минует. Есть некоторые соображения, надеюсь, что судьба недаром дала мне второй шанс…

— Рад, искренне рад, вашему оптимизму. Работайте, а я за чаем, принесу в котелке горячего…

Не зная, как меня ещё поддержать, Макаров прикрыл дверь, а я зажгла масляную лампу длинной спичкой, добавила света и засела за бумаги. Надеясь, что моего небольшого опыта хватит, чтобы всего за несколько часов хотя бы верно разложить бумаги, и вывести сумму, какая должна быть на счёте в банке и в бумагах, и молиться, чтобы разночтение оказалось минимальным.

Как и мой пакостный муж, свалю всё на мост. Да простят меня боги финансов и бухгалтерии, но иного выхода нет. Придётся врать, что у нас запланирована реконструкция. И мы уже начали подготовку, а цыплят по осени считают, как и итоги работ.

Погрузилась в счетоводство и не заметила, как пролетело время.

Демид Ефимович, как и обещал, принёс мне горячий чай и пару бутербродов с фирменным салом ямского смотрителя.

— Как успехи?

— Нормально, кажется, у нас есть шанс проскочить. Но я буду беззастенчиво врать ревизору, что у меня тоже часть расходов уже вложены в реконструкцию моста, какую начнём в субботу.

— Ложь во спасение, хорошо, я закрою на всё глаза, но только из уважения к вам.

Откусываю кусок бутерброда, и с блаженным видом жую, запивая горячим смородиновым взваром. Судя по тому, как парок поднимается над кружкой, в кабинете не летняя, а осенняя обстановка.

— Может быть, приказать немного подтопить печь?

— Прикажите, а то я замёрзла.

Наш разговор прервался шумом в коридоре, какой-то мужик громко завопил:

— Есть кто? Хозяева, наш барин прислал гвозди, пилы, топор и молотки, в счёт ремонта моста.

— Вот, видите, это недостающие казённые средства возвращаются. Осталось только поставить на учёт и написать расписку о принятии материалов, для этого мне бы сюда купца из лавки пригласить, чтобы оценил и верную сумму вписать. Если ещё и лес привезут сами, то и вовсе прорвёмся.

— Мы — да. А с вами всё намного сложнее, к сожалению, — посетовал Макаров и впустил первого гонца от Рябовского.

Купца для оценки звать не потребовалось, все расписки в полном порядке, суммы, количество, готовый расходный документ, каких у меня пока ох как мало. Но до вечера ещё время есть, авось привезут всё, что надо, в том числе и недостающие чеки.

От непосильной, умственной работы в режиме аврала у меня заболели шея, глаза и голова. Днём пару раз заглядывал Алёша. Потом приехал наш писарь с посланием от Торопова, хозяина лесопилки, объявил, что они лес уже отобрали и готовят первую партию привезти сегодня вечером или завтра утром, и до субботы всё подготовят.

Угрюмов прислал своего приказчика с чеком в сто рублей, и пришлось деньги проводить как доплату налогов за прошлый год. Недоимку покрыл, и нам на строительство моста как раз недостающая сумма объявилась. Но мне пришлось оторваться от бухгалтерии и пройти в банк, отдать обеспеченный чек на хранение, не доверяю своему кабинету двери хлипкие, и вообще проходной двор, а не управа.

Однако всё идёт как-то слишком ладно, люди оживились, помогают кто, чем может. Мост всем нужен, и, кажется, дошло до горожан, что если сами не сделают, то уже никто им не поможет.

С минуты на минуту приедет ревизор, не думаю, что он сразу возьмётся за проверку, наверное, его Сомов у себя разместит, а уж завтра…

С этими мыслями я не спеша прогулялась до нашего дома, хоть немного продышаться, освежить голову и теперь иду обратно. Подхожу к управе и вот она картина маслом, мой благочестивый супруг, чтоб ему пусто было, стоит у крыльца явно в ожидании меня. Принарядился, и поди в тот костюм, что маман привезла на его же похороны. Вот только букет забыл…

Заметил меня, вид напустил серьёзный и начал своим противным назидательным тоном допрашивать, словно ещё имеет на меня права:

— Александра, это как понимать?

Аж передёрнуло от отвращения, не меня, а тело Шурочки мгновенно отреагировало тотальным отторжением самого факта, что этот мужчина смеет мне вообще хоть что-то говорить.

— Что как понимать? Не поняла…

— Нет, она ещё и ёрничать будет.

— Ой, товарищ бывший предводитель, я сегодня весь день за вами подчищала грешки, уж хозяйственник вы не просто ужасный, а до такой степени неспособный к управлению, что вас на пушечный выстрел нельзя было подпускать к управлению городом. И если ещё одно слово таким же тоном мне скажешь, то ревизор быстро поймёт, на какие деньги построен двухэтажный новенький особняк. Тот чек, что ты отдал за карету, мелочь. Так что не зли меня, дорогой, иди домой, пока я не взяла что под руку попадётся! — начала громко и на вы, а последние слова впервые прошипела не хуже змеи, ещё и пальчиком ему пригрозила перед носом.

И его вдруг проняло…

Побледнел, моргнул и, кажется, неистово возбудился. Боже мой, да он и тех, кто любит ата-та, да что бы его унижали и лупили, извращенец, чёртов.

— Шурочка моя, не гневайся, не думал, что ты такая строгая. Вернись домой, ты всё равно моя жена, забудь это пошлое заявление о разводе, ты же понимаешь, что я никогда не отпущу тебя.

Моё сердце сжалось, то ли от отвращения, то ли от ненависти и злости, мне ещё не хватало сейчас семейных разборок. Но они будут и не прекратятся, пока Гончаров не получит своё — то есть меня.

— Нет, я домой не вернусь. Это дело решённое. Вы виноваты в том, что мой брат сбежал из лицея, обещали платить и даже словом не обмолвились, что не платите. Это подло. Такой поступок я никогда не прощу.

— Я всё платил, возможно, оплату подняли, да не сообщили, может, на почте потерялось, напишу письмо в пансион, оплачу им все задолженности и за Алексеем приедут и заберут. И я вправе так поступить. Об этом мы договорились с твоей тёткой, той ещё грымзой, надо сказать. Алексею место в пансионе для его же блага!

— Тёткой? — я в этот момент узнала нечто совершенно неведомое. У нас с Алёшей есть тётка, которая от нас избавилась? Ладно я, но мальчик, однако тётка далеко, а этот узурпатор рядом и тоже задумал последнюю гадость. — Постой, бог с ней с тёткой, если ты причинишь вред моему брату, если на моём пороге появится представитель школы, я за себя не ручаюсь. Понял?

Он снова испытал нечто напоминающее трепет возбуждения, мерзкий извращенец, но продолжает давить:

— Важнее, поняла ли ты? Шурочка, я над тобой властен и до конца жизни. Не ломайся. Матушка уехала, возвращайся домой хозяйкой и не вынуждай меня делать с твоим братом то, что должно. Если вернёшься, то я, так и быть, позволю тебе его оставить при себе, на определённых условиях, конечно. Прежде всего, он сам по себе, никаких усыновлений и связей. В роли приживалки…

— Пошёл вон! А то у меня в кабинете топоры лежат, и, видит Бог, я не сдержусь! — меня сейчас так тряхнуло, что реально могу и топором. Это надо какой подлец, ребёнком шантажирует.

В ярости руками отталкиваю настырного мужа и прохожу в свой кабинет, а вслед слышу:

— Ничего, ерепенишься, да обломаешься, и это ты меня вынуждаешь так поступить! ТЫ! Сама виновата во всём, я ещё и тётку твою вызову из столицы. А то ишь возомнила себя градоначальницей, позорница, от живого мужа бегает, да с чужими мужиками в бричках катается.

— Просто заткнись, пожалуйста, и вызывай всех, и из лицея, и из столицы тётку, я им всем дам отпор, но к тебе придурку не вернусь. Хорошо, не придурок, а умственно простой, прям, как твой братик, — обернулась и не стесняясь крикнула ему, прекрасно понимая, что именно в этот момент у нас начинается настоящая война. И первая жертва уже есть — Алёша.

А у меня появилась очень навязчивая мысль, натравить-таки Сомова на Гончарова. Раз на то пошло, то, наверное, можно и рискнуть. Вот только цена непосильная, придётся выйти замуж за Гордея и попасть в новую пожизненную кабалу. На это совершенно никакого желания.

Ситуация вмиг стала неприглядно суровой, жестокой и пугающей.

И первое, о чём мне надо подумать — как спасти Алёшу. Второе, не проболтаться ему о новых угрозах. Он накрутит себя и сбежит, и что потом может случиться, одному богу известно, в этом мире нет службы спасения и нет поиска пропавших.

В расстроенных чувствах вернулась в свой кабинет и уже ничего больше сделать не могу, только и лезут мысли пакостные, как бы подставить подлеца мужа, надо что-то такое придумать. Чтобы он от жадности своей удавился, и тогда ни за что не будет платить за лицей, лишние расходы ему совершенно не нужны.

Смысла сидеть в кабинете и закипать от бешенства больше нет. Макаров уехал с Сомовым на станцию встречать ревизора, да поезд задержался. Убрала все бумаги, навела относительный порядок в полупустом кабинете и решила идти домой.

— Перед смертью не надышимся! — закрыла кабинет, и сама же управу собралась закрыть своим ключом, как та самая «смертушка» и подкатила на экипаже Сомова.

Долгожданный ревизор!

Раз подъехали к управе, то видать, и проверку сразу решили начать.

Первым выпрыгнул довольный собой Сомов Гордей Матвеевич, следом незнакомец, и потом уже Макаров, и вид у городничего не такой весёлый, как у соперника. Видимо, о чём-то знатно поспорили за время пути.

— Разрешите представить, наш, наша, градоначальница, а точнее, глава местного самоуправления, Александра Андреевна Гончарова. Избрана единогласно вчера, кто бы мог подумать, что такое вообще возможно, — отрапортовал Сомов весьма иронично, словно он в первых рядах и голосовал за меня. Или нет, эта бравада не что иное, как сарказм, ну-ну…

Я эти «прибаутки-шуточки» припомню.

Протягиваю руку ревизору, и тот с пристальным ревизорским любопытством уставился на меня. Думается, что ожидал увидеть типичную старую деву, занудную, похожую на гувернантку или вдову отставного генерала. А здесь я, миловидная девочка.

Ему точно показалось, что это какой-то розыгрыш, что-то непростительное и попустительское. Чую, как он закусил удила и ни за что не уедет, пока не выяснит, какого лешего происходит в этом богом забытом городе.

— Сигизмунд Карлович Корецкий, — представился сам, и я его внимательно рассмотрела, так же, как и он продолжает изучать меня. Как соперники перед боем изучают друг друга. По его мнению — у меня нет сильных сторон, я сама по себе олицетворение никчёмности и слабости. А он на вид калач тёртый. Судя по поношенному, но в прошлом элегантному костюму — такой же сторонник экономии, как и Гончаров. Но лицо можно назвать даже приятным, высокий лоб, и нос великоват, как у многих поляков, и губы тонкие, прям поджатые, явно, он не привык говорить лишнего, но по силе рукопожатия ясно, он крепкий и упёртый. Другими словами, ещё одна моя головная боль.

И я вдруг поняла ход его мыслей. По тому, как он взглянул на Макарова, всё и прочиталось.

Корецкий решил, что город весь проворовался, а меня назначили в качестве вишенки на торте, чтобы ревизор, губернатор и прочие проверяющие не стали закручивать гайки из жалости к женскому, слабому, и довольно миловидному полу.

С этой минуты мне картина вдруг стала совершенно понятна, и я даже успокоилась.

Улыбаюсь как радушная хозяйка.

— Очень приятно и добро пожаловать. Хотите пройти в кабинет, или лучше завтра, скажем, часов в восемь начнём работу?

Сигизмунд обернулся взглянуть на Сомова, прислушался к себе и вдруг согласился.

— А давайте завтра, я и впрямь устал с дороги, в соседнем купе ехала дамочка с крикливым младенцем, очень утомительно слушать бесконечный плачь, оно и понятно, чем детю заниматься, только и остаётся, что перекрикивать стук колёс.

— Прекрасно вас понимаю, дети, как стихийное бедствие, их нужно принимать как данность, без них будущего-то нет, все мы так когда-то плакали. Отдыхайте, однако у нас пока нет приличного гостиничного комплекса, раз вас пригласил Гордей Матвеевич, то, может быть, он и озаботится с вашим размещением, — решила сделать Сомову приятное, пусть занимается гостеприимством, раз уж призвал ревизора на наши головы.

— Да, конечно, у меня есть приятные, удобные комнаты. Почту за честь.

Мы как-то засуетились на крыльце, Корецкий хотел спуститься, Макаров, наоборот, подняться, и, видимо, придержать меня для разговора. Пока толклись на месте, к нам подъехал верховой, Тимофей Тимофеевич, староста и хозяин лесопилки, заметив очень важных господ, быстро спешился и подошёл, со всем почтением поздоровался, соблюдая принятые правила, Сомов вдруг решил, что это по какому-то делу к нему, но староста очень серьёзно начал разговор со мной.

— Александра Андреевна, могу вас на пару минуток на разговор, или позже зайти?

— Да, я уже вроде как освободилась, что-то срочное, говорите?

Тимофей Тимофеевич взглянул на Сомова и ревизора, но сразу же перешёл к делу:

— Мы лес-то отобрали, первые две телеги уже разгрузили, надо бы с вами посоветоваться, есть один вопрос на ваше усмотрение, пройдёмте-с к мосту, ежели у вас есть несколько минут, дело-то очень важное, надо бы решение принять…

Боже мой, как мои ставки в этот момент-то поползли вверх.

Вот вам и красивая пустышка для отвода глаз. С пустышкой староста не стал бы совет держать.

— Да, конечно, пойдёмте, господа уже уезжают, а я и сама хотела объём работ прикинуть, чтобы понять, сами мы справимся или всё же не рисковать и вызвать бригаду из столицы.

И так козочкой сбегаю со ступенек, и спину-то жжёт от взглядов ревизора и сопровождающих. Торопов взял коня под уздцы, и мы пошли неспешно к мосту, обходя нашу лужу.

— А с лужей-то, что решили? — тихо спросил староста, глядя на довольных гусей.

— Лужа — это наше достояние, по-хорошему надо убирать это озеро, но для этого точно нужен инженер, надо сделать правильную дренажную канаву. А потом бы придумать, как сделать доступ к воде, для питья в лечебных целях. Колодец, колонку, или ещё как-то, пока понятия не имею. После ревизии займусь документами на эту скважину.

— Хорошее дело, не шибко верится, что у нас получится, но, мне кажется, вы знаете, о чём говорите.

— Да, знаю.

Мы подошли к многострадальному мосту. На берегу и впрямь уже лежат брёвна и доски.

— При ревизоре не хотела говорить, но Угрюмов уже прислал чек за свои налоговые недоимки, так что после того, как ревизия пройдёт, я сделаю с вами полный расчёт за лес. Вы, главное, материалы учитывайте, и мы всё должны проводить официально и под запись. Гвоздей целый ящик тоже есть и пилы, топоры и молотки, всё Рябовский купил. Думаю, что и остальные вложатся, так что начинать можно.

Торопов улыбнулся, ему мои речи понравились.

— Вот смотрите, в центре опора немного сгнила, там бы тоже заменить брёвна, это будем делать? Или нет? Снова кинуть новый настил и молиться Богу, чтобы не рухнуло?

И тут я поняла, в чём подвох. Покрытие — это незначительный ремонт. А опора — очень важный несущий элемент, и новые брёвна покажут, что мы вмешивались в несущую конструкцию. На такие работы нужно разрешение.

Не хуже Макарова чешу, но не затылок, а висок. Очень непросто решиться.

— Слушайте, а может быть, есть у кого-то во дворе старые брёвна? Ведь разрешения нам ждать придётся год. А возможно, что и взятку будут требовать.

— Думаете подлатать чёрными сухими брёвнами.

— Именно, и не делать из этого трагедии, не обсуждать. Просто тихо, как данность, заменить и всё.

— Мне тоже кажется, что это верный вариант, пошукаем по дворам по-тихому. Да и брёвна в любом случае нужны сухие, несколько раз их дёгтем обработаем, так они на вид станут не отличить от старых. Тут всего пять-шесть брёвен нужно, да двадцать скоб. Скобы сам привезу. Но вы отчаянная, за это по голове не поглядят.

Он так посмотрел на меня, что стало ужасно неуютно, как отец смотрит на дочь, которая заявила, что выходит замуж за первого встречного.

— Меня уже обстоятельства взяли в тиски. Если я остановлюсь… Знаете, есть же поговорка: «Победителей не судят!», вот у меня только такой вариант остался сжать зубы и вперёд до победы. А там посмотрим.

— Ну коли так вопрос стоит, то мы с вами. Нам уж тоже отступать некуда. Только если отписываться от этого уезда и в столицу на заработки. Но здесь моя родина, земля, могилы, куда нам отсюда — никуда.

— Вот и я об этом же. В крайнем случае прикинусь дурочкой, буду улыбаться и глупо хлопать ресничками, — рассмеялась, и Торопов тоже. Весело нам, как же.

— Не думаю, что это поможет. Но про лежалые брёвна идея хорошая, сейчас же проедем и соберём.

За что не возьмись, всё требует отчаянных шагов и решений. И я на них готова. А сейчас пошла домой, нужно отдохнуть, проверить, как там Алёша, да и Жучка моя куда-то усвистала, видимо, во двор вернулась, там кашу дают, а в управе холодно и голодно. Про ревизора даже думать не хочется. Понятия не имею, как мне с ним работать, что показывать, как рассказывать. Один на один я его оставлять с документами не собираюсь. И, кстати, его документ тоже надо проверить, а тот ли он ревизор, какой имеет право чинить проверки.

Постепенно превращаюсь в обычную тревожную женщину, у которой в голове постоянно крутятся мысли.

И вдруг в сознании сначала вспомнился пакостный муж, а потом и его слова про какую-то там тётку из столицы. Сама не заметила, как мой шаг ускорился, надо срочно поговорить с Алёшей.

Дома тишина, порядок, на столе под салфеткой пирог с капустой, на печи крынка с тёплым бульоном. Видимо, хозяйка решила нас подкормить. Я оказалась такой голодной, что не стерпела и села за стол, Алёшу искать бессмысленно, он уже сдружился с местными мальчишками и умчался, наверное, куда-то.

— Шурочка, ты дома?

— Да, Алёша, думала, ты где-то бегаешь?

— Бегал, да теперь вот хозяйке в огороде помог, воды с Васяткой в баню натаскали, да золу на щёлок просеяли и замочили. Скоро большая стирка у тёти Марии, вот и помогаю.

Мне вдруг стало так приятно, эти пироги не просто так образовались, не за здорово живёшь — они заработаны честным трудом брата.

— Котик мой, какой ты у меня взрослый, а я уж села и жую, прям стыдно, садись скорее, я только пришла, весь день считала, писала, голова как чугунок.

Алёша хмыкнул и присел за стол напротив, он умылся в бане, волосы мокрые на лбу, но в рубашке старой, той, какую ему ссудили соседи. Новое аккуратно лежит на его постели.

— Я-то обедал, а ты, поди, нет.

Пожимаю плечами, в этом он абсолютно прав, даже добавить нечего. Но у нас есть очень важная тема для разговора, какую я тут же и озвучила, как только прожевала да запила очередной кусок вкусного пирога. Алёша никогда не отказывается от еды, вот и сейчас соблазнился, взял кусок знатной кулебяки и с аппетитом откусил.

— А расскажи мне, пожалуйста, про нашу тётку из столицы. Видать, меня тоже хорошо стукнуло в реке, и я почти всё помню, но только не её. Она у нас вредная? Как зовут, и вообще, как так получилось, что я вышла замуж за этого Гончарова? Это ведь она меня сосватала.

Алёша даже живать перестал. Видимо, не самые приятные у него воспоминания о нашей «тёте».

— Марфа Степановна, она сестра нашего батюшки. Вредная, вреднее Леонида Марковича, его матушки и братца, думал, ты помнишь. Такого человека не забыть, она в дурном сне мне частенько приходит. От лицея она-то ближе живёт, я бы к ней и мог обратиться, но она продала тебя, за то, что муж-то обещал за меня платить ей…

— Японский городовой! Он, в смысле, Гончаров, наверное, и платил за мои работы. Она должна была перечислять деньги за твоё содержание, а всё заныкала самым подлым образом. И если Гончаров напишет ей письмо, она тотчас примчится, снова попытается нас обобрать. Ведь теперь у меня есть должность и какой-никакой доход. Вот теперь понятно, почему Шурочка, ну то есть я, терпела эти годы. Действительно, проданная в рабство собственной тёткой.

У меня в памяти вдруг начало всплывать кое-какое г… иначе и не назвать наше с ней общение. Она затюкала и Шурочку, и Алёшу.

— Да, ты хотела на вольные хлеба, да она подсуетилась, чтобы нас и дома лишить.

— Та-а-а-а-ак! С этого места подробнее! Это в каком таком смысле дома? У нас в столице дом есть?

Аппетит пропал окончательно, почему у меня ни единой мысли на этот счёт не было? Возвращаю пирог на широкую деревянную тарелку, отряхиваю руки и поднимаю брови вверх, намекая на то, что готова внимательно слушать.

— Я маленький, всего не знаю, но дом батюшки, он, как помер, так дом завещал мне, тебе и тётке как нашей опекунше.

— А дом в столице? Крепкий?

— Два этажа каменных и деревянная надстройка, она верхний-то этаж сама заняла, и мы там ютились, а внизу, наверное, квартиранты. Я же не помню, три года прошло. Но дом добротный, получше, чем тот, в каком ты с мужем-то жила. Может, уж в залоге, наша тётка-то не особа расторопная в делах, попросту глупая и жадная…

У Алёши в голосе вдруг снова проявились взрослые мужицкие интонации, в них всё, как во взваре, и нотки обречённости, и разочарования, и ответственности за собственную судьбу. Он кажется, уже смирился со всем, и с потерей отчего дома, и с невозможностью продолжать образование. И мне ужасно страшно за него, страшнее, чем за себя. Мальчик в шаге от того, чтобы надломиться окончательно и утратить веру в людей.

Долго смотрю на него, и принимаю не самое простое решение, приоткрыть ему правду о нашем положении дел.

— Послушай, мы сейчас в эпицентре, ну проще говоря, мы сейчас на самом пике проблем. Но я уже вижу свет и счастливое разрешение всех неприятностей, нас будут провоцировать, запугивать, шантажировать, говорить гадости и Гончаров, и тётка, потому как они привыкли жить за наш счёт. Но это скоро закончится. Обещаю, что я решу все проблемы, но ты должен мне пообещать, что, если даже тебя напугают возвращением в лицей, а тётка и Гончаров именно этого будут добиваться, но ты не сбежишь от меня. Я тебя не отдам. В самом крайнем случае я попрошу позаботиться о тебе нашего городничего, он человек очень надёжный, спокойный и честный. Поклянись!

Алёша нервно проглотил кусок пирога, не успев доживать, и тоже уставился на меня не моргая. Осознаёт непростые слова, долго сидел и, наконец, со вздохом произнёс:

— Клянусь, я не сбегу от тебя и не оставлю, и если случится какая-то оказия, то непременно обращусь за помощью к нашему городничему.

Улыбаюсь.

— Вот и молодец. Доедай, сейчас устроим тебе стрижку, ходишь заросший, это неприлично для будущего инженера. Я, в свою очередь, клянусь, что ты получишь образование и поступишь в университет, я не я буду, если не добьюсь этого.

— Мосты хочу строить.

— Вот в эту субботу и начнём.

— А тётку к себе селить не будем, если она вдруг приедет?

— С чего бы её селить у нас, пусть живёт с Гончаровым, они друг друга стоят.

Алёша рассмеялся:

— Они друг друга отравят в первый же день, и тем все наши проблемы разрешатся.

— Гениальный план. Очень надеюсь, что так и будет. Доел? Пойдём стричься.

Мы устроились на небольшом крыльце, пока светло, я начала стричь своего братца, не слишком хорошо туповатыми ножницами получается, но вдруг увидела новую для себя перспективу, а не открыть ли мне здесь цирюльню. Даже без оклада градоначальницы я на стрижках на жизнь заработаю. А если потеснить тётку в столице…

У меня появился боевой, запасной, и весьма оптимистичный план на неспокойное будущее, ведь я когда-то в молодости работала парикмахером, пока училась на заочном. Сделала Алёше очень стильную стрижку «боб», длинная чёлка набок, красивые виски и объёмный затылок. Внука так постоянно стригла, руки сами и справились.

Показала первому клиенту в небольшое зеркальце, и он разулыбался, довольный, как наша Жучка:

— Это как будто не я, как ты красиво стрижёшь, так у нас и самые богатые мальчики не ходили.

— Ты теперь брат градоначальницы, так что просто обязан соответствовать. Но только не хвастайся и не гордись перед мальчишками, зазнаек не любят, побьют и будут правы.

— Я уж науку эту знаю, не выпендриваюсь, пойду в баню, смою волосы, а то щекотно. Спасибо тебе, Шурочка, ты самая лучшая сестра на свете.

Обнимаю его, целую, и одна волосинка прилипла на губы, пришлось отплёвываться. Вдруг все страхи отпустили, и стало как-то так легко, что появилась уверенность и завтрашний день ревизором я переживу, и не таких Сигизмундов усмиряли, у меня в отчётах всё отлично и замечательно. А если нет, то буду всё валить на мужа, пусть отвечает.

Ранним утром я тихонько собралась на службу, жаль, нет часов, они мне очень нужны, и как я не додумалась купить. Но делать нечего, Алёше снова написала записку и ушла с пирогом, через ямскую заставу, где взяла себе горячего сбитня на завтрак, заявилась на работу в полной боевой готовности с перекусом и в боевом расположении духа.

Я оказалась первой.

Открыла все двери, ещё раз проверила свои бумаги, и за лёгким, сытным завтраком на рабочем месте сделала заметку о лесе, и о том, что расчёт надо будет сделать позже.

За окном послышался шум подъезжающего экипажа.

— Ну вот и началось…

Перекрестилась, помолилась, и на пороге кабинета объявились мои первые проблемы. Слегка помятые, уже уставшие от окружной поездки, и слегка раздражённые, сам Сигизмунд Карлович, собственной персоной.

Но увидев меня, вдруг улыбнулся.

— Вы уже на месте, пунктуальность — вежливость не только королей, но и управленцев.

— У меня, к сожалению, нет часов, посему с пунктуальностью сплошные проблемы. Посему встала пораньше и готова держать отчёт перед вами, но для начала, хотелось бы узнать о ваших полномочиях. Уж простите мою дремучесть, но лично вас не знаю, и документа вашего не видела, будьте так любезны, покажите, с чем вы пожаловали и куда потом пойдёт этот отчёт.

Он посмотрел на меня как на дурочку, словно ответ должен быть очевиден, а я его с упорством игнорирую.

— Министерство внутренних дел, департамент учёта деятельности земских учреждений, в частности я по части фискальной отчётности и проверкам. Раз вы настаиваете, то вот мои документы.

Он порывисто, с явным раздражением пошарил во внутреннем кармане своего тёплого сюртука и достал корочки в кожаном переплёте, очень красиво оформленные, и да, там указано его имя и министерство, и департамент, и должность: «проверяющий».

— Спасибо, вы уж не обижайтесь, но я человек подневольный, и допускать посторонних к делам города не имею права, не я вас вызвала…

Возвращаю ему документ и изображаю на лице некое подобие восхищения, мужчины любят лишний раз бахвалиться своим положением в обществе, и этот не отличается от остальных. Скрывая удовольствие, какое сумел на меня произвести, убрал документ и сразу перешёл к делу.

— Особых нареканий на ваш город нет, жалоб тоже нет, мы удивились, получив кляузу. Решили приехать и проверить лично, не пугайтесь, Александра Андреевна, если жестоких нарушений нет, то и никаких взысканий не последует. У вас в городе особо доходных предприятий нет, видится мне, что отчёт много времени-то не займёт, ведь так?

— Да, мы, считай, что дачное товарищество для господ помещиков. Только Сомов ведёт активное хозяйствование, да Торопов с лесопилкой худо-бедно промышляет. Доходов слишком мало, даже мост несчастный не смогли как следует отремонтировать. Но вы сами видели, что процесс сдвинулся, большая вода ушла…

— Нормальные-то хозяева мосты чинят по зиме, когда по льду можно работать…

— Так, то нормальные, к нам сие не относится.

Он рассмеялся, причём искренне. А я задумалась, и правда, как мы собрались брёвна на опоре менять?

Пришлось уступить проверяющему своё место, и сразу же решила дать ему лист, где выписаны все доходы, все расходы, в том числе на довольствие, остаток на счёте, и налоговую базу. По сути, так выглядит годовая декларация плюс-минус, но суть такая и есть, ничего нового я не придумала.

Честно сказать, в моём СНТ бухгалтерия была гораздо объёмнее.

Сигизмунд взял два листа, очень внимательно прочитал, положил их на стол и поднял на меня восхищённый взгляд.

— Вы сами эту систему разработали?

— А разве не так надо? Не по правилам?

— У нас нет таких правил. Есть книги учёта, есть готовой отчёт, но он в целом выглядит как письмо, описывающее данные. Но чтобы вот так свести всё в логически простой документ, где только цифры. Позволите, я всё просчитаю?

— Да, пожалуйста, вот счёты, но книги учёта у меня тоже есть, и чеки, и расписки, первичная, так сказать, документация. И выписки из банка вот, перед вами, сейчас вот такая сумма, должна быть чуть меньше, но эти недавние поступления в счёт недоимок по налогам, и они все уйдут на ремонт моста, об этом я тоже составлю подробный отчёт, когда наступит время.

Он взял счёты, и довольно быстро, проверил все мои данные, какие я считала гораздо дольше, из-за того, что со счётами на вы, пришлось в столбик, вспоминая про великую вещь — калькулятор.

— Надо же, всё верно. Но мне сейчас нужно проверить остальные документы, начнём с книги учёта расходов.

А у меня всё готово. Как факир достаёт кролика из шляпы, так и я перед проверяющим на столе развернула книгу за текущий год, молясь, чтобы он не полез смотреть предыдущие, потому как там чёрт ногу сломит.

И тут же все подшивки чеков и расписок.

Не зря я вчера весь день сидела.

С ревизорской педантичностью водя пальцами по строкам в книге и отыскивая нужные документы в подшивке, он карандашиком ставит галочки в моей отчётности, проверил всё.

А у меня как в аптеке. Всё чётко.

— Поразительно, обычно женщины не славятся педантичностью.

— Ну что вы, я ведь не так давно на этой должности, в смысле казначея. Мне проблемы не нужны, потому и стараюсь быть ответственной.

— Вам бы надо методичку написать о ведении фискального учёта, чтобы все переняли ваш опыт. Но то дело будущего. Однако всё это бумажки и цифры. Мне придётся у вас задержаться и проверить лично, и мост, и земельные владения. Да не бледнейте вы, здесь я полностью на вашей стороне. Данные у меня есть, но те, какие отправляли нам в столицу, а фактическое положение дел иногда совершенно расходится с бумажными отчётами. Выступлю как карающий орган.

Его выражение про орган заставило улыбнуться, и я уже поняла о чём он: про те самые самозахваченные наделы Сомова, про такие же огрехи других помещиков, про состояние почтовой службы, ямской и прочего. Реальную картину сопоставить с отчётными данными. Был у Гордея Матвеевича рейтинг так себе, так теперь и вовсе переругается со всеми из-за вызова проверяющего.

— А вот та лужа в центре большой площади, неужели за столько лет её нельзя было засыпать.

Розовею щеками, очень не хочется выдавать свой секрет:

— Там бьют родники, вода для хозяйственных нужд непригодная, мы уже запланировали строительство дренажной трубы или канавы, сделаем колодец или бювет…

— Бювет? Непригодная вода? Она у вас, кажется, минеральная, не так ли? Я какую-то сноску читал, что в этих местах найдены три источника минеральной воды, и один из них тёплый.

— Это мой последний козырь, только на него и уповаю, да это минеральная вода, и, судя по всему, для поправки здоровья отлично подходит, я знаю, как придать этому источнику ум и как руки приложить, чтобы город ожил, но не хочу, чтобы кто-то…

Он хмыкнул, откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и так на меня снова посмотрел, что сделалось совсем неуютно.

— Вы удивительная женщина, как можно быть настолько поразительно сообразительной и наивной одновременно, да об этой воде все уже и без вас знают, им просто лень делать из этого деньги. А если у вас получится, то наш департамент вас всячески поддержит. Вы же понимаете, что вот эти цифры в банковских выписках — смешные и ничтожные, это не городской бюджет, а позор. У вас всё верно посчитано, но город с такими показателями существовать не сможет. Любой доходный дом в столице приносит в несколько раз больше, чем вы казну собираете. Вот какой у меня будет вердикт. Значит так, если вы сможете организовать и развить в своём городишке хоть какое-то производство, курортное ли, лесопромышленное, или сельскохозяйственное, то мы оставим вам статус города. А так, увы, вы превращаетесь в село, если не в дачный посёлок. И видом, и статусом, и доходами.

Он сказал ровно то же самое, о чём мы сами знаем. Удивительно, что развивать город должна я, но, по сути, он прав, столько лет ничего не происходило, даже несчастный мост не могли отремонтировать.

— По вашим бумагам я всё понял, если не затруднит, сделайте мне копию вашего красивого отчёта. А пока проедусь по всем поместьям, проверю и посмотрю своими глазами. Земельные планы у меня есть. Надеюсь, что кадастрового инженера вызывать не придётся, чтобы заново проверять всё межевание, дел много, потому задержусь у вас, хочу увидеть, как вы ремонтируете мост.

Так, весьма странно закончилась пугающая проверка. Ничего страшного, он просто решил не заглядывать в прошлые года, чтобы не ужасаться и не разочаровываться. Но дальше всё зависит от меня.

Села переписывать ему свой отчёт, и думать, как создать бальнеологический курорт на пустом месте и с бюджетом втрое меньшим, чем бюджет средненького доходного дома в столице.

Сомов уступил проверяющему маленькую двухколёсную бричку и кучера, сейчас Сигизмунд наведёт шороху по городу. Ну пусть трясутся, будут лучше уважать и власть, и меня, в частности. Переписала свой отчёт, а на третьем листочке расписала заметки по теории, и что лучше всего напечатать типографским способом бланки, чтобы их можно было однотипно заполнять поквартально и за год. Вместо методички отдам, в министерстве люди умные, сами придумают, как усложнить жизнь обывателям с новыми формами отчётности. Это всё дела будущие.

Меня сейчас в большей степени другой вопрос интересует, даже два.

Первое, как при довольно высоком уровне воды мы будем заменять брёвна в опоре?

Второе, где мне отыскать документы на минеральную воду, ведь приезжал же какой-то учёный. Перерыла все старые, слегка пахнущие плесенью документы в большом шкафу и бюро. И на своё счастье, где-то среди самых «ненужных» бумаг нашлась тоненькая папка с наклеенным ярлычком «Вода».

Достала и тут же расчихалась, видать, у Шурочки аллергия на пыль. От этой пыли даже самый здоровый расчихается.

— Будьте здоровы! Александра Андреевна, как всё прошло? — на мой громкий чих пришёл Макаров.

— Добрый день, Ваше благородие, да вроде бы отлично всё прошло. Мои данные сошлись, отчёт ему понравился, но только по оформлению, а по содержанию все и так знают, что дело швах, как говорит Алёша.

— В смысле?

— В прямом, у нас доходы в три раза меньше, чем в самом простеньком доходном доме в столице. Предприятий нет, дачники мы здесь все, трудоспособные мужчины уезжают на заработки, все живём натуральным хозяйством. А с одного земельного налога сыт не будешь, и как только Гончаров умудрялся воровать?

Я ворчу, а сама развязала папку и начала проверять её содержимое, и первое — топографическая карта, с отметками источников с минеральной водой. Действительно, есть ещё два, недалеко от города.

— Воровать тоже нужен талант, а это что? — Макаров подошёл ближе, ему карта местности понятнее, чем мне.

— Это наше единственное сокровище, и господин проверяющий фактически отдал мне приказ, на то, чтобы мы начали строить бальнеологический курорт. А вот и химический анализ и описание назначения, ну как я и думала, всё для улучшения пищеварительной системы, также для улучшения сна, и общего самочувствия, от всех болезней, как обычно, и расписывают.

Протягиваю старый отчёт химика городничему с пояснениями, а он погружается в чтение, делая вид, что неплохо разбирается в непростом вопросе.

— Да уж. Признаться, я в это дело вообще не вникал. Но о пользе лечебных вод наслышан, у нашего генерала жена постоянно на воды ездила лечиться, уж не знаю, что она там лечила. Но занятие это очень нахваливала, да и модно это — на воды-то ездить…

Качаю головой, чтобы слегка успокоить поток фантазии Демида Ефимовича:

— До такого уровня, когда к нам будет модно и престижно ездить, как до Луны пешком. На курортах должен быть целый комплекс условий, и гостиницы, и частные подворья с приличным размещением гостей, и парк для моциона и развлечений. Ресторан опять же, а у нас даже трактира приличного нет. Нам надо найти инвестора, но такого, чтобы не содрал с нас потом семь шкур, и мы не превратились в рабов, при новом Гончарове. Потому лучше уж подумать о чём-то более простом, хотя мне ничего в голову и не приходит. Может, только пекарню, да на тракте поставить хороший трактир, печь кулебяки на продажу. Или на железнодорожной станции, ещё лучше, там поток пассажиров больше.

Мы оба молча уставились на карту с отмеченными источниками воды, одна дорога из города ведёт к тракту, вторая в противоположную сторону на станцию. И мост — стратегический объект, на самом деле, если его восстановить, то и через наш город больше людей начнёт проезжать.

— Я вот как думаю, Александра Андреевна, курорт или просто оздоровительную лечебницу строить нужно. Каким образом, и на какие деньги, это вы не пытайтесь с наскока решить, подумайте, после отъезда ревизора соберём ещё совет, да напишем обращение самому губернатору, в любом случае его поддержка необходима. И он, я думаю, уже предложит и инвесторов, и план развития.

В этот момент я вдруг ощутила, насколько была зажата, словно от меня слишком много требовалось, причём не кем-то, а я сама эти требования к себе же и предъявила. А оказывается, всё проще, и даже бюрократия иногда на пользу. Действительно прямо сейчас от меня никто не ждёт подвигов.

— Спасибо вам, так и поступим, а то я вдруг решила, что чуть ли не сама должна хватать и всё строить и делать. Гиперответственность, знаете ли…

— Какие у вас странные слова иногда сквозят в речи, очень любопытные. Вы словно современных фантазёров писателей о неясном будущем начитались… Гиперответсвенность!

Загадочно улыбаюсь, знал бы он…

— Допустим, что начиталась. Но сейчас мне срочно надо составить разрешение на ремонт моста. А я понятия не имею каким образом.

— Найдите старые образцы, мост же уже ремонтировали.

— Точно, видите, слова у меня странные проскальзывают, а вот очевидные факты выпадают. Кстати, об очевидных фактах. Мне неловко с вами говорить о личном, но Гончаров начал меня шантажировать, требовать вернуться к нему. Конечно, я не вернусь. И про заминку с разводом вы в курсе. Но суть шантажа очень уж ужасная. Он собирается отравить Алёшу обратно в лицей, выплатит долг, за мальчиком приедут, заберут, и всё повторится. Даже если я буду платить за его обучение, то…

— Послушайте, молодому человеку необходимо получать образование, в той школе или иной, но учиться он обязан, тем более что мальчик из дворянского сословия. Подле вашей юбки ему не прожить жизнь.

Он по местным меркам прав, но я понятия не имею, каким образом смогу уговорить свою совесть так жестоко поступить с ребёнком. Алёша уже натерпелся такого, что не каждый мужчина выдержит.

— Ребёнку нанесли глубокую душевную травму, я сама буду его учить этот год, потом мы сдадим экстерном экзамены и найдём более гуманный лицей. Но если вдруг кто-то силой попытается отобрать у меня Алёшу, прошу вас о помощи и заступничестве. Придумайте хоть какой-то повод, чтобы отвадить от нас сию напасть. Гончаров шантажирует меня, а по сути, весь город, никаких проектов с лечебницей не будет, всё останется, как прежде, потому что я поеду за Алёшей, меня ничего здесь не держит, и даже замужество. Устроюсь где-то поблизости и буду поддерживать брата.

Я тоже умею быть очень убедительной шантажисткой.

Наш диалог сам себя загнал в тупик, стоим молчим, я сказала чуть больше, чем планировала и должна была. А он прекрасно понимает, что после этого отчёта, и примерно через пару недель, когда через наш город с инспекцией нагрянет сам генерал-губернатор, город окончательно утратит свой статус. И лишится банка, почты, управы, и городничего. Либо мы давим и жмём на все педали, чтобы прорваться, либо лишаемся всего и теперь уже точно по вине Гончарова.

От судьбы одного худенького мальчика зависит судьба целого города, вот такой получился расклад.

— Я поддержу вас. Но повторюсь, мальчику невозможно просидеть за вашей спиной всю жизнь, рано или поздно ему придётся уехать в лицей.

— В тот, какой я сама выберу, и сама смогу платить и получать ежемесячный отчёт. Без безответственных посредников, у которых одна цель, сбыть с глаз долой из сердца вон.

— Посредников? — мой довольно резкий выпад, Макаров проигнорировал, видимо, понимает, что я расстроена. Но его разум следователя зацепился за мой тонкий намёк.

— У нас есть тётушка, и у неё ещё больше поводов избавиться от меня и Алёши, я из-за травмы и не вспоминала о ней, но увы, оказалось, что она незаконно присвоила наши доли в наследстве отца, а это ни много ни мало — особняк в столице. Меня продала замуж, а брата отправила в самый худший лицей, видимо, с надеждой, что он там не выживет. Вот такой у нас расклад, и, кажется, Гончаров решил взять тётку в сообщники. Ваш товарищ, даже если проедет в лицей для выяснения обстоятельств побега, и реальной суммы задолженности, уже ничего не решит. Главная опекунша мальчика не я, а Марфа Степановна Соловьёва. Боюсь, что Алёша снова сбежит и я его уже не найду. Поэтому кроме городских проблем, у меня ещё масса семейных. Причём даже курорт построить проще, чем вырваться из лап этих кровососов. Теперь на такой должности, я для них ещё более желанная жертва.

— Я вас понимаю, ситуация действительно очень сложная. Самый неприятный тип преступлений, именно такие, тихие, семейные, никто не видит, никто не слышит, а потом раз — и катастрофа. Думаю, что если бы не ваш несчастный случай с падением с моста, то никто бы и не узнал о всех бедах. Но мой товарищ непрост, я не хотел вас пугать, но он служит в Министерстве внутренних дел, как раз по сфере преступлений в лечебницах, приютах и школах. Поверьте, кому попало, я бы такое дело не поручил. Думаю, что один его визит отобьёт всякое желание у директора лицея снова принимать Алексея. Так, мы лишимся хотя бы одной части проблем, а с остальными вы справитесь, с вашим-то характером.

— Уф, что же вы раньше не сказали, боже мой, как камень с сердца сняло. Но я Алёше наказала, в любой непонятной ситуации, бежать к вам за помощью.

Демид вдруг улыбнулся, какая у него приятная искренняя улыбка, скорее отвожу взгляд и завязываю папку «Вода» дрожащими руками, меня очень взвинтил непростой разговор о перспективах, из последних сил держусь, чтобы не разрыдаться.

— Помогать — это моя первейшая обязанность, — ответил как-то шаблонно, но вдруг положил жаркую руку на моё плечо, и это касание сказало в разы больше, чем слова. Он всё понял, и моё отчаяние, и непростую ситуацию с судьбой Алёши, и его перспективы получить новое назначение в какой-то новой дыре.

— Спасибо, а сейчас мне предстоит написать разрешение на реставрацию моста. Теперь всё по закону и всё по бумажкам.

Я решила, что мы слишком долго общаемся, и взгляды слишком волнительные, и в душе появился лишний трепет и не только у меня. Совершенно лишний!

«Господи, почему такой замечательный, отзывчивый мужчина и одинокий, вот почему я не оказалась его женой?» — подумалось, а он снова широко улыбнулся, словно услышал мои нескромные мысли, но ещё раз утешать меня поглаживаниями не решился. Смутились оба, но настроение чуть приподнялось, и хоть какая-то надежда есть на спасение, хотя бы Алёши.

На полках, как и предрекал городничий, нашлась ещё одна полезная папка: «Разрешения».

Старые, но вполне внятные документы за прошлые годы. Есть и разрешение на реставрацию моста. И самое неприятное, что на нём стоит вензель не только управляющего городом, но и подпись генерал-губернатора. Внимательно вчитываюсь и понимаю, что не всё так ужасно, как показалось.

— О! А срок-то прошлого года, так-так-так! — первая реакция испуга сменилась на победную. Губернатор, оказывается, давно разрешил провести работы, а Гончаров исправно тремя досками и ремонтировал.

Тщательно переписываю разрешение, вывожу красивым почерком: «На основании разрешения №57 от числа такого-то», ставлю свою подпись и новую дату. Если ко мне хоть кто-то подкопается, то у меня будет припрятан туз в рукаве. Кстати, про рукав.

Свернула старое разрешение, запечатала в конверт и подписала «Разрешение на реконструкцию моста. Оригинал».

— Демид Ефимович, вы у себя? Вот это очень ценная бумага, пусть у вас лежит в сейфе, по этим данным мы теперь смело можем начать реконструкцию моста. Старое, но актуальное разрешение, подписанное губернатором. И вот эту папку с данными по воде тоже приберите. Не доверяю Гончарову, тот ещё жук, и я, кажется, всё. Дела сделаны, отчёты сдала, можно идти домой, отдохну от чрезмерной переработки.

— Конечно, если проверяющий вернётся, что ему сказать?

— Скажите, что я завтра приду в десять часов утра, как приличная… Ой, у вас часы есть?

Я говорю, а сама замечаю у него на бюро маленький будильник, хорошенький, и так необходимый мне.

— А у вас нет? Как же вы собрались ровно к десяти прийти на службу?

— Как обычно, проснусь с петухами, а приду намного раньше и не опоздаю.

Он, осчастливленный тем, что может мне сделать хоть какой-то подарок, взял часы и вложил в мою руку. Скорее, чтобы я не передумала, всё же подарок весьма ценный:

— Держите, они вам нужнее, у меня есть ещё одни дома и вот серебряные именные на цепочке. Не спорьте, держите, это будет вам моё поздравление с началом службы и прохождением первой проверки.

Я даже и не думала сопротивляться и спорить. Но всё же условие сделки озвучила:

— Я в следующую поездку в город куплю себе часы, а эти вам верну, забираю не насовсем, лишь на пару недель. Вы меня очень выручите…

Мы так и стоим в весьма двусмысленной позе, я держу часы, а городничий держит мои руки в своих, словно будильник живой, и может вырваться из протестных соображений, упорхнуть и вернуться на своё законное место.

Меня вдруг проняло, теплом пробежалось по телу едва заметное возбуждение. Именно то, от которого появляется манящая поволока во взгляде, жеманные улыбки и непреодолимое желание прижаться к сильному мужскому телу, ох как давно я испытывала эти гормональные свистопляски в организме, так давно, что не сразу и сообразила, что происходит. Именно в этот пикантный момент за моей спиной раздался противнейший голос мужа.

— Александра, как это понимать? Ты намеренно позоришь мужа, ну я этого так не оставлю.

— Ой, не вам это так оставлять, Леонид Маркович, я формально свободная женщина, не так ли? — меня внезапно осенила настолько простая мысль, что, выдернув руки из хватки смущённого городничего, я вдруг ощутила и, наконец, осознала весьма значимую подсказку от самого тела Шурочки.

Овуляция! Тепло и трепет развеялись, а низ живота потянула неприятной, тянущей болью, гормоны взбодрились жаром, как же давно я не ощущала этот магический зов.

У Шурочки совершенно нет опыта интимного общения, она когда-то и первые критические дни восприняла с ужасом, думала, что умирает от кровопотери. Наивная девушка. Причём в прямом смысле, девушка. Этот остолоп её не касался только лишь потому, что боялся беременности и детей.

Брак не консумизированный!

Осознание жаром ошпарило мои щёки, и я теперь смотрю на Макарова, широко распахнув глаза, не понимая, как ему сказать-то о такой прекрасной возможности получить долгожданный развод. Ведь должен же быть закон об отмене фиктивных браков. Обязательно должен быть.

Гончаров следующим своим выпадом не оставил мне шанса:

— Я напишу жалобу, что неженатый городничий совращает и растлевает порядочных замужних женщин! Так и напишу и вот вы, где у меня будете все. Город был моим и моим останется.

— Леонид Маркович, не хотела затрагивать эту тему, но раз вы сами начали, то вот у меня какой вопрос, а мы с вами хоть раз делили постель? Что-то я не припомню. И если я проеду на приём к любой акушерке и сделаю подтверждение своей непорочности, а вашей неспособности по части мужской силы, то как долго я останусь вашей женой? М? Третий год идёт нашего фиктивного брака, при котором я, фактически была рабыней. Так, как в таком случае поступает закон?

Городничий покраснел, Гончаров покрылся красными пятнами. А я всё жду юридического ответа на заданный вопрос.

— В судебном порядке решается сей непростой вопрос, но подать на развод в этом случае может жена, так как первое право женщины — родить дитя, а если муж её этого права лишает, то она вольна получить свободу, — на выдохе отчитался Демид, и я заметила на его столе Кодекс семейного права, он времени даром не терял…

— Слышали, и кроме того, дорогой мой бывший супруг, я пересчитаю каждый день, какой вы надо мной изгалялись, и потребую оплатить работу по хозяйству и содержание в полном объёме за три года.

Ничто так не окрыляет, как чувство победы. Гончаров поморщился, как морщатся от лимона, ничего не сказал, развернулся на каблуках и выбежал.

— Вот так поворот, — простонал Макаров.

— Ой, мне так стыдно, что вы стали свидетелем этой совершенно пикантной ситуации. Но ведь городничий, это же как доктор, вы же в расследованиях и не такие подробности узнаёте? — стою теперь пунцовая от стыда, Демид — последний мужчина, при котором я бы посмела сказать то, что уже сказала в запале.

— Уф, да, так и есть. Ваше дело весьма непростое, и эта пикантная подробность ваших отношений всё меняет. Вам бы надо проехать снова Покровский, и там в суде заполнить бланки на разбирательство. Дело будет громким и неприятным, готовы ли вы к такому количеству грязи? После этого вы сами уедете в столицу…

— Нет, не готова. Но Гончаров не оставляет мне выбора. Проблема в том, что теперь моя невинность — единственное сокровище, какое я обязана беречь пуще зеницы ока. А учитывая безграничную тупость моего бывшего мужа, он может что угодно сделать со мной. Господи, за что мне такое наказание…

ʕ·ᴥ·ʔ

Дорогие мои читатели! По техническим причинам я вынуждена теперь публиковать эту историю через день по нечётным дням. Кроме того, еще одна «новость» по этой книге, она будет 2-х томником, получается очень большая история. Надеюсь на понимание.

Два дня до субботника я подобно тени стараюсь отсиживаться в кабинете. Иногда, выходя на свет божий по совершенно неотложным делам: пересчитывала лес, что привёз Торопов, корреспонденцию забрать, чеки в банке заполнить на дополнительные расходные материалы, и провести платёжки от других помещиков, и обывателей, кто пожелал внести деньги на ремонт. Другими словами, я всё время придумывала какие-то не самые важные дела, только чтобы не попадаться лишний раз на глаза Макарову.

Сто раз пожалела, что в пылу ссоры с мужем, не сдержалась и сказала про невинность при постороннем мужчине, такого в этой реальности женщина и в мыслях своих не смеет сформулировать. А я произнесла вслух…

Периодически мои уши начинают гореть огнём, это явно «привет» и от Гончарова, и от Макарова.

Странно то, что я и мужа не встречала за эти дни. А потом узнала, что он куда-то уехал, наверное, к мамаше своей, жаловаться на охальницу жену. Ну пусть поплачется, я от своего решения не отступлю, теперь уже точно разводу быть.

Среди рабочей суеты образовалась одна радость, Сигизмунд «утонул» в гостеприимстве наших скучающих помещиков. Сейчас его у себя чуть ли не силой держит Угрюмов. Эту добрую весть принёс кучер Сомова, коего прогнали из поместья, чтобы дорогой столичный гость не сбежал до времени.

Только за это я готова Угрюмову пожать руку, так глядишь, и укатит к себе в столицу господин ревизор, потому как от поместья гораздо ближе до станции, чем до Кулебякина. На то и уповаю. Единственная проблемка, мой отчёт так и лежит на столе в кабинете, из-за него Сигизмунд Карлович наверняка приедет снова. На всякий случай отчёт положила в конверт, заклеила и подписала кому и что. Если встречу Сомова, то попрошу отвезти в поместье Угрюмовых, так мы навсегда избавимся от проверяющего.

При всём при этом, я теперь постоянно оглядываюсь, ходить приходится много, но я везде теперь беру с собой Алёшу, а то и Васятку паренька Дубовых. Какая-никакая охрана, хоть на помощь позовут, если кто-то по наущению Гончарова на меня накинется с преступными намерениями.

А дела накатывают как снежный ком начиная с подготовки ремонта моста, запущенной документации, но и о других мелочах приходится думать и делать. Например, подготовила приказ о траве и мусоре перед домами, понимаю, что многим не понравится излишняя суета, но если решим создавать курорт, то начинать нужно с порядка. Потому в этом вопросе я отступать не намерена. Сделаю объявление чуть позже и не один раз.

Ещё одно наиважнейшее дело: проверка пожарной службы. Тоже пришлось заставить кое-что обновить, да предложила начальнику провести учение, ложную тревогу устроить. Не на весь город панику навести, а только для своих, чтобы отточили своё мастерство и скорость. Проверку назначили на следующую неделю после того, как восстановим мост. Ох, как эта идея понравилась Алёше и Василию, они упросили начальника пожарной охраны взять их к себе в дружину, хоть бы кем, пусть даже ответственными за вёдра.

Пришлось торжественно принять мальчишек в дружину и выдать старые значки. Впервые за долгое время я увидела, что значит настоящее счастье, такая малость, но как засияли лица ребят, когда им главный пожарник приколол на груди небольшие медные эмблемы. И объявил пожарными!

Вот так и ношусь по городу вторые сутки, или сижу тихонько в кабинете.

А завтра день Х, субботник и начало работ. Волнуюсь так, что поджилки трясутся. Это в нашем мире куча всякой техники, экскаваторы, краны, а здесь как?

В пятницу после обеда решила с мальчиками прогуляться до моста ещё раз взглянуть, а когда подошли, услышали шум работ.

Повернули с улицы и удивились. Торопов со своими работниками, и люди Сомова во главе с Колесовым строят какие-то дополнительные конструкции. По двум берегам реки, над въездом на мост подняли крепкие арки, как у подвесных мостов. С помощью лебёдок, напоминающих наши краны в миниатюре, да конной тяги живенько так перемещают огромные брёвна, тут же рубят в них пазухи и на месте соединяют, а потом поднимают и закрепляют.

— Александра Андреевна! День добрый, мы уже заканчиваем, Семён Лукич — наш старейший мостостроитель, приехал и посоветовал вот таким путём идти. А мы и не спорим. Ведь этот мост он когда-то и построил.

Тимофей Тимофеевич показал на крепенького, живенького старика, что сейчас суетится на нашей стороне моста. Собственный инженер, его расчёты на глазок, но я вспоминаю такие же конструкции, ведь ездили когда-то в отпуск в горы, и там часто подобные мосты построены.

— А будет ли крепко? Железных тросов нет, пеньковые канаты долго не прослужат. Мост же гужевой, — у меня сразу появились сомнения.

— Временное решение, мост будет как прежде, но пока цепями придётся делать страховку, кареты пока в объезд, а люди ходить смогут. Но так нагрузка на среднюю опору уменьшится, и мы с моста сможем потом спускать брёвна на замену пяти прогнивших. Вроде не так много, однако перебрать опору придётся, каменная основа ещё крепкая и она над водой. Что-то с воды делать, что-то с моста, глядишь, и соберём.

Смотрю на кипящую работу и обречённо вздыхаю. Это как в тех неприятных случаях, когда позвал мастера обои переклеить, а оказалось, что надо всё обдирать до кирпича, заново штукатурить и потом уже новые обои.

— Вижу, процесс будет долгим и намного дороже? — начинаю основательно волноваться, а мои юные пожарники уже включились в новую игру «Мостостроитель», того и гляди под руку мастерам подлезут, грожу мальчишкам пальцем, а сама продолжаю слушать Торопова:

— Время свободное появилось, потому и начали раньше. Сейчас закрепим распорки и накинем временное покрытие, потом займёмся опорой и уже потом постоянное покрытие. Вот такой план работ.

Глядя на мальчишек, поняла важнейшее упущение — техника безопасности.

— Хорошо, сегодня ещё денег подсобрали, думаю, хватит и на цепи, и на другие дополнительные расходы. Но вот что важно, временно нужно не слишком высоко крест-накрест перегородить досками, чтобы шальная корова, конь, бричка или телега не зашли раньше времени. Всё же за жизнь горожан и скота я отвечаю, не хочется сесть в тюрьму из-за чьей-то глупости.

— Вы правы, сделаем! Знаки люди, может быть, и поняли бы, но скотина точно не поймёт, есть у нас коровы-шалопайки, вечно лезут куда не след. Обязательно сделаем, сам прослежу.

— Вот и хорошо. А потом у нас будет ещё одна забота, заставить наших людей привести в порядок территории перед своими усадьбами и домами. Я, кстати, готова за умеренные деньги нанять косильщиков, обкосить городские участки, посоветуйте мне, пожалуйста, человека.

Торопов тоже смотрел за действом на мосту, а услышав мою просьбу, ухмыльнулся, прям почуяла его мысли, что новая метла по-новому метёт, и я как-то слишком активно взялась, но ответ дал спокойно, видимо, в душе сам придерживается принципа, что порядок должен быть во всём:

— Хорошее дело, а то страшно смотреть на городские улицы. Первый совет: наймите пацанов, они вам за рубль в неделю, всё вычистят. Косу им доверять нельзя, но вот грабли, лопату и тачку, запросто. А косильщика найду, за два-три рубля всё и обкосит.

Как мне идея с наймом мальчишек понравилась. И им заработок, и мне спокойнее, что они делом заняты.

Наконец, сложные переговоры Семёна Лукича с другой стороной завершились, и я лично познакомилась с местной легендой «Мостостроя».

А он, смущаясь, отряхнул руки, потом ещё и об рубашку вытер и протянул для рукопожатия:

— Не думал я, что доживу до такого дня, когда главой города станет привлекательная барышня. Вот бы мне годков сорок сбросить, я бы за вами приударил. Ой, простите старика, несу не пойми что, очень уж удивительное творится. Мне ж почти девяносто, ещё позапрошлый устав помню…

— Вы отлично выглядите для девяностолетнего юноши, — подтруниваю над ним, потому как сама умерла на восьмом десятке, и он для меня настоящей самый что ни на есть кавалер для танцев в Зимнем саду.

Торопов над нашими взаимными шутками посмеивается.

— Так я же каждое утро начинаю с того, что кружку воды тёплой из источника-то пью да умываюсь. Не тот, что в луже, а другой, что ближе к роще. Тем и живу.

Вот она, наглядная реклама силы нашей минеральной воды.

— Решено, я не я буду, но курорт мы постоим. И парк в той же роще разобьём. И наши смогут комнаты приезжим сдавать, и гостиницу поставим, и общепит создадим. И начнём с моста, чистоты на улицах и следующее, это надо лужу превратить в красивый бювет. Хотите вы этого или нет, но другого пути нет. Кстати, ревизор мне настоятельно рекомендовал это дело продвигать и создавать. Иначе к осени превратимся в село. Я в эти же дни сяду писать проект развития. Если губернатор к нам приедет, то и озадачим его нашими идеями!

— И мы вас полностью поддерживаем, Александра Андреевна. Истосковались по крепкой хозяйской руке. И кто бы знал, что у вас такая хватка, — Торопов сделал самый приятный и искренний комплимент. В этот момент, пока я «кокетничала» со старейшим жителем города и строила прожекты насчёт курорта, ко мне не подбежал, а подлетел Алёша, вцепился в руку дрожащими, ледяными пальцами и простонал, кивая на другой берег:

— Это он, из лицея. Помощник директора Боков, злющий как чёрт. За мной приехал, Шурочка, я не поеду с ним, что хочешь со мной делай, спрячь, убей, но они меня назад не получат. Там хуже, чем в тюрьме…

Испуганные слова Алёши услышали все, а я присмотрелась и вижу, что настырный Гончаров, ругаясь на ремонтников, перебирается через мост по наспех брошенным доскам. А за ним какой-то мужчина в чёрном дорожном плаще и английском котелке, весь его вид даже издали внушает отвращение.

Секунды хватило, чтобы понять в чём проблема. Моё письмо ещё в пути, письмо Макарова своему другу тоже в пути. А замдиректора Боков выехал, не дождавшись оплаты, и, скорее всего, наведался к тётке в столице, а та сказала, искать Алёшу у меня.

Все наши планы, усилия и угрозы пролетели мимо цели.

— Александра! Не смей прятать от представителя лицея своего брата! Я выплатил долги, и завтра Алексей должен уехать! Это приказ его законной опекунши и директора лицея! — предчувствуя наш побег, завопил Гончаров.

Какая же он сволочь, нашёл моё самое слабое место и нанёс удар. Вцепляюсь в дрожащую руку брата и понимаю, что Гончаров прав, бежать бессмысленно, пора начать биться за свои права и свободу. Только весовые категории у нас совершенно разные.

В последнюю секунду мои нервы сдали, и я оттолкнула от себя Алёшу:

— Бегите, сообщите Макарову об этом чужаке из лицея, а потом прячьтесь, — наклоняюсь и теперь уже шёпотом добавляю. — На каланчу беги, или пусть сам городничий скажет, куда тебе спрятаться.

Дважды повторять мальчикам не нужно, пулей умчались за поворот улицы, а я смотрю на «гостя» и мужа, от всей души желая им навернуться с моста, прямо сейчас.

Увы, не навернулись, чертыхаясь и проклиная мост, строителей и меня, Гончаров ступил на твердь нашего берега и Боков за ним, несколько шагов и вот они уже рядом, и я могу рассмотреть неприятное лицо замдиректора лицея. Такому человеку не в детском учебном заведении, а в колонии строгого режима надсмотрщиком самое место.

В последний момент, когда инерция от стремительности, с какой надвигался муж, качнула меня, староста Торопов сделал тот самый шаг, достойный настоящего мужчины. Он фактически загородил меня широкой спиной.

— Здравия желаю, Леонид Маркович, вот ведь какая у нас оказия приключилась, стоило сменить главу города, так и мост восстанавливается, да и другие дела сдвинулись, занимательное дело, не правда ли?

— Торопов, отойди с дороги, это дело семейное, вас не касается! — прорычал Гончаров, но тронуть старосту не решился или посчитал, что толкнуть мужика — ниже своего достоинства.

— Касается, Александра Андреевна — наша глава города, и мы обязаны защищать её интересы и жизнь. Вы сами сии правила ввели, как мне помнится, вот мы их неустанно исполняем, — аргумент старосты произвёл вау-эффект, Гончаров застыл, подняв искоса голову, как это делают петухи, пытаясь сохранить боевой вид, но уже понимая поражение.

Довод о защите главы города — железный, однако он не распространяется на Бокова.

— Сударыня, я приехал за Алексеем Андреевичем Соловьёвым, повторяюсь, его законная опекунша настоятельно требует отправки её племянника в учебное заведение…

Закипаю, бешенство, ярость и жажда справедливости отключили во мне все социальные установки и стёрли из сознания правила приличия, а перед кем тут чиниться?

— У вас кочегар спился? Приехали за моим братом, чтобы оставить его на пожизненное рабство в котельной? Вы, как я понимаю, не получили ещё письмо о том, что я как глава города Кулебякина, имею больше полномочий, нежели обычная женщина, а потому подала на вас жалобу в министерство, и к вам едет инспектор, да-да! Инспектор, которые вытрясет душу из вашего гнусного заведения. Где детей содержат в ужасных условиях. Настолько ужасных, что мальчики разбегаются, предпочитая умереть по дороге домой, чем оставаться у вас на попечении. И за угрозу жизни Алёши, вы тоже ответите!

Во мне окончательно проснулись материнские инстинкты, вопила я так, то на мосту стих шум работ, все затихли и внемлют.

Гончаров открыл рот, но ничего не смог произнести. Видимо, впервые в жизни на него орёт женщина, какая его не рожала.

А Бокова такими угрозами оказалось не прошибить, или он не сразу осознал суть моих слов. Поднял указательный палец и погрозил:

— Я так этого не оставлю. Вы меня пугаете инспекцией и разбирательствами? Прекрасно, я тоже вас запугаю, сейчас же проеду в Покровское и потребую у полиции подкрепления, ведь местного городничего вы охмурили.

Вот такого оскорбления я не потерплю. Мои кулаки сжались, и я сделала шаг вперёд, готовая на самые грубые выпады в адрес нахала. Но вовремя опомнилась:

— Вы в присутствии местных жителей, умудрились низко оскорбить, двоих представителей местной власти. За это я налагаю на вас два штрафа по пятьдесят рублей. Если увижу ещё раз, то выдам предписание лично, а если нет, отправим на адрес вашего пансиона. Это надо, и чему вы детей учите? Хамить? Не уважать власть? Поезжайте за полицейскими, они будут как раз кстати, чтобы вынести вам административное взыскание. И последнее, сейчас же отдайте документы Алёши. Раз Гончаров оплатил вам долг, вы не смеете держать их при себе.

Боков сделал угрожающий шаг в мою сторону, на берегу все замерли:

— Это дело чести, я без вашего парня не уеду, всё равно он будет моим, сдохну, но отберу у вас ребёнка! — прорычал так страшно, что я с великим трудом не зажмурилась.

— Эт, мы вам запросто. Я человек крепкий, хоть уж девяносто лет прожил, а за такую подлюку как ты, мил человек, посидеть на каторге пару годков не зазорно. Так что ты ходи по нашему городу, да оглядывайся, надзиратель чёртов! — Семён Лукич точно так же подошёл вплотную к Бокову и прохрипел угрозу, крепко сжимая в кулаке увесистый топор.

Лишь первые секунды показалось, что это угроза шутейная. Но нет!

Старик ловко оттянул пуговицу на сюртуке Бокова и срезал её лезвием топора, показывая свою абсолютную безбашенность в вопросе защиты своей градоначальницы.

Эх и правда, было бы деду лет на пятьдесят меньше…

Угроза старика подействовала мгновенно.

— Я сообщу куда следует, что город захватили бандиты и душегубы, вы у меня все на каторгу пойдёте! Все! — взвился замдиректора лицея, видать, именно такими словами он каждый раз и на мальчиков вопит. Но тут нет мальчиков, а бывалые мужики да с топорами, и река рядом…

— Александра, ты порочная, ненормальная баба, правильно маменька говорила, что от такой жены сплошное разорительство. Но давай, делай глупости, через пару недель генерал-губернатор сделает из тебя…

Не найдя подходящего слова, Гончаров и Боков, развернулись и, оттолкнув зазевавшегося работника, зашагали обратно к мосту, а вслед разгорячённый Семён Лукич прикрикнул:

— Осторожнее на мосту, больше мы такой глупости не сделаем, искать вас, ваше благородь, не будем. А ежели найдём, то притопим!

Так случилась самая легендарная схватка на реке Куличихе, об этом стоянии теперь легенды будут слагать и песни петь.

— Семён Лукич! Я выпишу вам премию! — единственное из приличного, что смогла сказать, чтобы не опорочить свой статус главы города. А то очень хотелось крикнуть вслед нечто скользкое, чтобы Гончаров наверняка поскользнулся.

— А я всех угощаю, после стройки, в смысле не сегодня, а когда вообще мост закончим, всем ясно? На ближайшие две недели в городе сухой закон! — крикнул Колесов и все поддержали.

После того как всё стихло я выдохнула и, наконец, улыбнулась.

— Спасибо вам, Семён Лукич. И вообще, всем вам. Не город, а самая настоящая семья.

— Это вы зря, у нас тоже поганцы есть, но мы очень рады, что вы именно так относитесь к своей должности. А теперь нам до вечера надо бы закончить и забить досками проход, чтобы козлы да другая скотина лишний раз не бегала, — старик снова кивнул в ту сторону, куда сбежали два козла, и хмыкнул, проверяя остроту топора ногтем.

— В любой семье не без урода, — добавил Торопов.

Закрываю рот рукой, потому как не могу сдержать смех. Однако война только началась, документов у меня на руках нет.

Дорогие друзья, если книга нравится, ставьте, пожалуйста, |нравится| в шапке книги, так она станет заметнее на портале Автор Тудей. 💗

Городничий показался из-за поворота, идёт, прихрамывая, и в расстроенных чувствах оттого, что опоздал на грандиозные разборки. Было бы гораздо эффективнее застать нахалов во время угроз. Но он не только опоздал, но и прибыл вторым. Через мост к нам пешком перебирается Сомов, и ему о происшествии докладывает во всех подробностях его же управляющий Колесов, а сценку с топором и пуговицей чуть не повторил для наглядности.

Сейчас начнётся новый раунд, теперь уже между городничим и первым претендентом на должность главы города и мою руку и сердце.

— Сбежали? — Демид Ефимович задал риторический вопрос, скорее, как констатацию неприятного факта.

Тут же подошёл Сомов, собирался поговорить о тяжкой судьбе ревизора Сигизмунда Карловича, но он решил, что сейчас самое время для личного, ревизор никуда не денется:

— Как вы, Александра Андреевна? Это же какое форменное безобразие. Отобрать ребёнка у родной сестры. Жаль, что сбежали, а то бы…

Горячность Сомова дала о себе знать, он сжал кулак.

— Наш Семён Лукич их прогнал, но это временно, Боков поклялся, что без Алёши не уедет. Документы не отдал. А у меня на них кроме мнимых угроз с предстоящим разбирательством никаких козырей на руках и нет. Что делать, ума не приложу. Но Алёшу придётся спрятать, и, возможно, на чьём-то подворье.

— Я его могу забрать, у нас есть гувернантка, женщина опытная и добрая, книжки всякие детские, даже пианино. И мальчику есть чем заняться, и щенки, и конюшня есть, и городки. Я для Ульяны ничего не жалею. Поместье просторное, комнат много, поселим вашего брата лучшим образом, к нам Гончаров сунуться не посмеет.

То, с какой скоростью Сомов выдвинул это непростое для меня предложение, слегка удивило.

— Право, не знаю, не хочется вас стеснять. Мальчики в этом возрасте непоседы, честное слово, не знаю. Может быть, спрошу его и если…

— Александра Андреевна, пора бы вам повзрослеть. Эти господа не остановятся, если приезжий сказал, что заберёт вашего брата, то он это непременно сделает. Думаете, у Гончарова в городе своих прихвостней нет. За небольшую мзду они украдут вашего ребёнка и…

Моё сердце сжалось, дыхание перехватило от ужаса. Сомов прав, муж теперь не отступит, пока не растопчет меня, или на площади не возведёт костёр и не… Хорошо, что там у нас лужа с минеральной водой. Тру виски, смотрю на мрачного городничего и пытаюсь принять непростое, но единственное решение.

Потому что:

— Хорошо, но я и вам не сказать, чтобы доверяю. Вам же тоже хочется меня сместить? Не так ли? Хороший повод давления, посему, наверное, вынуждена буду отказать, простите, но я очень ценю вашу помощь. Но сейчас, в этой ситуации никому не могу доверять.

И как-то так виновато смотрю на Макарова, а тот, видимо, тоже принимает непростое для себя решение, какое может ему стоить места или хороших отношений со мной:

— Я сейчас пойду и поговорю с Гончаровым и этим господином из лицея, если ситуация окажется из ряда вон выходящей и господа не пойдут на мировую, то…

Он замолчал и пристально посмотрел на Сомова, дал себе некоторое время на окончательное обдумывание и решился закончить свой план:

— Думаю, что вам всё же лучше отправить Алексея к Гордею Матвеевичу, иного надёжного места нет, разве только у Угрюмова, но там мальчику будет скучно, да и далеко, а здесь вы сможете его навещать.

Боже, с каким удивлением Сомов посмотрел на соперника. После той сцены с предложением, что Гордей сделал мне в карете по пути в Покровский, думала, что они друг друга на дух не переносят. Но видимо, я по наивности, сама не понимаю ужаса сложившейся ситуации. А они понимают и готовы на перемирие, пока на горизонте маячит реальная угроза.

— Вы так думаете? Но…

Сомов решил настаивать:

— Никаких, но я, может быть, и резок в своих поступках и суждениях, но не подлец. Приведите сюда вашего парня, моя коляска на той стороне, сейчас свистну кучеру, чтобы объехал кругом, моё поместье и дом с этой стороны, через полчаса я заберу вашего Алексея к себе, не волнуйтесь. Если ему не понравится, то он вернётся к вам завтра же. Колесов на своей бричке и привезёт.

Какой тон, прям искуситель. Он не оставил своей цели, взять меня хозяйкой в свой дом. А теперь уже укрепился в ней. И сделает всё, чтобы Алёша влюбился в поместье, и начал ему доверять.

Ровно также сейчас действует Гончаров, но грубо и давит, шантажирует, не прикрывается лестью и увещеваниями. Тут ещё не понятно, чем мне обернётся вообще вся эта возня.

— А сейчас мой брат в надёжном месте? — уточняю у городничего.

— Да, в надёжном, а что? Я вообще собирался пройти к Гончарову и поговорить по-мужски… Попытаться вразумить, потому как человеческие жизни — не игрушки…

— Пф-ф-ф! Вы наивный человек, не сочтите за оскорбление, неужели вас не убедили все деяния Гончарова? Он по природе своей последний подлец. Родился таким. Понимает только силу и власть, — Сомов победно парировал и так на меня посмотрел, мол, я же лучше всех и не слушайте никого, держитесь меня.

— Вот именно эти рычаги полномочий я и собирался сейчас применить.

— Я с вами, у вас бланки на административные взыскания с собой? — я решила сменить рычаги давления, с силы и давления на деньги, хотя бы штрафом припугнуть.

— Да, — Макаров не сразу понял, к чему я клоню.

— Гончаров уже оплатил, как он заявил, долг школе, удерживать документы они не имеют права, если мы отказываемся от их услуг. Хочу взглянуть на то разрешение от тётки, каким меня стращал Боков. И кроме того, они оскорбили и меня, и вас. Мол, вы у меня на побегушках, и я вас окрутила. А это скверная ложь, провокация и вообще поклёп на власть. Так вы со мной? — я вдруг решила, что нельзя откладывать опасную ситуацию в долгий ящик. Давить надо сейчас.

— Ну что же, пойдём, попробуем ещё раз вразумить неразумных. А он прямо так и сказал, что я у вас на побегушках?

— Плюс-минус, но суть такая — это сплетни! Шантаж и прочие административные нарушения.

— К сожалению, мы можем только выписать предписание, а штраф только после суда, если всё делать по закону. Но мы можем составить акт за угрозы и шантаж. И потопить их в судебной бюрократии, — Макаров едва заметно подмигнул мне, улыбнулся, и я кивнула.

— Пойдёмте, утопим…

— Так, а мальчика-то забирать? — Сомов не уловил поспешность моих мыслей, потому что я сама не совсем улавливаю логику событий.

— Если что, то я завтра вам его сама привезу. Сегодня не думаю, что они рискнут прийти и забрать его. Но потом, когда дело разрастётся, то, скорее всего, я соглашусь на ваше предложение. В смысле не то предложение, а новое: забрать и спрятать Алёшу, — смущаюсь, и скорее, решительным шагом иду к мосту, подумывая взять с собой и Семёна Лукича с топором для острастки.

Сомов и Макаров молча следуют за мной. Сейчас начнётся новый виток противостояния. Чтобы мне такое придумать и забрать документы. Должен же быть какой-то вариант, кроме того, что я обязана вернуться к мужу в услужение.